Чарли Энгл

Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

Посвящается маме

…Вели бежать мне, и невозможное я совершу.

Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь»

Пролог

Я всегда слышал, как звенят ключи, целая связка ужасных ключей. Звук приближался ко мне, а потом удалялся – это по коридору шел охранник. Я научился не обращать внимания как на большого лысого парня, который полночи колотил в дверь своего шкафчика, так и на худышку, который постоянно что-то орал про Иисуса. Но каким бы уставшим я ни был и как бы ни запихивал в уши поролоновые затычки, постоянно слышал лязг этих чертовых ключей. Меня раздражал не сам звук, а та мысль, что они болтаются на ремне охранника, а охранник означает неприятности.

Этот звук говорил о том, что уже пять утра – время проверки. Я приподнял повязку, сделанную из обрывка старых серых тренировочных штанов, и выглянул из-под нее одним глазом. Большинство заключенных не гасили свет по ночам; кто-то писал или читал, некоторые расхаживали туда-сюда и занимались какими-то своими делами, о которых я не хотел ничего знать. Повязка помогала мне отвлечься от всего этого. Охранник прошел мимо моей камеры. Хорошо. Значит, снова пронесло.

Я снял повязку, вытащил затычки из ушей и неподвижно растянулся на верхней койке, прислушиваясь к гулу голосов двухсот других заключенных во всем корпусе. Мой сосед по камере, тихий и покладистый парень Коди, которого осудили на десять лет за покупку травы, все еще похрапывал на нижней койке. Через двойные грязные стекла расположенного высоко окна виднелся клочок черного неба.

Перед тем как явиться в Федеральный исправительный институт в Беркли, я выступал в качестве гостя на встрече «Анонимных алкоголиков» в Шарлотте, штат Северная Каролина. У стола с закусками ко мне подошел плотный парень с татуировками и посоветовал обязательно получить кличку в тюрьме.

– Это еще зачем? – спросил я, выбирая печенье.

– Чтоб когда тебя выпустят из тюряги и ты пойдешь по улице, а кто-нибудь окликнет тебя по кличке, можно было вообще не оборачиваться на этого мудака и продолжать идти как ни в чем не бывало.

Бег спас мне жизнь, и он подарил мне жизнь.

За три месяца за решеткой я познакомился с Белкой, Коротышкой, Хватуном, Наваром, Кишкой, Языком, Бобром и Клеевым Карандашом. Меня называли Бегущий Человек. Я, белый мужчина средних лет, в одиночестве нарезал круги по внутреннему дворику, пока остальные курили или вертели обруч. Когда нас не пускали наружу, я пытался заниматься бегом на твердом бетонном полу рядом с койкой.

– Тебе не место в тюрьме, – сказал один заключенный по кличке Фасоль, наблюдая за тем, как я целый час топчусь на месте. – Тебе самое место в психушке.

Бегущий Человек. Они даже не представляли, насколько это прозвище мне подходит. Я бегал всю жизнь: то стремился к чему-то, то убегал от чего-то. Бег помог мне избавиться от десятилетней зависимости от кокаина и двадцать лет продержаться трезвым. Бег спас мне жизнь, и он подарил мне жизнь. Снаружи, в мире бега на сверхдальние дистанции, или, как его еще называют, ультрамарафона, меня хорошо знали. Я пересек пустыню Сахару, установив рекорд. Был на шоу Джея Лено. Заключал спонсорские соглашения, хотя сейчас это уже в далеком прошлом. Меня просили выступить перед фармацевтами, героями войны, управляющими крупными корпорациями и военнослужащими запаса. Единственное, что мне оставалось в тюрьме, – это думать о беге, читать о беге и писать о беге.

Однажды утром, до десятичасовой проверки, я лежал на своей койке и читал в журнале Runner’s World [1] статью о сверхмарафоне Бэдуотер длиной 135 миль, который проходит в калифорнийской Долине Смерти каждый июль. Многие считают его самой трудной гонкой в мире, и я не стал бы спорить с такой оценкой. Маршрут начинается в точке ниже уровня моря и заканчивается на склоне горы Уитни, на высоте 2548 м, где очень трудно дышать. Асфальтобетон в пустыне раскаляется до 90 градусов, плавя подошвы кроссовок, отчего даже пятки покрываются волдырями. Я участвовал в Бэдуотере пять раз и, кроме одного раза, входил в пятерку лидеров. Мне нравился этот забег, как нравились и его участники. Представлял себя членом большого и безумного семейства Бэдуотер.

Я вышел во двор, все еще размышляя о Бэдуотере. До четырехчасовой проверки оставалось два часа. С покрытой травой площадки, на которой я всегда делал разминку, были видны крыши домов на склонах дальних гор. Из долины под ними время от времени доносились звуки музыки. Беговая дорожка была единственным местом, где я почти верил в то, что нахожусь за стенами тюрьмы.

Единственное, что мне оставалось в тюрьме, – это думать о беге, читать о беге и писать о беге.

Затем я побежал, сначала не спеша, затем постепенно ускоряясь. Солнце грело мне кожу. Я представлял, что нахожусь в Бэдуотере: тепло волнами поднимается с земли, и я всматриваюсь в манящий горизонт. Воображал себе очертания гор в дымке над Фёрнес-Крик, волнистые дюны в Стоувпайп-Уэллс и долгий пустынный подъем к перевалу Таунз. Вспоминал свет в пустыне: рыжеватый на утренней заре и бледно-лиловый на закате. Представлял, что поднимаюсь по извилистой дороге по склону горы Уитни, зная, что с каждым изматывающим поворотом приближаюсь к финишу. И вспоминал боль. Я тосковал по этой утонченной, просветляющей боли, которая показывает тебя таким, какой ты есть на самом деле, и спрашивает, кем ты хочешь стать.

Через восемь километров я подобрал нужный темп. В голове у меня возникли звуки, которые я уже много раз слышал раньше, – нечто вроде дребезжащего гула рулетки с металлическим шариком, вращающимся в противоположную сторону. Кажется, что ты уже готов указать на место, где шарик должен остановиться, но вот он подпрыгивает и опускается совсем не туда. Мысленным взором я видел, как шарик пляшет и скачет, прежде чем успокоиться окончательно. Я тоже остановился. Тяжело дыша, я сцепил ладони за головой и посмотрел на солнце. Да, в этом году я тоже пробегу Бэдуотер. Это точно.

Я преодолею дистанцию на этой грязной дорожке. Мысленно все рассчитал. Пятьсот сорок кругов, в общей сложности примерно двадцать четыре часа бега за двое суток. Придется попросить охранников об одолжении, да и нужно каждый раз возвращаться на проверку, но мне показалось, что у меня получится. Я продолжил бег и испытал знакомое счастье. Перед забегом на большие дистанции меня всегда охватывало радостное возбуждение. На этот раз к нему примешивалось парадоксальное, но такое пьянящее чувство свободы: никаких взносов и заявок, никакой толпы и очередей в аэропорте, никаких сообщений в Twitter, сборов пожертвований, медалей для победителей и никаких конкурентов. Нужно только пробежать 217 километров. Утром 13 июля 2011 года, в первый день забега Бэдуотер, я выйду на свою собственную стартовую линию.

Глава 1

Ты полюбил меня до того, как увидел;

Ты любишь меня со всеми недостатками;

Ты будешь любить меня такой, какая я есть.

Луффина Лурдурадж

Я родился в 1962 году в маленьком захолустном местечке среди холмов недалеко от города Шарлотт в Северной Каролине. С тех пор как? себя помню, я свободно гулял где хотел. Мои родители, девятнадцатилетние студенты, познакомились во время перерыва на занятиях летнего литературного класса Университета Северной Каролины (UNC) в Чапел-Хилле. Отец, Ричард Энгл? – долговязый и худой парень ростом почти метр девяносто. Гладко выбритый, в отглаженных брюках хаки и застегнутой на все пуговицы рубашке. Он играл за баскетбольную команду первокурсников под руководством легендарного тренера Дина Смита. Ребекка Рэнсон, мать – будущий драматург, ростом метр пятьдесят, с непослушными каштановыми волосами и темными глазами, – была дочерью американского бегуна, ставшего тренером по легкой атлетике и кроссу в UNC. Старшие классы она провела не на беговой дорожке и не на легкоатлетической площадке. В шестнадцать лет мама забеременела, и ее отправили в «дом для незамужних матерей». Там она родила девочку, которую отдали в приемную семью. Только недавно я узнал, что у меня есть сестра.

Родители мои развелись, когда мне было три года. В 1966 году отец поступил на службу в армию, и его направили в Германию. В следующий раз я увидел его почти четыре года спустя. Позже я узнал, что они с матерью решили не говорить ничего плохого друг о друге при мне, так что с тех пор, как он ушел, мать редко упоминала о нем. Он просто исчез. Мать увлеклась учебой, пьесами и протестами против любой возмущавшей ее несправедливости. А в середине 1960-х годов в Северной Каролине недостатка в поводах для возмущения не замечалось.

Мама снова вышла замуж. Ее новый муж, Коук Эриэйл, был режиссером, продюсером, актером, фотографом, художником и скульптором, обожавшим изображать мою мать в обнаженном виде. Мягкий и добродушный выходец из традиционной южной семьи, он пытался заменить мне отца, но это у него плохо получалось. Я нарушал все установленные им правила и смеялся над его наказаниями. До того как мне исполнилось десять лет, мы пять раз сменили место жительства. Коук с матерью постоянно организовывали какую-нибудь театральную труппу, вдохновлялись новыми идеями, пытались искоренить очередное зло. Каждый сентябрь я ощущал себя уродцем: новичком с жидкими волосами до плеч и родителями-хиппи, которые по выходным не занимались со своими детьми в Малой лиге бейсбола, а посещали авангардные пьесы и участвовали в маршах протеста. Когда вступило в силу постановление о десегрегации, я ездил в автобусе с чернокожими учениками и подружился с одним тихим мальчиком по имени Эрл, что в глазах моих консервативных одноклассников делало меня еще большим чудиком.

Перед тем как я пошел в четвертый класс, мы переехали в сельскую местность под Даремом, в одноэтажный дом с отслаивающейся краской и покосившимся крыльцом. Матери это место нравилось – она говорила, что у него «своя атмосфера» и «хорошая история», так что я тоже говорил, что оно мне нравится. Раз в месяц мне нужно было относить сто долларов в качестве арендной платы домовладельцу, а для этого приходилось пересекать разделявшее наши дома коровье пастбище. Я воображал себя Джеймсом Бондом, который бежит по полю, преодолевая изгороди под электрическим током, перепрыгивает через кучи навоза и ловко увертывается от разъяренных быков.

Коук с матерью ставили пьесы в местном театре – провокационные, с художественными изысками произведения собственного сочинения на злобу дня. И часто устраивали пробы на роли, переходившие в вечеринки. Я сидел в кресле-мешке в своей спальне и смотрел Джонни Карсона по телевизору, прибавив громкость, чтобы заглушить шум. Дверь я тоже закрывал, потому что по дому разносился странный запах: марихуана вперемешку с химикатами из маленькой проявочной комнаты Коука. Я старался не пропускать шоу «Сегодня вечером», даже когда поздно возвращался из школы. Ведущий Джонни мне нравился, но смотрел я телевизор в основном из-за Эда Макмахона. Помню, как думал, что из этого парня с голосом ярмарочного зазывалы и раскатистым смехом вышел бы великолепный отец. Я представлял, как он входит в переднюю дверь и оглядывает собравшихся в доме.

– И где же Чарли? – выпаливает он первым делом. – Где мой сорванец?

После того как Джонни с Эдом прощались со зрителями, я часто выходил из своей комнаты, чтобы перекусить или попить. К тому времени обычно на окна ставились динамики и вечеринка перебиралась во двор. Я выглядывал из-за двери с сеткой, о которую колотились крупные ночные мотыльки, и видел, как кружится мать в длинной юбке, а Коук танцует сразу со всеми и ни с кем.

Я нарушал все установленные правила и смеялся над наказаниями.

Помню, однажды ночью я, как обычно, пробирался через гостиную в кухню, переступая через пустые бутылки, гитарные футляры и сандалии. Перед диваном я остановился. На нем лежала какая-то девица и храпела, неестественно вывернув руку и касаясь пальцами пола. На столике перед ней стояли две бутылки пива, обе более чем наполовину полные. Несколько секунд я прислушивался к ее дыханию, а потом прошел на кухню и открыл холодильник. В нем было только сухое молоко, размешанное в кувшине, – я ненавидел его – и домашнее апельсиновое вино Коука.

Пластинку заело. Я вернулся в гостиную, приподнял иглу и опустил. Девушка на диване все еще была в отключке. Я взял одну из открытых бутылок, принюхался, поднес к губам и глотнул. На вкус было горько, но я сделал еще один глоток. Прикончив одну бутылку, я взялся за вторую. От пива мне стало тепло, легко и спокойно, как будто какой-то волшебник положил на меня руку и сказал: «Вот видишь, Чарли, теперь не о чем беспокоиться».

В ту влажную летнюю ночь, когда из динамиков доносился пронзительный голос Дженис Джоплин, алкоголь словно воткнул в мой мозг флажок, застолбив эту территорию и объявив ее своей собственностью.

Примерно в полумиле от дома, среди густого леса, находился прохладный и глубокий пруд, окруженный соснами, дубами и азалиями. Я проводил у этого пруда долгие часы, наблюдая за водомерками, сновавшими между листьями кувшинок размером с летающую тарелку, шлепая комаров, швыряя камни и рыбача удочкой из тростника. Когда становилось жарко, я раздевался и купался, а потом лежал на теплом камне и сох под солнцем. В этом лесу было приятно фантазировать и представлять себя разными людьми. Я был то маршалом Мэттом Дилланом, то детективом Джо Мэнниксом, то Кванг Чанг Кейном, демонстрировавшим различные приемы кунг-фу. Еще я воображал себя Джонни Квестом – я обожал Джонни Квеста, – покидающим Палм-Ки вместе со своим гениальным отцом, доктором Бентоном Квестом, чтобы выполнить сверхсекретное задание по сохранению мира в Тибете, Калькутте или Саргассовом море.

В ту летнюю ночь алкоголь воткнул в мой мозг флажок, застолбив эту территорию и объявив своей собственностью.

Однажды во второй половине дня я услышал глухой раскат грома. Над верхушками деревьев сгущались зеленоватые грозовые облака. Под порывами ветра зашелестели листья. На меня упала капля, затем другая, а затем хлынул дождь – целая стена воды. Я пустился домой со всех ног, виляя между деревьями и снимая футболку на бегу. Выбежав из рощи, я увидел, как над полями мелькнула молния. Мне казалось, что гроза преследует меня и летит с той же скоростью. Я перемахнул через забор, перепрыгнул через ров, по которому тек бурлящий поток, и пересек заросли высокой травы на дворе. На крыльце стояла мать, дожидаясь меня. Я заорал что есть сил, размахивая футболкой над головой, и она помахала рукой в ответ.

– Я не пойду!

– Что? – крикнула она, прикладывая руки к ушам.

Я подбежал к ступенькам, скинул шорты, скомкал промокшую насквозь футболку и бросил одежду матери. Она поймала ее и засмеялась.

– Не пойду домой! – крикнул я снова, выбегая под дождь в одних трусах.

Я до последних своих дней буду помнить, каково это – бежать, когда уже больше не можешь, и ничего не бояться.

Я вопил, стараясь перекричать гром и шум дождя, и радостно улюлюкал с каждой молнией. Бегал по двору, хватался за переросшие побеги жимолости, растирал их руками, и они выделяли свой сладкий, усиливавшийся от дождя аромат. Я промок до костей, но ощущал себя свободным как никогда и на седьмом небе от счастья. Наблюдая за мной, мама тоже смеялась. Мне кажется, я до последних своих дней буду вспоминать этот эпизод: каково это – бежать, когда уже не можешь, и ничего не бояться.

Летом 1973 года мама решила пожить вместе со мной в Аттике, штат Нью-Йорк. Нашелся очередной повод для ее праведного гнева – произошедший за два года до этого бунт в тюрьме Аттики, когда погибли сорок три человека, большинство из них были заключенными, расстрелянными охранниками с тридцатифутовых вышек. В Северной Каролине мама ставила спектакли с заключенными, отражая в своих пьесах их жизнь и борьбу. Она подала заявку и получила грант на один год, чтобы заниматься той же деятельностью в строго охраняемом заведении Аттики. Бунт начался в день ее рождения – она посчитала это знаком, что ее место там.

Мы сели в желтый «Фольксваген», набитый до самой крыши вещами, помахали на прощанье Коуку, которому, вопреки его желанию, пришлось остаться, и направились на север, в Аттику. Позже Коук сказал мне, что считал эту затею большой ошибкой и что не надо было отпускать меня с матерью, но он работал весь день, а по вечерам был занят в театре, так что у него не оставалось бы времени, чтобы заботиться обо мне.

Мы жили над пекарней, в маленькой квартире, в которой пахло корицей и свежей выпечкой. Мама спала на матрасе на полу в спальне, а я – на протертом диване в гостиной. Каждое утро, в половине седьмого, под нашими окнами проезжал поезд, издавая свисток. Он служил мне будильником, особенно когда мама задерживалась в тюрьме и не приходила домой ночевать. Иногда я вместо занятий слонялся вдоль железной дороги с другими прогульщиками или уже отчисленными из школы. Почти у всех родители работали охранниками в тюрьме. Мы забавлялись тем, что клали монетки на рельсы и ждали, пока поезд их расплющит. Иногда кто-нибудь из ребят постарше передавал по кругу косяк или бутылку с бурой жидкостью. Марихуана мне не нравилась: от нее только хотелось спать, но выпивка меня привлекала. Порой я напивался так, что блевал на рельсы, но это меня не останавливало. В состоянии опьянения я чувствовал облегчение, но от чего именно, не знал.

Однажды мы с товарищами заметили, как рядом с последним вагоном медленно движущегося товарного состава бежит какой-то мужчина. Мы с интересом наблюдали, как он подпрыгивает, хватается за ручку и переваливается всем телом внутрь через открытую дверь. Поезд уехал, а мы так и стояли с открытыми ртами.

Как раз в этот момент я решил, что тоже должен догнать поезд и запрыгнуть в вагон. Но я ничего не сказал своим друзьям-хулиганам. Я понимал, что в случае неудачи или если я испугаюсь, меня засмеют. Примерно через неделю я набрался храбрости пробежаться за поездом и обнаружил, что это гораздо труднее, чем кажется. Перед шпалами торчали камни, а сами шпалы были неудобно расставлены. Я споткнулся и упал дюймах в шести от крутящихся колес вагона. Мне бы тогда следовало сразу же отказаться от затеи, но я продолжил попытки и понял, что если ступать на каждую вторую шпалу, то можно держаться вровень с поездом.

В субботу вечером мама была на работе, и я решил, что пора исполнить задуманное. Я накинул старую армейскую куртку отца, слишком большую для меня (одна из тех немногих вещей, что он мне подарил), и побежал к железной дороге. Приближался поезд. Я спрятался в кустах и смотрел, как проезжают первые вагоны. Когда со мной поравнялся товарный вагон с открытой дверью, я выскочил и побежал рядом с ним. Подпрыгнув, я подался вперед и повалился на пол вагона животом. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, я так и болтался, наполовину внутри, наполовину снаружи, пока не нащупал рукой щель шириной с палец и не подтянулся. Перекатившись на спину, я лежал, тяжело дыша и переживая случившееся.

Я был непобедимым супергероем. Как я понял чуть позже, супергероем, оказавшимся далеко от дома.

Радостное возбуждение длилось минут пять. В пустом вагоне не было ничего интересного и пахло мочой. Прошло десять минут, потом двадцать, потом полчаса, а поезд продолжал набирать скорость. Нужно было как-то выбираться из него. Выглянув в открытую дверь, я прикинул, можно ли спрыгнуть. Я представил, как падаю на землю и перекатываюсь, словно герои из телефильмов. Посмотрел вперед и попытался разглядеть мягкое место для приземления, но всюду были только камни, плотная засохшая земля и мелкие кусты – все это слишком быстро мелькало перед глазами. Оставалось только уцепиться за ручку, свеситься из вагона и попытаться опуститься до земли.

Я ухватился за холодную сталь потной ладонью и перевалился через край. Теперь я висел над движущейся землей, а ветер на такой скорости подталкивал меня обратно к вагону. Я понял, что если отпущу ручку, то скорее всего упаду под колеса поезда. Но я уже не мог поднять ноги и забраться обратно в вагон. Хватка постепенно ослабевала. Одной ногой я царапал по земле, стараясь прикинуть, с какой скоростью бежать, когда не смогу держаться. Потом я разжал руку и опустился на землю, быстро перебирая ногами и пытаясь сохранить равновесие. Каким-то чудом мне удалось не упасть, когда мимо проносился поезд.

– Да! – воскликнул я, замедляя бег и вскидывая руки.

Я был непобедимым супергероем. Как я понял чуть позже, супергероем, оказавшимся далеко от дома.

Все еще возбужденный от прилива адреналина, я побежал обратно к Аттике прямо посредине железнодорожного пути. Бежал и надеялся, что вот-вот за следующим поворотом появится уродливое здание с нашей квартирой. Я часто останавливался, чтобы передохнуть, но заставлял себя бежать дальше. Прошло часа два, прежде чем я наконец увидел свой дом. Не успел подняться и плюхнуться на диван, как в комнату вошла мама.

– Я принесла снизу две булочки с корицей. Их испекли вчера, но они хорошие. – Она протянула небольшой бумажный пакет. – Как прошел день?

– Нормально.

– Что-то случилось?

– Ничего.

Это событие казалось мне слишком личным: поездка в товарном вагоне, прыжок из него и несколько миль бегом до дома.

Не думаю, что она наказала бы меня, если бы я рассказал о своем поступке; у меня никогда не было таких неприятностей с матерью. Но это переживание казалось мне слишком личным, и я не хотел ни с кем им делиться: поездка в товарном вагоне, прыжок из него и несколько миль, которые я преодолел бегом до дома.

Перед восьмым классом мать спросила меня, не хочу ли я пожить в семье отца, вместе с мачехой Молли и сводной сестрой Диной, в Калифорнии. Не знаю, чья это была идея. С отцом я виделся несколько раз, и вместе нам было весело: он возил меня в Диснейленд и на пляж. Он не был таким ласковым, как мама, но мне нравилось быть рядом с ним. Я ответил, что не против переезда, а потом пожалел об этом. Провожая меня, мама плакала, но я чувствовал, что в какой-то степени она испытывает и облегчение. Теперь, когда я не путался под ногами, у нее было больше времени для своих дел. Сев в самолет, я переживал, что оставляю ее, – и удивлялся, что она так просто позволила мне уехать.

В Калифорнии я записался в футбольную команду организации «Поп Уорнер», хотя до этого видел матчи только по телевизору. Я был ростом метр восемьдесят и тощим, как оглобля, так что с трудом вписался в требуемые минимальные 56 килограммов. На поле я выходил редко, но мне нравилось быть частью команды, и мне нравились тренировки, особенно бег. Однажды я нарезал дополнительные круги по полю, ожидая, пока за мной не приедет мачеха, и заметил, что на меня смотрит школьный тренер по легкоатлетическому кроссу.

– Эй! – махнул он мне рукой, когда я подбежал поближе. – Ты больше похож на бегуна, чем на футболиста. Не хочешь перейти в мою команду?

На следующий день я пришел на свою первую тренировку по кроссу – в футбольных бутсах, потому что у меня не было кроссовок для бега. Когда мы побежали на три мили, один из учеников пробормотал: «Прикольные ботинки», – но мне было все равно. Я радовался тому, что бегаю. К концу первой тренировки я понял, что нахожусь на своем месте.

Я помню свой первый забег, как мы толкались, задевая друг друга локтями и коленями после выстрела стартового пистолета. Десятки подростков сгрудились на узкой тропе и старались обогнать друг друга. Через несколько сотен ярдов я споткнулся и упал. Как я ни пытался подняться на ноги, меня постоянно словно сбивало волной. Кто-то наступил на мою руку, проколов кожу шипами. Я поднял голову, чтобы посмотреть, что это за тип, и увидел стремительно удалявшегося парня в ярко-зеленых шортах. Наконец встав и побежав дальше, я ощутил неведомый мне ранее прилив сил – так на меня подействовала гремучая смесь адреналина и гнева.

Я пустился со всех ног, обгоняя одного бегуна за другим, пока не добежал до ручья. Раньше я никогда не участвовал в кроссе по пересеченной местности и не знал, что делать – мочить ноги или нет. Я резко остановился, и бегущий сзади налетел на меня, снова сбив с ног.

– Шевелись, придурок, – сказал кто-то, пока я пытался подняться.

Другие бегуны шлепали прямо по воде, не сбиваясь с темпа. Мимо меня пробежал один из моих одноклассников.

– Давай, Чарли, – подбодрил он меня.

«Давай, Чарли, – повторял я себе. – Давай, Чарли». Я преодолел ручей, опираясь на кончики пальцев, а потом, выбравшись на тропу, увеличил шаг. На тропе стало свободнее. Некоторое время я бежал по лесу один, прислушиваясь к своему ритмичному дыханию и к тому, как опускаются ноги на землю. Мне казалось, что я двигаюсь с животной грацией. Выбежав на открытую местность, я заметил лидирующую группу из шести-семи парней. В центре этой группы бежал мой обидчик, тот самый, в зеленых шортах. Я решил во что бы то ни стало догнать его.

Я радовался тому, что бегаю. К концу первой тренировки я понял, что нахожусь на своем месте.

Едва я приблизился к нему, он обернулся и побежал еще быстрее, впереди группы. Я постарался ускорить темп, но ноги вдруг словно налились свинцом, как будто я пытался пробраться через грязь по колено. «Зеленые шорты» финишировал первым. Моя кровь на шипах его не замедлила.

Я пересек финишную прямую пятым, остановился и наклонился, опираясь руками о колени и тяжело дыша. Потом выпрямился и увидел, как «Зеленые шорты» идет прямо ко мне. «Это еще что за дела?» – подумал я.

– Неплохой забег, – сказал он, слегка приподнимая подбородок и направляясь дальше.

«Неплохой забег». Эти два слова изменили мою жизнь. Я получил признание за свои усилия, за отказ сдаваться. В том сезоне я не проиграл ни одного забега и прошел отбор на Юношескую олимпиаду. На соревнованиях штата занял тринадцатое место. Неплохо для новичка, но мне хотелось большего. Я хотел стать самым быстрым.

Зимой я играл в школьной баскетбольной команде, но в основном чтобы поддерживать форму для занятий по легкой атлетике, которые должны были возобновиться весной. На своих первых соревнованиях по бегу и прыжкам я победил в забеге на 800 метров, на 1,6 км и в тройном прыжке. Друзья по команде похлопали меня по спине, а тренер сказал, что я прирожденный бегун. Когда я показал три свои синие ленты отцу, его это скорее удивило, чем впечатлило. Я надеялся, что он придет на соревнования, но он так и не появился. В том сезоне меня никто не обогнал.

Мне хотелось большего. Я хотел стать самым быстрым.

В конце учебного года отец объявил, что мы переезжаем в Северную Каролину, где он собирается устроиться на новую работу вместе с братом. Я расстроился, потому что хотел участвовать в Юношеской олимпиаде в Калифорнии и посоревноваться с некоторыми из тех, кто победил меня в кроссе. Но отец принял окончательное решение. Когда тренер сказал, что я смогу участвовать в Юношеской олимпиаде в Северной Каролине, если вовремя пройду там отборочные соревнования, я немного приободрился. Я не был против переезда, если при этом мог продолжать заниматься бегом. На отборочных соревнованиях я выиграл забег на 1,6 км и на 800 метров. Когда я увидел среди зрителей отца и подошел к нему, он сказал: «Неплохо… но если бы ты поднажал немного на третьем круге, мог бы прийти быстрее на секунду-другую».

В старшей школе я усердно взялся за то, что, по моему мнению, позволило бы отцу гордиться мною. Я занимался футболом, баскетболом, бейсболом и легкой атлетикой. Я сам писал тексты для новостей и читал их для школьного телевидения. Меня выбирали старостой класса в первый и во второй год, а на третий год я стал старостой совета учеников. Среди четырехсот школьников я входил в десятку лучших, и в последний год за меня проголосовали как за самого лучшего. Несколько колледжей предложили позаниматься в их футбольных командах. Университет Северной Каролины – учебное заведение моей мечты и альма-матер моей семьи – даже выслал мне предварительное приглашение.

На бумаге я был отличным молодым человеком. Мистером Настоящее чудо. Но на самом деле я воспринимал себя совсем по-другому. Каждое очередное достижение и каждая похвала приносили мне лишь временное облегчение, за которым следовали внутренние упреки и осознание того, что я недостаточно стараюсь. Рядом с матерью я всегда оставался самим собой, но с отцом ощущал себя неполноценным. Отец же делал очень мало, чтобы разубедить меня в этом. Он, особенно в состоянии опьянения, легко мог обругать меня за недостаточно хороший результат или не слишком хорошую оценку – например, за A с минусом вместо A [2]. Я думаю, что он намеренно обращал внимание только на отрицательные моменты; ему казалось, что так он проявляет честность. И его собственный отец поступал так же. Такова традиция Энглов: похвала для слабаков; умение сносить пренебрежение и насмешки – вот что делает тебя настоящим мужчиной.

Каждое достижение приносило лишь временное облегчение, за которым следовало осознание, что я недостаточно стараюсь.

В последний год старшей школы, ближе к концу футбольного сезона, меня застукали с банкой пива в руке на ярмарке штата в Роли, и тренер отстранил меня на одну игру. Отец страшно рассердился, и мы сильно поругались. Я решил сбежать из дома и подговорил свою подругу. До этого мы встречались лишь несколько месяцев, но наши отношения быстро развивались. Она тоже училась в последнем классе, и ей было что терять, но тогда нам казалось важным настоять на своем. Мы загрузили вещами ее «Форд-пинто» и поехали на юг, в Дейтону-бич. Никто в Дейтоне не спрашивал документов, и, хотя нам было всего по семнадцать, мы закупили рома с ананасовым соком и поселились в мотеле. Я устроился на работу помощником официанта, но через две недели воображаемой взрослой жизни мы поняли, что нужно возвращаться домой. Мы даже ни разу не позвонили родителям и не сообщили им, что живы и здоровы, и это висело на нас тяжелым грузом.

Несколько дней после моего возвращения отец со мной не разговаривал, до тех пор пока однажды вечером я не приехал с тренировки и не остановился перед нашим гаражом. Отец находился снаружи и доставал что-то из багажника своей машины. Я сделал вид, что собираю книги в рюкзак, ожидая, когда он войдет дом и оставит меня одного. Подняв голову, я увидел, что он стоит, скрестив руки, и смотрит прямо на меня. Лицо его было красным. Нехотя я вышел из своей машины.

– Какого черта ты вообще творишь? – произнес он медленно.

– Не волнуйся, это не твоя проблема.

– Это моя проблема! – воскликнул он. – Ты сам лишил себя шанса получить стипендию. Сам отказался играть за колледж.

– Ну ладно, знаю! – прокричал я в ответ. – Мне насрать!

Я мог искупить свою вину. Нужно было только усердно учиться и держаться в стороне от неприятностей.

Он сделал несколько шагов ко мне и замахнулся ногой, чтобы пнуть меня. Я увернулся, он потерял равновесие и упал на спину. Передо мной мелькнула подошва его ботинка, и тут же послышался глухой звук падения на асфальт. Не зная, что делать, я подбежал к своему фургону, сел в него и выехал обратно на дорогу. Оглянувшись, я увидел, как отец поднимается на ноги.

Я понимал, что он прав. Я сам перекрыл для себя все пути. Пропустив несколько ключевых игр, я лишился шанса на игру за колледж. Вероятность получить престижную стипендию Морхеда, благодаря которой я мог бы бесплатно учиться в Университете Северной Каролины, также таяла с каждым днем. Я действительно многое провалил. Но мог искупить свою вину в колледже. Нужно было только усердно учиться, получать хорошие оценки и держаться в стороне от неприятностей.

Глава 2

Умеренность означает небольшое количество, не ведущее к зависимости. Это не про тебя.

Чед Харбах, «Искусство поля»

Приехав в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилл семнадцатилетним, полным надежд и самомнения новичком, я едва ли не ожидал увидеть большой плакат с надписью: «Добро пожаловать, Чарли Энгл!» В первые несколько недель я усвоил самый главный и неприятный урок: в лучшем случае я средний. В кампусе проживали четыре тысячи самых одаренных студентов штата, и многие из них были гораздо умнее меня, красивее и, что было больнее всего осознавать, спортивнее меня.

Меня пригласили в футбольную команду на испытательный срок, но вскоре после начала занятий я растянул лодыжку во время любительской игры в баскетбол. О футболе пришлось забыть, пусть даже шанс прославиться в нем был минимальным. Что мне по-настоящему следовало бы сделать, так это записаться в команду по кроссу. Я мог бы продолжить семейную традицию, но сомневался, что дотянулся бы до планки, установленной моим дедом. Я бы тренировался на трассе, названной в честь его имени. Тогда я подумал, что лучше даже не пытаться, чем показаться неудачником.

Через несколько недель первого семестра я научился играть в нарды, и мне исполнилось восемнадцать. Оба эти события означали, что передо мной открываются новые возможности для выпивки. Когда я не опрокидывал одну рюмку за другой в городском баре, я сидел в холле своего общежития, согнувшись над игральной доской. Для нас нарды были прежде всего предлогом напиться, со сложными правилами и системой ставок и пари, в результате чего рано или поздно все вырубались. Выпали один и два очка – пей. Выпали две шестерки – пей. Две двойки – снова повод выпить. Проигравший выпивает, победитель выпивает, зрители тоже выпивают за компанию. Не знаю, насколько хорошо я играл в эту игру, но я был чемпионом по выпивке в команде университета, среди игроков первой линии, среди стартового состава и среди всех конференций команд. Я нашел чем отличиться.

В первые недели в университете я усвоил самый главный и неприятный урок: в лучшем случае я средний.

Несмотря на свое пристрастие, я еще играл в баскетбол у тренера Роя Уильямса. Это было золотое время для баскетбола Северной Каролины: за университет тогда как раз играли Майкл Джордан, Джеймс Уорти и Сэм Перкинс – все под началом легендарного тренера Дина Смита. Я понимал, что даже в мыслях не могу сравниться с этими парнями, но мне хотелось быть частью команды. Я решил со временем стать менеджером команды. Здесь у меня тоже было наследие: мой дядя выступал за университет в 1960-х годах. Так что я сидел рядом и подносил полотенца и бутылки с водой величайшим баскетболистам всех времен. Когда в 1982 году команда выиграла чемпионат Национальной ассоциации студенческого спорта, счастью моему не было предела, ведь я тоже, можно сказать, был ее крошечной частью.

Баскетбол мне нравился, но еще больше нравилось выпивать. Порой доходило до того, что я делал ошибки в листках статистики. На место менеджера команды претендовали четыре человека – понятно, что я им не стал. Я этого не заслужил.

В начале второго курса мы с моим соседом по комнате Майком решили заняться студенческими братствами. Мы переходили от одного дома к другому, от одной вечеринки к другой, на потеху тем братьям, главной целью которых было напоить новичков. Я решил вступить в братство «Сигма-Пси-Эпсилон», в которое входили спортсмены, получавшие неплохие оценки. Казалось, их вечно окружают девчонки. Еще мне понравилось, что они носили джинсы с футболками, а не выпендрежные пеннилоферы с рубашками.

Мне было приятно, что у меня появились товарищи, которые присматривали бы за мной, пусть даже за тем, как я, согнувшись, блюю на свои ботинки. Ходили слухи, что введут запрет на продажу алкоголя лицам, не достигшим двадцати одного года. Я радовался, что нашел место, где без труда можно было достать выпивку – в подвале дома своего братства.

Я был чемпионом по выпивке в команде университета. Я нашел чем отличиться.

Мы часто ездили отдыхать в разные места. Моя первая поездка была в Бун, Северная Каролина. Там мы собирались покататься на лыжах и встретиться со студентами из Университета Аппалачиан. В арендованный автобус мы загрузили бочонок с пивом, врубили «Роллингов» и приготовились оттягиваться по полной два часа.

Примерно на полпути к Буну сидевший рядом со мной Стив вынул что-то из кармана и спросил: «Хочешь вдохнуть?»

Протянув руку, он показал мне какую-то пластиковую штуковину, похожую на навороченный перстень.

– Что?

– Нюхнуть.

– А, ну да. Конечно, – ответил я, не желая показаться простачком.

Стив поднял к свету какое-то похожее на пулю устройство, словно ювелир, показывающий драгоценный камень. Солнце осветило маленькую, янтарного цвета камеру в основании, наполовину заполненную порошком. Вбок от нее торчала крошечная ручка, похожая на ключик заводной игрушки. Стив покрутил ручку и показал на белый порошок сверху камеры, который нужно было… Что с ним нужно сделать? Как я должен поступить?

Заметив мое замешательство, Стив поднял руку, словно говоря: «Внимание, сейчас научу». Он засунул пулю себе в левую ноздрю, запрокинул голову, вдохнул и закрыл глаза.

– А-ххххх.

Потом он перезарядил пулю и протянул мне. Я почти автоматически поднес ее к своей правой ноздре, закрыл левую и вдохнул. Стив ожидающе посмотрел на меня, и я с наигранным энтузиазмом кивнул, показывая, что меня проняло.

Стив взял устройство, покрутил его и снова протянул мне.

– На другую сторону.

Я вдохнул порошок, потом вспомнил, что нужно закрыть глаза и откинуть голову так, как это делал он.

– Спасибо, чувак, – сказал я, возвращая пулю.

Потом я откинулся на спинку и стал ждать, когда наркотик подействует. Прошло двадцать минут, я выпил еще две банки пива, но ничего не происходило. Может, виной тому было опьянение, а может, плохой кокаин, но никакой разницы я не заметил. «Если кокаин такой, то кому он вообще нужен?» – подумал я. Уж точно не мне. У меня была выпивка. Алкоголь делал то, что и должен был делать, – приглушал все вокруг. На него можно было положиться, и со своей работой он справлялся отлично. Я тоже справлялся отлично – мог перепить любого. А справиться с похмельем, как я давно выяснил, можно было без труда, самым простым способом – снова выпить. Помню, я даже обрадовался тому, что кокаин на меня не подействовал. Мне не хотелось, чтобы он или что-то другое отвлекало меня от выпивки.

Две недели спустя в баре на Хендерсон-стрит в центре Чапел-Хилла один из моих товарищей снова предложил мне кокаин. Чтобы поддержать компанию, я вынюхал две маленькие дорожки через свернутую в трубочку долларовую купюру. Минуту или две я ничего не чувствовал, а потом в моем мозгу словно вспыхнул яркий прожектор. Помню электрический вкус лайма, который я откусил, прежде чем пропустить текилу. И как звуки «Роксанны» будто вылетали прямо из моих ушей, а не из динамиков музыкального автомата. И бокал холодного пива с капельками влаги на стекле, сиявшими словно бриллианты в синем неоновом свете вывески бара PABST BLUE RIBBON. Никогда раньше я не видел ничего настолько красивого.

В голове у меня рождались планы – грандиозные планы. Помню, как я всматривался в лица своих товарищей – Тома, Ленни и Карла. Разве у кого-то еще на свете были такие крутые друзья? Мысленно я повторял все, что нужно для достижения величия. Я буду усердно учиться, сдам все экзамены на отлично, стану заниматься спортом и верну себе превосходную форму, запишусь добровольцем в приют для бездомных, найду подработку, верну все деньги отцу, спасу китов, найду лекарства от ужасных болезней, от которых страдают замечательные люди.

Кокаин смял мой размягченный алкоголем мозг в кашу, а затем со всей силы ударил по нему гигантским молотом. Мои мысли уже не были мыслями сентиментального, бормочущего что-то себе под нос пьяного мечтателя; это был скоростной поезд, полный под завязку ясностью, целеустремленностью и незыблемой решимостью. Вот он наконец – тот я, каким я всегда должен быть, каким я родился. Я ощутил себя новым человеком, способным совершить что угодно. Я мог стать человеком, которым всегда хотел стать, и одновременно таким, каким хотел меня видеть отец. Для этого всего-то нужно вынюхать еще парочку дорожек.

Тогда я еще не знал, что следующие десять лет проведу в поисках того волшебного сочетания кокаина с алкоголем, которое помогло бы воссоздать это мгновение первого прихода, перевернувшее всю мою жизнь.

Кокаин смял мой размягченный алкоголем мозг в кашу, а затем со всей силы ударил по нему гигантским молотом.

Как многие мои сверстники в начале 1980-х, я воспринимал кокаин как безопасное, хотя и дорогое средство усилить и продлить удовольствие. Мы с друзьями обычно делили между собой грамм за сто долларов, а потом пили и танцевали всю ночь. Мне нравилось, что кокаин наделяет меня сверхспособностями к выпивке: я мог выпить упаковку пива и все, что поставят передо мной: рюмки с текилой, бокалы с «Камикадзе», что угодно – и оставаться при этом на ногах.

Моим друзьям тоже нравились кокаин и выпивка, но вскоре я понял, что в одном отношении мы отличались. Через какое-то время они вспоминали, что им нужно писать доклады, готовиться к занятиям и сдавать экзамены. Они говорили, что с них хватит, и уходили спать, оставляя меня одного, теряющегося в догадках, что на них нашло. Два часа ночи, три часа, четыре – а я все зажигал.

Вскоре мне перестало хватать грамма. Чтобы поддерживать свой запас, я стал торговать кокаином. Сначала продавал его только членам своего братства и близким друзьям. Затем осмелел и продавал уже друзьям друзей, а под конец любому, кто ко мне обращался. Я повторял себе, что продаю не ради наживы, не ради того, чтобы купить крутую тачку или модные шмотки. Я продавал кокаин, чтобы покупать кокаин. Мне просто нужно было немного больше.

Конечно, чем больше наркотика проходило через мои руки, тем больше я его потреблял. Я жил в комнате общежития братства один, и никто не знал, дома я или нет. Днем я часто оставался у себя, пил и употреблял наркотики, а ночью выходил и шел куда-нибудь развлечься с компанией. Оценки мои снизились, я перестал ходить на занятия.

Загулы прекращались, только когда у меня заканчивались деньги и наркотики. Страдая от похмелья и угрызений совести, я обещал себе, что такое больше не повторится. Клялся, что соберусь с силами, стану правильно питаться, возьмусь за учебу. Затем почти всегда надевал кроссовки и отправлялся на пробежку. Это был шаг номер один в моем предполагаемом перерождении.

Я все двигался и двигался по кругу. Бег был моим наказанием.

Еще не до конца протрезвев и проведя много времени без сна, натягивал на глаза козырек бейсболки и выскальзывал из двери общежития братства. Пройдя между зданиями кампуса и кладбищем, я выходил на легкоатлетический стадион с голубой беговой дорожкой. Там я бегал словно в трансе, подтягивая вверх колени, размахивая руками и устремив взгляд вперед. Часы на башне университета звонили каждые четверть часа, а затем отбивали час. Приходили и уходили другие бегуны, а я все двигался и двигался по кругу. Тридцать, сорок, пятьдесят кругов, пока легкие не начинали гореть, а ноги отниматься. Чем серьезнее были мои запои и загулы, тем тяжелее было бегать. Чем тяжелее было бегать, тем сильнее я себя заставлял. Когда я наконец останавливался, то пил из фонтанчика, пока желудок не выворачивало наизнанку, а потом отходил в кусты и блевал, пока не начинало болеть горло. Я понимал, что заслужил эту боль. Я ненавидел себя за свою никчемность. Бег был моим наказанием.

Глава 3

Я пила, потому что хотела утопить свои печали, но потом эти сволочи научились плавать.

Фрида Кало

Мое падение не прошло незамеченным, и члены братства согласились с тем, что я оказался по уши в дерьме. Я задолжал много денег своему поставщику наркотиков и слышал, что полицейские уже заинтересовались мной. Мой друг Джимми без моего ведома позвонил моему отцу и посоветовал ему забрать меня, иначе может произойти что-то плохое.

Я только что вернулся с одного из своих загулов и отдыхал, когда в мою комнату без стука вошел отец. Он оглядел меня и покачал головой. Я понимал, какое зрелище предстало перед его глазами. Небритый и немытый бродяга с красными глазами и в рваной одежде. Я отвернулся и принялся складывать свои вещи в сумку. Не говоря ни слова, мы с отцом загрузили вещи во взятый напрокат автомобиль и поехали в аэропорт. С университетом было покончено.

Когда отец вместе со своей женой Молли и моей сводной сестрой Диной перебрался в Кармел в Калифорнии, я поехал вместе с ними. Как раз это мне и было нужно, по всеобщему мнению: начать все с нуля. Молли с отцом купили два кафе-мороженых «Баскин-Роббинс» в Монтерее и взяли меня управляющим. Я отправился на подготовку персонала в Бёрбанк – в «школу мороженого», как я ее называл, – и вернулся через две недели с документом, в котором официально именовался декоратором тортов.

Я был благодарен отцу за то, что он дал мне возможность исправиться. Он поверил в меня, и мне не хотелось его подводить. Какое-то время все шло хорошо, а потом, по непонятным для меня самого причинам, снова появилось напряжение и некая гложущая потребность. Поборовшись несколько недель с непреодолимой тягой, я все-таки поддался ей и снова взялся за свое. Я взял триста долларов из кассы «Баскин Роббинс», купил кокаин, продал достаточно, чтобы вернуть деньги, а остальное вынюхал и не спал всю ночь. Под утро я вернулся и положил необходимую сумму в кассу. Потом повторил это несколько раз, а под конец перестал возвращать деньги. Я понимал, что поступаю гнусно, но ничего не мог с собой поделать.

Я оказался по уши в дерьме, и с университетом было покончено.

Однажды утром отец вошел в кафе, когда я в служебном помещении подсчитывал выручку и составлял отчет, готовясь к открытию.

– Привет, – сказал я.

– Я знаю, чем ты занимаешься.

Я поднял голову.

Губы его были плотно сжаты.

– Думал, ты образумишься, но похоже, что нет.

– В чем дело? Я же здесь, на работе. Как раз вовремя.

– Вечно с тобой одно и то же. Никак не можешь исправиться, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Нет, – я перевел взгляд на свои руки. – Похоже, что не могу. Извини.

Я прошел мимо него, положил ключи и бирку с именем на прилавок и вышел через главный вход.

Я сбежал в Чапел-Хилл, чтобы повидаться со старыми знакомыми, которым удалось остаться в университете – пусть это и была дополнительная шестилетняя программа. Ночью на вечеринке в братстве я познакомился с Пэм Смит. Я только что вернулся с «пивного забега» – каким бы «утрескавшимся» я ни был, я почти всегда успевал добежать до магазина «Happy Store» и купить упаковку из двенадцати банок в самый последний момент. Пэм подошла ко мне, робко улыбаясь, словно уже знала какую-то мою тайну. Она попросила пива, а я обрадовался, что можно поделиться с ней своими запасами. Пэм стояла передо мной – стройная, с каштановыми волосами до плеч и ясными глазами даже в два часа ночи. Короткие шорты нисколько не скрывали загорелые спортивные ноги. Я открыл зашипевшую банку и протянул ей. Когда она поднесла свою руку, я почуял легкий цветочный аромат – приятный, но не слишком навязчивый.

Она сказала, что собирается год поработать, чтобы заплатить за последний курс обучения в университете и получить степень по биологии. Я сказал, что нахожусь «временно в поисках работы». Пэм родилась в Области залива Сан-Франциско, но вскоре ее родители переехали в Северную Каролину, и она с детства мечтала поступить в местный университет. Следующие несколько дней мы провели вместе. Она от души смеялась над моими шуточками о местных жителях – «дегтярных пятках», как их называли. Ее бабушка жила в Сан-Франциско, и Пэм иногда ее навещала. Я сказал, что она может навестить и меня, когда в следующий раз поедет на запад.

Я начал с чистого листа, но снова поддался непреодолимой тяге и взялся за свое.

Примерно через неделю после моего возвращения в Калифорнию Пэм позвонила, сообщила, что купила билет на самолет, и сказала, что хочет встретиться со мной. Я удивился и обрадовался.

Некоторое время Пэм жила у меня, в моей крохотной однокомнатной квартире в Кармеле. Однажды вечером мы отправились в бар «Джек Лондон», где я был постоянным посетителем и бармен достаточно хорошо меня знал, чтобы не выгонять за то, что я торчу на табурете за стойкой гораздо дольше, чем следовало бы. Мы ели рыбу с картошкой и пили «Шардоне» из округа Монтерей. Мне хотелось заказать больше вина, но я сдерживался. После ужина, взявшись за руки, мы ходили босиком по холодному песку на пляже Кармел-бич. Мы восхищались большими роскошными домами, нависавшими над скалами и водой, и представляли, каково это – просыпаться каждое утро и видеть перед собой такую красоту. Наши отношения казались такими нормальными и прочными, какие редко бывали у меня в жизни. Мне всегда казалось, будто я свисаю на тонкой нити и все в моей жизни хрупко и нестабильно. Поэтому мне было приятно, что мной заинтересовалась такая совершенно нормальная девушка.

Примерно через неделю Пэм дала мне понять, что я ей очень нравлюсь. Я влюбился в нее – в основном потому, что она полюбила меня. После прожитых мною лет это казалось довольно шатким основанием для серьезных отношений. Но тогда я многого не понимал. Мне просто хотелось быть рядом с тем, кто хочет видеть меня.

Мы провели вместе десять дней и решили поехать в Атланту. Моя мать пригласила нас пожить с ней, пока мы не подыщем собственное жилье. К тому времени они с Коуком расстались и она жила с подругой Джули. Меня нисколько не шокировало признание матери в том, что она лесбиянка. Я догадывался, что женщины, часто зависавшие у нас в доме, были не просто ее знакомыми. К тому же, насколько я себя помню, мама всегда писала пьесы о гей-сообществах. Ее пьеса «Уоррен», посвященная Уоррену Джонстону, ее другу, умершему от СПИДа в 1984 году, стала одним из первых произведений в мире, затрагивающих эту болезнь.

Пэм устроилась на работу в генетическую научно-исследовательскую лабораторию Университета Эмори. Я стал продавать абонементы на посещение фитнес-залов «Бэлли». Мать с Джули выпивали почти столько же, сколько и я, поэтому мы часто засиживались по ночам на кухне, обсуждая театр, искусство и эпидемию СПИДа. Я был рад, что мама счастлива, влюблена и в восторге от того, что, пусть и временно, я снова живу с ней под одной крышей. Я отнесся к своей работе серьезно, и через какое-то время мы с Пэм смогли позволить себе собственное жилье. Но деньги для меня всегда были дурным знаком.

Я снова начал уходить в загулы, исчезая иногда на несколько дней, а затем возвращался и, преисполненный раскаяния, просил у Пэм прощения. Говорил, что это в самый последний раз и больше не повторится. «Всё, кончено», – заявлял я и в такие моменты искренне верил, что говорю правду. А потом во мне опять возникала пустота, требующая заполнения.

Однажды вечером, когда Пэм легла спать, я выскользнул из дома и пошел в бар, расположенный ниже по улице. Я знал, что бармен продает кокаин, и собирался выпить парочку бокалов пива, вынюхать дорожку, а потом вернуться домой. Однако вместо этого следующие двое суток я переходил из одного заведения в другое, не переставая пить и нюхать кокаин. Когда у меня закончились деньги, я, пошатываясь, добрел до нашего дома. Руки у меня тряслись, от меня плохо пахло, я жутко хотел есть и пребывал в раскаянии. Я обрадовался, когда увидел, что Пэм нет дома.

Мне всегда казалось, будто я свисаю на тонкой нити и все в моей жизни хрупко и нестабильно.

Я прошел на кухню, пошарил в ящиках, нашел пачку печенья «Ahoy!» и съел его, запивая молоком. Потом разорвал упаковку сухого завтрака с колечками и принялся пригоршней засовывать их в рот, рассыпая по столу и полу. Тут я услышал, как открывается входная дверь и в дом входят Пэм с моей матерью.

В панике я побежал в ванную. Мне не хотелось, чтобы мать увидела, в каком я состоянии. Она не знала, насколько я опустился. Я открыл воду, скинул одежду и вошел в душ, надеясь, что горячая вода остановит дрожь и успокоит бешено колотящееся сердце. Тогда я хотел только одного – чтобы этот кошмар как можно быстрее закончился.

– Чарли! – крикнула Пэм через закрытую дверь.

– С тобой все в порядке? – услышал я голос матери.

Ни о каком порядке не было и речи. Я ненавидел себя за то, что поступаю так с людьми, любящими меня, и за то, что мне опять придется врать Пэм. Впереди я не видел ни малейшего проблеска света.

Размахнувшись, я ударил по стеклянной стенке душа. Она рассыпалась на мелкие осколки, разлетевшиеся повсюду. С моего кулака потекла кровь. Я соскользнул вниз по стене, рыдая. Своим телом я закрыл сток, и вода разлилась по всему покрытому плиткой полу, окрашиваясь в красный цвет. Пэм с матерью ворвались внутрь. Пэм плакала, а мама прикрывала рукой рот; глаза ее были широко раскрыты от страха.

Каким-то образом им удалось вытащить меня из душа и уложить в кровать. Через несколько часов я проснулся; на руках, ногах и над правым глазом у меня были повязки. Я услышал, как Пэм с матерью тихо переговариваются на кухне. Среди нескольких слов, которые я различил, были «зависимость», «необходима помощь» и «опасно». Мне не хотелось этого слышать, поэтому я снова задремал.

Неделю-другую я держался, но потом снова съехал с рельсов. После трехдневного загула я приполз домой и увидел, как Пэм собирает вещи.

– Ты что задумала?

– Не могу больше так жить, Чарли.

– Извини. Прости меня. Клянусь, это в последний раз. Я завязал, обещаю.

– Я ухожу.

– Не надо, не уходи. Я исправлюсь. Но я не смогу исправиться один. Пожалуйста, останься.

Пэм посмотрела на меня и вздохнула:

– Ничего не изменится.

– Нет, изменится. Я изменюсь. Только останься со мной.

– Зачем? Чтобы смотреть, как ты себя губишь?

– Останься. Выходи за меня, – выпалил я. – Пожалуйста. Давай поженимся.

Мама с Джули объявили, что перед свадьбой все гости должны принести подарки. В приглашениях было написано, что это «барная презентация» и что подарки должны представлять собой самые лучшие алкогольные напитки. Идеально. Как раз то, что нужно, чтобы начать новую жизнь. Само бракосочетание прошло без особого размаха в городке Уивервилл в Северной Каролине, где жила Пэм. Это был единственный на моей памяти случай, когда собрались вместе мама с Коуком и папа с Молли. Мне нравилось смотреть на эту компанию, хотя мы никогда не были большой счастливой семьей в традиционном смысле. Чтобы успокоить нервы, я выпил немного пива, но понимал, что нужно сдерживаться и показать своим родным, близким и Пэм, что я готов жениться.

Вскоре после того, как мы вернулись из свадебного путешествия, я заехал в бар, выпил пару бокалов пива, потом пару рюмок текилы, а потом… вы догадываетесь сами. Я не помню, где был, с кем и каким образом добрался до дома. Когда через два дня я появился на пороге, за кухонным столом сидели ожидавшие меня Пэм с матерью.

– Мы очень беспокоимся о тебе, – сказала мать.

В одной руке у нее был бокал бурбона со льдом, а в другой – сигарета. Она сказала, что у нее был знакомый, который записался на собрание «АА» и что для него это стало настоящим чудом.

– Мы считаем, что тебе тоже стоит попробовать, – сказала Пэм.

Я тогда не догадывался, что «АА» – это «Анонимные алкоголики», но понял, что это каким-то образом поможет мне научиться умеренно употреблять спиртное, благодаря чему окружающие от меня отстанут. К тому же, как я рассудил, если я буду меньше пить, то стану и меньше употреблять кокаина.

Я ненавидел себя и не видел впереди ни малейшего проблеска света.

Собрание проходило в больничной столовой. Я сел на стул, а Пэм стояла позади, скрестив руки. Мать с Джули поджидали нас снаружи и курили. Один за другим собравшиеся выходили в центр помещения и рассказывали о себе. Мне было немного неловко за них – они всхлипывали, вспоминая совершенные в пьяном виде поступки. Один переехал на машине свою собаку, другой закатил сцену на родительском собрании. Истории о потерянной работе, утраченной любви, предательстве, катастрофах. Во всех этих историях меня смущало одно обстоятельство. Все эти люди говорили о своем пристрастии к алкоголю и наркотикам как о чем-то, что они пережили и оставили в прошлом. Это было явно не для меня.

Все, что мне требовалось, – это начать с нуля. Я убедил Пэм вернуться на полуостров Монтерей и устроился на работу продавцом «Тойот». За три недели я не продал ни одной машины и был готов уйти. Мой начальник Питер, итальянец по происхождению, громко кричал на меня, размахивая руками. Каждый день он отводил меня в сторону и объяснял, как убеждать потенциальных покупателей. «Не предлагай им тут же посмотреть машины подешевле, – говорил он. – Не отпускай их слишком быстро из выставочного зала. Оживи немного беседу».

В конце концов я продал машину, затем одну и еще одну. Я научился нравиться покупателям и внушать им доверие. Я снимал напряжение шуткой, а затем подводил их к новенькому блестящему автомобилю. Через несколько месяцев я стал одним из ведущих продавцов. Я даже выиграл главный приз «Тойоты» на Общенациональном конкурсе демонстрации, благодаря чему меня признали лучшим продавцом-демонстратором в Соединенных Штатах. Мне как победителю нужно было выбрать между новым грузовиком или его денежным эквивалентом. Я выбрал деньги.

В «АА» говорили о своем пристрастии как о чем-то, что было пережито и оставлено в прошлом. Это было явно не для меня.

Пэм предусмотрительно забрала у меня чек. Мы оба прекрасно понимали, что я сделаю с десятью тысячами. Мы отложили эту сумму на покупку собственного дома. Мне исполнилось двадцать шесть лет, и пора было ставить галочку в квадратике под названием «собственное жилье». Наркоманы уж точно так не делают. Знакомый маклер, двоюродный брат моего начальника, предлагал нам хорошие варианты, но мы не могли позволить себе ни один из этих домов. Потом он однажды позвонил нам и сказал, что подыскал замечательную недвижимость: бунгало в девятьсот квадратных футов. Правда, оно располагалось под высоковольтными линиями, но Джефф уверял, что через какое-то время мы и думать забудем о тихом жужжании.

Нам этот вариант не понравился, но, поскольку рынок жилья в Монтерее был уж слишком стабильным – «пуленепробиваемым», как все выражались, – мы решили, что это неплохое вложение. Продавец согласился на наше предложение, и нам оставалось только убедить банк выдать кредит. На следующий день мы заполнили и подали необходимые формуляры. Ипотечный брокер предупредил нас о том, что перспективы у нас, со скромным доходом, небольшим стажем на текущих работах и низким первоначальным взносом, далеко не радужные. Но, пожимая мне руку, он наклонился и сказал слова, которые я часто слышал от ипотечных брокеров последующие двадцать лет:

– Впрочем, волноваться не стоит. Я подготовлю заявку как следует. Вам точно выдадут кредит.

Через несколько недель после подачи документов и проверки сведений со стороны банка наша заявка была одобрена, и я официально стал домовладельцем с большими долгами. Я почувствовал себя обязанным зарабатывать как можно больше и какое-то время продавал по тридцать и более машин в месяц. За каждую подтвержденную сделку я получал определенный процент, или бонус. Эти деньги я откладывал, надеясь когда-нибудь сделать сюрприз Пэм. Но эта заначка тяготила меня, и наконец я решился запустить в нее руку. Ведь я так усердно работал в последнее время. Неужели я не заслужил право немного выпустить пар?

У меня вошло в привычку заходить в бар «пропустить пару бокалов пива» по окончании почти каждого дня. Два бокала превращались в шесть или десять, а когда я хмелел, в моей голове просыпался голос, требующий «чего-нибудь побольше», то есть кокаина, и от этого голоса невозможно было отвлечься. Я с ним соглашался, гулял всю ночь, затем опаздывал на работу, приходя на нее все еще навеселе. Мне с трудом удавалось не терять благосклонности Пэм и своего начальника. Каждый раз, когда они начинали меня распекать, я обещал, что это было в самый последний раз. И, что самое главное, я сам в это верил. Я продолжал верить даже на следующий вечер, поднося к губам рюмку с текилой и ощущая, как с меня спадает невидимый груз.

Выходные в автомобильном салоне всегда были хлопотливым временем. Однажды в субботу я явился на работу очень поздно и пропустил еженедельное совещание. Начальник вызвал меня в свой кабинет.

– Энгл, что с тобой такое? Ты выглядишь как птичье дерьмо на камне. И пахнешь так же. Ты что, ночью выпил весь алкоголь в городе?

Я выслушивал упреки молча. Я верил, что он не уволит своего лучшего продавца и что, если я просто приму наказание, все обойдется.

– Надо бы отослать тебя домой проспаться, но ты так легко не отделаешься. Останешься тут на весь день – во дворе. На обед тоже не пойдешь. С посетителями не разговаривай. Ты хороший продавец, и мне не хочется тебя терять, но это твой последний шанс. А теперь убирайся из моего кабинета.

Несмотря на пристрастие к алкоголю и кокаину, мне каким-то образом удавалось несколько раз в неделю посещать местный беговой клуб. Во мне оставалось достаточно самоуважения, чтобы заботиться о том, как я выгляжу, а бег был самым эффективным способом держать тело в форме. Вместе со мной в группе бегал знакомый мануальный терапевт Джей. Он участвовал в нескольких марафонах и подговаривал попробовать и меня. Он знал, что я алкоголик и наркоман. Он считал, что мне нужно для мотивации и освобождения от зависимости поставить перед собой какую-то цель.

За неделю до марафона Биг-Сур я решился принять в нем участие. До этого я бегал дальше, чем на 16 километров, лишь пару раз в жизни, но подумал, что это не так уж трудно. Нужно просто не останавливаться и продолжать переставлять ноги. Пэм не верила в то, что у меня получится, но, казалось, была довольна тем, что в свою «тренировочную» неделю я перестал пить. Джей посоветовал мне не бегать за день до марафона. Я прислушался к его совету, но, поскольку делать мне было нечего, я просто сидел и волновался. В результате через несколько часов я оказался в баре на Каннери-роу и вместе со своим другом Майком вдыхал носом белые дорожки.

– Завтра я бегу марафон, – сказал я, смахивая порошок с носа.

– Ну ты заливаешь.

– Правда-правда. Мне нужно быть в пять тридцать в Кармеле, чтобы сесть в автобус, который доедет до старта.

Майк посмотрел на часы и округлил глаза.

Я посмотрел на свои часы:

– Вот гадость.

Было уже два часа ночи.

Я поспешил домой, принял душ, дважды почистил зубы и побрызгал шею и подмышки одеколоном. Проглотив несколько таблеток аспирина и запив их водой, я побежал в Кармел, чтобы успеть на автобус. 42 километра тряски по холмистой извилистой дороге едва не убили меня. Желудок выворачивался наизнанку, левая лодыжка покраснела и пульсировала – должно быть, я растянул ее ночью, – и мне ужасно хотелось в туалет. Что еще хуже, сидевший рядом со мной парень оказался слишком общительным и все время пытался поддерживать беседу. Я с трудом сдерживался, чтобы меня не стошнило прямо на него. Когда я наконец вывалился из автобуса, одетый только в майку и шорты, то понял, что такая форма не слишком подходит для утренней прохлады: было немногим выше нуля. Итак, меня тошнило, я был одурманен, испуган и замерзал.

Для освобождения от зависимости нужно было поставить перед собой какую-то цель, и я принял участие в марафоне Биг-Сур.

С годами я освоил мастерство «стратегической рвоты» и решил, что как раз подходящий момент его применить. Зайдя в кусты, я постарался очистить желудок. Мне стало лучше, и я смог запихнуть в себя банан и энергетический напиток за столом с закусками. Потом, пока из динамиков разносился государственный гимн, я немного походил вокруг и подошел к обслуживающему персоналу. Проглатывая вторую порцию напитка, я услышал выстрел пистолета и инстинктивно пригнулся. Но никто в меня не стрелял. Это, скорее всего, начался забег. А я даже и рядом не стоял с линией старта.

Я побежал по дороге и постепенно нагнал семенящую толпу из трех тысяч участников. Когда толпа немного рассосалась, я ускорил темп. Когда мы пробегали через рощу красных деревьев, сквозь туман проглянуло солнце, осветив пологие зеленые холмы впереди. Я ощущал запах алкоголя на своей коже и думал, что его чуют все вокруг. На пятнадцатом километре я пересек длинный мост, после чего начался подъем к вершине Харрикейн-пойнт длиной в три километра. Джей предупреждал меня об этом подъеме. Сильный ветер дул мне прямо в лицо. Желудок сжался, словно плотный кулак. Я добрался до вершины и пробежал по еще одному мосту. У отметки половины дистанции я остановился, чтобы проблеваться еще раз. Какой-то мужчина спросил, все ли у меня в порядке.

– Нет. Похмелье. Пивка не найдется?

Он рассмеялся.

– Хайлендс-Инн. На двадцать третьей миле! – крикнул он, отходя в сторону. – Там всегда шумно.

Он подумал, что я пошутил, и я, пожалуй, тоже так считал, но на 37-м километре уже не мог думать ни о чем, кроме холодного пива. Я вертел головой в поисках Хайлендс-Инн. Наконец за очередным поворотом заметил с десяток человек, сидевших на садовых стульях рядом с холодильниками.

– Еще четыре с половиной километра! – крикнул один из них. – Уже можно начинать отмечать.

Некоторые бегуны приветствовали их одобрительными возгласами и махали руками; другие просто бежали, не замечая и глядя только вперед.

Я остановился.

– Пивка не найдется?

Кто-то передал мне банку. Я запрокинул голову и осушил ее. Собравшиеся заулюлюкали. Я слегка поклонился в знак признательности, взял еще одну банку, выпил и отрыгнул. Все «дали мне пять». Потом я побежал дальше и следующие полтора километра чувствовал себя восхитительно – гораздо лучше, чем все утро. Природа вокруг была прекрасной: скалистые мысы, кипарисы с извилистыми стволами, длинные пляжи с темным песком. И чистая синева Тихого океана до самого горизонта, где она растворялась в полосах бледно-хлопкового тумана.

Потом дорога повернула от побережья к заправке, где играли музыканты. Собравшиеся зрители кричали и размахивали флажками и плакатами. Дети на обочине улыбались и держали подносы с нарезанной клубникой для бегунов. От запаха свежих ягод мне вдруг поплохело. Ноги мои подкосились, я ринулся на обочину, согнулся вдвое, и меня еще раз вырвало. Потом я выпрямился и на полусогнутых двинулся вперед, вытирая подбородок. Дети таращились на меня с открытыми ртами. «Фу», – протянул кто-то из них.

Я превратился в полную развалину. Но решил во что бы то ни стало закончить этот чертов марафон. Сначала я просто шел, потом заставил себя бежать. Ступни мои горели, квадрицепсы ныли. Я увидел знак с надписью «40 километров». Рядом, на поле, за оградой с колючей проволокой, паслись лошади, далее росли оранжевые маки, склонявшиеся почти горизонтально под порывами ветра. Я поднялся по крутому склону холма и пробежал по мосту через реку Кармел. Затем показался долгожданный финиш. Я заставлял себя держаться ровно, поднимать колени, взмахивать руками: «Держись, Энгл, покажи им всем. Покажи, что ты спортсмен, а не какой-то мудак».

Я пересек финишную линию с результатом чуть меньше трех часов тридцати минут. Помощник надел мне на шею керамическую медаль пробежавшего марафон. Все вокруг меня радовались, пожимали руки, обнимали знакомых. Кто-то плакал. А что же чувствовал я? Некоторое удовлетворение – да, это было. У меня получилось. Я доказал Пэм, знакомым и себе самому, что могу чего-то добиться. И конечно, облегчение – облегчение от того, что все закончилось и мне не придется бежать дальше. Но была еще тень, омрачавшая все остальные ощущения: угнетающее отчаяние. Я только что пробежал 42 километра. Гребаный марафон. Нужно же быть на седьмом небе от счастья. Где моя радость? Едва вернувшись домой, я набрал телефон знакомого торговца наркотиками.

Я превратился в полную развалину. Но решил во что бы то ни стало закончить этот чертов марафон.

Через несколько месяцев после нашего с Пэм переезда в новый дом к нам приехал ее отец Хорас, мой тесть. Уроженец Северной Каролины, он был простым, добродушным и общительным человеком. Мне нравились его грубоватые шуточки. Раньше он достаточно много выпивал, но бросил после того, как ему сделали коронарное шунтирование. Я решил не пить и не употреблять наркотики всю неделю, пока он будет у нас гостить.

В последний вечер Хорас решил угостить нас ужином в ресторане отеля «Плаза» в Монтерее. Оттуда открывался потрясающий вид на залив. В тот день я продал две машины и получил 200 долларов бонусами. Я собирался уже на встречу с Пэм и Хорасом в ресторане, как один из продавцов, который тоже употреблял наркотики, подошел ко мне и сказал, что у него «кое-что есть». Мне показалось, что такой неплохой день стоило бы и отметить, но меня ждали жена с тестем… В общем, я решил купить немного кокаина, пока есть возможность, но придержать его на потом, когда Хорас уедет.

Через пять минут, по пути в ресторан, я свернул на обочину и вынюхал две небольшие дорожки. Потом еще две на парковке. К тому времени, когда я заходил в ресторан, у меня были расширенные глаза и неестественные движения. Пэм, скорее всего, догадалась, что я под кайфом, но решила промолчать.

Кокаин вовсе не способствует аппетиту, но я заставлял себя есть. Я улыбался Хорасу, хвалил изысканные блюда, аккуратно вытирал губы салфеткой и соглашался с Пэм по поводу того, что вид отсюда действительно восхитительный. При этом мне действовали на нервы резкий лязг бокалов, мерцание пламени свечей в плошках, бормотание и смех других посетителей. Мне хотелось крикнуть: «Вы все ломаете мне кайф!»

Я только что пробежал марафон. Где моя радость? Едва вернувшись домой, я набрал телефон знакомого торговца наркотиками.

– Прошу прощения, я на минутку в мужскую комнату, – сказал я, когда уже больше не мог все это терпеть.

Я направился в туалет, а потом повернул к бару, где заказал двойную порцию текилы. В кабинке туалета я быстро нюхнул. Теперь я мог досидеть до конца ужина, даже если Пэм с Хорасом закажут десерт.

Когда мы вернулись домой, я устроил целое представление, зевая и потягиваясь, и сказал, что лягу спать пораньше. Потом я лежал, уставившись в потолок и ожидая, когда в кровать ляжет Пэм. После вина ей на самом деле захотелось спать. Услышав ее ритмичное дыхание, я выбрался через заднюю дверь и пошел в боулинг, расположенный примерно в миле от нашего дома. Там находился ближайший бар. Я знал, что только усугубляю и без того плохую ситуацию, но ничего не мог с собой поделать. У алкоголиков и наркоманов всегда так – они одновременно и звезды, и зрители в своем дерьмовом фильме.

Домой я вернулся чуть раньше пяти утра, радуясь тому, что никто не заметит моего отсутствия. Но подойдя поближе, увидел, что за кухонным столом сидят Пэм с Хорасом. Я развернулся и прошел внутрь через гараж. Возле стиральной машины лежала куча моей грязной одежды для бега. Эврика! Я стянул джинсы с рубашкой и надел шорты с футболкой. Потом подошел к раковине и плеснул воду на голову и футболку. Несколько минут я побегал на месте, чтобы достаточно вспотеть, затем вышел наружу и трусцой пробежал на кухню через задний двор.

– Доброе утро! – крикнул я с фальшивым воодушевлением, на какое только был способен, хватая бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо, и тяжело дыша.

Потом я увидел, что они как-то уж слишком внимательно смотрят на меня.

– Мы сидим здесь с трех утра и ждем, когда ты вернешься, – сказала Пэм холодно. – Я рассказала папе все.

В январе 1991 года я согласился отправиться в центр реабилитации «Бикон хауз», размещавшийся в большом викторианском особняке посреди ландшафтного парка недалеко от нашего дома. Я сделал это, чтобы угодить Пэм и родным, и отчасти оттого, что сам осознавал: немного умеренности мне не помешает. Всю ночь накануне я гулял. Поднимаясь по ступеням, чтобы доложить о первом дне трезвости из двадцати восьми, я увидел свой чемодан. Пэм уехала, оставив его на тротуаре.

У алкоголиков и наркоманов всегда так – они одновременно и звезды, и зрители в своем дерьмовом фильме.

После того как я заполнил необходимые бумаги, меня отправили на обследование в клинику, располагавшуюся в отдельном корпусе. Я зашел в корпус и сел в комнате ожидания рядом с совершенно обычными с виду людьми: матерями с детьми, пожилыми парами, беременной женщиной. Мне казалось, что у меня над головой горит вывеска «НАРКОМАН». Я беспокойно ерзал на стуле, щелкал пальцами, брал в руки старый журнал Американской ассоциации пенсионеров и клал его обратно. Наконец меня вызвали, и я прошел в кабинет.

Молодая медсестра была достаточно любезна, выполняя необходимые проверки и задавая мне вопросы. Я с облегчением подумал, что обойдется без нотаций. Когда осмотр закончился, я поблагодарил ее и направился к двери.

Она схватила меня за руку, побуждая повернуться.

– Знаете, а вы могли бы на самом деле бросить, если бы как следует захотели. Вы просто слабохарактерны, и вам недостает решимости.

Эти слова я и сам повторял себе тысячи раз. Как будто она расслышала их через стетоскоп, пока слушала мое сердце. Раньше я только подозревал, что я какой-то неполноценный; теперь получил подтверждение со стороны медицинского работника. Я пулей вылетел из кабинета и клиники, сгорая от стыда.

Мне сказали, что нужно сразу вернуться в «Бикон хауз», но меня манил пляж, расположенный всего в нескольких кварталах, а на пляже находился бар без окон под названием «Сеговия», где я провел немало часов. Прогулка вдоль океана, бокал пива – мне так это было нужно.

Но я понимал, что совершаю грандиозную ошибку. Пэм и начальник будут вне себя от ярости. Они четко дали понять, что если я не стану соблюдать правила центра и не пройду двадцативосьмидневный курс, то обратно они меня не примут. Поэтому не оставалось ничего другого, как проходить этот курс, несмотря на то что даже медсестра поставила на мне крест. Я побрел к «Бикон хауз».

Теперь мне предстояла детоксикация. Я привык завязывать полностью на какое-то время – и делал так много раз. Я знал, чего ожидать: дрожь, беспокойство, возбуждение, пот, затуманенность сознания, – и даже думал об этом с удовлетворением. Я заслужил такое. Выходные лежал в кровати, расхаживал по комнате или листал оставленную на столе Большую книгу Анонимных алкоголиков. Выходил я только на завтрак, обед и ужин; на еду набрасывался со странным пылом, набивая себя под завязку тушеными овощами, рулетами и печеньями, как будто они могли заглушить боль.

В понедельник у меня была первая консультация. Раньше я никогда не разговаривал с психотерапевтом и боялся предстоящей беседы. Я зашел в его кабинет – комнату с высоким потолком и деревянными панелями. Через большие окна открывался вид на освещенную солнцем зеленую лужайку с лантанами и соснами. Моим консультантом оказался мужчина лет тридцати с чем-то, гладковыбритый, в очках и в застегнутой на все пуговицы рубашке. Он представился как Джон, и я пожал ему руку. В одном ухе у него была сережка, бурый камень в золотой оправе, очень походивший на глаз. Я сел на кушетку напротив него, налил себе воды из графина и выпил одним махом.

