Алиса Климова

Вотъ Вамъ молотъ

Глава 1

Самостоятельный мужик Дмитрий Гаврилов неторопливо ехал по степи в родную слободу. Мысли его были печальны как трусца его более чем пожилого мерина. Чтобы уездный землемер Федулкин прирезал к участку три десятины никому не нужного сухого оврага, пришлось этому живоглоту пять рублей отдать. А пятерки — они в поле не растут!

В слободе об этом, конечно, никому рассказывать не стоит: овраг-то был прирезан хоть и из казенных земель, но всяко завистники найдутся. Нажалуются в волостное правление — и земличку-то и отберут. А если удастся года три деяние сие в тайне сохранить, то после уплаты второго поземельного налога земелька в собственности и навовсе останется. Не ахти какая земелька — а своя.

Федулкин же, гад, ехал впереди и распевал песни: радовался, что обобрал честного хрестьянина. Чтоб тебя, гад, громом стукнуло! Только откуда гром-то зимой?

Грома не было, но впереди, за холмом, куда только что скрылся Федулкинский возок, что-то полыхнуло — и до Дмитрия донесся вопль супостата: "Изыди, сатана!". Затем хлопнул хлыст, и удаляющийся визг землемера намекнул самостоятельному мужику, что за холмом что-то интересное случилось. Например, волк на Федулкина напал… А если и взаправду волк, то было бы неплохо его забить и шкуру забрать: линяют волки позже, шкура пока еще теплая, зимняя. И ее можно будет продать. Если волк большой, то рубля за три. А если белый волк… Белых волков в округе никто никогда не видел, но все с младенчества знали, что шкура такого защищает от сглазу, порчи и прочих напастей, а потому стоит очень дорого. Может даже пять рублей.

С этими мечтами Дмитрий завернул за холм — но волка не было. Вместо волка на снегу лежал странный человек, а перед ним чернела голая земля — как будто кто-то огнем полоснул. Точно, вон и трава еще дымится…

"Не иначе, как услышал Господь просьбу мою" — подумал самостоятельный мужик, — "хотя, ведь я же зла пожелал… а вдруг ее нечистый услышал и исполнил?". Но ведь все знают — с нечистым нужно сперва поговорить, душу запродать — тогда он желания и исполняет. Да и человек на Федулкина никак не походил. У человека, вон, лопата хорошая — а у землемера только мерная сажень с собой была. Лопату, конечно, прибрать надо, а человек — ну что человек, он же, по всему видать, помер.

Дмитрий Гаврилов соскочил с саней, взял — на всякий случай — в руку топорик, и с опаской направился к усопшему. Неожиданно мертвяк шевельнулся, поднял голову — и хрипло, но очень отчетливо, обратился в крестьянину по имени. Дмитрий от испуга, выронив топор, упал на колени и, судорожно крестясь, стал молиться…

Очнулся я от боли. Ощущения были такими, как будто на меня плеснули кипятком — причем на всего сразу. Только вот половина физиономии не так горела. Вдали кто-то кричал — наверное, молнии испугался — я же целиком сосредоточился на внутренних ощущениях. Понятно, когда тебя в кипяток макают, трудно сосредоточиться на чем-то ином. Сообразив, что половина морды не так болит просто потомку, что она лежит на снегу, я повернулся, чтобы в него легла и вторая половина. И одновременно с попыткой повернуться открыл глаза.

Мог бы и не открывать: засветка была такая, что все вокруг казалось белым. И только метрах в десяти смутно виднелся знакомый силуэт. Вроде как знакомый… Морде в снегу немного полегчало, и я попытался встать — но из этого ничего не получилось. Вдобавок я почувствовал нарастающую боль в спине — точнее, в самой нижней ее части. Поняв, что самому встать не получится, я заорал что было сил:

— Василич, мать твою так! Помоги же встать! А лучше — вези меня домой, что-то мне совсем хреново…

Заорать-то я заорал, но сил, как оказалось, у меня было маловато. Сознания я вроде бы не потерял, и даже чувствовал, как меня — очень неаккуратно — куда-то кладут, потом все закачалось и поплыло. Но я уже успокоился: сейчас привезут в больничку, добрый эскулап накапает в глаза и сделает укол в… совсем не глаза. И все будет хорошо. Потому что хуже быть уже не может.

В следующий раз я очнулся — или проснулся — уже в другом месте. И, судя по некоторым ощущениям, спустя довольно долгое время. Почему-то пахло кирпичами — красными, свежими — только что из печки. И было очень жарко. Болело у меня всё, но "некоторые ощущения" были столь сильными, что мне пришлось встать — после чего я попытался найти выход из того помещения, где находился. Попытался — потому что видно все было как сквозь очень плотный туман — или как сквозь белый полиэтиленовый пакет: два светлых пятна и что-то темное и коричневое вокруг.

Тактильные ощущения (я медленно передвигался, вытянув вперед руку и пытаясь что-то нащупать) подсказали, что одно из светлых пятен — окно, после чего я, двигаясь вдоль стены в более светлую сторону, вскоре нащупал и дверь. Странную дверь, сколоченную… из горбыля что ли? Ручку нащупать не удалось, но пальцы зацепили какую-то ременную петлю — и дверь открылась, внутрь. Что было за дверью мне увидеть не удалось. Точнее, не удалось разглядеть: все заливал ровный белый свет. Сделав шаг вперед, я понял, что это был не просто свет, а снег: почему-то я был разут и босые ноги снег распознали однозначно.

Я попытался позвать кого-нибудь, но на мой тихий оклик "й, люди, есть тут кто-нибудь" никто не отозвался, и мне пришлось поставить отметку прямо на снегу рядом с дверью: отойти от нее я просто побоялся, так как сам дом при моем странном зрении стал таять в белом мареве лишь только я сделал первую пару шагов от него.

Вернувшись в дом — причем я почти не промахнулся с дверью — я направился к тому месту, где лежал раньше: ноги меня все же держали с трудом. И с болью — после того, как сильнейший стимул действовать перестал, боль в моих ощущениях стала преобладающим раздражителем. "Раздражителем" — это просто слово такое, потому что ощущения были такие, как будто с меня целиком содрали кожу. Мелкой шкуркой, включая даже на… в общем, всю кожу. Медленно передвигаясь в "заданном направлении" — ориентировался я по положению двух окошек — я вдруг нащупал ногой что-то очень знакомое. Опять "нащупал" — это слово такое: несмотря на то, что шагал я очень медленно, мизинцем зацепил громыхнувшую коробку весьма и весьма. Вот правда грохот был очень знакомым — так гремел чемоданчик с инструментами, который я засунул в свой рюкзачок.

Это было уже хорошо: в рюкзачке, который я нащупал, точнее, в кармане рюкзачка у меня лежала "полевая аптечка". Куча разных таблеток, которые заботливо обеспечивала мамина подруга-медсестра и кое-что еще, что столь же заботливо запихивал в аптечку Василич. Когда приходится часто чинить машину, иногда нарываешься на горячие части мотора или выхлопной трубы — и тогда (если ожигаемую часть тела успел отдернуть вовремя) эта английская мазь становится очень полезна. Она, конечно, вовсе не от ожогов — но покраснение на коже проходит меньше чем за полдня, а боль уходит вообще через полчаса. Тюбик я нащупал и, раздевшись, начал аккуратно мазать горящее тело.

Вообще эта мазь продается в любой аптеке, только в большинстве — польского изготовления. Василич, пользуя мазь уже лет пятнадцать как, покупал только "оригинал", иногда переплачивая чуть ли не в пятеро. Потому что, "мазь гормональная, а поляки гормон крадут и эффект гораздо слабее". Не знаю, не пробовал — я Василичу в этом доверял потому что жглись мы очень часто. А сейчас эффект начал чувствоваться еще в процессе намазывания. Когда я снова оделся, ощущение ошкуренности всего тела уже почти прошли, и я, найдя лежанку, с удовольствием на нее плюхнулся и почти сразу уснул.

Проснулся я, услышав голоса: сразу несколько человек ввалились в комнату и о чем-то громко начали общаться. О чем — я не понял: мне все еще снился сон, в котором спиной я прислонился к горячей железной трубе и почему-то никак не мог отодвинуться. И разговаривающие люди поначалу показались мне персонажами этого сна. Вдруг я понял, что один, смутно знакомый мужской голос обращается теперь ко мне:

— Это вы Александр Волков?

— Да…

— Извините, не знаю по батюшке…

— Владимирович.

— Вы встать можете? А то тут чрезвычайно темно, я не могу вас посмотреть…

— Вы врач?

— Да, давайте-ка пройдемте сюда. Правда, сесть тут не на что… ну поставь ведро — обратился доктор к кому-то еще, после чего мягко посадил мена рядом с окном.

Попытался посадить: мена вдруг стало тошнить так сильно, что пришлось, оттолкнув доктора, выскочить на улицу — благо, я помнил, где тут дверь и как ее открыть. Упав на колени в снег, я попытался освободить желудок от того, что ему сильно не понравилось — но оказалось, что там ничего нет. Меня выворачивало буквально наизнанку, во рту появился вкус желчи… Когда на пару секунд меня отпустило, доктор приподнял меня и, сунув в руку какую-то кружку, приказал:

— Пейте, пейте всё!

Кружка была большая, и я почти успел выпить налитую в нее воду… После того, как меня вывернуло еще три раза, вдруг стало немного полегче и я смог кое-как подняться: стало очень холодно стоять на коленях в снегу. Доктор завел меня обратно в дом, усадил на какую-то деревянную подставку и начал осмотр.

— Давайте посмотрим, что тут у нас… эти пятна — они у вас раньше были?

— Доктор, я не могу сказать, я просто не вижу, о чем вы говорите. Все как в густом тумане, я только свет от тени различить могу — ответил я и вдруг понял, что сейчас "полиэтиленовый пакет" стал потоньше. По крайней мере у окна я уже различал стекло от подоконника.

— Так, откройте-ка, батенька, глаза пошире, повернитесь сюда… повернитесь к свету. Понятно… похоже, вы и глазки немного сожгли — но ничего страшного. Сейчас мы их промоем борной кислотой, и вам станет лучше. Эй, братец, у тебя чай спитой есть? То есть, кого я спрашиваю… у тебя чай в доме есть китайский? Понятно, тогда возьми вот двугривенный и бегом в лавку покупать. С собой я, к сожалению, борной кислоты особо не захватил, но вполне полезно будет и спитым чаем попромывать. А вы, — обратился доктор к кому-то еще — хоть у соседей каких самовар найдите, и по возможности чайник. На худой конец кружку…

Я не совсем понял, при чем тут борная кислота и чай, поэтому на всякий случай спросил:

— Доктор, а что случилось-то? Где я?

— Вы, молодой человек, в Пичугинской слободе, куда вас привез этот мальчик, как его, Дима. У него в доме — потому как мальчик сказал, что вы его сюда привезти и просили. А вас похоже молнией задело. Но, слава Господу, не насмерть. Однако все же обожгло вас: фельдшер привез платок, которым вас обтирал — так он весь как бы в золе, так кожа ваша обгорела. Но очень похоже, что обгорела меньше, чем я боялся — на вас, гляжу, красные пятна только местами.

— Спину жжет очень…

— Дайте-ка посмотреть… да, странно — на спине кожа выглядит немного обгоревшей, как летом от солнца, да еще полосами какими-то.

— Это я ее намазать не смог, вот и не зажила.

— А чем вы мазали? — очень заинтересованно спросил доктор.

— Мазью… не помню, куда я ее сунул. Там вазелин с какими-то гормонами…

— Гармонями? — в голосе прозвучало недоумение — вазелин? на нефтяной основе, что ли?

— Наверное, я точно не знаю — вроде бы вазелин из нефти делают, но уверен я не был.

— А вам не холодно сейчас?

— Нет, тепло — хотя я сидел перед доктором в одних штанах, согреться после купания в снегу я уже успел.

— Просто давайте помажем спину простоквашей. Я думаю, что она будет даже лучше, чем нефтяная мазь. Кстати, извините за вопрос: а университет Аделаиды в какой стране?

— В Австралии, а что?

— Еще раз извините… просто поинтересовался. Раньше про такой не слышал.

Когда я лег, глаза у меня закрылись сами. Сквозь дрему доносились разные голоса: доктор стал кому-то объяснять, что глаза надо мне промывать непременно спитым чаем, затем густой бас стал что-то говорить о предстоящей дороге — но, видимо очень уставший от боли организм после того, как боль ушла, срочно потребовал отдыха — и я уснул. Почему-то снилась мне злая тетка-врачиха из комедийного сериала, но ничего смешного не происходило, напротив — тетка пыталась меня, привязанного к операционному столу, утопить из чайника, заливая мне воду в нос. Я, как мог, уворачивался, в тетка добрым голосом приговаривала: потерпи, сынок, это будет совсем не больно. Затем тетка исчезла, откуда-то пришел огромный пушистый кот, лег рядом, обнял меня теплой мягкой лапой…

Утром я проснулся потому, что мне на лицо упала какая-то вонючая тряпка. Открыв глаза, увидел, что упала она из-за занавески, прикрывающей верхнюю половину стены надо мной. Откуда она упала, особо разбираться мне было некогда — но лишь выскочив на улицу, я понял что зрение у меня почти восстановилось. И это хорошо — иначе я бы не увидел свои стоящие под лавкой ботинки…

Под какой лавкой? Я осмотрелся. Дом, из которого я вышел, представлял собой так называемую "мазанку": облепленный глиной каркас. Причем каркас — торчащий на обвалившемся углу строения — был, похоже, из камыша. Разобрать было трудно: просто облепленные грязью прутья, но из таких же "прутьев" на доме было сделана и крыша, а камыша я в экспедициях нагляделся. Пару раз видел и мазанки: Федоровские знакомые на Исымбае строили на своих участках такие летние домики, и не по бедности — как правило там же стоял двух-, а то и трехэтажные особняки, а потому что в жару в мазанке прохладно. Но тут особняка видно не было, а неподалеку стояло еще несколько таких же "домиков из дерьма и палок" и две вполне деревенских избы, только очень небольших. Дальше в утренней дымке проступали еще дома, целая улица. Обычная деревенская улица из дальнего захолустья — но вот очень "неправильная". Больше всего меня смутило то, что никакими проводами тут и не пахло — интересно, зачем меня сюда привезли?

Только заходя обратно в дом, до меня дошло и кое-что другое: снег. Ведь приехали-то мы на полигон в самом конце апреля, и снегом вокруг уже и не пахло. Так что внутрь я зашел уже в состоянии глубокой растерянности.

Не успел я закрыть дверь (почему-то повешенной на больших лоскутах кожи, а не на петлях), как занавеска над лавкой отдернулась и из-за нее вылез парень, одетый в какие-то обноски. Увидев меня, он аккуратно спустился и спросил:

— Ну что, вашбродь, гляжу, на поправку пошли?

— Ты кто? И какой сегодня день?

— Так это, вторник нынче, а я — Дмитрий Васильевич, Гавриловы мы…

— А почему снег?

— Дык февраль на дворе, как же без снегу-то?

— Какой февраль?

— Дык, опять же, двадцать пятое число нынче. А вы что, вашбродь, запамятовали? Оно-то понятно, я бы, ежели в меня молнией стукнуло, небось и как звать меня, забыл бы. А видеть-то вы теперича видите? Вчерась-то, говорили, что и не видите ничего…

— Вижу, спасибо. Лучше, но насколько лучше — не пойму… это что — газета? — я протянул руку к торчащему из какой-то ямки в стене свертку.

— А это доктор вчерась с собой принес. И оставил. Ежели в другой раз не спросит, так берите, а так это докторова газета…

Стена оказалась не стеной, а большой печкой, но мне это было уже не очень интересно: я прочитал название газеты. Обычное такое название: "Царицынский вестник", вот только дата на ней была… двадцать третье февраля одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Дата объясняла все: и снег, и отсутствие проводов в деревне, и дома-мазанки. Не объясняла она только одно: почему меня это столь мало взволновало. Хотя волновало меня все же много чего еще, в первую очередь сильная боль в заднице. Да и ноги болели так, как это бывает, когда первый раз без подготовки пробежишь кросс на двадцать километров: в институте подобное зверство учинили на первом курсе на первом же занятии по физподготовке. Так что я молча завалился обратно на лавку и попытался расслабиться, чтобы унять боль.

Особо расслабиться не удалось — и вдруг до меня дошло, что в моей сумке, которая, как я помнил, сейчас лежала под лавкой, была полная аптечка. Сунув руку под лавку, я открыл карман и достал пакет с лекарствами. Так, что тут? Пенициллин, аспирин, ампициллин, тетрациклин, еще один аспирин… вот, что надо — ибупрофен. Дальше я копать не стал, а быстренько заглотив две таблетки, запихнул аптечку обратно. Время тут такое… лекарств-то никаких нет, а вдруг заболею?

Дима — то есть Дмитрий Васильевич предложил поесть, сказав что я уже "третий день не жрамши". Интересно, сколько же я проспал? Но есть хотелось сильно — и, прикончив предложенную парнем тарелку каши (весьма неполную), я вспомнил о лежащем в сумке гамбургере — но оказалось, что котлета в нем уже испортилась. Хорошо, что котлетный сок не просочился сквозь салатные листья, так что булка осталась очень даже съедобной — ее мы умяли вместе с чаем. Чай был без сахара, и вкус у него показался незнакомым, хотя в чем-то даже приятным. А котлету и салат я, под жалостливым взглядом Дмитрия, выкинул за дверь, непонятно почему предварительно вытащив оттуда три дольки помидора и положил из на обертку. Зачем и почему — я сообразить не успел: дверь открылась и какая-то смутно знакомая женщина попросила "вернуть самовар". Так как ближе к двери сидел я, то взяв этот самовар, я пошел за женщиной.

Но далеко не ушел: когда я вышел за дверь, к дому подкатили сани и из них вышел мужчина в пальто необычного фасона.

— Здравствуйте, Александр Владимирович — раздался голос, который хорошо запомнился мне со вчерашнего дня. И вроде не только со вчерашнего… где я его слышал раньше? — Как вы сегодня себя чувствуете? Я вижу, вам сильно лучше уже, а как со зрением?

— Спасибо, зрение уже нормальное. Я надеюсь, что нормальное, читаю я, по крайней мере, легко. А скажите, где мы с вами могли встречаться? Мне ваш голос очень знаком… — добавил я, и тут же понял полный идиотизм вопроса: ну где я мог встретиться с человеком, который наверное помер лет за сто до моего рождения?

— Затруднюсь ответить… по крайней мере вас я точно не узнаю. Возможно, вы брата моего старшего встречали? Говорят, что мы довольно похожи, хотя… Меня зовут Александр Александрович Ястребцев, работаю врачом в Городской больнице. А брат мой — тот по государственной службе пошел, в Самаре служит, в губернском управлении… что с вами?

Да ничего со мной! Подумаешь, присел человек на бревно, лежащее возле дома. А присел человек потому, что ножки ослабли: имя Ястребцева стало тем самым консервным ножом, который вскрыл банку забвения.

Я вспомнил.

Так, молния с трансформатора каким-то образом — каким-то загадочным "наследием" федоровского дьявольского девайса, снова закинула меня в то же самое место и в то же самое время. В место и время, где в попытках "все исправить" я все испортил. И теперь мне придется снова пройти прежним путем — только вот заранее зная, когда и кого мне придется хоронить. Не удивительно, что я "сел". Чудо что я самовар на себя не вылил…

А может, пойти и повеситься сразу? Хотя… в прошлый раз самовара не было. И доктора тоже. Значит, и все остальное может пойти иначе! Обязано пойти — ведь теперь я заранее буду знать, как делать неправильно — и сделаю правильно. И начинать надо с чего?

Надо выжить, а еще заработать много денег. А чтобы заработать много, нужно сначала заработать хоть что-то. Опять ждать три месяца, пока вырастут редиска с помидорами?

— Доктор, так случилось, что у меня при себе нет ни копейки денег. И у меня к вам будет огромная просьбы… — начал я и, увидев, что Ястребцев почти незаметно, но все же скривился, поспешил уточнить. — Нет, нет, речь идет всего о пятаке, да и то взаимообразно. Мне просто нужно отписать родственникам, в Петербург…

Глава 2

Александр Александрович Ястребцев, сидя в удобном возке, везшем его обратно в город, глубоко задумался. Во всем этом было много непонятного, а доктор, в силу молодого возраста, всё ещё любил разгадывать различные загадки, которые ставила перед ним жизнь.

Именно любовь к раскрытию тайн и сделала его врачом: о карьере доктора он мечтал с того самого момента, когда его — еще ученика первого класса гимназии, после гибели любимой собаки под телегой ломового извозчика поразили слова дворника, что если бы знать, что у собаки повредилось, то можно было бы и спасти.

Потом уже, в медицинском институте, он разобрался, что тогда Полкана спасти было невозможно. Но перед ним уже маячили новые загадки и студент Ястребцев закончил курс вторым во всем выпуске. Впрочем, всё рано ему, как обучавшемуся за казённый кошт, пришлось два года отработать полковым врачом. И если первые шесть месяцев — в течение которых молодой врач и семьей успел обзавестись — работать довелось в Москве, то остаток срока дослуживать пришлось во Владикавказе. По завершении службы доктор, обсудив вопрос с женой, устроился на работу в Царицын — Клавдия Ивановна была оттуда родом — и об этом не пожалел. Всего через два с небольшим года молодой доктор стал первым кандидатом на должность главного врача и заведующего городской больницы, так как прежний заведующий, Яков Валерианович Козицын уже подал прошение об отставке "в связи с преклонным возрастом и старческой немощью".

Насчёт "немощи" этот невысокий жизнерадостный толстяк явно преувеличил: по больнице (как, впрочем, и по городу) доктор Козицын перемещался чуть ли не бегом, а мужика, который начал было дергаться на вчерашней операции, легко успокоил одним ударом кулака. Правда, в результате операция немного затянулась, и передачу дел пришлось снова отложить.

И именно из-за этого ранним утром, когда на больничный двор буквально влетела почтовая тройка, в больнице оказались оба врача. Тройка прибыла из Пичугинской слободы, а вместо почтаря в ней оказались тамошний фельдшер и околоточный. Причем околоточный был за кучера, как самый опытный возчик в волосном правлении.

Приехавшие сообщили, что в слободу каким-то крестьянином был доставлен с полей очень важный человек, поражённый молнией. Живой — и волостные власти, считая пострадавшего весьма высокопоставленной персоной, срочно послали за доктором в город. Да, срочно — это следующим утром, но наверное решение было все же верным, поскольку на ночь доктор из города всяко не поедет.

Александр Александрович никогда пораженных молнией не видел — и уж точно не слышал, что после такого кто-то оставался жив. Однако — по словам фельдшера — больной и пострадал не сильно, хотя и странно: на платке, которым тот протер больного, были явные следы золы, а фельдшер утверждал, что ей было покрыто все тело, в том числе и под одеждой. И, хотя Ерзовка — там именовалась слобода для отличия от станицы — городской больницей не обслуживалась, Александр Александрович решил посмотреть странного пациента, тем более Яков Валерианович тут же вызвался за больными присмотреть. Ему тоже было интересно, но ехать лень…

В принципе — если не считать самого факта поражения молнией — случай был несложным и неопасным: сильное покраснение кожи (который сам больной довольно успешно подлечил каким-то вазелином), да красные глаза — но это, скорее всего, сосуды лопнули от близкого грома. Странно было то, что кожа "поджарилась" вся, и под одеждой тоже — одежда же почти не пострадала. Но это, наверное, ожог электричеством: всё же доктор не зря проучился в университете и про электрическую природу молний что-то знал. Само по себе "сгорание" необычным не было — каждое лето он мазал простоквашей десятки дачниц, обгоревших на солнце после смены городских платьев на деревенские сарафаны.

Но кое-что в этом было очень интересным. Жалко, что молодой человек не нашел, куда он сунул баночку с этой волшебной мазью. Как он ее назвал, гармонической? Если честно, то именно за мазью этой доктор во второй раз и поехал за двадцать вёрст. Ведь если научиться такую мазь самому выделывать, то уже в конце лета можно будет и свой домик присматривать. Кстати, интересно, каким образом юноша из столь благородной семьи, да еще из самой Австралии приехавший, оказался без одежды в степи? Впрочем, сие не столь важно, но помощь человеку благородному, да еще и в медицине вроде как сведущему, всяко оказать нужно максимальную. Сам доктор конечно разве что врачебную оказать может… но ведь в Царицыне-то он не единственный дворянин.

Еще раз обдумав эту мысль, Александр Александрович, уже стоя у двери в больницу, вдруг повернулся и быстро зашагал прочь. Козицын-то все равно никуда не уйдет…

Ястребцев в "той жизни" близким приятелем моим не был. Но все же работал в моей "системе", и о его характере и желаниях я знал довольно много. Вот и сейчас, выслушав мою просьбу, он усмехнулся, но уже вполне дружески ответил:

— Не волнуйтесь, это проблемы не составит. Я даже могу ссудить вам и более существенную сумму — ведь вы же не собираетесь здесь надолго оставаться? А может сразу в город поедемте? У меня, конечно, квартира невелика, но жильё я вам помогу найти и пока оплатить. И в чем поехать, найдется: я слышал, что одежды зимней у вас тоже нет, так захватил пальто. А к вам у меня встречная просьба будет: раз уж вы излечились, не отдадите ли мне вашу замечательную мазь? Я постараюсь такую же сделать, и ваш запас восстановлю, и прочим людям на пользу получится: каждое лето тут столько дачников на солнце обгорают.

Нет, дорогой Александр Александрович, пулемёт я вам не дам. Во-первых, гормонов нужных вы в мази не найдете: не тот уровень науки, если даже слово это докторам незнакомо. А во-вторых, зачем вам тюбик с мазью, которая будет — согласно дате изготовления — сделана больше чем через сто лет?

— Этого я, к сожалению, сделать не могу: сама мазь закончилась, а банку от нее хозяин мой забрал и даже вымыл — использует вместо стакана, потому как посуды в этом доме столовой не водится. Но я примерно состав и так знаю, и с удовольствием его вам поведаю — добавил я, видя, как лицо доктора начинает приобретать кислый вид. — Вазелин, камфара, ментол и эвкалиптовое масло. Пропорций я, правда, не знаю — но, думаю, вы и сами сообразите, сколько надо чтобы вреда не нанести. Добавлю, однако, что от ожогов она вряд ли помогает, но вот зуд и боль снимает просто великолепно.

Доктор слегка повеселел, но проговорил с сомнением:

— Эвкалиптовое масло? И где же его брать?

— У нас в Австралии деревья такие растут, и кусты — так масло из листьев добывают. Я слышал, что и в России в разных местах эвкалипты уже высаживают, а масло добывается экстрактацией прямо из листьев. Так что изыщете, где получить.

— Ну а как с моим предложением вместе в город поехать? Ведь раз вы письмо отправлять собрались, то из города быстрее дойдет. Если сейчас выедем, то точно успеете до четырёх его с почтамта отправить — и тогда оно нынче же уйдёт. А отсюда — дня на два, на три дольше идти будет. Знаете, в конце концов и у меня остановится можно, небольшая комнатка у нас свободна, а там вам будет всяко лучше, чем в этой… в этом саманном домишке. — И, видя мою нерешительность, однако истолковав ее по-своему, добавил: — А мальчику этому денег дать за приют — так вы дайте. Возьмите, это просто подарок будет — и он протянул мне трёшку. Я успел заметить, что в бумажнике, откуда эта трёшка появилась, больше денег не было…

— Пожалуй, я воспользуюсь вашим любезным предложением. Только попрошу минут пять подождать — я все же хочу этого парня поблагодарить не только рублём.

Доктор отправился в своему возку.

— Дима, — я подозвал его и, протянув докторскую денежку, постарался сделать самую доброжелательную физиономию. — Это тебе. Но это — только начало. Я вернусь к тебе скоро, скажем через неделю — и через год у тебя будет самый большой дом в слободе, и даже Зюзин будет называть тебя лишь Дмитрием Васильевичем. Но чтобы это получилось, надо сделать вот что. Вот эти картофелины есть ни в коем случае нельзя: это только для посадки. Сорт такой, какого ни у кого нет — с одного куста ведро картошки вырастает. Поэтому заверни картошку в мокрую мешковину и пусть лежит у тебя в доме, на полу. На окне семена помидоров лежат — пусть лежат, а когда высохнут — спрячь куда-нибудь. Только никому про это не рассказывай, договорились?

— Ладно, — Димка с опаской глядел на трешку в своей руке. — И картошку сохраню, и сказывать никому не буду. А купить-то что нужно?

— Что хочешь, то и покупай. Деньги-то твои теперь.

Возок резво мчался во люду Волги: упитанная лошадка рыси, в отличие от престарелого Димкиного мерина, не боялась. Пока мы добивались от Ерзовки до Волги, доктор был полностью поглощен управлением — и я углубился в размышления. Впрочем, мысль у меня была, по большому счету, одна, чернышёвская: "что делать?" И даже более широкая, чем у "классика": "Что делать, когда всё вокруг будет еще хуже"? Потому что "что делать" я в общем-то представлял — надо всё исправить. А вот насчет "всё вокруг будет гораздо хуже"…

"Вы, Александр Владимирович, должны меня простить — писал Сергей Игнатьевич в "прощальном письме", — что я не уверовал сразу. В дело ваше — уверовал, а вот в Вас — побоялся. Себя побоялся, не поверил, что достоин был прикоснуться. Крестьянам, что молились на вас, не поверил. Даже когда вы, из дому в Ерзовке не выходя, Лизавету Черкасову с того свету вытащили, не поверил, хотя множество весьма достойных людей тому свидетелями были. Совсем сомнения меня взяли, когда и из Аделаиды ответ пришел, что никто Вас там не ведает.

Но оказалось, что и в пределах Империи вас никогда и никто не видал до той минуты, что спустились Вы с небес в огненной колеснице. Убедиться в чем мне понадобилось три года — и лишь тогда я понял Замысел Божий, что посланы Вы нам не с рыбой, но с удочкой. И счастье, что Мария Иннокентьевна, сомнений в Вашей сущности не имеющая, не дала мне сильно исказить предначертания Ваши…"

Это письмо я столько раз перечитывал, что наизусть помнил. Да, Мышка не любила меня, а "приносила себя в жертву посланцу Божию". Купцы — из наших, отечественных — мне старались не пакостить потому как, оказывается, лик мой освящал своим присутствием четыре с лишним тысячи церквей — тех самых, через которые я бобы голодающим распределял. Рабочие, по нынешним меркам, считай что и не воровали, да торговцы выручку почти до копеечки в кассу складывали… Похоже, что кроме Сергея Игнатьевича в мою "божественную сущность" не верили лишь Камилла да государь наш Император (да и то последний — по незнанию, небось царю-то побоялись о таком казусе доложить). А Саша Антоневич своими намеками, похоже, лишь добивался моего прямого опровержения, что не дьявол я, а вовсе даже… кто? Архангел? Неважно… вот только сейчас со "святостью" у меня никак: разве посланец Господа будет пятачки у доктора стрелять?

Так что придется теперь все исправлять не в стране эльфов, а в жестокой Российской действительности. И на моей стороне теперь только два преимущества: я знаю, что надо делать и знаю, кто мне в этом поможет.

Знать — хорошо, а исправлять — чтобы "исправить" и привлечь "помогальников", нужны деньги. Много денег. Но чтобы снова раскрутиться с теми же гамбургерами и пончиками, потребуется с полгода. А вот если бы у меня нашлось пару тысяч, то все можно сделать гораздо быстрее и, главное, правильнее. Вот только где же они найдутся-то?

И вдруг я вспомнил одно забавное происшествие, случившееся в Царицыне году так во втором — или третьем, не помню уже точно. Какой-то проходимец устроил подобное шоу, рассказывая о якобы "своих путешествиях в дикую Персию" — и вынес из карманов местной "элиты" несколько сотен рубликов. Его, правда, разоблачили — но Персия-то близко, а Австралия очень далеко. К тому же у меня будет отнюдь не "прощальная гастроль"…

— Александр Александрович, ехать нам еще довольно долго. Вы не расскажите мне коротенько так, как люди в Царицыне живут? Я-то, честно говоря, даже как в Россию приехал — и то вспомнить не могу. Не хотелось бы выглядеть дикарем в приличном месте…

Ястребцев моей разговорчивостью воспользовался — благо мы уже выбрались на реку и за лошадью можно было пристально не следить. Поначалу он начал меня расспрашивать о том, как и почему я оказался в голой степи без одежды (и денег, конечно) — ну а я, поскольку "легенда" была вроде как отработана, поведал доброму доктору историю про коварных грабителей, прикинувшихся промышленниками со сломавшейся машиной. В рамках легенды — рассказал о "австралийской жизни". Немного: где жил, чем занимался. Затем разговор как-то незаметно свернул на работу самого доктора, и когда он поделился некоторыми проблемами, вдруг кое-что вспомнил:

— Вот вы говорите: инфекции, гной. А я ведь давно уже придумал очень хорошую мазь — гной вытягивает и микробов убивает. Одна часть простого березового дегтя, одна часть ксероформа и сорок частей касторового масла — ничего австралийского или вообще из-за границы.

— Деготь и ксероформ? — задумчиво протянул Ястребцев. — А ведь, наверное, будет работать. Я непременно попробую, сейчас у нас мужик лежит в больнице, так у него после операции как раз нагноение пошло. Спасибо, очень интересный совет.

— Попробуйте. А потом я вам посоветую мазь эту самому делать и за копеечку малую продавать. Озолотиться вы конечно не озолотитесь, а репутацию свою в городе поднимите изрядно.

— Так это же ваше, как я понял, изобретение, как можно? Или вы предлагаете мне в долю вступить?

— Александр Александрович, вот вы мне помогли безвозмездно совершенно. И я вам помогу, тем более, что вы врач, а я — инженер. Подумайте сами: если другие узнают, что состав придумал инженер, а не врач — кто им пользоваться будет? А так — и вам небесполезно будет, и людям польза — только я еще раз попрошу никому не рассказывать, что состав мази вы от меня узнали. Договорились?

Ястребцева я конечно не обожру — все же врач в городе рублём обижен не бывает. Но и лишних денег у Александра Александровича, насколько я помню, поначалу не было — так что вроде как и возмещу его затраты. При том, что к денежным вопросам он всегда относился — или будет относиться — весьма специфически и "возврат долга" в пять копеек воспримет как оскорбление. Насчет трех рублей — не знаю, но речь не об этом: по-хорошему, мне с ним уже сейчас подружиться не мешает.

Больше о медицине мы не говорили: я снова переключился на "австралийскую жизнь". Просто я опять вспомнил "персидское шоу", и теперь пытался незаметно натолкнуть доктора на нужную мне мысль…

В город мы прибыли часам к двум и сразу же поехали к доктору домой, где нас ждал обед. Ну а после обеда, получив от доктора бумагу и перо, я принялся писать письмо… " двоюродному деду"? Он вроде еще как жив…

"Дорогой Николай Владимирович, пишет Вам нежданный внучатый племянник Ваш, сын Владимира Волкова. С прискорбием вынужден сообщить, что его более на свете этом нет, равно как и матери моей Анны. Но обращаюсь я к вам с этой новостью письмом, а не лично, в силу крайне неприятных для меня обстоятельств: по дороге из Австралии, где вынужден был проживать Владимир, я подвергся ограблению и в силу этого продолжить путь свой не в состоянии.

Посему вынужден просить вас о небольшой услуге, которая, надеюсь, окажется для Вас вовсе не обременительной. Отец мой, проживая в Вашем доме, устроил в подоконнике своей комнаты тайник, отыскать который по словам его, невозможно. В тайнике, кроме нескольких детских еще мелочей, лежит две английских монеты в пять гиней — деньги невеликие, но они могут меня существенно выручить. Если вас не затруднит, прошу достать их и, обменяв на деньги уже российские, выслать мне их в Саратов на моё имя телеграфом. А чтобы открыть тайник, надлежит, по словам отца, потянуть на себя левую планку оконной обивки…"

Честно говоря, на то, что мне петербургские Волковы деньги пришлют, я не очень надеялся. Но вот то, что они теперь точно подтвердят мое "благородное происхождение", практически не сомневался: про тайник, насколько я помнил, даже в семье знали немногие — новенькие (в смысле — не потертые) гинеи у офицера, отправляющегося на войну практически с Англией, могли вызвать некоторое недоумение. Так что "владение тайной" было несомненным доказательством моего происхождения — а имея документ об этом я намеревался за деньгами обратиться в военное министерство. "Отец", как я уже успел узнать, все же имел Анну-три с мечами, дающую, кроме всего прочего, и пожизненную годовую пенсию в сто рублей. Если же считать, что "отец" умер в прошлом году, то за двадцать лет сумма выходила изрядная…

Впрочем, даже если получится все оформить, то времени на это уйдет тоже много. Ну а чтобы получить деньги побыстрее, мне будет нужно лишь подтверждение дворянского статуса, а остальное все сделает войсковой старшина с очень большими амбициями Михаил Федорович Мельников — и мне очень было нужно, чтобы Ястребцев меня ему представил. Впрочем, Александр Александрович тянуть с этим не стал, и уже в шесть мы отправились с визитом к нынешнему "мечтателю о должности уездного Предводителя".

Самым приятным стало то, что идею мои Мельникову изложил сам Ястребцев — то есть вроде я тут был и не причем. Сама же идея была неплоха. Обычно в Царицыне царила, извиняюсь за невольный каламбур, лишь неимоверная провинциальная скука и народ искренне радовался любому развлечению. Мероприятие состоялось в субботу, в здании уездного Съезда (в промежутках между собственно съездами служившее и зимним театром). Народу пришло даже больше, чем ожидалось по моим прогнозам, в зал даже пришлось вносить стулья. Пять сотен человек по одному рублю — это уже много, но рубль брался только с "женщин и детей до четырнадцати лет", прочие несли по трояку. Правда князь Чавчавадзе и барон Остен-Сакен Алексей Иосифович с супругой получили персональное — и совершенно бесплатное — приглашение. Мельников отнесся с пониманием к моей идее титулованных особ пригласить отдельно — дворянская иерархия была ему очень хорошо знакома. Мне же было важно "заманить" на встречу Илью — а кроме его жены, князя Чавчавадзе и барона других титулованных дворян в городе не было.

После того, как я почти три часа рассказывал со сцены о жизни в Австралии (вольное переложение "Крокодила Данди" и книжек Джеральда Даррела) и отвечал на самые разнообразные вопросы, присутствующих пригласили в буфет пообщаться со мной в менее "официальной" обстановке. Правда, на входе в буфетную стоял еще один "ящик для пожертвований в пользу пострадавшего от молнии", но многих из присутствующих это не смутило. Они, эти многие, были весьма состоятельными купцами, которым лишняя десятка явно жмет карман. Меньше десятки народ и не клал: Мельников очень быстро вник в мое предложение и первые три бумажки, каждая достоинством в четвертной, были положены им и его приятелями — ну а купцам было просто "невместно" класть сильно меньше. И, хотя "дополнительный взнос" сделали далеко не все присутствующие, сумма выглядела солидно. Именно "выглядела": я, в общем зная местный менталитет, попросил для таких целей использовать не традиционную "коробку с прорезью", а аквариум, и Мельников из какой-то лавки приводок стеклянный шар ведерного размера.

Пока я отвечал уже на "частные" вопросы, Михаил Федорович успел подвести баланс и шепнул мне, что за вычетом его двух с половиной сотен у меня теперь будет сильно больше двух тысяч рублей, скорее даже почти три. Неплохо…

Забавная страна Россия конца девятнадцатого века! Или это только провинция забавная? Неизвестно кто в странной одежде пускает шапку по кругу и в нее народ радостно кидает десятки и четвертные билеты. Причем еще и соревнуются в том, кто больше кинет. Моя идея с аквариумом сработала — в нем была лишь одна пятерка, да и ту, по словам Михаила Федоровича, кинула какая-то девочка — выпросив "личное пожертвование" у родителей.

Кстати, Мельников в этом деле своей корысти не извлекал, двести пятьдесят рублей были переданы в фонд дворянского Съезда — причем уже как "пожертвование" от моего имени (а фактически, это было "стандартной платой" за аренду зала). Но оставить Михаила Федоровича без благодарности было бы неправильным — и я, зная его будущие амбиции, намекнул, что от меня он получит всяческую в этом деле поддержку. А хотел он всего лишь занять место уездного Предводителя дворянства — и положение выглядело так, что желаемое место скоро освободится. Я же всего лишь сообщил, что намереваюсь — получив столь весомый намек от высших сил, как молния — остаться в уезде. И, соответственно, стать существенной силой на предстоящих вскорости (по мысли Мельникова) выборах: как-никак, дворянин из второй части Книги. Об этом мы очень подробно успели поговорить в последующее за благотворительным вечером воскресенье.

Столь долгие и обстоятельные беседы случились именно по причине воскресенья: все отдыхали. То есть рабочие, конечно, на заводах работали — кто же им бездельничать-то позволит? Но все "уважаемые люди" как раз бездельничали — и большинство, похоже, Мельникову люто завидовали: он с новым человеком общается, в им приходится со скуки дохнуть.

Но с Михаилом Федоровичем я все же провел не весь день в беседах. Потому что когда он узнал, что мне понадобится хорошая лошадь и то, что к ней цепляют, то внимательно расспросил о том, для каких целей мне скотинка понадобилась, и мы почти сразу же отправились эту лошадь покупать. Мельников все же был не только помощником Предводителя, но и казачьим подполковником — тем самым войсковым старшиной, которого я в свое время спутал с ротным завхозом. Сам держал выезд (да еще у него в поместье неподалеку от города была целая конюшня), в лошадях разбирался прекрасно — и порекомендовал мне купить неплохую, по его словам, коняшку у какого-то его знакомого. Коняшка оказалась странной: очень невысокая кобылка — чуть больше пони, с широкой, как у першерона, грудью. Вдобавок — соловая: светло-рыжая с белой гривой и белым хвостом.

Мельников сообщил, что это — помесь дончака с калмыцкой лошадью, сильная, как паровоз и выносливая как… как лошадь. Вот только некрасивая — потому-то хозяин и решил ее поменять. После того, как кобылу запрягли в повозку и прокатились по улице, я понял что она еще и довольно резвая, причем хозяин — тоже вышедший в отставку офицер — сообщил, что рысью с повозкой лошадка может держать скорость в двадцать верст в час минимум часа четыре. А до Ерзовки он по тракту за час доезжает…

Заодно с лошадью хозяин продал мне и повозку. Просто после того, как мы провели "ходовые испытания" лошади, я с любопытством спросил:

— А что это за повозка такая? Раньше я подобных не встречал. Не подскажете, где такую купить можно?

— Это — тильбери. Знаете что, а берите вы ее у меня! Тут ведь вот какое дело: экипаж сей — он сделал ударение на слове "экипаж" и посмотрел на меня с некоторой укоризной — делается под рост лошади, так что мне всяко пришлось бы колеса менять. Так я лучше новую тильбери и закажу, у нас в полку замечательный каретный мастер служит. А вы, как я понимаю, нынче лишними деньгами небогаты, так я ее вместе с Дианой за двести пятьдесят рублей отдам. Почитай, на треть дешевле, нежели новую заказывать — а эту я всего три года как делал.

— Василий Петрович, — вмешался в разговор Мельников, — я же сказал: это мой хороший друг, из Австралии самой приехал, а там понятий о торговле народ не имеет…

— Извините, привычка-с… двести рублей вас устроит? Михаил Федорович, ну ты сам посмотри: куда уж меньше-то запрашивать? Чай, не за подаянием вы пришли.

— Двести, Александр Владимирович, цена достойная, без запроса цена. Я вам прямо скажу: лошадь для ваших нужд лучше вы тут просто не найдете, а новую тильбери вы еще полгода ждать будете: верно Василий Петрович говорит, на заказ их только делают. Так что берите, не пожалеете…

Договорившись, что заберу транспортное средство в понедельник утром ("люди военные, как солнце встало — мы уже в поход готовы"), мы отобедали, а затем, вернувшись к Мельникову, продолжили наши разговоры.

— И что вы дальше делать намереваетесь? — Михаил Федорович к моему аргументу насчет "знака свыше" отнесся исключительно серьезно и в том, что я из уезда не исчезну, не сомневался.

— Прежде всего хочу обзавестись поместьем. Ведь дворянину из такого рода без поместья просто неприлично существовать. Кстати, я слышал, что тут есть надел казенный, между Мокрой Мечеткой и заводом французским. От тракта и до Волги — вот нельзя ли мне его под поместье и выкупить?

— Не знаю, но спрошу для вас в Земельной комиссии. Однако, скажу я вам, выбор будет не лучший: место это мне знакомо — и земля там для хозяйства почитай что и непригодна. А идет она как годная, по первой категории…

Вот те раз! Это что, Мельников больше не заведующий земельным отделом?

— А кто в этой комиссии заведывающий? Может, я сам спрошу, чтобы вас не утруждать?

— Никакого заведывающего в комиссии нет, там делопроизводитель и секретарь только, а комиссия собирается обычно каждый месяц для рассмотрения текущих дел. Неудобно, к лету уездная управа готовит предложения об учреждении постоянного земельного отдела — но пока только так. Да вы и волнуйтесь особо, нынче ведь уже новый месяц начался, во вторник, или в среду комиссия соберется. Я в ней тоже ведь состою — от казачьих станиц. Мне узнать труда не составит. Однако вы правы, если хозяйство в поместье налаживать, то уже надо все быстро и устроить — март на дворе…

— Я тоже так думаю. Поэтому наверное сначала в Ерзовке небольшой усадебный участок куплю, думаю, в селе с этим будет проще — да для начала мне не так и много надо.

— В Ерзовке, говорите… — Мельников на секунду задумался. — Такие вопросы вам надо в волости решать, я тут даже и помочь не могу. Впрочем, я, со своей стороны, просьбу вашу волостным властям поддержу. Отпишу им сейчас же.

Решение вопросов как быстротекущих (с лошадью), так и стратегических (с землей), хотя и случилось "внезапно" — ну, не ожидал я такого навара с импровизированного "ток-шоу" — но было не спонтанным. Проще говоря, я уже знал, что за чем мне нужно будет сделать, а раз деньги подвернулись, то и сделал. Но обдумывал я все это буквально с того самого момента, как Александр Александрович "вернул мне память". Обдумывал, пытаясь разобраться в том, что я "в прошлый раз" сделал не так и как было бы — раз уж выпала возможность — на этот раз не облажаться. Но для этого сначала нужно стать миллионером…

Глава 3

Гости, закончив осмотр дома, расселись по плетеным креслам в тени веранды и приготовились пить чай. Именно чай — для чего-нибудь покрепче время как бы неподходящим было. Жарко — причем больше не по погоде, а по одежде: все же, отдавая дань уважения хозяину, все они были в мундирах. Зимних — в Петербурге апрель — далеко не лето. Но тут был вовсе не Петербург, и на солнышке, да еще почти без ветра, отставные офицеры чувствовали некоторый дискомфорт — впрочем, лишь самую малость. Но дополнительно "согреваться" никому не хотелось.

— Поспешил ты, Николай Владимирович, я бы тебе дом-то получше бы выстроил — высказал свое мнение Валентин Павлович. — Ей-богу поспешил. На лето-то дом, пожалуй, и хорош будет — а зимой как?

— Да брось ты, — возразил ему Николай Ильич, — отличный дом. За такие деньги в Петербурге небось и дровяной сарай не поднять. А до зимы времени-то много еще, так что можно и печи поднять, да и стены дощатые на короба набивные перебить. Земля здесь сухая, по весне дом, скорее, не поведет — а поведет, так можно доковый домкрат взять да поправить.

— Дом-то хороший, мне нравится, безо всяких домкратов нравится. А вот подвинуть его все же придется: ну сам смотри, где дом и где вода? Колодец-то в другом конце улицы, да еще саженей… саженей на пять ниже: непорядок — добавил свое мнение в общею копилку Николай Петрович.

— Да полно вам, я и сам знаю что не так — выслушав приятелей ответил Николай Владимирович. Только внук мне сразу сказал, как дом увидел: "нравится тебе — так и хорошо, а для жилья всяко другой дом выстрою". Вы думаете, для чего все печи-то выстроены? Для того, чтобы все нужное для каменного дома самому на месте и выделать.

— Так он у тебя что, из техников?

— Из инженеров. Ты, Николай Ильич, должен знать — так скажи, печи цементные такие ты где видал?

— Печь-то интересная…

— Вот вернется, попрошу его и прочее показать. Потому как печь среди того, что он делает, самое неинтересное и есть. А Яков Евгеньевич, как самый младший, сбегает, посмотрит — да и доложит всем нам: наврал я вам или нет. Кстати, не иначе внук и едет — так что будем знакомиться. Да сидите, господа офицеры, сидите — он церемонии сильно не любит…

Путь к миллионерству начался в полном соответствии с традициями. Сначала я купил грязное яблоко за один цент, вымыл его и продал за два цента. Купил два грязных яблока, помыл и продал за четыре…

А утром одиннадцатого марта в Царицын приехал "двоюродный дед".

До его приезда я все же успел многое из намеченного сделать — а действовал я с весьма прозаичной целью стать самым богатым промышленником России. Но в любом случае случайно захваченным "генофондом" пренебрегать не стоило, и ранним утром в понедельник Диана — эта неказистая внешне лошадка — понесла меня в Ерзовку. Василий Петрович не соврал: до села я домчался за час, причем лошадь усталой не выглядела. А вот Дима выглядел очень удивленным: не ожидал он, что я в село вернусь, причем именно к нему.

Однако в моих планах Димка играл важную роль. Во-первых, я уже его все же знал — и знал, что от него ожидать. А во вторых, "огород" его все равно нужен — именно на нем "генофонд" начнет пресловутую зелёную революцию. Не столь значительную, как ожидалось "в первый раз", но пользу — причем уже реальную. Редиска, морковка и капуста — их терять точно нельзя. А вот картошка и пшеница "тогда" ожидаемого эффекта не дали: оказалось, что без постоянного подвоза удобрений пшеница урожай дает даже худший, чем популярная сейчас белоярка. Да и картошка на истощенной земле и вовсе превращается в насмешку. Вот если земельку как следует удобрить, то по сравнению с нынешними сортами разница впечатляет — но кто же этим заниматься-то будет? То есть я-то займусь, но потом — однако для этого "потома" сорта желательно сохранить

Когда есть деньги, проблемы решаются очень быстро. За сто десять рублей хозяин ерзовской лесопилки поставил позади Димкиного дома нормальную избу, пусть и с отдельно купленной чугунной печкой. А еще за четвертной билет — большой, пять на двадцать саженей, навес — пригодится кирпичи сушить. Правда, крыша навеса была сделана из редких горбылин, по сути — только обрешетка для поддержки камыша. Сам же камыш проблемой вовсе не стал: при назначенной цене в две копейки за пуд с полсотни ерзовских мужиков рванули на санях к Ахтубинским ерикам: камыш и ближе рос, но там можно было за день "накосить" его рубля на два…

С помощью Мельникова приобрел я и с дюжину десятин между оврагами за Димкиным домом — место совершенно "лысое", там даже трава плохо росла — и староста меня пытался отговорить, предлагая участок "поменьше, но получше" ниже Гераськинской церкви. Но было важно "поместье ставить" именно тут: двухметровый слой довольно неплохой кирпичной глины прикрывал пласт идеального цементного мергеля, просто копай его и в печь кидай. А когда участок официально стал моим "поместьем", человек сорок мужиков за неделю поставили на оврагах три плотины. Причем уже не просто глиняных, а "армированных" горбылем и изрядно забитые камнем. Известняком, конечно — но это же не ДнепроГЭС, так что сгодится.

Следующая сотня ушла на приобретение навоза — я попросил Димку закупить удобрений на все планируемые посевы. За эти деньги мужики навозили на четыре десятины чуть меньше пятисот возов: я и не подозревал, сколько за зиму местная скотина может нагадить… Еще полста рублей ушло на строительство дорогих парников.

Всего же за две с небольшим недели я истратил около тысячи рублей, но у меня на прочие нужны все равно оставалось больше двух: во вторник из Петербурга пришел телеграфный перевод на мое имя на пятьсот рублей (что меня удивило: это почти вчетверо превышало стоимость двух золотых монет). Это тоже было неплохо, хотя и не столь важно: выручку от моего выступления я тратил исключительно расчетливо. В смысле — заранее подсчитал, на что и сколько я потратить должен, а сколько — могу "промотать". За предыдущие десять лет я, хоть и не очень хорошо, но черчение освоил. И сейчас, закупив чертежную бумагу (французскую) и кучу карандашей (немецких), а так же заказав чертежную доску, четыре дня, высунув язык и втайне совершенствуя произношение определенных терминов я срочно готовил полный (по нынешним меркам) комплект рабочей документации. А затем с этими чертежами помчался в Кунавино — на тамошнем заводе была как бы не лучшая по подготовке рабочих литейка.

Можно было бы заняться и развитием общепита — но зачем? На организацию местной сети закусочных уйдет и денег с тысячу, и времени не меньше месяца. А приличные деньги с торговли пончиками и гамбургерами появятся хорошо если осенью. Я же и так точно знаю как заработать больше при наличии стартового капитала. Так что, потратив в Кунавино ещё пару дней на размещение заказов на все нужное на заводе, а затем — и в нескольких нижегородских мастерских, я приготовился начинать становиться миллионщиком, хотя и оставался пока с парой сотен рублей в кармане.

А о приезде "деда" я узнал по дороге в Царицын, направляясь уже из Ерзовки в железнодорожные мастерские: хотя на "вечере встреч" мне и не удалось формально "познакомиться" с Ильей, мастерская его была мне крайне важна. Однако к нему я не доехал — в районе завода меня остановил спешащий в Ерзовку Михаил Федорович. Он-то и сообщил о появлении в Царицыне моего военно-морского "родственника", который прямо с вокзала направился по указанному в письме адресу, к Мельникову. Так что вместо железной дороги я снова попал в гости к войсковому старшине, где меня дожидался "дед".

Вроде бы я в этом "обществе" треть жизни прожил, а еще не мог привыкнуть к некоторым "условностям", которые здесь впитывали, похоже, с молоком матери. Вот тот же Михаил Федорович, на встречу мог бы и денщика послать, но поехал сам — потому как в данном случае поступить иначе было бы проявлением неуважения к пожилому, но офицеру в почти том же звании. То, что старика теперь развлекать будут те же денщики — неважно. Важно то, что старшему на разряд (или равному) по чину мелкие услуги оказываются лично. А будь "дед" адмиралом, или, наоборот, капитан-лейтенантом, то было бы неуважением самому ехать… Как "современники" с этим разбирались, было величайшей загадкой природы. Но в местном свете выполняли такие действия даже не задумываясь.

В письме, которым я хотел получить на самом деле даже не деньги, а нужные для официального признания моего статуса бумаги, для убедительности я описал несколько "мелких деталей" моей якобы биографии и парочку дополнительных "никому не известных" подробностей быта Волковых. Но, как оказалось, "судьба выросшего на чужбине" отрока для нынешнего времени показалась Николаю Владимировичу еще более печальной, нежели судьба Оливера Твиста, и он решил лично изобразить превращателя этой судьбы в "счастливое детство". Насчет Оливера Твиста это он мне сам сказал — так что надо будет эту книжку прочитать, узнать о чём речь.

— Мне вон Михаил Федорович сказал, что ты уж и дом отстроить успел, пригласишь в гости-то деда?

— С удовольствием. Только дом не обжит еще, мебели нет… кстати, заедем и купим хоть стулья — а то действительно, в доме и присесть не на что.

По дороге заехав в магазин, мы купили не только стулья. Дед видимо решил не очень спешить с отъездом, так что заодно была куплена и кровать, а так же пара комплектов постельного белья и теплое одеяло. А заодно уж и стол купили. Небольшой — но все же за столом чай пить (да и обедать) куда как удобнее.

По дороге в Ерзовку Николай Владимирович вдруг задал очень неожиданный вопрос:

— Послушай, внучек… ты мне скажи: а зачем ты из своей Австралии в Россию-то вернулся? Плохо там жилось? Друзей покидать не жалко было? Ты же там родился, а тут, небось, тебе все чужое, незнакомое.

— Жилось неплохо, но друзей особых у меня там и не было — как ни крути, чужие они мне. А что родился там — так каждый где-то родился. Важно не место рождения, а что в душе Родиной считаешь — а для меня это именно Россия. Так что я приехал, чтобы работать тут — Австралия ведь с Россией и рядом не стояла. Правда, время приезда я не выбирал, так получилось…

— Думаешь, в России заработаешь больше?

— Не спрашивай, что может сделать для тебя Родина, спрашивай, что ты можешь сделать для Родины. А могу сделать довольно много. В конце-то концов я не просто инженер, а Волков, потомственный дворянин Империи.

— Место-то уже присмотрел? В Петербурге-то, поди, выбор побольше будет…

— Место я себе сам обустрою. И заводы выстрою, и жилье приличное.

— А деньги-то у тебя есть?

— Сейчас нету. Но ничего, через год тысяч десять-двенадцать получу, и начну завод поднимать…

Колесо телеги наехало на наледь, нас здорово тряхнуло. Так что разговор завял: я сосредоточился на дороге, Николай Владимирович тоже замолчал. Но уже в Ерзовке, когда его денщик перетащил мебель в дом и занялся обустройством комнаты, которую я выделил для старика, он неожиданно произнес:

— Знаешь, внучек, не придется тебе год ждать. Именье брата моего, после того как отца твоего погибшим сочли, мы продали. Часть денег, конечно, уж потрачена, но вот двенадцать тысяч я тебе отдам. Как ты там про Родину сказал? Спрашивай, что ты для нее сделать можешь?

Двенадцать тысяч — это солидно…

То, что ко мне приехал "дед", оказалось более чем полезным: Мельников, окончательно убедившись в моем статусе, на заседании земельной комиссии правильные вопросы поднял — и нужные решения получил. Главным же решением стал перевод заинтересовавшего меня участка на этот раз всего лишь в земли "удобные" все же, но уже второй категории, цена на которую была установлена в четырнадцать рублей за десятину. Ну а то, что Николай Владимирович мне "наследство" передал, позволило тут же, всего за семь с половиной тысяч, участок и выкупить.

Вообще говоря, даже юридически никакого "наследства" уже не существовало — "срок давности" давно вышел. Но отставной капитан в этом вопросе проявил настойчивость и уже через день сумма оказалась на моем счету. Упорство старика Волкова объяснилось просто: сам он получал приличную пенсию, внук тоже не нищенствовал, командуя личной царской шлюпкой. А тратой семейных денег занимался исключительно родной сын Николая Владимировича — который мало того что не стал военным моряком, а ботаником, но и этим недостойным делом тоже не пожелал заниматься. Возомнив себя великим художником, он более чем успешно проматывал семейные капиталы в Венеции, где уже успел (вместе с англичанкой-женой) промотать отчее поместье. Да и деньги, вырученные за поместье кузена, тоже вылетали в ту же трубу. Отдав деньги мне, старый капитан таким образом надеялся" заставить" сына заняться хоть каким-нибудь делом.

В "прошлый раз" застройка участка велась более чем хаотично, но сейчас я уже прикинул планировку — и первым делом поставил стапель и мастерскую. И то, и другое пока строилось из дерева и без каких бы то ни было фундаментов. Бревенчатая мастерская вмещала пару верстаков, большие ножницы по металлу и пришедшую из Нижнего "судовую электростанцию". Котел для нее устанавливался снаружи, под небольшим навесом, сама же "электростанция" мне была нужна внутри лишь потому, что от этой же паровой машины я предполагал "запитывать" и два заказанных токарных станка. Бромлеевских, причем сильно "секонд хенд" — на другие денег еще не заработал.

Строительство отняло две недели, которые я большей частью провел именно на стройке: Якимов изготовил мне две крошечных "бытовки" из бруса, три на пять аршин, в которых разместились и чугунные печки — так что где переночевать было. Тратить же пару часов на дорогу у меня желания не возникало.

Откровенно говоря, я наделялся что "дед" погостит с неделю и уедет обратно к себе в Петербург, но у него оказались иные планы. Во-первых, ему действительно было интересно, как устраивается его "внучатый племянник". А во-вторых, как я понял позднее, он очень обрадовался, что тут никто не считал его "дряхлым старикашкой, который всем только мешает"…

Изба моя его не напугала: все же в "десятиаршинной" избе у меня поместились две небольших спаленки и отдельная комнатка-"зала". Разумеется, Димка и дедов денщик ночевать были отправлены опять в старую мазанку. А сам дед, разобравшись примерно в том, что же я затеял, решил активно мне помогать. Вообще-то ему было уже слегка за семьдесят, но он был все еще довольно крепок и в старческий маразм впадать не спешил. Выйдя в отставку в пятьдесят пять, он получил звание "капитана первого ранга в отставке". А потом ещё довольно редкий чин военного советника, поскольку еще несколько лет прослужил уже на гражданской должности "завхоза" в Николаевской военно-морской академии. Последние лет десять он уже нигде не работал, но "завхозной" хватки не потерял — и теперь с какой-то радостью ее демонстрировал.

Перед тем, как я отправиться "все строить", мы много о чем поговорили, но, кроме "сказок об австралийском прошлом" я многое успел рассказать и о "планируемом будущем". Его моя "фантастика ближнего прицела" заинтересовала, и пока я занимался "индустриализацией", он свои усилия направил на "решение продовольственной программы"…

"Мальчик квадратный ковер выбивает" наилучшим образом описывает не результат, а процесс. Сначала мужики сняли и перенесли в сторонку землю на фут глубиной с участка соток в двенадцать. После чего сняли и перенесли в другую сторону землю еще на полтора фута в глубину, причем, как поведал мне позже Дима, глубину старый завхоз постоянно вымерял линейкой. Дно получившейся ямы было выстлано на полфута смесью рубленой соломы и камыша с песком, затем — после трамбовки — мужики вернули обратно землю из первой кучи, смешав ее на десять процентов с навозом. Все это укатали катком, сделанным из обрубка дубового бревна — но все равно и ямы на участке больше не было: участок поднялся на исходный уровень. Поэтому земля из второй кучи — с добавкой уже пятнадцати процентов навоза и двадцати — песка насыпалась уже грядками, поднявшимися почти на полметра. Грядками шириной в аршин — и, чтобы они не осыпались, обрамленными досками.

Я сильно порадовался, что старик не успел грядки засадить: насчет сельского хозяйства дед был прост и посеял бы хоть в феврале. Но он решил меня все же спросить что на какие грядки сажать — и ценнейшие семена были спасены.

Поскольку "дед" решил "пожить у меня это лето", для передвижения я купил ему еще одну лошадь, а экипаж — так как ему очень понравился мой тильбери — был приобретен почти такой же. "Почти" означало наличие некоего подобия багажника и полуэллиптические рессоры (в отличие от моих прямых). Назывался экипаж тоже незнакомым мне ранее словом — доггарт, но мне он понравился не названием, а гораздо более мягким ходом — старику на жесткой подвеске тильбери было все-таки неуютно, а к качке моряку не привыкать. Так как в планах у меня дедовы деньги не фигурировали, то, оплатив землю, я их больше пока тратить не собирался, и договорился, что "дед" может остатки на счету использовать по своему усмотрению. Он и использовал…

Давешнюю книжку про то, как самому все изготовить для строительства усадьбы, я у Абалаковой взял сразу на месяц — за пятиалтынный, и Николай Владимирович книжку очень внимательно прочёл. Я рассказал, как цементную печь нужно "усовершенствовать" под мои нужды — и она, печь эта, уже успела подняться на пять метров в высоту. Правда, по первым прикидкам, печь старик строил производительностью тонн в шесть, а то и десять в сутки.

К чести Николая Владимировича, дом он себе поставил полностью за свой счет. Большой — из двух изб, соединенных дощатым "летним блоком" из четырех комнат, коридора и веранды. Дом ему обошелся чуть дороже трех сотен, и он очень радовался этому. Я — не очень, потому что именно на этом месте собирался поставить уже свой "особняк". Но "деду" настроение портить не стал: ему же всего год жизни остался, пусть порадуется. Знать бы сразу — так попросил бы в другом месте поставить. Но я — не знал. Потому что двадцать первого марта я отправился в Нижний. На попытки уговорить Петра Векшина переехать в Царицын ушёл почти целый день. И только когда Машка вмешалась в разговор, я понял, что время тратил совершенно зря:

— Дяденька, — спросила меня она. — Ты правда малых тоже к себе забрать хочешь?

— Да, я всех перевезти в Царицын собирался.

— Тогда поехали, мы согласны.

— Но отец твой…

— А он уже год как совсем ума лишился. Чего с ним-то говорить? — и она печально махнула рукой. — Когда ты нас забирать-то хочешь?

Ведь слышал, что отравление ртутью приводит к слабоумию. Только забыл…

В Царицын мы прибыли пятого апреля, на "Самолётовском" пароходе. За время моего отсутствия "дед", кроме нового дома, закончил — уже по моей просьбе — навес, под камышовой крышей которого сохли кирпичи. Там их уже сохло тысяч двадцать: старый моряк очень "творчески" воспринял слова, что "рязановцы" готовы хоть за один прокорм работать…

В "прошлой жизни" лишь золотой орел на визитке (и, по началу, репутация "блаженного") удерживали местные власти от того, чтобы рыбалка стала резко убыточным для меня занятием: вообще-то для промысла требовалась особая лицензия (именуемая "рыбным билетом") и ловля рыбы без такой лицензии считалась браконьерством, за которое можно было и в тюрьму сесть, причем довольно надолго. Если рыбак, конечно, не дворянин — а я первое время сам на рыбалку бегал, а формально детишки, со мной рыбачившие, могли считаться моими "гостями". Теперь же билетами я запасся заранее, и не только "на уду", но и для ловли сетью с лодки. Так что "прокормом" сейчас занимались два десятка мальчишек, сидевших с удочками с утра и до поздней ночи.

А еще с ними сидели два здоровых мужика с револьверами: "дед" быстро отреагировал на наезд "огородников", промышлявших браконьерством в Татарской балке. Найти же пару пожилых отставников, с револьвером знакомых, в городе оказалось нетрудно.

Ну а я — в ожидании доставки моих "индустриальных" заказов — занялся сельским хозяйством: большая часть грядок была уже прикрыта рамами с пропарафиненной бумагой, и в "закрытый грунт" морковку, картошку и капусту посадили десятого апреля. А одиннадцатого — посеял и пшеницу. Большая сеялка — штука очень удобная, позволяет сеять быстро — так что уже в воскресенье работа была закончена. Надеюсь, я не промахнулся… вот пруды, правда, были заполнены совсем не до краев. Что было понятно: вместо одного сейчас вода собиралась сразу в три, по площади превышавшие старый уже раз в пять. Но ведь и испаряться вода будет впятеро быстрее — так что тут тоже был простор для деятельности. Я даже знал, для какой — но сперва нужно было начать много зарабатывать.

