Холер Франц

Платформа № 4

1

– Вы позволите помочь вам с чемоданом?

Знала бы она, к каким последствиям приведет эта фраза, отказалась бы вежливо, но решительно, прислушалась бы к своему внутреннему голосу, который будто шепнул ей: «Нет!», развернулась бы как по команде да быстрым шагом потащила свой чемодан на колесиках до вокзального кафе, чтобы только не согласиться на неожиданное и любезное предложение незнакомца. Такое всегда приходит в голову задним числом, а в ту минуту не было у нее причин отказываться от помощи.

Изабелла ехала в Цюрихский аэропорт. Собираясь провести две недели на острове Стромболи, она купила билет в Неаполь. Жила она неподалеку от вокзала Эрликон, поэтому обычно добиралась до аэропорта на электричке. Она еще зашла в аптеку за лекарствами и вот остановилась в переходе, откуда лестница ведет наверх, к поездам. Жаль, поздно она вспомнила, что в самом конце вокзальных путей вверх и вниз идут вместо ступеней пандусы, и, только увидев перед собой лестницу, показавшуюся ей, как никогда, крутой и неприступной, заметила, сколько весит ее чемодан, и разозлилась, что на этом оживленном вокзале эскалаторы так и не установлены, будто он остается провинциальным полустанком, как сто лет назад. Изабелла ведь только-только после операции, и, конечно, с переноской тяжестей ей следует быть поосторожнее.

Так отчего же не согласиться, если какой-то господин – хорошо одетый, с проседью в волосах, с бородкой – предлагает ей поднести чемодан вверх по лестнице? Она, как всегда в поездках, почти опаздывала, электричка уходит через три-четыре минуты, а тут вдруг этот господин – джентльмен старой школы, для кого готовность помочь есть благородный и непреложный закон, вот и нет причин отказаться, и нет никакой ошибки в ее словах: «О, спасибо!»

Он переложил из правой руки в левую тонкую папку, которую имел при себе, взялся за чемодан, поднял легким рывком (может, все-таки удивившись его тяжести?), чуточку поправил выдвинутую ручку, чтобы она не тыкалась ему в подмышку, – и все это время Изабелла спрашивала себя, не встречалась ли она с ним раньше и кого он ей напоминает.

Но вспомнилось ей только, как в юности к ним с подружкой, когда они отправились смотреть Лондон и стояли у дверей пансиона с планом города в руках, обратился какой-то человек: «Can I help you?»[1] Показал им кратчайший путь до Вестминстерского аббатства и пошел себе дальше.

Эта самая подружка ждала ее сейчас на острове Стромболи. Там они сняли домик на три недели, хотели вместе провести отпуск, но помешала больница, и теперь Изабелле осталось отдыхать всего две недели, зато как раз вовремя, ведь надо восстановиться после операции.

В больницу ей пришлось лечь, чтобы удалить желчные камни, когда колики стали нестерпимыми, а медикаментозное лечение уже не помогало. Операция прошла хорошо. Удаленные камни ей вручили в стеклянной баночке, добрый десяток – ребристые, округлые, толщиной примерно в сантиметр, из них можно бусы собрать, как шутили Изабелла с санитаркой, желчные бусины – это что-то новенькое. Конечно, она обрадовалась, что во время операции не обнаружили чего-нибудь пострашнее, провела неделю на домашнем режиме, а теперь чувствовала себя вполне готовой к путешествию и думала о нем с удовольствием.

Следом за нежданным носильщиком она поднялась по лестнице, попутно открыв сумочку и убедившись, что билет на электричку и квитанция бронирования на месте, и утвердительно кивнула, когда господин обернулся к ней и спросил:

– Вы в аэропорт?

От платформы номер пять отправлялась электричка до Рапперсвиля, от платформы номер четыре – до Эфретикона через аэропорт.

Незнакомец подкатил чемодан к краю платформы, поставил и сделал галантное движение рукой.

– Большое спасибо, – сказала Изабелла, – мне очень приятно.

Он с улыбкой кивнул, но затем почему-то не поднял голову, а опустил на грудь, на мгновение схватился за ручку чемодана и как подкошенный упал навзничь. Голова с неприятным стуком ударилась оземь, и он остался лежать с открытым ртом и закрытыми глазами. Одна рука свесилась за край платформы, а папка едва не упала на пути.

У Изабеллы вырвался крик ужаса, тут же подбежали какие-то люди, а она встала на колени возле лежащего и склонилась к его лицу:

– Эй, вы слышите меня?

Открыв глаза, он посмотрел куда-то вдаль, но все-таки поймал ее взгляд и тихо проговорил:

– Пожалуйста, прошу…

Засвистел поезд, будто сам испугался на подъезде к перрону, кто-то быстро схватил свисающую руку незнакомца и положил ему на грудь. Какая-то женщина подобрала папку на краю платформы и пристроила сверху на чемодан Изабеллы.

Молодой человек с прилизанными волосами вызвал по мобильному «скорую помощь». Другой побежал вниз по лестнице, чтобы попасть на ту сторону, в здание вокзала. Две туристки-азиатки пробежали мимо пострадавшего, торопясь на электричку, и та невозмутимо отбыла точно по расписанию.

Изабелла сразу определила смерть. Она, заведующая отделением для лежачих в доме престарелых, не раз видела, как умирают люди.

Попыталась нащупать пульс незнакомца и не нашла, склонилась лицом как можно ближе к его рту и не почувствовала дыхания, тотчас же распахнула его рубашку и попробовала сделать массаж сердца, но поняла, что вернуть его к жизни надежды нет.

С белым тентом в руках явились двое служащих вокзала, спросили у стоявших кружком людей, дозвонился ли кто-нибудь до «скорой», и молодой человек это подтвердил, после чего спросили у Изабеллы, является ли та медицинским работником.

– Сестра по уходу, с образованием, – коротко ответила она, продолжая делать массаж.

Вдвоем они установили тент над нею и распростертым на земле телом, а людей попросили разойтись.

Прибывшие спустя десять минут санитары «скорой помощи» имели при себе дефибриллятор, дыхательный мешок с кислородом и инфузионный набор, но Изабелла лишь рукой махнула, она прекратила уже и массаж. Женщина-врач из медицинского центра «Пермананс» неподалеку от вокзала, которую кто-то тоже успел позвать, констатировала смерть. Выразила Изабелле сочувствие и стала расспрашивать, как все это случилось. Изабелла только и ответила, что он, мол, понес чемодан вверх по лестнице, а потом рухнул. Были ли у него проблемы с сердцем? Или нарушение кровообращения? Продолжая расспросы, она очень удивлялась полной неосведомленности Изабеллы, пока та не объяснила, что они вообще не были знакомы.

Тут под тентом появились двое молоденьких патрульных полицейских и выслушали всю информацию о происшедшем. Снаружи, на перроне, все шло как обычно, прибывали поезда, люди входили и выходили, некоторые останавливались возле тента и пытались заглянуть внутрь. Одни говорили, мол, точно – самоубийство, другие возражали, мол, ему стало плохо, и все эти слова и догадки сливались со стуком подошв, касавшихся земли по прибытии поезда и напоминавших топот стада овец, и объявлением по громкой связи: «Будьте осторожны, скорый поезд на пятом пути проследует без остановки». И сразу грохот мчащегося состава перекрывает любые речи.

Один из полицейских, встав на колени возле покойника, полез к нему в пиджак, рассчитывая найти для установления личности бумажник с документами или банковскими карточками.

– Странно, – сообщил он, обыскав все карманы, – вообще ничего, никаких документов.

И попросил санитаров повернуть тело на бок, чтобы достать из заднего кармана кошелек, однако не оказалось и кошелька. Только в правом кармане брюк обнаружились маленький ключик да белый носовой платок с синим кантом и вышитыми буквами М. Б.

– Прямо скажем, немного, – подытожил полицейский.

А другой, разглядев врученный ему ключик, заметил:

– Сделать копию ничего не стоит. Самый обычный ключ. Может, у него с собой что-то было, багаж, например? – предположил он.

Но Изабелла оказалась не в состоянии вслушиваться в его слова, а случайные прохожие уже разошлись.

– Значит, вы его вообще не знали? – обратился к ней один из полицейских.

– Нет, не знала, – ответила Изабелла, и ей пришлось снова пересказывать все случившееся, но, как она ни уверяла, что не имеет к покойному ни малейшего отношения, у нее потребовали все личные данные, адрес и электронный адрес, телефон и мобильный телефон, да еще попросили в любую минуту быть в их распоряжении для дачи показаний.

Тут все заговорили одновременно. Санитары спрашивали, могут ли идти или же надо немедленно доставить тело на судебно-медицинскую экспертизу, врачу потребовалось узнать, составит ли окружной эксперт медицинскую справку о смерти, и один полицейский стал ему дозваниваться, пока другой полицейский передавал сведения в отдел розыска и спрашивал насчет прокурора округа, и, когда на пятом пути раздалось грохотание очередного скорого поезда и все они заговорили еще громче, а полицейский с телефоном прижал руку к свободному уху, Изабелла взяла свой чемодан и, не прощаясь, потихоньку покинула тент.

На табло четвертой платформы была объявлена следующая электричка в аэропорт, она опаздывала на две минуты, Изабелла успела войти. И только в вагоне заметила, что тоненькая папка не упала, а все так и лежит на самом верху ее чемодана. Чувствуя, как растет ее негодование, и опасаясь опоздать в аэропорт, она решила не возвращаться на платформу к тенту, а дернула «молнию» чемодана и сунула папку внутрь.

Сколько времени она потеряла на всю эту историю, стало ясно только у стойки регистрации, когда ей с сожалением сообщили, что самолет уже улетел.

2

Сидя за кухонным столом, Изабелла выудила из чашки пакетик вербенового чая и никак не могла сообразить, куда его деть, встала, положила пакетик на сушилку в раковине, опять села, увидела мокрый след на столе, снова встала, оторвала от рулона бумажное полотенце, вытерла им капли, смяла в комок и положила на стол перед собой, размешала ложечкой сахар и сделала глоток.

Вообще-то она сейчас должна была находиться в Неаполе, на пути к порту, откуда алискафо, быстроходные катера, отплывают к Липарским островам. У стойки авиакомпании выяснилось, что все ближайшие доступные рейсы летят либо через Франкфурт и Амстердам, либо через Париж, где надо долго ждать пересадки, и приземляются в Неаполе так поздно, что ей пришлось бы там переночевать и лишь на следующий день сесть на катер. Чувствуя, что на такое неспособна, она взяла такси и добралась до дому. От одной только мысли о том, как она полетит на север ради того, чтобы оказаться на юге, Изабелла впала в уныние.

Затем она вновь отправилась на вокзал.

Тент все еще не сняли, один из молодых полицейских стоял рядом и при виде Изабеллы очень обрадовался. Сказал, что ее вообще не следовало отпускать, и повел в стеклянный павильон ожидания на платформе, попросив оттуда выйти пожилую пару. Извинившись, он пояснил, что для него это первый «случай смерти при Н. О.», тут Изабелла ему даже чуточку посочувствовала. И поинтересовалась, что же такое «при Н. О.» А это значит: «при невыясненных обстоятельствах», и вот пришлось ей еще раз излагать, как именно складывались эти обстоятельства. Полицейский за нею записывал, уложив поверх папки, которую держал на коленях, бланк с ее личными данными, внесенными заранее, а люди на платформе, ожидавшие своих поездов, бросали на них любопытные взгляды, и наконец-то Изабелла подписала протокол допроса.

Вот она опять дома и опять глотает чай. Вдруг навалилась невероятная усталость. Ужас из-за чьей-то внезапной смерти, с которой она оказалась столь злосчастным образом связана, волнение и досада из-за опоздания на самолет заставили ее почувствовать, что здоровьем она еще совсем не так крепка, как ей представлялось. «После операции, постоперационный» – эти слова Изабелла часто употребляет на работе, отчего же не отнести их к себе самой? И запланированное путешествие, хотя оно всего-то откладывалось на день, разом показалось ей чрезмерной перегрузкой. Ей надо бы спокойно провести время где-нибудь неподалеку, пусть бы и в Браунвальде, это Гларнские Альпы, или на Фирвальдштетском озере, например в Веггисе, хотя стоит только вспомнить катер на подводных крыльях и тряску на волнах, как ей чуть ли не дурно становится.

Изабелла взяла чашку, поставила на стеклянный столик в гостиной и с тяжелым вздохом, едва ли не со стоном, прилегла на диван. Закрыла глаза и глубоко вздохнула. Сейчас надо бы позвонить подруге, но она не станет ей говорить, что прилетит завтра из-за опоздания на самолет, она скажет, что не прилетит совсем.

Когда Изабелла проснулась, день уже клонился к вечеру, и ей потребовалось некоторое время, чтобы очнуться. Нет у нее привычки спать среди бела дня, голова тяжелая. Открыв в ванной кран, она дождалась холодной-прехолодной воды, подержала под струей руки и остудила лицо. Затем растерлась махровым полотенцем и погляделась в зеркало.

Она увидела женщину в возрасте от сорока до пятидесяти лет, волосы черные вьющиеся, глаза синие, нос курносый и бледные, едва заметные веснушки. Лицом этим Изабелла осталась совершенно довольна, она вообще нравилась себе такой, какая есть, неплохо бы только скинуть килограмм-другой. Впрочем, Изабеллу и так часто принимают за молоденькую, а ведь ее дочери уже двадцать два года.

Что же надумал тот человек, который предложил помощь женщине из зеркала? Хотел втереться к ней в доверие? Хотел познакомиться? Поехал бы с нею в аэропорт? Спросил бы адрес? Или он просто проявил любезность, хотел без всякой задней мысли оказать услугу женщине с чемоданом, беспомощно стоявшей внизу у лестницы? Ведь то, что она женщина, имело бесспорное значение, а он по виду был такой человек, который и пальто подаст, и вообще владеет манерами, с удовольствием выступая в старой, а нынче несколько подзабытой роли джентльмена.

«Будь я мужчиной, помогла бы я себе или нет?» – задумалась было Изабелла, однако тут же отметила, что для ответа на данный вопрос ей недостает силы воображения. Факт есть факт, некий посторонний человек взялся ей помочь, а после этого упал мертвым наверху лестницы. Переоценил свои возможности в смысле тяжести чемодана? Но ведь чемодан не очень-то и тяжелый, если б не операция, она запросто справилась бы сама. А вот если б тот человек не поднес ей чемодан, он бы все равно умер… или нет? Сердечная недостаточность, если это она, из пустоты не возникает, тут одно накладывается на другое: и расстройство кровообращения, и нарушение сердечного ритма, и повышенное давление или даже порок сердца (возможно, не диагностированный), и серьезные неприятности, и стресс… Однако он не производил впечатления человека в стрессе, иначе ему вряд ли пришла бы в голову мысль вот так запросто кому-то помочь. А возраст? Определить не так-то легко, однако был он, видимо, старше, чем хотел казаться. Бородка делает моложе, она скрывает морщины, но когда Изабелла сдвинула его руку на груди, чтобы расстегнуть рубашку, то увидела – вот, вспомнила теперь! – темные пигментные пятна и складки, значит, точно ему больше шестидесяти, скорее около семидесяти, а это при соответствующем образе жизни – самое время для сердечной недостаточности, способной сразить даже тех, кто помоложе. Изабелла упорно подыскивала доказательства того, что не она со своим чемоданом является главной виновницей.

Подруга ужас как расстроилась, когда Изабелла сообщила ей по телефону, что не сможет приехать. Описывая роковое происшествие, она начала запинаться и вдруг разразилась слезами.

– Откуда мне было знать! – кричала она и плакала в трубку. – Ведь правда же, Барбара, откуда мне было знать?

Барбара попыталась ее успокоить. Конечно, мол, ей неоткуда было знать, это понятно, да ведь она и не обращалась к тому человеку, он явно сам так поступил, по собственной воле, вот какой добрый дядя.

Изабелла прекратила рыдать.

– Нет, – решительно заявила она, – нет, не добрый дядя, а совсем другой тип – мужчина с прекрасными манерами.

Подруга спрашивала, не стоит ли ей все-таки приехать через несколько дней, ведь сейчас, в конце лета, погода стоит такая прекрасная и море такое заманчиво теплое, но Изабелла ей поведала, как она благодаря этому злоключению поняла, что пока не совсем здорова для подобного путешествия, и попросила ее извинить.

Этот разговор отнял у нее силы, но зато принес облегчение, как будто подарив ей время наперед, и она снова ненадолго прилегла без сна, а потом отправилась в кухню на поиски съестного. Она рассчитывала на двухнедельное отсутствие, поэтому никаких свежих продуктов в доме не было, так что она приготовила себе тарелку макарон под соусом из консервной банки, а к этому блюду открыла маленькую бутылочку кьянти. Вообще-то бутылочка с вином хранилась для готовки, но Изабелле вздумалось вдохнуть хоть чуточку Италии, pasta e vino, и она подняла бокал со словами:

– Твое здоровье, Барбара!

Сделала глоток и накинулась на макароны.

Опустошив половину тарелки, она услышала, как в коридоре зазвонил ее мобильник. Встала, подошла к гардеробу и достала телефон из кармана плаща. Телефон был выключен. Тут до нее дошло, что звук несется из брошенного ею в коридоре и все еще закрытого чемодана. Изабелла опрокинула чемодан на пол, встала на колени, открыла и тут же увидела на самом верху папку, которую поспешно сунула внутрь, когда ехала на поезде в аэропорт, а потом в суете забыла. Звонок теперь смолк, но исходил он несомненно из папки, ведь у Изабеллы второго мобильника не было. Мурашки побежали у нее по коже. Кто-то звонил мертвецу! Впрочем, ее это не касается. Она осторожно вытащила папку из чемодана, поднялась, положила папку на табурет в коридоре. На мгновение замерла. Нет, до папки ей дела нету. Надо доесть макароны и сразу ехать в полицию, надо эту папку сбыть. Изабелла вернулась в кухню, села за стол к своей тарелке, но аппетит у нее пропал. Тогда она встала, вернулась в коридор, расстегнула «молнию», левой рукой придержала раскрытую папку и вытащила вместе с какой-то газетой мобильный телефон цвета бордо, «Сони Эриксон», та же фирма, что у нее самой. «Если до сих пор неизвестно, кто этот умерший, – соображала она, – то включенный мобильник наведет на важный след». Разблокировала клавиатуру и сразу, как только засветился дисплей, увидела красный значок садящейся батареи. Но ведь если батарея разрядится полностью, то пропадет и пин-код, его же никто не знает, а без пин-кода пользы от телефона никакой. Вроде не хотела она ничего делать, но все-таки сделала. Взяла да и воткнула в телефон незнакомца свой зарядник, благо он подошел, и подсоединила к той розетке в ванной, которой обычно пользовалась для фена. И тут же на экране значок зарядки пришел в движение.

Изабелла снова села за кухонный стол, к своей тарелке, но лишь глотнула вина. Если ей дела нет до покойника, зачем она сейчас заряжает его телефон? Ясно, что в этом есть срочная необходимость, ведь, пока она доберется до полицейского участка, все функции телефона отключатся и связь с окружением того человека будет утрачена. Изабелла оперлась подбородком на руки. Все-таки отчасти это ее дело. Первую помощь она оказала, а теперь должна оказать вторую.

3

Не зная, чем заполнить время до конца дня, Изабелла принялась распаковывать чемодан, и когда она с тремя блузками в руках подошла к платяному шкафу, в ванной комнате раздался телефонный звонок. Бросив блузки на кровать, она поспешила было в ванную, но остановилась в нерешительности. Опять кто-то хочет поговорить по телефону с умершим человеком. Именно с ним, а не с нею самой. Ей нет дела до того, кто звонит. Но кто бы он ни был, ему следует знать, что вызываемый абонент умер. Изабелла схватила телефон, нажала зеленую кнопку приема, поднесла аппарат к уху. Поздно! Тот, кто звонил, уже разъединился.

Изабелла рассердилась. Ведь это след, который ведет к тому умершему незнакомцу. След помог бы выяснить, кто он такой. Все же довольно странно, что он ходил по улицам просто так, не имея при себе ни единого документа. Правда, тут же она вспомнила, как сама однажды наспех поменяла куртку перед выходом из дому и в трамвае не сумела предъявить контролерам ни месячного проездного, ни какого-либо другого удостоверения. Разумеется, такое бывает, но в ее размышлениях странным образом не связывается с тем человеком. Не выглядел он так, будто наспех поменял куртку.

Кто же ему звонил? Или звонила? И как она или он воспримет сообщение о том, что вызываемый абонент скончался? Что ж, Изабелле не впервой оповещать людей о кончине кого-то из близких. В доме престарелых такое случается то и дело. Но сыновья и дочери к этому готовы, да и про каждого пациента известно, кого именно следует уведомить.

Мобильник все еще не зарядился полностью.

Вдруг она вспомнила, что ее дочь до сих пор не в курсе событий. Изабелла уселась в гостиной, где на маленьком столике стоял телефон, и набрала номер дочери. Занято.

Возле телефона – шариковая ручка и отрывной блок листков для заметок, надо бы хоть что-то написать.

Одно под другим она черкнула два слова: «Газета? Почта?» На четырнадцать дней она отказалась от подписки на газету и распорядилась откладывать поступающую ей почту. Завтра следует поразмыслить о том, стоит ли что-то менять. До чего же заманчиво остаться дома, как будто ее здесь нет, можно пойти в кино, а ведь обычно она такая усталая, еще можно в бассейн сходить или на концерт. Сестра ее живет в Тоггенбурге, сколько раз она не без зависти говорила, как это здорово, должно быть, жить в городе, в самой сердцевине праздничного торта – вот так она выражается, а Изабелла сколько раз задумывалась, удается ли ей самой этим тортом полакомиться. Еще она вспомнила про Тессин, где у ее двоюродного брата с женой свой дом в долине Верзаска, однажды она туда ездила по их приглашению, да они все время предлагают ей жить в доме, сколько душе угодно. Но вряд ли она сумеет там отдохнуть, там надо действовать точно по предписаниям брата, там на каждой второй дверце шкафа приклеена записка с указаниями для гостей, там пользование душем, кухонной плитой и стиральной машиной подчиняется строго определенным правилам, перечисленным в пунктах 1, 2 и 3, там следует открывать, а после использования перекрывать дополнительные краны и вентили, так что Изабелле придется, видимо, проводить основное время за чтением и усвоением инструкций. Но ведь есть и чудесные отели, и пансионаты.

Под словами «Газета?» и «Почта?» она написала еще одно: «Тессин?»

И вновь набрала номер дочери. Занято. Ну, по крайней мере, она дома. Порой Изабелла задумывалась, что же такое обсуждает ее дочь с друзьями и подружками в этих бесконечных телефонных разговорах. Кто с кем, а кто уже не с тем, да почему иного и быть не могло, да о чем раньше думать надо было, да куда бы им сходить и почему вот тут лучше, чем вон там, куда ходили в тот раз, и лексикон их при этом колеблется в пределах слов локейшн, мега, отстой и улет, все это Изабелла постоянно слышала, когда Зара еще жила с нею. Год назад та вместе с двумя сокурсницами переехала в съемную квартиру. Зара взялась изучать юриспруденцию, с тех пор Изабелла пребывает в тщетном ожидании того, что словарный запас ее дочери наполнится некоторым содержанием.

Мобильный телефон, стоявший на зарядке, зазвонил. Изабелла решительно встала, направилась в ванную, нажала кнопку приема и произнесла:

– Алло!

В ответ раздался мужской голос:

– Алло.

Засим ничего не последовало, поэтому она выступила сама:

– С кем я говорю, простите?

Фоном в трубке слышались звуки, как будто из ресторана, а чуть погодя раздался треск, и связь оборвалась.

Она еще разглядывала синее небо и облачка на экранной заставке, как вдруг запиликал телефон в гостиной. Это звонила Зара, удивленная тем, что Изабелла до сих пор не в Италии. Та рассказала, по какой причине осталась дома, и как она поставила на зарядку телефон покойного, и как только что приняла адресованный ему вызов. Дочь признала, что это все захватывающе, но вот засекла ли она, кто звонил? А Изабелла у нее спросила, как это делается.

– Ну, мам! – возмутилась дочь. – А как я увидела, что ты меня набирала? Зайдешь в меню, прокрутишь до журналов, кликнешь – и вот он тебе.

С трубкой в руках Изабелла отправилась в ванную, попросила Зару минутку подождать, отложила трубку, проделала все, что было велено, снова поднесла трубку к уху и сообщила:

– Неизвестный номер.

– Ага! – воскликнула Зара. – Не желает, чтоб ему перезванивали! Если он снова объявится, не подходи к телефону.

Изабелла пообещала так и сделать, а когда мобильник полностью зарядится, она отнесет его в полицию. Сочтя данное решение верным, Зара спросила, не стоит ли им пойти в полицию вместе. Изабелла признала, что это очень мило с ее стороны, но такой необходимости нет. Она сообщит, если вдруг в течение двух недель все-таки решится уехать.

Стоило им разъединиться, как в ванной комнате опять зазвонил мобильный телефон.

Изабелла зашла в ванную и, не раздумывая, нажала на зеленую кнопку:

– Алло?

– Алло, – произнес мужской голос. – А где Марсель?

– Скажите мне, кто вы? – спросила Изабелла. Голос ее слегка дрожал.

– Завтра, Нордхайм. Чтоб мы его там не видели! Так ему и передай.

– Дело в том, что…

Соединение прервалось. Кликнув значок вызовов, Изабелла нисколько не удивилась тому, что и этот номер оказался неизвестным. В списке она увидела еще три вызова, но все номера тоже значились как неизвестные. Кроме одного, на который указывала красная, а не синяя стрелочка. Номер стационарного телефона. Принесла из гостиной листок для заметок и переписала этот номер. Еще раз позвонила дочери, чтобы та разъяснила ей смысл красных и синих стрелочек возле телефонных номеров.

На часах почти шесть вечера. Изабелла подключила к сети телевизор, она ведь перед отъездом на всякий случай вытащила вилку из розетки, и нашла местный канал. Думала, может, в новостях сообщат про летальный случай на вокзале или сделают объявление и покажут фотографию. Нет, ничего подобного, одна только склока из-за нового футбольного стадиона, еще – начало судебного разбирательства по поводу миллиардного конкурса, еще – одна из крупнейших пенсионных касс в кризисном положении, еще – музыкальная премьера и погода, прекрасная и необычайно теплая для этого сезона.

Как только пошла реклама картофельных чипсов, Изабелла выключила телевизор и устроилась поудобнее.

Значит, тот вежливый господин, у которого столь невежливые знакомые, носил имя Марсель.

Нордхайм, где его не желают видеть, – большое кладбище в городском районе Эрликон. Да, завтра они точно его не увидят, хотя пока сами не знают по какой причине. Получается, он вскоре по приезде намеревался пойти на похороны, а надо же, хоронить будут его самого.

Поразмыслив, Изабелла набрала записанный ею номер стационарного телефона. Красная стрелка означает, что тот человек сам пытался позвонить по этому номеру. Крепко прижав трубку к уху, она почувствовала, как учащается пульс.

Автоответчик женским голосом поприветствовал ее от имени городской администрации Устера и сообщил их часы работы. Вероятно, тот человек собирался съездить в Устер, отправление с соседней платформы.

Телефон у него совсем новый, что ли, ведь он пользовался им лишь один раз? Или взял напрокат? Или стер все звонки? А ей-то какое дело? Какое это имеет к ней отношение? Вот разве что в минуту его смерти она случайно оказалась рядом.

Вновь она постаралась вызвать в памяти эту короткую встречу, вновь услышала его вопрос: «Вы в аэропорт?», вновь увидела, что он рухнул навзничь как подкошенный, и встретила его угасающий взгляд. Но ведь он что-то произнес, он выговорил слова «Пожалуйста, прошу…» и только потом умолк. Хотел о чем-то ее попросить. Боже милостивый, о чем же? И почему именно ее?

Изабелла пошла в ванную комнату. Мобильник полностью заряжен. Вытащила зарядное устройство из розетки, положила телефон в папку, которая так и валялась на стуле в коридоре. Надела туфли, сняла с вешалки куртку. Куда же двинуться – в отделение полиции Эрликона или в городское управление?

Чуть повременив, Изабелла сняла туфли, скинула куртку и уселась на диван в гостиной.

4

На кладбище Нордхайм в тот день похороны состоялись трижды.