Мне казалось, что у меня над головой горит вывеска «НАРКОМАН».

– Итак, немного обо мне, – начал он. – Я не пью уже более пяти лет. Выпивать и употреблять наркотики я начал еще в детстве. В колледже я уже не мог сдерживаться. Вождение в нетрезвом виде, торговля, все такое.

Я удивился тому, что он это рассказывает. Думал, говорить буду я. Затем немного расслабился и сказал:

– Звучит похоже.

Мы поговорили немного о том, откуда я родом, чем занимаюсь и как давно употребляю.

– Как вы сами считаете, у вас есть зависимость? – спросил Джон.

– Точно не могу сказать. Я знаю только, что, когда начинаю, уже не могу остановиться.

– Вы хотите быть трезвым?

– Мне кажется, да.

– Почему?

– Потому что я понимаю, что мне нужно измениться, чтобы спасти свой брак и не потерять работу.

– Это хорошо, но сами-то вы хотите быть трезвым? Ради себя самого? Помимо брака и работы.

– Мне нравится выпивать, как и нравятся ощущения от кокаина. Но в последнее время мне нужно все больше и больше алкоголя и наркотиков, чтобы добиться желаемого состояния. Меня это беспокоит. Мне требуется больше, чтобы отвлечься.

– Отвлечься от чего?

– Не могу сказать, – я нервно засмеялся.

Он ждал, пока я продолжу.

– Люди постоянно говорят мне, какая у меня замечательная жизнь. У меня любящая жена и работа, которую я хорошо выполняю. Но я не ощущаю себя счастливым. Вообще ничего не ощущаю. Как будто я пытаюсь быть тем человеком, каким меня представляют другие. Словно ставлю галочки напротив их требований.

– И каким вы должны быть, по мнению других?

– Кем-то, кто лучше меня.

– Кто так думает?

– Все. Отец. Жена. Я.

– А что-то делает вас счастливым? – спросил Джон.

– Я не знаю, что такое быть счастливым.

– Вы ощущаете себя счастливым, когда продаете больше машин, чем другие продавцы?

– Не особенно. Просто чувствую облегчение.

– Облегчение от чего?

– От того, что смогу продолжить делать вид. Оттягивать день, когда люди узнают правду обо мне.

– И что же это за правда?

– То, что я смотрю на людей, которые плачут, смеются или радуются, и думаю: «Почему я ничего этого не испытываю?» У меня нет чувств. Я только притворяюсь, что они есть. Я смотрю на людей и пытаюсь понять, как выглядеть, чтобы казалось, будто я что-то ощущаю.

Джо улыбнулся.

– Совсем дерьмовая ситуация, правда? – спросил я.

– Ну, не совсем. Примерно так же думает любой алкоголик или наркоман.

– Неужели?

– Да. Поэтому мы пытаемся пробудить в себе чувства с помощью алкоголя или наркотиков.

Я испытал облегчение и благодарность.

– Уж я-то точно.

– Ну а в какие моменты вы испытываете нечто вроде настоящих чувств?

Я подумал с минуту.

– Я бы сказал, что когда бегаю.

– Расскажите мне об этом: что вы ощущаете, когда бегаете.

– Ну, как будто я вычищаю себе мозг и кишки. Все становится на свои места. Перестают перескакивать с одного на другое мысли. Я могу сосредотачиваться. Просто перестать думать обо всякой ерунде.

– Похоже, это неплохо работает.

– Ну да.

– Так вы счастливы, когда бегаете?

– Счастлив ли? Не знаю. Наверное, да. Я ощущаю в себе силы. И способность контролировать себя.

– Вам это нравится? Быть сильным? Контролировать себя?

– Да. То есть я почти никогда в жизни не ощущал себя таким. Обычно я ощущаю себя слабым, бесхребетным, как говорится. Если бы я был сильным, я бы сразу со всем покончил.

– Дело вовсе не в каком-то недостатке вашего характера, – сказал Джон.

– А я думаю, что как раз в этом.

– Вовсе нет. И вы должны это понимать. Зависимость – это болезнь. Это не ваша вина, но теперь, когда вы это знаете, вы сами должны решить, что делать.

Я посмотрел ему в глаза. Никто еще никогда не говорил мне такого. Что не только я во всем виноват.

У меня нет чувств. Я только притворяюсь, что они есть.

В последующие четыре недели, посещая групповые и одиночные консультации, я понял, что нечто, таящееся в глубине меня и требующее алкоголя и наркотиков, – не моих рук дело. Нет никаких логических причин, по которым я разрушаю себя. Внутри меня существует какая-то секретная кодовая комбинация, и когда цифры со щелчком совпадают, желание одерживает верх. Наука не может это объяснить, любовь не может победить, и не останавливает даже перспектива неминуемой гибели. Я зависим и останусь зависимым, как сказал консультант. Но – и это самое главное – мне не обязательно жить как зависимому.

В последнее воскресенье мне разрешили выйти из центра, чтобы со знакомым пробежать Скай-Клайм – забег длиной 12 километров до пика Олласон в прекрасном парке у Салинаса. За время терапии я бегал только один раз и ощущал себя пополневшим и не в форме. Когда раздался выстрел, я устремился вперед и почти два километра держался в голове бегущих. Все шло великолепно, пока не начался подъем на холм, и тогда я понял, что дело плохо. Я испробовал все трюки: смотрел далеко вперед, а не под ноги, сокращал шаг, поднимал выше руки, – но все было бесполезно. В моих квадрицепсах накапливалась молочная кислота, и я отчаянно глотал воздух. Я ничего не мог поделать и замедлял темп, а мимо пробегал один участник за другим. Наконец мне пришлось перейти на шаг.

Я зависим и останусь зависимым. Но – и это самое главное – мне не обязательно жить как зависимому.

Но вместо того чтобы ощущать себя униженным и проигравшим – особенно когда мимо просеменила годившаяся мне в бабушки женщина, крикнувшая: «Держись! У тебя получится!» – я испытал новые, неведомые мне чувства. Я ощутил себя чистым. Мой организм был свободен от наркотиков и алкоголя. Ничто не заглушало боль, не смазывало попытки. На вершине холма дорога выровнялась, и я снова побежал. Я пересек финиш одним из последних, а потом стоял под ветерком и разглядывал уходящие к заливу Монтерей желтые и серо-зеленые холмы. Зима выдалась сухой; до первых синих люпинов оставалось еще несколько недель. Но тогда эта местность показалась мне необычайно прекрасной: голая и пустая, но готовая вот-вот расцвести.

Глава 4

…пьяный великой звездной пустотой…

Я ощущал себя чистой частицей бездны,

Я колесил со звездами,

Мое сердце вырвалось на свободу на ветру.

Пабло Неруда, «Поэзия»

Под конец двадцать восьмого дня пребывания в «Бикон хаузе» я вышел из его ворот и пообещал себе сохранять трезвость. Каждый день я посещал собрания «Анонимных алкоголиков». Также я занялся бегом, не столько из любви к бегу – это пришло позже, – сколько потому, что он давал мне ощутимое подтверждение того, что я поступаю хорошо. Я записался на марафон в долине Напа: отчасти чтобы узнать, каково это – бегать трезвым, и отчасти чтобы проверить, подхожу ли я для Бостонского марафона. На финише меня, пробежавшего дистанцию за три часа семь минут, приветствовала мать, а через пять недель я стоял на стартовой линии в Хопкинтоне, штат Массачусетс. Еще через неделю я снова принял участие в марафоне Биг-Сур, на этот раз трезвым, в составе группы «сороконожка» из тринадцати державшихся за резиновый трос человек. Такие «сороконожки» – распространенное явление на коротких забегах вроде «От Залива до Прибоя 12K» в Сан-Франциско, в которых многие участвуют просто ради забавы; мы решили стать первой «сороконожкой» на Биг-Суре. Три члена команды сошли с дистанции, а оставшиеся десять финишировали менее чем за три часа тридцать минут, выполнив поставленную цель. По пути мы дважды останавливались, чтобы сообща помочиться. Фотография нашей «сороконожки» была опубликована на задней обложке журнала Runner’s World. Друзья меня поздравляли, и даже отец, казалось, проникся моей целеустремленностью и желанием сохранять трезвость.

Быть трезвым оказалось потрясающе. За сорок пять дней я пробежал три марафона, и все с неплохими результатами. На работе и дома дела тоже шли хорошо. Я придерживался программы «12 шагов». Так прошло пятьдесят дней, затем шестьдесят и семьдесят. На девяностый день я получил жетон за трезвость и ошибочно воспринял это как своего рода выпускной, как подтверждение того, что я полностью исцелился и все держу под контролем. Затем, по не вполне понятным мне самому причинам, я отошел от программы. Перестал звонить своему спонсору и ходить на собрания.

Я занялся бегом, не столько из любви к бегу – это пришло позже, – сколько из-за ощущения, что поступаю хорошо.

Вместо этого я сосредоточился на деньгах. Мы тогда только узнали тревожную новость о том, что форт Орд будет закрыт. Обслуживающий персонал и члены их семей были основной движущей силой местной экономики. Без них стоимость нашего дома резко упадет, как и упадут продажи «Тойот». Мне нужно было найти новый источник заработка. Мой знакомый по фитнес-залу «Gold’s Gym» Джо рассказал о такой новой штуке, как «беспокрасочное удаление вмятин с автомобилей». Этот метод позволял автомобильным дилерам и страховым компаниям экономить кучу средств на ремонте повреждений от сильного града. Джо собирался поехать в Оклахома-Сити, чтобы обучиться этому методу, и предложил мне составить ему компанию. Пэм и мой отец были против.

– Ты только что нашел то, в чем силен. Зачем все портить? – спрашивал отец.

Пэм напомнила мне, что на ранних стадиях трезвости не рекомендуется совершать радикальные перемены в жизни. Я же, как обычно, подумал, что общепринятое мнение не для меня, и уехал с Джо в Оклахома-Сити.

В конце каждого дня, после занятий, большинство парней шли в бар, а я оставался в мотеле. В последний вечер ребята убедили меня пойти отметить окончание курсов. Я подумал, что не будет никакого вреда в том, чтобы повеселиться вместе с ними, – в конце концов, можно же просто пить воду. Я сел за стойку, и кто-то поставил передо мной рюмку текилы. Я смотрел на нее несколько секунд. Мне очень хотелось выпить, но я понимал, что этого делать нельзя.

Получив жетон за трезвость, я ошибочно воспринял это как подтверждение того, что полностью исцелился и все держу под контролем.

С другой стороны, как еще доказать, что я могу контролировать себя и выпивать как нормальный человек? Это была идеальная возможность показать окружающим «нового себя». Я взял рюмку, выпил ее одним махом и ощутил приятное тепло, которое, словно быстро горящий фитиль, пронеслось по моему телу от головы до самых ног. Я попросил еще рюмку, затем пива, и еще пива, и еще рюмку, а затем уже не помню, что происходило. На следующее утро я проснулся, страдая от похмелья и от осознания того, насколько быстро я поддался желанию. Сдался без боя, как будто и не было шести месяцев борьбы с собой. Я устыдился своего поведения, но хорошо, что об этом срыве мало кто знал из близких. О нем не знали ни Пэм, ни отец, и я не собирался им рассказывать. Поскольку пить больше я не планировал, не было и причин делиться своей тайной.

Вернувшись в Калифорнию, я захотел проверить свои новые навыки по починке машин и начал обзванивать дилеров. Однажды мне удалось пробраться в офис управляющего крупнейшим дилерским центром «Хонда» в Центральной Калифорнии. Я сказал ему, что предлагаю услуги, которые сэкономят ему много денег, и что готов провести бесплатную демонстрацию. Он заинтересовался достаточно, чтобы дать мне ключи от машины с вмятинами и показать свободное место на парковке. Мне нужно было где-то уединиться: метод, который я собирался продемонстрировать, считался строго охраняемой тайной.

И вот я принялся за работу. Потребовалось несколько минут, чтобы понять: двухнедельное обучение было всего лишь кратким вводным курсом. Я никак не мог дотянуться рукой до вмятины через оконное отверстие. Для этого потребовалось бы снять дверь. Вскоре разобранная дверь лежала на асфальте, и я наконец-то приставил специальный инструмент к нужному месту изнутри. Но мои неуклюжие попытки только еще больше все испортили.

Увидев управляющего, я бросился ему наперерез, чтобы не подпустить к машине.

– Почти готово! – крикнул я. – Осталось совсем немного.

Я не знал, что делать. Мне стало плохо. Я пошел в туалет и по пути заметил у двери в кабинет управляющего стойку с ключами. Мне было известно, что каждой машине на стоянке соответствует свой номер на бирке ключа. У меня родилась идея. Я вышел наружу и посмотрел номер бордового «Аккорда», как две капли воды похожего на тот, что мне поручили отремонтировать. Собрав испорченную машину, я припарковал ее как можно дальше от демонстрационного зала. После этого поменял ключи и подогнал новую машину к главному входу, как раз тогда, когда из него выходил управляющий.

– Вот, посмотрите! – сказал я, вылезая из машины.

– Просто фантастика! Не могу поверить! Выглядит как новенькая!

Он пожал мне руку и спросил, не могу ли я починить еще несколько машин прямо сейчас.

– Я бы не против, да дел по горло.

Он предложил мне плату за починку, но я сказал, что это «за счет заведения». Я поехал домой и никогда больше не отвечал на его звонки с предложением работы.

Джо тоже обнаружил, что у него ничего не получается, поэтому мы позвонили тем, кто проводил курсы, и пожаловались. Тогда организаторы пригласили нас в Рапид-Сити в Южной Дакоте, где они собирались починить целый автопарк, поврежденный градом. Нам пообещали, что на этот раз мы действительно научимся выпрямлять выбоины и – что сразу привлекло мое внимание – нам даже заплатят. Я тут же собрал вещи и два дня ехал до пункта назначения.

Через несколько недель я действительно многому научился. Машины после моей работы и в самом деле выглядели как новые. Я гордился этим, как гордился и тем, что избегал неприятностей в Рапид-Сити, за исключением одного вечера, когда мы с ребятами пошли на концерт Мерла Хаггарда и Клинта Блэка. Помню, как я приложился к фляге, которую кто-то протянул мне. А затем был провал в памяти. Наутро я проснулся босой внутри огромной бетонной ирригационной трубы с каким-то индейцем по имени Кактусовое Перо и несколькими членами его племени. У каждого в руках было по бутылке вина – по всей видимости, это я им купил. На ногах одного из них красовались мои ботинки, и он выглядел вполне довольным. Похоже, во мне пьяном просыпалась невиданная щедрость. Я снова уж слишком легко позабыл о месяцах трезвости. И снова я решил, что лучше никому об этом не рассказывать. Я чувствовал себя виноватым, но кому будет хуже, если я стану выпускать пар время от времени? Чтобы придать логическое обоснование своему выводу, я похвалил себя, что не употреблял наркотики.

В Рапид-Сити я оставался еще несколько недель, пока мы не узнали, что в Денвере прошел едва ли не самый сильный град в истории. От градин размером с мяч для гольфа пострадало около тысячи машин. На следующее утро мы с Джо собрались и поехали в Колорадо. Мы работали все дни напролет и заработали кучу денег. Я откладывал примерно по тысяче долларов в день, но вместо радости и уверенности меня охватывали волнение и раздражение. Деньги для меня всегда ассоциировались с кокаином. С ними я становился уязвимым. «Почему бы не попробовать совсем чуть-чуть? – говорил я себе. – Необязательно кутить всю ночь. Просто немного расслабиться. Я ведь так усердно работал. Можно и отдохнуть».

Однажды в пятницу после работы я сказал ребятам, что иду в отель. Но на самом деле я соврал и пошел прямо в бар. Пропустив несколько рюмок, я сказал бармену, что не местный и хочу узнать, где тут можно развлечься. Он назвал ночной клуб поблизости и даже рассказал о вечеринке в этом районе, на которую можно подойти позже. Расплачиваясь, я спросил, каких, по его мнению, районов города лучше всего избегать.

– Держитесь подальше от Колфакса. Там полно всякого дерьма, – ответил он.

Я поблагодарил его за мудрый совет.

Колфакс-авеню проходила через центр города и растянулась почти на двенадцать миль, так что я не сразу нашел район, о котором меня предупреждали. Наконец я заметил несколько кварталов с забитыми окнами, мотелями на одну-две ночи, магазинами спиртного, ломбардами и кучками парней на углах улиц, скорее всего поджидающих какого-нибудь простофилю вроде меня. Как раз то, что нужно.

Я снова слишком уж легко позабыл о месяцах трезвости. И снова решил, что лучше никому об этом не рассказывать.

Добывать у незнакомцев кокаин – хороший кокаин – целое искусство. Если бы я просто остановился и спросил первого встречного, то почти наверняка получил бы какую-нибудь разбодяженную смесь со слабительным или даже крысиным ядом. Нужно было найти местного проводника, который рассказал бы, к кому обратиться, чтобы меня не обокрали или не случилось чего-нибудь похуже. Я немного поездил, пока не увидел хорошенькую молодую женщину в джинсах и тесной футболке. Она казалась вполне уверенной, будто вышла насладиться приятной вечерней прогулкой.

Я остановился рядом и встретился с ней взглядом. Она слегка приподняла подбородок, словно спрашивая, что мне нужно. Я опустил стекло со стороны пассажирского кресла и спросил:

– Ну, как дела?

Она сообщила, что ее зовут Жасмин. Я сказал, что ищу кокаин, и спросил, не против ли она проехаться со мной. Она села в машину и показала дорогу, ведущую глубже в этот район. При этом она постоянно оглядывалась, как если бы за нами следили. Сумерки переросли в темноту, и я забеспокоился.

– Ну что, скоро? – спросил я, пытаясь говорить беззаботным тоном.

– Дальше. Там. Вон туда. Остановись за тем мусорным контейнером.

Я остановился, и через пару мгновений из темноты вырос огромный чернокожий мужчина. Он подошел, показал пистолет и постучал в окно. «Во что я вляпался?» – мелькнуло у меня в голове. Я опустил стекло, и тут Жасмин протянула руку и изо всех сил сжала у меня между ног. Я едва не заорал, но сдержался. Громила, похоже, удивился такой моей выдержке. Он произнес нечто похожее на: «Какогонахтытутделаешьчезанахченужно?»

Стараясь говорить ровным голосом, я сказал, что хочу найти хороший кокаин, желательно «восьмой шар» (то есть пакетик весом в одну восьмую унции [3]), если у него есть.

– Я думал, ты коп, но даже копы не настолько придурки, чтобы спрашивать тут порошок.

Он кивнул Жасмин, и она отпустила мою мошонку.

– Вот что есть, – сказал великан, открывая ладонь и показывая с дюжину желтых камешков.

О господи. Крэк. Я никогда не курил крэк и даже не хотел. Но я был не в том положении, чтобы спорить. Я протянул ему 250 долларов, и он передал мне наркотики. Я начал поднимать стекло, но прежде чем оно полностью закрылось, он просунул в проем ствол пистолета. Я подумал, что он собирается меня убить.

Добывать у незнакомцев кокаин – хороший кокаин – целое искусство.

– Приедешь в следующий раз, найду что-нибудь получше.

Я отъехал и повернулся к Жасмин. Сердце у меня колотилось.

– Я же сказал, что мне нужен кокаин. Крэк я не спрашивал. Я не курю этот дурацкий крэк.

– Если тебе нравится кокаин, то это даже лучше. Если не понравится, я заберу… Может, мы как-то договоримся.

Я припарковался у разбитого фонаря. Жасмин достала из своей сумочки маленькую стеклянную трубку, закоптившуюся и с прилипшим к одному концу комком, похожим на остатки чистящего средства. Затем она протянула руку, и я дал ей один кусок. Завороженный, я следил за тем, как она ловко перебирает пальцами с длинными ногтями и загружает трубку. Когда она щелкнула зажигалкой под куском, он начал с треском и шипением плавиться. Потом она поднесла трубку к губам и вдохнула клубящийся белый дым, собравшийся в камере.

Когда Жасмин уже больше не могла держать дым в себе, она выдохнула, закрыла глаза и откинулась назад.

– Блиииин…

Я никогда не курил крэк и даже не хотел. Но я был не в том положении, чтобы спорить.

Она протянула трубку мне, но я некоторое время колебался. К тому моменту я нюхал кокаин почти девять лет. Мне это нравилось. Это было знакомым для меня делом. Конечно, у него были и обратные стороны, но с ними можно было справиться. Страх и самомнение препятствовали моему знакомству с крэком. «Камень» курили только полные торчки. Я же, в конце концов, был бегуном-марафонцем. Я не курил крэк.

– Да ладно тебе, попробуй. Такого кайфа ты еще не испытывал.

Я взял у нее трубку. Мне очень хотелось испытать кайф.

– Ну, может, немного.

Я выбрал самый маленький кусок, вставил его в трубку, как это делала она, поднес к трубке зажигалку и вдохнул дым, задерживая его в легких. В ту же секунду в голове моей словно раздался яркий взрыв звуков, запахов и красок. Я слышал свет, видел звук. Я привык, что для кокаина требуется время, но эти впечатления были совершенно другими. Существовало только «сейчас», безумно блестящее, великолепное, настоящее мгновение. Оно было восхитительнее всего, что я когда-либо ощущал. Это был мой Большой взрыв, мое второе рождение. И предвестник моего окончательного падения. Теперь я думал только о том, как повторить ощущения.

Когда у нас закончилась первая порция, мы вернулись к мусорному контейнеру. И возвращались четырежды за следующие сутки. С громилой мы стали лучшими друзьями. Он понимал, что не обязательно меня грабить – я и так рано или поздно отдам ему все, что у меня есть.

На второй день у меня закончились деньги. Жасмин занервничала и спросила, есть ли у меня кредитные карты. Я сказал, что есть, но наличные с них можно снять только в банке, а я сейчас не в таком состоянии, чтобы туда идти.

– Зачем нам в банк? Поедем в торговый центр! – воскликнула она воодушевленно.

Я разрешил Жасмин повести машину. Она остановилась на углу, где толпились какие-то подростки. У одного из них мелькнул пистолет. И еще у одного. Боже, да у них у всех пушки! Я покупал кокаин много лет и ни у кого еще не видел огнестрельного оружия. Жасмин вышла из машины и подошла к парням. Они все, как по команде, повернулись ко мне. Я занервничал и пододвинулся к пассажирскому сиденью. Потом Жасмин пошла обратно, а за ней шли парни.

– Ну вот, договорилась. Они едут с нами. Ты покупаешь им куртки «Стартер», а они отдают тебе товар.

Подростки сгрудились на заднем сиденье, и мы поехали в модный торговый центр «Черри-Крик», где за неделю до того я покупал себе брюки. Они знали, в какой магазин идти. Я сделал вид, что рассматриваю носки, пока парни спорили, кому достанется куртка с логотипом «Окленд-Рейдерс». Наконец каждый выбрал себе по куртке, я вывалил их все на прилавок и протянул свою золотую карточку American Express. Подростки надели шмотки и с важным видом вышли из магазина. Словно одна большая семья. Когда мы подошли к моей машине, они стали спорить по поводу того, кто должен мне отдавать дурь. В конце концов они дали мне крэка на тысячу долларов – достаточно на несколько дней.

Но к ночи я скурил все, отчего заволновалась даже Жасмин. Она советовала мне притормозить и оставить немного на потом. Но я знал, что никакого потом для меня не будет. Я понимал, что снова оказался в полной заднице. Вот уже второй день я не выходил на работу и не разговаривал с Пэм. Мне хотелось продлить кайф как можно дольше, потому что я не был уверен ни в чем.

Я открыл глаза. Во рту пересохло, распухшие губы потрескались. Я сел в кровати и увидел, что Жасмин исчезла. Я подошел к окну и посмотрел на стоянку у мотеля. Шел густой снег. Моей машины нигде не было. Вот дерьмо. Я натянул джинсы и обшарил карманы. Пусто. Никаких ключей, никаких денег или крэка. Голова у меня закружилась, к горлу подступила тошнота. Я опустился на запятнанную простыню, щелкнувшую статическим электричеством. И тут же вскочил на ноги – нужно как можно быстрее убираться отсюда. Оглядевшись, я понял, что моя куртка тоже исчезла.

Это был мой Большой взрыв, мое второе рождение. И предвестник моего окончательного падения.

Я вышел из номера и, невзирая на снег, побрел к Ист-Колфакс в одной рубашке с короткими рукавами, джинсах и кроссовках. Через несколько кварталов я нашел телефон-автомат. Прекрасно. Позвоню в полицию и скажу, что у меня угнали машину. Полицейские ее найдут, и я поеду домой. В будке пахло мочой, но, по крайней мере, она защищала от ветра и снега. Я снял трубку, нажал кнопку 9, потом 1, но потом замер с поднятым пальцем. Положив трубку, я посмотрел на телефон, снова взял трубку, набрал 9 и с шумом повесил ее. «Знаешь что, осел? – обратился я сам к себе. – Тебе нельзя звонить копам. Никто в таком состоянии не звонит копам».

Я вышел под снегопад. Пройдя несколько перекрестков, я увидел знакомый красно-белый знак. Подойдя поближе и посмотрев на улыбающееся веснушчатое лицо с логотипа Wendy’s, я едва не расплакался. Я зашел в ресторан и исследовал меню за кассами. Я не ел уже… Сколько? Четыре дня? Пара с двумя детьми смотрела, как я беру салфетки и вытираю ими лицо и руки. Выбрасывая салфетки в мусорное ведро, я заметил в нем тарелку для салатов, вынул ее и вытер. Потом подошел к раздаче с салатами и принялся накладывать в тарелку латук, бледные помидоры, порезанный сыр и сухарики.

– Эй! А ну убирайся отсюда! – крикнул парень в одежде служащего ресторана, размахивая своими толстыми руками.

Устыдившись, я выбежал наружу. Потирая лицо и руки, я стоял на тротуаре и думал, что же теперь делать. Можно было поймать такси и позвонить Пэм, но она не станет мне помогать. Никто мне не станет помогать. Можно лечь прямо здесь и ждать, когда меня засыплет снегом. Может, мои родные подумают, что это был несчастный случай и что я каким-то образом заблудился. Трагическая потеря.

Но мне захотелось пойти дальше. Я дошел до перекрестка и прислонил ладонь к глазам, чтобы защитить их от снега. Слева, примерно на половине пути до следующего перекрестка, я увидел «Тойоту» 4Runner, удивительно похожую на мою. Из выхлопной трубы вылетело облачко газов; машина работала. Я пошел к ней, сначала уверяя себя в том, что это действительно мой автомобиль, а затем снова сомневаясь. Но все, о чем я мог тогда размышлять, только о том, как тепло внутри и как мне хочется попасть туда и согреться. Потом я подумал, что нахожусь в таком месте, в каком не должен был находиться – белый парень в одной футболке в снегопад, – и ускорил шаг.

Подойдя ближе, я увидел, что багажник на крыше выглядит совершенно так же, как мой. Потом я увидел номер Северной Каролины и побежал. Рядом с машиной стояла толстая женщина с магазинной тележкой, увязшей в снегу. Я распахнул дверь водителя и увидел компакт-диски на пассажирском сиденье, которые раньше сам туда бросил, и темные очки, которые думал, что потерял. Это точно была моя тачка. Женщина закричала, я быстро сел за руль и дал задний ход. По полу покатились пустые пивные банки. Я вырулил на дорогу и поехал, виляя из стороны в сторону.

– Да! – крикнул я.

Я не мог поверить в такую необычайную удачу. В поисках шоссе я сделал быстрый поворот, затем еще один. Я сидел в своей машине. Мне было тепло. Я был свободен. Затем услышал резкий пронзительный крик позади себя, похожий на кошачий. Повернув голову, с опаской посмотрел на заднее сиденье. На меня взирал младенец месяцев восьми от роду, не больше, в голубом костюмчике, и орал во всю глотку.

Нужно было возвращаться. Я сделал круг и выехал на улицу, на которой нашел свою машину.

– Все нормально, все хорошо, – успокаивал я ревущего ребенка.

Женщина стояла посреди улицы, спиной ко мне, зажав голову руками. Когда я подъехал поближе, она повернулась и посмотрела прямо мне в глаза. Я остановился. Она подбежала к машине, распахнула заднюю дверь и буквально вырвала малыша.

Никто мне не станет помогать. Можно лечь прямо здесь и ждать, когда меня засыплет снегом.

Пэм даже не спрашивала, куда я исчез, потому что догадывалась о том, что произошло. Ей не нужно было знать подробностей. Она просто приехала в Денвер и оставалась со мной, пока я заканчивал ремонтировать машины. У Пэм появилась дополнительная причина следить за тем, чтобы я не пустился во все тяжкие, а у меня причина оставаться трезвым: она была беременна. Мы только недавно перестали предохраняться, решив, что нам нужно подумать о пополнении семейства. Наверное, Пэм считала, что для меня это будет серьезным толчком к переменам. Я хотел стать отцом, только не думал, что это случится так быстро, и испугался. Я понимал, что больше не могу позволить себе срываться. В феврале 1992 года мы продали свой дом, несмотря на упавший рынок недвижимости в Монтерее, и переехали в Атланту. Через два месяца мой товарищ по ремонтному бизнесу пригласил меня во Флориду. В Орландо прошел град размером с бейсбольный мяч, повредивший тысячи автомобилей, он не справлялся с работой и надеялся на мою помощь. Пэм посоветовала мне ехать. Нам очень нужны были деньги, и ей, наверное, хотелось немного отдохнуть от меня.

Да и я был не против небольшого перерыва. Мне хотелось хотя бы на время позабыть о чувстве вины, которое я испытывал из-за алкоголя и наркотиков. Теперь, когда у нас должен был появиться ребенок, мне хотелось соблюдать трезвость, но я продолжал каждые две недели исчезать на пару дней. Не знаю, на чем основывалась моя уверенность, но я почему-то надеялся, что смена места поможет мне воздерживаться от соблазнов. Однако я не мог убежать от самого себя. Пока я занимался починкой машин во Флориде, глухой голос где-то на задворках моего сознания продолжал повторять, что я алкоголик и наркоман, что я ужасный муж и буду ужасным отцом. Я не имею права заводить ребенка. Я алкоголик и наркоман. Я ужасный муж. Я буду ужасным отцом…

Я хотел стать отцом и понимал, что больше не могу позволить себе срываться.

Первую неделю или около того я исправно возвращался после работы в свой номер. Но потом беспокойство и ненависть к себе усилились, и наконец мне захотелось какой-то отдушины. Никаких наркотиков, сказал я себе, только пара банок пива. Превосходный план за одним маленьким исключением: я никогда в жизни не возвращался домой после пары банок пива. Естественно, через несколько часов и многих порций спиртного я был пьяным в хлам и разъезжал на своем 4Runner по неблагополучному району города.

Первой моей задачей, как всегда, было завести полезную подружку. Долго искать не пришлось: я увидел ее – высокую, стройную, светлокожую афроамериканку в обтягивающих шортах и туфлях с острыми каблуками.

Я медленно поехал рядом с ней, наклонился, опустил стекло с пассажирской стороны и спросил:

– Как дела?

Она внимательно посмотрела на меня:

– Тебе чего?

– Есть тут что-то интересное?

– Ты коп, что ли? Похож на копа.

– Я не коп. Просто хочу немного развлечься.

Я знал, что она ответит, но все равно спросил, где тут можно достать кокаина.

Она наклонилась к окну:

– Тебе здесь что, Беверли-Хиллз? Порошка тут нет. Разве что, может, «камень».

Я покачал головой. Я прекрасно понимал, что, если начну курить крэк, дело будет совсем дрянь. Пару секунд я сомневался, осознавая при этом, чем все закончится.

– А сколько я получу на сотку?

Она вынула из кармана стеклянную трубку с зажигалкой, достала изо рта кусок кремового цвета, положила его в трубку и протянула мне.

– Давай ты первый. Посмотрю, как ты затягиваешься.

Я не мог убежать от самого себя. Глухой голос на задворках моего сознания продолжал повторять, что я алкоголик и наркоман.

Я понял, что она проверяет, не коп ли я. Они всегда думали, что я коп. Меня это даже немного заводило, хотя я больше походил на придурковатого Барни Файфа, чем на крутого Сонни Кроккета.

– Только я за это не плачу. За твой счет, ясно?

Я взял у нее трубку, поднес к ней зажигалку, услышал знакомое потрескивание и учуял запах горящего пластика. Потом вдохнул дым, подержал его в легких как можно дольше и выдохнул, невольно испустив довольное а-а-а, когда по мозгам ударил дофамин.

– Ну ладно. Может, у нас кое-что получится.

Она села на пассажирское кресло. Ее звали Моника. От нее пахло выпивкой, цветами и еще чем-то, что напомнило мне о карнавале.

– Вон туда, – показала она мне направление. – Поверни здесь. Остановись.

На углу стояли семь-восемь парней, передавая что-то друг другу и оглядываясь по сторонам. Я остановил машину. Моника высунулась из окна и заговорила с одним из них, пока двое других медленно обошли машину, так, чтобы я заметил пистолеты у них за поясом. Через несколько минут я получил то, за чем приехал, – аккуратный пакетик «восьмого шара». Мы с Моникой отъехали за квартал и сделали пару затяжек. Затем мы просто наслаждались поездкой. Жизнь была прекрасна. Тревоги мои исчезли.

«Восьмого шара» должно было хватить до конца ночи. Но он закончился менее чем через три часа. Мы раздобыли еще на другом перекрестке и сняли номер на четвертом этаже дешевого мотеля, в котором двери выходили на балкон, шедший вдоль всего здания. Отщипывая понемногу мой кусок, мы с Моникой продолжали ловить кайф.

Ночью появилась еще одна женщина. Она слишком быстро говорила и прыгала туда-сюда по всему номеру, отчего у меня закружилась голова. Потом она с такой энергией уселась на кровать, что даже задрожал телевизор на подставке. Каждый раз, когда она пододвигалась ко мне, я отстранялся. Наконец, чтобы отвязаться от нее, я пошел в туалет. Моника с этой девицей стали переговариваться нелепым театральным шепотом, и через тонкую дверь мне было все слышно.

– Много у него бабла? – спросила суетливая девица.

– На нуле. Только немного «камня», – ответила Моника с такой интонацией, как будто защищала меня.

Но даже в таком состоянии я не был настолько наивным и понимал, что ей просто не хочется делиться.

– Подговорим его принять убойную дозу, а потом он, может, отрубится или крякнет. Обыщем его и заберем что найдется, – предложила новая девица.

Я распахнул дверь туалета и встал в проходе. Обе посмотрели на меня.

– Пора бы догнаться, – сказала новенькая, жестом предлагая Монике передать мне трубку.

Я втянул в себя всю лошадиную дозу, что они затолкали, и устроил целый спектакль, высасывая все до последней капли. Не на того напали! Я же супермен.

– Фига… – пробормотала Моника.

– Ты долбаный псих, – сказала ее подружка, медленно качая головой.

Потом она встала и вышла из номера.

Я был под кайфом, но мне хотелось еще.

– Может, немного притормозить? – несколько раз предложила мне Моника, но меня это еще больше раззадоривало.

Я был не из тех, кто тормозит. Однажды она даже разделась передо мной, намекая на то, что не против секса. Но я хотел только курить.

Когда дурь закончилась, мы пошли покупать еще. Так повторялось несколько дней. Иногда мы выходили на улицу при солнечном свете, иногда в темноте. Иногда Моника выходила одна, чтобы купить выпивку. Когда она уходила, я превращался в развалину. Сидел без всякого движения на кровати, уставившись на дверь и ожидая, что ее вот-вот вышибут. Или смотрел украдкой из-за занавески в окно, пытаясь разглядеть страшное чудовище, которое, несомненно, пряталось снаружи. Я включал телевизор на полную громкость, но все равно слышал шаги, вой сирен, крики, рев мотора и странный птичий щебет, походивший не на пение, а на какой-то условный сигнал. Когда Моника вернулась, я едва не разрыдался от облегчения. Она протянула мне пакет с зубной пастой и щеткой. Несомненно, это было сделано в ее же собственных интересах. Я не чистил зубы несколько дней.

На третий или четвертый день по телевизору показали специальный выпуск новостей, в котором сказали, что белых полицейских, избивших чернокожего Родни Кинга, оправдали. В Лос-Анджелесе начался настоящий бунт, за ним последовали и другие города, в том числе Орландо. Местные репортеры показывали кадры, снятые в соседнем районе: разбитые окна и разъяренная толпа на улицах.

– Может, немного притормозить? – несколько раз предложила мне Моника, но меня это еще больше раззадоривало. Я был не из тех, кто тормозит.

– Э, да это моя улица! – воскликнула Моника. – В паре кварталов отсюда.

Кто-то вдруг постучал в дверь. Я едва не наложил в штаны.

– Моника! – прозвучал мужской голос. – Моника, открой!

– Блин, – процедила Моника, а затем, к моему ужасу, открыла дверь.

Внутрь ввалились двое мужчин: огромнее я никогда в жизни не видел. В одурманенном состоянии я догадывался, что это какие-то парни, которых Моника попросила прийти и продать, что у них есть. Но что-то пошло не так. От них исходила сильная отрицательная аура, что портило мне весь кайф. Мне хотелось, чтобы они как можно быстрее ушли. Надеясь отвязаться от них, я купил порцию дури. Когда они наконец исчезли, мы выкурили, что они нам дали, и я понял, что нас обдурили. Это было совершеннейшее дерьмо.

– Вот мудаки, – сказала Моника, но я был уверен, что она договорилась с этими парнями.

Оставался только один способ поправиться. Нужно было раздобыть еще наркотиков. Хороших наркотиков. Мы поехали в район, в котором делали закупки раньше. Но ситуация изменилась. На улицы высыпали сотни людей; поодаль горела машина. Я ощутил очень опасную энергию. Получив то, за чем приехали, мы тут же поспешили обратно в номер. По телевизору показывали, как из трейлера вытаскивают белого дальнобойщика и колотят головой о машину. Мы с Моникой сидели в кровати, уставившись в телевизор.

Единственным способом пережить все это было как можно дольше оставаться под кайфом. Под конец я, наверное, отрубился. Следующее, что я помню, – как звонит телефон рядом с кроватью. Протянув руку, я сшиб стоявший на столике стакан с водой.

– Кто это? – прохрипел я.

– Убирайся оттуда как можно быстрее!

Это была Моника. До меня с трудом дошло, что ее нет в номере и что она кричит на меня с того конца телефонной линии.

– Немедленно уходи. Я не шучу. Те парни, которые вчера продали нам фальшивое дерьмо, собираются ограбить тебя и убить, – она понизила голос и добавила. – Извини.

Я вскочил с кровати. Все тело у меня дрожало. Мне нужно было затянуться, чтобы включить мозги. Я обшарил всю комнату, вынул и перевернул ящики прикроватного столика, прополз по грязному ковру в поисках крошек, вывернул карманы. Наркоты я не нашел, но, что удивительно, нашел ключи от машины. Выбежав из номера, я посмотрел через перила и увидел свою машину под единственным горящим фонарем на всей парковке.

Я побежал вниз по металлическим ступеням, затем, услышав грубые мужские голоса, затаился в тени на первом этаже. Выглянув из-за угла, я никого не заметил и побежал к своему 4Runner. Даже в измененном состоянии сознании я помнил, что, если нажать кнопку открывания двери на ключе, машина подаст голос и моргнет фарами. Способа открыть двери бесшумно не было.

Я снова услышал голоса и посмотрел вверх. По левому лестничному пролету поднимались двое огромных парней, приходивших прошлой ночью. В руках они держали бейсбольные биты. В тихой ночи их слова доносились отчетливо:

– Этот белый болван полный придурок. Он даже не поймет, кто его ударил. Он точно сам откроет дверь и пригласит нас войти, как в прошлый раз. Спасибо Родни Кингу, сегодня у нас бесплатный пропуск.

Я ощутил очень опасную энергию. Единственным способом пережить это было как можно дольше оставаться под кайфом.

Я наблюдал за тем, как они подходят к двери моего номера. Выбегая, я оставил в нем свет, а край занавески был немного отодвинут в том месте, откуда я подглядывал. Один громила заглянул в окно, а другой повернулся и оглядывал парковку. Тут раздался чирикающий звук, моргнули фары, и во всех четырех дверях моей машины подскочили вверх блокираторы. В волнении я невольно нажал на кнопку ключа. Моя машина словно кричала: «Эй, смотрите сюда!»

Двое моих преследователей перегнулись через перила. Я встретился с ними взглядом, подбежал к автомобилю и потянул ручку. Но я слишком задержался, и включилась сирена, издававшая различные воющие звуки, один противнее другого. Громилы бросились вниз по лестнице.

Плюхнувшись на водительское кресло, я вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Ничего. Машина не заводилась. Громилы спустились до первого этажа и побежали ко мне, держа биты на изготовку. Каким-то чудом я вспомнил, что прежде, чем заводить мотор, нужно отключить сигнализацию. Я нажал на кнопку сигнализации и снова повернул ключ. Наконец-то мотор заурчал, и тут же заорало радио – так громко, что мне показалось, будто кто-то кричит на меня изнутри машины. Это были Nine Inch Nails с песней Head Like a Hole.

Я рывком тронулся назад и завертел руль. Задний бампер процарапал машину, припаркованную по соседству, а потом зацепился за ее передний бампер и сорвал его. Я вырулил на подъездную дорогу и нажал на газ как раз тогда, когда раздался громкий удар и заднее стекло моего 4Runner покрылось трещинами от бейсбольной биты. Шины завизжали, и автомобиль устремился вперед. Я обернулся и увидел, как эти двое парней бегут за мной. Один из них кинул в мою машину биту, но не попал, и бита упала на тротуар.

В зеркале я видел, как эти грабители садятся в свою машину – в ту самую, бампер которой я вырвал. Он продолжал висеть с одного конца и все время попадал под колесо, словно лежачий полицейский, который всегда с тобой. Их машина подпрыгивала, из-под нее вылетали искры. Я закудахтал от восторга – такие вопли мог издавать только наркоман после четырех суток непрерывного курения крэка – и, ускорившись, поехал дальше по шоссе.

Время от времени я поглядывал в зеркало, ожидая, что сзади вот-вот снова появится машина, как в «Полиции Майами». Но никаких преследователей не было. Непосредственная опасность миновала. Я убавил громкость музыки и огляделся. В заднем стекле зияла огромная дыра, которая, несомненно, привлекла бы внимание любого копа в такой ранний час. Но я мог бы опустить стекло, и тогда дыры не было бы видно. Я нажал на кнопку, стекло заскрипело, опустилось до половины и остановилось. Моторчик продолжал надрываться даже после того, как я отпустил кнопку.

– Черт побери! – крикнул я.

Мотор не останавливался. Запахло дымом. Наконец шум затих, как будто заднее стекло поняло, что ничего у него не выйдет. Через несколько секунд фары погасли и включились аварийные огни. Потом двигатель заглох, и наступила тишина. Было такое впечатление, что сидишь в планере, который постепенно снижается. Я повернул руль резко вправо, чтобы остановиться на обочине. Потом руль заклинило, педаль тормоза застыла на месте. Все было бесполезно. Машина остановилась под углом примерно в сорок пять градусов к ограждению.

Пару минут назад я хотел только скрыть дыру в стекле, чтобы не привлекать внимания. Теперь же стоял на обочине, а аварийные фары, вспыхивая, освещали эту дыру как нельзя лучше. Я курил крэк и пил четыре дня. В четыре часа утра я был, пожалуй, единственным белым парнем на десять миль в округе. И без колес, пешком. Как раз тогда, когда беспорядки на расовой почве достигли своего пика.

Прежде чем двинуться дальше на своих двоих, я решил немного прибраться в салоне, чтобы выглядеть более респектабельным в глазах какого-нибудь полицейского, который, предположительно, мог оказать мне помощь. Я выбросил банки из-под пива и бутылку из-под водки – «И когда я ее только успел выпить?» – в высокие сорняки у дороги. Потом на водительском кресле увидел стеклянную трубку. «Так вот куда она делась!» Под трубкой в обивке кресла красовалась прожженная дыра размером с четвертак. Я ощупал свои брюки и обнаружил точно такую же дыру сзади. Просунув в нее палец, я нащупал болезненный ожог.

Убедившись, что курить нечего, я выкинул трубку в кусты и пошел по направлению к огням. План был простым и заключался в следующем: смотреть перед собой и переставлять ноги. Минут через десять рядом со мной остановился внедорожник. Я оглянулся и увидел, как опускается стекло напротив пассажирского сиденья. За рулем сидел голый по пояс толстяк. Меня охватило тревожное подозрение, что он голый и ниже пояса.

– Подвезти, милашка? – спросил он высоким голосом.

Я ничего не ответил и ускорил шаг.

Машина медленно поехала за мной.

– Эй, приятель.

Я не поворачивал головы, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Мудак, – пробурчал мужчина более низким голосом и поехал дальше.

Страх мой мгновенно перерос в возмущение. Кого этот извращенец назвал мудаком? «Эй, ты, вернись, я надеру тебе твою жирную задницу, урод». Я шел, кипя от всплеска адреналина. Нужно как можно быстрее уйти с дороги. Нужно проспаться и заодно сочинить историю, объясняющую мое четырехдневное отсутствие.

На ходу я начал повторять про себя то, что называл «молитвой Санта Клаусу», то есть обещание: «Если ты поможешь мне выпутаться из этой задницы, я больше никогда-никогда не буду так делать». До сих пор вселенная была более или менее благосклонна ко мне, несмотря на то что я нарушал свои обещания бессчетное количество раз.

Через несколько минут я заметил большую освещенную вывеску в квартале от меня: MASSEY CADILLAC. Я не верил своим глазам. Каким-то образом я вышел к своей работе. Мне показалось это невероятной удачей, которую я не заслужил, но позже, после того как это приключение закончилось, я пришел к мысли, что все-таки какая-то высшая сила вывела меня в безопасное место.

До сих пор вселенная была благосклонна ко мне, несмотря на то что я нарушал свои обещания бессчетное количество раз.

Наконец-то я понял, где нахожусь, и смог найти дорогу до своего отеля. Через два дня я забрал свою машину со стоянки, оплатив две штрафные квитанции и счет за буксировку – всего более 600 долларов. Ремонт машины обошелся примерно в 1000 долларов.

Пэм сделала вид, что ничего не произошло, потому что единственным способом реагировать на мои загулы оставалось отрицание очевидного. Начальник меня простил. Он знал, что у меня проблемы с наркотиками, но я был его лучшим техническим работником и приносил ему кучу денег. Мой бедный 4Runner, которому так часто доставалось из-за моего плохого поведения, похоже, тоже меня простил.

С благоговением я наблюдал за тем, как мой сын Бретт осваивается в этом мире. Я ощущал себя новым человеком, как будто всю жизнь распылял свои чувства, не зная, на что именно их обратить, и вот теперь нашел цель. Бретт. Я знал, что это за чувства. Я любил его. Я был счастлив.

Я никогда не буду пить и употреблять наркотики. Я был в этом уверен. Теперь, когда пустота внутри меня заполнена, зачем мне травить свой организм? Я провел вместе с Пэм и Бреттом чудесную неделю, а потом вернулся в Уичито, штат Канзас, к своему ремонтному бизнесу. К тому времени я организовал свое собственное предприятие и на меня работали несколько человек, в том числе и Гарретт с Шейном – оба они соблюдали трезвость уже примерно год. Вместе мы снимали квартиру в Уичито.

Мне нравилось заниматься физическим трудом, и я получал удовольствие от хорошо выполненной работы. Почти все время я говорил о Бретте, и чем больше я о нем говорил, тем больше понимал, что останусь трезвым. Во мне росла благодарность за то, что темная сторона моей жизни осталась позади.

В июле Пэм с Бреттом приехали ко мне в гости. Я заказал им номер в отеле и выделил себе несколько выходных. Помню, как мы устроились на кровати с Пэм, а между нами лежал Бретт, шевеля ногами и руками, словно перевернутая черепаха. Меня переполняли любовь и желание сделать все что угодно, лишь бы обеспечить безопасность и счастье своей семье.

Я отвез Пэм с Бреттом в аэропорт и с удивлением обнаружил, что езжу по улочкам северо-западного Уичито. Машина словно поворачивала сама по себе. Я не хотел делать то, зачем сюда приехал, но понимал, что все равно сделаю. «Так отлично поработал. Великолепный отец. Позволь себе немного расслабиться».

После рождения сына я ощущал себя новым человеком. Я любил его. Я был счастлив.

Шесть дней спустя я сидел на асфальте на парковке, наблюдая за тем, как полицейские обыскивают мой 4Runner, в котором теперь красовалось несколько пулевых отверстий. Я смутно помнил какого-то дилера, пистолет и отчетливые хлопки, когда он целился в меня. Помню, как я впечатал в пол педаль газа и, виляя задом, ехал по улице. Помню, как вышел из своего отеля, в котором больше не мог оплачивать номер за 15 долларов в сутки, и увидел, что машины нигде нет.

Самым забавным было то, что я позвонил в полицию, чтобы сообщить об угоне машины, и полицейские нашли ее. Теперь они вынимали из нее вещи, которые, как я утверждал, в ней оставили воры, в том числе мою трубку для крэка. При виде трубки меня охватило такое желание, что я едва не подпрыгнул на месте, чтобы вырвать ее из их рук.

Впервые в жизни я склонил голову и произнес молитву – и почувствовал, как распахнулись тюремные ворота зависимости.

Полтора года назад я с энтузиазмом проходил все ступени реабилитационной программы в «Бикон хаузе», за исключением той части, что посвящена «высшей силе». Я был атеистом и считал, что всякая там высшая сила и боги нужны людям, которые слишком слабы, чтобы помочь себе сами. Мне не нужна была такая помощь. Я же был сильным парнем. Укажите мне цель, и я сам дойду до нее.

Но в конце концов я осознал, что «мой способ» не работает. Мой прекрасный сын не мог удержать меня от загулов. Как не могли удержать ни жена, ни отец, ни работа, ни самолюбие. Мне исполнилось двадцать девять лет, и я сидел в канаве, в грязной одежде, с черными, покрытыми волдырями руками. Впервые в жизни я склонил голову и произнес молитву. Не из тех, похожих на сделку обещаний «спасите меня, и я клянусь, что это в последний раз». Это была настоящая, простая молитва. Я попросил, чтобы меня избавили от пристрастия к наркотикам и алкоголю. И чтобы я не умирал.

Полиция тогда меня отпустила. Я был смущен и подавлен, но понимал, что произошло нечто очень важное. Почувствовал, как распахнулись тюремные ворота зависимости. Не понимаю как, но я вышел через эти ворота.

Тем же вечером я посетил ближайшее собрание «Анонимных алкоголиков». Большинство участников, как обычно, рассказывали о помутнении и предательстве близких.

Потом встал один мужчина и начал говорить о пристрастии. Он сказал, что нужно найти духовную связь с тем, что мы страстно любим. Думать о своем увлечении все время: когда мы употребляем алкоголь и наркотики, когда планируем употреблять и когда приходим в себя после употребления. «А теперь заполните это время чем-то другим. Тем, что действительно много значит для вас».

Утром я встал, надел свою форму для пробежки, вышел из жилищного комплекса и почувствовал, как с улиц города поднимается тепло. Свернув на боковую улицу, я установил таймер на часах и побежал. Ноги у меня слегка дрожали и подкашивались, дыхание прерывалось, все тело покрылось потом. Из пор на коже выходил яд, отчего она сильно чесалась. Я бежал минут двадцать, затем развернулся и двинулся обратно, навстречу теплому ветру. Когда я подбежал к квартире, меня охватили тошнота и странный озноб. Я согнулся от боли, ловя воздух ртом. Рядом остановился минивэн, и женщина в нем спросила, все ли со мной в порядке.

– Просто немного перегрелся, – ответил я, хотя мысленно произнес: «Просто отхожу от шестидневного запоя и крэка».

Потом я добавил «спасибо» и помахал рукой.

Наркотики и алкоголь были средством убежать от реальности. Бег стал средством вернуться к ней.

Тогда я посетил еще три собрания «Анонимных алкоголиков», а в следующие полгода ходил по меньшей мере на одно собрание в день. Я нашел спонсора, который помог мне пройти двенадцать ступеней. Джон сразу заявил, что никаких поблажек не будет. Если я не стану выполнять то, что он говорит, мне придется искать другого спонсора. Я следовал его правилам и звонил ему в два ночи, когда меня одолевали дрожь и отчаяние.

На каждые выходные я летал к Пэм и Бретту. Пэм понимала, что иначе мне не продержаться. Я должен был позабыть все другие дела и попытаться спасти свою жизнь. Я все время работал, посещал собрания и бегал. Бегал вдоль реки и по кукурузным полям. Бегал один и с группой. Каждый день я заранее представлял, как буду забываться, ритмично отрывая ноги от земли. Во время бега я вспоминал слова мужчины на первом собрании о пристрастии – о том, что значит для нас так много, что мы сделаем все, чтобы не потерять это. Нечто настолько ценное и мощное, что пересилит нашу тягу к саморазрушению.

Постепенно я понял, что у меня уже есть такое пристрастие. Я люблю бегать, и мне это необходимо. Ничто другое не поможет мне очиститься и сосредоточиться, доставляя при этом удовольствие. За все шесть месяцев восстановления я не пропустил ни дня. Гарретт с Шейном шутили о том, что я сменил зависимость. Они смеялись, когда я возвращался с пробежки воодушевленным и говорил всякие высокопарные вещи о своих прозрениях, об отношениях, о трезвости и о работе. Но это была зависимость совсем другого рода. «Кайф» от длительной и трудной пробежки – тот прилив эндорфинов, что так долго от меня ускользал, – был гораздо чище и приятнее любого удовольствия от наркотиков. Наркотики и алкоголь были средством убежать от реальности. Бег стал средством вернуться к ней.

Глава 5

В промежутке между хаосом и формой был еще один шанс.

Джанет Уинтерсон, «Мир и другие места. Рассказы»

За три года после моего откровения в Уичито я принял участие в марафонах в Джексонвилле, Де-Мойне, Пайкс-Пике, Далласе, Калгари, Гвадалахаре, Монтерее, Канкуне, Мауи, Гонолулу – и это неполный список. Я праздновал День благодарения во время марафона в Атланте; карнавал Марди-Гра на марафоне в Новом Орлеане, День святого Патрика на марафоне Шемрок в Вирджинии-бич, День патриотов в Бостоне. Если поблизости от того места, где прошел град и где требовались мои услуги, намечалось какое-то мероприятие, я обязательно в нем участвовал. И я оставался трезвым. В каждом забеге я заставлял себя держаться подальше от палаток с пивом, обычно стоявших на финише, и возвращался в свой номер, чтобы принять душ, переодеться и отправиться на собрание «Анонимных алкоголиков». Конечно, приходилось нелегко, но это была необходимая строгость к себе.

Дома я преодолевал милю за милей по широким тропам вдоль реки Чаттахучи или по одинокой трассе, проходившей по холмам над ней. Иногда я приезжал в парк Стоун-Маунтин и бегал сначала вокруг горы, а потом поднимался по крутой тропе на голую вершину. Пробежки помогали мне – а возможно и Пэм – сохранять здравомыслие.

Всякий раз я старался выкладываться на полную катушку. Я стремился к полному истощению сил, иначе начинал испытывать беспокойство. Я ничего не знал об ускорении, об анаэробном пороге, о периодических подъемах с передышками или о снижении нагрузок. В моем лексиконе не было слов «регулирование ритма». И мои результаты говорили об этой неосведомленности. Я выжимал из себя все в первые три четверти дистанции, а на последних милях ломался. Я чувствовал себя беспомощным – на меня словно налетал поезд усталости: горение мышц от молочной кислоты, свинцовые ноги, замедленные движения.

Преодолевая милю за милей, я стремился к полному истощению сил, иначе начинал испытывать беспокойство.

Чем чаще я бегал, тем больше меня заботили мои показатели. Я стал стремиться к тому, чтобы пробежать марафон менее чем за три часа. Я почти подошел к этому пределу, но всякий раз пересекал финишную линию на несколько минут позже. Особенно меня разочаровал марафон в Сан-Диего. Когда Пэм с Бреттом подошли поздравить меня, я думал лишь о том, что пробежал его за 3:01. Три часа и одна минута. Невероятно. Они радовались, а я кипел от негодования.

– Ветер дул в лицо, – сказал я. – Да еще этот огромный волдырь на пятке…

Бретт попросился мне на плечи, и я поднял его, продолжая сетовать на различные обстоятельства, помешавшие мне выполнить поставленную задачу.

Бретт похлопал меня по голове:

– Папа…

– Если бы я не стартовал ближе к концу группы…

– Папа!

– Надо было мне…

– Папа. Папа!

– Что такое? – спросил я строго.

– Папа, а тебе было весело?

– Весело? Ну да, я замечательно провел время.

Я сказал то, что он ожидал услышать. Но я знал, что это не так.

Я размышлял над словами Бретта, когда принимал душ, и еще позже, когда не мог заснуть. Может, я действительно что-то делаю не так? Я бегал как заведенный, будто выполняя обязанность, без мыслей и желания и уж точно без веселья. Я бегал, когда болел, и бегал после травм, как это бывало почти всегда. Бегал после двенадцати часов тяжелого физического труда – ремонта вмятин от града. В дождь и холод, в жару и при повышенной влажности, и все как бы для того, чтобы поставить себе галочку в этот день. Меня ужасала сама мысль о том, что можно пропустить тренировку. Если я позволю себе послабление, не означает ли это, что я не слишком серьезно отношусь и к своей трезвости? Не значит ли это, что моя сила воли дала трещину?

Я бегал как заведенный, будто выполняя обязанность, без мыслей и желания.

Но такой подход не работал. Мне нужно было найти удовольствие и вознаграждение в самом беге. Нужно было понять, какие приятные ощущения доставляет мне бег во время самого бега, а не после него. Настала пора внести поправки и разработать новый план – прислушаться к своему телу. Я начал чередовать легкие пробежки с трудными. Примерно рассчитал, на какой скорости смогу хорошо пробежать ту или иную дистанцию, и придерживался ее. Я даже позволил себе выходные. Перестал заботиться о том, преодолею ли трехчасовую отметку или нет. Если получится, то получится. Я и так извел себя, пытаясь покорить эту «высоту». Кроме того, у меня возникли и другие, более важные заботы. 29 ноября 1994 года на свет появился Кевин Энгл, спокойный и любопытный парень с самого рождения. Теперь у меня было двое сыновей, успешный бизнес, счастливая жена и более двух лет трезвой жизни.

Трехчасовой барьер я все же преодолел, хотя для этого и потребовалось более года. В октябре 1995 года я пробежал марафон Твин-Ситиз в Сент-Поле за 2:59:02 и тем самым прошел квалификационный отбор для сотого Бостонского марафона – мероприятия, принять участие в котором я мечтал. С тех пор я преодолевал этот барьер почти всякий раз. Я и в самом деле нашел нужный темп – благодаря тому, что позволил себе немного расслабиться.

Через несколько недель после забега Твин-Ситиз мне позвонил менеджер автоаукциона из Брисбена в Австралии. На его обширный парк машин обрушился сильный град, и он хотел нанять меня для ремонта. В конце ноября 1995 года, перед тем как Кевину исполнился год, мы с моей командой сели в самолет и отправились в лето.

Такой подход не работал. Мне нужно было найти удовольствие и вознаграждение в самом беге.

На месте я сразу же нашел группу «Анонимных алкоголиков», а также начал тренироваться с бегунами, встречавшимися ежедневно в спортивном магазине. Однажды на доске магазина я заметил объявление, в котором говорилось о забеге по лесу на 5 километров. Звучало заманчиво – возможность побывать на природе, получить дополнительную футболку в свою коллекцию, посмотреть достопримечательности после забега и, возможно, даже впервые увидеть живьем кенгуру. Я оторвал полоску с указанием, как туда добраться, и сделал пометку в календаре.

В день забега я встал рано, чтобы за два часа доехать до Нананго. Мне казалось, что семь утра уж слишком требовательно для забега «ради развлечения», но вдруг у австралийцев так принято. Я не был против. Над сухими лугами с низкими кустами занимался рассвет. Я ехал по прославленной стране кенгуру и внимательно рассматривал все по обе стороны. Ни одного животного. Наверное, они еще спят.

И тут я увидел одного – прямо перед собой. Я нажал на тормоз, но слишком поздно. Раздался глухой удар. Остановившись, я включил аварийные фары и вышел, ожидая увидеть покалеченное сумчатое. И обнаружил слегка ошарашенного, но во всех других отношениях совершенно нетронутого кенгуру, взирающего на меня с укоризной.

Я извинился спокойным, как казалось мне, тоном и шагнул к нему. Он запаниковал, и я шагнул назад. Услышав шум в кустах, я оглянулся и увидел с десяток кенгуру, пересекавших дорогу. В свете мигающих фар они походили на танцующих диско инопланетян. Проследив за тем, как они прыгают вдаль, я обернулся к своей жертве. Кенгуру исчез.

Успокоившись, я продолжил свою поездку по государственному лесу Восточного Нананго. Оставив машину на парковке, я подошел к столу для регистрации.

Миловидная блондинка протянула мне номер, но футболку не дала.

– Футболки получают только те, кто добегает до финиша.

Я отошел, посмеиваясь про себя. «Те, кто добегает до финиша» – как будто я не могу пробежать пять километров. Я положил свой рюкзак рядом с кучей других рюкзаков и сумок и, прикрепляя номер к майке, рассматривал участников. Они не походили на привычных мне худых и жилистых бегунов. У некоторых мужчин были собранные в хвост длинные волосы, а некоторые женщины были подстрижены под ежик. У кого-то явно был лишний вес. Я услышал разговор двух парней, разминавшихся неподалеку от меня.

– Будет жарко, – сказал один.

– Даже не знаю, закончу ли до наступления темноты. Но попробовать можно, – ответил его товарищ.

Я мысленно усмехнулся. Эти двое беспокоятся о том, чтобы пробежать пять километров?

– Ну как, бегал когда-нибудь на пятьдесят два километра, дружище? – обратился один из них ко мне.

Лицо у меня покраснело. «Пятьдесят два километра»? Ого! Я что-то пробормотал в ответ, сделал пару взмахов и отошел, как бы между прочим. Вернувшись к девушке за столом, я попросил у нее карту трассы. Она протянула мне флаер. Мое внимание тут же приковал заголовок: «Забег по лесу Нананго 52 км». Я-то думал, что марафон – это наибольшая дистанция. Неужели люди в самом деле бегают на дистанции больше 42 километров? И если да, то для чего?

Я прикинул, какие у меня есть варианты. Я мог вернуться к машине и уехать. Никто бы не узнал. Но я ведь специально приехал сюда, едва не сбив австралийского «Бемби», невинного кенгуру, да еще и оплатил участие в забеге. Я снова изучил карту. Трасса состояла из трех кругов длиной примерно по 17 километров. «Ну ладно, была не была, пробегу один круг, и это будет моей сегодняшней тренировкой. Крутую футболку не получу, но, по крайней мере, будет что рассказать».

По громкоговорителю объявили о том, что пора собираться на старте.

Неужели люди в самом деле бегают на дистанции больше 42 километров? И если да, то для чего?

Пять минут спустя вся группа неровно бежала по трассе, и я вместе со всеми. Не было никакого стартового выстрела, даже просто громкого крика, но мы тронулись с места. Трасса шла по красной грунтовой дороге, а потом перешла в узкую тропу, поднимавшуюся по холму среди перистых араукарий, покрытых лентами серо-зеленого мха. Мы пересекли гребень холма и устремились вниз, в заросли гигантских папоротников. Пение экзотических птиц, которых я никогда раньше не слышал, говорило о том, что я нахожусь далеко от дома. Потом мы снова ускорили бег. Моя майка пропиталась потом, дыхание участилось. Так повторялось более часа: долгие подъемы, не щадящие коленей спуски, относительный отдых под покровом широколиственных деревьев, а затем снова бег на открытой местности.

Наконец я поднялся на вершину длинного холма и увидел вдалеке стартово-финишную линию и растянувшихся от меня к ней бегунов. Я почти закончил первый круг. Я буду завтракать под кондиционером, пока все эти люди будут надрываться в лесу. По громкоговорителю объявляли имена и города, из которых прибыл каждый из участников.

– А вот и Чарли Энгл. Бог ты мой! Не думал, что янки бегают так быстро.

Ну здорово. Теперь я представлял всю Америку. Это плохо, если я хочу сойти с дистанции. Пробежав под растяжкой, я остановился, чтобы съесть печенье и выпить воды. Можно было расслабиться. Я смотрел, как мимо меня пробегают один бегун за другим, хватают немного еды, пьют и движутся дальше. Среди них была молодая женщина, возможно, лет девятнадцати-двадцати, которая сильно прихрамывала. Из покрытых грязью царапин на коленях стекали струйки крови. Я подумал, что на этом забег для нее закончен. Но она не остановилась – просто улыбнулась и побежала дальше. Может, кто-то должен остановить ее, снять с дистанции? Вдруг она бредит?

– Ну что, набегались? – спросил кто-то рядом со мной.

Это была девушка с регистрации.

– Небольшой перерыв, – сказал я, прожевывая печенье.

– Удачи.

Когда она с воодушевлением посмотрела на меня, я подумал, что нужно немного пробежаться хотя бы для вида. Я бы мог начать второй круг, потом подбежать к своей машине и уехать. Не о чем беспокоиться, дружище.

Вернувшись на трассу, я смущенно помахал зрителям, приветствовавшим меня. У стоянки я обернулся. Идеально – никто не смотрит. Но направившись к машине, я вспомнил, что оставил рюкзак с ключами у кучи других рюкзаков, которая находилась прямо у ног комментаторов. И что теперь? Я бы мог притвориться, что получил травму, и, хромая, взять рюкзак, вызвав незаслуженную симпатию. Можно было признаться, что я не рассчитывал на такую дистанцию. А можно было просто побежать дальше и посмотреть, что из этого выйдет.

Эта боль убеждала меня продолжать. Почувствуй боль, поприветствуй ее, воспользуйся ею, преодолей.

Приближаясь к старту/финишу во второй раз, я снова услышал голос комментатора:

– А вот и янки. Приближается янки! Неплохо держится. Этот участник настроен серьезно. Он, может, еще и победит!

Я пробежал мимо толпы ликующих зрителей и помахал им рукой. Я пробежал 33 километра – больше, чем предполагал, когда выходил утром из машины. Я обгорел на солнце, кожа покрылась волдырями, в горле пересохло, усталость охватывала все тело. Но я держался. Тридцать семь, сорок один, сорок три километра – для меня это была новая, неизведанная территория. Теперь с каждым шагом я удалялся от своих прежних рекордов. Да, я испытывал боль, но это была не та знакомая боль, которая умоляла меня остановиться. Эта боль убеждала меня продолжать. Почувствуй боль, поприветствуй ее, воспользуйся ею, преодолей.

Вскоре после полудня, под жгучим квинслендским солнцем, я пересек финишную линию. Кто-то накинул на мою шею ленту и похлопал по спине. Я выиграл забег для мужчин, пробежав 52 километра за 5 часов, 3 минуты и 10 секунд по холмистой трассе без особой подготовки. Меня это потрясло, как потрясло и то, насколько хорошо я себя чувствовал после всех этих километров. Я бы никогда не стал участвовать в забеге, если бы знал его дистанцию. «Иногда вселенная заставляет тебя сделать то, на что сам ты никогда бы не отважился», – вспомнил я высказывание из «Анонимных алкоголиков». И еще я задавал себе вопрос: «Как далеко я смогу пробежать?»

Глава 6

Его нет на карте; настоящих мест никогда не бывает на карте.

Герман Мелвилл, «Моби Дик»

Из Австралии я вернулся преисполненным вдохновения. В холодный февральский день я пробежал марафон в Шарлотте, квалификационный для олимпийских легкоатлетов США. Я был в восторге, что нахожусь в компании лучших бегунов, особенно Боба Кемпайнена, двадцатидевятилетнего студента-медика из Миннесоты, который выиграл забег, несмотря на то что его шесть раз рвало на последних восьми километрах.

Через два месяца я был в составе самой большой группы участников Бостонского марафона за всю историю. Я наслаждался каждым мгновением этого забега. Давал пять детям на пути, позировал для фотографий и поддержал бостонскую традицию, поцеловавшись с несколькими радостными студентками у Колледжа Уэллсли. Ближе к финишу я стал искать глазами Пэм в толпе. Я заметил ее в первых рядах кричащих и аплодирующих зрителей. Меня растрогало то, что она гордится мною. Я был самым счастливым человеком в мире, и, несмотря на переполнявшие меня впечатления, мне даже удалось уложиться в три часа.

В июле того года в Атланте проходили летние Олимпийские игры. В детстве я смотрел Олимпиаду по телевизору и, как и многие мои сверстники, мечтал сам принять в ней участие. Я понимал, что этому не суждено случиться, но все равно ощущал какую-то причастность к ней – наверное, потому, что мой дед в свое время тренировал многих олимпийцев.

Я купил билет, позволявший мне посещать все легкоатлетические соревнования, и буквально поселился на стадионе Сентенниал. Я видел, как Донован Бейли побил рекорд в дистанции на 100 метров, Майкл Джонсон обогнал всех на дистанциях в 200 и 400 метров, Карл Льюис получил свою четвертую медаль за прыжки в длину, а Хайле Гебреселассие, один из величайших бегунов на дальние дистанции всех времен, победил в забеге на 10 000 метров. Последним состязанием был марафон, начинавшийся и заканчивавшийся на беговой дорожке. После старта зрители следили за ним по гигантскому телевизионному экрану JumboTron. Стадион взорвался от приветственных возгласов, когда на его территории появились три бегуна – это была настоящая битва, каких не было в истории Олимпийских игр, с самыми близкими призовыми результатами. Я вышел со стадиона потрясенный и воодушевленный, пообещав себе тренироваться еще упорнее, требовать от себя большего и ставить перед собой более серьезные цели.

Я был в составе участников Бостонского марафона. Я наслаждался каждым мгновением этого забега.

Вскоре после Олимпиады я посмотрел по каналу Discovery пятисерийную программу «Эко-Челлендж» о так называемых «приключенческих гонках» в Британской Колумбии, где команда на протяжении девяти дней преодолевала дистанцию в 482 километра. В заставке под мерный стук барабанов и переливчатую мелодию индейской флейты из костей орлов показывали покрытые снегом вершины и стремительные горные реки. Через четыре года основатель и продюсер программы Марк Бернетт использовал примерно то же вступление в программе Survivor для канала CBS. На замедленных кадрах участники состязания проявляли чудеса стойкости, взбираясь на скалы, сплавляясь по рекам на плотах, преодолевая дистанции на велосипедах и пробегая по девственным лесам. Представитель индейского племени Лиллоет говорил на своем мелодичном языке под синхронный перевод диктора: «Испытывай себя, пока не появится боль, пока не начнут отниматься ноги, а потом иди дальше. Здесь тебя покинет гордость, здесь ты очистишься».

Мне казалось, что он обращается прямо ко мне.

Эта и другие четыре серии полностью завладели моим вниманием на пять вечеров. То, через что прошли участники состязаний: опасности, предельное напряжение сил, нервные и физические срывы, поиски ориентиров в глухой местности, страх и постоянный недосып, – казалось полнейшим адом. Я попался на крючок.

Я отослал просьбу включить меня в число участников на следующие состязания, которые должны были пройти в Австралии в середине 1997 года. Однако мне пришел ответ, в котором говорилось, что для этого необходим опыт участия в подобных мероприятиях, а также денежный взнос в размере 10 000 долларов для записи в команду. Деньги я бы мог найти, но вот с опытом было похуже. Я никогда не ездил на горном велосипеде, не сплавлялся на байдарке и не поднимался по скалам. И я никогда не ориентировался на местности, разве что находил путь домой из спортзала или из магазина, да и то не всегда удачно. Я умел бегать и плавать, а также много раз доказывал, что могу обходиться несколько дней без сна, даже без всяких посторонних химических веществ в организме. Но если я хотел принять участие в таких состязаниях, мне нужно было многому научиться.

Я купил горный велосипед и начал кататься по тропам возле дома. Я изучал книги по чтению карт и ориентированию при помощи компаса. Несколько раз я пробовал плавать на байдарках и со временем понял, как нужно грести, чтобы не крутиться на месте. Конечно, мне была необходима помощь эксперта. Я нашел четырехдневный лагерь тренировок «Эко-Челлендж» в Лос-Анджелесе, но через неделю после того, как я в него записался, его распустили.

Мне пришлось повременить со своими грандиозными планами, потому что начался сезон града. Я договаривался о работе и часто переезжал. В свободное время, которого оставалось мало, посещал собрания «Анонимных алкоголиков», а когда возвращался домой, общался с детьми.

Зарабатывал я неплохо, но меня тяготили различные проблемы, связанные с ведением собственного бизнеса. В конце концов я решил стать партнером крупной ремонтной компании в Сент-Луисе. Пэм не понравилось, что нам придется снова переезжать, но она согласилась, что это к лучшему.

Однажды вскоре после переезда я читал журнал и заметил объявление Академии приключенческих гонок Пресидио в Сан-Франциско. Она организовывала лагерь для тех, кто желал стать участником таких гонок, и там должны были преподавать ведущие чемпионы. Я записался в тот же день.

То, через что прошли участники состязаний: опасности, предельное напряжение сил, нервные и физические срывы, поиски ориентиров в глухой местности, страх и постоянный недосып, – казалось полнейшим адом. Я попался на крючок. И отослал просьбу включить меня в число участников.

Во второй половине дня в старом армейском здании в Пресидио, возле моста Золотые Ворота, на занятия по ориентированию собрались двадцать человек. Среди нас были двое полицейских из района Сан-Франциско, пожарный, пилот реактивного истребителя и несколько крупных бизнесменов. Во время разговора перед занятиями у меня сложилось впечатление, что большинство воспринимали этот лагерь как некое крутое место, где можно здорово провести выходные. Несколько человек надеялись принять участие в небольших местных гонках. Но у меня были другие планы. Я приехал сюда, чтобы стать настоящим «приключенческим» спортсменом. И не мог дождаться, когда представится возможность испытать себя в экстремальных обстоятельствах, как это делали люди в телепрограмме. Я верил, что такое событие изменит мою жизнь и многому научит, а также очистит меня от остатков моего неблаговидного прошлого.

После того как мы подписали документы об ответственности, перед нами произнес речь директор академии капитан Дункан Смит с квадратной челюстью, спецназовец ВМС США в отставке и бывший инвестиционный банкир. В свое время Смит был одним из призеров «Рейда Голуаз», первой всемирной приключенческой гонки, которая ежегодно проводится в отдаленных уголках планеты. После приветственного слова Смит предложил нам надеть куртки и закрепить фонари на голове. Нашей первой задачей было ориентирование в лесу над армейской базой. Я едва не подпрыгнул от возбуждения – так мне хотелось, чтобы побыстрее начались практические занятия. Поднимаясь в сумерках по тропе над базой, где сырой и холодный воздух пах океаном и эвкалиптами, я ощущал себя там, где мне и следовало находиться.

Моим инструктором был Майкл Лусеро, один из тех, за кем я наблюдал в программе «Эко-Челлендж» про Британскую Колумбию. Он также был успешным музыкальным продюсером хип-хопа. На следующее утро, во время первого занятия, он без устали повторял, насколько важно правильно подобрать команду. Одним из членов его команды в Британской Колумбии был некий грубиян, который в качестве своего хобби указал охоту с ножом на кабанов. Вскоре после начала он вышел из гонки.