Заказанные станки и комплектующие к окончанию сева уже прибыли, "электростанция" тоже была установлена и проверена — и даже листовая "лопатная" сталь, закупленная на французском заводе, большей частью была нарезана силами трех нанятых рабочих. Жалко, что кроме как резать и гнуть листы они больше ничего толком не умели делать.

Довольно неожиданно пришлось рассориться с Ильей, сманив Васю Никанорова. Первый раз Илья меня почему-то встретил очень неласково, когда я приехал в мастерские с заказом на шатуны. Пришлось идти к Вербину, начальнику станции. Степан Степанович встретил меня как родного, поинтересовался здоровьем, чаем напоил, поспрашивал как в Австралии дела с железными дорогами обстоят… Скучно ему было. По весне-то дел на дороге мало, основные перевозки начинаются через месяц после открытия навигации — а с мелкой текучкой вроде ремонта путей или обслуживания поездов помощники справлялись. Выяснив цель моего визита, он распорядился заказ принять — и Илья его, сквозь зубы, принял. Но без Васи дело было не осилить.

Сманить же его оказалось не очень трудным, ведь коварный я знал, чем его можно соблазнить: у него было просто маниакальное пристрастие к новым станкам. Правда, когда Вася, открыв стоящий в сарае "электростанции" ящик, увидел Бромлеевский токарный станок за триста рублей, я подвергся "нещадной критике":

— Вот уж не знаю, вы ли меня обманули или вас обманули, но на таком станке я работал еще лет десять назад, на станции станки и то получше будут. Так что, господин хороший, пойду-ка я обратно, может, не выгонят меня навовсе.

— Вася, это еще не станок, а просто станина со шпинделем. Станок, самый новейший, ты себе сам и сделаешь, точнее вы вместе сделаем. Вот тут чертежи — сам посмотри, что должно получиться.

— Так это, вот тут, чтобы шестерни такие сделать, я даже и не знаю какой станок нужен — показал он на чертеж косозубой шестеренки, — а тут их, гляжу, много. Ежели руками такие делать, то, думаю, неделя на каждую уйдет, а то и две…

— Руками мы их делать не будем, хотя ты прав, работы будет много. Но тут и токарных работ хватит, поэтому станков таких у меня два: на одном будем делать детали для другого. Но и это не очень срочно, для начала нужно вот какую штуку сделать — и я показал ему чертеж оребренного цилиндра от мотора воздушного охлаждения.

Василий изучал чертеж довольно долго. Потом положил на верстак и задумчиво произнес:

— Вы, вашбродь, наверное все же зря меня к себе позвали. Я вам как на духу скажу: не знаю, как вообще такую деталь сделать можно. Если кто ее и сделает, так это Миронова, у нее спросите, а я — точно не сделаю.

— Погоди, чего ты тут сделать не можешь: — я достал из-под верстака отливку и стал показывать пальцем — тут аккуратно расточить надо и отшлифовать, тут и тут — только отшлифовать, а в этих местах просто дырки просверлить… Что сделать-то нельзя?

— А, так это литьё! Я-то думал, что выточить надо. Эту работу я сделаю, даже на станке этом сделаю. Конечно, станок-то собрать нужно, но я соберу. Извиняйте, вашбродь, выходит, я теперь вас обманул…

— Да не за что извинять, так что начинаем работать. И прекрати называть меня "благородием", да и из себя дурака не изображай. А кстати, кто такая Миронова? Я про такую что-то никогда и не слышал.

Оля Миронова была дочерью машиниста с Грязе-Царицынской дороги. Семья была небольшая — только Оля и Митрофан, ее отец — так что с раннего детства ей приходилось проводить больше времени в кабине паровоза, нежели в обществе других детишек. Машинист — профессия уважаемая, и оплачиваемая очень неплохо, так что вне паровоза семья проводила время в неплохом собственном домике на Крестецкой улице неподалеку от вокзала. Но года три назад девочка осталась одна.

Вообще-то девочка двенадцати лет от роду, оставшись фактически без какой бы то ни было родни и средств к существованию, в современной России имела два выхода, и первый — быстренько умереть с голоду — был не худшим в этом коротком списке. Но Оля решила поискать третий выход — и нашла его.

Швейных машин в городе было не очень много, но город все же был купеческий, и штук пять приличных ателье с машинками имелось. Да и почти все магазины готового платья были ими обеспечены: подгонка одежды по фигуре была не "дополнительным сервисом", а суровой необходимостью, так как эти самые "готовые платья" (а так же рубашки, костюмы и даже пальто) выпускались фабриками трех, может быть пяти размеров, причем рукава "фабриканты" шили точно на горилл, а штанины рассчитывались явно на граждан с ногами от ушей.

"Зингер" — очень простая в обслуживании машина. Но если ее настроить на батист, то брезент она вряд ли сошьет. А если все же сильно постараться, то после старания она и батист шить не будет — так что девочке работы хватало. В основном — мелкой, именно перенастроить машину, но довольно часто попытками "шить брезент" хозяева доводили тонкий механизм до неработоспособного состояния. И иногда даже нужно было заменить сломавшиеся детали.

От отца девочке, кроме дома, осталась и небольшая мастерская, в которой рукастый машинист делал всякие красивые мелочи для дома и иногда кое-что ремонтировал соседям. А в мастерской был и небольшой токарный станочек с ножным приводом.

Поскольку чаще всего изогнувшиеся иглы портили шпульки, сначала Оля догадалась изготавливать на станке эти самые шпульки и стала продавать их владельцам швейных машин. Специфика импорта из Америки заключалась в том, что к машинке прилагалось всего две шпульки, что создавало известные неудобства. Олин товар нашел определенный спрос: девочка продавала свои изделия по гривеннику, а запасная американская шпулька стоила двадцать пять копеек. Попутно оказалось, что юная "промышленница" и наладить машинку может, и даже мелкий ремонт провести.

Ну а когда она изготовила своими руками новый челнок, репутация ее на этом "рынке" взлетела до небес и девочка стала единственным "мастером" для всех владельцев швейных агрегатов. Прослышав о ее талантах, один из городских часовщиков попросил ее сделать какую-то сломавшуюся деталь от немецких "курантов" на доме купца Божескова, поскольку на заказ такой из Германии потребовалось бы несколько месяцев. И при выполнении этого заказа открылся удивительный талант дочери машиниста: она безо всяких измерительных инструментов сделала железяку полностью соответствующую оригиналу. Глаз-алмаз, иными словами.

Правда все ее таланты лишь позволяли ей не умереть с голоду: ремонтом дюжины швейных машин на сытую жизнь заработать трудно, а "курантов" в городе больше не было. И когда я предложил Оле постоянную работу, она не раздумывала ни секунды. Причем сначала согласилась, и лишь потом спросила насчет зарплаты.

А я сначала договорился о работе, и лишь потом поинтересовался возрастом. Вообще-то законы детский труд ограничивали какими-то рамками, но мне и в голову не могло прийти, что этой девушке, которая легко "слона на ходу остановит и хобот ему оторвет", недавно только пятнадцать исполнилось.

Станок Никаноров распаковал, поставил и наладил всего лишь за пару дней, после чего они с Олей приступили к изготовлению мотора — двухцилиндрового V-образного, на два литра и в двадцать четыре силы: этот мотор был специально разработан "в прошлый раз" в качестве "мобилизационного" варианта для Ирбитского мотоцикла и изготовить его было возможно чуть ли не в сельской кузнице. А я занялся строительством "корабля".

От первого моего "Драккара" этот имел два существенных отличия. Во-первых, он был просто больше — шесть на двадцать метров. А во-вторых, у него было три водометных канала с заслонками, и два маленьких использовались для подруливания — этот способ управления был реализован на моих бывших донских "Сухогрузах". В результате судном мог управлять вообще один человек. В "тот" раз, чтобы придумать этот очень простенький механизм, понадобилось четыре года, но ведь опыт человеку для того и дан, чтобы его применять вовремя — так что "чудо техники" сразу стало гораздо более продвинутым. По большому счету это было все тоже "жестяное корыто", на сварку которого из листовой стали ушла всего неделя. Зато уже двадцатого апреля корпус "судна" был готов — и я приступил к сборке мотора.

Все же я недооценивал деревенские кузницы. Для меня самой сложной деталью в моторе был кривошип, исполняющий в V-образном моторе роль коленвала. Кроме того, что железка эта должна быть очень прочной, она и по точности изготовления была на грани современных технологий. Для первого своего мотора я сделал кривошип довольно легко, но тот мотор был одноцилиндровый — там допустимо было и промахнуться немного. Здесь и сейчас подходящую сталь я нашел, пользуясь "прошлым" знанием — ее варили на Сормовском заводе, где из нее делали шатуны паровых машин. Но вот как из куска стали изготовить довольно сложной формы деталь, я себе не представлял — зато у Васи этот вопрос трудностей не вызвал. Он попросил в ерзовской кузнице выковать из куска стали хитрую заготовку — и получил ее на следующий же день. Ну а дальше — обычный токарный станок и мастерство самого Никанорова вопрос закрыли полностью.

К тому моменту, когда закончили корпус "Драккара", все детали мотора тоже оказались готовы, так что за день мы собрали и его. Забавный у меня получился мотор — при весе в три с половиной пуда он выглядел очень громоздким. Для меня, конечно: нынешние паровики такой же мощности размером как бы не с Жигуль были. Но громоздкость его была, в общем-то, вызвана назначением, а не конструкцией самого мотора.

Судовой мотор имеет свои особенности. Например, мне пришлось специальный кожух сделать, чтобы все провода оказались закрытыми: мокро на корабле. И тем более мокро, что судно плывет медленно, встречный ветер его не обдувает — поэтому у каждого цилиндра были поставлены по две брызгалки, поливающие пластины радиатора водой.

Еще "судовой особенностью" было то, что габариты мотора особого значения не имеют, поэтому воздушный фильтр сделанный из немецкого матраса (точнее, из конского волоса, из матраса добытого) получились размером с ведро. Потому что из ведра и делался — зато воздушный фильтр не нужно будет мыть раз в два дня.

Мотор был собран и установлен на судно двадцать второго апреля, причем целый день пришлось потратить на установку одного лишь магнето. В связи с недостатком времени и наличием денег я заказал его в Нижнем, в приличной фирме с гордым наименованием "Сименс". Уж лучше я бы его сам сделал: нижегородо-немецкий девайс даже крепежными дырками в корпусе не совпадал с чертежом. Но в конце концов сборка мотора закончилась, и я дрожащими руками (то есть ногами — мотор был с мотоциклетным кик-стартером) его завел. И он завелся…

Звук был хороший, ровный — и никакого звона. Хотя марганцевистая бронза (из которой пока были сделаны поршневые кольца и — так уж получилось — клапана) вообще не звенит, но "симптомчики" были обнадеживающими. Погоняв мотор минут пятнадцать я решил, что разбирать его для инспекции рановато, и, выставив средние обороты (на слух — чуть больше тысячи) я решил работу закончить и отправился в Ерзовку, посмотреть, как "дед" справляется с печками: он обещался закончить и цементную, и кирпичную.

Цементную печь дед ставил через овраг от села — как раз там, где мергель был самый мергелистый и в печь его можно было кидать прямиком из ямы. Теперь она была уже не только закончена, но и дымила — поэтому к ней я первым делом и подъехал, посмотрел на ее работу. Ну а потом уже, обогнув пруд, доехал до дома — где в плетеных креслах на лужайке перед домом сидели, кроме "деда", еще четыре человека. И, когда я подъехал поближе, Николай Владимирович мне их представил:

— Знакомься, внучек: капитан второго ранга Семенов Валентин Павлович, капитан второго ранга Курапов Николай Ильич, подполковник Женжурист Николай Петрович и капитан-лейтенант Рудаков Яков Евгеньевич. В отставке, конечно… но, думается мне, делу твоему мы вместе поможем изрядно.

Глава 4

Когда очень уж неожиданный гость уехал, супруга Григория Игнатьевича Варвара наконец-то обрела голос и робко спросила мужа:

— И что же теперь будет?

— А ничего не будет! Плохого ничего не будет, вот что. А хорошего будет много, завтра же будет. Нынче же я заказал новые обертки к мылу, Опорков на своей фабрике от зависти удавится. Как есть удавится, а нам, обратно же, прибыль будет.

— А вдруг как все неправда это, обман какой?

— Ты бумагу-то читала? Ах, не владеешь грамотой, так мне поверь: все чин-чином в бумаге той написано. И кто, и чем славен, и прочее все. И вообще, роду Синицыных не обида это, а великая честь — так что выть переставай и… там вроде как осталось водочки-то? Давай-ка, старая, еще порадуемся.

— Ну давай — Варвара налила по рюмке, отрезала по куску мясного пирога, и все же, не удержавшись, задала целый день мучавший ее вопрос:

— А откуда он взялся то? Ведь никто его и не видал раньше, и слыхом не слыхал…

— Откуда, говоришь? Я тебе так скажу: Господь его послал. Ты же небось молилась о таком посланце? И я молился. Вот Господь нашим молитвам и внял. А раз уж самим Господом он послан, не нам деяния сии обсуждать. С чем там пирог-то был?

Дед, видимо решив, что один я со всеми изложенными ему планами не справлюсь, пригласил своих петербургских приятелей-отставников, которым тоже было делать нечего. В городе-то старику разве что на лавочке сидеть и наслаждаться весенне-летними ароматами городской природы — а с учётом того, что проекты строительства столичной канализации тщательно изучались гордумой уже лет сорок… Тут же и атмосфера была почище, и какое-никакое дело появилось.

Причём — строго по специальности. Семёнов познакомился с дедом, будучи преподавателем береговой фортификации в Николаевской академии — и его Николай Владимирович пригласил "помочь мне со строительством приличного дома". Курапов там же давал будущим офицерам знания по строительству портовых сооружений — и "дед" решил, что этот поможет мне с верфью. Женжурист в штате Академии не состоял и вообще был "сухопутным" — он просто жил неподалеку от Волкова, но в армии занимался очень несвойственным (по первому впечатлению) этой самой армии делом: обустройством каналов и прочих водоводов. Вообще-то этим занимались как правило специалисты сугубо гражданские, но в Туркестане солдатам тоже надо пить и мыться — и для обеспечения этих нужд имелся специальный саперный батальон. Николай Петрович просто так приехал, дед пригласил его "отдохнуть на пленэре", за компанию. Что же до капитан-лейтенанта Рудакова, то он был обычным военно-морским капитан-лейтенантом, успел полтора года покомандовать миноносцем, за строительством которого во Франции сам же и наблюдал. А до этого почти пять лет делал то же самое — то есть наблюдал за строительством кораблей для русского флота в Германии. Рудаков, кстати, был самым молодым в компании — ему только что стукнуло шестьдесят.

— Дед, — сказал я и сам тому удивился, первый раз назвав так Николая Владимировича. — Я совершенно не против того, чтобы вы тут отдыхали и набирались сил. Но вот насчет помощи… Я, конечно, отказываться не буду, но, честно говоря, просто не представляю, чем вы можете помочь.

— Кирпичи таскать мы конечно не будем — усмехнулся Курапов. — А вот посмотреть да приказать мужикам как и что делать — это мы сможем. Или вот чертежик какой нарисовать — у нас сил, думаю, хватит. А верный чертежик — он зачастую куда как полезнее, нежели лишняя куча кирпичей будет. Николай Владимирович, как я понимаю, вон с печами вам изрядно помог… Да вы, юноша, не переживайте так, мы пока просто в гости, посмотреть приехали. Посмотрим сначала, а потом уж, если сможем — поможем.

Спорить я не стал. Просто некогда было. Но на спуск "Драккара" на воду пригласил всю компанию…

Хорошо иметь много знакомых — даже если они тебя не знают. Просто когда известно, что от кого ожидать, легче не промахнуться с персоналом. Ну а когда эти "знакомые" тебя не просто знают, но и уважают… Меня "знали и уважали" только пятеро стариков — да и то в основном после того, как я буквально "на глазах у изумленной публики" сварил второй "Драккар" за четыре дня. Сварить-то я его сварил…

Машка — удивительная девочка. Оказывается, она сама — лично — вытягивала и молибденовую проволоку для своих лампочек. Хитрость там заключается в том, что после каждой протяжки проволоку отжигать нужно, да еще так, чтобы она при этом не окислялась. Для чего проволока запихивалась в керамические ампулы, которые тоже ей приходилось делать самой. Вообще-то не ахти какой хайтек, но именно Маша подсказала мне, где взять сырье для изготовления свечей — и второй из приехавших на работу в Царицын мичманов — приятелей Рудакова — поехал в Подмосковье, на кузнецовскую (бывшую гарднеровскую) фарфоровую фабрику. А первый со второго мая стал капитанить на "Драккаре": все же солидный пятидесятилетний мужик с револьвером выглядит куда как солиднее десятилетнего пацана. Колька же стал "старшим матросом" на этом корыте: мотор он освоил очень быстро.

"Драккар" стал челночить между Дубовкой и Рахинкой, принося в день до двадцати рублей. Более чем божеские цены — две копейки с человека, семь за крупную скотину, пятнадцать с телеги с лошадью — народу очень нравились, а то, что Дубовка была одним из центров скототорговли, делала переправу на "чёрной плевательнице" — как прозвал это судно народ — очень выгодной.

Новый паром очень не понравился "конкурентам" — местным лодочникам: цены на перевоз на пароме были раза в полтора ниже старых. И уже на третий день кораблик мой нанятые лодочниками бандиты попытались сжечь. Вот только этим бандитам забыли сообщить, что судно охраняется — и когда его капитан просто застрелил троих "нападанцев", конкуренты осознали что не все так просто.

"Деды" тоже догадывались, что торговое место просто обязано кишеть проходимцами — но возмутились. Николай Владимирович и Валентин Павлович по этому поводу съездили поговорить в Саратов, к губернатору. Борис Борисович жалобе "морских полковников" внял, губернская стража встала на уши и повязала заказчиков, благо и "исполнители" не все до смерти застрелены были. Суд был скорым и справедливым: бандитов отправили на Сахалин лет на десять, пятерых заказчиков — в места существенно более близкие: в Нерчинскую каторжную тюрьму. Может быть заказчиков было и больше, но дубовцам и этого числа хватило, чтобы все сразу понять.

Так что за судно, принадлежащее "Волжскому пароходству Николая Волкова", можно было быть спокойным. Поскольку "статус" мой в этот раз был несколько иным — я подумал, что в статусе "внука военного капитана" имеет смысл побыть как можно дольше, чтобы не порождать толпы завистников. И решил несколько "расширить" сферы помощи от дедов — а начал с регистрации как раз этого пароходства — уговорив "деда" стать его директором. Ещё уговорил Рудакова стать номинальным, да и фактическим руководителем судостроительного завода. В конце-то концов судостроитель из меня явно ниже среднего получится. Даже имея в виду мой предшествующий опыт, я мог бы претендовать лишь на "корытостроителя", не больше.

А Яков Евгеньевич был специалистом в области судостроения. По крайней мере он неплохо разбирался в том, как суда строить правильно, хотя сам, может, и не смог бы спроектировать "лучший в мире корабль". Но вот сделать не самый отстойный — он был вполне в состоянии. Поэтому после двухдневного обсуждения, не дошедшего до драки исключительно в силу разницы в возрасте, мы нашли более подходящее решение. Причем не компромисс, а именно оптимальное, на взгляд обоих спорщиков.

Насчет того, что судно будет водометным, разногласий не возникло: мы оба согласились с тем, что на Волге осадка у нормального "коммерческого" судна не должна превышать полутора футов, винт при этом ставить было бессмысленно, а колеса потребовали бы довольно сложного редуктора. Вот только именно "коммерческий" кораблик, плавающий вдоль реки, а не поперек, должен быть уже побольше: кораблем, а не лодкой-переростком — и Рудаков приступил к строительству стотонной "амазонки".

Восемнадцатого мая "Волжское пароходство" пополнилось вторым "Драккаром", вставшим на линию от Царицына до Букатина. Хутор Букатин был невелик, но новая линия соединила Царицын со всем междуречьем Волги и Ахтубы — весьма населенным, так что и пассажиров, и скотины хватало: хотя "линия" была и втрое длиннее первой — в результате чего паром оборачивался почти час, прибыли с него получалось рублей по двадцать пять в день. Ну а "во избежание" и капитан, и матрос-кассир носили револьверы напоказ, в поясных кобурах.

После "утверждения" проекта нового судна Семенов занялся строительством сразу двух цехов нового судостроительного завода (а заодно — и жильем для рабочих: все же от города было далековато рабочим добираться), Курапов начал ставить слип для спуска готовых судов на воду, Рудаков приступил к строительству нового судна. Женжуристу я тоже подкинул "идейку" для обдумывания — так что все оказались "при деле". Машка пообещала, что "через неделю будет готова дюжина свечей" (зажигания, конечно) — и я со спокойной совестью покинул владения. То есть нет, совесть как раз была очень не спокойна…

Седьмого июня оказался уже в Воронеже. С городом я уже был немного знаком. Конечно, за следующие семь лет (побывать в нем удалось раньше лишь в девятьсот пятом) он изменился, но не разительно. Разве что исчезли (точнее, не появились) несколько домов на центральных улицах. Не изменилась и знакомая мне церковь, и даже поп в ней служил тот же самый — разве что слегка "помолодевший". Но лучше, скажем так, он не стал — или не сильно испортится за последующие годы. Так что договориться (всего-то за пятьдесят рублей) с ним удалось быстро.

Мне нужна была Камилла. Очень нужна — но вот каких бы то ни было веских доводов для того, чтобы убедить ее покинуть Воронеж и переехать в Царицын сейчас у меня не было. И в то же время до меня вдруг дошло, что вечерние посиделки на кухне, разговоры о всякой страшной химии — это то, что мне сейчас нужно больше всего. Просто для того, чтобы не сойти с ума, пытаясь одновременно решить десятки различных задач. И в Воронеж я поехал именно за ней, ну а по дороге у меня родил этот авантюрный план: раздумывая о способах ее "сманивания" я вспомнил некоторые её воспоминания об этом времени…

Воронеж меня встретил душным и пыльным воскресным утром: народ, несмотря на "выходной", просыпался рано — но из-за воскресенья не рассасывался по рабочим местам, а поднимал пыль на улицах. Я же предпочел пропустить это удовольствие и, пройдясь по намеченным в пути магазинам, ретировался на окраину, где улицы большей частью заросли травкой и пылили гораздо меньше.

Договорившись с несколько удивленным попом, я отправился на поиски подходящего трактира, так как местные "рестораторы" были убеждены, что до обеда люди ничего не едят. Разве что привокзальный ресторан работал, но потому-то мои пончиковые "в тот раз" и стали в народе популярны, что в них можно было питаться без особого риска для здоровья… так что — только трактир. В трактирах готовили простую еду, без изысков, но, главное, съедобную: тут публика была попроще, если что не так — могли и побить. Ещё могли убить. В сердцах, не нарочно — но трактирщики предпочитали не рисковать.

Изрядно (и неторопливо) подкрепившись, я отправился обратно — как раз вовремя: обедня закончилась и народ потихоньку расходился по домам. В этой церкви порядок был установлен очень давно: к полудню "общие" службы заканчивались и далее занимались "персональными делами". По крайней мере мне Камилла так рассказывала, и все примерно таким образом и произошло. Из церкви она вышла последней. По её рассказам, дорога из церкви была лучшим временем подумать о чем-нибудь… химическом. Ибо сразу по приходу домой ей приходилось идти на мыльную фабрику отца, которая работала без выходных. Хотя Камилла была религиозна не более чем я, в семье (остальные члены которой были искренне верующими) думали, что после посещения церкви она "думает о Боге" и особо не торопили.

Вот и сейчас девушка вышла и очень неторопливо отправилась домой. Я нагнал её буквально в сотне шагов от церкви и, как мог более вежливо, поинтересовался:

— Это вы Камилла Григорьевна?

— Да. А мы знакомы? — оторвавшись от размышлений, ответила она.

— Несколько, скажем, односторонне. Я вас знаю, а вы меня — пока нет. Меня зовут Александр Волков. Но близкие знакомые называют меня просто Саша.

— А мне нужно вас знать?

— Безусловно. Нам просто необходимо познакомиться поближе. Я, собственно, к вам с деловым предложением подошел. И, чтобы долго не ходить вокруг да около, сразу его и изложу. Камилла, я предлагаю вам оставить работу на мыльной фабрике вашего отца.

— Он меня не отпустит, так что ваше предложение не принимается.

— Я не договорил. Предлагаю оставить работу на фабрике вашего отца и выйти за меня замуж.

Камилла остановилась, поглядела на меня очень сверху вниз, немного склонив голову на бок, и очень знакомым и очень, ОЧЕНЬ, ехидным голосом поинтересовалась:

— А вам зачем? Мой батюшка за мной приданного не даст.

— Ну как вам сказать… чтобы было с кем посидеть вечером у кипящего… сокслета, скажем, побеседовать, глядя на звезды, о карбоксилировании фенола. Или даже, не побоюсь этого слова, о дегидратировании дегидрированного спирта. А про приданное — я вашему батюшке сам немного денег дам, чтобы одним миллионщиком в Воронеже стало больше. Не сразу, но скоро.

— А зачем спирт дегидрировать, да еще дегидратировать? — сразу заинтересовалась Камилла, не обращая внимания на слова о приданном.

— Ну как зачем? Чтобы сделать дивинил. Впрочем, у нас будет очень много времени все это обсудить, как только мы поженимся. Я предлагаю с этим не затягивать.

— Быстренько — это как?

— Я думаю, чтобы нить разговора не потерять, мы сейчас в церковь зайдем и обвенчаемся. Минут десять это займет, но мы можем и в церкви продолжить разговор…

— Ну если минут десять, то я согласна. Потому что мне через полчаса нужно уже точно на фабрику идти…

Нет, Камилла не изменилась. Я взял ее за руку и мы вернулись в церковь. Девушка даже не обратила внимания на то, что батюшка ожидал нас в полном облачении, а рядом стояли два служки (поп, согласно договоренности, сам нашел поручителей). Наверняка думала, что это какой-то розыгрыш и решила немного развлечься — и даже позволила надеть на голову простенькую фату, которую я купил вместе с кольцами сразу по приезду в город. Но когда поп спросил ее "Имаши ли, Камилла, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в мужи сего Александра, его же пред тобою зде видиши?", до нее дошло, что это какой-то очень странный розыгрыш.

— Вы это серьезно? — спросила она меня.

— Совершенно серьезно. Камилла, скажите "да" — и мы уедем ко мне в Царицын. Там я выстрою вам огромную, самую современную лабораторию, где вы сможете заниматься химией безо всяких ограничений. Более того, у вас будет множество помощников, вы сможете обращаться за консультациями в любой университет. И я вам обещаю: вы станете крупнейшим химиком-исследователем всей России. Скажите "да".

— Надеюсь, что не всё, что вы сейчас сказали, окажется враньем: у вас лицо честное. И химию вы, похоже, знаете… Точно сразу меня заберете?

— Да. И отцу вашему я сам все скажу.

— Имам, честный отче — ответила Камилла, повернувшись к очень удивленному попу. — Да, я согласна взять его в мужья.

— Венчается раб Божий Александр рабе Божией Камилле во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Венчается раба Божья Камилла рабу Божиему Александру во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь, — пропел поп, надевая нам кольца. А когда мы с Камиллой обменялись кольцами, добавил совершенно буднично: — Вам, Александр Владимирович, бумаги сразу делать?

До этого самого момента я не надеялся на то, что у меня что-то получится. Точнее, надеялся — иначе и затевать бы не стал, но в глубине души не верил. В свое время Камилла как-то рассказывала, что какая-то цыганка примерно за год до нашей встречи нагадала ей весьма странное "семейное счастье". Как будто "неожиданный мужчина" предложит ей руку и сердце, и — если она сразу согласится — будет ей в жизни одно лишь только счастие невиданное.

Камилла ведь даже в бога не верила, но забыть о предсказании цыганки долго не могла. И, хотя супружество ей тогда предложил сын купца Опоркова — не только конкурента, но и личного врага отца — который, очевидно, и подослал цыганку, в предсказание она верить продолжала. Точнее, хотела верить. Поэтому-то она и предложение Луховицкого приняла… и только потом слова цыганки стали для нее горькой насмешкой. Но сейчас я, похоже, успел раньше.

— Ну что, муженёк, — наигранно веселым голосом обратилась ко мне новобрачная, — теперь пойдем батюшку моего порадуем?

Отец Камиллы попался мне во дворе, куда я зашел один, потому что Камилла просто побоялась заходить домой и осталась ждать результата на улице.

— Добрый день, уважаемый Григорий Игнатьевич. Меня зовут Александр Волков, и у меня для вас две новости, одна возможно немного вас огорчит, зато другая наверняка порадует. Первая заключается в том, что моя жена у вас на фабрике работать не будет. А вторая — в том, что ваша дочь стала дворянкой.

— Мне до вас и вашей жены дела нет, я вас не знаю и знать не хочу, — сердито ответил новоиспеченный тесть. — А что насчет моей дочери — с чего бы ей вдруг дворянкой быть? И где она — ей давно уже работать пора!

— Еще раз добрый день. Вы не волнуйтесь, я повторю: ваша дочь теперь на фабрике работать не будет. Потому что выйдя за меня замуж, стала потомственной дворянкой Волковой. И на мыльной фабрике ей теперь работать не пристало.

Тесть постоял минуту, потом сел на колоду для колки дров, перекрестился:

— Вы, стало быть, дочь мою замуж взяли, и теперь она дворянка… слава Богу!

Он перекрестился еще раз, пробормотал что-то вроде "услышал Господь наши молитвы…" и уже совершенно нормальным голосом проговорил:

— Ну и где теперь эта дворянка ошивается?

Не поверил… Я вытащил из кармана бумаги, ради которых нам пришлось задержаться в церкви еще на полчаса, протянул их тестю. Тот их внимательно прочитал. Потом еще раз прочитал…

— Так это что выходит, без благословения замуж вышла? — вид у него был растерянный. Что неудивительно, я бы на его месте тоже растерялся. — И чего же теперь будет?

— Так вы сейчас же и благословите. Ничего плохого не будет. Наоборот, все будет хорошо. Я сейчас поместье отстраиваю — только недавно из-за границы вернулся. Но уже заканчиваю. Так что Камилла сейчас быстренько соберется, и мы поедем. А, скажем, через месяц вы все к нам в гости приедете — и отпразднуем. Я бы и сейчас отпраздновал — но времени совсем нет, нынче же уезжать нужно.

Спорить родители жены не стали, хотя это было очень даже в разрез с обычаями, да и поздновато спорить было. Однако батюшка в документах все написал очень подробно: я специально просил указать мое звание полностью (что было необязательно, но допустимо): "потомственный дворянин, чей род занесен во второй части Родовой Книги Новгородской, Смоленской и Петербургской губерний". Для купца не первой гильдии это было почти как "Великий Князь". Ну не совсем так, но поводов для того, чтобы выёживаться перед соседями давало очень много. Помня отношение Камиллы к своей горничной, Глафиру мы брать с собой не стали — да и куда ее мне девать-то было? Из вещей жена взяла лишь две корзины с одеждой и небольшой саквояж с разными мелочами. Тесть пообещал, что все содержимое домашней лаборатории будет аккуратно упаковано и отправлено следом — так что на этот счет можно было не волноваться. Все же он, хотя химиком и не был, варил очень непростое мыло, и как можно "упаковать лабораторию" знал.

Впрочем, немного мы все же отпраздновали. Из трактира принесли все необходимое для небольшого семейного застолья (не зря трактирщик проторчал почти час у церкви), да еще пирогов в дорогу, так что в поезд мы сели сытые и довольные. По крайней мере я был доволен.

Когда поезд уже тронулся, Камилла вдруг просила, потупясь:

— А мы теперь будем вместе… спать?

— В поезде — точно нет. А когда домой приедем — это мы на месте и решим. Можно вместе… спать. Если заснуть получится — но я обещаю: никогда и ни в чем я тебя неволить не буду.

— Вы странный… Мне матушка все рассказала, что делать-то надо, а я боюсь немножко. Я изо всех сил стараюсь не бояться, а Вы говорите — потом…

— Счастье мое, вот когда ты меня совсем бояться перестанешь, тогда и поговорим. И говорить будем, обращаясь на "ты", как близким людям и положено обращаться. А теперь давай-ка спать. Я выйду, чтобы тебя не смущать, а ты ложись. А потом и я лягу — спать лягу, на другой диван. Я к тебе, между прочим, двое суток ехал, устал очень. Так что давай просто поспим и посмотрим хорошие сны. Например, про карбоксилирование фенола, договорились?

— А зачем фенол карбоксилировать? И как?

— Через фенолят натрия, а потом заменять натрий на карбоксильную группу. Детали — сама придумаешь, и получишь салициловую кислоту. Потом ее ацетируешь уксусом и так из угля получишь лекарство, которое спасет миллионы человек.

— Из какого угля?

— Из каменного, спи давай.

— Знаете… знаешь, Саша, я рада, что вы меня в жены взяли. Но Вам-то зачем это?

— "Тебе", "тебе" надо говорить. Мне — надо. А зачем — сама скоро узнаешь. Спи! Нам еще два дня ехать, наговоримся…

Поскольку Вася закончил "мелкую доработку" двух бромлеевских станков еще за две недели до моей женитьбы (литые шестерни по восковым моделям оказались очень даже хороши), то был отправлен в дальнее путешествие с целью пополнения кадров. Хотя, честно говоря, он был очень удивлен поручением "сманить из Касли Ивана Кузьмина, Федора Куркина и Семена Болотина на любых условиях", в особенности узнав, что означенным гражданам едва стукнуло от восемнадцати до двадцати трех лет. Я-то не забыл, как звали лучшего моего литейщика и замечательных формовщиков, но как это объяснить Василию? Ведь "все знали", что в Царицын я прибыл почти что прямиком из Австралии и ни в каком Касли не был. Людей Василий привёз, даже не очень много им и наобещав — но удивления результатом поездки не скрывал, причем вслух, так что Оля Миронова мне на него даже нажаловалась.

Примерно такое же удивление я увидел и на лице деда, когда представил ему свою супругу. Но будучи всё же потомственным дворянином, удивление своё он выразил пусть и в нескольких, но приличных словах:

— Внучек… Тебе, пожалуй, виднее, на ком жениться. А мне, надеюсь, Господь и правнуков повидать дозволит.

С правнуками ему придётся подождать — не до того было. Конечно, всякое может случиться, но ни у меня, ни у Камиллы дедовы правнуки в число важнейших приоритетов не входили. Камиллина мать была вовсе не дурой деревенской и её дочь уже через неделю показала мне "расписание", следование которому должно было отодвинуть радостный для деда день как можно дальше. Не сказать, что мы особо этому "расписанию" следовали, но хотя бы старались…

А в первую очередь мы с Камиллой занялись отнюдь не строительством гигантов химической индустрии. На повестке стояли дела на порядок более приятные: составление грандиозных планов. На "гиганты индустрии" средств всё равно не было, а вот мечтать о том, какими они будут можно и бесплатно. Вдобавок, совместные мечты — они и духовно сближают… Но планы были составлены грандиозные, и, честно говоря, моя драгоценная (во всех смыслах этого слова) супруга к ним относилась с изрядным скептицизмом.

Текущие планы у меня были вполне в рамках приличия. За предстоящую зиму планировалось заработать всего один миллион рублей: раз уж удалось "сэкономить" год, так не стоит время растрачивать бездарно.

А вот глобально…

Сергей Игнатьевич очень подробно расписал сложившуюся на девятьсот седьмой год ситуацию: моими усилиями было довольно прилично (хотя и очень не везде) поднято сельское хозяйство, но это более чем компенсировалось ростом числа едоков. И в то же время промышленность в России, похоже, и вовсе не развивалась по сравнению с "эталонным вариантом": за счет опережающего развития того же сельского хозяйства за рубежом цены на русское зерно упали и увеличение продаж не дало пропорционального роста увеличения денег из-за границы. А крестьяне, радуясь поначалу "лишним деньгам", стали улучшать быт, отдавая дополнительные трудовые копейки иностранцам. По данным Водянинова, тех же керосиновых ламп из Германии и Австрии было ввезено на три миллиона рублей только в одном тысяча девятьсот шестом году. Конечно, еще и сельхозинвентаря — плугов, борон, сеялок — почти на тридцать миллионов. Вот только плуг или борона засухе не помеха: на полях, вспаханных и засеянных моими МТС, выросло ровно столько же, сколько и на полях, вспаханных сохой — нисколько. И десять тысяч "дополнительных" сеялок ничего с этим поделать не могли.

С засухой, конечно, бороться можно — но для этого были нужны средства, которые в "первом" варианте моего "спасения России" утекали из страны со свистом. В принципе, я бы наверное справился — но царь, причем просто так, по блажи, фактически запретил мне приобретать новые сельскохозяйственные земли, отменив указ об исполнении моих "привилегий". Так что, если бы даже деньги у меня появились, мелиорацию проводить было негде. Тот же алюминий я добывал практически от безысходности — другого применения капиталам найти не удавалось.

В "прошлый раз" одним из немногих развлечений в последние пару лет для меня стало изучение истории — Российской в основном. И неприятным открытием для меня стало то, что последним царем, хоть что-то делавшим именно для государства, был Николай — Павлович, конечно же. И все хорошее, что делалось после него — делалось по его же планам. А все плохое — против них. Вот только хорошие планы Николая Первого так или иначе уже воплотились (включая, сколь ни странно, даже Транссиб), и ждать от царей теперь можно было только плохого…

Ничего хорошего и от простого народа ждать не приходилось. Народ — он с радостью на шею сядет и ножки свесит. И чем больше об этом народе заботиться будешь, тем больше он начнет с тебя требовать. А не получив "требуемое", тебя же и проклянет…

Так что плевать мне на народ и его проблемы. Раз уж получилось "попробовать все снова", помогать я буду исключительно тем людям, кто стал для меня дорог. И сделаю все, чтобы эти люди могли жить счастливо — и ни в чем себе не отказывая. На это, конечно, тоже требуется и время, и деньги. Но время у меня пока есть — и благодаря "дедам" его даже стало немного больше…

Глава 5

Семен Филимонович Феофанов, сын писаря и сам писарь, спокойно себе жил в Москве и чувствовал себя счастливым. Работа — в архиве Московского университета — была необременительной, хотя и жалование в двадцать четыре рубля роскошной жизни не очень способствовало. Но время от времени господам студентам вдруг срочно требовалось что-то написать красиво, а потому иногда Семен Филимонович мог себя и побаловать желудочно. На большее не хватало ни денег, ни времени: все же квартирку приходилось снимать почти в двух часах ходу от Университета.

Так бы и прожил Семен Филимонович свою одинокую жизнь столь же незаметно, сколь и первые пять лет в этом архиве, но судьба решила пошутить и тетка, которую он никогда и не видел, оставила ему в наследство небольшой домик на окраине Царицына. Дело было в середине апреля — уже ближе к летним вакациям, у начальства писарь был на хорошем счету, все знали, как долго порой идут наследственные дела — и Феофанова отпустили в Царицын до осени. Сам Семен Филимонович имел в виду домик продать, а вырученные с того деньги…

Но по приезде на Волгу Феофанов увидал на грядках в небольшом огородике густо посаженый лук — и это его сгубило. Он пироги с луком почитал за лучшее лакомство — а тут этого лука было столько! Поначалу Семен Филимонович решил только испечь один пирог (ну, не пропадать же луку!) и затем уже заняться продажей дома и всеми прочими нужными делами: пироги эти он давно уже пек сам и почитал себя неплохим пирожником. Но когда пирог был испечен и опробован, жизненный путь московского писаря свернул в совершенно новую сторону: лук, только что сорванный с грядки, показал Феофанову, что настоящего пирога с луком тот и не ел никогда.

Теперь, уже по прошествии пятнадцати лет, Семен Филимонович так и жил одиноко в доставшемся по наследству домике, выращивая лук для пирогов. Только сейчас уже половина города знала, что для пирогов лука лучше, чем у этого странного чудака и не сыскать. Да, в первый год своего огородничества он чуть не помер с голоду, но теперь огород его и кормил, и одевал, и даже позволял постоянно пополнять уже довольно приличных размеров библиотеку. Да и много ли одинокому не первой молодости мужчине надо? Пяток мешков картошки, мешок морковки, капусты десяток кочанов. И лук — многие пуды репчатого лука на связках по всему дому и фунты зеленого — летом. А если царицынские хозяйки радостно меняют фунт зеленого лука на пару фунтов муки — так это же прекрасно!

Вот только зима каждый год навевала на Семена Филимоновича тоску. Нет, зимой он тоже выращивал лук — на подоконниках в цветочных горшках. Но разве могли сравниться эти чахлые побеги с буйством зелени на огороде?

Однако нынешняя зима обещала стать совсем не тоскливой: совершенно неожиданно один молодой человек сделал ему, в общем-то почти никому не нужному огороднику-любителю, удивительное предложение. Настолько необычное, что Феофанов сам не понял, как согласился. И теперь он стоял на большом поле, где ему ничто не мешало посадить столько лука, сколько душа пожелает! Почти ничто, но с остальным дети, похоже, сами справятся…

Когда есть много-много сухого камыша и цемента, строительство небольших сельских домиков превращается в забаву. При условии, конечно, что есть деньги для оплаты строителей. Но третий "Драккар" уже трудился у Саратова и ежедневная выручка с паромов составляла рублей семьдесят. Поэтому возведение стекольной мастерской для Машки и отдельной лаборатории для Камиллы много времени не заняло. Машка начала катать оконные стекла еще во время моей поездки в Воронеж — для чего у Барро был заказан раскаточный станок — так что лаборатория оказалось очень светлой и жене понравилась.

Мы с Камиллой провели довольно много времени в интересных беседах: я называл "страшные химические слова" вроде "дивинил", "хлорацетафенон" (ну как же без него-то), "сульфаниламид". В прошлый раз "легенда" о сумасшедшем соседе — химике-любителе прокатила, так почему бы и в этот раз ей не сработать? Сработала и сказка о том, что я практически случайно все эти слова запомнил. В основном старался давать пояснения, что из себя представляет химикат и зачем он вообще нужен — но вот про одно слово, вдруг всплывшее в памяти, пояснения я дать не смог:

— Честно говоря, я просто не знаю, что должно получиться, но почему-то мне кажется, что метилметакрилат — штука очень полезная. Но все же ты сначала постарайся лекарства сделать, ладно?

Когда тетрадка, куда Камилла эти слова записывала, была почти полностью заполнена, Камилла приступила к воплощению замыслов: первого июля наконец "приехала" Камиллина лаборатория. Не сама приехала, ее тесть привез — и я до глубины души осознал величие своей жены. Григорий Игнатьевич на нескромный вопрос о стоимости перевозки ответил очень философски:

— Да я с мыла дочкиного кажен Божий день больше сотни сверх прежнего получаю, так что она тут в своем праве…

Уточнять я не стал: мне хватило того, что для перевозки тесть полностью арендовал почтовый вагон, а оставшееся заняло ещё два купе в пассажирском. В свежевозведенной лаборатории все привезенное даже разместить не получилось, так что Семенов, крякнув, предложил "пока" переместить оборудование в только что построенный цех. Выбора не было — но вот использовать сложенное в этом же цехе было нельзя — Валентин Павлович выстроил его по собственному проекту.

Технология была простой: земля плотно набивалась в деревянную опалубку, трамбовалась слоями, слои пересыпались известью-пушонкой — и получалась довольно прочная стена. Семенов говорил, что при Павле Первом таким манером даже замок какой-то построили, который до сих пор стоит — ну и цеха простоят не меньше, тем более он их после постройки собирался оштукатурить цементным раствором. Но самым важным было то, что для такого строительства можно было нанимать любых мужиков: никаких специальных навыков не требуется.

Хорошая технология, но земляные стены легко впитывали всякую химическую гадость, так что пока Камиллины "эксперименты" приходилось ограничивать. Впрочем большая часть из привезенного все равно лежала у Синицыных в погребе да в сарае, так что даже сейчас ее возможности по сравнению с "домашними" расширились изрядно. И мои — тоже.

Каким образом Чаев переделывал сверлильные станки Бромлеев на хонинговальные, я представлял очень слабо — да и не было у меня пока этих станков. Станков не было, а Оля Миронова — была. Я когда-то читал, что Майбах на своих первых моторах цилиндры вообще не хонинговал, и даже не шлифовал. Читал — и сразу вспоминал доктора Хауса: "Все врут". Тем не менее, у Оли цилиндр после расточки хонами можно было разве что испортить. А вот с головками цилиндров и с картером было хуже: требовался строгальный и плоскошлифовальный станки, а самые дешевые из подходящих стоили почти четыре тысячи и две с половиной.

Моторы же были очень нужны, и не только для барж. Женжурист закончил проектирование водопровода от Волги до моих прудов в Ерзовке — и теперь все упиралось в насосы. Точнее, в моторы, которые будут эти насосы вращать.

Сам водопровод был выстроен буквально за неделю: две версты труб сварили из того же лопатного листа, еще версту "водопровода" провели открытым каналом. Подъем воды на полста саженей шел в пять ступеней, и на каждом промежуточном бассейне требовался как минимум один мотор.

Трубы для водопровода я варил уже не один: на строительстве "Драккаров" у меня трудились уже с дюжину рабочих, и четверых из них (парней лет шестнадцати) я обучил этому нехитрому делу. Правда, сварочных аппаратов у меня было только два, но пока согнутый лист один устанавливал в тиски, чтобы совместить края, другой варил уже "заправленную" заготовку. В результате получалось довольно быстро, поскольку о качество сварки речи не шло.

Двадцатого июня "водопровод" заработал, выплевывая в верхний пруд сто литров воды в секунду. Вовремя — нижний почти пересох, так как огородов на этот раз было больше засажено. Но этот водопровод сожрал всю прибыль от "Драккаров" за прошедший месяц — а "корыт" по Волге бегало уже шесть: новые "паромы-плевательницы" появились у Камышина, Саратова, Самары и Сызрани.

Сотня в день — это неплохо. Один процент от того, что "планировалось" на зиму — и почему-то эта пропорция вызывала у меня смех. До зимы оставалось еще целых сто пятьдесят дней, так что какие могут быть сомнения в успехе? Ведь для "Драккаров" банально не было на Волге новых окупаемых "линий"…

Тем не менее, на стапеле собирался новый корабль, просто вне нашего "дружного коллектива" об этом пока никто не знал. Рудаков же, прикинув потенциал плоскодонок — и ознакомившись с текущими перевозками по реке — приступил к строительству еще двух стапелей.

А я — занялся наймом рабочей силы. Умелых рабочих было очень немного, но все же они были — и многие сейчас сидели без дела: кризис. В Царицыне Вася мне порекомендовал троих рабочих (правда, их все же пришлось именно сманивать с железной дороги), а еще человек двадцать он привез из других городов, где ему доводилось поработать. Правда его критерии "профессионализма" от моих сильно отличались, но все же людей я на работу взял: деньги пока были.

Ферри Рудаков выстроил всего за пять недель. Десятого июля "Царица Волги" (чего уж стесняться-то!) пробежалась (с загрузкой всякой дрянью) до Камышина и обратно. И с двумя десятками "уважаемых купцов" на борту. Четырнадцать узлов хода (по сообщению капитана, пересевшего на "Царицу" с "Драккара" — правда, вниз по течению) гостей впечатлили — как впечатлила и способность самоходки практически "выбрасываться на берег" чуть ли не в любом месте. Двенадцатого баржа отправилась в первый коммерческий рейс до Ярославля, загруженная чуть ли не с верхом. И хотя тариф был весьма скромный, четыре тысячи дохода позволяли надеяться на резкое улучшение финансовой обстановки. Конкурентов у "Царицы" выше Нижнего не было, поскольку местами глубина "фарватера" (если уместно это слово) не превышала полутора футов. Да и вообще чисто грузовых судов, плавающих в полном грузе со скоростью в восемнадцать километров (десять узлов, как меня все время одергивали "деды"), на Волге не водилось от слова "вообще", а пассажирские пароходы много груза не брали.

А про то, что на обратном пути в "тестовом" рейсе один мотор сломался, мы никому не сказали.

В августе Яков Евгеньевич хоте спустить на воду ещё один корпус для "амазонского парома", но к нему не было машин. Оля свою часть работы делала быстро, а вот те же свечи получались где-то на девяносто процентов бракованные. И не только они — но все же работа потихоньку продвигалась, на запуск в этом году второй ферри шансы оставались.

Все это стоило, конечно, немаленьких денег — но вот с деньгами как раз у меня было все в порядке. Дед, как оказалось, купил (на своего денщика) свидетельство купца второй гильдии: самому-то дворянину в торговлю подаваться "невместно". Цемент, оконное стекло и прочие мелочи приносили неплохой доход, так что на жизнь хватало.

И не только на жизнь: на Канавинском заводе я разместил заказ на семьсот шестеренок для коробок передач, купил еще станков — и занялся производством "ледовых тракторов". Правда, не таких, как изначально задумывал: моторы, из-за "узких мест в производстве", на них ставились одноцилиндровые.

В августе я приступил к строительству нормального зимнего жилого дома. В августе же и закончил — три десятка мужиков при наличии материалов и некривых рук оказались в состоянии поднять двухэтажную (хотя и "камышебетонную") коробку двадцать на шестнадцать метров. "Дедов" правда смутили торцевые двери здания, и даже не сам факт их наличия, а то, что парочка дверей была вообще на втором этаже — но в целом дом им понравился.

— Честное слово, я бы в таком доме сам пожить не отказался бы! — заметил Семенов на новоселье, которое мы решили отметить двадцать девятого августа. — С таким ретирадником небось и Император жить не отказался бы!

Туалеты я и в самом деле поставил очень неплохие. Правда унитазы купил уже готовые, английские.

— Ну так и живите — улыбнулся я. — Зачем вам в столицу возвращаться, где даже посидеть с комфортом не на чем? Комнат достаточно уже свободных, выбирайте и оставайтесь. И вам веселее будет, и нам.

— Точно, оставайтесь, — поддержал меня дед. — Строить зимой конечно нечего, ну так внук на заводах всякое делать затеет — а мы ему и поможем. Сам-то он без нас всяко не справится…

Старики по этому поводу посмеялись — и решили остаться. В самом деле, ну что им в Петербурге-то зимой делать? А теперь, поскольку в новый дом удалось и Дарью снова пригласить, жизнь будет еще и очень вкусной. Мне же старики помогли изрядно за лето, так что сделать им жизнь поприятнее было правильно. Да и насчет "строить зимой нечего" дед тоже немного ошибся…

Через неделю, захватив с собой Димку и Павлу, я отправился в путешествие. Димку и Павлу я перед этим оженил: Димка был не против — все же время пришло, а Павлу я просто "выкупил" у пьяницы-шорника, и девочка тоже была этому рада. Тем более и братишку ее я пока пристроил Евдокии. Ну а именно женить мне пришлось их потому, что отправлялись они надолго, до весны, в Ленкорань выращивать новый урожай зерна и овощей. Насколько я помнил, еще пара зим там будет вообще без морозов, а Ленкорань — все же ближе, чем Уругвай, и там семенная станция обойдется куда как дешевле.

"Старшим" к этой парочке был назначен Царицынский "городской сумасшедший" Семен Феофанов. Психом он не был, а был, напротив, очень грамотным огородником — на небольшом участке у дома (в городе!) он выращивал овощей (главным образом — лука) достаточно, чтобы прокормиться, одеться и обуться. Луку у него росло с десяток разных сортов, и царицынские хозяйки твердо знали, что для пирогов лучшего зеленого лука, чем в Феофанова, не бывает. Но так как лук рос в основном летом, и зимой Феофанову делать было нечего, на предложение "поогородничать в теплом климате" он согласился.

Арендовав три десятины земли, я оставил Семену пятьсот рублей на всякие "срочные расходы" и двадцатого сентября вернулся в Царицын. Как раз к отплытию третьей "амазонской" ферри, "Королевы Волги". "Царица" и "Княгиня" усердно притаскивали по три — три с половиной тысячи в неделю, а недокрашенной "Королеве" предстояло притащить до ледостава еще семь: у бакинского купца "срочный груз" застрял у Ракушинской мели на входе в Волгу на целых две недели, и доставить его в срок до Твери железной дорогой он не мог.

Уверенность в том, что деньги заработать получится, мне дали испытания нового мотора. Все же некривые руки Оли очень способствовали качеству продукции: если первые (сделанные в основном мною) моторы периодически клинили на тысяче восьмистах оборотах, то одноцилиндровик не рассыпался и при двух тысячах шестистах. Цилиндры были "узким местом" в производстве — даже после того, как нужные станки все же были куплены. Их могла делать только Оля Миронова — и не больше одного в день. Но когда оказалось, что и одноцилиндровый мотор выдает почти шестнадцать "лошадок", жизнь заиграла новыми красками.

Я даже спорить не буду, конечно же одноцилиндровый высокоскоростной движок на тысячу двести кубиков с воздушным охлаждением — извращение. Вдвойне извращение, если движок еще и короткоходовой, потому как раскаленный утюг по сравнению с таким мотором навевает мысли о свежести и прохладе. Но зимой он вполне себе работать будет, причем неплохо — ведь полные обороты ему понадобятся разве что при трогании с места.

Производством теперь управляли два бывших мичмана-моториста: дед в очень доступной форме донес до меня, что сам я все намечаемое не сделаю. Подготовить производство (хотя бы на уровне чертежей и технологии) — дело "изобретателя", а вот производить — тут нужны иные навыки. Мичманы же владеют важнейшим из умений: раздавать указания и следить за их исполнением.

Первый трактор с коммерческим грузом отправился из Царицына тридцатого ноября. Примитивнейший аппарат: железные колеса (с шипами, чтобы по льду не скользил) с одноцилиндровым мотором и трехскоростной коробкой передач; реечный руль и деревянная кабина (с печкой, дровяной). К трактору цеплялись сани, стальные, сварные, на дубовых (и еще проваренных в парафине) полозьях.

Но этот примитивный трактор по волжскому льду с полностью груженными под три тонны санями катился со скоростью до семидесяти километров в час. Причем и днем, и ночью: в продаже были "ветрозащищенные" калильные керосиновые лампы, и в темноте трактор (две фары на морде и две на крыше) сверкал как новогодняя елка — если можно представить себе елку, мчащуюся по темному льду. Приносящую за один рейс до Саратова сорок рублей. Или — с учетом обратных грузов — семьдесят рублей в сутки.

Перевозка "срочных" грузов получалась в полтора раза дешевле, чем по железной дороге — и втрое быстрее, если между приволжскими городами. Или — придонскими. Поэтому уже первого декабря все сорок шесть тракторов были в работе. Хорошо, что лигроином я не просто запасся, а успел и в нескольких городах по Волге хранилища поставить, так что простоев не было. И каждый день на трассу выходил новый "добыватель денег".

Деньги — это хорошо. Потому что я понял главное: добывать деньги — это единственное, на что я пока способен. Добывать — но вот даже потратить их с толком я не умею. Без толку я их уже тратил, причем миллиардами, но есть люди, которые помогут потратить их с пользой. Только чтобы эти люди занялись делом, нужно сначала обеспечить им то, что они будут тратить — и выходящий с завода каждый день новый трактор приближал момент моего общения с этими людьми.

А с нового года новые трактора пойдут на добычу денег уже по три в сутки: в моторном цехе налаживались два новых станка. Альпиновских.

Станки мне "подарила" Машка. Еще летом я притащил каталог "Мюр и Мерилиз" и велел выбрать "приличную одежду". Однако Таня — младшая из сестер — "выбрала" елочный шарик. Понятно, девочке шесть лет, а шарик красивый. А двадцать рублей — это для шестилетнего ребенка ничего не говорящая закорючка. Ну я и попросил Машку самой такой сделать:

— Это же как колба от лампочки, только серебреная изнутри.

— А как изнутри серебрить ее?

— У Камиллы спроси, реакция серебряного зеркала называется. Заодно сделай не один шарик, а несколько, на Рождество елку украсим. И еще можно вот тут так вдавить, раскрасить цветным лаком — получится шарик-фонарик. Или сделать шарик из цветного стекла, красный или зеленый — тогда он еще красивее будет.

Машка — спросила. А поскольку именно тогда приступила к "массовому" изготовлению ламп, она "учеников" — дюжину рязановских парней — на таких шариках обучать и стала. Колбы-то у них слишком неодинаковыми выходили, а шарик — он и побольше может быть, и поменьше. Заодно — опять при активном участии моей жены — Машка начала и с цветными стеклышками возиться…

В общем, когда я решил посмотреть, что же из лаборатории так сильно потягивает аммиаком, шариков было сделано немногим больше двенадцати тысяч. А еще — звезды на макушку, бусы елочные — это я, чтобы объяснить чем "самодельные игрушки лучше покупных", Машке рассказал и даже нарисовал… Решив, что в доме елку, способную вместить все украшения, поставить не получится, я с образцами Машкиных творений съездил в Москву. Через пять дней — вернулся с двумя очень серьезными господами из того самого магазина "Мюр и Мерилиз", а на следующий день разбогател на семьдесят с лишним тысяч. Немецкие шарики-то (а только такие и были пока в продаже) стоили в магазинах от десяти рублей до двадцати пяти — и были просто серебряными шарами. А Машка и фонариков наделала, и шариков красных, зеленых, синих, желтых — просто жалко отдавать было такую красоту! Но отдал — и Оля, взглянув на восемнадцатитысячное токарное чудо, пообещала делать по цилиндру в час.

Миллион стал гораздо ощутимее, тем более что и с трактористами проблем особых не возникло. "Деды", через свои "военно-морские контакты" они пригласили в Царицын почти сотню отставных матросов с "машинным" опытом — а за зиму число их должно было увеличиться вчетверо. У меня-то сейчас не было "в загашнике" пары сотен мальчишек с годовым обучением в моей же профессионально-технической школе — а "Зимняя тракторо-транспортная компания Н. В. Волкова" под руководством знакомого с методами управления матросами деда заработала куда как эффективнее моего прошлого "детского сада". И давала возможность начать "снова" нанимать на работу нужных инженеров: список "нужных" и последовательность их найма у меня давно уже был подготовлен. Сейчас, благодаря помощи "дедов", работы выполнялись со значительным опережением графика и кое-кто был еще не готов к применению — ну так имея три с половиной тысячи дохода в день и замену подыскать несложно.

А хорошо, когда такие суммы относятся не к области несбыточных мечт! И вообще хорошо, когда нужные суммы в нужный момент оказываются в кармане: невосполняемые нервные клетки не тратятся понапрасну. В "прошлое пришествие" первые три года у меня проскочили как один непрерывный, только очень длинный и очень загруженный, день.

А у людей есть, кроме работы, еще и чувства. Поэтому с Рождества и до Нового года ни я, ни Камилла работой не занимались.

Глава 6

Вадим Фомич Кудрявцев еще раз перечитал телеграмму. Содержание телеграммы от этого не изменилось: как и при первом прочтении, она извещала о денежном переводе. На двести пятьдесят рублей. Вообще-то он ожидал этого перевода, но вот сумма…

Всего неделю назад ему, лаборанту-исследователю, как должность его именовалась в Сельскохозяйственном институте, пришло довольно странное письмо: некий помещик предложил другую работу, "более полезную стране и более для Вас интересную". Вообще-то ничего особо странного в том, что агроном получает приглашение от помещика (видимо, весьма не бедного) не было — странным было то, что работа действительно была интереснее, чем Вадим занимался сейчас. Что же до предлагаемого оклада жалования, то вероятно произошла описка.

Впрочем, и с опиской оклад выглядел довольно заманчиво, так что "молодой, но подающий надежды" агроном отправил адресату — как и запрашивалось в письме — согласие на окончательные переговоры телеграфом. Поговорить подробнее смысл имело, тем более что ему была обещана "оплата поездок в оба конца и затраченного времени". А время как раз у Вадима было.

Агрономом он стал, можно сказать, случайно. И даже больше не агрономом, а ботаником — но именно случайно. В самом деле, как еще может стать именно ботаником потомок трех поколений дипломатов? Ну, не совсем дипломатов — и отец, и дед, и прадед занимали должности в лучшем случае писарей или секретарей в посольствах Империи — но и эти должности от ботанической науки весьма далеки. Однако в берлинской школе, где юному Вадиму довелось получать среднее образование, учитель "естественных наук" оказался страстным любителем экзотических растений — и больше половина учеников класса, в котором он стал "классным наставником" — форм-мастером — увлеченно выращивала дома всякую тропическую зелень. Увлеченно — и очень соревновательно, тем более что за "лучший цветок" ученикам обламывались и весьма существенные поощрения.

Вадиму удалось вырастить самый большой и пушистый куст "волос Вероники", папоротника весьма прихотливого и капризного. И в качестве "существенного поощрения" он получил стипендию на ботанический факультет университета…

Упускать такую возможность сын небогатого "технического секретаря" не стал — и в двадцать один год обзавелся дипломом агронома: все же народ в немецком университете был больше склонен к практическим, приносящим пользу исследованиям. Последний год Вадиму пришлось заниматься вопросами акклиматизации в Германии выведенной Бербанком для Калифорнии картошки — работа не очень трудная, но — как и любая агрономическая деятельность — неспешная и очень и очень кропотливая. Закончить ее Вадиму не удалось — окончание ее вообще планировалось на тысяча девятьсот третий год — но картошку молодой человек полюбил. И не только есть…

К сожалению, отец был вынужден покинуть Германию: получил перевод в Петербург. Но Вадиму места в столице найти не удалось, и он приступил к работе уже в Москве, в Сельскохозяйственном институте. Там, правда, отдельной программы по картошке не было.

Поэтому когда он получил письмо с просьбой "возглавить программу по районированию картофеля в центральных губерниях России", он безо всяких сомнений на предложенную работу согласился. Конечно, предполагалось множество, причем весьма длительных, разъездов по стране — но для несемейного человека такая работа не страшна. В особенности с учетом предложенного оклада: получив двести пятьдесят рублей "на билеты и компенсацию Вашего времени" Вадим начал думать, что в письме, возможно, описки и не было.

Но он и предположить не мог, чем именно ему предстоит заниматься…

Тридцать первого декабря мы с Камиллой отправились на новогодний бал, который состоялся в Дворянском собрании. Причин посещению этого бала было ровно две: первая — потому что было просто скучно, а это — хоть какое-то развлечение. Камилла никогда на дворянском балу не была и ей было интересно выяснить отличия дворянского бала от купеческого. Мне особо интересно не было, но Мельников специально прислал приглашение, а мне было о чем с ним поговорить — и это было второй причиной нашего посещения бала. Было и раньше о чем поговорить, но то времени не было, то не было времени совсем — а тут появилась возможность совместить приятное с полезным.

Приятным Камилла начала заниматься с числа двадцатого, сразу после получения приглашения. И после того, как я открыл для нее концепцию покрытых лаком ногтей. Должен признать, что никогда раньше я не видел жену столь увлеченно (и столь успешно) занимающуюся оргсинтезом — но уже за пару дней перед Новым годом в ее "коллекции" появилось с десяток разноцветных лаков от бледно-розового до карминно-красного и темно-вишневого.

Вот правда работа над ёлочными игрушками, хотя и дала возможность разнообразить цвета, натолкнула девушек на мысль о красивости толченого стекла, которым "шарики-фонарики" специально украшались. И объяснить Камилле тот печальный факт, что своими "остеклованными" ногтями она царапает мне душу (не говоря уже о теле) было очень трудно.

Пришлось взять кофейную мельницу и испортить ее: почему-то после того, как в мельнице перемололась слюда (слюдяное окошко для керосинки), Дарья решила, что продукты в ней молоть больше невозможно. Хорошо еще, что она имела привычку молоть кофе сразу недели на две, так что утром было чего попить. Ну а после праздника куплю новую мельничку — или даже две, потому что лак с блестками понравился не только Камилле, но и Машке (которая делала пузырьки для этого лака). Машка теперь тоже была дворянкой: после того, как Петр Векшин осенью окончательно покинул нас, мы с Камиллой всю четверку удочерили и усыновили.

Правда, в силу специфики "родства" Степка стал все же дворянином не потомственным, но теперь обучению в университетах у него препятствий не было — а для этого все и затевалось. Дед поначалу очень обиделся, но потом довольно быстро отошел: во-первых, я все же не был его "потомком по прямой" даже официально, а во-вторых, он пришел к выводу, что я "в людях хорошо разбираюсь" (на примере Камиллы пришел) и наверное дети Векшина фамилию не опозорят. Да и с мелкими девочками тетешкаться ему быстро понравилось — уж больно забавными были сестренки. Хотя, конечно, "усыновление" выглядело смешно: старшая "дочка" на пять лет младше "отца" с "матерью" — но мы особо "степень родства" не рекламировали и в дворянских ширнармассах Мария Волкова фигурировала как "не очень дальняя родня". Ну а то, что она на стеклозаводике пашет как Карла на галерах — так "это у них фамильное"…

Машку на бал тоже было решено взять, и Камилла даже разрешила ей ногти накрасить ярким лаком. Но ногти — это всего лишь маленький "бантик", а бантик нужно привязывать к чему-то и без него красивому, иначе бантиконоситель будет вызывать не зависть, а жалость. Поэтому я напряг память и Дарью с ее швейной машинкой — и результат меня не разочаровал. Камилле мы соорудили платье, с моей точки зрения очень похожее на платье Одри Хепберн в "Моей прекрасной леди" — то, в котором Элиза Дулитл рассекает на ипподроме. Правда соответствующая шляпка была бы не по сезону — но Камилла прекрасно и без нее выглядела. Машке же платье "досталось" оттуда же, но розовое, "из зимнего сада". Я за неделю узнал много новых и очень интересных речевых оборотов от Дарьи — в особенности после того, как к новым платьям пришлось "изобретать" и новое белье: "традиционное" слишком уж выпирало сквозь довольно обтягивающий шелк…

Но в основном я занимался вопросами доставки нашего дружного коллектива в город: все же до Царицына двадцать с лишним верст и середина января (в пересчете на будущий тут и нынешний в Европе календарь) — холодно, короче. Хорошо еще, что этим вопросом я еще с конца октября немного озабочиваться начал, но все равно, когда утром тридцать первого мы проснулись, Камилла, вдохнув, произнесла:

— Саш, а может мы зря все это затеяли? Работали бы себе спокойно с восьми и до восьми — а потом зато отдыхали бы!

— У нас отпуск! А отпуск чем хорош: на работу можно не к восьми, а к девяти приходить — "остроумно" поделился я с женой бородатой шуткой. — Но мы имеем полное право еще пару часов поспать.

— Ты это Машке скажи — хихикнув, ответила она. — Слышишь, уже дети бегают, значит и позавтракать успели. Сколько сейчас времени?