В четверть одиннадцатого Изабелла присела на самую последнюю скамью возле центрального прохода в кладбищенской капелле, ожидая панихиды по Исидору Гемперле. Там уже находились и другие люди в черном, главным образом пожилые, Изабелле это знакомо: они всегда боятся опоздать и потому приходят слишком рано. Впереди стояла урна в окружении венков и букетов, к одной из подставок крепилось знамя с красно-золотым кантом, но из-за складок разобрать удалось лишь два обрывка слов – «делькё» и «пере», ей совершенно непонятные и напоминающие венгерский язык. Может, покойный помогал беженцам, которые хлынули в Швейцарию, когда у них там подавили восстание? Вот как старики Сабо, ее соседи в юности?

Слышно было, как на хорах шушукаются и шепчутся, там явно шла подготовка, но со своего места Изабелла не могла посмотреть наверх. Люди входили в зал поодиночке, занимали места на скамьях, но и пустых мест хватало, а когда вошли родственники, Изабелла попыталась угадать лицо, с которым могла бы связать тот звонок, но двое мужчин, поддерживавших вдову, вид имели столь горестный, что ни одного из них она не могла себе представить тем, звонившим.

Но все же осталась в зале, слушала монотонные звуки органа и речь священника о Боге Всемогущем и Его Воле, а также биографию Гемперле, школьного управляющего на пенсии, всегда столь внимательного к нуждам учителей и учеников, встала со скамьи на «Отче наш», а когда запели «Йоделькёрли Альперёсли» ей, вообще-то не любившей йодль, пришлось бороться с подступившим волнением. Изабелла представила себе, как издерганный хозяйственник, умаявшись от городской жизни, раз в неделю отдавался обманчивому покою сельских трезвучий, и увидела в этом неудовлетворенную тоску всякого человека по мировой гармонии.

После прощания, когда семья направилась к выходу, Изабелла вновь оглядела украдкой всех мужчин и убедилась в верности своего первоначального суждения.

Затем она зашла в кафе неподалеку, заказала кусок сырного пирога и яблочный сок с минералкой, внимательно просмотрела обе ежедневные газеты, но не обнаружила ни заметки о вчерашнем происшествии, ни фотографии умершего. Дело, видимо, вот в чем: это не преступление, это не несчастный случай, это просто наступившая смерть, правда, необычная, «при Н. О.», и все равно тот человек умер сам по себе, никому другому не причинив вреда. Никому, кроме нее. А если не напечатали фотографию с объявлением о розыске, значит, личность умершего установлена.

Вот и ладно, ведь его папка с телефоном все так и лежит у Изабеллы в квартире. Вчера вечером при одной только мысли, что придется опять выходить из дому, ею овладела сильнейшая апатия, и она уговорила себя, мол, завтра совсем и не поздно, но сегодня любопытство повлекло ее на кладбище.

Ближе к половине второго она вернулась к капелле.

Из лимузина как раз выходили родственники, супружеская чета лет за шестьдесят, жену – она держала носовой платочек у глаз – принялась утешать женщина помоложе, в то время как другая молодая замерла у портала, словно окаменев, а муж, пожилой господин, взял за руки двоих детей. Изабелла подождала, пока все они войдут в зал, и направилась следом. Скамьи оказались заняты полностью, так что ей пришлось встать в самом конце, у стены. Умер молодой врач, сраженный жестокой болезнью, и священнику с большим трудом удалось представить его мужественно проигранную борьбу как победу жизни над смертью благодаря Господу нашему Иисусу Христу, аминь. Присутствовали музыканты, раньше в этой группе играл и врач, они вышли вперед, построились и исполнили «Лето 69-го» Брайана Адамса, а когда дошло до строчки «Those were the best days of my life»[2], солист не выдержал и отвернулся, чтобы утереть слезы и как-то продолжить, и на скамейках все повытаскивали носовые платки, всхлипывание пронеслось по всему залу, молодая вдова врача, наклонившись вперед, безудержно рыдала, и все это было так печально, что даже у Изабеллы, никого здесь не знавшей, потекли слезы, и она забыла, что злится из-за елейной речи, и забыла, что пришла искать того, кто звонил с неизвестного номера, она плакала вместе со всеми о бренности жизни.

Капелла опустела, уже пробило три часа дня, на это время была назначена последняя панихида, а Изабелла все сидела там одна. Пришел кладбищенский сторож запирать дверь, она спросила про похороны Майер Матильды и узнала, что прощание состоится прямо у могилы, захоронение в землю, участок Д.

Изабелла заторопилась, чтобы успеть, не сразу разобралась в лабиринте надгробий и, наконец, разглядела небольшую группу людей, стоявших полукругом возле могильной ямы. Изабелла замедлила шаг и остановилась возле свежей могилы, откуда ей хорошо было видно происходящее. Со словами «Земля к земле!» священник зачерпнул полный совочек земли из подготовленной заранее чаши и высыпал на гроб, затем двое мужчин из группы взяли совочки и последовали его примеру. Третий мужчина делать этого не стал, и женщины, все вчетвером, тоже стояли, не двигаясь, одна вытирала глаза платочком. Подросток глядел на небо, где самолет чертил в синеве две светлые полоски.

Священник распрощался, уложил свой молитвенник в черную папку и явно заторопился, за ним и остальные потянулись к выходу, по дорожке мимо могилы, где стояла Изабелла. Двух мужчин их жены – Изабелла дала бы всем лет около семидесяти – тотчас схватили под руку, они оба шли и равнодушно смотрели вниз, а вот третий выглядел старше, он опирался на палку и слегка прихрамывал, за ним следовали еще две женщины с мальчиком, которому все происходящее было явно в тягость. Проходя мимо Изабеллы, один из мужчин поднял голову и скользнул по ней взглядом, в то время как Изабелла изо всех сил рассматривала могильный холмик у своих ног.

Выходит, вот они, люди, как-то связанные со вчерашним незнакомцем и нипочем не желавшие его здесь видеть. Изабелла не знала, как поступить, да и надо ли ей как-то поступать? Если полиция установила, кто такой этот покойник, то его родственников тоже известили. Но с чего она-то взяла, что здесь действительно его родственники? Мужчины – его братья? А сама усопшая? Из цветов на свежем холмике Изабелла выбрала белую розу, отломила и медленно пошла к той самой могиле, а там двое кладбищенских, уже высвободив ремни, на которых гроб опускали в яму, обматывали их вокруг металлической каталки, где гроб стоял вначале. Изабелла подошла, они почтительно посторонились. Надпись на деревянном кресте гласила: «Матильда Майер-Швеглер, 1923–2012».

– Короткие были похороны, – обратилась Изабелла к обоим могильщикам.

– Речи и полную биографию любят не все, – пояснил один, как ей показалось, с затаенным смешком.

Изабелла, склонив голову, бросила розу вниз, на гроб.

Обернулась, а перед нею – один из тех родственников. И он спрашивает:

– Вы кто?

– Меня зовут…

Прервав себя на полуслове, Изабелла задала встречный вопрос:

– А вы кто?

– Кто вы такая, зачем сюда явились?!

– Я… – Изабелла запнулась. А правда, зачем она сюда явилась и какое ей дело до этого человека? Отчитываться перед ним она не обязана.

– Я полагаю, вы – господин Майер, сын Матильды?

– Я… – в свою очередь растерялся тот.

– Брат Марселя, не так ли?

– Это не имеет отношения к делу! Скажите лучше, откуда вы знаете Марселя? Вы его подруга?

К собственному своему изумлению, Изабелла это подтвердила, да еще и добавила:

– Вы же не хотели, чтобы он пришел, и вот я вместо него.

Мужчина, взглянув на нее презрительно, только и произнес:

– Будет лучше, если вы исчезнете из нашей жизни.

Развернулся и широким шагом затопал прочь.

– Господин Майер! – закричала ему вслед Изабелла. – Господин Майер, подождите!

Но господин Майер ждать не стал, а Изабелла все стояла как вкопанная у могилы его матери. Майер давно уже скрылся из виду, когда она наконец крикнула ему вслед, разрывая кладбищенскую тишину:

– Марсель уже никогда не придет!

Затем покачала головой и медленно направилась между плакучими ивами и семейными гробницами к задним воротам кладбища.

Могильщики наблюдали за этой встречей с удивлением.

– Речь все-таки произнесли, – пошутил один, вытаскивая из земли деревянный крест, чтобы освободить место для работы небольшому экскаватору, стоявшему чуть поодаль.

– Что-то коротко, – заметил второй.

– Коротко, зато понятно, – парировал первый.

Они дружно рассмеялись, второй поднял лежавший перед крестом венок и отставил его к соседней плите. На ленте виднелась надпись: «От твоих детей».

5

– Спасибо… И вам того же… До свидания…

Изабелла вернула телефонную трубку на базу, поднялась с дивана и открыла шкафчик под телевизором. Из двух хранившихся там бутылок выбрала яблочную водку, подарок крестьянской семьи, она когда-то ухаживала за их старухой матерью.

Изабелла редко пила крепкие напитки, но после такого разговора как не глотнуть самогонки? Принесла рюмочку из кухни, уселась за обеденный стол, налила. Такая крепкая, что запросто можно использовать для дезинфекции ран, и запах из початой бутылки тотчас распространился по всей квартире.

Сообщение из полиции оказалось настолько неожиданным, что у нее возникло чувство, будто речь идет вообще о другом человеке.

Личность умершего установлена. Вновь обыскав его одежду, кое-что все же обнаружили, а именно спички в нагрудном кармане рубашки. На плоской упаковке стояло название отеля, туда обратились с фотографией умершего, и две девушки с ресепшен его опознали: канадец из Монреаля по имени Мартен Бланпен. На случай, если они вдруг ошиблись, полиция подождала еще одну ночь, но он не появился, тогда номер вскрыли и нашли там его паспорт и пакет документов, из которых следовало, что за день до смерти он прибыл в аэропорт Цюриха.

«Но ведь… но ведь он говорил на немецком, на швейцарском немецком…»

Полицейский высказал предположение, что он когда-то эмигрировал и принял канадское гражданство. Да, еще его жену уведомили, завтра она прибудет в Цюрих для опознания.

«А как жену удалось…»

«Ну, когда имеется адрес и авиабилет, да к тому же мобильный телефон, поставленный на зарядку, это уж не самая сложная задача, – разъяснил полицейский, – понятно…»

Изабелла разозлилась на себя за глупый вопрос и тут же вспомнила, что у нее так и валяются папка с мобильником, однако не нашла удобной минуты сообщить об этом полицейскому.

«Сколько же лет ему было?»

«Семьдесят два».

«Вероятно, сердечная недостаточность?»

Полицейский сообщил, что результатов вскрытия еще нет, но вот какое дело, вот собственно зачем он звонит: психологи просили узнать – на случай, если вдова захочет встретиться с нею, Изабеллой Раст, – будет ли она завтра или, может, послезавтра в Цюрихе и готова ли она к такому разговору? Часто бывает, что близкие людей, погибших в результате несчастного случая и чего-то подобного, хотят поговорить с тем, кто видел их последним.

Изабелла согласилась. Да, конечно, она сможет, да.

Полицейский попросил ее, раз так, в ближайшее время держать мобильник включенным и быть в доступе, а то вот из психологической службы уже сегодня ей безуспешно пытались дозвониться, а теперь будут связываться с ней, когда дойдет до дела.

И вот Изабелла сидит за столом и пытается свыкнуться с мыслью, что несчастный, оказывается, был канадцем или канадским швейцарцем по имени Мартен.

Но как тогда понять звонки какому-то Марселю на тот мобильник, что лежит у нее? Недоразумение? Или он человек с двумя именами? В отеле один телефон – Мартена, в папочке другой – Марселя. А почему он собирался на похороны, где его не желали видеть?

Изабелла сделала еще глоток. Будто огонь обжег глотку и вышел через ноздри.

Как бы то ни было, она согласилась встретиться с вдовой, если та пожелает. Возможно, в разговоре удастся выяснить больше. Но это значит, что до завтра или до послезавтра она останется в Цюрихе. Ни тебе Браунвальда, ни Веггиса, ни Тессина. Три блузки, вынутые из чемодана, вчера она запаковала снова, а чемодан закрыла, чтобы он опять стоял готовый в дорогу, как перед отъездом на Стромболи.

Папка с мобильным телефоном внутри так и лежит на табуретке в коридоре.

Отчего она ни словом не обмолвилась об этом полицейскому?

Впрочем, теперь, когда все выяснилось, в этом нет необходимости. Она может вернуть то и другое вдове, если они встретятся. Вообще-то она уверена, что вдова захочет поговорить. Если в доме престарелых кто-то умирал в отсутствие родственников, те всегда хотели потом узнать, как именно это произошло, да произнес ли умирающий какие-нибудь слова и кому. Видимо, человек испытывает потребность сохранить для себя последний след той жизни.

«Что ж, состоится разговор между вдовой и подругой покойного», – при этой мысли Изабелла невольно улыбнулась. И задумалась, с чего это она выдала себя за подругу Марселя. Как видно, это была невольная попытка оказать сопротивление, хоть как-то защитить Марселя от холода и враждебности того, кто отказывал ему в праве отдать умершему человеку последний долг. И опять ей мерещится сцена на вокзале, и он падает как подкошенный, и его угасающий взгляд, и его просьба о помощи. Разве это не помощь – вместо него отправиться на кладбище?

Изабелла попыталась представить себя сотрудницей полиции, работающей с этим делом. Сочла бы она, что все ясно? Точно, как сказали по телефону, она дождалась бы результатов вскрытия, и если б не возникло подозрения, что Бланпена, например, отравили, то и необходимость в дальнейших действиях отпала бы, и дело следует закрыть. Откуда же сотруднице полиции знать, что папка и второй мобильник находятся в квартире у медицинского работника Изабеллы Раст? Заметить это следовало двум патрульным полицейским на месте.

Именно из-за этой папки, поняла Изабелла, именно из-за этой папки и ее содержимого дело для нее не раскрыто. Правда, она не работает в полиции, поэтому вполне может не проявлять к нему интереса. Для нее это не прецедент, а просто инцидент.

Подняв рюмку отвратительного напитка и вперив взгляд в потолок, она допила последний глоток со словами:

– Marcel, à toi![3]

6

Нет, детей не было, с детьми они опоздали. Взгляд больших карих глаз белокурой дамы был устремлен мимо Изабеллы в окно кафе, на две башни цюрихского кафедрального собора.

– Et vous?[4]

Они разговаривали на французском, на языке Монреаля, причем Изабелле приходилось внимательно вслушиваться, чтобы разобрать смысл сказанного со своеобразным канадским акцентом. К тому же французским Изабелла владела уже далеко не так свободно, как в юности, когда во время учебы целый год работала в Женевской университетской клинике, хотя и сейчас сумела без напряжения поведать собеседнице, что у нее имеется дочь двадцати двух лет, étudiante en droits, студентка юридического.

– Et le mari?

– Parti en Afrique[5], – улыбнулась Изабелла.

Именно так. С отцом Зары, врачом-ординатором из Африки, у нее тогда, в Женеве, завязался бурный роман, закончившийся не только беременностью, но и тем, что она узнала про жену и двоих детей дома у ее Амаду, а еще тем, что в один прекрасный день он, не дождавшись рождения дочери, отбыл назад в Бамако, capitale de la république du Mali[6].

– Значит, ваша дочь – цветная?

Изабелла предъявила ей фотографию смеющейся темнокожей красавицы: стоит на корме корабля, плывущего по Фирвальдштетскому озеру, шарф развевается, позади швейцарский флаг.

– Vous avez de la chance[7], – произнесла канадка, и снова, уже не впервые за время разговора, на глазах у нее выступили слезы.

Вероника Бланпен рассказала Изабелле, как познакомилась с мужем. Двадцать лет назад она отправилась на водную экскурсию по одному из притоков реки Святого Лаврентия, где можно понаблюдать за белыми китами, и стояла на высокой палубе под рулевой рубкой, как вдруг ей стало до того плохо от качки, что пришлось лечь прямо на настил. Она пришла в себя, когда над нею склонился капитан корабля с вопросом, не надо ли помочь, и сразу поняла, что это ее муж, муж на вторую половину жизни, ведь ей тогда уже перевалило за сорок. Вот так оно получилось, и этот человек – Мартен, и сегодня утром в морге он лежал такой спокойный, что ей показалось, вот-вот он откроет глаза и спросит, не надо ли ей помочь.

Чуточку всплакнув, она призналась Изабелле, как ей отрадно, что и в самую последнюю минуту он собирался кому-то помогать. Изабелла уже успела подробно описать его смерть и порадоваться, что вдова не выказала и тени упрека.

Как предполагала Изабелла, он и ее пытался попросить о помощи, но почему, о чем именно?

Вероника была уверена, что он просто хотел передать прощальный привет ей.

А известно ли ей точно, зачем Мартен отправился в Швейцарию?

Вероника объяснила: умерла та женщина, что стала для него матерью, и он собрался на похороны.

То есть его мать?

Нет, Мартен вырос в приемной семье, правда, сама она мало что знает, он почти никогда не рассказывал про свои юные годы. Несладко ему пришлось, вот уж точно, это она заключает из его намеков. И предполагает, что приемная мать являлась для него человеком очень важным.

А связи со Швейцарией?

Nul, сказала Вероника, nul, совсем никаких. Ей кажется, он ненавидел Швейцарию… Nul – ou presque, никаких – или почти никаких… Из всей семьи у одной-единственной женщины был его адрес, она-то и позвонила, когда приемная мать умерла. При ней, Веронике, он обращался к той женщине ma tante – тетушка, но кто она и как ее зовут – неизвестно.

Когда же Мартен перебрался в Канаду?

Канадским гражданином он стал лет сорок назад, но в стране находился намного дольше, ведь иначе нельзя претендовать на гражданство. Еще до свадьбы ей пришлось пообещать, что она никогда не станет донимать его расспросами про юношеские годы. Правда, он уверял, что бояться ей нечего, он никому не сделал ничего плохого, je n'ai jamais fait du mal a personne.

А теперь вот она размышляет, стоит ли везти его обратно в Канаду, это ведь так сложно. Намного проще было бы похоронить его здесь, все-таки он родом из этой страны.

В голове у Изабеллы тотчас возникла картинка: вырытая могильная яма подле креста Матильды Майер, перед нею стоят они вдвоем с Вероникой Бланпен, как вдруг рядом появляется Майер-сын и орет им, чтоб убирались прочь от семьи вместе с трупом Марселя, отныне трупом Мартена.

Вероника добавила: о смерти они говорили редко, но Мартен всегда высказывал пожелание, чтобы она, если проживет дольше, развеяла его прах над рекой Святого Лаврентия.

Изабелла посоветовала кремировать его здесь, а прах увезти с собой.

– Vous croyez que ça va?

– Pourquoi pas?[8]

Вероника вздохнула. Она всегда мечтала съездить в Швейцарию вместе с Мартеном.

И вот она здесь наконец, но совсем одна.

– Вы не одна, – произнесла Изабелла. – Я могу помочь вам.

– Вы такая милая, – ответила Вероника, всхлипывая, – vous êtes tellement gentille.

– Вот еще тут папка… – Изабелла достала папку из сумки и пояснила, как получилось, что она прихватила ее с собой.

Вероника подтвердила: папка принадлежала мужу, он обычно укладывал туда газету, а иногда еще мобильный телефон. Раскрыв папку, она вытащила «Нойе Цюрхер Цайтунг», датированную днем смерти Мартена. И сказала, что мобильный телефон он оставил в гостиничном номере. Кстати, она поселилась в том же отеле, там ей вернули чемодан и все, что у него в номере нашли.

Тут Изабелла вспомнила, что мобильник она снова поставила дома на зарядку, но опять как-то пропустила удобную минуту для сообщения об этом.

Вероника сказала, что ей пора вернуться в отель, только теперь она поняла, до чего устала, да еще и борется с разницей во времени.

– Мне по пути, – подхватила Изабелла, – я с удовольствием вас провожу.

Отель находился рядом с вокзалом Цюрих-Эрликон, здесь часто останавливались авиапассажиры и члены экипажей. Изабелла пошла с Вероникой через Старый город к Парадной площади, там помогла ей купить билет в автомате и доехала с нею на трамвае до отеля.

Прощаясь, она сказала, что во всех случаях поможет Веронике уладить формальности, когда та решит, как ей поступить с телом.

Вероника поинтересовалась, откуда у нее столько свободного времени, она ведь наверняка работает.

– Я все еще отдыхаю, – улыбнулась Изабелла, – просто не на Стромболи, а в Цюрихе.

– Merci infiniment[9], – сказала на прощание Вероника, поцеловала ее и прошла мимо целой группы американцев, куривших у раздвижной двери, в холл отеля.

Вернувшись домой, Изабелла зашла в ванную комнату проверить зарядку мобильного телефона, вытащила вилку зарядного устройства из розетки и увидела, что опять кто-то звонил. С неизвестного номера.

7

– Вот так выглядит урна, подготовленная к выдаче, – сообщил господин в костюме антрацитового цвета и темно-синем галстуке, когда они вместе обратились к нему за консультацией в городском бюро ритуальных услуг.

Он поднял перевязанную высокую коробку с наклеенным адресом и поставил на специальный столик между собою и двумя женщинами, так что над краем коробки теперь только-только виднелась его голова.

– Но внутри находится медная модель, поэтому она довольно тяжелая, а вот с вариантом из ясеневой древесины упаковка будет намного легче, се n'est pas tellement lourd, – обратился он к Веронике, которая попробовала поднять коробку, взявшись обеими руками.

Вероника кивнула.

Вместе с урной она получит официальную справку о содержимом коробки для предъявления на таможне при въезде в Канаду, если это потребуется, продолжал сотрудник похоронного бюро. В расписке о получении надо будет указать, как она намерена поступить с урной и прахом, то есть собирается ли она хранить прах дома или развеять, и если последнее, то где – над озером, рекой, морем, в лесу или в горах, хотя все это чистая формальность.

– Над рекой, – уточнила Вероника.

– Вообще это не имеет значения, – заметил сотрудник.

– Над рекой, – повторила она, – над рекой Святого Лаврентия.

– Прекрасно, – кивнул похоронщик, – «над рекой», этого достаточно.

– Да нет же, над рекой Святого Лаврентия! – настаивала Вероника, всхлипывая. Но тут же спросила, можно ли оплатить счет карточкой.

– Разумеется, – ответил сотрудник. Она даст ему номер карточки, он быстренько проверит данные, и вот еще: имеется ли у нее контактный адрес в Швейцарии?

Вероника назвала отель, но Изабелла велела записать ее адрес, они ведь подруги.

Чуть позже они опять зашли в то кафе, откуда видны башни собора, но на этот раз сели за столик на улице, под утренним солнышком, и заказали черный чай.

Изабелла помогла Веронике уладить все необходимое: свидетельство о смерти Мартена, которое полицейский принес Веронике в отель, уже сдано, кремация назначена, срок выдачи урны с прахом – не более трех дней.

Вероника благодарила Изабеллу, для нее такая помощь неоценима, а ведь Изабелла вовсе не обязана ей помогать.

Изабелла возражала, она ведь помогала Веронике от души.

Три лебедя медленно плыли против течения Лиммата по направлению к озеру. На Ратушном мосту стояла седовласая женщина с маленькой вертлявой девочкой. Девочка то и дело лазила в бумажный пакет в руках у бабушки и пригоршнями бросала лебедям хлебные крошки.

– Voilà, – сказала Вероника, – et la vie continue[10].

Изабелла кивнула. Жизнь продолжается, она тоже всегда об этом думает, когда прощается с кем-то из своего отделения, когда выходит из зала крематория, а на улице чирикают птички и светит солнце, она всегда думает, как же это прекрасно – жить дальше.

Вероника заговорила о другом. Непонятно, надо ли устраивать какую-то панихиду, в церковь они с Мартеном не ходили… Вот разве что пригласить родственников и друзей, нет?

На мосту какой-то прохожий фотографировал японскую пару по их просьбе. Собирают доказательства о поездке в Швейцарию.

Вероника помешала ложечкой чай.

Есть у нее еще одно пожелание, но она, наверное, слишком много хочет…

Какое пожелание?

Не могла бы Изабелла показать то место, где умер Мартен?

Да, она охотно это сделает.

Охотно? В самом деле? Разве это не связано для нее с неприятными воспоминаниями?

Изабелла на минутку задумалась. Похоже, все происшедшее еще не перешло в разряд воспоминаний, оно и до сих пор представляется ей невероятным, как сцена, которую можно повторить с другой концовкой. Он помог бы ей затащить чемодан в вагон, постоял бы немного, попрощался бы с легким поклоном, а она поехала бы в аэропорт и улетела в Неаполь, нашла бы там катер и сидела бы теперь не в Цюрихе с жительницей Канады, которую знает ровно со вчерашнего дня, а на Стромболи и пила бы со своей давней подругой Барбарой чай, а то и сицилийское Неро д'Авола в увитой виноградом беседке, да срывала бы спелые ягоды…

Вместе они пошли пешком к вокзалу, Изабелла провела Веронику через холм Линденхоф, одно из самых любимых ее мест в городе, где когда-то стояла римская крепость и где открывается вид на Лиммат, Ратушу и Нидердорф. И где башни кафедрального собора, оказавшись почти на уровне глаз, выглядят не такими уж самоуверенными.

Подростки целым классом сидели на площади с альбомами для рисования, а учитель, завязавший в конский хвост свои тронутые сединой волосы, переходил от одной группы к другой и раздавал указания и комментарии. Чуть поодаль старички в беретах и шерстяных шапочках двигали туда-сюда большие шахматные фигуры. Изабелла с Вероникой уселись возле большого фонтана на каменную ограду, которая завершает площадь и резко уходит вниз, к домам на берегу реки.

– Смерть, – заговорила Вероника, – это самое невероятное в жизни. К ней невозможно привыкнуть. – И взглянула на Изабеллу: может, та думает иначе?

– В доме престарелых смерть – частая гостья, – промолвила Изабелла. – Но по-деловому с ней умеют обращаться только похоронщики, а я каждый раз не нахожу себе места, если тот, с кем я только что разговаривала, вдруг лежит и не дышит. Куда пропали смех и речь, куда ушли мысли и воспоминания? Где богатство целой жизни?

Порой она представляет себе жизнь как большой кипящий котел с супом, из которого черпаком наливают полную тарелку, когда человек появился на свет, а потом из нее поедят, поедят, да под конец сольют в котел остатки.

Вероника улыбнулась. Образ ей понравился. Жизнь как таковая не пропадает, да, но жизнь Мартена все же пропала, причем сама она, Вероника, с ней так и не познакомилась по-настоящему.

– Мартен сумел прожить свою жизнь до конца, – возразила Изабелла. – Вон там, впереди, в стену врезана римская плита, где две тысячи лет назад впервые был письменно упомянут Цюрих, и эта плита – надгробие ребенка.

Вероника вздохнула.

Вытащила из сумочки пачку сигарет, протянула Изабелле.

– Спасибо, – ответила та, – я не курю.

– Вам не помешает?

– Нисколечко, – заверила ее Изабелла, удивленно разглядывая фото ампутированной ноги, красующееся на пачке прямо под названием сигарет.

– Канадское предостережение, – пояснила Вероника, – только пользы от него никакой, как видите.

Она прикурила сигарету от зажигалки и сделала глубокую затяжку.

– Школьники даже собирают эти картинки для обмена. Обрубок ноги меняют на легкое курильщика, суженные артерии – на опухоль.

И обе рассмеялись.

Они хотели уж было покинуть Линденхоф, как вдруг Изабелла заметила, что один из школьников запечатлел на листе их обеих. Легкими штрихами он нарисовал фонтан и стену, где они сидят рядом, Вероника с сигаретой, на заднем плане – купола Высшей технической школы и университета, а совсем позади – башни собора.

Изабелла остановилась.

Мальчик взглянул на нее снизу вверх:

– Вы себя узнаете?

Изабелла кивнула:

– Можно мне взять рисунок с собой?

Мальчик вырвал листок из блокнота и протянул ей изящным движением.

– Цена – одна сигарета.

Изабелла окликнула Веронику, которая уже ушла вперед, попросила у нее сигарету «для художника» и показала рисунок.

– О, как чудесно, это же мы! – воскликнула Вероника и протянула мальчику всю пачку. – Mais attention![11] – добавила она, указав на ампутированную ногу.

– Клево, – хмыкнул школьник.

8

Около полудня они добрались до вокзала Эрликон, по выложенному блеклой желтой плиткой подземному переходу подошли к лестнице, ведущей на платформу номер четыре, и остановились, мешая всем на пути. Тут, внизу, все так и кипело, царила такая суета, будто все в последнюю минуту спешили на поезд, который спасет им жизнь. Какой-то человек с сэндвичем в руке толкнул Изабеллу своей сумкой с ноутбуком, обогнул ее и помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

А Изабелла рассказывала Веронике, как она, остановившись на этом самом месте со своим тяжелым чемоданом, глядела на лестницу и как вдруг рядом появился Мартен.