– Помните, что ваша группа передвигается со скоростью самого медленного ее члена, – говорил Майкл.

Я не мог дождаться, когда испытаю себя в экстремальных обстоятельствах. Я верил, это изменит мою жизнь.

Несколько часов мы учились пользоваться компасом и альтиметрами, обсуждали динамику группы и различные практические советы вроде того, как заклеить прорвавшийся волдырь суперклеем или соски изолентой, чтобы они не натирались. Мой любимый совет – как использовать презерватив в качестве импровизированного сосуда для воды.

– Нужно выбрать такой, чтобы был без лубрикантов и без вкуса, – говорил инструктор, стараясь сохранять серьезное выражение лица.

Майкл упомянул, что собирает команду для участия в «Рейде Голуаз», который в том году должен был состояться в Эквадоре. Я хотел войти в эту команду и делал недвусмысленные намеки, как был бы счастлив пройти эту гонку. Честно говоря, такое предположение казалось смешным – все равно что надеяться выиграть Суперкубок, ни разу не сыграв даже в школьной футбольной команде. Но страстное желание делало меня отчаянно смелым.

На второй день для освоения байдарки мне назначили в партнеры Остина Мёрфи, автора статей в журнале «Sports Illustrated». После часа тренировки наша группа вышла в залив Сан-Франциско, сражаясь с порывистым встречным ветром и мощным приливом. Проплывая под мостом Золотые Ворота, мы восторженно закричали. Перед нами открывался Тихий океан. Потом мы поняли, что пересекаем траекторию массивного контейнерного судна «Ханджин», которое едва не задело нас. Мы запрыгали по волнам, словно игрушки в ванне. Несколько байдарок перевернулись, и береговой охране пришлось их спасать. Каким-то образом нам с Остином удалось не потерять самообладание и удержать нашу байдарку на плаву. Я надеялся, что Майкл оценил наши усилия.

Позже нас разделили на группы по пять человек для практической двадцатичетырехчасовой гонки. Начиналась она на острове Энджел, где мы должны были проехать и пробежать определенную дистанцию. Затем мы ночью пересекали залив на байдарках и заканчивали гонку на велосипедах в парке Маунт-Тамалпаис. Физически наша группа была подготовлена неплохо, но мы сомневались в своем умении ориентироваться. Все согласились с тем, что меньше всего ошибаюсь я, поэтому меня и назначили главным по ориентированию, то есть фактически лидером.

Майкл наблюдал за нами, чтобы убедиться в нашей безопасности. Я научился у него, что штурман должен уметь принимать твердые решения. Ключевое слово в этом – уверенность.

С пешей частью маршрута мы справились превосходно, потом неплохо проплыли на байдарках, несмотря на туман и сильные течения. Каким-то образом я вывел нас к Саусалито, где мы должны были пересесть на велосипеды. Когда начало светать, я развернул карту на земле, положил на нее компас и попытался определить направление.

– Сюда, – сказал я.

Майкл слегка улыбнулся. Я решил, что он одобряет мое решение. Но на самом деле оказалось не так.

Мы сели на велосипеды и принялись крутить педали. Время от времени мы останавливались, чтобы я сверился с компасом. Во время одной из таких остановок Майкл предложил мне потратить несколько минут на то, чтобы внимательнее проверить, где мы находимся. Я понял, что что-то тут не так, и снова достал компас с картой. Странно, но казалось, будто мы вышли за пределы карты. Я переводил взгляд с компаса на Майкла. Потом до меня дошло. Я взял компас и перевернул его – он лежал вверх ногами. Майкл ухмыльнулся и кивнул.

– Вот черт, – пробормотал я.

Моя команда рассмеялась, и мне тоже пришлось рассмеяться. Мы развернулись и поехали обратно. Несмотря на задержку, наша команда финишировала второй. Майкл даже похвалил мои командирские качества и нашу слаженную работу. Я приехал домой окрыленным и убежденным в том, что нашел свое призвание.

Я решил во что бы то ни стало войти в команду «Рейда Голуаз». Страстное желание делало меня отчаянно смелым.

Позже мы с Майклом поговорили по телефону, и я снова повторил, насколько был бы счастлив принять участие в гонке в Эквадоре. Он вежливо сказал, что у меня «есть потенциал». Не это я надеялся услышать. И все же я продолжил тренировки. Я поставил себе целью стать лучшим штурманом, особенно во время плавания на байдарках и езды на велосипедах. Мы еще несколько раз беседовали с Майклом, и я рассказывал ему о своих достижениях. Он отвечал уклончиво. Я надеялся, что он передумает и однажды позвонит, чтобы сообщить, что я принят.

В мае поступила ужасная новость – по дороге на гонку в Колорадо Майкл Лусеро погиб в автокатастрофе. Поверить в гибель такого сильного и бесстрашного человека было невозможно. Как это бессмысленно и жестоко! Представляю, каким ударом стала его гибель для родных и близких.

С тяжелым сердцем я продолжил тренировки. Месяца через полтора после случившегося мне позвонил Тони Грин, один из товарищей Майкла по «Рейду». Он сказал, что Майкл очень одобрительно отзывался обо мне, но говорил, что я еще не готов принять участие в гонке. И все же им необходимо найти себе пятого члена команды. Согласен ли я на такое предложение? Я без колебаний согласился. Конечно, не так я хотел попасть в команду, но был уверен, что Майкл и сам посоветовал бы мне поехать на соревнования. Я мысленно поблагодарил его и пообещал, что не подведу. Потом я представил, как он кивает и говорит: «Осторожнее со своими желаниями».

Во время перелета из Сан-Франциско в Кито я планировал поспать, но был слишком возбужден, чтобы сомкнуть глаза. Это была насыщенная пара месяцев. Я окончил курсы по сплаву на байдарках, каноэ и плотах, тренировался в ледолазании с кошками и скалолазании в связке. Взял необходимое количество уроков верховой езды, хотя лошади меня пугали. Сделал все прививки и забил дом кучей нового снаряжения. Также прошел проверку на гипоксию, чтобы определить, насколько подвержен горной болезни. Оказалось, что не подвержен – превосходные новости, поскольку один из этапов гонки проходил по горе Котопахи, действующему вулкану высотой 5897 метров.

В зоне получения багажа толпились участники «Рейда Голуаз» в костюмах своих команд и перекрикивались между собой на разных языках. «Рейд» был основан французским журналистом, и большинство из сорока девяти команд представляли европейские страны. Наша команда называлась «Чарльз Шваб», как написали в брокерской фирме. Мы толкались вместе со всеми, прорываясь к ленте-транспортеру с рюкзаками, вещьмешками и огромными пластиковыми чемоданами.

Капитаном нашей команды был Тони. Хотя его познания в ориентировании ограничивались тем, что он много лет назад усвоил в Академии ВВС, среди нас он обращался с компасом лучше всех. Кроме него в команду входили Скотт Уильямс, бывший пловец сборной университетской команды США и тренер лучшей команды в Сан-Франциско, Стив Хилтс, великолепный байдарочник, работавший в компании по упаковке овощей; и Нэнси Бристоу, горный гид и горнолыжный спасатель из Маммот-Маунтин. Стив и Нэнси были опытными «приключенческими гонщиками»; Тони и Скотт были почти такими же новичками, как и я.

Команда поддержки состояла из двух человек, которые должны были заботиться о нашем снаряжении во время гонки и о нас самих на промежуточных пунктах, – Рольфа Денглера, бывшего водолаза ВМФ США и бывшего охранника Нью-йоркского ночного клуба, с которым я познакомился в Академии приключенческих гонок Пресидио, и Курта Лоуренса, спортивного и компанейского парня, двоюродного брата Скотта. Последним членом команды «Чарльз Шваб» была Ребекка Рэнсон, моя мать.

В нашей команде Стив и Нэнси были опытными «приключенческими гонщиками»; Тони и Скотт – почти такими же новичками, как я.

Посоветовавшись с командой, я спросил мать, не хочет ли она сопровождать нас в Эквадор в качестве корреспондента. Организаторы «Рейда» поощряли присутствие журналистов, освещавших достижения команд. Моя мать была замечательным писателем и всегда говорила о том, что хочет посетить экзотические места. Я был уверен, что она с удовольствием воспользуется такой возможностью. При этом я предупредил ее, что мы не много времени будем проводить вместе – она поедет на машине, и я увижу ее только на промежуточных пунктах. Конечно, будет сыро, холодно и вообще неприятно, к тому же на высоте переносить лишения еще труднее. Возможно, она увидит меня в отчаянии, сломленного физически и морально.

– Помнишь, как я расстроился после марафона в долине Напа? Так вот, может быть еще хуже.

Мать сказала, что с ней все будет в порядке и что она мечтает об испытаниях. Я радовался, что благодаря мне она отправится в путешествие, да еще и увидит, как я совершаю нечто грандиозное. Я также надеялся, что эта поездка заставит ее серьезнее отнестись к своему здоровью. Я много лет пытался убедить ее бросить курить и начать заниматься физическими упражнениями. Мы договорились встретиться в штаб-квартире «Рейда» в Ибарре, в 72 километрах от Кито, во время инструктажа перед гонкой.

Ранее на той же неделе я попрощался с Пэм и детьми. Я чувствовал себя немного виноватым, покидая их. Нам опять пришлось переехать – на этот раз из Сент-Луиса на полуостров Монтерей, где я собирался снова заняться собственным бизнесом. Теперь Пэм приходилось одной присматривать за детьми и за грузчиками. Она не жаловалась. Я знал, что она радуется за меня, ведь такой муж-трезвенник нравился ей больше, чем тот, с кем она жила раньше.

По пути в аэропорт мне все равно было немного не по себе. Я слишком часто оставлял свою семью ради работы и марафонов. На этот раз я подвергал себя серьезному риску впервые с тех пор, как отказался от алкоголя и наркотиков. Казалось бы, я достиг спокойной и комфортной жизни. У меня были двое великолепных детей, хороший дом и понимающая жена. Чего мне еще желать?

Признаться, я скучал по старым дням. Не по наркотикам, а по опасностям, заставлявшим сильнее стучать сердце, по осознанию того, что ты ходишь по лезвию ржавого ножа. Я ощущал себя счастливым и живым, когда мне что-то угрожало.

Прежде чем погрузиться на самолет до Кито, я провел несколько дней вместе со своей командой в Сан-Франциско, где мы решали разные официальные вопросы и проверяли снаряжение. Меня сразу же насторожили неорганизованность и раздражительность Тони. Он все собирал в кучу, затем снова разбрасывал в поисках «потерянной» вещи, которая лежала прямо перед его глазами. В ответ на предложение помощи он огрызался. В аэропорту он вышел из себя, когда нас заставили заплатить 1500 долларов за превышение веса багажа. Мы со Скоттом постарались все тихо уладить и снизить штраф до 500 долларов. Садясь в самолет, я размышлял о том, с кем же отправляюсь в дикую местность.

– Мы все взяли? – крикнул Тони.

Ему приходилось повышать голос, чтобы его расслышали в обычном для аэропорта гуле.

Мы ответили, что да. Он посмотрел на смятый клочок бумаги в руках.

– Наш водитель… Алехандро. Он должен ждать нас снаружи. Белый грузовик, синий брезент. Все верно, правда?

– Да, – снова ответили мы и направились к выходу.

– Подождите, – Тони замер на месте. – Потерялась одна сумка. Вот блин. Лучше бы какая-то другая. Там все мое альпинистское снаряжение.

Нэнси указала на вещьмешок, катающийся по багажной ленте.

– Твой?

У аэропорта выстроились десятки белых грузовиков с синим брезентом. Прежде чем найти нашего Алехандро, мы нашли четырех других. Наш Алехандро обнял нас как старых друзей и помог погрузить вещи в машину. Почти сразу же мы поняли, что у нас слишком много вещей и что все мы в машину не влезем. После долгих дискуссий Скотт, Нэнси и я решили уцепиться за грузовик сзади и ехать на бампере стоя, держась за кузов. Рольф и Курт согласились посидеть на капоте. Тони со Стивом потеснились в кабине с Алехандро.

Я скучал по старым дням – не по самим наркотикам, а по опасностям, заставлявшим сильнее стучать сердце.

Улюлюкая, словно дети на карнавале, мы двинулись на север по Панамериканскому шоссе. Когда похолодало и дорога сузилась, энтузиазм от необычного способа поездки на автомобиле постепенно угас.

Мы прибыли в Ибарру и зарегистрировались в «Остериа Чорлави», старой гасиенде, переделанной под гостиницу. Вечером вместе с другими командами «Рейда» мы поужинали супом из цветной капусты, жареной форелью, пирожками с рисом и helados de paila – мороженым, которым, по словам официанта, славился этот город.

И наконец отправились спать. Я лег в комнате вместе с Нэнси, надеясь, что она не храпит. Закрывая дверь, я услышал, как Тони говорит: «Не могу найти ключ от комнаты. Кто-нибудь видел мой ключ?»

Рано утром я выпил чашку кофе и вышел на мощеный двор. Чистый и прохладный воздух пах кедром и розами. Впереди над долиной возвышалась огромная зелено-бурая гора, изрезанная глубокими тенистыми ущельями. Ее широкую коническую вершину окружали облака. Я читал об этой горе, это был вулкан Имбабура. Инки поклонялись ему как богу, и местные жители до сих пор считали его своим защитником, называя «тайта (то есть „папа“) Имбабура». Я прекрасно их понимал – эта гора действительно излучала мощь и силу. Я сделал медленный вдох и выдох. Вот зачем я так усердно работал над собой и сохранял трезвость: чтобы вдыхать этот чистый воздух и смотреть на эту гору.

– Чарли, – громко прошептал кто-то.

Я поднял голову. На крыше сидел Рольф.

– Привет, – сказал я.

– Великолепный вид, правда?

– Восхитительный.

Я подождал, пока Рольф слезет, и вместе мы пошли искать команду «Чарльз Шваб». Организаторы «Рейда» требовали, чтобы все участники на протяжении трех дней прошли акклиматизационные пешие маршруты с возрастающим уровнем сложности. В этот день мы должны были за семь часов подняться на 3352 метра. Предполагалось, что благодаря этому мы не только привыкнем к высоте, но и достаточно устанем. Идея заключалась в том, что уставшие участники состязаний будут меньше торопиться, а значит, снизится риск получить высотную болезнь или травму. Мне казалось, что эта теория не лишена недостатков: разве у уставших людей меньше вероятность получить травму? Но не мне было критиковать ее.

После утренней проверки снаряжения мы вышли в путь. Я был в восторге. Я состязался в «Рейда Голуаз» с лучшими рейсерами в мире – с теми самыми людьми, которых видел по телевизору, когда впервые подумал принять участие в подобном мероприятии. Я едва мог дождаться начала своего первого похода.

Ближе к десяти вечера я, полумертвый, едва доковылял до гостиницы. Поход выдался очень трудным – отчасти потому, что я вел себя как идиот. Старался показать своим товарищам, что я не самое слабое звено, торопился и все время шел впереди, несмотря даже на головокружение и темные пятна перед глазами. Майкл Лусеро уж точно не видел таких пятен, я в этом был уверен. К счастью, когда я уже готов был упасть, шедший позади Скотт окликнул нас и предложил снизить темп.

Я был в восторге. Я состязался в «Рейда Голуаз» с лучшими рейсерами в мире.

Единственное, чего мне хотелось, – это упасть в кровать. По пути в свою комнату я заметил мать. Она сидела у камина в гостиной в вязаной шляпе, шерстяной кофте, которую я подарил ей на день рождения, джинсах и высоких кедах. Я даже рассмеялся – настолько не к месту тут выглядела пятидесятипятилетняя заядлая курильщица и автор пьес. Я подошел и крепко обнял ее. Она казалась такой маленькой в моих руках, что у меня даже промелькнуло сожаление. О чем я думал, предлагая ей поехать? Я помог ей перенести вещи в мою комнату, стараясь не показывать, как сильно я устал. Я предложил ей свою кровать, но она настояла на том, чтобы спать на полу.

– Вам обоим нужно как следует отдохнуть, а со мной все в порядке, – сказала она.

Я лежал с открытыми глазами. Сердце у меня взволнованно стучало. Я беспокоился не только о матери, но и о себе. Как я преодолею гонку, если настолько вымотался уже после тренировочного похода? Может, я не готов к ней? Может, Майкл был прав?

В следующие два дня положение улучшилось. Я успокоился и не пытался произвести впечатление на ребят. Мать подружилась с представителями других команд. Головная боль утихла. Мы подобрали подходящий для всех темп и по очереди несли рюкзаки друг друга, чтобы никто из нас не переутомился. Нам даже удалось посмеяться. Мы шутили над Тони, который постоянно все терял. Надо мной тоже смеялись – из-за того, что я взял в поход маму.

Между походами и проверками снаряжения я нашел время, чтобы прогуляться с матерью по колониальному городу со старинными зданиями, покрытыми светлой штукатуркой. Мы прошли мимо стайки тощих собак с взъерошенной шерстью.

Может, я не готов к гонке? Как я преодолею ее, если настолько вымотался уже после тренировочного похода?

– Бедняги. Грустно, что нельзя взять их с собой домой, – сказала мать, протягивая руку к особенно жалко выглядящей дворняжке.

Она всегда умилялась при виде бродячих животных. Она боялась высоты и стоматологов, но всегда пыталась приласкать любую собаку, какой бы огромной и страшной та ни была.

– Наверное, я напишу пьесу про «Рейд». Все тут так вдохновляет! – мечтательно сказала она.

– Было бы здорово. Но сначала нам нужно выжить.

– Ну, это не важно. Большинство моих пьес – трагедии.

Я рассмеялся. Мы прошли мимо древней церкви из серого камня и вошли в ухоженный зеленый парк.

– Хочешь посидеть? – спросил я. Мы сели на зеленую деревянную скамейку под деревом, усыпанным яркими розовыми цветами.

– Я так горжусь тобой. Горжусь тем, что ты добиваешься своего. Ты такой рискованный и любишь приключения.

– Я унаследовал это от тебя.

– Не знаю, – сказала она, но было заметно, что мои слова ей понравились. – Возможно, чуть-чуть.

Мы посидели молча, рассматривая дальние горы над красными черепичными крышами города.

– Странно, – заговорила мама. – Перед тем как приехать сюда, я видела такие живые сны про тебя… о том, как ты разбил дверь душа, поранил руку и плакал…

Я опустил голову.

– Это было плохо, – сказал я тихо.

– Я так боялась за тебя.

– Извини.

– Тебе не нужно извиняться.

– Но мне очень жаль. Извини, что заставил тебя пережить все это. И… мне очень жаль, что тогда уехал жить к папе.

Я не мог поверить, что наконец-то произнес эти слова.

– Что? Нет…

– Я был в таком восторге, что буду жить в Калифорнии, помнишь? И мне казалось, что тебе будет лучше без меня: я не стану мешаться, и ты получишь свою свободу.

– Скажем прямо, я не самая лучшая мать.

– Но ты была хорошей матерью.

– Не знаю.

– И тебе действительно приходилось трудно.

Она наклонилась и положила голову мне на плечо. Я обнял ее.

– Да, было трудно. Спасибо тебе.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

Мы оба прослезились.

– Я так счастлива, – сказала она. – Сейчас я здесь, рядом с тобой. Я увижу все своими глазами.

Позже тем же днем все сорок девять команд и их группы поддержки собрались в душном школьном спортивном зале перед длинным столом, за которым сидели официальные распорядители гонки. Организаторы говорили по-французски, и нам раздали наушники, чтобы мы могли слышать перевод. Когда слово взял директор гонки Патрик Бриньоли, микрофон слегка зафонил.

– Добро пожаловать в чудесный и восхитительный Эквадор. Это самый трудный и самый красивый маршрут во всей истории «Рейда». Вы получите незабываемые впечатления, но вам придется испытать трудности. Вы будете страдать. Вам будет больно, но вы увидите настоящую красоту. Вы утратите все свои силы, но потом они к вам вернутся.

Он указал на карту на подставке. Маршрут длиной в 593 километра полукругом огибал Кито от Северных Анд к Тихому океану. Нам предстояло стартовать на высоте 3992 метра и пройти пешком 200 километров на юг по пересеченной местности парамо – высокогорной травянистой равнине чуть ниже снеговой границы. Потом мы поедем на лошадях и побежим к покрытой снегом горе Котопахи. Поднимемся на вершину с помощью веревок и ледорубов, а после на велосипедах двинемся на запад через влажный тропический лес. Последние 150 километров мы преодолеем по воде, пробираясь на плотах, каноэ и морских байдарках через тропические низины к океану.

Это самый трудный и красивый маршрут во всей истории «Рейда». Вам он понравится, и вы его возненавидите.

Всего вдоль маршрута расположено сорок контрольных точек. На каждой точке участники должны предъявить свой «паспорт», чтобы в нем поставили отметку. Если команда пропустит точку, ее снимут с соревнований. Команду дисквалифицируют, если из нее выйдет хотя бы один участник. Также нельзя приходить на точку позднее установленного времени. При этом команда может продолжать маршрут, но только ради получения опыта – результат засчитан не будет.

– Вам понравится этот маршрут, и вы его возненавидите, – сказал директор. – А теперь поговорим об опасностях. Они весьма реальны.

Поднялся французский доктор и принялся рассказывать о том, с чем мы можем столкнуться. Через статистические помехи в наушниках до меня доносились слова «змеи, собаки с бешенством, аллигаторы, отек легких, лептоспироз, лавины, течения, вертолеты спасателей, возможная гибель…».

Я посмотрел на мать и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Ей не дали наушники.

Микрофон снова взял Бриньоли и стал представлять команды по номерам. Мы были командой 7, и, когда очередь дошла до нас, он поднял руку, призывая к тишине.

– Это команда из Америки, в которой должен был участвовать Майкл Лусеро. Многие из вас знали и уважали Майкла. Он был хорошим человеком и сильным спортсменом. Недавно он трагически погиб в автокатастрофе. Мы хотим посвятить эту гонку ему.

Все встали с места и зааплодировали. Я чувствовал, что глаза собравшихся обращены на меня – они хотели посмотреть, кого взяли вместо Майкла. Я понимал, что, даже будь я чемпионом во всех гонках, все равно никогда не заменил бы его. Но я решил выложиться по полной. Более тысячи собраний «Анонимных алкоголиков» и десятки марафонов научили меня, что можно контролировать свои попытки, тогда как исход дела полностью контролировать невозможно. Я постараюсь вспомнить это, когда дела пойдут не так, как ожидалось.

– Где мой налобный фонарь? – встревоженно спросил Тони. – Кто-нибудь брал мой фонарь?

Мы встали до рассвета и готовились к старту. Сейчас все искали потерянный фонарь. Тони предположил, что забыл его в грузовике, поэтому мы выгрузили из машины все свои вещи, но так и не нашли пропажу.

– Эй, Тони! – позвал Скотт из комнаты, которую он делил с командиром. – Иди-ка сюда. Ничего не видишь?

Фонарь свисал с дверной ручки. Тони покачал головой в знак недоверия.

Более тысячи собраний «АА» и десятки марафонов научили меня, что можно контролировать свои попытки, но не исход дела.

Мы уже решили, что готовы выйти, как у меня оторвалась пуговица на брюках. Я позвал мать, которая находилась во дворе, и попросил ее помочь. Потом я сидел на кровати в трусах, пока она пришивала пуговицу.

– Вообще-то я не мастерица шить, – сказала она, откусывая нитку зубами.

Я усмехнулся:

– Просто сделай так, чтобы штаны не спадали.

Она почти уже закончила, как в дверях показались мои товарищи, пришедшие посмотреть, почему я задерживаюсь. Увидев забавную сценку, они едва не покатились от хохота. Я тоже засмеялся, хотя знал, что покоя мне не будет.

Наконец мы дошли до зоны старта на травянистом склоне горы Каямбе, вершину которой покрывал снег. Несмотря на яркое экваториальное солнце, утро выдалось холодным. Я притоптывал ногами и дул на руки – не только от холода, но и от волнения. Члены французской команды рядом с нами смеялись, курили сигареты и передавали друг другу бутылку шампанского. Среди толпы зрителей, состоящей из любопытных местных жителей, официальных распорядителей гонок, журналистов и членов групп поддержки, я заметил мать с фотоаппаратом на шее. Ее брюки были заляпаны грязью. Должно быть, она поскользнулась на крутой и скользкой тропе. Я позвал ее, но она меня не услышала.

Два распорядителя подняли флаги – флаг Эквадора и флаг «Рейда», – чем и дали сигнал к старту. Все тронулись с места. Некоторые команды сразу же пустились бежать, будто это был забег на сто метров. Команда «Чарльз Шваб» держалась чуть позади, вместе с несколькими группами, идущими с разумной скоростью. Я постарался запомнить эту сцену, чтобы она навсегда отложилась в моей памяти: белые вершины, зеленая долина, цепочка бегунов в ярких одеждах посреди пучков желтоватой травы «ичу». Я шел плечом к плечу со Скоттом; мы обменялись взглядами и улыбнулись.

– Мы участвуем в «Рейде»! – сказали мы друг другу и дали пять.

На контрольном пункте номер 1 мы поставили первую печать в «паспорт». Это было здорово. Возможно, не такой уж это и сложный маршрут, как нас пугали. Может, «Чарльз Шваб» всех удивит. Мы спустились в овраг и поднялись на неровную местность с кустарниками.

Хотя впереди нас виднелись несколько команд, Тони настаивал, чтобы мы почаще останавливались и сверялись с картой. Меня это немного раздражало. Зачем останавливаться, если мы видим, куда идут те команды? Не могут же все ошибаться? Каждый раз, останавливаясь, мы все больше отставали от других, и меня это раздражало еще сильнее.

К тому времени, как мы добрались до контрольной точки номер 2, погода испортилась. Сгустились тучи, температура упала градусов на пятнадцать, пошел дождь. Если прокладывать маршрут было непросто и при хорошей погоде, то сейчас у нас начались проблемы. Через несколько часов и много-много остановок мы добрели до третьей контрольной точки. Пока нам ставили штамп в «паспорте», распорядитель сказал, что три участника уже выбыли – двое с растянутыми лодыжками и один с сильным расстройством желудка. Я представлял, как, должно быть, расстроились их команды, которым пришлось сойти с дистанции почти в самом начале.

Когда мы пошли дальше, дождь усилился. Впереди, на гребне холма, находилась одна из команд, но чтобы держать ее в пределах видимости, нужно было спешить. Тони же настоял на очередной остановке и проверке карты.

– Да ладно тебе, – недовольно проворчал я. – Давайте догоним ту команду и будем идти за ней. Скоро стемнеет.

Он строго посмотрел на меня:

– Мне нужно убедиться в том, что я действительно знаю, где нахожусь, чтобы принимать верные решения.

Когда мы тронулись, группа впереди уже скрылась. Мы шли сами по себе. Вокруг нас сгустился туман, и наступила темнота. Мы включили фонарики, и в лучах света заплясали клубы белого пара.

– Сюда, – сказал Тони, и мы пошли за ним вверх по длинному каменистому склону.

Мы переставляли ноги в молчании и тяжело дышали в разреженном воздухе. Тони захотел остановиться еще раз. Мы наблюдали за тем, как он склонился под дождем, переворачивая карту туда-сюда при свете фонарика и что-то бормоча себе под нос. Я перехватил взгляд Стива. Он понимал, что у меня на душе. Все мы чувствовали примерно то же самое: не прошло еще и суток со старта «Рейда Голуаз», а мы промокли, замерзли, устали да еще и заблудились.

– Вот сюда, – указал Тони в клубящийся туман.

В следующие несколько часов мы прошли мимо одних и тех же камней трижды – и каждый раз в новом направлении. Мы знали, что находимся где-то возле четвертой контрольной точки, но не имели ни малейшего понятия, где она. Я представлял себе, как другие команды проходят одну контрольную точку за другой и выслушивают новости об американцах, не добравшихся даже до четвертой. Я подумал было попросить мысленно о помощи Майкла Лусеро, но потом решил, что он не следит за нами.

Согласно карте, четвертая точка находилась примерно в восьми километрах от третьей; мы же в ее поисках прошли километров тридцать. Еще через час ходьбы под холодным дождем Нэнси предложила поставить палатку и отдохнуть до утра. Тони немного поворчал, но в конце концов согласился с тем, что это разумное предложение.

Все мы чувствовали одно и то же: не прошло и суток со старта, а мы промокли, замерзли, устали, да еще и заблудились.

Мы взяли с собой легкую и дорогую пятиместную палатку. Сейчас мы установили ее впервые, и она показалась нам до смешного маленькой. Один за другим мы забрались внутрь. Там было настолько мало места, что Скотту пришлось поджать колени, и все равно его ступни оставались снаружи. Конечно же, никаких подстилок мы с собой не взяли – никакого лишнего веса для необычайно проворной команды «Чарльз Шваб»! – поэтому пол тут же промок. Спать было невозможно. Стив все время кашлял и не мог остановиться. Если кому-то хотелось повернуться на другой бок, то поворачиваться приходилось и всем остальным.

Наконец показались первые признаки зари. Постанывая и потирая шеи, мы выбрались из палатки. Туман немного приподнялся, так что можно было видеть дальше десяти ярдов от себя, и мы пустились в путь.

Нэнси резко остановилась и подняла руку:

– Шшш!

Я тоже услышал голоса. Мы пошли на звук и, перевалив через гребень холма, увидели на поляне ярко-красную палатку «Рейда» и стробоскопические фонари. Мы посмотрели друг на друга, не веря своим глазам. Оказывается, все это время мы были рядом с контрольным пунктом.

Мы уныло подошли к французским распорядителям.

– А, bon… одна из потерявшихся команд. Теперь пропало только девять.

Значит, мы были не единственными. Это нас приободрило. Я отошел за большие камни, чтобы справить нужду, а когда вернулся, товарищи по команде спели мне песню «С днем рожденья тебя», протянув раздавленное пирожное со свечой и промокшую открытку от матери. Я и забыл, что мне исполнилось тридцать шесть лет. Недолгий перерыв позволил мне вознести мысленную молитву благодарности за шесть лет трезвости, за моих чудесных детей и даже за то, что промок, замерз и потерялся в горах Эквадора.

Потом я стоял над Тони, пока он раскладывал карты на земле и намечал маршрут к следующей контрольной точке. Я, конечно, тоже не был астронавигатором, но мне хотелось посмотреть, чем он занимается. Ему же, очевидно, не нравилось мое внимание.

– Вон туда, – показал он.

– Ты уверен?

– Чарли, я знаю, что делаю, – резко ответил он.

Я вознес молитву благодарности за шесть лет трезвости, за моих чудесных детей и даже за то, что промок, замерз и потерялся в горах Эквадора.

В конце концов мы дошли до пятой контрольной точки. Оттуда спустились в заросли деревьев с шишковатыми стволами, с которых свисали ленты темно-красной коры. С веток осыпались мхи, лишайники и гигантские бромелии; в призрачной дымке щебетали птицы и квакали лягушки. Природа казалась первобытной, не похожей на привычный нам мир. Мне подумалось, что в этом зеленом переплетении мы запросто сможем разглядеть вертикальные зрачки тираннозавра.

Спустившись по скользким холмам, мы вышли из леса на грязную дорогу, которая, согласно карте, должна была вывести нас к шестой контрольной точке у деревни Оякачи. Мы прошли мимо хижин с жестяными крышами и горячих серных источников. Женщины в ярких шалях и длинных юбках предлагали нам купить браслеты и фетровые шляпы. Мы нашли представителя «Рейда», и Тони протянул ему наш «паспорт».

– На каком мы месте? – спросил Тони.

Я поморщился. В самом ли деле мы хотели это знать?

– Вы… номер тридцать пять, – сказал представитель, глядя в блокнот. – Самая быстрая команда прошла здесь двенадцать часов назад.

Путь сюда занял у нас двадцать восемь часов, но, по крайней мере, мы были не последними. Мы решили немного передохнуть, чтобы упаковать получше снаряжение и перекусить. Когда мы со Стивом сели на бревно, он вдруг перегнулся пополам и зашелся в кашле.

– Все нормально? – спросил я.

– Просто шли слишком быстро, – сказал он и снова закашлялся.

– Можем немного сбавить обороты, – предложил я.

– Ну ладно, идем! Всем собраться! – крикнул Тони.

– Вот гадость! – прошептал Стив.

Мы взвалили на плечи рюкзаки и пошли дальше. Некоторое время за нами бежали тощие собаки, а потом отстали. Мы перешли по дощатым мосткам болотистую низину и начали подъем. Нас снова окутал туман, лишив надежды увидеть впереди какую-нибудь команду. Мы шли вслепую.

На преодоление следующих трех контрольных точек потребовалось еще тридцать бессонных часов. Доходило до комических ситуаций. Один раз Тони посмотрел на карту и сказал: «Сюда». Мы вошли в густой туман и наткнулись на контрольную точку, которую покинули всего за час до этого.

Кашель Стива становился все хуже. Мои ступни ныли, и что-то врезалось мне в лодыжки. Нэнси притихла. Скотт раздраженно вздыхал каждые несколько минут. Мы тащились неизвестно куда в холоде и сырости. Во второй половине третьего дня, стоя на вершине холма над болотистой равниной, мы разглядели грузовики, палатки и загоны с лошадьми. Все тут же приободрились. Наконец-то мы дошли до контрольной точки номер 10, нашего первого промежуточного пункта.

Мы подошли к стоянке, которую Рольф с Куртом оборудовали для нас.

– Где мама? – спросил я Рольфа.

– Спит в палатке. Сказала, чтобы мы разбудили ее сразу же, как ты придешь.

Я решил, что лучше ей еще немного поспать, пока я прихожу в себя. Мне не хотелось ее пугать. Хромая, я проковылял в палатку Рольфа.

– Что-то не так с ногой.

Я лег, и Рольф помог мне стянуть ботинки. Ноги пронзила мучительная боль.

– О господи! – пробормотал Рольф.

Мои носки пропитались кровью. Рольф аккуратно скатал их и поморщился. Мои лодыжки походили на разделанное мясо.

– Через прокладку прорвался пластик. – Он показал мне задник ботинка. – Вот этот край протер тебе лодыжку до кости.

– Чарли! – в палатку заглянула моя мама с заспанным лицом и перекинутыми на одну сторону волосами. – Как ты?

Рольф, сидя к ней спиной, закатал обратно мои окровавленные носки.

Я кое-как встал на ноги и обнял мать. Ее одежда пахла табачным дымом, который на мгновение напомнил мне о баре. В мозгу промелькнула мысль: «Неплохо было бы сейчас пропустить пива».

– Нормально, – ответил я. – Пара волдырей. А ты как?

Она выглядела уставшей. Одежда и обувь были покрыты грязью.

– Ну, то еще приключение. Эквадорская лечебная грязь. Полезна для кожи.

Я снова обнял ее и подержал в своих объятьях некоторое время.

Потом раздался крик Тони:

– «Шваб», собираемся и выходим как можно быстрее!

Я вышел из палатки необутый.

– Слышали? – не унимался Тони. – Мы на четырнадцатом месте! Садимся на лошадей и в путь!

– Сейчас не время, – сказал я. – Ехать на лошадях разрешается только до семи. Правило «темной зоны», не помнишь? Через пару часов нам все равно придется остановиться.

– Но мы на четырнадцатом месте.

– Все мы тут на четырнадцатом месте, Тони. Вместе с двадцатью другими командами. Оглянись, никто никуда не уходит. Они разумные люди и ждут утра.

– Мы приехали сюда ради гонки, Чарли, а не для того, чтобы рассиживаться в лагере с мамочкой.

– Никто никуда сегодня не уходит, – медленно произнес я. – Стив болеет. Мои ноги – сплошное месиво. Все мы смертельно устали, в том числе и ты. Нам нужно поспать. Сейчас это самое разумное решение. Мы выйдем сразу же, как начнет светать.

Тони недовольно отошел. Он вызывал одного за другим в свою палатку и пытался убедить в том, что нам необходимо продолжать путь. Никто не поддавался. Все сомневались в его способностях руководителя.

На следующее утро, на заре, мы встали и оделись. После того как Рольф перевязал мне лодыжки и отрезал пластиковые края ботинок, моим ногам стало немного лучше. Вместе с Нэнси и Стивом мы подошли к импровизированному загону. Согласно правилам, мы могли выбрать три лошади и по очереди ехать на них. Ветеринары на следующих контрольных пунктах должны были проверять состояние животных. Мы подошли к пастуху в пончо, он передал нам поводья трех оседланных лошадей и взмахом руки показал, чтобы мы уходили.

Я показал на другую лошадь, которая казалась мне спокойнее той, что нам выделили.

– Может, вот эту? Puedo tener este? [4]

– Нет. Идите.

– Да все нормально, Чарли. – Нэнси и Стив повели своих лошадей к нашим палаткам.

Моя же отказывалась двигаться. Я дернул посильнее, отчего она только еще больше заупрямилась. Один из пастухов хлопнул ее по заду, она сделала несколько шагов и остановилась. Он снова ее ударил, она топнула ногой и заржала.

Пастух снова занес руку.

– Нет, – сказал я, поднимая руки. – Que está pasando? [5]

– Ella es una nueva madre [6], – ответил пастух.

Даже я со своими скудными познаниями в испанском понял, что моя лошадь только что родила и жеребенок находился в загоне вместе с ней. Неудивительно, что она не хотела уходить. Я снова попросил другую лошадь.

– Нет. No es posible [7], – ответил пастух.

Я по-настоящему разозлился. Я сказал, что мы забираем двух лошадей, а эту пусть оставляет себе.

– Нет. Нет. Descalificado [8], – качал он головой.

Стив подошел, чтобы узнать, в чем дело. Я сказал, что нас заставляют разлучить только что родившую лошадь с ее жеребенком.

– Por favor? [9] – попросил Стив, указывая на другую лошадь.

– No. Descalificado [10].

– Ну ладно, ладно, – я поднял ладони в знак согласия. – Vamos con el bebé! [11]

Все мы смертельно устали. Нам нужно поспать. Сейчас это самое разумное решение.

Мы брали лошадь вместе с жеребенком.

Пастух пожал плечами и пошел за жеребенком. Я взял лошадь-мать за поводья, и жеребенок тут же пошел за ней. Я не понимал, решил ли проблему или создал новую, но по крайней мере мы двигались. Увидев нас с детенышем, Тони и Скотт покачали головами.

– Ты что, шутишь? – спросил Тони.

– Лучше выхода не было, – сказал Стив.

– Это был единственный выход, – поправил его я.

Мы попрощались со своей группой поддержки и вышли из лагеря вместе с несколькими другими командами. Было холодно, но видимость значительно улучшилась. Сквозь облака виднелись куски голубого неба. Тони, похоже, пришел в себя после вчерашнего бунта. Он даже позволил мне разглядывать карту вместе с ним, хотя и так было понятно, куда идти. Примерно в двадцати милях впереди, за бледными холмистыми равнинами, возвышался следующий наш пункт – идеальный конус Котопахи, манивший нас, словно мощный магнит. Я представлял себе, каково стоять на его вершине. Потом я разглядел в вышине птицу, парившую в восходящих потоках теплого воздуха.

– Смотрите. Это кондор?

Нам говорили, что это исчезающий вид и шансы встретиться с ним невелики.

– Ого, действительно он! – воскликнула Нэнси.

– Это знак, – сказал я. – Удача на нашей стороне.

– Ты же знаешь, что кондоры падальщики? Они питаются трупами, – высказался Скотт. – Выбрали самую подходящую команду.

Вскоре всем стало ясно, что если кондор и был предвестником чего-то, то уж точно не удачи. Прежде всего жеребенок требовал молока матери каждые минут десять или около того, и мы всякий раз останавливались. Кроме того, все наши лошади боялись воды, и нам приходилось толкать и тянуть их даже через самые мелкие ручьи. На контрольной точке 11 наездники поменялись. Мы решили, что никто не будет ехать на лошади-матери – из-за жеребенка ею невозможно было управлять. Тони сел верхом на другую, Стив на третью, и мы двинулись дальше.

Когда мы поднялись выше, усилился ветер и резко упала температура. Через несколько часов мы с Нэнси заметили, что Тони замолчал. Он клевал носом, и с каждым шагом лошади его тело подпрыгивало.

– Тони, с тобой все в порядке? – спросила Нэнси, идущая рядом с ним.

Ответа не было.

– Тони?

– Да! – дернулся он и выпрямился в седле.

– Все нормально?

Он посмотрел на Нэнси невидящим взглядом.

– Да, нормально. Надо забрать детей, – ответил Тони и снова сгорбился.

– Тони! – Нэнси схватила его за колено.

Он пробормотал что-то про карты и школьный автобус.

– Посмотри на меня, Тони, – настаивала Нэнси.

Он подергал молнию на куртке, словно собирался расстегнуть ее.

– Мне кажется, у него переохлаждение, – сказала Нэнси. – Нужно его согреть.

– Нужно спрятаться от этого ветра, – сказал я.

Мы посмотрели на голую равнину впереди. Я достал карту с компасом и повторил шаги, которым много месяцев назад меня обучил Майкл. На карте была показана река, которая, если я был прав, находилась за следующим долгим подъемом. Я подумал, что в долине реки мы найдем какое-никакое убежище. Там можно будет поставить палатку и согреть Тони. Мои товарищи по команде в ожидании смотрели на меня.

– Сюда, – сказал я.

Мы перевалили через вершину холма, но никакой реки и деревьев за ним не было – только другой вытянутый голый гребень.

– Если реки нет за тем холмом, мы останавливаемся и ставим палатку. Все согласны?

Вскоре всем стало ясно, что если кондор и был предвестником чего-то, то уж точно не удачи.

Я шел впереди команды, и каждый шаг, дававшийся мне с трудом, заставлял сильнее биться сердце. Добравшись до вершины, я закричал от восторга. Внизу действительно протекала река. Я также увидел палатки, людей и лошадей. Здесь остановились на ночлег другие команды. Спустившись к берегу, мы тут же установили палатку и помогли Тони забраться в нее. Потом мы укутали его в майларовое «космическое одеяло» и уложили в спальный мешок. После этого я пошел позаботиться о лошадях.

Пастух сказал, что, когда мы будем разбивать лагерь, нужно снять седло с матери, положить его на землю и привязать ее к нему. Другие лошади, по его словам, будут оставаться рядом с ней. Я сделал так, как он сказал, и вернулся к палатке.

Тони не становилось лучше. Легкая дрожь переросла в содрогания всем телом. Нэнси со Скоттом легли по бокам от Тони и согревали его своими телами.

– Если ему не станет лучше, придется воспользоваться спасательным радио, – сказал Стив.

Все мы знали, что это означает дисквалификацию.

– Если в ближайшее время ему не станет лучше, позову спасателей, – сказал я.

Я вернулся к лошадям, чтобы проверить их. Они спокойно паслись и выглядели довольными. Потом пошел к другим командам, чтобы узнать новости. Я нашел одну женщину, немного говорившую по-английски, и она сказала, что все здешние французские команды идут вместе. Официальные представители «Рейда» объявили, что из-за ухудшившихся погодных условий необходимое время до следующей контрольной точки увеличено. Это была хорошая новость. Я вернулся к своей команде.

Стоявший у палатки Стив сообщил мне еще одно хорошее известие. Тони постепенно приходил в себя. Я предложил всем немного поспать и, если самочувствие Тони улучшится, выйти в четыре часа утра.

Все мы сгрудились внутри палатки; на этот раз торчали наружу мои ноги. Я долгое время не мог заснуть, дрожал, прислушивался к ветру, к тихому ржанию лошадей и к похрапыванию моих товарищей. Я понимал, что никакой истории о «торжестве новичка», которую выдумал себе, не будет. Нам повезет, если мы просто не сойдем с гонки. Я замерз, проголодался и страшно устал. Но был благодарен судьбе за то, что нахожусь здесь, благодарен за все эти чувства. Я потерял так много лет, ничего не ощущая.

На моих наручных часах включился будильник, и я разбудил остальных. Закрепив на голове фонарик, я отправился к лошадям, но не нашел их. Может, я ищу не в том месте? Я посветил фонариком во все стороны. Никаких лошадей. Может, их кто-то украл? Может, другая команда захотела разыграть нас? Не смешно. Я вернулся к товарищам и сказал, что лошади пропали.

– Что значит пропали? – спросил Стив.

– То и значит. Исчезли. Я привязал одну к седлу. Другие должны были оставаться рядом с ней.

– А седло до сих пор там? – спросил Скотт.

Мы пошли со Стивом проверять. В свете фонаря я разглядел валявшееся в грязи седло.

– Черт, – пробормотал я. – Наверное, она отвязалась.

Если мы не найдем лошадей, нас дисквалифицируют, и все по моей вине. Единственное, что оставалось, – это ждать восхода солнца, а потом идти искать их. Возможно, они ушли не слишком далеко. Когда стало достаточно светло, мы с Нэнси и Стивом отправились на поиски. С вершины холма было видно, как другие команды поднимаются вверх по реке. Я чувствовал себя ужасно – сейчас мы должны были идти вместе с ними.

– Посмотри, – Нэнси показала на долину. – Вон там лошади.

Я тоже их увидел. Вообще-то это было не такое уж и редкое зрелище. За последние несколько дней мы видели несколько диких табунов. Но это были четыре лошади, и одна выглядела значительно меньше остальных. Мы со Стивом побежали вниз по тропе. Ближе стало видно, что у двух лошадей на спинах седла.

– Ага!

Теперь оставалось только поймать их.

Мы со Стивом разделились, надеясь окружить лошадей с двух сторон. Но лошадям это не понравилось. Не успели мы приблизиться к ним, как они испуганно побежали дальше по долине. Мы решили пока что держаться позади и подгонять их к лагерю.

Когда мы подошли поближе к лошадям, я услышал громкий свист. Подняв голову, я увидел подъезжающего ко мне всадника в полосатом пончо и широкополой шляпе. Он что-то быстро говорил по-испански.

Я помотал головой:

– No comprendo [12].

Он слез со своей лошади и расстегнул молнию на моей ярко-желтой командной куртке. Я подумал, что он хочет меня ограбить и забрать куртку себе. Ну ладно, драться я не буду. Но, сняв с меня куртку, он скомкал ее и бросил на землю. Жестом он предложил Стиву сделать то же самое и показал на лошадей.

– А, желтый цвет! – воскликнул Стив. – Он пугает лошадей.

Без ярких курток мы смогли подойти к нашим лошадям и ухватить их за поводья. Помахав пастуху, мы сказали Gracias [13] и пошли в лагерь. Наши товарищи приветствовали нас радостными криками. Собрав вещи, мы пустились в путь.

Передавая «паспорт» для отметки на контрольном пункте номер 15, я спросил работника, к какому времени мы должны добраться до пункта 16, чтобы не сойти с дистанции. Он сказал, что там нужно быть в 16:30. Я посмотрел на часы – 14:00. Если мы поспешим и не заплутаем, то у нас есть шанс.

Мы увидели контрольный пункт чуть позднее четырех часов дня. Несмотря на все испытания, мы все-таки держались. На контрольном пункте я на ходу поприветствовал нашу группу поддержки и поспешил к французскому распорядителю, чтобы поставить отметку. Было точно 16:23.

Он посмотрел на часы, поцокал языком и грустно улыбнулся.

– Ну, неплохо, неплохо, но вы не уложились во время, – сказал он с акцентом и постучал пальцем по своим часам. – Опоздали на восемь минут.

– Нет! Нам сказали, что нужно быть здесь до 16:30. Мы пришли вовремя. Понимаете?

– Плохо для вас, да? Наверное, у них старая информация. Вы не уложились в срок. Ничего не поделаешь. Но ничего, можете подниматься в гору просто так, если захотите. Или пропустить гору и сразу сесть на велосипеды. Или можете вообще сойти с дистанции. Выбор за вами.

Мне захотелось его придушить.

– Мой выбор такой, – произнес я как можно спокойнее. – Мы продолжаем идти дальше как участники состязания, потому что ошиблись ваши официальные распорядители, а не мы с командой. Я хочу заявить протест.

Он стоял скрестив руки и смотрел на меня с легким презрением, как на американского туриста, заказавшего кетчуп к улиткам.

– Что-то мне подсказывает, что французские команды могут отмечаться в любое время, правда? Что за бред! Мы не сходим с дистанции!

Подошедшая к нам Нэнси взяла меня за руку и отвела в сторону, заговорив с распорядителем по-французски. Он качал головой и что-то быстро говорил ей в ответ.

Нэнси кивнула и ответила, затем повернулась ко мне:

– Мы сняты с официальных соревнований. Теперь мы в трансэквадорской группе. Вот так.

Нэнси, Скотт, Стив, Тони и я сели кружком на сырой земле. Чуть поодаль стояли моя мать, Рольф и Курт, прислушиваясь к нашему разговору. Нам нужно было решить, что делать дальше. Мы говорили о том, как здорово, что мы вообще дошли до этой точки, и как было бы замечательно принять горячий душ и поспать в настоящей кровати. Мы говорили о том, что можно перейти сразу к велосипедам, а не подниматься в гору; так мы не потратим много сил и будем чувствовать себя лучше, что позволит нам финишировать быстрее. Казалось, что обогнуть вулкан – это разумное предложение.

Наконец заговорила Нэнси, которая все это время молчала:

– Люди приезжают сюда со всего света только ради того, чтобы забраться на Котопахи. Мы уже здесь. Мне бы хотелось подняться на него.

Мы повернулись и молча посмотрели на вершину. Нэнси была права. Нам может больше и не представиться такой возможности. Выбор был ясен: комфорт или страдания.

Через минуту Стив сказал, что тоже хотел бы попробовать. Тони и Скотт с ним согласились.

– Ну тогда пойдем, – сказал я.

Наша группа поддержки помогла нам собрать горное снаряжение. Я быстро попрощался с матерью. Я понимал, что она беспокоится о нас.

– Увижусь с вами на велосипедах, – сказал я французу, стараясь как можно лучше воспроизвести акцент инспектора Клузо.

Следующей нашей целью была стоянка «Хосе Ривас», горная хижина на высоте почти в шестнадцать тысяч футов, в которой располагался контрольный пункт номер 17. «Рейд» отправил туда медиков, которые должны были осматривать всех, кто собирался подняться на вершину. Пока мы поднимались, Стив кашлял все сильнее и сильнее. Когда мы добрались до хижины, всем было понятно, что дело плохо. Он уже кашлял кровью и, казалось, не совсем понимал, что происходит. Мы сразу же отвели его к врачу. Тот подтвердил наши опасения. У Стива обнаружился не только острый бронхит, уровень кислорода в его крови упал до угрожающего показателя менее шестидесяти процентов. Его нужно было немедленно эвакуировать на вертолете. На самого Стива это известие произвело угнетающее впечатление, но все мы знали, что выбора у нас нет. Я обнял Стива в знак поддержки.

Мы молча посмотрели на вершину Котопахи. Выбор был ясен: комфорт или страдания.

Теперь нас оставалось четверо. Нам нужно было отправиться к вершине в час ночи, чтобы сойти с нее до того времени, как снежный покров немного подтает от солнца и станет нестабильным. Нам оставалось несколько часов на отдых, но, как обычно, я не мог заснуть. У меня болела голова, грудь сдавливало и вдобавок появился сухой кашель. Мне не терпелось пуститься в путь. Наконец настало время собраться и пройти окончательную медицинскую проверку. Я старался сдерживать кашель, потому что не хотел, чтобы французский врач прослушивал мою грудь. Я выдавил из себя пару шуток, которые ему показались несмешными, и затем он махнул в знак того, что осмотр закончен.

В темноте мы начали восхождение по каменистой осыпи. Примерно через час мы дошли до снеговой границы и переобулись в тяжелые ботинки с «кошками», достали ледорубы и привязались друг к другу веревкой. Я шел первым, Нэнси замыкала группу. На безоблачном небе сияли такие яркие звезды, каких я никогда в жизни не видел. Мы поднимались медленно, продумывая каждый шаг. Поднять ногу, передвинуть ногу, поставить ногу.

Подниматься на такой высоте трудно и при обычных условиях, а мы начали восхождение уставшими, обезвоженными, голодными и с кислородным голоданием. Мы заставляли себя идти вперед, передвигаясь по извилистой линии через снежные поля, вдоль расселин и мимо образованных ветром снежных скульптур, которые в свете наших фонариков походили на выпрыгивающих из моря белых китов. Через несколько часов я попытался в очередной раз втянуть в себя воду через трубку из гидратора, но безуспешно. Я понял, что не прочистил трубку после последнего раза и теперь вода в ней замерзла. Я не мог поверить, что забыл о такой элементарной вещи. Говорить об этом товарищам не стоило. С этих пор у меня просто не было воды.

На высоте примерно в семнадцать тысяч футов мы остановились, чтобы сделать привал. На востоке горизонт освещали рваные оранжево-серые полосы. Ветер, не унимаясь, вихрем дул вокруг нас. Сидя в снегу, я вдруг испытал чувство некоторой отстраненности от своего тела, как будто бы смотрел на себя сверху. Я постарался дышать медленно и сосредоточенно, осознавая, где я нахожусь и что делаю. Все вокруг расплывалось. И тут я услышал музыку. Чудесное эхо живой и бодрой мелодии гитары и флейты. Я закрыл глаза и прислушался. Открывая их, я едва ли не ожидал увидеть перед собой ансамбль местных музыкантов, марширующих по тропе. Перехватив взгляд Скотта, я показал на свое правое ухо. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Слышишь? – спросил я.

– Слышу что?

Тут на меня заинтригованно посмотрели и Нэнси с Тони.

Теперь нас осталось четверо. Мы начали восхождение уставшими, обезвоженными и голодными.

Возможно, это был какой-то атмосферный феномен и звуки доносились из далекой деревушки внизу, подобно тому как от костра клубами поднимаются струи дыма. Возможно, все это звучало только в моей голове. Когда я переходил на трезвый образ жизни, мне сказали, что если я продолжу двигаться по Пути к Счастью, как это называется у «Анонимных алкоголиков», то смогу встретить удивительные дары судьбы. Я подумал, что эта музыка, откуда бы она ни поступала, и есть один из таких даров.

Глядя на вершину, я вспоминал все трудные забеги, в которых принимал участие, изматывающие последние мили, когда кажется, что ты уже не в силах двигаться вперед. Сейчас мне было тяжелее. Но не тяжелее, чем бросать наркотики. И не тяжелее, чем оставаться трезвым. Я знал, что самое трудное уже позади. Знал, что дойду до вершины.

– Ну что, готовы? – спросил Тони.

– Готовы, – ответили мы все.

И вот мы каким-то образом оказались на вершине. Дорога наверх заняла семь часов, но мы ее прошли. Мы громко поздравили друг друга, обнялись и повернулись, чтобы насладиться видом. Казалось, что заснеженные пики плывут над серебряными облаками. На севере вырисовывался силуэт Имбабуры, величественного вулкана, который я видел в первое утро в Ибарре. Я вынул из внутреннего кармана куртки фотографию своих детей и дважды поцеловал ее со слезами на глазах. Я их так люблю, но сейчас они от меня невозможно далеко!

Мы стояли на вершине минут десять, немного сбитые с толку от радостного возбуждения, замерзая под суровым ветром. Затем приступили к долгому и медленному спуску. Встреча с нашей группой поддержки была радостной. Мы рассказали Рольфу, Курту и моей матери о том, как поднимались на гору, а когда закончили, я спросил, как дела у них.

– Нормально, – ответил Рольф, бросив взгляд на мою мать.

Я внимательно посмотрел на нее. Глаза ее распухли, с лица сошел весь цвет.

– Великолепно, – ответила мать тоном, говорящим о том, что все далеко не великолепно.

– Что случилось? – спросил я.

Рольф рассказал, что прошлой ночью увидел, как моя мать лежит в палатке и дрожит всем телом. У нее было переохлаждение, и она не могла говорить. Он прикрыл ее вещами, какие нашел, и положил бутылки с теплой водой в ее спальный мешок. Потом залез в него сам.

– И она вылезла, – сказал Рольф.

– Мам, тебе нужно было сказать, что ты плохо себя чувствуешь.

– Не помню, что случилось. Мне было холодно, а потом я как бы проснулась от какого-то странного сна.

– И с этим странным мужчиной, – добавил Рольф.

Мать рассмеялась.

Я почувствовал угрызения совести. От переохлаждения погибали куда более сильные люди. Маме было шестьдесят, к тому же она слишком много курила и выпивала. Я позвал ее в Эквадор за приключениями, и мне в голову не приходило, что ей может быть здесь некомфортно. Она же могла умереть.

– Извини, мама.

– Все нормально, Чарли. Сейчас все хорошо. Рольф должен тебе кое-что сказать.

– Что еще?

– Распорядители сказали, что вам нужно пропустить велосипедную часть маршрута и идти прямо к реке.

По мере того как мы спускались к джунглям, воздух становился более влажным и насыщенным кислородом, отчего казался восхитительно вкусным. К полудню наш грузовик выехал на берег грязной и быстрой Тоачи. Распорядители гонки сказали, что нам надо поторопиться и, если мы не отплывем немедленно, нас вообще могут снять с маршрута.

Я позвал мать в Эквадор за приключениями, и мне в голову не приходило, что ей может быть здесь некомфортно. Она же могла умереть.

Мы переоделись и погрузили снаряжение на голубой плот. Я сидел сзади и пытался вспомнить все, чему научился на уроках гребли, пока мы подпрыгивали и перекатывались через пороги класса III и IV. Мы промокли насквозь и несколько раз едва не перевернулись. Несмотря на это, я улыбался, как и вся наша команда. Оживился даже Тони, который после спуска с горы притих. Нам казалось, что это очень здорово – плыть по течению, почти без усилий, никуда не сворачивая и зная, что не заблудишься.

По правилам «Рейда» участники не должны сплавляться по реке после наступления ночи, поэтому в сумерках мы вытащили плот на берег. Сидя на больших прибрежных валунах, мы наблюдали, как темнеет небо, отмахивались от комаров и прислушивались к ночным звукам джунглей – скрежету, протяжным завываниям, крикам и щелчкам.

Изучив карту, мы поняли, что находимся недалеко от финиша. Скорее всего, эта наша последняя ночь, проведенная вместе.

– Сейчас бы принять душ, – помечтал я.

– И лечь в кровать, – добавила Нэнси.

– Первым делом я съем чизбургер, – сказал Тони.

Мы долго сидели молча.

– Жалко Стива, – сказал Скотт. – Я скучаю по нему.

– Я тоже, – поддержал я. – Было здорово. Даже когда казалось, что хуже некуда.

На рассвете мы спустили плот на воду. Через несколько минут достигли очередного контрольного пункта, где должны были сменить плот на надувные каноэ. Разложив их на берегу, мы со Скоттом взялись за ножные насосы. Послышалось шипение. Мы посмотрели на распорядителя, который пожал плечами, словно говоря: «Так обычно и бывает, когда опаздывают и приходят последними».

Мы заклеили дырки заплатками и отплыли. Тони заметно дрожал.

– Тебе не обязательно грести. Просто сиди и наслаждайся плаванием, – сказал я.

Течение несло нас по глубокому каньону, мимо террасных полей и полуразвалившихся деревушек. На берегу стирали женщины, лаяли собаки, кричали и размахивали руками дети. Было очень жарко и влажно. Ни малейшего ветерка, даже на реке. Перед нами выпрыгнула рыба, оставив после себя круги на воде.

– Чуете запах? – спросил Тони.

Чем дальше мы плыли, тем отчетливее становилась вонь. Мимо проплывали какие-то куски, словно смыв из канализации.

– Что это? – указал я на нечто, похожее на труп.

Подплыв поближе, мы поняли, что это раздувшиеся останки свиньи, запутавшейся в ветвях затонувшего дерева. Водой из этой реки, пусть даже очищенной с помощью специальных таблеток, пользоваться точно нельзя. Мы вышли на берег посмотреть, можно ли купить воды в деревне. Деньги команды хранились у меня, но в спешке перед отплытием я оставил почти все в других брюках. У нас оставалось лишь немного эквадорских сукре. Я поднялся по грязной тропинке и встретил мальчика.

– Tienda? [14] – спросил я.

Он привел меня к крохотной лавке. Я улыбнулся продавщице и показал на бутылки фанты и кока-колы и большую упаковку крекеров Ritz. Потом выложил на прилавок свои деньги. Она помотала головой. Я снял электронные часы, положил их рядом с деньгами и пододвинул к ней. Мы договорились.

Было здорово. Даже когда казалось, что хуже некуда.

Освежившись и отдохнув, мы продолжили плавание. Наконец мы достигли контрольной точки, где должны были пересесть из каноэ на морские байдарки, чтобы преодолеть последние сорок миль по реке Эсмеральдас. Мы вышли на берег, и я показал наш «паспорт» распорядителю гонок.

– Вы не можете продолжать, – сказал он, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Ни на какие переговоры он не шел. Это было окончательное решение. Мы сели в моторный катер, который должен был довезти нас до финиша. Катер с пыхтением тащился по мутной реке среди низких зеленых холмов, пока не вышел в широкое устье, переходящее в Тихий океан. Здесь мы повернули на юг и поплыли вдоль побережья, качаясь по волнам, от которых стучали зубы. Вдалеке виднелись контейнерные суда, высотные отели и дымовые трубы. Наконец мы увидели множество людей на пляже Саме в Эсмеральдас. Это и был финиш «Рейда».

Капитан катера заглушил мотор:

– А теперь плывите.

Мы засмеялись, потом поняли, что он не шутит.

– Плыть? – переспросил я.

Нэнси заговорила с ним по-французски. Потом прислушалась к тому, что говорил он, и несколько раз кивнула.

– Он говорит, что если мы хотим почувствовать, каково это – пересечь финишную черту, то нам остается только самим плыть до берега. Так мы сможем пройти самый последний участок.

Ну ладно, плыть так плыть. Мы перелезли через борт прямо в одежде. Вода была чистой и теплой. Мне показалось, что она смывает с нас всю грязь и напряжение, накопившиеся за десять дней. Выбравшись на берег, мы пошли по темному песку к белой растяжке, отмечавшей конец гонки.

У финиша уже стояли приветствовавшие нас Стив, Рольф, Курт и моя мать. Увидев, как она плачет, я не смог сдержать слезы. Я сделал все, что мог. Все мы выложились по полной. Погода выдалась ужасной, маршрут был очень сложным, и нам пришлось несладко. Я обращался за помощью и побывал лидером; выходил из себя и выводил из себя других людей. Задыхался от смеха и боли. Теперь все испытания остались позади, и я твердо знал одно: я должен это повторить.

Через несколько дней после моего возвращения из Эквадора мы с Пэм загрузили наши машины и переехали с детьми, тремя кошками и двумя собаками из Сент-Луиса в наш новый дом на полуострове Монтерей, недалеко от того места, где жил мой отец со своей женой. После вершины Котопахи было немного непривычно сидеть в забегаловке на улице Эпплсбиз в Оклахома-Сити у шоссе I-40. Я рассказывал жене и детям разные истории про гонку, стараясь не упоминать самое ужасное. Я понимал, что Пэм гордится мною за то, что я остаюсь трезвым и добиваюсь поставленных целей, но лучше ей было кое о чем не знать. Я хотел, чтобы мои дети тоже гордились мною; им же хотелось узнать, как я во время путешествия ходил в туалет.

После того как мы обустроились в Салинасе, нужно было восстанавливать контакты со страховыми компаниями и специалистами по ремонту автомобилей. Наступал очередной сезон дождей с градом, но я не мог заставить себя поднять телефонную трубку. Мне вообще почти ничего не хотелось делать. Я посетил несколько собраний «Анонимных алкоголиков», но не так много, чтобы почувствовать от них какую-то пользу.

Я сделал все, что мог. Теперь испытания остались позади, и я твердо знал одно: я должен это повторить.

Это была не просто усталость или культурный шок. Я чувствовал себя неприкаянным, сорвавшимся с определенного места. Восемь лет я исправлял вмятины на машинах, работал в пыльных мастерских, жил в мотелях, ел дешевую еду, и мысль о том, что сейчас начнется очередной семимесячный цикл сплошной суеты, действовала мне на нервы. Я убеждал себя, что должен радоваться тому, чего добился благодаря своей работе. Я покупал дома, машины, даже лошадь, которую Пэм обожала. Но ощущал себя пойманным в свой собственный капкан. Чем больше я зарабатывал, тем больше мы тратили и тем больше мне приходилось зарабатывать.

Моя хандра была вызвана чем-то более глубоким, чем просто ожидание очередного однообразного сезона. С каждым днем становилось яснее, что мы с Пэм отдаляемся друг от друга. Мне казалось, что переезд должен пойти нам на пользу, подобно тому, как страдающий от зависимости верит, что перемена места или образа жизни даст ему возможность начать все сначала. Но в Монтерее стало очевидно, что наше отношение друг к другу изменилось. Когда мы только познакомились, я был алкоголиком и наркоманом, и наш брак основывался на том, что Пэм заботилась обо мне и исправляла то, что я портил. Но теперь я стал другим человеком и шел по другому жизненному пути. Я любил своих детей, но не был уверен в том, что люблю свою жену, и не чувствовал, что она меня любит. Я задавал себе вопрос: каково это – любить кого-то трезвым?

Однажды в воскресенье мой друг Гэри пригласил меня вместе с другими друзьями к себе домой посмотреть игру команды «Форти Найнерс». Я все равно слонялся без дела по дому, и Пэм посоветовала мне пойти. В перерыве я зашел на кухню.

Гэри смешивал коктейли с водкой.

– Энгл, хочешь чего-нибудь выпить?

– Только апельсиновый сок разве что.

Я обмакнул чипсы в чашку с сальсой.

– Начинается второй тайм! – крикнул кто-то.

Гэри протянул мне мой напиток и пошел в гостиную, держа в руках три высоких бокала.

От острой сальсы у меня жгло в горле, и я одним залпом проглотил больше половины стакана. Тут же лицо у меня покраснело, а в горле защипало еще больше. Водка.

Я ощущал себя пойманным в капкан. Чем больше я зарабатывал, тем больше мы тратили и тем больше приходилось зарабатывать.

Я сжал стакан, не веря в то, что только что выпил спиртное – в первый раз за более чем шесть лет. «Наконец-то становится интереснее», – услышал я внутренний голос. Я не знал, что делать, и смотрел на стакан. «Подумаешь, проблема. Можешь выпить до конца. Всего лишь один раз. Ты так долго хорошо себя вел. Ты заслужил небольшой перерыв».

Я напрягся всем телом. Из соседней комнаты доносился смех; никто не догадывался о том, что на кухне я веду настоящую войну с самим собой. Где все те мудрые высказывания, которые я запоминал специально для этого мгновения? Все, чему я научился за период восстановления, казалось, просто улетучилось. Или как будто кто-то привязал ко всем этим рассуждениям и увещеваниям веревочку и дергал за нее всякий раз, когда я пытался ухватиться за них.

Я попытался успокоиться, дыша глубже и приводя в порядок мысли. Я проглотил довольно много водки, но сделал это случайно, без всякого желания. Это была просто случайность. Я оставался трезвенником. Сейчас главное – это то, что я стану делать дальше. Если решу сделать еще один глоток, то все, ради чего я так старался, пойдет прахом. Мне придется начинать с самого начала. Всего один глоток – преднамеренный глоток – означает не просто конец моей трезвости. Скорее всего, он означает конец меня самого.

Трясущейся рукой я поставил стакан на кухонный стол, подошел к входной двери и вышел из дома, не говоря ни слова. Я поехал в Лаверс-Пойнт, покрытый туманом прибрежный парк в Пасифик-Гроув, где в прошлом часто бегал. Переоделся в тренировочную одежду, которая лежала на заднем сиденье, и выбрался из машины.

Мне хотелось выдавить из себя алкоголь до последней капли, и я бегал в слепой панике, размахивая руками, пока не заныли пальцы и грудь. Сначала бежал по тротуару, затем по песку с водорослями, потом по дощатому настилу и снова по тротуару. Я пробегал мимо кипарисов, безлюдных полей для гольфа и дюн, покрытых колючей травой. Я бежал до тех пор, пока уже не мог переставлять ноги, а затем согнулся и стоял, опираясь на колени и тяжело дыша. Восстановив дыхание, я выпрямился, повернулся навстречу ветру, посмотрел на серый прибой и закричал. Мне было все равно, слышит меня кто-то или нет.

Я долго стоял, позволяя ветру дуть мне прямо в лицо и наблюдая, как волны обрушиваются на темные камни. Потом повернулся и двинулся к машине, сначала шагом, потом бегом. Теперь ветер дул мне в спину, словно подталкивая домой. Завтра я первым же делом позвоню в страховые компании и начну договариваться о работе. Я должен это сделать ради семьи. И попробую наладить отношения с Пэм. Возможно, нам еще удастся все исправить.

Я сел в машину, повернул ключ в замке зажигания и включил дворники. Под ритмичное постукивание и завывание резиновых полосок я ощущал, как мой внутренний алкоголик забирается обратно в бункер, где скрывался до сих пор. Он будет сидеть там тихо, дожидаясь следующей моей осечки. Он умеет ждать. В его распоряжении все время мира.

Через несколько недель позвонил Скотт Уильямс, у которого до сих пор оставались спонсорские деньги команды «Чарльз Шваб». Он собирал команду из четырех человек для «Южного перехода» – приключенческой гонки мирового уровня с маршрутом в 450 километров, проходящим по Южному острову Новой Зеландии. Хочу ли я принять участие? Я поговорил с Пэм, и она посоветовала мне согласиться. Я сделал пометку в календаре, и мое настроение тут же улучшилось.

Всего один глоток означает не просто конец моей трезвости. Скорее всего, он означает конец меня самого.

В мае наша команда, в которую входили два ветерана приключенческих гонок – Крис Хэггерти и Роб Джарделеза, – прибыла в Нельсон в Новой Зеландии. Крис, спецназовец ВМС США и наш главный штурман, на собрании за день до этого сказал, что требует от нас только одного: доверия. Если ему понадобится наше мнение, он нас спросит. В остальном, по его словам, наша задача заключалась только в том, чтобы идти вперед.

Мне понравилась такая прямота. Выходя на каяке в спокойные воды у пляжа Похара под молочным утренним небом, я чувствовал, что эта гонка будет сильно отличаться от эквадорской. И предчувствие меня не обмануло. Крис был опытным штурманом и вдохновляющим лидером. Когда мы допускали тактические ошибки, например, забирались не на ту гору, отчего нам приходилось спать прикованными к скалистому обрыву, никто никого не обвинял. Для меня это была большая честь – находиться рядом с такими людьми. Мы вместе преодолевали трудности, приободряли уставших и помогали друг другу. Наша сплоченность помогла нам занять десятое место в общем зачете и прийти первыми из американских команд.

Мы настолько притерлись друг к другу, что решили вместе с Нэнси Бристоу принять участие в следующей гонке «Рейда Голуаз» по Тибету и Непалу. 29 апреля 2000 года я вместе со своими товарищами стоял на Тибетском плато, на высоте четырнадцать тысяч футов, и в ожидании начала гонки смотрел на увенчанную крутыми зубцами гору. Я был уверен, что наша команда достойна войти хотя бы в десятку лидеров.

Первая часть маршрута, небольшой подъем на гору, вывела нас прямо к монастырю тринадцатого века. Дети улыбались и приветствовали нас радостными криками; монахи в гранатовых облачениях невозмутимо взирали из украшенного флагами двора. Мне казалось, что мы выглядим глупо в своем высокогорном снаряжении; наш ускоренный шаг предполагал, что мы заняты чем-то важным. Мне хотелось ненадолго остановиться и рассказать им, что буддийская философия – особенно идеи о том, что страдание и желание можно победить самосознанием, состраданием и мудрыми поступками, – в каком-то смысле спасла мне жизнь, будучи частью восстановительной терапии. Вместо этого, тяжело дыша и обливаясь потом, я стеснительно выдавил из себя несколько «намасте» [15] и поспешил дальше.

Алкоголик внутри меня умеет ждать. В его распоряжении все время мира.

К тому времени, как мы добрались до развалин древних стен у вершины, высота заставила нас перейти на шаг. Мы упорно переставляли ноги, приближаясь к контрольному пункту, где нам предстояло пересесть на горные велосипеды. С вершины мы видели белые пики Эвереста и Чо-Ойю над серовато-коричневыми холмами на юге. Нэнси, Крис, Скотт и я сделали передышку, чтобы насладиться видом. Роб стоял согнувшись, опираясь ладонями на колени.

Потом мы сели на велосипеды, но сильный встречный ветер и мягкий песок на тропе делали поездку почти невозможной. Несколько раз нам приходилось слезать с велосипедов и идти пешком. Единственное утешение состояло в том, что команды впереди нас поступали так же. От разреженного воздуха у меня кружилась голова и наливались свинцом ноги, но Робу, похоже, было еще труднее. Он переставал крутить педали и падал. Крис уговорил его отдать на время свой рюкзак.

– Он говорит, что ничего не видит, – сказал Крис нам, оглядываясь, чтобы убедиться в том, что Роб его не слышит. – У него все размывается перед глазами. Не знаю, может, ему песок в глаза попал.

Со временем стало понятно, что ситуация ухудшилась. Когда мы слезли с велосипедов и пошли пешком, Роб с трудом ориентировался в пространстве и не мог идти по прямой. Мы поняли, что нужно обратиться за помощью.

Буддийская философия – идеи о том, что страдание и желание можно победить самосознанием и мудрыми поступками, – спасла мне жизнь.

Мы вернулись к предыдущему контрольному пункту, и врачи гонки проверили уровень кислорода в крови Роба. Их вытянувшиеся лица были красноречивее всяких слов – показатели оказались шокирующе низкими. Он страдал от серьезного отека легких, и его быстро поместили в переносную компрессионную камеру. У меня сердце разрывалось при виде того, как он лежит в этом похожем на гроб сооружении, – Роб был одним из самых выносливых и сильных людей, каких я знал. Примерно через час его состояние улучшилось, но ему посоветовали немедленно спускаться вниз, в область более насыщенного кислородом воздуха. Робу выделили осла и местного проводника из шерпов. Мы наблюдали за тем, как он удаляется по тропе.

Подскакивая на кочках в этом «автобусе стыда», я поклялся себе, что никогда больше не покину гонки.

– Смотри только по барам не ходи! – крикнул ему Крис.

Роб поднял одну руку, не оглядываясь.

– И что теперь? – спросил я, когда Роб скрылся из виду.

Мы понимали, что, потеряв одного члена, мы официально сошли с гонки, но, как и в Эквадоре, могли продолжать путь просто так, ради опыта.

– Я тоже спущусь, – сказал Крис. – Прослежу за тем, как там Роб.

Я понимал его желание остаться с другом. Но без Криса наша группа лишалась штурмана. Теперь нам троим оставалось решить, что делать дальше. Я сильно устал и по лицам Нэнси и Скотта видел, что они тоже измотаны. Я мог бы сказать: «Мы так старались дойти до этой точки. Давайте пойдем дальше». Мог бы предложить в качестве штурмана себя, убедить Скотта и Нэнси в том, что не следует упускать возможность получить потрясающие впечатления и насладиться прекрасными видами. Но вместо этого мы немного помялись, пожали плечами, погрузили вещи в фургон и подготовились к долгой поездке до финиша.

Никогда я настолько не жалел о принятом решении. Каждый раз, как мы проезжали мимо выкладывающихся по полной команд, я опускался на сиденье, чтобы меня не увидели. Подскакивая на кочках в этом «автобусе стыда», я поклялся себе, что никогда больше не покину гонки.

Глава 7

Мы, скитальцы, всегда выбираем одинокий путь,

Каждый новый день мы встречаем не там, где окончили предыдущий;

И ни один рассвет не застает нас на том же месте, где оставил нас закат.

Мы путешествуем, даже когда Земля спит.

Мы семена цепких и упорных растений…

Ветер разносит нас в разные стороны.