— Да рано еще, девять…

— Сколько? — Камилла вскочила на ноги. — И ты говоришь, что еще спать можно? Мы же уже проспали!

Да, проспали. На бал, который должен начаться часа в три. Но с женщинами спорить — дело неблагодарное… да и сквозь открытую Камиллой дверь что-то вроде запаха пирожков просачивается, так что пришлось вставать и мне. Пироги в этот раз Дарья напекла в основном мясные — но у нее любые были вкусными, так что я позавтракал с привычным уже чувством радости от вкушаемого. А вот Камилла, похоже, слопала бы и пирог с кирпичной крошкой вместо начинки: девочки были заняты разглядыванием "драгоценностей". Вообще-то красиво, но так увлекаться какими-то стекляшками?

Стекляшки сделала Машка. Ну, оправы к стекляшкам делало человек десять, включая Васю, но вот сами стекла — целиком Машкина работа, и она с самой рани успела сбегать за ними на фабрику, где как раз вчера вечером мастеровые и закончили их вставлять в оправы. Для Камиллы стекла были обычные, бесцветные, а у Машки — розовые (ну, в основном). Я ей рассказал, что разные металлы и их окислы стекла по-разному окрашивают, и наша знатная стеклоделица (с помощью Камиллы в качестве поставщика сырья) провела несколько экспериментов. Оказалось, что с селеном (и кадмием) получается розовое (если добавлять окись селена) или красное (если добавлять чистый металл) стекла. Причем — даже если это добавлять в тяжелое свинцовое стекло. А если такие цветные стекла (именуемые тут флинтглассами) еще и огранить правильно, то две юные дамы будут сиять, как новогодние елки. Вот только объяснить Машке, что браслеты, собранные из двух десятков совершенно разноцветных стекляшек смотрятся не очень гармонично, не удалось.

Зима — это такое время года, когда температура бывает довольно низкой, из-за чего реки иногда покрываются льдом. И мало того, что реки совсем замерзают, но и на земле лежит снег. Причем — даже на городских улицах. И вся наша компания (включая "дедов") отправилась культурно отдыхать на модернизированном "тракторе" прямо до парадного входа в Собрание. Причем сам трактор "модернизировался" не сильно: была снята задняя стенка кабины и вместо нее поставлена кожаная "гармошка", соединяющая кабину с санями-прицепом. Ну, еще поставили электрический стартер, аккумулятор, две электрических фары спереди и четыре — на дуге над кабиной, а все остальное было прежним. А вот прицеп был совершенно новый: над лыжами на листовых рессорах крепился деревянный фургон размером с "Газель" с большими окнами, да и дверь была, как и у маршрутки начала двадцать первого века, сдвижной. По размеру "транспортное средство" все равно получилось компактнее нынешней упряжки, а по комфорту — куда как лучше, да и доехали мы из Ерзовки в Царицын за полчаса.

Бал оказался ровно таким, каким и ожидался. Довольно паршивенький оркестр играл какую-то занудливую музыку (негромко), народ толпился "группами по интересам", периодически эти группы меняя, и время от времени кто-то танцевал. Но больше — пили, да периодически присаживались за столики — слегка закусить и обсудить что-то "важное".

Впрочем, важное тоже обсуждалось. Я, например, очень удачно обсудил предстоящие (наконец) выборы Предводителя с Мельниковым. У него была в уезде своя "группа поддержки" — как-никак он еще был и войсковым старшиной. "Казачество" в лице целых трех человек было на его стороне. Но, честно говоря, победы на выборах это явно не гарантировало — и мой голос (который по положению "давил" все остальные) становился в данном случае очень важным. Я имел возможность "не пропустить конкурента к власти". Да, выбрать Предводителя в одиночку я не мог, но вот если "деды" неожиданно стали бы уездными дворянами… — и мы договорились о том, как пятеро пожилых столичных дворян ВДРУГ станут местными помещиками. Лично меня несколько повеселил тот факт, что в черту "объединенных поместий" войдет целиком и Мамаев бугор (ну не называли еще этот холм курганом).

Проблема решилась — ну а то, как Мельников переведет пару тысяч десятин казенных земель в "неудобные", меня особо не касалось: он профессионал и сам разберется. А еще очень неожиданно удалось на балу и по поводу другой проблемы наметить планы решения. Встретившись с Ястребцевым, я договорился о том, что весной выстрою у себя в городке новую больницу, а Александр Александрович перейдет в нее главным врачом. То есть расписку кровью он мне не передал, но идея ему понравилась — а уж я-то знаю, в какую больницу этот молодой доктор побежит, теряя тапки. Важно было то, что он идею не отверг с ходу, а все прочие врачи, с которыми я пытался беседовать на эту тему, отвергали ее с порога: ладно, на дежурстве в городской больнице мастерового осмотреть-подлечить, а становиться "рабочим доктором" — да ни за что!

Еще я успел пообщаться с Евгением Ивановичем Чаевым, и, надеюсь, знакомство продолжится: сейчас мне от "соседей" очень мало что было нужно. Большую часть металла приходилось везти все же из-за границы и с ним я пока не пересекался — а как конструктор станков он понадобится. Может, кто еще в России сможет сделать это лучше Чаева, но "в той жизни" мне такой уникум не попался.

Камилла (больше по моей наводке) на балу познакомилась и даже "подружилась" с Еленой Андреевной Архангельской. Она познакомилась не только с ней — все же в негласной "табели о женских рангах" Камилла сейчас находилась в самых верхних рядах и "близкое знакомство" было лестно для всех представительниц "света", но Елена Андреевна была специально "подманена" поближе. И основным предметом "нарождающейся дружбы" был всего лишь лак для ногтей (хотя и платье Одри Хепберн без внимания не осталось).

Не зря я поставил нашей стеклоделице шлифовальные круги с электромоторчиками. И совсем не зря попросил Камиллу изготовить пасту из окиси хрома — женские игрушки оказались очень хороши. Потому что самого выдающегося успеха непосредственно на балу достигла именно Машка со своими разноцветными стеклышками. Конечно, браслеты с переливающимися всеми цветами радуги стекляшками смотрелась на мой взгляд дико, но они тут выступили всего лишь своеобразной "витриной". Хотя бал был "дворянский", верхушка местного купечества тоже не оставляла бал вниманием — и молодая дворянка блеском "витрины" привлекла к себе, кроме юных девиц, и более возрастных дам, в основном купеческого сословия. А после столь сияющего "привлечения", пообещав Шешинцевой сделать для нее какой-то гарнитур из "золотого" стекла, я выторговал старый зерновой склад. Раньше вроде как пять тысяч отдавал — а моя "взрослая дочь" его получила буквально за горсть стеклянных бус. Может, стоит наладить выпуск и зеркалец?

Поскольку бал был именно "новогодний", то есть народ прибыл на него с детьми (в том числе и довольно маленькими), закончился он рано. Все мы (провожаемые завистливыми взглядами) погрузились в свое "механическое транспортное средство" и отправились домой уже часов в семь. По дороге Камилла мне неожиданно пожаловалась:

— Меня эти царицынские дамы скоро со свету сживут!

— Когда ты успела с ними поругаться?

— Пока не успела, — мрачно ответила моя дражайшая. — Но уже скоро. Они все просят продать этот лак — а как я им его продам?

— Что, задешево очень просят?

— Да нет, пять рублей за флакон все готовы отдать, а то и больше. И выработать этот лак — дело на полчаса. Но вот где флаконы для них взять?

— А что, Машка отказывается их делать?

— Я не отказываюсь, — встряла "дочка". — Я уже их больше сотни сделала…

— Видишь ли, — снова вступила в разговор Камилла. — Мало лак сделать и разлить по флаконам, надо эти флаконы еще и пробочкой заткнуть!

— И что? — у меня картинка стала проясняться, но следовало уточнить.

— А то, что лак приклеивает все, кроме этого твоего полиэтилена! А мы его уже почти весь истратили…

— Как истратили??

— Ну, с парниковых рам все сняли… я стекла вместо этого сделаю, честное слово! — Машка выглядела очень смущенной.

— А мне сказать не могли?

— А все рано никто этот полиэтилен не продает — ответила Камилла. — Я уже узнавала.

— Ты же химик, сама сделай.

— Саш, ты иногда такой умный становишься, что просто удивительно! — съязвила жена. — Только скажи мне, в какой пробирке мне получить пару тысяч атмосфер давления? И каким образом? Пехманн делал в ружейном стволе, и получал четверть золотника полиэтилена в сутки. А мне нужно сразу фунтов десять — да я два года столько делать буду, да и то, если больше ничем не заниматься!

— Ладно, не ругайся. Я и в самом деле иногда бываю слишком умным. Но если взять четыреххлористый титан, да смешать его с триэтилалюминием, то и при одной атмосфере можно кое-что сделать — да, про это я еще, оказывается, не забыл. — Или ты думаешь, что я эти тысячи атмосфер в Австралии в ночном горшке получал? При тридцати атмосферах вообще замечательно получится, но это уже будет чистый выпендреж.

— Чего-чего взять?

В конце концов пришлось отдать Камилле с Машкой тщательно сберегаемый остаток пакетиков — все же "хорошие отношения с дамами света" пользу приносят несомненную: через них на мужей и отцов давить проще. И, как оказалось, не только в Царицыне.

Новый тысяча восемьсот девяносто девятый год мы встретили весело и с выгодой. Я даже про вырученный Машкой склад не говорю: по прикидкам только трактора должны были до ледохода привезти мне больше "мечтаемого" миллиона рублей. И это при том, что тариф я устанавливал на треть ниже, чем на железной дороге для грузов пятого класса без надбавки за срочность, а возил вдвое быстрее. Не сказать, чтобы местные железнодорожники были очень счастливы… но грузов пока все равно было заметно больше, чем могли перевезти мои трактора и их паровозы вместе взятые.

"Прибыля" нарисовались даже не потому, что на завод перед Рождеством удалось сманить четырех неплохих токарей из Кунавино, и производство моторов утроилось. Почему-то царицынские купцы решили, что если уж "дамские цацки" моя компания делает лучше, чем любые иностранцы, то в "основной работе" у меня вообще все прекрасно. После этого количество дорогих грузов у меня резко выросло, и теперь "трактор" за один рейс до Саратова приносил более сорока рублей, а на ставшей самой популярной линии до Нижнего — больше ста. Благо этой зимой безработных матросов было много.

Как и с железнодорожниками, доходы обозников не изменились: купцы заказывали доставку тех грузов, которые гужевым транспортом перевозить было либо невыгодно, либо невозможно. Вдобавок у меня-то доставка была не "до крыльца", и локальные перевозки от реки до складов оказались очень востребованы — а они, как правило, были в разы дороже дальних. Но мужикам этого было не объяснить, и для защиты от мелких пакостей пришлось каждому трактористу купить револьвер. Что же до крупных — повезло: мужиков, которые сделали прорубь на обычном пути движения тракторов, потерявшие в темноте две упряжи обозники в этой же проруби и утопили. Груз — он ведь чей-то, а конь да верблюд — свой, притом еще и кормилец.

Хотя миллиона рублей у меня все равно не было: деньги тратились практически с той же скоростью, с какой и поступали на счет. "Альпине" делала для меня еще четыре зуборезных станка (все четыре удалось сторговать за девяносто тысяч) и два токарных — по восемнадцать тысяч.

Сто тысяч ушло на создание "товарищества" с Полем Барро. Французский завод изрядно подкосил его бизнес, и я предложил ему гарантированную альтернативу разорению: семьдесят тысяч наличными (за две трети участия в предприятии) с правом полного выкупа через три года за еще пятьдесят тысяч. Тридцать тысяч было вложено в техническое переоснащение завода. Не лучшее вложение — через год этот же завод обошелся бы мне на четверть дешевле, но ждать было нельзя, а альтернативы для литейки просто не было.

Пока не было: на окраине старинного волжского городка Ставрополя удалось прикупить сто сорок десятин земли. Довольно дорого, по тридцать восемь рублей с копейками, но за пять с половиной тысяч я получил неплохую площадку для будущего завода. Достоинством площадки было наличие изрядных запасов годной для выделки кирпича глины. Что же до цемента — так я не поленился скататься в Казань и обстоятельно побеседовать с Генрихом Алоизовичем, после чего "папаша Мюллер" приступил к проектированию нового цементного заводика в Хвалынске: ему очень понравилась задача построить завод годовой мощностью в триста тысяч тонн цемента. Ну и зарплата тоже.

Сосватал я и Севера Капитоныча из Николаева, причем в этот раз Дементьев "сосватался" не один, а приехал с четырьмя рабочими. Все они, конечно, приехали "за зарплатой" — все же специалистам я решил платить пятьдесят рублей (Дементьеву я сразу предложил двести пятьдесят) так как пока больше мне предложить было особо нечего — но теперь у меня образовались "агенты влияния", с помощью которых позже получится сманивать рабочих куда угодно.

А сманивать придётся, и весьма активно. С Рудаковым я обсудил "будущее плоскодонного флота" очень подробно, и теперь в эллинге, кроме кучи заготовок для следующих ферри, стоял очень "экзотический" корпус. В принципе, ничего особо выдающегося: плоскодонка — она плоскодонка и есть. Только это было не "корыто", а именно палубное судно. Речное — высота борта над водой не превышала аршина, как на большинстве речных пароходов, но в остальном для нынешних времен более чем странное: над низкой палубой торчала лишь аршинная же надстройка длиной в семь метров, а над ней — небольшая (меньше метра) рубка. Никаких тебе труб, мачт и прочих "архитектурных излишеств", только два небольших усеченных конуса на носу и корме и четыре вовсе маленьких — по бортам. Хотя место для мачты все же предусматривалось — за рубкой, но и мачта предполагалась низенькая, метра в два высотой, да еще и складная — только огни сигнальные вешать.

Но главное — корпус судна должен был быть сделан из полудюймовой брони, в результате чего судно шести метров шириной и тридцати длиной весило шестьдесят тонн. В него еще предстояло установить два полуторатонных мотора, которые усиленно делались на заводе, затем — заправить десять тонн бензина — и можно было куда-нибудь на нем плыть. Предварительно установив в большие конуса-башни какие-нибудь пушки. А в маленькие — пулеметы.

В движение этот утюг должен был приводиться двумя воистину монструозными моторами, каждый из которых представлял из себя сдвоенный "ЗИЛ-375", точнее, мою "интерпретацию" этого двигателя. От "оригинала" от отличался чугунной головкой цилиндров, большим ходом поршня (сто десять миллиметров) и меньшей компрессией, что позволяло ему работать на шестьдесят шестом бензине. Но в результате мотор должен был давать сил триста — и мне оставалось лишь дождаться альпиновского "длинномерного" токарного станка, чтобы изготовить коленвалы для этих чудищ. Я станки ожидал уже в начале марта, так что надеялся спустить кораблик на воду сразу после ледохода. А Яков Евгеньевич надеялся "продать" новый монитор Флоту — и не без оснований: без вооружения кораблик получался ценой тысяч в восемьдесят (почти вдвое дешевле "Ураганов" — существующих мониторов, построенных тридцать лет назад), а на двух моторах должен был разгоняться километров до двадцати пяти в час (вдвое быстрее прежних) и при этом с полной загрузкой имел осадку в сорок сантиметров (втрое меньше). Я на такое счастье, как "госзаказ", не надеялся, но все равно собирался построить завод для их производства на Амуре: там речные мониторы очень нужны — для охраны будущих моих владений.

Еще летом в гости к деду приехал его давний приятель Леонид Валерьевич Херувимов. Он был не из моряков, а сугубо гражданским человеком и в университете Петербурга служил на той же должности, что и дед в Морской академии, то есть хозяйством заведовал. И не дворницкими метлами и лопатами, а все больше по оснащению аудиторий, лабораторий и прочего именно учебного хозяйства. Ну а поскольку проблемы им приходилось решать близкие, то и в делах они частенько пересекались — а периодически и "оказывали взаимопомощь": ну где, например, взять те же кресла для массовых мероприятий, как не в "дружеском" заведении? В Петербурге давно сложился своеобразный "кружок по интересам", в который входили почти все "завхозы" высших учебных заведений города.

Поэтому Херувимов имел прямой доступ во все столичные институты, и по просьбе деда провел "окучивание" студентов подходящих специальностей. Нам тогда понадобился собственный газовый завод уже очень срочно, а в России таких специалистов можно было найти лишь у железнодорожников.

Теперь, когда вопрос с деньгами вроде как решился, мне понадобилось уже очень много народу с соответствующим образованием. В "той жизни" я всех своих ведущих специалистов знал, и даже знал, где их найти сейчас — но они, в свою очередь, себе сами подыскивали помощников, и времени на это уходило слишком много. А иногда и не находили, тратя усилия и время впустую. Теперь я решил "все делать по науке", поэтому Херувимов, прикинув все выгоды моего предложения, организовал настоящее "кадровое агентство", которое по моим запросам выискивало и инженерно-технический состав, и рабочих профессиональных. Пока — в Петербурге и немножко в Москве, но он собирался открыть отделения агентства и в других городах Империи (а, возможно, и за границей).

Впрочем, рабочих-то набирать пока было легко: среди безработных пока что было достаточно профессионалов. Не высшего класса, но кое-что делать умеющих. Ко мне они шли с охотой: и зарплата довольно приличная, и жилье более чем: семейным я сразу выделял "квартиры", а одиноким "предоставлял общежитие". Дома для рабочих были правда хреновенькие, двухэтажные стиля "баракко" — но с "центральным отоплением" (горячая вода шла от паровых машин), с небольшой, но отдельной кухонькой и — главное — с теплым сортиром. Где в Ергенях водится фаянсовая глина, с еще с "того раза" помнил. Плохенькая и мало — но мне и нужно было тонн пять. А что унитазы получались розово-желтые, так мне их не на стол ставить… Пока и такие сойдут, тем более дома для рабочих скоро будут строиться уже капитальные.

Но это — в будущем, сейчас же у меня "на носу" была посевная — и летний строительный сезон, причем сейчас — так как "сельский" календарь сдвинуть невозможно — посевная была важнее.

Когда-то, давным-давно — еще будучи студентом московского института, я прочитал, что в войну в СССР не было голода, хотя зерна собрали даже меньше, чем в страшный голод тысяча девятьсот двенадцатого года. Не было голода в том смысле, что народ с голоду массово не вымирал — а через год-два, если ничего не сделать, начнет. И через двенадцать лет — тоже.

Интернет-специалисты отсутствие голода объясняли тем, что народ массово выращивал картошку, тем и спасся. В засуху-то картошка тоже не особо растет, так что хотя в "прошлый раз" картошкой из будущего и занимался, спасла она мало кого. Но ведь бывает иногда, что засухи-то и нет!

Грядущий тысяча восемьсот девяносто девятый как раз и был "годом без засухи" — сколь ни странно звучит "грядущий" и "был" в одном предложении. Ладно, путь "будет" — и вдобавок не особо жаркий. Урожай — зерна — вышел так себе, средненький, но неплохой, а вот насчет картошки народ особо не озаботился. Впрочем, несмотря на "массовую рекламу" со стороны в том числе и властей, картошкой крестьяне "не озабочивались" и в любой другой год, рассматривая ее как "мелкое дополнение к рациону" на манер репы или морковки. Есть — хорошо, нет — ну и хрен с ней.

И дело было, как я уже понял, не только в довольно наплевательском отношении "пейзан" ко всему новому. Не было у крестьянина сил и времени картошкой заниматься. Зерно — да, за зерно деньги платят, а кто будет покупать много картошки? Хранится она недолго, стоит копейки, а урожай — крайне невелик. Труда же картофельное поле требует впятеро против пшеничного.

Конечно урожай невелик — ведь если картошку не окучить, да и просто посадить неправильно, то откуда урожаю-то взяться? Поэтому даже "на посадку" картошки было очень мало. СССР в годы войны выжил не потому, что "все вдруг стали умными", а потому что картошки — именно на посадку — вдруг стало много. А много ее стало потому, что в стране стали массово делать искусственный каучук. Из спирта, который добывался из картофельного крахмала. Вавилова, как кто-то объяснял, посадили не "за генетику", а за то, что угробив урожай картошки во всей стране, он оставил Родину без шин и презервативов…

Сейчас "моей" картошкой можно было засадить почти что половину десятины. Неплохой картошкой, с сотки огорода (при хорошем уходе) собирали до шестисот килограмм. Да и в полях, если мне склероз не изменяет, в "прошлый раз" больше трехсот центнеров с гектара собирали — при посадке двух тонн. А у меня сейчас тонна из Ленкорани приехала — так что даже при рекордном урожае запас получится аж триста тонн. Всю страну, конечно, не прокормить…

"Местные" сорта давали в урожайный год раз в десять меньше, а в жару — даже при обильном поливе — кроме ботвы, картошка вообще ничего не даст: Вадим Кудрявцев "тогда" доказал, что при температуре выше двадцати шести градусов картошка только ботву растит. Но Россия большая, на Вологодчине хоть и суховато будет, но температура средняя должна оставаться в районе двадцати двух. Тоже не лучшая погода, но картошка расти будет как бешеная — если найдется, что сажать и чем поливать. А триста тонн — это же можно будет засадить целых полтораста десятин!

Вадима Кудрявцева я отыскал, и он, после полуторачасовой беседы со мной, отбыл в Германию. С кучей денег и простой задачей: купить пару эшелонов высокосортной немецкой картошки. Мытой, протравленной, крупной: был у германца сорт со средним весом картофелины грамм в сто двадцать, и покупать следовало только клубни не меньше ста грамм: резаная картошка растет не хуже целой, а в чем-то даже и лучше. В помощь были направлены и четверо "унтеров" из "Семеновского набора" — но не в Германию, а на Вологодчину, землю арендовать. Меня же ждало иное путешествие…

Глава 7

Александр Андреевич Антоневич сидел на крыльце и курил, прикрыв глаза. Не от солнца, а от мыслей. Таковые же были не самыми веселыми: контракт на строительство мыльного заводика, который он заключил три месяца назад, был аннулирован. Причем шансов получить плату хотя бы за выполненные работы не было, ибо заказчик разорился полностью. И было то весьма печально, поскольку другой работы найти не удавалось уже с год и средства в семье подходили к концу. С голоду, конечно, помирать не придётся — все же некоторые накопления оставались. Но вот мелкие житейские радости видимо придется подсократить.

— Господин Антоневич? — потревожил его раздумья какой-то молодой человек.

— Да, чем могу служить? — ответил Александр, слегка приоткрыв глаз.

— Не чем, а кем. Инженером, если вы согласитесь взяться за строительство завода. Точнее, нескольких заводов.

— Каких заводов? — теперь Антоневич полностью открыл глаза и взглянул на визитёра.

— Разных. Мне на текущий момент нужно построить один содовый завод, два химических и две верфи. Больших — а еще хорошо бы с дюжину маленьких заводиков поставить.

— Интересное разнообразие. А почему вы с этим обратились ко мне?

— Потому что я вас знаю, — ответил молодой человек. Саша попытался вспомнить, где они могли познакомиться, Но на ум ничего не приходило. — Вот Вы меня не знаете. Но это поправимо.

— И что же Вам про мою персону известно?

— Ну… Лентяй, лоботряс каких мало, а потому, чтобы было время для безделья и лени, работу выполняете довольно быстро и очень хорошо. Быстро, чтобы было время лениться, а хорошо, чтобы к вам потом не приставали с просьбами починить или исправить что-то. А если получится, то вы просто найдете кого-то, кто работу выполнит, — и меня это устраивает. Так что, в отличие от простого трудолюбивого и не ленивого инженера, мои заводы Вы отстроите за год.

— При окладе?

— Для начала, думаю, тысяча рублей в месяц.

— Интересное начало… а когда приступать?

— Вчера.

— Мне нравится ваш подход к людям. Тогда я задам вам один вопрос: а вчерашний оклад мне сегодня уже получить можно? А то у меня, видите ли, как-то внезапно закончились наличные, а в банк идти, как вы сами знаете, лень…

— Вот вам подъемные, пятьсот рублей, — с легкой улыбкой ответил гость, протягивая тугой рулончик с крупными банкнотами. Как будто вся эта мизансцена была заранее подготовлена.

— Так вы не шутите? — сообразил Александр Андреевич.

— Какие уж тут шутки! Я, между прочим, три дня на дорогу к вам потратил. Для начала вам нужно съездить в Воронеж, купить там подходящий участок земли — я покажу на карте, какие подходят, и поставить там завод по производству серной кислоты мощностью, скажем, сто тысяч тонн в год.

— Сколько?

— Э-э-э… Шесть с половиной миллионов пудов. Через полгода завод должен уже работать, время пошло. В Воронеже к тестю моему обратитесь — он подскажет, с кем и как говорить о покупке земли. Где можно купить нужное оборудование, я скажу — и что будет необходимо сделать самим, тоже скажу. Ну чего, может пройдем в дом и посмотрим карту?

Хозяин дома поднялся и, провожая гостя в комнату, пытался припомнить: шесть миллионов пудов — это во сколько раз больше нынешнего российского производства? И лишь когда гость, усевшись у стола, стал доставать из красивого портфеля бумаги, у хозяина возникла короткая мысль:

— А зачем ему столько?

Впрочем, после уже беглого просмотра бумаг мысль окончательно испарилась, а в жилах закипел адреналин: похоже, что предлагаемое строительство самого большого в Европе завода будет лишь крошечной частью невероятно интересной работы.

Перед тем, как отправиться в путь, надлежало заложить основы строительной промышленности — как комплекса, а не того разброда и шатания, что царил в нынешней российской промышленности. Семёнов, конечно, возведением судостроительного завода занимался с интересом, но заниматься в деталях сразу кучей проектов было ему не под силу. Поэтому он, после недолгих разговоров и прикидок занял должность более "титулованную" генерального директора "Общества компаний Семёнова", каковых было уже три. Причём в директора последней, созданной для строительства цехов и иже с ними, вызвался — что меня удивило — Константин Константинович Васильев, всего год назад занявший должность городского инженера в Царицыне.

— У вас, Александр Владимирович, — объяснил он мне причину, толкнувшую его на увольнение с прежней (и весьма почетной) должности — мало того, что работа интересная. Работа у вас на большую перспективу видится, а в городе чем я занят? Сижу, неделю смотрю на проект избы, потом с умным видом даю разрешение на ее строительство. Зная, что все равно построят по-своему. Про канализацию в городе уже лет шесть как говорят, и еще столько же пройдет, пока не решатся ее строить, — а вы делом заняты. Даже пару лет у вас поработать — и то пользы для себя получу больше, чем за десять лет в городе…

Что бы он сказал, узнав, что канализацию и через пятнадцать лет все еще будут собираться строить? Да и то, если звезды правильно лягут.

— До вас, наверное, слухи о моих окладах дошли?

— Дошли, — улыбнулся Васильев, — но вы не беспокойтесь, Федя и раньше приврать любил. Мне важнее слова Мешкова, что вам заводские цеха строить нужно, вот я и решил попробовать свои уменья предложить. Я тут принес показать старые, студенческие еще, работы. Не желаете взглянуть?

Никогда я не привыкну к современным строительным чертежам. Их бы в картинные галереи вешать — каждый кирпичик, каждая планочка на двери прорисована, и все в цвете. Сколько же трудов на это рисование положено? А выглядит очень красиво. И — функционально.

— Ну что же, мне нравится. Только давайте-ка договоримся вот о чем: эти картинки безусловно отнимают массу времени, а мне оно очень дорого. Вы будете рисовать лишь эскизы, а чертежи — инженерные чертежи — будете поручать чертежникам. А вот так, в цвете и с кустиками вокруг мы будем уже готовые здания разглядывать. Потому что этим летом мне нужно построить четыре в общем-то одинаковых цеха для судостроительного завода и шесть — тоже одинаковых, но других — для механического. И два уникальных цеха, один — очень длинный, а другой — другой тоже длинный, я чуть позже расскажу. Вот этот, — я показал на один из чертежей, — мне нравится, для механического завода подойдет. И таких, только размером сто на тридцать метров надо поставить шесть штук. Только они должны быть двухэтажными, — и, увидев на лице Васильева крайнюю степень удивления, смешанного с возмущением, добавил: — Я понимаю, одному вам не справиться со всем этим. Так что предлагаю вам должность директора и главного инженера треста, скажем "Промстрой" — а вы уже сами и техников себе подберете, и рабочих наймете. Договорились? Да, Чернов про оклад не врал, тысяча рублей в месяц и бесплатное жилье. Ну и прочее всё.

После того, как СМУ были подготовлены к работе, я отправился в Тульскую губернию, Епифанский уезд, в знакомую мне небольшую деревеньку. Сначала, "по пути", заскочив в Епифань — где выкупил (переплатив, правда, вполовину) тоже уже знакомое поместье — и с купчей на землю наведался в Бело Озеро, где сразу же направился к местному старосте.

Серафим Петрович Болотин встретил меня неласково — в особенности после ознакомления с купчей. И с прилагающейся к оной выпиской из архива уезда, подтверждающей, что право аренды покосов истекло более десяти лет назад. Но я-то пришел не гнать крестьян с земли, так что мужик, выслушав мои предложения, предложил "чайку откушать, пока он подумает" и, пока бабы ставили самовар, куда-то увеялся. А через полчаса — вернулся в избу с тремя другими мужиками:

— Вы уж извините, Ляксандр Владимирыч, я-то вас уже слышал, а вот обчество мне не верют. Так что, с вашего позволения, я снова слова ваши повторю, а вы уж окажите любезность, докажите али поправьте меня, если в чем ошибся.

Вспомнив, что на местном диалекте "докажите" означает "подтвердите", я согласился.

— Сталбыть, ваше предложение суть передать вам все земли общины в полное управление на пять лет, за что в деревне всяк будет сыт, одет и обут все время — при работе должной, конечно. И работу, говорите, мы сами справлять будем — ваши же будут только советы, что и как сеять да убирать. За что и сенокосы ваши останутся нам в пользование, а уж ежели неурожай какой али засуха, то вы прокормом всю деревню обеспечите и голоду не допустите. Особливо озаботясь о стариках, дитятках и прочих сирых да убогих, так?

— Так, да не совсем. Ещё раз скажу: голоду в деревне не будет, верно. И работать вы будете от зари и до зари — впрочем, как и раньше работали. Вот только я ещё в работах машинами помогу, не только советами — и в хороший год урожаи будут как бы не вдвое больше прежнего. Но треть урожаев вы мне за то отдадите бесплатно, за использование машин такая плата будет, а ежели еще избытки у вас останутся — то продадите мне по справедливой цене и более никому. Если же год неурожайный будет, то и зерна добавлю, и прочего всего — снова скажу, голода не будет. А ещё я тут фабрику небольшую поставлю, и никого в отхожие промыслы в эти пять лет пускать не буду: работы всем и в деревне хватит, и денег заработаете больше, чем на промысле. Да и доктора пришлю, всех, кто болеет чем — лечить будем. А… есть у вас Степан Рогожин? — вот его дочь старшую на фельдшера обучим.

— Ну я Степан… — пробасил как-то неуверенно один из мужиков. — А чего Верку-то? И за учёбу чем платить нужно будет?

— Бесплатно обучим. А другие-до девки в деревне грамоте обученные есть? Не мелкота какая да незамужние?

Девицу эту я случайно вспомнил: в "той жизни" за "первым добровольным колхозом" я все же присматривал. Правда сейчас "игры со временем" сыграли забавную шутку: девице хорошо если двенадцать нынче исполнилось… но "раньше сядешь — раньше выйдешь", и, если "тогда" она стала приличной медсестрой, то сейчас и до фельдшера времени хватит обучить. А может и до настоящего врача…

Мужики спорили еще часа три, но под конец Серафим подвел итог мужицким сомнениям, задав простой вопрос:

— А чем ты, барин, докажешь, что не обманешь нас?

— Да тем, что никаких договоров на бумаге я подписывать с вами не буду. Если согласны — так и говорите, я сразу же помогать вам начну. А не понравится — опять скажете, и мы разойдемся миром. Подтверждением же на этот год будут пять тысяч рублей, что я нынче же — как раз успеем, ежели сейчас поедем — положу в контору в Епифани в пользу деревни. Ежели урожая не случится — деньги получите.

— Ну тогда поехали, чего сидим-то?

— Договорились?

— Да. Поехали в Епифань, барин.

Я внимательно посмотрел на оставшихся мужиков.

— Серафим верно сказал, он тут староста: как сказал, так и будет — поняв мой взгляд, ответил Степан. Двое оставшихся лишь молча кивнули головами.

— Вот и прекрасно. Посему получи, Серафим, еще пятьсот рублей — ты же вроде грамотный? — и список, что на эти деньги первым делом купить. А людей, которые что делать скажут, я через недельку пришлю…

Помня об очень странной для нынешнего времени неформальной структуре белозерской общины, я, в общем-то, почти не сомневался в результате этих переговоров, так что нанятый агроном уже ждал меня в Туле. Что же до "доктора", то я собирался прислать сюда Ястребцева: Сан Саныч, получив буквально из моих рук "всероссийскую славу" благодаря "линементу Ястребцева", был всегда готов оказать мне практически любую услугу. Тем более, что и с финансовой точки зрения у него теперь проблем не было: благодаря учиненному (с моей помощью) заводика по производству уже "бальзама Ястребцева" (в девичестве — "Звездочки") собственно медициной он теперь занимался из профессионального интереса: ну кто же мог догадаться, что бальзам так хорошо снимает зуд от укусов клопов? А ведь дом без клопов представить себе невозможно…

Мне же "колхоз имени Бела Озера" был нужен не для извлечения каких-то сверхприбылей: ну чего взять-то с деревни в полтораста жителей? Но из него я собирался сделать "демонстрационный образец" той самой "удочки", которую я, по мнению Водянинова, нес вместо "рыбы". В прошлый раз я все же тащил, как оказалось, именно рыбу, но сейчас у меня было понимание того, что народу нужно на самом деле — да и "немецкой" картошки на посадку в следующем году можно будет тут вырастить. А то, что под деревней лежит огромный пласт угля…

Сельское хозяйство — это очень важно в голодающей стране. Но я уже убедился: при существующей системе можно сколько угодно его улучшать, но крестьяне от этого сытыми не станут: всё уйдет за рубеж за стеклянные бусы и зеркальца для барыг и князей. И чтобы страну все же накормить, необходимо "бусы и зеркальца" делать на месте — а для этого нужна собственная промышленность.

Ведь никто из промышленников кормить народ не будет по той простой причине, что промышленникам на народ плевать. Народ для них лишь "потребитель продукции", но так как русский мужик an masse был беден, то и продукция делалась по принципу "чтоб подешевле". Хреновая продукция — и потому что-то приличное было в России в основном иностранным. А чтобы иностранное чего-то купить, нужно было иностранцам чего-то продать — и, поскольку продавать было нечего (из той же хреновой промышленной продукции), то выгребались запасы продуктов у крестьян.

Я где-то читал, что колхозы дали возможность деревне жить лучше хотя бы потому, что объединив свои невеликие капиталы крестьяне стали в состоянии приобретать современные орудия труда, что увеличило урожаи. Наверное, это было верно отмечено — ведь в моих "прошлоразовых колхозах" урожаи вдвое превышали "средние по стране". Правда, трактора я в колхозы не продавал — но продавал иностранцам, и там урожаи точно повысились. И спрос на русское зерно… Да и, вдобавок, я несколько недооценил крестьянскую "благодарность".

Так что немножко денег было потрачено и на сельское хозяйство. Как и раньше, купил шайров на Михайловском заводе, привез уже пятерых клейдесдалей — лошадки всяко пригодятся, тем более такие. И сельхозорудий купил с запасом: в Ростове, оказывается, делали и трехкорпусные плуги, но лишь на заказ — вот я и заказал полста штук. В общем-то, пока пахать и негде особо было, а для уже имеющихся угодий хватит. И, чтобы не отвлекаться на "мелочевку", заниматься сельским хозяйством я отправил сразу четырех агрономов, нанятых (за удивившие их деньги) Херувимовым непосредственно из сельхозакадемии.

Им работы теперь точно хватит: Феофанов, к моему удивлению, в Ленкорани развернулся не на шутку. Мало того, что пшеницы вырастил больше тонны, так еще семян морковки и капусты прислал почти по фунтовой банке. Про редиску я уже не говорю — её он ведро прислал. Семян в смысле, прямо в ведре и прислал. Причем проделал он все это, даже особо не напрягаясь: быстро выяснив, что талышские крестьяне за три рубля в месяц готовы пахать спины не разгибая, а в огородничестве ему мало чем уступают, он быстренько переложил основную тяжесть работы на местное население, а сам… Ну, от проснувшейся вдруг у него тяги к путешествиям тоже бывает польза: гору-то рутиловую в Нахичевани он мне купил, полностью выполнив порученное ему дело.

Но лично мне некогда было пахать и сеять: в середине марта из Австрии досрочно пришли сразу три станка. Два зуборезных и один токарный. Видимо, австрийцы всерьез приняли мое заявление, что "этим заказом они от меня не отделаются", а первые признаки кризиса уже успели проявиться. Заодно сэкономили и на посылке в Россию наладчиков: все станки монтировались одной бригадой.

Пока все эти станки работали "на паровом ходу" — некогда их переделывать было. Совсем некогда — и за токарный станок я встал сам. Василий, конечно, его быстро освоит — но все же не сразу, а я с этим станком уже был знаком. Неплохо, как оказалось, знаком — коленвал к мотору-монстру сделал всего за неделю, испортив лишь три заготовки. А второй — вообще за четыре дня (и со второй попытки), так что в середине апреля была надежда спустить на воду готовый монитор.

А пока на стапелях быстро собирались ферри — за зиму корпусных секций было сделано шестнадцать комплектов. Заодно удалось подготовить и полсотни сварщиков, и теперь на каждом из двух стапелей судно собиралось за неделю: два уже были собраны и ждали, когда ледоход пройдет. И в Калаче на берегу ставился еще один стапель: Дон пересыхает еще быстрее чем Волга, а грузов на Дону пожалуй даже больше перевозить надо.

Конечно, можно было кораблики и дешевле делать, вот только рабочих на заводе было сейчас как бы не втрое больше необходимого. Причина была проста: с моей точки зрения три четверти этих "профессиональных рабочих" были рукожопыми дебилами. Ладно Вася или тем более Оля — даже я болт для крепления мотора делал на токарном станке за пятнадцать минут. А вот "профессиональный токарь" с Сормовского завода тратил на это больше часа. В общем-то, понятно почему: ну не доводилось ему раньше работать на станке с электромотором. А еще он считать не умел, и поэтому вместо того, чтобы сразу после чернового прогона выставить нужный размер, он раз пять "потихоньку" обтачивал злополучный болт, пока не "угадывал". Пришлось объявить, что все, кто считать до зимы не научится, будет уволен нахрен — но ведь пришлось и вечернюю школу для рабочих устраивать. Благо, бездельничающих выпускников гимназии в Царицыне хватало…

В конце марта случилось знаковое событие в жизни города: Мельникова все-таки выбрали Предводителем. Лично для меня это дало очень ощутимую выгоду, хотя ни разу не финансовую: Волковы (в моем лице и лице деда) были внесены с его подачи в "Родословную дворянскую книгу" Саратовской губернии. Вроде бы и пустячок, но легальность моя достигла максимума. Почти — я все же не забывал того, что мне написал Сергей Игнатьевич, ни на минуту. Но пока на стопроцентную легальность времени нет, так что подождем: надеюсь, никто по стопам Водянинова в этой жизни не пойдет. Да я вроде и повода не подавал…

Вдобавок народ особо лично мной и не "интересовался" — ну подумаешь, внучатый племянник какого-то богатенького военного моряка, который переехал в город с толпой таких же богатеньких приятелей… Но, с учетом моих далеко идущих планов, определенный "интерес" мне бы пригодился — и пришлось заняться его формированием — в "нужном ключе".

Все же в городе было и дворян много, и небедных (а потому достаточно влиятельных) купцов — и с ними стоило "подружиться". А "дружба" с таким народом очень сильно определяется все же деньгами, и, особенно, перспективами их получения в изрядных количествах. Проблемой местной "элиты" было то, что основные деньги были сосредоточены у зерноторговцев (которые друг другу готовы были глотки перегрызть) и у французов — которые "местных" ни в грош не ставили. Так что перспектив преуспеть у большинства дворян и мелких купцов было немного — если ничего не менять. И моя идея учредить в Царицыне "частное инженерное училище" нашла широкий отклик. Тем более, что выстроить здание института я предложил за свой счет, а в качестве "оплаты за обучение" принимал "услуги": пусть как раз рабочих в вечерних школах и поучат грамоте да арифметике.

В конце апреля я быстренько скатался в Оршу — снова "по старым следам". Антоневич после моего визита к нему отправился в Воронеж, а я — обратно в Царицын: там десятого мая предстояла демонстрация монитора военным. Рудаков через своих знакомых как-то договорился, и для изучения нового судна должна была приехать небольшая комиссия. А мне было где ее встретить: в марте, как только сошел снег, началось строительство жилых домов. Для рабочих строилось сразу четыре дома, а еще два — для инженеров. Временных, на скорую руку, которым в будущем предстояло стать гостиницами, но один "инженерный" дом выстроить уже успели — и очень вовремя, потому что в составе комиссии очень неожиданно оказался контр-адмирал Безобразов Петр Алексеевич, и неплохое жилье оказалось весьма кстати. С его родственником я раньше встречался — через четыре года, в тысяча девятьсот третьем году… да, звучит странно. Но Александр Михайлович был если не умный, то хитрый. А этот был упертый.

Петр Алексеевич приехал как начштаба Кронштадтского порта — там как раз мониторы класса "Ураган" использовались для "противодействия вражеским силам", причем под личным его руководством. В акватории порта использовались, между прочим. Я почему это особо упоминаю: монитор Рудакова был "отвергнут" по той причине, что на корабле была лишь одна, вдобавок крошечная, каюта для офицеров. Прочие параметры корабля даже не обсуждались… зря я Безобразову лучшую квартирку предоставил.

Рудаков конечно очень расстроился по этому поводу. Я его, как мог, утешал:

— Ну что вы, Яков Евгеньевич, мы все равно корабли эти строить будем. Причем много строить, нам на Дальнем Востоке они очень пригодятся. Ведь тех же китайцев приструнить придется, или японцев…

— А что толку-то строить? Военмор пушек для них не даст! А зачем монитор без пушек нужен?

Вообще-то корабль проектировался Рудаковым под пушки Канэ, стодвадцатимиллиметровые. Но эти пушки действительно делались только для конкретных кораблей — причем исключительно в России, так что это действительно могло стать проблемой.

— Яков Евгеньевич, так мы сами для них орудия сделаем. И лучше, чем французские.

— И кто этим будет заниматься?

— Вы очень верно вопрос поставили. Случайно не знаете, где подходящие инженеры водятся?

Глава 8

Пётр Сергеевич Кузьмин был заинтригован. Конечно, то, о чем просил этот молодой человек, выстроить можно — и Пётр Сергеевич уже почти придумал, как. Но зачем? Ведь с точки зрения пожилого и весьма грамотного инженера-металлурга чугун такой обработкой можно лишь испортить. Не обязательно, впрочем, испортить — но пользы от этого он не видел, а встать это должно было в очень немалую копеечку. А молодой человек явно предстоящие затраты напрасными не считал…

Вообще предстоящая работа была странной. Сначала к нему, отошедшему (хотя и против желания) от дел инженеру приехал этот Антоневич — и предложил вернуться к работе. Что Кузьмина порадовало: все же приятно осознавать, что кто-то твою работу оценил по достоинству. Но когда они вместе прибыли в Царицын — чтобы окончательно обсудить детали строительства с главным заказчиком, то Пётр Сергеевич решил было, что судьба посмеялась над ним:

— Мне такой завод вообще не нужен, — заявил (неожиданно) молодой человек, этим заказчиком и оказавшийся.

Кузьмин даже вспылил и решил немедленно уехать, но юноша поймал его буквально за рукав и уточнил:

— Мне нужен уже другой завод. Не смотрите так на Сашу, он не знал — у меня просто немного поменялись планы. Правда, денег на строительство пока нет. И сейчас единственно ваш опыт и знания помогут составить план строительства завода так, чтобы и работа началась вовремя, и зимой — когда все деньги появятся, можно было достроить всё недостающее…

Опыт у Кузьмина действительно был немалый, так что и план работ получилось наметить приемлемый: за пару месяцев — строительство двух небольших доменных печей и (что особенно порадовало Кузьмина) "опытовой" двухванной печи для выплавки стали. "Большую" домну и настоящий мартен предстояло поднять за зиму — но еще одна печь поставила Петра Сергеевича в тупик:

— Вы хотите сказать, для перегрева стали?

— Нет, именно чугуна. И именно до тысячи шестисот пятидесяти градусов. Вот только в течение какого времени, я заранее не скажу. Давайте для начала предположим, что перегревать будем часа два…

— Поверьте моему опыту, это никому не нужно…

— Мне нужно.

— Этим вы просто испортите плавку…

— Уверен, что нет. Впрочем, вы и сами все увидите — когда печь заработает.

Почти тридцать лет опыта в черной металлургии так и не навели Петра Сергеевича на мысль, что же хотел этот молодой человек получить в результате. И узнать это можно было лишь одним способом: построить заказанное и посмотреть.

Кузьмин невидящим взглядом скользнул по окну купе, несущего его к месту работы, и в который раз стал прикидывать, как бы сделать эту загадочную печь.

Рудакова мне удалось немного успокоить, но все равно было обидно. Нет, не из-за того, что теперь придется строить мониторы за свой счет. У меня эти корабли предполагались стать "символом сметания сословной структуры общества". Ведь на том же флоте офицеры-технари ("краснокантники", форма у технарей была с красной выпушкой) никогда, ни при каких условиях не могли стать командиром хоть самого захудалого, но боевого корабля. Никогда — а вот на мониторе командиром мог стать только технарь: на нем не было места, чтобы бесплатно возить "капитана-стратега".

А это был бы прорыв, и весьма серьезный: многие из технарей, не овладевавших долгие годы искусством вождения парусных судов, в боевых условиях могли дать сто очков форы "флотоводцам" из дворян. Да те же мичманы, что в прошлый раз на крошечных траулерах, грамотно спланировав атаку, крейсер утопили. Их бы на мостики серьезных кораблей — и, глядишь, в России слово "Цусима" произносилось бы с гордостью… Ну да ладно, еще, как говорится, не вечер.

Десятипудовая бочка керосина у Нобелей стоила пять рублей ровно. А такая же бочка, но пустая, стоила два рубля тридцать копеек. Поэтому керосин в разлив шел по двадцать пять копеек за пуд — если покупать его цистернами. Собственно, именно ценой русские нефтепромышленники почти задавили американскую "Стандард Ойл" — у тех керосин дешевле пяти центов за галлон как-то не получался.

Однако русский мужик (если он жил не рядом с нефтезаводом) платил за керосин хорошо если гривенник за бутылку — и оплачивал он не только транспорт, но и бочку, которая после использования годилась разве что на дрова.

Мне же нужно было сварщиков готовить — и лучше это было делать вовсе не за свой счёт. Так что когда я предложил Нобелевскому заводу двухсотлитровые стальные бочки по три рубля, там думали очень недолго. Бочки считай что и не протекали, не впитывали, как деревянные, керосин — но главным было то, что теперь покупатель полной бочки за пять с полтиной мог ее уже пустую за два рубля с полтиной вернуть. Мог, конечно, и не возвращать — ну да какой купец откажется от экономии в сорок процентов?

Мне же бочка обходилась дешевле: полтора пуда листовой стали с соседнего завода стоили меньше двух рублей, гривенник уходил на краску. И семь копеек — на зарплату: бригада из сорока человек делала шесть сотен бочек за смену. Конечно, правильнее было бы учесть и расходы на электричество, и на силикатный клей для электродов. И даже на муку для них же — но так как бочки варились в ночную смену, когда не варились корабли, то бочки я продавал все же не в убыток.

Потому что по контракту, который был заключен сразу на три года, я получал право забирать на Нобелевских заводах бензин и лигроин — бесплатно. Правда, в свою тару и из расчета двести литров за каждую поставленную бочку. Думаю, честная сделка: и бензин, и лигроин сейчас попросту сжигались (официально — а неофициально большей частью просто выливались в тихом месте в землю).

Заведовать сварщиками стал человек вполне профессиональный: мичман-электрик в отставке из Петербурга — его Рудаков нашел. Сваркой он, понятное дело, никогда не занимался — а вот в электрических машинах разбирался хорошо. Ну а когда Яков Евгеньевич его ознакомил с задачей (про бочки тогда еще и разговоров не было), он подумал, уехал в Петербург, а через неделю вернулся с дюжиной отставных же матросов, ранее как раз с электричеством и работавших. Эти ребята обучились относительно быстро, ну а когда речь зашла о подготовке новых специалистов из местных крестьян, идея с бочками и возникла.

Когда появляется специалист в каком-то деле — дело сразу идет хорошо. Впрочем, я это и раньше знал — да и сейчас очень даже имел в виду.

Первого июня ко мне приехал Гаврилов, а четвертого — и Иванов. Африканыч задержался потому, что письма мои счел чьей-то неумной шуткой, и пришлось к нему специальных гонцов посылать — но после того, как эти два "кадра" встретились и я объяснил в целом, что от них ожидается, эта парочка засела на целый день в столовой на первом этаже "инженерной гостиницы" и принялась бурно обсуждать мои предложения. И по результатам этого обсуждения отправились в Калугу (Гаврилов) и Саратов (Иванов).

Этим двоим (как, впрочем, и всем "старым" инженерам) оклад я предлагал тысячный. Молодёжи зарплата назначалась поменьше, в двести пятьдесят рублей — хотя и это было втрое выше средней по стране зарплаты молодых инженеров, причем я заранее предупреждал каждого, что при неудовлетворительной работе выгоню без промедления и с "волчьим билетом". За неделю приехали двадцать два человека, из которых четверо на моих условиях работать отказались (про зарплату я говорил в последнюю очередь), а двоих я сам не взял: гонористые больно. Жалко, как раз эту пару я предполагал поставить на строительство гидролизных заводов, ну да ими запас инженеров в стране не исчерпывался.

Кроме выпускников институтов, Леонид Валерьевич прислал мне еще одного специалиста. Василий Кузовкин инженером не был, он даже реальное не закончил, хотя три года и отучился. А затем он лет десять работал на дноуглубительных работах в порту. Херувимов его встретил случайно: дноуглубитель пришел в университет, чтобы получить помощь в расчете какой-то землечерпалки — и, после встречи с моим "хедхантером" отправился не в порт, а в Царицын. Ну а теперь путь его лежал в Ростов — не на Дону, а в Великий: пока мы разговаривали о его механизме, я кое-что вспомнил…

Троих же инженеров из этого "пополнения" я посадил на изготовление тракторов. "Зимние трактора" конечно в состоянии заменить пару волов — но разве что на тракте, таская арбу: коробка передач для пахоты не годилась. Да и моторы у них летом перегреваться должны со страшной силой — так что сельскохозяйственные машины пришлось делать заново. С двухцилиндровым мотором, с нормальной низкоскоростной коробкой. К пахоте их планировалось сделать этих штук двадцать, ну а там — как получится. По моим воспоминаниям первая половина лета была с дождями, и на снова приобретенном "поле" за Волгой можно было надеяться на относительно неплохой урожай — но его все равно на всё не хватит, так что и пупок рвать надобности нет.

Жена у меня оказалась просто умницей. Ну и опыт в налаживании мыльного производства помог: мыло "ДДТ" с апреля выпускалось по пять пудов в сутки силами всего двух человек. Вши — они никого не радуют, а заразы мне не надо. Да и не только мне, по пятаку за стограммовый кусок мыло разлеталось мгновенно. Но дело не в тех копейках, которые за него выручались: важнее было то, что в уезде со вшами было почти покончено. И народ это оценил, а потому летом планировалось выручку с мыла поднять тысяч до двадцати в месяц — а это уже внимания заслуживает.

Но главное, Камилла снова придумала как делать искусственный каучук из спирта. Про то, какие нужны для этого дела катализаторы и какие процессы нужно использовать я давно и крепко забыл. А Камилла их придумала заново (точнее, снова вспомнила ранее прочитанное где-то), и теперь сразу трое выпускников Фаворского строили небольшой каучуковый заводик.

А Саша Антоневич снова сообразил — еще до пуска первой очереди "кислотного завода" — что уж больно много получится чистой окиси железа — и примчался в Царицын обсудить этот вопрос. Впрочем, всё обсуждение свелось к утверждению найденной Сашей кандидатуры на роль главного металлурга — обсуждать саму идею вообще смысла не имело.

Оказывается в Луганске проживает некий Петр Сергеевич Кузьмин, который еще с Александром Износковым работал — с тем самым, который вообще первый мартен в России поставил. Но фантазии у Кузьмина было больше, и он проектировал свои печи, мало придерживаясь "канона". В результате пять лет назад он начал строить у заказчика печь совсем иной конструкции, нежели была заказана — и заказчик (какой-то уральский заводчик), узнав про это, Петра Сергеевича попросту выгнал. С тех пор Кузьмин жил в Луганске, в доме, оставшимся от родителей, и никем на работу не приглашался по причине репутации "бунтовщика". Так как сам Антоневич тоже такому описанию соответствовал, общий язык пятидесятипятилетний Кузьмин и тридцатилетний Саша нашли сразу.

— С Кузьминым ты сам договариваться будешь?

— Я-то договорюсь, ты вот тут посмотри — он примерную смету написал. Получается сначала шестьсот сорок тысяч рублей без малого. У тебя столько есть?

Шестисот тысяч у меня не было. И без металлургического завода нужно было очень много чего построить — деньги тратились сразу по поступлении. А то внезапно ломался дорогой инструмент, то поставщиков приходили бракованные изделия — так что теперь большую часть времени приходилось сидеть дома и считать, считать, считать… За расчетами я просто не успевал заниматься нужными разработками, приходилось все бросать и бежать на завод решать какие-то технические проблемы — и даже "деды" заметили, что скоро я на людей бросаться начну.

— Александр, — вдруг обратился ко мне Семенов после того, как я наорал на Олю, пришедшую что-то уточнить по поводу нового мотора. — Мне кажется, что вы очень непродуктивно тратите своё время. Я понимаю, что изрядная часть ваших финансов весьма и весьма конфиденциальна… но неужели в Царицыне нет заслуживающих доверия счетоводов?

Честно говоря, в этот раз я упорно отгонял от себя любые мысли о Мышке. И не потому, что когда-то она уже "была моей женой" — просто боялся встретить ее после того, как вез то, что от неё осталось, в тесном салоне самолёта. Но наверное все же зря боялся, да теперь и не будут ее убивать… Однако Валентин Павлович продолжил:

— Я давеча в городе разговаривал с отставными офицерами, так мне сказали будто в Царицыне живет вполне годный для вас господин. Тоже отставник, но из финансовой службы Армии. Я думаю, что офицерское достоинство вполне доверия заслуживает…

Водянинов! Это была просто какая-то ментальная блокировка: для меня Сергей Игнатьевич не присутствовал в этом мире потому что я лично проводил его в последний путь. А ведь этого еще не случилось — и не случится еще долго (в особенности, если тогда Ястребцев верно диагноз определил).

К Сергею Игнатьевичу я отправился вместе с Семеновым — все же один я почему-то боялся. И, в общем-то правильно поступил: Водянинов выслушал мое предложение молча, потом просто ответил "Нет" и предложил на этом разговор закончить. Но Валентин Павлович не зря был военным: для него "приказ командования" был тем, что не исполнить невозможно — и еще через полчаса просто капитан сдался перед капитаном второго ранга. Может и не окончательно, но он хотя бы согласился поехать "посмотреть бумаги". И по дороге я окончательно перестал бояться "прошлого будущего": извинившись перед спутниками за небольшую задержку, я завернул к маленькому домику на окраине. Сердце, впрочем, слегка сбойнуло, когда я подошел в смутно знакомой двери, но я постарался успокоиться и постучал…

С приходом Водянинова и Мышки жизнь (финансовая) стала быстро налаживаться. Не потому, что доходы вдруг резко возросли, а потому что оказалось, что на счетах у меня "зависали" огромные суммы. То есть реально обнаружился "оперативный резерв" тысяч в двести рублей, который раньше казался недоступным из-за того, что деньги тратились со счетов в одних банках, а поступали в значительной части на другие — и перемещение их с места на место занимало слишком много времени.

А двести тысяч — это не очень много, но достаточно, чтобы изрядно ускорить сразу несколько проектов. Например, получилось выделить приличную сумму Кузьмину на строительство металлургического завода. А еще у немцев Камилла купила установку по производству краски индиго. В качестве очередного "довеска" к нашему газовому заводу.

Наверное, такого газового завода в мире больше не было. Во-первых, он работал на коксе, а не на угле, как все прочие — и кокс выделывался тут же, на новенькой (хотя и довольно скромной по размеру) коксовой батарее. Небольшой, но кокса на светильный газ хватало. А вот коксовый газ Камилла использовала на все двести процентов — собственно из-за него батарея-то и строилась. Из газа извлекались аммиак, фенол, нафталин, пропилен, бутан, пропан… даже угарный газ шел в дело. И только метан шел "в трубу" — на кухни жилого городка и прочие отопительные нужды.

Хуже было с продукцией собственно газовой установки, ведь там вырабатывались в основном чистый водород и угарный газ. С угарным газом понятно — Камилла из него этилен добывала, но и водород был для моей жены лишь "ценным химическим сырьем". Конечно, кое-что у нее "отбирала" Машка — стекольная мастерская сейчас насчитывала уже полсотни рабочих. Но существенная часть водорода уходила на переработку мазута. Гидрокрекинг — могучая штука (в качестве производства химического сырья…) Ну и попутно производился хороший бензин, масло моторное — но это мелочи, не заслуживающие внимания настоящего химика.

Зато моего внимания более чем заслуживающего. В серию наконец пошел восьмицилиндровый бензиновый мотор — получился он чуть больше ста шестидесяти "лошадок". Вот только мотор на "нобелевском" масле работать не мог: то, что у них делалось, годилось для смазки колес, даже для паровозов — но никак не для современных двигателей совершенно внутреннего сгорания.

Хорошо еще, что Камиллу с самим гидрокрекингом напрягать не пришлось: этим занялся один из пришедших в начале лета "птенцов Фаворского", и занялся с должным энтузиазмом (ну и отдача от него неплохая получилась).

Всё же с новым мотором доходы "с реки" выросли: так как двадцать километров в час пока не давали и "скоростные" пассажирские пароходы, недостатка заказов у меня не было. А Саша Ионов, окинув взглядом перспективы, стал исполнительным директором "Волжско-Донской грузовой компании Николая Волкова" с окладом в двадцать четыре тысячи рублей в год. Могло быть и больше — но рост "флота" существенно ограничивало количество доступных ГСМ.

В "заботе о будущем" очень удачно съездил я в Астрахань, к Михаилу Александровичу Газенкампфу. Калмыцкая-то степь — это уже губерния Астраханская. Места там замечательные для крестьянского люда: земли много, народу практически нет… И понятно почему нет: без воды на этой земле ничего не растет. Кроме, разве что, камыша.

Зато его было много: мочаги Калмыцкой степи были покрыты мелкими солеными озерцами и болотистыми луговинами, где этот камыш рос буквально "до неба". Я где-то прочитал, что и камыш там был особый, какой-то "гигантский" — но для меня главным было то, что его было сколько угодно. Вот я и договорился, что в этой непригодной для жизни степи построю "сборочные фермы" — мне для того же камышебетона много сырья нужно.

Как выстроить эти заведения "за три копейки" мне подсказал Николай Петрович: в бытность простым поручиком Женжуристом довелось ему служить под Ташкентом, и как-то в разговоре с Семеновым он поделился своими воспоминаниями о строительстве глинобитных сараев.

Сарай получался, конечно, очень недолговечный, но крайне дешёвый. Сначала по периметру насыпалась земля на полметра, утрамбовывалась, на неё — в качестве гидроизоляции — клались доски. На досках, в опалубке ставились земляные стены. Вот только земля известью не пересыпалась, а поливалась в кучах солёной водой — и сутки-другие выдерживалась, чтобы подсохла. В итоге стены почти сразу "схватывались" солью. В отличие от "известковой" землебитной версии такие стены годились только уж в очень засушливой местности — но и Калмыцкая степь обилием дождей похвастать не могла.

"Понаблюдать за строительством" я уговорил Василия Петровича Хаматина — того самого приятеля Мельникова, который мне Диану продал. Он, посмотрев, как на окраине моего "рабочего городка" мужики за день трижды возводили (а потом разваливали снова) сараюшки, пообещал, что "всё будет выстроено в лучшем виде". И даже уточнил, что с калмыками, периодически в той степи проходящими со своими стадами, он тоже прекрасно договорится сам.

И я занялся "изготовлением бус и зеркалец".

Камилла закончила строительство всех установок, обеспечивающих смолу, и теперь её можно было делать тонн по двадцать в сутки. Вот только куда ее девать, было не совсем ясно. Когда в лаборатории её делалось в день по паре килограмм, вопрос этот не стоял: выключатели (для станков и для квартир), патроны для лампочек, электрические вилки и розетки делались из карболита и смолы даже не хватало. Но кому может потребоваться миллион вилок или розеток в день?

Первое, что я придумал — это авторучка. То есть авторучки уже существовали, почти в каждом магазине продавались — но чернила в них заливались через дырочку в заднице, а пробка часто подтекала — и спроса на эти нехитрые девайсы не было. Я же "придумал" авторучку с пипеткой — и решил захватить этот рынок.

Термопрессы изготовил Барро — там и сложного-то ничего не было. Две плиты чугунные, в которых сквозь дырки продеты медные трубы с паром, на рычаговой подвеске, и пара сильфонов, чтобы пар к "качающейся" на верхней плите трубе подавать. Ко всему этому ещё и котел паровой, крошечный — ну да с котлами у Барро вообще все просто было. И все это удовольствие Поль сваял мне по пять сотен за штуку — по мне так очень недорого. Но меня в деле изготовления сих девайсов больше всего удивила не цена, а то, что "современники" не задумывались сделали изгибающийся металлический паропровод, причем очень простой и надежный. В то время как спустя сотню с небольшим лет данная задача к простым инженерным решениям вовсе не относилась (в смысле, если задача была чисто металлическую конструкцию изобразить).

Оборудования для изготовления перьев было закуплено бельгийское, и тоже недорого. Поначалу я хотел перья закупать, но оказалось что в России их вообще не делают, а импортные (даже при цене в копейку за пару — или за штуку, если никелированные) мне показались слишком дорогими. В результате мои уже перья, причем из марганцевистой бронзы, получились по цене в шестнадцать рублей за две с половиной тысячи. Дороже полукопеечных, конечно — но куда как лучше.

Пресс-формы сделала (правда, сильно ругаясь) Оля Миронова, а одна из Камиллиных лаборанток обучила работе с фенолформальдегидной смесью пару дюжин царицынских девиц. Девчонок: Вася через знакомых объявил, что "на хорошую работу требуются грамотные девицы от четырнадцати до шестнадцати". Если бы такое объявление было размещено в газете, то моя репутация была бы подорвана навеки, поскольку население, благодаря шести только официальным борделям, действующим в городе, подобные запросы интерпретировала однозначно. Но "по секрету" сообщенная из уст в уста мастеровым, в семьях которых подходящие девочки завелись, она была воспринята адекватно.

Именно девчонок я набирал по очень простой причине: нужно было делать очень мелкие пластиковые деталюшки и правильная дозировка (буквально до миллиграммов) была очень важна. А девочки гораздо более аккуратны.

На всю подготовку ушел ещё месяц. Ведь что такое — эта перьевая ручка? Три карболитовых композиции (черная, вишневая и прозрачная), три разных сплава (две бронзы и латунь), резина… девяносто шесть технологических операций, двести восемьдесят единиц оснастки.

И все это, силами десятка молодых парней-рабочих и двадцати пяти девиц уже шестнадцатого июля начало превращаться в "товар народного потребления повышенного спроса". Со скоростью сто двадцать штук в час.

Правда первая дюжина ручек была изготовлена в золотых корпусах: их я подарил "дедам", Камилле, Машке (которая делала термометры для прессов — та еще работенка). Себе взял, Оле Мироновой подарил. Васе. Ладно, оставшуюся пару тоже куда-нибудь пристрою. Ну а куда девать остальные — которые сейчас собирались со скоростью больше сотни в час — я пока представлял лишь в общих чертах…

То есть точно знал, что их нужно продавать. Желательно — подороже, но как? Раньше мне что-то не доводилось заниматься "товарами народного потребления", и купцов знакомых, которые могли бы заняться широкой продажей, тоже не было. Почти — пока что ручки начала продавать Абалакова в своем книжном магазине, и народ вроде заинтересовался, но это нельзя было назвать "массовой продажей ТНП": полсотни за неделю обогатить меня не могли. И у меня не было ни малейшего представления о том, с какой стороны хотя бы приступить к "продвижению товара".

Сто двадцать в час, полторы тысячи в сутки. В Царицыне со сбытом ручек, кстати, проблем не было. Вообще: старушка Абалакова за первый месяц продала почти четыреста штук — и больше в городе ручки покупать стало некому. В Саратове дела пошли повеселее: после рекламы в прессе владелица довольно небольшого книжного магазина в Саратова Кудрявцева продала почти тысячу — и, похоже, на этом и губернская столица свои покупательские возможности тоже исчерпала. По паре-тройке сотен ручек "взяли на реализацию" купцы из Самары, Нижнего и Казани — а на складах у меня уже лежало ручек почти сорок тысяч штук, каждая из которых обходилась мне в двенадцать копеек…

Такое производство было! Но вот чтобы каждый гимназист Российской империи получил свою ручку, заводику нужно было круглосуточно работать целую неделю. И ещё два дня, чтобы обеспечить современными пишущими приборами всех студентов всех институтов и университетов Империи.

Глава 9

Дэвид Кларк недоверчиво хмыкнул:

— Вы уверены, что об это никто не узнает?

— Может и узнают, но в любом случае очень нескоро, лет через двадцать-тридцать. Так что пусть вас это не волнует. На самом деле это просто никому в Европе неинтересно. Даже в Метрополии все еще думают, что тут у нас по улицам бегают голые дикари с луками и стрелами.

— Но ведь мы не в Метрополии… вдруг кому-то тут понадобиться бумаги?

— И этот кто-то тут же полезет в архив сверять выписку с оригиналом? При том, что оригинал будет находиться очень далеко.

— Пожалуй, вы правы. Даже, наверное, можно сделать и так, чтобы и архивные копии от оригиналов не отличались. В конце концов, я давно говорил консулу, что архив требует ремонта… А зачем ему это?

— Похоже, он рос на какой-то американской помойке, а в его кругу такое весьма осуждаемо. Вот он и решил придать помойке вид загородной виллы.

— И сколько такая "архитектура" может стоить?