Вероника спросила, с какой стороны он подошел.

Изабелла не сумела припомнить.

– Он просто оказался рядом со мной, там, где вы сейчас стоите.

Вместе они поднялись по лестнице, и, когда оказались наверху, Изабелле пришлось взять себя в руки, чтобы воссоздать ход событий.

Услышав, как мертвое тело Мартена загородили белым тентом, Вероника залилась слезами.

Изабелла мягко взяла ее под руку и отвела подальше от этого места, к стоявшей на платформе металлической скамье, где они уселись рядышком. Чуть погодя Вероника, высморкавшись, поведала, что Мартен четыре года назад перенес инфаркт, с тех пор страдал аритмией и принимал соответствующее лекарство, но в отеле среди его вещей этого лекарства нет – забыл, наверное, взять с собой в предотъездной спешке. И конечно, перелет между континентами да разница во времени – это ведь какая нагрузка, а чемодан… и зачем он себе позволил, это уж чуточку слишком.

Зато умер он полный жизни, пусть лучше так, чем с кислородной подушкой да на уколах морфия, только зря он поторопился, подождал бы хоть немного. Взглянув на Изабеллу, она еще добавила, что в последний миг ему, конечно, приятнее было видеть ее, а не какого-нибудь железнодорожника, вот для него настоящее прощание с жизнью, он ведь всегда любил женщин, il aimait les femmes.

– Excusez, простите.

Вероника достала пачку сигарет и закурила. Сидели молча, Вероника курила, потом бросила окурок в мусорный бак, наполненный песком.

И продолжала говорить. Как хорошо, что Изабелла – медицинский работник, что она сумела оказать первую помощь и никак не скажешь: его все-таки можно было спасти.

Мартен хотел доверить Изабелле какое-то поручение, и теперь, когда они немного познакомились, Веронике понятно почему. Она совершенно уверена, что он попросил бы связаться с ней, Вероникой.

«Вот уж нет, – подумала Изабелла, – совсем нет. Взглядом он как будто умолял о чем-то срочном, неотложном». Вдруг ей стало ясно, что касалось это его швейцарской, а не канадской жизни.

– Вы знали друг друга двадцать лет? – спросила она.

Вероника кивнула.

– И за все это время он ни разу не побывал в Швейцарии?

Вероника покачала головой. Как она уже говорила, Швейцарию он не любил.

– Но вы же хотели вместе сюда съездить?

– Я хотела, а он нет.

– А когда он собрался на эти похороны, разве вы не захотели поехать с ним?

Это произошло слишком быстро, в субботу она вернулась с собрания, они на работе раз в месяц заседают, и тут он ее встречает с собранным чемоданом, говорит, что улетает в Цюрих. Совершенно ее ошарашил, ведь тетя позвонила ночью, а утром он, стоило ей выйти из дому, уже билет заказал, причем на себя одного. Впрочем, она ведь учительница и все равно не может с сегодня на завтра отменить занятия только потому, что умерла приемная мать ее мужа.

– Для этого надо, чтобы умер сам муж, – добавила она с горьким смешком.

Изабелла спросила, когда Вероника собирается лететь обратно.

– В следующую среду.

– Если хотите, можете пожить оставшиеся дни у меня, а не в отеле, – предложила Изабелла. С тех пор, как дочь выехала, у нее есть комната для гостей.

Веронику эти слова растрогали.

Очень, очень приятно, vraiment tres gentil, однако принять такое предложение она не может.

Изабелла ответила, что предоставляет Веронике самой решить этот вопрос и если та передумает, то пусть звонит в любое время, хотя она-то прекрасно понимает желание побыть в одиночестве.

Вероника еще раз поблагодарила, дело в том, что она попросту очень устала. К тому же ей надо созвониться с несколькими людьми в Канаде.

Тогда Изабелла спросила, не хочет ли Вероника сегодня у нее поужинать, она живет в нескольких минутах ходьбы от отеля и может за нею зайти.

Договорились на шесть часов вечера, встали со скамейки, и Изабелла увела Веронику с платформы вниз, в переход, по другой лестнице, чтобы не идти снова мимо того места, где умер Мартен.

Затем они поднялись к выходу по главной лестнице, лавируя между тремя темнокожими подростками, которые вольготно расположились на верхних ступеньках, и сквозь масляные пары азиатского фастфуда вышли на пешеходный переход, ведущий прямо к отелю напротив.

Явившись домой через четверть часа, Изабелла заварила чай и достала сэндвич с сыром, купленный по дороге, чтобы наскоро перекусить. Сидя за столом в кухне, она размышляла о том, что произойдет в ближайшие дни.

Понятное дело, никуда она не уедет, а останется при Веронике со всеми ее делами, будь то выдача урны или отъезд из Швейцарии. А еще, может, за это время прояснится во всей истории что-нибудь такое, что ей хотелось бы понять.

Приемная мать Мартена, который ранее именовался Марселем, – это родная мать того грубияна с кладбища. Возможно, там присутствовали и другие братья или сестра, ведь и хромой и второй мужчина с женщиной об руку – все примерно одного возраста. Кто звонил, тот говорил «мы»; кто к ней обратился на кладбище похожим голосом, тот требовал, чтобы она исчезла из «нашей жизни». Так или иначе, семейство пыталось избежать встречи с Марселем. Значит, произошел какой-то разрыв, причем случилось это давным-давно, если Мартен за те двадцать лет, что Вероника его знает, действительно почти не имел связи со Швейцарией.

Высказаться по этому поводу могла бы, несомненно, та, которую называют «тетей» Марселя. Хорошо бы Вероника нашла номер ее телефона. Иначе надо знать, как ее фамилия. Самый удачный вариант – Майер, тогда она является незамужней сестрой мужа Матильды Майер; другой, и тоже удачный, вариант – она замужняя сестра мужа Матильды, но носит двойную фамилию, она Майер через черточку; третий вариант – незамужняя сестра Матильды носит девичью фамилию, как сестра, то есть Швеглер, если Изабелла правильно разобрала; а четвертый удачный вариант такой – замужняя сестра Матильды Майер носит двойную фамилию, то есть девичья, как у сестры, у нее через черточку. Но есть и наихудший вариант, а именно: Мартен просто называл ее тетей, хотя к семье она отношения не имеет. Изабелле в детстве самой приходилось называть подругу матери тетей Анной, а уж как ни хотелось – Анна ведь никакая им не родственница.

Вообще-то хуже фамилии, чем Майер, для поисков почти и не придумаешь. Однако эта тетя, кто б она ни была, может навести на след не только этих настырных Майеров, но еще и событий, произошедших с Марселем в его юности. Ведь представить невозможно, что швейцарец Марсель безо всяких причин превратился в канадца Мартена, а вот что семейство Майеров имело к этому отношение представить можно, и даже очень.

Но как же ей разузнать, кто он такой? И главное, зачем?

Изабелла принялась составлять список продуктов для ужина с Вероникой:

– филе лосося (биопродукт)

– картошка

– салат-латук

– помидоры.

Сначала написала, а потом уж задумалась, любит ли Вероника рыбу.

9

Зара вошла в трамвай, села, поставила сумку на соседнее сиденье и погрузилась в размышления. Она возвращалась с выставки африканского искусства в Музее Ритберга. Одна соученица, изучающая этнологию, не уставала расхваливать эту выставку и все приговаривала: «Сила, вот сила! Тебе обязательно нужно сходить, именно тебе». Зара полюбопытствовала, почему именно для нее это так важно, а соученица ответила: там, в Африке, и ее корни.

Корни, в самом деле? Зара сроду не была в Африке, и хотя мама не скрывала, кто ее отец, она вообще не пыталась вступить с ним в контакт. Да и мама, насколько ей известно, уже не поддерживала с ним отношений, никогда не предъявляла ему претензий, сама оплачивала ее воспитание и образование. Из Африки денег не получают, наоборот, в Африку деньги посылают…

Зара росла, как все швейцарские дети, в детском саду, в начальной школе, в группе продленного дня, в средней школе, вплоть до аттестата зрелости, и Африкой интересовалась не больше, чем ее белые одноклассницы и одноклассники, а то даже и меньше, ведь она не отдавала дань этническому стилю, подражанию то Черной Африке, то Латинской Америке, что выражалось в пестрых тряпках, которые неожиданно входили в моду, или в культовых фигурках, которые болтались на каждой второй цепочке у ее подружек.

На выставках ей никогда не удавалось продержаться долго, но сегодня она спустилась на цокольный этаж музея и провела там немало времени, она расхаживала среди масок, статуэток, надгробных изваяний, атрибутов власти, церемониальных жезлов, неожиданно испытывая к ним своеобразный интерес. Когда рядом седовласый господин в хорошем костюме сказал своей жене, которая со смесью брезгливости и восхищения уставилась на статую короля и его огромный пенис: «Но ведь это совсем другая культура!», Зара почувствовала, как в ней закипает злость на их обывательское неприятие, на их уверенность, что все это не имеет никакого отношения к ним. Одновременно в ней проснулось новое и необычное чувство, будто здесь лично для нее хранятся послания, которые только и ждали, когда же она их получит.

Перед женской маской – глаза закрыты, рот приоткрыт, виднеются зубы – она простояла особенно долго. Диадема и золотые серьги указывали на ее принадлежность к высшему классу, но головное украшение состояло из чего-то вязаного, расшитого, сплетенного, а по сторонам свисала путаная сетка, и Зара поймала себя на мысли, что и ей был бы к лицу такой убор. Строгое лицо со странными узорами. Что это – татуировки, символы? Или шрамы? Знаки перенесенных страданий? А змея на лбу? Вот бы примерить эту маску да узнать, как чувствуешь себя под нею.

Дважды она подходила к фигуре предка – вырезана из темного блестящего дерева, голова по сравнению с туловищем несообразно велика, нос слишком длинный, безучастные глаза-щелочки не рассчитаны на созерцание этого мира, руки почти по-обезьяньи длинны, а ноги с вывернутыми коленями коротки, пупок вздымается вулканом, чей кратер все еще напоминает о родовой ране, а под поясом-шнуром висит пенис – семенник и производитель будущих пупков. Глядя на эту фигуру, Зара с болью подумала о том, что ведь и у нее имеется целый ряд предков, о которых она ничегошеньки не знает, хотя этот вот, перед ней, отливает темным блеском дерева и вбирает в себя ее взгляд, а сам – предводитель целой колонны предков, теряющейся где-то в саваннах Центральной Африки.

Однажды в четвертом классе им задали сочинение на тему «Мои бабушка и дедушка». Учительница посоветовала начать с того, где они живут, например: «Мои бабушка с дедушкой живут в Хинвиле», или: «Мои бабушка с дедушкой живут в Бриге», или даже: «Мои бабушка с дедушкой живут в Испании». Последней фразой она хотела подбодрить детей мигрантов, ведь часто бывает – так она сказала, – что бабушка с дедушкой живут за границей, и для внуков это очень увлекательно. Зара вполне могла бы рассказать про своих бабушку с дедушкой, проживающих в Винтертуре, тем более что она их очень любила, но написала буквально следующее: «Мои бабушка с дедушкой жили в африканских джунглях. Когда жить стало совсем трудно, они приехали в Швейцарию и стали швейцарцами. Я их очень люблю». А что писать дальше, она не знала.

Учительница, всегда активно выступавшая за мультикультурность, признала сочинение интересным, однако Зара, когда ей пришлось перед всем классом разъяснять, как такое произошло с ее бабушкой-дедушкой и где именно они живут в Швейцарии, перепугалась и заявила, что они вскоре после того умерли. Тогда, сказала учительница, ей следовало написать не «я их очень люблю», а «я их очень любила». С тех пор Зара старалась не распространяться о своем происхождении, если только получалось.

Была на выставке и еще одна женская фигура, перед которой Зара задержалась надолго. Очень стройная, из красноватого дерева, остренькие груди смотрят вниз, пупок крупной шишкой и набедренная повязка. На шее висит цепочка, волосы прикрыты плотно сидящим убором, взгляд устремлен вдаль, а руки взметнулись ввысь. Это защита или победа? Одна ладонь сжата в кулак, другая раскрыта. Фигурку, как сообщала пояснительная табличка, вырезал в четырнадцатом веке мастер-догон.

Зару привела в восторг эта тоненькая девушка, вот уже шесть столетий простирающая руки к небу. Может, это предупреждение? Кому оно адресовано? Догоны живут в Мали, откуда родом ее отец. А вдруг он и сам принадлежит к догонскому народу? Тогда и она, Зара, догонская женщина, во всяком случае, наполовину. Вторая ее половина происходит из Винтертура, так сказать, из винтертурского народа.

Фигурка стояла в стеклянной витрине, и Зара, вдруг увидев свое отражение, а за ним воздевшую руки африканку, странным образом разволновалась и долго не могла оторвать от нее взгляда. Мысль о том, что она состоит из двух сущностей, никогда еще не посещала ее с такой очевидностью и никогда еще так не пугала. Загадка приводила в замешательство, но как ей не отдаться…

Она вздрогнула от неожиданности, когда какая-то представительница цюрихского народа на своем резком местном диалекте сделала ей замечание: «А сумке своей вы не забыли купить билет?!» Зара поспешно схватила сумку, встала, даже не взглянув на обидчицу, и двинулась к ближайшей двери. Дверь открылась, Зара вышла из трамвая и только тут заметила, что проехала.

Она постояла на площади Шафхаузер, растерянно глядя на разветвляющиеся трамвайные пути, пошла было к остановке напротив, но тут как раз подъехал одиннадцатый трамвай, и тогда она решила прокатиться на нем еще несколько остановок и заглянуть к матери.

Вышла у вокзала Эрликон, купила в кондитерской шоколадных конфет, прогулялась мимо торгового центра, где у входа негр предлагал прохожим уличную газету, задержалась на минутку у витрины модного магазина, где прикрепленные к проволочным петлям платья смотрелись как повешенные преступники, подошла к фонтану, установленному тут еще в ее школьные годы, глотнула воды, вытекающей из рыбы на руках у бронзового мальчика, а потом направилась вверх по дороге, ведущей к большому многоквартирному дому, где живет ее мать, а совсем недавно жила и она сама.

В холле возле почтовых ящиков стоял какой-то пожилой человек, он обернулся к Заре и глядел ей вслед, пока она шла к лифту. Зара привыкла, что мужчины смотрят ей вслед, и обычно не обращала на это внимания. Но этот человек ей чем-то не понравился, она обернулась, уже войдя в лифт, и отметила, что он по-прежнему не сводит с нее глаз. Двери лифта закрылись, она нажала на кнопку «5».

Из-за дверей квартиры с табличкой «Раст» несся запах жареной рыбы. Зара, конечно, имела при себе ключ от родного дома, но не хотела пугать маму и нажала на кнопку звонка. Правда, ей все равно показалось, что мама напугана.

– Зара! Какой сюрприз!

– Привет, мам, решила заскочить и глянуть, как ты… О, да у тебя гости!

Зара закрыла за собой входную дверь и увидела в гостиной белокурую даму с аперитивом в руках, совершенно ей незнакомую. И стол накрыт почти как для праздника, так что у нее даже мелькнула мысль, не скрывала ли прежде от нее мать своих нетрадиционных пристрастий. Однако Изабелла, представив гостью и дочь другу, сообщила, что Вероника – жена того самого человека, который умер на вокзале.

– О, примите мои соболезнования, – произнесла Зара на ломаном французском, – мама мне об этом рассказывала.

– Merci, ç`est gentil, – ответила Вероника, а потом добавила, что они могут перейти на английский, if you prefer[12].

Зара со смехом поблагодарила: – Yes, please. My French is not too good.[13]

Изабелла предложила Заре поужинать с ними, будет лосось из биомагазина, она купила очень много, а рис еще даже не поставила, потому что рыба пока доходит, это не так быстро. Зара вообще-то собиралась сегодня вечером подзубрить международное право к следующему экзамену, она и так весь день пропустила из-за выставки, раз уж выставка завтра закрывается, но до того непривычно видеть здесь у мамы эту женщину, ведь она же имеет отношение к той запутанной истории, которая произошла с мамой, и Зара решила остаться. Подумала, что после ужина, когда канадка уйдет, ей удастся разузнать, зачем та, собственно, сюда явилась.

10

Даже немножко завидно, призналась Вероника, что Зара студентка высшей школы, ей-то самой удалось выучиться только на учительницу младших классов, детей в семье было четверо, отец – владелец книжного магазина, то есть вечно в борьбе за выживание, мать – воспитательница в прогулочной группе, тут с деньгами не расслабишься, да и сама она старалась как можно скорее стать независимой.

– Но почему именно юриспруденция? – допытывалась она.

Зара объяснила, что на этот вопрос есть два ответа. Первый состоит в том, что она хочет добиваться справедливости для людей, по отношению к которым творится несправедливость, а это – жертвы злоупотреблений, насилия или обмана, люди, не умеющие или не знающие способов защитить самих себя. Вот как раз вчера она читала в газете про одного человека, который провел детство в монастыре, и там над ним издевался воспитатель, настоящий садист, а теперь он пытается привлечь к ответственности монастырскую школу, но все попытки бесполезны. Вот за такого человека она рада бы вступиться, ведь это просто отвратительно, что такое возможно в нашей-то хваленой стране.

Вероника кивнула:

– А второй ответ?

– Я просто хочу как можно больше зарабатывать, – широко улыбнулась Зара, обнажив белоснежные зубы.

– На жертвах? – возмутилась Изабелла.

– Нет, в экономике. Международные договоры совместных предприятий и все такое прочее. Нарушение законов страны трансконтинентальными корпорациями. Вы слыхали, о каких суммах там идет речь? Там накладывают штрафы по четыреста миллионов, что в Евросоюзе, что в США. Если ты как юрист там при делах, то у тебя вся задница в золоте.

– Ну и ну, – сокрушалась Изабелла. – Ив этом весь твой интерес?

– А почему бы и нет? – упорствовала Зара. – Вон у меня приятель работает в одной конторе в Цуге, где расположены все холдинги, от «Гленкора» и выше, так они просто купаются в деньгах, вот что я вам скажу.

– Что ж, дело твое, – заключила Изабелла. – Но если ты меня спросишь, так я считаю, что у тебя задница и без золота хороша.

Все трое рассмеялись, Изабелла подлила всем белого вина и спросила, кто хочет доесть последний кусок лосося. Вероника отказалась, а Зара согласилась, раз уж никто другой не желает.

Зара с удовольствием уплетала добавку, и Вероника тоже похвалила рыбу, замечательно удалась, а ведь сама она из тех мест, где лосось – частое блюдо на столе. Правда, у них его чаще жарят на сковороде или на гриле, но теперь и томление в духовке она возьмет на заметку. Тут Вероника вздохнула и добавила:

– But for whom – только для кого?.. Все трое помолчали.

Зара медленно продолжала жевать, как вдруг из ванной раздался звонок мобильного телефона. Зара спросила:

– Это твой звонит?

Изабелла ответила отрицательно.

– Is it yours? – обратилась она к Веронике с тем же вопросом.

Вероника тоже покачала головой.

– Ну, тогда я подойду, – заявила Зара, встала и направилась в ванную.

Говорила она так громко, что в гостиной было слышно каждое слово.

– Кто вы такой? Дайте мне ваш номер! Плевать мне, что вы там хотите. Немедленно прекратите надоедать моей матери, учтите, она не одна! Вам все понятно?

С раскрасневшимся лицом Зара вернулась к столу:

– Опять тот анонимный чувак, который от тебя чего-то добивается, ну, я ему и выдала.

Удивленная Вероника сначала одобрительно закивала, а потом все-таки спросила, о чем идет речь. А Зара в свою очередь спросила мать, отчего же та не вернула Веронике мобильник ее мужа, на что Изабелла ответила, что собиралась сделать это сегодня вечером.

– O'kay, so this is yours, – сказала Зара, протянув Веронике через стол мобильный телефон, – it belonged to your husband[14].

Но Вероника отказалась, ведь телефон Мартена ей уже отдали, он лежал в номере отеля.

Теперь уже пришлось Изабелле рассказать, как у нее оказался этот мобильник, как позвонил кто-то, явно знавший его номер и желавший не допустить Мартена на похороны Матильды Майер, те самые похороны, ради которых он прилетел в Швейцарию. Впрочем, он интересовался Марселем, а не Мартеном.

– Ты сообщила, что он умер?

– Нет, не успела, и на кладбище тоже.

– На каком еще кладбище? Что ты делала на кладбище?! – по-настоящему возмутилась Зара.

Изабелле стало ясно, что ей придется немедленно поведать об эпизоде, который она утаила и от дочери, и от Вероники. Однако о том, как она выдала себя за подругу Марселя, Изабелла все же умолчала.

– Значит, Мартена разыскивает сын Матильды Майер, – заключила Зара, выслушав всю историю.

– Но он в этом не признавался, – возразила Изабелла. – К тому же он ищет Марселя, то есть Мартена из прошлого.

Зара вспылила:

– Так сообщи ему наконец, что он умер и что все это не твое дело!

– Сообщу, сообщу, – успокоила ее Изабелла. – Как только позвонит, так сразу и сообщу.

– А я как раз ему сказала, чтоб не звонил больше!

– Это я слышала, – вздохнула Изабелла.

Тут вмешалась Вероника: верно ли она расслышала, что Мартена в швейцарскую пору звали Марселем?

Изабелла удивленно переспросила: неужели та об этом и ведать не ведала?

Вероника смущенно покачала головой.

А Заре на вопрос о том, знает ли она хоть что-то о прежней его жизни, дала тот же ответ, что Изабелле. Ничего он не рассказывал, ничегошеньки, и даже просил ее не расспрашивать, только уверял, что не сделал ничего дурного.

Зара взглянула на свою тарелку с недоеденным лососем и снова взялась за вилку с ножом. Но тут же отложила приборы, вскочила, выбежала из квартиры, не закрыв за собою дверь, и помчалась вниз по лестнице.

– Зара, что случилось? – крикнула ей вслед Изабелла.

Не прошло и двух минут, как Зара вышла из лифта со словами, что готова дать словесный портрет того, кто звонил: рост – около ста семидесяти пяти сантиметров, чуть сутулится, лицо скорее плоское, взгляд колючий, возраст – за семьдесят, темно-коричневая куртка, темно-коричневая фетровая шляпа.

Изабелла бестактно рассмеялась:

– Очень может быть, но может и не быть. На кладбище он явился в черном. Откуда ты все это взяла?

Зара объяснила, что такой человек стоял внизу у почтовых ящиков, когда она пришла, но теперь его там нет, к сожалению.

– Но он не может знать, где я живу, – возразила Изабелла.

– Почему же нет?

– У него есть только номер вот этого мобильного, он даже не знает, как меня зовут.

Зара принялась расспрашивать про других родственников, присутствовавших на похоронах, и Изабелла попыталась восстановить в памяти и описать всю группу.

– Ага! – воскликнула Зара, когда она упомянула подростка. – Вот его-то и послали следить за тобой.

Изабелла уже и не знала, то ли ей разозлиться, то ли испугаться.

– Да ладно тебе, я никого из этих людей потом вообще не видела!

– Зато они тебя, наверное, видели.

– И что же это значит?

– А мне откуда знать? Но точно тебе говорю: он за тобой шпионит. И меня это пугает.

Зара отодвинула тарелку.

Вероника, растроганная походом Изабеллы на кладбище, сокрушалась, что та по ее вине ввязалась в неприятности, into trouble. И как все непонятно с этим вторым мобильником, да еще кто-то из той семьи знает номер. Должно быть, все это связано с его юностью, и теперь-то она понимает, отчего он не хотел делиться воспоминаниями.

– Отчего же? – спросила Зара.

– За этим кроется некая тайна, и Майеры не желают, чтобы кто-нибудь ее раскрыл.

Зара спросила у матери, нельзя ли ей остаться ночевать, но оказалось, что в доме гостит Вероника.

– И она спит в моей комнате?

– В твоей бывшей комнате, Зара.

«Понятно, – подумала Зара, – я ведь отсюда выехала».

И только теперь она поняла, что это значит. Мать может распоряжаться ее комнатой так, будто она, Зара, здесь никогда не жила.

11

Проснувшись, Вероника не сразу поняла, где находится. Она сжимала в объятиях большого и мягкого белого медведя, на нее поглядывал морской лев, сидящий на утесе над волной. Повернув голову, она увидела хвост кита, погружающийся в морские глубины.

Как оказалось, у Зары по стенам комнаты, где Изабелла ей предложила переночевать, висели постеры, а белого мишку Вероника вчера ночью сама взяла с полки, потому что чувствовала себя потерянной и несчастной. Только что, во сне, она ехала с Мартеном в автобусе по какой-то бесконечной равнине, испытывая странное чувство защищенности, а теперь вот снова осознала, что Мартена больше нет, а место рядом с нею пусто и таким останется навсегда.

Сдерживая слезы, она вернула мягкую игрушку на полку, подняла жалюзи и глянула в окно. Светло, сквозь легкую пелену тумана пробивается солнце. Над крышами вдали она разглядела высокое здание отеля, куда поселилась по приезде, рядом еще одно высокое здание с разноцветными кольцами на самом верху фасада, вдалеке две длинные трубы, выкрашенные в красную полосу, обе выпускают столбы дыма, на обеих горят сигнальные огоньки. Значит, это и есть Швейцария?

Вероника уселась на краешек кровати, подперев голову руками. Половина девятого. С разницей во времени она все еще не справилась. Вчера долго лежала без сна, а сейчас, если б ее не разбудил настойчивый позыв в туалет, могла бы перевернуться на другой бок и спокойно спать дальше. Когда она тихонько открыла дверь и направилась в ванную, в квартире уже носился запах кофе. Из кухни выглянула Изабелла:

– Bien dormi?

– Plus ou mo ins, merci[15].

Вероника зашла в ванную, Изабелла крикнула ей вслед, чтобы не торопилась.

Вернувшись в комнату, Вероника ненадолго прилегла, снова прижала обеими руками к груди белого мишку и стала обдумывать, что ей предстоит сделать сегодня.

Своих братьев и сестер она успела ввести в курс дела до отъезда в Швейцарию, старший брат звонил ей позавчера вечером на мобильный, хотел узнать подробности всех событий. В клуб пенсионеров-речников, где Мартен встречался с товарищами по работе, она дозвонилась из Цюриха, его друг Перси – Вероника тоже хорошо его знает – был потрясен, просто не мог поверить в случившееся. Фредерика из агентства «Гран-тур», который организовывал отъезд Мартена и, оказывается, бронировал Веронике билет, новость тоже ошеломила. Чуть позже он перезвонил с сообщением, что авиакомпания вернет ей часть денег за обратный билет Мартена, но для этого нужно свидетельство о смерти. Может ли она послать его по факсу? Да, в похоронном бюро ей выдали копию, но она, выписываясь из отеля, про все это забыла. Надо узнать у Изабеллы, откуда можно отправить факс.

Вчера ее вдруг охватила паника при мысли о том, что придется оставаться и дальше в отеле, где Мартен провел последние дни жизни, она позвонила Изабелле, и та тотчас примчалась за нею, забрала вместе с мужниными и ее собственными чемоданами к себе домой.

Нужно ли блокировать банковскую карточку, если кто-то умер? Но карточка в руках у нее, кто же распишется, не покойник же? Нужно ли прямо отсюда известить отдел регистрации по месту жительства? Пенсионную кассу? Страховую компанию? Мартен ведь до последнего платил взносы за страхование жизни. Может, они тоже потребуют свидетельство о смерти по факсу? Только у нее с собой и номера нет, конечно, он дома, среди бумаг Мартена. Объявление о смерти в газету? Nous avons le regret d'annoncer le deces de… С прискорбием мы сообщаем о кончине… Ладно, все это подождет до ее возвращения. С Анжелиной, лучшей подругой, она вчера долго говорила по телефону, вот и хватит для начала.

О, нет, надо позвонить директору школы и предупредить, что задерживается, не забыть бы это сделать после обеда, время в Канаде отстает от швейцарского на шесть часов.

Вероника вздохнула. Она пока что неопытная вдова. Какие у нее тут еще дела, не считая ожидания урны с прахом мужа?

Угнетает, конечно, вся история с приемной семьей Мартена, да еще в нее замешана Изабелла из-за этих противных звонков. Может, ей самой удастся разузнать хоть что-нибудь поподробнее?

Тетя! Вот уж тетя все знает про семью, и Вероника получит у нее наконец сведения про юношеские годы Мартена. Отчего он никогда не рассказывал о тете? Даже имя ее неизвестно. Всего-то несколько раз Вероника слышала их разговоры по телефону, и Мартен обращался к ней «тетушка». Наверное, ее номер записан в той самой телефонной книжице, которую она не обнаружила среди его вещей в отеле. Забыл, наверное, дома в спешке перед отъездом. После завтрака она перероет весь чемодан Мартена, уж где-нибудь непременно записан тетушкин адрес! Невозможно представить, что он не собирался ее навестить, оказавшись в Цюрихе. Впрочем, в Цюрихе ли она живет? Тоже неизвестно. Но уж точно в Швейцарии, иного быть не может.