Халиль Джебран, «Пророк»

К началу 2003 года к моему «послужному списку» добавились три гонки «Эко-Челлендж» (Борнео, Новая Зеландия и Фиджи), гонка «Рейд Голуаз» (Вьетнам), чемпионат мира канала Discovery (Швейцария) и еще несколько мероприятий. Меня преследовали разъяренные крокодилы, глодали пиявки и обливали пометом летучие мыши. Я засыпал на велосипеде, просыпался с тарантулом в спальном мешке, переворачивался на порогах класса V [16] и свисал на веревке со скалы. Я заразился лептоспирозом, искупавшись в реке, загрязненной испражнениями свиней; мои окровавленные ступни медсестра по ошибке погрузила в раствор кислоты; несколько раз у меня развивалась сильная опрелость, называемая «обезьяним задом». Но я не покинул ни одну приключенческую гонку.

При этом я не всегда добивался впечатляющих результатов. Примерно в половине случаев моя команда финишировала «неофициально» из-за потери членов по причине болезни или травмы. Приключенческие гонки – жестокий вид спорта, и на них постоянно что-нибудь случается, независимо от того, насколько ты подготовился или настроился на победу. Правда, мою команду еще не дисквалифицировали, но я не сомневался, что, если продолжу соревноваться, это обязательно произойдет.

В том же 2003 году, к моему великому удивлению, меня иногда начали узнавать в аэропортах и ресторанах из-за того, что меня показали в передаче «48 часов» на канале CBS – в той серии, где говорилось об «Эко-Челленджа» на Борнео. Продюсеры попросили меня снять для них видео во время гонки. В окончательную версию должно было войти не более минуты моего материала, но я был настолько воодушевлен, что без всяких возражений взял портативную камеру с аккумуляторами, несмотря на дополнительный вес. К тому же директор гонок Марк Бернетт сказал журналистам из CBS, что никто не сможет пройти «Эко-Челлендж» с видеокамерой, и мне захотелось доказать, что он не прав.

Меня преследовали разъяренные крокодилы, глодали пиявки и обливали пометом летучие мыши. Но я не покинул ни одну гонку.

Я выплескивал душу на эту камеру. Я говорил не только о многочисленных испытаниях физической и психологической выносливости, поджидающих человека в джунглях, но и о своей былой зависимости и пути к трезвости. Я переживал откровение, выражая в словах то, чтó делаю и зачем, – объяснял мою веру в то, что страдания ведут к просветлению и становлению личности. В итоге в CBS вставили в передачу одиннадцать минут моего материала и даже пригласили меня в Нью-Йорк на премьеру. Когда я вошел в монтажную, работники, разбиравшие мои отснятые двадцать пять часов, встали и устроили мне овацию. Тогда я впервые подумал о том, что не обязательно побеждать в гонке, чтобы кого-то заинтересовать, и что, возможно, у меня есть способности к записи своих приключений.

После показа передачи по телевидению журналисты одолевали меня предложениями встретиться. Каждый день мне звонили и писали люди, которых впечатлила моя история. Среди них были спортсмены, вставшие на путь трезвости, но по большей части это были наркоманы или алкоголики, пытавшиеся найти выход из того ада, в котором обитали.

Эти истории разрывали мне сердце, но у меня не было готовых ответов на их вопросы. Я мог рассказать только, что зависимость означала для меня лично, что происходило со мной и какая жизнь была у меня.

Кроме того, кто я такой, чтобы раздавать советы? Как и все остальные, я продолжал работать над собой.

Не обязательно побеждать в гонке, чтобы кого-то заинтересовать. Возможно, у меня есть способности к записи своих приключений.

Мы с Пэм продолжали ссориться. Мы пытались сохранить семью и ходили на консультации к психологу, но в 2002 году наш брак распался. Мы честно говорили сыновьям о том, что происходит, и сделали все возможное, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Продав дом в Салинасе, мы переехали в Северную Каролину и купили два соседних дома в Гринсборо, где цены были доступнее и где жили родственники и знакомые Пэм.

Вскоре после нашего переезда на восток мне позвонил Том Форман, бывший продюсер «48 часов», с которым я неплохо общался на Борнео. Он сказал, что работает над новой программой, «Экстремальный ремонт: Домашняя версия», в которой строительные команды из добровольцев на протяжении недели строят дома для нуждающихся семей. Он хотел нанять меня в качестве внештатного оператора и продюсера.

– Ты совершенно не подходишь для этой работы, у тебя недостаточно опыта, – сказал он, смеясь. – Но если ты никому об этом не будешь рассказывать, я тебя возьму в команду.

Я думаю, его отчасти привлекала моя способность работать при недостатке или отсутствии сна. И она очень помогла мне во время работы над «Экстремальным ремонтом»; съемки шли без перерыва десять безумных дней. Мне понравилось, да и график меня устраивал. Между сериями у меня оставалось достаточно времени для общения с детьми и на тренировки.

Только я не совсем понимал, для чего тренируюсь. Мир приключенческих гонок менялся; Марк Бернетт решил оставить «Эко-Челлендж» и сосредоточиться на «Выжившем». Программу «Рейда» сократили и придали ей менее экстремальную форму. В то же время у меня угас интерес к командным мероприятиям. Я был сыт по горло разногласиями в команде, организационными сложностями и постоянными поисками спонсоров, для которых одна растянутая лодыжка означала провал всей кампании. Мне хотелось, чтобы успех или неудача зависели только от меня одного.

Когда в начале 2003 года позвонила моя знакомая Мэри Гэдамс и сказала, что устраивает «Марш Гоби» – новую гонку по пустыне Гоби в Китае, – я попросил записать и меня. Формат гонки длиной в 249 километров был позаимствован у «Тур де Франс» – победитель определялся по общему времени прохождения шести этапов протяженностью от 9 до 80 километров. Но, в отличие от «Тура», у меня не было бы помощника domestique [17], который нес бы необходимые вещи и прокладывал маршрут. Участники «Марша Гоби» должны были сами нести еду, воду и снаряжение и, конечно же, сами прокладывать путь по карте.

«Марш Гоби» был намечен на сентябрь, а тем временем мне нужно было заняться чем-то еще. Мое внимание привлек ультрамарафон Бэдуотер, гонка длиной 215 километров, о которой я много лет слышал самые разнообразные истории. Она начиналась в Долине Смерти, находящейся на 86 метров ниже уровня моря, и заканчивалась на высоте 2548 метров на склоне горы Уитни, и все это при экстремальной июльской жаре. У всех бегунов были помощники, которые снабжали их продуктами и водой и оказывали различную помощь. Без помощников бегуны просто бы не выжили. Мой товарищ по Фиджи и Вьетнаму, Маршалл Ульрих, неоднократный победитель этой гонки, много о ней рассказывал, и всякий раз с восхищением. Мне хотелось тоже когда-нибудь испытать себя в ней. В 2003 году у гонки появился новый директор, Крис Костман, активно привлекавший к ней новых участников. Пригласил он и меня. Я подумал, что если у меня не получится достойно показать себя в ней, то я хотя бы потренируюсь для «Марша Гоби».

У меня угас интерес к командным мероприятиям. Мне хотелось, чтобы успех или неудача зависели только от меня одного.

Как в 1907 году писала одна калифорнийская газета в рекламном объявлении, Долина Смерти «обладает всеми преимуществами ада без его недостатков». То же самое, как мне предстояло выяснить, можно было сказать и о Бэдуотере. В 10 часов утра 22 июля 2003 года при температуре 51,6 градуса, которая не переставала повышаться, и при влажности на 18 процентов больше нормы я стоял плечом к плечу с лучшими ультрамарафонцами мира, включая Маршалла Ульриха, Пэм Рид, Лизу Смит-Батчен и восходящую звезду Дина Карназеса. За несколько недель до старта я завалил Маршалла вопросами о темпе бега, об уходе за ногами и о потреблении жидкости, но сейчас, когда я смотрел на восток на колыхающуюся при жаре соляную долину Бэдуотер и прислушивался к хриплой записи «Звездно-полосатого знамени» из мегафона, в голове моей не осталось ровным счетом никаких советов.

Дали сигнал к старту, и некоторые участники тут же устремились вперед. Маршалл держался немного позади, и я вместе с ним, стараясь унять нервное возбуждение. Я и не представлял, что бывает такая жара: воздух обжигал легкие, а асфальтобетон прожигал подошвы кроссовок. Мне казалось, что под ногами были горящие угли. У меня за плечами было много миль в жаркой и влажной Северной Каролине, но к Бэдуотеру можно было подготовиться, разве что бегая по раскаленной печи.

Мы с командой помощников договорились, что они будут поджидать меня на заранее определенных позициях через каждые несколько миль. Но я заметил, что помощники самых опытных бегунов постоянно держатся рядом, регулярно снабжая их жидкостью с кубиками льда и обливая из водяных пистолетов. До старта я и не думал, что мне понадобится помощь; теперь же спрашивал себя, не допустил ли я ошибку, отослав своих помощников вперед.

И все же, пробежав несколько миль, я чувствовал себя достаточно неплохо – внутренний голос шепнул мне: «Почему бы не побежать быстрее?» Я обогнал Маршалла, поднял руку и сказал: «Удачи!» Позже он рассказывал, что волновался, наблюдая за тем, как я ускоряюсь, но подумал, что я на собственном печальном опыте должен узнать, насколько важно для Бэдуотера рассчитывать темп. Я бежал по асфальтовой ленте, тянущейся между раскаленными песками, подстегиваемый надеждой встретить своих помощников с ведрами льда и прохладными напитками.

22 июля 2003 года я стоял плечом к плечу с лучшими ультрамарафонцами мира, готовясь преодолеть Бэдуотер.

Помощники сделали все возможное, чтобы я не страдал от обезвоживания, но к тому времени, как я снова встретился с ними на 27-м километре, у контрольного пункта Фёрнес-Крик, голова у меня кружилась и меня тошнило. Я залпом проглотил напиток и засунул голову в лед. Когда я вынул ее, на меня снова обрушилась жара. Поднялся ветер, но он не принес облегчения. Вместо этого мне показалось, что я попал под гигантский фен. Борясь с собой, я поддерживал приличный темп, преодолевая по полтора километра менее чем за десять минут. На контрольный пункт в Стоувпайпе на 67-м километре я пришел четвертым.

Этот пункт располагался у мотеля с бассейном, и, как и многие участники, я скинул кроссовки с майкой и прыгнул в него. С тем же успехом можно было пытаться охладиться в горячей бане. Я вылез и сказал помощникам, что в полном порядке, но на самом деле у меня был повод для волнения. Мои ноги болезненно реагировали на прикосновения, что было плохим знаком, а в туалете я увидел, что моя моча темного, похожего на чай цвета.

«Только осторожнее, не торопись», – повторял я себе, начиная подъем длиной в 27 километров до перевала Таунз.

Я попеременно переходил с бега на шаг. Я видел, что так поступают другие участники. За время подъема солнце село за горизонт и температура немного снизилась. Примерно через три часа, уже в темноте, я пересек перевал. К тому времени я пробежал почти 97 километров. Следующие 16 километров шли под гору. Это был мой шанс ускориться. Я разделся до шорт, снял майку и надел налобный фонарик. В свете луны я видел темные силуэты дальних гор и слабо светящуюся линию – разметку на обочине дороги.

Я знал, что где-то поблизости меня ожидают помощники. Вдалеке мелькали красные огоньки машин сопровождения. Впереди и позади меня бежали другие участники. Но сейчас, под усеянным звездами ночным небом, мне показалось, что я совсем один. Я вдыхал соленый воздух, наводящий на мысли об океане, и вспоминал о том, как впервые увидел пустыню – в десять лет. Я прилетел на летние каникулы в Калифорнию, чтобы повидаться с отцом, и мы поехали на восток, в Северную Калифорнию. Маленький «Триумф Спитфайр» отца мчался под огромным небом пустыни Мохаве. Я вытягивал руку из окна и махал ею навстречу жаркому ветру, а отец, сжимая банку пива между ног, смеялся над какими-то моими словами. Это было настоящее приключение на двоих. Мне хотелось, чтобы эта поездка не заканчивалась.

Мои кроссовки со звуком ударялись об асфальт. Я слышал свое дыхание: каждый вдох походил на легкий стон. Я ощущал боль, и мне хотелось, чтобы она стала сильнее, поэтому я ускорил темп. Преодолевал километр за километром, не обращая внимания на боль в квадрицепсах и жжение в подошвах.

Вдруг мои ноги подкосились и я едва не упал. Мои мышцы меня не слушались. Мне показалось, что со мной случился приступ. Я согнулся, и меня вырвало. Вытерев рот рукой, я заставил себя двигаться дальше. И тут же меня снова стошнило. Словно во сне, я наблюдал за тем, как ко мне подходят мои помощники, протягивая руки.

С их помощью мне удалось прийти в себя, и я посеменил дальше неровной, ковыляющей походкой с выпрямленными коленями. Выглянуло солнце. Оставалось преодолеть 80 километров. Я не собирался сходить с дистанции. Я доберусь до финиша, даже если мне придется ползти до Уитни Портал-роуд на четвереньках.

Я миновал Панаминт-Спрингс на 115-м километре, потом поворот Дарвин на 145-м и, наконец, крохотное поселение у основания горы Уитни на 196-м километре. В сумерках я свернул на Портал-роуд и увидел уже финишировавших бегунов, которых увозили на автомобилях поддержки. Водители приветствовали меня сигналами, а пассажиры высовывались из окон, кричали и махали руками. Я постарался выпрямиться и придать себе бодрый вид, хотя бы на несколько шагов. Воздух стал прохладнее и пах соснами. Оглянувшись, я увидел десятки белых огоньков – налобные фонари бегунов на длинной дороге позади меня. У них была своя борьба, у меня – своя. У каждого участника впереди и позади меня и даже у каждого помощника – была своя история.

Наконец я добежал до кольцевого разворота и, через тридцать восемь часов после старта, пересек финишную линию. Каким-то чудом мне удалось прийти восьмым. Меня встретили нестройными аплодисментами и редкими криками. Мне показалось, что кто-то даже произнес мое имя. Мои помощники обняли меня и помогли сесть. По их глазам я понял, что выгляжу как выходец с того света. Но у меня получилось! С их помощью я одолел Бэдуотер.

Я не собирался сходить с дистанции. Я доберусь до финиша, даже если мне придется ползти на четвереньках.

В следующий раз – а я был твердо уверен в том, что он будет, – надо вести себя умнее. Я запомню, что если ускоряться в начале, то потом выигранное время по меньшей мере удвоится. И нужно будет решать проблемы по мере их поступления. В начале гонки у меня на подошвах образовались маленькие волдыри, но я не обращал на них внимания, потому что не хотел останавливаться, чтобы обработать их. Но потом они расползлись по всей ноге и причиняли почти непереносимую боль. Нужно велеть помощникам держаться рядом, и нужно пить больше жидкости. И тренироваться бегать вниз с холмов, а не только вверх по склону. Нужно подготовить свое тело к тяготам спуска. Дробный шаг едва не прикончил меня. В следующий раз этого не повторится.

Через два месяца я в последний раз проверил свой рюкзак перед стартом «Марша Гоби». Я упаковал в него все необходимое, включая съестные припасы минимум на четырнадцать тысяч калорий – их я надеялся восполнить сухими смесями, энергетическими батончиками, овсяными хлопьями с белковым порошком Ensure, печеньями Oreo, батончиками Sneakers и раскрошенными картофельными чипсами в пакетиках. Чем ближе к старту, тем тяжелее казался весь этот груз.

Все утро прибывали зрители на ослах, верблюдах, велосипедах и мотоциклах. Теперь они выстроились вдоль полуразрушенных фрагментов Великой Китайской стены и веревок, отмечавших первые пятьдесят ярдов трассы. Я посмотрел на местность, которую нам предстояло пересечь. Я ожидал увидеть пустынную равнину, но не думал, что за ней окажутся высокие горы, образующие внушительную преграду. Нам еще нужно будет преодолеть и эти горы.

– Скажете, когда шерпы придут за рюкзаками? – обратился я к кучке худощавых и подтянутых бегунов.

Никаких смешков. Даже ни одной вежливой улыбки.

Начался отсчет. Я занял стартовую позицию и посмотрел на свои ноги. Три, два, один. Сорок один бегун и я устремились вперед. Почти сразу же меня окутало удушающее облако бурой пыли, сравнимой по консистенции с сахарной пудрой. Она пробралась в глаза, рот и нос. Я ничего не видел и едва мог дышать. Я споткнулся и едва удержал равновесие; потом попытался выбраться из толпы, чтобы пыль из-под ног других участников не летела мне в глаза. Я понимал, что бегу слишком быстро, но мне нужен был свежий воздух. Догонял переднюю группу, и рюкзак бил меня по плечам. Не так я планировал начинать гонку, но ничего не поделаешь. Я бежал как спринтер. Грудь у меня зажгло, заныли квадрицепсы. Казалось, что меня вот-вот стошнит. Прошло лишь несколько минут шестидневной гонки, а меня уже охватил анаэробный приступ.

Я понимал, что нужно сбавить темп. Такие ситуации мне были слишком хорошо знакомы: сначала выкладываешься что есть сил, затем боль, затем дикая дрожь и паника, словно птица, вспархивающая из куста. Единственный выход – это расслабиться. Пусть тело делает свою работу. Дышать. Я перешел на более удобный для себя ритм и почувствовал, что меня отпускает. Наконец-то я выбрался на чистый воздух и бежал плечом к плечу с ведущими бегунами. Когда они ускорялись, я тоже прибавлял скорость. Когда они замедлялись, я сбавлял обороты. Мы проверяли друг друга, стараясь нащупать то самое место, где можно было бы чувствовать себя комфортно, не отставая от лидеров.

Я занял стартовую позицию на «Марше Гоби». Три, два, один. Сорок один бегун и я устремились вперед.

Стараясь разглядеть флажки, которыми, по уверению распорядителей, была отмечена трасса, я заметил облачко пыли – недостаточно большое, чтобы его оставил автомобиль поддержки. Может, какое-то животное? Облачко уверенно перемещалось вперед.

– Что это? – поинтересовался я у бегуна справа.

– Что? – переспросил он, передвигаясь со мной нога в ногу.

– Вон там. Пыль. Кто-то поднял пыль. Видишь?

– А, ну да. Наверное, Кевин. Марафон за два тридцать. Парень-ракета.

Тайваньский аспирант, двадцатишестилетний Кевин Лин, ростом метр шестьдесят четыре, в этот первый день обогнал всех. Он также занял первое место и на втором этапе – в забеге по каньону длиной тридцать пять километров, во время которого нужно было десять раз пересекать реку. Третий этап требовал навыков ориентирования, и мне удалось наверстать время, пока Кевин немного поплутал. Похоже, это испугало его настолько, что он сбавил темп. Я же ускорился и к концу дня сократил разрыв между нами примерно до тридцати минут.

Четвертый этап, длиной в 45 километров, проходил по высокогорным равнинам. Первые 16 километров мы с Кевином держались вместе. Его английский был далек от совершенства, так что мы по большей части молчали. Добравшись до гладкого изумрудного озера на высоте 14 000 футов, мы остановились немного передохнуть. Я погрузил руку в ледяную воду и поднес пальцы ко рту. Вода была горько-соленой.

– Чарли, – обратился ко мне Кевин.

Я обернулся и увидел, как он приставляет к своей голове найденные рога яка. Я рассмеялся и сфотографировал его. Потом он показал на меня, и я передал ему фотоаппарат, взял у него рога и прочертил ногой полосу на песке, словно разъяренный бык.

Обогнув озеро, мы стали спускаться по каменистому склону, и тут я понял, что у меня появился шанс вырваться вперед. После Бэдуотера я несколько месяцев специально тренировался на спусках. Отчасти дело было в технике перестановки ног, но по большей части необходимо было найти золотую середину между торможением и свободным ускорением. Я понимал, что, как только скроюсь из глаз Кевина, догнать меня будет труднее. И я знал, что ориентируюсь лучше его. Я припустил со всех ног, срезая углы и перепрыгивая через выступы. Я представлял себя горным козлом, стремительным и уверенным в себе. Это был один из лучших моих забегов за всю жизнь. К концу этапа лидировал уже я.

На следующий день Кевин попытался расквитаться, но я держался рядом с ним. Между нами установилось своего рода взаимопонимание. Мы бежали этот этап вместе. Мы даже поджидали друг друга, когда кому-нибудь нужно было помочиться или вытряхнуть камешек из кроссовка. С нами также был Эд Пойнтон, сильный американский бегун, проживающий в Гонконге.

Последний десятикилометровый этап начинался с подъема и пересекал крутую дюну высотой 183 метра. Когда мы наконец-то перебрались через вершину и спустились на мощеную дорогу, Кевин бросился вперед что есть мочи. Я догадывался, что он так сделает. Даже если он выиграет этот этап, в запасе у меня достаточно времени, чтобы удержаться на первом месте по общему результату.

Я бежал за Кевином мимо старых маяков и по улочкам Дуньхуана. Нас приветствовали криками и взмахами рук дети в белых рубашках и красных галстуках. Когда я свернул на финишную прямую, во внутренний двор древнего комплекса династии Мин, раздался удар гонга. У финиша меня уже поджидал Кевин. Мы хлопнули друг друга по рукам и обнялись. Буддийский монах вручил мне медаль. Я выиграл «Марш Гоби». Перед тем как отправиться в Китай, я сказал своему отцу, что он может следить за моим забегом онлайн. Я вспомнил об этом и подумал, стал ли он свидетелем моего торжества.

Я представлял себя горным козлом, стремительным и уверенным в себе. Это был один из лучших забегов за всю мою жизнь.

В июле следующего года в другой дальней пустыне мы снова встретились с Кевином. На этот раз дело происходило в Чили, в Атакаме, куда мы приехали, чтобы принять участие в забеге длиной 250 километров, занимавшем семь дней. Один из этапов длиной 80 километров проходил по Долине Луны – настолько пустынной местности, что НАСА испытывало там свои марсоходы. Первый этап начинался у границы лесов на высоте 4114 метров в крошечной покинутой деревушке с домами из красной глины. Мы с Кевином быстро оторвались от основной группы. Он был в превосходной форме и шутил, что должен расквитаться со мной за Гоби. Я чувствовал, что он проверяет меня, ускоряясь, замедляясь и снова ускоряясь, желая посмотреть, как я отреагирую. Я держался рядом, пока за несколько километров до финиша он не устремился вперед, словно реактивный самолет. В первый день он обогнал меня примерно на сорок пять секунд.

Второй этап проходил по соляной равнине, часть которой была покрыта странной крошащейся коркой. Кевин был на двадцать два килограмма легче меня и, казалось, парил над хрупкой поверхностью; я же проваливался с каждым шагом. Преодолев, наконец, самый ужасный участок, я поднял голову и с удивлением разглядел вдалеке фигуру человека. Подбежав поближе, я увидел, что это Кевин. Он стоял скрестив руки и ждал меня.

– Ты чего так долго? – спросил он, улыбаясь.

Мы снова побежали бок о бок. Здесь не было продолжительных горных перевалов или сложных спусков, где я мог бы проявить свое мастерство; мне оставалось только держаться рядом с ним. Ближе к концу этапа в 80 километров Кевин снова вырвался вперед. Мы оба знали, что общую гонку он проиграет, только если проспит или сломает ногу. Мне оставалось лишь наслаждаться впечатлениями, преодолевая дистанцию плечом к плечу с другом. Мы бежали по прохладным каньонам и мимо мелких озер, по берегам которых гуляли бледно-розовые андские фламинго. Однажды в какой-то деревушке к нам прибилась бродячая собака, и, несмотря на то что мы ее отгоняли, нам не удалось отвязаться от нее. Останавливаясь на ночевку, мы поили ее и кормили замороженными бобами. Артуро, как мы прозвали ее, продержался с нами всю гонку.

Буддийский монах вручил мне медаль. Я выиграл «Марш Гоби».

В последний день мы с Кевином вместе пересекли финишную линию на залитой солнцем площади городка Сан-Педро-де-Атакама. Он обогнал меня чуть больше чем на три минуты, но мы оба знали, что он мог бы выиграть с любым преимуществом. Я был рад за него. Наш общий знакомый сказал, что Кевин тяжело воспринял поражение в пустыне Гоби: в Тайване он был суперзвездой, получавшей финансовую государственную поддержку, и психологически на него оказывалось большое давление. Я понимал, как много для него эта победа значила дома.

В следующий раз мы встретились несколько месяцев спустя на «Марафоне Джунглей» – гонке на 220 километров по бразильским джунглям в бассейне Амазонки. Для меня эта гонка началась плохо. Я планировал вылететь в Манаус из Северной Каролины вместе с Лизой Трекслер, симпатичной шатенкой, с которой встречался. Лиза вышла замуж в восемнадцать, родила троих детей и в тридцать один развелась. Она мало путешествовала, но в ней жил дух приключений, и она с удовольствием приняла предложение отправиться на Амазонку вместе со мной и поработать помощником-добровольцем в гонках.

К сожалению, мы опоздали на пересадку в округе Колумбия, а это означало, что мы также опоздаем на пароход, который должен доставить участников и членов их команд по реке Тапажос до главного лагеря. Я свыкся с мыслью, что «Марафон Джунглей» закончится для меня, так и не начавшись. Я уже строил планы на выходные – вместо того чтобы преодолевать реки с пираньями, мы с Лизой будем есть мороженое «Ben amp; Jerry’s» и смотреть фильмы. Мои раздумья прервал телефонный звонок. Это была Ширли Томпсон, организатор гонок. Она сказала, что, если мы раздобудем билеты на другой самолет до Бразилии, она постарается доставить меня до старта. Несколько часов спустя мы с Лизой уже летели в Манаус.

Через десять минут после запланированного начала гонки заказанный Ширли вертолет завис над широким притоком Амазонки и приземлился в облаке песка и мусора на речном пляже. Выходя из вертолета, я чувствовал себя полнейшим придурком – не хватало только музыки «Полет валькирий».

Среди бегунов, протирающих глаза от песка, я увидел Кевина. Он поприветствовал меня, крепко обняв. Я поздоровался с несколькими другими знакомыми бегунами и представился незнакомым. Среди них был Рэй Захаб, канадский бегун, относительный новичок в мире приключенческих гонок. Позже, когда мы сдружились, он сказал, что в тот первый день подумал: «Ого, вот это кадр». Я его не обвиняю. Скорее всего, я подумал бы еще хуже.

Я поправил лямки рюкзака и встал вместе с семьюдесятью четырьмя другими участниками под растяжкой на старте. После такого эффектного появления я чувствовал себя обязанным показать достойный результат. Кевин, Рэй и я побежали впереди основной группы вместе с несколькими другими участниками, которые передвигались очень быстро, несмотря на то что были босиком или в сандалиях и несли снаряжение в пластиковых мешках через плечо. Мне стало неудобно от того, что на мне плотный облегающий спортивный костюм и дорогие кроссовки.

Когда мы добежали до широкого потока, нам пришлось переправляться через него вплавь. Поднявшись по скользкому берегу, мы углубились в холмистые густые джунгли. Это был не забег, а преодоление препятствий, причем таких, которые легко могли покалечить. Ветви деревьев были усыпаны колючками размером с вязальные спицы. Переплетающиеся корни, казалось, специально цеплялись за ноги, когда их перепрыгивали, чтобы утянуть бегунов за собой. В болотистом иле извивались змеи, с широких листьев, словно мохнатые парашютисты, осыпались тарантулы. Это был тяжелейший первый день среди всех моих ультрамарафонов. Но каким-то образом мне удалось занять первое место на этом этапе.

Выходя из вертолета к старту «Марафона Джунглей», я чувствовал себя полнейшим придурком – не хватало только музыки «Полет валькирий».

День за днем мы прокладывали себе путь через заросли в удушающей влажной жаре. По ночам мы с Рэем и Кевином спали в камуфляжных гамаках рядом друг с другом, жалуясь на покрытые грибком ноги, на насекомых и на дурацкие мутировавшие гены, толкавшие нас на такие приключения.

– Все это очень глупо, – говорил я.

– Да, глупо, – отзывался Кевин.

– Очень, очень глупо, – подтверждал Рэй.

Мы смеялись.

– Расскажи про Атакаму, – попросил Рэй однажды ночью.

Я рассказал о залитых солнцем красных холмах и лунном пейзаже соляных равнин.

– Это самое сухое место на свете.

– Сухое, – мечтательно повторил Рэй. – Как бы я хотел сейчас оказаться в сухом месте!

– Да, – отозвался я.

– Сухо – это хорошо, – добавил Кевин.

– Наверное, там замечательное небо, – произнес Рэй.

– Безграничное, – сказал я. – Однажды возле нашего лагеря оказались астрономы. Они дали мне посмотреть в свои огромные телескопы. Смотришь на весь этот звездный мир – и кажешься таким маленьким.

– Мне нравится такое чувство, – заметил Рэй, – когда кажешься маленьким.

– Это напоминает тебе о том, что от тебя на самом деле ничего не зависит, – сказал я.

– Атакама. Хотел бы я когда-нибудь побегать там, – снова заговорил Рэй. – А пустыня Гоби? Какая она?

Я описал развалины Великой стены, юрты кочевников и освещенные солнцем перекатывающиеся барханы.

– Да, замечательно. Большие барханы, – повторил Кей.

– Хотел бы я и там побывать, – сказал Рэй.

– Да, это стоит того.

Мы снова замолчали.

– Чарли? – обратился ко мне Рэй. – Я рассказывал тебе о марафоне «Де Сабль»?

– Да, Рэй. Но можешь рассказать еще раз.

В болотистом иле извивались змеи, с широких листьев, словно мохнатые парашютисты, осыпались тарантулы. Это был тяжелейший первый день среди всех моих ультрамарафонов.

Наконец мы замолчали и лежали, прислушиваясь к симфонии тропических звуков. Некоторые из бегунов уже громко храпели, как бы соревнуясь с обезьянами-ревунами, кто громче проревет.

Через некоторое время Рэй спросил комически громким шепотом:

– Ты не спишь?

– Нет.

– Я тут подумал.

– Да?

– Интересно, кто-нибудь пробегал через пустыню Сахару?

– Через всю пустыню?

– Да, через всю. Пересекал ее.

– Ну, вроде бы нет.

– Да, вроде бы нет.

Было бы здорово. Просто великолепно. Пробежать через Сахару.

На следующий день предстояло бежать самый длинный этап, на котором, скорее всего, и должен был определиться победитель. Я немного отстал по общему времени, но думал, что по джунглям бегу лучше всех, и не сомневался в том, что одержу победу. Но вместо того чтобы представлять свою победу, закрывая глаза, я видел пустыню: ярко-синее небо и песок. И горизонт, уходящий вдаль и манивший за собой. «Было бы здорово, – думал я, погружаясь в сон. – Просто великолепно. Пробежать через Сахару».

Глава 8

Не ленитесь, ожидая вдохновения. Гонитесь за ним с дубинкой, и если не поймаете, то получите хотя бы что-то весьма похожее на него.

Джек Лондон, «Как я начал печататься»

Вернувшись домой, я навел справки, и оказалось, что, по всей видимости, никто еще не пробегал Сахару от края до края. Это подхлестнуло мое воображение: в мире приключенческих гонок очень трудно оказаться первым в чем-то. Я часами рассматривал карту, водя пальцем по извивающейся по диагонали линии от Сенегала через Мавританию, Мали, Нигер, Ливию до Египта и Красного моря. Чем больше я изучал ее, тем сильнее убеждался в том, что это возможно и что мы с Рэем как раз те психи, которым это по силам. Потом я позвонил ему, и между нами состоялся судьбоносный разговор:

– Привет, Рэй.

– Привет, Чарли.

– Так ты хочешь пробежать через пустыню Сахару со мной?

– Я мечтаю об этом.

Так родилась экспедиция «Бегом по Сахаре» [18] 2006 года. Мы с Рэем хотели пригласить третьего бегуна и по общему согласию выбрали Кевина. Когда я позвонил Кевину в Тайвань, он сразу же ответил согласием. (Его английский улучшился с момента нашей первой встречи, но я все равно сомневался, понял ли он, на что подписывается.) Я рассчитал дистанцию, которую мы должны будем преодолеть, – примерно 6437 километров (хотя ошибся и сильно занизил ее). Если мы надеемся пробежать менее чем за три месяца – по моим оценкам, это был самый долгий срок, какой могут выдержать бегуны или их помощники, – то нам нужно преодолевать примерно 80 километров ежедневно на протяжении восьмидесяти дней. При хороших обстоятельствах можно даже будет позволить себе пару выходных.

О своем намерении пробежать через пустыню Сахару я постарался рассказать всем, кому только мог. Лиза была в восторге от моей решительности, хотя и понимала, что три месяца отсутствия вряд ли пойдут на пользу нашим отношениям. Мы поговаривали о женитьбе. Дети наши прекрасно ладили между собой, и даже Пэм иногда заезжала в гости. Но я не был готов к новому браку – и, по всей видимости, Лиза тоже. Нам обоим необходимо было время. И все же мы хотели оставаться вместе и строили планы на то, как она приедет повидаться со мной на Рождество, когда я буду где-то в Нигере.

Некоторые коллеги говорили, что из этого забега выйдет замечательный фильм. Один из моих знакомых знал Джеймса Молла – режиссера, получившего премию Американской киноакадемии за совместный со Стивеном Спилбергом документальный фильм о выживших в венгерском Холокосте. Знакомый предложил мне поговорить с Джеймсом и помог устроить эту встречу.

По дороге в студию «Уорнер Бразерс» я репетировал свою речь. Я надеялся достаточно заинтересовать Джеймса, чтобы он посоветовал заняться мной какому-нибудь режиссеру-студенту, мечтавшему снять документальный фильм. Заплутав на огромной съемочной площадке, я едва не попал под экскурсионный трамвай; туристы выглядели разочарованными от того, что я никакая не знаменитость. На встречу я опоздал и сразу же начал извиняться.

Джеймс, дружелюбный спортивный мужчина примерно моего возраста, предложил мне сесть. И я приступил к заготовленной речи. Сахара. 6437 километров. Трое друзей совершают невозможное. Дюны. Кочевники-туареги. Противопехотные мины. Два марафона в день. Верблюды. Жара. Миражи. Песок. Оазисы. Пирамиды. Красное море. Никогда такого не было. Потому что это рекорд! Наш собственный Северный полюс! Наш Эверест! Я перевел дыхание. С моего виска стекала струйка пота. Джеймс вежливо улыбался и вертел в руках ручку. Потом он встал, и я подумал, что встреча окончена, поэтому тоже встал.

Он протянул руку:

– Ну ладно, я берусь за это.

– Вы… вы сами будете снимать?

– Ну да. Если вы устроите забег, я приеду с камерами. Только нужно будет кое-кому позвонить и договориться с продюсерами. Я вам перезвоню.

Я возвращался к машине сам не свой. Режиссер, получивший «Оскар», снимет, как мы с Кевином и Рэем бежим по пустыне Сахара.

Я позвонил матери и рассказал о том, как прошла встреча.

– Это же замечательно, Чарли. Исполняй свои мечты.

– Спасибо, мам.

– Ты же собираешься повидать весь мир, правда? Мне нравится твоя страсть к путешествиям, даже если иногда ты ведешь себя как сумасшедший.

– Ну, я унаследовал это от тебя, – рассмеялся я.

– От меня? Нет, – возразила она тихо. – Я просто…

Последовало долгое молчание.

– Мама?

Снова молчание.

– С тобой все в порядке?

– Не знаю, – сказала она. – Сегодня я…

– Что с тобой произошло сегодня?

– Сегодня я заблудилась, возвращаясь из магазина.

– Правда?

– Да.

– У тебя всегда было плохо с ориентированием.

– Нет. Это не тот случай. Я просто не понимала, где нахожусь. Все вокруг казалось незнакомым. А ведь по этой дороге я ходила несколько лет.

Во рту у меня пересохло. Моя бабушка – мама матери – несколько лет до смерти страдала болезнью Альцгеймера.

– Ну, это еще ничего не значит, мама.

– Так куда, ты сказал, хочешь поехать?

– В Сахару. Я хочу пробежать через пустыню.

– Желаю тебе удачи, Чарли. Исполняй свои мечты.

Через неделю после нашей встречи Джеймс позвонил мне и сказал, что продюсерская компания «Лайв Плэнет» заинтересована в партнерстве с ним по поводу моего проекта. Ее представителям понравилось, что речь идет об экстремальном испытании физических и психологических качеств и что заодно можно будет рассказать о трудных условиях жизни обитателей североафриканской пустыни.

– Этой компанией владеют Мэтт Деймон и Бен Аффлек, – добавил он.

– Ага.

– Мэтт хочет быть продюсером и диктором. Вы не против?

– Мэтт Деймон, диктором… – Я едва не поперхнулся. – Ну вообще-то я думал нанять кого-нибудь познаменитее…

Джеймс рассмеялся.

Эти новости меня вдохновили, и я решил позвонить отцу. До тех пор я ни разу не говорил ему о Сахаре.

– Что? – спросил он. – А как же твоя работа?

– Это невероятная удача, папа.

– На что ты собираешься жить?

– Что-нибудь придумаю. Так я смогу добиться большего.

– Чарли, когда ты, наконец, угомонишься со своими дурацкими идеями?

– Надеюсь, что никогда, – отрезал я.

Мне и вправду пришлось оставить работу в «Экстремальном ремонте: Домашней версии», поскольку подготовка к экспедиции требовала полной отдачи. В свое время я вложил часть доходов от ремонта автомобилей в недвижимость, и теперь у меня кое-что было на банковских счетах. В середине 1990-х я купил в Сансет-бич в Калифорнии два пустых участка и небольшой дом, который перестроил. Когда цены поползли вверх, я их продал. Кредитной истории и денег оказалось достаточно для покупки следующей недвижимости. Когда мама переехала в Кейп-Чарльз, небольшой городок на Восточном побережье в Вирджинии с внушающим надежды на дальнейшее развитие гольф-курортом, я приобрел два участка там. При случае я мог бы продать один или оба.

Мне позвонил Марк Джуберт, один из продюсеров «Лайв Плэнет», и пригласил меня в Нью-Йорк. Оказалось, Мэтт Деймон хочет немного пробежаться со мной. Я встретился с ними на перекрестке в Нижнем Манхэттене.

Сахара. 6437 километров. Трое друзей совершают невозможное. Это наш собственный Северный полюс. Наш Эверест.

Мэтт выглядел обычным парнем в бейсболке и спортивной одежде, пока не пожал мне руку и не сверкнул голливудской улыбкой.

– Только полегче со мной, ладно?

Я улыбнулся в ответ:

– Не волнуйся. Обещаю сильно не мучить.

Я и не собирался загонять Мэтта до седьмого пота. Мы двигались не спеша, почти прогулочным шагом, по улицам Сохо. Было занятно наблюдать за реакцией прохожих. Лица некоторых вспыхивали от удивления, и они толкали друг друга локтями. Другие кричали: «Привет, Мэтт!» или «Джейсон Борн!». Мы пробежали немногим более 16 километров, а после, пока отдыхали, поговорили. Мэтт сказал, что никогда не был в Африке, но надеется скоро там побывать. Он спросил, какие в ближайшее время намечаются забеги. Я сказал, что буду участвовать в очередном Бэдуотере в июле.

– Бэдуотере?

– Двести пятнадцать километров по Долине Смерти. Обычно при температуре 54,4 градуса. Одна из моих любимых гонок.

– Не понимаю, как это у тебя получается, – рассмеялся Мэтт. – Я не могу продержаться больше девятнадцати километров. После этого все тело начинает разваливаться.

– Нет. Можно запросто бежать и дальше. Только нужно изменить свое отношение к боли.

Я погрузился в дела, встречаясь с потенциальными спонсорами и инвесторами, собирая команду поддержки и углубляясь в усложняющиеся с каждым днем расчеты по организации мероприятия. Я также усердно готовился к Бэдуотеру, не желая повторять ошибки 2003 года. На этот раз я подобрал себе отличных помощников, внимательно рассчитал весь маршрут – и финишировал третьим, улучшив свой результат более чем на десять часов. Похоже, я уже начинал неплохо разбираться в таких делах.

Мне пришлось оставить работу – подготовка к экспедиции требовала полной отдачи, но у меня кое-что было на банковских счетах.

В октябре мы отправились в Африку в ознакомительную поездку вместе с моим знакомым, Донованом Уэбстером, автором статей в National Geographic. Стриженный под ежик, в профессиональных очках в проволочной оправе и сафари-шортах, он походил на интеллектуального Индиану Джонса. В отличие от меня, Дон уже бывал в Сахаре и знал многих людей, которые могли нам помочь, включая Мохамеда Икса, предводителя туарегов и главу ведущей компании по организации активного отдыха в пустыне.

Встретившись с Мохамедом в Париже, мы полетели в Дакар в Сенегале, а затем совершили поездку в Сен-Луи, французский колониальный город, расположенный у устья реки Сенегал. В чем-то он походил на Новый Орлеан, особенно ночью: звуки джаза из маленьких клубов, запах рыбы и речного ила, густой воздух. Если перейти через многоуровневый арочный стальной мост, то попадаешь на «материковую Африку» и самую западную окраину Сахары. Едва увидев пески, я понял – наш забег должен начинаться здесь.

Потом мы отправились в Агадес, в Нигер, где нам пообещали поддержку со стороны ЮНИСЕФ, а оттуда полетели в Каир. Без приглашения мы явились в офис Захи Хавасса, известного археолога и главы Египетского совета по древностям. Когда секретарша сказала, что в приемной ожидает Дон Уэбстер, он сразу же пригласил нас в свой кабинет. Похоже, Дон действительно знал всех. Я осмелился попросить Хавасса о помощи и едва не растаял от счастья, когда он пообещал предоставить доступ съемочной группе в районы, обычно закрытые для широкой публики.

Можно запросто бежать и дальше. Только нужно изменить свое отношение к боли.

На протяжении всей поездки мы с Доном постоянно говорили о воде. Поддерживать водный баланс – одна из самых больших трудностей для бегунов. Благодаря «Лайв Плэнет» и спонсорам мы должны были получить доступ к необходимым ресурсам. Компания по производству спортивных напитков «Gatorade» захотела использовать Кевина, Рэя и меня в качестве подопытных. Мы смеялись, что приносим себя в жертву Сахаре ради науки, но при этом проблема водоснабжения для многих жителей пустыни действительно стояла очень остро. Каждый день им приходилось буквально сражаться за воду. Как я узнал, грязная вода и плохие санитарные условия являлись причиной 80 процентов заболеваний в Африке, а также гибели каждого пятого ребенка в возрасте до пяти лет.

Мне хотелось своим забегом по Сахаре собрать деньги на благотворительные проекты. Теперь я знал, куда направить вырученные средства. Когда я вернулся домой, мы с Мэттом Деймоном и «Лайв Плэнет» учредили фонд «H_2O Африка», благотворительное ответвление проекта «Бегом по Сахаре», задачей которого было обеспечить чистой водой некоторые поселения на нашем пути.

Как подготовиться к двум марафонам в день в течение трех месяцев, особенно если при этом нужно бежать по песку в одуряющей жаре? У нас не было никаких специальных справочников или книг вроде «Бегом по пустыне для чайников». Нам с Кевином и Рэем нужно было разработать свою программу тренировок. Я понимал, что придется ставить не на скорость, а на выносливость. Я пробегал 160 километров в неделю, поднимал вес и выполнял упражнения йоги для улучшения общей физической формы. Чаще всего я бегал на дистанции от 16 до 48 километров, но иногда и более коротких, чтобы привыкнуть к частым перерывам в беге. Отправляясь в магазин, я бегал полтора часа, прежде чем сесть в машину. Вернувшись и разгрузив покупки, я выходил из дома и пробегал 16 километров. Потом возвращался, делал звонки, загружал одежду в стиральную машину и снова выходил на пробежку длительностью около часа. Я заставлял себя бегать в любое время суток, особенно когда был не в настроении это делать.

Мне хотелось своим забегом по Сахаре собрать деньги на благотворительные проекты. Так был учрежден фонд «H_2O Африка».

Мы с Рэем и Кевином очень много говорили о еде: чем, когда и как питаться. Я уже несколько лет был вегетарианцем и сомневался, что найду все необходимые мне продукты в пустыне. Как большинство бегунов, мы обычно ели за некоторое время до забега, но в пустыне у нас не будет такой возможности. Специалисты по питанию из «Gatorade» советовали нам принимать по десять тысяч килокалорий в день, причем большую часть – во время бега. Чтобы натренировать тело переваривать пищу на ходу, перед каждым забегом я набивал живот под завязку. Бежать на полный желудок было ужасно, но я знал, что привыкну.

Мы планировали начать экспедицию в марте 2006 года. Стоит немного запоздать, и начнется летняя жара. Я не сомневался, что мы с Рэем и Кевином справимся, но беспокоился о группе поддержки и съемочной команде. Потом пришли плохие новости о том, что финансирование фильма сокращается. Нам пришлось перенести старт на сентябрь, а потом и на ноябрь, так как продюсеры искали дополнительных инвесторов. Оказалось, что финансировать фильм – очень сложное дело, даже если продюсер Мэтт Деймон.

Моя собственная финансовая ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Я потратил деньги на ознакомительную поездку, были и другие связанные с экспедицией транспортные расходы, и хотя продюсерская компания пообещала мне возместить их, баланс моих кредитных карт стремительно таял. Мне также приходилось выплачивать ипотеку и алименты Пэм на содержание детей. Кроме того, инвестиции в бизнес по ремонту домов, вопреки моим ожиданиям, не принесли много доходов.

Я съездил в Кейп-Чарльз повидаться с матерью, а заодно и поговорить с моим брокером, чтобы он выставил один из объектов недвижимости на рынок. Вернувшись со встречи с брокером, я увидел, что мама сидит за столом на кухне и смотрит куда-то вдаль. Перед ней лежали листок бумаги и ручка.

– Я забыла, как писать это, – сказала она до того, как я с ней поздоровался.

– В каком смысле?

– Я писала письмо и неправильно написала слово это. Я понимала, что оно написано неправильно, но не могла понять, как его исправить. Такое простое слово.

– Ты, наверное, просто устала. Не бери в голову.

Но я чувствовал, что она взволнована. Нас обоих это сильно беспокоило.

Вскоре после моего визита мама поехала в Университет Эмори на осмотр. Врач сказал, что у нее ранняя стадия болезни Альцгеймера. Ей было всего шестьдесят три года. Я предложил отменить экспедицию, чтобы больше времени проводить с ней, но она настояла на том, чтобы я поехал.

Оказалось, что финансировать фильм – очень сложное дело, даже если продюсер Мэтт Деймон.

– Со мной все будет в порядке. Езжай и не волнуйся обо мне. У тебя большие планы и обязательства перед другими людьми.

Она была права. Я подписал контракт с «Лайв Плэнет». Мы привлекли инвесторов и спонсоров. Рэй и Кевин рассчитывали на меня. Я слишком плотно увяз во всем этом. Да и мама бы расстроилась, если бы узнала, что я отменяю поездку. Она учила меня осуществлять свои мечты, а я следовал ее советам, хотя у меня и сжималось сердце от желания остаться рядом с ней.

Перед отлетом в Сенегал мне позвонил брокер и сказал, что продал кондоминиум, но, примерно на сто тысяч долларов меньше, чем было потрачено на него. Я не понимал, как мог потерять столько денег. Возможно, оценка во время покупки была неверной. Что-то тут было не так, но у меня не было времени разбираться. Я выписал доверенность на имя своего бухгалтера Дэвида Джонстона, который пообещал поговорить с кредиторами и постараться переоформить сделку в мое отсутствие. А я тем временем решил прекратить выплаты по недвижимости – не потому, что у меня не было денег, а потому, что стоимость обоих объектов резко снижалась. Мне было не по себе: я никогда не пропускал платежи и не опаздывал с тех пор, как купил свой первый дом в Монтерее. Но я верил, что Дэвид придумает какой-нибудь план и все будет хорошо.

Мама учила меня осуществлять свои мечты, а я следовал ее советам, хотя у меня и сжималось сердце от желания остаться рядом с ней.

Глава 9

Когда уходишь далеко-далеко, за пределы изведанного, гул человеческих голосов постепенно затихает, а затем и вовсе прекращается.

Роб Шултейс, «Золото глупца. Жизнь, любовь и злоключения в Округе четырех углов»

1 ноября 2006 года, через два года после того, как мы с Рэем пошутили о забеге через Сахару, наша команда собралась на пикник в Зебрабаре, туристическом лагере на восточном песчаном берегу реки Сенегал. Впервые мы были все вместе: Дон, Мохамед, Джеймс, Рэй, Кевин, Джеффри Петерсон по прозвищу Док (спортивный медик) и Чак Дейл, массажист и мой помощник по Бэдуотеру. Мы развернули на столе карту и строили планы на следующее утро, когда начнем гонку. Если не считать больших зеленых бутылок пива «Gazelle» и проникающего повсюду запаха мертвой рыбы, сцена напоминала собрание «Анонимных алкоголиков». Мы даже повторяли известную мантру «Шаг за шагом».

Джеймс однажды меня спросил, каким, по моему мнению, выйдет этот фильм. Я сказал, что не знаю, но уверен в одном – просто так, без всяких загвоздок и нестыковок, забег трех парней по пустыне не пройдет. Мы оба посмеялись, но это была правда. Не было никаких известных схем организации таких пробегов, не с кем было проконсультироваться. Мы сошлись на том, что лучше всего свести контакты между бегунами и съемочной группой до минимума. Мы будем бежать. Они будут ехать за нами в фургонах и снимать.

– Если опоздаете сделать кадр, как мы перебегаем через бархан, повторять не будем, – предупредил я.

Джеймс уверил нас, что не будет просить ничего такого, что противоречило бы идее экспедиции.

Той ночью я ворочался под противомоскитной сеткой в крошечной душной хижине, обливаясь потом. О стены снаружи скреблись большие речные крабы, в ресторанчике звенели кастрюлями рабочие. Спустя несколько бессонных часов я услышал, как поднимаются члены съемочной группы, и понял, что пора вставать и нам. Я сел в кровати, опустив ноги на песчаный пол, и глубоко вздохнул. Мысленно я произнес молитву о душевном покое, как это делал каждое утро.

Когда я употреблял наркотики, люди постоянно называли меня сумасшедшим. Я мог кутить всю ночь напролет и принять больше всех остальных. «О да, я сумасшедший!» – думал я с восторгом. Мне нравилось быть безбашенным кутилой, подсевшим на алкоголь и наркотики. «Почему?» – спрашивал я себя. Мне хотелось в корне отличаться от всех. Нравилось подносить трубку к губам, вдыхать и смотреть, как расширяются зрачки наблюдателей. Меня возбуждала сама мысль о риске, которому я подвергаю себя, делая еще одну и еще одну затяжку. Перестав употреблять алкоголь и наркотики, в душе я боялся, что люди сочтут меня безнадежно скучным. Как мне теперь испытывать волнение, пробирающее до самых костей? Сначала я находил воодушевление в марафонах, а затем, когда они стали привычными, в приключенческих гонках и ультрамарафонах. Чем выше была планка, тем больше людей называли меня сумасшедшим и тем радостнее становилось у меня на душе.

Но сейчас, сидя на низкой кровати и прислушиваясь к голосам людей, которых я убедил присоединиться к моей безумной затее, я ощущал беспокойство и тревогу. Когда-то меня назвали лучшим продавцом, и я сумел продать свой очередной товар – крупнейший во всей жизни. Я убедил Мэтта Деймона в том, что три человека сумеют пробежать через всю Сахару. Я пообещал Кевину и Рэю, что обеспечу финансирование, что группа поддержки будет полностью готова и что Джеймс Молл не изобразит нас полнейшими идиотами. Но я не знал, так ли все на самом деле.

К тому же в нашем маршруте оставался один серьезный пробел. Мы не получили разрешения от официальных представителей Ливии и не знали, позволят ли нам пробежать через эту страну. Дон занимался этим вопросом несколько месяцев, но ответа до сих пор не поступило. Что, если мы добежим до границы и нам придется разворачиваться? И что, если произойдет что-то пострашнее, например, нас похитят или даже убьют? Зачем я уговорил всех этих людей пойти за мной в самое сердце пустыни?

Чем выше была планка, тем больше людей называли меня сумасшедшим и тем радостнее становилось у меня на душе.

Джеймс в пробковом шлеме и песочного цвета шортах выкрикивал указания, а над ним парил вертолет. Мы с Рэем и Кевином подошли к воде на усеянном мусором пляже Сен-Луи, пристанище рыбаков, коров и бродячих кошек. Зайдя в Атлантический океан по колено, мы похлопали друг друга по рукам и попозировали для фотографий. Потом мы вышли, просушили ноги и обули кроссовки. Последним делом я застегнул часы на руке, как много раз до этого, и побежал. Мохамед с Доном поехали за нами в красной «Тойоте» 4Runner с мигающими аварийными фонарями мимо сигналящих такси, запряженных лошадьми повозок, рыночных прилавков с зелеными арбузами, вокруг которых толпились женщины в цветастых платьях с корзинами на головах.

– Вы верите? Вы верите, что мы на самом деле стартовали? – кричал я Рею и Кевину, когда мы перебегали через мост, ведущий в глубь страны.

– Осталось всего 6499 километров! – крикнул Рэй.

К нам подбежал один из членов съемочной группы.

– Эй, Чарли. Джеймс хочет, чтобы вы пробежали через мост еще раз.

– Что? Серьезно?

Мы вернулись к старту.

Наконец мы выбежали из тесного города и углубились в сахель – малоплодородную зону между настоящей пустыней и влажными землями на юге. Перед нами открылась бурая равнина с акациями и кучками блеклых глинобитных хижин. Кевин прятал глаза под черными солнцезащитными очками, был серьезен и молчал. Мы с Реем бежали плечом к плечу, хохоча как дети, и махали руками каждому встречному: «Бонжур, бонжур!»

– Каир? – крикнул я сидевшим под деревом строителям, показывая на восток. – Каир? Туда?

Они недоумевающе посмотрели на нас и подняли руки в приветственном жесте.

Согласно общему плану мы должны были пробегать двенадцать часов в день, стартуя до рассвета, потом делая перерыв в полуденную жару и снова начиная забег ближе к вечеру. Предполагалось, что наша команда будет проезжать километров пять вперед и ждать нас с напитками, едой и аптечками первой помощи, устраивая нечто вроде пит-стопа, как на гонках NASCAR. Ночью они должны были разбивать лагерь.

Джеймс со всей своей съемочной группой предполагал снимать нас первые десять дней, затем еще раз присоединиться к нам в середине забега, где-то в районе Агадеса в Нигере, а потом уже под конец предполагаемого завершения экспедиции у берегов Красного моря. По крайней мере один оператор собирался сопровождать нас всю дорогу, а я мог бы снимать дополнительный материал на свою камеру.

Через сутки мы добежали до водохранилища с бетонной башней, находившегося на границе Сенегала и Мавритании. Благодаря нашей гуманитарной миссии мы до забега заручились поддержкой ООН и надеялись, что она облегчит нам пересечение границ. Но, похоже, пограничники не получили никаких распоряжений по этому поводу. Да и само зрелище – три бегуна и полдюжины людей из команды поддержки, две съемочные группы и грузовики, забитые под завязку снаряжением, – наводило на подозрения.

– Что происходит? – спросил я Дона, когда он поговорил с пограничниками.

– Почти у всех людей Мохамеда только местные удостоверения личности. Они кочевники, которые считают своим домом всю Сахару и которым не нужны паспорта.

Мавританское правительство считало по-другому. Мы сидели под обжигающим солнцем и отгоняли мух, пока Дон с Мохамедом звонили по телефону и договаривались с официальными лицами. Проходил час за часом.

– Настоящая пытка, – сказал я, наблюдая за тем, как через границу пропускают других путешественников. Мы уже отставали от графика.

Уже смеркалось, когда мавританский пограничник поднял красно-белый металлический барьер и позволил нам пройти.

– Мерси, – сказал ему Рэй.

На второй день, когда температура у поверхности достигла 60 градусов, у Кевина, самого невысокого из нас, появились признаки обезвоживания. Нам пришлось несколько раз останавливаться, чтобы Док поставил ему капельницу. Когда Кевину становилось лучше, мы бежали дальше. Затем у Рэя свело судорогой ногу, и его стошнило, так что пришлось ставить капельницу и ему. Всего за этот день, прежде чем сделать окончательную остановку, мы проделали 56 километров.

Джеймс предполагал снимать нас первые десять дней, затем в середине забега и уже под конец экспедиции у берегов Красного моря.

Еще за несколько месяцев до забега я предупреждал Джеймса и всех остальных участников экспедиции, что бегунам может стать очень плохо и будет казаться, что они чуть ли не при смерти, особенно в первые дни. С длинными забегами почти всегда так: прежде чем организм приспособится, чувствуешь, как он едва не распадается на куски. Но когда выбираешься из этой ямы, буквально с каждым шагом становишься сильнее. В этом и заключается выносливость. Все вроде бы поняли мои предупреждения, но сейчас, в самый разгар этой стадии, им стало страшно.

Честно говоря, у меня были сомнения и относительно самого Кевина с Рэем. Да, они оба были великолепными бегунами. Я видел, как упорно они преследуют свою цель в Амазонке и других местах, как стойко переносят все физические лишения, и сейчас, всего лишь на четвертый день, не понимал, почему они выглядят настолько разбитыми. Мы часами обсуждали, в чем же тут дело. Мы понимали, что еще никто до нас не испытывал ничего подобного, – и это была одна из причин, почему мы вообще решились на такое. Мне казалось, что они не до конца осознают происходящее, не чувствуют моего восторга от экстремальных ситуаций, от нахождения на грани. Я знал, что они способны на такие чувства, но не был уверен, что ощущают то же, что и я.

На пятый день, когда ситуация должна была улучшиться, Кевину с Рэем стало хуже. Во время перерыва на завтрак Док отвел меня в сторону и сказал:

– Лучше тебе их так не напрягать!

– Мы должны двигаться вперед. «Лайв Плэнет» и так уже говорит, что мы отстаем от графика.

– Мне наплевать на ваш фильм! – рявкнул Док. – Если продолжишь в том же ритме, придется тебе бежать одному.

Я понимал, что ему как врачу очень неприятно наблюдать за нашими физическими страданиями. Все его профессиональные инстинкты подсказывали ему, что эти страдания необходимо любыми способами уменьшить.

С длинными забегами почти всегда так: прежде чем организм приспособится, чувствуешь, как он едва не распадается на куски.

– Послушай, я понимаю, что это идет вразрез с твоей подготовкой, но на это мы и подписывались, – твердо сказал я. – Придется тебе немного пересмотреть свои стандарты.

Каждый из нас стоял на своем, и нам пришлось пойти на компромисс. Док попросил меня изменить план хотя бы так, чтобы бежать ночью и спать днем. Я согласился попробовать такой график несколько дней, но оказалось, что в полуденную жару спать невозможно. Мы с Кевином и Рэем просто лежали на своих тонких матрасах в палатке, обливаясь потом и обмахиваясь от жуков, мух и комаров, и нам казалось, что уж лучше бежать, чем мучиться лежа. Так вдобавок к обезвоживанию мы лишались и сна.

Мы попробовали другую тактику: устраивать долгий перерыв в середине каждого дня.

У Кевина и Рэя развился тендинит стопы, а у меня болело колено. (Ранее в том же году я перенес операцию на колене, но молчал об этом. Мне не хотелось, чтобы кто-то сомневался в моей способности выдержать этот забег.) Я считал, что все это из-за того, что мы употребляем недостаточно жидкости. Чтобы приспособиться к боли, мы решили немного изменить стиль бега и замедлить темп. К шестому дню мы преодолели всего 219 километров – менее половины того, на что рассчитывали.

Мы решили бежать ночью и спать днем. Так вдобавок к обезвоживанию мы лишались и сна.

Мы вышли на Трансмавританское шоссе – прямую дорогу, пересекавшую раскаленные пески и исчезавшую в зыбком мираже у горизонта. Мимо нас проносились грузовики и легковые автомобили на скорости 160 км/час, оставляя после себя удушающие выхлопные газы и тучи песка, слепившего глаза. В этой области мавританское правительство соорудило несколько колодцев, привлекавших кочевников со своими стадами. Быстрые машины и крупные животные – далеко не самое лучшее сочетание. Чуть ли не каждые 90 метров мы натыкались на разлагающийся труп осла, козы, овцы, коровы, собаки или верблюда. На трупах или на обломках попавших в аварию автомобилей сидели стервятники и сопровождали нас внимательными взглядами.

– Она думает, мы похожи на обед, – сказал я по поводу одной особенно большой птицы, которая явно взяла нас на прицел.

– Нет, старина, пока еще не время, – отозвался Рэй. – Прилетай через часок.

На седьмой день Кевин был в такой плохой форме, что все сомневались, продолжит ли он забег. Мне было ужасно жаль его, но до начала экспедиции я четко дал понять, что в случае серьезных проблем мы никого не станем ждать более нескольких часов. Нам нужно продолжать двигаться. В «Лайв Плэнет» намекнули, что откажутся нас поддерживать, если мы сильно отстанем от графика. Мне, конечно, не верилось, что они прямо так возьмут и уедут. Я знал, что они уже потратили более трех миллионов долларов на фильм. Нужно стиснуть зубы и продолжать гонку.

После десяти показавшихся сплошной пыткой дней нам наконец начало становиться лучше. Как будто организм сказал: «Ну ладно, я понял, ты хочешь прикончить меня. Придется как-то приспособиться».

На одиннадцатый день все мы бежали неплохо. Никого не тошнило, никому не требовалась капельница, никто не выглядел так, как будто находится при смерти или хочет удушить меня.

– Как будто это совсем другая экспедиция! – восторженно воскликнул Дон во время полуденного перерыва. – Если так будет продолжаться и дальше, то, пожалуй, у нас даже получится дойти до конца.

Я был рад услышать от него такие слова. Он должен был полностью доверять мне и внушать уверенность Мохамеду с его людьми. Если бы они решили, что от нас нечего ждать, то стали бы расходиться. И тогда нас точно ожидал бы провал. Да и продюсеры прислушивались к мнению Дона. В его поддержке я нуждался больше всего. Я верил, что мы сможем пробежать через всю Сахару, если будем придерживаться плана. И в это должны были верить все остальные.

Однажды в полдень после основательной утренней пробежки мы сделали перерыв, чтобы посетить комплекс оросительных сооружений, строящихся под эгидой ООН с целью обеспечить местное население водой для питья и сельскохозяйственных нужд. В Мавритании и других странах к югу от Сахары десятилетия засухи и чрезмерного выпаса скота привели к опустошению прежде относительно плодородных земель. Пастухи были вынуждены избавляться от своих животных и селиться в городах, где почти неизбежно впадали в крайнюю нищету. Такие проекты, каждый стоимостью примерно 10 000 долларов, давали кочевым народностям надежду на выживание.

С помощью переводчика я спросил одного мужчину, сколько ему платят за работу на поле. Он удивленно посмотрел на меня. Переводчик повторил мой вопрос. Мужчина улыбнулся:

– Нисколько не платят.

– Тогда почему вы так усердно работаете? – спросил я.

– Он говорит, это нужно, чтобы его дети жили лучше, – сказал переводчик. – Если жители деревни соберут достаточно урожая, то смогут продать излишки и накопить деньги на школу.

После десяти показавшихся сплошной пыткой дней нам наконец-то начало становиться лучше. Как будто организм сказал: «Ну ладно, я понял, ты хочешь прикончить меня. Придется как-то приспособиться».

Меня поразила скромность требований этого человека. Этот человек мечтал о лучшей жизни для своих детей, как и я. Но он мечтал не о том, чтобы купить им велосипед или видеоигру, он хотел, чтобы они получили образование, а в этом ключевую роль играла вода. Он придавал смысл нашей затее, и от этого мне еще сильнее хотелось помочь ему.

После осмотра колодцев местные жители устроили нам небольшой праздничный прием в берберской палатке. Мы ели кускус с оливками и свежевыпеченные лепешки, густо смазанные верблюжьим маслом. Меня уговорили сесть на верблюда, и я, покачиваясь, сделал круг под восторженные возгласы собравшихся.

По ночам я рассматривал фотографии своих сыновей. С тех пор как мы покинули Сенегал, я несколько раз общался с ними с помощью спутниковой связи. Они говорили, что с ними все хорошо, что они довольны и занимаются своими делами. Мы шутили про «дегтярные пятки» – местных жителей Северной Каролины – и обсуждали их крутые планы на выходные. Они спрашивали, видел ли я скорпионов. (Несколько скорпионов заползли мне под ноги прямо во время разговора, но когда я сказал об этом, дети мне не поверили.) Я сказал, что люблю их. Мне было важно повторять эти слова всякий раз в разговоре со своими детьми. От отца таких слов я не слышал лет до тридцати.

Мы продолжали бежать по бесплодным раскаленным пустошам Мавритании. С востока прилетел харматан – сухой ветер, поднимавший над гравийной равниной пыль, от которой тускнело солнце. Несмотря на 35 градусов, мы надели для защиты футболки с длинными рукавами, брюки, перчатки и лыжные маски. У меня из носа шла кровь.

– Ничего подобного у меня не было с тех пор, как я бросил дуть, – говорил я в шутку, запрокидывая голову, пока Док пытался остановить кровотечение.

Он усмехался, закатывая глаза. Все знали мою историю.

Большинство местных жителей встречали нас дружелюбно. Некоторые махали руками или поднимали ладони к небу, словно спрашивая: «Что вы задумали?»

– Это мавританская версия «какого хрена», – говорил я Рэю.

– Каир! Пирамиды! – кричал я встречным.

Иногда Рэй, говоривший по-французски, останавливался побеседовать с деревенскими жителями. Я завидовал ему.

– Они не имеют ни малейшего понятия, где находится Каир. Или что это за пирамиды, – сказал Рэй после одной из таких бесед.

Мы действительно находились в одном из самых глухих уголков планеты.

Некоторые случаи напоминали нам о том, что регион этот неспокоен. Иногда мимо нас проезжали грузовики с солдатами, угрожающе замедляя ход. Мы пробегали мимо демонстрантов, кричащих что-то в громкоговорители. В Мавритании впервые после 1961 года должны были пройти свободные выборы. Одна из групп вручила нам розовые повязки на руки, и мы, не желая спорить с ними, повязали их. Когда мимо проехала группа людей в зеленом и закидала нас куриными костями, мы поняли, что лучше эти повязки снять.

Вечером 15 ноября мы прибыли в Киффу – город с населением около тридцати тысяч человек. Узкие улочки были занесены песком. Мы пробежали через рынок, мимо прилавков с апельсинами и бананами. Мужчины с огромными мясницкими ножами стояли над только что разделанными тушами коз и были готовы отрезать любую часть по желанию покупателя.

Мы поставили свои палатки под навесом у гостиницы на дальней окраине города. Я помылся под струйкой теплой, пахнувшей ржавчиной воды и впервые после Сенегала побрился. Потом все мы легли спать, но заснуть было невозможно. Всю ночь нас тревожили разные городские звуки – шум моторов, лай собак, громкие разговоры прохожих. Незадолго до рассвета с расположенной поблизости мечети раздался усиленный громкоговорителями призыв к молитве. Мне не терпелось вернуться к покою пустыни.

Всякий раз я говорил сыновьям, что люблю их. Это было важно. От своего отца я не слышал таких слов лет до тридцати.

Далее потянулись один за другим однообразные дни. В четыре утра – кофе, завтрак, потом пробежка до двенадцати, обед, пробежка до семи вечера. Труднее всего мне приходилось после пробежки. Я, как лидер экспедиции, должен был заниматься разными организационными вопросами, возникавшими в ходе дня, а проблем всегда хватало. Споры по поводу того, чья очередь пользоваться спутниковым телефоном. Новые кроссовки для Рэя. Кому-то приспичило воспользоваться компьютером с издыхающим аккумулятором. Постоянная торговля с продюсерами из Лос-Анджелеса по поводу бюджета и графика. В свой спальный мешок я залезал полностью измотанным, понимая, что всего лишь через несколько часов мне придется встать и пережить все это снова, с самого начала.

Хорошо, что мы с Кевином и Рэем крепли с каждым днем. Некоторые из наших ран зажили, хотя другие так и беспокоили нас до конца забега. Каждый вечер Док обрабатывал наши волдыри и ссадины, но перестал беспокоиться о том, чтобы поддерживать все в идеальном порядке. Каждый день мы пробегали дистанцию, сравнимую с двумя марафонами, и он понял, что без повреждений тут не обойтись.

Одной из самых больших проблем оказалась скука во время пробежки. Кроме нескольких аудиокниг, в том числе биографий Билла Клинтона и Барака Обамы, «Бегущего за ветром» Халеда Хоссейни, «Дороги» Кормака Маккарти и «Мировой войны Z» Макса Брукса – всех их я переслушал минимум дважды, – я загрузил на свой iPod полторы тысячи песен от Эминема до Мэрайи Кэри и Linkin Park Парк. Я поставил музыку в «случайный» режим и решил никогда не проматывать ни одной песни. Я сказал себе, что та песня, которая случайно проигрывается, и есть наиболее подходящая для меня в этот момент. Мне не хотелось вмешиваться в работу таинственных «диджеев» или «богов» iPod. И все же «случайный» режим не был лишен недостатков – некоторые композиции проигрывались чаще других. (Уже дома я проверил статистику, и мои догадки подтвердились. Meet Virginia группы Train играла всего девять раз, тогда как Ring on Fire Джонни Кэша – сорок три раза; неудивительно, что она застряла у меня в голове.) У Рэя в iPod было всего 250 песен, так что ему приходилось чаще слушать повторы. Однажды он сказал мне, что прослушал «Лестницу в Небо» Led Zeppelin двадцать три раза подряд. Мы не знали, что слушает Кевин, но он часто надевал наушники за завтраком и не снимал их до ужина. Иногда мне казалось, что он вообще ничего не слушает и надевает их, только чтобы сказать: «Оставьте меня в покое».

Мы с Кевином и Рэем крепли с каждым днем. Ежедневно мы пробегали дистанцию, сравнимую с двумя марафонами.

Когда мы с Рэем не слушали музыку, мы подолгу разговаривали, стараясь приободрить или рассмешить друг друга. Мы цитировали наши любимые кинофильмы. Рэй часто надоедал мне своими рассуждениями о том, насколько хороши канадцы во всем. Мы даже говорили о том, какого цвета у нас были экскременты этим утром и сколько мы выпустили газов. Рэй постоянно признавался, что скучает по своей жене Кейти. Кейти делает это, Кейти делает то. Я никогда раньше не видел настолько влюбленного человека. Меня это сводило с ума.

– Будешь должен мне по доллару за каждый раз, как назовешь ее по имени, – подначивал я его.

– Кейти, Кейти, Кейти, Кейти, Кейти, – повторял Рэй, и я ускорялся, чтобы он перестал.

Мы также забавлялись тем, что учили Кевина ругаться по-английски. Начали мы со слова motherfucker [19], одного из моих любимых за многозначность и за легкость, с какой оно скатывается с языка. Прежде всего я объяснил Кевину, что это одно слово, а не два, как думают многие новички. Затем мы поработали над интонациями, начиная с бодрого «Эй, че-как, motherfucker?» и сердитого «Отвали, motherfucker» до медленного и нарочито подчеркнутого «Motherfucker», используемого в тех случаях, когда ты опоздал на рейс или уронил мобильник в унитаз. Кевин быстро усваивал уроки.

Иногда по утрам Рэй объявлял какое-нибудь слово «словом дня», например, «идеально» – и использовал его так часто, что к вечеру нам с Кевином хотелось задушить его. И еще мы травили шуточки, одни и те же, снова и снова. Одной из моих любимых была шутка, услышанная от кого-то из спонсоров «Анонимных алкоголиков».

– Эй, Рэй, – говорил я. – Знаешь, как едят слона?

– Нет, Чарли. Как едят слона?

– По одному куску за раз.

По одному куску за раз. Единственный способ справиться с неимоверно большой задачей. Сосредоточиться на настоящем: один шаг, еще один шаг и еще один шаг. Когда утренние километры накапливались один за другим, я позволял себе подумать об обеде. После обеда и отдыха начиналось все сначала. Один шаг, еще один шаг и еще один шаг… пока мы не набирали очередные 40 километров и не останавливались на ночлег.

Иногда, правда, я заставлял себя осмотреться вокруг – осмотреться по-настоящему, не слушая музыки и не увлекаясь мысленными играми. Прислушаться к завыванию ветра, обратить внимание на покалывающие ноги песчинки, восхититься ярким солнечным светом и красотой Сахары. Да, пустыня была поистине прекрасна: отбрасывающие послеполуденные тени полумесяцы барханов, силуэты верблюдов, ведомых погонщиками в длинных одеяниях; красные камни, похожие на крепостные башни, вырастающие из песка и дымки. Каждый день я благодарил высшие силы за то, что они позволили мне побывать в таком удивительном месте.

На двадцать седьмой день я услышал, как Кевина тошнит в его палатке. Я посмотрел на часы: 3:30. Вечером он отправился спать пораньше, сказав, что ему немного не по себе. Все мы надеялись, что сон пойдет ему на пользу. Его громко стошнило еще раз.

В пять часов все уже были на ногах, в том числе и Кевин. По его виду было понятно, что ему совсем не хочется бежать.

– Давай попробуем немного, – сказал я.

– Не знаю, – ответил он.

– Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать во время бега.

Восемь километров мы преодолевали два часа.

– Держишься молодцом, – врал я ему.

Но еще через час я уже не мог смотреть, как он с трудом переставляет ноги и морщится. Я понимал, что необходимо сделать перерыв. Мы остановились, и Док поставил Кевину капельницу. Потом все ждали, пока он поспит. В два часа дня он проснулся и сказал, что готов попробовать еще раз.

– Ты крепкий орешек, Кев, – сказал я.

Кевин был опытным бегуном, но такие страдания для него оказались в новинку. С самого раннего возраста его готовили в суперзвезды. В Тайване многие удивились его решению попробовать себя в чем-то большем, чем обычный марафон. Но я понимал его. В душе Кевина, как у Рэя и у меня, была пустота, которую можно заполнить, только пытаясь сделать что-то невозможное. Не знаю, понимал ли это Кевин тогда, но я точно понимал. Мне хотелось, чтобы он испытал себя на прочность и постарался раздвинуть свои границы. Но в тот день он не смог заставить себя. Я видел мольбу в его глазах. Продолжать бежать было бессмысленно.

Я попросил Мохамеда найти нам подходящее место для отдыха. Он разбил лагерь у ближайшего бархана. Я отошел от остальных, расстелил свой небольшой мат из пенки и сел. Вокруг меня расстилалось бескрайнее море песка с почти идеально параллельными волнами-барханами, постепенно перемещаемыми ветром. В руке я держал маленькую белую раковину, которую нашел чуть раньше этим же днем. Я повертел ее, изучая древние завитки.

Было 28 ноября, и мы провели в пустыне почти месяц, пробежав 1609 километров. Оставалось преодолеть еще 4828. Завтра моему сыну Кевину исполнится двадцать лет. Я представил, как он открывает подарки и задувает свечи на торте. Я подумал, отослала ли ему поздравительную открытку моя мать, а потом вообразил ее сидящей за столом в маленькой кухне, с ручкой в руке, склонившейся над листом бумаги и не способной написать ни слова. Меня охватило чувство вины. Что я вообще делаю здесь, в Мали, посреди песка?

В душе Кевина, как у Рэя и у меня, была пустота, которую можно заполнить, только пытаясь сделать что-то невозможное.