— Дэвид, вот теперь я узнаю старого лиса. Думаю, раз в десять выше того, чем это стоит… традиционным способом — он может такое себе позволить. Но вряд ли больше — так что не заставляйте мальчика ехать с этим же в столицу. Там и без него денег достаточно.

— Учту, спасибо. Когда вам нужны бумаги?

— Мне они не нужны. Проявите уважение к русскому графу — поговорите с ним хотя бы. Но и не задерживайте — он уже в воскресенье убывает обратно.

— Тогда приводите его ко мне завтра. Бумаги я подготовлю, но пусть это для него останется пока тайной. За мной — кварта бренди.

— Мы разопьем ее вместе, в следующий понедельник…

Еще августе мы с Камиллой, Дарьей и четырьмя "детьми" переехали в новый дом. Мешков "инженерный дом" строил по своему проекту и в нем продемонстрировал всю артистичность натуры: иного слова, чем "дворец" народ подобрать не мог. Семиэтажное здание (с лифтами!) чем-то неуловимо напоминало мне гостиницу "Аврора" в Москве (из моего прошлого будущего): небольшие башенки, завитушки какие-то… Вот только понятно, что здание из XXI века рядом с этим смотрелось бы бедненько и убогенько: дом Мешкова был облицован в основном розовым мрамором (с доставкой из Персии около двух рублей за квадратный метр), а фриз между третьим и четвертым этажами и межоконные проемы на шестом были попросту отделаны малахитом. Не тем, конечно, из которого никак не выходит каменный цветок, а попроще — такой сейчас "жгли" на медь в качестве руды. Но все равно было очень красиво — в особенности с белоснежными (и тоже мраморными) полуколоннами и резными обрамлениями окон. Дом был настолько волшебен, что даже думать не хотелось о том, что он встал в четверть миллиона…

Первый этаж занимали, как я и хотел, разные "общественные заведения", а на шести — в трёх подъездах — размещались квартиры, по две на этаже. Квартир получилось в результате тридцать штук — потому что для меня Дмитрий Петрович (самостоятельно, я только по окончании стройки узнал) в центральном подъезде подготовил отдельную трёхэтажную квартиру.

А "деды" — кроме Николая Владимировича, поселившегося с нами — заняли еще две квартиры в том же подъезде. Причём в одной они все вместе жили — сказав, что "скучно по одному-то", а в другой устроили что-то вроде "клуба старых офицеров" — а заодно и "офис". В принципе я их понять мог: одному в восьмикомнатной квартире и потеряться можно. Еще один этаж заняли Водянинов и Мышка. Я, честно говоря, предпочел бы Мышку в соседнем хотя бы подъезде поселить — но не объяснять же всем, почему…

Фамилия Степана Андреевича как-то всплыла в разговоре с Ивановым, когда мы обсуждали возможность закупки очередного генератора фирмы "Ганц" — австрийские венгры продавали их без машин и мы думали, где бы найти подходящую и подешевле. Но Африканыч в этот раз в Россию вернулся не сам и с товарищем ещё не встречался. Я же, помня от тогдашней "рекомендации" от Волкова-младшего, спросил у деда (имея в виду попросить уже об "обратной" рекомендации) — знает ли тот Рейнсдорфа.

— А какой интересует? — поинтересовался Николай Владимирович. — Старший брат или младший? Владимира Андреевича я довольно неплохо знаю. А вот его младшего брата — видал, конечно, но что он и как — не ведаю. У внука спросить можно — он-то со Степаном с детства приятельствовал. Мы с Рейнсдорфами давно дружны, хотя Андрей Степанович сам-то от инфантерии, но и воевать рядом приходилось, да и дома в Петербурге почти рядом.

— Меня как раз инженер интересует, Иванов его хвалит.

— Ну, Владимир Андреевич-то инженер знатный, пушками занимается. А, понял — вы же с Рудаковым пушку спроектировать решили! Так я ему нынче же и отпишу…

Так что Степана Андреевича "сманивать" пришлось все же Иванову, а у меня неожиданно появился конструктор-артиллерист. Правда, сам он, вопреки рассказу деда, проектированием собственно орудий никогда и не занимался. Но с точки зрения производства оказался намного более полезным: Владимир Андреевич разрабатывал оснастку для производства артиллерии. Условия на Путиловском заводе показались ему куда как менее привлекательными, чем мои — и в начале сентября он с семейством перебрался с берегов Невы на волжские берега. Но, мне кажется, больше всего к переезду его склонили не "повышенная зарплата" и даже не комфорт, обеспеченный моим инженерам. Тщеславие (в хорошем смысле), возможность вписать свое имя в историю отечественного оружия… Хорошо, в общем-то: я такие настроения у своих инженеров всегда старался культивировать — и в "Судостроительной компании Рудакова" вскоре должен был появиться "Артиллерийский завод В. А. Рейнсдорфа".

Сам же я приезда Рейнсдорфа-старшего не застал.

С начала сентября начали массово поступать из-за границы ранее заказанные станки. Вася с подобранной им лично (при моем содействии) бригадой и двое молодых инженеров почти всё время проводили в цехах: станки нужно было не только распаковать, установить и наладить, но и в промежутке между этими операциями перевести на электротягу. В связи с этим у меня появился довольно неплохой повод посетить соседний завод — и уже через неделю Евгений Иванович Чаев вселился в одну из квартир в "инженерном доме".

Впрочем, наличие квалифицированного инженера-станочника не освободило меня от участия в общем празднике: достаточно часто в силу определенных конструктивных особенностей "улучшаемых" станков приходилось прибегать к сварке — а вот варить чугун, кроме меня, не умел вообще никто. Я и сам не очень умел, но всё же кое-как с таким развлечением справлялся — и иногда у меня даже выходило что-то путное. А вот у всех остальных, рискнувших попробовать, не получалось никогда — домой я зачастую возвращался после девяти. Когда работы было мало.

У нас с Камиллой снова возникла традиция "вечерних посиделок", когда после ужина мы оставались за столом и делились сделанным за день и планами на завтра. Однако в последнее время "планово-производственные посиделки" часто не получались, потому что в десять кто-то всемогущий просто выключал мою жену: на моей памяти после десяти в "мирное время" она спать ложилась всего один раз, да и то "в прошлой жизни", когда, побоявшись оставаться одной в квартире, она переселилась в мою… И когда я возвращался поздно, обычно уже все спали. Но однажды, возвращаясь уже после одиннадцати, я увидел в окне гостиной свет.

Волнуясь — подумав, что кто-то заболел — я буквально бегом взлетел до квартиры, но там же и успокоился. По лестнице мне навстречу спустилась Камилла и, чмокнув в щеку, заговорщицким голосом сообщила:

— Саша, у нас гости… — и убежала обратно.

Ну гости так гости, родственники, что ли, приехали? Хотя воронежскую родню Камиллы я заподозрить в ночных бдениях не мог: те тоже трудились с самого рассвета. Разве что поезд опоздал? Скинув вымазанные в грязи ботинки и повесив куртку на вешалку, я тоже поднялся вслед за женой.

В гостиной, кроме традиционного ужина с пирогами, меня ждала Камилла с какой-то дамой, на вид — лет сорока. Именно "дамой", очень элегантно, с большим вкусом, одетой — что резко отличало её от большей части купеческой "элиты" Царицына. Те одевались дорого, но аляповато, даже кричаще аляповато, а эта женщина была, иного слова не подберу, гармонична. Интересно, что ей от меня было нужно, причем так поздно?

— Извините, что явилась к вам домой, но мне сказали что вас почти невозможно застать в конторе, — начала гостья, а затем, слегка смутившись, добавила. — Меня зовут Суворова Ольга Александровна, и я приехала просить у вас места.

— И какого же места вы собираетесь просить? — некоторого ехидства в голосе (оставшееся от проглоченного продолжения "в одиннадцать вечера") мне скрыть не удалось. Ольга Александровна слегка вздрогнула, но, собравшись с духом, очень спокойным голосом ответила:

— Мой супруг состоял помощником военного атташе в Париже, но вот уже почти два года я являюсь вдовой. Состояния у меня нет, и я вынуждена сейчас искать работу. Я закончила Сорбонну, по специальности химика. Мне сообщили, что вы берете на работу и женщин… — видно было, что Суворова очень волнуется, несмотря на то, что она в руках себя держала довольно крепко. — Я проработала в Париже почти пятнадцать лет, но сейчас, со смертью мужа, ищу работу в России. Пока что лучшее, что мне удалось найти — место лаборанта в Московском университете…

— А в Париже вы где работали? Впрочем, неважно, — мне пришла в голову одна мысль. — Вы случайно не знаете, как и откуда можно получить изрядное количество лантана?

Суворова слегка улыбнулась:

— Получить его легче всего, и всего больше вероятно, можно из монацитового песка. Песок этот очень много возят из Индии шведские заводчики. У них же можно и сам лантан купить, причем довольно недорого, они сами особо не знают что с ним делать. Точнее, окись лантана или соли, но выделить из этого чистый лантан не проблема. А вам много его нужно?

— Много. Скажем, килограммов двести…

— Я думаю, что двадцать пять пудов солей лантана вы можете просто заказать телеграфом, и получите через две недели.

— Килограммов двести — в неделю. Если Вы знаете, как получать лантан, принимаю на работу. Условия знаете?

— Но для получения такого количества потребуется целая химическая фабрика! А с условиями вашими я конечно же не знакома, собственно я и приехала чтобы узнать о возможности получить работу и об условиях, если…

— Фабрику я вам построю. Условия… лучше чем у кого-либо, завтра Камилла расскажет. Вы остановились в городе?

— Нет еще, я приехала прямо с вокзала, мне извозчик сказал что днем вас не застать будет, а Камилла Григорьевна сказала, что никуда устраиваться и не надо…

— Я подумала, что до весны Ольга Александровна прекрасно поживет и у нас, — добавила жена.

— Я спросил чтобы за вещами послать. Куда мы поселим сейчас Ольгу Александровну, ты решила?

— Да, Дарья уже комнату приготовила. Пойдемте, Ольга Александровна, я вас провожу…

— Ну а о деталях утром поговорим. И, должен сказать, очень хорошо, что вы проявили такую настойчивость — через пару дней вы бы меня точно не застали.

Появление Суворовой напомнил мне об одной "химической мысли", которую я обдумывал еще раньше — впрочем, обдумывал довольно подробно и сейчас я просто написал Кузьмину не очень длинное письмецо, на этом выкинув ее из головы. Ведь мне предстояло совсем другое — и весьма не быстрое — дело.

К путешествию я начал готовиться ещё весной. Сначала я думал, что со мной отправится и Камилла, но жена, узнав, что предстоит два месяца просто болтаться посреди океана, оказалась:

— Меня в поезде за три дня укачивает, а на пароходе я и вовсе помру. Или ты решил так ловко от меня избавиться?

Камилла была нужнее живой, так что пришлось собираться одному (хотя я честно считал, что "испугала" Камиллу не качка, а перспектива оторваться на несколько месяцев от лаборатории). Впрочем, ей и в самом деле было бы неинтересно.

Путешествие было непростым — сплошные пересадки, но я почти два месяца просидел за расписаниями и ничего более приличного найти не смог: маршруты с меньшим их числом были гораздо более длительными. Так что в семнадцатого сентября на поезде в Одессу…

Из Одессы французским пароходом три дня до Афин. Оттуда — уже на английском судне — два дня до Порт-Саида. А на следующее же утро пересел на комфортабельный лайнер, следующий рейсом из Ливерпуля в Мельбурн. Ну, относительно комфортабельный и относительно лайнер. Рейс был с заходом в "родную" Аделаиду. Все же интересно познакомиться с местами, где я "вырос и обучился"….

Вообще-то подобное путешествие можно было совершить за гораздо меньшие деньги: каюта первого класса за двести десять фунтов — это все же роскошь. То есть за двести гиней — но в рублях это больше двух тысяч. Однако дешевле — не значит "лучше": я знающий народ порасспрашивал и уяснил, что "первоклассных" пассажиров ни в одном приличном порту не мурыжат, а в Австралии — с её очень строгими "карантинными" (а фактически — антииммиграционными) законами шанс просидеть в карантине неделю не мал даже и для "второклассника". А мне время было намного дороже денег, на Аделаиду у меня было ровно две недели — до обратного рейса судна.

Путешествие было очень весёлым. Конечно, двадцать шесть суток просидеть на довольно небольшом (по моим меркам) пароходе — развлечение не для слабонервных. Но смеялся я каждый день — с того момента, как просыпался и осознавал, где нахожусь. Потому что находился я на борту лайнера под названием "Лесбиян". Вообще-то этот шустрый "старичок" носил на борту гордое имя "Lesbian", но по мне — уж лучше отечественный вариант.

Корабль был действительно довольно старым — он бороздил океаны уже почти четверть века — но довольно уютным и шустрым, хоть и размером в полторы тысячи каких-то брутто-регистровых тонн (втрое меньше волжской "самоходки" Волго-Дон). Поэтому примерно неделю после выхода из Порт-Саида (до самого Коломбо) ресторан первого-второго класса был практически пустым: качало. Ну а после Коломбо он снова был почти пустым — во втором классе оставалось лишь трое пассажиров, а в первом — и вовсе, кроме меня, их не осталось. И никто не лез "пообщаться", лишь с капитаном мы беседовали во время обедов на разные формальные темы. И именно от него я узнал много интересного.

Например, что судов, подобных "Лесбияну" (то есть грузопассажирских лайнеров от тысячи до двух тысяч брутто-регистровых тонн) англичане настроили за последние тридцать лет примерно три тысячи. Сейчас такие суда используются лишь на "заштатных" линиях — а на основных, через Атлантику и в Средиземном море, ходит чуть больше пяти тысяч грузовых и около семисот чисто пассажирских судов. Не считая тех, которые "островитяне" арендуют у разных Франций, Германий, Италий — их еще под пару тысяч набирается. А Австралия — далеко, никому нафиг не нужна — и поэтому на австралийские линии и пускают всякое старье: их обслуживают полста "грузопассажирских" и примерно триста чисто грузовых кораблей. Понятное дело, что "кораблем" (в смысле ship) следует называть суда размером ну никак не меньше тысячи этих самых "регистровых тонн". По мне, так эти лоханки годятся лишь в качестве прогулочного катера, да и то речного, но я своё мнение не озвучивал — а у "старого морского волка" мнение было иное.

Еще множество "кораблей" имеется в колониях по всему миру, например в той же Австралии их далеко за тысячу. И даже в Сингапуре их несколько сотен. Всего же под британским флагом ходит двадцать две тысячи "кораблей" (не считая военного флота). Под российским, кстати — "кораблей" в море лишь сто сорок два. При том, что каждое такое судно стоит сотни тысяч рубликов — даже те, очень недорогие сварные суда, которые мне в прошлый раз строил Березин в Феодосии, выходили сотни в три. Тысяч, естественно. И после этого мне, с жалкой парой миллионов рублей годового дохода, надлежит "спасти Империю" и "отпинать англичанку, которая гадит"? Ну, с пятью миллионами… даже с десятью. А хоть бы и с четвертью миллиарда: ведь это меньше тысячи судов в год — при условии, что при этом ни есть, ни пить.

А "Лесбиян", построенный четверть века назад, по многим параметрам превосходил самые современные российские суда. Его, оказывается, строили вообще чуть ли не в расчете на "Голубую ленту Атлантики", но машина подвела — больше двенадцати узлов кораблик не давал. До девяносто четвертого года не давал — но после замены вконец развалившейся машины сейчас спокойно держал пятнадцать (хотя и врал капитан, вряд ли больше четырнадцати, но все равно шустро). Две явно парусные мачты стали теперь лишь "деталью экстерьера": паруса вот уже шесть лет даже не грузили на борт. Точнее, грузили лишь один, маленький — чтобы в случае поломки машины при плохой погоде судно можно было повернуть под ветер.

Но мне повезло — и машина не сломалась, и погоды плохой во время рейса не было. А чем заняться — было: я сочинял разные бумажки.

В середине ноября (хотя по местному календарю было ещё самое начало месяца), опережая расписание на целых шесть часов, "Лесбиян" пришвартовался в Аделаиде. Как и ожидалось, никаких проблем с высадкой на берег не случилось, через полчаса экипаж доставил меня в гостиницу (номер "люкс" за три фунта в сутки). А на следующее утро я направился наконец к цели моего странного путешествия.

Аделаида — необычный город. Я не про пейзаж или там про климат. Вся Австралия — это, по большому счету, британская колония. Кроме Аделаиды (не города, а территории под названием "Южная Австралия". И юридический статус Южной Австралии (и Аделаиды, конечно) немножко своеобразный. Например, выданный в Аделаиде патент признается в Британии и всех ее колониях как британский, а так же — в соответствии с какими-то договорами — и еще в куче стран ихнего Содружества. Но все патенты, выданные где-либо в Англии или колониях, обязательно утверждаются в Метрополии. Кроме южноавстралийских. Повезло мне когда-то в Ишымбае…

Аделаида — город не очень большой. И, как, вероятно, и вся современная Австралия, очень… неторопливый, что ли. Офис патентного бюро я нашел довольно быстро. А в этом офисе нашел одного единственного клерка. Который сидел себе в теньке с окнами, прикрытыми решетчатыми ставнями-жалюзи и читал газету.

Задницу поднять со стула при виде меня он не пожелал. И на мой вопрос, а туда ли я попал, лишь ответил коротким "да", не прекращая своего увлекательного занятия. Я, правда, предложил ему занятие более увлекательное — например, почитать надписи на однофунтовой банкноте, и через пятнадцать минут выяснил, что зовут этого милого старичка Бобом Коллинзом, в бюро он работает уже почти двадцать лет и оформил за это время уже больше тысячи патентов! Ну, может и не больше, но много. Почти каждую неделю люди что-нибудь, да патентуют. Больше — зимой, конечно: летом жарко, днём лучше сидеть дома в теньке. А по вечерам бюро не работает, и вообще приличные люди вечерами готовятся ко сну.

Вторая фунтовая бумажка помогла Бобу Коллинзу вспомнить, что да, многие люди патентуют всякую ерунду. Например, прошлой осенью, в апреле или мае, было запатентовано устройство для приподнимания шляпы не высовывая рук из карманов. А лет пять назад один чудак запатентовал треугольное сверло для высверливания квадратных дырок! Да что там говорить — большинство патентов — мусор, интересный лишь изобретателям, из пары тысяч патентов, оформленных в Аделаиде, разве что десяток были применены хоть кем-то и где-то, а остальные — так и становятся невостребованными до истечения срока.

Боб действительно был профессионалом. Мало того, что он действительно помнил все "свои" патенты, оформленные им за последние двадцать с лишним лет, но еще помнил и в десять раз больше отвергнутых по причине "отсутствия новизны" или уже запатентованных "изобретений". Проговорили мы до самого закрытия бюро, которое случилось в четыре вечера. И продолжили на следующее утро. Но самое главное я уже выяснил: патентный клерк Аделаиды получал вполне приличную зарплату размером в девять фунтов в месяц.

Я показал Бобу принесенные с собой бумаги — те самые, которые создавал в течение почти месячного путешествия на "Лесбияне" — да и задолго до путешествия тоже. Восемнадцать патентных заявок, написанных на языке, который я искренне считал английским. Однако все же понимая, что некоторые тонкости (не считая отдельных "толстостей") языка мне все же усвоить не удалось, я попросил Боба оказать мне любезность и в свободное время переписать заявки на более английском языке. За отдельное, и довольно немаленькое, спасибо. Понятно, что писанины тут получается многовато, но ведь я и не спешу, если все будет готово к субботе — то меня это вполне устроит. Ну а если в процессе написания у Боба появятся какие-то уточняющие вопросы, то я буду все время рядом, вот на этом стульчике и посижу.

На следующее утро вместо колченогого стула в конторе стояло комфортабельное кресло. Боб старательно (и довольно быстро) переписывал мои бумажки уже на вполне себе "человеческом языке", вопросов задавал мало. А в перерывах, когда он уставал писать, мы обсуждали некоторые сугубо профессиональные патентные вопросы. И, среди прочих разговоров, я — как бы невзначай — показал Бобу еще одну папку с бумажками и спросил, не помнить ли он, как кто-то году так в восемьдесят третьем или даже в восемьдесят втором патентовал что-то очень похожее? Нет, похожее не на десятифунтовую бумажку, это всего лишь образец случайно попал.

Оглядев образец, мистер Коллинз начал что-то смутно припоминать. На всякий случай — и для прояснения этих смутных воспоминаний — я сообщил, что образец выпал из пачки, в которой остались еще сорок девять точно таких же бумажек. И, что если мистер Коллинз вдруг вспомнит про такой патент, мне его найдет и случайно окажется, что автором патента был некий Владимир Волков, то я на радостях скорее всего эту пачку забуду прямо тут же у него на столе.

Мистер Коллинз обладал не только профессиональной памятью, но и профессиональной сообразительностью. Сообщив, что к завтрашнему полудню он постарается не только вспомнить, но и найти описанные патенты, он попросил лишь продиктовать имя возможного патентовладельца по буквам.

В пятницу мистер Коллинз очень политкорректно и элегантно указал мне мое место в рейтинге хитрованов. Утром он радостно меня встретил, усадил в кресло, и поведал мне "печальную историю":

— Уважаемый мистер Волков, мне, похоже, удалось найти то, что вам нужно. Правда один патент был выдан некоему Сэмюелю Уиллтону, и не в восемьдесят втором, а в семьдесят восьмом году. Но в любом случае, срок его действия уже истек, и изобретение его, столь опередившее время, стало общим достоянием, да и сам мистер Уиллтон давно уже на небесах. Вот, посмотрите сами, патент на механический двигатель, работающий от горения на жидких маслах. Описание, подробное описание в приложении к заявке, я имею в виду, довольно схоже с тем, что вы мне дали, но вам его записал, видимо по памяти, какой-то американец, причем не очень грамотный. Но суть была описана верно, что помогло мне найти этот давно утративший силу патент. Правда на конверте с детальным описанием не стоит отметки мистера Бишопа, моего предшественника, о том что такое же было отправлено в патентное бюро Мельбурна. Я мог бы это проверить Мельбурнский архив, но, боюсь, в мои годы поездка в Мельбурн, да еще пакетботом… боюсь, это может занять довольно много времени.

— Никакого пакетбота! Вы мне окажете огромную услугу, и моя прямая обязанность позаботиться о вашем благополучном и комфортабельном путешествии. Я не в курсе расценок на лайнеры: поездка в оба конца первым классом укладывается в пятьдесят фунтов?

— Боюсь, что лишь в один конец.

Я положил на стол конверт с сорока девятью "бумажками", достал из бумажника еще десять.

— Если вам нужна заверенная копия патента, с вас восемь шиллингов — и вы получите ее завтра же. А если вас не затруднит уплатить один фунт два шиллинга и шесть пенсов, то на ваш адрес в Россию будет выслана и копия из Мельбурнского архива. Вы не беспокойтесь, я выпишу вам чек, и если в течение трех месяцев письмо к вам не придет — покажите его в Британском консульстве и вам вышлют еще одну копию бесплатно. У нас с этим строго!

В понедельник добрый мистер Коллинз сам занес в гостиницу большой конверт с заверенной копией патента:

— Надеюсь, мистер Волков, вы нашли именно то, что искали. И если вам снова понадобится найти что-то, изобретенное в чудесной Австралии — я всегда буду к вашим услугам. Думаю, теперь мы можем решить вопросы и с помощью обычной переписки, но тем не менее я всегда буду рад встретить вас и лично.

— И я надеюсь, тем более что я купил небольшое ранчо недалеко от Аделаиды и собираюсь его время от времени посещать. И я очень рад, что судьба позволила нам познакомиться.

Ранчо я действительно купил — двенадцать акров ни на что не годной земли с почти развалившейся хижиной. Обошлось мне это удовольствие в двадцать фунтов, и еще пять я заплатил в качестве "налога на недвижимость" за следующие двадцать лет. Нафиг не нужная покупка, если не считать подлинного "документа о собственности". Правда, за то, что эта развалина "стала" моей еще десять лет назад, пришлось выложить еще десять фунтов…

Вечером я основательно ознакомился с документами, которые принес мне Боб Коллинз. Их было два комплекта: сделанная для меня и заверенная Патентным ведомством Австралии копия на пяти листах и два листа какой-то пожелтевшей бумаги.

Текст на моей копии действительно сильно (и даже мне было видно, что в лучшую сторону) отличался от моего черновика. На копии, после названия изобретения, все же была пометка "в соавторстве с В. Волковым". А на пожелтевшей бумажке, хотя и отсутствовало имя "соавтора", действительно было написано "Mechanical drive high pressure working fluid from the combustion in oils" — механический мотор высокого давления, работающий от горения жидкого масла. Хотя наверное это мудреное название, вымученное малограмотным аделаидским фермером, более точно было бы перевести как "механический привод высокого давления, работающий на жидком масле от горения" или еще как-нибудь: это был механический пресс, где давление создавалось за счет расширения нагреваемого в стальной трубе масла. Но oil — это ещё и нефть…

Однако патентные дела для меня были лишь второстепенной задачей столь дальнего путешествия. Я все же боялся, что кому-нибудь кроме Водянинова придет в голову "уточнить мою австралийскую биографию". Конечно, бумаги о покупке ранчо — штука неплохая. Но хотелось бы чего-нибудь более "весомого". Ну а пятьсот фунтов — все же неплохая гарантия того, что обладатель оных бумажек не загорится мыслью об оглашении их первоисточника — и я решил своими заботами поделиться с Коллинзом. Конечно, под несколько иным соусом.

Аделаида — город, в общем-то, небольшой, и чиновники все друг друга хоть шапочно, но знают. Поэтому спустя неделю после моего приезда уже заведующий канцелярией местного университета задал тот же вопрос:

— Зачем вам это нужно?

— Видите ли, в России инженеров без образования не признают. Не в смысле приёма на работу, а в обществе. Мне такое положение дел очень обидно: в двадцать два года я получил уже три десятка патентов в разных странах, мои заводы выпускают продукцию, известную во всем мире… И мне для подтверждения статуса нужен именно ваш диплом — я же тут рос, многие меня знают и никто не поверит, что я учился, скажем, в Берлине…

— Я вас не знаю.

— И это помешает принять университету от его выпускника пожертвование, скажем, в пятьсот фунтов? Не говоря уже о личных подарках дорогим профессорам…

— Так вы из тех, кто обучался удалённо?

Аделаида — маленькая, а Австралия — очень большая. Оказывается тут уже лет десять, а то и больше, практикуется заочное обучение в университете. Всё же тут джентльмены, на экзаменах никто ни у кого не списывает… поэтому даже экзамены, оказывается, можно по почте сдавать.

— Да, именно удалённо, — подтвердил я, будучи проинформирован Коллинзом о некоторых деталях.

— Но… у нас никто не оканчивал университет в двадцать лет, это же невозможно!

— Ну ведь я специально прибавил себе для этих целей два года…

— М…да, но… Да, а теперь вы приехали, чтобы сознаться в подлоге, и нам придется все ваши документы исправлять, это верно. Мы же не можем хранить ошибочные бумаги! А вы действительно хотите пожертвовать пятьсот фунтов? И обязательно именно университету?

— Но ведь видимо придется и другим преподавателям что-то подарить…

— Хватит и сотни. Не учитывая названной вами суммы.

Все же Австралия — большая страна, но небогатая. Надеюсь, с моей помощью ее жители (хотя и не все) будут жить чуточку богаче. Если сами не хотят быть сильно богаче: я думал, что в университете я оставлю тысячи три. И, когда мы с Коллинзом возвращались из университетского городка, я поделился с ним своим удивлением:

— Думал, что мне это обойдется дороже.

— А я ему сказал, что вы русский граф. У нас, знаете, титулы уважают…

— А зачем?

— У вас же не бездонный кошелек, а я как раз присмотрел, какие еще бесхозные патенты вроде как ваш покойный отец получал… Вижу, что вы делаете ему и себе "биографию". Он в тюрьме провел эти годы? Или вы сами?

— Отец. В плену у турок.

— Сочувствую… — Боб посерьёзнел. — Вы тоже?

— Нет.

— Мог бы догадаться, у вас акцент американский. Но с нефтяным мотором все равно ничего не выйдет — он зарегистрирован в Мельбурне и по названию и дате, так что его срок действия истёк и продлить его вряд ли получится. Но вам всё еще нужно, чтобы текст заявки тоже оказался там?

В обратный путь я отправился на том же "Лесбияне". Благодаря проделке Боба Коллинза настроение у меня было не просто радостное, а буквально восторженное — несмотря на то, что в сумме в конторе этого джентльмена я оставил больше двух тысяч фунтов (из которых сто девяносто были уплатой за мои будущие патенты и их пересылку в Россию). А всего в Аделаиде я оставил почти три тысячи — но жалко мне их не было.

Кроме меня, на судне был еще один очень радостный пассажир. Владелец небольшой книжной лавочки Роберт Лонг получил в наследство от тетки наследство — дом в Лугано и полмиллиона швейцарских франков. Окинув взором аделаидскую собственность, он подарил содержимое лавки университетской библиотеки и первым же рейсом отбыл в Европу — благо и сама лавка, и квартира, в которой он жил, были арендованы и ему не принадлежали. Кроме нас в первом классе пассажиров не было, и вся масса этой радости наваливалась на меня — он щедро делился со мной информацией о склочности тетки, из-за которой он восемь лет назад буквально переехал на другой конец планеты, лишь бы быть как можно от неё дальше. Жаловался, что в Аделаиде никто не верил, что он — наследник огромного состояния, за что он и получил прозвище "Сказочник". Рассказывал, как тяжко ему жилось на положенные по завещанию отца сто фунтов годовых, и как тетка, видимо боясь одинокой старости, последние два года увеличила сумму пособия впятеро — но он не сдался и не вернулся тогда в Европу. И даже сокрушался, что в дикой Австралии ему было стыдно пользоваться настоящим именем, доставшимся от отца-итальянца: Марио Роберто. По итальянски-то "Марио" означает "мужчина", но дикие туземцы все время интерпретировали это как "Мария"… Причем делился он своей радостью всё время, пока я не сидел взаперти в своей каюте — но даже это не портило мне настроения.

И очень хотелось что-то делать — я был буквально готов ладонями грести, помогая "Лесбияну" побыстрее доплыть до Порт-Саида. Но тогда капитан сбавил бы пары — у него-то задача прибыть по расписанию, чего он успешно и добился. Точно так же, по расписанию, мы прибыли в Афины, а затем в Одессу. И утром тридцатого декабря (уже по местному календарю) я радостно вышел на перрон Царицынского вокзала — причём полный новых идей.

Глава 10

Сергей Никифорович, в закончив вносить в чертеж изменения и сунув лист технику — чтобы тот начертил все "как надо", как-то нервно огляделся, резким движением накинул пиджак и выскочил из комнаты. Не то, чтобы он именно нервничал — сказывалась давняя привычка слабослышащего человека: вдруг что-то важное прослушал? Но, поскольку тут "важного" ничего прослушать было невозможно в принципе, он всего лишь, довольный выполненной работой, вышел покурить.

Откровенно говоря, в чём-то он понимал своего работодателя, запрещавшего курить в рабочих помещениях: в молодости и сам Сергей Никифорович неоднократно наблюдал, как от непотушенного окурка начинался пожар. Но если в ресторане сгореть могла лишь какая-то скатерть, которую половые тут же и тушили, то при обилии разбросанной вокруг рабочего стола бумаги, последствия были бы куда как более печальными.

Курить же на лестничной площадке, где собирались другие инженеры, он не любил: место располагало разве что к нескольким быстрым затяжкам, а для Сергея Никифоровича процесс курения был лишь поводом к неторопливому размышлению. Поводом же к этому чаще была как раз работа, причем которую делали другие люди — видя, как твои идеи воплощаются в металл, лучше понимаешь что ты сам сделал не совсем правильно. И именно поэтому Сергей Никифорович спустился, как и всегда, в большую курилку, устроенную в цеху на первом этаже здания.

Разговор с встретившимся там работодателем его порадовал: у парня никак не "решалась" довольно интересная техническая задачка, а ему удалось быстро определить суть затруднений. Сергей Никифорович всегда радовался таким "озарениям": ведь инженером-то он не был, а так… любителем-изобретателем. Однако и опыт, полученный при изобретении всякого хотя бы и со скуки, и знания, почерпнутые из многочисленных книжек часто помогали дать исключительно полезные советы инженерам с институтскими дипломами. Такие случаи как бы показывали бывшему офицеру-артиллеристу, что жизнь свою он проживал правильно, и уважение окружающих относится к нему лично, а не к титулу. А инвалиду — хотя бы и со столь "смешным" недостатком в здоровье — это было важно…

Порадовавшись, что и на этот раз опыт и смекалка его не подвели, он не спеша докурил папиросу, решил для себя, чем он будет сейчас заниматься, и пошел вверх по лестнице обратно в комнату инженеров: все же поставленная работодателем задача действительно была весьма интересна, а сроки на ее выполнение поставлены крайне невеликие.

Поднимаясь по лестнице, он еще раз подумал про этого молодого парня: все же видно, что Россию он совсем не знает. Нынешнюю — а вот какой она вскоре будет — это, пожалуй, именно он знает лучше всех. И ей-богу, очень приятно, что в той, будущей России, весьма заметное место подготовлено и ему — потомственному дворянину, чей род занесен в шестую часть Родовой книги. Конструктору замечательных автомобилей Лихачеву.

Долгие путешествия на кораблях через океан как-то способствуют неторопливым размышлениям. И если по пути в Аделаиду я занимался совершенно нужным делом, оформляя патентные бумаги, и особо размышлять было некогда, то на пути в Европу иных дел уже не оставалось. Так что пришлось мне — хотя бы для того, чтобы на время "выключить" попутчика, в эти самые размышления погружаться.

Оказалось, что отключаться от мелкотравчатой текучки и посвятить время размышлениям о глобальных вопросах очень даже полезно. Осмысливая содеянное получается и планы на будущее составлять более глобальные — и более реальные. Вот взять, к примеру, Сахалин.

Чем больше я про него думал, тем больше понимал, что без создания хотя бы топливной базы Российского Дальнего востока на этом острове противостояние с Японией не выиграть никак — а у меня на эту войну были большие планы. В прошлый раз победить получилось — но это был блеф на грани фола, но без сахалинской базы даже он бы гарантированно не удался. Так что что делать — понятно, но как? Ведь по существующим законам никто и ни при каких условиях к освоению острова не допускался. Стратегический, блин, резерв царя — трогать нельзя. Опять-таки в прошлый раз удалось проскочить сквозь мелкую неувязку между двумя указами — но кто может гарантировать, что сейчас получится то же самое? И, главное, в прошлый раз база-то была очень слабенькая, сорвись тогда "обман века" — и получили бы японцы тогда Сахалин с уже подготовленным сырьевым производством.

Но связываться с царём у меня не было ни малейшего желания. Да и резонов — тоже: ведь если хорошенько подумать — а если месяц в море болтаться, то больше заниматься и нечем — оказывается, что и без Сахалина вполне можно достичь желаемого. Если, правда, чётко понимать, что же конкретно нужно…

У меня в списке "срочно желаемого" стоял непроигрыш в японской войне. Не победа — а именно непроигрыш. Который, между прочим, вполне достижим в случае этой войны отсутствия. Ну а уж если война начнется — тут уже возможны варианты…

Царицын встретил меня празднично. На площади перед "инженерным домом" стояли пять здоровенных елей (перед отъездом успел я Камилле рассказать, каким, по моим представлениям, должен быть Новый год), щедро украшенных разноцветными стеклянными шарами, внутрь которых моя приёмная дочь запихнула лампочки. Шары разноцветными сделал моя приёмная жена, используя основу своего лака для ногтей и краски для чернил. А электростанцию, все это великолепие снабжающее током, сделал Африканыч — пока меня не было, он успел привезти из Будапешта и запустить три генератора по четыреста киловатт. Обошлась электростанция чуть больше двухсот сорока тысяч, но теперь заводы недостатка в энергии не имели: по нынешним временам почти двухмегаваттная станция (учитывая два прежних трехсоткиловаттника) была очень мощной. Вдобавок Машка — увеличив в этом году выпуск елочных украшений впятеро против прошлогоднего, всю это электростанцию "шариками" и оплатила…

Дома меня встретили с огромной радостью, настолько искренней, что я даже не сразу про подарки вспомнил. Хотя какие там из Австралии подарки? Мелким — двух игрушечных коал (набитые ватой шкуры настоящих), Степке — сапоги из крокодиловой кожи, Машке — валенки из австралийской овцы… то есть ботиночки с высоким голенищем из того же крокодила и австралийскую кожаную безрукавку из кенгуриной кожи без единого шва. Жене — сумочку для женских мелочей: не было в Австралии женской обуви ее размера. Зато сумочку я набил индийскими серебряными украшениями — успел купить, пока уголь грузили в Коломбо на обратном пути. Там же я, к счастью, вспомнил и про Суворову — ей подарил огромную шаль из индийского батиста.

Так что все остались довольны.

Остался доволен и я. Ведь идея съездить за австралийскими патентами была не очень спонтанной: ещё летом я стал обдумывать идею начать продажи ручек за рубежом, и во время обсуждения данного вопроса за ужином "деды" вдруг озаботились попранием (или как это будет звучать в будущем времени?) "коммерческих интересов".

Семенов, который успел организовать для себя приличную "канцелярию", озаботил сотрудников подготовкой документов. Ещё он пригласил людей, которые будут заниматься этим делом за границей. Благо, у него осталось много хороших знакомых среди его учеников, и сейчас у этих учеников выросли довольно взрослые дети. Я давно обратил внимание, что каждую неделю Валентин Павлович пишет по десятку писем, и получает как бы не больше, но мало ли с кем старик переписывается! Как оказалось, "старик" в курсе семейных дел как бы не полусотни нынешних и бывших офицеров флотской береговой службы, так что через две недели в Царицын — точнее, в Ерзовку — прибыли сразу восемь молодых лоботрясов в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти лет. Насчет "лоботрясов" — это Семенов их так назвал, на самом деле все они позаканчивали всякие университеты и высшие школы. Но, оказывается, инженер на гражданской службе, в особенности, если служба чисто чиновничья, может очень легко сейчас получить отпуск за свой счет… на полгода, или даже на год. Ребята и воспользовались — поскольку им Валентин Павлович предложил занятие поинтереснее.

Два парня поехали во Францию, два — в Англию. Один — в Германию (имея в виду привлечь, в случае необходимости, служащего там приятеля), а трое — отправились за океан. Все получили простую задачу: запатентовать ручку. Дело упрощалось тем, что один из парней как раз работал в службе, ведающей покупкой патентов для военного ведомства и был в курсе патентных законов всех выбранных стран. Самым простым в этом смысле выглядел немецкий (точнее, берлинский) патент — там выдавали патенты на все, что угодно, только пошлину плати (ну а потом сам доказывай, что твой патент — первый). Самым сложным вариантом был британский — хотя определенная лазейка и имелась для случая, если "гадящие англы" упрутся. Ну а в Америку поехали сразу трое, имея в виду при возможности заполучить патенты и в двух сопредельных странах. Мексиканский патент не стоил и бумаги, на которой печатали свидетельство, но он мог быть полезен для пресечения выноса производства конкурентами из Штатов в Мексику. А канадский патент тоже мог пригодиться, да и стоил он не очень много, но главное — его признавали на Альбионе.

Семеновские "патентоведы" все сделали правильно — заявки подали, даже кое-где и патенты получили, и теперь американская компания со "скромным" названием "Really Useful Goods" в день продавала этих самых "полезных вещей" на полторы тысячи долларов — правда практически все деньги тут же тратились на закупку станков и инструмента. Немного по выручке уступала немецкая фирма "Wirklich Nützlich Waren", но четыре тысяч марок ее выручки так же сразу оказывались в цепких ручках германских промышленников. У французов мне покупать было особо нечего, но все денежки от "Marchandises Vraiment Utile" (коих и было-то чуть больше трех тысяч франков) как-то незаметно рассасывались в Бельгии и Швеции. Однако это было лишь началом: продажи росли с каждым днем главным образом благодаря Машке и Камилле.

Машка наладила выпуск "стеклянных бус" — и марка Cristal Verre Maria Volkov теперь была известна и в славном городе Париже, причем простенькие стеклянные (то есть хрустальные, конечно) бусики стоили там начиная от десяти франков, а гарнитур из "солнечного" стекла (ярко-желтого с искорками внутри) успешно продавался и по тысяче.

Ну а Камилла — видимо, наслушавшись моих рассуждений по поводу торговли с "туземцами" — озаботилась "зеркальцами". Для начала она "придумала" целлофан — и в него стали упаковывать хитрые "таблетки" с придуманным моей женой "приятными ароматами". Двухдюймовое жестяное корытце с тальком, каолином и еще какой-то гадостью типа разнообразной ржавчины улетало по полтиннику — потому что эта гадость именовалась "пудрой", а корытце как раз и помещалось в пудреницу — с зеркальцем в крышке. Карболитовую, по два рубля (или по доллару) за штуку. Красота — страшная сила, для кошельков мужей и воздыхателей.

Жалко, конечно, что на этой поляне конкурентов ждать придется очень недолго — но пока деньга шла потоком. К тому же я надеялся, что конкуренция будет очень слабенькой: целлофан делала Камилла (точнее, семеро нанятых ей "лаборанток") по технологии, подсказанной мною (почему-то некоторые "мелочи" мне с прошлого раза запомнились), но даже эти девицы не знали состав сырья — был шанс, что этот секрет еще долго останется "фирменным".

Сейчас цеха по производству карболитовых товаров народного потребления срочно расширялись — главным образом, путем покупки подходящих зданий везде, где было можно. Расширялись для скорейшего удовлетворения уже полученных заказов, и с февраля, в крайнем случае с марта я ожидал увеличения доходов до миллиона рублей в месяц. А это было очень важно — не деньги сами по себе, а именно сумма. Поскольку она давала мне возможность вступить в очень интересную игру — причем важна была именно выручка с экспорта, внутренние доходы уже "заветную цифру" превзошли вдвое.

По льду Волги грузы теперь возили четыре сотни тракторов, почти столько же бегало по Дону — и это не считая пары сотен, бороздивших замерзшие северные реки. Теперь я, похоже, уже всерьез "наступил на горло" и обозникам. Ведь как ни крути, один трактор заменял тут почти полсотни саней, а стадо в пятьдесят тысяч "условных лошадей" никого не затоптать не в состоянии. Но тут уж ничего не поделаешь: мне сейчас приходится "грабить крестьян в целях индустриализации". Я вот еще немного их пограблю — а потом всем будет хорошо. Ну, не совсем хорошо и не совсем всем, но куда деваться?

В самом деле, куда? Вот сейчас на краю оврага Мокрой Мечетки, напротив очистных моих сооружений, поднялась птицеферма. Небольшая, на пять тысяч голов. Летом вырастет раз в десять, а пока — так. Пять тысяч кур — это, как ни крути, около трех тысяч яиц в сутки. Которые идут на прокорм нам, инженерам моим, да вообще всем в городке. И совершенно же понятно, что спрос на яйца в соседних селах упадет. Уже упал, но когда ферма заработает на полную мощность, яйцами заполнится не только "рынок городка", но Царицына — так что же мне, теперь самому без яиц сидеть и рабочим не давать? А к осени ферма ещё и курятины будет выдавать по полторы тонны в сутки, так может и не строить ферму вообще для сохранения доходов крестьянских?

Нет уж, пусть крестьяне сами о своих доходах думают. Я им, конечно, подскажу, как их увеличить, но и только: мне своих забот хватает. Дед, после долгих уговоров, отбыл в Петербург с действительно очень важной задачей, а я опять занялся моторостроением. Потому что моторам в предстоящей игре тоже предназначалась важная роль.

Самый подкованный в моторостроении народ в мое "старое время" — это мастера в каких-нибудь сельских мастерских по ремонту сельхозтехники. Не каждый из них, конечно — а все они вместе. Ведь им в ремонт что только не тащат!

Оба "Ураловских" движка после Халматовой ошибки с топливом мы в свое время как раз в такой мастерской и перебирали. Сами перебирали, но с народом местным активно общались. И я как-то оказался свидетелем разговора такого "старого мастера" с молодым механиком, возникшим в процессе ремонта голландского трактора. Мастер — в ответ на удивление молодого малым весом чугунного импортного дизеля, перебиравшимся рядом с нашим ЗиЛовским движком на соседнем верстаке, сообщил, что у голландцев-де чугун не простой, в как раз с примесью лантана. Причем — небольшой — то ли четверть процента, то ли четыре десятых. Точно не помню, но четверка там точно фигурировала. И что чугун с лантаном становится как вода жидким, из-за чего у буржуев получаются чугунные отливки со стенками толщиной аж в миллиметр. А на вопрос, почему же в нашей стране лантан не добавляют, мастер сказал что мало просто добавить, надо чугун этот выдержать при температуре больше тысячи шестисот градусов — а у нас и печей-то таких нет!

Помню, посмеялся я над "наивным селянином", но интернет-то небось и в глухой тайге доступен — и оказалось что мастер был прав (хотя "у нас" такие печи и были). Я тогда порадовался, что не полез спорить — а когда к нам приехала Суворова, вдруг вспомнил старый разговор — и озаботил Кузьмина изобретением подходящей печи для перегрева чугуна. То есть попросил над такой печью "подумать" еще во время первого разговора — но теперь порекомендовал процесс обдумывания резко интенсифицировать.

Кузьмин пообещал "подумать быстро" — и что-то уже придумал, даже начал печь эту строить. А Ольга Александровна для экспериментов пару пудов лантана добыла из закупленного в Швеции сырья. Эксперименты оказались удачными, но теперь нужно было и моторы соответствующим образом доработать.

Впрочем, сначала я съездил в Москву. Там у меня дела были, не самые срочные — но если что-то делать необходимо и появляется возможность что-то сделать пораньше, то и откладывать резонов нет.

В Москве жили подполковник в отставке Юрьев и Павел Афанасьевич Бенсон, и к обоим у меня было дело. Вениамин Григорьевич Юрьев отставку вышел в сорок пять лет, вышел с должности командира третьего Сибирского мортирно-артиллерийского дивизиона — из-за болезни жены, которой иркутский климат был противопоказан. Через пять лет он, переехав уже в Москву, остался вдовцом — и теперь занимался написанием мемуаров (довольно паршивых, мне их довелось "потом" читать). Обратно в армию его уже не взяли, так что делать этому очень неглупому офицеру в отставке было просто нечего — и потому предложение мое он принял.

Что же касается Бенсона, то специалист по изготовлению порохов в свете моих планов тоже был нелишним — а он специалистом был очень хорошим. С ним разговор сложился не столь радужно, как с Юрьевым, но в конце концов Павел Афанасьевич обещал "подумать" и от денег на проезд до Царицына и "командировочных" не отказался.

В Царицын я возвращался с тяжелым грузом. Не на душе — хотя и на душе было все же неспокойно. Но груз у меня в багаже был тяжеленный в прямом смысле слова: в Москве купил для Дарьи огромный набор французских чугунных кастрюль и сковородок. Из Австралии ей я привез лишь коралловые бусы и пару черепаховых гребней, но подарки эти ее не развеселили особо. Камилла сказала, что в октябре, вскорости после моего отъезда, у нее померла родственница, единственная кроме Димки. И не прямая — племянница покойного мужа, но теперь у Дарьи кроме Димки вообще души родной не осталось. Поэтому, наверное, она и баловала так и меня с Камиллой, и детишек… вот только вернувшись с похорон, она в сердцах перебила почти все горшки в доме (в смысле, кастрюли и чугуны) и сильно по этому поводу переживала: готовить не в чем. Чугуны-то купить не проблема, но эти еще и красивые были.

Из-за тяжелого багажа в Ярославль, как я рассчитывал, заехать не получилось — ну да ничего, потом со Степаном Андреевичем встречусь. Надо все же "познакомиться" с ним — хотя дед сказал, что "задачу поставил" ему вроде бы правильно. По крайней мере склад у Ремизовой купить ему удалось, и, судя по перечню отправляемых ему станков, производство готовил всерьез. Перечень я получил от Чаева, который теперь сам же станки и делал, на Харьковском. В цехах бывшего "завода-призрака". Понемногу пока делал, но сразу "правильные", с электроприводом.

Завод пока выпускал лишь токарные и — понемногу — фрезерные станки, но Чаев уже готовился выпускать и лицензионные Альпиновские "зуборезы": для оборудования такого класса сейчас лицензия легко передавалась вместе и партией в три-пять станков, и я в свое время от нее (тем более, предоставленной фактически бесплатно) не отказался. А заинтересованность поставщика в продаже (или даже дарении) лицензии объяснялась просто: лицензиат резко сокращал запросы на обслуживание (в том числе и гарантийное) купленного, да еще приплачивал за обучение собственных рабочих.

В связи с наступающей (пока еще в ближайшей перспективе) весной я занялся подготовкой сухопутного и совсем неледового транспорта. В принципе и трактор нынешний — если использовать "транспортную" трансмиссию — по дорогам неплохо бегал. Но вот мотор летом был склонен перегреваться. Поэтому в снова организованном "модельном цехе" пока я мотался по морям и океанам были изготовлены сразу шесть "газовских" шестицилиндровых мотора. Народ тут подобрался не только рукастый, но и головастый (благодаря моим подсказкам Вася "сам выбрал" мастеров "проверенных", тех же, что трудились тут и раньше), плюс Оля Миронова приложила свои золотые руки. Так что моторы удались, причем даже без стальных вкладышей цилиндров: оказалось, что чугун с лантаном (полученный пока в "экспериментальной" печке на пять пудов) мало того, что льется как вода, так еще и по прочности не уступает легированной стали. Из-за этого моторы и весили теперь меньше десяти пудов, полегчав почти на центнер против "прошлого" варианта.

Ну а когда есть моторы, станки, подготовленные (относительно прилично) рабочие и много свободных денег — то можно и автомобилестроением заняться. Я и занимался. В смысле присутствовал при строительстве этих автомобилей. Потому что, в отличие от первого раза, модельный цех размещался теперь в большом двухэтажном здании и собственно все "автомобилестроение" занимало хорошо если треть площади первого этажа. На втором две больших комнаты занимало "конструкторское бюро", в котором трудились два инженера и человек десять чертежников и расчетчиков. Самым забавным (для меня), что над проектом грузовика трудился инженер (бывший военный) Лихачёв. Не знаю, как звали того, который "ЗиЛ", а этот был Сергеем Никифоровичем, местным практически уроженцем: из Сердобского уезда. Причем уроженцем из самых знатных: род его был записан в шестой части Родовой книги.

Что, впрочем, не мешало этому сорокалетнему (и глуховатому) солидному инженеру каждый раз при виде меня радостно вскакивать и орать (что свойственно плохослышащим): "Александр, посмотри, что я придумал!" — а придумывал он действительно много чего интересного. С ним я познакомился вообще-то случайно, при мне кто-то упомянул о "глухом помещике, который не сеет и не пашет, а машины придумывает" — ну я и съездил к этому странному "помещику" в гости. Поговорили (после чего у меня горло болело, все время орать приходилось), а потом он с серьезной мордой лица у меня поинтересовался:

— Александр Владимирович, вы чего же так орёте-то? Может у вас со слухом что не так?

Ну не зараза ли? Хотя и на самом деле одним ухом он слышал все же паршиво: оглох, когда на маневрах каких-то рядом взорвался заряд от пушки, но с ним можно было и почти нормально разговаривать, потому что плохо слышал он только левым ухом. Я посмеялся, сделал ему "выгодное предложение", и с семнадцатого января у меня появился новый инженер — поместье-то принадлежало не ему, а брату и ничего Сергея Никифоровича там не держало. Формально инженером он не был, обычный штабс-ротмистр в отставке, но "самообразовывался" он всерьез и никому из молодых инженеров не уступал — хотя он на всякий случай и предупредил, что если, по моему мнению, работать он будет плохо, то платить ему не следует. Дворянская гордость…

Второй инженер — молодой петербургский "путеец" — занимался теперь исключительно "легковой машиной", и на этот раз "вольным переложением" УАЗ-469. Для него готовилась четырехцилиндровая версия того же мотора. Но, пока живьём мотор не появился, он занимался кузовом и подвеской. Тоже работы невпроворот — так что инженеры работали часов по десять в сутки.

Суворовой завод строил Мешков, строил причем ударными темпами — Константин Константинович, закончив дела в Ставрополе, теперь что-то достраивал Гаврилову в Калуге и "заводостроением" пришлось заняться специалисту по жилью. Поэтому завод получился несколько "дворцового" стиля, а "лабораторный корпус" так и вовсе мало отличался от какого-нибудь Ливадии… Правда, город эти строения не украшали — завод строился через Мечетку, на купленных землях ближе к Собачьей Балке, но все же был недалеко, в паре вёрст. Ольга Александровна в незаполненном пока оборудованием дворце — то есть лабораторном корпусе — устроила "курсы химиков-технологов" для царицынской молодежи. Не для рабочей — для обучения у Суворовой знаний уже требовалось много, но вот ряды царицынских приказчиков и клерков изрядно поредели. Про зарплаты на моих заводах для инженерно-технических работников в городе не знал разве что какой юродивый при церкви.

Ну а я увлеченно творил "стереофонический паровой молот". На самом деле неизвестный мне Арнст из Германии вероятно денно и нощно молился за меня: для заводов было приобретено уже с полсотни его механизмов. В свое время вопрос о паровых молотах был детально обсужден с Чаевым, и Евгений Иванович доказал мне, что покупать в данном случае немецкое — и патриотично, и выгодно: то, что делали в Кунавино или Мотовилихе, было не только хуже и дороже, но и недоступно в потребных количествах, а самим налаживать производство нужно, но это займет года два. Так что пока я обогащал германца — но если бы знал, зачем мне столько стучать…

"Стерео"-молот был всего лишь составной частью автомата, который с самого начала и до самого конца спроектировал лично я — чем очень гордился. Хотя функционально автомат был и простым: один молот отрубал кусочек проволоки, затем хитрый манипулятор (очень "хитрый": две хваталки из двухдюймовой стальной полосы, два кулачка и три шестеренки) укладывал отрубленный кусок в кассету (листы металла с дыркой на цепном приводе), кассета сдвигалась на одну позицию… а когда она "доезжала" до второго молота, тот, стукнув раз, формировал из обрезка заготовку нужной формы. После чего заготовка через пару десятков "шагов" вываливалась из кассеты в ящик.

Ничего особо интересного, разве что молоты стучали по сто семьдесят раз в минуту: я же упоминал, что Арнст хорошие молоты делал. А готовые заготовки мужики просто оттаскивали к стоящим рядом барабанам галтовочных машин — и они там сутки болтались.

Каждые сутки из галтовочных машин доставались по двести сорок тысяч стальных шариков. Они резво пробегали через три чугунных плиты со спиральными дорожками, затем закаливались, полировались… Пока что — лишь в моих мечтах: для превращения мечт в реальность мне нужно было ежедневно где-то брать четверть тонны высококачественной стали (первая машина делалась под шарики в шесть миллиметров), но выплавляемая на действующей "двухванной" печке Кузьмина сталь пока что годилась разве что на гвозди. Да и у меня "автомат" пока что чуть ли не каждый второй обрубок проволоки "запихивал" куда угодно, только не в кассету…

Причем если пускать молоты в "ручном" режиме, по одному удару при нажатии кнопки, вроде все работало нормально — и я периодически просто "зависал" у станка, пытаясь понять что же тут не так.

В один из таких "зависательных" моментов ко мне подошел Лихачев: он спускался в цех покурить "поскольку тут и так дым коромыслом". Посмотрев на мою конструкцию, он вздохнул и сообщил:

— А вот ни хрена у тебя, Александр, и не выйдет.

— Почему?

— А потому что вот эти железяки при большой скорости пружинить будут. Глазу незаметно, но будут. И отпускать вот эту штуку они станут не над дыркой, а обязательно в стороне. То есть иногда и попасть смогут — но редко. Василий Николаевич, можно вас? — обратился он к Васе, — я тут подумал, что если вот эту серьгу на полдюйма вперед подвинуть…

Ну и что мне делать? Ведь он прав… Тут до меня дошло, что всех рабочих (да и вообще всех, с кем общался на заводе) он исключительно по имени-отчеству зовет, да на "вы" — так почему мне такое исключение? Не удержавшись, спросил.

— Ну экий ты, Александр, басурман получаешься австралийский! Мы же с тобой ровня, дворяне не последних кровей. Чего нам чиниться-то между собой? Вот ты меня на "вы" да по отечеству, так я вроде и возрастом постарше буду — так что ладно, хотя и не очень приятно старость грядущую принимать. А они — люди чужие, их надо на расстоянии держать, даже словом. А ты не знал? Ну теперь знай, и меня по имени величай — мне же и сорока пока нет…

Понятно. А Николай тогда меня по имени наверное тоже не просто так звал… век живи — век учись! И дураком помрешь: тутошние-то (точнее, нынешние) все это с молоком матери впитывают. А я — да, "басурман из Австралии". Хорошо еще, что не "дикарь".

Двадцать третьего февраля (как раз во вторую годовщину "второго пришествия") я гордо сел "за баранку этого пылесоса". Первенец отечественного грузовикостроения грузовиком-то как раз и не стал: на первом шасси был собран небольшой автобус, правда, с салоном, в котором вольно размещалось всего шесть (и довольно роскошных) кресел. Потому что машина предназначалась для Камиллы, которой светили довольно многочисленные и длительные путешествия по Поволжью: на этот раз гидролизные заводы курировать ей пришлось лично (что, собственно, её инициативой и было после того, как я рассказал о их назначении. Так что комфортное средство передвижения в данном случае было не роскошью, а суровой необходимостью.

Средство получилось действительно комфортабельным: в отличие от шасси, назначенного стать именно грузовиком, тут рессоры задней подвески были сделаны телескопическими, на витых пружинах (по шесть штук на колесо) и с гидродемпферами, так что автобус весьма спокойно и плавно передвигался даже по булыжной мостовой. Относительно плавно, а по обычной дороге (в том числе и по шоссе) в салоне тряски не ощущалось совершенно, лишь довольно легкие покачивания почему-то заставляли пассажиров зевать. В любом случае лучше, чем в экипаже трястись — да и быстрее.

Собственно грузовик вышел из ворот цеха неделей позже — второго марта. С ним возникла небольшая проблема: генератор не обеспечивал зарядку аккумулятора — что-то не так было в релейной схеме. Но дождаться окончания ремонта (так и выкатки первой "легковушки", запланированной на восьмое) я не смог: четвертого дед прислал телеграмму с просьбой "срочно прибыть в Петербург" — и я, всё бросив, тут же отправился в столицу. В этом деле задерживаться было недопустимо.

Глава 11

— Ну, что скажешь, Илларион Иванович? — Николай отодвинул папку с бумагами и посмотрел на старика. Мнению его в вопросах, касающихся финансов, он доверял полностью, а потому решил глубоко не вникать в представленный его вниманию документ. Однако его не покидало ощущение, что собравшиеся что-то явно недоговаривают.

— Он тут верно заметил, — ответил сидящий в удобном кресле собеседник, — что в "золотой лихорадке" в Калифорнии прибыли тех, кто золотодобытчикам все необходимое поставлял, были куда как больше прибылей самих старателей. Но так же верно замечено, что как раз тут прибыли уже наши от каприза природы не зависят, и его услуги окупятся сторицей. Опять же, юноша сей, похоже, и в сплетнях искушен…

— То есть тут больше сплетни? — удивился Николай.

— Нет, но видит он верно, как оные пресечь. Сергей Юльевич уже кампанию противную начал, а так все его усилия окажутся напрасными. Толковый юноша, думаю, что прислушаться к нему стоит. Тем более, что в долю он не стремится, место своё понимает…

— А ты что скажешь, Евгений Иванович? — поинтересовался Николай у грузного человека в мундире. — Тут и по твоему ведомству предлагается изрядно.

— И предлагается весьма дельно. А то, что денег ему на все это обустройство давать не придется, то двойная выгода получается…

— А самое главное — вмешался Илларион Иванович, — что он, в деле напрямую не участвуя, всех более заинтересован будет в его процветании. Ведь как ни крути, а ему откладывается хорошо если процентов двадцать с оборотов предприятия, при том, что во время становления дел платить теперь выходит ему чуть ли не четыре пятых.

— Мошенник? Ну не верю я, что в державе нашей купцы в филантропов так заделались…

— Я, Николай Александрович, первым делом так и подумал. А посему проверил, и выходит, что не так все тут. На самом деле он лишь особого покровительства ищет, но за сим он выгоду свою не забывает. Все эти его планы намечают ему прибыли как бы не тридцать, а то и тридцать пять процентов на вложенный капитал, возможные, однако, лишь при нашем как раз покровительстве. Но дела свои он как раз техническими решениями ограничивает — в чем он, безусловно, разбирается более чем изрядно, что и тутошние дела его показывают. Однако с техникой его и наши прибыли вырастут, причем в разы, не на проценты…

— И он прогореть совсем не боится?

Илларион Иванович на секунду задумался. Не над ответом — над вопросом: а уж не имел ли в виду Николай услугой воспользоваться, а затем услужившего вышвырнуть? Бывало уже и такое…

— Не боится. Кроме как он, сейчас никто такого исполнить не сможет — а предприятию он ведь ничего не дает изначально. Сам он ничего не теряет, разве что использовать им же сделанное сможет с меньшей выгодой. Но всяко с выгодой — а вот мы как раз потеряем много. Причем деньги не главной потерей будут…

— Что же?

Илларион Иванович промолчал, выразительно посмотрев в противоположный угол комнаты. Николай, проследив за взглядом, повторил вопрос в несколько иной форме:

— Пусть Вячеслав Константинович своё мнение о потерях выскажет.

— Господин сей, по моему мнению, им предложенное всяко исполнит. С нашим участием или без оного. Но, делая это как бы для нас, прибыли свои сам он удвоит — а потому и предлагает уже нам выгоды в разы большие. Однако если мы ему покровительства не предложим, то иных покровителей он и так найдет. Вот только опасаюсь, как бы микадо ему в покровители не попросился. Уж про германца и англичанина я не говорю: эти там первые будут при нашем отказе. А вот откажет ли он сам им — я не знаю: дела свои он строит как американец какой и денежные выгоды поперёд всего ставит. Посему, и на том стоять буду, отказывать ему не след.

— Я подумаю, — закруглил разговор Николай. — Идите, господа…

После того, как визитёры покинули кабинет, Николай, мысленно пройдя по высказанным ему аргументам, подумал:

— А Александр Михайлович на самом деле хорош, знает, кого к делу привлечь. Нужно его как-то наградить за это… и не деньгами. Впрочем, не к спеху…

Кроме грузовых "тракторов" по рекам у меня бегали и "автобусы" — сделанные на манер моей первой "маршрутки". От грузовиков трактора отличались четырёхскоростной коробкой передач, двухцилиндровым мотором и полностью "стеклянной" кабиной, а пассажирский фургон был снабжен туалетом и небольшой "кухней" для подогрева еды. А еще этот агрегат мог разгоняться на льду до скорости в сто километров в час — и в Нижний я поехал именно на нём.

Успев на ночной поезд в Москву, я уже утром уже выехал в Петербург, так что шестого, уже в десять утра встретился со столь интересующим меня человеком. Вообще-то я его и раньше знавал, но в "иной реальности"…

Дед все выяснил досконально, и мне не пришлось долго "искать подходы". Я просто завалился в ресторан гостиницы "Англия", где сейчас проживал этот господин, нагло присел за столик, где он вкушал завтрак, и, не давая ему времени даже возмутиться, протянул ему свою визитку (ту самую, с золотым орлом).

— Александр Михайлович, я кое-что узнал о вашем проекте, и хочу предложить свое участие в нем. Сейчас абсолютно случайно у меня завалялась пара миллионов рублей, которые, по моему разумению, делу весьма поспособствовали бы.

— Вы кто и что вам от меня надо?

— Александр Волков. Человек, чьей ручкой вы, скорее всего, пишите. Тот, который, среди прочего всего, заработал за последний год десять миллионов. И который два года назад вернулся на родину без копейки денег. Ещё тот, кто может проект сделать в десятки раз более прибыльным, чем вы можете себе вообразить. А надо мне, чтобы вы в список участников концессии включили и мою фамилию — причем лично вам столь несложное упражнение в правописании принесет сто тысяч рублей. Наличными, и без какого бы то ни было оглашения.

— Вы сто тысяч с собой в бумажнике носите? — не удержался от сарказма мой собеседник.

— Нет, конечно. Если вы согласны, то мы просто перейдём дорогу, зайдём в банк и я переведу указанную сумму на ваш счёт. Ну а если после высочайшего утверждения списка участников концессии моего имени в нём не окажется, вы просто вернёте деньги.

— А если не верну? Вы же сами предлагаете "без какого бы то ни было оглашения", — он ухмыльнулся.

— У меня почему-то есть уверенность, что достойный человек не пожелает запятнать свою биографию столь мелким жульничеством. К тому же мне хотелось бы рассказать, почему лично Вы весьма заинтересованы, чтобы как раз моё имя из списка не пропало. Не будете ли Вы столь любезны посвятить пару часов необременительной частной беседе?

— Заманчивое предложение. Боюсь, мне все же придется отказаться, у меня на сегодня уже назначена встреча.

— Насколько я осведомлён, встреча с Илларионом Ивановичем у Вас назначена на полдень. Нам хватит времени побеседовать, а последующий за нашим разговор, я уверен, будет намного более плодотворной. Сто тысяч на счету вдохновляют, поверьте моему опыту…

В целом мысль о внезапном и необременительном обогащении Александру Михайловичу понравилась, и время до полудня мы провели довольно плодотворно. Хотя поначалу у него и были кое-какие сомнения в моем предложении, мне все же на начальном этапе удалось их развеять:

— В конце концов в любом случае Вы, Александр Михайлович, почти ничего не теряете. А выиграть, если всё получится, можете весьма много — как и я, не сомневайтесь. И хотя при проигрыше я теряю заметно больше Вашего, на моей стороне стоит простой расчет: выигрыш гораздо больше проигрыша. И вообще, кто не рискует, тот лошадь, а я все же человек…

— Что Вы сказали? Причем тут лошадь? — похоже, что мой собеседник собрался обидеться.

— Это аристотелева логика, силлогизм. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, лошади не пьют шампанского. Вывод очевиден, — улыбнулся я.

— Действительно очевиден, — рассмеялся Александр Михайлович. — Я согласен. Посему предлагаю, как не лошадям, отметить наши договорённости шампанским. Вы когда собираетесь покинуть Петербург?