Адрес этот Изабелле тоже не помешает.

Изабелла… Как хорошо, что можно пожить у нее.

Вчера вечером, когда приехала ее дочка, ощущение было такое, будто они дружат много лет, если б только не вспоминать, по какой причине она здесь оказалась. Как трудно признать эту причину реальностью, а не сном, от которого она однажды пробудится…

Вероника положила белого мишку в изголовье кровати, встала и увидела на письменном столе рисунок, сделанный тем вчерашним школьником. На удивление удачный, их обеих запросто можно узнать. Будто в подтверждение того, что она действительно находится в Цюрихе. Она приставила листок к настольной лампе, подложила ластик, чтобы не съехал.

Вообще-то, подумалось ей, Изабеллу она могла бы и возненавидеть. Не стояла бы та в переходе, такая милая и такая беспомощная, тогда Мартен не предложил бы поднести ей чемодан и остался бы жив. Не она ли виновна в его смерти, в конце-то концов?

И гадкое подозрение закралось вдруг в голову Вероники. А правда ли все то, что рассказывает ей Изабелла? В воскресенье, в полдень, Мартен прибыл в Цюрих, в понедельник утром он умер. Изабелла живет в том районе, где находится отель. А может, они случайно познакомились накануне вечером, провели вместе ночь, после чего он решил проводить ее в аэропорт? Вот тебе и причина сердечного приступа, Изабелла ведь принадлежит к тому типу женщин, которые нравились Мартину, это уж точно. Достоверность рассказа Изабеллы об их с Мартеном встрече перепроверить невозможно, и если так, то ее готовность помочь есть лишь попытка успокоить свою совесть. Ох, не случайно она растерялась и не ответила на вопрос, с какой стороны появился Мартен в переходе.

Вероника накинула халат поверх пижамы, быстро глянула в зеркало и пригладила волосы. Она заставит себя обращаться с Изабеллой так, будто они вовсе не знакомы.

Но ничего у нее не получилось.

Изабелла уже приготовила в кухне завтрак, подошла к ней, поцеловала.

– Bonjour, ça va avec le jet lag – как дела с нарушением суточного ритма? С отставанием во времени?

Веронике тут же стало стыдно за ее подозрения, нет, конечно, перед нею не обманщица!

Она призналась, что разницу во времени ощущает и сейчас, а точнее – death lag, отставание в смерти, ведь до нее по-настоящему не дошло, что Мартен умер, и во сне они сегодня катались на автобусе.

– Сочувствую… – сказала Изабелла.

И спросила, будет ли Вероника кофе с молоком, та ответила утвердительно, Изабелла протянула ей корзиночку с круассанами, за которыми утром сбегала в булочную, и они молча принялись завтракать.

Разлив кофе по второму кругу, Изабелла поинтересовалась, какие планы у Вероники на сегодня, и та рассказала про свидетельство о смерти, которое следует отправить по факсу. Изабелла предложила сходить на почту, а когда Вероника сообщила ей, что намерена перерыть весь чемодан Мартена в поисках тетушкиного адреса, только и кивнула: это поможет им обеим, ведь через тетю найдется и сын Матильды Майер, досаждающий ей странными звонками.

Тут затренькал ее телефон. Звонила Зара, она сейчас в музейном обществе, она просмотрела обе цюрихские газеты в поисках объявления о смерти Матильды Майер, но ничего не нашла. Тогда она обратилась в администрацию кладбища с вопросом о родственниках, но они справок не дают из соображений защиты данных.

Изабелла признала, что это очень мило со стороны Зары, однако не стоит так уж беспокоиться, у нее наверняка есть дела поважнее.

Но Зара возразила: как же не волноваться, когда происходят непонятные события, да еще вчера этот тип внизу ей страшно не понравился.

– Зара, если бы я почувствовала, что мне грозит опасность, я бы так тебе и сказала.

– Точно?

– Совершенно точно, детка.

– Ладно, – согласилась Зара, – но один вопрос у меня все-таки остался. Ты спрашивала, что означают красные и синие стрелочки на мобильном телефоне. Так вот, сколько там красных?

– Одна, – ответила Изабелла. И прежде, чем дочь задаст ей следующий вопрос, пояснила: она уже набирала этот номер и попала в городскую администрацию Устера, куда сам Мартен звонил в понедельник с утра.

– Ага, – обрадовалась Зара, – теперь нам кое-что известно!

– Что именно?

– Канадец Мартен Бланпен родился в Устере.

12

– Таким образом, дата его рождения – 28 января 1940 года, – произнес сотрудник местного отдела записи актов гражданского состояния, еще раз взглянув через очки для чтения на свидетельство о смерти, а затем поверх очков на посетительниц.

Он водрузил тяжелую, черную, крупного формата книгу на стойку и попросил их обеих присесть на стулья возле канцелярского шкафа. Зара сказала, что им нетрудно и постоять, однако он возразил: это не любезность с его стороны, а необходимость, ибо в книгу заглядывать нельзя.

– О, тогда разумеется!

Зара объяснила Веронике, как важно посетителям сидеть на стульях, чтобы не видеть записей, которые не предназначены для их глаз.

Сотрудник отдела бросил на нее понимающий взгляд, он уловил иронию в ее словах, и Зара решила держаться как можно корректнее, ведь на самом деле Веронике для прояснения обстоятельств следовало подать запрос в кантональное управление, однако этот чиновник вошел в ее положение и пообещал Заре, которая представилась переводчицей, закрыть на это глаза.

Взявшись листать книгу, он не преминул пошутить, мол, 1940-й – это немного незадолго до оцифровки, и Зара, осознавшая ответственность минуты, заулыбалась вместе с ним.

Она явилась к матери вскоре после того, как позвонила, с предложением съездить вместе с Вероникой в Устер, в отдел регистрации, чтобы поискать там свидетельства о прошлой жизни Мартена.

Вероника попыталась отказаться, ведь Заре, конечно, надо заниматься, а Изабелла предложила съездить вместо Зары, но та лишь засмеялась, ведь в данную минуту она только и ищет предлог, как бы не садиться за книжки, а маме следует вспомнить о том, что выздоравливающим не стоит переоценивать свои силы.

И вот теперь они вдвоем наблюдают за седовласым человеком в голубом блейзере, который листает одну за другой страницы и вдруг останавливается, явно наткнувшись на какую-то запись. Сравнивает ее со свидетельством о смерти и сообщает им, что в тот день были зарегистрированы двое новорожденных: во-первых, Вебер Анна, ну, она не в счет, во-вторых, Висброд Марсель. Однако это не совпадает с указанным именем. – И седовласый человек кивнул на свидетельство.

– Да нет же, Марсель подходит, так его звали раньше, – оживилась Зара. – Или там есть и дата смерти?

Для уточнения следует заглянуть в книгу регистрации граждан, потому что Устер указан здесь как место рождения матери. Хотят ли они, чтобы он принес книгу?

Зара закивала:

– Конечно! Конечно же хотим.

Служащий отдела попросил минуточку терпения, и, пока он отправился на поиски Марселя Висброда, гражданина Устера, Зара пыталась объяснить Веронике разницу между жителем города или общины и гражданином города, что далось ей не очень-то легко. Бывает место, где человек живет, а бывает место, откуда человек ведет происхождение, сам или его предки, и вот второе и есть гражданская принадлежность. Например, она сама гражданка деревни в кантоне Люцерн, где отродясь не бывала. Вероника удивлялась. У них указывают только место рождения.

Служащий вернулся с такой же тяжеленной и такой же черной книгой, положил ее на первую сверху.

– Еще один доисторический документ, – заметил он, открыл гроссбух и довольно быстро нашел нужную страницу.

– Так что же? – не утерпела Зара. – Есть там дата смерти?

– Даты смерти нет, вот только… – Служащий запнулся, поправил очки.

– Что «только»?

– Марсель Висброд 4 августа 1962 года был объявлен безвестно отсутствующим.

Вероника вопросительно посмотрела на Зару, но та не знала, как сказать по-английски «безвестно отсутствующий».

– А вы не знаете… – обратилась она к служащему.

– Missing, – пояснил тот.

– That would also fit, – промолвила Вероника, – очень даже подходит.

Зара спросила, нельзя ли сделать для них ксерокопии двух этих записей.

– Трудная задача при таком размере книги. – Служащий архива изобразил некое подобие улыбки и предложил сделать две выписки и поставить печать общины, это считается официальным документом. Однако за каждую выписку следует уплатить сбор в размере тридцати франков.

– But what about the name?[16] – Вероника взглянула поочередно на Зару и на чиновника.

– Намереваясь в другой стране обрести новую личность, люди меняют имя, такое часто бывает, – принялся растолковывать тот, – и если Марсель или Мартен обосновался во франкоязычной Канаде, то вполне логично для него было взять французскую фамилию, ведь некоторая параллель сразу бросается в глаза, не так ли, n`est-ce pas? – И посмотрел на Зару.

Но Заре никакая параллель в глаза не бросилась.

– Как перевести Висброд на французский? – спросил служащий.

– Un pain blanc?

– Вот именно.

– Blancpain – Wyssbrot! – воскликнула Зара, вскочив с места и хлопнув себя по лбу. – Все ясно!

Чиновник тут же прикрыл обложку книги, но руку так и держал между страницами.

Зара разъяснила Веронике все обстоятельства. Та кивала. Становилось все очевиднее, что они наткнулись на след Мартена.

Выпив капучино в соседнем кафе, они направились в здание окружного суда. Зара объяснила, о чем идет речь, молоденькой сотруднице, та стояла на входе за пуленепробиваемым стеклом. Предъявив выписку из книги регистрации граждан, Зара спросила, можно ли поглядеть документы тогдашнего судебного процесса, ставшие основанием для признания безвестно отсутствующим.

В ответ ей сообщили, что сегодня пятница, а за подобные дела отвечает секретарь суда, но она, увы, работает на восемьдесят процентов ставки и будет только в понедельник. Однако в первую очередь следует доказать, что они имеют право на ознакомление с документами.

Зара, заглянув еще раз в выписку, запротестовала, ведь пятьдесят лет уже истекли.

Срок сроку рознь, выяснение этого как раз и входит в обязанности секретаря суда, однако если их правомочия будут подтверждены, то документ им предъявят в тот же день. Все судебные приговоры подшиты в одну папку.

Зара перевела Веронике это сообщение, страшно сердясь на охрану прав личности, частичную занятость и разделение обязанностей – на все то, за что сама обыкновенно выступала.

А когда Вероника ответила, что самолет у нее только в среду и она будет рада узнать подробности биографии Мартена в понедельник, Зара только вздохнула: вот бы ей такое терпение.

И вдруг щелкнула пальцами, взглянула на часы и попросила Веронику еще раз сходить с ней в городскую администрацию – она забыла кое-что спросить.

Быстрым шагом пронеслись они через всю Судебную улицу и ровно без пяти двенадцать опять вошли в ратушу.

– Повезло, – обратилась запыхавшаяся Зара к молодому человеку в приемной, – у вас наверняка сейчас начнется обеденный перерыв.

– Повезло, – небрежно бросил тот. – По пятницам мы без перерыва до половины четвертого. Ну, что на этот раз?

Он ведь с утра уже направил их в отдел записи актов гражданского состояния. Зара спросила, не был ли он на дежурстве в прошлый понедельник.

– Я всю неделю не покидаю поста!

Зара ему явно понравилась.

– А вы помните телефонный звонок в понедельник с утра?

– Да-да!.. – развеселился молодой человек. – Какой именно звонок из трех десятков?

Зара показала ему запись о рождении Марселя Висброда, объяснила, что тот был признан безвестно пропавшим, на самом же деле эмигрировал в Канаду, что Вероника его жена, но понятия не имеет о его прошлом и теперь хочет выяснить его происхождение.

Молодой человек никак не мог взять все это в толк. Почему бы его самого-то не расспросить?

Да потому, что в прошлый понедельник днем он умер в Цюрихе, но его мобильник показывает, что утром он звонил в городскую администрацию, вот они и хотели бы узнать, с кем он говорил и почему.

Тут молодой человек посерьезнел.

– Послушайте, – произнес он, – я же не могу…

– Ой, только не надо про охрану прав личности! – оборвала его Зара. – Человек умер, теперь главная личность – его жена, то есть вдова, вот она стоит перед вами, она из Канады прилетела и ждет выдачи урны, вы что, не понимаете?

Девушка сверлила его своими темными глазами, пока он не опустил взгляд. Но потом все-таки поднял голову:

– А вы сами-то кто, позвольте узнать?

– Ее племянница! – не стушевалась Зара.

Молодой человек, поигрывая с шариковой ручкой, смотрел на телефонный аппарат.

– Ладно, – промолвил он наконец, – только ради вас. Позвонил какой-то человек и спросил про попечительский комитет, я обратил внимание на эти слова, ведь так только раньше говорили, и хотел соединить его с отделом социального обеспечения, но у них там с утра назначили важное заседание, так что до одиннадцати никого по телефону нельзя было застать.

– Спасибо! – сказала Зара. – Спасибо, я думаю, это он и был. Он представился как Бланпен?

– Очень может быть, но я не расслышал. Тем более что второй раз он не перезвонил.

– В одиннадцать утра он уже был мертв, – объяснила Зара.

– О, мои соболезнования, – произнес молодой человек, глядя на Веронику. – I am very sorry.

– Thank you, – поблагодарила Вероника. Молодой человек кивнул в ответ и обратился к Заре:

– Отдел социального обеспечения находится на втором этаже.

Вскоре они уже сидели напротив сухопарой женщины, представившейся как Штели, социальный работник, и имевшей вид столь удрученный, что Зара задалась вопросом, не является ли частью профессии это выражение лица, которое она нацепляет, входя утром в свой кабинет.

Когда Зара объяснила, зачем они пришли, предъявила ей свидетельство о рождении Марселя Висброда плюс выписку из книги регистрации граждан и спросила, не имеется ли сведений о человеке с этим именем в делах 1940–1962 годов, взгляд Штели стал еще более удрученным. К сожалению, документы этих лет пока не оцифрованы, так что ей придется поднять в архиве букву «В» за каждый отдельный год, и сегодня она этим заняться никак не сможет. Неужели это так важно?

Зара пояснила, что вдова господина Висброда, в Канаде назвавшего себя Бланпеном, в ближайшую среду улетает обратно в Монреаль, а до того хотела бы добиться ясности относительно юности Марселя Висброда, поэтому, если требуется, она, Зара, готова тоже пойти в архив и тем самым ускорить поиски.

– К сожалению, это исключено, – сказала Штели, – по причине охраны персональных данных.

Кивнув раньше, чем та произнесла последние слова, Зара раздосадованно спросила, нельзя ли навести все справки до полудня понедельника, когда они так или иначе приедут в Устер из-за судебного постановления о признании Висброда безвестно отсутствующим.

Социальный работник Штели окинула ее осуждающим взглядом, однако обещала постараться. После чего вышла в соседнее помещение, чтобы сделать копии обоих документов.

За это они будут ей очень благодарны, как подчеркнула Зара, когда Штели вернула бумаги и они с Вероникой уже стояли на выходе. Зара хотела было распрощаться, как вдруг на мгновение остановилась и задала такой вопрос:

– Какие причины могут заставить семидесятилетнего швейцарца, который живет за границей и провел молодые годы в Устере, звонить в отдел социального обеспечения?

Штели указала на свидетельство о рождении:

– Вы видели, кто его отец?

Зара кивнула:

– Да, это значит…

– «Неизв.» – это значит, что он не знал своего отца, и матери, возможно, тоже не знал, что он вырос в детском доме или воспитывался в чужой семье как приемыш, что тогда оформили либо опекунство, либо усыновление. В связи с любой из этих возможностей появляются вопросы, которые позднее хотел бы задать тот, кого они непосредственно касаются.

– Возможно, и мы сумеем задать эти вопросы…

– Возможно, – согласилась Штели. – Однако ответы могут оказаться крайне неприятными.

Зара вдруг почувствовала к ней симпатию.

13

– Так он, выходит, помер?.. – то ли переспросил, то ли подтвердил пучеглазый тип в коричневой фетровой шляпе, пристально глядя в глаза Изабелле.

Они сидели за столиком в «Федеральной брассерии» на цюрихском главном вокзале. В огромном помещении вокзала властвовал пивной шатер в сине-белую клетку, вот уже две недели воспроизводивший мюнхенский Октоберфест под названием «Цюрихские луга». Судя по обрывкам мелодий, доносившимся из шатра с разной громкостью, какой-то ансамбль – не то фольклорный, не то эстрадный – проводил проверку звукового оборудования. В одном киоске торговали пряниками в виде сердца и прочими сладостями, в другом вывесили майки с надписью «I LOVE YOU», а чуть подальше расположился тир, где девушка приветливо предлагала всем ружье, но никто не решался подойти и пострелять.

Человек, назвавшийся Майером, позвонил Изабелле на ее городской телефон вскоре после того, как Зара с Вероникой вышли из дому, и предложил встретиться.

И вот они сидят на деревянных скамьях в пивной, перед каждым чашечка кофе на столе, и Изабелла отвечает на его вопросы:

– Именно так. К сожалению.

– Упал и умер на вокзале Эрликон?

– Я же вам сказала: да.

– В прошлый понедельник?

– Да, в понедельник.

– А вы его подруга?

После секундного колебания Изабелла изрекла:

– Стала подругой после его смерти. Майер не поверил своим ушам:

– Это что ж такое означает?

Изабелла принялась растолковывать, как она познакомилась с ним за две минуты до смерти и как потом прониклась чувством, что должна ему помогать.

– Покойнику – помогать?

– Помогать можно и умершему человеку. Например, поддержать его достоинство перед лицом таких, как вы.

– Не болтайте ерунды.

– Так почему же вы не хотели, чтобы он попал на похороны своей приемной матери?

– Да что вы там знаете про его приемную мать!

– Знаю очень мало. Может, вы мне что-нибудь и расскажете?

– Я рассказываю только то, что мне захочется!

– Это я уже заметила.

Изабелла крутила в руках крышечку от сливок для кофе. На крышечке изображение вывески пивного ресторана, овал со швейцарским флагом под словом «ФЕДЕРАЛЬНАЯ», написанным большими буквами. Из пивной палатки неслась песня «Такой день», женский голос вдруг оборвался на слове «прекрасный» и скоро зазвучал снова, но уже в сопровождении какого-то дрожащего музыкального инструмента.

Майер держал в руках подставку под пиво – они лежали повсюду, синие, с надписью «Наш Октоберфест!», – и время от времени постукивал ею по столу.

– С чего вы взяли, что Матильда Майер – его приемная мать?

– Так сказала его жена.

Майер сощурил глаза. До сих пор Изабелла ни о какой жене не упоминала.

– У него была жена?

– Да, в Канаде. Вы ведь знаете, что он жил в Канаде?

Майер кивнул.

– Он умер, жена прилетела на другой день.

– И что же еще она вам сказала?

– Она почти ничего не знает о его прошлом. Майер вскинул брови, пивная подставка зависла в воздухе.

– Вам от этого легче? – чуть помедлив, осведомилась Изабелла.

Майер не ответил, лишь взглянул на нее и снова принялся постукивать подставкой по столу.

– О его прошлом сказать особо нечего.

– Значит, вы ему почти брат?

– Брат? Нет. Он жил у нас, это да.

– Как долго жил?

– Пока ему не пришлось уйти.

– Почему же ему пришлось уйти?

– Наделал дел, вот и пришлось.

– Куда же он ушел?

– В исправительное заведение, вот куда.

– В какое именно?

– Понятия не имею. С тех пор я его никогда не видел. Но почему вас все это интересует?

Изабелла подняла голову и уткнулась взглядом в зад огромного разноцветного ангела, прикрепленного тросами к перекрытиям свода и к боковой стене. Посмотрев затем на Майера, она улыбнулась:

– Потому что я с ним дружила.

Майер выдавил из себя нечто вроде смешка и покачал головой:

– Ну-ну, дружила она. С покойником.

– Да. И с его вдовой. Она тоже хотела бы узнать больше о его прошлом.

– Не знала ничего, так и дальше знать не надо. И пусть себе радуется.

– С ним плохо обращались?

– Не хуже, чем с нами.

– С вами? У вас были братья и сестры?

– И сейчас есть. Брат есть. Зачем вы об этом спрашиваете? Я вот вас не спрашиваю про ваших братьев-сестер.

– Да пожалуйста, спросите!

– Какое мне до них дело?

От киоска раздались детские крики. Двое темнокожих мальчишек с кикбордами приставали к матери, замотанной в одеяние до пола и в платок, чтобы та купила им какой-то пряник, он среди других свисал с перекладины на цветной ленточке. Мать, ответив решительным отказом, пошла себе дальше, а мальчишки раздосадованно вопили, но потом все-таки поехали за ней.

– А кто такая его тетя? – Изабелла продолжала расспросы.

– Кто-кто?

– Тетя, от которой он узнал, что приемная мать умерла. Она ведь и вам тетя?

Майер отхлебнул кофе и вытер рот тыльной стороной ладони:

– Понятия не имею. Может, кто-то из интерната.

Изабелла внимательно смотрела на него, как смотрят на пациента, страдающего деменцией. Ясно было, что он лжет.

– Из-за каких же дел он угодил в интернат?

– Хуже не бывает. Разрушил всю нашу семью.

– Жене он говорил, что никогда не делал ничего дурного.

– Вот как? Говорил. Такое любой скажет… в Канаде-то.

– А если это правда?

– Но это неправда! – И он стукнул кулаком по столу, только ложечки звякнули.

– А что правда?

Майер прижал пивную подставку к столу так, что она согнулась пополам.

– Послушайте вы, госпожа… госпожа Изабелла Раст. Я просто хотел у вас узнать, что случилось с Марселем. Вы мне сообщили. Верю я вам или нет – дело другое. Но справки вам давать я не обязан. Никакие. Счет, пожалуйста!

– Ладно, ладно, господин… господин Альберт Майер.

– Конрад! – прошипел Майер и тут только сообразил, что она его поймала.

– Ладно, господин Майер. Кофе за мой счет.

Майер сидел молча, пока не явился официант с вопросом:

– Посчитать вместе?

Изабелла и Майер отозвались почти одновременно: – Да!

– Нет!

Официант засмеялся. Взял у Изабеллы восемь франков, поблагодарил. Майер резко отодвинул скамейку и встал.

Изабелла тоже встала:

– Господин Майер, я отдала мобильный телефон Мартена его вдове. Пожалуйста, не звоните больше, она все равно не знает немецкого.

– Какого Мартена?

– В Канаде он называл себя Мартеном. Мартен Бланпен.

Майер уперся руками в стол и подался вперед, оказавшись так близко к Изабелле, что ей стало неприятно.

– Мартен Бланпен? Тогда это не он. А Марсель живой.

– Марсель умер. Можете не бояться, что он захочет поговорить с вами о прошлом.

– Я вообще никого не боюсь. Ни Марселя, ни вас.

Было до того очевидно, как сильно он боится, что Изабелла едва не прониклась к нему сочувствием. Но вдруг почему-то вспомнила, как один старик девяноста пяти лет взял да и съездил ей ни с того ни с сего кулаком, и на всякий случай сделала шаг в сторону.

– У вас есть мой номер телефона. Если вдруг сообразите, что это за тетя такая, звоните в любое время. До свидания, господин Майер.

– Прощайте.

Изабелла повернулась и пошла на улицу, к трамвайной остановке, мимо шатра, откуда неслось теперь «Пей, пей, братишка, пей».

Майер постоял минутку, затем двинулся в сторону поездов, но вернулся и взял со стола четыре франка, которыми собирался заплатить за свой кофе. С деньгами в руках он подошел к киоску со сладостями и купил себе пакетик пряничков.

14

Изабелла проснулась на диване, чувствуя себя настолько разбитой, что вдруг стала понимать старуху Маурер из предпоследней палаты в отделении, которая каждое утро начинает словами: «Я не могу встать». Изабелла спрашивает: «Почему не можете?» А та каждый раз отвечает: «Сил нету».

Ох, хорошо бы сейчас ее обняли рукой за плечи да помогли подняться. Зара говорила, нельзя переоценивать свои силы, вот что пришло ей на ум, и ясно стало, насколько та права. Надо же, какая усталость среди бела дня. Как будто вместе с желчными камнями она лишилась всех запасов энергии. Продолжая лежать на диване, Изабелла вспоминала, как ее пациент Михель, в прошлом директор школы, только придет время вставать, печально смотрел на нее полузакрытыми глазами и всякий раз спрашивал: «А зачем?»

Впрочем, она-то знает зачем. Она ведь решила записать по пунктам все непонятное в этой истории, раз уж сама в нее ввязалась. До среды, до самого отъезда Вероники – и это абсолютно ясно после утреннего разговора, – все равно ничем другим она заняться не сможет.

Вернувшись домой после встречи на главном вокзале, Изабелла приготовила себе какой-то растворимый суп, его надо только залить кипятком, помешать минуту да съесть, не очень-то понимая, что ты там глотаешь. К нему кусок хлеба, потом фруктовый йогурт, а потом она на минутку прилегла на диван и тотчас провалилась в сон.

Дрожа от озноба, она вскочила и вполголоса произнесла фразу, которую всегда повторяет своим пациентам в доме престарелых:

– Когда вы ложитесь, госпожа Раст, обязательно прикрывайтесь одеялом.

Пошла в кухню, накинула кофту, заварила себе китайского копченого чаю, уселась в гостиной с блоком чистых листков для заметок и принялась писать список.

Сверху она нарисовала шариковой ручкой большой вопросительный знак. Вместо точки под ним поставила кружок. Поразмыслила, с чего бы начать, и провела рядом с вопросительным знаком линию той же формы, двумя штрихами на кончиках соединив второй вопросительный знак с первым.

И написала под всем этим: «Юность».

Впрочем, о юности она сегодня утром кое-что узнала.

В центре листа она провела вертикальную линию, чтобы справа разметить по пунктам все, что известно. И написала слова «приемная семья» и «интернат». Однако причины, по которым он оказался в приемной семье, ей точно так же неизвестны, как и причины, по которым он угодил в интернат, да, кстати, а в какой? Поэтому на левой стороне листка под словом «юность» она опять написала: «приемная семья» и «интернат».

Кружок – точку от восклицательного знака – она обвела еще одним кружком.

«Фамилия» – написала она, и еще – «Канада». Когда он уехал в Канаду? Фамилия у него тоже была другая? Или его кто-то усыновил? Отчего же она не расспросила этого мрачного Майера? Маловероятно, что он бы ответил, из него и те крохи с трудом удалось вытянуть. Но лучше бы она составила этот список до встречи с ним, а не после.

Пустое пространство внутри вопросительного знака она стала заполнять мелкими штрихами.

Под пунктом «приемная семья» записала: «его дела». Знала бы она, что за дела такие натворил юный Марсель, так поняла бы, отчего для семейства Майеров оказалось столь нежелательным его присутствие на похоронах.

Она все исчеркивала штрихами вопросительный знак. Шариковая ручка, рекламный сувенир страховой компании, пачкалась, оставляла пятнышки.

Вообще все это не так важно.

След тети – вот что требуется найти!

Написала слово «ТЕТЯ» и снова давай штриховать, так что вопросительный знак стал похож на дождевого червя. Несомненно, Майер знал, кто эта тетя, несомненно, эта тетя – из семейства Майеров, а не из родной семьи Мартена и не из интерната. Раз Майер не хотел называть имени тети, значит, ей известна тайна, которую Майеры хотели утаить и которая как-то связана с теми делами Марселя.

Заштриховала и точку вопросительного знака, так что она стала похожа на автомобильную покрышку.

Почти в каждой семье есть свои темные пятна. Не раз она наблюдала, как сводят старые семейные счеты, как родственники, хлопнув дверью, вне себя от ярости мчатся прочь по коридору, когда узнают, что дом давно переписан на сына, о существовании которого никто и не подозревал, или как они в растерянности тихонько бредут прочь, когда услышат, что умирающий отец им вовсе не родной.

Недоверчивый Майер, тут никаких сомнений, имени тети не выдаст. Какие есть еще пути, чтобы узнать это имя?

Под вопросительным знаком Изабелла принялась чертить волнистые линии от левого края листочка к правому.