У меня не оставалось другого выбора, кроме как надеяться на то, что моя затея помогает мне стать лучшим человеком, лучшим отцом, лучшим сыном. И я надеялся, что «H_2O Африка» улучшит жизнь сотен и тысяч человек. Мне хотелось, чтобы мои дети увидели, как я добиваюсь исполнения своей мечты. Мне хотелось, чтобы они усвоили, что в жизни очень важно найти настоящую страсть. Я знал, что родные гордятся мной, но также в глубине души осознавал, что они хотят, чтобы я больше времени проводил с ними.

В полдень мы пересекли очередной бархан, и от наших ног вплоть до самого горизонта растянулся Тимбукту, некогда важный интеллектуальный, религиозный и торговый центр, легендарный тысячелетний город, на протяжении столетий привлекающий западных исследователей легендами о мощенных золотом улицах. Но то, что они обнаружили – и что увидели мы, – было вовсе не Эльдорадо. Это был пыльный лабиринт домов и лавочек. На окраине нас окружили десятки молодых людей, протягивающих всякие безделушки, одеяла, сумки и кричащих: «Купи, купи!» Поначалу было приятно слышать английские слова – уж слишком долго мы находились вдали от туристических районов. Но потом этих людей стало больше, они окружали нас, кричали, размахивали своими товарами перед лицами и вскоре надоели нам до невозможности.

С огромным облегчением мы скрылись за стенами маленького отеля. После того, как мы умылись под струйкой холодной воды, местные чиновники отвезли нас на огороженный стенами участок для торжественного приема. Еда была пресной, напитки теплыми, но музыканты играли фантастическую музыку, что-то вроде регги-блюза. Мы смеялись, возлегая на подушках за низкими столами, на время позабыв о графике, волнении и физической боли. Когда я еще только строил планы на эту экспедицию, я представлял себе, что по дороге мы обязательно будем знакомиться с местными обычаями и культурой, но в действительности у нас на это не хватало времени.

На следующее утро под доносящиеся с древних мечетей призывы к молитве, мы встали, позавтракали, выпили кофе и выбежали из города. Меня вдруг поразила мысль, что мы преодолели расстояние от Сенегала до Тимбукту, который раньше называли концом света, а теперь бежим дальше.

Когда поднялось солнце, мы достигли северного берега реки Нил. Вдоль него растянулись рисовые поля и сады, казавшиеся уж слишком зелеными на фоне золотистой пустыни. Из низких лодок рыбаки забрасывали в воду сети. Мы следовали вдоль реки до городка Бурем, где она поворачивала на юг. Мы же продолжили бежать на восток через открытую пустыню, направляясь к Гао.

Нас предупреждали об опасностях в этой области, где между собой воевали два племени. Путешественников здесь грабили, транспортные средства отбирали. Но у Мохамеда, как обычно, был свой план. Он знал предводителей обеих группировок, воевавших вместе с ним во время восстания туарегов, и пригласил обоих присоединиться к нам на неделю. Он пообещал им «контрибуцию» за наш безопасный проход по Гао. Я сомневался в этом плане, но Мохамед, опытный дипломат, был спокоен. И действительно, эти люди не только сопровождали нашу экспедицию, но и, казалось, с гордостью приняли эту честь. Что самое удивительное, они общались между собой как старые товарищи. По ночам они вместе разбивали лагерь и сидели бок о бок, смеясь и рассказывая разные истории. Когда мы уже покинули Гао, Мохамед сказал, что после эти два предводителя – как оказалось, они были двоюродными братьями и не разговаривали друг с другом много лет – обнялись и разошлись в разные стороны. Через некоторое время они продолжили воевать друг с другом.

Меня поразила мысль, что мы преодолели расстояние от Сенегала до Тимбукту – конца света, а теперь бежим дальше.

Мы приближались к границе Мали. Это были хорошие новости. Плохие же заключались в том, что большая часть команды страдала ужасным кишечным расстройством. Я каким-то чудом его избежал и шутил, что наркотики, которыми я пичкал себя от двадцати до тридцати лет, сделали меня невосприимчивым к вирусам. После особенно беспокойной ночи я разрешил команде отдохнуть подольше, но не мог позволить себе полностью выходной день.

Мы продолжили бежать, но к полудню Рэй уже лежал в своей палатке, бледный, держась за голову и испуская громкие стоны.

– Бедный Рэй. Держись! – сказал Дон.

Я склонился над скорчившимся товарищем:

– Кто-нибудь претендует на вещи Рэя? Ну, если они лишатся хозяина…

– Придурок! – простонал Рэй.

Через несколько часов Рэй встал и сказал, что готов бежать. Я понимал, что он боится – боится не того, что ему станет хуже, а подвести команду.

– Ну ты крутой парень, Рэй, – сказал я.

– Крутой motherfucker, – добавил Кевин.

Несколько дней спустя Дон с Мохамедом отправились вперед на грузовике, чтобы разведать путь. Когда мы их нагнали ближе к сумеркам, Дон тихо показал на одинокого мальчика, сидевшего на песке неподалеку от грузовика. В потрепанной футболке и шортах не по размеру он выглядел совсем маленьким.

– Мы поговорили с ним, – сказал Дон. – Его родители ушли искать воду. Он здесь один уже два дня. Из припасов у него только верблюжье молоко и несколько кусков вяленого мяса.

Дон дал мальчику коробку печенья, бутылки с водой и пластиковый пакет со свежими финиками. Я заглянул за грузовик, чтобы посмотреть на него. С мальчиком разговаривал Абаду, сын Мохамеда. Когда Абаду вернулся, я протянул ему маленький фонарик с кнопкой. Абаду понял, что я хочу передать фонарик мальчику.

– Можно с ним поздороваться? – спросил я.

– Подожди.

Абаду вернулся к мальчику и протянул ему фонарик, говоря что-то тихим, успокаивающим голосом. Через пару секунд он повернулся и помахал мне. Я подошел. Мальчик съежился и инстинктивно подался назад. Я сел на корточки, чтобы быть ближе к нему, но он отвернулся и не смотрел на меня. Абаду погладил его по голове, потом меня, как будто говоря: «Видишь, он похож на тебя, только с белой кожей и смешными волосами». Мальчик, похоже, успокоился и украдкой бросил на меня взгляд.

– Все хорошо, – произнес я. – Все хорошо.

Я сказал, что мы хорошие люди и поможем его семье. Но что мы могли сделать? Его уже не раз оставляли одного, и такая ситуация неизбежно повторится. Так уж живут люди в пустыне. Мы немного посидели с ним, потом попрощались и вернулись к грузовику. Обернувшись в последний раз, я увидел, как вспыхивает и гаснет свет, освещая лицо мальчика. Я ощутил полную беспомощность. Я так и не узнаю, все ли с ним будет в порядке и вернутся ли его родители с водой.

Примерно то же отчаяние я испытал через несколько дней, когда мы встретили мужчину, который специально искал нас. Он слышал о том, что в нашей группе есть врач. Его жене и новорожденному ребенку требовалась срочная помощь. Мы сели в грузовик Мохамеда и приехали к большой прямоугольной палатке, которая открывалась спереди и сбоку.

Док обследовал мать с ребенком и сказал, что они сильно обезвожены. Помочь ребенку в таких условиях было непросто, поэтому он сосредоточился на матери. Он дал ей таблетки с электролитами и солью и несколько бутылок с чистой водой из наших запасов. Смешав напиток «Gatorade», он протянул бутылки мужу и с помощью Мохамеда, служившего переводчиком, объяснил, как принимать таблетки и сколько употреблять воды. Я же размышлял о том, что эти люди думают по поводу ярко-зеленого «Gatorade».

– Они выживут? – спросил я Дока, когда мы вышли из палатки.

– Возможно. Матери нужно окрепнуть, иначе ребенка не спасти.

Как и многие другие путешественники по этим краям, я отчаянно хотел помочь людям.

Если бы мы пробегали на полтора километра южнее или севернее, мы бы никогда не узнали об их существовании. Мать с ребенком, скорее всего, умерли бы. А сколько мы миновали на своем пути людей, которым тоже требовалась срочная помощь? Как и многие другие путешественники по этим краям, я отчаянно хотел помочь людям. Но кто я такой? Туареги жили в этой пустыне тысячи лет. Не подходить же мне к каждому и не говорить: «Давайте я вам помогу»?

Наконец мы пересекли границу Мали и Нигера. Теперь нашей целью был Агадес, располагавшийся посередине нашего маршрута. Там мы планировали отметить Рождество и встретиться с Лизой, Кейти – женой Рэя, и Николь – подругой Кевина.

Мне не терпелось увидеть Лизу. Я понимал, что она заслужила эту поездку. Ей самой приходилось непросто, и она сильно помогала мне, особенно когда я находился далеко от дома. Но мысль о том, что она приедет в Сахару, доставляла мне и некоторое беспокойство. На протяжении многих недель я находился в компании одних лишь мужчин. Мы плохо пахли и обменивались грубыми шутками. Мы думали только о том, чтобы бежать вперед, отдыхать, есть, пить, ходить в туалет, обрабатывать болячки и снова бежать дальше. Лиза в такой компании будет все равно что учительница начальной школы на холостяцкой вечеринке. Я даже не был уверен, что смогу разговаривать с ней как нормальный человек и уделить ей то внимание, которого она заслуживает.

23 декабря я позвонил ей, чтобы убедиться в том, что она готова к поездке. Мы поговорили о том, какие вещи ей брать с собой, и о том, какая будет погода.

– Погоди, – сказала она. – Кто-то звонит в дверь.

Я слышал, как она разговаривает с каким-то мужчиной.

– Извини, – подошла она к трубке. – Это приходил почтальон. Я должна была расписаться в получении письма.

– Что за письмо?

Был слышно, как она открывает конверт и разворачивает письмо.

– Это из агентства «Каунтриуайд Мортгейдж»… Ох, извини, но, похоже, у тебя отобрали недвижимость за долги.

Мы думали только о том, чтобы бежать вперед, отдыхать, есть, пить, ходить в туалет, обрабатывать болячки и снова бежать дальше.

Я уезжал из Северной Каролины в полной уверенности, что все кредитные дела решены. Но это нелепо. Стоимость только одного объекта превышает 100 тысяч долларов. Как «Каунтриуайд» могло взять и присвоить их себе? Я попросил Лизу позвонить моему бухгалтеру и спросить, что мне делать и как бороться. Я был уверен, что мне удастся уладить дела, когда я вернусь домой. (Я ошибался. Недвижимость я потерял окончательно.) Сейчас же у меня не оставалось выбора, кроме как выкинуть всю эту неразбериху из головы и бежать дальше.

– Ну как ты, нормально, Кевин? – спросил я.

– Да, – ответил он.

– Рад, что скоро повидаешься с Николь?

– Ага, – улыбнулся он.

Мы бежали по свежим следам грузовика на песке, под молочно-голубым небом. Вдалеке над равниной с редкими сухими кустарниками проглядывали горы. Мы с Кевином держались рядом, Рэй нас обогнал. Я часто задавал себе вопрос, о чем Кевин думает во время бега. Он почти всегда бежал молча, сжимая губы и скрывая глаза за темными очками.

– Тебя дома спрашивают, зачем ты все это делаешь?

– Да, спрашивают, – ответил Кевин.

– Меня тоже. Я говорю, что пока у меня нет ответа на вопрос. Может, потом и расскажу зачем.

– Я тоже. Когда закончу, если закончу, – расскажу.

– А сейчас мы делаем это, потому что никто до нас такого не делал. Хочу проверить, насколько я силен и вынослив, – сказал я.

– Ага.

– Наверное, дело в эго. Ты понимаешь, что такое «эго»?

– Ага.

– Это потому, что я хочу быть особенным. Порой я не ощущаю себя особенным, и поэтому мне нужно делать что-то особенное, чтобы отличаться от других людей.

– Ага.

– Потому что если я не буду этого делать, то стану плохо относиться к себе, – сказал я. – Но это не такая уж хорошая причина.

– Я думаю, ты хочешь сделать что-то в своей жизни. Жизнь сколько длится, лет семьдесят?

– Вроде того.

– Значит, ты хочешь сделать что-то. Чтобы найти душевный покой.

– Точно. И нам нужно верить. Ты понимаешь, что такое верить?

– Да, понимаю.

– Важно верить, что мы на верном пути. На пути к чему-то еще.

– Ага, – повторил Кевин.

– Пусть это будет Бог, Аллах или Будда, но мы должны верить во что-то, не до конца нами понятое, и может, это и выведет нас к следующей стадии. Может, когда мы вернемся домой, зазвонит телефон и человек в трубке скажет: «Поздравляю тебя, Кевин! А теперь я хочу, чтобы ты сделал нечто особенное, что поможет многим людям». И кто знает, какие возможности откроются перед тобой? Ты понимаешь, что такое вера?

– Да, конечно.

– Не просто ожидание чего-то, а вера. Когда веришь, что что-то обязательно произойдет.

– Ну да.

– У нас невероятная вера, потому что мы занимаемся этим по десять-двенадцать часов каждый день, не зная зачем. Понимаешь, большинство людей, которые живут обычной жизнью, – как они думают? «Ну ладно, я верю в Бога или верю, что что-то со мной случится», но на самом деле они ничего…

– Ничего не делают, – закончил за меня Кевин.

– Точно. Они ничем не рискуют. А мы рискуем всем.

– Да.

– Мы рискуем жизнью, работой, своими семьями – всем. И у нас есть вера. Вот что такое вера. Мы верим, что, когда финишируем, с нами произойдет что-то важное.

– Ага, – подтвердил Кевин.

– Это как, допустим, ты держишь книгу, прижав к лицу, и не можешь ничего прочитать. Чтобы прочитать, нужно держать ее немного подальше. Чтобы что-то понять, нужно посмотреть на это с другой точки зрения, с другой перспективы. И этим, как я считаю, мы как раз сейчас и занимаемся. Прямо сейчас мы не можем прочитать книгу, но позже сможем.

– Ага.

Мы продолжали бежать. Я был доволен, что между нами с Кевином состоялся такой разговор. Потом я мысленно рассмеялся, когда понял, что, как обычно, почти все время говорил сам.

Вот что такое вера. Мы верим, что, когда финишируем, с нами произойдет что-то важное.

В рождественское утро – на пятьдесят четвертый день экспедиции – мы добежали до Агадеса, географического центра нашего маршрута. Город представлял собой лабиринт одноэтажных домов песочного цвета, над которыми возвышался минарет большой мечети с торчащими деревянными кольями. Я поразился тому, насколько здесь стало больше людей с момента моей ознакомительной поездки. Мохамед сказал, что кризис с водоснабжением здесь проявил себя особенно остро. Вынужденные покинуть свои земли кочевники в отчаянии устремились сюда.

Год назад Агадес выглядел светлым и радостным. Сейчас же казался распухшим трупом, готовым вот-вот лопнуть. Везде ходили туареги с запавшими глазами, в рваных одеждах, со своими небольшими стадами истощенных животных.

Мне было тяжело, но это был мой выбор. У этих же людей его не было. Мне хотелось рассказать им, что я бегаю не просто так, а ради их блага, чтобы помочь обеспечить их водой. Но, возможно, я лгал самому себе. К тому времени, когда я пересеку пустыню и соберу достаточно средств, чтобы фонд «H_2O Африка» соорудил свой первый колодец, многие из этих людей будут мертвы.

Год назад Агадес выглядел светлым и радостным. Сейчас же казался распухшим трупом, готовым вот-вот лопнуть.

В аскетичном гостиничном номере я разделся догола и встал под горячий душ – впервые за семь недель. Впечатление было фантастическим, но я не мог не думать о страданиях, свидетелем которых стал. Я не имел права так бездумно расходовать воду. Протянув руку, я решительно повернул кран и перекрыл душ.

Потом мы поехали в аэропорт встречать Лизу, Кейти и Николь. Они устали от тридцатишестичасового перелета, но были рады встрече. Я крепко обнял Лизу и не хотел отпускать. Я и не представлял, насколько соскучился по ней.

Когда женщины расположились в своих номерах, Дон предложил нам посидеть в каменном дворике гостиницы.

– Только поговорю сначала по телефону с ООН, – сказал он. – Хотелось бы сообщить хорошие новости. Ливийцам известно о нашем забеге уже девять месяцев, но они до сих пор не дают никакого ответа. Не отказывают нам, но и не говорят «да». Хотя это им ничего не стоит. Не думаю, что они вообще дадут какой-то ответ. И все же мы звоним каждому, с кем можем связаться.

Дон сказал, что к процессу подключился Омар Турби, известный американский бизнесмен ливийского происхождения. Мэтт Деймон даже улетел со съемок «Борна» в Лондоне, чтобы посетить ливийское посольство в Вашингтоне. Пока что никакой реакции.

– Какие у нас варианты? – спросил я.

– Мы можем повернуть на север, пройти через Алжир и Тунис и закончить на средиземноморском побережье. Или пройти через Чад и Судан на востоке. Но тогда мы лишимся поддержки ООН. Судан заявил, что любые американцы без надлежащих документов будут считаться шпионами. А это значит, что если нас поймают, то посадят в тюрьму или даже казнят.

Но надежда пока есть, – добавил Дон. – Отсюда до ливийской границы тысяча километров. Еще есть время. Ливийцы могут сказать «да». Но могут сказать и «нет», что после всех этих километров будет особенно обидно.

Повисло молчание. Я почувствовал общую смену настроения, словно все советовали нам сдаться.

– Думаете, уже поздно называть этот забег «Бегом по большей части Сахары»? – спросил я.

Все, кроме Кевина, рассмеялись.

Позже, рассевшись за длинным столом в ресторане, сооруженном в традиционном стиле и выглядевшем как обычный глинобитный дом, мы продолжили разговор.

– Я считаю, мы должны рассмотреть все возможные варианты, в том числе Чад и Судан, – сказал Дон.

– Ну, Чад не такой уж кошмар? – спросил я с надеждой.

– Получить разрешение нетрудно. Но ситуация там непредсказуемая. Ну а Судан – это точно большая проблема.

– Из-за конфликта в Дарфуре? – спросил Рэй.

– Да. Там все заминировано. Неразорвавшиеся мины и снаряды торчат прямо из песка. Там все плохо.

– А что вы предлагаете? – спросил я, глядя на Кевина и Рэя.

– Уж точно не бежать через Чад, верно? – спросила Лиза.

– Мне бы тоже не хотелось это слышать, – сказала Кейти.

– Я бы не стал так категорически отказываться, – высказался Рэй.

Кевин нахмурился. Судя по выражению его лица, он был готов отказаться от участия в забеге, если мы попытаемся пройти через Чад. И он опасался не зря.

– Но сейчас, как мне кажется, нам лучше двигаться к Ливии и бежать как ни в чем не бывало, – продолжил Рэй.

Это казалось лучшим планом. Бежать к Ливии в надежде, что все разрешится. Я бы мог смириться с тем, что нас развернут, но не хотел сдаваться, не попробовав.

Мы побежали на восток от Агадеса, пребывая в состоянии неопределенности. Женщины ехали в машинах поддержки и приветствовали нас на каждой остановке. Мне было приятно осознавать, что Лиза находится рядом, помогает мне и с удивлением рассматривает Сахару, которую видит впервые в жизни. От этого и я смотрел на пустыню новыми глазами. Рэй и вовсе сошел с ума от радости после встречи с Кейти и постоянно бормотал что-то несвязное. Но Кевин, похоже, рядом с Николь чувствовал себя еще более одиноким. Она напоминала ему о доме, обо всем, по чему он скучал. По их жестам и интонациям было заметно, что между ними происходят серьезные разговоры. Мне казалось, что эти разговоры не сулят ничего хорошего нашей экспедиции.

Через четыре дня Кевин подошел ко мне и сказал:

– Я думаю закончить раньше.

– Кевин, да ты же на самом деле сам этого не хочешь.

– У меня свои причины. Я вовсе не против того, чтобы изменить окружающую среду. Но бросать вызов людям – это довольно опасно. Мы проделали долгий путь. Никто не будет нас осуждать, если мы остановимся.

Я сказал, что лучше нам поговорить об этом потом, перед всей группой – и перед камерами. Я чувствовал себя обязанным запечатлевать каждый драматичный эпизод нашего путешествия. К тому же я надеялся, что к тому времени, когда соберутся все, Кевин уже одумается.

На пятьдесят девятый день, когда мы преодолели дистанцию в восемьдесят четыре марафонских забега, все собрались в палатке, и Кевин объявил, что решил покинуть экспедицию. Он собирался отправиться в Тайвань вместе с Николь на следующий же день. Я не верил своим ушам. Я мысленно говорил себе: «Ну ладно, если ему не хочется оставаться, пускай убирается на все четыре стороны». И в то же время хотел наорать на него и призвать к ответственности. Но я понимал, что, выплеснув на Кевина свое раздражение, сделаю только хуже.

Позже, после заявления Кевина, мы поговорили с Рэем наедине. Мы согласились с тем, что необходимо сделать все возможное, чтобы убедить его остаться.

– Нельзя же просто так дать ему уйти, – сказал я. – Позже он сам об этом пожалеет.

– Мы одна команда. И мы вместе должны закончить то, что начали, – поддержал Рэй.

Я чувствовал себя обязанным запечатлевать каждый драматичный эпизод нашего путешествия.

Мы пошли искать Кевина. Он стоял рядом с Николь, прислонившись к грузовику. Увидев нас, он смахнул с глаз слезы. Я спросил, можно ли с ним поговорить с глазу на глаз, и он отошел с нами в сторону.

– Тебе нельзя уходить, – начал я.

– Ты же продолжал бежать, когда тебе было плохо. Ты падал и поднимался через силу, – вступил Рэй. – Соберись с духом. Вспомни, как ты старался и сражался сам с собой.

– Это все очень трудно для меня. Я люблю вас, парни, – сказал Кевин.

Мы не знали, что будет с нами дальше. Мы просто бежали на восток. Что, если это пустая трата времени?

– Такие экспедиции всегда трудные! Постоянно возникают какие-то проблемы, и не бывает легких ответов, – увещевал я. – В том-то и весь их смысл. Всегда приходится сомневаться и ждать, что случится дальше. И потому они настолько возбуждают. Если бы они не приносили никакого удовольствия, ты бы просто бегал свои марафоны, верно? А после них пил бы воду сколько влезет, принимал душ и спокойно спал по ночам. Но ты не такой, Кевин. Ты способен на большее. Тебе самому не хочется уходить. Да, мы можем продолжить и без тебя, но хотели бы закончить вместе с тобой. Потому что мы команда.

– Совершенно верно, – добавил Рэй.

Кевин смотрел в землю.

– Не уходи, – продолжил я. – Просто добеги с нами до Ливии. Пятьсот километров. Если не передумаешь, можешь потом уйти. Так ты останешься? До Ливии?

Наконец Кевин едва заметно кивнул.

– Да! – воскликнул Рэй, поднимая сжатую в кулак руку. – Спасибо, Кев.

Я обнял Кевина за плечи и крепко сжал:

– Спасибо.

В канун Нового года мы попрощались с Лизой, Кейти и Николь. Нам было непросто смотреть, как они уезжают, особенно Кевину, который какое-то время убеждал себя, что поедет в аэропорт вместе с ними. Когда по нашим расчетам новогодний шар на Таймс-сквер в Нью-Йорке опустился до самой земли, мы отметили это событие свистелками и конфетти, которые нам оставила Лиза. Итак, наступил новый год. Теперь нам нужно было сосредоточиться на том, что ожидает нас впереди.

Следующие несколько дней выдались прохладными и ясными. Мы бежали по открытой пустыне, однообразие которой нарушали лишь песчаные волны от ветра, следы верблюдов и автомобилей. Я старался поддерживать бодрость духа, хотя по ночам, под холодным светом миллионов звезд, ощущал, как в душу пробираются неуверенность и страх. Меня добивала лодыжка. Рэй также страдал от боли в ноге и поноса. Кевин все больше замыкался в себе. Мы неизбежно теряли вес, хотя заставляли себя есть калорийную пищу – печенье, чипсы, конфеты, арахисовое масло. Я потерял восемнадцать килограммов, Рэй четырнадцать, а Кевин одиннадцать. У нас не осталось запаса жира, ничего, что служило бы дополнительным источником энергии.

Хуже всего было то, что мы не знали, что будет с нами дальше. Мы просто бежали на восток. Что, если это просто пустая трата времени? По ночам я воображал, что получаю травму, возможно, даже перелом голени, – что-то, из-за чего мне точно придется остановиться. Это было бы идеальным предлогом завершить гонку, и никто бы не стал обвинять меня в том, что я недостаточно старался. Мне не хотелось останавливаться, но невозможно все время быть оптимистом. По утрам я отгонял сомнения, ведь от меня так много зависело. Приходилось снова приниматься за работу.

– Не знаю, что со мной не так, – сказал Рэй, когда мы в очередной раз заставили себя бежать по обдуваемой ветром песчаной пустоши.

– Не парься, старина.

– Я на самом деле сомневаюсь в себе. Еще немного, и мне точно захочется уйти.

– Не волнуйся. Все образуется.

– Сегодня мне страшно, – сказал он.

– Я знаю. Мне тоже бывает страшно.

Несколько минут мы бежали молча.

– Этот страх, Рэй, – не думаю, что дело только в настоящем, понимаешь? Страх, который мы испытываем, связан со всей нашей жизнью, и как раз это и привело нас в пустыню.

– Да, – согласился Рэй.

– Ага, – отозвался Кевин.

Я не знал, что он тоже слушает.

– Поэтому мы здесь, – продолжил я. – Мы подогреваем этот страх, понимаешь? Пытаемся откормить монстра.

– Просто день выдался не очень, – сказал Рэй.

– Послушай, мы всего лишь в тридцати километрах от поворота на север. Мы могли бы повернуть и сейчас, но мне хочется посмотреть на Фачи.

Фачи – город, расположенный в оазисе, – на протяжении столетий служил важной остановкой на пути верблюжьих караванов. Мохамед говорил, что это особенное место, но, как оказалось, мы не были готовы увидеть то, что предстало нашим глазам. Он возник словно сон посреди засушливого пустынного пейзажа – сошедшие с экрана приключенческих фильмов перистые финиковые пальмы и разрушенные крепостные стены на фоне барханов. На окраине города мы пробежали мимо шахматных полей солевых ям. У низкой стены возвышались сотни конусов соли, готовых к погрузке на верблюды.

У мелких соляных водоемов сидели на корточках темнокожие женщины в цветастых платьях и с золотыми серьгами в носу. Неподалеку, среди низких кустарников, паслись ослы. Протянув руку, я дотронулся до куста и ощутил благоуханный аромат тимьяна. Возле колодца наполняли ведра мужчины. Здесь была вода. Здесь была жизнь.

Потом нас окружили дети – пятеро, затем двенадцать, двадцать, пятьдесят, сотня, – выбежавшие из тенистых переулков между приземистых глинобитных домов. Коротко подстриженные девочки в ярких платьях до лодыжек, мальчишки в футболках и пыльных штанах. Они бежали за нами, громко кричали и хохотали.

– Бонжур, бонжур! – кричали мы в ответ.

Я почувствовал, как кто-то цепляется за мою руку, и увидел мальчишку лет десяти, босоногого, тощего, в футболке с логотипом «Chicago Bulls». Он что-то кричал по-арабски.

– Молодец, мужик! – похвалил я его. – Хорошо бежишь.

Мальчишка засмеялся, держась вровень со мной. Потом к нам присоединилось больше задорно перекрикивающихся детей. Перед нами бегали туда-сюда и заливисто лаяли собаки. Я начал играть с детьми, предлагая им копировать мои движения. Я смешно поднимал колени повыше, и они делали то же самое. Потом бежал словно крадучись, на цыпочках, и они повторяли мою кошачью походку. Затем я побежал словно в замедленной съемке, широко расставляя ноги, и они отображали мои движения, как в зеркале. К игре подключились Кевин с Рэем. При этом вцепившийся в меня мальчишка так и не отпускал руки, не переставая улыбаться. Когда он сжимал пальцы, я сжимал свои в ответ.

Дети запели песню и захлопали в ладоши. Мне показалось, будто нас несут на волшебном ковре, поддерживаемом этими прекрасными веселыми детьми. Их радость передавалась мне и становилась моей. Все волнения и беспокойство о том, пустят ли нас в Ливию, испарились. Я забыл о боли в ноге, страхе и сомнениях. По лицам Кевина и Рэя было видно, что они тоже в восторге.

Никто никуда не уйдет, никто не остановится и не прервет гонку – будь то по своей воле или по воле обстоятельств. Мы обязательно побежим дальше. Если Ливия нас не пустит, мы повернем на север, в Алжир, или на юг, в Чад. Мы будем бежать до тех пор, пока не останется никого, кто посмел бы нас остановить.

Ближе к дальней окраине города дети стали покидать нас. Цеплявшийся за меня мальчишка продержался дольше остальных, но и он под конец отпустил мою руку. Когда я оглянулся, чтобы проводить его взглядом, он уже исчез. Мы с Рэем и Кевином подбежали ближе друг к другу. Рэй вытянул руку, и мы поприветствовали друг друга кулаками.

– Вот это было здорово, – сказал Рэй.

Когда мы оставили за собой низкие стены поселения, на моих глазах выступили слезы. Уж слишком быстро мы миновали Фачи, но он запомнился мне навсегда. Именно из-за таких впечатлений я и решился на этот забег. Впереди нас ожидала раскинувшаяся до горизонта пустыня с высокими барханами Тенере, а за ними была ливийская граница.

Никто никуда не уйдет, никто не остановится и не прервет гонку – будь то по своей воле или по воле обстоятельств.

Той ночью помощники установили для меня палатку, но мне захотелось поспать снаружи. Полная луна светила настолько ярко, что я несколько раз просыпался, думая, что кто-то направляет мне в глаза фонарик. В половине третьего я снова проснулся – на этот раз от звука, показавшегося мне гудком товарного поезда. Это было завывание ветра. Я сел, и оказалось, что меня засыпало песком. Футах в сорока от меня стояли палатки Рэя и Кевина, но моей палатки не было. Я поднес ладонь к глазам, защищая их от песка. Вдалеке, примерно в половине мили от нас, я разглядел какую-то черную точку, пляшущую в лунном свете. Моя палатка. Я встал и побежал было за ней, но увидел, как палатка взлетает над массивным барханом и пропадает вдали. Я рассмеялся и пожелал ей счастливого пути, надеясь, что ее найдет кто-нибудь, кому понадобится укрытие. Потом я залез обратно в свой спальный мешок. Мне нравилось спать снаружи, а теперь у меня и вовсе не оставалось выбора.

Утром ветер все еще дул – по нашим расчетам, со скоростью 64 км/час. Нам нужно было бежать прямо против него. Поскольку я был самым высоким, да и чувствовал себя лучше остальных, по крайней мере на данный момент, я побежал впереди, а Рэй с Кевином держались за мной в «кильватере». Ситуация усложнялась тем, что мы повернули на север и бежали теперь не строго параллельно барханам. Нам приходилось подниматься на них и спускаться – как серфингистам, которые пытаются вырулить из волны. Мы надели очки и постарались как можно больше прикрыться одеждой, но песок все равно пробирался в рот, нос и уши.

Обычно мы ориентировались на следы наших фургонов, проезжавших вперед, но сейчас песок почти мгновенно заносил их. У нас были портативные приборы GPS, но даже сбившись на километр, мы бы разминулись с командой поддержки. Под вечер мы целых два часа искали лагерь, а когда встретились с людьми из съемочной группы, они сказали, что у них сели аккумуляторы спутниковых телефонов и они тоже потерялись. Увидев вдалеке грузовик, мы радостно закричали.

Позже тем же вечером Дон отвел меня в сторону. Я улыбнулся ему, поскольку думал, что он собирается извиниться за то, что уехал от нас так далеко во время песчаного шторма.

– Мне, возможно, придется уехать пораньше, – сказал он. – У меня кое-какие обязательства.

Его слова меня поразили.

– Уехать?

– Да. Еще одно задание. Нужно быть на Аляске.

Меня шокировала сама мысль о том, что он может покинуть экспедицию. Но тогда у меня не оставалось сил продолжать этот разговор. Я просто отошел, повторяя себе, что это не серьезно. Он скорее всего придумает, как отложить свои дела и не доводить дело до конфликта.

Поздним утром 10 января мы с Рэем и Кевином увидели, что впереди нас поджидают Дон и его съемочная группа. Обычно в такое время суток они этого не делали. Перерыв ожидался лишь несколько часов спустя. У меня засосало под ложечкой. Может, что-то случилось с моими детьми или матерью? Может, «Лайв Плэнет» отзывает свою поддержку? Десять минут, пока я подбегал к Дону, показались мне вечностью.

– Господа, у нас хорошие новости! – объявил Дон, широко улыбаясь. – Нас ждет Ливия!

Меня шокировала сама мысль о том, что Дон может покинуть экспедицию. Я повторял себе, что это не серьезно.

У Омара Турби получилось договориться. Ливийские чиновники дали нам разрешение пробежать по их стране. Все мы радовались и обнимались.

– Они только требуют, чтобы мы отметились в кое-каких местах, как туристы. Но это нормально. Главное, что нас пустили, – сказал Дон.

– Кевин, ты понимаешь? – полушутя-полусерьезно спросил я. – Теперь ты можешь спокойно бежать дальше.

Моя радость по поводу того, что нам разрешили войти в Ливию, угасла, когда за обедом Дон снова сказал, что может покинуть экспедицию раньше намеченного срока. За столом сидела вся команда, и нас снимали.

– Не могу поверить, что ты не останешься с нами до самого конца.

– Я этого не говорил. Я сказал, что у меня на февраль намечены еще кое-какие дела. Поэтому я могу уехать пораньше. Скорее всего, второго февраля или девятого.

– Если мы не заслужили твоего уважения за шестьдесят пять дней…

– При чем тут уважение?

– Так для тебя это просто очередное задание? Я думал, что ты искренне поддерживаешь нас и наши цели. Ну, раз это не так, ты имеешь полное право поступать, как вздумаешь.

– Ну спасибо, – саркастично ответил Дон.

– Но тогда уж точно уезжай, потому что я не желаю видеть тебя, если ты сам не хочешь здесь оставаться.

– Я не говорил, что не хочу здесь оставаться.

– Но ты не делаешь ничего, чтобы остаться до конца.

– До какого конца? – спросил Дон, повышая голос. – Что ты называешь концом?

– Конец – это когда мы добежим до Каира! – воскликнул я.

Когда мы снова побежали, я был вне себя от злости. Я обогнал Рэя с Кевином, не обращая внимания на ветер и неровности под ногами. Внутри меня нарастало давление, похожее на то, какое я испытывал лет пятнадцать назад. Только тогда я знал, как от него избавляться. Я чувствовал себя обманутым и обиженным. Мне казалось, что меня покинули. Для меня это было уж слишком знакомое чувство.

На следующий день, во время перерыва, ко мне подошел оператор Стив, который присоединился к нам в Агадесе, чтобы, по замыслу Джеймса, испробовать «Русскую руку» – оборудование, позволявшее снимать сверху. Стив как раз снимал нашу с Доном перепалку.

– Сурово было вчера, – сказал Стив.

– Да уж.

Нас ждала Ливия! Чиновники дали разрешение пробежать по их стране.

Мне не хотелось говорить с ним на эту тему. У нас было правило – никаких обсуждений между командой экспедиции и съемочной группой.

– Только не теряй спокойствия духа.

Я посмотрел ему в глаза. «Спокойствие духа» – так выражались в «Анонимных Алкоголиках».

– Ты трезвенник?

– Да, – признался он. – Уже много лет.

Я почувствовал, как мое напряжение спадает – как будто ослабили перетягивающий руку жгут и кровь снова поступает в нее.

– Ну, тогда ты понимаешь.

– Как я понимаю, ты сейчас не получающий помощи зависимый. Прошло почти три месяца с тех пор, как ты общался с кем-то из бывших алкоголиков. Никаких собраний за это время. Даже удивительно, что ты еще никого не убил.

Я рассмеялся:

– Вот уж действительно. Мне кажется, здесь вообще никто не хочет оставаться. А я готов на все, что угодно, лишь бы угодить этим парням и дойти с ними до конца.

– То, что делают другие, – это не твое дело. Невозможно контролировать все.

– Но мне кажется, это моя ответственность… вся эта затея.

– Сейчас каждый занят своими страхами. Каждый сомневается, и каждый испытывает напряжение. Мне тоже нелегко. Но, может, стоит хотя бы попытаться относиться друг к другу лучше? Ты же трезвенник. Соберись, старина! Ты бежишь по гребаной Сахаре! Она прекрасна. Ты должен благодарить судьбу за то, что она дала тебе такой шанс. Ты вообще мог умереть.

Я понимал, что он прав. Мне было за что благодарить судьбу. Я был слишком требовательным. Мне хотелось, чтобы все вокруг были такими же ответственными и требовательными к себе, как и я. Все мы усердно работали, и все очень устали.

Я пошел искать Дона.

– Мне хочется, чтобы ты остался и сопровождал нас по Ливии, – сказал я, обнаружив его возле грузовика. – Не обращай внимания на то, что я говорил вчера. Я просто расстроился и вышел из себя. Я ценю, что ты сделал, и если тебе нужно будет уехать, я обниму тебя и пожелаю удачи. И надеюсь, ты поступишь со мной так же. Но на самом деле я очень хочу, чтобы ты остался.

После всех телефонных звонков, переговоров и обмена письменными сообщениями переход ливийской границы оказался на удивление обыденным. Мы прошли мимо нескольких рядов колючей проволоки, затем между двумя бочками для нефти, на которых на деревянных флагштоках были установлены зеленые ливийские флаги. Никаких охранников, никаких заборов, никакого паспортного контроля.

– И это все? – спросил я Мохамеда.

Он пожал плечами, и мы все рассмеялись. Было сказано, что наши документы проверят в ближайшем городе, где к нам также присоединится Омар Турби с дополнительным сопровождением – шестью грузовиками с вооруженными солдатами.

После нескольких месяцев, проведенных в Сахаре, я уже перестал ощущать себя туристом. Но это была Ливия, и я смотрел на все вокруг широко открытыми глазами, как любознательный ребенок. Все мне казалось интересным. Мы пробегали мимо благополучных на вид поселений с новыми блестящими заправками и магазинами, полки которых были сплошь уставлены продуктами. В облике местных жителей просматривалась уверенность, которой недоставало обитателям других стран, – уверенность в том, что у них есть доступ к воде, еде, электричеству, образованию и транспорту. Но все это доставалось ценой свободы.

Соберись, старина! Ты бежишь по Сахаре! Благодари судьбу за то, что она дала тебе такой шанс.

И местность здесь была другая. Над каменистой вулканической равниной возвышались плоские холмы и красные скалы, напоминавшие об американском Западе. Мы хотели бежать по открытой местности, но сопровождающие нас солдаты настаивали на том, чтобы мы передвигались по асфальтированному шоссе. Это означало, что мы не сможем преодолевать кратчайшее расстояние между пунктом А и пунктом Б. Однажды мы пробежали 80 километров за день, но преодолели при этом всего 26 километров маршрута.

С каждым днем наши силы таяли, и нас одолевали сомнения. У нас даже изменились голоса. Большинство членов команды чувствовали себя плохо, в том числе и Док, которому пришлось научить Дона ставить капельницу. Нога Рэя сильно болела, и мы даже опасались, что у него стрессовый перелом, но у нас не было возможности это проверить. Рэй ужасно боялся, что ему придется прервать забег.

Пробег по Ливии занял двадцать восемь дней. По большей части мы питались макаронными изделиями и туарегской пиццей – наследием, оставленным итальянскими колонизаторами первой половины двадцатого века. В последнем городке перед египетской границей нам устроили торжественные проводы: автомобили сигналили, толпа кричала, дети хлопали нас по рукам. Наши охранники обняли нас и пожелали удачи.

Радость от вхождения в Египет омрачала мысль об отъезде Дона Уэбстера. Я сильно расстраивался из-за этого. Мне казалось, он совершает большую ошибку, не окончив грандиозного дела, которое начал, и потом будет жалеть об этом. И все же, перед тем как он сел в грузовик, каждый из нас обнялся с ним на прощание.

– Держитесь, парни! – сказал Дон.

Мы также попрощались с Доком и Чаком Дейлом, которые уезжали в Каир за медицинскими припасами – и чтобы повидаться с женой Дейла. Они пообещали вернуться через несколько дней.

Для нас же с Рэем и Кевином никаких выходных не было. Теперь, когда мы находились в Египте, я поставил нам задачу – пробегать запланированные 80 километров в день, и по возможности еще больше. Мы держались, насколько могли. Все были готовы к этому и старались выложиться по полной. Но у меня были и другие мотивы. Я хотел, чтобы мы страдали. Мы уже испытали, каково это – быть слабыми и сильными, а теперь я хотел, чтобы мы ощущали себя полностью опустошенными. Это был единственный способ почувствовать что-то новое.

В большинство дней мы пробегали почти по 97 километров. Примерно на полпути через Египет к нам присоединилась Николь с большой группой из Тайваня, приехавшей, чтобы поддержать Кевина. И он действительно приободрился. И не важно, на самом ли деле он вдохновился поддержкой или только делал вид, что обрадовался, но он снова был суперзвездой.

К экспедиции также присоединилась и Кейти, и Рэй снова потерял дар речи от счастья. Чак с Доком вернулись из Каира через девять дней. Я сердился на них за то, что они отсутствовали так долго в такое важное для экспедиции время. Мы с Рэем и Кевином буквально распадались на части, и поблизости не было никого, кто мог бы нам помочь. Я встретил Чака с Доком холодно, но Рэй обнял их как потерянных щенят.

Я не понимал, почему нас бросили на такой долгий срок. Они же считали, что я просто в очередной раз дуюсь без причин, но я и в самом деле ощущал себя обманутым. В самом начале я потребовал от них преданности и верности общему делу. Я предупредил, что это будет труднее всего. Попросил оставить свое эго дома и сделать все возможное ради успеха экспедиции. И они выполнили практически все, о чем я просил, почти до самого конца. Я хотел простить их и спросить, действительно ли они считают, что я выхожу из себя по пустякам, но мне не хватило на это душевных сил.

На сто восьмой день я проснулся от сильной боли. Волдырь глубоко под мозолями на подошве вырос до размера бейсбольного мяча. Я знал, что финиш не за горами, и понимал, что эти последние дни должны многому меня научить, в том числе и терпению. Но сейчас меня меньше всего заботил мой духовный рост. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы прекратить забег.

На следующий день приехала Лиза, и это не столько придало мне энергии, сколько показало, что у меня есть люди, ради которых стоит стараться. Я мог быть разбитым, испуганным, страдающим от физической боли. Почти четыре месяца я старался не показывать слабости и страха. Но теперь мне необходима была поддержка. Необходим был кто-то рядом, кто показывал бы мне, что я неплохой человек. Кто-то, кто верил бы, что мои слова и поступки продиктованы состраданием и любовью. Лиза напомнила мне, что ничего этого не случилось бы без моей целеустремленности и преданности. Она сказала, что гордится мною и любит меня, – и тем самым придала мне сил бежать дальше.

На сто десятый день мы встали в три часа утра, чтобы добраться до пирамид в Гизе до того, как они откроются для посещения публики, – об этом договорился друг Дона Захи Хавасс. У съемочной группы было только два часа на съемки. Я старался не думать о боли в ноге, пока мы бежали в густом тумане к великим памятникам древности. Я видел, как оператор настраивает камеру, готовясь к зрелищным кадрам. Потом сквозь туман проглянуло солнце, и перед нами проступили треугольные силуэты. Это зрелище было одним из самых красивых за всю мою жизнь. Мы с Рэем и Кевином соединили руки, засмеялись и побежали к основанию Великой пирамиды. Я дотрагивался до ее камней, ощущая себя одновременно и сильным, и беспомощным. Мы немного задержались, не желая покидать такое замечательное место.

Почти четыре месяца я старался не показывать слабости и страха. Но теперь мне необходима была поддержка.

Мы решили пробежать 160 километров до Красного моря без остановки. Теперь не было поводов для задержки, потому что нам уже не нужно было себя беречь. Мы миновали хаотичный центр Каира, держась у ответвления шумного шоссе. Из автобусов валил темный выхлопной дым, автомобили и мотоциклы сновали туда-сюда как сумасшедшие, совершенно не соблюдая никаких правил. Нам показалось, что это самый опасный момент за все время. Наступила темнота, зажглись фары, а мы все еще бежали. Волдырь на моей ноге рос, и с каждым шагом боль становилась сильнее. Я старался сосредоточиться только на том, что ожидает нас впереди. Мы ненадолго остановились, чтобы поесть и полежать с часок, а потом заставили себя снова выйти на асфальт и бежать.

Джеймс еще в самом начале сказал мне, что последние кадры фильма должны быть сняты днем. Нам нужно было ускориться, чтобы поспеть к нужному времени суток. Но я не мог заставить себя бежать быстрее. После того как я сто десять дней вынуждал Кевина и Рэя двигаться дальше, мне самому пришлось замедлиться почти до шага. Я не мог поверить в то, что это происходит со мной. С такой скоростью мы точно не добежим до моря днем. По моей вине нам придется провести еще одну ночь в дороге. Я не мог позволить себе всех подвести. Нам нужно было добежать вовремя во что бы то ни стало, какой бы болью для меня это ни обернулось.

Наша троица проковыляла всю ночь. Часов в десять утра предположительно последнего дня забега – если мы поспеем к морю до заката – Рэй с Кевином сказали, что хотят немного отдохнуть.

– Может, мне продолжить? – спросил я. – Поставлю себе цель пробежать как можно дальше. А вы потом меня догоните.

– Ну ладно, – сказал Рэй. – Звучит неплохо.

Я поковылял дальше, морщась от каждого шага. Через некоторое время волдырь прорвался, и гной с кровью заполнил всю мою кроссовку. Я тут же почувствовал облегчение. Я словно стал совершенно другим человеком. Я сделал несколько пробных движений и понял, что могу перейти на широкий шаг. Я бежал медленно – не больше мили за четырнадцать минут, – но это было все равно быстрее, чем просто идти. Если продолжать в таком темпе, то, возможно, я и успею финишировать сегодня.

Я не мог всех подвести. Нужно было добежать вовремя во что бы то ни стало, какой бы болью для меня это ни обернулось.

Пробегая мимо тайваньцев, я крикнул им, что если Рэй и Кевин не догонят меня в ближайшее время, то я буду ждать их дальше на дороге. Они кивали и хлопали, но я сомневался, поняли ли они мой английский. Я продолжил неспешно бежать, прислушиваясь к звукам и поджидая Рэя и Кевина, которые могли оказаться позади меня в любой момент.

Прошла пара часов, а они так и не показались. Я подумал, уж не уснули ли они. Наконец они догнали меня и побежали рядом.

Молча мы вошли в нужный ритм.

– Чуете? – спросил я.

Это был запах моря. До него оставалось 16 километров, затем четырнадцать, затем двенадцать, шесть, четыре… И вот вдали показалась спокойная серебристая гладь.

– Вы верите, что у нас получилось?

– Не могу поверить, – отозвался Рэй. – Подумать только… Все это расстояние.

– И что дальше? – спросил Кевин.

– Амазонка? – предложил я.

– Нет, – ответил Рэй. – Это для сумасшедших.

Когда оставалось пробежать полтора километра, к нам присоединились Лиза, Кейти, Николь и вся команда. Мы вместе подошли к берегу. За 111 дней, без единого выходного, мы пробежали 7500 километров – 178 марафонов.

Я миллион раз представлял себе этот момент – как со всей скорости забегаю в море, ныряю с головой, выныриваю, кричу, брызгаюсь с другими. Вместо этого мы с Рэем и Кевином просто зашли в воду и погрузили в нее руки. Потом обнялись. Конечно, я был счастлив. У нас получилось! Но в моей радости была и доля грусти. Мне было жаль, что экспедиция закончилась.

9 сентября 2007 года мы с Реем, Кевином, Мэттом Деймоном, Беном Аффлеком и Джеймсом Моллом посетили премьеру фильма «Бегом по Сахаре» [20] на кинофестивале в Торонто. Сидя в полутемном зале, я едва сдерживал слезы. Фильм мне понравился – пока я не увидел конец. Джеймс использовал кадры, на которых я удалялся от Рэя и Кевина на последних милях, чтобы создать драматическое напряжение. Он снял Рэя и Кевина так, чтобы зритель ощущал, как они волнуются, что я их настолько обогнал. Они спрашивали друг друга, уж не хочу ли я финишировать без них. Я был в шоке от того, что ему вообще в голову пришла такая идея. Мы же были товарищами, братьями.

Если бы я хотел финишировать один, я бы не поддерживал их и не уговаривал остаться, когда они сомневались в том, нужно ли им продолжать. Или просто убежал бы вперед, потому что на протяжении почти всего забега был сильнее Рэя и Кевина. В последний день гонки я подгонял всех только для того, чтобы мы смогли закончить при дневном свете.

Когда я позже спросил Джеймса, почему он так смонтировал последние сцены, он ответил, что ему требовался конфликт для зрелищности и что я был лучшим кандидатом для его создания. В конце концов, Джеймс был автором истории, и ему хотелось рассказать ее получше. Он не хотел меня обидеть.

Несмотря на то что мне не понравились последние сцены, я понимал, что это хороший фильм, показывающий меня одним из главных участников очень важного дела. Следующие несколько лет я рекламировал «Бегом по Сахаре» по всей стране – выступал в каком-нибудь местном клубе, рассказывал об экспедиции, о том, как важно обеспечить жителей пустыни чистой водой, а потом демонстрировал фильм. Во многом благодаря зрителям, посмотревшим «Бегом по Сахаре» и решившим помочь, фонд «H_2O Африка» собрал 6 миллионов долларов. Если после просмотра фильма некоторые и приходили к мысли о том, что я болван (в том числе отец, который признался, что фильм ему очень не понравился, особенно то, как я изображен в нем), то с этим можно было смириться.

Во многом благодаря зрителям, посмотревшим «Бегом по Сахаре», фонд «H_2O Африка» собрал 6 миллионов долларов.

Глава 10

Неудача – это приправа, придающая вкус успеху.

Трумен Капоте

Приходя в себя от забега по Сахаре, я начал задумываться о том, что делать дальше. Я решил таким же образом познакомиться поближе со своей собственной страной, со всем, что в ней есть.

Я бы не стал первым человеком, пробежавшим Америку от побережья до побережья. Такие забеги устраивались с 1920-х годов, когда бегуны состязались за призовые деньги. В последнее время это стало способом привлечь внимание к какому-нибудь насущному вопросу и собрать средства для благотворительных организаций. Я, конечно же, хотел, чтобы мой трансконтинентальный забег был связан с каким-нибудь благим делом, но заодно и собирался установить рекорд. В 1980 году Фрэнк Джаннино пробежал от Сан-Франциско до Нью-Йорка за 46 дней, 8 часов и 36 минут, преодолевая ежедневно в среднем 107 километров. Джаннино установил рекорд в 28 лет; мне же исполнилось 45. Шансы были невелики, но я не собирался отказываться от своей затеи только потому, что она казалась почти невыполнимой.

Мой друг и товарищ по команде Маршалл Ульрих – один из самых успешных и выносливых бегунов мира – также подумывал о забеге через всю страну. Его шансы были еще меньше. Ему не только исполнилось 57, но он также не имел ни малейшего представления о том, как финансировать такие мероприятия. Он связался со мной и предложил бежать вместе – не как соперники, а как соотечественники, подгоняющие друг друга. Так мы и договорились.

Я планировал воспользоваться той же моделью, что и для Сахары: найти продюсерскую компанию, договориться со спонсорами и инвесторами, пробежать огромное расстояние, а затем рекламировать документальный фильм. После «Бегом по Сахаре» мне поступало много предложений о выступлениях. Я надеялся, что после очередного удачного забега передо мной откроется еще больше дверей.

Следующие несколько лет я постоянно кому-нибудь звонил, проводил презентации, договаривался, рассчитывал бюджет и планировал организацию забега через всю страну. Собирать средства даже с Мэттом Деймоном было непросто, без него же дело и вовсе казалось почти безнадежным. Наконец я нашел продюсерскую компанию, заинтересовавшуюся съемками документального фильма и разделявшую мое убеждение в том, что это должна быть история не просто о бегунах, а о чем-то большем. Мы хотели заодно выяснить, как американцы относятся к своей стране непростой осенью 2008 года. Пробегая по маленьким поселкам и большим городам, мы бы интересовались их жизнью, спрашивали их мнение по поводу пошатнувшейся экономики, кризиса на рынке жилья, грядущих президентских выборов, которые должны были состояться через неделю после нашего предполагаемого прибытия в Нью-Йорк. И истории этих обывателей переплетались бы с нашей собственной.

Я надеялся, что после очередного удачного забега передо мной откроется еще больше дверей.

Я связал между собой различных инвесторов и спонсоров, включая сеть мотелей Super 8 Motels, в которых мы собирались останавливаться по пути. Я скооперировался с «Live United», находящейся под эгидой организации «United Way», проводящей кампании в целях повышения физической подготовки молодежи. Я также попросил газету News-2-You – издание для учеников с ограниченными возможностями, освещавшее мой забег по Сахаре, – помочь мне связаться с школами по дороге. Я собрал великолепную команду, возглавляемую Чаком Дейлом, который охотно согласился сопровождать меня в забеге по еще одному континенту. И все это время, несмотря на загруженность, я продолжал тренироваться и пробегал сотни миль в неделю. Ах, ну да, еще я пережил разрыв отношений.

После возвращения из Сахары наши с Лизой отношения подошли к своего рода естественному завершению. Мы решили сделать передышку. Но оба понимали, что это конец. Я почувствовал, что значит любить, и был благодарен Лизе за это, но мы тратили слишком много времени на споры по поводу того, как нам быть дальше. Я стремился к следующим гонкам и свершениям, но чувствовал, что у нее свои планы и цели. Я открыл ей глаза на большой мир за пределами Северной Каролины, и Лиза захотела путешествовать но не со мной. Мы согласились, что нам лучше расстаться, но это не значит, что разрыв прошел безболезненно.

– Мне кажется, это MRSA.

Я лежал на кровати в номере «Super 8 Motel» в Сан-Франциско, забитом камерами, съемочным оборудованием, едой и спортивным снаряжением. Пол Лангевин, врач команды «Бегом по Америке», изучал болезненный нарыв у меня на ягодице.

– Это еще что такое? – спросил я.

– Метициллин-резистентный Staphylococcus aureus [21]. Золотистый стафилококк, очень устойчивый к антибиотикам. Крайне трудный в лечении. И где ты его подхватил? В последнее время ты посещал джакузи или сауны?

– И то и другое, – ответил я, испытав вдруг чувство вины, – недавно меня действительно приглашали на спа-курорт, чтобы выступить с речью. – Но это было в очень солидном заведении.

– Большинство здоровых людей в хорошей форме и не заметят, как инфекция пройдет. Но если организм ослаблен…

– Понятно. Но это не такая уж большая проблема, верно?

– Не совсем. С MRSA бывают и летальные исходы.

– А ты можешь дать что-то от него?

– Если я назначу курс антибиотиков, ты точно не сможешь пробегать по 113 километров в день. Да и они, скорее всего, не помогут. Посмотрим. Пока что просто старайся не доводить себя до стресса.

Я посмотрел на него и рассмеялся. В следующие полтора месяца я планировал пробегать 18 часов в сутки – примерно 805 километров в неделю. Инвесторы и спонсоры ждали отдачи своих средств, съемочная группа планировала запечатлевать каждый мой шаг, на сайте в Интернете была запланирована прямая трансляция, по которой весь мир мог бы узнавать, что я делаю днем и ночью.

Кроме того, я лично продюсировал съемки фильма, и мой бюджет уже трещал по швам. Он был составлен исходя из стоимости четырех литров бензина 2,5 доллара, а теперь цены выросли до 4 долларов. Нам же необходимо было как-то заправлять два больших внедорожника и несколько автомобилей поддержки на протяжении более чем 6437 километров.

Я пережил разрыв отношений. Я стремился к следующим гонкам, но чувствовал, что у Лизы свои планы.

Также выяснилось, что одна из задач, порученных другим, – составление подробной карты маршрута – не была выполнена. Мы могли выбирать любые дороги, но рекорд будет засчитан, только если я пробегу не менее 4989 километров, как это сделал Фрэнк Джаннино. Это означало, что в ночь перед началом забега у нас было лишь смутное представление о том, где именно мы будем бежать. Я собирался сам сесть за компьютер, изучить карты и быстро составить примерный маршрут. Неудивительно, что мой организм стал для MRSA местом проведения отвязной вечеринки.

Несмотря на все это, 13 сентября 2008 года в 5:00 мероприятие «Бегом по Америке» началось, как и было запланировано, на ступенях здания городского совета Сан-Франциско. Мы с Маршаллом немного поулыбались на камеры, а потом вместе побежали через холмистые улицы к берегу. Запах эвкалиптов и соленого моря у моста Золотые Ворота сразу же напомнил мне об «Академии приключенческих гонок Пресидио», где и началась вся эта сумасшедшая кутерьма. Мы пробежали через Саусалито, затем снова пересекли залив Сан-Франциско по мосту Ричмонд-Сан-Рафаэль и углубились в долину Напа. Маршалл обогнал меня и скрылся из виду.

Каждый шаг отдавался в моей воспаленной заднице, и боль расходилась по всему телу. И все же в первые два дня я преодолел 226 километров. На третий день, в 4:30, я уже снова был на дороге, мысленно оценивая ситуацию. Новости были неутешительными: кроме нескольких очагов MRSA на ногах, у меня натерлись пах, колени и лодыжки, а на пятке вскочил волдырь. В довершение несчастий я сильно простудился – впервые за несколько лет. Я ожидал, что первые дни будут трудными. По Сахаре я знал, что нужно перетерпеть. Дать своему организму привыкнуть, и тогда через несколько дней он начнет восстанавливаться. Но на этот раз ситуация была иной.

Трасса 88 начала свой беспощадный подъем до перевала Карсон на высоте 2636 метров. Примерно на высоте 1524 метра я догнал Маршалла, который остановился пообедать. Отдыхая, мы услышали по радио новость о банкротстве «Lehman Brothers», вызвавшем огромный спад на Нью-йоркской фондовой бирже. Крах инвестиционного банка вызвала череда невыплат по долгам и арестов недвижимости. Единственное, что утешало, так это мысль о том, что не я один лишился недвижимости. Но у меня не было времени размышлять об этом. Нужно было бежать дальше.

В Колорадо, на высоте, Маршалл заметно оживился. Он все-таки был великолепным горным бегуном. Я же лучше всего чувствовал себя на уровне моря. Он снова легко обогнал меня и, хотя я старался не отставать и держать его в поле зрения, исчез за очередным поворотом. Я остался один. От высоты у меня болела голова, тело ныло, а дорога все шла и шла вперед. Это был один из худших дней в моей жизни. Наконец часов в семь вечера я миновал перевал у Кирквуда.

Теперь мы углублялись в Неваду по трассе 50, которая, судя по дорожным знакам, была «САМОЙ БЕЗЛЮДНОЙ ДОРОГОЙ В АМЕРИКЕ». Не слишком вдохновляющее заявление. Она проходила прямо по пустынным, заросшим полынью и кустарником полям и через череду горных гряд. От типичной для конца лета жары болячки MRSA обострились. Мне пришлось сменить стиль бега, а от этого возникли новые волдыри, заставившие меня снова изменить походку. В результате заныло ахиллово сухожилие и сильно натерлись подошвы. Мы с доктором Полом снова поговорили насчет антибиотиков, но он сказал, что если я не собираюсь щадить свой организм, то принимать их бесполезно. Ночью я спал не более четырех-пяти часов – я не мог позволить себе больше, если хотел побить рекорд.

На шестой день у Маршалла уже была фора в 97 километров. Но я слышал, что у него самого возникли проблемы с ногами. Если он справляется, то и я тоже должен. Я сообщил группе поддержки, что собираюсь бежать всю ночь. Я понимал, что если догоню Маршалла, то это послужит для меня психологическим толчком и поможет избавиться от сомнений. И вот я бежал всю ночь, а потом и следующую, иногда ускоряясь, иногда переходя на шаг, стараясь облегчить болезненные ощущения. Я переставлял ноги словно в трансе, сосредоточиваясь на мигающих красных огнях внедорожника моей команды примерно в миле впереди.

По Сахаре я знал, что нужно перетерпеть, дать организму привыкнуть. Но на этот раз ситуация была иной.

После полудня 20 сентября я вдруг вспомнил, что сегодня мне исполняется 46 лет. Трудно было поверить, что прошло десятилетие с тех пор, как я отмечал свои 36 лет пирожным со свечой в горах Эквадора. Я вообще когда-нибудь перестану странствовать? Настанет ли момент, когда я закончу гонку или экспедицию и скажу: «Ну все, дело сделано. Я доволен»?

Ночью я перешел на шаг. Почти полную луну время от времени скрывали облака, издалека доносился высокий, дрожащий вой койотов. Похоже, они окружали меня со всех сторон. Я старался придерживаться желтой линии разметки посередине дороги. Потом впереди я увидел нечто странное – женщину с распущенными волосами, стоявшую у обочины. Я не мог поверить своим глазам – это была моя мать. Днем мы созванивались с ней, и она не говорила, что собирается приехать. Наверное, она решила сделать мне сюрприз на день рождения.

– Мама! – позвал я ее и постарался идти быстрее, но дорога уходила у меня из-под ног, словно движущийся ковер.

Сколько я ни старался, ноги меня не слушались.

– Мама!

Похоже, она меня не слышала. Я еще ускорил шаг. Когда я наконец дошел до того места, где она стояла, то увидел только высокий куст. Ничего себе! От усталости у меня появились галлюцинации. В испуге я прошел еще полтора километра, а потом сказал своей команде, что останавливаюсь на ночлег.

Настанет ли момент, когда я закончу гонку или экспедицию и скажу: «Ну все, дело сделано. Я доволен»?

Остин, Юрика, Эли – мелькали названия городов в Неваде. Некоторые из моих болячек исчезли, зато появились новые – особенно беспокоила меня правая лодыжка, которая покраснела, распухла и казалась горячей на ощупь. Чак делал все возможное, чтобы исцелить ее, но с каждым днем мне становилось больнее. Меня поражало, что все дается мне с таким трудом и что я не могу просто стиснуть зубы и перебороть себя. В своем ежедневном блоге в Интернете я извинялся за то, что бегу так медленно. Люди оставляли очень добрые комментарии. Они писали, что я их вдохновляю, что я их герой, что у меня все получится. Их вера в меня одновременно воодушевляла и расстраивала. Я не заслужил их похвалы. Они не знали, что я испытываю один лишь страх – страх, что очередной день будет наполнен болью, страх, что я всех подведу, страх, что Маршалл убежит так далеко, что его невозможно будет догнать, и страх, что мне придется остановиться. В глубине души я сомневался в своих физических и психических силах.

Однажды, во время перерыва, когда я сидел на садовом стуле, прижимая к лодыжке пакет со льдом, и размышлял, как же снова выйти на дорогу, ко мне подошел кто-то из съемочной группы.

– Паршиво, правда?

– Ну да, – ответил я.

– Можно кое-что спросить?

– Что?

– Ты жалеешь других?

Я посмотрел на него:

– Ну да. Стараюсь.

– А себя ты вообще когда-нибудь жалеешь?

Я понимал, что мой ответ – «нет». От себя я всегда требовал гораздо больше, чем от остальных. Не принимал никаких оправданий. Ненавидел себя за одну лишь мысль, что могу остановиться.

– Не хочу жалеть себя, – сказал я. – Я сам напросился.

– Ну, парень, тебе и вправду нужно научиться делать себе поблажки.

Каким-то образом мне удалось добежать до Юты, и мое настроение улучшилось, как бывало всякий раз, когда мы пересекали границу. Воздух в горах был прохладным и сухим, листья тополей уже пожелтели. Ко мне присоединились некоторые друзья, и с их помощью я преодолевал по 97 километров в день. Всего я пробежал 1223 километра – около четверти пути. Если я продолжу с такой же скоростью, при условии, что мое тело поддержит меня, то смогу выйти на средний показатель 113 километров в день в последние несколько недель. Шанс поставить рекорд еще есть.

Я испытывал один лишь страх. В глубине души я сомневался в своих физических и психических силах.

Но чем дальше мы бежали по Юте, тем сильнее болела моя лодыжка. Боль становилась непереносимой – раньше я не испытывал ничего подобного. Что еще тревожнее, у меня немели пальцы на правой ноге. Доктор Пол сказал, что это признак нервного повреждения, и предупредил, что если я продолжу бежать, то могу охрометь навсегда. Я не мог поверить, что дело дошло до такого. Я привык справляться с болью, но теперь рисковал получить травму, которая могла поставить крест на моей карьере бегуна.

2 октября, на двадцатый день забега, неподалеку от Прово в Юте, моя команда собралась за столиком для пикника у внедорожника. Я сидел на складном стуле и осматривал собравшихся. Я знал, что они задумали. Это было не первое вмешательство окружающих в мою жизнь.

– Это нужно прекратить, ради твоего же дальнейшего здоровья, – сказал доктор Пол. – Сегодня же.

– Я никогда ниоткуда не уходил на полпути, – ответил я.

– Я знаю, – сказал Чак. – Но я никогда и не видел, чтобы тебе было настолько плохо.

– Каждый день я получаю электронные письма от детей, которые спрашивают: «Ты еще бежишь, Чарли?» И я отвечаю им: «Да, бегу». А потом их учителя пишут, как много мои слова значат для них. И что мне теперь им сказать – что я передумал?

– Должны же быть какие-то границы, Чарли, – ответил доктор Пол.

Я посмотрел на него и на хмурые лица собравшихся.

– Мне очень жаль, – произнес я, сдерживая слезы. – Я очень старался.

Я понимал, что мероприятие «Бегом по Америке» для меня закончилось. Все эти планы, все тренировки, все проведенное вдали от родных время – ради чего все это было? Ради какой цели? Может, мой отец и прав. «Это бессмысленно». Все бессмысленно.

Покинув Сан-Франциско, я постоянно писал в блоге и твитах о том, как важно преодолевать трудности, терпеть боль, побеждать в кажущейся неравной борьбе. «Любой урок усваивается только тогда, когда он сопряжен с трудностями», – писал я. А теперь я спрашивал себя: неужели все это имеет значение только для других людей?

Я опустил глаза. Потом у меня в голове промелькнула мысль.

– Послушайте.

– Что? – спросил Пол.

– А на велосипеде мне можно ездить?

Он немного задумался.

– Ну, пожалуй, будет чертовски больно, но, наверное, хуже не станет.

Я взял у одного оператора горный велосипед и начал крутить педали. Я убеждал себя в том, что еще ничего не потеряно. Маршалл же продолжал бежать. У нас по-прежнему получался неплохой фильм. И я все еще пересекал страну, полагаясь исключительно на свое тело.

Через несколько дней я догнал Маршалла и его команду, в которую входила его жена Хезер. Ему приходилось несладко – он боролся со своими болячками и страхами. Он признался, что ему страшновато продолжать бежать в одиночку, без того, чтобы я его подгонял. Когда-то он сказал мне, что никогда не следует сходить с дистанции, что бы ни случилось, и эти слова запали мне в память. Понимает ли он, что это решение мне навязали? Сомневается ли он в моей преданности общему делу?

В следующие несколько дней между нами росло напряжение. Я огорчался от того, что так вышло со мной, и беспокоился по поводу бюджета. Мы потеряли несколько членов команды, а оставшиеся устали и чувствовали, что их заслуги недооценивают. Однажды во время полуденного перерыва мне рассказали, что Хезер посреди ночи потребовала, чтобы кто-нибудь раздобыл им с Маршаллом буррито с курицей, а также настаивала на том, чтобы члены команды стирали грязное белье мужа. Теперь это кажется мелочью, но тогда, находясь в измотанном состоянии, я буквально взбесился. Я вскочил на велосипед и что было сил погнался за Маршаллом, настроившись на драку.

– Передай своей жене, чтобы поменьше выеживалась, – сказал я, подъезжая к нему. – От нее вся команда стонет.

– Не говори о моей жене в таком тоне. Ты просто кипятишься, потому что больше не можешь бежать.

– Да, ты прав. Я кипячусь.

– Хотел стать звездой, и тебе было наплевать, финиширую я или нет.

– Чушь собачья! Я целый год вертелся как белка в колесе, чтобы мы смогли установить этот рекорд. А ты палец о палец не ударил, чтобы помочь.

– Ну-ка, посмотрим, кто сейчас бежит, а кто едет на велике.

– Пошел ты в задницу, Маршалл, – отъехал я от него, кипя от гнева.

– Сам пошел, Чарли! – проорал мне Маршалл.

Позже я попытался примириться с ним. Я до сих пор оставался исполнительным продюсером фильма, и мне было нужно, чтобы Маршалл пробежал через всю страну. Ссориться с ним по дороге – плохая идея. К тому же мы так долго называли себя друзьями. Мне не хотелось разрушать нашу дружбу. Но Маршалл продолжал сердиться.

Расстроившись от этой стычки, я колесил по Колорадо, стараясь найти хоть что-то положительное, на чем можно было бы сосредоточиться. Теперь, когда не нужно было бежать по четырнадцать часов в день, я мог больше времени потратить на посещение школ. Я наметил остановку в начальной школе Сидни в Айове. Я отправил электронное письмо учительнице Шеннон Уэлинг, с которой раньше переписывался, и сообщил, что мне пришлось несладко, но я все равно к ним заеду.

Я убеждал себя в том, что ничего не потеряно. Я все еще пересекал страну, полагаясь исключительно на свое тело.

По мере приближения к границе Айовы мною овладевало беспокойство. Действительно ли мне, человеку, который покинул гонку, стоит выступать перед этими детьми? Может, лучше избежать неловкой ситуации, не дать им разочароваться и проехать через город без остановки?

В Сидни я прибыл в холодный дождливый день. Лодыжка у меня до сих пор болела, но я смог немного пробежаться перед городом. С удивлением я увидел, что Шеннон и ее ученики, все под зонтами, встречают меня на обочине дороги примерно в миле от города. На учениках были ярко-зеленые футболки с надписью «Беги, Чарли, беги!», и они приветствовали меня громкими радостными криками. Они сгрудились вокруг меня, обняли, а потом мы побежали трусцой к их школе. На улицы в центре высыпало много людей в таких же ярких футболках с моим именем. Некоторые дети держали плакаты с надписями: «Мы верим в тебя». Меня это очень тронуло.

В актовом зале школы дети засыпали меня вопросами: болит ли у меня нога и скучаю ли я по своим детям. Они спрашивали меня, что я ел и, конечно же, как я ходил в туалет. Я говорил о том, как важно заботиться о своем здоровье, правильно питаться и выполнять физические упражнения. Я советовал им следовать своей мечте, никогда не сдаваться, не терять духа и знать, что если очень хочешь чего-то добиться и будешь усердно работать над собой, то обязательно достигнешь своей цели. Пока я говорил, меня не покидало ощущение, что я самозванец. Сам-то я сдался. И не достиг того, что хотел.

В тот день начальная школа Сидни начинала новую программу «Пешком к здоровью», приуроченную к моему визиту. Согласно этой программе, дети вместе должны были пройти в общей сложности 3103 километра – столько, сколько занимало и мое путешествие. После собрания мы вышли из школы, чтобы пробежать вместе первые километры. Перед стартом один мальчик повис у меня на руке.

– Да? – обратился я к нему.

– А вы еще к нам зайдете, когда побежите в следующий раз?

– Да-да! Зайдете? Обязательно забегайте! – отозвались другие дети.

Я советовал следовать своей мечте и никогда не сдаваться. Но сам-то сдался. И не достиг того, что хотел.

Я смотрел на их сияющие, обращенные ко мне с вопросом лица. Они не осуждали меня, не разочаровались во мне, а просто принимали таким, какой я есть, и любили меня. Мы побежали вокруг игровой площадки. Дети кричали от восторга. Я вспомнил себя ребенком: как я бегал просто для удовольствия, потому что это приносило мне радость и чувство свободы.

Я захотел побить рекорд, войти в историю, оставить свой след. Но в тот хмурый октябрьский день, когда я бегал с детьми, ничего из этого не имело ровным счетом никакого значения. Это был один из лучших дней в моей жизни.

5 ноября, на въезде в Нью-Йорк, проехав более чем за месяц почти 3700 километров на велосипеде, я слез с него и побежал через мост Джорджа Вашингтона. Лодыжка моя до сих пор ныла, но теперь мне было гораздо лучше. Позже в тот же день Маршалл поднялся по ступеням Нью-йоркской ратуши. Он пробежал весь маршрут – великое достижение. Но не побил рекорда Фрэнка Джаннино. Рекорд устоял.

Глава 11

Нет настолько храбрых людей, которых бы не беспокоили неожиданности.

Юлий Цезарь

Я оглядел толпу в поисках Бретта и Кевина и заметил их в дальнем конце помещения. Парни в рубашках поло и брюках цвета хаки? достаточно небрежно одетые для крутых. Я улыбнулся, подумав о том, как уверенно они держатся среди своих сверстников. Они вели себя как обычно, не обращая внимания на мое присутствие, и это мне нравилось. Все эти люди собрались сегодня, 19 мая 2010 года, в театре Гринсборо на премьеру документального фильма «Бегом по Америке». Хотя я и не выполнил поставленной себе задачи, этим фильмом можно было гордиться. Он был хорошо снят и показывал увлекательную историю. Когда опустился занавес и меня окружили родные, друзья и море улыбающихся незнакомцев, я был на седьмом небе от счастья.

На следующий день шесть вооруженных агентов Налоговой службы выбежали из кафе через дорогу и набросились на меня, когда я заходил в свой дом.

Первая мысль была о том, что меня приняли за другого человека. Или, возможно, в моем многоквартирном доме проживал какой-нибудь серийный убийца и эти люди хотели меня защитить. Не успел я придумать другие разумные объяснения, как меня развернули и сковали наручниками. Значит, это арест. Пока меня вели к парковке, от головокружения все казалось нереальным. Все вертелось вокруг. Я едва держался на ногах. Это неправда. Это всего лишь дурной сон. Проснись, Чарли! Пора выходить на пробежку вокруг озера Брандт.

Но я не проснулся. Меня затолкали в серебристую машину без номеров. Я пристально посмотрел на одного из агентов – он выглядел знакомо. Черт, где же я его видел? Потом вспомнил: агент по особым делам Роберт Нордландер. Он появился на пороге моей квартиры более года назад и задавал вопросы о моих инвестициях и доходах. Я честно ответил – мне нечего было скрывать, и он ушел. Тогда его визит немного обеспокоил меня, но потом я забыл про него.

Шесть вооруженных агентов Налоговой службы набросились на меня и сковали наручниками. Значит, это арест.

Меня отвезли в дом за городом. Я позвонил своему знакомому адвокату Крису Джастису и попросил его приехать как можно быстрее. Ждал я его в запертой комнате для допросов.

– Они что, напустили на тебя взвод спецназовцев? – спросил Крис, входя в двери.

Лицо его было красного цвета.

– Ну да.

– Это нелепо. Возмутительно!

Он сказал, что обычно так задерживают только опасных преступников. Я же не был Аль Капоне – обычный мужчина средних лет из Северной Каролины, проживающий в скромной квартире и разъезжающий на десятилетней машине. Крис приободрил меня, пообещав во всем разобраться, а на прощание сказал:

– Чарли, они не должны были так с тобой поступать. Но, скажу честно, дело плохо.

Я попросил Криса позвонить моему отцу и рассказать о том, что произошло.