Обсудив самые ближайшие перспективы, мы сошлись на том, что мне всё же стоит дождаться результатов сегодняшних переговоров "на высшем уровне". Которые, увы, могли проясниться даже не вечером, а в течение нескольких дней. Однако всё оказалось гораздо проще, чем представлялось нам утром, и Петербург я покинул — с заверениями, что "всё уже наверняка слажено" — с вечерним поездом. Хорошо, когда люди, принимающие решения, умеют быстро считать — и тем более неплохо, когда они умеют и думать быстро. Конечно, пришлось несколько "подставиться", обязавшись вложить в довольно авантюрный проект целых два миллиона рублей — откровенно говоря, у меня ведь их пока не было. Но, если все получится…

Я же — не лошадь…

Валентин Павлович был очень неплохим специалистом по фортификации — все же по его проектам выстроено довольно много береговых батарей и прочих весьма полезных военно-морских сооружений. И то, чем он стал заниматься у меня, с прежней его работой имело прямую связь. Какую связь могут иметь сельскохозяйственные постройки и форты? Да самую прямую: и то, и другое является сооружениями весьма габаритными, а строиться должны быстро и качественно.

В России "быстро и качественно" получалось почему-то только у военных. Не всегда, но у других не получалось вовсе. И не потому, что "шпаки" тупые были или военные особо "острые" оказывались, а потому, что лишь на военных стройках сроки были важнее цены.

Лишних денег у меня не было, мне и не лишних не хватало. Но в строительстве деньги — это всего лишь наличие материалов и рабочей силы, а с этим как раз получилось более чем хорошо. Папаша Мюллер, дорвавшись до интересной ему работы, за прошедшее лето в Хвалынске поставил уже пять шахтных цементных печей фактически непрерывного цикла, и производительность завода достигла полумиллиона тонн серого порошка в год. Пока достигла — сейчас он (точнее, нанятые им американцы) монтировали там уже вращающуюся печь на двести тысяч тонн, а сам Мюллер по лицензии, купленной вместе с печью, поднимал две таких же неподалеку от Калуги. В результате цемент я получал вовсе бесплатно: Мюллер продавал четверть продукции "по очень демпинговым ценам", но и эта выручка полностью покрывала производственные расходы — так что "основной материал" для строительства был доступен в любом разумном количестве.

Что же до "рабсилы", то в России тех, кто способен и хочет бегать с тачкой, копать больше и кидать дальше, было в избытке. Так что желаемые Семёновым условия для строительства он получил. Правда, строил он вовсе не форты и батареи, а совсем даже элеваторы, но строил он их теми же "военно-морскими" способами. Причём — вовсе не ограничивающимися широким применением военно-морской терминологии (хотя и включающими данный элемент). Основой флотской технологии было "все дружно навалились!" — и все дружно наваливались. На стройке элеватора на окраине рабочего городка "всех" было сразу набрано около трёх тысяч человек, и потому он, ёмкостью на двадцать пять тысяч тонн, был выстроен за полтора месяца. В основном выстроен, потом еще месяца три ставили всякие машины, занимались "внутренней отделкой", но основа — технологическая башня и двадцать пять шестиметровых силосов высотой по сорок метров — вознеслись чуть менее чем за пятьдесят дней. Правда, я подсказал Семёнову насчет скользящей опалубки…

Первый элеватор был закончен (в смысле, отлит их бетона и передан на отделку) еще в прошлом году, в самом конце августа. На дворе погоды стояли вполне еще тёплые, а довольно дорогая опалубка "простаивала", и Валентин Павлович, прикинув "строительные резервы", перевез железяки через речку и второй такой же элеватор начал расти в пяти верстах от реки за селом Верхнее Погромное. А ещё старый фортификатор был мудр и знал, что, во-первых "ничего выкидывать нельзя — ещё пригодится", а во-вторых "всё, что не используется — сопрут". В целях предотвращения второго события грядущей зимой заложил фундаменты двух дополнительных элеваторов в Камышине и, через реку, в Николаевске. Причем Камышинский был полностью завершён в феврале (хотя и в самом конце месяца), а Николаевский со строительством подзадержался: для предыдущих проволока для арматуры закупалась на французском заводе, а как раз в феврале Кузьмин запустил небольшой стан для выпуска катанки-полудюймовки и Семёнов предпочел "деньги зря не мотать". В итоге же он просто ждал, пока продукция из Воронежа доползёт…

Строительство Верхнепогромского элеватора в пяти верстах от "главной транспортной артерии страны" объяснялось просто: на самом деле он был поставлен в полуверсте от уреза воды в половодье. Женжурист с Кураповым планировали следующим летом туда канал от Волги провести, а пока элеватор заполнялся с помощью гужевого транспорта. Правда, не простого: в Саратове были выстроены мастерские по производству стальных "телег-хопперов", и верблюды легко тащили тонну зерна на пять вёрст. А свободных для фрахта верблюдов рядом с Царицыном было много.

Самое забавное, что труды Семенова по строительству и мои — уже по "телегостроительству" — даром не пропали: Царицынский элеватор был заполнен за зиму целиком, а Верхнепогромский — больше чем наполовину. Сказался "выгодный курс обмена" чугунков со Ставропольского завода на зерно — и крестьяне поспешили им воспользоваться. Ну а заодно и продавали зерно за деньги. Конечно, миллион рублей (во что мне встала "закупочная кампания) — деньги солидные, но уже "терпимые": с запуском стеклопрокатного завода затраты скомпенсировались менее чем за два месяца.

Вдобавок неожиданно довольно приличные деньги пошли и с фармакопеи: Камилла проанализировала таблетку фурацилина из моего рюкзачка и синтезировала его (по-моему, как и почти все прочее — из коксового газа), Ястребцев летом "испытал" его на дизентерийных больных в уезде и написал о результатах статью в медицинском журнале — а в результате военный министр Алексей Николаевич Куропаткин заказал у Камиллы (фармацевтическая "фабрика" числилась за Григорием Игнатьевичем, моим тестем, но курировала ее именно моя супруга) три миллиона "таблеток от поноса". Тридцать тысяч рублей — деньги небольшие, а прибыли с них вообще даже меньше половины, но военно-медицинская комиссия "обоснованием необходимости закупки" сделала лекарству такую рекламу, что пришлось срочно строить собственную "типолитографию" для выпуска упаковок и инструкций к лекарствам — аптекари, заказывающие фурацилин (уже по две копейки за таблетку), "заодно" и прочие препараты массово закупать стали. А Синицын-старший их выпускал уже немало — кроме фурацилина, он делал и известные уже лекарства вроде салицило-цинковой мази Лассара и настоек валерианы и боярышника. Тестю, кстати, своей заначки на фабрику не хватило, две трети прибылей (в соответствии с финансовым вкладом) он перечислял на мои счета. Глядишь, через год тесть уже миллионщиком станет… а я вот — нет. Расходы…

Бенсон приехал в Царицын двадцатого января. Неделю мы с ним провели в переговорах, после чего Павел Афанасьевич вместе с Константином Константиновичем Васильевым отправились "строить новый город". Причем директор "Промстроя" уезжал "с лёгким недоумением на лице", поскольку в цели строительства посвятить его "забыли". Впрочем, недоумение было действительно лёгким, поскольку он уже немного привык к "неожиданным идеям" своего шефа, а тот (то есть я) зарплату обещанную платил исправно, да и премиями не обижал. Да и задачка была для архитектора весьма интересная, все же кроме четырех вполне уже стандартных цеховых "коробок" предстояло действительно с нуля спроектировать и выстроить "рабочий городок" на шесть тысяч жителей. В городе, где проживало уже две с половиной тысячи.

В феврале мне пришлось совершить еще одну поездку по местам "прошлой будущей боевой славы" — сначала в Подмосковье, где снова выкупил поместье рядом с Воскресенским (и на этот раз оно обошлось мне всего в шестьдесят пять тысяч), а затем — в Пермь и Соликамск. Точнее, в Соликамск и Пермь — в первом городе я просто уже знал к кому (и с чем) обращаться и поэтому пять сотен "нужных" десятин обошлись мне всего в десять тысяч рублей (четырнадцать, если учесть сумму "смазки"), а в Перми я лишь зарегистрировал покупку как "поместную землю". Впрочем, никаких строительств на купленных землях не началось: покупать местные стройматериалы было слишком дорого, а свои становились доступны только после ледохода. Да и людей на строительства не хватало…

Но это было лишь небольшой частью "зимней активности" компании — основная работа шла внутри ранее выстроенных цехов. Незаметная снаружи работа — тот же Ставропольский завод выпускал "во внешний мир" лишь чугунки, а прочие новые заводы — вообще ничего.

Правда, "старые" выпуск продаваемой за деньги продукции наращивали. С запуском второй (вчетверо более производительной) линии по выпуску перьев для авторучек суточный их выпуск поднялся до десяти тысяч штук. Существенную помощь в деле роста выпуска сыграла, конечно же, Камилла — сначала наладив синтез полистирола (стирол все равно синтезировался для производства шинной резины), а затем — и АБС — акрилонитрил-бутадиен-стирол. Гелевая ручка для химика — это же просто клад ценнейших подсказок! Даже если химику подсунуть небольшой обломок колпачка (ну, и если химика зовут Камиллой, конечно). А мне оставалось лишь удивляться на предков: оказывается, что этот акрилонитрил уже три года как синтезирован и изучен. Но удивлялся я не тому, что "изучен", а тому, что никому и в голову не пришло его куда-то применить…

Ручки теперь в Европе и Америке — в отличие от России — раскупались очень хорошо. И тем более хорошо, что к ним еще и специальные чернила продавались. Нынешние, ализариновые, авторучку быстро забивали: с солями металлов они образовывали какие-то нерастворимые соединения, а перья все же как-то окислялись. Можно, конечно, ручку промыть — а при нужде и разобрать для очистки — но зачем создавать покупателю лишние трудности? Я попросил жену "изобрести" полностью растворимые в воде чернила…

Самым простым выходом было использование индиго, благо технология синтеза была уже отработана в Германии и даже оборудование удалось купить за вменяемые деньги. Но получались таким образом чернила только синие, а отечественная бюрократия тяготела к фиолетовым. Я думаю, что и с синими особых проблем у бюрократов не возникло бы, но Камилла не искала легких путей и полезла в дебри производства анилиновых красок. И там она наткнулась на фуксин с его многочисленными производными. В результате только за границу ежедневно отправлялось тридцать тысяч пузырьков разноцветных чернил: синих, фиолетовых, зелены, красных… Ведь что такое чернила? Вода, немножко спирта (обычного и изопропила), красителя… тонна воды, стакан-два сухого красителя, по ведру спиртов и глицерина — максимум шестьсот рублей. В день затраты составляли полторы тысячи рублей — а в ответ получалось более двух с половиной тысяч, но уже долларов. Правда, пришлось купить австрийский "завод" по изготовлению бутылочек для чернил, но такой в любом случае пригодится — на нем ведь и банки можно делать. Понятно, что там, в заграницах, химиков тоже хватает, и на чернилах долго не просидеть — но пока деньги дают, их надо брать.

В марте, по возвращении из столицы, большими (правда, по крестьянским меркам) взятками, лестью и с серьезным использованием "административного ресурса" в лице Мельникова (который вообще не понимал, что я делаю, но ему было просто интересно поглядеть "что получится") Большую и Малую Воробцовки мне удалось превратить в "колхоз Воробцовский". Не то чтобы мне эти двести десятин земли так нужны были, но колхоз — хоть и крошечный — мне был нужен для демонстрационных целей. "Свои" деревни для этого не годились — там крестьяне были лишь "наемными сельхозрабочими" на моей же земле, то есть скорее уж "совхоз", а мне требовался именно колхоз, причем исключительно как "дело добровольное": крестьяне сами себя должны кормить и содержать, а не на меня надеяться.

К первому апреля была завершена подготовка к посевной на левом берегу Волги. За прошлое лето и частично за зиму под руководством Женжуриста было прорыто множество каналов, арыков и просто канав — и теперь пять с небольшим тысяч гектаров степи ждали, когда по ним пройдет трактор. Кроме полей в степи были выстроены и четыре деревни, все вдоль "верхнего" магистрального канала. В деревни эти был перевезен народ из Рязановки. Не весь народ, даже чуть меньше половины, ну и я не господь бог, чтобы всем сразу сделать хорошо. Впрочем, сама Рязановка почти уже опустела, так как довольно много тамошних жителей перебрались в рабочий городок и с крестьянством (точнее, с батрачеством) покончили — а у меня уже на правом берегу образовалось сразу три с половиной тысячи десятин угодий. Хреновых, но своих. Правда, ерзовские "богатеи" меня сильно невзлюбили, но лично мне на их трудности было плевать.

Не плевать было Димке, ведь он там жил. После того, как он во второй раз вернулся из Ленкорани, его, уже повзрослевшего и возмужавшего, я назначил "председателем колхоза" в Ерзовке, поскольку по прежнему опыту надеялся, что он с работой справится. А во избежание "всяческих инцидентов" нанял охрану из пары отставных солдат, видом повнушительнее. Правда они защитить его смогли бы разве что в открытой драке, но я надеялся, что старого приятеля реально защитит пущенный мною слух, что охранники, случись что, просто убьют и исполнителей, и подстрекателей любых нехороших действий в его направлении.

Очень неплохо поработал и "колхоз" в тульской губернии, в Бело Озере — там в прошлом году попробовали "мою" картошку, а в этом уже готовили под нее поле гектаров на двадцать. И полтораста гектаров — под пшеницу. Были определенные сомнения в будущем урожае, но поля были все на этот раз расположены вдоль Дона — хоть невелика речка, но на полив воды хватит, благо до самого дальнего поля от воды было метров триста.

А вот "немецкую", которой в прошлом году собрали с пятисот почти десятин больше восьми тысяч тонн, предстояло посадить уже на Вологодчине и в Вятской губернии: там, правдами и неправдами, Кудрявцеву удалось арендовать почти пять тысяч десятин полей. Его, откровенно говоря, мои "пожелания" по поводу мест выращивания картошки очень удивили, но порученную работу он выполнил отлично. Даже составил почвенные карты арендованных угодий, а в посадке картошки ему помогали уже пятеро "будущих агрономов", которых он лично сманил из Московского Сельскохозяйственного института. Пятеро — потому что как раз пять участков и получилось арендовать. На пахоту туда было отправлено почти двести новеньких тракторов, каждый — с двумя трактористами, так что работали они вообще круглосуточно — причем трактора эти даже пока не ломались.

И, что доставляло мне большое удовольствие, работало вообще все. Не идеально, но вполне себе даже неплохо. Заводы работали, колхозы работали… Камилла работала за троих, а Ольга Александровна — сразу за пятерых. В середине апреля она принесла мне первую продукцию своего "завода-лаборатории" — пять фунтов почти чистой окиси лантана, а еще через неделю — пудовую чушку ферролантана. И пообещала, что с мая таких чушек у меня будет по четыре штуки в сутки.

Я же готовился к освоению Дальнего Востока. Благо, Александр Михайлович Безобразов подготовительную работу провел блестяще, и теперь наступал мой черед.

Политика — дело грязное, но без политики нечего и мечтать о создании дальневосточной промбазы. И я знал, что хочу получить — правда, не знал как это сделать. Однако в политике есть профессионалы, а мое дело — денежки зарабатывать и индустрию строить. То же, что собирался сделать Безобразов, было чистой политикой, хотя и рядящейся в одежды обычного коммерческого проекта.

Впрочем, и экономически проект был весьма выгодным: в предыдущий раз при затратах около двух миллионов рублей Александр Михайлович уже к началу войны с японцами только на складах у Ялу накопил товаров более чем на три миллиона. Большей частью это был лес, в основном — ценный кедр и еще более ценные "твердые породы", на которые концессия уже имела твердые контракты и Европе, и в Америке и континентальном Китае — даже китайский императорский дом заказал "стройматериалов" на полмиллиона рублей. А ведь "главный концессионер" успел получить и концессию на медные и серебряные рудники, и уголь, и многое другое. Я-то "рыбой" занимался, но был в общем-то в курсе ситуации.

Так что с финансовой точки зрения концессия была многообещающей. А с политической…

"В прошлый раз" все ограничилось добычей леса, при жесточайшей эксплуатации корейцев, и именно политических дивидендов я не увидел. Хотя изначально все подавалось под соусом "создания на границе сильного и сильно дружественного государства". Корея как была, так и осталась колонией — но теперь я планировал сделать немного иначе. Хотя сам пока в концессию не полез принципиально: моё дело заключалось в подготовке "промышленной базы" на Дальнем Востоке. И на Сахалине.

Пока "клика Безобразова" занималась своей частью работы, я готовился к первому (в текущей истории) испытанию. В Царицыне ударными темпами строился новый цех — с продукцией несложной, но той, которая очень понадобится в ближайшем будущем. Цех по производству насосов. А финансировалось это строительство крестьянами из Бела Озера.

Конечно, сами мужики не смогли бы профинансировать и строительство хлева в своей деревне, но, во исполнение обещания, в деревне была выстроена небольшая фабрика, чтобы люди могли на жизнь и зимой зарабатывать. Действительно небольшая, на ней рабочих мест-то было с полсотни, и все работники легко размещались в двух зданиях, от вышеупомянутого хлева отличающихся разве что наличием окон. В одном из цехов стояли два десятка швейных машин, а в другом — шесть паровых прессов. И делали на фабрике всего лишь обувку, ту самую, которую я называл "кедами". На самом деле это были все же не совсем кеды, а скорее кроссовки: подошва была все же толщиной в сантиметр, а верх тряпичным был лишь частично. Носок и задник шились из кожи — точнее, из обрезков кожи, закупаемых в разных местах с "настоящих" обувных фабрик. А парусину, из которой делалось все остальное, Володя Чугунов (по моей настоятельной просьбе) пропитывал каучуковой эмульсией. То, что в результате получилось, на кирзу смахивало не очень: и воду все же пропускало (хотя существенно меньше, чем просто парусина), да и резина пропитывала основу насквозь. Но с парусиновой же подкладкой обувка получилась вполне приемлемая: и нога не потела, и цена была крайне невысока.

Вдобавок обувка была очень красивой (по крестьянским меркам, да и по моим тоже): резину Володя использовал разноцветную, так что обувка была красной, синей, зеленой, серой, черной или коричневой — с белой или коричневой подошвой. Белые кеды тоже сделали, но народ на них не очень реагировал, так что белыми теперь только подошвы делали — и почему-то именно с белой подошвой народ покупал обувь более охотно. Вообще-то планировалось этой обувкой сманивать крестьян в мои колхозы — все жители "колхозных" деревень получали "авансом" по комплекту одежды и обуви (чтобы болели меньше), но белоозерская фабричка кед делала по три сотни в сутки, и "избыток" приходилось продавать… а три сотни рублей — это в месяц уже десять тысяч. Немного, но смета насосного завода составляла чуть больше полусотни тысяч, так что цена пары кед в полтора рубля выглядела приемлемо: драки особой за ними не наблюдалось, но и затоваривания не происходило.

Насосный завод планировалось запустить в конце мая, благо и рабочих удалось заранее подготовить, и Херувимов уже подобрал "руководящий состав" — но вот дождаться пуска в Царицыне у меня не получилось. В конце апреля мне пришло сразу два письма с просьбами срочно прибыть в столицу. Одно — от Безобразова, который, похоже, практически закончил лоббистскую часть своей работы. А второе — генерал-губернатора Финляндии Вячеслава Константиновича фон Плеве.

Глава 12

Пока отец был жив, жизнь Володи Ульянова была простой и размеренной: гимназия, домашняя работа, чтение книг — времени на какие-либо особые развлечения почти не оставалось. Да и не хотелось Володе особо развлекаться: было и дома чем заняться. Тем более что отец всячески поощрял любовь сына к различным поделкам.

Ну а когда отца не стало, Володя целиком отдался делу своей мечты. Одно плохо: денег дело практически не приносило — так, разве что, время от времени находился какой-то богатенький чудак, выдававший за Володины творения некоторые суммы. Иногда — копеечные, иногда — весьма приличные. В прошлом году вообще удалось обойтись без того, чтобы семейные накопления на житье тратить — ну так и потребности у юноши были весьма скромными. Личные потребности: дело его денег требовало много.

А денег — не было. Так что большую часть своих идей Володя лишь излагал на бумаге, мечтая о том, что когда-нибудь, когда человечество сможет оценить… точнее, когда найдется кто-то, кто сможет оценить и профинансировать…

Вот только в самых своих заветных мечтах он и предполагать не мог, кто именно сможет "оценить и профинансировать". Потому что ни один мужчина не в состоянии поверить, что в этом деле "оценщиком" может стать девушка — а именно так и случилось. К нему в гости вдруг приехала какая-то странная молодая женщина, причем в сопровождении двух вообще не сказать что девчонок — и именно эти девчонки принялись оценивать его работы. Белобрысая, быстро просмотрев работы, доложила хозяйке:

— Работа его, чужое за своё не выдает.

А затем чернявая, говорящая со странным акцентом, посмотрев более внимательно, выдала вообще удивительное заключение:

— Сей юноша весьма талантлив, его работа его переживет. Но нужно помочь.

Правда на этом визит странной женщины и закончился, но спустя всего неделю Володю навестил уже другой человек, мужского пола. Тоже молодой, практически ровесник:

— Я не большой специалист в вашей области, но мои эксперты сказали, что вам можно доверять. Поэтому не будем рассусоливать и сразу перейдем к делу. У меня есть для вас очень, возможно, странный заказ…

Разговор с визитёром затянулся часа на три — если не считать часа, потраченного на поход в банк, где на счет Ульянова было положено десять тысяч рублей. Но, проводив гостя, Володя думал лишь об одном: хватить ли этой суммы на выполнение заказа? Ведь сейчас у него не осталось и тени сомнений: если все получится, то русский народ заживёт, наконец, сыто и счастливо…

Первого мая на вокзале в Петербурге меня встретил лично Безобразов — и по дороге в гостиницу порадовал меня тем, что все подготовленные для концессии указы царь подписал, включая и тот, о котором я просил специально: теперь в обязанности концессии входило и создание "береговой охраны". Которой (как я запрашивал отдельно) "всемилостивейше дозволялось" организовать ремонтные и учебные станции, склады провиантские и амуниции" в пределах "Приамурского Генерал-губернаторства". Причем местным властям "крайне рекомендовалось в устроении оных препятствий не чинить". Генерал-губернатора я давно знал, и особых "препятствий" от него и не ожидал — но с "бумагой" оно вернее будет.

Конечно, дел там предстояло много — но как раз и настало самое время этими делами и заняться: все равно в Поволжье ничего интересного летом не ожидается. Разве что засуха и голод.

"Сэр Рейлтон Диксон" — это не имя с титулом, а название верфи в Мидлсбро, в Англии. Верфи, на которой для меня строилось сразу три пассажирских судна. Точнее…

Верфь была довольно известной, суда строила неплохие — и когда мне сообщили, что там "завис" недостроенный карго-лайнер на тысячу триста тонн груза, я быстренько его законтрактовал. А когда все параметры (и, главное, цена) будущего судна прояснились, то заказал еще два таких же.

Судно было самым что ни на есть "океанским" по нынешним меркам: длиной семьдесят пять метров, шириной десять — ну точно как новая волжская "самоходка", которую Рудаков собрался выпускать со следующего лета. Правда, осадка морского кораблика была почти шесть метров, а не аршин, как у самоходки… На нём должна была быть установлена машина в полторы тысячи сил, но оказалось, что если чуть-чуть доплатить, то можно будет поставить в две с половиной. Судно в результате стало длиннее почти на двенадцать метров, но крейсерская скорость поднялась с тринадцати с половиной узлов до пятнадцати. И запас хода вырос с пяти тысяч миль до десяти — угольные бункера увеличивались на четыреста тонн. Как раз на рейс из Ростова во Владивосток получался кораблик.

Все три судна обошлись мне в пятьдесят шесть тысяч фунтов (больше полумиллиона рублей), и это было не очень дорого, даже дёшево, но главным было то, что первое появилось в Ростовском порту в начале апреля, а последнее — в сентябре. Такая дешевизна объяснялась ещё и тем, что на самом деле я закупил "полуфабрикаты": под палубой вместо проектных кают третьего класса было пустое место, а сверху, кроме поднятой на тридцать футов капитанской рубки и двух семидесятифутовых труб вообще ничего не было. Да и сама палуба была не тиковой, а временной, из дешевых сосновых досок. Хотя ничего странного в подобном заказе не было — практика достройки судов на "дешёвых верфях" была довольно обычной, и в той же Англии именно "достроечных" компаний (не имеющих собственных стапелей вообще) было штук двадцать.

После того как первенец моего океанского флота (скромно названный "Эгалите" — именно русскими буквами) прибыл в Ростов и перегонная команда передала судно в цепкие ручки всё же сманенного Сергея Берёзина, натренированная Рудаковым команда приступила к достройке. Участок под стапель был получен вообще-то "временно", за весьма умеренную взятку — но после того, как граф Воронцов-Дашков "проявил интерес к делу", я — неожиданно для себя — получил его в полную собственность без дополнительных выплат. Илларион Иванович в концессии представлял интересы самого царя, и Безобразов сумел "донести до нужного уха" мысль о необходимости собственного флота концессии…

Если всё (или почти всё) уже давно изготовлено на берегу и лишь ждет того момента, когда сделанное можно будет приварить на нужном месте, то достройка много времени не занимает. Тем более Березин, имея еще в декабре полный комплект чертежей, выстроил деревянный макет судна и на нем заранее примерял все нужные детали.

Кое-что, разумеется, пришлось "подгонять по месту", но в основном по мелочи. Тем более "лайнер" вообще предназначался для перевозки людей буквально "внавал". Так, в задней надстройке длиной в двадцать два метра (она, в отличие от оригинального проекта, выросла в высоту с двенадцати футов до пяти метров и стала двухэтажной) образовались сорок четырехместных кают размером с железнодорожное купе. А в трюме под ней появилось двадцать четыре уже восьмиместных клетухи.

Для экипажа (численностью в тридцать восемь человек) предназначалась центральная надстройка с девятью каютами (для старпома каюта было вдвое большего размера), а капитан размещался уже в носовой надстройке, куда можно было запихнуть еще человек сто. Получился, практически, "скотовоз" для перевозки четырехсот пятидесяти душ.

Кроме "не графьёв" судно могло (и должно было) перевозить и тысячу тонн различных грузов, погрузить которые через носовой и кормовой люки было возможно, но не очень удобно — если грузить существующими сейчас способами. Поэтому для распихивания грузов в пространство под каютами были сделаны два вилочных погрузчика, электрических конечно. Электростанция на судне была, аккумуляторы для автомобилей выпускались — так что самым сложным было изготовление самого подъёмника с гидроприводом. Зато когда первый погрузчик, который по моему поручению делал молодой инженер Карпенко, поднял "европоддон" с ящиком, набитым тонной металлических стружек, и ловко взгромоздил его на два таких же "третьим этажом", Юра внимательно поглядел на творение своих рук и спросил:

— Александр Владимирович, а не начать ли нам выделку таких машин на продажу? Очень выгодное ведь дело получится!

— Юра, — ответил я, — можешь присматривать город, где ты завод по выпуску таких машин построишь и возглавишь. Но поднимать завод начнешь не раньше, чем года через два — денег нет.

Денег ни на что новое не было уже совсем. Потому что наконец я догадался как избавиться он ненужной вибрации в "шариковом автомате": вместо одного манипулятора поставил двенадцать, которые, установленные на своеобразной "карусели" и так же приводимые в движение молотом пресса, спокойно и неторопливо брали и аккуратно клали обрубки проволоки, тратя на это почти три секунды каждый. За эти секунды колебания успокаивались и машина заработала — после чего я передал ее в Харьков. А так как этот автомат мог делать лишь шарики до шести миллиметров диаметром, то Евгению Ивановичу нужно было изготовить еще несколько более мощных экземпляров, по крайней мере для выпуска всех используемых в моих машинах размеров. Восемь комплектов, шестнадцать паровых молотов…

В Харьков уехала и Оля Миронова: кроме нее никто, скорее всего, не смог бы сделать чугунные плиты с окаточными спиралями для прокатки шаров перед шлифовкой. Бедный Вася теперь в гордом одиночестве точил, строгал и фрезеровал различные штампы, матрицы, пуансоны. Правда заготовки для всего этого ему делал весь модельный цех — уже в полном соответствии с названием, но все финишные работы ложились на него одного. Время от времени он, закончив один штамп и поглядывая на неуменьшающуся кучу заготовок для следующих, ехидно интересовался:

— Саша, а нельзя было придумать, как сделать эту дверку не из девяти частей, а хотя бы из четырех? Я-то готов подсказать, но неприлично рабочему инженеров-то учить…

И на самом деле неприлично. Потому что вообще-то эту дверь к "ГАЗ-51" в свое время разрабатывали трое военных инженеров, и столь "странная" конструкция давала возможность мало того что штамповать ее из кровельного железа, но с этой деталировкой и чуть ли не вдвое сокращала расход листа. А дверка изначальной моей конструкции "в том пришествии" вообще из трех частей делалась, но получалась чуть ли не втрое дороже.

Простой у меня была другая машина. Совсем простой, там дверь вообще из двух штамповок сваривалась. А капот — из пяти. Только Вася про это был не в курсе — оснастку для той машины делали сразу в Ставрополе. И, в общем-то, получалось…

Степан Андреевич Рейнсдорф с огромной скоростью поглощал деньги в Ярославле. Соседний заводик Варшавина он уже "прибрал", причем отдал за него всего лишь восемьдесят тысяч (меньше, чем я в "той жизни"), а сам Афанасий Петрович остался на заводе инженером с тысячным окладом жалования. Но младший из Рейнсдорфов на него не жаловался: Варшавин был отличным технологом-литейщиком. Правда до продажи завода он занимался больше разливкой стали, но и с чугуном прекрасно работать умел. Например, еще в апреле показал мне, как отлить сразу (с одной плавки в вагранке) полста цилиндров, головок для них и двадцать пять картеров для моторов. Очень впечатлило — особенно общей ценой медных кокилей для такого трюка. Но ведь "мы за ценой не постоим", мы за ней ляжем и помрём: тридцать тысяч рублей — много, и на заводе четыре рабочих комплекта кокилей изготовлено, но если сравнить сто двадцать тысяч с пятьюдесятью тысячами (причем рублей с моторами в год), то получается вполне терпимо.

Первого мая Владимир Сиротин — воронежский инженер-сталевар, которого пригласил Кузьмин — после запуска кислородной станции сварил, наконец, сталь ШХ-15. Ну, я думаю, что именно ШХ-15: такой состав мне выдала Камилла, проведя анализ завалявшегося у меня в сумке небольшого подшипничка с Первого ГПЗ, на котором было клеймо с указанием марки стали. А сам Петр Сергеевич на проволочном стане сделал из нее пруток для использования в шариковых автоматах. Я вечером Камилле похвастался выдающимся достижением, но она отреагировала слабо. Камилла вообще последние пару месяцев была очень усталой и измотанной: постоянно моталась по гидролизным заводам. Не одна моталась, Ольга Александровна (освоив, неожиданно для меня, автомобиль) тоже домой заезжала раз в неделю. Но женщин-химиков было всего две, а заводиков — уже семнадцать. Не зря, ой не зря Суворова денно и нощно готовила химиков из бывших гимназистов! По крайней мере для каждого заводика был готов директор-технолог — и это радовало, так как спирта нужно было очень много. Пока, правда, всерьез заработали лишь шесть заводов, но это уже было прекрасно: каждый из них давал тонн по пять спирта в сутки и действующий каучуковый завод уже сырьем полностью обеспечивался. А вскоре подоспеет новый выпуск студентов — вот тогда всё совсем будет хорошо.

Но пока женщины очень уставали. И, когда я сказал жене, что наверное скатаюсь на Дальний Восток, она лишь устало произнесла:

— Давай, отдохни пару месяцев. Мы и сами справимся, не волнуйся. Осталось-то всего одиннадцать заводов пустить, это уже пустяки, — и она на секунду улыбнулась, превратившись ненадолго в ту радующуюся жизни и новым открытиям Камиллу, которую я хорошо знал. — А как все запустим — ты как раз вернешься и мы все это дело отпразднуем. Всё будет хорошо…

А на Дальний Восток мне ехать было очень нужно, потому что сам себе я вырыл яму, то есть купила баба порося… в общем, моя "активная деятельность" в местной политике принесла несколько неожиданные результаты. Ожидаемые — это да, но неожиданными они оказались и по срокам исполнения, и по размерам.

Вячеслав Константинович пригласил меня "побеседовать" совсем не как "главный по Финляндии" — где эта Финляндия, а где Царицын. Но господин фон Плеве был еще и участником концессии, причем выбранным самим императором (точнее — Илларионом Ивановичем), причём вовсе не на роль "высокопоставленного получателя денег". Финляндия была самой, пожалуй, "нерусской" частью Империи, управление ей требовало очень непростых навыков — в том числе и навыков нахождения точек соприкосновения и узлов взаимных интересов почти что антагонистических цивилизаций… Это — не набор громкий слов, а суровая правда жизни, но Вячеслав Константинович с порученной работой справлялся очень хорошо. Поэтому в и концессию он был именно приглашён, для "выработки общих планов мирного управления местным населением".

Чему я вообще не удивился. Почему-то (скорее всего, "равняясь на царя") подавляющее большинство царских чиновников были искренне убеждены, что если кто-то хорошо справляется с работой "на Западе", то этот кто-то столь же успешно справится и с "Восточными" проблемами. Большинство — но в него сам фон Плеве не входил, а потому суть беседы заключалась в том, что высочайше возложенные на Вячеслава Константиновича обязанности перекладывалась на мои (видимо, очень широкие) плечи:

— Александр Владимирович, насколько я наслышан, в концессии вы первым решили приступить к работам. Полагаю нужным повторить уже, безусловно, Вам известное, что многим в Петербурге начинания Ваши не по нраву — и вовсе не потому, что кто-то держит на Вас лично зло. Но в столице сложилась партия, недовольная тем, что деятельность концессии принесёт им убытки, и все лишь ждали, когда концессионеры запросят средств из казны — чтобы представить концессию сборищем жуликов. Теперь же, когда Вы взяли финансовую часть предприятия в свои — весьма небезденежные — руки, лица эти в растерянности. Однако, боюсь, растерянность эта вскорости пройдет и противодействие делу перенаправится уже в Корею, где, как известно, разбой — дело обычное…

— Собственно, поэтому-то я и хотел получить дозволение на вооруженную охрану, в том числе — и морскую, наподобие береговой охраны Австралии. Потопить или сжечь пару торговых шхун очень несложно, а убытки от такого превысят стоимость утраченного в разы.

— Ваши предложения я тоже изучил, и перед Императором горячо поддержал. Но при одном условии: я лично сим вопросом заниматься просто не в состоянии, поскольку чрезвычайно занят делами Великого Княжества. Посему вопросами охраны концессии придется тоже вам и заняться. Евгений Иванович, безусловно, окажет вам известную помощь — но особых сил и он выделить не сможет…

— Очень хочу надеяться, что помощь адмирала Алексеева нам в этом деле не понадобится. Ему самому помогать впору: насколько я в курсе, господин Витте назначенных Госсоветом денег на строительство оборонных сооружений в Порт-Артуре не выделяет.

— А Император знает об этом?

— Давайте меж собой говорить откровенно, Вячеслав Константинович. Императору вообще дела государственные малоинтересны. Он вполне знает, что на этот год Алексеев недополучит семь миллионов рублей. Точно так же он знает, что Сергей Юльевич украл в прошлом году из казны десять миллионов. Но для него все это — мелкая суета мелких людишек, недостойная его почти божественного внимания. И моё мнение таково: если мы хотим жить в нормальной стране, то мы же должны о её нормальности и заботиться. Защищать ее от врагов внешних и внутренних, делать страну сильнее. Сами должны все это делать. Я свою часть — сделаю. Как смогу, так и сделаю — и, хочется надеяться, сделаю хорошо. Вы знаете, что дядюшка нашего Безобразова отказался от изготовленного на моих заводах монитора?

— Слышал что-то краем уха… но всё же говорят, что он изрядно уступает нынешним.

— Да, он вдвое дешевле. Вдвое меньше по осадке, вдвое быстрее плавает. И вчетверо лучше вооружен. Я это к чему… не захотел Безобразов-старший монитора — и не надо. Но дюжина таких мониторов концессию от пиратов надежно охранит. Тут только одна проблема: морем из Царицына монитор на Дальний Восток не доставить. И в разобранном виде не доставить — не разбирается он. Так что нужно там, на месте, и завод судостроительный ставить. Я бы поставил, но не знаю, с кем насчет строительства поговорить?

— И дорого завод такой встанет?

— Ну, не сильно дёшево… нет, у меня денег-то завод поставить хватит, товарищи в этом деле мне не потребуются. А вот место выбрать, опять же возможно пошлины на станки для него снизить…

Первого мая специальный курьер из Государственной канцелярии привез два пакета. В одном было предписание о "временной отмене взымания таможенных пошлин" на ввозимые мной станки — сроком на два года. А во втором — личная рекомендация от Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова генерал-губернатору Приамурского генерал-губернаторства Гродекову.

Так что теперь оставалось только воплотить все намеченное в жизнь. Хотя там делов-то: начать и кончить…

Ещё возвращаясь после встречи с фон Плеве — практически "по дороге из Петербурга в Царицын", я заехал в небольшой городок Остров, что на Псковщине. В Пскове Мышка договаривалась с губернскими властями о строительстве элеватора: сам-то вопрос был (благодаря некоторой "помощи" Иллариона Ивановича, о которой сам он и не подозревал) решён, но требовалось обговорить вопросы финансирования. Семёнов предложил использовать на строительстве силы расположенных в городе воинских частей, и шёл торг за то, кому достанутся заработанные солдатиками деньги.

Ну а где солдаты, там и офицеры, и разговор зашел про оружие. Мышка же кое-что насчет оружия знала. Например, то, что оно есть и может громко стрелять. А ещё то, что мне все про оружие интересно, и когда кто-то похвалил "знатные винтовки островского оружейника", она решила убедиться, так ли эти винтовки хороши.

Это было несложно: я слишком хорошо помнил, что случилось в прошлый раз и нашёл для нее двух девушек, стреляющих получше большинства армейских офицеров. Так что Мышку всегда сопровождали секретарша (а по совместительству и телохранительница) Даница Никодиевич и горничная Алена Никитина (на аналогичной должности). Даница — та вообще буквально с детства была в каком-то сербском отряде пламенных борцов с турками, и к оружию у нее отношение было трепетное. Так что уже через пару часов дамы оказались в Острове, где уже казачка Алена ознакомилась с "творчеством мастера"…

Заводик островского оружейника оказался совсем не индустриальным гигантом — уж на что я не ожидал в городе с населением в шесть тысяч человек найти что-либо грандиозное, но и так "завод" меня поразил. Честно говоря, большинство виденных мною гаражей были как бы не больше — хотя вру: площадью завод был все же метров в сорок. И это был именно завод, официально зарегистрированный, с двумя рабочими, не считая хозяина.

Меня удивил не только сам завод, но и его хозяин: парню было от силы лет двадцать. При том, что уже больше пяти лет он ремонтировал (в основном охотничье) оружие местным помещикам и офицерам. И не только ремонтировал — кое-что и сам выделывал. Например, местным охотникам очень нравилась придуманная им винтовка, перезаряжаемая на манер помпового ружья… А звали изобретателя, между прочим, Володя Ульянов.

Хотя в "вождю мирового пролетариата" отношения он не имел совсем: отец его, Архип Ульянов, много лет проработал оружейником на Сестрорецком заводе, и пять лет назад — получив в наследство дом и кое-какое хозяйство от старшей сестры — переехал в Остров, где и открыл оружейную мастерскую. Сын — кстати, почти закончивший гимназию — переехал вместе с родителем, и два года назад стал уже полным владельцем заведения, весьма неплохо оборудованного. Не для серийного производства, конечно, но ремонт оружия — тоже работа доходная, так что оставались средства и на "развлечения". А главным развлечением для парня и была возня с оружием.

Причём в стрелковом оружии парень очевидно разбирался. Мы с ним проговорили часа четыре, после чего я уехал, а он, понятное дело, остался. Разрабатывать новую винтовку.

А поскольку никаких иных забот, требовавших пристального внимания, на горизонте не проявилось, мне оставалось разве что заняться поближе далёким островом. И лишь только "Эгалите" было готово к рейсу, я занял место в каюте. А кроме меня — и ещё четыре с половиной сотни пассажиров.

Глава 13

Николай Иванович, проводив взглядом неожиданного визитера, задумался. Уж очень визит сей был необычен — потому и мысли Николая Ивановича были даже для него самого странными. А думал он о том, радоваться ему новым обстоятельствам или же, наоборот, огорчаться.

Ведь с одной стороны действиями этого юноши власть его, как ни крути, уменьшалась. Но с другой — снималось и множество забот, причем таких, которые он и проявить-то толком не мог. Так что в среднем выходило, что надлежит именно радоваться.

Но радоваться тоже не получалось. Потому как то, что предлагал это странный молодой человек, иначе как сказкой и назвать было невозможно. Планы-то выглядели красиво, но вот исполнить их… тут работы лет на десять, если не на пятнадцать. А молодой человек грозился все исполнить за два года.

Николай Иванович усмехнулся, вспомнив себя в юности — тогда он тоже прожекты строил грандиозные и нисколь в них не сомневался. Эх, сейчас бы молодость ту вернуть — уж он бы с этим юношей на пару стал бы изложенное воплощать! Это только мудрость, с годами приходящая, заставляет запланированное, прежде чем воплощать их начинать, обдумать со всех сторон — а затем откладывать надолго или вовсе хоронить.

И вдруг ему в голову пришла совершенно другая мысль: а размышляй он таким макаром сорок лет назад, в день выпуска из Константиновского училища, то стал бы тогдашний поручик полным генералом и фактически хозяином как бы не пятой части земли Русской? Может быть, и хорошо, что юноша сей преград пред собой не видит? Ведь если вдуматься, то рассуждения его и не совсем мальчишески звучали. Опять же, Вячеслав Константинович, явно не без подсказки сверху, поспешил Приамурскому генерал-губернатору выслать кое-какие бумаги. Не менее странные, чем планы человека, в оных упомянутого. Если же тем бумагам верить — а не верить документам нового министра оснований не было — то юноша сей просто гений, что в финансовых делах, что в промышленных, что в сельскохозяйственных. И различие между бумагами и изложенными молодым человеком планами было лишь одно: в бумагах было записано уже свершившееся, а в планах звучало грядущее. Столь же безумно невероятное — но, может быть, и столь же осуществимое?

Еще раз прокрутив в голове последнюю мысль губернатор Приамурья Николай Иванович Гродеков решил, что юноше по возможности поможет, ну а там уж Господь рассудит, прав он будет в этом или нет. И, решив так, губернатор вернулся в самым важным на текущий момент вопросам: предстояло утвердить планы кампании по пресечению ихетуаней. Опять планы, но эти касались жизни и смерти многих людей, и тут уж впадать в радужные мечты было никак невозможно.

А вот если бы юноша этот со своими планами заявился бы года с два назад, то и нынешние планы были бы иными…

Губернатор помотал головой, отметая наваждение, и приступил к работе.

В путешествие "на край света" отправлялись две команды. Поскольку концессии было предоставлено право на создание собственный "охранных отрядов", на судно погрузилась полусотня казаков (в Указе для нестроевиков-добровольцев выслуга в "охранных войсках" шла год за два, и охотников было достаточно). Вторая группа, строителей, численностью почти четыреста человек, включала и с полсотни солдат-отставников, каковые за небольшую дополнительную плату обязывались "в случае чего" оказывать казакам вооруженную помощь. Ну а рядом с каютой капитана, кроме меня, временно разместились и трое инженеров. Несемейных пока — некуда там с семьями переезжать. Ну да это тоже ведь временно.

Ехать самому я решил из-за нескольких причин. Первая была весьма простой — дома, в Царицыне, мне было делать практически нечего. "Деды" взяли на себя (и успешно несли) бремя оперативного управления корпорацией, рабочие работали, инженеры инженерили, а "колхозное крестьянство" пахало и сеяло. То есть уже все вспахало и засеяло, и теперь с большим интересом дожидалось результата…

"Женщинам-химикам" я тоже помочь ничем не мог, единственными просьбами, которые я от них слышал на протяжении весны, были "не мешаться" и "не путаться под ногами".

Вторая причина была "бюрократическая": указ — указом, а личное знакомство с местными властями может оказаться более важным, чем бумага из далекого Петербурга. Ну и, наконец, "личный пример" сделал и инженеров более сговорчивыми: поначалу "на каторгу" народ ехать очень не хотел. А почему "на каторгу" — понятно: то, что я собирался сделать, у народа именно с ней и ассоциировалось.

Так что третьего мая я снова покинул Ростов морем. На три долгих месяца. Все равно дома ничего особо интересного на лето не намечалось: заводы готовятся, урожай с трудом растет… инженеры и рабочие мирно делают свое дело.

Само путешествие заняло почти месяц, и второго июня рано утром "Эгалите" бросило якорь на Владивостокском рейде. А на следующий день я встретился с генерал-губернатором Гродековым в Хабаровске — благо поезд из Владивостока ходил ежедневно и я на него успел.

Нельзя было сказать, что Николай Иванович был душевно рад меня видеть: у него все же шла война (хоть и небольшая, с ихетуанями, которые сломали Китайскую Восточную железную дорогу). Но не принять человека, которому сам Император практически разрешил строить "свою армию", он всё же не мог.

— И что же вы собираетесь делать в Приамурье? — поинтересовался он после формальных приветствий и демонстрации "царской грамоты". Тоже формально, я для него был очередным "борцом за большие деньги", разве что с протекцией Императора.

— Для начала — создать топливно-энергетическую базу Приморья. Уголь, нефть… Ещё, конечно, и продуктовую базу тоже, рыба, крабы, морская капуста — это очень пригодится, ведь вести сюда переселенцев и затем морить их голодом было бы нелепо.

— Лабазы строить собираетесь? Ну у нас переселенцы не голодают… да и заполнять их откуда?

— А? Не в буквальном, в переносном смысле — имел в виду промышленность, что оговорённое обеспечит, создать. Основу, если с английского напрямую переводить. Я, знаете ли, в Австралии вырос, иногда слова иностранные и проскакивают.

— Тогда понятно. Но с переселенцами я особых трудностей не вижу, прокормиться они пока сами могут.

— Пока, Николай Иванович. Сейчас их мало. А я собираюсь уже следующим летом привозить сюда по пятьсот человек ежедневно — и себя прокормить они будут в состоянии далеко не сразу. Вдобавок, когда начнется война с Японией — а она начнётся — нужно будет кормить и множество солдат.

— Пятьсот человек? И где вы их собираетесь взять? Да и если по железной дороге везти, то не получится столько: нужно и имущество, и инструмент какой, да и живность тоже места требует. Я о планах Государя слышал, но там имелось ввиду до ста переселенцев в день…

— Я планы государевы не знаю, говорю лишь про свои собственные. Через год-два компания будет присылать во Владивосток по одному транспорту с переселенцами в сутки, и как раз на эту тему хотел с вами отдельно поговорить. Не сейчас — сейчас у вас забот хватает, и времени особо нет. Но, надеюсь, вы этих ихетуаней вскорости разобьёте и у нас найдете время поговорить.

— Вы всерьёз хотите возить по пятьсот переселенцев?

— Хочу. Но вот могу ли — не знаю точно. Ведь людей надо землей наделять, а хватит ли у меня денег?..

— По пятнадцать десятин на человека мужского пола выделяется из казны бесплатно — странно, что вы этого не знаете. А за деньги… пока и разговоров таких не было. Так что на покупку земли денег не потребуется. Но на обустройство, скотину — у казны денег тоже не предусмотрено, это уж как ваша компания обеспечит.

— На обустройство деньги найдутся… скажите, а если люди в город приезжают, им тоже земля полагается?

— В город? Зачем???

— Мне же заводы строить, рабочие нужны. И, понятно, рабочим нужны дома…

— И какие заводы вы строить предполагаете?

Нет, не получится из меня Остап Бендер. Единственным, что его всерьёз заинтересовало, был Рудаковский монитор — фотографии я привез с собой. Так же он проявил некоторый интерес к "плевательницам" — не поверив, впрочем, в возможность их массового строительства на Амуре. Хорошо еще, что из-за "царской рекомендации" вообще разрешил заняться строительством задуманного. Хотя, подозреваю, счёл меня типичным "распильщиком казенных средств":

— А почему вы собираетесь ставить верфь в каком-то селе? — в голосе Гродекова прозвучал уже определённый интерес. Да и спросил он, по второму разу разглядывая снимки монитора.

— Просто подальше от границы, но в пределах дневной досягаемости.

— Дневной? Триста вёрст!

В общем, познакомился с "местной властью"… однако же, мои "прошения" о выделении земли под устройство рудников и заводов Николай Иванович подписал. Хорошо иметь домик в деревне, но гораздо лучше что-то знать заранее: тогда участок рядом с крошечной деревней Липовцы можно выкупить у казны всего за полторы тысячи рублей. Правда, другой участок — менее удобный, но с более приличным угольком — в двенадцати верстах от Сучанского Рудника — бы получен на условиях "десятины": каждый десятый пуд добытого уголька — в казну. Я отдам — если добуду. В чем были некоторые сомнения: сопровождающие меня инженеры уже через неделю сказали, что Сучанский уголь для выплавки чугуна не годится. Впрочем там, говорили, разный уголь находился…

Уголь в Липовцах найдут через шесть лет — так же, как и железную руду в пятнадцати верстах от военного поста Ольга. Немного руды, и далеко не лучшего качества — но мне пока и такая сойдёт: когда каждый гвоздь на Дальний Восток тащат из Европы или Америки, ожидать "ничьей" в войне с Японией не приходится…

Но это все делалось "на всякий случай": казаки, сотня рабочих и два инженера отправились на исследование Малого Хингана. Вроде там лет через десять уголёк нашли отличный, а руды железной, марганцевой и прочей там просто горы должны быть. Правда до этого Хингана от Хабаровска верст двести-триста… однако Николай Иванович, действительно очень заинтересованный в развитии края, выдал мне и определенный карт-бланш: разрешение на открытие рудников по добыче "чего надо" для устроения металлургической промышленности — если это "что надо" будет найдено в течение двух лет, то есть до истечения срока "беспошлинного ввоза" импортного оборудования.

Снова встретиться с Гродековым мне удалось недели через две — и встреча наша прошла совершенно иначе. Вообще-то во Владивостоке с "Эгалите" было выгружено — кроме половины пассажиров — еще и около двухсот тонн груза. А затем — за некоторую сумму "сверх тарифов" — груз этот был перевезен в Хабаровск, всего за три дня. Город — небольшой, места много — и площадку под "временный лагерь" для рабочих удалось получить меньше чем в версте от центра города, на пустом берегу Амура. А как раз за день до моего повторного визита к генерал-губернатору со стапеля, поднявшегося в лагере, на воду был спущен первый корабль — наглядно продемонстрировавший, в том числе и Николаю Ивановичу, "серьёзность моих намерений".

Среди доставленных грузов были две небольших электростанции с бензиновыми моторами, бензина двадцать тонн, а еще — два набора деталек к "пассажирским кораблям". Сварщики среди рабочих тоже были, целых восемь человек (было больше, но остальные вместе с "Эгалите" сразу после разгрузки отправились в Николаевск), сам я тоже "руку приложил" — и "Звезда Амура" теперь готовилась к первому рейсу. Кораблик, конечно же, был маленький, этакий "речной трамвайчик" — я даже внешне постарался сделать его похожим на старенький "Москвич". Двадцать пять метров в длину, пять в ширину, два "салона" с "прогулочными палубами" на крыше каждого (и с тентами от дождя: пока что "салоны" мне были нужны для всяких грузов, так что пассажирам предстояло путешествие на свежем воздухе). Мотор обеспечивал и скорость вполне приличную — так что кораблик получился. Как плавать будет — это было еще не до конца ясно (хотя проект все же делался не мной, а сразу двумя специально нанятыми инженерами-судостроителями), но хотелось надеяться, что до нужного места доплывёт без особых происшествий. А нужное место располагалось почти что в семистах километрах…

О том, что в устье небольшой речки Кивды пласты угля выходят прямо на поверхность, я знал еще по "прошлой жизни" — хотя и в этой, оказывается, народ был в курсе: когда я указал это место офицеру из канцелярии генерал-губернатора, тот лишь пробормотал "а, это где уголь плохонький…" Уголь плохонький, бурый, но и на него у меня были очень обширные планы. Я-то точно знал, что его там очень много.

Так что народ — в сопровождении местного "флотоводца" в качестве лоцмана — погрузился на кораблик и отбыл с задачей "обеспечить жилье и подготовить добычу". А я во второй раз посетил Гродекова. На этот раз я был встречен с искренней радостью:

— Не ожидал, Александр Владимирович, честно скажу — не ожидал, что Вы так рьяно за дела примитесь. Даже представить себе не мог, что за две недели можно не только завод поставить, но и пароход на нем выстроить…

— Не построить всё же, а собрать из готовых частей. Насколько я знаю, миноносец за два месяца собирают тут же работа и того проще. Просто я стараюсь заранее тщательно готовиться…

— Это заметно, да. Надеюсь, и прочие ваши начинания будут столь же успешны. Нельзя ли поинтересоваться ими?

— Я бы хотел попросить у Вас определенных рекомендаций… нет, не меня рекомендовать, конечно, а мне. Насколько я знаю, вы хорошо знакомы с работниками нашей миссии в Корее. Вас не затруднит мне порекомендовать кого-то, к чьему мнению прислушиваются при дворе Коджона?

— Чего уж проще, Вам безусловно стоит обратиться к нашему поверенному в делах, Александру Ивановичу. Господин Павлов имеет с ним самые приятельские отношения… вот только власти у Коджона-то немного.

— Хочу надеяться, что для моих планов его власти хватит.

Откровенно говоря, радость генерал-губернатора объяснялась не только моими успехами в судостроении. Через день после моего первого к нему визита в Хабаровск приехала, наконец, вторая команда казаков из будущей "охраны концессии", выехавшая одновременно со мной железной дорогой. Но так как команда ехала со всеми лошадями, с кучей оружия и прочего "полезного груза", то для нее был заказан отдельный "литерный" эшелон но вовсе не "царского литера" — и поэтому добрался до цели с большим опозданием. А так как делать отряду было пока что совершенно нечего, Гродеков согласился с предложением командующего отрядом есаула "позволить казакам немножко подсобить с ихетуанями". Казаки и повоевали, очень удачно разгромив довольно большую банду. Немудрено громить вооруженных пиками и иногда старыми винтовками китайцев с помощью шести полевых пушек и дюжины пулеметов.

Пушки достались мне довольно смешным образом: у Хочкисса были заказаны пулеметы, и, поскольку заказ был большим, он предложил взять в придачу (в качестве "подарка") шесть своих пушек. Отказываться, понятно, никто не стал, все же пушка стоит почти пять тысяч рублей. Правда потом принявший "подарок" сотрудник моего французского офиса оказался вынужден покупать у хитроумного американца снаряды. А, между прочим, боекомплект пушки составлял восемьсот двенадцать снарядов, по двадцать четыре рубля за штуку. Хорошо еще что у парня хватило ума заказать всего два комплекта.

Вот пулеметов я заказал действительно много. Мы сторговались на трех тысячах за штуку, и заказ составил полтораста машинок (ну и, конечно же, лицензию на собственное производство). Заказал я их под хитрый патрон, именуемый "шведский маузер", хотя Маузер к патрону не имел вообще никакого отношения. Просто творчески мыслящие норвежцы (а вовсе не шведы) сперли у Маузера конструкцию винтовки (сильно ее улучшив при этом), и начали выпускать почти такие же, но меньшего калибра и с иным магазином — чем обезопасили себя от всяких патентных исков. Разработанный ими же патрон делался уже шведами. Хочкисс имел заказ на такие пулеметы (правда, всего на сорок восемь штук), и заново менять оснастку производства ему не пришлось. Я же исходил из других соображений: патроны от "Арисаки" были похожи. Самим ведь покупать патроны — дороговато выходит. Восемь копеек за штуку недорого это когда десять штук покупаешь. А вот когда нужно миллионов пять…

После встречи с Гродековым я еще раз скатался во Владивосток — по железной дороге туда прибыла группа новых инженеров и нужно было им "нарезать задач". Правда инженеров было всего четверо, а задач как бы не с дюжину — но главным было правильно начать, а обещанные "реферальные премии" давали надежду на то, что и инженеров скоро будет хватать.

Три дня по железной дороге, сутки на пароходе… сутки на пересадки и перегрузки. Еще сутки были потрачены на переговоры с Павловым. Тот тоже поначалу выспрашивал, зачем мне так необходимо поговорить с ничего не решающим правителем Кореи — планы мои ему доверия не внушили. Но когда я изложил "последовательность реализации", то, подумав, он предложил несколько иной вариант:

— Вы поймите, Александр Владимирович, сам Коджон практически ничего решить не может — всем правят его советники, причем поставленные японцами. Но если у вас получится задуманное, то России пользы будет немало — и это привлечет сильное внимание тех, кто здесь против России играет. То есть вообще всех: японцев, французов, германцев, американцев, англичан конечно. Я же думаю, что такая польза случиться сможет и при ином дела претворении. Вы не очень спешите? Через пару дней я мог бы устроить встречу с одним человеком, из числа тех, кому Коджон доверяет полностью…

Хон Гёнхо оказался молодым — всего лишь двадцати шести лет — "джу" (то есть лейтенантом), причем уже два года отставным. Сказать, что король Кореи ему "полностью доверял", было бы уж слишком приукрасить действительность. Коджон, как я понял, "доверял" семейству Хон — дядя Гёнхо всё же был корейским министром обороны и "дояпонским" первым советником короля. На молодого же Хона падала лишь "проекция" этого доверия. Доверие к нему со стороны Павлова было сугубо "прагматическим": лейтенанта из армии выгнали как раз по настоянию японцев, и Александр Иванович считал, что ежели предложенное поможет "нагадить японцам", то парень горы свернёт.

Нагадить японцам был очень не против и сам Коджон — убийства жены в душе он им не простил никогда. А потому уже через неделю юный Хон стал "лицензиатом" разработки рудников на реке с интересным названием Чхончхон. Любых рудников, которые лицензиар сможет найти "на расстоянии двадцати пяти ли от каждого берега реки и любого притока шире трех бу". Меры длины в Корее были довольно расплывчаты: скажем, для японцев, ли был около трёхсот метров, а для своих — чуть больше пятисот… что же до китайской сажени "бу", то её было допустимо трактовать от метра семидесяти до метра двадцати — тут действовала та же "система", что и для сажени русской, величина менялась в зависимости от объекта измерения. Но, в отличие от России — и от субъекта тоже. Лицензия так же дозволяла рубить лес (только для устройства самих рудников и жилья для рабочих), а также нанимать охрану. И ещё — привлекать иностранных подрядчиков, оплачивая подряды частью добытого…

С Гёнхо я тут же подписал контракт на "развитие добычи угля", по которому на следующие семь лет я получал три четверти добытого, а ещё на восемнадцать — треть. И предусматривающий аналогичные условия "в случае нахождения иных руд". Хороший контракт: чуть выше Анджу было весьма не маленькое месторождение антрацита.

Японцы на лицензию особого внимания не обратили: всё же они старались совсем уж демонстративно Коджона не унижать и его "право" как-то награждать соотечественников пока особо не оспаривали — а в том, что отставной лейтенант не из самых богатых сможет наладить выгодное дело, сильно сомневались.

Повезло мне (хотя, как я понимаю, Павлов имел и это в виду, сводя меня с молодым корейцем), и в том, что Хон Гёнхо вполне понятно изъяснялся на русском и свободно говорил по-фрацузски, так что мы смогли договориться о многом. В частности, я передал ему "на неотложные нужды по найму работников" двадцать тысяч янгов (около двадцати семи тысяч рублей). Кстати, монетки были очень забавными. Особенно весомым сувениром мне показалась монетка в пять янгов — почти сто сорок грамм весом. Кстати, довольно редкая: в ходу были почему-то больше японские деньги…

Договорились, что "в случае чего" связь будем держать через Павлова (а Александр Иванович пообещал сразу же переправлять письма в Порт-Артур), и на этом мое путешествие на Дальний Восток в этом году закончилось. Почти — все же сначала я вернулся в Дальний и плотно пообщался с ещё одним соучастником концессии, Евгением Ивановичем Алексеевым. Не сказать, что мой визит доставил ему массу радости, всё же просьба моя была как бы "не совсем политкорректной". Но один момент его точно порадовал:

— Евгений Иванович, я же не христарадничать к вам пришел, а прошу все мне продать, за деньги продать. Деньги-то на укрепления не поступают, а потом с вас же на невыполненные работы и спросят… но и даже не в этом дело. Деньги вы направьте на строительство новых угольных складов, а уже следующей весной вы эти склады угольком забьете доверху. Я буду сюда отгружать миллион пудов в месяц, до тех пор буду отгружать, пока сами не закричите "хватит".

— Вы, молодой человек, думаете, что только у вас уголь продается? Была бы нужда, так и склады бы забиты были…

— Насчет "не только у меня" вы, безусловно, правы. Но всё равно ошибаетесь, причем дважды. Первое — уголь я предлагаю запасать не мусорный, а антрацит высших кондиций. В коем золы менее процента по весу. А ещё на склады Флота шесть миллионов пудов попадут бесплатно. Больше — посмотрим, я пока сказать не могу, но даже если потом за деньги, то всяко Флот не более гривенника за пуд платить будет. Только я уж особо попрошу проследить, чтобы его не разворовали…

Алексеев на несколько секунд задумался, что-то подсчитывая в уме.

— То есть вы просто дарите Флоту миллион? — наконец адмирал закончил свои подсчёты. — Похвально, но я не совсем понимаю ваши резоны…

— Евгений Иванович, в Корее мы начинаем большое дело. Очень большое, полезное и для Империи, и для наших собственных карманов. Но чтобы это дело у нас не отобрали японцы, они — японцы эти — должны твердо знать, что Флот при необходимости сможет интересы Империи защитить. И то, что одновременно будут защищаться и наши интересы, делает всех нас очень склонными к тому, чтобы Флот на самом деле был силён. Что же до миллиона — то вы подсчитали неверно, мне пуд угля — вместе с доставкой в Порт-Артур — хорошо если в четыре копейки станет. Четверть миллиона — это тоже деньги немалые, но если из бункеров Флота уголь не будет попадать купцам, то купцы эти весь уголь мне и оплатят, вдвойне. Ну а то, что я у Вас прошу, мне такую цену и обеспечит…

Окончательного ответа мне у него получить сразу не удалось, ну да время терпит. Хотелось надеяться, что к весне командующий Квантунской армией всё же примет положительное (для меня) решение, позволяющее хоть небольшую копеечку, да сэкономить. А если не примет — что же, придется обращаться к японцам.

По дороге в Европу, заскочив по пути в Ниигату, мы загрузили на судно тысячу двести тонн риса. Которые по моей просьбе (и с определенной выгодой для себя) купил там тот же владивостокский купец Бринер — с ним я снова "познакомился" во Владивостоке. Юлий Иванович — простой швейцарский немец в русском подданстве — владел несколькими компаниями: торговой, стивидорской, был владельцем нескольких доходных домов и магазинов. И, конечно же, имел деловые связи в соседних странах — вон, даже концессию успел сторговать у корейцев, фактически передающую север Кореи под полное управление концессионерам. Правда он очень удивлялся, почему мне потребовался именно японский рис, который дороже и во всяком случае не лучше китайского, но просьбу мою выполнил. Я переплатил за этот рис около двух тысяч рублей — но совсем не зря.

Ведь у японцев теперь будет на тысячу тонн риса меньше! А то, что теперь у нас была подробная лоция порта — так не зря же в экипаже "Эгалите" была дюжина матросов, в своё время отслуживших мичманами в военном флоте. Они на борту были и с иными целями, но случаем мы воспользовались.

Ничего интересного после Ниигаты не случилось. Даже по дороге не штормило. Или я уже привык к качке? Вряд ли, к такому, говорят, не привыкают. И пиратов в Сингапурском проливе встретить не удалось, что, впрочем, меня не очень расстроило.

Тридцатого июля "Эгалите" добралась до Ростова и первого я, наконец, плюхнулся в кроватку в своей собственной квартире. А шестью часами раньше страну чуть было не постигла тяжелая утрата.

Поезд из Ростова пришел в три часа, сильно опоздав. Конечно, машина меня ждала, но домой я приехал ближе к четырем и изрядно проголодавшийся. Поэтому я решил сначала слегка перекусить: Камиллы дома не было, и ждать, когда она вернется, я уже не мог. Но когда я радостно впился зубами в приготовленный Дарьей пирог с белыми грибами в сметанном соусе, жена как раз вернулась (водитель специально заехал к ней в лабораторию и привез). И первое, что я от нее услышал, заставило меня этим пирогом подавиться:

— Саша, мы в Америку завтра отплываем? Да, здравствуй, я очень по тебе соскучилась…

Глава 14

Генри Роджерс с преувеличенным интересом поглядел на вошедшего к нему в кабинет мужчину и спросил:

— Ну что, Билл, вы выяснили, зачем русские привезли в Филадельфию керосин?

— Выяснили, мистер Роджерс. То есть не совсем… Они привезли не керосин, а бензин.

— Восемьсот тысяч галлонов бензина? Куда они его собираются девать?

— Они уже дели. Развезли по своим новым магазинам. Открыли три дюжины магазинов специально для продажи бензина, и в каждый завезли по паре тысяч галлонов.

— Интересно…

— Интереснее другое: мы выяснили, что хотя цену на свой бензин они уже установили очень высокую, по дайму за галлон, им очень не нравится вся эта затея. Мой агент разговаривал с директором филадельфийского офиса русской компании — инкогнито, конечно — и русский очень ругал нас — то есть компанию.

— Не понял связь…

— Он говорил, что они вынуждены возить этот чертов бензин — извините, это цитата — потому что мы, как идиоты — извините, это опять цитата — бензин сжигаем. И высказал надежду, что мы когда-нибудь сообразим, что продавать его выгоднее чем сжигать, и тогда они займутся уже своим делом.

— Очень интересно… Особенно интересно узнать, сколько бензина, по их мнению, мы сжигаем напрасно.

— Мы это тоже попытались узнать. Но, похоже, они и сами точно не знают: этот русский сказал, что до конца года дневная продажа может быть от двух тысяч галлонов…

— Неинтересно.

— … до пятидесяти тысяч. А сколько точно — они и сами узнают лишь ближе к октябрю, а то и в ноябре. И еще сказал, что в следующем году спрос вырастет раз в двадцать, а потом ежегодно будет увеличиваться втрое.

— Вы, я гляжу, задание выполнили даже лучше, чем я ожидал. Это все?

— Не совсем, сэр. Русский говорил, что в их интересах было бы снизить цену на бензин до цены керосина. Я не совсем понял, и агент не понял, но слова записал вроде точно: "спрос будет очень эластичный".