Надо еще раз спросить Веронику. Ведь должен был Мартен где-то записать ее адрес или номер телефона? Хотя, возможно, он рассчитывал увидеться с тетей на похоронах и ей не звонил. Такое предположение казалось Изабелле наиболее вероятным, ведь он только-только прилетел межконтинентальным рейсом, да и мобильник его не показал никакого звонка, кроме одного – в понедельник утром, в Устер. Но вдруг он звонил тете с другого телефона?

Изабелла любила ясность, неясности в таком количестве приводили ее в уныние. На правой стороне листка у нее вырос из волн вулканический остров, а шариковая ручка-пачкунья выбрасывала из кратера облака пепла и потоки лавы.

В графе под восклицательным знаком Изабелла написала слово «ТЕЛЕФОН», причем опять большими буквами.

Канадский мобильник Мартена нашли среди его вещей в отеле, значит, он приобрел «Сони Эриксон» уже в Швейцарии, то ли сразу в аэропорту, ведь на срок пребывания можно взять телефон напрокат, то ли в отеле. Одно только непонятно: откуда Конрад Майер узнал номер этого телефона? Мартен прибыл в Цюрих в воскресенье днем, а в понедельник утром Майер уже ему звонил. Может, сам Мартен позвонил ему из отеля и сообщил свой мобильный номер? Но она прекрасно помнит, с чем звонил Майер, когда она взяла трубку вместо Мартена. Майер говорил так, как будто застал его наконец и хочет оставить новое сообщение, а не подтвердить прежнее.

Вздохнув, Изабелла принялась рисовать маленькие домики на берегу вулканического острова. Стромболи… Там она с Барбарой могла бы сейчас греться на солнышке, а то и в море чуточку поплавать, а вечером они сварили бы спагетти или сходили бы куда-нибудь в пиццерию, стоило ей только сказать: «Нет, спасибо».

Она жила в стране, где любое предложение о помощи сначала отвергается. «Нет, спасибо, все хорошо», – говорят здесь, заходясь кашлем, кряхтя, с кривой улыбкой, как будто у них что-то хотят отнять. Безигера на инвалидном стуле гнев охватывал каждый раз, когда на пути в столовую кто-то пытался его подтолкнуть, хотя сам он мог крутить колесо только одной рукой, а ногой с трудом помогал себе продвигаться вперед. Однажды Изабелла приняла для себя решение принимать помощь, когда ее предлагают, чтобы не быть такой, как Безигер. Вот помрет он, думала она, и придут за ним, чтобы положить в гроб, а он как встанет да как скажет: «Нет, спасибо, все нормально».

Изабелла нарисовала солнце, оно как раз поместилось между вопросительным червяком и Стромболи.

А внизу, под словом «ТЕЛЕФОН», написала слово «просьба».

Если бы просьба умирающего состояла в том, чтобы поставить в известность жену, она бы это поняла. Это было бы простейшее объяснение, ей лично очень приятное.

Но если это другое, большее?

Умоляющий его взгляд вновь и вновь заставлял думать, что ее, Изабеллу Раст, он хотел просить о чем-то совершенно определенном. Но в таком случае он должен был знать ее, Изабеллу, а это не так, более того, это невозможно.

Изабелла посмотрела через окно на верхние этажи высотных домов. В окнах на фасаде «Свиссотеля» солнце отражалось так ярко, что даже слепило. Она вернулась к списку. Вот они, ее вопросы. Посчитала. Всего девять, и чем ниже они расположены, тем труднее на них ответить.

Она провела две параллельные линии через вопросительный знак, установила их подобно мачте на корабль, пущенный ею по волнам, и теперь вопросительный знак выглядел как парусник, а заштрихованная точка – как спасательный круг.

«Капитан пошел ко дну, – подумала она, – стал искать спасательный круг, но не нашел ничего и никого, кроме меня».

15

– Висброд?

– Ну да, мам, так его раньше звали, ты ни о чем не догадываешься?

– А о чем я должна догадываться?

Зара рассмеялась:

– Как сказать «Висброд» по-французски?

– Un pain blanc… Ax, вот что, Blancpain – Висброд! – Изабелла хлопнула себя по лбу.

Зара и Вероника сидели вместе с ней в кухне, рассказывали о поисках следов в Устере.

Изабелла встала, пошла в гостиную и вернулась с листком, исписанным вопросами:

– Значит, вопрос про фамилию я могу вычеркнуть. – И с этими словами она поставила шариковой ручкой галочку возле слова «фамилия».

Зара спросила, что это у нее такое.

Изабелла объяснила, что сделала список всех вопросов о жизни и смерти Мартена, на которые у нее пока нет ответов.

Веронику растрогали приложенные ею усилия, а Зара, с любопытством разглядывая рисунок, заметила:

– Ого, твой Стромболи отдыхает, про Канаду мы знаем побольше!

И рассказала про признание Мартена безвестно исчезнувшим в 1962 году. Чтобы таковое состоялось, нужно не менее пяти лет не иметь сведений о пропавшем, а это значит, что в Канаду он уехал не позднее 1957 года. Вероника добавила: точный возраст он никогда не называл, но ей известно, что прибыл он туда совсем юным.

Изабелла закивала, мол, семнадцать – да, это совсем юный, значит, прямо из интерната.

– Из какого еще интерната? – удивилась Зара.

Скорее всего, он, проведя несколько лет в приемной семье, попал в исправительное заведение.

Вероника тоже ничего об этом не слышала. Откуда же Изабелле это известно?

– Сегодня утром я встречалась с Майером.

– Одна?! – Зара аж на стуле подскочила. – Да.

– Ты с ума сошла!

– Почему же?

– Мам, это опасный человек, ты что, не заметила?

Но Изабелла возразила, ведь она умеет за себя постоять, и вообще попросила Зару успокоиться. Просто он ей позвонил…

– Как это – позвонил? По городскому?

– Да.

– Говорю тебе, это вчерашний тип, я сразу подумала, что он за тобой шпионит! Теперь он знает, как тебя зовут и где ты живешь.

– Ну и что? Это знают еще и многие другие.

– Но они не настроены враждебно по отношению к тебе.

– Мне он тоже несимпатичен, но просто он хотел от меня узнать, что произошло с Мартеном, а я ему рассказала. Теперь он успокоится.

– Поди, обрадовался, гад, что Мартен умер.

– Он явно испытал облегчение, это да.

– Ты знаешь его адрес?

– Нет, знаю только имя. Конрад.

– И больше ничего?

Изабелла рассердилась на себя за то, что не выманила у Майера хотя бы номер телефона.

– Даже имя его узнать – и то целое дело оказалось…

Зара взяла телефонную трубку, взглянула на дисплей, нажала на меню, потом заметила:

– Сколько я тебе говорила, что нужен другой аппарат, тогда все звонки будут отображаться!

– Чтобы я разобрала «неизвестный номер»?

Во время этой краткой перепалки они перешли на диалект, так что Веронике пришлось переспросить, о чем речь.

– She met that Meier this morning[17], – объяснила Зара.

Что же она выяснила при этом?

Самое главное: Мартену пришлось оставить приемную семью, и он попал в интернат, а причина в том, по словам Майера, что он натворил дел и разрушил всю их семью. Если бы узнать, что это за дела такие, то стало бы понятно, отчего они не хотели видеть его на похоронах.

Все трое замолчали.

Но тут опять вступила Вероника с рассказом о том, как Мартен всегда утверждал, что не делал ничего дурного, и она верит ему и всегда будет верить.

Зара повторила, что в понедельник она надеется в суде посмотреть материалы о признании отсутствия, а в социальном отделе выяснить все, что связано с его детством. Тогда они будут знать намного больше. Мартен ведь и сам пытался в понедельник это сделать, он звонил в Устер, чтобы связаться с социальным отделом.

Вероника еще раз подчеркнула, как она тронута их готовностью помочь, хотя и считает, что пора им бросить это дело, ведь Изабелла совершенно случайно столкнулась с Мартеном и не имеет ничего общего со всей предысторией, а у Зары тоже полно дел в связи с учебой.

Изабелле пришлось возразить: сегодня она тоже об этом подумывала, но ведь бывают истории, которые тебя касаются, хочешь ты или нет, и вот так она сама стала частью истории Мартена, только ведь история эта еще не до конца рассказана.

Зара согласилась, мол, пока этот зомби Майер шастает вокруг да что-то замышляет, история не закончилась ни для ее матери, ни для Вероники, а сама она уверена: чем больше они узнают о прошлом Мартена, тем скорее поймут происходившее ранее. А что касается учебы, так часть ее учебы – помогать тому, против кого учинили несправедливость. Как жаль, что он умер. И Веронику ей тоже жаль. Вдруг Вероника расплакалась:

– C`est tellement triste, tout ça…

– Oui, c`est triste[18], – согласилась Изабелла, положив ей руку на плечо.

Чуть погодя Зара показала ей копии, сделанные в отделе записи актов:

– Между прочим, мать Мартена не была замужем, а отец его неизвестен.

Изабелла взяла бумаги:

– Конечно, мать у него была… Анна-Мария Висброд… год рождения 1920-й… может, она еще жива…

Зазвонил мобильный телефон Вероники.

Это оказался Фредерик из туристического агентства, он все еще ждал свидетельства о смерти, и Зара вызвалась сходить вместе с Вероникой на почту.

Когда они вернулись, Зара еще долго возмущалась ценой пересылки одного-единственного листочка, в наше-то время, когда электронная почта не стоит ничего, а по скайпу можно бесплатно говорить часами.

Изабелла все это время сидела за ноутбуком, она распечатала четыре странички.

– Смотрите, я порылась в телефонном справочнике. Майер Конрад – в кантоне Цюрих таких семеро, Мейер Конрад – в кантоне Цюрих таких четверо.

И она протянула им два листка.

– Зато Анна-Мария Висброд на всю Швейцарию только одна.

И она достала еще один листок, третий:

Berthod Anna-Maria (-Wyssbrod) —

Берто Анна-Мария (-Висброд)

«Le Vieux Viggnoble» – «Старый виноградник»

Chemin des Chipres – Кипарисовая улица, 39

2016 Cortaillod/NE – Кортайо / Невшатель

Тел.032 751 29 49

– А четвертый листок, что там? – заинтересовалась Зара.

– Там карта Кортайо, чтобы мы не заблудились, когда приедем.

16

Вероника удивилась, когда Изабелла на вокзале в Невшателе не взяла такси, а целеустремленно направилась к автобусу. Она что, знакома с этими местами?

– Нет, – ответила Изабелла, – все это можно найти в Интернете, просто задаешь адрес, и тут же на карте покажутся и ближайшая автобусная остановка, и автобусные маршруты, и детали проезда тоже можно уточнить, а разве в Канаде по-другому?

Но Вероника этого не знала, ей это попросту не нужно, все поездки организовывал Мартен, да и ездили они обычно на машине. А у них что, нет машины?

Нет, в таком городе, как Цюрих, машина не нужна, общественный транспорт хорошо работает, что и ко всей Швейцарии относится. Ездить она умеет, конечно, и, если машина все-таки нужна – например, перевозить что-нибудь, ну, и так далее, – она берет машину напрокат.

Изабелла с Вероникой сидели в автобусе на Кортайо, Изабелла положила на колени букет цветов, купленный сегодня утром на рынке в Эрликоне у толстощекой торговки, которая составляла такие букеты у себя в саду из подсолнухов, цинний, васильков и колосков. Вероника сопровождала Изабеллу, на нее произвела большое впечатление яркая пестрота рядов, где продавалось все на свете – от овощей, зелени, фруктов, ягод и хлеба до рыбы, птицы, кроликов и конины. Будь то греческие маслины, тессинский козий сыр, персидские финики, белые грибы из Черногории или свежевыжатый апельсиновый сок, который сам себе и наливаешь, – тут изобилие чередующихся наслаждений призывало и к покупке, и к радости жизни, и к прогулке, и ко встрече со знакомыми, и к болтовне, а где-то сбоку агитаторы с плакатами, на которых стояло: «НЕТ тому-то» или «ДА тому-то», пытались привлечь гуляющих на сторону своих ДА или своих НЕТ. Изабелла рассказала, что по субботам, если нет дежурства, она всегда ходит сюда, на рынок, а Веронике вспомнился рынок Жан-Талон в Монреале, где торгуют продуктами крестьяне из окрестностей, в том числе итальянцы, Мартен частенько туда хаживал, когда вышел на пенсию.

Зара взяла у них отгул на сегодня и на завтра, потому что экзамен по международному праву неуклонно приближался, и вот они вдвоем сидят теперь в автобусе на Кортайо, и тот везет их через старую часть города. Веронике здесь очень понравилось, она нашла, что город немного напоминает Квебек, un peu comme Quebec, который тоже чуть возвышается над рекой Святого Лаврентия, как Невшатель высится над озером, но только у них старина совсем не такая старая.

– Как жаль, что Марсель всего этого не видит! – воскликнула она и тотчас вспомнила о цели их поездки.

Она повернулась к Изабелле, схватила ее за плечо, зашептала, что боится, j'ai peur, и не лучше ли им вообще вернуться?

Изабелла тоже нервничала, но считала, что идти необходимо, ведь она и в дом престарелых позвонила, их там записали и ждут.

– Записали в каком качестве? – удивилась Вероника.

– В качестве старых знакомых, – не смутилась Изабелла.

Вероника попросила, чтобы и говорила в основном Изабелла; у нее опыта больше.

Та ее успокоила. Конечно, говорить будет она сама, а вот с собой ли у Вероники фотографии?

– Вien sûr, конечно, – заверила Вероника, выпустила плечо Изабеллы и еще раз спешно проверила сумочку, где лежал конверт с фотографиями.

Они сошли на остановке, как указано по плану, прошли чуть дальше по улице, свернули направо, где стояли в окружении небольших садов домики на одну-две семьи, и приблизились к зданию, когда-то бывшему господским и построенному для чего угодно, только не для дома престарелых. Но адрес тот самый, верный.

«Le Vieux Vignoble» – значилось на табличке, прикрепленной к столбу на входных воротах. Ниже еще одна надпись: «Home pour personnes âgées»[19].

Через маленькую площадку, усыпанную гравием, они прошли к главному входу. Изабелла нажала тяжелую дверную рукоятку, и большая дверь, приводимая в движение электричеством, открылась.

Холл оказался мрачноват, свисавшая с потолка мощная люстра выключена, горела только настольная лампа на стойке дежурной. Мадам Берто, как им сказали, проживает на втором этаже в комнате 208, это слева. Если они хотят воспользоваться лифтом, то вот он рядом, справа.

– Нет, спасибо, все нормально, – ответила Изабелла, даже не спросив Веронику, и они вместе стали подниматься по лестнице, устланной, чтобы не затоптали, потертым красным ковром.

На дощечке возле комнаты номер 208 значились имена:

БЕРТО Анна-Мария

ПРЕТР Фабьенна

– Alors, – сказала Изабелла, взглянув на Веронику, – on у va?[20]

И постучала в дверь. Никто не ответил, Изабелла потихоньку открыла дверь сама, и они вошли. На одной из двух кроватей, прямо под свадебной фотографией в золотой рамке, лежала старушка с закрытыми глазами, вторая кровать пустовала, но в кресле у окна, возле маленького столика, на котором стоял увядший букет цветов, сидела другая – в зеленой вязаной кофте, с согнутой спиной. Вероника кинулась к ней, наклонилась, поцеловала.

– Ортанс, это ты? – спросила старушка в кресле.

– Non, je suis…

– Анетта, ты?

– Non, je suis…

– Эмми?

– Non, je suis Veronique, la femme de…[21] – И в неожиданном приступе слабости она повернулась к Изабелле.

А Изабелла, вынув букет из бумаги, объявила:

– Смотрите, госпожа Берто, что мы вам принесли, и как раз вовремя!

Она положила букет ей на колени, пошла с вазой к умывальнику, вынула увядшие цветы и сунула в маловатую корзинку для мусора, сполоснула вазу, наполнила ее чистой водой, вернулась к столику и поставила букет:

– Нравится вам?

Та кивнула. И, переводя испытующий взгляд с одной посетительницы на другую, произнесла:

– Но… Но я не уверена, что вас знаю.

Изабелла принесла единственный стул для посетителей, который находился в комнате, чтобы Вероника могла сесть, а сама примостилась на краешке кровати, в ногах.

– Так вот, – заговорила она, – это Вероника, жена Марселя Висброда.

И сделала паузу. Старушка продолжала смотреть на них вопросительным взглядом.

Изабелла поправила сама себя:

– Она была женой Марселя Висброда, потому что он, к сожалению, на этой неделе умер. Мы выяснили, что вы являетесь его матерью. Это верно, не так ли?

Вот тут госпожа Берто выпрямилась в кресле:

– Marcel? Est-ce que vous avez des nouvelles de Marcel?[22]

Тут Вероника все и рассказала о переезде Марселя в Канаду в юношеские годы, и как он стал капитаном, и как они поженились в зрелом возрасте, и какой это был тонкий, привлекательный, достойный человек, вот только о юности своей он, к несчастью, никогда ей не рассказывал и, видимо, вообще не знал, кто его мать. Она протянула ей фотографию Марселя в форме капитана.

Изабелла принесла госпоже Берто очки, которые заметила на ночном столике, и та долго рассматривала фотографию. Затем, опустив руку, проговорила:

– Voilà. Enfi n.[23]

Попросила стакан воды, Изабелла подала.

Долго никто из них не произносил ни слова.

Старуха на другой кровати закашлялась, потом снова впала в полузабытье.

Наконец Изабелла рискнула задать вопрос:

– Когда вы в последний раз видели Марселя?

Анна-Мария Берто задумалась, ответила не сразу:

– Когда ему исполнилось шесть месяцев…

– И как же это было?

Старушка снова надолго замолчала, глядя в окно, за которым высился большой и темный кипарис. Комната ее выходила не на ту сторону, где озеро, а на другую.

– Марселя я родила в восемнадцать лет. Отец его – крестьянин, я была у них служанкой. Он грозился убить меня, если я его выдам. Я боялась и молчала. Они забрали у меня Марселя и никогда не говорили, где он. Такая, как я, не могла стать хорошей матерью. Меня отправили в интернат – до двадцати лет… А где сейчас Марсель?

– Как мы уже сказали, к сожалению, он умер на этой неделе, когда впервые приехал в Швейцарию.

А Вероника добавила: он был прекрасным человеком и в жизни многого добился, она приехала именно ради того, чтобы это рассказать.

Анна-Мария Берто кивнула:

– Швейцария не принесла ему счастья. Это мерзавцы, des salauds. Все, и крестьянин, и священник, и эти из попечительского комитета. Мне никто не помог. Никто. – И вдруг она раскричалась: – C`etaient des salauds! Des salauds![24]

У старухи Претр на соседней кровати разыгрался кашель. Изабелла помогла ей сесть, постучала по спине, попыталась дать ей чуточку воды. Вошла сиделка с вопросом, что такое случилось, но и ей Анна-Мария Берто крикнула в лицо:

– C`etaient des salauds!

Сиделка попыталась успокоить разгневанную пациентку, ведь тут никто ей не желает зла, на что мадам Берто жестко заявила ей, что у нее украли сына, ils m`ont volé mon fi ls.

Изабелла вывела сиделку из комнаты и рассказала ей в коридоре, что именно узнала сейчас госпожа Берто и что они с Вероникой узнали от нее. Сиделка на это ответила: наконец она поняла смысл той фразы, которую пациентка так часто повторяет, более того, порой это единственное, что она вообще произносит. Изабелла спросила, конечно, что это за фраза.

– «Est-ce que vous avez des nouvelles de Marcel?»[25] – ответила сиделка.

В конце коридора показался немолодой господин, он направился к палате номер 208, поздоровался с сиделкой, и та представила его Изабелле как сына мадам Берто. А ему попутно сообщила, что разгадала, кажется, загадку.

– «Vous avez des nouvelles de Marcel?» – недоверчиво спросил он, ведь он тоже не раз слышал эти слова от матери, когда приходил ее навещать.

Сиделку вызвали в другую палату, они остались наедине.

Изабелла рассказала сыну мадам Берто всю историю, и выяснилось, что мать о ней никогда и словом не обмолвилась.

– Quelle surprise, – сказал он Изабелле, – какой сюрприз, хотя вообще-то и нет. Марсель мог быть, например, и первой любовью матери. Впрочем, мне всегда казалось, что у меня есть брат.

Когда они вошли в палату, Анна-Мария Берто сидела в кресле и держала фотографию Мартена в руках, а Вероника, положив руку ей на плечо, рассказывала о первой встрече с ее сыном и о белых китах, игравших у борта его корабля так, как будто они давным-давно друзья с капитаном.

17

– Значит, вы живете здесь уже больше сорока лет? – спросила Зара, а сидевшая напротив нее женщина кивнула и потянулась за конфетой «Линдт», которую ей любезно предложила девушка.

Она, мол, студентка и должна подготовить работу о кооперативном жилье – так Зара объяснила свое появление у двери с табличкой «К. МАЙЕР», когда дверь ей открыла пухленькая хозяйка. А дома ли ее муж, а найдется ли у нее минут десять, чтобы ответить на все вопросы?

Мужа дома не было, и поначалу хозяйка отказалась, но когда Зара заныла, что очень трудно найти людей, которые бы с готовностью дали нужные справки, хотя предусмотрен даже небольшой сувенир, и вытащила из сумки упаковку «Линдт – Линдор», та согласилась, и вот теперь Зара сидит в комнате на обитом тканью кресле с короткими ножками, у которого подголовник прикрыт вязаной салфеткой, а на канапе напротив сидит госпожа Майер и смотрит на нее слегка отрешенно. Между ними старомодный столик, там иллюстрированные журналы и газеты, на самом верху – газета «Анцайгер фон Устер», на нее-то Зара и выложила свои конфеты. В комнате еще буфет, пожалуй, великоватый для такого помещения, на нем стоит свадебная фотография, Зара тотчас узнала молодого Майера по взгляду. В рамочке рядом – портрет девочки школьного возраста, она в фартуке, а две длинные косы доходят до самого края фотографии. На большом столе в комнате обрезки тканей, а рядом швейная машинка – хозяйка дома как раз занималась шитьем.

Зара, положив блокнот на колени, записывала.

– Были ли у вас тогда дети?

– Да, дочка.

– Квартира вам казалась достаточно просторной?

Зара огляделась. Квартира из тех, где она всегда боится задохнуться от тесноты.

– Да, в общем-то, да. Какие уж по тем временам претензии.

– А когда дочка выросла, от вас не требовали, чтоб вы переехали в квартиру поменьше?

Госпожа Майер ничего не ответила. Тогда Зара принялась развивать тему, мол, часто бывает в кооперативных квартирах, что туда вселяются по молодости, а потом дети вырастают, и квартира уже велика, а новые молодые семьи на это жалуются. Но у них, значит, все по-другому?

Та покачала головой и взяла еще одну шоколадную конфету.

– Сорок лет назад сюда вселились и другие молодые пары, теперь они тоже постарели, не так ли? – не унималась Зара.

– Смены здесь тоже происходили, – сообщила хозяйка.

– Часто?

– Нет, не очень часто, на первом этаже пара осталась с тех времен, на верхнем этаже тоже пара, а вот на третьем, это прямо над нами, люди раза три въезжали и выезжали. Сейчас там пара с ребенком, к сожалению.

– К сожалению? Почему?

– Ребенок ночью часто кричит, тут звукоизоляция плохая.

– А вы уже слышали, что по плану все квартиры будут ремонтировать и модернизировать?

Госпожа Майер испугалась:

– Как это, зачем? Разве есть такой план?

Зара сказала, что сама точно не знает, потому и спрашивает, но подобный план существует для всех кооперативных домов, а уж тогда квартирная плата точно поднимется.

Но хозяйка квартиры надеялась до такого не дожить.

– Почему же нет? – удивилась Зара.

– Да просто привыкаешь к тому, что есть.

– То есть вам модернизация ни к чему?

– Нет, – ответила пожилая женщина, в который раз потянувшись за конфетой, – какая от нее польза?

Зара пояснила, что ремонтируют обычно ванную и туалет, устанавливают современное оборудование.

– Но мне это ни к чему, – сказала хозяйка, посасывая растаявший шоколад.

Зара размышляла, какие еще вопросы она задала бы, если бы действительно писала работу про кооперативное строительство.

И спросила, можно ли ей на минутку в туалет.

Все в этой квартире тесное, даже воздуха не хватает. Входишь в туалет, а по дороге обязательно заденешь рукой плащи, вывешенные в коридоре на крючках для одежды.

Унитаз расположен прямо рядом с сидячей ванной, так что можно опереться о ее бортик. Зара рада бы открыть окно, да только подоконник завален рулонами туалетной бумаги и купленными по акции упаковками мыла. В туалет ей совершенно не хотелось, но она уселась на сиденье, желая выиграть время, и принялась размышлять, что же теперь делать.

Сейчас она действовала по плану «Б» – Конрад Майер отсутствует. Согласно плану «А» – Конрад Майер присутствует – она бы прямо и без обиняков спросила его про тетю. В поисках Конрада Майера она действовала методом исключения: вычеркнула одного автомеханика и одного звукотехника, еще троих, живущих за пределами города, в субботу утром пошла по двум оставшимся адресам, но первым оказалась вилла на горе Цюрихберг, а вот второй… Утром, как только она увидела над входом рельеф, коленопреклоненную женскую фигуру со снопом в руке, то сразу поняла, что находится перед тем самым искомым жилищем, и решила вернуться сюда после обеда.

На сколько выросла за сорок лет квартирная плата? – вот первый подходящий вопрос. Бывают ли собрания товарищества? – другой вопрос. И наконец: много ли друзей они приобрели за истекшие годы?

Зара все это записала, добавила еще вопрос относительно праздников в этом квартале, решила еще поразмыслить и подняла взгляд.

Возле зеркала, прикрепленного над узкой раковиной, висел календарь какой-то организации по защите животных, на картинке изображен ежик. Рядом, над шкафчиком, две полки, на них несколько бутылочек, мыло и кисточка для бритья. На верхней полочке сидит кукла – наверное, реликт той поры, когда их дочь была маленькой.

А, вот какой вопрос еще можно задать: сохранились ли у дочери подруги с тех времен, когда она жила у родителей?

Еще, наверное, можно спросить, встали ли они на очередь в дом престарелых.

Что ж, для видимости этого хватит, должно быть.

Зара записала и новые вопросы, спустила воду, встала под шум вытекающей из бачка воды, и тряпичная кукла на полке оказалась на уровне ее глаз… Как вдруг она заметила нечто необычное. Булавка с красной головкой не являлась украшением для локонов этой куклы, нет, она торчала в ее виске, а другая булавка, с синей головкой, не являлась брошкой на розовой вязаной кофточке, нет, она протыкала эту кофточку насквозь и торчала где-то вблизи от сердца куклы. Зара вытащила мобильник из куртки, сделала фотографию. Включилась вспышка, и Зара испугалась, только теперь заметив, как темно и мрачно в этой ванной.

Открыла дверь, а в коридоре стоит Конрад Майер. Зара побледнела, ведь он вошел, наверное, когда стекала вода, и шляпу свою фетровую все еще не снял, стоит и смотрит на нее из-под шляпы, во всю ширь распахнув глаза.

– Кто вы такая и что вы здесь делаете?

– Студентка, – крикнула ему жена из комнаты.

– Студентка, – одновременно с ней произнесла Зара. – Я готовлю работу о проживании в жилых кооперативах, опрашиваю разных людей в кооперативных домах.

Майер сощурил глаза:

– Что же именно вы хотите узнать?

– Ну, например, давно ли вы здесь живете, повысилась ли за это время квартирная плата, посещаете ли вы собрание жильцов, насколько хорошо знакомы между собой люди в подобных товариществах… ну, в общем, это такие социальные вопросы.

– А в туалете что вы делали?

– А что обычно делают в туалете? – попробовала пошутить Зара.

Но безуспешно. Майер встал таким образом, что миновать его и пройти в комнату ей бы никак не удалось. Он молча оглядывал ее сверху донизу. Зара высокая, выше него на голову, а то и больше. Ей бы надо теперь действовать по плану «В» – Конрад Майер возвращается. Но плана «В» она не заготовила.

– Вы господин Майер, не так ли? – спросила она вежливее некуда.

– А вы?

– Канте, Зара Канте.

Фамилию отца она использовала в тех редких случаях, когда та казалась ей более походящей, чем Раст.

– Так, так. Негритянка, значит.

Майер, не трогаясь с места, встал руки в боки.

Заре удалось сдержаться:

– Мой отец – африканский врач, моя мать – швейцарка.

– А у нее какая фамилия?

– Тоже Канте… Разрешите, я возьму в комнате рюкзак?

– А девичья фамилия у нее какая?

– Простите, господин Майер, но это совершенно неважно. Думаю, будет лучше, если я пойду.