После того как Крис ушел, меня отвели в переполненную камеру, в которой были заняты все доступные поверхности, включая пол. Кто-то храпел, некоторые рассматривали засиженный мухами потолок, некоторые бормотали что-то бессвязное, как это делают только пьяные. «Ну ладно, не проблема, – сказал я себе. – Я спал в местах и похуже и, возможно, с более опасными типами, чем эти. Буду воспринимать это как своего рода студенческую вечеринку. Переживу эту ночь, а утром попробую разобраться».

В пять утра раздался крик охранника: «Энгл!» Меня снова сковали наручниками и перевели через дорогу в федеральное здание на некое, как мне сказали, «раннее слушание». Меня поместили в камеру со стальным унитазом и длинной металлической скамьей. «Успокойся. Дыши, – повторял я себе. – Ты справишься».

Небрежно ковыляющий охранник вошел в камеру и протянул мне пачку официальных бумаг. Я стал просматривать их в надежде понять, почему я тут оказался. На первой странице огромными буквами было напечатано: «СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ против Чарльза Р. Энгла». Я держал в руках обвинение федеральных властей против меня, занимающее пятнадцать страниц. Я перелистывал страницу за страницей, в равной степени ужасаясь и изумляясь. Большинство абзацев, написанных на жутком юридическом жаргоне, я попросту не понимал. Наконец до меня дошло, что правительство США арестовало меня за предполагаемое завышение дохода при получении жилищного кредита – и за это мне грозило до тридцати лет тюрьмы. Сердце у меня ушло в пятки.

Постаравшись привести в порядок мысли, я вспоминал тот день, когда агент по особым делам Нордландер позвонил по домофону, представившись полицейским из Гринсборо, и попросил впустить его. Я подумал, что в дом пробрались грабители или возникли какие-то проблемы с пожарной безопасностью, поэтому нажал на кнопку и подождал, пока он поднимется на мой третий этаж.

Открывая дверь, я ожидал увидеть полицейского в форме. Вместо этого меня поприветствовал невысокий упитанный мужчина в обычном пиджаке и галстуке. За ним стоял напарник повыше и в три раза шире. Нордландер объявил, что они представители Уголовного отдела Налоговой службы США (IRS), и оба махнули перед моими глазами удостоверениями в таком слаженном жесте, что я подумал, что они специально тренировались. Засовывая свое удостоверение обратно, Нордландер продемонстрировал пистолет за поясом и посмотрел на меня, убедившись в том, что я заметил оружие.

Я удивился тому, что Нордландер представился агентом IRS, а не полицейским из Гринсборо, как он утверждал по домофону. Скорее всего? он считал, что я бы не стал впускать в дом представителей IRS. Возможно, он был прав. Я вырос на Юге и с опаской относился к чрезмерным проявлениям вежливости, даже со стороны агентов IRS, которые обманом проникли в мою квартиру. Я предложил им сесть, на что они согласились, и выпить, от чего они отказались.

Мне грозило до тридцати лет тюрьмы. Сердце у меня ушло в пятки.

Агент Нордландер хотел, чтобы я ответил на ряд вопросов, связанных с ссудами, которые я взял за четыре года до этого, под залог своей недвижимости в Кейп-Чарльзе, штат Вирджиния. Я не понимал, что такого интересного в этих старых ссудах, но ответил на все его вопросы. Он также поинтересовался моими доходами, имуществом и долгами. Стал расспрашивать про мой бизнес по ремонту автомобилей, про работу в программе «Экстремальный ремонт: Домашняя версия», про то, как я потерял сбережения в бизнесе по ремонту ванных. Наконец затронул и мое увлечение бегом.

Мои ответы, похоже, его не удовлетворили.

– Так почему же банк выдал деньги вам?

Мне этот вопрос показался странным. Я сказал, что лучше его задать банку. Тогда он вынул из папки какой-то документ с подписью. Сказав, что это заявка на ссуду, он ткнул пальцем и спросил:

– Это ваша подпись?

Я посмотрел на бумагу. Там былb указанs моb имя и фамилия, но подпись точно была не моя.

– Нет.

– Это вы поставили свои инициалы здесь и здесь? – указывал Нордландер на буквы своим пухлым пальцем.

– Нет.

Инициалы были моими – ЧЭ, но поставил их не я.

Нордландер задал еще несколько вопросов. Потом они с помощником сидели некоторое время молча. Я думал, когда же эти «Лорел и Харди» [22] уйдут. Наконец они встали и направились к двери.

– А можно спросить… Почему вы вообще задаете мне эти вопросы?

– Я видел фильм о том, как вы пересекаете пустыню Сахару, – ответил Нордландер. – Я подумал, как такой человек, как вы, может позволить себе подобное мероприятие. И решил разузнать о вас побольше.

Их визит обеспокоил меня настолько, что я сразу же позвонил Крису Джастису.

– Агенты IRS? – переспросил он. – Ты же им ничего не рассказал, правда?

Я признался, что довольно долго отвечал на их вопросы.

– Мне нечего скрывать.

Я буквально почувствовал, как он качает головой на том конце телефонной линии.

– Федералы не станут стучаться к тебе в дверь, если не уверены, что ты в чем-то виновен. В следующий раз не говори с ними без меня.

Слова Криса меня обеспокоили на некоторое время, но потом я забыл о Нордландере. Я решил, что мои ответы его удовлетворили. Но теперь, держа в руках обвинение, понял, что ошибался.

Агент IRS расспрашивал о моих доходах, имуществе и долгах. Наконец поинтересовался и моим увлечением бегом.

Проходил час за часом. Я расхаживал по камере взад и вперед. Наконец незадолго до трех часов дня появился охранник и сказал, что нужно выходить. Крис договорился со своим профессиональным партнером Скоттом Култером, и тот должен был представлять меня. Скотт ожидал меня в зале суда.

– Неплохой костюмчик, – сказал он, показывая на мой красный тюремный комбинезон.

– Спасибо, – ответил я, понимая, что он хочет успокоить меня.

Было зачитано обвинение и назначена дата следующего слушания, которое должно было состояться в Норфолке, штат Вирджиния. Затем представитель федералов попросил судью оставить меня под стражей. По его словам, риск того, что я скроюсь, слишком высок, потому что я часто путешествую по всему свету. К счастью, судья не согласился с ним и отпустил меня под залог в 15 000 долларов.

Тридцать часов я не спал и не ел. Я испачкался, сидя на полу в тюрьме округа. Я думал об оставленной в раковине грязной посуде и не мог дождаться, когда помою ее. Обычно я не так усердно отношусь к домашним обязанностям. Но теперь меня утешала сама мысль о том, чтобы сделать что-то повседневное и привычное, разобрать беспорядок, который мне по силам.

Когда я скинул с себя комбинезон и расписался в документах, охранник подвел меня к лифту, ведущему в подземный гараж. Раскрылись двери, и я сразу же увидел агента особого назначения Роберта Нордландера у автомобиля.

– Ну, как провели вечерок? – спросил он с усмешкой, пародируя манеры южан.

– Замечательно.

Я спросил Нордландера, как вернуть отобранные у меня вещи. Словно по волшебству, он вынул откуда-то пластиковый пакет с моим телефоном и некоторыми другими вещами, которые у меня нашли в карманах во время ареста. Пакет уже был распечатан, и пока я доставал телефон, Нордландер не сводил с меня глаз. Когда у меня отобрали телефон, он был полностью заряжен, и я помню, что выключил его. Теперь же он был полностью разряжен. Вот дерьмо. Как мне теперь добраться домой, если я никому не могу позвонить и попросить забрать меня?

– Подвезти? – предложил Нордландер.

Мой дом находился километрах в шестнадцати от здания суда. Я посмотрел на удобно припаркованную машину Нордландера. У распахнутой двери водителя, разглядывая меня через автомобиль, стоял его напарник.

Я задумался. Уж очень мне хотелось попасть домой.

– Ну ладно.

– Тогда повернитесь, мне нужно снова надеть на вас наручники.

Я попытался было возразить, но он защелкнул на моих руках наручники и усадил на заднее сиденье. От него сильно пахло лосьоном после бритья, его пистолет промелькнул в нескольких сантиметрах от моего лица. Обойдя автомобиль, он сел рядом со мной.

Мы выехали из гаража и направились к моему дому.

Некоторое время мы молчали, но через несколько минут Нордландер наклонился и сказал:

– Хотите один бесплатный совет?

Я замялся. Затем с ноткой сарказма в голосе ответил:

– Валяйте?

– У нас все записано про вас. Лучше вам обратиться к федеральному прокурору США и заключить сделку.

Я не понимал, о чем говорит Нордландер, и слишком устал, чтобы пытаться разобраться. Приехав домой, я принял душ и позвонил детям. Они расстроились, но я уверил их, что волноваться не о чем. Потом позвонил матери. В последнее время у нее ухудшилась память, и она часто все путала, поэтому я постарался описать случившееся как можно проще. Я сказал, что это какая-то ошибка, которая будет исправлена. Наконец я позвонил отцу.

– Чарли! Я только что говорил с Крисом Джастисом. Это полная чушь! – воскликнул он.

– Я на самом деле не понимаю, что происходит.

– Я занимаюсь продажей недвижимости пятнадцать лет. В середине 2000-х любой банк мог выдать тебе любой кредит, если у тебя хотя бы прослушивался пульс! Они наживались на этом так, как тебе и не снилось.

– Так ты думаешь, все будет в порядке?

– Конечно. Только не вешай нос. Мы выведем этих ублюдков на чистую воду. Перешли все, что у тебя есть, и не волнуйся так сильно.

– Спасибо, папа. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, Чарли.

На следующее утро я поехал, как мне было приказано, в офис Кэйрен Фрэнкс в Государственном учреждении Гринсборо. Она была назначена моим «досудебным инспектором», что бы это ни значило. Миссис Фрэнкс отнеслась ко мне любезно, хотя в ее обязанности, в частности, входило надежно закрепить браслет наблюдения у меня на ноге. Я спросил, есть ли у них другие цвета, кроме черного. Она вежливо рассмеялась, хотя, должно быть, слышала эту шутку много раз.

Мне разрешили перемещаться только в пределах Среднего округа Северной Каролины. Мне нельзя было покидать дом до восьми утра, и я должен был возвращаться к семи вечера. Если мне понадобится посетить другое место, то нужно получить разрешение. Без возможности свободно перемещаться я не мог зарабатывать деньги, а значит, не мог платить за квартиру и помогать детям.

У нас все записано про вас. Лучше вам обратиться к федеральному прокурору США и заключить сделку.

Новости о моем аресте разошлись повсюду: о нем трубили в газетах и по телевидению, его обсуждали в регулярно читаемых мною блогах. Те же средства массовой информации, которые недавно наперебой хвалили меня за достижения, теперь, казалось, с каким-то злорадством сообщали о моем «падении». Многие просто перепечатывали официальное сообщение о «мошеннической ипотечной схеме», как будто моя вина уже была доказана. Ни один журналист не потрудился даже связаться со мной.

Я понял, что люди, посмотревшие «Бегом по Сахаре» и решившие, что я самолюбивый болван, охотно верили и в то, что я совершил преступление. Я видел комментарии в Интернете: «Вот видите, я же говорил, что он мудак», «Он украл миллионы в этом фонде пресной воды», «Он сжег свою недвижимость, чтобы получить деньги», «Преступная карьера!», «Мошенник!». Некоторые даже предполагали, что я украл деньги, чтобы профинансировать забег по Сахаре, как будто Мэтту Деймону были необходимы мои наличные, добытые преступным путем.

Я всегда считал, что меня не заботит мнение окружающих. Но я ошибался. Такие комментарии и отзывы серьезно задевали меня. Но я знал, что оправдываться бесполезно. Мои отговорки только подлили бы масла в огонь.

С другой стороны, у меня появилось и много защитников. Друзья предлагали помочь мне с детьми. Другие выступали в средствах массовой информации и слали письма в местные газеты, описывая меня как хорошего человека. Некоторые присылали мне запеканки и пирожки. Я постоянно слышал: «Чарли, мне так жаль», как будто бы у меня обнаружили смертельную болезнь в последней стадии. Мне не хотелось, чтобы меня жалели. Я ненавидел жалость и беспокойство в их глазах. Я сам начинал их утешать и говорить, что все будет хорошо.

Потом я предстал перед судьей в Норфолке, который должен был объявить дату слушания моего дела. После недолгого выступления он заявил, что ввиду моих скромных доходов я могу получить общественного адвоката. Я сказал, что отказываюсь от него. Потом мне велели пройти к своему «досудебному надзирателю». Я поприветствовал женщину за столом и спросил, правильно ли я зашел. Она не поднимала головы. Я ждал. Она взяла какую-то бумагу и без всякой интонации и пауз начала зачитывать длинный список того, что мне можно, а чего нельзя.

Закончив, она наконец-то посмотрела мне в глаза:

– Если нарушите, я лично посажу вас за решетку до начала заседания.

Я кивнул.

– Дальше по коридору, – показала она. – Анализ мочи.

Те же СМИ, что недавно наперебой хвалили меня за достижения, теперь со злорадством сообщали о моем «падении».

Результаты анализа меня нисколько не волновали. Меня беспокоила сама процедура: мне было трудно мочиться, когда кто-то стоит у меня за плечом и ждет – так близко, что при желании может ухватиться за мои причиндалы. К счастью, наблюдатель этого не сделал. С момента ареста я мало спал, почти не ел и не пил. Я был в таком стрессе и так обезвожен, что ничего не смог выдавить из себя. Близился вечер, и я хотел побыстрее отправиться обратно в Гринсборо, поэтому еще в комнате ожидания выпил несколько литров воды, надеясь, что это поможет.

Еще две попытки так ничем и не закончились. Если я не сдам анализ до пяти вечера, мне придется приезжать еще раз утром. Я стоял над унитазом, закрыв глаза, стараясь не обращать внимания на то, как охранник мычит что-то под песню Элтона Джона. Я даже пустил воду в раковине, представляя себе, как капли мочи падают в баночку. Напрягаясь, я с каждым разом ощущал, как приближаюсь к началу процесса, но не мог настроиться на нужный лад. Я подумал, что если поднатужусь сильнее, то, пожалуй, испачкаю штаны. Охранник о чем-то непринужденно заговорил со мной, очевидно пытаясь мне помочь расслабиться. Натужившись в последний раз, я испустил газы с невероятно громким звуком, но вышедшей мочи оказалось достаточно для анализа. Повернувшись, я с извиняющимся выражением лица протянул баночку с узкой полоской желтой жидкости на дне.

Моя моча оказалась «чистой», и в пять с небольшим вечера я вышел из здания суда, измотанный, но как следует напившийся. Под дворниками на ветровом стекле моего автомобиля красовался штрафной талон на 50 долларов. Из-за пробок и из-за того, что я останавливался каждые двадцать минут, чтобы помочиться, поездка домой заняла более семи часов.

Последствия ареста в моей жизни не заставили себя ждать. Спонсоры исчезли без всякого предупреждения. Были отменены выступления, за которые я надеялся получить деньги. Но самое неприятное заключалось в том, что меня исключили из нескольких некоммерческих организаций, в том числе и из фонда чистой воды «H_2O Африка», который я помог основать. И не просто исключили, а удалили всякие упоминания обо мне, словно меня никогда не существовало.

За несколько месяцев до этого я стал встречаться с Нормой Бастидас, бегуньей, альпинисткой и просто рассудительной женщиной, матерью двух сыновей. Когда меня арестовали, она как раз восходила на гору Мак-Кинли. Даже если бы у меня была возможность с ней связаться, я бы отказался. Я восходил на эту гору и понимал, что подъем на нее требует исключительной сосредоточенности. Я решил рассказать ей о том, что случилось, после, когда она закончит. До этого наши отношения быстро развивались, но я догадывался, что продолжения не будет. И оказался прав.

Уолтер Долтон, назначенный мне государственный защитник, был примерно моего возраста. У него были седеющие волосы и густые усы. Первым делом он сообщил, что тоже бегает. Это показалось мне хорошим знаком, но мое воодушевление вскоре исчезло. Следующие минут двадцать Долтон вздыхал, почесывал брови и жаловался на чрезмерную нагрузку. Ему приходилось разрываться между разными делами, и к тому же он мало знал о недвижимости. До этого он только один раз вел дело по ипотечному мошенничеству.

– И как оно прошло? – поинтересовался я.

– Ах да. Его признали виновным. Очевидный случай.

Последствия ареста не заставили себя ждать. Самое неприятное – меня исключили из фонда «H^2O Африка».

Я старался держать себя в руках. Я повторял себе, что если Долтон как следует покопается в фактах, то постарается сделать все возможное, чтобы выиграть. Когда он предложил посетить его офис, чтобы «ознакомиться с материалами», во мне затеплилась надежда. Согласно закону, сторона обвинения должна была предъявить все собранные в ходе следствия материалы, даже если они неблагоприятны для нее.

Я прошел в офис Долтона, ожидая увидеть огромную коробку с документами, которые мы будем раскладывать на столе. Вместо этого он протянул мне компакт-диск.

– Что это?

Долтон кивнул:

– На этом диске сотни файлов. Так что вам в каком-то смысле облегчили работу.

Я бы предпочел услышать «нам облегчили работу». Но, так или иначе, мне не терпелось приступить к разбору материалов.

– А вы не могли бы объяснить, что там? Что я должен найти?

– Ни малейшего представления. Не было времени посмотреть… Ах да, в записке от обвинителя сообщалось, что помимо документов там еще аудиозаписи часа на три.

Я насторожился. С тех пор как Нордландер сказал, что у них «все записано», я постоянно рылся в памяти, стараясь припомнить, с кем и когда говорил.

– Сейчас мы слушаем эти записи, – сказал Долтон.

Меня приободрило слово «мы». Тут в кабинет вошла молодая женщина лет двадцати с небольшим. Он представил ее как проходящую стажировку помощницу и сказал, что она будет помогать нам несколько недель. Помощница сообщила, что прослушала первые два часа записей и пока не обнаружила ничего стоящего. Пододвинув ко мне стул, она включила компьютер.

Я с удивлением наблюдал за тем, как весь экран заполоняют папки с файлами.

– Это все по моему делу?

Помощница подняла бровь и посмотрела на меня:

– Вы еще ничего не видели.

Она оказалась права. Каждая папка содержала десятки документов. Меня словно подвели к огромному стогу сена, в котором нужно найти какие-то иголки, но я не имел ни малейшего представления, с чего начинать.

Помощница надела наушники и продолжила прослушивать записи. Время шло. Я пролистывал сотни страниц документов. Некоторые из них имели отношение к закладным по недвижимости, другие были написаны на таком чудовищном юридическом жаргоне, что я не совсем понимал, к чему они относятся.

– А! По-моему, я что-то нашла! – воскликнула помощница Долтона и сняла наушники. – Вы помните, как обедали в ресторане с женщиной, агентом IRS под прикрытием?

Я посмотрел на нее непонимающим взглядом. Судя по ее тону, я должен был прекрасно об этом помнить.

– Ее зовут Эллен Берроуз. Вам что-то говорит это имя?

Я задумался и припомнил, как встречался с одной женщиной по имени Эллен неподалеку от своего дома примерно год назад. Привлекательная и стройная незнакомка, которая сказала, что собирается переехать в мой дом. Она задала несколько вопросов об этом районе, обо мне и призналась, что увлекается бегом. Потом она предложила пообедать.

– Конечно! – согласился я, внутренне раздуваясь от гордости из-за того, что произвел такое замечательное первое впечатление.

Мы пообедали вместе только один раз, и с тех пор я ее не видел. Мысленно я занес ее в категорию «Приятная, но ничего особенного».

– Это всего несколько предложений. – Помощница протянула мне наушники. – Извините, но вы едва ушли оттуда живым.

Меня смутило, что какая-то стажерка слушает мои разговоры, которые я считал сугубо личными. Кто знает, какие глупости я мог наговорить за два часа беседы с симпатичной женщиной. Я нажал кнопку проигрывания. Затем перемотал запись, думая, что что-то пропустил. Сняв наушники, я обратился к помощнице:

– И это все?

Она кивнула.

– Но тут ничего нет. Как обвинение может называть это доказательством моей вины? Вы вообще слышали какое-то мое признание?

Помощница пожала плечами и подняла вверх глаза, словно в поисках ответа, но, по всей видимости, ничего не нашла.

– Вам стоит поговорить об этом с мистером Долтоном.

Защитник предложил «ознакомиться с материалами» по моему делу, и во мне затеплилась надежда.

Во время того разговора Эллен Берроуз сообщила, что по роду своей деятельности помогает людям с инвестициями. Я помню, что она сама направила нашу беседу в это русло. Это не было моей обычной темой светских бесед, но она, казалось, приходила в восхищение от всего, что было связано со мной. Предполагаемым «доказательством» был отрывок в тридцать секунд, когда я рассказывал о своей недвижимости. В одном длинном предложении я поведал ей о паре так называемых «ложных кредитов» и о том, что ипотечный брокер указал мой доход в 400 000 долларов, хотя знал, что это не так. Это было небрежное замечание – я не объяснил, что узнал о «ложных кредитах» незадолго до этого, из передачи-расследования Скотта Пелли. «Ложными» на профессиональном жаргоне назывались кредиты, для получения которых требовалось мало документов или не требовалось совсем. После передачи я заинтересовался этим настолько, что вынул из ящика все деловые письма за 2006 год, некоторые из которых даже не открывал. Брокер заполнял мою заявку по телефону, и я не обращал внимания на детали. И оказалось, что я получил как раз такой кредит, о котором рассказывал Скотт Пелли.

Я так и застыл на месте, поняв, что именно это обвинение называют моим «признанием». Но это указывало только на мои бестолковые попытки произвести впечатление на женщину, которую, как ни странно, казалось бы, ни с того ни с сего заинтересовал разговор о кредитах. Это не было никаким признанием. Если уж на то пошло, то обвинить можно было только моего брокера Джона Хеллмана, который указал недостоверные сведения о моих доходах без моего ведома. И кроме того, как я мог признаться в том, о чем даже не знал в то время, когда брал кредиты, в 2005 и 2006 годах?

Такое шаткое основание для обвинения придало мне сил, и я еще несколько часов разбирал файлы: внутренние докладные записки IRS, банковские выписки, заявки на ипотеку и налоговые декларации. Я был в шоке, увидев перечень моих вещей, найденных в мусорном баке. В самом деле? Нордландер рылся в моей помойке? Мне вдруг стало не по себе. С меня было довольно на этот день.

Я встречался с Долтоном еще несколько раз. Меня обескураживало его поведение – он планировал выстроить мою «защиту», исходя из предположения, что я признаю свою вину. Возможно, он и верил в то, что я не виноват, но его стратегия заключалась в том, чтобы минимизировать худший результат, то есть признание моей вины в суде. Он сказал, что в таком случае мне грозит больший срок и лучше признаться сейчас.

Он, казалось, даже обрадовался, когда помощник федерального прокурора Джозеф Коски и агент Нордландер обратились к нему с предложением заключить сделку о досудебном признании вины с моей стороны. Я мог признаться во всех пятнадцати предъявленных мне обвинениях. Есть из чего выбирать! Долтон записал эти пункты на доске для презентаций, объяснил значение каждого и зачеркнул те, на которые мне лучше было не отвечать.

Презентация Долтона «101 способ признать себя виновным» была четкой и понятной, но он зря тратил свои силы. Я ни при каких обстоятельствах не собирался признавать свою вину. Мне было даже немного жалко его. В тот день он казался самым оживленным за все время, что я его знал. Я немного посмотрел на доску, делая вид, что обдумываю его советы, а потом сказал:

– А почему бы просто не рассказать правду и не посмотреть, что получится?

Долтон уставился на меня так, словно на моих плечах выросла вторая голова.

– Если вы на суде выступите в свою защиту, то вас почти точно обвинят в воспрепятствовании осуществлению правосудия.

– Что?

– Если вы выступите в свою защиту и вас признают виновным, то суд выскажет предположение, что вы лгали и, следовательно, создавали помехи правосудию. А за такое могут назначить еще два года тюрьмы.

– Значит, вы утверждаете, что если я здесь, в Америке, буду защищать себя, поскольку ничего плохого не совершал, то мне могут добавить к приговору два года после того, как признают виновным?

Долтон кивнул.

Я покинул его кабинет в смятении и страхе. Мне казалось, что меня засасывает какая-то воронка федеральной судебной системы и что я словно бык, которого ведут на убой.

К тому времени отцу переправили копию диска с материалами, и он часами читал, распечатывал и сортировал документы. Мы говорили по телефону несколько раз в день, обмениваясь крупицами сведений, которые могли бы переломить ситуацию в нашу пользу. Мы понимали, что сам Долтон по своей воле ничего раскапывать не станет. Эта задача была возложена на нас. Мы решили, что мне нужно подать запрос на поездку в Калифорнию на неделю. Тогда мы могли бы поработать вместе. Предъявив Долтону разложенные по полочкам документы, можно было бы попробовать переубедить его. Разрешение я получил.

Отец встретил меня в аэропорту, обнял и тут же, без всяких прелюдий, приступил к делу.

– Что за куча дерьма! Чертовы брокеры свалили всю вину на тебя! – сетовал он, пока мы шли к машине.

– Я знаю.

– Пользовались тем, что банки негласно развязали им руки, а правительство смотрит сквозь пальцы. Всучивали свои грабительские кредиты, зная, что их никто не выплатит, но им было наплевать, потому что они все равно отдавали не свои деньги! В итоге банки разбогатели, а тебе даже подтереться нечем.

– Вот именно.

– А теперь еще и за решетку тебя хотят посадить? Вот это совсем задница. Чертовы ублюдки. – Он сел за руль и посмотрел на меня: – Ну, как долетел?

Мне казалось, что меня засасывает какая-то воронка федеральной судебной системы и что я словно бык, которого ведут на убой.

Я рассмеялся. Прямота и напор отца порой приводили к конфликтам между нами, но сейчас я любил его за это. Впервые в жизни мы с отцом действовали как одна команда. Мне стало спокойно на душе. Просто было немного жаль, что нас свела такая неприятность.

В кабинете отца оказалось целое море документов, разбросанных по столам и полу.

Мы верили, что сможем доказать, что я взял жилищный кредит по обычной на тот момент схеме. Брокеры регулярно завышали доходы заемщиков без их разрешения, часто подделывая подписи, и получали за это большие комиссионные. Мои кредиты не отличались от миллионов других кредитов, выданных американцам в тот период. Я даже не подавал запрос на какой-то особенный кредит. Так это не работало. Джон Хеллман просто предоставил мне кредит без всяких документов и подтверждения платежеспособности – после такие кредиты прозвали «ложными». Если я и был в чем-то виноват, так только в том, что доверился профессионалу.

Большинство «драгоценностей», которые я выудил из вороха документов, были составлены агентом по особым делам Нордландером. Страница за страницей открывали тактику, которой он пользовался, преследуя меня. Он потратил более семиста часов на прочтение моих налоговых деклараций, но внутренняя документация IRS не подтверждала никаких незадекларированных доходов. Это Нордландера не смутило и не остановило.

В конечном счете он воспользовался законом о борьбе с терроризмом (Patriot Act), чтобы без конкретных обвинений высказать своему начальству озабоченность предполагаемым отмыванием денег. Это позволило ему и его приспешникам из IRS рыться в моем мусоре, просматривать мою почту и следить за мной и даже за некоторыми моими знакомыми.

По какой-то причине он начал с утверждения: «Чарли Энгл виновен в… чем-то» и усердно подыскивал любые доказательства. Я этого не понимал. Что заставило этого человека пристально рассматривать меня через прицел своего оружия? Судя по протоколам, Большое жюри интересовал тот же вопрос. Один из членов жюри спросил Нордландера, отчего он так прицепился к бегуну без криминального прошлого.

Впервые в жизни мы с отцом действовали как одна команда. Просто было жаль, что нас свела такая неприятность.

На это Нордландер ответил: «Я считаю, что никто не смог бы пробежать по пустыне Гоби, постоянно посещать мероприятия то там, то здесь, ездить по другим делам – и все это за пару лет, без особого источника доходов».

Член Большого жюри продолжил: «И все же мне трудно понять, почему вы выбрали объектом своего внимания именно мистера Энгла. Есть ли что-то еще, что кажется вам подозрительным? Похоже, нам чего-то недоговаривают. Вы и с другими людьми так поступаете?»

Нордландер отвечал: «Ну, э-ммм, обычно бывает проще: например, шикарный „Феррари“. Если я навожу справки и оказывается, что человек заработал в год пятьсот тысяч долларов, то это нормально. Без проблем. Если же такая ситуация не кажется нормальной, я присматриваюсь внимательнее».

Однажды отец поднял голову от стола, распахнув глаза от удивления.

– Знаешь что? Оказывается, Федеральная корпорация по страхованию вкладов вообще не имеет никакого отношения к твоим кредитам! Твои заимодавцы, за исключением банка «Shore Bank» в Кейп-Чарльзе, это то, что называется «кредиторы-претенденты». Они просто выдают кредиты, потом объединяют их и продают скопом. Твой единственный кредит в «Shore» был задокументирован, и ты полностью расплатился по нему. Другие не были застрахованы в FDIC.

– Значит, Нордландер не понимал этого? Или понимал, но проигнорировал?

– Это не важно. Как только федералы увидят, что здесь нет никаких кредитов, застрахованных на федеральном уровне, они сразу же должны прекратить это дело. Федеральное правительство не имеет права предъявлять обвинение. Но они уже потратили на расследование семьсот часов.

Я вернулся в Гринсборо полный надежд, уверенный в том, что мы докопались до сути дела и сможем убедить жюри, что эти обвинения – сплошная профанация. Я договорился о встрече с Крисом Джастисом. Мне хотелось как показать ему, что мы нашли, так и услышать от него слова поддержки и уверения в том, что мы выиграем дело.

– Посмотри вот это, – сказал я, показывая на подпись на одном из кредитных договоров.

На нем очень четко, как будто черным фломастером, были обведены слова «ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ДОХОДА НЕ ТРЕБУЕТСЯ, СПАСИБО!»

– Хеллман никогда и не интересовался моим доходом.

– Хорошо, я посмотрю, – пообещал Крис.

– И еще. В этом документе гарант-поручитель утверждает, что требуемый доход должен составлять тридцать две тысячи пятьсот долларов в месяц, и волшебным образом та же самая сумма указана в моей заявке на кредит с поддельными инициалами. Поручитель работает в том же месте, что и Хеллман. Похоже, они связаны между собой.

– Возможно. Но ты подписал все окончательные документы, которые получил по почте, включая заявку на кредит с подложными цифрами. Я понимаю, кредит уже заранее был одобрен, но все равно – ты поставил свою подпись.

– Я расписался там, где были поставлены галочки! Я не читал весь набор документов. Их вообще кто-то читает?

Крис пожал плечами:

– Некоторые читают. Немногие, но это не важно. Ты поставил подпись.

– Я не знал, что расписываюсь под сплошной выдумкой! Я просто расписался там, где мне велел мой нотариус, – как обычно.

Крис положил руку мне на плечо:

– Чарли, я знаю. Я и в самом деле тебе сочувствую. Паршивая ситуация. Я понимаю, что ты усердно работал и почти во всем прав. Тебя подставили. Но ты должен кое-что понять. Когда в Америке кого-нибудь обвиняют федералы, этот человек с вероятностью в 99 % получает приговор, идет ли он на суд или соглашается признать вину. Мне жаль, Чарли, но упекут за решетку тебя.

Я отстранил его руку:

– Ну, ты умеешь обнадежить.

– Так уж это устроено. Ты ничего не сможешь поделать. Никто не сможет.

Мне захотелось ударить его. Я собрал свои тщательно рассортированные документы и выбежал из кабинета. Сев в машину, я направился в Каунтри-парк. Раньше этим днем я уже пробежал шестнадцать километров, и спортивная форма до сих пор лежала на сиденье. Смеркалось, но по-прежнему стояла жара. На парковке не было ни души. Я переоделся в шорты и футболку и побежал по тропе через рощу. Несколько километров я бежал с изматывающей скоростью, надеясь устать и испытать столь необходимое мне чувство освобождения. Я знал каждый сантиметр на этих дорожках. Знал, где из почвы выступают корни и где подстерегает предательская кочка.

Наконец, почти полностью обессилев, я сбавил темп. Стемнело, и высокие дубы словно сгрудились вокруг меня. Я прислушивался к скрежету цикад и руладам древесных лягушек. С меня текли струйки пота. Добравшись до парковки, я остановился и посмотрел на небо. Летний ветерок охладил мою разгоряченную кожу. «По крайней мере, у меня есть это, – подумал я. – У меня есть бег. Его у меня никто не отнимет».

После долгих разговоров с Долтоном, не изменивших его отношения к моему делу, мы с отцом пришли к мнению, что нам нужен другой адвокат. Отец предложил потратить часть своих сбережений, чтобы нанять частного адвоката. Он был человеком небогатым, и для него такой шаг много значил. Сам бы я никогда не попросил его о помощи, но с благодарностью принял это предложение.

Адвокат Пол Сан, партнер одного из друзей детства моего отца, согласился работать с нами по сниженным расценкам. Это была отличная новость. Оставалась только одна загвоздка. Он посещал юридическую школу при Университете Дьюка. Как любой коренной уроженец Северной Каролины, я испытывал предубеждение против Университета Дьюка. Пол согласился не обращать внимания на мои футболки с логотипом Университета Северной Каролины, которые я носил почти ежедневно. Я же пообещал, что если он разберется во всем этом бардаке, я в будущем сезоне буду носить только футболки с логотипом баскетбольной команды Дьюка.

По крайней мере, у меня есть это. У меня есть бег. Его у меня никто не отнимет.

Пол, офис которого находился в Роли, был примерно моего возраста и увлекался велосипедом. Мне он показался немного тихим и скрытным для юриста, но я надеялся, что в деле он себя покажет. В области недвижимости у него было мало опыта. Но я подумал, что раз уж мы с отцом смогли выяснить кое-какие подробности моего дела, то Пол и подавно сможет.

Слушание моего дела началось 28 сентября 2010 года. Обвинитель назвал меня лжецом сотню раз и разглагольствовал по поводу моего образа жизни, как будто я занимал пентхаус на Ривьере. Аудиозапись длиной полминуты проигрывалась снова и снова. Я терпеливо ждал, пока мое дело предъявит адвокат. Но с каждым днем меня все больше беспокоило его поведение. Он скорее заботился о том, чтобы не оскорбить судью, и не использовал те наши наработки, которые, по моему мнению, должны были произвести самое большое впечатление. Он не спрашивал Нордландера о его выступлении перед Большим жюри. Он даже не оказывал давления на Джона Хеллмана, моего ипотечного брокера, которого вызвал обвинитель и который уже признался в своей вине, хотя еще и не получил приговора. В частности, он надеялся, что ему смягчат приговор, если он обвинит меня.

В какой-то момент у меня появилась надежда, когда мы обсуждали дело с Полом и я рассказывал ему о разговоре с Нордландером, подвозившим меня домой после ареста. Пол пришел в ярость. Он сказал, что заковывать меня в наручники и бросать в машину после освобождения – это незаконное лишение свободы и что последующий допрос был также незаконен, поскольку отсутствовал мой адвокат. Пол упомянул об этом случае в суде, но хотя судья вроде бы и настроился против Нордландера, из этого ничего не вышло.

Шесть долгих дней предъявления путаных свидетельств об ипотеке, кредитах и банковских распоряжениях измотали всех, в том числе, похоже, и судью. Некоторые члены жюри клевали носом, затем резко просыпались и оглядывались, с разочарованием замечая, что до сих пор находятся в душном помещении и вынуждены выслушивать какой-то бред о кредитной политике, факсах и нотариусах. Ближе к окончанию я пришел к мысли, что Крис Джастис был прав. Из этого не выпутаться. К чести Пола будет сказано, я также понял, что и он ничего не может с этим поделать.

Во второй половине дня 8 октября 2010 года в присутствии родных меня признали виновным по двенадцати пунктам, в том числе в банковском мошенничестве, мошенничестве с использованием электронных средств сообщения и мошенничестве с использованием почты. Что любопытно, меня признали невиновным в предоставлении ложных сведений при подаче заявки на кредит. Первой моей реакцией было облегчение: знание лучше незнания. Но потом я повернулся и увидел, как плачет моя мать. От ее слез у меня разрывалось сердце. Я знал, что перенесу это испытание, но не был уверен, справится ли она.

Судья позволил мне вернуться в Гринсборо и ожидать там три месяца до 10 января – начала исполнения наказания.

Я разобрал вещи в квартире, сдал их на хранение и переехал к своему другу Чипу Питтсу. Я старался проводить как можно больше времени с Бреттом и Кевином. Я постоянно обнимал их, словно пытаясь накопить побольше любви на черный день. Я также часто посещал мать, стараясь объясняться с ней простыми фразами и говорить о чем-то нейтральном, хотя беседа неизбежно скатывалась к обсуждению тюрьмы. Казалось, она тает у меня на глазах. Если меня посадят, я не был уверен, что, выйдя на свободу, увижу ее снова.

8 октября 2010 года меня признали виновным. Первой моей реакцией было облегчение: знание лучше незнания.

В довершение всех бед Бретта задержали за распитие спиртных напитков за рулем на территории Университета Северной Каролины в Гринсборо. Содержание алкоголя в его крови оказалось ниже допустимого, но, поскольку он был несовершеннолетним, университет временно отчислил его. Впереди была неопределенность, и я беспокоился, что в мое отсутствие он наделает еще больше ошибок.

В недели, последовавшие после приговора, моя потребность в беге превратилась почти в маниакальную страсть. Я словно снова перенесся в те годы, когда боролся с зависимостью, и мне казалось, что я умру, если не буду бегать. Ничто больше не ослабляло моего напряжения. Я бегал день за днем, с яростью преодолевая один километр за другим, не обращая внимания на боль в лодыжке, которую натирал браслет наблюдения. Однажды я вышел на дорожку и вдруг испытал такую резкую боль, что не смог сделать больше ни шага. Я впервые заметил неприятное ощущение в правом колене после падения во время марафона Баркли в Теннеси за несколько недель до ареста. Боль постепенно усиливалась, но я преодолевал ее до тех пор, пока терпеть уже не стало сил. В страхе я отправился к врачу. Он сказал, что у меня разрыв мениска и что нужно принять меры до того, как я отправлюсь в тюрьму. Травма требовала более сложного и рискованного вмешательства, чем в других случаях. В колене мне должны были проделать крохотные дырочки, травмировав его еще больше, чтобы в дальнейшем оно заживало само по себе. Врач сказал, что сейчас оно работает в неполную силу.

Во мне что-то щелкнуло, словно сдвинулась щеколда замка. Я начал задумываться о выпивке и наркотиках. Я уже несколько лет не видел снов о том, как «употребляю», но теперь они снились почти ежедневно. Часто просыпался в поту и слезах, уверенный, что сорвался. Я знал, как избавиться от этой боли внутри себя. Несколько бокалов, немного понюхать. Было бы так легко обрести покой, хотя бы ненадолго. Но понимал, что, если меня застукают, мое положение станет только хуже, но не мог подавить желание.

Мне сделали операцию, и моя знакомая Лиз повезла меня домой. После предыдущих операций я употреблял только ибупрофен и некоторые другие противовоспалительные средства. Я знал, что не могу рисковать и использовать сильнодействующие препараты – на них можно было подсесть. Но на этот раз, когда Лиз предложила заехать в аптеку и купить обезболивающие по рецепту, я согласился.

Моя потребность в беге превратилась почти в маниакальную страсть. Казалось, я умру, если не буду бегать.

Мы вернулись в дом Чипа, и она выложила пузырек с таблетками на кухонный стол, после чего усадила меня на диван с подушками и поставила рядом еду и напитки. Чип уехал из города на несколько дней, так что Лиз пообещала заглянуть позже и проверить, как у меня дела. Я почти сразу же заснул и проснулся от того, что сильно захотел в туалет. Я схватил костыли, слишком резко поднялся и едва не потерял сознание от боли.

Мне было гораздо хуже, чем после прежних операций. Я поковылял к туалету и по дороге заметил флакон с таблетками. Я смутно помнил, как мы заезжали в аптеку. Вернувшись из туалета, я подошел к кухонному столу и взял таблетки. «Ок-си-ко-дон», – прочитал я по слогам. «Окси» плюс что-то еще звучало как вполне подходящая вещь. Я никогда не увлекался таблетками, но у меня было много знакомых, которые регулярно принимали какие-то лекарства. На этикетке было написано: «Не употреблять алкоголь вместе с этим лекарственным средством». Алкоголь!

Я вроде бы видел пиво в холодильнике. Я подошел к холодильнику и заглянул в него. И действительно, там стояли две бутылки. Я взял одну и поставил на стол рядом с таблетками. «Светлый эль Sierra Nevada» – звучало освежающе. Затем сел за стол и посмотрел на пиво с таблетками, потом встал и снова взял бутылку. Она была на удивление холодной. Мне нравилось ощущать в руке эту прохладу. Затем я еще раз изучил этикетку лекарства: «1/2 таблетки каждые 4 часа по необходимости». Флакон был довольно большой.

Я оставил пиво с таблетками на кухне и проковылял обратно до дивана. Боль в ноге была адской. Почему я не могу принять всего лишь пару таблеток, чтобы отойти от хирургической операции? Разве это такая уж большая проблема?

«Просто сделаю, и все, – подумал я. – Это же лекарство. Это не срыв».

Я вернулся на кухню и вытряс на ладонь одну таблетку. Затем еще одну. У бутылки с пивом была откручивающаяся крышка. Всегда ли у бутылок были откручивающиеся крышки? Я не мог вспомнить. Я повернул крышку. Она не поддавалась. Я попробовал снова – и все равно не смог открыть. Выдвинув ящик, я нашел открывашку и поддел ею крышку. Пшшш. Сладостный звук, который я слышал столько раз. Ярко-пряный аромат пива. Фантастика! Я так хотел его попробовать.

В свое время я запомнил десятки броских лозунгов «Анонимных алкоголиков», но в настоящий момент не смог придумать ни одной причины, почему мне не следует принять таблетки и выпить пива. Если ситуация выйдет из-под контроля, то я воспользуюсь тюрьмой как заведением для реабилитации, и никто не узнает. Я решился.

Надо только спланировать свои действия и убедиться в том, что никто мне не помешает. Собирается ли Лиз возвращаться? Может, стоит подождать, пока она не проведает меня? Или позвонить и сказать, что со мной все в порядке и ей не нужно приезжать? Утром могут заехать дети, так что можно отослать им сообщение, что мне нездоровится и лучше побыть одному. Я взял телефон, чтобы набрать Лиз, но не успел нажать кнопку, как он зазвонил у меня в руке. Увидев номер матери, я нажал на отмену, но он зазвонил снова. Вдруг ей нужна помощь? Я ответил:

– Привет, мам.

Молчание.

– Мам, ты там? Алло! – сказал я громче.

– Привет, – услышал в ответ. – Кто тут? Привет.

– Это я, Чарли. Ты мне позвонила. Все в порядке?

– Я тебе позвонила? Вроде бы нет. Но раз уж ты на линии, то мне нужно кое о чем тебя спросить.

Я подождал. Снова молчание.

– Ты о чем-то хотела меня спросить, мам?

– Черт. Не помню, – глубоко вздохнула она.

– Что-нибудь насчет собак? Или твоих лекарств?

– Не уверена. А, погоди. Хорошо, что ты позвонил. Ты знаешь, где фильтры для кофе?

Этот вопрос она мне уже задавала.

– Посмотри в шкафу прямо над кофеваркой. По-моему, ты их там держишь.

– Я уже там смотрела. Их там нет.

Я подумал секунду:

– А ты смотрела в холодильнике, где хранишь дополнительные запасы кофе?

В последнее время в ее холодильнике частенько оказывались разные вещи, в том числе и телефон.

– А, вот они где! Как ты узнал? – спросила она и продолжила, не дожидаясь ответа: – Ну ладно, спасибо, что позвонил. Я люблю тебя. Поговорим после.

Если ситуация выйдет из-под контроля, то я воспользуюсь тюрьмой как заведением для реабилитации, и никто не узнает. Я решился.

Я прижимал телефон к уху, прислушиваясь к шороху и постукиваниям. Она не повесила трубку, а просто положила телефон рядом. Я слышал, как открываются и закрываются дверцы шкафа. Полилась вода, потом залаяла собака. Мама вышла из комнаты, а потом вернулась, напевая старую песню Люсинды Уильямс, которая нравилась нам обоим. Потом она снова подняла телефон. Я представил, как она рассматривает его в изумлении и понимает, что сейчас кто-то на связи. Потом я услышал ее дыхание. Она прислушивалась. Я ничего не говорил. Она отключилась.

Затем я посмотрел на таблетки в ладони. Нет. Я не могу так поступить с собой и подвести мать. Не сейчас. Я открыл флакон и высыпал их обратно. Потом подошел к раковине, поднес бутылку пива к носу и втянул воздух. Пахнет восхитительно. Я вылил его.

В потрясении я вернулся на диван, растянулся на нем и закрыл глаза. Я слишком устал. «Завтра, – подумал я, проваливаясь в сон. – Я позволю себе выпить пиво и лекарство завтра, если мне это понадобится. Разрешу себе сказать: „Пропади оно все пропадом“, и почувствую облегчение от этих слов. Почувствую, как алкоголь растекается по моему телу, как сильнодействующие вещества растворяются у меня в крови. Я разрешу себе пропасть… ЗАВТРА. Не сегодня. Если я проснусь завтра и мне нужно будет это сделать, я сделаю».

Проснувшись на следующее утро, я понял, что не сделаю. Арест и суд и так выбили меня из колеи. Я не позволю отнять у меня еще и трезвость.

Я сообщил друзьям и родственникам, что накануне отъезда устраиваю прощальную вечеринку. Она была намечена на субботу, а в воскресенье утром мы собирались торжественно пробежать десять миль. Всего попрощаться со мной пришли около 150 человек. Я нарисовал RIP на камнях размером с ладонь и раздавал их всем, объясняя, что эти буквы обозначают не «покойся с миром», а «бег на месте» [23] – то, чем я собираюсь заниматься в тюрьме, когда у меня заживет колено. Большинство собравшихся смеялись. Я чувствовал, как ко мне возвращаются силы.

В воскресенье вечером я впервые после ареста посетил собрание «АА». Они требовали абсолютной честности, и хотя я не совершил ничего плохого, я беспокоился, что люди будут думать обо мне как о самозванце, о том, кто только притворялся честным и трезвым, занимаясь какими-то темными, незаконными махинациями. В глубине души я верил, что цель «Анонимных алкоголиков» не осуждать людей, но никак не мог избавиться от мысли, что даже после восемнадцати лет трезвости меня здесь не приветствуют.

Я сидел позади всех и слушал, как собравшиеся говорят о своих страхах и благодарности и принимают жизнь такой, какая она есть. Мне казалось, что они обращаются непосредственно ко мне. Их слова напомнили мне о том, ради чего стоит жить. Я решил не поддаваться страху, а просто принять то, что ожидает меня впереди. Мне были не подвластны события, но я мог изменить свое отношение к ним.

На следующее утро я поехал в Норфолк в Вирджинии. Зал суда был забит под завязку. Товарищи по моим забегам, бывшие зависимые, родственники, старые друзья, бывшие подруги и незнакомцы – все они приехали с разных концов страны, чтобы оказать мне поддержку. В переднем ряду сидели Пэм, мои дети, мать, отец и отчим.

Судья прочистил горло и зачитал приговор: двадцать один месяц в федеральной тюрьме.

Нордландер и Коски начали с того же места, на котором закончили в прошлый раз, и потребовали сурового приговора. Потом настала моя очередь выступать. Голос мой дрожал, пока я зачитывал обращение к судье с просьбой разрешить мне вернуться домой и дать возможность послужить обществу, помогая другим людям. Когда я заговорил о своей матери и детях, у меня сжалось горло. Позади себя я слышал рыдания.

Судья объявил, что прочитал сто двадцать писем от разных людей, свидетельствующих о моей добропорядочности, – это было больше, чем во всех других его делах. Во мне затеплилась надежда.

Потом он прочистил горло и зачитал приговор: двадцать один месяц в федеральной тюрьме.

Глава 12

Гнев – это кислота, сильнее разъедающая сосуд, в котором хранится, нежели то, на что выливается.

Марк Твен

В День святого Валентина мы с Бреттом, Кевином, моими друзьями Чипом и Лиз выехали из Гринсборо, планируя через три часа добраться до федеральной тюрьмы Бекли в Бивере, штат Западная Вирджиния. По большей части мы старались делать вид, что просто путешествуем. Мы рассказывали друг другу пошлые анекдоты, цитировали фильмы и фальшиво подпевали под радио. Но примерно в половине пятого вечера за последним поворотом мы увидели тюремные ворота, и мною сразу же овладели мрачные мысли о предстоящем заключении.

За участком ровно подстриженной травы возвышались забор с колючей проволокой и сторожевые башни. Тюрьма выглядела как все другие исправительные заведения, которые мне довелось увидеть. Возможно, она даже заинтересовала бы меня, посети я ее при других обстоятельствах. От взгляда на хмурые лица Бретта и Кевина у меня разрывалось сердце. Я сомневался в том, что поступил правильно, взяв их с собой, но они сами захотели поехать. Возможно, если бы они сейчас были вдалеке от меня, их воображение рисовало бы им картины гораздо хуже. Я гордился тем, что сыновья со мной, хотя и понимал, что они испуганы. Я и сам испытывал страх.

Мы припарковались и вышли из машины. Ярко светило солнце, но из-за сильного ветра казалось, что температура гораздо ниже объявленных по радио 10 градусов. Сняв солнцезащитные очки и вывернув карманы, я передал все свои вещи Бретту. В руке я держал три двухдолларовые купюры, которые мне дали на сдачу в продовольственном магазине несколько дней назад. Передавая мне их, кассирша пожала плечами и улыбнулась, признавая необычность такой сдачи. Я протянул одну Бретту, другую Кевину, а третью положил в свой кошелек, который держал Бретт.

– Храните это у себя, – сказал я. – Вспоминайте обо мне, когда будете на них смотреть.

Бретт с Кевином мрачно посмотрели на меня и кивнули.

– Или по крайней мере не тратьте их, только если в случае крайней необходимости, – добавил я со смехом.

Мы еще немного постояли снаружи. За месяцы после моего ареста мы мало общались. Казалось, мы говорим все не то и не так. Теперь, в последние минуты, я почувствовал острую необходимость все исправить, освободить их от переживаний, уверить в том, что все будет хорошо, но впереди меня ожидала неизведанная территория. Я не знал, как поступать в таких обстоятельствах.

Я обнял Кевина и Бретта в последний раз. Заметил, как они стараются сдержать слезы, повернулся и пошел к воротам тюрьмы.

Сообщив охраннику свое имя, я добавил, что «явился самостоятельно». Он сказал, что меня ожидали пару часов назад и что я пропущу ужин. Я не был голоден.

Потом меня провели в камеру хранения, приказали снять одежду и положить ее в коробку на полу. Эти вещи отправят домой. Меня долго обыскивали и ощупывали, заставив несколько раз присесть и прокашляться. Затем мне выдали слишком большие серые тренировочные штаны, оранжевые резиновые шлепанцы, белую футболку и белье, чистое, но не новое. Когда я переоделся, меня отвели во временную камеру, с силой захлопнув дверь. Моя прежняя жизнь осталась снаружи.

Я подумал, хорошо, что в камере больше никого нет, – я находился в ужасном состоянии духа. Сел было на скамейку, но у меня так сильно дрожали колени, что пришлось встать и расхаживать по камере. Я мысленно готовился к этому моменту несколько месяцев, но прощание с детьми меня добило. Я чувствовал, что нахожусь на грани и что этого не вытерплю. Мне нужно выбираться отсюда.

Потом я рассердился сам на себя. «Не будь слабаком, – повторял я себе. – Соберись. Прими это как данность». Мне в жизни не раз приходилось сдерживать панику и находить в себе внутренние силы. Найду их и сейчас.

Дверь камеры захлопнулась за мной. Моя прежняя жизнь осталась снаружи.

Примерно через час за мной пришел охранник. У меня было много вопросов, но я решил, что лучше помалкивать и просто ждать, что будет. Охранник приказал мне пройти к входным воротам, показав на небольшой белый тюремный пикап у обочины. Мне что, влезть в него сзади? Мне хотелось расспросить охранника, но он просто махнул рукой. Я открыл заднюю дверь и опустился на сиденье. Охранник захлопнул дверь, повернулся и пошел прочь, не проронив ни слова.

За рулем сидел белый мужчина, полный, лет шестидесяти, с густыми серыми усами и странной стрижкой «под пажа». По привычке я попытался нащупать ремень безопасности. Его не было.

– Парэм, – произнес водитель, глядя прямо перед собой.

Я посмотрел на него непонимающим взглядом. Потом понял, что это его фамилия. Обычно я называл себя и своих знакомых по имени.

– Энгл.

Парэм казался нормальным человеком. Если все охранники такие дружелюбные, то, возможно, все не так уж плохо. Он завел фургон и отъехал от обочины. У меня по спине пробежал холодок – я действительно отправляюсь в неизведанное. Мы проехали с милю и остановились у одноэтажного кирпичного здания, похожего на вход в торговый комплекс. Парэм показал на дверь:

– Заходи внутрь и представься КО.

– Э-эээ, КО?

– Коррекционному офицеру… охраннику… парню с бейджем.

– А, ну ладно, понятно.

Внутри я подошел к стойке с перегородкой из плексигласа. Судя по всему, сидевший за прилавком и был КО.

– Да? – промычал он, поднимая голову.

– Мне сказали доложиться вам.

– Кто сказал?

– Охранник, то есть… КО, который привел меня сюда из основного здания.

Он внимательнее осмотрел меня:

– А ты кто такой?

– Энгл… пишется через «Э». Явился самостоятельно.

Он пролистал пачку бумаг, проводя пальцем по фамилиям.

– Ну, если у вас не зарезервировано, могу приехать позже.

Ноль реакции. Крутые парни.

– Садись там и жди. Просто чтобы знал: тебя привез заключенный. Не КО. Лучше бы тебе усвоить разницу. Ах да, и ты пропустишь ужин, потому что опоздал. Чтобы никаких потом жалоб.

Я сел на скамейку и стал ждать, повторяя про себя молитву о душевном покое:

«Господи, дай мне душевный покой принять то, что я не могу изменить, смелость изменить то, что в моих силах, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

Эту молитву я произносил тысячи раз за годы трезвости, но никогда она не значила для меня так много, как сейчас.

Слева от меня открылась стеклянная дверь, и в помещение вошел низкорослый полный мужчина лет пятидесяти с лишним, с широкой усмешкой на лице. Он был одет в зеленые штаны, черные ботинки с металлическим носком и темно-зеленую рубашку с длинным рукавом с проглядывающей из-под нее белой футболкой. На рубашке указаны имя и номер. Я вспомнил, что водитель, который привез меня сюда, был одет так же.

– Ты Энгл?

– Да… Через «Э».

– Ты опоздал. Но не волнуйся, я сказал, чтобы тебе оставили тарелку. Меня зовут Хватай-Беги, но можно просто Хватун.

Я встал, чтобы пожать ему руку. Он протянул сжатый кулак, и я уверенно стукнул по нему своим кулаком.

– Никогда раньше не встречал никого с таким именем. Играешь в баскетбол?

Он оценивающе посмотрел на меня:

– Раньше был здесь?

– Э-ммм…

– В тюрьме бывал?

– Нет, в первый раз.

– Что дали?

– Э-ммм…

– Какой срок?

– А, двадцать один месяц.

– Даже вещи распаковать не успеешь. Иди за мной.

Мы шли по открытому двору, и он показывал на двери:

– Медпункт… прачечная… парикмахер… магазин.

Мы вошли в столовую. В ней было пусто, и только один чернокожий парень протирал шваброй полы и тряпкой столы.

– Закрыто! – крикнул он, увидев нас. – Нечего вам тут делать!

Я застыл на месте. Хватун и уборщик засмеялись, показывая на меня пальцами.

– Видел бы ты свое лицо! – сказал Хватун, вытирая глаза. – Идем, Энгл через «Э». Садись тут, сейчас кое-что принесу.

Я не был голоден, но решил поесть из благодарности. Мой новый знакомый наблюдал, как я впихиваю в себя пюре из фасоли, белый рис и кукурузный хлеб. Я постарался сделать вид, что с удовольствием это поглощаю.

– Дерьмово на вкус, правда? Курицу доедать будешь?

Я помотал головой, и Хватун вынул из кармана целлофановый пакет с таким видом, будто сейчас покажет фокус, но вместо этого схватил кусок курицы, положил его в пакет и спрятал во внутреннем кармане своей куртки.

Я произносил молитву о душевном покое тысячи раз, но никогда она не значила для меня так много, как сейчас.

Потом мы прошли в прачечную, где мне выдали простыни, подушку и наволочку. Затем пошли по длинной дорожке к Вечнозеленому сектору – жилому комплексу, которому суждено было стать моим домом на следующие полтора года. Вечнозеленый. Интересно, кто дал ему такое название? Все стены были выкрашены в серый цвет. Запах внутри представлял собой сложную смесь из чего-то сладкого, кислого и рыбного с сильным привкусом пота. Главные ворота выходили в общую зону, разделявшую два корпуса. Прямо впереди располагались две комнаты с телевизорами, в каждую из которых вмещалось по двадцать пять человек. Между ними находился стол с микроволновками – источник самых больших конфликтов, какие я только видел в тюрьме.

Хватун объяснил, как работает магазин, как звонят по телефону, и наконец, подвел меня к моей камере.

– Добро пожаловать в пузырь.

Я сразу понял, почему она так называлась. От коридора ее отделяло большое пластиковое окно, отчего заключенные внутри казались обитателями гигантского аквариума. Мы прошли внутрь. Двое парней, лежащих на нижних койках, посмотрели на меня. Я кивнул им, но они отвернулись и продолжили свой разговор. Еще один заключенный храпел на верхней койке. Всего в комнате на удивительно блестящем линолеуме стояли четыре металлические двухъярусные кровати. Рядом с каждой кроватью располагались тумбочка и пробковая доска с фотографиями детей, собак и почти голых женщин, вырванных из журналов. Единственным источником дневного света были два крохотных, расположенных очень высоко окна в шлакобетонной внешней стене.

Мне выделили верхнюю койку. Хватун сказал, что нижние места для больных или заключенных со стажем.

– Если решишь остаться лет на шесть-восемь, то, пожалуй, договорюсь, чтобы тебе дали место снизу, – сказал он, тыкая рукой мне в бок. Потом показал на мою тумбочку: – Не храни здесь ничего ценного, пока не купишь замок. Каждое утро заправляй кровать, а то всех в пузыре накажут. И обязательно находись здесь во время пересчета.

Я не совсем понял, что это за «пересчет», но на меня навалилось столько информации, что я побоялся спросить.

– Ах да, и еще. Увидишь КО Уэкера, вынимай руки из карманов. Ему не нравится, когда держат руки в карманах, и за это он может отослать тебя в яму. Как-то, несколько лет назад, ему надрал задницу один из заключенных, и с тех пор он боится, что на него снова нападут.

Хватун усмехнулся, словно только что сообщил хорошие новости, похлопал меня по плечу и вышел из камеры.

Потом я услышал позади себя тяжелые шаги и, обернувшись, уставился на грудь высокого, довольно светлого чернокожего парня. Он посмотрел на меня сверху вниз и спросил, новенький ли я. Я сказал, что да.

Он протянул свою огромную ладонь:

– Коротышка.

Я должен был сразу догадаться.

Коротышка сказал, что он и сам тут всего лишь несколько дней и до сих пор не освоился. Он также дал мне несколько ценных сведений: сообщил, когда начинается завтрак, когда лучше всего принимать душ и на какую работу стоит записаться.

– Да, и не держи руки в карманах, когда увидишь Уэкера.

От коридора камеру отделяло пластиковое окно, отчего заключенные внутри казались обитателями гигантского аквариума.

Коротышка спросил, не был ли я во «дворе». Я сказал, что нет. Он взмахом руки предложил следовать за ним. Рядом с ним мне было как-то спокойнее – как будто меня сопровождал личный охранник. Он поприветствовал некоторых заключенных кивком и ударом кулаком по кулаку. Мимо других он проходил молча, а когда мы удалялись, наклонялся ко мне и шептал:

– Лучше держаться подальше от этого мудака.

Выйдя на баскетбольную площадку, мы остановились, чтобы посмотреть игру, которая была в самом разгаре. Я невольно перевел взгляд на Коротышку, и не успел я спросить, как он сказал:

– Ну да, я тоже раньше играл, но потом повредил колено.

За баскетбольными площадками тянулась открытая, запорошенная снегом местность, освещаемая установленными на высоких шестах прожекторами. Я разглядел расчищенную круговую дорожку, немного неровную, проходившую по всей зоне отдыха.

– Это что, беговая дорожка?

– Ну да.

– Не знаешь, какой она длины?

– Откуда мне знать? Я что, бегун?

По дорожке бежал трусцой белый мужчина в возрасте, с бородой и длинными седыми волосами.

Когда он подбежал поближе к нам, Коротышка крикнул:

– Эй, Фрэнк, какой длины эта дорожка?

– Пятьсот метров! – крикнул мужчина через плечо, продолжая бег.

– А здесь много людей бегает? – спросил я Коротышку.

– Только Фрэнк. Ну, может, еще пара. В основном просто ходят.

Мы повернулись обратно к жилому корпусу.

– Тебя вообще за что упекли, чувак? – спросил Коротышка.

Мне захотелось назвать что-нибудь крутое, вроде вооруженного ограбления. И в самом деле, что это за преступление – мошенничество с ипотекой? Что мне за это полагается – татуировка с шариковой ручкой?

– Обвинили в том, что я завысил свои доходы при подаче заявления на кредит.

Коротышка посмотрел на меня непонимающим взглядом:

– Ну… э-ммм… Наверное, просто поднасрал кому-то?

Я рассмеялся, и мы пошли дальше.

Он показал на еще одну дверь:

– Тут библиотека.

Я уже задумывался над тем, что буду много читать в тюрьме, и попросил друзей и родных присылать мне книги, но я не знал, что к моим услугам будет еще и библиотека. Я спросил Коротышку, не хочет ли он зайти. Он сказал, что ему нужно вернуться в пузырь. Меня так и подмывало спросить, уж не на свидание ли он торопится, но я сдержался. На воле мне нравилось подшучивать над людьми, но здесь я еще не понял, над чем можно шутить, а над чем нельзя.

Сдержал я и порыв пойти за Коротышкой. Поблагодарив его за экскурсию, я сказал, что увидимся позже. Он посоветовал мне не опаздывать на пересчет в десять вечера. Я уверил его, что не опоздаю, хотя и не знал, что это за пересчет. В любом случае я подумал, что в десять часов узнаю.

Насколько шумно в тюрьме, я осознал, только оказавшись в тишине библиотеки. Несколько заключенных читали газеты и книги. Они все подняли головы, чтобы посмотреть на меня, но тут же продолжили свое занятие. Я осмотрел полки и увидел много знакомых авторов: Хемингуэй, Стейнбек, Стивен Кинг, Пауло Коэльо. В одной секции стояли книги по праву, и я подумал, что они пригодятся мне в моем расследовании. Я взял «Гроздья гнева», одну из моих любимых книг, поглядел по сторонам и увидел сидевшего за письменным столом мужчину в возрасте. Подойдя к нему, я поинтересовался, что мне делать с книгой.

– Это тюрьма, ничего не делать. Просто забирай книгу. Ты же все равно никуда с ней не убежишь, – сказал он, как нечто само собой разумеющееся.

И в самом деле, что это за преступление – мошенничество с ипотекой? Что мне за это полагается – татуировка с шариковой ручкой?

Из-за другого стола поднялся и подошел ко мне белый мужчина средних лет, подтянутый, со светлыми каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвостик. В руке он держал газету New York Times.

– Можете прочитать, когда я закончу, если хотите. Номер вышел несколько дней назад.

– Спасибо.

– Не за что. Я Хауэлл Уолтц.

Он был первым, кто поприветствовал меня так официально, назвавшись по имени и фамилии.

– Чарли Энгл. – Я впервые в тюрьме тоже назвал себя по имени и фамилии.

– Добро пожаловать в Кэмп-капкейк. И что же привело вас в это достойное учреждение?

Я подумал, что небольшая шутка будет сейчас как раз уместна.

– Небольшая путаница в бюро путешествий. Ну, знаете, как оно бывает.

Прошло несколько долгих мгновений. Наконец Хауэлл рассмеялся. Вслед за ним усмехнулись и остальные. Мне стало приятно от такой их реакции. Хауэлл рассказал, что на воле он работал в инвестиционном банке. Я не удивился. В его внешности было нечто изысканное, наводящее на мысль о яхтах и хорошем шотландском виски. Хауэлл представил меня некоторым другим посетителям библиотеки. Среди них были Док – врач и «авторитет по лекарствам», как выразился Хауэлл, а также Фил, финансовый консультант, которому «не повезло попасть под раздачу сразу же после мистера Мейдоффа».

Примерно в девять часов Хауэлл, Фил и Док встали.

– Не присоединитесь к нам? – спросил Хауэлл. – Мы отправляемся на вечернюю прогулку.

– Конечно. А для этого нужно получать разрешение?

– Нет. Идемте.

У меня было такое чувство, как будто меня формально приняли в банду тюремных «ботаников». Мы пошли к беговой дорожке мимо нескольких скучающих охранников. На ясном небе высыпали звезды. Мы передвигались легким прогулочным шагом.

– Это Орион, – показал Док. – А вот это Близнецы. Видите Близнецов?

Мы сделали пару кругов, а потом Фил спросил, за что меня осудили. До того как я отправился в Бекли, меня предупреждали быть осторожнее в общении, но я не мог сдержаться. Вдохнув поглубже, я начал свою историю, растянувшуюся на следующие шесть кругов.

Послышался голос из громкоговорителя, сообщавший, что зона отдыха закрывается и пора расходиться по жилым комплексам. Я пошел вместе со всеми. Когда мы дошли до Вечнозеленого, Хауэлл обернулся и спросил:

– Все нормально?

Меня тронула его заботливость. Он пробыл тут уже пять лет и видел много новичков. Мне показалось, он догадывается о том, что я стараюсь выглядеть сильным и собранным, но на самом деле не настолько уверен в себе. Я замялся, не желая демонстрировать слабость.

– Ну, если честно, не знаю.

– Послушайте. То, как вы проведете здесь время, зависит от вас самого. Можно сложить руки и поддаться панике. У вас будет большая компания. Или же можно постараться найти что-то полезное для себя даже в такой непростой ситуации. Я не знаю, кого вы рассердили, раз уж вас упекли в такое место, но вы можете вести себя здесь так, как захотите. Мне почему-то кажется, что у вас все будет хорошо.

– Спасибо.

Я повернулся к двери.

– Ах да, Чак.

Я улыбнулся и обернулся. Никто еще не называл меня Чаком.

– Запомните. КО вам не друзья, как и большинство заключенных. Не распространяйтесь слишком много о себе и родных. Не начинайте ссоры, но и не давайте собой помыкать. И ни с кем больше не говорите о своем деле. Если вы рассказали правду, то вам нужно соблюдать осторожность. Иначе какой-нибудь стукач скажет федеральному прокурору, что вы признались в убийстве. Будьте всегда начеку.

В пузыре никого, кроме меня, не было. Я забрался на койку и открыл книгу. Через несколько минут заорал громкоговоритель: «Время осмотра! Всем встать. Смотрите, без дураков у меня!»

В камеру вошли заключенные и встали возле своих коек, как будто чего-то ожидая. Я тоже поднялся и стал ждать. Я услышал, как кто-то в коридоре стучит по стене и кричит: «Время осмотра!» В камеру вошел массивный белый охранник со стрижкой «ежиком» и принялся нас подсчитывать, указывая пальцем на каждого по очереди и безмолвно шевеля губами. Когда он вышел, все расслабились. Через минуту вошел гигантский чернокожий КО. Он подсчитывал нас, кивая головой. Я едва не кивнул в ответ, но вовремя понял, что это не приветствие.

Когда он вышел, Коротышка повернулся ко мне:

– С этим шутки плохи. Он еще та заноза в заднице.

Свет погас, и я забрался на кровать, не снимая штанов и футболки, и натянул на себя одеяло. У других коек вспыхнули фонарики для чтения. Я закрыл глаза, надеясь отключиться от усталости. Днем мне как-то удавалось за разными делами забывать о реальности происходящего. Теперь же меня охватила паника. Я находился в федеральной тюрьме в продуваемых всеми ветрами горах Западной Вирджинии. В День святого Валентина. И буду здесь в День памяти, и на Четвертое июля, и на Хеллоуин, и в День благодарения, и на Рождество, и в следующий День святого Валентина, и в следующий День памяти.

Утром мне выдали мою «зеленку» – две пары длинных зеленых штанов, две зеленые рубашки с длинным рукавом и две зеленые рубашки с коротким рукавом. Также мне дали большую зимнюю куртку с множеством карманов. На каждом предмете одежды красовалась приклеенная заплатка с моим именем и «регистрационным номером» 26402-057. Первые цифры, 26402, говорили о том, что это мужчина, заключенный федеральной тюрьмы из моего района 057 в Северной Каролине. По этим последним цифрам другие заключенные могли также узнать, что я из Гринсборо, что тревожило. Я не мог представить себе встречу с ними на воле.

Днем мне как-то удавалось забывать о реальности происходящего. Теперь же меня охватила паника.

Следующие несколько дней я старался слиться с окружением, освоить правила и избегать всего, что хотя бы отдаленно напоминало неприятности. Я ощущал себя как ребенок, которого вдруг оставили в самом худшем летнем лагере мира. Я скучал по дому, по своим родным и знакомым. Мне также хотелось сообщить им, что со мной все в порядке. Все мы смотрели много фильмов и программ про тюрьмы. Хотелось бы, чтобы они знали – меня здесь никто не избивает.

Перед тем как звонить по телефону, мне нужно было накопить деньги на своем PAC, то есть «счете заключенного». А сделать это я не мог, пока не встречусь с моим «консультантом», Джонни Уэкером – тем самым, который запрещает держать руки в карманах. Уэкер также должен был одобрить мой список посетителей, но так получилось, что его выходные совпали с моим прибытием в Бекли.

После того как он вернулся, мне разрешили с ним встретиться. Когда я вошел в его кабинет, он внимательно оглядел меня с головы до ног. Это был мужчина с короткой стрижкой, крохотными глазками и круглым животом, выступающим над тощими ногами.

– И что там у тебя, Энгл?

Я протянул ему список посетителей. Он сел, слегка склонил голову набок, взял чашку со стола и сплюнул в нее, продолжая жевать табак. Потом ухмыльнулся, откинулся назад и засунул мой список в шредер, стоявший на низком столике сбоку.

– Никакие посетители тебе не нужны, Энгл. Все равно тебя никто не хочет видеть.

Я кипел от ярости, но понимал, что должен сдерживать гнев. Уэкер не сводил с меня глаз, шевеля языком под массой табака, зажатой за нижней губой. Потом он выплюнул бурую массу в чашку.

– Какая у тебя религия? – спросил он, беря ручку.

– Никакая.

В церкви я не был уже много лет и не хотел объявлять себя последователем какой-либо религии, пока не пойму, во что ввязываюсь.

– Значит, ты не уверен, что христианин? Или считаешь, что принадлежишь к какой-нибудь религии типа буддизма, ислама или еще какой-то странной религии, которая заставляет ходить с тряпкой на башке?

Я ничего не ответил.

Он снова сплюнул.

– Ну ладно, придурок. Только поменять ответ уже нельзя, так что не приходи в Пасху и не говори, что ты еврей и что на кухне тебе должны выдать чертовы крекеры. А теперь убирайся из моего кабинета.

Закрыв за собой дверь, я пробормотал себе под нос:

– Ну что ж, встреча прошла неплохо.

На первое воскресенье моего пребывания в тюрьме был назначен баскетбольный турнир. Мне хотелось принять в нем участие, но я не мог рисковать коленом после операции. Я отправился на баскетбольные площадки посмотреть. Огромный парень крикнул:

– Кто-то еще хочет кинуть мяч до трех очков?

Я, не думая, вышел вперед. Кричавший был ростом не менее 196 см, весом 113 килограммов, с бритой головой и бицепсами, размером с мое бедро.

– Ты хочешь?

– Да, почему бы и нет.

Он протянул мне папку с листом и сказал, чтобы я написал свое имя и номер заключенного. Я тайком вынул из кармана клочок бумаги с номером, потому что до сих пор его не запомнил. В списке уже было несколько десятков имен, так что состязание займет какое-то время. Я подумал, что, наверное, не стоит ждать, но парень продолжал стоять у меня за плечом. Я написал свое имя в двух списках: «до трех очков» и «свободный бросок».

Он взял папку и протянул руку:

– Джеймс. Но все тут зовут меня Мо.

Я пожал ему руку. Не успел я представиться по имени, как он повернулся и заорал:

– Еще один белый! Всего пять!

Баскетбольных площадок было две, так что пока на одной шло соревнование, я отправился на другую тренироваться. Я не играл в баскетбол уже несколько лет. Мо выкрикивал имена, и соревнующиеся один за другим выходили, чтобы бросить мяч. У многих получалось неплохо, но корзины были старой конструкции, с двойным ободком, не прощающим ошибок. Большинство промахивались в первый раз, и Мо не скупился на иронические замечания. Некоторые не попали ни разу за все десять попыток и под насмешки удалились с площадки. Возможно, не надо было мне записываться. Может, мне лучше вернуться в жилой корпус.

– Энгл! – объявил Мо.

Слишком поздно. Мо кинул мне мяч.

– Для победы тебе нужно забить больше семи.

Я немного поотбивал мяч от земли, привыкая к нему, затем сделал первый бросок. Мяч энергично отскочил от задней кромки кольца и вернулся прямо мне в руки.

– Первый – ноль, – объявил Мо.

Я забросил мяч снова, он ударился о переднюю кромку, высоко подскочил и упал в кольцо.

– Повезло. Один за два.

В следующий бросок мяч пролетел аккуратно в кольцо, задев только сетку, и звонко отскочил от земли. Потом я снова попал. И еще четыре раза. С каждым разом на меня смотрело все больше глаз. Белые парни встречали мои попадания радостными криками.

– Семь за восемь! – крикнул Мо. – Остался один.

Я одновременно радовался и нервничал. Я послал мяч, и он всего лишь скользнул по кромке кольца.

– Семь за девять. Слишком большое напряжение для новичка!

Не затягивая времени, я сразу же послал свой последний мяч по высокой арке. Я заранее знал, что он попадет. Мяч пролетел прямо в центр, и толпа встретила попадание громким вздохом. Меня охватил восторг. Но тут же я понял, что привлек к себе внимание – сделал то, что Хауэлл настоятельно советовал мне не делать.

Мо подошел ко мне с призами – четырьмя пакетами «Gatorade». Протянув их, он похлопал меня своей гигантской рукой по плечу:

– Неплохо забрасываешь, Энгл, для белого в возрасте. – Потом он наклонился поближе и сжал плечо покрепче: – Дружеский совет. На твоем месте я бы не стал выигрывать в «свободный бросок».

Я кивнул. Когда настала моя очередь, я встал на линию и промазал семь из десяти. Оглянувшись, я посмотрел на Мо, и он подмигнул мне в ответ.

Когда я наконец перевел деньги на свой PAC – и смог найти свободный телефон в шумном холле, – я позвонил своим детям. Я боялся, что расплачусь, услышав их голоса. Я уговаривал себя держаться, чтобы не расстраивать их еще больше. Я изо всех сил заставлял себя поддерживать непринужденную беседу и даже рассказал несколько неуместных шуток про тюрьму. Положенные мне пятнадцать минут протекли быстро. Под конец я напомнил им, что вместе мы преодолеем все неприятности. Повесив трубку, я испытал такую пустоту и отчаяние, что мне срочно потребовалось поговорить с кем-то еще, но пришлось ждать час. Когда мне снова позволили воспользоваться телефоном, я набрал номер матери.