— Хорошо, иди.

Генри Роджерс проводил начальника департамента расследований взглядом и пробормотал как бы про себя:

— Две с половиной тысячи прибыли в день… немного, но уже интересно. Ладно, озабочу инженеров, но думать об этом можно будет после Рождества. И если прогноз этого русского верен…

Тысяча тонн риса — это дофига. В пудах — так уже шестьдесят пять тысяч. А если, скажем, в гранах считать или в золотниках — то, извините за тавтологию, и не сосчитать. Потому что лень и смысла не имеет. И, понятно, спасти народ от голода таким количеством риса не получится.

Впрочем, специально "спасать народ" я и не собирался. "В прошлый раз" мне такое "спасение" конечно прибавило яркости у нимба, но по существу оказалось просто выбрасыванием денег. И вовсе не потому, что даже по подсчетам Сергея Игнатьевича из миллиона "спасённых" половина померла в следующую зиму…

В этом году за рубеж продали (точнее, еще только продадут) четыреста двадцать миллионов пудов зерна. Причем продадут всего по семьдесят две копейки за пуд. А для того, чтобы гарантированно народ от голодной смерти уберечь, требовалось двум с половиной миллионам крестьянских душ "добавить" по шесть пудов этого самого зерна. То есть "цена вопроса" — пятнадцать миллионов пудов или десять миллионов рублей. Три с половиной процента экспорта…

И тут возникало две "неразрешимых" проблемы. Первая — цена: импортировать зерно тоже было возможно, но при импорте цены начинались от рубля с четвертью. Русское зерно в Европе заслуженно считалось мусорным, покупалось главным образом на корм скоту: крестьяне (да и крупные землевладельцы) хлеб не очищали, не сортировали — и в нашем порту он стоил на гривенник меньше, скажем, аргентинского или американского самых дешевых классов — меньше, чем в аргентинском или американском порту. Плюс перевозка…

Но и цена была не главным: эти три процента общего экспорта составляли две трети уже экспорта "русских" торговцев: все же девяносто пять процентов экспортировали французы, немцы, греки… англичане, конечно. Так что перекупить зерно на внутреннем рынке было практически невозможно — эти "русские" зерноторговцы по фамилии Маврогордато или Юровский за две трети своих прибылей и убьют не задумываясь.

А еще вернее — убьют зерноторговцы уже "совсем внутренние": на рынке самой России цены на зерно начинались с рубля за пуд. Я довольно долго не мог понять, почему при такой картине зерно все же вывозится, но анализ Водянинова все поставил на свои места: экспорт был одной из двух составляющих удержания внутренних цен. Второй составляющей было производство спирта из хлеба — а "воевать" еще со спиртовой "мафией" — нет уж, увольте!

Но детишек все же жалко: в тысяча девятьсот двенадцатом я (все еще надеясь что-то сделать) просмотрел учетные данные по Царицынскому уезду — и меня поразил один ранее не замеченный факт: за исключением Ерзовской волости (где народ "окормлялся" в "ручном режиме") уроженцев тысяча девятисотого — девятьсот второго года по уезду не числилось…

Таким размышлениям я посвятил большую часть пути из Ниигаты в Ростов — все равно делать особо было нечего, а помечтать о "светлом будущем" — это вообще любимое занятие нашего народа. Только вот я не просто так "мечтал", а, напротив, анализировал "темное прошлое". Для того, чтобы лишний раз убедиться, что на этот раз я не ошибаюсь.

Потому что большинство моих инженеров старались убедить меня в обратном. И я их понимаю: начать выпуск тех же автомобилей, да еще превосходящих любой из существующих (по крайней мере по мощности мотора и, соответственно, скорости) я мог еще почти год назад. При том, что расходы на подготовку производства нынешних "авто" были крайне невелики, а рентабельность колебалась от тридцати по пятидесяти процентов. Или те же трактора: у меня себестоимость вообще была в пределах четырехсот рублей, а на американском рынке их и по паре тысяч долларов брали бы. Рентабельность — вообще запредельная!

А у меня машиностроительные заводы стояли. Внешне, по крайней мере: внутри новеньких цехов все же работа кипела, только наружу мало что просачивалось. В Ставрополе выпускались чугунные горшки, в Царицыне — авторучки с миксерами да пудреницы с бритвами, и больше во "внешний мир" практически ничего и не выходило. В Воронеже Сиротин уже на четырех печах варил разнообразные стали, отрабатывая технологии и рецептуры, Белов там же уже катал отличные трубы, Чаев в Харькове "ковал индустриальную мощь", делая по паре неплохих, но пока ещё довольно простеньких станков в день. А склады все больше и больше заполнялись "полуфабрикатами".

Володя Чугунов так и не закончил университет: почти год он на окраине Ярославля поднимал огромный "резиновый" завод. Поднял — и теперь отправлял в Ставрополь и Серпухов двадцать тонн продукции в сутки. Там продукцию принимали — и отправляли на склады. В Серпухове-то ещё хорошо было, там разных амбаров по всему городу удалось наарендовать: хлеба, чтобы амбары заполнить, не было. А вот в Ставрополе под склады уже были задействованы все подвалы рабочего городка, все цеховые подсобки… Директор Ставропольского завода Женя Ключников (удалось его снова разыскать и сманить) каким-то чудом (выражаемым пятизначными суммами) договорился о хранении части запасов с несколькими церквями. Не в самих, конечно, церквях добро складировалось — в них тоже и подсобки были, и амбары — но все равно народ понять меня не мог. Ещё бы: на складах уже лежало комплектующих почти на тридцать тысяч машин, а собственно автомобилей, кроме десятка разъездных "УАЗиков" и полусотни грузовиков (тоже, кстати, большей частью укрытых в гаражах в Царицыне) так и не появилось.

В качестве образца для "базовой модели" я решил взять все ту же "инвалидку", хорошо знакомую по фильму "Операция "Ы". Внешне, конечно, знакомую. Это "чудо техники", разве что удлинённое, чтобы разместить четыре сиденья, и готовилось в серийное производство. Которое — по мнению того же Ключникова, можно было запустить еще весной — и грести деньгу лопатой. Правда, выпуская из штук по пятьсот в месяц.

Вот только я машину готовой к производству не считал. То есть на том, что можно было "массово производить" весной, тоже ездить было можно, и — по нынешним временам — с определённым комфортом. А чего: крутанул "кривой стартёр", — и вперед! Если светло, разумеется. Все так делают, между прочим.

Но было жизненно необходимо, чтобы у меня делалось не "как у всех". Поэтому-то Африканыч, ругаясь последними словами и запускал производство электростартёров. Молодой инженер Васин (плача горькими слезами от тупых косоруких монтажниц) налаживал в Симбирске выпуск релейных контроллеров зарядки аккумуляторов, а сами аккумуляторы потихонечку начинали изготавливаться в Рязани. В Пензе, на приобретённом "заводе" по производству чехлов для мебели, теперь делались раскладные брезентовые крыши, а в старой казарме в Аткарске несколько крепких мужиков и много юных дев собирали "дворники" с электромоторами.

Что имел в виду высказать мне при встрече Рейнсдорф, я даже узнавать не желал. А ведь наверняка он что-то сказать хотел — поскольку для плавки чугуна ему пришлось вместо простых и понятных вагранок ставить очень непростые и весьма опасные горшковые печи на кислородно-водородных горелках. Для работы которых нужно было выстроить электростанцию и тоже очень непростое (по нынешним временам) и опасное электролизное оборудование. А ещё для этих печей и рабочих — причем обученных — требуется куда как больше: в горшок-то входит не пять тонн чугуна, а всего двадцать пудов. Зато теперь крошечный — меньше трех пудов — двухцилиндровый мотор получал "гарантию" на две с половиной тысячи часов работы…

И все это стоило очень, очень много. Не запусти я весной большой стеклопрокатный завод ничего и вовсе не получилось бы. Сейчас — получилось, но видимых "финансовых результатов" от выпуска сотни тонн листового стекла ежесуточно не наблюдалось. А ведь это — тридцать тысяч рубликов! Ну и где они?

Третьего августа, через день после моего возвращения и Сахалина, Женя Ключников примчался в Царицын:

— Александр Владимирович! Ну ведь всё же уже приготовлено для начала работ! Ну давайте хотя бы первый месяц мы не будем ставить на машину этот ваш дворник! Ну ведь на переделку линии еще две недели уйдет!

— Евгений Сергеевич, ну не стоит так нервничать. Уйдет, правда не две недели, а одна, и вот за этот срок Вам уже ответственность нести. Две недели уйдет на переделку уже готовых машин. А с дворником-то гораздо удобнее.

— Удобнее… но ведь сами смотрите: банку эту для воды крепить — нужно. Четыре лишних провода в жгуты добавить — нужно. Переключатель на руле теперь становится не за пять операций, а за восемь — всё это и время, и деньги, в конце концов. Людей переучивать придется, а как их, неграмотных-то, учить? Опять придется мастерам по четырнадцать часов каждому показывать… Ну зачем вы хотите все делать так сложно? Люди и без дворника вашу машину с большим удовольствием купят…

— Евгений Сергеевич, пуск конвейера назначен на четырнадцатое августа. У Вас почти две недели есть на то, чтобы всё нужное для подготовки этого улучшения проделать. Я бы мог рассказать, зачем нужно именно так, но на это уйдет столько же времени, сколько и на саму работу. Так что идите и делайте.

Камилла, конечно, знатно надо мной пошутила, когда я только вернулся. В Америку-то мы собирались, но несколько позднее — когда схлынет "предстартовая лихорадка". На двадцатое августа планировалась лишь отправка первых двух тысяч штук "инвалидок-стретчей". Вообще-то Ставропольский завод рассчитывался на выпуск полутораста машин в сутки, но уже сейчас, в процессе наладки и обкатки конвейера, две тысячи машин были собраны. И Ключников больше не за будущую серию переживал, ему предстояло эти две тысячи машин буквально "перебрать на коленке".

А дело того стоило. Именно поэтому все работали как проклятые — проклиная при этом меня. Ведь это я "заставлял" их делать то, что нужно мне — а отказаться они не могли. Хотя кое-кто решил, что не так уж и велика моя зарплата…

Вернувшись, я узнал, что Юра Карпенко с работы уволился. Ну не понравился ему оклад всего в двести пятьдесят рублей. Решил, что "своим умом" он заработает куда как больше. Правда, насчет "своего", так это, на мой погляд, не совсем ум был: молодой человек решил самостоятельно наладить выпуск вилочных подъемников. Ну, Бог, как говорится, в помощь…

Двадцатого рано утром, как и планировалось, из Одессы отправился корабль с тысячей автомобилей, скромно названных "Мустанг". А после обеда в том же направлении отправилось второе судно с "Мустангами". На противоположной берегу океана тоже все было подготовлено к встрече ценного груза: в двенадцати городах машины ждали автомагазины с подготовленным персоналом (на что было потрачено почти полмиллиона долларов), и в каждом уже ждали покупателей по два-три "учебных" автомобиля. Всего за пятьдесят долларов любой мог пройти двенадцатичасовой курс вождения, и при покупке авто (всего за тысячу двести пятьдесят долларов) оплата курса засчитывалась в стоимость машины. Ну а наплыв желающих это чудо техники купить обеспечивался мощной рекламой в прессе.

Цена была назначена очень даже "конкурентной" — несмотря на то, что свои автомобили в Америке пока продавались от трехсот до тысячи долларов. Вот только то, что продавалось, и рядом не стояло с "Мустангом". Самый "навороченный" автомобиль марки "Рамблер" (правда, модель тысяча девятьсот уже третьего года), по семьсот пятьдесят долларов за штуку, представлял собой двухместную мотоколяску с мотором в полторы силы, разгоняющийся до безумной скорости в пятнадцать миль в час. А "Мустанг", снабженный двенадцатисильным двухцилиндровым мотором с воздушным охлаждением, уже сейчас легко развивал и семьдесят километров. Причем на нем было все, что делает автомобиль именно автомобилем: удобные (ну, достаточно удобные) сиденья, стартёр, электрические фары, габаритники и указатели поворота, тормоза. Нормальная крыша, наконец. Я уже не говорю о таких мелочах, как прикуриватель, пепельница в салоне, дворник, электрический клаксон и трехступенчатая коробка передач с синхронизатором плюс задний ход. Машина заводилась ключом, дворник, фары и указатели поворота включались одной ручкой, размещенной на руле. На приборной доске размещались спидометр и одометр, датчик бензина и указатель температуры мотора…

И все это — за тысячу с четвертью зеленых американских денег. Из которых в мой карман поступало лишь восемьсот…

В Америке осенью тысяча девятисотого года было уже тридцать семь автомобильных заводов. Что, в общем-то, и не удивительно: для налаживания "серийного" выпуска того же "Рамблера" (мощностью аж в тысячу машин ежегодно) Томас Джеффери затратил шестьдесят пять тысяч долларов. То есть "в той реальности" затратил, купив в декабре девятисотого года за эту сумму готовый уже автомобильный завод. И лишь через два года у него получилась та самая "коляска" за семьсот пятьдесят долларов (или на сотню дороже с брезентовым несъемным тентом). В среднем же на начало производства нынешние автостроители тратили от пятнадцати до тридцати тысяч — и выпускаемые шесть тысяч машин разбирались сразу же, в среднем после полугодового "стояния в очереди".

Я предложил довольно денежному рынку машину, которая "при нормальном историческом процессе" могла бы появиться минимум года через четыре (и которая — в прошлый раз — стоила на этом рынке около двух с половиной тысяч). Но и через четыре года "в предыдущей истории" цена "входного билета" на авторынок всё ещё составляла от сорока до максимум ста тысяч долларов…

В этот раз так не получится. Просто потому, чтобы сделать такой же, как этот "Мустанг", автомобиль — в отсутствие стартёров, аккумуляторов, дворников, даже шин "правильной" размерности — необходимо будет вложить немного больше ста тысяч. На строительство всех необходимых — и весьма узкоспециализированных — производств я потратил в России семь с половиной миллионов рублей, и это при том, что три четверти затрат в моем случае были "внутренними", да еще явно "по демпинговым ценам". Неутомимый Сергей Игнатьевич подсчитал, что рыночная стоимость всего производственного комплекса приближалась к двадцати миллионам. В Америке, где станки стоили на четверть дороже, чем в Европе, да и зарплата вдвое превышала отечественную, запуск производства встал бы минимум раза в полтора дороже — не говоря о том уже, что только для "передирания" конструкции потребовался бы год, а то и больше.

Все эти "пляски с бубном" вокруг улучшения и вылизывания конструкции преследовали одну, очень простую цель: поднять цену на "входной билет" конкурентам. И сейчас, когда каждый даже не очень богатый заокеанец поймет, каким должен быть "нормальный автомобиль за умеренную цену", джентльмены с сотней тысяч в потном кулачке могут идти лесом. Они и пойдут: вход на рынок всего лишь "мотоколясок" уже стал стоить больше десяти миллионов долларов. В переводе на цены моего двадцать первого века это — по самому льготному курсу — четверть миллиарда. Или — по "рокфеллеровскому" курсу — почти полтора миллиарда, и это мне больше напоминало реальное положение дел.

А шансов на "накопить потихоньку" у них уже не будет никогда: то, что они в состоянии произвести сейчас, никто не купит и за три сотни "зеленозадых бумажек" — об этом позаботится уже почти запущенный завод в Серпухове, где готовился выпуск "инвалидок" в более "первозданном", двухместном виде — причем опционально на нее можно было поставить и шестисильный одноцилиндровик (что цену дополнительно снижало довольно заметно).

Что же до цены… "В прошлый раз" на дворе кризиса не было, народа с деньгами было гораздо больше — так что и полутораста процентов прибыли мне пока хватит. Потом можно будет и больше денег с этого рынка взять — но они, деньги эти, мне нужны были прямо сейчас.

Первые "Мустанги" прибыли в магазины в Филадельфии шестого сентября. Одиннадцатого из той же Филадельфии вышел сухогруз с пятью тысячами тонн американской пшеницы, с портом назначения Петербург, двенадцатого — еще один. А четырнадцатого — третий. И суда, и зерно я законтрактовал заранее — но вот то, что расплачусь за эту поставку уже с выручки от автомагазинов, даже и не ожидал. Как не ожидал и того, что уже с пятнадцатого сентября покупатели бросятся записываться в очередь в ожидании новых транспортов из России: все две тысячи были проданы за неделю.

Да, надо будет поближе к зиме съездить в эту самую Америку. Куда-нибудь на юг, где теплее. Отдохнуть, в море покупаться. Вот только Серпуховской завод запустим — и сразу поедем. Ну сколько можно работать то как ломовая лошадь?

Тем более, что я победил: на автомобильном рынке у меня конкурентов лет десять не появится. А может быть и больше: ведь и я не собираюсь тупо почивать на лаврах. Ну а пока могу быть уже совершенно спокоен: сейчас денег хватит и на "Россию накормить", и промышленность поднять. Чистая победа.

Жаль только, что лишь в первом раунде…

Глава 15

Никита Львович Колумбов, очень гордый собой, разглядывал только что законченный чертеж. Он — потомок старинного рода, двести лет как внесенного в Родословную книгу Дворянского Депутатского собрания Саратовской губернии, фамилию не опозорил: даже Лихачёв, который, как он успел услышать, очень придирчиво относился к новым инженерам, пришел в восторг. И было от чего: придуманная Никитой Львовичем обгонная муфта двойного действия одна сокращала число деталей автомотора на восемь единиц.

Подобное состояние Никита Львович уже испытывал, причем неоднократно: получив инженерное образование в Вене и Берлине, он десять лет проработал на всемирно известной верфи в Нанте, внеся немалый вклад в конструкции паровых машин. Жалко, конечно, что французы русского инженера рассчитали первым, как только сократилось количество заказов. Но и на родине ему работу не пришлось долго искать: вернувшись домой к родителям, он узнал, что в Царицыне инженерам предлагают просто сказочные условия.

Условия воистину были удивительными, да и работа его заинтересовала: в Нанте да Париже автомобили давно уже диковинкой не казались, но тут проектировалось что-то вообще грандиозное! И, хотя ему оставалось непонятным, зачем стольким инженерам заниматься разработкой одного-единственного автомобиля, за работу он взялся с энтузиазмом молодого выпускника.

Любуясь чертежом, он не сразу заметил, как за его спиной оказались два человека. Один — сам Лихачёв. А вот второго — высокого молодого человека в странной куртке — он не знал. Но больше всего Никиту Львовича удивило, что Сергей Никифорович явно хвастался работой Колумбова перед этим юношей:

— Вы посмотрите: удивительно элегантная конструкция, одна заменит сразу два узла. Да ещё и мотор облегчит фунтов на пять.

Молодой человек внимательно вглядывался в чертёж, но вопросов никаких не задавал. Лихачёв выжидательно молчал, Колумбов тоже подавил изначальный порыв объяснить, что тут и к чему. А затем молодой человек, видимо приняв какое-то внутреннее решение, неожиданно для Никиты Львовича сказал:

— Не годится.

— Почему?

— Кинематически конструкция близка к идеальной, если идеал вообще достижим. Но — не годится.

— Вы же сами говорите, что близка к идеалу… — как-то неуверенно поинтересовался Лихачев.

— Близка, верно. Миронова, думаю, такую муфту легко сделает. Одну в день, вряд ли две. Но Оле я плачу в тот же день двадцать пять рублей. А мне нужна муфта, которую будут делать рабочие с окладом в рубль, и не одну в день, а пятьдесят тысяч за год, — молодой человек вдруг обратил внимание на возмущённо-обиженное выражение лица Колумбова. — Возможно, лет через пять, когда эти мужики получат хотя бы четверть Олиного мастерства, муфту эту мы используем. А сейчас лучше подумайте, как упростить узел контроля натяжения цепи на старой муфте. С точки зрения технологии производства…

Когда молодой человек ушел, Никита Львович вопросительно посмотрел на Лихачёва. Тот, как бы отвечая на немой вопрос, пожал плечами:

— И ведь не поспоришь… — а затем, поняв, что вопрос был иным, добавил:

— Ничего, привыкнешь.

Откровенно говоря, подобного спроса на таратайки я просто не ожидал. Свои расчёты я строил на том, что поначалу продажи составят тысячу машин в месяц, ну, может быть полторы — и имел в виду поставлять автомобили в магазины с запасом на месяц-два торговли. Остальные я планировал продавать в Европе, и даже при этом искренне считал, что реально продукция из Саратова раньше следующей весны не потребуется. А теперь планы пришлось резко пересматривать.

Впрочем, это было теперь проще: и на зерно деньги появились, и на новые станки. Причём теперь станки можно было и в Америке заказывать. Раньше это было проблемой: американские стоили на четверть дороже аналогичных европейских. Но когда с деньгами все хорошо, то важнее становилась скорость их поставки, а янки даже на заказ станки делали в разы быстрее немцев или французов. Большую часть нужного мне оборудования вообще удалось купить уже в готовом виде. "Избыточные затраты" при таком спросе должны были окупиться меньше чем за полгода, и тут экономить явно не следовало — так что "выгодными" стал и наём разорившихся американских "автодельцов". Не на мои новые заводы, а учителями в рабочие училища и техникумы.

Правда тут было парочка очень больших проблем. Американцы почему-то вообще по-русски не говорили, а среди отечественной "рабочей молодежи" английский популярностью не пользовался совсем. Заокеанцам, правда, за предлагаемые (весьма немалые) деньги предписывалось русский осваивать, но реальных шансов на это не было, так что к каждому импортному "инструктору" пришлось и переводчиков искать. Что тоже проблемой оказалось серьезной — даже "отечественная интеллигенция" особым знанием британского наречия массово похвастаться не могла. Все больше немецкий да французский… Найти почти полтораста переводчиков всё же удалось: велика Россия. Но денег на это потребовалось немало.

А что делать? Заводы мои и так "размножались делением" — хорошим рабочим на действующих предприятиях вменялось в обязанность обучать "юную смену". На рынке труда "рабочих" было завались, но вот работать на новых станках в большинстве своем они не умели — а обучить их "по учебникам" не получалось в силу их неграмотности. Приходилось ставить "новеньких" подмастерьями к "старым" рабочим. Но даже при том, что в результате штаты заводов удвоились, новым предприятиям профессионалов катастрофически не хватало. Лучше всего дело обстояло со сварщиками — на начальном этапе их приходилось больше всего обучать и как-то сформировалась своя "школа". А вот с теми же токарями, фрезеровщиками или даже слесарями дело было гораздо хуже. Настолько хуже, что даже использование иноземцев с персональными переводчиками проблему решало лишь частично. Радовало одно: американцев я нанимал за американские же деньги.

Соединённые Штаты были страной богатой, но, что гораздо важнее, полны оппортунистов — в исходном значении этого слова, искателей приключений. И сомнений не было, что даже в кризис найдётся в Америке в течение года двадцать тысяч человек, которые радостно отдадут тысячу долларов за возможность резво промчаться по дорогам, поднимая шлейф пыли. Германия была более сдержана, да и пошлины на ввоз русских товаров оказались немаленькими, поэтому стартовавшие в октябре продажи "Мустангов" оказались весьма скромными. Опять же, цена в шесть тысяч марок по карману была далеко не всем — но тем не менее к ноябрю и там тысяча машин разошлась. Что же до Франции, то в этой стране гонору было много, а вот денег наоборот. Поэтому даже при заметно более низкой из-за пошлин цене, чем у соседей — всего-то шесть тысяч семьсот пятьдесят франков — в первый месяц ушло чуть больше трёхсот машин, да и то половину англичане купили.

Но зато во Франции мне повезло купить двадцать тысяч тонн гречки. И два простаивающих в Марселе сухогруза (включая знакомый мне "Лю Гёлль") повезли ее в Ростов — благо, до льда еще далеко, успеют обернуться пару раз. На перевозку остатков была подряжена греческая компания, владеющая пятью небольшими — по пятьсот тонн — корабликами, но у этих ребят было то преимущество, что эти кораблики (все с именем "Василевс", только номера разные) смело ходили до Николаева.

Еще около ста тысяч тонн я планировал закупить в Америке — в основном кукурузы. Дофига — если не учитывать, что голодать предстоит — если я правильно помнил — семнадцати губерниям, в которых проживало миллионов тридцать. Конечно, всерьёз голодать народ начнет после Нового года, даже ближе к весне — но прокорм ещё довезти надо. Зерно шло из Америки через Петербург и Ригу, а основной голод будет от Пскова до Калуги и от Калуги до Астрахани… Разве что в Псковской губернии как-то получится народ подкормить: в Пскове элеватор был выстроен "сдвоенный", на пятьдесят тысяч тонн. Константин Иванович Пащенко (губернатор, Царствие ему небесное) мало того что выделил землю под элеватор бесплатно, так еще за счёт губернии проложил к элеватору железнодорожные подъездные пути. С полверсты — но сам факт приятен… Кому и как он успел навнушать перед смертью, с кем и о чём договорился — это ушло вместе с ним в середине лета, но сто эшелонов с зерном прошли от Риги до Пскова без малейшей задержки.

Заводы теперь работали круглосуточно и копеечка шла мощным потоком. Правда большей частью у меня не задерживаясь, и в значительной части прямиком на Дальний Восток. Но кое-что оставалось и дома, в смысле в "европейской части РСФСР". Николай Петрович — после того, как я пообещал ещё более засушливую погоду следующим летом — начал строительство уж совсем высокотехнологичной оросительной системы в Царёвском уезде. В чём ему "усиленно помогал" Герасим Данилович, пообещавший к весне поставить Женжуристу турбо-турбинный насос в две тысячи лошадиных сил. Оказывается, можно к паровой турбине приделать водяную через хитрый редуктор, и получится такое чудо. Так что старый каналостроитель с ходу приступил к прокладке водопровода пропускной способностью в пять кубометров в секунду. Для начала в пять, в дальнейшем по той же трубе Николай Петрович хотел уже двадцать пять качать. Мне водопровод этот в принципе очень понравился, вот только двухсаженного диаметра керамическая труба длиной почти в двадцать вёрст не три копейки стоит…

Но Женжурист был в своем праве, и он был прав: благодаря его каналам (и нескольким сотням новеньких насосов, установленных в полях) на пяти тысячах десятин урожай был собран небывалый. Понятно, что целина, понятно, что "воды от пуза" — но собрать тринадцать с половиной тысячи тонн обычной "белоярки" казалось немыслимо…

Теоретически лишь моего урожая (по тонне на рабочего) хватило бы, чтобы всех рабочих кормить досыта. Тем более, что урожай собирался не только в Царевском уезде. Однако почему-то жрать хотели не только рабочие, но и их чада и домочадцы, так что на прокорм "своих" нужно было запасти порядка шестидесяти тысяч тонн зерна. Вдобавок следующим летом планировалось крестьян массово привлекать к различным мероприятиям — в результате и такие запасы казались меньше необходимых. Даже если не рассматривать варианта "подкормки голодающих" — а этот вариант как раз очень даже имелся в виду. Впрочем, нужно будет — зерно закупим, хоть в той же Аргентине. Но — потом.

Потому что денег, несмотря на "внеплановые поступления" от автопрома, все равно не хватало. Нужно было расширять Ярославский моторный, нужно было строить новый шинный, срочно нужно было строить… да дофига всего нужно было строить "еще вчера". Но кое-что требовалось прямо сейчас. Лично мне, например, понадобился маленький и легкий моторчик, силы на три, и больше месяца я занимался его изготовлением, придумывая, как в алюминиевый цилиндр воткнуть чугунную гильзу. Теперь для того, чтобы моторчики эти делать, пришлось ставить новый завод — в Тотьме. Впрочем, Тотьменский завод был всего лишь мелкой "бусинкой" в ожерелье моих новых "индустриальных гигантов".

В Арзамасе за лето "ударными темпами" было выстроено восемь корпусов нового завода. Просто корпуса — а теперь в них потихоньку ставились эти самые станки, станки, станки. Между прочим только в колёсный цех было поставлено больше сотни единиц оборудования, а еще были кузовной, рамный, отдельный цех подвески, коробок передач, покрасочный… Завод готовился для серийного производства моего "ГАЗ-51", на первом этапе — под "стапельную" сборку: корпус главного конвейера не только еще не построили, но даже и спроектировать не успели. Пока на заводе была закончена только электростанция, первая ее очередь.

Поль Барро снова пригласил на должность главного инженера своего старого знакомого Осипа Борисовича Емельянова, всплакнул, глядя на водружаемую рядом с воротами бронзовую доску с надписью "Котельный завод имени Поля Барро" — и укатил в родную Францию. С полученными шестьюдесятью тысячами: десятку я ему приплатил за "досрочное закрытие опциона", да и просто потому, что человек он хороший. В этот раз мне нечего ему было предложить, во Франции у меня теперь была своя, гораздо более эффективная торговая сеть.

Емельянов же, заняв предложенный пост и ознакомившись с "новыми планами развития", поначалу слегка обалдел, но отнесся к ним вполне серьезно. И нужные котлы для Ставропольской, а затем и Арзамасской электростанций сделал очень быстро. Всё остальное сделали Иванов и Гаврилов. Сделали чуть-чуть иначе, чем в "прежней жизни": первый же турбогенератор у них получился в тысячу шестьсот киловатт. Второй — тоже, и теперь эта парочка намеревалась выпускать по одной такой машине каждые две недели. Мои намеки насчет "более мощных установок, мегаватт, скажем, на шесть, оба поначалу просто игнорировали, а затем Герасим Данилович просто приехал в Царицын для того, чтобы "обсудить эту проблему":

— Александр Владимирович, поскольку письмами все не рассказать, я и приехал решить вопрос лично. Нил Африканович почему-то вас слегка побаивается, ну а я уж, пользуясь, так сказать, старшинством в возрасте, сомнения наши вам и доведу. Не будем мы переходить на новые агрегаты, пока не будем.

— Но ведь большие агрегаты выгоднее и делать, и использовать…

— Сейчас — нет. И причин этому две. Первая — она очень простая: нынче наша машина весит ровно шестьсот пудов и может быть поставлена в любое место железной дорогой. А таковая хотя бы на шесть мегаватт, о которой вы говорите, хоть и вчетверо мощнее, да весит уже полторы тысячи пудов. Мало того, что такой вес не во всякие два вагона войдет, она и по габариту на железную дорогу не вмещается. Посему её придётся возить частями и собирать на месте. А собирать-то и некому!

— Но ведь могут и с завода рабочие на сборку приехать…

— Не могут. Потому что и на заводе её собирать некому. Вот есть у меня, скажем, рабочий Корней Лыско. Я ему еще летом лично четвертый разряд присвоил: турбинные колеса собирает — глаз не отвесть! Быстро, очень хорошо собирает. Вот только учился он эти колёса собирать как бы не год, и чтобы ему начать собирать другие колеса — просто другой размерности — ему ещё полгода переучиваться надо. Я для примера его вспомнил. Но у меня, почитай, все рабочие такие: умеют что-то делать, и хорошо умеют — а чего другое сделать уже и не могут.

— Не понял: что сложного, если поменяется размер колеса? Ведь крепления лопаток на всех колёсах одинаковые.

— Крепления одинаковые, а лопатки — разные. Даже на одном колесе, одинаковые лопатки — вес у них хоть немного, но другой. Вот и подбираются, по весу, чтобы колесо балансировку не теряло, а рабочий как раз за полгода и выучивает, в каком порядке какие лопатки ставить. Но на каждом колесе не только лопатки разные, их же ещё и разное количество.

— А письменную инструкцию на каждое колесо если составить? Пусть "по бумажке" собирает, зачем все запоминать-то?

— Смысла нет в инструкции. Сами судите: образование у рабочего — хорошо если четыре класса, чаще два. Учатся, конечно: в воскресную школу, почитай, каждый второй ходит. А кто не ходит — всё одно книжки читают: Вы не поверите, пришлось в библиотеку заводскую гимназических учебников по математике, черчению, да и по русскому языку по две сотни купить — и не хватает! Но учёба у них с трудом идёт. Нету знаний — а потому каждая деталь в производстве учится как мы таблицу умножения учили. Или как стихи — наизусть учат! Причем до смешного доходит: чертёжник напутал, новую копию делая. Хвостовик лопатки образмерил в пять восьмых вместо шести. Я случайно через неделю после отправки чертежа в цех увидел — за голову схватился: за неделю-то сорок лопаток, думал, псу под хвост пошли! Ан нет — все были верно сделаны, потому как чертёж для рабочего — это просто картинка, которая почему-то должна быть рядом, а уж размер он и без чертежа знает.

— И что же делать предлагаете?

— А ничего пока. Сейчас мы с Ивановым пока будем выделывать эти ТЭГ-1.6, а тем временем — за год примерно — потихоньку подготовим производство нового агрегата. Причем не взамен, а чтобы одновременно их выделывать. Только уж мы не на шесть мегаватт метим, а сразу уж на дюжину. Я тут примерный проект привез, посмотрите: весу будет в нем две с половиной тыщщи пудов, в перевозке раскладывается на шесть вагонов. А кроме веса от шестимегаваттного и не отличается почти, в смысле трудов на выделку. И на сборку уже на электрической станции.

— Шестимегаваттные турбины тоже нужны. Не для генераторов, для кораблей нужны.

— Ну вы, Александр Владимирович, и жук! Но что бы вам сказать об этом хотя бы весной — глядишь, я бы уже и подготовил что-то… А вам такие турбины только для кораблей и требуются? В смысле, с генераторами нашими-то вы согласны по двенадцать делать?

— Временно. Я думаю, что довольно много где — не сейчас, позже — шестимегаваттника будет вполне достаточно на весьма долгое время, и ставить туда двенадцать — выкинутые деньги.

— Да, при такой малой нагрузке и генератор пожалуй загубится… а когда — позже?

— Герасим Данилович, давайте так договоримся: мне "шестёрка" в качестве судовых машин потребуется весной. Не сможете — делайте когда сможете, я понимаю, что рабочих ни вы не рожаете, да и я родить их не смогу. Но производство готовьте в расчете штук на двадцать в год только для судов. И начинайте готовить этот ваш турбогенератор — его, как понимаю, раньше чем через год и ожидать не приходится, а скорее — года через полтора-два?

— Пожалуй, вы и правы, до двух лет уйти может, про год я в запале сказал. А судовую турбину я постараюсь к концу весны сделать. Не обещаю твёрдо, но постараюсь: там ведь не столько турбина, сколько зубчатая передача сложна будет в освоении: мало делали у меня рабочие редукторов-то. Вам бы раньше сказать… Да, Александр Владимирович, а в деньгах на подготовку какие лимиты будут?

— Лимиты? Давайте вы сначала сметы составите, и мы их и обсудим.

Лимиты… откуда я знаю? Саша Антоневич вот смету на Арзамасский завод принес — так в полной комплектации получается почти двадцать миллионов рублей. А нету — так "давай посмотрим, без чего можно обойтись", и обойтись получилось без восемнадцати из этих двадцати. Правда, хреново получилось: вместо двадцати пяти тысяч грузовиков в год будет выпускаться две тысячи, моторы будут "привозные", с Ярославского завода. Да и сам грузовик встанет в пять тысяч вместо трёх.

А сейчас… сейчас главным в моей компании (в плане тяжести взваленных обязанностей) стал Сергей Игнатьевич. Именно ему я поручил очень нелёгкое дело "распределения гуманитарной помощи". И поручил по двум причинам, первая из которых лежала на поверхности: Водянинов был кристально честным человеком. А при единоличном контроле за "раздачей" продуктов на многие миллионы рублей это было не самым незначимым фактором.

Вторая же причина была известна лишь мне: через четыре года именно Водянинов сформулировал и обосновал глубокую ошибочность идеи "спасать народ от голода" из чистой благотворительности. Понятно, что спасать народ — дело в принципе неплохое, но не только исполнение, но и концепция были неверны. И сейчас, обсудив с ним "новую стратегию", я убедился, что предлагаемая стратегия им воспринята правильно и будет реализована именно нужным образом — хотя внешне она будет выглядеть не очень, скажем, красиво.

Сама по себе идея была проста как три копейки: каждый крестьянин получал возможность купить продовольствие в нужных объёмах. Недорого, очень недорого. Но — купить. Конечно, денег у них чаще всего не было совсем — но было всякое имущество, вполне достаточное для прокорма в течение пары лет. И это имущество (в первую очередь — землю) я и собирался забрать. Потому что кроме земли у них, собственно, и не было ничего ценного, разве что плохонькая скотинка. Впрочем, честно говоря, у тех, кто должен был в этом году умереть с голоду, и её не было…

Ещё можно было на прокорм заработать. Ведь всем известно: "кто не работает, тот не ест". Но это лозунг негативный, у нас же был иной, позитивный: "кто работает — тот ест". А чтобы не получалось по "Грише" из "Операции Ы", на работу люди принимались "под залог" — и залогом служила исключительно их земля. Подписался на работу, проком получил, но работать не захотел — свободен. От земли. А если работал усердно — то через пять лет землю получаешь обратно в полное владение, а до того земелька будет "трудиться" в колхозе. Сам с земли прокормиться не можешь — так посмотри как это делается.

Если же земли нет — то подписывай пятилетний контракт на работу "где скажут". С семьёй, перевозка за счет работодателя.

Сергей Игнатьевич, впервые ознакомившись с этим предложением, сразу с ним не согласился:

— Вы, Александр Владимирович, попросту в крепость мужиков забрать хотите. Хоть и на время, но все рано неправильно это.

— Вы желали бы, чтобы миллионов двадцать-тридцать рублей я просто раздал на паперти? Их ведь даже не проедят — пропьют большей частью. Условия очень жёсткие — но и пойдут на них лишь те, у кого выхода больше не будет. А без этого столько голодающих объявится — никаких запасов не хватит. Ведь не проверишь каждого — есть у него какой запас или уже всё, время помирать пришло. А с таким "запасливые" не согласятся сами.

— С этой стороны я положение дел не смотрел… пожалуй, Вы правы. На такое лишь от безысходности народ пойдёт. Да и то не весь… Но ведь и бездельник тут же согласится: ничего делать не надо, а прокорм хоть какой мы должны будем обеспечить.

— Бездельник вылетит из программы по третьему пункту, и расход мы возместим полученной от него землей. Суть проста: кто работает — тот и ест. Мы никому не запрещаем умирать с голоду. Мы лишь даём шанс выжить тем, кто трудом великим прокормиться не смог из-за засухи.

— Так то оно так — всё равно немногие согласятся. Вот Вы запасов, почитай, на всю Державу сделали — а пригодятся ли они?

— К сожалению, пригодятся. Неволить я никого не собираюсь: хочешь помирать — помирай.

Неволить я не собирался никого. А еще не собирался никому из крестьян давать хоть какие-либо деньги. Вся "расплата" велась исключительно в натуральной форме: день работы — два фунта "крупы". Хорошей крупы, сытной, хватит на семью из пяти человек, ещё и останется. Причем вся крупа выдавалась сразу после заключения контракта: подписался человек на три месяца — получи семьдесят два килограммовых пакета. Возврат не принимается…

"Крупа" изготавливалась на четырех гидролизных заводах. Дрожжевая крупа, с добавлением двадцати процентов кукурузной муки. Или камышевой муки: из корней того же рогоза люди даже хлеб умудрялись печь… В сутки заводы её выпускали сто двадцать тонн — хватит на прокорм шестисот тысяч человек. Еще шесть заводов выпускали "крупу" с добавлением сена и мела — на корм скоту. Но больше — птице: Фёдор Иванович Чернов выстроил почти пять сотен птицеферм. Очень рентабельное производство, между прочим: курица дает кило мяса на три кило комбикорма, а корм этот обходился мне что для кур, что для людей одинаково: пять копеек килограмм — с учетом доставки. Всё же с ледоставом транспортные расходы весьма сократились.

"Бесплатный" бензин всё же был не совсем бесплатным, завод Нобелей в Царицыне делал не керосин, а масла, и делал их из мазута, так что тут бензина не было. А возить из Баку даром не получалось. Но Рудаков сварил десяток совсем даже несамоходных барж, которые путешествовали из Царицына в Баку и обратно с помощью буксиров Саши Ионова. За лето бочками было перевезено почти что двадцать тысяч тонн бензина, и бензохранилища встали по всему Поволжью. Но кроме бензина моторам еще и масло требовалось — и именно тут была достигнута "главная экономия": наконец-то появились масляные фильтры. Вроде бы пустяк, но двух бутылей масла хватало не уже на день, а на месяц, каковое пока обходилось по полтора рубля за бутылку. В значительной степени благодаря таким мелочам программа доставки продуктов голодающим и заработала.

Правда, в основном программа работала в части именно продаж зерна "за скотину" и, конечно же, найма работниц на птицефермы. В "колхозы" народ записываться не хотел почти нигде. Некоторых успехов удалось достичь в "родном" Царицынском уезде, где крестьянин имел возможность ознакомиться с "показательными" хозяйствами, но уже в Камышинском наибольшего успеха удалось достичь лишь в деревне с забавным названием "Лапоть" — там из трёхсот дворов контракты подписали с полсотни, а по всему уезду "колхозников" набралось пара сотен. В целом же по губернии набралось чуть больше полутора тысяч дворов, причем большей частью "дворы" были вообще безземельными…

Я рассчитывал на большее. Потому что из безземельных пятьсот "дворов" были попросту отправлены на Амур (согласно контракта), а я планировал до Нового года отправит туда и на Сахалин минимум две тысячи семей. Мне только у Владивостока нужно было поставить пять сел для прокорма рабочих — а на Сахалин требовалось раза в три больше.

Посмотрим что будет в январе-феврале. Я же на самом деле никого насильно не помирать не заставляю. Свободный выбор свободных людей… да поможет им бог. Я — не Он.

Глава 16

Когда мистер Захария Вайнрайт выбирал себе жену, он и представить себе не мог, что правильный выбор сам по себе — это прямой путь к финансовому успеху. И хорошо, что не мог, а потому женился он по любви, на Анне, с которой счастливо прожил более пятнадцати лет.

Впрочем, еще недавно финансовый успех в дружную семью прийти явно не спешил, а единственным "преимуществом" масачусеттского фермера перед соседями было некоторое знание иностранного языка. Жена-то с детьми часто говорила на родном — вот дети и сообразили, что о своих "тайнах" при отце можно говорить не боясь, что он поймет о чём речь. Зак же дураком не был и довольно быстро научился если и не говорить самому, то хоть понимать детей. Разве что денег в семью это не приносило…

Не приносило до прошлой осени, пока не приехал этот странный джентльмен аж из Филадельфии. Поначалу фермер хотел его просто выгнать, сразу после того, как визитёр назвал свою компанию: коммивояжеров Зак просто ненавидел. Но оказалось, что джентльмен совсем не хочет что-то продать, а, наоборот, желает купить. И ведь не корову, не яйца или молоко — услугу! Два месяца рассказывать каким-то русским про то, что и как он делает у себя на ферме. Более того, эти русские вообще должны за него всю работу делать, а ему нужно будет лишь смотреть, чтобы они делали всё правильно — и за такое счастье джентльмен обещал по тридцать полновесных долларов в день, включая воскресенья и праздники!

Перекинувшись парой фраз на русском с Анной, специально для этого вызванной, джентльмен пояснил, что выбор в его, мистера Захарии Вайнрайта, пользу сделан лишь потому, что у него супруга знает русский язык. Понятно… а Анна точно теперь получит то самое пальто из беличьего меха, о котором мечтала уж лет десять как. Конечно, сто долларов — это большие деньги, но по такому случаю… и ещё новое платье, даже два платья!

Когда же джентльмен сообщил, что для выполнения всего задуманного Заку предстоит еще построить новый дом для учеников и "учебную" ферму, простой американский селянин даже огорчиться не успел, прикидывая, во что встанет такое строительство, так как тут же выяснилось, что строить ему придется тоже на счёт нанимателя — но и дом, и ферма останется ему навсегда.

Всё это Зак выслушивал практически молча, лишь жестами и мимикой выражая свое отношение к сказанному. Но когда гость добавил, что если качество обучения порадует нанимателя, то подобные "классы" будут повторяться три, а то и четыре раза в год, совершенно детская радость захлестнули немолодого уже фермера, и он, сам того не сознавая, ответил на почти чистом русском языке:

— Я есть согласный, давайте ваш контракт.

Дети, стоящие рядом и внимательно слушавшие переговоры, переглянулись — с удивлением, смущением и досадой.

К началу тысяча девятьсот первого года мне удалось собрать практически всю "старую" команду. За исключением Мухонина — его найти мне так и не удалось. В Ростове о таком никто не слышал, не отыскалось его следов и в Одессе, и в Николаеве. Не было такого человека. Впрочем, я и раньше начал подозревать, что Пётр Пантелеевич — персонаж "вымышленный". Нет, этот человек действительно существовал (где-то), знал кучу иностранных языков, и даже вполне возможно, что его и звали Петром Пантелеевичем. Но вот суперкарго Мухонина, с кучей друзей по всему свету, не было. Со мной как-то Леманн, в порыве искренности, поделился искренним удивлением от того странного факта, что "случайный собутыльник" в портовой пивнушке сделал его миллионером. Не иначе, был Петр Пантелеевич прямым потомком И. Хлестакова и предком О. Бендера — ловким мошенником, нашедшим у меня "тихое пристанище": ведь не просто так он предпочитал в России практически и не появляться.

А ведь хороший был мужик, ловкий. Вот какую афёру с американцами провернул! Если снова он мне не попадется, придется войну с японцами уже своими силами выигрывать.

Старший из братьев Рейнсдорфов, Владимир Андреевич, потихоньку организовал небольшой заводик, на котором он начал производство пушек к мониторам. Самими пушками он не заморачивался, взяв за образец легкую полевую пушку семьдесят седьмого года. Приделал к ней противооткатное устройство от новой пушки Путиловского завода (слегка его доработав) — и получил очень приличную восьмидесятисемимиллиметровую пушку (то есть трех с половиной дюймов калибром). Тяжёлую (и ствол покрепче сделал, да и откатная система добавилась), но для монитора и две тонны — немного. Даже четыре таких пушки, потому что Рудаков, увидев макет ее макет, "слегка" модернизировал башни монитора и теперь в каждую их влезало по две штуки. Легко влезало — после того как я "влез в конструирование" и предложил Рейнсдорфу поставить на ствол дульный тормоз. А "влезать" пришлось просто потому, что на испытательных стрельбах первое орудие уже вторым выстрелом просто разнесло откатник, вообще-то рассчитанный на короткоствольную трехдюймовку — а Владимир Андреевич пушку сделал "морскую", со стволом аж в четыре и три четверти метра. Он бы и длиннее сделал, но изготовленный Чаевым станок для нарезки ствола большего не позволял.

Завод был действительно небольшой, пушек он выпускал по пять, редко шесть в неделю — но и это было очень неплохо. Обуховский завод, например, пока делал меньше. Но у Рейнсдорфа было перед обуховцами огромное преимущество: стволы он изготавливал из готовых труб, которым у меня снова занялся Саша Белов. Ну и станочный парк… Владимир Андреевич, пользуясь "безлимитным финансированием", купил лучшие, по его мнению, бельгийские фрезерные и расточные станки, с которыми работа шла в несколько раз быстрее. А то, что на них теперь работали высококлассные профессионалы из Перми и Петербурга — так на моё счастье на это никто внимания не обращал. Кризис, рабочих выгоняли с заводов тысячами, и даже такие монстры как Мотовилихинский и Александровский заводы, увольнений не избежали. А с Путиловского уволили вообще почти каждого четвёртого. "Пушкарей", правда, не увольняли — начался выпуск "трехдюймовок" и им работы хватало, но Владимир Андреевич "прибрал" два десятка слесарей-"прибористов". Откатники — работа прецизионная…

Тем не менее Рейнсдорф своими изделиями был очень недоволен: по его словам ресурс у стволов был "совершенно негодным", нарезы стачивались после примерно двухсот выстрелов.

— Понимаете, Александр Владимирович, тут в стали дело. Я по сплавам не очень большой специалист, но трубы, что Белов делает, давление держат прекрасно, и из-за этого получается выделать ствол весьма тонкий и лёгкий. Если брать ту сталь, что на Путиловском на полевые пушки идет, то ствол будет как бы не впятеро тяжелее. Но вот твердости у беловской стали не хватает, при выстреле нарезы быстро стачиваются. Так что пушек наделать можно много, однако смысла нет: проще стволы сменные делать и менять на готовых орудиях. А стволов на заводе всяко более одного в сутки не выходит.

— Ну так попробуйте лейнеры ставить. Пусть Белов изготовит трубы из той стали, что на Путиловском для стволов используют.

— Лейнеры? на три с половиной дюйма? Там же точность нужна будет, если пропорционально считать, в полточки, а то и меньше…

— Думаете, точность станки не дадут?

— Станки-то дадут, а вот рабочие…

— Ну, попробовать-то можно. Хуже, как я понимаю, всяко не будет — не получится, так со сменными стволами обходиться будем. А рабочих — их всяко учить придется, нам рабочие умелые для всего нужны, не только для пушек.

— Допустим, рабочих мы и обучим. Но не будет закупать Армия со сменными стволами пушки, точно не будет!

— Ну а мы-то вроде для флота делаем? Посмотрим, а вы все же попробуйте пушку сделать с лейнером.

Пушки — это хорошо. Но меня больше беспокоило масло. Потому что хорошее масло — это хорошие деньги, причем американские. В России почему-то американские деньги котировались очень слабо, из валют народ знал в первую очередь французские франки, потом — немецкие марки, фунты английские и почему-то голландские гульдены. А с долларом народ (тот, что с деньгами) не дружил. Не то, чтобы отказывался, но большинство и курса толком не знали. А я — знал, тем более что он был довольно простой, примерно два рубля за доллар. Но знал не поэтому, а потому что для автомобилей, ручек и прочего всего Америка была самым большим и богатым рынком.

Именно на американском рынке продавалась большая часть автомобилей, и этим автомобилям масло-то и было нужно. Конечно, нефтяные масла там много кто делал, та же "Стандард Ойл". Но масло прямой перегонки (как я убедился на примере соседнего Нобелевского завода), хотя в принципе и годилось, но только уж на самом безрыбье.

Лебедева я уже тоже сманил, причем сразу после окончания им университета, и он очень серьезно занялся гидрокрекингом. А теперь заканчивал мощную установку для выработки именно машинного масла мощностью в двадцать тонн ежедневно — и масла дешевого. То есть делать она должна была больше, двадцать тонн ожидалось именно моторного масла. В принципе даже эта установка должна была с лихвой обеспечить потребности нынешнего американского рынка — вот только масло-то нужно было и довезти до него, и продать свежесозревшим автомобилистам. Потребность каждого была очень невелика, в мотор заливалось всего два литра примерно, ну и (при нынешних разъездах) хорошо если пару раз в год его менять придется. То есть нужна была "правильная" расфасовка.

Долго никто не раздумывал: жестяная литровая бутыль — самое лучшее (и самое дешевое) из того, что можно придумать. Но для изготовления таких бутылей нужна была "белая жесть" (в России не изготовлялась вообще) и олово (швы запаивать). Белую жесть у англичан купить было можно без проблем, а вот с оловом возникли трудности. И нужно-то его немного — но где взять? Разве что Индонезию идти воевать: насчет оловянных месторождений в России мне память ничего не подсказывала. Я вообще-то слышал о поселке с названием "Оловянное" где-то в Сибири, но Сибирь — большая. А народ о таком посёлке не слышал — может, его потом открыли?

Впрочем, один рудник в России был, вроде как в Иркутской губернии — но оттуда металл почти весь забирало военное ведомство. Так что пока и олово приходилось покупать, причем снова у жадных англичан — выходило даже дешевле, чем у добрых австровенгерских чехов — главных поставщиков этого металла в Россию. Потому что чехи, похоже, английское олово и перепродавали. Но дело того стоило: вроде и немного — тысяч сто долларов в год на продаже масла американцам в год. Но и сто тысяч на дороге не валяются. А ведь каждый год число машин там будет увеличиваться, так что рынок нужно захватывать так же плотно, как и автомобильный.

Я и старался. С Евгением Ивановичем после Нового года я провел две недели, пытаясь придумать как можно более "автоматическое" производство по сути дела простых консервных банок. Я там понадобился потому, что вживую видел производство этих банок (правда, семью годами позже), но как сделаны станки — не представлял даже примерно. Помнил только одну деталь: избыток олова со шва вроде как отсасывался через специальную дырочку в паяльнике. Но общими усилиями придумать машину удалось, и Евгений Иванович обещал к марту одну, а то и две машины уже сделать.

Но хотя масло моторное — тоже неплохо, все же сливочное или там подсолнечное мне нужно было гораздо больше. С подсолнухами я и в этот раз успел подсуетиться, и в этом году собирался засеять отдельное поле рядом с Калугой, на берегу Оки. Сорт мне "достался" приличный, в корзине вырастало больше чем по полтысячи семечек — и за полтора года семечек мне хватило на засев двенадцати гектаров в Ленкорани. То есть под Калугой поле будет уже гектаров шестьсот — а семечек у меня пока получалось собирать (в пересчете на гектары) тонны по две с половиной. Можно уже пробовать и масло повыжимать — хотя все равно еще семян жалко…

А насчет сливочного были планы другие — и в результате двадцать пятого января мы с Камиллой наконец отправились "в отпуск за океан". Правда, не одни — с нами в дальний путь отправилось еще три десятка молоденьких деревенских девиц. Разница была лишь в том, что мы плыли в каюте первого класса (три комнаты, ванная комната, приличный туалет), а крестьянки путешествовали во втором. Во втором, а не в третьем лишь потому, что назад бедолагам предстояло плыть буквально в хлеву, так что мы решили сначала девушек немного побаловать.

Собственно, само путешествие особо интересным не было. Поездом до Варшавы, оттуда — через Берлин и Париж — в Нант, а оттуда — всего неделя до Филадельфии. Правда, насчет этой недели нельзя сказать, что она была "совсем не интересная": все же февраль в Атлантике — сезон совершенно нескучный. И Камилла мне очень популярно объяснила, что морская болезнь при наличии определенной силы воли побеждается легко.

У меня все же опыт океанский путешествий был приличный, и я от болезни этой не страдал особо, хотя штормило весьма заметно. Камилла же предпочитала героически страдать в каюте и всякие там обеды и прочие массовые приемы пищи пропускала — легкие салатики ей в каюту и доставлялись, а иногда и поедались. Но жена сказала, что ей силу воли тратить жалко — а вот крестьянки, которым тоже полагалось четырехразовое питание (правда, в ресторане попроще), не пропустили ни одной кормежки. Как же — такие деньжищи плочены! И плевать, что не свои — раз уплочено, то надо съесть все до крошки! Вот о крестьянской силе воли мне жена и сообщила. Я поначалу не поверил, сам пошел проверять, и оказалось что да, съедают. И обратно съеденное Нептуну не возвращают ни за какие коврижки, несмотря на в общем-то бледноватый вид всей "девичьей команды" без исключений.

Больше всего меня удивило, сколько они умудряются съесть — поскольку большинство пассажиров второго класса были в отношении морской болезни солидарны с Камиллой, девицам официанты добавки не жалели и они успевали впихнуть в себя по паре порций как минимум. И я очень обеспокоился насчет того, а не будет ли девицам плохо от такого обжорства. Но крестьянки меня успокоили:

— Мотает тут сильно, это плохо. А от еды разве плохо бывает?

Шторм продолжался всю неделю, и качка подутихла лишь когда мы вошли в Делаварский залив. Поэтому девицы за последним обедом остались без добавки, но, по-моему, не особо расстроились — в них, похоже, уже больше не влезало.

В Филадельфию мы приплыли по двум причинам, и первая заключалась в том, что именно тут размещался главный американский офис "Действительно Полезных Товаров", так что было кому нас встретить и разместить. Вторая же была смешнее — французский пароход, подходящий по срокам, направлялся именно сюда — а на французском (в отличие от американского или британского) обслуга говорила на многих языках, Камилла же английского вообще не знала. Французского толком тоже, разве что её немецкий не вызывал непонимания.

Так что я весьма удивился, когда в ресторане (который мы посетили уже через два часа после прибытия — недельная "диета" жену не очень радовала) Камилла вполне разборчиво сообщила официанту, что леди желает откушать.

— Ну не рыдать же в подушку в каюте, когда делать нечего, вот я и решила заняться английским — сообщила она в ответ на мой весьма удивленный взгляд. — У них книжка была, французская, как в ресторанах с англичанами разговаривать. Так что тут я объяснить, что мне надо, уже могу. Но пока только в ресторанах.

В Филадельфии мы задержались всего лишь на полтора дня, после чего ночной поезд перенёс нас в Бостон, а после обеда все мы оказались на небольшой ферме в восьмидесяти милях от него, в графстве Вустер. Ферму еще три месяца назад отыскали по моему поручению сотрудники моей компании, причем основным критерием было знание хозяевами русского языка, так как именно здесь отечественным крестьянками предстояло обучиться уходу за американскими коровами. Я в свое время кое-что про коров успел выяснить, и именно масачусеттские голштинцы понравились мне больше всего. Янки селекционную работу вели уже почти полвека, и вели ее очень хорошо: тутошние коровки молока давали в год до пяти тысяч литров (в среднем — чуть больше четырех), почти на тысячу больше голландских предков, да и молоко было заметно жирнее, чем у европейских собратьев. Только и уход за коровами был совершенно другой.

Зак Вайнрайт, хозяин фермы, держал две дюжины коров голштинской породы, каждая из которых в день давала до пяти галлонов молока — почти по девятнадцать литров. Все молоко он сдавал на сырный завод, находящийся в городе Вустер, от фермы милях в шести, и получал за это примерно восемь-девять долларов в день. Выручка сильно зависела от жирности, а жирность — он рациона коров и ухода, так что, судя по финансовым показателям, уход за скотиной на ферме был великолепным — и, следовательно, поучиться у Зака стоило. Жена же у него, Анна, была из русской семьи, да и дети, как выяснилось, тоже русский немного знали, так что учиться русским девкам было несложно.

А чтобы процесс еще более упростить, для этих "девок" был выстроен отдельный дом и "опытная ферма" — американцы коров, конечно же, пасли, но из-за малости пастбищ у Зака большую часть времени коровы все же проводили в стойлах, а сено и силос для них закупались на стороне (в результате чистая прибыль Зака составляла долларов четыреста в год). Пока стойла этой фермы стояли пустыми, но лишь пока — без толпы помощниц Захария просто не смог бы ухаживать за дополнительной скотиной.

Должен честно признаться: коров я видел, и точно знаю, что "голштинцы" — это белые с чёрными пятнами. Все прочие "технические" детали коров мне были известны лишь из финансовых отчетов: сколько молока дали "в среднем по району", сколько получено сыра и масла… Так что к фермеру я приехал совсем не с целью "обсудить коровок". Хотя немного и с этой целью тоже — но больше показать Камилле "американскую жизнь": когда смотришь со стороны, это очень интересно. Я же быстренько обсудил с хозяином вопросы "приобретения учебного скота для опытной фермы" (коровы должны были потом отправиться в далекую Россию), затем мы съездили в Вустер, где для этих целей был открыт специальный счет в банке. Ну и пару дней просто побездельничали на природе.

Не знаю как Захария, а Анна — жена хозяина — за девиц взялась очень плотно. Уже на второй день началось обучение дойке, повергнувшее обучаемых в состояние трепетного, почти религиозного восторга: ведь дома коровка, дающая пять литров молока в сутки, шла за рекордистку, а тут даже утренняя дойка давала больше — при том, что доили коров четырежды в день. Кроме восторга был и определенный страх, ведь за час девицам нужно было подоить десять коров — ну да ничего, научатся. Трудно, тяжело — зато потом, после дойки, можно целых четыре часа отдыхать, таская корм, воду и навоз…

Двадцать третьего февраля (по "новому стилю"), мы были уже в Вашингтоне. Отдыхать на природе — хорошо, но дела есть дела. И "делом дня" была встреча с будущим американским вице-президентом Рузвельтом. Встреча, впрочем, была "полуофициальной" — все же до вступления в должность Рузвельту оставалось еще около двух недель. Так что мы пообщались в довольно тесной компании в ресторане какого-то местного отеля (очень, кстати, небольшого), и немного поговорили о перспективах развития "автомобильной промышленности" в Америке. Совершенно неофициально пообщались.

Честно говоря, сама эта встреча была организована новой американской администрацией вовсе не для меня, Мак-Кинли перед вступлением в должность встречался с крупным бизнесом, а Рузвельт — с, скажем, чуть менее крупным. Ну мои сотрудники тут лишь "уговорили устроителей добавить имя в список приглашённых" — что было все же весьма непросто, так как на встрече я был единственным иностранцем. Но "иностранцем, у которого в кармане пятьдесят миллионов долларов" (тут ребята слегка преувеличили, но лишь для пользы дела), так что определённый интерес у Рузвельта я вызвал.

Результатом переговоров стало обещание будущего президента освободить от налогов на пять лет будущие мои автозаводы в Америке, и хотелось надеяться, что про обещания он не забудет через две недели — или через полгода. Про политику я на всякий случай разговоров не заводил — а то можно в такие дебри залезть! За то очень мило поговорили о Кубе, и о роли самого Теодора в ее "освобождении". Хороший получился разговор, приятный — в "той жизни", собирая компромат, кубинскую часть биографии будущего президента изучил довольно подробно и знал, как польстить собеседнику, так что разговор можно было считать "удавшимся". Если только не обращать внимания на довольно натянутые физиономии бывших на встрече нескольких уже совсем американских бизнесменов. Впрочем, были и физиономии довольные: автомобили, хотя их пока и было не очень много, уже оживили рынок нефтепродуктов, а почти неиспользуемый ранее бензин стал давать теперь заметную прибыль.

После встречи мне пришлось еще на пару часов задержаться, но уже на совершенно деловые переговоры. Говорил я (в отдельном номере того же отеля) с представителем "Стандард Ойл", и предметом переговоров были как раз бензин и масла для автомобилей — об этой встрече тоже обусловились заранее. От янки на встрече присутствовал некий Генри Роджерс, и, хотя переговоры были весьма сложными, договориться все же удалось. Из техасской нефти получалось много весьма приличного бензина — который большей частью пока просто сжигался, и я обязался передать американцам отработанную технологию определения октанового числа, чтобы у них получалось продавать именно в соответствии с маркой: в зависимости от завода октановое число бензина у них гуляло от полусотни до семидесяти (причем чаще — ближе к нижней границе) и американский народ (запоров несколько десятков моторов) их бензину доверял слабо. А заодно — продал и лицензию на тетраэтилсвинец (точнее, на этиловую жидкость): Камилла придумала технологию ее изготовления, и всё было тут же запатентовано. Недорого продал, за два цента за баррель (тридцать восемь галлонов) готового продукта, но если копейка бережет рубль, то два цента сберегают уже сотни тысяч долларов. Не сразу, но я и не спешу…

За это на десять лет я получал исключительное право продавать свое моторное масло на их фирменных заправках — потому что свои "бензиновые магазины" я тоже продал американцам.

Вообще-то "масляный гидрокрекинг" Лебедев наладил не в Царицыне, а в Вятке, точнее в селе Усть-Чепец в двадцати верстах от города, подальше от импортных глаз. Хорошо заводик спрятал, так что версия получения моей "полусинтетики" строго из "исключительных вятских торфов" у американцев прокатила. Ну а то, что "Мустанг" с моим маслом успеет сжечь до поломки четыре тысячи галлонов бензина, а с обычным — меньше полутора, стало в переговорах вполне убедительным аргументом. Тем более, что я всерьёз рассчитывал за десять лет поставки на американский рынок минимум раз в десять и увеличить.

Пришлось, кстати, американцам пообещать и поставку совсем другого "товара". Я-то хотел нефтяникам лицензию на производство продать, но они предпочти "точную механику" получать в готовом виде. Все же нефтяники они, а не машиностроители — а речь шла о заправочных колонках. Механизм не очень сложный, хотя в какой-то степени и прецизионный: ручная помпа и счётчик расхода, показывающий и объём отпущенного, и цену. Правда, пока у меня таких колонок было сделано всего штук десять, практически "на коленке" — а Роджерс возжелал только в текущем году получить их минимум тысячу штук (а лучше — две с половиной).

После успешных переговоров мы еще денек проболтались в Вашингтоне, а затем отправились поездом на юг, в Тампу, где нас поджидал небольшой, и даже не очень новый, но уже свой пароходик "Byzantine". Столь экзотическое имя было выбрано потому, что на пароходике теперь совершенно законным образом был размешен византийский орёл, правда с подрезанным хвостом. Трехметровый "золотой" орел однозначно воспринимался всеми как русский (а русский как раз дозволялось "демонстрировать" лишь членам царской семьи), но на всех мне было плевать. Суденышко было неспешным, так что до цели путешествия мы добирались еще два дня, благо погода в Мексиканском заливе была совсем не штормовая. И первого марта "Византия" пришвартовалась, наконец, в Гаване.

Глава 17

Сеньор Диего Иньигес еще раз выслушал предложение. Щедрое предложение, что и говорить. Однако в предложении явно имелся какой-то подвох, и осознание данного факта мешало сеньору Иньигес сразу согласиться. Но сумма… может и не подвох вовсе, а просто жуткий португальский акцент собеседника мешает принять предложенное всей душой? Очень может быть, но тем не менее он все же спросил:

— И зачем вам это? Вы же не американец.

— Честно говоря, я люблю американцев не меньше чем вы, а может быть и больше. И лично мне будет очень приятно, когда гринго узнают, что больше тут они не одиноки — увидев в заливе Коров трубы наших… крейсеров. А как вы и сами знаете, поблизости просто нет других подходящих мест, ведь большому крейсеру нужны глубины на рейде не меньше футов тридцати. Так что это — одна из самых главных причин моего предложения.

— Но они могут с сами туда прийти на броненосцах…

— В бухту частного яхт-клуба? Я их не буду приглашать. А корабли моего… приятеля и потребуются, чтобы всякая шваль не заваливалась ко мне без приглашения.

— А есть ещё причины? Мне идея о военно-морском… о яхт-клубе понятна, но ведь вы говорите, что покупаете ее сами, на свои деньги, и ваш… приятель ее вам оплачивать не собирается.

— Конечно есть. Именно поэтому я и хочу, чтобы вы поучаствовали в моем деле. У нас в стране, как я говорил, продуктов не хватает. Сахара — много, сами делаем, из свёклы — а вот бананы совсем не растут. Поэтому мне нужны как раз не сахарные плантации, а банановые. Здесь бананы дешёвые, а там будут гораздо дороже…

— Они же испортятся по дороге!