Майер сделал шаг в сторону, Зара зашла в комнату, взяла рюкзак, который поставила рядом с креслом, засунула туда блокнот, перекинула ремешок через левое плечо и протянула руку хозяйке дома, в изумлении замершей на своем канапе.

– Большое спасибо за ответы, шоколад, конечно, остается вам. До свидания!

Рука у госпожи Майер оказалась вялая, как клецка.

– Прощайте, – только и выговорила она.

– Прощайте, господин Майер, – сказала Зара в коридоре.

Он стоял таким образом, что пройти мимо оказалось легко. Руки сунул в карманы брюк и не вынимал, хотя Зара и ему протянула руку.

Она стала открывать входную дверь, но та оказалась запертой на замок. Обернулась, Майер в одном шаге от нее.

– Что вы делали в туалете?

– Я же вам сказала: мне надо было в туалет.

– Сделать фотографию?

Зара вдруг заметила, что в двери туалета имеются наверху две вставки из молочного стекла.

– Я хотела посмотреть, пришла ли эсэмэска, и случайно нажала на значок фотокамеры.

Майер сделал шаг в сторону Зары и стоял теперь так близко, что почти ее касался.

– И что же вы сфотографировали?

Зара, сжав руку в кулак, на миг задумалась, стоит ли ему врезать как следует, но вдруг испугалась. Сделала шаг назад, прижалась спиной к двери и подняла руки вверх, как будто защищаясь:

– Сфотографировала пол. Мне действительно нужно было в туалет. Я беременна, – сказала она тихо, но уверенно.

– Так, так. Тоже от негра?

– Пожалуйста, не надо… Что вы от меня хотите?

– А что вы от меня хотите, Зара Раст, что вы тут у нас вынюхиваете?

Зара возмутилась:

– Но вы у нас тоже что-то вынюхивали!

– Так, – произнес Майер и вытащил ключ из брючного кармана, подошел к двери и отпер замок. – Значит, мы квиты. Но запомните: видеть вас здесь я больше не желаю.

Зара рванула мимо него на лестничную клетку:

– А я не желаю вас видеть у нас, тоже запомните, пожалуйста! – Пробежав несколько ступенек вниз, она обернулась еще раз и крикнула: – Мы и без вас узнаем, как вы угробили Марселя Висброда!

18

Они сидели на скамейке чуть ниже верхней станции Риги-Кульм. В воскресенье Изабелла пригласила Веронику на прогулку, на гору Риги, с которой открываются классические виды Швейцарии, и проехала вместе с ней до горной станции, откуда лишь несколько минут ходьбы до вершины.

Погода оказалась не такой прекрасной, как надеялась Изабелла. Солнце, правда, еще светило, но панорама Альп открывалась не полностью, собирались облака, ложились под горными вершинами, окутывали их. Но все-таки Изабелла сумела показать Веронике со смотровой площадки горы Эйгер, Мёнх и Юнгфрау до того, как занавес перед ними задернулся. Три вершины, немногие из тех, что Изабелла с уверенностью умела опознать, и озера внизу, Цугское и Фирвальдштетское, а на другой стороне – озера Швейцарского плато, произвели на Веронику не меньшее впечатление, чем вся горная цепь.

На пути вверх они сидели в вагончике вместе с японцами, с туристической группой. Азиаты-путешественники, казалось, хотели добраться до вершины только затем, чтобы там сфотографироваться, и, когда Изабелла спросила одного японца, не снимет ли он их обеих на ее камеру, тот с милейшей улыбкой отщелкал несколько фотографий, поменял горизонтальный формат на вертикальный, посоветовал им чуть подвинуться, because of the lake – ради озера, а потом попросил Изабеллу на его аппарат сфотографировать их с Вероникой, with the lady from Switzerland – с леди из Швейцарии. Вероника объяснила, что она-то канадка, а вот швейцарка – это Изабелла, и тогда он сунул свою камеру Веронике, а сам встал рядом с Изабеллой у парапета на смотровой площадке.

Изабелла сварила дома два крутых яйца, запаковала две морковки, два яблока и шоколадку с орехами, на вокзале купила для каждой из них по сэндвичу и по бутылочке минеральной воды, а теперь разложила все это на скамье между ними, на двух цветных салфетках. Пикник она предпочитала загородным ресторанам, где террасы давно захватили семейства с ноющими детьми, пенсионеры с огромными собаками и группы жизнерадостных туристов, а обслуживающий персонал перегружен и ни одного официанта век не дождешься.

Вероника обрадовалась импровизированному столу, с аппетитом откусила сэндвич и воскликнула:

– Now I feel like a lady from Switzerland![26]

А Изабелла ответила, что на настоящем пикнике яйца разбивают острым концом друг о друга, а уж потом чистят. У кого скорлупа тверже, тот велит другому убирать остатки. Так они с родителями всегда делали, когда в воскресенье или на каникулах ходили в походы.

Веронике вдруг стало интересно, считает ли та свое детство счастливым.

Изабелла на миг задумалась.

Да, можно сказать и так. Она выросла вместе с младшей сестрой в Винтертуре, отец – бухгалтер на заводе текстильного оборудования, мать – фельдшер, пока они были маленькие, работала в частном кабинете у гинеколога неполную неделю, потом полную. Отец вовремя вышел на пенсию – прямо перед тем, как в текстильном машиностроении разразился кризис. Ей разрешалось делать что угодно, и она уже в детстве захотела стать медицинской сестрой, потом в Цюрихе поступила в училище, а позже дополнительно прошла курс и повышение квалификации по геронтологии, но это уже потом, когда она давно стала взрослой и самостоятельной.

– Разве можно захотеть ухаживать за стариками, когда ты сам молод? – спросила Вероника.

Этот вопрос она часто и сама себе задает, особенно когда после выходных дней слышит рассказы молоденьких медицинских сестер про походы в дискотеки и на вечеринки, вот уж противоположность жизни в доме престарелых, среди этих медлительных и беспомощных людей, для которых время имеет совсем другое значение и которые только и спрашивают, который час. Именно это ее всегда и привлекало: люди с возрастом становятся совершенно другими, сильные становятся слабыми, прямые – согбенными, толковые – путаниками, и всем им нужна помощь. Но им приходится, конечно, еще и искусственно очищать кишечник, и менять мочеприемник, с этим тоже надо справляться, вот недавно одна молоденькая поэтому и бросила учебу.

– А когда ребенок появился?

Да, нелегко пришлось, она из Женевы вернулась в Винтертур, нашла квартиру недалеко от родителей, мать ей помогла тем, что свою полную занятость сменила на частичную, и она сама смогла частично работать, тут еще и сестра отца поддержала, и, конечно, группа продленного дня, надо было только точно высчитать расписание поездок, только сама Зара вечно его сбивала – то вдруг у нее коклюш, то у нее корь, – но как-то оно устраивалось, и она не думает, что Зара испытывала в детстве какую-то ущербность.

– Да уж, такого впечатления она не производит, – заметила Вероника. – А ты можешь себе представить, чтобы в шесть месяцев ее у тебя забрали?

Изабелла только покачала головой.

Веронике, по ее словам, не верилось до сих пор, что рассказанное вчера матерью Мартена – правда.

– Да, мне тоже это дается с трудом, – согласилась Изабелла, – но в доме престарелых я слышала не раз похожие истории. Например, одна пациентка, воспитательница в детском саду, родила внебрачного ребенка и навсегда потеряла свою работу. Просто в те времена были очень четкие представления, что правильно и что неправильно. Другая пациентка росла в цыганской семье, а в семь лет ее из этой семьи забрали, считая, что бродяги ведут неправильный образ жизни. Приемной семье оказалось не по силам воспитание этой девочки, и вот так она начала скитаться по детским домам да интернатам, короче говоря, у родителей отнимали детей, а у детей отнимали детство, в полном убеждении, что все делается правильно.

– Мартен обладал сильным характером, иначе он бы не выжил, – поделилась с нею Вероника. – Это я только теперь по-настоящему поняла. Такая прекрасная страна, – добавила она, – горы, озера, полное благосостояние и дома чистенькие, и вот такая история…

– Красота пейзажа не делает людей лучше, – вздохнула Изабелла.

А Вероника сказала, что мораль, по ее мнению, мать всякой лжи, la morale est la mère des mensonges. Это изречение однажды кто-то повесил на доске объявлений в католической школе, где она училась. Все воспитание в этой школе губили монашки, там нельзя было даже сказать «живот болит», у тебя месячные, а ты говоришь: «J`ai mal en dessous du tablier» – у меня болит под фартуком. Заставляли на исповедь ходить, и они нарочно грехи себе придумывали, которых отродясь не совершали, поскольку знали, что со священником так скорее разберешься.

Изабелла ее поддержала: уверенность в том, что хорошо и что плохо, как и попытка установить для этого правила, а потом еще и придерживаться их со всей строгостью – вот, наверное, одно из зол, распространенных во всем мире.

– Такую собаку водят на поводке! – закричала где-то за ними мама маленького мальчика, тот завопил во весь голос, потому что его стал обнюхивать лабрадор.

– Ему просто поиграть хочется, – бодро сообщил хозяин, человек в красной кепке для гольфа, повязавший поводком наискось свою ветровку. – Иди, Рокко, к ноге!

Но Рокко не пошел к ноге, а продолжал интересоваться мальчиком, держась так близко, что мать схватила того на руки и подняла повыше, а хозяину возмущенно крикнула, чтобы он наконец взял свою дворнягу на поводок.

– Это никакая не дворняга, а чистопородный лабрадор, – гордо заявил хозяин и продолжил путь в гору, не снимая поводка с плеча, в то время как мама, следуя с ребенком вниз, огрызнулась, мол, с владельцами собак разговаривать бесполезно, они хуже собственной скотины.

– Говорите, что хотите, но не таким же тоном! – заорал ей вслед хозяин.

– А я и залаять могу! – заорала она в ответ.

Изабелла, которая прислушивалась к диалогу, сказала Веронике, что на таких туристических тропах выгуливание собак на поводке как раз и есть правило, его следует строго придерживаться, так она считает.

Вероника рассмеялась:

– J`ai toujours eu la chienne des toutous.

Изабелла не поняла смысла этой фразы, переспросила.

– I`ve always been afraid of dogs, я всегда боялась собак. Когда Мартен вышел на пенсию, он все тешил себя мыслью, что заведет собаку, но я не соглашалась. А что бы я теперь с этой собакой делала? – И Вероника всхлипнула.

Изабелла предложила пойти дальше. Они ведь хотели вниз, до Риги-Штаффель, может, даже до Риги-Клостерли. Погода стала еще пасмурней, панорама Альп полностью скрылась за облаками, и только два Митена, Большой и Малый, виднелись в предгорьях за грядой облаков, переместившейся от Фирвальдштетского озера к Лауэрцскому.

Вероника спросила, что это за горы, Изабелла назвала их имена и добавила, что по более высокой и более крутой из них ведет тропа, в детстве она ходила там с родителями.

– В самом деле? – Вероника очень удивилась. – Эти горы меня пугают, ils m'effraient, они на вид как два акульих зуба, как будто в любую минуту готовы цапнуть.

Такое сравнение развеселило Изабеллу, но все-таки она возразила, мол, не так уж опасны эти горы.

– Кто знает, – твердила свое Вероника, – qui le sait?

Они застегнули «молнии» на своих куртках, подняли капюшоны и под моросью начавшегося дождя осторожно двинулись вниз.

19

Как такое получилось, что Зара вместе с Нуби, студенткой из Нигерии, оказалась перед этим домом в Фолькетвиле, где один из четырех балконов украшали два маленьких колеса от телеги и швейцарский флажок, а другой балкон – цветочный ящик, где фуксии свисали за край?

Вчерашний визит к Конраду Майеру с женой совершенно сбил ее с толку, она чувствовала, что все сделала неправильно, но только вот не представляла себе, как могла по-другому завязать с этими Майерами знакомство.

Конспекты лекций по международному праву пришлось снова отложить, она все равно не в состоянии сконцентрироваться. Майер до нее и рукой не дотронулся, а все равно ее не покидало чувство совершенного над нею насилия. В чем она сама виновата? Ясно, она наврала, она обманным путем под липовым предлогом проникла в квартиру, и сама потом запуталась в своей паутине. Майер сразу узнал ее, как она узнала его. Если бы он с самого начала был дома, то игра в опрос оказалась бы ненужной.

А то, что она способна ввязаться в такую игру, оказалось новостью для нее самой. Причина, конечно, в той злости, какую она испытывала по отношению к этой ищейке: мало того что он досаждает ее матери звонками, так еще и преследует – вот зачем ему знать, где она живет, какое его дело? Разве не логично, что она тоже имеет право знать, где живет он?

Вечером она отправилась на студенческую дискотеку, в последнюю субботу месяца ее всегда устраивают студенты юридического факультет. Дискотека под девизом «Приостанавливающее действие» проходит в пустом ресторанном зале, дом определен под снос.

Там с нею заговорила Нуби. В лицо Зара знала Нуби, та принадлежала к немногочисленным на факультете темнокожим студенткам и училась на два-три семестра старше. Она постриглась, волосы не больше миллиметра длиной, и носила пирсинговое колечко под самым кончиком носа. Сидела на барном стуле, когда Зара заказала у стойки джин с тоником, скрестив ноги так, что бросались в глаза ее сапоги со шнуровкой и с голенищами, усеянными острыми, поблескивающими золотом шипами. Завязался разговор, Нуби поинтересовалась, откуда у Зары такой цвет кожи – от отца или от матери, – и, в свою очередь, рассказала, что ребенком приехала с семьей из Нигерии, но сейчас получила швейцарское гражданство и является «самой настоящей» жительницей Цюриха. Ее родители тоже недавно подали запрос на гражданство, но проблема состоит в том, что ее отец не желает по-настоящему учить немецкий.

Зара относилась к приезжим из Черной Африки весьма сдержанно. Иногда при виде такой семьи – мамаша то ли в цветном длиннополом одеянии, то ли в обтягивающих джинсах, папаша в модных кэжуал-тряпках, трое-четверо лижущих мороженое детей, а самый маленький в новехонькой пружинящей коляске – она ловила себя на обывательском защитном рефлексе. Откуда они вообще? Почему их так много? Кто за все это платит? И уж точно ей было ясно, что сама она к ним не принадлежит. До тех пор, пока защитный рефлекс не срабатывал против нее. Она это называла «негритянский гнев», сама в него впадала, последний раз у Майеров, и потом стыдилась, как мало солидарности ощущает с обитателями Черного континента, которые хотят попытать здесь счастья и которым как-то удалось сюда добраться. Разве у нее отец не такой же? И разве ему не повезло, что он встретил ее мать? Однако после, в этом-то и разница, он вернулся на свой континент, оставив здесь единственный след – ее, Зару.

О себе Нуби поведала, что собирается, окончив университет, провести еще постградуальный год в Англии или в США, а потом хотела бы работать адвокатом в Нигерии.

Зара с уважением кивнула. Музыка, которой здесь заправлял диджей по прозвищу Summa cum laude – «С высшим отличием», нарастала до почти невыносимой громкости. Объявили как раз какой-то техносаунд, и, когда Зара собралась было отойти от стойки, Нуби к ней наклонилась, коснулась рукой ее головы, губами приблизилась к уху и не то прошептала, не то крикнула:

– У тебя что-то случилось?

Зара была поражена. Значит, по ней это видно. Знаками она попросила Нуби выйти вместе с нею, они вместе отбились от атаки двух молодых людей, вызывавших обеих на танцпол, а на улице, где толпились курящие, присели на ограду. Нуби угостила Зару сигаретой, и та пересказала ей события сегодняшнего дня в сокращении, и предысторию тоже.

Нуби, от души посмеявшись ее дерзости, спросила, зачем было фотографировать куклу.

Вместо ответа Зара вытащила из сумки мобильник, открыла галерею и показала ей фотографию.

Нуби только присвистнула сквозь зубы. Часто она слышала, что такое и здесь бывает, но никогда не видела, к своему счастью.

Вот поэтому они и стояли теперь перед многоквартирным домом в предместье, Нуби открыла входную дверь своим ключом, быстро постучала в незапертую дверь квартиры на первом этаже и вошла туда вместе с Зарой.

Вчера она говорила, что отец – тут он рабочий на кладбище, а в Нигерии считался знахарем – разбирается в таких вещах, надо показать ему фотографию, а уж он объяснит что к чему.

Квартира выглядела совсем не так, как Зара себе представляла. Ничего пестрого, на вешалке самые обычные пальто и куртки, ни тебе шкур или охотничьих копий на стене, даже наоборот – постер с изображением виадука Ландвассер на Ретийской железной дороге, а из кухни вышла, окутанная восхитительными ароматами духовки, полная женщина в синем с белым полосатом фартуке, представилась как Аманда, мать Нуби, сообщила, что она как раз испекла печенье и «чин-чин», предложила Заре чаю, или лучше потом, ведь Джо в своей комнате, и он ее ждет. Нуби помогла: Джо – это отец.

Зара ответила, что с удовольствием выпьет чаю потом, а сначала лучше поговорит с Джо. Нуби постучалась в дверь рядом с кухней, приоткрыла и выкрикнула имя Зары. Мягко подтолкнула ее внутрь, а сама осталась снаружи и снова закрыла дверь.

Зара не поверила своим глазам и испугалась.

Комната оказалась совершенно пустой, здесь не было ни одного предмета мебели, ни одной картинки, а на паркетном полу сидел, скрестив ноги, человек в шортах – с голыми ногами, с обнаженным торсом. Сидел к ней задом и, не оборачиваясь, приказал:

– Come here.

Зара неуверенно обогнула его, опустилась напротив него на колени.

– Hello, I`m Sarah[27].

Человек кивнул.

В правой руке изогнутая деревянная палочка с резным узором, голова повязана тонкой кожаной лентой.

– Whom are you worried about? – задал он вопрос.

– About my mother, – ответила Зара.

– Why?

– My mother has an enemy. I was in his house. I saw this[28].

И она вытащила фотографию куклы, которую предварительно распечатала, показала. Джо взял ее в руки, долго разглядывал. Затем спросил:

– A picture of your mother?[29]

Об этом Зара не подумала. Но тут же сообразила, что у нее с собой мобильный телефон. Открыла меню, нашла среди фотографий ту, что снимала в день ее рождения на Фирвальдштетском озере, они тогда на палубе щелкали друг друга под швейцарским флагом. С помощью зума Зара еще немного увеличила портрет Изабеллы и протянула аппарат знахарю.

Джо посмотрел на портрет и на куклу, потом положил мобильник и фотографию перед собой на пол, оставив между ними небольшое расстояние, потом вытащил из кармана сахарницу с дозатором, полную обычного песка, и на обоих изображениях песком нарисовал круг. Далее он наклонился и держал голову так, будто прислушивается к картинкам, сначала к Изабелле, затем к кукле. И при этом прерывисто дышал, как будто даже стонал.

Заре все больше становилось не по себе. «Что я здесь делаю, – думала она, – что это еще за колдун?»

Прошло довольно много времени, и наконец Джо выпрямился, мокрый от пота. Положил палочку между портретами, долго ждал, а потом сказал, что за маму ей бояться не следует:

– Don't worry about your mother.

– Sure? – переспросила Зара, испытывая явное облегчение.

– Yes, – подтвердил Джо, но добавил: – It`s against somebody else.

Зара опять испугалась и почти беззвучно проговорила:

– Against whom?

– I don`t know[30].

Он тоже не знал против кого.

До сих пор Заре казалось, будто он смотрит сквозь нее в неведомую даль, но тут он устремил взгляд прямо и повторил ей:

– I don`t know. – И чуть погодя добавил: – But it`s dangerous[31].

Опасно, значит. Так она и думала.

20

Изабелла открыла дверь своей квартиры, где ароматно пахло пряным соусом для спагетти. Ей даже почудилось на миг, что она ошиблась дверью, она потихоньку прошла в кухню, сказав Веронике:

– Attends – подожди!

На столе лежала ее разделочная доска с ножом, а вокруг – луковая шелуха, кожура цукини, хвостики острого перца, ошметки помидоров, открытые баночки со специями, круглый кочан салата, вскрытая упаковка соуса «аррабьята», а на плите стояла сковорода. Конфорка на первом делении, соус булькает сам по себе, красный и многообещающий, пускает пузыри на поверхности, а те лопаются и оставляют цветные пятнышки на стенке сковороды. Что-то непокорное было в этой сковороде, как в ребенке, которого оставили одного, и он сам с собою играет. Изабелла выключила конфорку, повернув рукоятку до нуля, и вполголоса позвала:

– Зара!

Пошла к двери в ванную комнату, осторожно нажала на ручку, но Зары там не оказалось.

– Выглядит так, как будто готовкой занялся мужчина, – заметила Вероника, заглянув в кухню.

Ни та, ни другая еще не сняли обувь и вымокшие под дождем куртки.

– Тут могла быть только Зара, – сказала Изабелла.

Она присела, и неожиданно ее охватил страх. А вдруг этот Майер сюда явился, чтобы призвать ее, Изабеллу, к ответу, а нашел здесь Зару, которая явно хотела сделать им сюрприз в виде ужина? И что же, дошло до стычки? Или он выманил отсюда Зару? Но от нее-то он чего добивался? Изабелла знала, насколько непредсказуемым мог быть этот человек.

Или, может, он был здесь, а Зара пробралась в квартиру вслед за ним? Только бы она держала себя в руках, она иногда такая опрометчивая, просто неугомонная.

Вероника спросила, что она такое обдумывает, Изабелла поделилась: странно, как это Зара взяла да бросила готовку, остается только надеяться, что не появился Майер и не произошло чего-нибудь непредвиденного.

Но с какой целью Майер мог здесь появиться?

– Например, чтобы с тобой поговорить, – высказала предположение Изабелла, – он ведь мне не поверил, что Мартен действительно умер.

Не пробовала ли она позвонить Заре?

Ах, конечно, именно это и надо сделать. Она подошла к телефонному аппарату в гостиной, набрала номер Зары, одну цифру за другой. В кухне тотчас раздался звонок. Принадлежавший Заре мобильник спрятался за кочаном салата на кухонном столе.

Изабелла, вконец упавшая духом, положила трубку. Вероника тронула ее за руку, уговаривала не пугаться, ведь Зара, конечно, вот-вот вернется.

– А если не вернется? – И у Изабеллы выступили слезы на глазах.

– Mais écoute…[32] – Вероника обняла ее за плечи.

– Мам, привет! – закричала Зара и тут же изумленно замерла в дверях, увидев подруг в уличных куртках.

– Детка, где же ты была? – Изабелла, подбежав к дочери, обняла ее изо всех сил.

– Детка? – засмеялась Зара. – Я не нашла в шкафу спагетти и сбегала в магазин на вокзале. – Она подняла сумку с пачкой спагетти как можно выше. – Оказалось, у них есть даже вот эти, с женщиной в белом платке и с колосками, точно как в той книжке про «хозяйку спагетти», которая в детстве мне так нравилась. Видишь? – И тут она заметила следы слез на глазах у Изабеллы: – Мам, ты что? Ты волновалась?

Изабелла кивнула.

– Из-за меня?

Изабелла еще раз кивнула. Она так и продолжала бороться со слезами.

– Но я ведь просто хотела сделать вам сюрприз!

– И тебе это еще как удалось, Зара! Не знаю, с чего я вдруг так испугалась.

– А вообще ты нормально себя чувствуешь? Голова не болит, сердце не колотится?

– Да нет же, нет, с чего ты взяла?

– Просто так. Просто… ты очень изменилась.

– Мы прекрасно прогулялись, а теперь я немного устала, вот и все.

– Ладно, тогда переодевайтесь, потом ты приляжешь ненадолго, а через полчаса будут спагетти, о'кей?

– Очень даже о'кей.

Зара испытала облегчение. Она-то не особенно голодна, после сеанса с отцом Нуби она уж попробовала и печенье Аманды, и ее восхитительный банановый чин-чин. Джо больше не показывался, зато Аманда, усвоившая швейцарский диалект, все спрашивала на случай, если к ним зайдут из общины, вполне ли по-швейцарски выглядит их квартира. Зара, охотно это подтвердив, прямо оттуда направилась к матери.

Позже, когда они сидели за столом и наматывали на вилку свои спагетти, запивая глоточком кьянти, Изабелла рассказала Заре, как они вчера съездили к матери Мартена и как та всю жизнь ждала весточки о сыне.

Зара только головой качала. Просто поверить невозможно, что за свинство! И каждый год Первого августа только и говорят, какая у нас свобода.

Изабелла же была убеждена, что сегодня подобное случиться не может.

– Только Мартену это никак не помогло, – заметила Зара.

Некоторое время они молча поглощали спагетти.

– It`s delicious, – обратилась Вероника к Заре.

– Thank you[33].

Изабелла не преминула поинтересоваться, как продвигается изучение международного права.

– Потихоньку продвигается, – ответила Зара. Только вдруг вся эта история стала ее страшно раздражать. Вот, например, в Голландии этот Гроций, он в семнадцатом веке выдвинул основные правила ведения войн и тем самым одним из первых потребовал защиты мирного населения во время войны.

И что же ее так раздражает?

– То, что это мужчина! – воскликнула Зара, да так громко, что Изабелла с Вероникой, вздрогнув, отложили вилки. – Почему женщина этого не потребовала? Ведь именно женщины всегда являлись жертвами войн. И вообще, вся история права создана мужчинами! И сама история тоже, и философия, теология, литература – а мы-то где были? Мы только помогали им явиться на свет, всем этим умникам-разумникам!

Изабелла кивнула:

– Пришло время, и все это меняется.

Да, но историю изменить нельзя, отчего Зару берет зло, ведь все то, что она там должна учить, придумали мужчины.

Обращаясь к Веронике, она продолжала:

– Историю Мартена тоже не изменишь, а ведь ясно, что тогда его судьбу, как и судьбу его матери, тоже решали мужчины, и вообще, давно ли в Канаде женщинам дали право голоса?

– В 1940 году, – улыбнулась Вероника, – в Квебеке, моей провинции, в последнюю очередь.

– А в Швейцарии – в 1971-м. Причем в 1990-м федеральный суд просто заставил последний кантон с этим согласиться. Я вот родилась в 1990 году! Можете себе такое представить?

– Что ж, – ответила Вероника, – а в 1940-м родился Мартен. Тоже не вечность тому назад.

Они продолжали ужинать, «пустили салат по кругу», как выразилась Зара. Она, кстати, уверена, что Майер тогда выступал против женского избирательного права. Вот тут-то она и добавила:

– Я вчера побывала у него дома. I was in his house yesterday.

Изабелла с Вероникой опять отложили вилки.

Собственно говоря, Зара только хотела проверить, хорошо ли мать себя чувствует и прав ли Джо, утверждая, что магия вуду направлена не на нее, она совсем не собиралась делиться с ними субботними приключениями. Но вдруг стала рассказывать, как она пробралась к Майерам, да тут же предъявила фотографию из их ванной комнаты.

– Ах, вот почему ты спросила про головную боль и сердце! – догадалась Изабелла.

– Да, только знахарь уверен, что это к тебе не относится. Я ему показывала твой портрет.

– Знахарь?! – Изабелла решила было, что ослышалась.

А Зара кусала губы. Ведь и этот эпизод она собиралась утаить, но уж теперь рассказала в подробностях, признавшись, что все равно продолжала беспокоиться об Изабелле и очень рада, что у той все в порядке.

В свою очередь, мать была растрогана желанием дочери ее защитить, но как не возразить против ее обращения к африканскому знахарю, да и вообще удивительно, что такое существует, вроде бы в наше время мы это искоренили.

Тут уж вилку отложила Зара:

– Кто это – мы? Мы в Цюрихе и Винтертуре? А разве не ты оказалась в постели с африканцем? Что ты думала при этом?

– Я просто его любила. Вот и все.

– А я? Я вот его не любила, потому что никогда не видела. Я – это недоразумение. Вообще-то врачу и медсестре, даже если они любят друг друга, полагается знать, как надо предохраняться.

– Зара, прошу тебя…

– Все мои предки обращались к знахарям! – И она, на миг закрыв глаза, вновь увидела перед собой блестящую фигурку из темного дерева и череду предков за нею. – Ты знаешь только цюрихскую Зару, а африканскую Зару не знаешь совсем!

Изабелла пришла в замешательство.

– А ты ее знаешь? – тихо спросила она.

– Я тоже не знаю, вот проклятие! – завопила Зара. – Но уж если хочу узнать, то давай без критики! Право на связь с семьей записано даже в военном международном праве!

Вероника встала из-за стола со словами, что ей лучше уйти к себе в комнату.