Через несколько звонков она ответила, но, по всей видимости, удивилась записанному приветствию с вопросом, хочет ли она поговорить с заключенным федеральной тюрьмы Бекли. Я боялся, что она тут же повесит трубку, но она нажала нужную кнопку и с сомнением в голосе произнесла:

– Алло?

– Привет, мама.

Впервые за двенадцать лет я назвал ее «мама». Обычно я обращался к ней сокращенно, «мам». Но услышав ее голос, я вновь почувствовал себя ребенком.

– Привет, мама. Это Чарли.

Я сообщил, что со мной все хорошо и что ей не следует беспокоиться. Она рассказала мне про свою кошку и о том, что ей очень хочется что-нибудь написать, но она не может сосредоточиться. Потом она снова завела историю про кошку. У меня не хватило духа ее прервать. Ее голос казался таким далеким, неуверенным, почти угасшим. В горле у меня встал комок. Она стремительно теряла память. Я не был уверен, что к тому времени, когда меня выпустят, она хоть что-то будет соображать.

Я понял, что привлек к себе внимание – сделал то, что мне настоятельно советовали не делать.

Кроме трехсот минут оплаченных телефонных разговоров в месяц, нам предоставляли ограниченный доступ к электронной почте с поминутной оплатой. Я ежедневно переписывался с отцом, который все еще усердно сражался за меня, тщательно изучая записи судебных заседаний и другие документы. Он держал меня в курсе общенациональных новостей: каждый день приносил все более поразительные откровения о крахе рынка жилья. Банкам выписывали астрономические штрафы, но не предъявляли обвинений в совершении уголовных преступлений, что мы оба находили возмутительным. Упрямство отца меня даже немного смешило. Я знал, что он всегда относился к правительству с изрядной долей цинизма, но сейчас ему казалось, что задета наша личная честь. «Большие шишки» упекли за решетку его сына. Я был рад, что он на моей стороне. Несмотря на все наши отличия, он любил меня и не хотел, чтобы окончательная победа досталась этим «мудакам».

Колено понемногу восстанавливалось, и мне не терпелось снова начать бегать. Но перед этим мне нужно было решить еще одну проблему. У меня не было подходящей для бега обуви – только плохо сидящие на ноге ботинки со стальным носком, которые мне дали вместе со стандартной одеждой. Другую обувь нужно было заказывать в тюремном магазине, но тоже за деньги, а их еще не перевели. К тому же покупку должен был одобрить Уэкер, но, судя по нашей первой встрече, он вряд ли подписал бы заявление. Я подозревал, что, узнай он, насколько важен для меня бег, не видать мне никаких кроссовок.

Я решил раздобыть старые кроссовки у кого-нибудь из заключенных. На воле мне бы и в голову не пришло, что можно пользоваться старыми кроссовками. Каждая пара изнашивалась по-своему, в зависимости от стиля бега ее владельца. Кроме того, покупать что-либо в обход тюремного магазина запрещалось. Если меня поймают, то запишут о нарушении в моем деле, а за это грозит «яма», то есть строгое одиночное заключение. И все же, как я выяснил через некоторое время, в тюрьме процветал черный рынок. Заключенные покупали друг у друга часы, ботинки, еду и всякие поделки. Мне очень нужны были кроссовки, и я решил испытать удачу.

Однажды в длинной очереди на обед ко мне подошел огромный чернокожий парень, весом 180 килограмм, с массивными руками.

– Это ты ищешь кроссы?

Я осмотрелся, не слышат ли нас охранники.

– Ага.

– Дашь «маки», будут тебе кроссы.

– Без проблем.

На самом деле у меня не было банок макрели или тунца, как и не было марок или чего-нибудь другого, что служило валютой в Бекли, потому что мне еще не разрешили отовариваться в магазине. Но мне отчаянно требовались кроссовки. Придется как-то изворачиваться.

Через несколько дней этот парень показался у моей камеры с черными «Nike» в руках. Протянув их мне, он сказал:

– Проверяй.

Кроссовки были сильно поношенными, с дырками по бокам и протертыми подошвами. Я вытянул язычок, чтобы проверить размер, и в нос мне ударил затхлый запах. Они были двенадцатого размера.

– Ладно, – сказал я, стараясь скрыть восторг. – Все нормально.

Я пообещал продавцу двенадцать банок тунца и банку арахисового масла, несмотря на предупреждение, что любому задолжавшему заключенному грозит серьезное наказание. Разберусь с этим позже. Кроссовки были моими. Когда он ушел, я скинул тяжелые ботинки, зашнуровал «найки» и, насколько позволяло травмированное колено, попрыгал по камере. Превосходно! Оставалось только дождаться, когда окончательно заживет колено.

После еще двух попыток Уэкер все-таки утвердил мой список посетителей. Решив, что вдруг с ним можно иметь дело, я обратился к нему с другой просьбой: устроиться на работу в службу отдыха. От заключенных вовсе не требовалось, чтобы они устраивались на работу, но мне хотелось быть чем-то занятым, да и несколько лишних долларов для местного магазина не помешают. Я заручился поддержкой главы этой службы, который подписал мое заявление о приеме на работу – «отмазку» на тюремном жаргоне, – и пошел к Уэкеру.

– Мне дать это вам?

– Это еще зачем? – спросил он, пробуравливая меня взглядом.

– Мне сказали, в службе отдыха требуются работники, и мне хотелось бы там поработать. Мистер Уал уже подписал.

– Мне насрать, что он подписал. И ты тут ничего не решаешь. Я завтра сам назначу тебе работу.

На следующий день меня назначили работать мусорщиком – разгребать отходы в моем корпусе и в корпусе среднего режима по соседству. По большей части это была рутинная работа, но иногда я обнаруживал «сокровища»: шприцы с иглами, разрезанные банки из-под колы, служившие чернильницами для татуировок, и пропитанные кровью тряпки. Это было отвратительно. В неделю я получал 5 долларов 25 центов – достаточно, чтобы купить банку арахисового масла, срок хранения которого истек всего полгода назад, и несколько крекеров в придачу.

Каждый вечер перед проверкой я гулял с Хауэллом и его знакомыми. В бытность свою инвестиционным банкиром Хауэлл собрал большое досье на довольно влиятельных людей. Он рассказал, как один недобросовестный обвинитель предлагал ему дать ложные показания против кого-то из его бывших клиентов. Хауэлл отказался лгать, отчего стал мишенью для этого же самого обвинителя. Он проиграл судебную битву, и его приговорили к полутора годам. После этого случая и после того, что он услышал от других людей в федеральной тюрьме, Хауэлл решил защищать заключенных, став для них своего рода бесплатным адвокатом и помогая подавать жалобы или апелляции.

Хауэлл хотел помочь и мне, и я с благодарностью принял его предложение. Я передал ему все имеющие отношение к моему делу документы, включая свидетельские показания перед Большим жюри и копию судебного протокола. Прочитав их, он заявил, что мое дело – худшее из тех, что он когда-либо видел. Он посоветовал мне продолжать бороться.

Поскольку бегать я не мог – как и посещать собрания «Анонимных алкоголиков», – уровень моей тревоги взлетел до небес. Я понимал, что нужно как можно скорее приступить к бегу, как бы ни болело колено. Однажды вечером, после обеда, я натянул свои черные кроссовки и вышел во двор. Там тренировались несколько заключенных и, как обычно, ошивалась целая толпа курильщиков. Тюремные правила не разрешали курить здесь, в лесистой зоне у беговой дорожки, но это никого не останавливало.

Я прошел четыре круга и немного ускорил темп. С каждым шагом я нагибался, стараясь подготовиться к первым быстрым беговым размахам после операции. Сделав отметку, я оттолкнулся здоровой ногой, опустился на больную, и тут же нога у меня подкосилась, и я растянулся на земле. Я как можно быстрее поднялся и пошел дальше, делая вид, что ничего не произошло.

Когда я проходил мимо курильщиков, никто не сказал ни слова. «Хорошо, – подумал я. – Значит, они не видели, как я пропахал носом песок». Потом встретился взглядом с одним из них.

– Здорово у тебя получилось, – сказал он с усмешкой.

Я сказал «спасибо» и пошел дальше. За моей спиной послышался смех. Я обернулся и помахал им рукой. Они принялись деловито попыхивать своими сигаретами. Это было хуже, чем в старших классах школы.

Неудачный эксперимент меня расстроил, но я ничего не мог поделать, чтобы ускорить выздоровление. Не мог записаться на прием к физиотерапевту, не мог принимать рыбий жир или глюкозамин, что сделал бы в нормальной жизни. В тюрьме на каждую болезнь было только одно лекарство – «витамин И», то есть ибупрофен, который на меня почти не действовал. Оставалось только прикладывать лед к колену, ждать и надеяться.

Однажды, когда я лежал на своей койке, в камеру вошел Рауди, один из моих сокамерников. Его куртка оттопыривалась от того, что он добыл на кухне: пачки творога, свежие помидоры, пакеты брокколи. Я, как вегетарианец, сильно страдал от дефицита питательных веществ: с момента заключения на моей тарелке ни разу не побывал ни один свежий овощ. Может, их крали до раздачи.

Рауди немного пугал меня, но не физически, а тем, как он хорошо освоился в этой среде. Я еще только учился, а его уже можно было назвать доктором наук по тюремной экономике. Я спросил, как достать помидоры и брокколи.

Он бросил на меня взгляд, словно оценивал, стою ли я его времени.

– Я тебе вот что скажу. В каждой тюрьме своя экономика. Где-то это банки тунца или макрели. Раньше были сигареты. В Бекли это чаще всего марки. Если хочешь помидоры, придется потратить марки. Один пакет пять марок. Эта упаковка творога – я не видел, чтобы его вообще кто-то ел, – обойдется тебе в целый альбом.

– И где мне взять марки?

– Ты еще не отоваривался в магазине?

– Нет, Уэкер пока не разрешал.

– Чертов ублюдок. Ненавижу его, а он меня, потому что я переиграл его в его же собственной игре. Получить марки можно двумя способами. Можно каждую неделю покупать альбом по полной цене – долларов девять. Или можно взять у меня за шесть долларов. Я даю тебе марки, а потом ты отовариваешься в магазине и даешь мне на шесть долларов всякого дерьма, какого я захочу. А уж на марки ты сможешь купить и овощи, и порно, и даже наркоту – все, что захочешь. На улицах мне приходилось работать на клиентов, но здесь четыреста рыл ждут не дождутся того, что я им предложу.

– А ты не боишься, что тебя застукают?

– Пару раз ловили, но это неважно. Такова жизнь. Снаружи я никто, так что это мой шанс стать хоть кем-то. Поверь мне, у каждого тут свой бизнес. Может, тебе кажется, что это не так, но ты и сам найдешь свой бизнес.

После нескольких недель в пузыре меня перевели в двухместную камеру в отделении, которое называлось «Трейлерный парк» и в котором содержались в основном белые торговцы метамфетамином и наркоманы. «Торчки на мете» обычно сами делали себе наркоту, но были никудышными бизнесменами, поскольку уж слишком подсели на нее. Другая часть корпуса называлась «Район», и ее занимали в основном черные парни, торговцы крэком, но не наркоманы. В «Трейлерном парке» разговоры велись в основном о гонках NASCAR, рыбалке, охоте и бабах. В «Районе» говорили о баскетболе, хип-хопе, Иисусе Христе – и бабах. Хотя бы что-то общее.

В «New York Times» вышла целая колонка, посвященная мне, – и это был очень хороший знак для нашей ситуации.

Моим новым сокамерником стал Снежок – метамфетаминщик, брат которого ожидал смертной казни за убийство в Джорджии. Снежок пытался скостить себе срок, свидетельствуя против некоторых парней на воле, с которыми он торговал наркотиками. Я понимал, что мне следует быть с ним крайне осторожным и уж точно не разговаривать о моем деле.

Я продолжал ежедневно обмениваться электронными письмами с отцом. Он связался с Джо Носерой, автором статей о финансах в газете «New York Times». Носера вел редакторскую колонку, в которой утверждал, что еще ни один человек не был отправлен в тюрьму за махинации, имеющие отношение к финансовому кризису. Отец поведал ему, что автор ошибается – например, был осужден его сын. Он надеялся, что Носера упомянет обо мне в одной из своих статей. 25 марта я получил письмо от отца, в котором он сообщал, что в тот же день в «New York Times» вышла целая колонка, посвященная мне, – и что это очень хороший знак для нашей ситуации.

Я отправился в библиотеку, чтобы проверить, доставили ли этот выпуск «New York Times». Хауэлл уже читал его. Он встретил меня улыбкой и протянул газету:

– Чак! Вот твой билет на свободу!

На первой странице красовался заголовок: «В тюрьме за ложный кредит». Я сел и принялся буквально пожирать статью глазами:

Историю мистера Энгла важно рассказать по многим причинам, и не в последнюю очередь по той, что указана в заголовке. Обвинили ли его в том, что он управлял компанией, выдающей высокорискованные кредиты по мошеннической схеме? Был ли он ипотечным брокером, приторговывающим грабительскими кредитами? Дельцом с Уолл-стрит, накопившим солидный багаж проблемных активов?

Нет. Чарли Энгл не продавал никаких проблемных кредитов. Он был обыкновенным заемщиком. И «ипотечное мошенничество», за которое он отправился за решетку, – это то, что совершали буквально миллионы американцев во время пузыря субстандартного кредитования…

С каждой строчкой мое возбуждение нарастало. Я продолжал читать:

…дело Энгла заставляет задуматься не только о приоритетах правительства, но и о чем-то более существенном и фундаментальном: совершал ли он вообще преступление, в котором его обвинили?

…Чем подробнее я рассматриваю этот случай, тем больше прихожу к мысли, что все обвинение против него было грубо сфабриковано. Не было предъявлено никаких документов о начислении налогов, хотя первоначально предпосылка мистера Нордландера как раз и предполагала махинацию с налогами. Подозрение в отмывании денег – ради которого якобы и потребовалось провернуть ловушку с агентом под прикрытием – также оказалось совершенно необоснованным. Что касается «признания перед миссис Берроуз», то его тоже стоит исследовать внимательнее. Это вовсе никакое не признание. По сути, мистер Энгл признался в том, что махинациями занимался его брокер, а не он сам.

– Вот это да! Фантастика! – воскликнул я.

– Это же все меняет! – сказал Хауэлл. – Теперь нужно составить апелляцию, немедленно. Да уж, твой старик поднял шумиху. Сам «New York Times»!

Я тут же пошел к телефонам, чтобы поговорить с отцом.

– Папа, у тебя получилось! Не могу поверить! Ты думаешь, у меня есть шанс выбраться отсюда?

– Я в этом уверен. Носера поставил в неловкое положение федералов. Даже не понимаю, почему они продолжают тебя держать после выхода этой статьи.

– Да, но так просто они меня не отпустят.

– Да пошли они. Кому какое дело, что они там себе думают. Они просто обязаны отворить ворота и выпустить тебя сегодня же.

– Ладно, пап. Ты осторожнее разговаривай. Я еще не вышел.

Я знал, что телефонный разговор прослушивается.

– Надеюсь, они слушают, придурки!

Я повесил трубку. Меня охватил такой восторг, что я уже был готов упаковывать свои вещи.

Статья Носеры повлекла за собой целую вереницу запросов на интервью: журналисты из «CBS Evening News», «Dateline NBC», «PBS», «ESPN», «Sports Illustrated» и «Men’s Journal» наперебой просили у руководства Бекли встретиться со мной. На запросы отвечала заместительница надзирателя Маллинз, чернокожая женщина с идеально уложенными волосами. На каждый запрос необходимо было подписать отдельное согласование, так что я часто заходил в ее кабинет. Я заполнял формуляры и ставил подписи в нужных местах, а она одаривала меня бюрократической улыбкой и говорила: «Посмотрим, что можно сделать». Я уверял, что собираюсь говорить только о моем собственном деле и не рассказывать о том, что происходит в Бекли.

В статье Носеры упоминался мой забег по Сахаре, и в тюрьме пошли слухи, что на воле я был известным бегуном. Однажды у моей камеры остановился заключенный по имени Энтони и спросил, можно ли взять мою копию «New York Times». Он хотел почитать статью обо мне. Я не раз видел, как он на площадке отжимается, подтягивается и делает упражнения на пресс, да и тело у него было, какое не грех показать. Я протянул ему газету. Через несколько часов он вернулся с ней.

– Федералы и в самом деле прицепились к тебе, Бегущий человек, – сказал он, покачивая головой.

С тех пор, встречая меня, он всякий раз говорил:

– Привет! Как дела, Бегущий человек?

В конце концов так меня стали называть и другие заключенные.

В колонке Носеры также упоминался блог «Бегом на месте», который я завел незадолго до отправки в Бекли. Я вел его из тюрьмы благодаря помощи моего друга Чипа, который публиковал пересылаемые мною по электронной почте статьи. Написание статей помогало мне сохранять спокойствие духа, да и служило каким-никаким развлечением. В середине марта я опубликовал статью под названием «101 совет для тюрьмы Бекли» – нечто вроде шутливого учебника о том, как вести себя за решеткой. В ней я писал о невкусной еде, бумажной волоките, противоречащих друг другу правилах и о своем вредном консультанте (хотя, конечно, без упоминания имени). В основном я рассуждал о том, что научился воспринимать пребывание в тюрьме как вызов, о том, как приспособился к новому распорядку, и о том, что научился «убавлять пламя, не давая ему погаснуть».

Неожиданно у этой публикации оказалось очень много комментариев – ее прочитали люди, узнавшие обо мне из статьи Носеры и решившие поддержать меня.

Через несколько дней после публикации, выходя из столовой, я заметил надзирателя. Я и раньше видел его, но никогда не заговаривал с ним. К моему удивлению, он направился прямо ко мне.

– Энгл, ты облажался.

– Не понимаю вас, надзиратель.

– Ты обещал, что на интервью ничего не будешь рассказывать про тюрьму. Но ты рассказал. Миссис Маллинз показала мне сегодня.

– Сэр, не знаю, о чем вы говорите, но я не разговаривал с представителями прессы об этом месте. Я просто хотел рассказать о своем судебном деле, а не о Бекли.

Надзиратель больно ткнул меня пальцем в грудь:

– Ты… ты… врун. – С этими словами он швырнул мне в лицо несколько листов бумаги. – В моей тюрьме никаких съемок не будет, это я тебе обещаю.

Повернувшись, он пошел прочь. Я, все еще не понимая, в чем дело, поднял листы. На них была распечатана моя статья «101 совет для тюрьмы Бекли». По всей видимости, он решил, что ее написал какой-то журналист, после того как взял у меня интервью. Но это были мои собственные слова. Вскоре после этого случая я услышал, как Маллинз произносит по громкой связи мое имя.

В конце концов так меня стали называть и другие заключенные – Бегущий человек.

Я вошел в ее кабинет, и она закрыла дверь, чего никогда прежде не делала. Подойдя к столу, она села, но мне сесть не предложила.

– Ты не на шутку рассердил надзирателя. Он очень расстроен.

– Я тоже так подумал. Но он говорил о моем блоге, а не о статье. Я сам это написал.

– Лучше бы ты вообще ничего не писал. Но тем самым ты оказал мне услугу. Теперь легче будет отогнать всю эту прессу.

– Так нечестно! – произнес я чуть громче, чем следовало бы. – Они хотят поговорить со мной только о моем деле.

– Что ж, в любом случае это уже не важно.

– Пусть я и нахожусь в тюрьме, но права на свободу слова меня никто не лишал.

– Твоя правда. Но если продолжишь болтать о Бекли, я не гарантирую, что к тебе никто не подойдет с замком в носке.

– Это что, угроза?

– Понимай как хочешь. А теперь возвращайся в свой корпус. Приятного дня.

Я отправился прямо в библиотеку к Хауэллу и попросил его прогуляться со мной. Когда мы оказались на беговой дорожке, вдали от любопытных ушей, я поведал ему о случившемся. Когда я дошел до «замка в носке», он замер на месте.

– Что это вообще значит? – спросил я.

Хауэлл объяснил, что заключенные используют засунутый в носок кодовый замок в качестве оружия, которым можно проломить череп, или заставить человека замолчать. Обычно все происходит, когда жертва спит.

Каждый вечер мы с Хауэллом проводили в библиотеке, работая над моей апелляцией. Мы изучали различные документы, и я отвечал на его вопросы. По его словам, ситуация осложнялась тем, что я не подал апелляцию непосредственно после объявления приговора. Мой адвокат объяснил, что если мы усомнимся в решении судьи, то правительство может оспорить приговор, и тогда мне могут присудить еще больше. Я решил, что лучше не рисковать, особенно учитывая неприязнь ко мне правительственных чиновников. Теперь не было законных оснований оспорить какой бы то ни было из пунктов, разбиравшихся во время слушания по моему делу. Но мы могли построить свою апелляционную стратегию на новой информации, при условии, что ее обнаружим.

Отец постоянно исследовал случаи мошенничества с недвижимостью и незаконного лишения права собственности в пользу залогодержателя, надеясь, что наткнется на что-нибудь полезное. Однажды незадолго до ужина я проверял электронную почту и увидел письмо от отца. В теме было написано «ДЖЕКПОТ». Я тут же открыл его.

Ты не поверишь, но прошлой ночью я обнаружил, что Джим Альбертс, застройщик, который продал тебе кондоминиум в Кейп-Чарльзе, был осужден за сговор с Хеллманом и мошеннические сделки по недвижимости. Они использовали подставных покупателей, фальсифицировали кредитные документы, оценивали недвижимость выше реальной стоимости, занимались подлогом и всякими другими незаконными действиями, какие только можно представить. И твой оформитель ссуды, Майкл Шмафф, также был осужден за этот сговор. Судья спросил его, весь ли их совместный бизнес был мошенническим, и он признался, что да. Они скрыли эти доказательства. Это нарушение твоих прав по Правилу Брейди. Если Хеллман, Альбертс и Шмафф совершили это преступление, то тебя нельзя обвинить. Но самое главное, Чарли, мы получили право вызвать на допрос этих ублюдков.

Я был в шоке. Мы всегда подозревали, что в этом деле был задействован кто-то еще, потому что читали внутреннюю корреспонденцию федерального агентства, указывающую на то, что «заговор подразумевал нескольких соучастников». Я побежал к Хауэллу, стоявшему в очереди за ужином, чтобы рассказать о письме отца.

– Вот сволочи, – сказал он.

В апреле воздух снаружи стал теплее, а дни удлинились, что подогрело мое желание бегать. Но колено до сих пор болело. Я едва с ума не сходил от желания вернуться на беговую дорожку и от ожидания, что мое дело вот-вот пересмотрят. Как-то во второй половине дня я решил, что пора бежать, несмотря ни на какую боль. Я сам поступлю так, как советовал всем, кто обращался ко мне с вопросами о том, как начать бегать и какой программы придерживаться: просто выйду и побегу. Я настроился на один круг и прошел несколько кругов для разминки. На четвертом я уже шел так быстро, как только мог.

Чуть наклонившись вперед, я постарался плавно перейти на бег. Но вместо этого как-то странно поскакал, прихрамывая, словно только что родившийся жеребенок, делающий свои первые шаги. Казалось, будто я забыл, как бегать. За одним нелепым и неуверенным движением следовало другое. Примерно через дюжину шагов я собрался и постарался оценить обстановку. Похоже, я даже обернулся, чтобы посмотреть, не отвалилось ли что-нибудь от меня. Ничего. Я вздохнул поглубже и снова побежал. На этот раз я пробежал метров сто. Боль была приемлемой. Конечно, не такое уж удовольствие, но я бежал.

Закончив круг, я снова перешел на шаг. Я достиг своей цели. Самым разумным было закончить на этот день. Но, конечно, я не закончил. Я пробежал еще один круг, затем еще один, и так полтора километра. Колено мое ныло, но чувства, что оно травмировано, не было.

После этого я выходил на дорожку ежедневно. Пусть я все еще хромал, но с каждым выходом ощущал себя сильнее. Я удлинял дистанцию, ускорял темп, и мое настроение взлетело до небес. Каждый спортсмен, вынужденный прервать тренировки из-за травмы, знает, каково это и каково бывает вернуться. Это все равно что воскрешение из мертвых.

За три месяца пребывания в Кэмп-капкейке ощущение новизны и растерянности пропало. С каждым днем я лучше понимал, что от меня требуется и как держаться подальше от возможных неприятностей.

Я научился заключать сделки в столовой с другими заключенными, которые охотно меняли свои овощи и фрукты на мои бургеры и курицу. Я всякий раз предусмотрительно брал с собой целлофановый пакет – на всякий случай, вдруг что подвернется. Когда подавали сладкий картофель, я наполнял им пакет и возвращался в камеру. Там я выскребал мякоть, перекладывал пюре в пластиковый контейнер, который покупал в магазине, и посыпал его коричневым сахаром, который приобретал у Рауди за марки. Я ни разу не видел, чтобы в столовой в каком-то блюде использовали коричневый сахар, но у Рауди почему-то всегда был запас.

Каждый спортсмен, вынужденный прервать тренировки из-за травмы, знает, каково это вернуться. Это все равно что воскрешение из мертвых.

Я также освоил своеобразный этикет посещения туалетов в Бекли. Всего на более чем две сотни заключенных было восемь туалетов. Если ты заходил в кабинку, то нужно было обязательно «смывать из вежливости», то есть спускать воду немедленно после каждого опорожнения, чтобы уменьшить запах. После этого можно было задерживаться в кабинке – тщательно подтираться, читать, делать что угодно. Но если ты забывал смыть, тебе напоминали об этом криками. Посещение душевой также подразумевало определенный протокол действий. Всего душевых кабинок было десять, и к ним выстраивалась очередь. Если ты мылся больше пяти минут, тебе напоминали. Впрочем, вода была чуть теплой, так что желания задерживаться особенно не возникало.

Еще я научился правильно ходить по коридорам. Ни при каких обстоятельствах нельзя было заглядывать в другие камеры. Каким бы естественным ни казался непринужденный взгляд, тюрьма – не то место, чтобы с любопытством глядеть по сторонам. Через какое-то время я, передвигаясь по жилому комплексу, как опытный обитатель, смотрел прямо на пол перед собой.

Но к чему я не привык, так это к шуму. Постоянная болтовня, крики, кашель, смех, сморкание, чихание, споры, пение и рыгание, доносившиеся со всех сторон и в любое время суток, – все это сливалось в непрерывный гул, на фоне которого иногда что-то хрипло вещал громкоговоритель или раздавались высокие пронзительные вопли. Слушать это постоянно было пыткой. Некоторые друзья присылали мне книги по медитации, каждое упражнение в которых начиналось с фразы: «Прежде всего найдите тихое место, где вас никто не будет отвлекать». Я смеялся. Такого места здесь не было.

Утром в субботу 14 мая я «отпраздновал» три месяца своего тюремного заключения забегом на 23 километра. Мне нужно было сжечь всю отрицательную энергию, которая заставляла меня нервничать, ведь в выходные мне предстояло принять много посетителей. Днем меня впервые должна была посетить мать, а в воскресенье приезжали Пэм с Кевином. Конечно, мне очень хотелось повидаться с любимыми людьми, и мне необходимы были такие посещения, но они всегда оборачивались для меня стрессом. Я старался не думать о мире снаружи. Только так можно было выдержать очередной день в заключении. Посетители нарушали устоявшийся распорядок, и более того, потом они шли к выходу, а я возвращался в свою камеру. Мне как бы еще раз давали понять, что я не свободен. Они уходят, а я остаюсь.

Мать уже не могла водить машину и попросила подругу подвезти ее в Бекли. Когда объявили мое имя, я едва не помчался в зал для посетителей. После быстрого осмотра дежурного КО меня пропустили в зал, и я увидел мать с ее подругой Кимберли: они сидели на стульях. Мама просияла, когда я подошел к ней с распростертыми руками. Обняв ее, я почувствовал, насколько она хрупка. Она крепко сжимала меня. По телефонным разговорам было трудно оценить ее состояние. Она часто заговаривалась или забывала о сказанном. Но сейчас я понял, что, несмотря на болезнь Альцгеймера, моя мать по-прежнему тот самый человек, которого я всегда бесконечно любил.

Нам позволялось обнимать посетителей только дважды – один раз при встрече и второй раз при расставании. В остальное время физические контакты запрещались. А мне так хотелось протянуть руку и сжать ладонь матери! Мы поговорили о ее домашних животных, и она спросила, как меня кормят, хорошо ли я сплю и как мое колено. Я сказал, что все нормально.

– Я много думаю об Аттике, – сказала она. – Ты помнишь, как мы там жили?

– Я помню, как ты приносила булочки с корицей из пекарни внизу.

Мама с Кимберли просидели до конца посещения – до трех часов дня. Когда они ушли, я вернулся в камеру и уткнулся лицом в подушку. Плакать в тюрьме не рекомендуется, но я не мог сдержать слезы. На несколько минут я дал им волю, а потом провалился в беспокойный сон, прерванный громким объявлением о пересчете в четыре часа дня.

Утром в воскресенье я совершил еще одну длительную пробежку, а затем нетерпеливо ждал, когда приедут Пэм с Кевином. В зале для посещений было шумно от разговоров с родственниками, знакомыми, друзьями и подругами, многие из которых скорее всего приходили в Бекли уже на протяжении нескольких лет. Кевин выглядел немного выше, чем шесть недель назад, во время своего последнего посещения, и волосы его тоже отросли. Официально он еще числился в предпоследнем классе старшей школы, но уже получил диплом для одаренных учеников, дающий право на предварительное поступление в Гилфорд-колледж, и посещал там подготовительные курсы. Я обратил внимание на это учебное заведение, когда меня пригласили выступить в нем и рассказать об экспедиции «Бегом по Сахаре».

К сожалению, у Бретта дела обстояли не так благополучно. Его отчислили на год из Университета Северной Каролины, что казалось мне довольно суровым наказанием для первого раза. Пэм сказала, что он «злоупотребляет».

– В каком смысле?

– Мне кажется, он употребляет героин, – ответила она. – Колется.

– Не может быть! Только не Бретт. Он же боится уколов.

– Ну вот так получается, – сказала она подавленно. – И кокаин тоже.

Мне казалось, я умру от горя. Это я виноват. Я должен сейчас находиться рядом с сыном и помогать ему.

– Может, у нас получится устроить его в реабилитационный центр?

На глазах у Пэм выступили слезы. Конечно, пока я нахожусь в тюрьме, оплатить лечение Бретта мы не сможем.

– Извини, – сказал я. – Извини за то, что я здесь.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Пэм. – Это Нордландер с тобой так поступил.

– Ты не виноват, – добавил Кевин.

Прощаясь с ним, я почувствовал, что он дрожит.

– Я люблю тебя, папа. Мне так жаль тебя.

Я некоторое время удерживал его в своих объятьях:

– И я тебя люблю.

Не помню, чтобы когда-нибудь, расставаясь с Бреттом и Кевином, я не говорил, что люблю их. Возможно, от частого повторения эти слова немного утратили свою силу, но в то мгновение для меня они очень много значили.

Возвращаясь в камеру, я все еще ощущал прикосновение Кевина. Мне подумалось, что, пожалуй, самое трудное в тюрьме – это отсутствие физического контакта. Здесь тебе некому даже пожать руку, никто тебя не поддерживает и не ободряет – от всего этого эмоционально ранимые люди замыкаются и окружают себя бесчувственной оболочкой. Я знал одного парня, Дуайта, который провел в тюрьме почти десять лет, и никто его не навещал. Его посадили в девятнадцать лет, и за все это время никто к нему по-дружески не прикасался. Для меня это было бы равно смертному приговору.

Вскоре после визита мамы, Пэм и Кевина в федеральной тюрьме Бекли произошло необъяснимое чудо. Коррекционный офицер Джонни Уэкер исчез. Никто не знал почему, и об этом ходило много слухов. Судя по одному из них, он вступил в сексуальную связь с одной из замужних сотрудниц. По другим – на него скопилось столько жалоб со стороны заключенных, что их уже не могло игнорировать даже Бюро тюрем. Скорее всего, Уэкера просто повысили и перевели в другую тюрьму, где в его распоряжении было много новичков, еще не привычных к издевательствам.

Мой новый консультант, мистер Пейнтер, проработал в системе пятнадцать лет, и я при первой же встрече понял, что он полная противоположность Уэкера – вежливый и приятный в общении человек. Я пришел к нему подать просьбу о переводе в другую камеру. Я подружился с двадцатитрехлетним заключенным по имени Коди, который каждое утро как заведенный выполнял физические упражнения на площадке. Мы прибыли в Бекли в один день, хотя до этого он просидел почти год в тюрьме округа. Коди осудили на девять лет за сговор в продаже марихуаны, хотя он клялся, что был всего лишь покупателем. Его сокамерника выпустили, и он спросил, могу ли я занять пустую койку.

Самое трудное в тюрьме – это отсутствие физического контакта. Здесь тебе некому даже пожать руку, никто тебя не поддерживает и не ободряет.

Пейнтер одобрил мою просьбу, так что я решил попытать удачу и спросил, можно ли мне устроиться на работу в службу отдыха. Он сказал, что не против. На следующий день я переехал к Коди и приступил к работе: протирал полы в бильярдной и читал лекции на темы «Потеря веса и ожирение», «Диабет: Что делать?» и мою любимую «Как преодолеть зависимость?». Я не знал, какое впечатление произведу на заключенных, среди которых было полно наркоманов. Я надеялся достучаться хотя бы до пары парней и объяснить им, что в жизни бывает что-то еще, кроме выпивки и наркотиков, что трезвый образ жизни имеет свои преимущества. Но, по сути, мне нужно было кому-то говорить про трезвость и 12 шагов, чтобы самому сохранять спокойствие духа. Такие лекции были самым близким подобием собраний «Анонимных алкоголиков».

Возобновив бег, я подумал, что мне нужно поставить перед собой какую-то четкую цель – для мотивации и чтобы не думать постоянно о Бретте, о матери и о своем деле, то есть о том, что находится вне моего контроля. Но в Бекли не проводилось никаких забегов, как не было и групп по тренировке. Строго говоря, устраивать организованные мероприятия и тренировки запрещалось. Наверное, охранники предпочитали видеть перед собой толстых заключенных в плохой физической форме.

Мне нужно было говорить про трезвость и 12 шагов, чтобы самому сохранять спокойствие духа.

По мере того как становилось теплее, а дни удлинялись, я все чаще вспоминал Бэдуотер. В прошлые годы на конец мая приходился как раз пик моих тренировок к этому ультрамарафону – в Гринсборо я пробегал от 40 до 56 километров по жаре, напялив на себя пять слоев одежды, чтобы воссоздать условия Долины Смерти. Казалось, что во всех посвященных бегу журналах, которые мне присылали, говорится только о Бэдуотере. Я лежал на койке, читал их и распалял себя, представляя, как мои знакомые радостно преодолевают километр за километром во время тренировок. Меня добивали мысли о том, что, когда они будут выстраиваться на старте у Бэдуотер-Бейсин, я по-прежнему буду находиться в этой помойке. Я мечтал о прекрасной борьбе и о просветляющей боли.

Однажды, прочитав очередную статью о Бэдуотере в журнале Runner’s World, я в расстроенных чувствах вышел на беговую дорожку, сокрушаясь по поводу своей доли. Здоровье матери стремительно ухудшалось, сын пошел по кривой дорожке, и хотя Хауэлл работал не покладая рук, моя апелляция будет подана только через несколько недель. Я размялся и побежал.

Как всегда, баскетбольные площадки были заполнены под завязку, а чуть поодаль стояли курильщики. Заключенные играли в подковы и бочче или сидели на трибунах, лениво поглядывая по сторонам. Пробегая у дальнего конца дорожки среди деревьев, я слышал, как ветер шелестит их кронами, а когда выбегал на открытое пространство, солнце светило прямо мне в лицо. Я вспомнил роман Джека Лондона «Межзвездный скиталец» о приговоренном к смертной казни, совершавшем фантастические путешествия между мирами и другими жизнями с помощью всего лишь одного воображения. Мне понравилась идея такого внутреннего путешествия – идея о том, что, какие бы стены тебя ни окружали и что бы ни ограничивало тебя в свободе перемещения, ты всегда можешь путешествовать куда угодно в своих мыслях.

В лучах солнца я представлял, что нахожусь в Долине Смерти и вдыхаю ее сухой воздух. Потом представил, как выбегаю на Бэдуотер-роуд. Я видел белую соляную равнину у Фёрнис-Крик и кусты у Девилз-Корнфилд. Видел старую телегу перед магазином в Стоув-пайп-Уэллс, красные скалистые стены каньона Рэйнбоу и старую заправочную станцию в Келлере. Видел необычные, похожие на картофелины скалы в Алабама-Хиллс и серые зубцы горы Уитни.

Что, если мне пробежать дистанцию Бэдуотера здесь, в тюрьме, на гравийной дорожке?

Возможно, если мы поторопимся с апелляцией, я успею приехать туда к середине июля. Я могу получить специальное разрешение участвовать в Бэдуотере. Я представил, как все – Ульрих, Рид, Смит-Бэтчен, Джинджерч, Лопес, Фаринаццо – удивятся, увидев меня подходящим к старту.

Я остановился, укоряя себя: «Дурак! Ты идиот, Энгл!» Я не успеваю на Бэдуотер. Я пропущу этот год, как, возможно, и следующий. Это факт.

У меня зародилась мысль.

Что, если мне пробежать дистанцию Бэдуотера здесь, на этой гравийной дорожке? Я посчитал: чтобы пробежать 215 километров Бэдуотера, мне придется сделать 540 кругов, а на это потребуется около 24 часов. Примерно два дня с учетом, что я буду спать и останавливаться на пересчет. Если не будет тумана, конечно. В туманные дни охранники особенно волновались, как будто мы могли просто раствориться в дымке и исчезнуть. В туман проверки проходили чаще и перемещения ограничивались. Но если мне повезет с погодой и никто на меня не наябедничает, я смогу пробежать Бэдуотер и в этом году. Пусть 13 июля я и буду находиться очень далеко от настоящего старта, у меня будет свой личный старт.

Глава 13

…что меня привлекает в грозе? Почему я чувствую себя лучше, сильнее и увереннее во время грозы? Я не знаю, и все же люблю грозу больше, гораздо больше всего на свете…

Халиль Джебран

О своем плане я не рассказывал никому. Он касался только меня одного. Чтобы сохранить здравомыслие, мне нужно совершить безумный поступок, – это всегда срабатывало раньше. Решение пробежать Бэдуотер придало смысл моему существованию, чего я не ощущал с тех пор, как оказался в Бекли. В последнее время я находился в «режиме выживания». Но теперь знал, что мне нужно не просто выживать. Честно со мной обошлись или нечестно, но я, по всей видимости, проведу в федеральной тюрьме еще по меньшей мере год. Не стоит терять время в надежде на иной исход.

Я записался на различные курсы, от лекций по инфекционным заболеваниям до занятий по воспитанию детей. Я штудировал романы «Прощай, оружие!» и «Путешествие с Чарли», а потом сдавал тесты, зарабатывая баллы за чтение. Я получил десятки академических сертификатов, которые, как утверждали, могли поспособствовать моему досрочному освобождению. Два часа в день я тратил на свой блог. Я даже записался в группу «Тоастмастерс» и рассказывал собравшимся о своих путешествиях. Чем больше я был занят, тем лучше себя чувствовал.

Я связался с Рэем Захабом, моим товарищем по Сахаре, поддерживающим меня после ареста, и попросил прислать планы тренировок. Поскольку у меня не было гантелей, все это время я полагался только на подтягивания и отжимания. Теперь же мне нужна была нагрузка посерьезнее. Рэй переслал мне подробную программу бега для повышения выносливости и программу с нагрузками на наращивание мышц.

Смена настроения и участившиеся тренировки не прошли незамеченными. На площадке или в очереди в столовой ко мне стали подходить разные заключенные с просьбой дать совет по поводу бега, тренировок или диеты.

– Сколько километров ты сегодня сделал, Бегущий человек? – спрашивали они, и я отвечал им – тридцать или пятьдесят.

Глаза их распахивались от удивления:

– Ну ты даешь! А как мне начать?

Они наблюдали, как я бегаю, и им тоже хотелось. Через несколько недель вместе со мной на дорожку выходили еще с полдюжины парней. Иногда я бегал вместе с ними, иногда давал им задание и ждал, когда они подойдут, чтобы с восторгом доложить о том, что пробежали полтора километра за восемь минут или сколько километров сделали за выходные. В качестве нагрузки мы использовали камни и подковы, качали пресс на столах для пикника и отжимались на трибунах.

Чтобы сохранить здравомыслие, мне нужно совершить безумный поступок, – это всегда срабатывало раньше.

Мне также задавали кучу вопросов по поводу диеты и сброса лишнего веса. Вегетарианец в тюрьме – это все равно что проститутка в церкви. Все иронично улыбаются, чуть ли не показывают на тебя пальцем, отпускают шуточки, но всем хочется поговорить с тобой наедине. Я никого не убеждал становиться вегетарианцем, но настоятельно советовал перестать есть булки с жирным соусом на завтрак.

Не все обращавшиеся ко мне за советом продолжали заниматься. Некоторые желали побыстрее добиться ощутимого результата, но им не хотелось работать над собой. Некоторые не могли придерживаться графика и прекращали тренировки. Другие пришли к мнению, что я просто сумасшедший. Но какая-то часть осталась – те, кто понимал, что нужно проявить силу воли, и осознавал важность совместной работы.

Среди таких постоянных моих товарищей по тренировкам был Фасоль – дружелюбный мужчина, любящий своего сына-подростка, увлекавшийся баскетболом и весивший 140 килограммов на момент нашего знакомства. Еще был Адам, краснощекий задыхающийся толстяк ростом 195 сантиметров, который весил 198 килограммов, когда спросил меня, не помогу ли я ему сбросить вес. По моему совету он начал ходить по дорожке. Каждый день он преодолевал 8 километров – больше, чем я от него требовал. Раз он начал, то уже ничто не могло его остановить.

Вегетарианец в тюрьме все равно что проститутка в церкви. Все иронично улыбаются, но всем хочется поговорить с тобой наедине.

Дейв был единственным евреем в Бекли. Я шутил, что разрешил ему тренироваться в группе только потому, что он мог купить в магазине мацу, ключевой ингредиент для приготовления тюремной пиццы. Низкорослый, лысеющий, с выступающим животом, Дейв регулярно опаздывал и постоянно жаловался на то, как ему трудно заниматься.

Однажды я решил, что с меня хватит:

– Катись отсюда ко всем чертям! Нам тут не нужны те, кто постоянно ноет и стонет.

Было заметно, что моя вспышка гнева его удивила, но он понимал, что я не шучу. Позже я отвел его в сторону и сказал, что не против того, чтобы он занимался с нами, но только если он будет держать рот на замке и как следует выполнять все упражнения. К моему изумлению, он явился на следующий день и никогда больше не пропускал занятия.

Блок называл себя нашим черным талисманом. Однажды во время бега я увидел, как он стоит у дорожки и смотрит на меня. Раньше я никогда его не видел и подумал, что его перевели из другой тюрьмы. Сразу было заметно, что он в превосходной физической форме.

– Хочешь присоединиться? – спросил я его.

– Ну да, – ответил он.

И так, без лишних слов, он присоединился к нам.

Наша разношерстная группа собиралась почти каждый день. Мы приободряли друг друга и становились сильнее – а те, кому нужно было сбросить вес, теряли килограмм за килограммом. Лично же я с каждой неделей увеличивал обязательное для себя расстояние и скорость. Также я начал заниматься йогой, которая в прошлом иногда помогала мне избежать травм. Однажды после полудня я решил рискнуть подвергнуться насмешке со стороны курильщиков и вышел на софтбольное поле внутри бегового круга. Сняв кроссовки и носки, я приступил к обычному комплексу йоги. Начал я с самых простых, дыхательных упражнений, потом выполнил полумесяц, а за ним позу орла. Было очень приятно ощущать, как растягиваются мышцы и как тело нащупывает равновесие. Я уже перешел к позе треугольника, как услышал позади себя низкий голос Коротышки.

– Ну ты и скрутился в узел, – рассмеялся он. – Смотри, осторожнее, а то придется тебя распутывать.

– Не хочешь попробовать?

– Да во мне почти два метра росту. И ты-то выглядишь глупо, а уж я и вовсе покажусь дураком.

Закончив комплекс, я надел носки с кроссовками и пошел на четырехчасовую проверку. Вечером ко мне подошли трое заключенных, которые сказали, что хотели бы в следующий раз позаниматься йогой вместе со мной. Я этого не ожидал. Бекли не уставала преподносить мне сюрпризы.

Однажды в середине июня администрация устроила большой шмон. Это значило, что все должны выйти из жилого комплекса. Во дворе ходили слухи, что охранникам заплатили, чтобы они пронесли в тюрьму мобильные телефоны. Иметь при себе мобильные телефоны строго запрещалось, и любой, у кого его найдут, мог получить дополнительный год к своему сроку. За шмоном последовала общая изоляция – мы все должны были находиться в своих камерах. Время текло медленно. На вторую половину дня я запланировал забег на 24 километра в быстром темпе, а теперь получалось, что он сорвется. Я расхаживал туда-сюда по камере, отжимался и приседал, надеясь, что скоро нам разрешат выйти во двор.

Нам разрешили пойти на ужин, но после столовой мы должны были немедленно вернуться в камеры для подсчета. Нам сообщили, что покидать их будет позволено только через два дня. Возвращаясь к Вечнозеленому сектору, я вспоминал письмо своего друга Джастина, которое получил вскоре после того, как оказался в Бекли. Он был сильным бегуном и триатлонистом, но при этом буквально помешанным на цифрах. Он высчитал, сколько нужно пробежать на месте, чтобы это считалось за километр. Джастин называл это «научно необоснованным предположением», но уверял, что число близко к истине. Я разобрал старые письма и нашел его подробное описание.

Если я сделаю 647 шагов за 8 минут, каждый раз поднимая ногу от земли на 15 см то, по уверению Джастина, это будет «виртуальные полтора километра». Я спросил Коди, не помешаю ли ему, если некоторое время побегаю на месте. Он засмеялся и сказал, что нет, хотя он предпочел бы поговорить на какую-нибудь менее странную тему. Следующие два часа я бежал на месте рядом со своей койкой. Когда я закончил, на линолеуме подо мной образовалась небольшая лужица пота. По расчетам Джастина, я пробежал более 24 километров, хотя никуда и не перемещался. Это была одна из самых тяжелых тренировок за всю мою жизнь.

Я не мог заснуть – не из-за обычного шума и неудобного матраса. Я волновался, потому что утром мне предстояло бежать Бэдуотер. Сколько раз раньше я лежал бессонными ночами перед важным забегом, посматривая на стрелки часов? Ощущения были знакомыми, умиротворяющими, хотя никогда еще я не испытывал их в тюрьме.

Включился будильник на часах. День забега. После пересчета в пять утра я сделал себе три сэндвича с арахисовым маслом и желе, один для завтрака и два с собой. Я положил их в сетчатый мешок вместе с батончиками гранолы, миндалем, крекерами и двумя пакетами «Gatorade», которые выиграл в соревновании по забрасыванию мяча в корзину. Все это я подготовил за несколько недель до забега. Я наполнил маленький и протекающий охлаждающий термос, который также купил у одного заключенного за две марки. Никаких впитывающих влагу шорт или компрессионных гольф у меня не было, но были обрезанные серые тренировочные штаны со шнурком, белая бесшовная футболка и пара поношенных белых хлопчатобумажных носков. В антикварных кроссовках «Nike» я выглядел так, словно сошел со страниц каталога 70-х годов. Не хватало только махровой повязки на лоб.

Упаковав запасную пару носков и бейсболку, я смазал тело солнцезащитным кремом и вазелином, которые также приобрел на местном «рынке». Теперь оставалось ждать, когда мой корпус позовут на завтрак. Наконец из громкоговорителя раздался приказ выходить. Заключенные из моего корпуса потянулись к столовой, а я, выйдя наружу, направился к зоне отдыха. Несколько парней крикнули, что я иду не в том направлении. Я улыбнулся им и помахал рукой.

Было уже тепло – не так, как в Долине Смерти, но я думал, что к полудню температура поднимется до солидных 32 градусов. Я прошел к краю беговой дорожки, как можно дальше от всех зданий, и положил свои вещи у высокого осветительного столба. Потом собрал камешки и выложил их в виде импровизированных счетов. Через каждые четыре круга я буду перекладывать камешек в новую кучку. Затем поставил в тень термос и положил рядом с ним еду: моя «станция помощи» готова.

Некоторое время я внимательно осматривал дорожку. После ровного участка, на котором я стоял, дорожка на протяжении двенадцати метров опускалась на три метра и поворачивала вправо. Потом она снова выравнивалась между площадками для игр в бочче и в подкову. Позже днем на этих площадках будет многолюдно, но сейчас они были пусты. Следующий поворот проходил между баскетбольными площадками и зданием, в котором находились библиотека и центр отдыха. Дорожка поворачивала еще раз за площадками, затем проходила под деревьями, где после завтрака околачивались курильщики.

Мой план состоял в том, чтобы пробежать к концу дня как можно больше. Каждые 8 километров я буду менять направление. В определенное время мне придется пойти на работу. И еще мне нужно присутствовать в камере на четырехчасовом подсчете. За исключением этого я мог бегать, сколько захочу. Я посмотрел на часы: 6:15. Не будет никакого стартового выстрела, никаких приветственных криков толпы, никаких слов поддержки. Я побежал.

Пожалуй, впервые после ареста я почувствовал себя свободным.

Первые 16 километров я преодолел примерно за полтора часа – возможно, немного быстрее, чем следовало, но я не мог сдержаться. К одиннадцати часам я уже пробежал 48 километров. Физически я чувствовал себя превосходно, но беспокоился о своей работе. Если я не появлюсь на месте, то ответственный за зону отдыха КО может выйти и поинтересоваться, какого черта я тут делаю. В таком случае можно считать, что Бэдуотер для меня закончился.

Я надел зеленую рубашку и штаны поверх пропотевшей одежды для бега и сменил кроссовки на ботинки, после чего вошел в центр отдыха и принялся протирать стол для бильярда. Потом я специально прошел мимо кабинета КО и посмотрел на него через маленькое окошко в закрытой двери. Он поднял голову и слегка кивнул, что мне и требовалось. Меня заметили. Я тут же поспешил обратно на беговую дорожку, сбросил верхнюю одежду, переобулся и взял сэндвич. Я собирался есть на бегу, как это делают на Бэдуотере.

Шел первый час дня. Я думал о том, что сейчас происходит на настоящем Бэдуотере. Бегуны стартуют в три захода: в шесть, восемь и десять часов утра. Меня всегда ставили в третий заход. Я представлял себе, как вытягиваются в линию бегуны. Я знал, что их пульс учащается, во рту пересыхает. Ровно в час – в десять часов по калифорнийскому времени – в моей голове словно выстрелила пушка. Я вдруг заплакал. Я не понимал, грустно мне или же я сержусь, но на меня нахлынули чувства. Я показался себе жалким и замедлил шаг. Кого я обманываю? Я нахожусь в тюрьме и бегаю по кругу, как животное в зоопарке.

Я остановился, чтобы попить воды и собраться. Сняв очки, купленные за шесть долларов в тюремном магазине, я вытер лицо и глаза.

«Не будь жалким хлюпиком, – повторял я себе. – Никому нет дела до того, чем ты тут занимаешься. Забег важен лично для тебя, и это самое главное».

Затем немного походил, а потом побежал, мысленно представляя, что нахожусь в основной группе участников в Долине Смерти. Через пятнадцать минут я преодолел отметку в 64 километра. Поворачивая у баскетбольных площадок, я увидел Снежка, моего прежнего сокамерника. Он стоял у дорожки, скрестив руки. Не очень хороший знак.

Я остановился:

– Привет, чувак.

– Привет. Чего это ты тут делаешь?

– Прогуляемся?

Он пошел рядом со мной.

– Я собираюсь бегать весь день.

– Весь день? Зачем?

– Хочу проверить, сколько пробегу.

– Ты чокнутый.

Я фыркнул.

– Ну да, точно чокнутый.

– Может, ты и прав. Только не болтай никому, ладно?

Я знал, что Снежок обожает сплетничать и расскажет обо мне каждому встречному. В молчании мы дошли до дальнего края дорожки.

– Тебе чего-нибудь нужно? – спросил наконец Снежок.

Кого я обманываю? Я нахожусь в тюрьме и бегаю по кругу, как животное в зоопарке.

Я удивился. Я усвоил, что любой доброжелательный поступок в тюрьме совершается не просто так и тебе нужно будет расплатиться за него – от стирки нижнего белья сделавшего тебе одолжение до чего-то похуже в душевой кабине. Я старался избегать одолжений и не собирался вступать на скользкий путь и впредь.

– Ну, вообще-то, мне не помешает кола. Раздобудешь мне баночку? Со льдом?

Я пил газировку только во время забегов и в последние два часа представлял, как было бы неплохо глотнуть ледяной колы.

– Ладно, без проблем.

Снежок направился к жилому комплексу. Через четверть часа он вышел с банкой колы в одной руке и пластиковым стаканчиком со льдом в другой. Я не верил своим глазам.

Первый глоток божественно растекся по горлу.

– Ааа-ххх! – вздохнул я и удовлетворенно отрыгнул. – Фантастика. Спасибо.

– Да пожалуйста. – Снежок повернулся и пошел. Потом оглянулся и добавил: – Удачи, чувак.

Я ощутил прилив сил. И еще я понял, что счастлив. Я и не думал, что здесь такое возможно. Но в тот момент я испытывал как раз настоящее счастье. Я занимался любимым делом, даже находясь в тюрьме.

Примерно в полчетвертого я подумал, что скоро придется возвращаться в камеру на проверку. Через три круга я должен был преодолеть 87 километров.

– Комплекс закрывается, всем вернуться в свои камеры… немедленно!

Сообщения по громкоговорителю всегда читались довольно агрессивным тоном, но на этот раз он казался даже угрожающим.

Вот сволочи. Нет, я все равно добью это расстояние. Я ускорил темп и пробежал последний круг, когда в зоне отдыха уже никого не оставалось. Потом я взял свои вещи и поспешил в камеру. Там натянул на себя зеленую форму. Было ровно 16:00. Не успел я заправить рубашку, как охранник прокричал: «Время осмотра!» По лицу у меня бежали струйки пота. Я не мог дождаться пяти часов, когда нам разрешат выйти в столовую. Я ненавидел ожидание, но постарался с пользой использовать это время, как использовал бы его на ультрамарафоне, – съел булочку с медом и еще один сэндвич, поудобнее устроился на койке и поднял ноги вверх.

В 17:05 Вечнозеленый корпус позвали на ужин. И снова все пошли налево, а я – направо. Дойдя до дорожки, я побежал. Физически я ощущал себя прекрасно, мозги тоже прочистились. Мне оставалось четыре часа, и я надеялся преодолеть в общей сложности 129 километров. Я вошел в ту редкую фазу, о которой знает каждый бегун, когда все происходит легко и без усилий. Я бегал достаточно много лет, чтобы испытывать благодарность за такое чувство, и понимал, что оно может исчезнуть в любое мгновение. Я громко произнес молитву, благодаря небеса за то, что дали мне терпение и силы продолжать бег и выкладываться по полной. Я подумал о боли, какую, как я знал, испытывают сейчас бегуны в Долине Смерти. Я просил о такой же боли, позволяющей больше узнать о себе самом.

Часов в семь вечера на дорожку вышли еще несколько бегунов. Один из них трусцой подбежал ко мне и стал держаться рядом. Его звали Стик.

– Привет! Я слышал, ты сегодня хочешь пробежать 160 километров. Это правда?

– От кого ты это услышал?

Он засмеялся:

– Да все знают.

Значит, Снежок действительно всем разболтал. Стик бегал со мной до восьми часов. Фасоль и Коди просто гуляли по дорожке. Каждый раз, как я их обгонял, они подшучивали:

– Выше колени, Энгл!

– Моя мама бегает быстрее тебя! А у нее одна нога!

Зона отдыха наполнилась заключенными. В приятные вечера всем хотелось прогуляться на воздухе, посидеть на трибунах или поиграть в обруч. Но сейчас все казались непривычно оживленными. Пробегая мимо баскетбольной площадки, я слышал крики: «Держись, Бегущий человек!» И даже курильщики, к моему удивлению, подбадривали меня: «Молодец, Энгл!» Я бежал дальше.

Я подумал о бегунах в Долине Смерти. Я просил о такой же боли, позволяющей больше узнать о себе самом.

В 20:30 я услышал свист – сигнал, что рядом опасность. Сейчас опасность исходила от КО, который подъезжал на четырехколесном «Джоне Дире» к беговой дорожке – вероятно, в поисках курильщиков и кого-нибудь, кому не положено здесь находиться. Я знал этого КО – нормальный парень. Подрулив ко мне, он поехал вровень со мной. Я постарался придать лицу невозмутимое выражение, делая вид, что вышел на вечернюю пробежку.

– Это правда, что ты сегодня пробежал 160 километров, Энгл?

– Кто вам сказал? Нет, не пробежал.

– Вот и я подумал, что ерунда какая-то. Никто не сможет столько пробежать.

Это меня задело. Я не смог сдержать себя и ответил:

– Пока всего лишь 129 километров.

Нужно было промолчать, но моя гордость пересилила.

– Ну ты даешь. Никогда о таком не слышал.

Он отъехал в сторону. Я не знал, о чем он подумал и что собирается сделать.

Корпус закрывался на ночь в 21:30. Я пробежал 130 километров – 324 круга по этой неровной дорожке. Я был измотан, мне хотелось есть, и меня охватывало беспокойство – я не знал, разрешат ли мне продолжать, и это меня выводило из себя больше всего. Я сердился на себя за свою болтливость. Но где-то в глубине души ощущал удовлетворение. И у меня была тайна, от которой становилось спокойнее. Стоя в своей камере, ожидая десятичасовой проверки и отключения освещения, я улыбался. Если мне не позволят выйти на дорожку завтра, я закончу Бэдуотер прямо в этой камере – бегая на месте.

Я принял душ, поел то, что у меня оставалось, и забрался в койку. Усталый, но слишком возбужденный, чтобы уснуть, я глядел на потолок. Мне очень хорошо было знакомо это чувство. Меня словно протерли снаружи, выскоблили изнутри и полностью переделали. Люди спрашивали меня, зачем я бегаю. Я же хотел, чтобы они ощутили это чувство хотя бы на несколько минут, – тогда они бы поняли зачем. Я любил это чувство обновления больше всего на свете. Даже в тюрьме. Возможно, как раз именно в тюрьме.

В 5:00 я встал и подготовился к очередному дню забега. Когда все отправились на завтрак, я вышел во двор. Пара заключенных сказали: «Удачи, чувак».

Снова побежав, я почувствовал себя старой, скрипучей развалиной. Все мое тело ныло, я обгорел на солнце, у меня натирало в паху и под мышками. Мне нужно было чем-то отвлечься. С собой я взял маленький радиоприемник, ловивший два самых популярных в Западной Вирджинии стиля: «кантри» и «вестерн». Я бы предпочел настроиться на станцию NRP. Покрутив настройку, я поймал передачу «Fresh Air». Мне стало полегче, организм постепенно расслаблялся. Потом в прогнозе погоды сказали, что после полудня может быть гроза. Это проблема. Если стихия действительно разбушуется, то зону отдыха закроют, и мне придется возвращаться в корпус. Но пока что я бежал неплохо.

Люди спрашивали меня, зачем я бегаю. Я же хотел, чтобы они ощутили это чувство хотя бы на несколько минут, – тогда они бы поняли зачем. Я любил это чувство обновления больше всего на свете. Даже в тюрьме. Возможно, как раз именно в тюрьме.

Примерно в 11 часов я зашел в центр отдыха, чтобы выполнить свою работу. КО в кабинете не было, поэтому я быстро протер бильярдный стол и вышел. На дорожке я увидел, как ответственный за центр отдыха КО стоит рядом с моими вещами у осветительного столба.

– Вообще-то нельзя оставлять вещи без присмотра, – сказал он, когда я подошел поближе.

Я кивнул. Наступила долгая пауза. Я боялся, что Бэдуотер для меня закончился.

– Я слышал, ты бежишь на длинную дистанцию?

– Да, верно.

Он посмотрел мне в глаза:

– Ну что ж, валяй.

После полудня мне понадобилось отойти в туалет, а когда я вышел, все уже направлялись в корпус.

– Надвигается гроза! – крикнули они, завидев меня.

Я прошел мимо толпы и посмотрел на небо. Пока что накрапывал очень легкий дождь, но с запада надвигались темные тучи. Все вокруг освещалось каким-то странным зеленоватым светом. Издалека донесся раскат грома. К тому времени, как я вышел на дорожку, дождь уже полил вовсю.

Было без 14:45, и я бежал в панике, отчаянно надеясь «финишировать». Дорожка покрылась лужами, и, попадая прямо в них, я поднимал брызги. Прерывистые молнии освещали двор, баскетбольные площадки и деревья вдоль дорожки. Вокруг не было ни души, ушли даже курильщики. Я не помнил, когда в последний раз вокруг меня было так безлюдно.

Добежав до столба, я сорвал с себя мокрую футболку, что, скорее всего, тоже не разрешалось, бросил ее и побежал дальше раздетый по пояс под ливнем. Еще один круг и еще один. Я не был заключенным с номером. Я был тощим парнишкой из Северной Каролины. Я был бегуном.

Когда оставалось всего два круга, прозвучало объявление о том, что зона отдыха закрывается. Было уже почти четыре часа, время проверки. Я заставлял себя бежать быстрее, чуть ли не со спринтерской скоростью. Ног я не чувствовал, но решил, что финиширую во что бы то ни стало, даже если пропущу пересчет и меня отправят в «яму».

Я пересек отметку в 15:47. Я финишировал.

Над головой у меня гремели молнии, дождь лил как из ведра, но я не обращал на это внимания. Уж слишком много отнял у меня этот год. Пробежав свой личный Бэдуотер в тюрьме Бекли, я как бы вернул кое-что из того, что считал утраченным.

Лето близилось к концу, а я продолжал отсылать Чипу сообщения, которые он должен был выкладывать на моих страницах в Facebook и Twitter. Маллинз несколько раз отводила меня в сторону и настоятельно советовала прекратить. Некоторые мои сообщения не доходили до Чипа, и тогда я стал посылать их ему обычной почтой. По закону администрации тюрьмы не разрешалось открывать исходящую почту, хотя Хауэлл был уверен, что это все равно делается. Я не боялся миссис Маллинз. Не было таких законов, которые запрещали бы моему другу публиковать мои высказывания на моей странице. В конце концов, я же не рассказывал, как проносить контрабанду или сбегать из-под стражи. Я просто писал о том, как бегаю, какую диету соблюдаю, с какими людьми общаюсь, писал о своих родных и о многих других скучных вещах, о которых все пишут на Facebook.

Пробежав свой личный Бэдуотер в тюрьме Бекли, я как бы вернул кое-что из того, что считал утраченным.

Иногда я просил Чипа переслать мне книги из тех, о которых говорили по NPR или о которых писали в «Vanity Fair». Он выкладывал эти просьбы на Facebook, и через какое-то время волшебным образом передо мной появлялись «Искусство поля», «Другая жизнь», «Рассечение Стоуна», «Предчувствие конца», «Дорога в три дня», «Свобода», «Алхимик», «Призрак короля Леопольда» – присланные друзьями или незнакомцами. Вскоре у меня скопилось столько книг в тумбочке, что она едва закрывалась. Я делился ими с Коди, с моими товарищами по тренировкам, а после и со всеми, кто спрашивал. У меня было только одно правило: вернуть книгу через неделю.

Тем временем моя группа разрослась до двенадцати человек. Я не брал никакой платы за тренировки. Мне было достаточно удовлетворения, которое я испытывал, когда смотрел на их прогресс. Но они все равно благодарили меня. В четверг в столовой давали грейпфруты. Все знали, что я люблю фрукты, и когда я сидел за столом, а ко мне подходили парни и клали половинки своих грейпфрутов на мой поднос, я ощущал себя грейпфрутовым Крестным отцом.

В августе, с помощью Хауэлла, я подал апелляцию на основании правила, которое требовало пересмотра дела, если прежде были допущены грубые ошибки, неверно истолкованы факты, проявлены мошенничество или некомпетентность. Хауэлл проделал блестящую работу, изложив пункт за пунктом все, что нам удалось обнаружить и что скрывало обвинение. Апелляция была подана в суд моего судьи в Норфолке. К сожалению, он недавно вышел на пенсию, а новый судья по каким-то причинам отказался выносить решение.

Мое заявление вернулось обратно с пометкой, что, если я хочу настаивать на своем, мне нужно переформулировать его и представить свое дело как незаконное содержание под стражей. Для этого мы должны были доказать, что мне вынесли неправомочный приговор, нарушив мои конституционные права. Мне был чужд весь этот юридический жаргон, но Хауэлл его понимал. Следующую нашу заявку также быстро отвергли. На этот раз не дали никакого ответа, а просто сообщили, что она не принята, потому что не соответствует протоколу. Хауэлл пришел в ярость и поклялся, что постарается соблюсти все правила вплоть до запятой, но он ничего не мог поделать.

Все собранные нами материалы я переслал отцу, который не был намерен сдаваться и сказал, что найдет другого адвоката. Я же устал от всей этой волокиты, но не мог собраться с духом и признаться хотя бы самому себе, что все это бесполезно. Мы говорили по телефону каждый день. Пока отец гневно осуждал систему правосудия и проклинал Нордландера, я морщился, зная, что наши разговоры прослушивают. Когда я предлагал ему снизить тон, он кипятился еще сильнее. Он даже сказал, что нанял частного сыщика, чтобы тот порылся в прошлом Нордландера.

– До работы в IRS этот чудила избирался в городской совет. И знаешь, какая у него была программа? Запретить проведение гей-парада! Он сравнивал гомосексуалов с убийцами, педофилами и насильниками!

Я понимал, что отцу хочется, чтобы его кто-то услышал. Ему было трудно, но мне-то было еще труднее. Именно я получал всякий раз предупреждения от Маллинз. Именно я сталкивался с последствиями.

В октябре со мной связалась продюсер NBC и сказала, что новое телешоу «Рок-Центр» хочет провести расследование по моему делу. Я объяснил, что надзиратель не позволит использовать камеры и звукозаписывающее оборудование в тюрьме. Я даже рассмеялся, когда она спросила почему.

– «По соображениям безопасности использовать видеокамеры и звукозаписывающее оборудование не допускается…» – процитировал я фразу, которую не мог не запомнить.

Никаких других объяснений мне самому не давали. Продюсер сказала, что попытается получить разрешение и что они все равно снимут мою историю, либо сейчас, либо после того, как меня выпустят.

Я пробовал связаться с матерью, чтобы сообщить о последних событиях. Несколько дней она не отвечала. Наконец я дозвонился до ее подруги Кимберли, и выяснилось, что мать увезли в больницу с пневмонией. По всей видимости, она несколько раз забывала закрыть входную дверь в дом и простыла. Меня охватила паника. Ей ни в коем случае нельзя жить одной! Мне хотелось оказаться рядом с ней и утешить, но я ничего не мог сделать.

Вслед за осенью пришла зима. Я продолжал усердно бегать, несмотря на заморозки. На самом деле чем было холоднее, тем больше мне нравилось бегать, потому что во двор выходило меньше народу. Мои товарищи тоже не прерывали тренировок и наматывали километры. Я продолжал читать лекции, чистить столы для бильярда, приобретать овощи и фрукты, рассказывать о своих путешествиях на собрании «Тоастмастерс», дремать и заказывать книги.

Конечно, мне совершенно не хотелось находиться в тюрьме. Утрата свободы – ужасная вещь, но вместе с тем я обрел и некий комфорт. Мне не нужно было платить за квартиру, готовить еду, подстригать газон. Меня отправили в тюрьму в качестве наказания, но я в ней выжил и в некоторых отношениях стал даже сильнее. Правда, этот приговор задел многих моих близких, и получалось, что наказана вся моя семья. Наказаны благотворительные фонды, для которых я собирал миллионы долларов. Наказаны налогоплательщики, деньги которых были потрачены совершенно зря на самое бессмысленное занятие.

Перед тем как приехать в Западную Вирджинию, я думал, что прежде всего мне придется опасаться заключенных, но на деле наибольшую опасность представлял персонал тюрьмы. Некоторые из офицеров были неплохими людьми, но многие рассматривали свою работу как возможность беспрепятственно унижать других.

Один из КО, по прозвищу Джонни Кэш, однажды вызвал меня в свой кабинет прямо во время свидания. Такого раньше не было, и я удивился, услышав по громкоговорителю свое имя.

Кэш сидел, откинувшись на спинку кресла и закинув ноги на стол. В руках он вертел флакон с таблетками.

– Вот, полюбуйся: гидрокодон, который я нашел у тебя в тумбочке. Придется тебе посидеть в «яме».

Я буквально замер на месте. Я не имел ни малейшего представления, о чем он говорит, но понимал, что это очень серьезно.

– Наверное, это какая-то ошибка. И вообще, почему вы осматривали мою тумбочку? – задал я далеко не самый лучший вопрос, но не смог сдержаться.

– Я проверяю твою тумбочку, когда мне вздумается, ясно? Если ты еще не понял, то ты здесь заключенный. А теперь расскажи, откуда у тебя этот наркотик.

Я поднял было руки в знак того, что не имею ни малейшего представления.

– Так ты угрожаешь мне! – закричал Кэш.

Я лишился дара речи. КО Харви, еще один охранник, до сих пор молчавший, усмехнулся.

Джонни Кэш швырнул мне флакончик:

– Вот, возьми свои дурацкие таблетки от желудка. Но не забывай, что я могу подставить тебя в любое время. А теперь возвращайся в зал для посещений.

Оказалось, они взяли из моей тумбочки флакончик с двумя таблетками антацида, чтобы разыграть меня. Когда я вышел, из кабинета донесся хохот.

Ближе к праздникам визиты стали реже. У людей на воле были свои заботы и своя жизнь. Многие знакомые присылали мне открытки, но я догадывался, что они не знают, что сказать. Я их не винил. Понятно, что в универмагах не продаются открытки с надписями «Счастливого Дня благодарения в тюряге!» или «Наслаждайся Рождеством за решеткой!».

Мать вернулась домой, но еще не выздоровела до конца и не могла приехать. Незадолго до Рождества меня посетили Бретт с Кевином. Дела Кевина шли неплохо, но Бретт так и не взялся за ум. Было заметно, что ему неудобно сидеть передо мной и осознавать, что мне все известно. Мне не хотелось тратить наше недолгое общее время на лекции, поэтому мы просто ели всякую ерунду из торговых автоматов, разговаривали о баскетбольном чемпионате Каролины и не к месту вставляли цитаты из фильмов про Остина Пауэрса. «Я думал, что ты совсем псих, но теперь вижу, что у тебя стальные яйца!» – сказал Бретт Кевину, и мы заржали так, что дежурный КО сделал нам замечание и приказал говорить тише. Кевин нагнулся над столом и прошептал:

– И что он тебе сделает… выгонит из тюрьмы?

Визит прошел неплохо, но мне хотелось еще. Мне хотелось по-настоящему ощущать себя их отцом, говорить им что-нибудь умное, давать советы. Мне хотелось быть частью их жизни, а не просто человеком, с которым можно вместе посмеяться. После ухода сыновей я вспомнил разговор с Крисом Джастисом незадолго до того, как я отправился в Бекли. Он просил не ожидать слишком многого от родных и близких. По его словам, их первоначальный энтузиазм со временем угаснет. Письма и электронные сообщения станут приходить реже. Посещения также станут более редкими. Но, добавил он, это не обязательно плохо. Это значит, что они живут своей жизнью, а не тратят все время на то, чтобы беспокоиться о тебе.

Утрата свободы – ужасная вещь, но вместе с тем я обрел и некий комфорт.

– Не заставляй своих родных сидеть в тюрьме вместе с тобой, – сказал он.

Я говорил себе, что с моей стороны эгоистично требовать большего. Бретт и Кевин должны строить свою жизнь. Они и так дают мне все, что могут.

Наступило Рождество, и в качестве подарка для себя я в этот день пробежал марафонскую дистанцию, как и в следующие восемь дней. Ко мне время от времени присоединялись Хауэлл, Эш, Бутси, Эрик, Патрик, Дэвид, Адам и по крайней мере еще с десяток заключенных. В основном я держал медленный темп, но на Новый год решил проверить, смогу ли побить трехчасовой рекорд. Я пробежал дистанцию за 2:58.

В середине января меня посетил отец. Он выжал все возможное, приехав в 9:00 и оставаясь до 15:00. Все время мы говорили о деле. Отец до сих пор сердился. Я тоже думал, что сержусь, пока не заглянул внутрь себя и не нашел никакой злости. Злость не давала мне заснуть и мешала думать. Мне пришлось отказаться от нее, чтобы сохранить рассудок. Борьба за трезвость научила меня, что желчь – это всего лишь яд, который ты даешь сам себе. Я хотел жить в тюрьме на своих условиях. Воспринимать ситуацию такой, какая она есть, не значит сдаваться. Сражаться можно и без кулаков.

С одобрения отца я подал прошение с требованием пересмотреть дело на основании Правила 33. Другие мои прошения касались широкого спектра вопросов, но это было сосредоточено в основном на материалах Брейди. Мы утверждали, что обвинение намеренно утаило информацию, оправдывающую обвиняемого. Обвинители никогда не раскрывали тот факт, что допрашивали других людей, которые могли быть напрямую замешаны в мошенничестве, связанном с моими кредитными заявками. Мягко говоря, это было серьезное нарушение правил правосудия.

Я провел в тюрьме почти год, и мне оставалось шесть месяцев. При мысли о новом судебном разбирательстве возникало чувство, будто я засовываю свои причиндалы в тиски, на что не решился бы ни один человек в здравом уме. Мне хотелось добиться справедливости, хотелось, чтобы меня оправдали, но я видел, что система делает с теми, кто идет ей наперекор. Я уже почти отбыл срок. Что, если по новому делу меня приговорят еще к пяти годам… или к семи… или к большему сроку? Больше всего мне хотелось как можно быстрее оставить этот период жизни позади.

Моя группа то редела, то росла; уходили прежние и приходили новые парни. В конце марта освободили Коротышку. Он даже не попрощался. Я понял, что каждый заключенный когда-нибудь выйдет из Бекли, но сама тюрьма, как и все остальные тюрьмы, всегда будет забитой под завязку. Нет тут никакого исправления, никакой реабилитации, а только унижение, равнодушие и, скорее всего, бессильная злоба.

В середине апреля меня вызвали в кабинет ответственного за мое дело. Джон Картер, морской пехотинец в отставке, был учеником Джонни Уэкера, поэтому я старался избегать встречи с ним. Обычно он вызывал меня, чтобы сообщить, что мне нужно заполнить какие-то бумаги. Но в этот день он поведал мне хорошую новость: установлена дата моего освобождения из Бекли.

Воспринимать ситуацию такой, какая она есть, не значит сдаваться. Сражаться можно и без кулаков.

Он сказал, что 20 июня меня переводят в реабилитационный центр в Гринсборо. Мне нужно будет явиться туда через пять часов после освобождения, и я буду находиться там два месяца, пока меня не отпустят под домашний арест. Я поблагодарил его и вышел из кабинета. Я не сказал ему, что у меня свои планы. Я хотел отказаться от реабилитационного центра и провести два последних месяца в Бекли. Мне хотелось пробежать 322 километра от Бивера в Западной Вирджинии до Гринсборо, возвращаясь таким образом к свободной жизни.