— Сеньор Диего, вот тут-то вы мне и нужны, вся ваша семья и все ваши друзья. Бананы нужно чистить и сушить. Получается, конечно, не так вкусно как свежие, но хранятся долго. Но чтобы их чистить и сушить, нужно много крестьян…

— Тут крестьян много…

— … и нужно, чтобы ими кто-то управлял, причем этот кто-то должен уметь управлять именно местными крестьянами. Ну а кроме бананов мне нужно кофе, еще может быть попробую гевею начать выращивать…

— Вот теперь я понял — улыбнулся, наконец, Диего Иньигеса. — И теперь я смогу все правильно объяснить. Я согласен, и, думаю, всех остальных тоже легко уговорю. Когда нужно подписывать бумаги?

Местные власти приняли нас как родных. Ну еще бы, ведь две "лишних" строчки в "Вашингтон Пост" в заметке о встрече Рузвельта с промышленниками и небольшая фотография, где улыбающийся я пожимаю вице-президенту руку, обошлись мне в пять сотен долларов. Слова "а так же известный русский автомобильный магнат Волков, с которым мистер Рузвельт имел долгую дружескую беседу о развитии автопромышленности в США" на континенте были, естественно, расценены как реклама. Но эта же газета, продемонстрированная на Кубе, дала мне плюс пятьсот очков к уважению: пока тут была именно американская оккупационная администрация. А Рузвельт лично на Кубе воевал и многие чины в администрации были с ним хорошо знакомы.

Правда сами кубинцы "освободителям от Испанской тирании" были не очень рады. Когда американцев через два года начнут просто убивать на улицах, вопрос о присоединении острова к США закроется полностью — а пока хозяин снятой для отдыха виллы под Гаваной, узнав, что мы не американцы, с ходу предложил снизить месячную аренду на четверть. Со ста долларов до семидесяти пяти.

Камилла была просто в восторге от океана. Почти целыми днями она торчала на берегу крошечного залива, то купаясь, то наслаждаясь свежеприготовленными (и свежепойманными) рыбами, кальмарами, прочей морской и сухопутной вкуснятиной, запивая все соком сахарного тростника. Местные идальго тоже от Камиллы были в восторге — хотя, вероятно, в основном от её "революционного" купальника. Очень, на мой взгляд, консервативного и даже не раздельного.

Я тоже почти все время расслаблялся на пляже, лишь время от времени наведываясь в Гавану — что было очень просто, так как пароходик привез и с полдюжины "Мустангов". Поначалу без особого успеха наведываясь, но вот двенадцатого мне повезло: американцы на Кубе работали "по уставу" и запрошенную мною информацию нашли. Не всю, но главное я узнал. Поэтому в тот же вечер "Византия", несмотря на протесты моей жены, отправилась дальше — и утром четырнадцатого вошла на рейд крошечного городишки с очень "говорящим" названием Хибара. Конечно, в городе были и вполне достойные здания (целых два, если считать церковь), но в основном название облику соответствовало.

Повезло, что в Хибаре был довольно развитый порт — отсюда в Америку отправлялся чуть ли не весь сахар, выращиваемый в провинции — и выгрузка на причал очередного "Мустанга" заняла всего час с небольшим. А еще через два часа мы приехали в столицу провинции — город Ольгин.

Ольгин (на самом деле 'Ольгъуин, с ударением на последний слог, но Камиллу было не переубедить) был действительно городом — с красивыми каменными домами, церквями, мощеными улицами. И, как положено было в испанских колониях, население было очень занято — сиестой. Вообще-то сиеста, насколько я знал, длилась с полудня до четырех вечера, но в Ольгине часов не наблюдали — не было тут городских часов — и народ сиестировал чуть ли не внепрерывную. Но с другой стороны — а чем ещё заниматься этим идальгам в городе, где не было ни одной фабрики? Профессия землевладельца не предполагает активной на этой земле физической работы — на это крестьяне есть — а других повседневных занятий, кроме пития рома и курения сигар, в городе не было.

Население Ольгина было само по себе интересным. В городе жили почти все землевладельцы провинции и их слуги, ну и по окраинам города было несколько (причём очень немного) бедняцких лачуг. Землевладельцы же жили тут вовсе не из-за тяги общения с себе подобными: жить в поместьях стало очень небезопасно. Конечно, у каждого была персональная банда (то есть "личная охрана"), но после войны и персональные бандитос полной защиты не гарантировали.

А еще одной причиной "кучкования" местного землевладельческого элемента была возможность "поговорить о политике" — один из наиболее универсальных способов развеять скуку. Правда, кубинцы в этих разговорах очень сильно отличались, скажем, от "кухонной интеллигенции" моего прошедшего будущего, поскольку все эти (ну, почти все) идальго "политику" делали своими руками — причем сжимающими всякие огнестрельные и колюще-рубящие изделия. Во время войны за независимость большинство из них возглавляли собственные отряды "борцунов", лично объясняя испанцам, насколько те неправы. И ненависть к испанцам сплачивала этот народ.

Но теперь война закончилась, и появилась ещё одна, может быть, даже более веская причина для единения: ненависть уже к американцам. Которые "помогли" эту независимость от Испании приобрести, в результате чего теперь Кубой правила оккупационная администрация Соединенных Штатов. Вообще-то кубинцам было бы, может быть, и плевать на формат администрации, но вот её действия…

Старший брат лучшей подруги матери в молодости несколько лет провел на Кубе, и рассказывал очень интересные вещи. Например, что на Кубе вообще нет расизма. Хотя чёрных там живет больше восьмидесяти процентов, правят страной белые — и из-за этого "снаружи" кажется, что именно белые на острове и являются большинством. Нет смешанных браков — вообще нет. Белые, мулаты и черные там живут вместе — и в то же время совершенно отдельно: все инженеры, врачи, старшие офицеры в армии начальники — только белые. Мулаты — на средних и низших начальственных должностях, в армии — младший комсостав, то есть сержанты всякие, старшины, а в той же медицине — медсестры и фельдшера. Ну а черные — рабочие, солдаты в армии… И никто, вообще никто не хочет "занять чужую должность". Такое положение дел вбито в подсознание с детства, и всем, сколь ни странно, нравится.

Но это он рассказывал про Кубу социалистическую, а тут до социализма было ой как далеко! Именно такое "разделение обязанностей" я на Кубе и увидел: белые — знать, мулаты — их слуги, а чёрные — крестьяне. И даже про войну с испанцами они говорили, что "погибло полторы тысячи человек, пять тысяч слуг и почти двести тысяч крестьян". Население же "Острова Свободы" сейчас составляло "полтораста тысяч человек и миллион триста тысяч крестьян".

Против испанцев были настроены именно белые, и настроены очень решительно — из-за цен на сахар и табак. Куба была страной, производившей именно эти два продукта, и всего лет двадцать назад полностью снабжавшей США сахаром. Но Испании не хватало денег (как, впрочем, и всем) — и метрополия тупо повысила вывозные пошлины на сахар. Сахар подешевел (на острове), а у покупателей подорожал, и в Америку хлынул уже более дешёвый свекловичный сахар из Германии. Кубинским сахарозаводчикам стало грустно, и началась эта война…

Но после "победы" — силами американской армии — тростниковые плантации американцы начали массово скупать, причём используя весьма грязные приемы. Кроме разве что десятка крупнейших магнатов, кубинские сахаропромышленники стали разоряться — и, понятное дело, "помощников в победе" очень народ невзлюбил. Еще бы взлюбить: число инхенио — так назывались комплексы из плантаций и сахарных заводов — за время оккупации сократилось втрое, с четырехсот пятидесяти до ста шестидесяти. Пока ещё до нападений на американцев дело не дошло, но народ к этому уже начал готовиться.

Меня, впрочем, это не интересовало. Сахар пусть другие делают: даже если отечественного не хватит, немецкий дешевле, да и возить его ближе. Однако кроме сахара на Кубе было ещё довольно много вкусных вещей, и, чтобы их заполучить, мне пришлось поработать языком. А Камилле — головой и руками.

Первым делом я разыскал некоего Диего Иньигеса — именно на него указали американцы в ответ на мою просьбу. Диего был владельцем довольно большого участка побережью я Заливе Коров, а я как раз хотел его приобрести. Ведь климат на Кубе хороший, в море можно купаться даже зимой — неплохое место для отдыха получается. А заодно можно и банановую плантацию устроить, ведь не хлебом одним жив человек…

Американцев Диего не любил не только по "производственным", но и по семейным обстоятельствам: он был искренне убеждён, что янки специально убили его дядю — известного генерала, который, собственно и обеспечил высадку американцев на Кубе во время войны. Вот только обеспечил он это, как считал племянник, по наивности: когда испанцы убрались с острова, дядю оккупанты просто не пустили в город Сантьяго-де Куба, решив, что им в городе кубинская армия ни к чему. Когда же дядя отправился в США договариваться насчет той независимости, за которую все и воевали, он почему-то быстро помер — от простуды. Утром простудился, а к обеду его не стало…

Будучи прямым потомком легендарного короля басков Иньиго Аристы, Диего мечтал о страшной мести за оскорбление. Но, не будучи идиотом, понимал, что янки его в случае чего просто уничтожат и не заметят даже, что он мстил. Семья его по кубинским меркам была весьма зажиточна, но всех капиталов хватило бы на вооружение максимум роты "мстителей". В сорока милях от его поместий, в Гуантанамо, у американцев квартировали три полка…

Когда я пришел к нему с предложением о продаже земли, он лишь усмехнулся:

— Зачем мне это? Чтобы получить возможность вооружить не роту, а полк? И, осознавая эту возможность, плакать о том, что нужно три дивизии?

— Зачем вооружать? Я вообще противник всяких войн. Американцы все равно скоро поймут, что прямая оккупация невыгодна — с финансовой точки зрения. Они предпочтут, предоставив формальную независимость, посадить президентом полностью зависимого от них человека — но им важно изображать демократию, и лет через пять на острове будут по настоящему свободные выборы. А выиграет их тот, кто сможет не только потратить на них больше денег, но и показать, что может руководить страной. Успешно руководить. Строить эффективную экономику, заводить хороших друзей…

— Мы уже строили эффективную экономику. Спрос на сахар упал, земли истощены — и сейчас Ольгин отправляет сахара вдвое меньше, чем пять лет назад. Половина инхенио вообще брошена, о какой экономике вы говорите? И, раз уж об этом заговорили, зачем вам эта земля? Там же большей частью горы. Я бы понял, если бы вы захотели купить у меня плантации, пусть и бесплодные. А берег залива… Если американцы подумают, что я продал вам его специально, то они меня убьют, как и дядю. Гринго на такое способны — они бы поняли лишь продажу плантаций. Были бы недовольны, но и только.

Горы на Кубе, как я успел заметить, были первозданно-дикими, жизнь вертелась в основном вокруг тростниковых и табачных плантаций.

— Землю можно и восстановить. Вдобавок, Куба богата не только сахаром и табаком, и сейчас самое время обратить внимание на другие богатства.

— У вас есть что предложить?

С реактивами на Кубе было неважно, а в Ольгине даже кислоты крепче уксуса не знали. Но "у нас с собою было": две бутыли с серной кислотой на случай проблем с аккумуляторами. Да и генераторы в "Мустангах" имелись, так что для демонстрации "безграничных возможностей химии" у жены было все необходимое. Вначале она в стеклянной банке "добыла" щелочь из соли и электричества, затем показала нескольким промышленникам, как из багассы — отжимка сахарного тростника — получить целлюлозу. Прикинув, что из тонны этой багассы целлюлозы можно сделать побольше трехсот килограмм, кубинцы задумались, но это было всего лишь начало.

Камилла показала, как из лигнина делать активированный уголь, ну а я рассказал, зачем он нужен. После же того, как мы поделились "технологиями" изготовления спирта из этой самой целлюлозы, интерес публики к наличным деньгам достиг максимума. Ведь из багассы, которая оставалась после того, как половина сжигалась на сахарных заводах, только в провинции можно было получить тысяч пятьдесят тонн спирта в год. А тонна спирта — это очень много долларов, даже по самым низким расценками. Больше двух сотен!

Драгоценный мираж Кисы Воробьянинова показался бы в патио Диего Иньигеса, где мы обсуждали перспективы с приглашенными Диего "солидными людьми", наивными мечтами голодранца. Десятки миллионов долларов валялись кучами около сахароварен, и никто не сообразил за ними нагнуться. Нужно было просто поднять то, что валялось — но на это требовались дензнаки оккупационного режима. Требовалось и ещё кое-что, за деньги практически тут недоступное, но обеспечение этими ресурсами я взял на себя — как и обеспечение акционеров столь нужными денежными знаками. В обмен на никому не нужные горы…

За мной была электростанция, сотня грузовичков ну и еще кое-что по мелочи. За идальгами — гидролизные заводы, инфраструктура и рабочие. За Камиллой — технологии и технологи. И "Sociedad de La Holguín para el procesamiento del bagazo" (Ольгинское общество по переработке багассо) с капиталом в миллион долларов (из которых четыреста тысяч моих, вносимых "натурой" и "ноу-хау") начало работать.

Спирт — это хорошо. Рядом Америка, которая этот спирт выпьет и ещё попросит, так что тут перспективы бизнеса были всем понятны. Но были и другие источники приличного дохода. Например, бананы.

На Кубе бананов выращивалось довольно много. Увы — совсем не тех, к которым я привык в той, самой первой ещё реальности. Здешние бананы по вкусу и по прочности больше напоминали сырую картошку с сахаром, и потреблялись в жареном, печёном или варёном виде. В сушёном — был проведен такой эксперимент — они напоминали именно высохшую мерзлую картошку.

В принципе, и такую есть можно — если сварить, то не отравишься. Однако в этом случае получится именно "продовольственный запас на очень черный день", причем запас довольно скоропортящийся: сахару в них маловато было для "консервации". А высохшие сладкие бананы сами собой консервировались как финики или инжир: в России я такие хотя и не видел, но встречалась реклама, где продукт именовался не иначе как "банановые фиги". Дорогой продукт, потому что пока его никто массово не делал.

Все же большинство кубинских плантаторов "образование" имели в пределах своих сахарных плантаций и вопросы именно "плантаторского" хозяйства были им гораздо более привычны и понятны. Интерес к бананосушильной сфере был даже выше, чем к спиртогонной: довольно немногие понимали, почему спирт выгоднее делать из багассы, а не сразу из тростникового сока. Некоторым (у кого владения были в горах) мне пришлось объяснять выгоды такого производства почти две недели — хорошо ещё, что в объяснениях мне существенно помог Диего. С бананами было проще, но тут проблема была именно в том, что мне был нужен другой сорт. Его тоже выращивали, но очень мало — и для реализации моей затеи требовалось заложить новые плантации. Которые начнут давать продукцию месяцев через четырнадцать, а то и через полтора года.

На "банановый эксперимент" удалось уговорить двух довольно крупных плантаторов и пяток мелких, вместе они пообещали заложить около полутора тысяч гектаров плантаций. По прикидкам, это могло обеспечить урожай по полторы-две тонны сушеных бананов с гектара, всё же почва была истощена тростником не хуже, чем поля в России. Но пока это была лишь "проба пера", а в дальнейшем я надеялся на рост "банановой нивы": продукт питательный и крайне недорогой.

Последней из моих "кубинских компаний" стала "Рыболовецкая компания Хибары", в которой я получил "равную долю" в двадцать процентов. Рыбу в Хибаре (да и вообще на Кубе) и без меня ловили, но только для "внутреннего потребления". В планах же новой компании было строительство консервного завода и даже небольшой собственной верфи. Рыбы потребуется много, гораздо больше, чем нужно для консервов. Земля в провинции действительно была очень истощена, даже тростниковые плантации себя почти уже не окупали. Я же рассказал, что японцы свои поля вообще селёдкой удобряют — так что все рыбные отходы, включая рыбную мелочь, будут не отходами, а ценным удобрением. Конечно, чтобы рыбы было много, её нужно ловить не только у берега — но если на обычный рыбачий баркас поставить нормальный мотор…

Все мои предложения были, в общем-то, понятны — вот только для реализации предложенного требовалось довольно много денег. У моих собеседников их не было — но были у меня. И я предложил им простой обмен: никому не нужные горы за очень нужные сейчас доллары.

— Сеньор Волков, у меня всё же остался вопрос: а зачем вам нужны эти горы?

Даже среди богатых плантаторов встречаются на редкость тупые персонажи. К счастью, отвечать на этот вопрос мне не пришлось: сеньор Иньигес эти занялся сам.

В результате всех переговоров удалось купить очень лакомый кусочек размером в четыре тысячи кабальерий — чуть больше пятидесяти тысяч гектаров. Правда земля была ну совсем под тростник или табак негодная — именно что сплошные горы какие-то…

В Ольгине собрались почти все землевладельцы провинции, и мой участок ранее принадлежал двум десяткам семейств. Теперь эти семейства обогатились на шестьсот с лишним тысяч долларов, а в мою собственность перешел вдобавок ещё и залив Коров, так как в составе "участка" оказался и закрывающий залив остров. Который, вообще-то, был "муниципальной собственностью", но алькальдам тоже хочется кушать не один лишь маис. Сам остров мне вообще был не нужен, но им я подкрепил "легенду" о том, что я покупаю место под русскую военно-морскую базу, чтобы американцам жизнь раем не казалась — причем легенду эту сами же кубинцы для себя и придумали.

Идальги американцев не любили очень. И были бы рады, если бы кто-то пришел и гринго нагадил. И сами бы нагадили — но они прекрасно понимали, что эти гринго гораздо сильнее, и весьма злопамятны — а потому никто не желал быть обвиненным в "антиамериканской деятельности", поскольку чаще всего именно под такие "обвинения" американцы земли у них и отжимали.

Тупик — быть обвиненным в помощи тем, кто против американцев, они не хотят, а сделать чего-то американцам в пику — очень даже непротив. Но — не хотят быть обвиненными.

И тут появляется некто на собственном судне с гербом — и с желанием приобрести кусочек берега под порт. Под яхт-клуб, конечно, ведь испанское слово crusero означает, конечно же, всего лишь "комфортабельная быстроходная яхта для морских круизов", а вовсе не "большой военный корабль с пушками". Никто иначе и думать не мог — ведь человек, рьяно отрицающий свое родство с русским царём, цели имел сугубо мирные, например — сушеные бананы. Что для кубинца было столь же естественно и понятно, как для русского — сушеный березовый сок с мякотью. Да и прочие его идеи столь же безобидны — так почему бы не облапошить наивного иностранца? Местные-то знали, что тут гевея не растет…

Я тоже знал. А еще я знал, что где-то тут в двадцатых годах найдут самые богатые залежи никелевой руды. А пока их не нашли за акр я платил чуть больше четырёх долларов, что чуть ли не в пятеро превышало "предложения" янки, причем предложения за сельхозугодья, а не за горы.

Сделка была зарегистрирована как в местной, кубинской, администрации, так и в американской. Ну сделка и сделка, русский (читай — дикий) князь какой-то себе привычные горные дебри приобрел — с ними, русскими, такое случается. На самом деле и сделок было два десятка — что заставило нас с Камиллой "отдыхать" в Ольгине еще почти месяц.

А Камилла, несмотря на то, что практически каждый день половину времени проводила на пляже (куда "Мустанг" ее довозил меньше чем за час), умудрилась придумать и даже воплотить в реальную установку технологию получения ацетилцеллюлозы из остатков сахарного тростника. Справедливости ради уточним, эта "установка" состояла из нескольких глиняных горшков и производительность ее не превышала полуфунта продукта в сутки — но лиха беда начало. Ведь сейчас ацетилцеллюлозу делали из ваты и была она в результате несколько раз дороже натурального шелка — а тут практически даровые отходы. Ладно, это пусть останется заделом на будущее — как, впрочем, и никелевые рудники. Пока янки правят на острове, высовываться рано — отберут. Пока что хватит нам спирта и активированного угля…

Наняв в Ольгине архитектора, который будет строить "причал для яхт" — очень больших яхт, не для голодранцев каких — в заливе Коров, мы отправились, наконец, домой. Куда и прибыли в середине апреля — правда, все равно пришлось сначала заезжать в столь "любимую" кубинцами Америку. Где, буквально за день до отплытия, удалось провернуть очень интересную сделку.

Мне удалось (хотя и довольно дорого, за двадцать восемь тысяч долларов) выкупить в Чикаго не очень большой по размеру и объему продаж заводик, вместе с патентом на производимую продукцию. Назывался заводик "Компанией автоматических телефонных коммутаторов Строуджера" и продукции продавал тысяч на десять в год: "телефонные барышни" и при американских зарплатах обходились дешевле шаговой станции. Но это — пока, а что будет дальше, я уже знал — и денег (тем более столь скромную сумму) на покупку не пожалел.

А пока снова пришлось заниматься делами. Причем дел было много.

Глава 18

Когда осенью Никита Суров сложил то, что называлось "урожаем", в клеть, у него остался лишь один непонятный вопрос: все ли дети помрут за зиму или кто-то всё же доживет до весны. Потому что было понятно: "в кусочки" придется идти еще до Рождества, но куда? Подобный "урожай" был по всему уезду — а мужики говорили, что и по всей губернии.

Когда же проезжий офеня рассказал, что какой-то барин набирает народ с полным прокормом (причем всей семьи), долго Никита не думал — и ему повезло оказаться в числе "выбранных в работу". Не только ему: брату тоже повезло, хотя тому работы и не досталось. Но офеня сразу и прокорм на дорогу выдал, так что, стараясь не думать о худшем варианте, Никита зерно оставил брату, а сам, погрузив семейство на телегу, отправился в указанное место. С бумагой: по деревням уже полицейская стража и казаки народ "в кусочки" не выпускали. Но по бумаге не только пускали, но и дорогу указывали.

Правда, что в бумаге написано, Никита не знал — по неграмотности. Но и интересно не было, важнее было то, что по ней на тракте даже кормили. И лошадку, и седоков.

А вот когда он до места добрался, то лишь посмеялся над непутёвым барином: не получить тому доходу. И порадовался: непутёвый барин не обманул, прокорм был запасен, и печь было чем топить. Правда за водой приходилось ездить далеко, вёрст за пять — ну да много ли воды нужно на пять человек да на скотинку мелкую?

Однако работу проверяли: почитай, каждую неделю приезжал чиновник специальный и смотрел, что сделано. А ещё смотрел, чтобы все мытые ходили. Зачем барин велел мыться каждый божий день, Никите понятно не было — но раз за это кормят, то и вымыться лишний раз не трудно. И делать это приходилось на самом деле каждый день: проверяльщик приезжал когда угодно — мог и через неделю снова проверить, мог и через пару недель. А мог и назавтра — так что пропускать мытье было нельзя. За нарушения земелька залогом была….

И работы хватало всем. В марте уже понял Никита, зачем вся работа делалась — но тем более счел барина непутёвым. И мнение свое изменил лишь с неделю как — зато теперь только поражался тому, сколь хитро этот неведомый барин все задумал. И молил Господа, чтобы у барина все получилось, потому как более страшной картины Никита в жизни не видел…

Самой большой удачей наступившего тысяча девятьсот первого года был переход ко мне на работу штабс-ротмистра Линорова. В прошлый раз его я нашел случайно — по заметке в одной из либеральных газет, красочно описывавшей "зверства жандармов, избивших до полусмерти неповинного человека". И негодующей в связи с тем, что жандарм-истязатель, хотя от службы и был отставлен, в тюрьму не отправился. Пригласив Линорова к себе и увидев весьма спокойного и уравновешенного человека, я поинтересовался, насколько в газете наврали…

— Да не очень наврали, — пояснил Евгений Алексеевич. — Вот только случись все снова — так же поступил бы. Не жалею о содеянном ни капли, и сожалеть не буду.

— И чем же заслужил данный господин такое отношение, позвольте полюбопытствовать?

— Он рабочих подбивал царский эшелон не пропускать…

— Мне кажется, что царский поезд и без рабочих пропустили бы.

— Не поезд милостивый государь. Эшелон. Что Государь из своих средств хлебом наполнил для крестьян голодающих. А этот мерзавец мне на допросе заявил, ухмыляясь, что видит целью своей уничтожение монархии. И если-де крестьяне дохнуть с голоду начнут, то против Государя пойдут. А, получив из рук его проком, наоборот защищать его будут в ущерб себе. Так и сказал — дохнуть, не помирать — он же людей за скотов считает, и ради идей своих готов их всех уморить. Не раскаиваюсь и впредь не буду…

Тут еще до "царских эшелонов" дело не дошло, но Евгений Алексеевич был нужен уже сейчас. Увещевать его пришлось долго, но в конце концов Евгений Алексеевич приступил к созданию "внутренней службы безопасности". А я продолжил заниматься безопасностью "продовольственной".

"Эксперимент" с принудительно-добровольным околхоживанием крестьян большим успехом не увенчался. Не сказать, что он и вовсе провалился, все же порядка двадцати тысяч крестьянских семей согласились на "кабалу", но — по всей "европейской части СССР". Подавляющее большинство мое предложение же "гордо проигнорировали". Было отчего: голода в эту зиму не случилось.

То есть понято, что когда урожая не было совсем, крестьянину хлеб печь не из чего. Тем более, что и лебеды тоже почти не было — а купить пшеницу или рожь крестьянину было не на что. Зерно продавалось исключительно за деньги.

Но если не хлеб печь, а варить кашу — то можно жить довольно сытно (относительно, но всяко лучше, чем на хлебе с лебедой). "Крупу" же можно было приобрести и вовсе денег не имея.

"Продажи" вели все те же офени, причем занималось этим чуть более двух тысяч человек — мне оставалось лишь удивляться, откуда их столько взялось. И теперь люди могли с голоду не умирать. Деньги были не у всех, далеко не у всех голодающих — но у всех было что продать. Исхудавшую до последней степени скотину — чаще продавали овец, но иногда и коров. Скотина была действительно исхудавшей — до откормочных ферм добиралось процентов семьдесят. Это было неплохо: дрожжевые фабрики работали с прошлого лета и удалось создать некоторый запас кормов, так что на фермах скотинка оживала и падеж практически прекращался.

Кроме скотины продавали и иную "живность". В Нижнем Поволжье только в мусульманских селах нам "продали" почти шесть тысяч девочек от шести до четырнадцати лет. А всего детишек (в основном всё же от пяти до десяти лет) было куплено около семнадцати тысяч. Разница была лишь в том, что мусульмане продавали только девочек, а русские крестьяне больше мальчиков — девочки "раньше закончились". Юридически всё оформлялось безупречно: голодающие дети передавались "на постоянное попечение" благотворительному фонду Марии Волковой — но суть от этого не менялась. Детей именно продавали, и продавали недорого (хотя через пару месяцев "цены" бы и упали, весьма значительно): девочка от двенадцати до четырнадцати лет "шла" рублей по пять, а маленьких детишек и за три рубля отдавали — такие расценки предусматривала озвученная Водянинову "специальная программа спасения детей". Продажа детей в Империи практиковалась весьма широко, это по прошлому разу было известно. И если публичные дома РКМП недосчитаются нескольких тысяч малолеток, то плакать по этому поводу я не собирался.

"Работорговлей" официально занималась именно Машка, "приёмная дочь дворянина второй части": подобная "благотворительность" была присуща именно женской части дворянского сословия. Думаю, что многие отдали бы детей и вовсе бесплатно, в надежде, что "хоть они выживут", но Мышка "продавцов" обеспечивала прокормом "до лета" в обязательном порядке. Люди дошли до предела. А ещё такая "оплата" хоть немного, но стимулировала и тех крестьян, кто особой беды в смерти детей не видел — а таких было очень много.

Большей частью детей расселили в заводских городках: семьям рабочих, которые взяли ребёнка на "воспитание", выдавались дополнительные продукты, одежда для детей, да и зарплата немного повышалась. В качестве временного решения это было неплохо, но возникли проблемы уже социального плана — например, стало очень не хватать школ. Как самих школьных зданий, так и учителей: ведь только в Ставрополе население пятнадцатитысячного городка одномоментно выросло на пять тысяч ребятишек школьного возраста. За лето школы-то построят, а вот где учителей для них найти?

И это было лишь одной из крошечных проблем. К концу апреля стало понятно, что с урожаем в этом году будет ещё хуже, чем в прошлом. Я и так про это знал, а теперь и народ это понял — и, по старой русской привычке, приготовился бунтовать. Точнее, не приготовился, пока что лишь собрался — но обстановка накалилась. И нужно было этот накал страстей куда-то канализировать.

Первым на роль "канализации" был выбран Николай Петрович. Когда я нарисовал на карте то, что ему предлагалось выстроить, он лишь крякнул, погладил усы и спросил:

— Думаешь, получится?

— Вам виднее, это же вы специалист, а я так, мимо проходил. Но сейчас время подходящее: много народу, готового поработать за еду, с материалами тоже проблем не предвидится, так что если не оплошаем… Кстати, землю всю я уже выкупил, разрешений ни у кого получать не потребуется. Ну а тут хозяином будете уже вы. Да, и Николаю Ильичу работы невпроворот будет: ведь шлюзы — они всяким портовым сооружениям под стать будут, так?

Простой такой проект — канал от Волги до Дона. И, честно говоря, даже не особо грандиозный. Ещё в "прошлый раз" была у меня мысль им заняться, но ни времени, ни тем более средств на него не было. А тут как раз со средствами стало хорошо. Не с деньгами — с исключительно востребованной потенциальными работниками "натуроплатой".

А сам канал… Отличие от проекта Волго-Дона-2 из моего "светлого будущего" (в части маршрута) было не очень большим, просто с Волги он шел поначалу по Сухой Мечетке первые восемнадцать верст, затем — через водораздел нужно было "копать по ровному месту", ну а дальше — по ранее намеченному маршруту. Примерно — насколько я помнил картинку того месте, где меня и "перенесло", но там ошибиться было трудно, канал шел по руслу существующих (а сейчас — практически пересохших) рек. Три версты водораздела нужно было копать глубоко, местами до двадцати пяти метров, в среднем — метров на двенадцать. А весь остальной — метра на четыре-пять, вполне терпимо. Только на первых двадцати вёрстах предстояло поставить шлюзов штук двадцать, и тут лопата и тачка решающей роли не играли. Благо Николай Ильич проект шлюза с шестиметровым перепадом уже составил — для "зерновозного" канала.

В остальном — на пятидесяти верстах "остального" шлюзов Женжурист запланировал поставить девять штук. И очень, очень удивился, когда я предложил шлюзы эти делать размером сто шестьдесят на двадцать четыре метра. Но после обсуждения с моими резонами согласился: удобнее за одно шлюзование пускать сразу по четыре "амазонки" — при том, что расходы на строительство при этом вырастают всего вдвое, если сравнивать со шлюзом на одно обычное для Волги судно. А затраты, и прежде всего трудовые, были подъёмны. Курапов вообще сказал, что его проект шлюза дорабатывать почти не придется…

Грунт по трассе — несложный, лопатами ковыряется легко. Среднестатистический "мужик с лопатой", если его усилить тачкой, из канала за сутки выносит минимум три кубометра. А всего нужно было, по прикидкам, вынести меньше пятнадцати миллионов этих самых кубов. То есть получалось пять миллионов мужико-дней. Если рыть пять месяцев, то вполне хватит тридцати пяти тысяч мужиков. С лопатами и тачками. Примерно такую цифру мне Николай Петрович и выдал, после предварительных прикидок.

От мужиков с лопатами никуда было нее деться, потому что очень много где — и в первую очередь ближе к устью Мечетки — без них было не обойтись. Но вот насчёт тачек — предмет сейчас почти что самого высокого хайтека, но нужны ли они? А если мужика от тачки освободить, то нынешняя норма землекопа в режиме "копать и кидать" составляет чуть больше девяти кубометров в сутки. Путь кидают в телеги, каждая из которых заменит десять тачек — и тогда мужиков с лопатами потребуется всего тысяч двенадцать: телеговодители тоже потребуются, да и за лошадьми уход нужен. А если перед мужиками пустить трактора с плугами, то им останется только "кидать" — и хватит уже десять килорыл. Нужно будет, конечно, еще пара тысяч этих самых "телег", да еще с тяглом — но это уже мелочь.

"Деды" забросили "в море невод", и пришёл невод с шестью сотнями бывших мичманов, боцманов да и просто старших матросов. А что? Работа сезонная, хорошо оплачиваемая, притом — руководящая. Ну а общее управление всеми этими "руководителями", да и прочие заботы "по снабжению" с удовольствием взял на себя Николай Владимирович: деда привлёк как масштаб, так и важность предстоящей работы.

Подсунув "дедам" новое развлечение (на что у меня лично ушло всего четыре дня), я занялся другими, более важными проектами.

С деньгами было уже совсем хорошо (даже при том, что Саша Антоневич все же приступил к реализации "полноразмерного" завода в Арзамасе), но с народом, который новый проект может потянуть, было хуже. К счастью, кризис в Европе и Америке еще не закончился, и найти уже импортных специалистов на оклад в пять сотен рублей было не очень сложно. Тем более несложно, что производство вискозных волокон в Европе давно уже стало обычным (хотя и не очень массовым) занятием. А производство ацетатных таковым не стало лишь в силу дороговизны исходного продукта. Ближе к концу мая ожидалось прибытие в Россию сразу десятка немецких и шести французских инженеров, обещавших наладить оба производства к осени. Врут, наверняка но к следующей весне точно будет несколько заводов по производству синтетических ниток.

В крошечном городишке Орлове была выстроена еще одна "стеклянная" фабрика. Евгений Алексеевич — уточнив специфику вопроса — подобрал на фабрику и руководство: директором стал Петров Аристарх Емельянович, а главным инженером — Кузнецов Иван Павлович. Петров до перехода ко мне "работал" штабс-ротмистром и заместителем начальника жандармского управления Нижегородской губернии, а Кузнецов был поручиком и занимал должность начальника лаборатории радиосвязи в морском министерстве. Линоров выбрал этих офицеров главным образом потому, что оба имели хорошее инженерное образование. Заводику предстояло выпускать всё же не елочные игрушки, а радиолампы, так что требовались профессионалы. Требовались быстро — и было очень забавно наблюдать, как Машка шпыняет взрослых, солидных мужчин на спешно организованных "курсах повышения квалификации". К счастью, офицеры все понимали правильно, в том числе и то, что Мария Петровна отрывает время на их обучение от "более важных занятий". Важность того, чем им предстояло заниматься, им не то что дважды пояснять не пришлось, но и одного раза не понадобилось: хватило "вводной части", чему Линоров был особенно рад.

Следующим — не по срокам, а по важности — был проект для моей жены, в свете полученных ей на Кубе "новых знаний". Целлюлоза не только в отжатом сахарном тростнике водится, импортозамещаемый камыш в этом плане не хуже. Пока что он в основном шёл на четыре гидролизных завода (прочие "кормились" все же отходами древесины и торфом), а если взять только междуречье Волги и Ахтубы, то сколько его там бесплатно пропадало!

И не только камыша…

Для крестьян прошлым летом Хаматин (с примерно полутора тысячами мужиков-артельщиков) домиков в степи поставил чуть больше тысячи. Практически "без окон, без дверей" — в смысле, без излишеств — света в домишка было достаточно лишь чтобы не спотыкаться о валяющиеся на полу предметы. Осенью несколько тысяч мужиков (большей частью царицынские "подёнщики" и оставшиеся без работы батраки) к каждому домику пристроили сарайчики-мазанки. Ну а в потом туда поехали "новосёлы".

Желающих хватало: очень малоснежная зима намекала на продолжение засухи, да у многих крестьян и зерна на посев не оставалось — я же гарантировал достаточный прокорм и некоторое количество денег. А ещё — две дюжины кур "в подарок", что, при нынешних ценах, было очень немало. Поначалу-то народ посмеивался над затеей, мол кормит задарма и работу дурацкую требует. Однако теперь лишь с ужасом смотрели на окружающую — и активно шевелящуюся — природу…

Худо-бедно, но почти пять сотен "колхозов" за прошедший год учредить получилось. В основном именно и худо, и бедно: "в кабалу" пошли главным образом беднейшие крестьяне. Но и эти колхозы дали мне возможность не просто выстроить, но и запустить почти пять сотен птицеферм. С кормом (дрожжевым в основном) для кур проблем не было вовсе, так что пользы эти фермы приносили гораздо больше, чем было на них потрачено.

Хотя и возни с ними было немало. Корм тот же доставить — гидролизные заводы располагались от колхозных сел и деревень неблизко. Но это было лишь самой мелкой из забот. Куда как более серьёзной проблемой было "сохранение колхозного стада": ведь если кур селить скученно, то любая зараза гробит сразу все население птичника. Чтобы заразы избежать, нужно было очень строго соблюдать санитарные нормы — а вот это-то и было самым сложным: уж если крестьяне и за собственной санитарией не следят, то со скотиной…

Тем не менее, благодаря "особым условиям найма" персонала на фермы удалось заставить птичниц эти самые санитарные нормы более-менее выполнять. Ну и благодаря "техническим решениям": на каждой ферме в обязательном порядке были выстроены душевые с горячей водой, а сами курятники ставились в некотором отдалении друг от друга и все вместе — в отдалении от деревень. Стандартная ферма состояла из десяти собственно курятников, отдельного здания инкубатора (это не на каждой ещё ферме было), отдельно стоящего санитарного блока, домика для проживания персонала и "упаковочного цеха" со складом, где хранился корм и "готовая продукция".

Из "готовой продукции" сейчас в основном были только яйца — курятина пойдёт чуть позже. Потому что на большинстве ферм сейчас разводились исключительно "юрловские голосистые" — куры здоровенные, но яйца они несли хорошо если через день.

Обычно на ферме с инкубатором только одна секция была отведена для кур, дающих приплод, прочие жили исключительно в клетках и несли яйца строго диетические. Но и сотня цыплят в сутки — это вполне прилично, так что одного инкубатора на десяток ферм в принципе должно было хватить. Однако на дворе был вовсе не принцип, а суровая реальность весны тысяча девятьсот первого года, поэтому все двадцать две фермы Царицынского и Камышинского уездов производили цыплят, и не по сотне в сутки, а по тысяче. Цыплята тут же в специальных утепленных фургонах развозились по "зимовьям" Калмыцкой степи, где им предстояло дорастать до совершенно мясных кондиций. Вообще-то сараюшки-курятники проектировались в расчете на полтораста кур максимум, но "находились дополнительные резервы" и я надеялся "перекрыть плановые показатели" раза в два. Не сразу, но…

Поначалу в каждое "зимовье" было поставлено по пять-шесть кур-несушек. А с января начались и отгрузки цыплят. У этих "голосистых" кур забота о потомстве проявлялась довольно сильно, и в большинстве случаев взрослые куры начинали о молодняке заботиться. Ну а то, что "молодняка" чуть ли не еженедельно становилось все больше, самих кур волновало мало: я где-то слышал, что эти птицы считать умеют разве что до двух.

В соседнюю губернию цыплят везли вообще со всей Саратовщины, так что к середине апреля там скопилось разновозрастных цыплят почти три миллиона. И с первыми теплыми деньками все это поголовье выпустили на волю. Юрловские курицы растут медленно, так что в основном "на воле" оказались совсем молодые и вечно голодные цыплята. И неожиданно для себя эти цыплята увидели корм…

За зиму крестьянам было велено наделать множество камышовых "домиков" — и задание было выполнено: на каждой десятине минимум пара шалашиков стояла. Так что цыплятам и нуждочки особой не было возвращаться на ночь в курятники, было где приткнуться. Конечно, иногда "приткнувшиеся" становились мясом раньше намеченного срока, всё же в степи и лисы бегали, и волки — но всех усилий сократившегося поголовья диких хищников пока не хватало, чтобы сколь-нибудь заметно сократить численность "галлус доместикус". А вот усилий малосокращаемого поголовья по сокращению пищевых запасов если и было недостаточно, то на первый взгляд этого особо заметно не было. Саранча, конечно, лезла из всех щелей как саранча. Но что такое насекомое весом в несколько десятых грамма — и что такое месячный цыпленок, легко сжирающий сто, а то и двести грамм корма, если его не ограничивать?

Цыплят, понятно, никто и не ограничивал. Только новых подтаскивали, тысяч по пятьдесят в день. По прикидкам, цыплята полностью вычищали от саранчи пятнадцать квадратных километров в сутки, может немного больше. Если бы у них было месяца три…

Трёх месяцев у них не было. Насколько я помнил, саранча в этом году встанет на крыло дней через сорок. Но на фермах (в том числе и специально для борьбы с саранчой поставленных, уже в Астраханской губернии) был "стратегический запас" в пресловутый "миллион кур". И эти вполне себе взрослые (а потому весьма" саранчеёмкие") птицы на всех доступных грузовиках и телегах были вывезены "в поля".

Юра Луховицкий работал чуть ли не круглосуточно: именно перед ним была поставлена непростая задача строительства огромных складов-морозильников для курятины. Ведь вне зависимости от результатов "зачистки" предстояло где-то хранить десять тысяч тонн мяса: кормить кур после того, как закончится "подножный корм" мне было нечем.

Не отставала он старшего товарища и моя "приёмная дочь": она денно и нощно тренировала рабочих новой консервной фабрики, строящейся в Собачьей Балке. "Орловская консервная фабрика" заполнялась мраморными разделочными столами, автоклавами — но для того, чтобы было что в эти автоклавы помещать, тут же ставился "автомат" по изготовлению стеклянных банок и крышек. Оборудование (по австрийской лицензии) изготовил Евгений Иванович в Харькове, но нужны были люди, на этом оборудовании способные работать — и Машка гоняла местных мужиков как бобиков. А что делать? ведь должен кто-то производить ежесуточно двадцать тысяч двухфунтовых банок…

Кстати, на этой фабрике и я отметился, после чего авторитет мой (по крайней мере среди орловцев) вырос буквально до небес. Давным-давно на ютубе я увидел забавный клип, учебный в некотором роде. Там какой-то импортный повар делился умением "обезкостить" курицу буквально за пару минут. Посмотрел я его исключительно в качестве развлечения: мне кто-то линк скинул, с комментарием "во как люди могут". Ну а тут, в связи с ситуацией, про клип вспомнил и попробовал трюк повторить — благо он не сложный. Не сразу повторил, много кур от костей освободил, пока и у меня не стало "красиво" получаться. А затем — продемонстрировал его будущим "консерваторам": ведь кости-то консервировать не комильфо получится. Продемонстрировал, затем обучил (как смог) несколько человек. Сильно подозреваю, что когда пойдет поток птицы, бабы будут проделывать это же и быстрее меня, и качественнее. Но, уверен, они и внукам будут рассказывать, как "барин кости из курицы вынимал быстрее всех людей на Земле": первое впечатление — оно самое сильное.

На "демонстрации" и Машка была — так что дома разговоров про мое умение было много. Камилла, правда, особо не заинтересовалась, лишь хмыкнула и сообщила, что "а если бы он просто приказал — то курица сама бы кости свои вынула". Ольга Александровна (она так и осталась жить в нашей квартире, благо места в ней было немеряно) попросила трюк показать, но чисто в "спортивных" интересах — не положено дворянкам готовкой интересоваться. А Дарья, вместе с Суворовой пронаблюдав процесс из своего уголка, задала пяток вопросов, попросила "помочь советом", делая "первую попытку" — и потом несколько дней в меню наблюдались пирожки с курятиной, куриный бульон, куриные котлеты… Хорошо, что идеей куриного компота я с ней не поделился, хотя и хотел.

Впрочем, уже вечером, наедине, Камилла мои таланты прокомментировала несколько иначе:

— Ты знаешь, я тебя потихоньку бояться скоро начну: столько всего знаешь и умеешь! Я и сотой доли не знаю от того что знаешь ты. И поэтому мне так с тобой спокойно. Я знаю: ты найдёшь правильное решение любой проблемы. Вот только мне немножко обидно: почему ты меня всему не учишь?

— Ты льстишь мужу, а это нехорошо. Мужу надо говорить только правду! Приятную, конечно, но правду. А я знаю лишь немного больше тебя, просто понемножку про многое. А вот ты, например, про химию знаешь больше всех — и я горжусь, что у меня такая умная жена. И это — правда, вот!

— Ну ты меня успокоил… а то я начала думать, что не удивлюсь если завтра уже ты ребёнка родишь и выкормишь. Кстати, а что ты делаешь завтра?

Глава 19

Матти Ярвинен еще раз внимательно прочитал текст контракта. Ничего необычного в контракте не было, разве что не часто удается увидеть указанную в последнем абзаце величину оклада жалования. Да и предлагаемая должность не совсем вязалась с его возрастом — но от приятелей Матти уже слышал, что в "Агентстве Херувимова" народ к глупым шуткам не склонен. Всё же уточнить следовало, ведь русский язык Ярвинен знал хуже не только родного финского, но и шведского — на котором он получил свое образование в Гетеборге.

Отец Матти, всю жизнь проработавший на небольшой верфи в Гельсингфорсе, сделал все, чтобы единственный сын получил образование: иногда в доме даже еды не было, но плата за реальное училище всегда вносилась вовремя. Став мастером, отец перестал считать каждую копейку — но тем рьянее копил деньги на обучение сына уже в институте. Так что Ярвинен-младший очень хорошо знал, что такое голод — но так же хорошо знал и то, как должно работать для достижения цели.

Может быть именно поэтому курс он закончил с отличием — а, вернувшись домой, и работу стал подыскивать такую, чтобы отдать сыновий долг и сделать отцу жизнь сытую, спокойную и счастливую. И даже то, что сразу вакансию найти не удалось, Матти не очень расстраивало: подрабатывать он стал, ещё будучи студентом, и кое-какие накопления из Швеции привезти удалось. Достаточные, чтобы хорошую должность можно было искать хоть целый год…

Год, правда, еще не прошел, да и получилось исполнить несколько мелких заказов от хозяина отцовской верфи — но постепенно деньги заканчивались. И — по совету одного их старых приятелей — он отослал письмо в петербургскую контору со странным названием "Кадровое агентство", а затем, буквально через неделю получил от них приглашение прибыть в Петербург для переговоров. Причём расходы на поездку контора полностью брала на себя.

Самым странным оказалось то, что по прибытии в контору тем действительно первым делом ему выдали деньги. Как стоимость билета в Петербург, так и деньги на обратную дорогу были выплачены не по билету (второго класса, который Матти принес с собой), а по тарифу первого. И только после этого миловидная девушка пригласила его в отдельный кабинет и вручила контракт для ознакомления.

— У вас есть какие-то вопросы? — поинтересовалась она, увидев, что Матти закончил чтение.

— Да. Тут указана три разных работы — какой мне предстоит делать? Или мне сам предлагается выбрать один из них?

Девушка улыбнулась:

— Господин Ярвинен, вы оклад жалования отметили? Сейчас в России инженеров всего чуть больше четырех тысяч. Гораздо меньше, чем работы для них. Вам за предлагаемый оклад заниматься предстоит всем перечисленным.

Девушка вздохнула, на какую-то секунду смешно поджала губы.

— Сама я не понимаю, как за пятерной оклад делать три работы. Но вроде все, кто через нас уже прошел, справляются — жалоб от работодателя не было. Впрочем, там есть ещё и пункт четыре-шесть… Если вам все еще интересно, то переговорите с хозяином агентства, он освободится минут через пятнадцать. А если вам хочется еще подумать — мы вам предоставим гостиницу… Только думать у нас можно три дня.

— Я переговорю с хозяин сейчас…

Вот любит Камилла задавать всякие хитрые вопросики! Самые ее любимый — "а тебе зачем", а на втором месте — "что ты делаешь завтра". Вообще-то у нас в спальне вместо картин на стене висят листы ватмана, на которых мы записываем, что нужно сделать. Не в смысле "купить к обеду пирожных в лавке", а типа "наладить производство командирских патронов и промежуточных башенок". Кстати, "ватман" — это вовсе не тип бумаги, а размер: такую бумагу (сорок четыре на сто десять сантиметров) придумали делать голландцы, а название — в переводе с голландского — вроде как означает "кусок, который не сгибая может держать человек, разведя руки". Ага, метр-десять, видно руки у голландцев были коротки…

Ватман Камиллы был исписан уже наполовину: химические названия — они очень длинные. Но процентов десять текста на ее листе были обведены черными чернилами: так мы отмечали сделанное. Конечно, по мере обвода отдельных слов черным появлялось гораздо больше карандашных записей, так как "химия не знает границ", но у жены была видна последовательность в достижении целей и уверенность в том, что и прочее скоро "обведут".

Мой же "листочек" был исписан полностью с самого начала, а теперь рядом с ним появилось еще два: я записывал на них то, производство чего следовало бы организовать в России. Не всё, а лишь то, что нужно было мне для собственных дел. Но почему-то то, что мне требовалось, в России не делалось. Почти все: мёд, пеньку и лес Отечество обеспечивало полностью, а прочее если и было, то качество отвращало, а цена повергала в ужас. Вот взять к примеру "голубую мечту каждого русского крестьянина": ходики с кукушкой. Мечта недорогая, красная цена — трояк. Но часы в России не делались — никакие. Павел Буре часы свои делал в Локарно, в Швейцарии, Генрих Мозер же в России изготавливал лишь "именные" циферблаты и ювелирные корпуса…

Да что часы, в России даже иголки швейные не делались… пока я этим не занялся. Правда, иголки я стал делать только "в прошлой жизни", сейчас приходилось опять перебиваться импортом. Но и в части "импортозамещения" одно грандиозное достижение у меня уже было: в Ставрополе учебный цех при подготовке будущих "операторов пневмомолотов" делал офицерские "звёздочки" для погон. Вроде мелочь — а до этого Россия каждый год за эту фурнитуру отдавала французам по сто с лишним тысяч рублей. Я продавал на тридцать тысяч, и двадцати тысяч прибыли хватало на содержание всего училища…

Когда такие "мелочи" набегают сотнями и тысячами, приходится очень тщательно выбирать приоритеты: и деньги, и люди — ресурс очень ограниченный. Вот, например, можно например кабельный завод организовать — а то даже Военмор кабели за границей вынужден был покупать. Да что Военмор — для электропроводки в домах и цехах приходилось провод аж из Франции везти. Провода-то для автомобильных нужд Африканыч делал потихоньку, но только на автомобили их и хватало — а потребности росли. А можно и на что-то другое силы направить: ведь всё это, по большому счету, касалось "импортозамещения" — и это делом было правильным и благородным, но на импорт я тратил импортные же деньги. Вот только я не сомневался, что в заграницах уже задумались по поводу своего "импортозамещения"…

По большому счету основными "легкозамещаемыми" товарами были ручки с чернилами и автомобили. В чернильной сфере моя "Радуга" позиции сдавала не очень сильно лишь благодаря наглой, не побоюсь этого слова, рекламе. С ручками… с патентами я забыл про "совершенно нейтральную" Швейцарию и теперь в Европе дорогие (и вполне приличные) ручки "Монблан" (видимо у швейцаров не было иной национальной гордости) весьма успешно конкурировали с моими "Президентами" и "Монархами". Я им, правда, "отомстил", наладив в Арзамасе массовый выпуск разнообразных складных ножей, продаваемых в Европе под запатентованным названием "Victorian Russ". Ножик хороший получился, из хромванадиевой стали (для выплавки которой тут же была поставлена электродуговая печка), на восемнадцать предметов включая пинцет и ножницы, с красивыми "перламутровыми" пластмассовыми обкладками… И только после начала продаж узнал, что Викторинокс пока делала ножики на пять предметов и с деревянной ручкой.

Однако самым опасным для меня было возможное появление конкурентов в автопроме. И именно поэтому ключевым было "повышение цены входного билета" на мировом авторынке. Здесь были задействованы основные инженерные силы — но исключительно отечественные, иностранцев к автомобилям и близко не подпускали. Только вот маловато было "отечественных сил", и приходилось самому пахать на этой ниве без отдыха.

Ставропольский завод стал выпускать ежедневно по сто восемьдесят автомобилей — и американский рынок почти все их успешно переваривал. Он бы и больше переварил, но часть отправлялась в Европу. Туда же, в Европу, теперь шла и большая часть машинок с Серпуховского завода: там теперь делалось по сто двадцать "изначальных" инвалидок, двухместных. Маленькие, но в полтора раза более дешевые, они в Европе получили признание — американцы "предпочитали" более дорогие.

Автопром ежесуточно приносил чуть больше двухсот тысяч долларов — но все равно хотелось больше, и я занялся развитием тех производств, которые могли быстро нарастить выпуск автомобилей. Вот взять, к примеру, тамбовский заводик Тимофеева: почему бы именно там не разместить литье корпусов распределительных коробок? Мастера нужные — есть, качество работы вполне удовлетворяет. Правда, маловат заводик, но сразу за ним находится такой замечательный пустырь…

Когда у человека появляется внезапно много денег, почему-то сразу появляются и желающие их с большой пользой потратить, причем пользу эти граждане имеют в виду сугубо личную. Но самое забавное, что суммы, которые они желали со мной поделить, определялись исключительно их фантазиями. Некоторые из подобных "хотелок" получалось охладить простыми способами, а с некоторыми пришлось применить и довольно "неполиткорректные" методы.

Первым, самым наглым (и самым безрезультативным) оказался наезд Самарского губернатора на автозавод в Ставрополе. Александр Семенович Брянчанинов человеком был, по-видимому, неплохим — все же уже девять лет на посту держался и снимать его вроде никто не собирался. Но меня немного беспокоило то, что на посту этом он занимался "развитием" в основном лишь собственно Самары — настолько "собственно", что в его правление ни один из уездных городов не увеличился ни по населению, ни в промышленном плане. В Самаре же его усилиями появился "дом малютки", собор огромный, забавное заведение под названием "дом трудолюбия" — в котором изголодавшиеся крестьяне (или просто бродяги) за прокорм занимались мощением городских улиц…

А крестьянство как находилось в эпохе "феодализма", так в нем и оставалось: на триста пятьдесят тысяч крестьянских дворов плугов в губернии было всего чуть больше десяти тысяч, да и то больше половины — у немецких колонистов, так что трудолюбиться всегда было кому и улицы в городе выглядели великолепно. Но губерния в целом медленно, но очень уверенно катилась в задницу: вот уже седьмой год прокормить она себя не могла и, формально вывозя по триста тысяч тонн хлеба (пшеницы), неформально затем ввозила четыреста пятьдесят-пятьсот тысяч тонн. Если было что и было на что ввозить.

Проще говоря, губернатор был абсолютно под стать царю нашему Императору: ничего не делал и никто на него не жаловался. Всем было на него просто наплевать ровно так же, как и он плевал на всех. Но иногда на него находили "приступы активной деятельности" — и один из таких "приступов" тут как раз и случился.

Александр Семенович тупо умножил пятьдесят тысяч годового выпуска машин на тысячу долларов и решил, что одному мне ста миллионов рублей будет многовато. А посему предложил "за содействие и покровительство" немного, всего-то двадцать процентов, передавать ему — поскольку он прекрасно знает, куда эти деньги можно будет с пользой потратить. Но я и сам это знал. В подчёркнуто вежливой форме пообещал "спросить у Николая Александровича, нуждается ли Император в новых партнерах" — и Брянчанинов решил, что он несколько погорячился. Но вот если кто-то из Великих Князей захочет со мной денежкой (моей) поделиться, то, наверное, будет очень грустно. В принципе — отобьюсь, но тогда слишком много народу узнает о моем "соучастии в концессии" — а этого мне очень не хотелось допустить: из-за продолжающейся в прессе травли участники концессии в глазах простого (купеческого) люда выглядели чуть ли не христопродавцами.

Решив, что об этом "подумаю позже", я переключился на более актуальные занятия — благо было их очень немало.

Сделать шестимегаваттную турбину к весне у Герасима Даниловича не получилось. Но, что называется, не очень-то и хотелось: ставить ее тоже было некуда. То есть я бы нашел куда… но в этом месте вполне хорошо встали и три уже существующих турбины, по тысяча шестьсот киловатт — правда, несколько доработанные под "морские" условия, с добавленным зубчатым редуктором. Березин на площадке, где год назад началась достройка "Эгалите", успел поставить верфь, небольшую на мой взгляд, но вполне работающую. Три стапеля (из запланированных двенадцати) уже использовались, а с двух первых и суда сошли — тоже небольшие, с этой самой "Эгалите" и содранные. То есть внешне они были на "англичанку" похожи — но только лишь сверху, да и то было это сделано, чтобы народ (зарубежный) лишнего чего не подумал.

А вот снизу и тем более внутри суда были совсем другими. Прежде всего, я рассказал Сергею Сергеевичу про подводную "бульбу", которая сама по себе дает пару узлов прироста скорости. Рассказ, конечно, был "выслушан с благодарностью", но Березин дураком не был и провел испытания разных моделек, в результате чего "бульба" появилась уже на первом сварном судне — правда, совсем не такая, какой её описывал я. Я-то только картинки в интернете видел, а Березин, после модельной обкатки, сделал как нужно, а не "как сказано". Но главные изменения были внутри, а конкретно — в машинном отделении. Вместо громоздкой и очень тяжелой паровой машины трех, а то и четырехкратного расширения там появились вполне себе компактные турбины, в переводе на "паровозные" меры двенадцатикратного расширения. Правда паровоз в результате развивал мощность чуть больше пятисот сил, а турбина из этого же пара вытаскивала больше двух тысяч — но то паровоз, а то турбина.

Мне, конечно, разные специалисты предварительно объяснили, что судовые котлы очень отличаются от паровозных. Много специалистов, включая самого Березина. Но я и не спорил — а просто попросил Женю "попробовать" — после чего объясняющие "недопустимость использования паровозных котлов" умолкли. Наверное, можно было для турбин сделать и более эффективный котел, но паровозный, как отработанный многими годами эксплуатации и идущий стабильными сериями, получался дешевле чуть ли не на порядок — и при этом достаточен для питания турбины.

Березин "первенца" уже обкатал и сам впал в полную прострацию: на двух турбинах в режиме "экономичного хода" судно, названное "Амфитрита", спокойно пробежало мерную милю на восемнадцати узлах. А на трех турбинах "на форсаже" — на двадцати четырех. Близняшка "Амфитриты" "Салация" оказалась даже чуть-чуть получше, но в общем кораблики были практически одинаковыми. Поэтому обе "жены морского бога" (и греческая, и римская) быстренько обрастали каютами и трюмами, готовясь к далеким рейсам.

Бегать им предстояло действительно далеко. Во Владивосток, но иногда с заходом в Порт-Артур или Дальний: там тоже рабочие нужны. И не только рабочие. Так что, выйдя в первый рейс одновременно, во Владивосток они пришли с интервалом в неделю: "Амфитрита" шла как раз "с заходом". И — со мной на борту: как только стало ясно, что в борьбе с саранчой больше ничего сделать не удастся, у меня началась "программа индустриализации Дальнего Востока".

"Амфитрита" в этот раз правда "зашла" не в Порт-Артур, а на Сахалин: я решил воспользоваться "широкой трактовкой" оговорки в указе, в плане размещения "пунктов базирования охраны на территории генерал-губернаторства", в которое остров тоже входил — и для начала подготовил народ для строительства рыбоперерабатывающего комплекса. Очень нужного: рыбы вокруг Сахалина было море, а вот на самом острове (как, впрочем, и на "материке") ее почему-то не было.

То есть посему не было, я знал: на Сахалине её просто никто не умел заготавливать. Факт, в свое время меня очень удививший, но фактом быть не переставший. В Царицыне-то специалистов по засолке селедки — тысячи, бочки, насколько я знал, в том же Николаевске массово делаются. Поэтому на произошедшем зимой очередном аукционе по продаже лицензий на вылов рыбы у Сахалина я денег не пожалел — и выкупил их все. Обычно-то кроме японцев никто за ними не стремился, и у "конкурентов" просто не оказалось денег, чтобы посоревноваться со мной.

Чтобы выкупленные богатства не пропали, на остров отправились две сотни специалистов по засолке рыбы — и столько же строителей, должных обеспечить рыбосолам жилье и производственные помещения. Ну а я на посту Корсаков лишь "продемонстрировал флаг", чтобы люди не столкнулись с ненужными проблемами со стороны местных властей. Власти-то "каторжные", могут и нагадить невзначай (в особенности, если японцы нужным образом их простимулируют). Но гадить против явно выраженной царской воли — тут дураков всё же не было.

Удалось договориться и о том, что часть судов береговой охраны просто будет базироваться в Корсакове, а часть — чтобы "зря уголь не тратить" — вообще в районе Тихменевского поста и — если этих корабликов хватит — "где-нибудь совсем на Севере". Это было уже очень интересно, если официальные власти сидели в Александровске, то именно военные — тут, в Корсакове, и собственно "власти" у военных было как бы не больше. Эх, знать бы заранее, что так получится…

Основная работа ждала меня на материке. Причем, судя по сообщениям работавших с прошлого года инженеров, большей частью на телеграфе: предстояло заказать огромное количество очень "ценного оборудования". На Хингане были найдены не только железо и марганец в каких-то невероятных количествах, но и месторождение прекрасного угля. Была даже поставлена небольшая коксовая батарея, дающая тонн двадцать кокса в день, и даже чугун на нем успели выплавить. Вот только река (Бира как раз) у угольного месторождения была шириной метров сорок, а у железного реки не было вообще.

Теоретически, инженеры проблему решили: доставлять руду и уголь нужно было железной дорогой. Которой не было даже в проекте. Хотя вру, проект-то как раз был. И даже неплохой: так как большая часть дороги проходила через плоскую и ровную как стол степь, у них выходило, что километр обойдется тысяч в тридцать пять всего. Совсем дёшево — ну а где взять потребные на строительство дороги десять с лишним миллионов — так это "пусть хозяин заботится".

"Хозяин" озаботился — а куда деваться, металл Родине нужен. А чтобы этот металл получить, нужно много угля — и "Амфитрита" привезла с собой пару километров шлангов относительно "высокого давления", дюжину компрессоров и чудо современного угледобывающего хайтека под названием "отбойный молоток" числом в сто с небольшим штук. Правда на Хинган пока отправились два компрессора и дюжина молотков — остальные держали курс на Корею, но угольку стране и они добавят.

Гродеков разрешение на строительство железной дороги подписал не глядя. Зря, наверное… Я, конечно, человек честный, а вдруг на моем месте оказался бы жулик какой? Ладно, я всего до села Александровское маршрут дороги провел (там, по словам инженеров, кирпичная глина высочайшего качества водится), и конечным пунктом указал устье Нерюнгри. А если бы враги дорогу ограничили Хинганом? И где тогда Транссиб снова прокладывать после поражения в войне, если кусок от Хабаровска уже попал в частные жадные ручонки?

Хотя о поражении никто, конечно, и не думал. Я привез Николаю Ивановичу "очень ценный подарок": двадцать пулемётов Хочкисса. Подарок и в деньгах дорогой (один пулемёт стоил три тысячи триста рубликов), и в смысле "яичка к Христову дню": война и ихетуанями ещё не закончилась. Но пулеметы, установленные на моих "зерновозных телегах" были весьма мобильны и могли помочь этим ихетуаням исправиться. Правда пришлось и патроны к этим пулеметам заказывать — и хорошо, что у австрийцев: манлихеровские стоили пятачок за штуку, а лебелевские — по восемь копеек, да вдобавок продавали французы их только миллионами. Так что небольшая (в триста рублей) переплата за каждый пулемет с лихвой компенсировалась экономией на патронах. Думаю, полмиллиона пуль оставшимся ихетуаням хватит…

Подарок Гродеков принял с благодарностью. Правда, несколько удивился тому, что я попросил "хотя бы половину отстрелянных гильз вернуть" — но постарался виду не подать. В самом деле, может гражданин в порыве патриотизма последнее истратил, на еду не оставил детишкам — а теперь на сдаче цветного металлолома хочет хоть немного вернуть?

Но я хотел "немного вернуть" совсем для других целей. Алексеев наконец внял моей просьбе и продал "из ненужных запасов" оставшиеся еще от японцев их, японские в смысле, трофейные китайские винтовки. Старенькие "Манлихеры", настолько старенькие, что стреляли патронами с дымным порохом. Японцам они оказались не нужны: отдачей мелкого японца сбивало с ног (если не ломало ключицу), и они — когда передавали Порт-Артур России) винтовки эти оставили. Двенадцать тысяч штук оставили — но патронов к ним было едва ли с четверть миллиона.

Гильзы были такие же, как и к новым патронам, с бездымным порохом. Порох — дымный — проблемой не был, его в магазинах можно было пудами покупать. Пули штамповать я тоже научился… В Америке закупил три миллиона капсюлей подходящего калибра, там же — еще недавно очень популярные "машинки" для переснаряжения патронов, оправки для "восстановления гильз" опять же сделал — и полсотни трудолюбивых корейских женщин принялись трудиться на небольшой (и очень секретной) фабрике, восстанавливая отстрелянные патроны.

А отстреливалось много: Хон Гёнхо по моей просьбе для охраны концессии набрал четыре тысячи человек (в основном — отставных солдат), каждому вручил древнюю китайскую винтовку австрийского производства и начал усиленно их обучать пользоваться полученным оружием. Учились старательно: ведь за это их кормили, поили, одевали-обували — причем вместе с семьями. Хотя и семьи балластом не были, потому что там же — в районе учебного полигона, устроенного за озером Болонь — активно работали на огородах. Так что эта охрана уже с осени перейдет на самообеспечение (ну, кроме боеприпасов) и даже — судя по внешнему виду огородов — кое-что из затраченных четыреста тысяч вернёт…

Впрочем, любой бизнес требует сначала что-нибудь вложить — и только потом начнет приносить прибыль. Взять, к примеру, угольные копи в Анджу: в каждой отбойном молотке, который был сделан для шахты, только алюминия на шестьдесят рублей. Но первые десять отбойников добрались до шахты еще в марте — а теперь каждый из них честно выдавал на-гора по сто с лишним тонн уголька в сутки. Учитывая, что тонна угля в Чемульпо, куда направлялся уголек (за вычетом "Порт-Артурской" квоты) продавалась примерно по двенадцать рублей, выходило что молоток окупался за день, причем вместе со всеми шлангами и компрессорами, а так же вместе с касками и электрическими фонарями для рабочих. Гёнхо поначалу не мог понять, зачем к молотку создавать специальную бригаду из восьми человек — как и почему бригада эта должна работать всего шесть часов в день. Но только так молоток может стучать без перерыва, а разница в производительности между кайлом и отбойником слишком велика, чтобы это игнорировать…

Хотя народ у него и кайлом махал массово: чудо технологий — это только для качественного продукта, а новые забои готовить пока можно и по старинке. Сотня новых отбойников конечно в десять раз добычу угля не увеличат, просто подготовка пойдет с меньшими затратами человеческих сил. Планы были выйти к началу следующего года на производительность в два миллиона тонн ежегодно, но это уж — как получится.