– No, stay here, – приказала Зара. И еще добавила: – You belong to the family![34]

Вероника все-таки колебалась, тогда Зара нашла такие слова:

– After all you are my aunt, don't you remember?[35] – И внезапно разразилась смехом.

Волей-неволей Вероника тоже рассмеялась и села на место. Изабелла поинтересовалась, в чем дело, а Зара ей объяснила, что выдала себя в Устере за племянницу Вероники, да как хорошо, что она об этом вспомнила, ведь завтра им опять туда ехать.

Беседа вошла в спокойное русло, Вероника рассказала про гору Риги, да про море облаков, да про два акульих зуба. Изабелла радовалась, но чувство у нее было такое, будто произошло извержение вулкана. Да, выброс позади, но она приняла решение вести себя поосторожнее. Это действующий вулкан, в любую минуту извержение может начаться вновь.

21

– Значит, заявление о признании безвестно исчезнувшим было подано опекунским советом? – переспросила Зара у секретаря, проглядев страницу с приговором гражданского суда от 4 августа 1962 года.

Вместе с Вероникой они находились в приемной окружного суда в Устере, перед ними лежала открытая книга с подшитыми приговорами 1962 года – «свод», как выразилась секретарь суда.

Вообще-то она представилась как заместительница секретаря суда и действительно была очень молоденькая, могла бы работать ассистенткой на юридическом факультете. Она подтвердила, что тому самому безвестно пропавшему человеку на момент исчезновения было семнадцать лет, то есть, скорее всего, он находился под опекой, и в интересах официального окончания опекунства и попечительства, каковое на деле никогда не осуществлялось, и составили это заявление.

Родственников он, по всей видимости, не имел.

Зара и Вероника явились сюда уже в девять утра, и между тем, как им подтвердили, что они могут просмотреть документы, и тем, как они их действительно просмотрели в этой приемной, прошло на удивление мало времени.

– А где же документы самого разбирательства, приведшего к данному решению? – спросила Зара.

За ними следует обратиться в Государственный архив в Цюрихе, здесь собраны только приговоры, да и те перейдут туда уже в конце года, по истечении пятидесятилетнего срока.

– Но в архиве мы можем их просмотреть, не так ли?

– Это вряд ли, – прозвучало в ответ, – срок для доступа к судебным делам обычно составляет восемьдесят лет или же не менее тридцати лет со дня смерти искомого лица.

Зара была поражена:

– Как? Это касается и вдовы искомого лица?

– Именно так, – сообщила секретарь суда, – ведь в протоколах могут обсуждаться такие факты, которые умерший не хотел раскрывать своей жене.

Зара перевела это сообщение Веронике, от себя добавив, что считает подобные строгости преувеличенными и в некотором смысле foolish – дурацкими, да и вообще они ничего нового не узнали, кроме того, что Марсель имел официальных опекунов.

Вероника надеялась узнать больше в отделе социального обеспечения.

И действительно, в отделе социального обеспечения они узнали больше, однако совсем не то, на что рассчитывали.

А именно: сотрудница Штели, которая столь неохотно обещала им навести справки, сообщила, что в процессе обычных поисков соответствующих дел найти ей ничего не удалось. В этом нет ничего удивительного, поскольку для документов старше пятидесяти лет не существует обязательного срока хранения, обычно сохраняют пять – десять дел из каждого года – в качестве образцов тогдашнего делопроизводства.

Короче, она принялась искать в углу, где собраны в коробках дела, по разным причинам незавершенные или содержащие какую-нибудь загадку – в шутку именуемые «Нераскрытые Икс-Игрек», в честь знаменитой телепередачи, – и вот именно там под именем Висброд Марсель она наткнулась на папку, где есть кое-какие свидетельства.

Важнейшая из записей гласит: материалы исчезли в конце мая 1957 года.

Интернат Уитикон, где он являлся воспитанником, сообщил тогда, что Висброду удалось сбежать, отчего и появилась такая запись: «Побег из исправительного заведения – 28 мая 1957 года. Документы исчезли – 31 мая 1957 года». А далее с вопросительным знаком: «Возм. хищение / кража Висбродом?»

Сохранилось только заявление о признании безвестно отсутствующим, оно подписано тогдашним представителем опекунского совета по имени А. Бауман, а также само свидетельство этого признания, датированное 4 августа 1962 года.

Зара рассмотрела листок, машинописную копию того свидетельства, что она уже видела в окружном суде: фамилия, имя, дата рождения такая-то, гражданство такое-то, с учетом того факта, в последний раз видели, отсутствие каких-либо сведений, тем самым признается… И вкратце сообщила Веронике все, что узнала сейчас от Штели.

Вероника глубоко вздохнула и покачала головой, сокрушаясь, что его самого уже ни о чем не спросишь, if s so sad we can't ask him anymore.

Зара спросила, являлся ли представитель опекунского совета также и опекуном самого Марселя.

Не обязательно, нет. В данном случае он именно представлял органы опеки и попечительства. Она, Штели, предполагает, что судебный процесс заменил формальное прекращение опеки в связи с совершеннолетием ради того, чтобы закрыть это дело.

– Секретарь суда придерживается того же мнения, – поделилась Зара. – Интересно, жив ли еще тогдашний опекун?

Бауман? Нет, он умер лет тридцать назад, не меньше, ей однажды уже пришлось отвечать на связанный с ним запрос. И Штели продолжала:

– Вопросительный знак, а также пометка «возм.» – «возможно» – перед словами о хищении или краже указывают, что никакого взлома не было, то есть Марсель, забирая свои документы, действовал мастерски.

Вероника кивнула, когда Зара перевела ей эту фразу. Почему же нет, он и был искусным мастером, very skilfull, он выучился на слесаря, he was a learned metalworker. Вот и прекрасно, если он такое совершил, и абсолютно правильно. И она рассказала Штели, социальному работнику, о поездке к матери Марселя, которую они нашли благодаря свидетельству о рождении и которая всю жизнь ждет весточки от сына, лишившись его вскоре после рождения. Может ли та вообразить себе такое? Can you imagine that?

– Да, увы, это не единственный случай, – ответила Штели. В последнее время им часто приходится иметь дело с подобными запросами, и сама она вообще не представляет себе, как такие интриги возможны, едва ли не стыдится того, что работает в том самом учреждении, а потому хотела бы извиниться перед нею, госпожой Бланпен, от имени этого учреждения.

– Спасибо, с вашей стороны это очень любезно, very kind, но только судьбу Мартена это никак не изменит.

И она рассказала Штели, кем стал Мартен, и предъявила фотографию в капитанской форме.

– А можно ли разыскать опекуна, если им был не представитель органов опеки, а кто-то другой? – вмешалась Зара.

Теоретически можно, но это долгая история, поскольку не существует системного перечня официальных опекунов, а если даже опекун найдется, то не очень велики шансы, что он жив, ведь в те времена таковыми обычно назначали людей немолодых, много старше опекаемых ими лиц.

Зара не сумела удержаться от замечания, что для государственных учреждений пятидесятилетний срок давности – это очень удобно, можно пустить под нож любую совершенную ранее несправедливость.

Штели, по ее словам, возразить тут нечего, однако сама она прикладывает все усилия, разыскивая сохранившиеся следы, и вот в данном случае она нашла за отворотом папки две газетные вырезки, которые их несомненно заинтересуют, она сделала ксерокопии.

И Штели вручила им два листка, Зара тут же просмотрела оба.

Первый – объявление о смерти Кристиана Майера, 11.4.1913 – 5.6.1955, в результате несчастного случая, Матильда Майер-Швеглер, Конрад и Альфонс Майер, Эльза Швеглер. Прощание тогда-то, сохраним благодарную память.

Второй – газетная заметка из «Вестника Пра-Швейцарии» от 6 июня 1955 года под заголовком «Несчастный случай в горах».

Итак, в воскресенье, 5 июня, отец с тремя сыновьями хотел подняться на Большой Митен и, преодолев две трети подъема, поскользнулся и упал в пропасть. Один из сыновей пытался его удержать, но напрасно. Бригада спасателей нашла его мертвое тело на выступе скалы.

На полях газетной вырезки, снизу вверх, надпись карандашом: «Засед. по д. н. 14.9 с. г.».

Это означает, как объяснила Штели, что 14 сентября того года, то есть 1955-го, состоялось заседание суда по делам несовершеннолетних, и, разумеется, можно предположить, что оно закончилось отправкой в исправительное учреждение.

– Но почему?

А вот этого Штели тоже не знала, хотя карандашный комментарий явно указывает на взаимосвязь данной меры и несчастного случая.

– Где же найти протокол судебного заседания?

– Если искать, так только в Государственном архиве.

– Но ограничение на доступ составляет восемьдесят лет, верно?

Штели кивнула. Можно, правда, обратиться с запросом на ознакомление к кантональным властям, хотя это тоже долгая история.

– А если обратиться в исправительное учреждение, в «Уитикон»?

– «Уитикон» существует и поныне, да, там можно попытать счастья. Но только и они особенно не жаждали хранить старые дела.

Зара перевела, Вероника вздохнула:

– If s so hard, как все это мучительно. Такое впечатление, что государственные органы за всю жизнь так не охраняли Мартена, как охраняют после смерти.

Прощаясь, социальный работник Штели обратилась к ней со словами, что очень сожалеет о происшедшем. I am very sorry about all this.

22

Чемодан пустой, наконец-то.

Изабелла поняла, что у нее пропало всякое желание путешествовать. Вероника улетит послезавтра, и у нее до выхода на работу останутся еще четыре дня. Хотелось бы провести их спокойно дома, может, в кино сходить или на концерт, может, родителей навестить или сестру, а еще можно провести денек с Зарой, пусть они обе выскажутся о том, что так неожиданно вырвалось позавчера. Еще есть один старинный друг, она случайно с ним столкнулась в городе перед тем, как лечь в больницу, они выпили вместе кофе и коротко посвятили друг дружку в свои жизненные обстоятельства, причем ей понравилось его любопытство, договорились встретиться после операции и поездки на Стромболи, просто так, ведь было бы неплохо вместе поужинать – вроде и никаких обязательств, но за встречами подобного типа обязательства так и поджидают.

После рождения Зары она всегда осторожничала с мужчинами, слишком глубока оказалась обида, нанесенная исчезновением ее африканского возлюбленного, она стала и жестче, и сдержаннее в проявлении чувств.

Изабелла настроилась на существование матери-одиночки и не питала надежд на появление мужчины, готового соединиться с нею и с ее дочуркой, она долгое время состояла в отношениях с одним архитектором, порядком ее старше, которого бросила жена и который, к ее удивлению, даже предлагал ей выйти за него замуж, но Зара – она тогда как раз пошла в школу – категорически его не приняла («глупый дурак какой-то!»), так что семейный ад был заранее обеспечен. Однако и равнодушия к мужчинам Изабелла не испытывала, потому и поддерживала длительную связь с женатым компьютерщиком, в постели у которого оказалась во время кратких, только на выходные дни, курсов повышения квалификации. Их последующие встречи всегда требовали серьезной организации как с его, так и с ее стороны, тайна добавляла эротики и доставляла ей удовольствие ровно до той поры, пока она не обнаружила в его пиджаке записку со словами: «До скорого! Твоя Тигрица».

После этого она долгое время читала брачные объявления и даже встретилась с одним вдовцом, тоже оставшимся вдвоем с дочерью и готовым создать новую семью. «У тебя есть ребенок? Это не препятствие!» – гласило объявление, но стоило ей показать фотографию Зары, как он откровенно испугался и попытался замаскировать свое отступление восторгом при виде славной девчушки.

Изабелла опустилась на колени возле чемодана, который все так и стоял в коридоре, и положила его на пол, чтобы распаковать, не поднимая ни на стол, ни на кровать, захлопнула крышку, застегнула «молнию», опять поставила чемодан и тут заметила, что передний карман открыт. Собиралась уже застегнуть и эту «молнию», но все-таки полезла внутрь и убедилась, что там ничего нет, кроме какой-то бумажки, Изабелла нащупала ее рукой. Подцепила, вытащила и увидела, что это записка.

«Пожалуйста, присмотрите за (044)423-57-88» – вот что значилось в этой записке. Номер телефона – карандашом, слова – шариковой ручкой. Почерк незнакомый.

Перевернула листок, на обратной стороне ничего. Листок из блокнота в клеточку, по верхнему краю след перфорации. С запиской в руках Изабелла медленно пошла в кухню, села за стол. Что это за послание, для кого? И как оно оказалось у нее в чемодане?

А телефон? Странно, вроде бы знакомый. Чей это номер? Кто в опасности?

Только она собралась встать, чтобы поискать этот номер в интернет-справочнике, как вдруг сообразила: 423-57 – это «Штайнхальде», дом престарелых, где она работает, а 88 – это телефон в палате. Последние две цифры не совпадают с номером самой палаты, поэтому она, чуть поразмыслив, взяла телефон и набрала все эти цифры.

Долго слушала длинные гудки, пока на другом конце линии наконец не подняли трубку, хотя вслед за этим сначала раздались странные шумы, словно трубка билась о какие-то предметы, а уж потом надтреснутый голос произнес:

– Маурер слушает.

– Это Раст, здравствуйте, госпожа Маурер!

– Кто?

– Раст, Изабелла Раст!

– Ах, сестра Изабелла, здравствуйте!

– Я хотела только спросить, как у вас дела.

– Не очень хорошо… Но разве вы не в отпуске?

– В отпуске. А что не очень хорошо, госпожа Маурер?

– Боли, у меня боли.

– Где же?

– Да всюду колет.

– Как жаль, надо же. Знаете что? Я сегодня в Цюрихе, загляну-ка я к вам.

– Да что вы, не стоит, сестра Изабелла!

– Нет, я все равно заеду. До скорого, госпожа Маурер.

Сослуживицы Изабеллы страшно удивились, когда та через час появилась в «Штайнхальде». Они как раз сидели всем отделением на совещании в рабочей комнате, отделенной от столовой и общего зала большими стеклянными окнами. Изабелла быстренько открыла дверь, сообщила, что уже вернулась и собирается навестить пациентку Маурер в частном порядке.

– А что же Стромболи? – как всегда громко закричала Сесиль, которая ее заменяла.

– Потом расскажу, не буду вам мешать, – ответила Изабелла, закрывая дверь, и пошла по коридору к предпоследней палате. Какое странное чувство – оказаться здесь без дела, никогда еще она не входила в палату в уличной одежде. «Вот так бывает, наверное, когда выйдешь на пенсию», – подумала она и заодно порадовалась, что такое с ней еще не произошло.

Пациентка Маурер выглядела неважно. Седые волосы зачесаны назад и завязаны пучком, но в некоторых местах уже просвечивает бесцветная кожа головы. Толстые роговые очки, светлая розовая блузка, из-за которой она кажется еще бледнее, чем на самом деле. Сидит в кресле-каталке и держит книгу на коленях.

Изабелла взяла стул и присела рядом:

– Вот я и пришла, госпожа Маурер, здравствуйте!

– Сестра Изабелла, здравствуйте, то, что вы пришли…

– Я вам шоколадные конфеты принесла, «Линдт».

– Спасибо вам большое. Пожалуй, сразу съем одну.

– Угощайтесь!

Та открыла коробочку, достала конфету и сунула в рот.

– А вы не хотите конфету?

– Нет, спасибо, это для вас, у меня дома еще есть.

– Лучшее средство от боли, – улыбнулась Маурер. – Голова так болит, что я почти не могу читать.

– А что вы читаете?

– «Короля Бернины». Но только прочитаю, как тут же забываю… – И она взглянула на открытую страницу. – Маркус Пальтрам кого-то спас и переправил в Австрию. Но тот почему-то не испытывает никакой благодарности. И есть для этого причина, только не помню какая.

– Откуда у вас эта книга?

– Осталась от матери. Она любила читать. Был и фильм такой, я смотрела. Показывали в кинотеатре «Централь».

– В Цюрихе?

– Нет, в Устере.

– А, так вы из Устера?

– Родом из Устера, да. Вы знаете, кто такой «камогаскер»?

Изабелла покачала головой:

– Нет, никогда не слышала.

– У них еще взгляд такой особенный, гордый, магический… Вот я и думаю, что Маркус Пальтрам – это и есть «камогаскер», как в легенде. – Тут старая женщина вздохнула. – Знаете, сестра Изабелла, в моем возрасте много книг уже не надо. Прочитаешь одну – и можешь опять читать ее с самого начала.

Изабелла рассмеялась:

– Чувство юмора вы не утратили, госпожа Маурер, значит, дело не так плохо.

– У меня-то? Совсем неплохо. На той неделе умерла моя сестра, тут уж не до веселья. Вот так она, гадина, забирает нас одного за другим.

– Кто – она?

– Смерть. Хорошо б она хоть не с косой ко мне явилась.

– Ну что вы, госпожа Маурер…

– На меня одну и серпа хватит, как вы думаете?

– Пока что она вроде к вам не собирается!

– Почему же, в «Штайнхальде» она частенько заглядывает. Каждый раз, как на входе свечка стоит и фотография рядом. Верно, вам она уже не раз попадалась, когда крадется тут по коридорам, нет?

Изабелла засмеялась:

– К счастью, нет, госпожа Маурер.

– Точно, точно, она как Кристкиндль. Только откроешь дверь, увидишь подарки под елкой – а его и след простыл.

Изабелла не знала, что сказать.

– Вот так, в ожидании, того и гляди засохнешь. Принесете мне глоток чая, раз уж вы пришли? Вон там, на тумбочке, стоит стакан.

– Принесу, конечно, госпожа Маурер.

Изабелла встала и пошла к тумбочке.

И увидела фотографию.

23

Зара и Вероника, сидя в электричке на обратном пути в Цюрих, все так и ломали голову над газетной заметкой о несчастном случае в горах, пытаясь разгадать связь между нею, судом по делам несовершеннолетних и отправкой Мартена в исправительное заведение.

Вероника рассуждала так: если отец семейства Майер погиб в результате несчастного случая, то приемного сына, так или иначе, должны были забрать, но отчего же не в другую семью, а в тюрьму? Он заверял ее, что никогда не делал ничего дурного, она по-прежнему ему верит. И если с ним поступили не по справедливости, то он имел право сбежать, и даже если он совершил кражу со взломом в государственном учреждении, чтобы забрать свои документы, то все равно он прав.

Зара соглашалась, она того же мнения, только вот не может не задаться вопросом, как до такого дошло. В газете упомянуты трое сыновей, в объявлении – только двое, значит, третьим и был Марсель Висброд. Понятно, что ради короткой газетной заметки никаких розысков проводить не станут. Да, и попытку спасения вроде бы они все же совершили, кто-то из троих пытался удержать падающего отца.

– Мартен, – вмешалась Вероника, – sûrement c`etait lui, il voulait toujours aider[36].

– Допустим, это он и был, – рассуждала Зара, – тогда тем более не было причины отправить его в колонию, вот этого я и не могу понять.

Вероника спросила, поднималась ли Зара когда-нибудь на эту гору Митен, но нет, Зара там не бывала.

Изабелла вчера рассказывала ей, Веронике, что ребенком ходила туда с родителями, там есть тропинка, но вот ей совершенно не понятно, зачем туда вообще ходят, да еще с детьми, она видела эту гору со стороны Риги и совсем не удивляется тому, что оттуда можно свалиться. А в газете не написано, что именно произошло с отцом семейства Майер?

– Поскользнулся, – ответила Зара, – he slipped.

И предложила Веронике съездить в «Уитикон», это совсем недалеко, но Вероника отказалась. Она устала, лучше ей прилечь.

Объявили остановку, Эрликон, и они стали собираться. Но только поднялись, как у Зары звякнул мобильный телефон, сообщая об CMC. Она вытащила мобильник из сумки, прочитала эсэмэску и пришла в полное изумление. А Веронике сказала, что можно снова сесть – они поедут дальше, до главного вокзала.

Сообщение гласило: «НАШЛА ТЕТЮ. ПРИЕЗЖАЙТЕ В ШТАЙНХАЛЬДЕ, В-17».

Спустя три четверти часа Зара и Вероника вошли в отделение В и тихонько открыли дверь в палату 17, где обнаружили рядом со спящей в кресле-каталке старушкой Изабеллу. Увидев их, она прижала палец к губам. Сели рядом на кровать, выжидающе на нее глядя.

Изабелла зашептала:

– Это Маурер-Швеглер. Сестра Матильды Майер. Тетя братьев Майер и тетя Марселя… э-э… Мартена.

Начала повторять то же самое по-французски, как вдруг старушка в кресле проговорила во весь голос:

– Марселю я не тетя, но он меня так называл.

– О-о, – спохватилась Изабелла, – я думала, вы спите.

– Вы же знаете, сестра Изабелла, старые женщины – они как кошки, никогда по-настоящему не спят. – Старуха Маурер посмотрела на новых посетительниц. – Я уже забыла, кто вы. Кто из вас королевское дитя?

– Моя дочь Зара, – рассмеялась Изабелла.

– И кто же был тот король?

На вопрос ответила Зара:

– Африканский знахарь.

Маурер схватила Изабеллу за руку:

– Как удачно у вас получилось! В Устере я искала такого понапрасну. А кто эта дама?

– Госпожа Маурер, это уже другой и более серьезный разговор. Они поженились в Канаде, Вероника – жена Марселя, теперь, увы, его вдова.

– Марсель умер?

– Да, госпожа Маурер, и я вам об этом уже говорила.

Та сняла очки и провела по глазам тыльной стороной ладони:

– Вот, а он еще успел меня навестить. Привез мне канадское печенье с кленовым сиропом. Я все съела.

– Расскажите по порядку, госпожа Маурер. Старуха на миг закрыла глаза, снова нацепила очки и поведала следующее:

– Днем, по-моему, это было воскресенье, да, воскресенье неделю назад. Он собирался к Матильде на похороны. Из-за этого я ему звонила, номер у меня там, в ящике. Мы всегда созванивались раз в году, я ведь его любила, этого мальчика. Он прямо из аэропорта ко мне приехал, мы хорошо так посидели, поболтали, он мне рассказал про Канаду, как удачно у него все там сложилось, фотографию свою оставил и номер телефона в Швейцарии, вон там положил, рядом с фотографией, и хотел зайти еще раз после похорон, но уже не зашел, а телефона его я не нашла, может, Конрад его забрал, тот пришел на следующее утро и спросил, пойду ли я на похороны, но я не захотела, знаете ли, в коляске – для меня это утомительно. – Тут она, взглянув на Изабеллу, продолжила: – Спрашивал, как мне тут живется, а я ответила, что если бы отделением руководила не сестра Изабелла, то мне жилось бы точно хуже, а с нею у нас все хорошо, и шуточки она тоже понимает.

Вероника спросила, давно ли госпожа Маурер знает Мартена, Изабелла перевела вопрос.

– Мама наша, то есть мама Матильды и моя, умерла очень рано, вскоре после этого сестра вышла замуж за Кристиана, владельца крестьянского двора повыше Устера, а я, как несовершеннолетняя просто пошла в приданое вместе с ней, помогала по хозяйству, вот туда и взяли Марселя – приемышем, потому что у него не было ни отца, ни матери, и с ним все обращались плохо, особенно Кристиан, но и моя сестра, она ведь не решалась слова сказать против мужа, да и двое братьев тоже. Иногда хоть я суну ему что-нибудь, если никто не видит, и еще я его раз навестила, когда он попал в интернат.

Зара подалась вперед:

– А почему он попал в интернат?

Старуха Маурер глубоко вздохнула и провела рукой по лбу:

– До чего же голова болит… – Она помолчала, затем продолжила рассказ: – Хуже не придумаешь, чем это несчастье с Кристианом. Воскресная прогулка на Большой Митен. Матильда не хотела идти к вершине, осталась в ресторане внизу, и я вместе с ней. А через два часа вниз прибежал Альфонс, сказал, что отец поскользнулся и упал с обрыва, нужно вызывать спасательную команду.

– Ладно, но интернат при чем? – Зара переместилась на самый краешек кровати.

Старуха Маурер покачала головой:

– Конрад сказал полицейским, что Марсель схватил приемного отца за ногу и нарочно столкнул вниз, чтобы отомстить. Из-за этого дело пошло в суд. Был только один свидетель, он видел, как Марсель держал Кристиана за ногу, свидетель показал, что тот скорее хотел его удержать. Поэтому его не приговорили, но и доверять ему не могли, приемыши вообще пользовались дурной славой, да к тому же они сами не знали, куда его девать, вот опекун и отправил его в интернат.

– И он имел на это право? – Зара даже встала.

Старуха Маурер кивнула:

– Да. Они на все имели право.

Изабелла объяснила Веронике, о чем шла речь, и та залилась слезами, стала повторять то, что уже говорила Заре, а именно: она уверена, что Марсель хотел спасти приемного отца.

Изабелла перевела эти слова для Маурер, а та ответила, что она, мол, и сама в этом уверена, более того, она это знает.

– И что же ты знаешь?

Никто и не заметил, как открылась дверь и на пороге показался в своей коричневой куртке и коричневой фетровой шляпе, с папочкой в руках, Конрад Майер.

Закрыв за собой дверь, он обвел взглядом присутствующих:

– Вот где вы все. – Затем обратился к Веронике: – А вы – жена Марселя?

Перевод не понадобился, Вероника кивнула.

– Марсель мертвый? Dead man?

– Поверьте же в это наконец. – С этими словами Изабелла поднялась и встала ближе к Веронике.

– Да уж придется. Это он, нет? – Майер показал на фотографию рядом с тумбочкой.

– Да, это он, – ответила Изабелла.

– Здесь найдется для меня стул?

Он хотел было сесть рядом с тетей, но та, вспылив, одернула его:

– Нет! Ты будешь стоять!

– Ого, разве так обращаются с гостями, которые пришли узнать, как дела?

– А ты не гость, Конрад. Ты – обвиняемый.

– Закрой рот!

– Я слишком долго держала его закрытым.

– Ну, тогда я уж лучше пойду.

Майер повернулся, но дверь загородила Зара:

– Мы хотим знать, что скажет госпожа Маурер.

Майер положил свою папочку, поискал глазами, куда бы ему все-таки сесть, подошел к окну и прислонился к подоконнику.

– Твой отец был несдержанным человеком, Конрад, и мы все это знали. В то воскресенье он шел первым, останавливался, ждал вас и ругался, что вы лентяи и надо идти быстрее. И тогда ты ударил его кулаком в лицо, а он упал и оказался за краем тропинки, Марсель попытался удержать его, схватил за ногу, но вынужден был отпустить. Ты грозил ему, что убьешь, если он хоть кому-то проболтается, вот он и молчал, даже в полиции. К тому же он знал, что приемышу никто не поверит.

– А тебе откуда все это известно?

– Марсель сам рассказал мне, когда я приехала навестить его в интернат, и я верю, что он не солгал. Но Матильде я об этом не говорила – не хотела, чтобы она знала: ее сын – убийца собственного отца.

– Но у тебя нет свидетелей!

– Да, нет ни одного, кроме тебя.

– И что теперь? Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы жена Марселя знала правду. Больше ничего.

– Разве я обидел тебя чем-то?

– Да! – вскричала Зара. – Вот именно! Вы хотели убрать с дороги того человека, который знает правду. – Она схватила папочку Майера, открыла и продемонстрировала всем остальным куклу с иголками в голове и в сердце. – Я уже видела ее у вас дома. Госпожа Маурер, разве вы не жаловались на головную боль? Мы немедленно с этим покончим! – И с этими словами Зара вытащила одну иголку из головы куклы, другую из сердца.

– Куклу сюда, немедленно!

– Нет, я ее сохраню. Для отворота, если вы еще раз задумаете навести порчу. Знаете ли, негритянке такое удается лучше, чем какому-то зомби из Устера. Вот ваша папка. Тяжкие преступления через двадцать лет теряют силу за давностью. По-моему, вы можете идти. – С этими словами Зара распахнула перед ним дверь.

Майер недоверчиво обвел глазами всех поочередно и сделал шаг к двери.

Но к нему подошла Изабелла, коснулась его руки и сказала:

– Господин Майер, а вы не хотели бы попросить прощения?

– Что вы имеете в виду? У кого?

– Может быть, у жены Марселя?

– А ей-то что от этого?

И вдруг Майер совершил нечто невероятное.

Он подошел к тумбочке, взял фотографию Мартена, посмотрел на нее долгим взглядом и проговорил:

– Мне очень жаль, Марсель. Страдали мы все.

После чего он, не оборачиваясь, вышел из палаты В-17, и, пока его шаги еще раздавались в коридоре, все хранили полную тишину.

Тишину прервала старуха Маурер:

– Сестра Изабелла, а ведь голова у меня больше не болит.

24

– Моя бесконечная благодарность!

Вероника, стоя перед паспортным контролем в аэропорту, обняла Изабеллу. Что она бы делала без нее? Сумочку она повесила через плечо, урну с пеплом Мартена поставила рядом на пол.