Однажды вечером в конце апреля я набрал номер сотового телефона Бретта. Мне просто хотелось услышать его голос. Он поднял трубку, и не успел я поздороваться, как он признался, что уже полгода принимает тяжелые наркотики – «в основном героин».

Сердце у меня дрогнуло, в горле встал комок. Я не задавал вопросов, потому что боялся каких-нибудь других признаний, и я знал, что в тюрьме уши повсюду. Молчание длилось нестерпимо долго.

– Но, папа, я собираюсь лечиться.

Друг семьи нашел в Батон-Руж клинику, предлагающую трехмесячную программу реабилитации, и отец предложил оплатить ее. Голос Бретта звучал все увереннее. Он дошел до дна, и теперь на горизонте показался выход. Его облегчение и оптимизм были мне знакомы. Я был так благодарен друзьям и близким за то, что они не отвернулись от него. Я знал, что Бретту придется нелегко, но, по крайней мере, он будет в безопасности.

Я всегда замечал, что у нас с Бреттом много общего. Мы оба отчаянно пытаемся угодить всем и быть любимыми. Мы оба чувственные натуры, и когда что-то идет не так – особенно когда мы разочаровываем самых близких нам людей, – мы впадаем в панику и все портим еще больше. Задетые чувства включают реакцию саморазрушения.

В такие моменты всегда очень трудно мыслить разумно, особенно если твои чувства задеты. Гораздо легче воскликнуть: «Да пошло оно все! Я и так уже напортачил достаточно. Лучше вмазаться и отвлечься от всего». Сам я за долгие годы понял, что это не решение проблемы, но Бретт был еще молод и раним и не осознавал, что кажущийся прочным бункер на самом деле бездонная яма.

– Я горжусь тобой, Бретт, – сказал я, стараясь, чтобы голос мой не дрогнул. – Я тут поддерживаю тебя.

Бессмысленность этой фразы поразила меня. Мне так хотелось быть там, чтобы на самом деле поддерживать его. Если бы это помогло моему сыну, я бы вышел из двери, пересек двор, перелез через забор, продрался через кусты и спрыгнул с обрыва. А потом будь что будет.

Но мне нужно было сохранять рассудок. Решение Бретта повлияло и на мои планы. 20 июня я покину Бекли и перееду в реабилитационный центр в Гринсборо. Если я останусь в тюрьме только для того, чтобы потешить свое самолюбие и пробежаться до дома, я никогда не прощу себя за то, что может за эти два месяца случиться с Бреттом или моей матерью. А ближе к дому у меня будет больше возможностей их контролировать.

Я рассказал о своих планах Хауэллу. Он понял. У него самого несколько месяцев назад умерла мать, и его прошение предоставить ему возможность посетить похороны было отклонено. Я видел, как он страдает от потери самого близкого человека в жизни и от того, что не может в этот момент быть рядом с родными. Я не хотел рисковать тем же.

Теперь, когда до моего отъезда оставалось менее восьми недель, у меня вдруг появилось много дел. Я сообщил своей группе, что скоро уеду. Пока все переживали эту новость, я предупредил их, чтобы они не сачковали.

Каждый день в тюрьме я отвечал на десять-пятнадцать писем и все их хранил. Многие были от незнакомых людей – бывших алкоголиков или тех, кто боролся за трезвый образ жизни. Некоторые за все время написали мне десятки писем. Теперь, когда близился конец моего пребывания за решеткой, я хотел убедиться в том, что ответил на все письма, а также сообщить людям, что меня выпускают и что со мной в дальнейшем можно будет связаться по электронной почте.

Посреди всех приготовлений я получил письмо от Кимберли, которая писала, что Университет Эмори хочет создать архив произведений моей матери: пьес, статей, интервью – всего. Я обрадовался тому, что мать получила заслуженное признание, но мне стало грустно от того, что она не сможет оценить его по достоинству. Кимберли предлагала подождать, пока я не приеду и пока мы вместе не упакуем вещи матери перед ее переездом в медицинское учреждение.

На той же неделе я получил большой конверт – ответ на мой последний запрос. Судя по оценкам Хауэлла и оптимизму отца, можно было ожидать, что мне хотя бы предоставят право выступить перед судьей и изложить наши находки. Я открыл конверт и пробежал глазами письмо. Мне не только не разрешили выступить, меня еще и отругали за то, что я обращаюсь в суд с такими запросами. Судья утверждал, что у нас недостаточно доказательств и что мы только зря потратим его время.

Пора было оставить это в прошлом и сосредоточиться на будущем. Мой старый знакомый Стив Лэки, владелец журнала Endurance Magazine в Дареме, Северная Каролина, предложил мне работу – писать статьи и организовывать различные мероприятия. Благодаря моему верному другу Чипу Питтсу мне также было где жить – он знал, что мне пока некуда податься, и предложил вернуться в его гостевую комнату.

В мае мне разрешили выйти из Бекли в город. Несколько недель меня беспокоила боль в паху, и Док подозревал, что у меня грыжа. На мой запрос посетить врача наконец-то ответили положительно. Я поехал в местную больницу в фургоне, в отгороженном от водителя металлической сеткой отсеке. По дороге я рассматривал в окно окружающий мир, который не видел четырнадцать месяцев. Я смотрел, как женщина берет с заднего сиденья автомобиля полотенце и идет в солярий, как веселятся на качелях дети. Я смотрел на собаку, высунувшую голову из окна машины, на красивую женщину в кабриолете в солнечных очках и с развевающимися на ветру волосами. Мы проезжали мимо гостиниц, продовольственных магазинов, ресторанов, заправок и людей – людей в обычных одеждах, занимавшихся обычными делами, идущих, куда им захочется.

В приемной мне разрешили посидеть без наручников. На мне была тюремная зеленая одежда, но, казалось, никто не обращал на это внимания. Жители города привыкли к тому, что рядом находится тюрьма, да и вообще Западная Вирджиния – это штат тюрем. Медсестра даже предложила мне кофе, и я охотно согласился – после того как охранник кивнул. Кофе был слабым, но фантастическим на вкус – моя первая чашка за все четырнадцать месяцев, когда я пил только растворимую бурду. Я даже подумал о том, что было бы неплохо попросить зайти в кафетерий при больнице, чтобы отведать нормальной еды, но решил, что там не принимают марки в качестве оплаты.

Врач подтвердил, что у меня грыжа. Посмотрев на календарь, он предложил назначить операцию на октябрь. Я поблагодарил его и сказал, что к этому времени буду уже дома, но ценю его заботу. Он пожелал мне удачи, и в его голосе я расслышал искреннюю доброту и участие.

1 июня в «New York Times» вышла вторая статья Джо Носеры, посвященная моему делу. Он снова поведал мою историю и высказал сомнение в том, что кто-либо из руководителей фирм, приведших финансовую систему к краху, провел хотя бы день в тюрьме. «По какой-то необъяснимой причине обвинители хотели бросить за решетку именно Чарли Энгла. И им это удалось», – писал Носера. Я был благодарен ему за то, что он признавал мою правоту, но если первая статья дала мне надежду, эта оставила во мне одно лишь раздражение. Несмотря на все улики и доказательства, я уже не надеялся, что мое дело будет пересмотрено.

Тогда же я поговорил по телефону с отцом, и он сообщил, что съемочная группа программы «Рок-Центр» канала NBC будет поджидать меня у тюрьмы в день моего освобождения. Я поспешил закончить разговор. Мне не хотелось, чтобы посторонние уши в Бекли узнали об этом. Мы с отцом продолжили обсуждать эту тему в электронных письмах, пользуясь секретным кодом. Я написал, чтобы он соблюдал осторожность и не вовлек меня в неприятности, да и чтобы его самого не арестовали.

Несмотря на все улики и доказательства, я уже не надеялся, что мое дело будет пересмотрено.

Моя последняя неделя в Бекли пролетела на удивление быстро. Я продолжал заниматься делами: читал, посещал занятия, тренировался со своей группой. Вместе с тем я готовился попрощаться со своими товарищами. Я никогда и не думал заводить в тюрьме настоящих друзей. В отличие от предыдущих этапов моей жизни – окончания университета или переездов, – на этот раз прощание означало прощание навсегда. К тому же мне не разрешалось поддерживать с ними связь после их освобождения, даже если бы я захотел. Наверняка это правило было придумано, чтобы бывшие товарищи по заключению не задумывали новых преступлений, но в результате у многих выпущенных на свободу не оказывалось ни единого человека, с кем они могли бы поговорить по душам. Из-за всего этого во время последних рукопожатий к сердцу подступала особая печаль. Что я мог им сказать, кроме «пока, желаю удачи»?

Несмотря на все желание как можно быстрее покинуть тюрьму, я вдруг понял, что в глубине души буду скучать по простоте здешней жизни. Здесь все было понятно: вот это хорошо, это плохо, а это еще хуже. Не было никакой неопределенности. Не приходилось принимать никаких особо важных решений. Только попав в Бекли, я слышал разговоры о том, насколько проще жизнь в тюрьме, чем на воле. И все же возвращаться сюда я не хотел. Я был готов к сложностям.

По мере приближения заветной даты во мне вновь разгоралась тоска по тому, что было недоступно: по любви, приключениям, свободе. Я мечтал отведать свежих помидоров и сладкой кукурузы, посмотреть интересные фильмы, пробежаться по лесу.

В тюрьме меня словно выскоблили изнутри, выкинув все отходы в виде моего эго.

Кем я буду, когда покину это место? Я верил, что во мне остался неизменный стержень, а место вокруг него наполнится любовью, истиной, смирением и страстью. Я знал, что со временем мое эго вернется и найдет свое место внутри меня, но я не собирался давать ему много воли.

В тюрьме меня словно выскоблили изнутри, выкинув все отходы в виде моего эго.

Глава 14

Кинь розы в бездну и скажи: «Вот благодарность чудовищу, которому не удалось проглотить меня живьем».

Фридрих Ницше

Выйдя из ворот тюрьмы, я увидел отца. Он обнял меня и вручил тройной моккачино со взбитыми сливками из «Starbucks». Я даже не понял, чему больше обрадовался. Мне выделили пять часов на поездку до реабилитационного центра в Гринсборо – обычно такое расстояние занимает четыре часа. Мне хотелось где-нибудь остановиться поесть, но только после того, как мы пересечем границу Северной Каролины. Поскольку вся моя одежда хранилась у Чипа, я попросил друга упаковать ее в мешок и передать отцу. В машине я переоделся, с наслаждением натягивая на себя шорты и футболку.

Выяснилось, что съемочная группа «Рок-Центр» действительно приезжала к тюрьме и ожидала, когда я выйду, но администрация прогнала ее. Один из членов группы позвонил отцу на мобильный телефон и предложил, чтобы я дал интервью где-нибудь на стоянке. Официально я находился «временно за пределами тюрьмы», и мне не разрешалось контактировать со средствами массовой информации. Я даже подписал особый документ по этому поводу. Хотя в Бекли я иногда и нарушал правила, но сейчас предпочитал не рисковать и ответил отказом. Пусть берут интервью сколько душе влезет после того, как я отбуду свой срок в реабилитационном центре.

По дороге отец говорил о том, что хочет подать последнюю апелляцию.

– Нет, – сказал я. – Хватит адвокатов. И хватит тебе тратить свои деньги. К тому же суд все равно никогда не встанет на нашу сторону. Сейчас нам лучше всего просто рассказать свою историю, и пусть решает общественное мнение. Может, меня даже удостоят президентского помилования.

Отец рассмеялся, но было заметно, что он разочарован тем, что я не хочу больше сражаться.

Реабилитационный центр оказался невзрачным двухэтажным зданием из красного кирпича, мимо которого я проезжал десятки раз, не зная, что это такое. Взяв небольшую сумку и рюкзак с вещами, я вошел в приемную. За стеклянной перегородкой сидел чернокожий мужчина с длинными, стянутыми в аккуратный хвост волосами, поприветствовавший меня дежурной улыбкой. Он назвался Майклом.

Я попросился выйти, чтобы попрощаться с отцом, но Майкл сказал, что раз уж я вошел, то выходить мне нельзя. Он показал на небольшую комнату с телевизором. Там мы с отцом посидели несколько минут. Я еще раз поблагодарил его за то, что меня подвез, и за все, что для меня сделал.

Отец сказал, что любит меня, и я тоже сказал, что люблю его. Обняв меня на прощание, он вышел. Я подумал, что пусть мне и пришлось пережить большие неприятности, но если они помогли нам сблизиться, то были не зря. Удастся ли нам поддерживать такие тесные отношения? Я понимал, что он никогда и ни за что не смирится с чудовищной несправедливостью. Он, как ветеран и настоящий патриот Америки, чувствовал себя обманутым. Я надеялся, что когда-нибудь он преодолеет это чувство.

Потом я прошел за Майклом в помещение, где меня тщательно обыскали и где пришлось подписать еще кучу документов, не читая. Вошла женщина и объяснила мне правила: не курить, есть только в столовой и никаких сотовых телефонов во всем здании. Реабилитационный центр не был на балансе федеральной системы, а управлялся по контракту. Его руководителям, довольно приятным людям, ни к чему было доставлять дополнительные трудности своим подопечным. Чего не скажешь о самих подопечных, среди которых были самого разного рода преступники, от убийц до насильников. Послетюремная пенитенциарная система устроена таким образом, что в одном и том же реабилитационном центре оказываются бывшие заключенные тюрем разного режима. Настоящий плавильный котел.

Пусть мне и пришлось пережить большие неприятности, но если они помогли нам с отцом сблизиться, то были не зря.

Мне сказали, что через двадцать четыре часа я смогу выходить из центра в расположенные на другой стороне улицы спортзал и общественную библиотеку, где разрешается пользоваться компьютерами и брать книги. Но, что более важно, я смогу ходить на собрания «Анонимных алкоголиков» в клубе «Саммит», который посещал несколько лет. Он находился чуть дальше по улице. Вечер я провел за тем, что распаковывал свои немногочисленные пожитки и читал. Я поговорил немного с другими обитателями, но не собирался заводить новые знакомства среди бывших преступников. Я надеялся, что пробуду здесь недолго. Поскольку мне уже предложили работу и жилье, меня могли быстро перевести под домашний арест.

Беспокойную ночь я провел в большом помещении, похожем на спальню в школе-интернате, среди двадцати других мужчин. Некоторые из них разговаривали по мобильным телефонам, другие храпели. Отчаявшись заснуть, я спустился вниз и подождал, пока не начнется завтрак. Здесь не нужно было запасаться целлофановыми пакетами и обмениваться с другими, потому что еда была вкусной и ее было много. Я ел блины, яйца, овсянку, кексы и фрукты. Обслуживающая нас женщина проработала здесь много лет и гордилась тем, что кормит голодных мужчин хорошими южными блюдами.

После завтрака я отметился и пошел в клуб «Саммит», возбужденный от волнения, словно ребенок в парке развлечений. Первое утреннее собрание начиналось в восемь часов. Внутри я увидел несколько знакомых мне человек. Некоторые со мной поздоровались. Если кто-то и знал, что я побывал в тюрьме, это никак не было показано. Когда началось собрание, я закрыл глаза и стал слушать. Впервые после Бекли я слышал, как кто-то вслух произносит молитву о душевном покое. После выступающие говорили о благодарности и о том, что они принимают жизнь такой, какая она есть. Мне только это и было нужно. Я чувствовал, как с моих плеч спадает тяжесть последних восемнадцати месяцев.

В субботу меня посещали знакомые и друзья. Я принимал их с благодарностью, ведь был обязан им столь многим. Они кормили моих детей, возили их по делам и помогали сотней других разных способов. Позже в тот же день ко мне приехали Пэм и Кевин. Кевин держался непринужденно и уверенно. Я удивлялся тому, насколько он повзрослел. Я наслаждался моментом, разговаривал с ними о пустяках и смеялся. Они мне сказали, что Бретт до сих пор находится в Батон-Руж и что ему остается месяц. По словам Пэм, с ним все было хорошо, и она дала мне номер, чтобы я мог ему позвонить.

Тем же вечером, после нескольких неудачных попыток, я все-таки дозвонился до Бретта. Это был явно чей-то домашний телефон, и я едва слышал его голос из-за шума.

Он что-то крикнул, и шум затих.

– Извини. Некоторые парни завтра выходят, и поэтому тут такая суматоха.

– Все нормально, дружище. Хотелось просто поговорить с тобой пять минут.

– Здорово. Мне тоже хотелось.

– Выходит, мы оба теперь в исправительных центрах.

– И какими мы будем, когда нас исправят? – рассмеялся Бретт.

– Ну, надеюсь, лучше, чем прежде.

– Я думаю, это зависит от нас самих, – серьезным тоном сказал он.

– Алло, алло! Кто это? Что вы сделали с моим сыном?

Даже положив трубки, мы оба смеялись.

Я разговаривал с Бреттом раз в несколько дней. Его голос всегда звучал бодро. С каждым днем он становился увереннее в себе. Он все расхваливал одного своего наставника и говорил, что сам хочет заниматься с теми, кто борется с зависимостью. Судя по всему, реабилитация полностью захватила Бретта. Я уже привык думать о нем как о зависимом, как будто это единственное, кем он мог быть. Долгие месяцы у меня было одно лишь желание – чтобы он оставался жив. Теперь же с каждым разговором я вспоминал, что это еще и веселый, добрый парень, умеющий сочувствовать, увлекающийся спортом. Я всегда гордился им и был рад, что в моем сознании возрождается прежний его образ.

Позже на той же неделе я приступил к работе в «Endurance Magazine». Офис журнала находился в Дареме, примерно в часе езды от реабилитационного центра. Мы со Стивом Лэки дружили много лет, и он несколько раз посещал меня в Бекли. Сказать по правде, не так уж я ему и требовался в журнале, но он предложил мне работу, чтобы у меня была возможность уходить из реабилитационного центра. Пару дней мы говорили о том, какие статьи я могу написать и какие истории рассказать. Мне нравилось каждое утро ездить на работу и каждый вечер посещать собрания «Анонимных алкоголиков».

Через две недели после освобождения из Бекли на меня надели браслет наблюдения и позволили провести последние шесть недель в доме Чипа. У Чипа было подключено столько кабельных каналов, что я мог бы целый год просидеть в его гостиной, наверстывая пропущенные сериалы. Особенно мне нравился «Декстер» – про добродушного серийного убийцу. В Бекли не было канала «Showtime».

Чип задумал встретить 4 июля с размахом, с почти профессиональными фейерверками. В гости пришли десятки его друзей и знакомых. Мне нравилось, что вокруг так много народа и я могу расслабиться. Единственный неловкий момент наступил, когда пришло время пиротехники. Неподалеку от дома Чипа находился тупик, в котором он всегда запускал фейерверки. Я пошел по дороге вместе с остальными, но понял, что так могу выйти за отведенные мне браслетом пределы.

Я сказал, что мне нужно кое за чем вернуться в дом и что я догоню их потом. Когда все ушли, я вышел на крыльцо и наблюдал за фейерверками оттуда. Такое одиночество мне понравилось – я прислушивался к грохоту и веселым крикам издалека. В предыдущее 4 июля лучшее, что я получил, – это крохотный стаканчик немолочного шоколадного мороженого с деревянной ложечкой. «Ну что ж, и так неплохо», – подумал я.

В последующие за освобождением из Бекли недели я старался сосредотачиваться на повседневных и самых необходимых делах, касавшихся моей семьи и друзей. Я запрещал себе думать о том, чего лишился, но это было все равно что приказать своим легким не дышать. Когда меня одолевали дурные мысли, я отгонял их или менял их направление. Будущее мое было неопределенным, но я верил в то, что если продолжу поступать правильно, то все будет хорошо. Вопреки своей натуре я заставлял себя проявлять терпение и позволял событиям идти своим чередом.

Я попросил разрешения выехать в Вирджинию, чтобы посетить мать. Мне его дали, но не позволили остаться на ночь, так что всю поездку – шесть часов в один конец – я должен был совершить за сутки. Я приехал в Кейп-Чарльз рано утром. Несколько месяцев с матерью жила ее сестра Лора, пока ее дом ремонтировался, и я был ей за это благодарен. Мама встретила меня объятьями и поцелуями. Казалось, она удивилась моему появлению, хотя я несколько раз говорил ей, что приеду. Лора сказала, что она не помнит, как я был в тюрьме, так что лучше и не поднимать эту тему. Может, в конце концов, у болезни Альцгеймера есть и свои преимущества.

21 июля Бретт покинул Батон-Руж и приехал к Чипу повидаться со мной. Когда он подошел к дому, я едва узнал его. Тощий, потрепанного вида юнец, который приезжал ко мне в Бекли, превратился в молодого человека с ясным взглядом, энергичного и уверенного в себе. Меня поразило, насколько он преобразился, и мы решили отпраздновать 23 июля двадцать лет моей трезвости вместе, посетив собрание «Анонимных алкоголиков».

В середине августа ко мне еще раз обратились с просьбой дать интервью «Рок-Центру». Следуя правилам, я предложил им связаться с Бюро тюрем и получить официальное разрешение. Как только канал NBC обратился в Бюро, меня вызвали в реабилитационный центр, подвергли допросу и поместили под наблюдение. Как я усвоил за последние полтора года, тюремная администрация ненавидит журналистов и делает все возможное, чтобы им помешать. 20 августа я наконец подписал документы на освобождение и в последний раз вышел из центра навстречу своим мальчикам. Отныне больше никаких браслетов, никаких запретов на поездки. Правда, у меня оставались 5 лет условного срока и долг в 262 000 долларов перед банком в качестве возмещения убытков, но об этом я мог побеспокоиться позже. Сейчас же со мной были сыновья, а этого более чем достаточно.

Я запрещал себе думать о том, чего лишился, но это было все равно что приказать легким не дышать.

Мы поехали завтракать в «Tex amp; Shirley’s», мое любимое место со шведским столом, где подавали блины. Мы говорили на разные темы, от тюрьмы до девчонок и трезвости. Я сказал, что было бы неплохо отправиться куда-нибудь вместе, например, на пляж. Кевин напомнил, что через несколько дней начинаются занятия – для него это был последний год обучения, но, пожалуй, он сможет выбраться на День труда. Пока мы сидели, смеясь и поедая блины, я удивлялся тому, насколько естественно такое времяпрепровождение. Все вокруг казалось совершенно правильным и обычным.

После завтрака я поехал обратно к Чипу и вдруг понял, что мне не нужно ни перед кем отчитываться. Все время было в моем полном распоряжении, а это значило, что настала пора бегать.

Вот уже почти два года я не выходил на пробежку на природе. Завязывая шнурки на кроссовках, я немного нервничал. Направляясь трусцой к дорожке, проходившей через район Гринсборо, я ощущал некоторое беспокойство. Спустя километр я увидел то, к чему стремился, – узкую тропу длиной в 15 километров, окружавшую озеро Брандт. Дыхание мое успокоилось, инстинкты взяли верх. Я побежал, уклоняясь от низко свисающих ветвей, огибая повороты, перепрыгивая через камни и лужи. Я сосредотачивался на всем и ни на чем конкретно.

Пошел дождь. Я накинул на голову капюшон и подтянул завязки, отчего усилились звуки дыхания. Намокшая дорожка стала скользкой, и мне пришлось сосредотачиваться на каждом шаге. Я чувствовал, как вода проникает между пальцев и хлюпает внутри кроссовок. Немного задыхаясь, я поднялся по длинному склону холма и повернул. Тропа выровнялась, и дыхание успокоилось. Продолжая бег, я чувствовал запах влажных листьев и красной глины Северной Каролины. Из-за туч проступило солнце. Его лучи проходили сквозь кроны деревьев, словно светящиеся столбы. Я бежал через эти полосы света. Так выглядело настоящее счастье.

Тем же вечером мне позвонил знакомый по имени Майк Прстоевич. Он поинтересовался, не смогу ли я приехать в сентябре в Северную Калифорнию, чтобы выступить на мероприятии под названием «DO Лекции», которое будет проходить несколько дней. Он сказал, что все расходы будут оплачены и что мне нужно просто приехать и рассказать какую-нибудь увлекательную историю. Я согласился.

Через день после прибытия в Хопланд в Калифорнии мне исполнилось пятьдесят лет. Чтобы отпраздновать это событие, я отправился на пробежку среди покрытых пышной зеленью холмов и виноградников у фермы Камповида, на которой и проходила конференция. Следующие три дня я слушал вдохновляющие выступления ораторов, ел органические продукты из сада и впитывал в себя электризующую энергию участников. Сам я выступал предпоследним в последний день. Как и другим, мне выделили двадцать пять минут, во время которых я мог говорить на любую тему.

Я специально не готовил речь, но когда настала моя очередь, слова сами полились у меня изо рта. Я рассказывал о своем детстве, матери и детях. О глубине своего падения, когда увлекся наркотиками и алкоголем. О любви к путешествиям и бегу, о пустынях и джунглях, в которых побывал. Я объяснил, почему страдание было для меня лучшим учителем, и посоветовал собравшимся найти для себя свое страдание. На двадцать второй минуте я сообщил, что недавно вышел из тюрьмы. В зале воцарилась тишина. Затем я сказал, что не советую воспринимать тюрьму как путь к просветлению. Все засмеялись. Под конец я заявил, что, по моему мнению, ключ к счастью – это умение подстраиваться под обстоятельства. При правильном настрое можно пережить все что угодно. Закончил я через 24 минуты, 36 секунд, ни разу не взглянув на часы. Я не оправдывался и никого не обвинял. Я знал, что хватит с меня гнева и злости. Я больше не хотел быть жертвой.

Последней выступала Шерил Стрэйд, автор бестселлера «Дикая. Опасное путешествие как способ обрести себя», в котором она описывала свои переживания после смерти матери и очищающее путешествие длиной в 177 километров по тихоокеанской туристической тропе. После того как она закончила, мы вместе вышли на сцену, чтобы отвечать на вопросы. Я сказал, что слышал о Шерил по радио, когда находился в Бекли, и читал блестящие рецензии на ее произведение в разных журналах. Потом отец переслал мне «Дикую», и она мне очень понравилась. Среди всех книг, которые я давал почитать другим в Бекли, она была самой популярной. Многие другие книги я раздал заключенным, но эту привез с собой домой. Сейчас я не мог поверить, что стою рядом с ее автором.

Через несколько дней после моего возвращения из Калифорнии Гарри Смит и съемочная группа «Рок-Центра» наконец-то добрались до Гринсборо. Перед съемками я отвез Гарри к дому, в котором жил, когда Нордландер арестовал меня. Он хотел посмотреть на мусорный контейнер, в котором тот рылся в поисках моих вещей. Как только мы вернулись к Чипу, группа установила оборудование для интервью, которое длилось четыре часа. Вопросы были жесткими, но справедливыми, и я честно отвечал на них. По окончании Гарри сказал, что, наверное, мы кое-что до сих пор не знаем о Нордландере и о том, почему он преследовал именно меня.

– Или же он просто придурок, – добавил он. – Кто знает?

В октябре мой друг и товарищ по ультрамарафону Крис Роман пригласил меня бежать с ним и Тони Портерой, еще одним нашим товарищем, по Тропе веры в Бразилии. План состоял в том, чтобы принять участие в забеге «Бразилия-217», побратиме Бэдуотера. Но мы собирались не просто присоединиться к этому марафону, а сначала пробежать 217 километров до старта и только затем нагнать остальных участников. По словам Криса, распорядитель гонки, Марио Ласерда, предложил оплатить все расходы, потому что на своем мероприятии ему хотелось видеть меня.

Предложение было щедрым, но мне нужно было сначала разобраться со своей грыжей. Кроме того, я не был уверен, что пробегу такое расстояние. Мне также нужно было получить разрешение от своего инспектора на выезд из страны. Благоразумнее всего было вежливо отказаться, но я никогда не отличался благоразумием. Я согласился, потому что мне хотелось туда поехать. Я повесил трубку. Мне стало немного не по себе, и в то же время меня охватило радостное возбуждение.

Инспектор по надзору удивила меня тем, что разрешила поездку в Бразилию. Операция по удалению грыжи прошла благополучно, и я быстро выздоравливал. Врач сказал, чтобы я не поднимал ничего тяжелого и слишком не надрывался. Я спросил, считается ли соблюдением осторожности пробегать на тренировках 40 километров вместо 65. Он засмеялся, и я сделал вид, что это шутка.

В декабре я вместе с Бреттом и Кевином поехал в Вирджинию к матери. Было приятно видеть мальчиков рядом с бабушкой, хотя она немного и смущалась и была не совсем уверена в том, что знакома с ними. Подруга матери Кимберли посетила ее за неделю до меня и говорила, что пора подумать о том, чтобы устроить маму в какое-нибудь специализированное заведение. Она проводила слишком много времени одна, а это было для нее небезопасно. Я нехотя согласился, что действительно пора об этом подумать. Кимберли считала, что нужно сделать это в январе, и удивилась, когда я сообщил ей про Бразилию. Она сказала, что понимает меня, как и моя мама, поэтому мы что-нибудь придумаем в феврале.

Начало ультрамарафона в Бразилии было назначено на 17 января 2013 года. Мы с Крисом и Тони стартовали утром 15-го. Из-за операции по удалению грыжи я не так уж усердно тренировался. Несмотря на это, мне хотелось проверить, как я чувствую себя через три года после последнего мероприятия. Большинство из тех, что идут по Тропе веры, ищут духовного просветления. Я же приехал сюда, чтобы избавиться от своих демонов.

В первый день мы преодолели почти 100 километров, а во второй – 106. Я едва держался вровень со своими товарищами. На третий день мы должны были стартовать на ультрамарафоне «Бразилия-217» вместе с сотней других бегунов и командами поддержки. Мы не испытывали никакого обычного перед забегом волнения, потому что и так уже были измотаны – у нас начались проблемы с пищеварением, мы натерли мозоли на ногах, устали от недосыпа и обгорели на солнце. После старта мы побежали со всеми. Несколько бразильских ветеранов вырвались вперед и исчезли из виду. При обычных обстоятельствах я бы постарался хотя бы держаться за ними. Но я приехал сюда не для победы, а чтобы испытать и познать себя.

Благоразумнее всего было вежливо отказаться от гонки, но я никогда не отличался благоразумием.

Приближаясь к финишу, я ощущал огромную благодарность, какую, пожалуй, редко кто испытывал. Мы пробежали 431 километр за четыре дня по Тропе веры. Для меня это было не просто очередное путешествие. Это было начало нового этапа в моей жизни.

В феврале я поехал в Кейп-Чарльз, чтобы помочь Кимберли перевезти маму в ее новое жилище. Но когда настала пора отправляться в «Зал наследия», центр по уходу за страдающими болезнью Альцгеймера, я не смог заставить себя сесть в машину. У меня было такое чувство, что я предаю ее. В редкие моменты ясности она говорила, что не хотела бы находиться в окружении больных людей и чтобы за ней ухаживали незнакомцы. Я смотрел, как удаляется машина Кимберли, понимая, что мама уже никогда не будет жить в своем доме.

Позже в тот же день в ее дом приехал представитель Университета Эмори и приклеил ярлычки к десяткам коробок с ее пьесами, дневниками, письмами и фотографиями. Я оставался в Кейп-Чарльзе еще три дня, упаковывая вещи мамы. Там я получил электронное письмо от Криса Костмана, хозяина и директора ультрамарафона Бэдуотер, в котором он поздравлял меня с тем, что меня выбрали для участия в забеге 2013 года. Я уже плакал, разбирая мамины пожитки, и письмо Криса вызвало еще один поток слез.

Перед отъездом из города я заехал попрощаться с мамой. Она сидела в телевизионной комнате центра по уходу. Я немного постоял в дверях, наблюдая за тем, как она разговаривает с пожилым мужчиной в кресле-коляске. Ей было всего 69 лет, и она выглядела моложе всех остальных в помещении. У меня разрывалось сердце.

– А ты что тут делаешь? – спросила она с искренним удивлением, когда я подошел к ней.

Я обнял ее. Мы поговорили о том, какая хорошая на улице погода, и о том, скоро ли зацветет кизил. Я рассказал ей о Бэдуотере и о том, как рад снова принять участие в этом забеге.

Она пожала мне руку:

– Это хорошо. Я люблю тебя.

Судя по ее глазам, она хотела сказать мне что-то еще, но не могла подобрать слова.

Для меня это было не просто очередное путешествие. Это было начало нового этапа в моей жизни.

Я покинул «Зал наследия», испытывая благодарность к его сотрудникам за то, что они ухаживают и следят за ней. Я надеялся, что ей понравятся другие его обитатели и что ей там не страшно. Я надеялся, что она не ощущает боли. И еще в глубине души я понимал, что она долго не продержится.

В середине марта я озаботился своим финансовым положением. В журнал я устроился не на длительный срок. Я был благодарен Стиву за его предложение – оно позволило выбраться из реабилитационного центра и встать на ноги, – но сейчас мне была нужна настоящая работа. Я подумывал о том, чтобы вернуться в ремонтный бизнес, но прошло довольно много времени с тех пор, как я исправлял вмятины на корпусах автомобилей. Я не был уверен, что помню, как это делается. Я начал названивать своим бывшим работникам. Мне вовсе не хотелось оставаться начальником, и я был не против поработать на кого-нибудь из них. Проблема заключалась в том, что на дворе стоял март, а значит, было слишком рано для дождей с градом. Затем я позвонил Скотту Блайнду, своему старому знакомому и одному из лучших мастеров по исправлению вмятин. Он обрадовался, услышав мой голос, и сказал, что в Атланте, словно по волшебству, только что прошел град и в одной из его мастерских скопилось много заказов. Он спросил, не могу ли я приехать на следующее утро. Я ответил, что мне нужно получить разрешение на поездку, но я очень хочу поработать, так что пусть он пока придержит для меня местечко.

Позвонив своему инспектору, я объяснил ситуацию. Она напомнила, что обычно разрешение на поездку подается за неделю. Я практически умолял ее отпустить меня. Она перезвонила через полчаса и разрешила мне поехать, но при определенных условиях. Во-первых, она хотела лично поговорить по телефону со Скоттом, чтобы он подтвердил, что я буду у него работать. Во-вторых, она хотела, чтобы я переслал ей свою фотографию на фоне вывески мастерской. Я уверил ее, что это не проблема.

Я погрузил в свой «Додж-дуранго» старые инструменты, которые один знакомый продал мне за 1500 долларов, и выехал в полночь, надеясь поспеть к началу рабочего дня. Я ехал всю ночь и, несмотря на плохое состояние автомобиля, добрался до Атланты в 5:30. Потом я поспал с часок, а когда проснулся, увидел, как на меня через окно смотрит один из моих прежних работников. Я вздрогнул от неожиданности, и он засмеялся. Потом он проводил меня к менеджеру, который дал мне задание.

Чинить вмятины на машинах – скучная работа даже в обычных обстоятельствах. А я к тому же несколько лет не брал в руки инструменты. Раньше я был одним из лучших, а теперь мне казалось, что стал одним из худших. Пару раз даже пришлось попросить других работников помочь мне выправить выбоины, с которыми я не мог справиться самостоятельно. В первые дни у меня ныло все тело от головы до ног, но потом стало лучше. Я выполнил все условия инспектора и проработал две недели. Несмотря на усталость, я заработал 15 000 долларов, которые позволили бы мне продержаться некоторое время. Поблагодарив Скотта и всех, кто мне помогал, я поехал обратно в Северную Каролину.

Она сидела на соседнем велотренажере в спортивном зале. В ушах у нее торчали наушники – универсальный знак «Не заговаривайте со мной, я здесь по-настоящему занимаюсь». Но я все равно заговорил с ней. Раньше я ее в зале не видел. Она сказала, что недавно вернулась из Эквадора, чтобы пожить вместе с родными. Это была удобная зацепка.

– Эквадор! Я тоже был в Эквадоре.

Она не вынула наушники, но впервые за все время посмотрела мне в глаза – заинтересованно и с сомнением.

– Вот как? Большинство тут не знают даже, где находится Эквадор. Думают, что это где-то в Африке.

Я улыбнулся и кивнул, давая понять, что я-то уж точно знаю. Она продолжала усердно крутить педали. Она явно увлекалась велосипедным спортом, и меня впечатлили ее сила и скорость. Я спросил, не занимается ли она бегом и какие еще виды спорта предпочитает. Когда она стала рассказывать о восхождении на вершины в Андах, глаза ее загорелись. Ей нравилось это занятие, и она скучала по нему.

– А вы занимались скалолазанием? Восхождением по льду? – спросил я.

– Ну, мне не особо нравится мерзнуть, так что я в основном поднимаюсь только по скалам без снега и льда, но я, например, забиралась на Котопахи.

Я не сдержал восторженной улыбки:

– Я тоже поднимался на Котопахи!

На этот раз взгляд ее задержался на мне. Она вынула один наушник, затем другой, а после и вовсе отключила свой iPod, положив его на стойку возле тренажера. Мы смеялись и делились историями о своих похождениях минут двадцать. Она работала в сердце Амазонки, я там бегал. Я исследовал дальние острова Белиза, она ныряла там с аквалангом.

Родные называли ее Стейси, но для друзей она была Астасианна. Я сказал, что мои родные, друзья и враги зовут меня Чарли. По всей видимости, я показался ей интересным. Меня восхищали ее энергичность и доброта во взгляде. Я не мог выкинуть из головы мысль: «Боже, как же она красива! Как же хорошо, что я зашел в спортзал именно сегодня!»

Улыбнувшись, она сказала, что приятно было побеседовать, и пошла к беговым дорожкам. Я пообещал еще подойти попрощаться. Ее, казалось, это удивило, но она ответила: «Хорошо».

Я не знал, образно выражаясь, открыты ли для меня двери, но все равно собирался попытать удачу. Я действительно подошел и прервал ее занятие на дорожке, чтобы попрощаться. Вынимая из кармана мобильный телефон, я спросил, не хотела бы она как-нибудь пробежаться вместе со мной.

Она тут же, не задумываясь, ответила: «Нет», что сбило меня с толку.

– Я не бегаю с другими. Это для меня время побыть одной.

Я так и замер на месте, как идиот, с телефоном в руке.

Подержав меня немного в растерянности, она улыбнулась:

– Но я все равно дам вам свой номер!

Мое сердце забилось так громко, что я подумал: сейчас она его услышит. Уезжая с записанным номером, я повторял, что нужно изображать из себя крутого парня и перезвонить через день или два. Я продержался почти четыре часа.

Родные называли ее Стейси, но для друзей она была Астасианна. Я сказал, что родные, друзья и враги зовут меня Чарли.

Через две недели мы договорились о нашем первом свидании в кафе в центре города. Я взял с собой iPad и романтически демонстрировал ей карты Google Earth. Она работала орнитологом и показывала мне удаленные места, где ей повезло побывать. Я, в свою очередь, показывал, где проходили мои самые любимые гонки.

На втором свидании мы сидели за столиком снаружи, ели хумус и треугольники питы с салатом. Когда похолодало, я пошел к машине взять куртку для нее, потому что мы еще не собирались уходить. Голова у меня шла кругом. Стейси мне очень нравилась, но ей еще не были известны все обстоятельства моей жизни. Предыдущие несколько лет она жила за рубежом и не знала, что я довольно известный бегун, и уж конечно, не имела ни малейшего представления о том, что я провел более года в тюрьме.

Вернувшись с курткой, я вдохнул поглубже и рассказал все, что считал нужным поведать ей. Заметив мое смущение, она протянула руку, дотронулась до моей и удержала ее. Такой простой жест показал, что мне не следует бояться. Так что я выложил все, ничего не утаивая. Арест, суд, приговор, тюрьма. Она выслушала меня, улыбнулась и спросила:

– Так это все? Ты ведь никого не убивал, правда?

Я даже предложил набрать в Google мое имя и почитать, что пишут про меня. Она помотала головой и сказала, что хочет узнавать обо мне от меня самого, а не из компьютера.

Потом настал ее черед глубоко вздыхать. Она поведала мне свою «историю» – то, что старалась скрывать даже от близких друзей. Она рассказала, что ей всегда было неудобно делиться какими-то подробностями из страха, что к ней будут относиться предвзято, но она считает, что я обязан их знать. Она перенесла несколько редких заболеваний, в том числе лимфому; ей пришлось пройти через целый ряд операций и медицинских процедур, начиная с семи лет, и через долгую госпитализацию в подростковом возрасте. Химиотерапия и облучение серьезно сказались на ее здоровье, и она почти тридцать лет страдала от проблем с мочевым пузырем. С юных лет она не помнит, чтобы какой-то день в ее жизни проходил без боли. Ей предстояло вынести еще несколько операций. Она не жаловалась; она просто доверяла мне настолько, что решила подробнее рассказать о себе. Самое удивительное заключалось в том, что никто не догадывался об этом – все видели перед собой веселую, жизнерадостную и энергичную женщину. Какое-то время она играла в профессиональный пляжный волейбол, но потом была вынуждена покинуть его по состоянию здоровья. Она вернулась в колледж, увлеклась велосипедным спортом, вышла замуж и готовилась к защите диссертации, когда у нее снова определили лимфому, одну из худших. Ее муж нашел другую и покинул ее практически на смертном ложе. Но она не умерла. Она сидела здесь, передо мной. И она была совершенна. Мы до сих пор держались за руки, и теперь настала моя очередь сжимать ее ладонь. Казалось, у меня вот-вот разорвется сердце. Я никогда не встречал женщины, похожей на нее, и мне хотелось, чтобы это чувство длилось вечно.

После ужина я проводил Стейси до машины и спросил, можно ли ее поцеловать. Она покачала было головой, но потом улыбнулась и сказала: «Да». После первого поцелуя я понял, что между нами все серьезно, и задумался, не испорчу ли я отношения на этот раз.

Казалось, у меня вот-вот разорвется сердце. Я не встречал женщины, похожей на Стейси, и мне хотелось, чтобы это чувство длилось вечно.

На следующий день я отправился в Калифорнию, а Астасианна – в Юхвариз, район густых лесов под Эшборо в Северной Каролине. Я собирался участвовать в забеге на 1290 километров, а она – наблюдать за птицами и заниматься полевыми исследованиями. Нигде в этих местах не было устойчивого сотового сигнала, поэтому мы несколько дней не могли разговаривать. В только что утвержденной гонке Бэдуотер Солтон-Си по пересеченной местности в Южной Калифорнии соревновались между собой команды из трех человек. В команду «Неаполитан» входили рыжеволосый Мередит Долхэйр, бывший игрок в теннис за университетскую команду, темнокожий Мосли Смит, морской пехотинец США в отставке, и я, белый бывший заключенный. У нас были футболки с изображением сэндвича из мороженого с клубникой, шоколадом и ванилью. Над ним разными цветами были сделаны надписи РЫЖИК, МОРПЕХ и ЗЭК. Было очень здорово соревноваться с другими командами на сложной трассе. К сожалению для нашей команды, я часто уносился мыслями в Северную Каролину. Из-за этого я пропустил поворот, и наша команда задержалась на несколько часов. Но нам все равно удалось прийти четвертыми.

В группе поддержки нашей команды был Стив Хилтс, и перед стартом я постоянно спрашивал его, не звонила ли и не присылала ли сообщений Астасианна. Я ощущал себя влюбленным подростком и не мог перестать думать о ней после первого поцелуя.

В Гринсборо я вернулся как раз вовремя, чтобы посетить выпускной вечер Кевина. На мероприятие приехали отец с Молли и мой отчим Коук, которому я был особенно рад. Мы много лет поддерживали связь, и он всегда относился ко мне с добротой. Была здесь, конечно, и Пэм, а также Бретт. Он устроился работать персональным тренером в городской фитнес-клуб. Благодаря трезвости и постоянным тренировкам он нарастил мышцы. Мы через многое прошли как семья, и было здорово стоять вместе и наблюдать за церемонией посвящения Кевина во взрослую жизнь. Осенью он готовился к поступлению в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле. После церемонии он подошел ко мне, крепко обнял и сказал:

– Жалко, что здесь нет еще и бабушки. Я так по ней скучаю.

Пару секунд я собирался с духом, а потом сказал в ответ:

– Я тоже, старина. Она бы тобой очень гордилась.

Мы с Астасианной стали проводить вместе все свободное время. На несколько дней в неделю она уезжала работать на природу. Оказалось, она умеет определять тысячи птиц по одним только голосам. Я называл ее «говорящая с птицами». Меня восхищали ее таланты, и я влюблялся все сильнее и сильнее.

После гонки в Солтон-Си я был в неплохой физической форме, но наступила пора готовиться к Бэдуотеру. Я тщательно рассчитывал тренировки, зная, как всякий бегун, насколько важно определить грань между «слишком много» и «слишком мало». Мне всегда плохо давался подсчет дистанции, и я предпочитал сосредотачиваться на длительности. Я ненавидел «бегать на 50 километров», но легко мог пробежать шесть часов. Мне нравилось точно знать, когда я закончу.

Однажды я спросил Астасианну, не хочет ли она присоединиться ко мне. Я сказал, что с пониманием отнесусь к ее отказу, но для меня это бы много значило. Другими словами, я сделал ставку на ее чувство вины. Я знал, что ей нравится бегать в одиночку, но надеялся переубедить ее, чтобы она мне помогала. Она нехотя согласилась.

Примерно час во время нашего первого забега мы болтали не переставая, наслаждаясь обстановкой. Потом она сказала:

– Не так уж плохо. Ты всегда бегаешь так медленно? Теперь я понимаю, почему ты не останавливаешься шесть часов подряд.

Я остановился и сделал вид, что сержусь:

– Ну, если ты хочешь посмотреть, как я на самом деле бегаю, то почему бы тебе не поехать на Бэдуотер в качестве моего помощника?

– Ты серьезно? Боюсь, я буду тебя только отвлекать.

– Если честно, твое отсутствие будет отвлекать меня еще больше. Мне очень хочется, чтобы ты поехала со мной. Это очень тяжелая гонка для всех участников, но для тебя она тоже будет нелегкой. В конце концов, жара одинакова для всех.

Она сказала, что подумает.

Странно, что мне до такой степени хотелось видеть ее с собой на Бэдуотере. Мне хотелось, чтобы она поняла, какой я на самом деле. Хотелось, чтобы она знала меня лучше любого другого человека на свете. Я понимал, что на Бэдуотере нельзя утаить свою истинную натуру. В каком-то смысле я торопил события и хотел узнать, действительно ли она любит меня. На Бэдуотере она увидит меня настоящего – плохого, безобразного и, возможно, кое в чем хорошего. К 215-му километру она должна осознать – тот ли я человек, который достоин быть рядом с ней. Сам-то я уже знал, что безумно хочу видеть ее рядом и что люблю ее по-настоящему, как никогда в жизни. На следующий день она согласилась.

– Ого, а ты и вправду хорошенькая.

Это были первые слова матери при виде моей новой подруги. Мне показалось, что меня она вообще не замечает. Она всегда неплохо разбиралась в женщинах. Я решил навестить ее перед Бэдуотером, и Астасианна согласилась поехать со мной. Я наблюдал за тем, как она подходит к моей матери и знакомится с ней. Мама протянула руку и пальцем погладила ее по лицу. Дойдя до волос, она склонила голову набок и сказала:

– Только посмотрите. И как это у них получается?

Волосы у Стейси были очень волнистые, а маму уже ничто не сдерживало в разговоре.

Мы с Астасианной пододвинули стулья и посидели рядом с мамой. Она выглядела немного растрепанной, как если бы не очень хорошо спала. Я вышел поговорить с медсестрами по поводу ухода за ней. Когда я вернулся, мама сидела в кресле, а Астасианна расчесывала ее. Глаза мамы блаженно слипались. Стейси подняла голову и улыбнулась. Было видно, что она делает это не через силу, как какую-то нудную обязанность. Моя мама ей на самом деле нравилась, и она хотела доставить ей удовольствие и узнать ее поближе – по крайней мере то, что осталось от нее.

На Бэдуотере нельзя утаить свою истинную натуру. Стейси должна понять, тот ли я человек, который достоин быть рядом с ней.

Мама жила исключительно настоящим моментом, поэтому, когда ей хотелось что-то сказать, она так прямо и говорила. Пусть иногда ей не хватало слов, но она умела говорить по существу.

– Рядом с тобой так спокойно, – сказала она Астасианне. – Я тебе доверяю.

14 июля мы ехали из Вегаса к Фёрнис-Крик на регистрацию в забеге Бэдуотер, и всю дорогу я не мог сдержать возбуждения. Я вертелся по сторонам, показывая на знакомые детали ландшафта: Данте-Вью, Забриски-Пойнт, широкие соляные равнины. Когда мы подъезжали к Долине Смерти, мне хотелось побыстрее ощутить обжигающие лучи солнца. На протяжении нескольких недель передавали сообщения о небывалой жаре, установившейся в Национальном парке Долина Смерти. Пять дней подряд температура не понижалась ниже отметки в 54 градуса. В вечерних новостях и по NPR давали различные советы, что подзадоривало меня еще сильнее. Рекорд температуры был установлен ровно 100 лет назад: 57,2 градуса в июле 1913 года. Я говорил всем, что мне хочется увидеть на термометре 57,8. Чем жарче, тем лучше. Сидя рядом, Астасианна смотрела на меня в изумлении, словно думая: «Что это за идиот? Настоящий сумасшедший!» Но, кажется, ей это нравилось. Она не раз повторяла, что «нормальное» для нее означает «скучное».

– Ну уж со мной тебе точно скучать не придется! – говорил я в ответ.

К регистрации я подходил со смешанными чувствами, не зная, как меня примут. На Бэдуотере Солтон-Си Крис Костман отнесся ко мне необычайно доброжелательно, и я знал, что он полностью на моей стороне. Но здесь будут присутствовать десятки знакомых мне по другим гонкам бегунов. Едва выйдя из машины, я тут же получил ответ.

Ко мне подбежала Пэм Рид, двукратная победительница Бэдуотера, и крепко обняла меня:

– С возвращением!

Примерно так же прошел остаток дня. Одна радостная встреча за другой. И я был рад, что мои друзья познакомились с Астасианной и узнали, что со мной все более чем отлично.

В последние три года я думал об этой гонке каждый день. И вот наконец я встал на стартовую линию. Слева и справа стояли лучшие ультрамарафонцы мира: Пэм, Дин Карназес, Освальдо Лопес, Дэвид Гоггинс. Многие из них, вероятно, думали, что я приехал просто побыть вместе со всеми. Перед стартовым отсчетом я услышал, как какая-то женщина спросила, за что меня удостоили номера 2. Я собирался показать ей.

Я до сих пор считаю, что жизнь – это искусство справляться со сложившимися обстоятельствами. Нас определяют вовсе не они, а то, как мы реагируем на них, приспосабливаемся к ним. Теперь же у меня появилась и новая мантра. Она довольно простая, но сильная. Астасианна поделилась ею со мной перед стартом, чтобы я произносил ее, когда не останется сил бежать. Она сказала, что у каждого из нас своя боль и ничья не меньше и не больше боли других людей. Мы можем оценивать ее только на основе собственного опыта и переживаний. Когда она сталкивается с казалось бы непреодолимыми трудностями, она вдыхает поглубже и с каждым выдохом повторяет одно слово за другим: Все. Это. Пустяки.

После того как Крис Костман проиграл государственный гимн по своему мегафону, мы сосчитали с десяти до нуля и тронулись со стартовой линии. Я заставлял себя бежать медленнее и экономить силы. Меня распирал восторг, но я понимал, что силы мне еще пригодятся.

У каждого из нас своя боль и ничья не меньше и не больше боли других людей.

Благодарности

Помню, как на первом выступлении в университете меня удостоили звания «Уравновешенный человек» и приводили в качестве показательного примера выражение «В здоровом теле здоровый дух». Стоя перед двумя тысячами слушателей, я говорил почти без остановки, заполнив целый час историями из своей жизни вплоть до этого самого момента. Я считал, аудитория должна узнать все, что касается меня. Но я ошибался. Слушателям моя речь, скорее всего, показалась пыткой. По окончании выстроилась очередь из вежливых молодых людей, желающих пожать мне руку и поблагодарить. Но я оказал им плохую услугу. Я не понимал, что они достаточно умные, чтобы самим заполнить пробелы, которые мне следовало бы сделать. Я не поверил, что они и сами могут найти сведения обо мне в случае, если моя персона их заинтересует. Этот случай я вспомнил благодаря своей помощнице Мег Люкенс Нунан при написании «Бегущего человека». Я безмерно благодарен Мег за то, что она не позволила мне писать в той же дотошной и скучной манере. Она выслушивала мои истории и помогала их переделывать и причесывать, а временами многое отсекала и выбрасывала в мусорную корзину. С самого начала я предупредил Мег, что хочу показаться забавным в этой книге, так что она благодушно разрешила мне оставить некоторые шутки. В сложных жизненных ситуациях я всегда прибегаю к юмору, который помогает их сглаживать и воспринимать спокойнее. Но в ходе работы над «Бегущим человеком» Мег помогала мне оставаться серьезным, когда повествование касалось серьезных тем, и не шутить над тем, по поводу чего следовало бы переживать. Мег была мне больше, чем помощницей, и без нее я бы безнадежно запутался в писанине.

Своего агента Дебору Гроувнор я благодарю за то, что она поверила в «Бегущего человека». И благодарю Клифа Вейнса за то, что связал меня с Деборой, а Кэрри Риган за то, что связала меня с Клифом. Вот так и бывает со знакомыми – одни передают твои контакты другим с самыми наилучшими пожеланиями. Иногда из этого получаются грандиозные вещи!

Я премного благодарен Шэннон Уэлш, моему редактору из «Scribner». Во время нашей первой беседы я сказал, что хочу написать книгу не о беге, а скорее о том, как бег изменил меня и наложил отпечаток на мою жизнь. Она хотела того же самого, и вместе мы, надеюсь, выполнили задуманное.

Тысяча благодарностей всем в «Scribner», включая Джона Глинна, Кайла Рэдлера, Эшли Гиллиам, Кару Уотсон, Миу Кроули-Хэлд, Эриха Хоббинга, Брайдена Спевака, Ольгу Леонардо и Нэн Грэм.

Я также говорю спасибо Барту Яссо, Дину Карназесу, Шерил Стред, Пэм Рид, Крису Мадугаллу, Скотту Джареку и Ричу Роллу за то, что поддерживали меня с самых первых дней работы над «Бегущим человеком». Ваши книги помогли мне найти верное соотношение между фактами и историей. У каждого из вас свой подход, но все вы добились успеха в нелегком деле сочинения книги, которая была бы одновременно увлекательной и честной.

Я хотел написать книгу не о беге, а скорее о том, как бег изменил меня и наложил отпечаток на мою жизнь.

Спасибо Мэри Гейдамс за дружбу и поддержку. Первый черновик «Бегущего человека» я закончил в Эквадоре, за несколько дней до начала одной из ее замечательных гонок. В 2000 году мы сидели за соседними столами на брифинге перед «Эко-Челленджем» на Борнео и с тех пор оставались друзьями. Спасибо всем работникам организации «4 Deserts» за то, что приветствовали меня всякий раз, когда я хотел освежить воспоминания. Моя нынешняя жизнь была бы неполной без тех знакомств, что я завел в этих пустынях.

С самого начала я понимал, что одной из самых важных тем книги будет история моей зависимости и восстановления. В первых черновиках вместо «АА» или «Анонимных алкоголиков» я использовал термин «Собрание 12 шагов», указывающий на процесс восстановления. Я делал это из большого уважения к традиции сообщества. Но что-то мне казалось не так. Я поспрашивал людей, не имеющих отношения к восстановительной программе, о том, что им говорят слова «Собрание 12 шагов» или «Собрание по освобождению от зависимости». Почти все они ответили, что речь, скорее всего, идет о сообществе «Анонимных алкоголиков». За восемьдесят лет программа «Анонимных алкоголиков» позволила миллионам людей обрести трезвость благодаря простому принципу, когда один человек помогает другому. В ранние годы развития этого движения его основателей немало заботило, как их будут изображать «в прессе, на радио и в фильмах». Они опасались, что недоброжелательные отзывы повредят их репутации. Я тоже долго размышлял над тем, что было бы, если бы после всех восхвалений с моей стороны я взял и сорвался. Повредило бы это образу «Анонимных алкоголиков»? Сомневаюсь. «Анонимные Алкоголики» гораздо выше этого. Выше любого отдельного человека. Их принципы подходят не всем, но мне они подошли. Вот уже много лет я нисколько не скрываю того, что когда-то страдал от зависимости, а потом боролся с ней. Из-за этого тысячи людей обращаются ко мне с вопросами о том, как им изменить свою жизнь. Я не могу дать точных рецептов, но могу рассказать, что делал сам. Надеюсь, некоторым это поможет найти свою дорогу к трезвому образу жизни. И надеюсь, люди никогда не перестанут спрашивать, как мне удалось побороть свои вредные привычки.

Я искренне благодарен…

Капитану Дункану Смиту за замечательные занятия в «Академии приключенческих гонок Пресидио». Майклу Лусеро, память о котором жива до сих пор, как и дружба с теми, с кем я там познакомился: Крисом Хаггерти, Рольфом Денглером, Ианом Адамсоном.

Джошу Гельману, Сьюзан Зирински и Дэну Рэйтеру из программы «48 часов» на канале CBS за то, что предоставили мне камеры для съемки джунглей в Борнео. Это путешествие изменило мою жизнь. Спасибо тебе, Джош, за то, что остаешься моим другом. И особая благодарность мистеру Рэйтеру: извините меня за то, что повредил ваши видеокамеры. Хотя это будет для вас и слабым утешением, но с тех пор я научился снимать гораздо лучше!

Тому Форману за то, что нанял меня продюсером «Экстремального ремонта: Домашней версии», несмотря на полное отсутствие квалификации. Эта программа и невероятные люди, с которыми я работал, навсегда останутся в моей памяти.

Майку П. и Джейсону Мартину – за ваш творческий дар, за вашу веру в мои бредовые идеи и более всего за вашу дружбу.

Стиву и Тамаре Лэки – за вашу любовь и поддержку. Вы дали мне возможность заработать немного денег, но, что важнее, дали мне надежду, когда я больше всего нуждался и в том и в другом.

Марио Ласерде – я всегда буду признателен тебе за приглашение на изнурительный ультрамарафон «Бразилия-217» в 2013 году. Для меня это было все равно что нажать кнопку «перезагрузка»!

Грегу Кларку и Скотту Блайнду – за вашу дружбу и за то, что дали мне работу, когда я очень в ней нуждался. Вы всегда делали больше того, что я просил, и верили в меня, несмотря ни на какие обстоятельства.

Рубину Хейнану, Терри Монтгомери и Пэту Бернсу за то, что дали мне шанс. Ваша забота и дружба помогли мне поверить в будущее.

Тем, кто воспринял серьезно мои сумасшедшие идеи о путешествиях и приключениях, кто поил меня водой и помнил, что меня нельзя отвлекать, пока я справляю нужду…

Благодарю всех, кто был в моих группах поддержки, кто уделял мне свое время и силы во время экспедиций и гонок все эти годы. Без вашей помощи я бы не вынес Бэдуотер, «Бегом по Сахаре», «Бегом по Америке» и десятки других мероприятий. Да, бежал я, но каждый из вас страдал от тех же погодных условий, голода, жажды и недостатка сна. Я всегда утверждал, что бежать легко. Мне приходилось сосредотачиваться лишь на одном – на беге, тогда как моей группе поддержки нужно было думать о тысяче разных мелочей. Эти люди не только заботились о моем самочувствии и здоровье, они воодушевляли меня и вдохновляли двигаться дальше. Благодаря вам я всегда буду помнить, что «стул – это враг». В частности, я говорю спасибо Чаку Дейлу, Кисте Кук, Джиму Сивертсу, Лизе Трекслер, Ребекке Байерли, Дину Харту, Крису Джастису, Бобби Кристиансену, Денни Мою, Луизе Купер, Джастину Эндрюсу, Мередиту Долхэйру и Маркусу Эдвальсону.

Тим Бегги, спасибо тебе за дружбу. Именно ты привел в действие проект «Бегом по Сахаре». Спасибо также Джеймсу Моллу, Мэтту Деймону, Ларри Танцу, Марку Джуберту и Киту Квинну за то, что верили в проект «Бегом по Сахаре», помогали ему осуществиться, а Мие Хэмм и Джэки Джиларди за их роль в осуществлении.

Джим Ван Эерден, спасибо тебе за то, что ты такой замечательный друг, и я всегда буду тебе признателен за поддержку проекта «Бегом по Сахаре». Что важнее всего, для меня было честью стать соучредителем фонда «H_2O Африка» вместе с тобой, Мэттом Деймоном и «Лайв Плэнет». Добро, которое мы несли людям, всегда будет освещать мою жизнь. Спасибо за великую работу, которую Мэтт Деймон и Гэри Уайт продолжают сегодня на сайте water.org, сохраняя наследие «Бегом по Сахаре».

Мохамед Икс, спасибо тебе и твоим людям за неоценимую помощь и поддержку в Сахаре. Без вас я, пожалуй, блуждал бы по пустыне до сих пор. Я очень беспокоюсь о вас и ваших семьях в Нигере. Вы всегда останетесь в моем сердце.

Кевин Кервин и Кейт О’Нил, вы заслужили мою искреннюю благодарность за то, что превратили «Бегом по Сахаре» в изумительный фильм. Это было самое тяжелое физическое испытание в моей жизни, и вы помогли мне его выдержать. Чак Дейл, Дженни Денглер, Дейв Пирсон, Брайан Вейнберг и доктор Пол Лангевин, спасибо вам за то, что не дали мне умереть где-то в Юте. Также спасибо Маршаллу Ульриху и его жене Хезер. Жизнь не всегда идет по прямой и так, как нам хочется, но я до сих пор вспоминаю все хорошее.

Я благодарю всех в команде Бэдуотер-2013, составленной полностью из новичков, включая любовь моей жизни Стейси Астасианну Хэтчер, моих давних друзей и бывших товарищей по забегам Мэтта Бэттисона и Майка Прстоевича, новых хороших знакомых Джорджа Майерса и Криса Бенджамина, а также Луиса Питтса, на которого всегда можно положиться. Все вы настоящие звезды, и все вы помогли мне пережить самый незабываемый Бэдуотер. Был ли бензин в баке или не был, все сработало!

За то время, когда я заглянул в бездну…

Я выражаю глубочайшую благодарность родным, друзьям и совершенно незнакомым людям, которые писали судье письма поддержки до вынесения мне приговора. Признаюсь, что не видел писем до того, как попал в тюрьму, а после был не в силах читать. Я устал, и эмоции были слишком сильны. Несмотря на ваше доброе отношение, мне казалось, что я должен ожесточиться и замкнуться, чтобы выжить в новом окружении. Время шло, мне стало неудобно из-за того, что я не прочитал ваши письма, и я поблагодарил каждого лично. Потом я их хранил, а когда приступил к работе над книгой, достал и прочитал одно за другим. Никогда я не ощущал такого смирения. В своих письмах вы говорили судье, что меня любят и уважают. Но еще важнее были слова, которые помогли мне исцелиться и пережить боль и разочарование. Ваши признания сопровождали рассуждения о том, что нужно действовать. Уверяю, каждый из вас заслужил мое признание и любовь.

Дэвид Уилли, Джон Этвуд и сотрудники журнала «Runners’ World», спасибо вам за то, что публиковали мои статьи о марафонах в Бекли, пока я отбывал свой срок. Вы рискнули поверить мне, и я вам благодарен. Я также горжусь тем, что статья «Печально известный» вошла в список пятидесяти избранных публикаций «Runners’ World» за первые пятьдесят лет его существования.

Джо Носера из «New York Times», спасибо вам за то, что ответили на письмо моего отца. Предав гласности мой случай, вы заодно помогли написать эту книгу. Меня вдохновляло ваше стремление докопаться до истины.

Спасибо всем моим товарищам по заключению в Федеральном исправительном институте Бекли. Я многое понял за время пребывания в нем. Вы помогли мне усвоить важный урок: нужно испытывать благодарность за то, что у тебя осталось, вместо того чтобы сокрушаться о том, что потерял.

Мои самые сердечные благодарности…

Ричарду Энглу, моему отцу, за то, что уделял мне время и силы в один из самых темных периодов моей жизни, и за то, что продолжал бороться наперекор всему.

Молли Энгл за то, что заботилась обо мне и всегда относилась как к сыну, хотя порой это было невыносимо.

Дине Энгл, моей сводной сестре, за поддержку и за то, что поведала мне истории моего детства, о которых я забыл. Твоя память лучше моей. Возможно, однажды я стану тебе лучшим братом.

Коуку Эриэйлю, моему приемному отцу и другу, за то, что разделял со мной страсть к литературе и историям. Книги, которые ты мне давал почитать, навсегда останутся моими самыми любимыми.

Маду и Дэдди Биллу, «Нэнни», бабушке и дедушке Энглам за то, что любили меня ребенком. Одно из моих величайших сожалений – это то, что я был таким плохим внуком. Мальчишки часто этого не понимают, пока не становится слишком поздно.

Пэм Энгл за то, что была хорошей матерью и мирилась с моими безумными идеями, хотя и не всегда понимала и принимала их. Вместе мы воспитали двоих лучших молодых людей из всех, что я знаю.

Бретту и Кевину, моим сыновьям, за то, что прочитали отрывки книги и дали искреннюю оценку. Вы знаете мой голос лучше всех других на свете. Не проходит и дня, чтобы я не восхитился тем, какие вы добрые, сострадательные и уникально одаренные. Я вас обоих безгранично люблю.

Рольфу и Дженни Денглерам за то, что вы такие замечательные друзья. Моя любовь к вам не знает границ. Только больше никаких одноразовых камер!

Дэвиду Фаберу за то, что терпел такого соседа по комнате в самый безумный период моей жизни. Я был твоим другом и останусь им навсегда.

Дайанетт Уэллс за то, что была такой замечательной, отзывчивой подругой. Особенно благодарю за то, что любила моих мальчиков и заботилась о них, когда им приходилось надолго оставаться с тобой.

Робу Койну за то, что поддерживал меня как во времена успеха, так и когда я падал лицом в грязь. Ты для меня словно член семьи.

Кевину Лин за то, что заставлял меня смеяться, несмотря на суровую обстановку, и за то, что помогал мне двигаться вперед в Гоби. Ты верил в меня, и вместе с Рэем Захабом мы многого добились и многое пережили, что сделало нашу дружбу нерушимой. Рэй, ты остаешься моим братом, тренером по жизни и любимым канадцем!

Чипу Питтсу за то, что приютил меня, когда мне некуда было пойти после ареста и освобождения из тюрьмы. Ты помог мне куда больше, чем я здесь упомянул. Я люблю тебя как брата.

Келли и Брайсон Уокер, Чипу и Минде Хантер, Лестеру Пейсу и Джиму Джонсону за то, что помогали моим детям в мое отсутствие. Вы все равно что та самая «деревня», что воспитывает детей сообща, и мы навсегда останемся одной большой семьей.

Элейн Дэниелс и Гэри Майзенхеймер за то, что присматривали за моими детьми и были мне друзьями, о каких я только мог мечтать.

Мередиту Долхэйру за умение выслушать и стать союзником, за то, что ты любил моих мальчиков, и за то, что всегда поддерживал меня в моих начинаниях. Я надеюсь, нас ждет еще много совместных путешествий и приключений.

Эмили Уилсон Оливер за дружбу и помощь в расшифровке аудиозаписей.

Тодду Эйхлеру – ты один из самых приятных мне людей, даже несмотря на то, что учился в «Дьюке». Вперед, «пятки»!

Грегу Фентону за то, что помог мне сильнее влюбиться в Пуэрто-Рико и Астасианну. Знакомство с тобой на Бэдуотере-2013 было неожиданным и вдохновляющим даром.

Крису Роману за неизменную доброту и поддержку. Ты истинное воплощение сочувствия, и я никогда не сомневался в том, что ты не покинешь доверившихся тебе.

Стиву Хилтсу за то, что был свидетелем многих событий в моей жизни, от гонок в Эквадоре и на Борнео до постановки рекордов в Долине Смерти. Ты был единственным свидетелем на моей босоногой свадьбе в густой роще красных деревьев в Биг-Сур. Это был по-настоящему звездный день, а ты звездный человек.

Крису Джастису за то, что говорил мне правду, когда я не желал ее слушать, и за то, что всегда оставался рядом и прикрывал меня. Я знаю, ты до сих пор немного нервничаешь, когда у тебя на телефоне высвечивается мое имя. Спасибо за то, что всегда отвечал мне, и за то, что остаешься моим другом.

Дэвиду Джонстону за крепкую поддержку на протяжении более чем двадцати лет.

Когда слов просто не хватает…

Мама, ты обучила меня словам, но никогда не заставляла останавливаться на чем-то одном. На что еще я мог рассчитывать в своей жизни, как не на признание, что достоин любви, что кому-то небезразличен, даже когда веду себя хуже некуда. Когда твой разум блуждает и ты не можешь подобрать верные слова, ты думаешь только о том, чего тебе недостает. Будь уверена, я всегда понимаю, что ты хочешь сказать. Не беспокойся обо мне, мама. Ты дала мне все, что нужно, чтобы пройти по жизни. Я люблю тебя и буду любить всегда.

Ким Маккоуэн, спасибо тебе за заботу о моей матери в эти нелегкие годы, что многое значит для меня. Твоя любовь к ней и сострадание просто лишают меня дара речи. Спасибо Рэнди Гью из Университета Эмори за сохранность произведений моей матери. И спасибо всем, кто любит мою мать и пропагандирует ее творчество, особенно Тейлору Гибсону, Уоррену Джонстону, Келли Хилл, Пайси, Шэрон Сандерс, Бобу Селлерсу и моей тете Лоре Рэнсон.

Мне повезло, что я могу назвать своим другом Стива Луси. Без тебя, Стив, я бы, пожалуй, вообще не мог продолжать бегать. Твоя замечательная операция на колене превыше всяких похвал, и мне чрезвычайно повезло. Еще более важны для меня теплота и щедрость твоей замечательной семьи по отношению ко мне и моим мальчикам за все эти годы. Я всегда с нетерпением ожидаю очередного обеда в доме Луси.

Я искренне уважаю Хауэлла Уолтца, которого считаю одним из лучших людей на свете, и премного благодарен ему за все. Ты научил меня, какие границы следует переходить, а с какими стоит смириться. Ты помог мне в заключении найти силы для поддержки других, а не сокрушаться по поводу несправедливости этого мира. Благодаря тебе я понял, что случившееся со мной – не моя вина. Но что более важно, ты научил меня по-настоящему жить в тюрьме, а не выживать. Правосудие не всегда справедливо, но благодаря упорной работе и настойчивости можно разглядеть за тучами солнце. Спасибо тебе, мой друг.

Я всегда буду благодарен Хэтчерсам за то, что они воспитали такую замечательную дочь, хотя не уверен, кого именно благодарить за ее упрямство. Моя благодарность Расселл, которую однажды уговорил выйти замуж, несмотря на помолвку. Организованность всегда была моим слабым местом. Особая благодарность Паулетте за то, что не вышвырнула меня из дома, прочитав отрывки из книги, содержащие довольно красочные выражения. Твоя оценка была действительно полезна. Я счастлив быть частью твоей семьи.

И наконец, безграничная благодарность моей жене, Стейси Астасианне Хэтчер, за ее помощь на протяжении всей работы над «Бегущим человеком», требующей невероятного напряжения. Ты следила за тем, чтобы мой голос всегда звучал уверенно. Очень часто я сомневался в том, что закончу эту книгу, но ты не сомневалась никогда. Ты снова и снова перечитывала каждое слово и, как правило, говорила то, что нужно было сказать, а не то, что я ожидал услышать. Я бы не добрался и до середины, если бы ты не заставляла меня садиться и писать. Меня вдохновляла твоя неизменная целеустремленность и терпение. И что главнее всего, я благодарю тебя за твою любовь и за то, что позволяешь мне любить тебя.

Мероприятия с участием Чарли Энгла

1989 Марафон Биг-Сур;

1991 Марафон в долине Напа, Бостонский марафон, марафон Биг-Сур;

1992 -

1995 Десятки марафонов, триатлонов и гонок на 10 км;

1996 Победитель среди мужчин в гонке в лесу Нананго на 52 км в Австралии; Бостонский марафон;

1998 «Рейд Голуаз», Эквадор;

1999 Победитель (мужчины) в приключенческой гонке «Южный переход» в Новой Зеландии;

2000 «Железный человек» на Гавайских островах; «Эко-Челлендж» на Борнео; «Рейд Голуаз», Тибет-Непал;

2001 «Эко-Челлендж», Новая Зеландия; приключенческая гонка «Экспедиция BVI» на Британских Виргинских островах; чемпионат мира по приключенческим гонкам Discovery Channel, Швейцария;

2002 «Эко-Челлендж», Фиджи; «Рейд Голуаз», Вьетнам;

2003 Победитель в «Марше Гоби» на 250 км, Китай; 5-е место в Национальном чемпионате США «48 часов»; 8-е место в ультрамарафоне Бэдуотер 135 миль;

2004 Победитель в Гонке через Америку (RAAM), команда колледжей; забег «Большой каньон от края до края»; 2-е место в забеге через пустыню Атакама в Чили;

2005 Победитель в марафоне через джунгли Бразилии; 3-е место в ультрамарафоне Бэдуотер; 3-е место в «Прибрежной гонке» на 250 км в Коста-Рике; 3-е место в гонке в Мавритании на 250 км;

2006 -

2007 Рекорд по пересечению Сахары;

2007 5-е место в ультрамарафоне Бэдуотер; 13-е место в велосипедной гонке «Фёрнис-Крик 508»; 2-е место в общем зачете Кубка Долины Смерти;

2008 «Бегом по Америке» – попытка установить рекорд пересечения Соединенных Штатов;

2009 4-е место в ультрамарафоне Бэдуотер; 4-е место в «Фёрнис-Крик 508»; 1-е место и рекорд в Кубке Долины Смерти;

2013 Ультрамарафон «Бразилия-217»; 5-е место на ультрамарафоне Бэдуотер и рекорд в группе старше пятидесяти лет;

2014 11 января – бракосочетание с Астасианной Хэтчер в роще красных деревьев в Биг-Сур, Калифорния – 1-е место.

Примечания

1

«Мир бегуна». – Примеч. пер.

2

А – отлично. – Здесь и далее примеч. ред.

3

3,5 грамма.

4

Можно мне эту? (исп.)

5

Что происходит? (исп.)

6

Она только что ожеребилась. (исп.)

7

Это невозможно. (исп.)

8

Дисквалифицируют. (исп.)

9

Пожалуйста? (исп.)

10

Дисквалифицируют. (исп.)

11

Пойдем с жеребенком! (исп.)

12

Я не понимаю (исп.).

13

Спасибо (исп.).

14

Магазин? (исп.)

15

Индийское и непальское приветствие и прощание, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

16

Порог – участок реки с быстрым течением. Международная классификация трудности водных препятствий содержит шесть категорий, с I (самая простая) по VI (самая сложная).

17

Домести€к (фр. domestique – домашний; слуга) – шоссейный велогонщик, работающий на свою команду или ее лидера.

18

Running the Sahara.

19

Ублюдок, мудак (англ.).

20

В российском переводе – «Управление Сахарой».

21

Золотистый стафилококк (лат.).

22

Американские киноактеры; один из самых популярных комедийных дуэтов в истории кино.

23

RIP – аббревиатура латинской фразы «requiescat in pace»; по-английски «бег на месте» звучит как «running in place».

Content

Чарли Энгл
Running Man. Как бег помог мне победить внутренних демонов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Благодарности

Мероприятия с участием Чарли Энгла

Примечания