Изабелла ответила, что рада была помочь.

Хотя это не совсем правда: это был ее долг, сами события не оставляли ей выбора. Вчера она побывала и в похоронном бюро, еще одна трудная минута для Вероники.

Вечером Вероника пригласила ее в мексиканский ресторан на Рыночной площади, там веселая молоденькая официантка терпеливо объясняла им разницу между фахитос и бурритос.

Вместе они попытались восстановить по часам все, что происходило между прибытием Мартена и его смертью, и у них получилось следующее.

Мартен около обеда приземлился в аэропорту Цюрих-Клотен и купил на рекламном стенде одного провайдера дешевенький телефон вместе с зарядным устройством и предоплаченной СИМ-картой. Кстати, этот же стенд они обе увидели, когда шли к регистрации, рекламная акция продолжалась. Зарядник нашли среди его вещей в отеле, но Вероника приняла его за канадский.

Вероятно, он после того отдохнул немного, а уж потом взял такси до дома престарелых, так как сиделка рассказала, что гость приходил к пациентке Маурер днем, ближе к вечеру, она прекрасно помнит этого благообразного господина. Вспомнила она и еще кое-что: выйдя из палаты, он справился об Изабелле, а узнав, что та после больницы сразу уезжает в отпуск и вернется только через две недели, на всякий случай взял ее адрес. Сказал, что он по поручению госпожи Маурер передаст ей подарок.

Тете он привез печенье с кленовым сиропом, оставил ей свою фотографию в капитанской форме, а также номер швейцарского мобильного телефона.

На другое утро он, видимо, пошел к дому Изабеллы, увидел, как открывается дверь подъезда, и, предполагая, что это она и есть, отправился следом и, видимо, как-то нацарапал свою просьбу на листочке – на случай, если не удастся объясниться лично. Сам листок, вырванный из его канадского блокнота, Вероника тотчас узнала, номер Мартен записал еще дома, а просьбу добавил потом – может, действительно и на пути от ее дома – и позже сунул записку во внешний карман ее чемодана прямо на лестнице. Изабелла помнит, как она, поднимаясь, смотрела на табло отправления поездов от четвертой платформы.

Теперь им стало ясно и то, отчего Мартен беспокоился о своей тетушке. Та знала всю правду про несчастный случай в горах, и, если бы на похоронах дошло до стычки между ним и братьями, она поручилась бы за него. Должно быть, именно об этом шел у них разговор в воскресенье. Зная, сколь коварен Конрад Майер, он боялся за Эльзу Маурер.

Но он не знал, что Конрад Майер в то самое утро понедельника, когда Мартен пытался завязать знакомство с Изабеллой Раст, приехал к своей тете в дом престарелых с вопросом, собирается ли та на похороны сестры. Там он и узнал о приезде Марселя, взял швейцарский номер телефона и попытался по нему позвонить.

Мартен, по словам Вероники, в последнее время стал забывчив. Костюм, который он надевал в воскресенье, так и остался висеть в шкафу вместе с билетом на самолет, паспортом, карточкой отеля и кошельком, а в понедельник он ушел в другом костюме, привезенном с собой, и даже не подумал переложить в него удостоверение личности и ключ от номера.

С Изабеллой он заговорил не случайно, нет, он обращался лично к ней. Искал ангела-хранителя для своей тетушки, а нашел ангела смерти для самого себя.

Волнение из-за этой необычной попытки познакомиться, из-за предстоящей встречи со всем несчастьем своей юности – это волнение, соединившись с напряжением полета между континентами, привело к смертельному сердечному приступу.

– Но зато, – сказала Вероника, высвобождаясь из объятий, – я обрела новую подругу.

– Moi aussi, – подтвердила Изабелла, – я тоже.

И в тот миг, когда они уже собрались распрощаться, кто-то крикнул на весь зал:

– Just a minute! Минуточку!

Да так громко, что некоторые даже пооборачивались. Размахивая розой в руке, по лестнице вверх бежала Зара.

Сегодня утром она сдавала устный экзамен и объявила заранее, что в аэропорт не поедет. Но все-таки она успела, расцеловалась с Вероникой и вручила ей розу со словами:

– I wanted to say good-bye to my aunt![37]

Вероника расчувствовалась. Конечно, она гордится такой племянницей, а кстати, как сдан экзамен?

– Да, да, хорошо, я думаю.

Во всяком случае, она знала, кто, когда, почему и какими средствами может вести войны, и про все эти мужские сделки, all these deals between men, знала тоже.

Вероника пошла на паспортный контроль – в правой руке сумочка, в левой – подаренная Зарой роза. Обернулась напоследок и помахала розой, после чего скрылась за перегородкой.

Изабелла, взяв под руку Зару, пригласила ее пообедать в каком-нибудь ресторане в аэропорту.

Чуть позже эвакуировали всех пассажиров из зала паспортного контроля, специальная команда полицейских обезвредила бесхозную ручную кладь с помощью робота, что привело к задержке многочисленных вылетов. Усомнившись в составе порошка и в металлической проволоке внутри сосуда, появившихся на мониторе при просвечивании, урну взорвали в специально предусмотренном для подобных случаев каменном карьере, и пепел Марселя, смешавшись с мельчайшими брызгами струи из задействованного для этой цели водомета, выпал мягким дождем на глинистую почву лесной полянки в той стране, куда он совсем не хотел возвращаться.

Эпилог

Спустя несколько недель Изабелла получила конверт из Канады.

Вероника сообщала: тем ключиком, что Мартен носил при себе до самой смерти, она открыла ящик его письменного стола и обнаружила тетрадку, которую теперь вкладывает в конверт. Тетрадка вся исписана по-немецки, Вероника прочитать ее не может и потому сделала себе копию, а посылает оригинал.

Судя по дате, Мартен вел записи задолго до того, как они познакомились. Одна ее сослуживица знает немецкий и перевела заглавие, но тетрадь Вероника не отдала, по ее мнению, прочитать записи следует тому, кто был знаком с Мартеном, хотя сама она жаждет узнать, что же он рассказывает о своем прошлом.

Взяв тетрадь, Изабелла уселась за стол. Синяя обложка, в белом квадратике для заголовка написано: «О моем происхождении». Изабелла открыла тетрадь. В линейку, первая страница пуста, записи начинаются на следующей. Почерк разборчивый, но Изабелле показалось, что он принадлежит человеку, для которого письмо не является обычным занятием.

Я появился на свет 28 января 1940 года в У стере, кантон Цюрих.

Звали меня Марсель Висброд.

Мне никогда не говорили, кто мои родители.

Сначала я рос в детском доме.

Когда пришла пора идти в школу, меня отправили в другое место, я стал приемышем в крестьянской семье.

Приемышами называют детей, которых попечительский комитет отдает в семью и за это выплачивает пособие. Предпочтение оказывают таким приемным родителям, которых удовлетворит и минимальный размер пособия. Мне часто доводилось слышать, например, такие слова: «Уж никак не получится купить еще и новые штаны на те деньги, что мы за тебя получаем». Одежду я всегда носил старую и залатанную, обувь донашивал за двумя старшими сыновьями в семье. А еще меня то и дело забирали из школы, отправляя работать – например, на сенокос.

Обычно мне приходилось вставать утром на час раньше, чтобы подоить коз, а вечером меня загоняли чистить хлев, вместо того чтобы делать уроки. Поэтому учился я плохо. А выучиться хотел бы многому.

Помимо стола, за который садились есть мои приемные родители и двое их сыновей, в кухне стоял еще один низенький столик. Это и было мое место. И порции мне полагались маленькие, не то что за большим столом. Если раздавали добавку, так только всем другим. Я постоянно испытывал голод. Порой ел даже из свиного корыта, если меня отправляли кормить свиней.

Крестьянин, глава семьи, отличался крутым нравом. Как пойдет махать кулаками, так, бывает, достается и его сыновьям Конраду и Альфонсу, но чаще всего мне. Если что не так, братья всегда старались свалить вину на меня. «Это мальчишка сделал!» – повторяли они. По имени ко мне никто не обращался.

Я не знал, где искать помощи. Однажды на уроке физкультуры, когда все увидели у меня на спине ссадины от ударов ремнем, учитель поинтересовался, кто это меня так.

Я ответил, что отец, тогда учитель спросил: а за что?

Я ответил, мол, просто так.

Но учитель сказал, что такого не бывает, просто мне надо постараться и всегда слушаться. Правда, учитель этот и сам любил раздавать тумаки, меня он бил линейкой по рукам за чернильные пятна в тетради. А когда я приходил с невыполненным домашним заданием, заставлял перед всем классом вставать коленями на распиленное полено.

Как-то раз священник, задержав меня после урока катехизиса, спросил, отчего я такой непокладистый и всегда молчу. Я ответил, что если бы Спаситель действительно хотел меня спасти, то забрал бы из этой семьи. Священнику не пришло в голову ничего другого, кроме как посоветовать мне молиться почаще да вести богоугодную жизнь.

Единственным человеком, у кого я хотя бы изредка мог искать утешения, была Эльза, сестра моей приемной матери Матильды. Она жила на том же дворе, порой ей удавалось сунуть мне то яблоко, то ломоть хлеба, то кусочек шоколада, но только если никто не видел.

В общем, вот как оно было: крестьянин ненавидел меня. И двое его сыновей меня тоже ненавидели. А приемная мать, может, и не ненавидела, но ничего не делала для того, чтобы улучшить мое положение. У Эльзы же, которую там просто терпели как родственницу, не хватало сил выступить в мою защиту.

И вот, наконец, та воскресная прогулка. Отправились на Большой Митен, это крутая гора в Центральной Швейцарии. Поначалу кажется, там вообще нет подъема, но на самом деле наверх ведет узкая тропка. Меня взяли с собой только ради того, чтобы я, оказавшись дома один, не добрался до съестных припасов. Мать с Эльзой остались ждать на постоялом дворе у подножия, а отец с сыновьями и со мной отправился в гору. Мы все с трудом за ним поспевали.

На одном из бесчисленных поворотов тропы он остановился и заорал нам: «Эй вы, лентяи, а ну-ка поторопитесь!» И тут Конрад размахнулся и дал ему кулаком прямо в лицо. Отец зашатался, поскользнулся, упал и съехал мне навстречу к самому краю крутой тропки. Я попытался ухватить его за ногу, но он уже потерял равновесие. Волей-неволей я его отпустил, и он полетел с отвесной скалы в пропасть. Альфонс немедля помчался вниз, на ферму, там вызвали бригаду спасателей.

Конрад – старший сын, который нанес удар, – схватил меня со словами: «Ты ничего не видел, слышишь? Отец поскользнулся. Одно твое слово, и ты последуешь за ним!»

Прошло несколько часов, прежде чем тело пострадавшего удалось подобрать. Спасателя на канате спустили к уступу, где он лежал.

Удара кулаком никто, кроме нас, не видел. Но обнаружился свидетель, который вышел из-за поворота как раз в тот миг, когда я отпустил ногу своего приемного отца. Окружной прокурор, прибывший на место с бригадой спасателей, стал допрашивать нас по поводу происшедшего. Я объяснил, что отец, поскользнувшись, сполз по тропе ко мне, а я пытался его удержать. Но Конрад сказал, что это неправда, отец хотел подойти ко мне, так как я шел слишком медленно, а я тогда просто схватил его за ногу, отчего он потерял равновесие и свалился в пропасть. Я пришел в ужас, я плакал и повторял, что хотел его удержать. Правда, свидетель показал, что не видел, как я схватил отца, он видел только, как я держу его за ногу, но все это произошло за считаные секунды.

Мне было тогда пятнадцать лет, разбирательство шло в суде по делам несовершеннолетних и ничего не прояснило. Я ни слова не сказал о подлинном ходе событий, все равно никто бы не поверил. Обвинительный приговор мне не вынесли, но тем не менее определили меня в интернат для трудновоспитуемых подростков.

Подобными заведениями в те времена управляли садисты. Мой интернат не оказался исключением. С нами обращались как с преступниками, били, по любому малейшему поводу сажали в карцер на хлеб и воду. Что ж, думал я, раз так – придется стать преступником. И однажды я принялся выспрашивать, где вообще находятся мои документы, мол, я хочу узнать, кто мои родители. Мне ответили, что следует обратиться к официальному опекуну. Этого опекуна я видел всего дважды: один раз при назначении его официальным опекуном после смерти отца, второй раз – через год, когда он на пять минут заехал в интернат. На мое письмо к нему с вопросом про документы пришел краткий ответ: документы я получу, когда мне исполнится двадцать, а до того меня это вовсе не касается.

С этой минуты я начал планировать побег.

Время от времени я получал от тети Эльзы посылку со съестным. Но едой приходилось делиться с остальными. Однажды она приехала меня навестить, и мне разрешили целый час просидеть с ней вдвоем под деревьями на площадке у дома. Тогда-то я и рассказал ей всю историю гибели моего приемного отца, как это по-настоящему произошло. Тетя Эльза, погладив меня по голове, только и сказала: «Бедный мальчик».

Не раз бывало, что в субботу после обеда, когда остальным дозволялось играть в футбол, меня в наказание отправляли работать в прачечную. Там в большом шкафу хранились наши личные вещи. Мне удалось стащить рубашку, брюки, куртку моего размера и спрятать под матрац.

Попытки побега совершались там неоднократно. Но всегда безуспешно. Все другие пытались сбежать во время полевых работ, и даже если их догоняли не сразу, то все равно скоро задерживали где-нибудь в округе.

Я учился на слесаря, интернат предлагал всего две возможности обучения. Другая – плотник, что мне нравилось больше, но там все учебные места оказались уже заняты. Зато я с самого начала принялся исследовать замки, и вот так мне удалось в ночь на Троицу не вернуться из похода в туалет и выбраться из здания через запертую дверь служебного входа. Не составило мне труда и увести из сарая пристегнутый на замок велосипед. Я спокойно сменил интернатскую одежду на чужие краденые вещи. Старую одежду я прикрепил к багажнику и, проехав немного в противоположном от У стера направлении до узкой речушки, выкинул ее в воду. Затем развернулся и двинулся в У стер. Я светил карманным фонариком, который забрал из шкафа с инструментами в слесарной мастерской, и проник в здание городской администрации, используя приобретенные навыки. Я не забыл, где находится отдел попечительства. Аккуратно вскрыл запертые шкафы с личными делами. Под буквой «В» нашел папку «Висброд, Марсель». Завернул папку в полотенце, висевшее у рукомойника возле туалета, вышел с нею в руках, прикрепил к багажнику и поехал в сторону Рапперсвиля.

Очень кстати обнаружил я коробку с деньгами в ящике письменного стола. Я прихватил около двух сотен франков, не тронув лежавшие там крупные купюры.

Целью моей была Франция. Во время тех немногих занятий, что нам полагались, я усердно изучал второй государственный язык, поскольку впервые встретил учителя, который хоть чуточку в меня поверил. Итак, я покатил в Цюрих и оказался там около пяти часов утра. На цюрихском вокзале я бросил свой велик и приобрел билет в Женеву. Прихватив заодно рюкзак, стоявший без надзора возле зала билетных касс, я сел на утренний поезд в Берн. Укладывая собственные документы в рюкзак, я обнаружил внутри помимо провианта еще и кепочку. Тут же ее нацепив, я превратился в обычного пассажира, который на Троицу собрался прогуляться. В Берне я пересел на поезд в сторону Женевы, поспал немного, а когда проснулся, увидел Женевское озеро, показавшееся мне невероятно огромным.

В Женеве на вокзале я сориентировался по большой карте окрестностей и поменял почти все свои деньги на французские франки. Затем сел на автобус в сторону Верье и по туристской тропе, ведущей к горе Салев, беспрепятственно перешел швейцарскую границу.

Вечером я поужинал в сельской гостинице, где снял самый дешевый номер.

После еды я уселся за столик в своей комнатенке и вытащил документы из рюкзака. Кроме свидетельства о рождении, я не обнаружил ни одной бумаги, подтверждавшей мое существование. Мать – Анна-Мария Висброд, отец неизвестен. Из отчета попечительского комитета я узнал, что мать родила меня в восемнадцать лет и что «невзирая на решительное сопротивление матери» меня отняли у нее еще младенцем во избежание «опасности нездорового образа жизни». Прочитав это, я упал головой на стол и горько зарыдал. У меня могла быть мама, я вовсе не сирота. Почему они решили, что она не сумела бы поставить меня на ноги? Где она? Мне семнадцать лет, значит, ей всего тридцать пять, если она еще живет на свете. А почему бы ей не жить? Не означает ли «нездоровый образ жизни» лишь то, что она родила на свет внебрачного ребенка, но в остальном совершенно здорова? Может, мне стоит повернуть назад и разыскать ее? Уж она точно знает, кто мой отец.

Протокол заседания в суде по делам несовершеннолетних я решил даже не смотреть. Зато отчет исправительного заведения, где говорилось о моей хорошей учебе и прилежании, приятно удивлял меня до тех пор, пока я не прочитал, что я упрям и непокладист, а перспективы мои неблагоприятны. Возмущенный и растерянный, я в конце концов все-таки уснул.

И на другое утро я быстро принял решение не возвращаться в Швейцарию, в эту презренную, подлую страну, где у меня нет никаких шансов. Прежде чем я найду своих родителей, там найдут меня самого, да и упекут в крепость Арбург или еще куда-нибудь, откуда не сбежишь. А вдруг моя мать вышла замуж, у нее своя семья, и она вовсе не обрадуется моему появлению? И в конце концов отправит меня обратно в интернат. Отныне – так я себе сказал – существую только я сам. Я, Марсель Висброд, и собственную жизнь мне придется взять в собственные руки.

В жизни я до тех пор хлебнул столько горя, что теперь жаждал заполучить счастье: оно мне просто полагается.

Эта мысль как будто принесла мне избавление. После обильного завтрака, накрытого для меня любезной хозяйкой, я радостно отправился в дорогу, в Марсель. Внизу в гостинице висела карта Франции, и я наметил для себя следующие остановки: Аннеси, Шамбери, Гренобль, – хозяйка даже записала мне эти названия, благо в рюкзаке нашлись карандаш и блокнотик.

Денег моих надолго не хватило. Припасы из рюкзака – крестьянская колбаса, кусок сыра, полбуханки хлеба, два яйца, половина шоколадки и два яблока – при всей моей бережливости скоро закончились. Тогда я попробовал передвигаться автостопом. Время от времени меня подхватывал на дороге какой-нибудь грузовик. Я спрашивал у крестьян, не надо ли помочь на сенокосе. Получал еду и кров, иногда оставался на два-три дня, зарабатывал даже немного денег.

Очень пригодились мне две фразы из учебника французского, над которыми мы вечно смеялись: «Je fais un voyage. Je veux voir la France»[38]. От нас, интернатских, это так было далеко, как если б мы сказали, что летим на Луну.

Еще одна хорошая фраза: «J’ai commencé un apprentissage»[39]. Я чуточку ее изменил: «J’ai fini un apprentissage»[40]. Неправда, конечно, но так две первые фразы звучали правдоподобнее. Бывало ведь такое, что по окончании учебы и перед поступлением на работу молодые люди отправлялись в небольшое путешествие.

До Марселя я добрался через пять недель, причем у меня ни разу не спросили документы для проверки. Видно, не такая уж я важная птица для международного ордера на арест.

В марсельском порту я всячески старался ходить с деловым видом, будто у меня что-то определенное на уме. Да так оно и было, я искал уходящий в Канаду корабль, куда мог бы наняться на службу. Только я нашел пирс, у которого стояли два канадских грузовых судна, как меня остановил портовый контроль с вопросом, что я тут делаю. Собрав все свое мужество и указав на корабли, я заявил, что очень им там нужен, ils ont besoin de moi.

Дежурный спросил, не я ли кочегар, c’est toi le chauffeur. Я кивнул, хотя не очень-то разобрал слово, и тогда он махнул рукой в сторону судна «Святой Лаврентий-2». Там один кочегар свалился с аппендицитом, а корабль уходит в эту ночь. Меня взяли без лишних расспросов. Первый кочегар ввел меня в курс дела, я быстро во всем разобрался. Таскал уголь, кидал уголь, следил за температурой, раздувал мехи – словом, был мальчиком на побегушках и делал все, что прикажут. Я выполнял все, я вкалывал ради своей будущей жизни. Мои сотоварищи пользовались этим как могли, а мне – безразлично. Каюту где-то на нижней палубе я делил с тремя другими, при любом удобном случае они ко мне придирались. Сначала мы шли в Аргентину, где следовало разгрузить судно и взять новый груз для Канады. Первый же шторм, сотрясший наше судно, показал, что морская болезнь мне нипочем. Казалось, меня хранит сама мною завоеванная свобода! Болезнь сразила одного из моих соседей по каюте, он лишь второй раз вышел в море, и я принес ему в постель суп и чай. Помог ему сменить мокрую от пота одежду, вытер следы рвоты. С тех пор со мной стали обращаться лучше.

Как-то механик рассказал, что его вызвали к старшему помощнику капитана, потому что потерялся ключ от сейфа с документами.

Но ему, вот проклятие, не удалось справиться с замком, а ведь в награду обещали бутылку виски. Я спросил, не может ли он отвести меня к помощнику, чтоб я раздобыл эту бутылку для всех нас. Пояснил: «Je suis serrurier, я слесарь». Вместе с ним я пошел наверх, в кают-компанию, осмотрел замок, а затем в мастерской у механика собрал нужные инструменты. Через полчаса мне удалось открыть замок, ничего при этом не повредив.

Помощник капитана сдержал обещание. Я вернулся к нам вниз с бутылкой виски. Бутылку пустили по кругу. Когда очередь дошла до меня, я сделал глоток и ужасно закашлялся, так что все опять стали надо мной смеяться. Тем не менее уважать меня стали чуточку больше.

Через шесть недель мы прибыли в Монреаль. Еще в море выяснилось, что брать меня на борт было никак нельзя. Но ведь ответственным лицам из командного состава то и дело приходилось нарушать инструкции, чтобы обеспечить полный экипаж. Помощник капитана, которому я тогда открыл замок, испытывал ко мне симпатию и выхлопотал у офицера портовой иммиграционной службы, своего приятеля, разрешение на мое временное пребывание, пока судно через пять дней не покинет порт. Он же посоветовал мне обратиться к руководству речного пароходства «Святой Лаврентий». Дал с собой рекомендацию, а заодно и совет больше не показываться сотрудникам портовой иммиграционной службы. Ведь паспорт я могу, конечно, оформить в консульстве Швейцарии, а хорошая работа и добрая репутация помогут мне через несколько лет получить гражданство.

Однако в дальнейшем я избегал консульства Швейцарии точно так же, как портовой иммиграционной службы. Меня действительно взяли помощником механика в пассажирскую компанию «Святой Лаврентий». Вскоре я получил соответствующее удостоверение с фотографией и, если не уходил в рейс, проживал вместе с другими в принадлежавшем пароходству бараке. И сам не понимал, легально это, или нелегально, или полулегально. Во всяком случае, некоторая часть моего жалованья уходила в пенсионную кассу, и для нее мне тоже выдали удостоверение. Я вообще собирал все удостоверения и справки с места работы, какие только мог. Еще я занимался на дополнительных курсах, учился на корабельного механика. И все курсы заканчивал на отлично. Со всеми документами, приложив их к свидетельству о рождении, я сумел в начале шестидесятых годов, когда Канада еще являлась настоящей страной переселенцев, заинтересованной в притоке свежей рабочей силы, стать гражданином Канады без всякого участия Швейцарии. Заодно мне удалось, почти избежав формальностей, приспособить и собственное имя к новой родине. Теперь меня звали Мартен Бланпен.

С годами я дослужился до капитана. Никогда я не предпринимал попыток завязать какие-либо контакты со Швейцарией: я же распрощался с ней, совершив целый ряд противозаконных поступков. Но однажды по реке Святого Лаврентия путешествовала целая группа из церковной общины Устера, и, как это часто бывает, меня, капитана, попросили расписаться на видовой открытке. И я вдруг увидел, что открытка адресована Эльзе Швеглер в Устере! Не выдав своего владения швейцарским немецким, я шутливо поинтересовался, как дела у Madame Elsa, на что получил ответ: она внезапно заболела, а не то отправилась бы в поездку вместе с остальными. Тогда я приложил руку к козырьку и произнес: «Alors, saluez Madame Schwegler de ma part!»[41], что мне и обещали.

Через несколько дней я обратился в международную телефонную справочную и позвонил тете Эльзе. Она было решила, что ее разыгрывают, но потом все-таки узнала меня по голосу. Я изложил ей все, что произошло со мной после побега, и спросил, рассказала ли она кому-нибудь правду о несчастье на горе Митен. Ответив отрицательно, Эльза пояснила: для сестры было бы сущим кошмаром знать, что один из сыновей виновен в смерти ее мужа. Я попросил ее и далее хранить молчание. А также попросил никому не говорить, что я еще живу на свете.

С тех пор я звоню ей раз в год. Вскоре после тех событий Эльза вышла замуж за вдовца из Цюриха. Лишь она связывает меня с той страной, откуда я родом.

Монреаль, 14 июня 1977 года

Дополнение от 22 сентября 2012 года

Сегодня в три часа ночи позвонила тетушка. Умерла Матильда Майер. Похороны в Цюрихе в следующую среду.

Не могу заснуть.

Если я туда поеду, то снова увижу тетушку.

Конрад и Альфонс живы.

Я должен поговорить с ними обоими о прошлом.

Изабелла отложила тетрадку и взглянула в окно на высокие дома, над ними резкий осенний ветер гнал густые облака.

Она переведет для Вероники записи в тетрадке сама, одно предложение за другим. И еще добавит то, что узнала за последнее время.

Ведь она вновь навестила мать Мартена и спросила, как звали крестьянина, который тогда сделал ей ребенка.

«Майер, – ответила та, – Кристиан Майер из Устера».

Анна-Мария Берто-Висброд тем временем переехала в одноместную комнату с видом на озеро. Да, она этого просто потребовала. Чтобы увидеть, как капитан Марсель приплывет на своем корабле и заберет ее с собой.

Примечания

1

Вам помочь? (англ.)

2

Это были лучшие дни моей жизни (англ.).

3

За тебя, Марсель! (франц.)

4

А у вас? (франц.)

5

– А муж?

– Уехал в Африку (франц.).

6

Столицу Республики Мали (франц.).

7

Как вам повезло (франц.).

8

– Думаете, это возможно?

– Почему же нет? (франц.)

9

Спасибо огромное (франц.).

10

Вот видишь, жизнь продолжается (франц.).

11

Но будь осторожен! (франц.)

12

Спасибо, вы очень любезны (франц.). Если вам удобнее (англ.).

13

Да, пожалуйста! Я плохо знаю французский (англ.).

14

О'кей, значит, это ваш, он принадлежал вашему мужу (англ.).

15

– Хорошо спала?

– Более или менее, спасибо (франц.).

16

Но что все-таки с фамилией? (англ.)

17

Сегодня утром она встречалась с этим Майером (англ.).

18

– Как все это грустно…

– Да, очень грустно (франц.).

19

«Старый виноградник»; «Приют для пожилых людей» (франц.).

20

Ну что, идем? (франц.)

21

Нет, я… Нет, я… Нет, я Вероника, жена… (франц.)

22

Марсель? У вас есть новости от Марселя? (франц.)

23

Вот. Наконец (франц.).

24

Это были мерзавцы! Мерзавцы! (франц.)

25

У вас есть новости от Марселя? (франц.)

26

Теперь я чувствую себя как настоящая швейцарская леди! (англ.)

27

– Подойди сюда.

– Привет, я Зара (англ.).

28

– За кого ты боишься?

– За свою маму.

– Почему?

– У моей мамы есть враг. Я была у него в доме. Я увидела вот это (англ.).

29

А где фотография твоей матери? (англ.)

30

– О матери не беспокойся.

– Точно?

– Да. Это против кого-то другого.

– Против кого

– Не знаю (англ.).

31

Не знаю. Но это опасно (англ.).

32

Ну, послушай… (франц.)

33

– Это восхитительно!

– Спасибо (англ.).

34

Нет, останьтесь! Вы ведь член семьи! (англ.)

35

В конце концов, вы ведь моя тетя, разве не помните? (англ.)

36

Конечно, это он и был, он ведь всегда старался помочь (франц.).

37

Я хотела попрощаться с моей тетей (англ).

38

Я путешествую. Я хочу увидеть Францию (франц.).

39

Я приступил к учебе (франц.).

40

Я закончил учебу (франц.).

41

Что ж, передайте от меня привет госпоже Швеглер (франц.).

Content

Холер Франц
Платформа № 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

Примечания