Все-таки имя — по крайней мере тут, "на Востоке" — само по себе капитал. Вот взять простое имя "Хон"… ладно, фамилию "Хон". Парню чуть за четверть века, а под его руководством спокойно работают и сорока-пятидесятилетние вовсе не мужики от сохи, а вполне себе высокопоставленные офицеры бывшей армии. Для них "Хон" — это власть, правильная власть, власть по умолчанию. Я поговорил с одним из таких "бывших", бывшим, между прочим, корейским полковником. И он мне совершенно серьезно сообщил (в рамках "просвещения малограмотного иностранца") что вон тот мальчишка — наследник военачальников, а некто Коджон — он, конечно, король, но власти у него, к сожалению, нет…

Если же у человека власть есть, то и отставному офицеру незазорно у этого человека на шахте управляться. Машины осваивать, чинить при необходимости. И распространять эту власть дальше, нести ее, так сказать, в массы… Собственно поэтому-то новое шахтное оборудование (отбойники и компрессоры) у меня принимал как раз этот экс-полковник.

Так как других дел у меня в Корее не было, из Анджу я вернулся во Владивосток — где дел было просто завались. Ну не то, чтобы очень "завались", просто неожиданно появилось совершенно новое, причем очень перспективное дело. Херувимов совершенно случайно нашел очень интересного человечка и сосватал его ко мне.

Матти Ярвинен попался Леониду Валерьевичу действительно случайно, так как учился он не в России и в "гильдии российских инженеров" тоже не значился, поскольку ни разу ещё не поработал. Из-за кризиса работу не нашёл, и кто-то из его приятелей его к Херувимову и послал. Интересен же он был тем, что еще во время обучения в Швеции спроектировал весьма неплохой траулер. Небольшой, но зато и недорогой, так что судно по его проекту уже делалось на нескольких шведских верфях. Принципиальным отличием проекта Матти от конкурентов являлся стальной набор корпуса — при том, что все остальное было деревянным — но за счёт стального набора трюм у судна получился чуть ли не вдвое больше, чем у "одноклассников".

Поскольку Леонид Валерьевич был в курсе почти всех моих нужд в части специалистов, он сманил финна на три работы сразу. Первой было проектирование нового траулера, уже с бензиновым двигателем. Второй работёнкой стало строительство завода по выпуску этих траулеров (ну и прочих разных корабликов, по мере их появления в списках необходимого). Третье же задание заключалось в руководстве выстроенным заводом. На "уточнение" деталей каждого задания мы потратили почти два дня, но, думаю, новый судостроитель корпорации Волкова задачами проникся. Вопросов он, конечно, много задавал, но в том, что дело будет сделано, меня убедил один из последних:

— Господин Волков, а если я выбирал мастером на завод моего отца, это будет считать нарушением, как Вы называете, служебной этики?

Во Владивостоке пришлось задержаться еще на несколько дней — оформить бумаги на выделяемую под строительство нового завода землю. Хорошо, что Гродеков мне в помощь выделил своего адъютанта — без его помощи (периодически проявляющейся в лёгком мордобое среди местных чиновников) на бумажную волокиту могло уйти несколько недель. Почему-то городские чиновники считали попытку занятия полуверсты берега чуть ли не покушением на государственные устои и были готовы "грудью защищать родную землю от захватчиков". Понятно, что готовность их ограничивалась вполне определенной суммой, но чтобы ее "определить", требовалось потратить время — а мне его не хватало. И трость губернаторского адъютанта оказались отличным ускорителем. Русский Дикий Восток во многом походил на заокеанский Дикий Запад…

Больше же всего меня позабавило, что после "воспитательной работы" эти же самые чиновники наперебой пытались мне всячески угодить и вообще стать "лучшим другом": ведь после удара в морду бравый офицер шипел: "его сам Государь-Император товарищем выбрал, а ты, бумажная душа, его закону учить вздумал?" Чаще, правда, вместо "бумажной души" использовались более действенные речевые обороты, но результат неизменно был один. Положительный — и все документы были полностью оформлены за два дня. А на третий, с утра, я отправился домой.

На прощальной вечеринке (в которой приняли участие и несколько флотских офицеров) адъютант Гродекова во всеуслышанное заявил Матти, что если кому-нибудь снова потребуется "рыло начистить", то пусть финн непосредственно к нему, минуя инстанции, и обращается. Видимо, проникся уважением у "чухонцу", который не морщась пил водку стаканами. Матти поначалу не понял, зачем воду нужно слегка разбавлять водкой, но поверил мне, что после такой "попойки" фраза "могу, но просто не хочется" будет восприниматься офицерами как простая констатация факта, а не оскорбление. Заявление же адъютанта услышали не только офицеры. Домой я отправился на этот раз поездом: время поджимало. Откровенно говоря, я искренне считал что тут и без меня народ справится — но в соответствии с современным менталитетом "командир должен быть впереди на лихом коне". И вовсе не для того, чтобы указать направление атаки.

Командир — это тот, кто принимает решения. И пока что эту почётную обязанность приходилось нести мне…

Глава 20

Саша Антоневич, прочитав переданную секретарём записку и, подумав, решительно направился к лестнице. Можно было решать проблему "обычным путем", то есть отправить в финансовый отдел свою бумагу и спокойно ждать ответа (например, всю следующую неделю), да только "обычный путь" как-то не прижился в компании. Да и идти, собственно, было недалеко…

Спустившись на этаж, он стремительно прошел по коридору и буквально ворвался в кабинет:

— Мария Иннокентьевна, вы же меня без ножа режете! Ну как так можно!

— Александр, извольте выйти вон. Все равно денег я вам не дам. Даже были бы — и то бы не дала, ведь вы, сколько денег ни возьмете, все промотаете… — хозяйка финансовой службы, по устоявшейся уже традиции, изо всех сил старалась сохранить серьезное выражение лица. Впрочем, на сей раз особых усилий для этого ей прилагать не пришлось — достаточно было лишь вспомнить о сорванных контрактах. Потеря более десяти миллионов рублей веселья точно никоим образом не добавляет…

— Маша, а что же делать? — Саша прекрасно понимал, что "королева бухгалтерии" и без того делает все возможное для компенсации потерь, но все же надеялся на чудо — какими Мария Соколова периодически компанию "баловала". Но, похоже, не в этот раз.

— Вот, держи — бухгалтер вытащила из ящика стола довольно толстую папку с бумагами. — Мы тут подсчитали какие заводы ты сможешь нынче поднять, если у Александра Владимировича ничего не получится.

— Что не получится? И, кстати, где он? Я его уже третий день не вижу…

— Саш, тебе точно надо на отдых. Александр Владимирович уже неделю как уехал. Отправил телеграмму своему знакомому в Америку и тут же к нему и выехал.

— Понятно… — Антоневич быстро перебрал лежащие в папке бумаги. — А почему написано два завода, а отмечено чуть ли не дюжина?

— Ему виднее, какие выбрать. Тут отмечены красным, сколько нужно если ничего не выйдет, зеленым — если выйдет. Когда он вернется, решит, что из списка выбрать, а что отложить. Но сумма, вот тут, на обложке проставлена, с учетом возможных кредитов, уже вряд ли изменится. И она все равно не покрывает весь список: ну кто же знал-то, что станки так подорожают?

— У Чаева?

— Нет, у него как раз даже дешевле станут, но ему пока столько не выделать. Можно, конечно, иной способ попробовать…

Обсудив предложенные Марией Иннокентьевной варианты, Антоневич счел, что ему не подходит ни один из них. Ну что же, придется придумать свои…

— Кстати, Маш, интересная? — Антоневич показал на книжку, лежащую на углу стола главбуха.

— Мне не понравилась. Хочешь — забери, может детям твоим больше подойдет…

Поднимаясь по лестнице обратно к себе, Саша неожиданно для самого себя решил, что ждать еще две недели до возвращения "начальства" он не будет. Все же раз ему установлен оклад жалования больше министерского, то и ответственность за работу должна быть не меньшей. А ответить за свой выбор он сможет. Да!

И, если потребуется, ответит.

Домой я ехал не один, а в сопровождении Гёнхо. Посещение Кореи позволило мне многое увидеть собственными глазами, и выводы из увиденного я сделал совсем не утешительные. Возможно, сказалось "послезнание", или я просто вообще иначе, чем большинство нынешних современников, привык смотреть на вещи — но увиденное мне очень не понравилось.

В разговорах с Петровым до меня дошло, что европейцы (все европейцы, включая русских) японцев рассматривают как забавное недоразумение. Ну да, наваляли китайцам, ну так китайцы — это такие же обезьяны, только кишка у них пожиже оказалась. Однако глазами я видел, что японцы ни корейцев, ни китайцев, и европейцев вообще за людей не считают. Конечно, к "белому человеку" отношение несколько иное — как к "полезным зверушкам", но какого-либо уважения к ним я не заметил. Наверное, это было влиянием многочисленных японских фильмов, просмотренных в детстве — но для меня общение японцев с европейцами выглядело очень даже издевательски.

И еще я понял: в моей "истории" то, что война началась только в тысяча девятьсот четвертом иначе, как чудом, и назвать нельзя: японцы делали все, чтобы война началась как можно раньше. Точнее, они делали все, чтобы войну начала Россия — но точно так же, как мы не понимали японского менталитета, японцы не понимали и наш, поэтому "смертельные", с точки зрения японца, "обиды" Россия даже не проглатывала — она их просто не замечала. Что, впрочем, лишь увеличивало презрение к русским со стороны японцев.

Исходя из этих соображений, я и пригласил Гёнхо "прокатиться в Россию". Не одного — но остальные полсотни корейцев были в лучшем случае отставными унтерами и ехали они вторым классом. Ехали на "артиллерийские курсы", ну а мы по дороге обсуждали извечный русский вопрос "что делать".

Собеседник мне попался, честно говоря, весьма специфический. Образование у него было, по корейским меркам, самое "высшее": королевская военная школа. Я подозреваю, что уровень соответствовал "школе прапорщиков" моего старого доброго будущего — но сравнить, конечно, не мог. Однако понял, что знаний у Гёнхо вполне хватит, чтобы командовать наверное даже ротой пехотинцев — при условии, что результаты действий этой роты будут никому неинтересны. С другой стороны, кореец рассказал мне много о корейской жизни вообще и в частности о взаимоотношениях разных, скажем, классов населения. Вне "спецкурса военных наук" парень прекрасно разбирался в тамошней жизни и, вероятно, именно поэтому и сумел организовать толпы народа в различные вполне работоспособные структуры. Вполне искренне недоумевая по поводу попадания Кореи в зависимость от японцев (в ходе, между прочим, войны между Японией и Китаем!), от в то же время высказывал вполне разумные мысли о возможностях своей страны развиваться самостоятельно — и четко понимал, чего в Корее не хватает для этого самого развития.

В разговорах с корейским лейтенантом я невольно сравнивал наш и их народы. И сравнение меня совершенно не радовало. Хотя корейские крестьяне в целом жили куда даже как хуже, нежели русские, однако тех ужасов, которые творились в русских деревнях, корейцы не знали. У них свои ужасы были: и деревни целиком вырезались, и, наоборот, крестьяне вырезали семьи помещиков — тоже поголовно. Но вот такого, когда полдеревни вымирает от голода, а в этой же деревне кулаки своим коням зерно выбирают поотборнее — такого не было. Классовая ненависть в Корее была, а вот ненависти к соседу — такому же голодранцу — не было. Исключения были — но были исключения и у нас. Та же община Бела Озера — но на то оно и исключение: больше подобных я пока не встретил.

Двухнедельное путешествие много мне дало в понимании происходящего — в том числе и на Дальнем Востоке. Так что некоторые планы уже поменялись — пока что только в моей голове. Однако главной на текущий момент цели эти планы не коснулись…

В Царицыне мы разъехались: я отправился к себе домой, а юный представитель семьи Хонов со своими "бойцами" отбыл на артиллерийский учебный полигон, расположенный в высохшей степи за Ахтубой. Там подполковник Юрьев обучал отечественных бойцов "отрядов береговой обороны" навыкам работы с пушками Рейнсдорфа. Участок под полигон был даже не куплен, а выменян у властей "Внутренней киргизской орды" — за пятьдесят тысяч пудов кукурузы. Из расчета две десятины за пуд…

Территория полигона к Ахтубе не подходила ближе четырех верст, и сельское хозяйство там представляло известные трудности… впрочем, использовать эту степь для выращивания чего-либо я и не предполагал. Пока этого не требовалось — свой народ я мог спокойно досыта накормить и с уже закупленной более плодородной земли.

Прокормить же теперь я был в состоянии и пару миллионов человек: за лето все ранее построенные гидролизные заводы были достроены до "полного цикла переработки", и несколько новых появилось, так что теперь уже двадцать четыре завода выдавали ежесуточно почти что триста пятьдесят тонн продукции. В среднем — сырье было разным, несколько заводов вообще торф перерабатывали, там и пять-семь тонн в сутки было много. Но вообще-то корма и для людей, и для скотинки теперь было достаточно. Сырья для него не хватало.

Поэтому "голодающий народ" массово направлялся на заготовку того же торфа, камыша, да и просто дерево из виду не упускалось: по договоренности с многочисленными лесопромышленниками специально нанятые крестьяне выгребали с лесосек все ветки, хворост и прочие отходы. Ну а те из крестьян, кто все же умел чего-то делать кроме как "лопатой махать" (или хотя бы хотел научиться новому), отправлялись на "стройки народного хозяйства", которых тоже было немало.

Канал, конечно, был видимо все же самой большой стройкой, по крайней мере по размеру — но и другие стройки маленькими не казались. Просто были они по площади невелики…

В Острове строился новый оружейный завод — всего на полутора десятинах. Володя Ульянов изготовил мне именно ту винтовку, которую я у него просил: десятизарядную автоматическую (по принципу работы как у пулемета Хочкисса), и теперь готовился выпускать их по тысяче в месяц.

Второй (по возрастанию размера) был завод в Орле: под него было закуплено три с половиной десятины. Завод тоже предполагался стать оружейным, точнее на нем я собирался делать "запчасти" к пулеметам. За ствол хитрый французский американец запрашивал по триста пятьдесят рублей, а при интенсивной стрельбе его хватало на три-четыре сотни выстрелов. Да и латунные обоймы к пулемету самому делать получалось вроде бы втрое дешевле, чем покупать.

На окраине Старого Оскола новый завод строился всего на четырнадцати десятинах, в Воронеже "вторая очередь" металлургического завода занимала вообще двенадцать. Вот только чтобы эти стройки начать, пришлось изрядно потрудиться — и, главным образом, не мне, а Евгению Алексеевичу. Потому что, хотя три деревни: Салтыково, Чуфичево и еще одну, со странным названием Иотовка, мне удалось просто купить целиком со всеми прилежащими землями, в уезде и, главное, в губернии (Курской на этот раз) появилось очень много народу, моими покупками недовольного.

Понятно почему недовольного: покупка восемнадцати тысяч десятин земли, за которую я платил по шестьдесят рублей, не только "обездолила" меня на миллион, но и "заблокировала" все земельные сделки в половине губернии: никто теперь не собирался продавать черноземные поля по ранее "обычной" цене в диапазоне от тридцати шести до сорока двух. И если рядовые кулаки в деревнях меня просто проклинали потихоньку, то народ более обеспеченный начал изыскивать способы меня наказать. Так что Евгению Алексеевичу пришлось поработать изрядно. У него остались довольно хорошие связи с офицерами "среднего звена" жандармерии — а его репутация у этих офицеров тоже изрядно выросла. Я начал проникаться искренним уважением к жандармам: на этом уровне практически все они были действительно патриотами Державы, прекрасно осознающими, что народ большей частью их ненавидит и презирает и тем не менее изо всех сил этот народ защищающие. Так что мой список "достойных людей" довольно быстро стал расти.

Но меня больше радовало, что росли и списки моих уже действующих заводов. Для производства новых автомобилей поднимались корпуса в Козельске (там получилось прикупить участок в шестьдесят десятин прямо рядом с железной дорогой) и в Великих Луках — там как раз появилась железная дорога. Для них была разработана и новая модель автомобиля — уже настоящего: что-то вроде "Мини", не новой, а старенькой, годов так шестидесятых. Конечно, эти заводы были, по большому счету, всего лишь сборочными: моторы для них предполагалось поставлять из Ярославля, а трансмиссии и подвеску — с нового завода в Рыбинске, так что строились лишь сборочные конвейеры и цеха по производству кузовов. Но для крошечных городков и этого было "очень много": негде было даже строителей размещать. Так что летом в основном жилые корпуса и ставились, а производственные начали всерьез строиться уже ближе к осени — но по планам первые автомобили должны были сойти с конвейеров уже следующей весной. Если повезет, конечно: все старались, но начались проблемы с закупкой станков. Причем — простейших, токарных и сверлильных: покупать выпускаемые Бромлеевским заводом барахло никакого смысла не было, а европейцы вдруг "потеряли интерес" к поставкам оборудования в Россию.

Нет, "кризис" в Европе не закончился, хотя уже понемногу экономика начала выправляться. Но вот заказы на современные станки европейские фирмы больше не принимали. Да и в Америке покупать их стало гораздо труднее, хотя большой выбор производителей и позволял кое-как заказы размещать. На "автомобильном" фронте мне больше всего было жалко "потерять" паровые молоты Арнста, ведь именно ими я предполагал оснастить кузовное производство, а своего завода для изготовления прессов у меня пока не было. Конечно, Чаев не предполагал, что немцы кинут нам такую подлянку…

Но хуже было другое: Гаврилову высокоточные станки нужны были для наращивания производства турбин. Березин за лето закончил строительство всех двенадцати стапелей, и теоретически был готов спускать на воду "богинь" еженедельно. Но каждому судну требовалось две турбины (третью все же было решено "пока" не ставить — как раз из-за их нехватки), а Герасим Данилович судовые турбины делал по четыре штуки в месяц. Причем и два новых цеха были уже выстроены, и даже рабочих Гаврилов более-менее подготовил — но цеха так и стояли пустыми.

"Внешняя разведка" довольно легко выяснила, что заказанные (и оплаченные!) мною станки уже давно готовы, но "по политическим мотивам" — то есть по прямому указанию правительств — немцы и бельгийцы отправку задерживают… Ну что же, придется и мне заняться "политикой".

Камилла, по счастью, никаких проблем не испытывала. Все необходимое ей оборудование для моих химических заводов все же делалось уже на моих заводах (впрочем, пока ей немного и нужно было). Сейчас она с особым усердием занималась наладкой техпроцессов на вновь созданном Казанском фармацевтическом заводе — где Севастьян Варюхин уже делал и аспирин, и стрептоцид, а теперь налаживал производство парацетамола. Для меня стал воистину "открытием" тот факт, что сам по себе парацетамол уже почти четверть века как известен, но нигде практически не применялся: компания Байер выпускала фенацетин, который делался из того же анилина. Заслугой Камиллы было то, что она разработала методику синтеза, дающую чистый препарат — причем дающий его достаточно дешево, так что с прибылью можно было продавать таблетки по две копейки за полдюжины. Вот только научить работников фабрики выполнять синтез по этой методике было задачей непростой, и жена, в очередной раз пожаловавшись на отсутствие минимально грамотных "кадров", в который раз умчалась в Казань.

А мне пришлось "мчаться" гораздо дальше…

Благодаря наличию телеграфа в Америке и наличию бюро Херувимова в Петербурге заводик в Аткарске начал строиться еще в марте, а в июле приступил к выпуску своей несложной продукции: бензоколонок. Конструкция девайса была на самом деле очень незатейлива: поначалу бензин заполнял мерную емкость, а когда оттуда он выливался, связанная с поплавком зубчатая рейка крутила простой децимальный счетчик, на манер того, что использовался в одометрах. Единственная "хитрость" заключалась в передаче между счетчиком объема и указателем цены: два колесика с выдвигающимися зубцами (как у арифмометра) позволяли изменять цену практически в сто раз. Поскольку "базовая цена" бензина была с американцами согласована, то сейчас "колонка" отмеряла жидкость с точностью до стакана, а цена указывалась до одной десятой цента. При этом в механизме было всего около сорока деталей, включая кольца "дисплеев".

Однако Сергей Воронов, этот завод возглавивший, придумал небольшое усовершенствование, позволяющее отпускать горючее на заданную сумму или заранее указанный объем. Усовершенствование небольшое, колонка стала в производстве всего лишь на полтора рубля дороже — но данная функция контрактом со "Стандард Ойл" предусмотрена все же не была. И вот с этими, усовершенствованными, колонками я и отправился снова в Америку, где встретился с тем же мистером Роджерсом.

Должность его в империи Рокфеллера мне была неизвестна — но и узнавать ее официальное название мне было еще более неинтересно. Главное — он "решал вопросы" самостоятельно. Конечно, вопрос по поводу пары дополнительных ручек на колонках был из числа тех, которые ну просто необходимо решать на самом высоком уровне…

Вопросы куда более существенные давно уже решались в офисе "Полезных товаров". После того, как Чаев догадался (к счастью, до начала производства), что бутылки для масла можно делать не из белой жести, а из обычной — а потом оцинковывать снаружи, "русское" машинное масло прочно завоевало место на американских (и не только) бензоколонках. А когда Лебедев "придумал" солидол (тут уж я ему немного "подсказал"), то спектр моих масел в американской продаже вырос — и даже этот вопрос со "Стандард Ойл" был решен без меня, хотя мы тут уже как бы напрямую конкурировали с собственным ее производством. Но в данном случае ситуация была совсем иной.

К Роджерсу я поехал буквально "от безысходности": просто он был единственным, кого я в этой компании знал лично. Вдобавок, я надеялся, что он и в этот раз правильно поймет мои аргументы: договариваться с ним было тяжело, но если он видел в деле "свои деньги", то быстро шел навстречу.

Генри встретил меня в кабинете почти что спартанского вида, даже картины на стенах были не в золоченых рамах, как сейчас было принято, а в простых, деревянных. И сразу же перешел к делу:

— Только не говорите, что вы хотите поднять цену на ваши колонки на целых десять долларов, а сразу переходите к серьезным вопросам. Нам, думаю, понадобится некоторое время для обсуждения ваших новых идей, не так ли? А время дорого…

— Генри, от вас мне нужна лишь подпись на бумаге о том, что "Стандард Ойл" не против модернизации, а цена пусть останется прежней. Нужно же как-то объяснить публике, зачем "лучший друг президента" так срочно помчался в Америку. А дело у меня простое: куча немецких, французских и бельгийских фирм, напуганных экспансией моих авто, задерживают поставку новых станков. И у меня есть сведения, что станки они не поставят мне в любом случае. А у вас есть свои фабрики, в том числе и в Европе, и этим фабрикам хорошие станки не помешают — тем более, что американцам их продать не откажется никто.

— Зачем?

— Зачем это вам? У меня без станков стоят два новых автозавода. В Америке не продается более ста тысяч новых автомобилей… и с ними — минимум сорок миллионов галлонов бензина.

— Ну, про бензин я уже понял, спасибо, но вы немного ошибаетесь — речь идет скорее о пятидесяти миллионах галлонов, ваши авто сейчас используются очень активно. Так что вы видимо правы, нашим керосиновым фабрикам без высокоточных станков просто не обойтись… у вас список готов? И когда вы сможете вернуть деньги? Или поставку желаете провести оплатой этими колонками и маслом?

— Там станков на почти пять миллионов долларов, так что я предпочитаю сначала ссудить вам некоторую сумму, а уж потом забрать залог этого займа за невозврат — усмехнулся я. — Вдобавок ведь эти станки придется перевозить с места на место, грузить на суда — что тоже стоит денег. А когда денег не хватает, то возникают всякие задержки — а мне станки нужны еще вчера.

— А почему не заказать такие же станки у нас, в Америке?

— Тоже мелкие проблемы возникают. Но иного плана — у вас страна сама быстро развивается, внутренний спрос уже близок к возможностям производства, так что сроки поставок будут весьма затянуты. А по станкам прецизионным — спрос тут уже превышает предложение, так что приходится иметь дела с дикарями, у которых все эти станки уже готовы.

— Хорошо, — резюмировал Генри, бегло просмотрев список — я думаю что в Россию вы сможете вернуться уже вместе с большинством железок из этого списка. Есть тут парочка сомнительных компаний — они репутацию ценят дороже прибыли и сейчас, неверное, сами думают как обойти запрет и закрыть сделку с вами. Но мы и с ними все уладим, просто, возможно, чуть позже… а как вы думаете, стоит нам и в Европе начать строительство сети бензозаправок?

— Думаю, что пока не стоит. Во-первых, сейчас вам потребуется много сил чтобы захватить рынок внутри страны, а в Европе придется конкурировать с Ротшильдами и Нобелями. Бензин же на танкерах возить опасно, он взрывается. Он и в цистернах взрывается, кстати, но мое мнение — пока европейский рынок вас принять не готов. Да и невелик он, автомобилей мало покупают по сравнению с Америкой. Мое мнение — пока смысла нет.

— Спасибо, я подумаю над вашим высказыванием. А еще вопросы, предложения у вас есть?

— Есть предложение и вопрос. Предлагаю пообедать, а вот где — надеюсь, вы мне подскажете, я тут плохо ориентируюсь…

Трехнедельное путешествие за океан оказалось не напрасным, и, хотя станки стали поступать лишь в конце октября, а не в начале, дело того стоило. Вдобавок и с Роджерсом наметились какие-то личные отношения, не дружеские еще, но вполне приятельские. Что в дальнейшем тоже сможет быть полезным в делах: Генри понял, что по пустякам я людей не беспокою, и если вдруг возникнет что-то срочное, то теперь можно некоторые вопросы решить и с помощью телеграфа. А от немецкой компании "Арнст" я вообще получил письмо, в котором любезно сообщалось: "Если американским нефтяным магнатам потребуются еще молоты для проковки нефтяных скважин, мы так же готовы предоставить им пятипроцентную скидку при заказах более десяти единиц продукции". Прав был Генри — есть компании, которые дорожат своим честным именем…

В конце октября вернулись в Царицын и Рудаков с Семеновым — выехавшие на постройку судостроительного завода в "Комсомольске" (ну и самого городка, конечно). Оказалось, что закончив с проектом новой верфи, Валентин Павлович успел сплавать на Сахалин и позаниматься там уже совсем "своим делом": в Лютоге, где строился рыбоперерабатывающий завод, "для защиты завода с моря и суши" начал строительство двух береговых батарей и трех небольших фортов. Мне в его проекте понравилось то, что Семенов попросту проигнорировал наличие в России артиллерийского производства и сооружения были спроектированы под пушки старшего Рейнсдорфа. Пушки эти были, конечно, не традиционных "береговых" калибров, и ресурс у них невелик получился — но они стреляли, и это было уже хорошо. Впрочем, и задача у них была "противодесантная" — броненосцев в заливе Анива никто не ждал.

Что же до Якова Евгеньевича, то он успел спустить на воду монитор "Амурский тигр", снабженный четырьмя пушками, испытать его — и полностью перепроектировать. Нет, "Тигр" в качестве речного монитора его полностью устраивал (как и Гродекова, который с ним тоже ознакомился). Гродеков даже смог договориться о дополнительном финансировании из казны и заказал восемь "Тигров" для Амурской флотилии. Но Рудаков решил, что на новой верфи можно построить уже и морские мониторы. Чуть побольше, чуть помореходнее, чуть помощнее… так что на царицынском судостроительном начался очередной аврал. На фоне всех остальных непрекращающихся авралов: до ноября в Царицыне срочно достраивались восемь каспийских траулеров. Хотя, честно говоря, Евгений Яковлевич и не спешил особо: новый монитор был им замыслен как турбоход, а когда Гаврилов сможет обеспечить для дальневосточного завода выпуск дополнительных двух дюжин судовых турбин, оставалось пока неясным: у него-то новые цеха всяко раньше февраля-марта не заработают.

Вернувшись уже из Америки я с некоторым удивлением обнаружил, что позади "инженерного дворца" кроме нового жилого дома для инженеров (который был запланирован) появился еще один, несколько "негармонирующий" с дворцовым стилем Мешкова. Четырехэтажное здание напоминало Меньшиковский дворец, только окна были чуть побольше и отделка побогаче: никакой краски, только желтый и белый мрамор. В ответ на мой недоуменный вопрос Камилла только хмыкнула и сообщила, что "все вопросы — к Антоневичу".

Оказалось, что Саша "обленился" настолько, что для проектирования всех нужных заводов (и для управления строительством оных) организовал специальное проектное бюро, куда собрал человек двадцать специалистов самого разнообразного профиля: инженеров, архитекторов, технологов. Об этом я и раньше знал, просто не сообразил, что бюро — с моими-то потребностями — превратится в постоянную организацию. А Антоневич — сообразил, и, поскольку на каждого инженера или архитектора нужно еще несколько чертежников, расчетчиков и прочего "обслуживающего люда", выстроил — причем по согласованию как раз с Камиллой — здание, в котором весь потребный народ и должен теперь размещаться. В "прошлой жизни" его идея о "централизованном управлении развитием компании" так полностью и не реализовалась, а тут я ему предоставил гораздо больше самостоятельности — и теперь, очевидно, буду пожинать ее плоды. Хорошие, сочные и вкусные.

Кстати, в это же здание перебрались и Мышка с Водяниновым: проектировать-то "новое" следовало исключительно сообразуясь с возможностями финансирования. Что мне Саша при встрече и объяснил:

— Масса хозяин, твоя много-много хотеть, моя много-много строить. Денег надо, масса хозяин, белая леди Мария Иннокентьевна денег много-много не давать. Чтобы быстро строить, моя сразу деньги тратить, полковник Водянинов проверять, я новый деньги просить — похоже, он читал детям "Хижину дяди Тома" недавно: книжка эта почему-то сейчас активно рекламировалась и продавалась в каждой книжной лавке Империи.

— Зря ты детям всякие гадости читаешь, я и без того по твоей округлившейся роже вижу, что ты пашешь как раб на плантации. Что у нас теперь плохого с финансированием?

— Так нет других книжек-то, что есть — то и читаю. А рожа у меня опухла от бессонной работы… на тракторный завод во Владимире не хватает миллиона полтора. Корпуса мы поднимем, а со станками дело плохо. Кузовной цех — спасибо Арнсту — мы укомплектуем где-то в январе, а вот с остальными что делать — не знаю. Я, собственно, с этим и пришел: вот список незакрытых позиций. Пять сотен токарных станков, двести фрезерных и зуборезных. И еще, по мелочи, но все рано набегает изрядно. Если заказывать в Америке, то как раз на полтора миллиона смета и вырастает.

— А твои предложения?

— Делать как в Арзамасе. Можно вообще уложиться теперь в шестьсот тысяч, но выпуск будет в пределах двадцати, может даже двадцати пяти машин в сутки. Там в принципе есть куда расти, два десятка десятин пока под пустырем — так что если сэкономленные три с половиной миллиона вместе с этими цехами — он показал на развернутом плане — полностью передать Чаеву, то с лета он там сможет развернуть массовую выделку уже своих токарных станков. Но тогда нужно еще около семисот тысяч Африканычу отдать: ему потребуется ставить новый завод электромоторов. Лучше его тогда ставить в Пскове, там рядом с элеватором у нас пять десятин есть. Ему хватит, а строить получится быстро и недорого: цементный завод недалеко есть, а площадка рядом с железной дорогой.

— Ну и зачем ты ко мне пришел? Все же сам уже и решил.

— Александр Владимирович, помилуй! Ну что ты на меня всю ответственность спихнуть стараешься? Я, конечно, отвечу… но все же предупреждаю: Владимирский завод раньше пятого года запустить полностью не получится. А вот если ты найдешь где-то в закромах своих пару миллионов…

— Не найду. Это все на сегодня?

— Жалко… так бы хоть тракторный завод вовремя пустили бы. Но это не всё, это было только начало. Нет, автомобильные в Великих Луках и Козельске мы запустим. С опозданием на пару месяцев, но пустим. Причем даже лучше, что с опозданием: хоть рабочих поднатаскаем. А теперь все же давай поговорим о главном. Вот тут у меня список заводов, которые тебе нужны еще вчера, как ты говоришь. Семнадцать штук. А денег, по словам Марии Иннокеньевны, хватит на пять или семь — в зависимости от того, какие выбрать. Итак, начнем: завод по выпуску горных машин…

Глава 21

— Уважаемый Себастьян Перейро, нам снова потребовалась партия черного дерева — заказчик снова начинал со старой шутки. Насчет "черного дерева" шутка была понятна, а вот кто такой этот Перейро… Хотя, возможно, этот юноша там, у себя раньше с "торговцем", носящим это имя и встречался: ведь и сам Леонид Валерьевич отмену рабства в Америке застал во вполне уже сознательном возрасте. А может, это их, австралийская, дразнилка какая-то — но в конторе шутке радовались и на "черное дерево" никто не обижался.

Обычное уже письмо — подобные ему приходили как бы не каждую неделю. Вот только на этот раз кое-что в нем казалось выходящим за привычные рамки:

— Товар нынче ищем штучный, но партия будет большая и, надеюсь, столь выгодный заказ вы исполнить сможете. Нужны рабочие по металлу, с опытом работы на станках. Или те, кого обучить недолго: с образованием от четырех классов. Да и рабочие с опытом должны читать без запинок и писать не только по-печатному. Общее число — двадцать тысяч, можно больше. Оплата — по факту отгрузки, срок — до конца сентября…

"Кадровое агентство Херувимова" уже четвертый год работало в основном на Александра Волкова — сына старого приятеля Леонида Валерьевича, и работа эта была выгодна невероятно: за каждого инженера Волков-младший выплачивал конторе от пятисот до тысячи рублей, а за рабочего — от тридцати и больше. Нынешний заказ мог принести сильно за шестьсот тысяч — но как его выполнить при штате почти в двадцать человек, Херувимов представить себе не мог. А выполнить надо бы — тут не только в деньгах суть, а ещё и в репутации…

Собрав работников в зале особнячка, уже второй год занимаемого "Агенством", Леонид Валерьевич сообщил им о новой задаче. Сообщил — несмотря на то, что окинув взглядом "толпу" работников, он подумал, что такой заказ конторе выполнить не под силу. Разве что кто-нибудь придумает неожиданное решение…

Валентина — девушка, которую иногда заезжающий Волков именовал за глаза не иначе, как "ресепшионистка" (а в глаза — вообще "офисменеждерой" какой-то) — оказалась самой сообразительной:

— Самим нам заказ не выполнить. Но если господин Волков даст нам напрокат автомобили, то агенты смогут объехать уездные города в ближайших губерниях…

— И на площади кричать, что мы ищем рабочих? Глотки-то посрывают, а вот рабочих найдут ли — не знаю…

— Зачем на площади? Заедут в прогимназии, училища реальные. Директора-то своих выпускников знают, а если директорам этим посулить рубля по три за выпускника, то они сами на народ с четырьмя классами и соберут.

— А автомобили зачем?

— Для солидности. Чтобы сразу видно было: не проходимец какой приехал, а человек серьезный, обязательный… еще аванс им какой-никакой оставить, денег на телеграмму опять же…

Хозяин конторы, улыбнувшись про себя, осмотрел остальных работников:

— Ну что, господа, готовьтесь к разъездам. Валентина… Аркадьевна? Да, Валентина Аркадьевна, как заведующая отдела разъездных агентов, вам города для поездов распишет, ну а насчет автомобилей я господину Волкову нынче же телеграфирую. Не получится — то вы, Валентина Аркадьевна, завтра сами в Царицын и отправитесь, объяснять, зачем вам авто нужны…

— Я? — девушка выглядела просто изумленной.

— Как любит говорить Александр Владимирович, инициатива наказуема. Но от себя добавлю, что инициатива верная, к пользе дела, еще и поощряема. Вы же не желаете взвалить всю работу на старика?

Отправив девушку на почтамт отправлять телеграмму в Царицын, Леонид Аркадьевич решил, что с проблемами покончено и можно заняться приятным делом. Например, думать о том, на что потратить ожидаемые к сентябрю полмиллиона…

Денег бывает очень мало или очень-очень мало. Но почему-то у людей, которые со мной работали, было мнение что "а вот у начальника-то денег куры не клюют". Ну ладно Антоневич: "сэкономив" на "вспомогательных производствах" я ему все же изыскал недостающие для строительства тракторного завода пару миллионов. Точнее, всего полтора — да и то полмиллиона "натурой". Хотя, должен заметить, двухфунтовая банка куриной тушенки по рублю в магазинах не очень-то и залеживалась. Но он-то хоть понимал, что это было очень непросто сделать — а другие взяли за привычку с утра заваливаться ко мне в контору и объяснять, почему им срочно требуется потратить деньги — много денег.

Так что вечером, отправляясь в кровать, я задавал себе вопрос — а чем мне придется заниматься завтра? И ответить на него не мог. Приходилось заниматься огромным количеством самых разнообразных дел, и каждый день где-то возникала какая-то проблема, требующая срочного решения. Конечно, "все развивалось по плану", но только планы приходилось все время корректировать…

Например, "по плану" Чаев разработал и изготовил замечательный инструмент, гайковерт пневматический. После чего, тоже "по плану", выпуск автомобилей в Ставрополе должен был вырасти процентов на десять: гаек и болтов в машине много, и если крутить их втрое-вчетверо быстрее… Но оказалось, что выпуск машин с использованием гайковерта снизился: рабочие просто не попадали гайкой по болту. Месяц эту проблему решали, кое-как решили. Но именно "кое-как", доведя выпуск до "догайковертного периода", да и то — поставив на линию мальчишек из технических училищ чтобы они те гайки наживляли…

В Муроме началось производство артиллерийский тягачей: бронированная коробка весом в три тонны, на которую ставился ГАЗовский мотор, три оси (две задние — с двускатными колесами), пулемет на морду. Должны были ставиться, однако за четыре месяца было изготовлено всего два тягача, причем корпус первого сварил почти целиком лично я. А дорогого бронелиста (который закупался в Америке) было испорчено уже больше сорока тонн…

У меня стало закрадываться подозрение, что я "не в ту реальность попал", в этой наши "предки" уже рождались косорукими. Хотя, конечно, все было проще: сказывалось даже не столько отсутствие образования как такового, а отсутствия навыков учиться чему-либо новому. Ну и острого нежелания учиться: всегда противно заставлять себя делать то, что не получается.

Гаврилов проблему эту решил довольно просто: на Калужский турбинный завод принимались только "лица, отслужившие в армии", причем преимущественно в технических войсках. Ну да ему-то просто: рядом Москва, где отставников-артиллеристов сколько хочешь. Ну не совсем сколько хочешь, но из семи тысяч рабочих у него пять было именно таких. А "рабочую смену" он готовил в своих же школах и ПТУ, из детей этих же рабочих — и постоянно предупреждал, что увеличить производство раньше чем через четыре года он не сможет, как бы я этого не просил. Хотя и увеличивал потихоньку: отставные артиллеристы селились не только в Москве.

Африканыч с Герасимом Даниловичем за кадры не боролся, он сосредоточился на бывших военных моряках — в чем ему оказывали помощь ученики Семенова и Курапова. А Рейнсдорф составлял Гаврилову существенную конкуренцию, и уже Артуправление было на стороне пушкодела. Пушка-то — она вещь не самая простая, с ней кто угодно не совладает — а Владимир Андреевич теперь каждую изготовленную пушку комплектовал и обслугой. Передавая ее — в зависимости от назначения — Рудакову или Юрьеву как готовую "боевую единицу". Очень хорошо делал — но ведь Рейнсдорф таким образом "потреблял" по шестнадцать человек ежедневно!

Ну и кем мне комплектовать новые автозаводы?

Про прочие, "вспомогательные", производства уже и говорить не приходится. Три завода по производству вискозных и ацетатных ниток уже работали, и работали очень неплохо. Вот только для них не только инженеров пришлось импортных нанимать, но и мастеров. По большому счету плевать, кто там "должность занимает", но иностранцы категорически не желали хоть как-то обучать русских рабочих. На заводах не желали, за границей (и за отдельную денежку) с удовольствием бы обучили — но вот как найти среди неграмотной массы тех, кто действительно чему-то научится и при этом вернется обратно на мои заводы?

Но это — всего лишь "производственные вопросы", текучка, можно сказать.

Однако неожиданно выяснилось, что все же большую часть времени у меня стала занимать "социалка". И даже не в том смысле, который вкладывался в это слово в моем "прошлом будущем", в гораздо более приземленным — и оттого более раздражающим. Рабочих нужно одеждой обеспечить — и "спец", и обычной. Ну "спец" — это понятно, мужик в пиджачке или косоворотке с отвислыми рукавами у станка — источник травматизма. А вот просто одежда — тоже, оказывается, проблема. В особенности — детская: ну привык народ, что у ребенка два комплекта одежды: зимняя и летняя. Причем в летний комплект обувь не входит — а зачем? Дорого, а дитё из обувки вырастет быстро. А вот сколько теряется на лечении простудившихся детишек — им не объяснить. И что земля на погосте тоже не совсем бесплатная — тоже.

Так что пришлось вводить обязательную школьную форму — и запрещать вообще ходить босиком в период учебы! Ладно, "кеды" белоозерская фабрика делала, но вот одежду пришлось заказывать на стороне. Получилось хреново: отечественные швейные фабрики были нацелены на прибыль, а не на качество. Ладно, машинок накупили, свое швейное производство устроили, благо у рабочих безработных жен хватало. Так швеям ткани нужны! А ткацкие фабрики нацелены…

На решение всех этих вопросов своими силами у меня никаких денег не хватило бы. Но Мышка с Сергеем Игнатьевичем подали мне очень хорошую мысль. Да, денег у меня не хватает на то, чтобы построить все необходимое. Потому что планы — вещь хорошая, но реальность почему-то не совсем планам соответствует и какой-нибудь австрийский "Пеликан" легко и непринужденно уполовинивает прибыли от продажи чернил. Причем не в Европе, а в России!

Но если мне нужны, скажем, двести тысяч сидений для автомобилей, то зачем обязательно делать их самому? Пусть кто-то другой делает — и даже если получит с этого пятнадцатипроцентную прибыль, то какие-то "убытки" от этого я почувствую только через семь лет. А ведь большинство "промышленников" радостно работали и за семь процентов. И если они получат гарантии сбыта продукции, то с удовольствием производство переориентируют в нужную уже мне сторону.

Конечно, иногда нужно будет таким промышленникам и помочь финансово, но затраты будут несравнимы с теми, которые потребуются для постройки собственных заводов. Осталось только найти нужных промышленников и договориться с ними…

Понятно, что "инициатива наказуема" — и Мышка лично отправилась "на поиски". То есть собственно поиском занялись люди из контрольно-ревизионного отдела Водянинова — все же искались не абы кто, а люди, с которыми можно честно договариваться. Ну а Мышка с ними уже обсуждала финансовые вопросы и решала финансовые проблемы. Без нее их решить было невозможно: большинству предприятий требовались какие-нибудь кредиты для перестройки производства, и Мария Иннокентьевна, будучи главным бухгалтером очень богатой компании, в основном была вынуждена выступать в роли "гаранта" в банках. Ну а то, что нам не придется эти гарантии оплачивать, "гарантировали" как раз сотрудники Сергея Игнатьевича.

Ну а некоторым промышленникам и кредиты не требовались. В Великих Луках кожевенных заводиков было как бы не два десятка. А мне для новых автомобилей нужны были кожаные кресла. Так с дюжину великолуцких кожевенников вообще сами скинулись и безо всяких кредитов (и, соответственно, без моих дополнительных гарантий) выстроили небольшую фабрику, которая автомобильные кресла и делала. Фабрику, которая не стоила мне ни копейки — хотя на строительство соответствующего собственного предприятия "первой очереди" по планам требовалось почти полтора миллиона рублей: все же изготовить двести с лишним тысяч передних кресел и сто тысяч задних сидений было непросто. Великолуцкая фабрика, правда, столько и не делала, но местный автозавод передними креслами обеспечивала. А на фабрику в Богородске, дающих половину задних сидушек, удалось потратить лишь семьдесят тысяч: местный банк, не взирая ни на какие гарантии, кожевенному заводу кредит на приобретение металлообрабатывающих станков выдать не согласился. Но в целом все получилось устроить "малой кровью", и заложить основы "промышленности слесарей", ставшей в моей истории базой американского автопрома.

Так, по мелочи, удалось собрать целый пул заводиков, обеспечивающих автопроизводство различными комплектующими: всего на два новых автозавода части поставлялись с семидесяти четырех "сторонних" предприятий. Еще два десятка поставляли разные нужные части на судостроительные в Ростов и Царицын, а в целом чуть больше двух сотен заводов целиком (или почти целиком) работали уже на меня. С выгодой, конечно, работали — но и я в убытке не оказывался. Хотя бы потому, что в результате их продукция все равно доставалась мне по ценам "ниже рыночных". Кто-то просто перерабатывал мое сырье (восемь заводов, поставляющих резинотехнические изделия), кто-то просто работал с минимальной рентабельностью, получая доход с объемов заказов. Но — главное — уже к лету "недостающие" тридцать миллионов были в работе. На полгода раньше плановых сроков — а это планируемые доходы будущего года увеличивало миллионов на пять, а то и на десять в месяц…

И оставались теперь деньги на что-то "новенькое". В марте ко мне пришел Петр Синельников — агроном, который "поднимал" Бело Озеро — и предложил на базе "колхоза" учредить селекционную лабораторию. Дело хорошее, но, хотя летом удалось впятеро увеличить площадь "поместья", эффективность была сомнительной. Ну что может сделать один агроном? Поэтому белоозерский колхоз был назначен "семеноводческим хозяйством", с опытными делянками, конечно — но вот для собственно лаборатории был о закуплено поместье неподалеку от строящейся станции Лобня. Задорого, но когда пойдут поезда по новой дороге, то до Сельскохозяйственного института можно будет за полчаса добраться — а можно и от института за столько же доехать. В Сельхозинституте по "техническим причинам" студентов было чуть ли не меньше чем профессоров с доцентами (общежитие было всего на двести человек) — так чего ученым-то простаивать? А Мешков рад будет — это не в "захолустье" изредка "дворцы" строить, а в самой Москве почти что, и не один дом, а целый комплекс. Дворцовый, как я понял, взглянув на сметы — но Дмитрия Петровича уже не переделаешь, да и не очень-то я к этому и стремился.

В Казанском университете были два факультета иностранных языков: "европейский" и "восточный". Готовили студентов там хорошо, поэтому троих выпускников, владеющих испанским, я сманил — и отправил "в помощь Синельникову" — но вовсе не в Лобню, а в Уругвай. Там сейчас страшная засуха была, земля вообще за гроши продавалась — так что самое время было озаботиться и "фермой" в Южном полушарии. Пока ребятам поручалось только землю купить, а строительством там можно будет и позже заняться — плохо строить не хотелось, а Мешков был пока сильно занят.

Дмитрий Петрович все же обладал редким (для нынешних архитекторов) чувством — чувством сметы. Не в примитивном понимании ("почем встанет это построить"), а именно чувствовал, насколько удорожание, скажем, самого строительства сократит уже издержки эксплуатационные. Собственно, именно из-за такого взгляда на свою работу он "приличные дома" отделывал камнем: красить их раз в несколько лет не потребуется. Вроде невелики расходы, но с нынешними красками особняки в городах или года через три-четыре выглядели облезлыми, или за пятнадцать лет расходы на краску уже начинали превышать изначальную "экономию".

И по его просьбе — чтобы "на краске экономить" уже в промышленных масштабах — в Орле был "под мой заказ" выстроен завод по выпуску облицовочной плитки. А еще один — в Калуге, но там перестраивался разорившийся и уже "мой собственный" кирпичный заводик: все же заказами я обеспечивать старался предприятия, способные своими силами (пусть и с помощью кредитов) наладить выпуск нужной мне продукции. А если все приходилось делать с нуля, то проще было просто выкупить "площади". Тем более, что в той же Калуге с этим заводиком я уже однажды таким же образом и поступил, так что эта "перестройка" была практически "плановой".

Значительная "экономия" на вспомогательных заводиках позволила мне и "проявить заботу о будущем". В Ростове (Великом) Кузовкин выстроил, кроме завода, еще и "Ростовский Речной Техникум". В который сразу же обучаться пришли полста человек: в этом городе на пятнадцать тысяч населения было четыре школы, и почти половина выпускников возжаждали новых знаний. Чему в значительной степени поспособствовала стипендия (пятнадцать рублей в месяц), бесплатная кормежка и бесплатная форма, причем последняя включала в себя обувь и одежду вплоть до белья.

Рядом с техникумом строилась "Ростовская благотворительная школа-интернат Марии Волковой", на две сотни учащихся: в ней крестьянских детей предполагалось "перековывать" на рабочих. Машка, понятно, отношения к ней не имела, но под ее именем было удобнее "благотворительностью" заниматься.

А завод уже выпускал "дноуглубительные баржи", и даже парочку выпустил. Они "пока" занимались "углублением" озера Неро и речки Вексы (на которой заодно строилась и плотина со шлюзом). Заниматься углублением озера имело большой смысл, крошечные даже не баржи, а, скорее, лодки с мотором (на десять тонн груза) начали возить оттуда сапропель. Я вовремя вспомнил, что это — неплохое удобрение, а то ведь засуха-то пройдет, но без удобрений урожаи не вырастут — так что дешевый сапропель будет неплохим подспорьем в сельском хозяйстве.

Вдобавок завод стал интересным "полигоном" с точки зрения решения проблем с рабочими. На заводе их было немного, чуть больше пятидесяти. Вот только два десятка были наняты вообще в Питтсбурге — и мне было просто интересно, насколько американец может адаптироваться к "отечественной действительности". Пока "эксперимент" выглядел удачным: большинство иностранцев теперь как-то лопотали по-русски, а четверо уже и семьи из Америки выписали. В принципе понятно: по сравнению с Питтсбургскими трущобами мои квартирки в рабочем городке выглядели хоромами. Осталось лишь дождаться, что произойдет после окончания кризиса…

Но это — потом, сейчас меня занимали совершенно иные заботы. К лету тысяча девятьсот второго года "производственная программа" пошла уже с некоторым перевыполнением планов. В части строительства всего нового. Но вот "старое" слегка от планов все же отставало. В особенности — на Дальнем Востоке.

Во Владивостоке Матти запустил судостроительный завод "полного цикла" и приступил к массовому выпуску корабликов. Небольших, всего лишь шестнадцатиметровых рыболовных траулеров, но зато каждый божий день со стапелей сходило одно такое суденышко. Проект был разработан самим Матти, и траулер, хотя и был сильно похож на тот, что делался в Швеции, был куда как лучше: вместо большой и неудобной паровой машины на него ставилось два двигателя от ГАЗ-51, так что и трюмы посвободнее были, и заправляться куда как удобнее.

Двигатели, понятное дело, поставлялись из Ярославля, а вот стальной набор делался уже из местного металла: небольшой заводик на окраине Хабаровска каждый божий день выдавал стали по двадцать тонн. По меркам страны — крохи, а по дальневосточным — гигантский скачок вперед. Гвозди, например, благодаря этому заводику там подешевели сразу раз в пять — а ведь это был еще "игрушечный" заводик, "настоящий" строился рядом с новой верфью на Амуре.

Кроме траулеров "Судостроительный завод Ярвинена" выпускал — правда в гораздо меньших количествах — еще и речные самоходные баржи. С одним мотором, но на двести пятьдесят тонн. Эти баржи отправлялись на Туманную — Туманган, где пресловутая "концессия на Ялу" начала рубку леса. Впоследствии планировалось перевезти часть самоходок и собственно на Ялу, в устье которой началось строительство лесного склада и причала. Насколько я помнил, именно такие склады (интерпретируемые японцами как "форты"), и послужили поводом к войне, но на этот раз картина была немного иной: для строительства была подряжена совершенно немецкая компания "Густав Копп", и теперь подобная аргументация вызвала бы острое недовольство уже Германии, что меня устраивало. Так что появление на реке двух "амурских тигров" — для защиты германских подданных — у японцев взрыва негодования не вызвало.

Не устраивало меня другое: по плану траулеров нужно было вдвое меньше, а вот к постройке угольщиков тонн так на тысячу-две, для перевозки угля с Сахалина и Анджуйских копей Матти даже не приступал. "Лишние" рыболовы были, конечно, вовсе не лишними — рыбку съесть всегда найдется кому. Но вот отсутствие собственных угольщиков удручало. Из Анджу уголь перевозился либо угольщиками Флота (в том числе и в Дальний, где "излишки" очень выгодно продавались, либо небольшими (тонн на двести) деревянными баржами в Чемульпо — где спрос был гораздо больший, а из-за убогого транспорта наши "предложения" от спроса сильно отставали. Из-за этого и уже готовые шахты работали вполсилы — но уголь было просто возить не на чем. Сейчас "Эгалите", "Фратерните" и "Либерте" — британские пароходы, первенцы моего флота — в Дальнем переделывались из пассажирских судов в балкеры для перевозки угля во Владивосток, но выход их в рейс ожидался разве что в начале лета.

А уголек был нужен уже сейчас: во Владивосток уже поступало оборудование для еще одного завода, для которого тоже требовалось топливо. И инженеры — ну, хотя бы один. Потому что завод был "очень небольшой" — зато патронный, рассчитанный на выпуск до миллиона патронов в год. Все же из Норвегии патроны возить далеко, да и запрашивали норвежцы дороговато. Миллион, конечно, было маловато — но лиха беда начало. Тем более, что мне бы только "посмотреть", как патроны делать: компания "Миттс и Меррилл" обещала "новейшее оборудование, превосходящее все, что делалось до…". Они все так обещали, но эти ребята станки для вытяжки гильз делали уже лет двадцать пять, если не больше. Вообще-то этот завод был куплен "на всякий случай" — я все же рассчитывал, что патронами в войне японцы "береговую охрану" обеспечат — но неожиданно выяснил, что не все так славно.

Впрочем, выяснил это чуть позже, а пока основные занятия у меня все же были поближе к Царицыну. И ими приходилось заниматься уже лично — ну не на кого было "взвалить ответственность". Потому что проблемы появились вовсе даже не технические…

Заводов возводилось сразу два десятка, и все — в разных местах. По принципу "где получается — там и ставим". Вот только получалось больше в небольших городах — большая часть производств была из тех, которые иностранцам особо показывать не хотелось. Да и рабочих кормить становилось моей заботой, так что предпочтение отдавалось городкам поблизости от уже организованных "колхозов". Вот только в "маленьких городах" приходилось и сами города фактически строить: хотя строились вовсе не "гиганты индустрии", зачастую все население такого города было меньше, чем требовалось рабочих на заводе.

Ну, собственно, само строительство проблем не порождало: дома для рабочих в большинстве городов с небольшими заводами ставились полностью землебитные — а потому всего лишь трехэтажные (больше чисто "земляные" стены не держали). Делалось это не из экономии, на коммуникациях затраты вырастали чуть ли больше, чем "экономилось" на стройматериалах — но для такого строительства не требовалось высококвалифицированных рабочих, которых на месте и не было никогда. А с территорией под городки особых проблем нет, на окраине Острова, например, двадцать десятин под завод и рабочий городок мне продали по шестьдесят рублей. Да и Мешков уже год как разработал проект "типового рабочего городка", и для его возведения даже архитекторы не требовались. Никаких проблем…

Только вот с населением этих городков проблемы были, причем очень серьезные: рабочих не хватало просто катастрофически. Четыре автозавода со смежниками "сожрали", как мне показалось, практически всю квалифицированную рабочую силу России. Хотя большинство-то как раз там были рабочими самой низкой квалификации: "крутить гайки" на конвейере много умения не требовалось. Но вот моторные и механические цеха — они всех профессионалов и "выбрали". И новых рабочих брать стало негде — совсем негде. Желающих поработать было море — а вот умеющих делать хоть что-нибудь среди этих "желающих" совсем не осталось.

Правда был еще как бы "резерв кадров" — уволенные с других заводов рабочие: их, по моим прикидкам, тысяч двадцать пять-тридцать остались "неохваченными". Однако это были владельцы "собственных домов" — унылых избенок с огородиками сотки в три-четыре, и такие "домовладельцы" категорически не желали "терять собственность", а продать их было некому. Поэтому десятки тысяч работяг сидели положив зубы на полку и ждали, когда их услуги снова понадобятся "в родном городе", а мне людей с руками катастрофически не хватало.

И готовить было не из кого: "в рабочие" шли в основном самые обедневшие крестьяне. То есть в основной своей массе — самые безграмотные и самые, сколь ни удивительным для меня это оказалось, криворукие и ленивые. Потому что не ленивые и не косорукие в лучшем случае нанимались на сезонные работы, а в посевную, на косьбу и на уборочную они были в деревнях заняты. И ведь не сказать, что батрача они там больше зарабатывали — но у них там, в деревне, был дом — и бросать его крестьяне тоже не собирались.

Ну а мне ставить к станкам безграмотных косоруких лентяев совсем смысла не было: станки стоили куда как больше, чем эти "работяги" могли наработать за всю свою "трудовую биографию" — и "укрепление индустриальной мощи Родины" резко замедлилось. Теперь придется ждать, когда подрастут школьники в уже построенных городках и колхозах — вот только и самих городков немного выстроиться успело, да и колхозы прирастать числом почти перестали. "Куриная атака" на саранчу всех насекомых, конечно же, не уничтожила, но проредила напасть изрядно и наблюдатели отметили только шесть (причем не очень даже больших) стай "казни египетской". Так что урожай в России, хоть и не очень выдающийся, но и не "голодный", был собран, а крестьянин — он как обезьяна: есть банан — можно расслабиться. Конечно, были среди крестьян и вполне разумные люди, в Нижегородской, Костромской, Ярославской, Вологодской и Псковской губерниях число колхозов медленно, но верно увеличивалось. Верно, но все же медленно. Однако мне и спешить некуда было: трактористов тоже было готовить не из кого. Так что картина получалась странная: вроде и денег сколько угодно, а сделать ничего нельзя…

Но время поджимало, и надо было что-то делать. Причем список этого "чего-то" постоянно рос. И в голове у меня родилась новая версия известного афоризма: "Делай что должно, чтобы получить что нужно".

Глава 22

Евгений Иванович Чаев совершенно искренне считал себя "удачником" — в отличие от прочих мужчин в их многочисленном семействе. Многочисленные его кузены долгое время Евгения Ивановича принимали все же за неудачника — но и то, в последние годы это отношение коренным образом поменялось.

В дворянской семье Чаевых вот уже третье поколение мужчин посвятили себя инженерному делу. Но если кузены занимались в основном подрядами — и подрядами выгодными, в сотни тысяч рублей — то Евгений Иванович предпочитал работу более спокойную, хотя и менее выгодную. Рисковать он не любил, да и по характеру был более домоседом. Отучившись во Франции он несколько лет поработал на германских и французских заводах, а затем принял неплохое, в общем-то, предложение занять должность помощника механического цеха на французском заводе в России. Богатств особых работа не сулила, но на спокойную и сытую жизнь хватало.

А чуть позже жизнь стала еще более "сытой" — правда добавилось беспокойства. Но беспокойства весьма интересного: владелец соседнего завода, совсем еще мальчишка, предложил делать новейшие станки с электрическими машинами. Сначала — в механическом цехе этого завода, а затем — видимо поняв, что инженер Чаев достоин большего — на новом, выстроенном специально для Евгения Ивановича, огромном "станкостроительном заводе".

Поначалу Евгений Иванович и новую работу воспринял как некую рутину, разве что оклад жалования стал больше, чем доходы кузенов от подрядов. Но уже через год, после того как выпуск "серийных станков" (как называл выделку их на потоке этот мальчик) и стал рутиной, инженеру Чаеву пошли заказы на разработку станков уже уникальных. Причем молодой человек — сам, кстати, инженер из какого-то австралийского университета — и задания вроде давал подробные, но все же требующие изрядного мастерства и глубоких инженерных знаний. Которыми Евгений Иванович обладал — и которые давали ему повод гордиться сотворенными им действительно уникальными машинами.

Однако когда возникла нынешняя задача, Евгений Иванович растерялся. То есть сама по себе стоящая проблема была вполне ему по силам, однако и сроки ее решения, и располагаемые ресурсы казались непреодолимым препятствием для ее успешного выполнения…

Казались. То, что предложил молодой инженер, тоже поначалу казалось невозможным. Как невозможным было рождение девятью женщинами ребенка за один месяц. Но после того, как две недели Евгений Иванович просидел рядом с ним, стало непонятным, почему до такого простого решения проблемы никто не смог додуматься раньше. Хотя — и в этом Евгений Иванович теперь был уверен — и все предыдущие его достижения основывались на странных, по первому взгляду, предложениях "австралийца". Ретроспективно оглядев свои прежние работы у Волкова, Евгений Иванович понял: все они, эти уникальные станки, были изготовлены именно так, как представлял их Волков. Этот молодой инженер, описывая еще нигде не существующую машину, словно уже видел ее в работе — и поэтому машины эти и получались столь совершенными.

Еще Евгений Иванович осознал, что Волков бы и сам мог легко эти станки изготовить — но занимаясь огромным кругом различных задач, доверил — именно доверил — ему, инженеру Чаеву воплощение Волковских машин в металле. Тем приятнее было, когда на предложения Чаева по конструкции какого-либо узла Волков говорил "ну что же, можно и так": он заранее знал, как сделать правильно, но и идея Евгения Ивановича оказывалась не хуже.

Проще говоря, ему — инженеру Чаеву — было доверено место творца, и доверие это следовало оправдать. И он, дворянин Чаев, его оправдает.

Хотелось все сделать побыстрее — но не было ни народу, ни лишних денег, чтобы "купить" народ в других странах. Так что оставалось лишь надеяться, что "к сроку" хотя бы большая часть планов выполнится и перейдет из категории "светлое будущее" в категорию "радостное настоящее".

Но кое-что уже успело перейти эту незримую границу. Двадцатого июня началось заполнение последнего участка Волго-Донского канала. Дед давно уже не приходил в гости — все время был занят поставками огромного числа грузов на строительство шлюзов, но тут часов в одиннадцать пришел ко мне в контору. Пришел довольный донельзя, и, достав из портфеля какую-то толстую папку, объявил:

— Все, внучек, мы закончили! Тут я на всякий случай написал, как правильно такое снабжение организовать: глядишь, в будущем тебе опять пригодится. Конечно, здесь и расчеты всякие, и схемы — ну да ты инженер, разберешься. А теперь по этому случаю нужно выпить — и он из того же портфеля вытащил бутылку коньяка и пару рюмок.

Разлил по глотку, мы выпили "за победу над природой", и дед продолжил:

— Ведь ещё Петр Великий мечтал Волгу с Догом соединить водным путем. А получилось сие лишь у моего внука.

— У нас всех получилось, дед, нечего на одного меня все валить! — усмехнулся я.

— Нет, у тебя получилось. Мы лишь помогали тебе по мере сил, а сделал-то все ты. Так что и получается, что именно мой внук вековую мечту русскую и воплотил, чем я горжусь безмерно… — он замолк.

Я подождал продолжения, затем все же предложил выпить за всех тех, кто мечту эту воплощал…

Двадцать седьмого июня в шлюз у устья Сухой Мечетки вошло первое судно, отправляющееся по маршруту до Ростова. Через "Волго-Донской канал имени Николая Владимировича Волкова", как гласила надпись на бронзовой доске, установленной на башне насосной станции, пошел первым рейсом новый сухогруз "Капитан I ранга Николай Волков".

Деда похоронили на небольшом кладбище у церкви рабочего городка. По сравнению в "прошлым разом" он прожил, получается, на три года дольше — и прожил их хорошо, но все рано мне было очень грустно. Да, родней "по крови" он мне не был, да и старческие причуды иногда меня просто доставали, но все же дед стал для меня по-настоящему именно родным человеком — а теперь его не стало. И осознание этого очень печального факта привело к тому, что почти все прочие окружающие меня люди назвали одним словом: "чудит".

Камилла меня, правда, поняла и поддержала полностью. Да и "деды" — тоже. А на остальных — да плевать мне на остальных!

В Петербург мы поехали втроем — я, Камилла и Валентин Павлович. У Семенова через племянника были какие-то связи с Владимиром Беклемишевым — и он сразу назвал мне это имя, лишь только я высказал свое пожелание. Правда, в дороге пожелание мое немного изменилось, но суть не поменялась.

Владимир Александрович был человеком не очень старым, можно сказать, почти молодым — сорок один год всего ему стукнул — но человеком он был весьма известным и востребованным, и просто так, "с улицы", к нему было не подойти — даже если на твоих счетах в банке записаны семизначные числа. Но благодаря племяннику Семенова он согласился меня принять, правда, оговорив, что уделить может всего лишь час своего "драгоценного времени". Поэтому войдя, я сразу сообщил, что боюсь в час не уложиться, а потому за каждую лишнюю минуту заплачу ему по сто рублей — если он, конечно, не против. Против Беклемишев не был — ведь за лишний час нашего общения ему грозила лишь дополнительная годовая зарплата по месту основной работы (правда, составляющая лишь малую часть его доходов). Но когда я изложил просьбу, он, слегка склонив голову набок, с минуту подумал, а затем сообщил, что никакой платы с меня за разговоры брать не будет.

А попросил я его всего лишь сделать памятник деду. И даже примерно рассказал, какой — добавив, что это, к моему глубокому сожалению, будет лишь первой частью работы.

— А почему вы пришли с таким заказом ко мне? — поинтересовался Владимир Александрович.

— Я думаю, что сейчас в мире, в русском мире, я имею в виду, всего два человека смогут сделать ее правильно: вы и Паоло Трубецкой. Но Трубецкой все же иностранец, хотя и русский — а дед был совсем русским, и ему было бы неприятно. Вдобавок лично мне манера Трубецкого не очень нравится. А вам, мне кажется, такой заказ было бы исполнить очень интересно.

— Но вы должны понимать, что памятник обойдется весьма недешево.

— У меня полмиллиона дохода.

— Боюсь, что даже при этом вы сочтете цену неприемлемой.

— В сутки. Я думаю, что финансовая сторона вопроса вам проблем не создаст.

— Ну что же… я, пожалуй, приму ваш заказ. Только давайте все же встретимся еще дня через два-три: мне необходимо все же хорошо все обдумать. Но вы правы: для меня сделать такое — и честь, и, признаться, большое искушение.

Беклемишев от заказа не отказался.

По дороге домой Семенов поинтересовался, что же я все время читаю. А читал я как раз ту самую рукопись, которую принес мне дед — я очень хорошо помнил, чем обернулась для меня пятилетняя задержка с прочтением бумаг Водянинова, и то, что было написано Николаем Владимировичем, решил изучить, не откладывая. И не зря: дед, на основании опыта своей работы по обеспечению строительства канала, составил замечательное руководство, включающее подробнейший разбор подготовки в том числе и математической модели всей логистики. Все же капитан первого ранга — человек, управлению обученный, и он создал весьма эффективную и именно управляемую службу, ну а затем — как, подозреваю, на флоте и положено, составил качественную "инструкцию по эксплуатации" этой организации. Очень, очень нужная работа — в особенности с учетом грядущей войны с Японией.

То, что война с Японией будет, я не сомневался. Как не сомневался и в том, что царь — если все пустить на самотек — эту войну проиграет. И не потому, что "в школе историю учил": просто мне довелось один раз посмотреть на эту самую Историю вблизи. И вот при близком взгляде очень много мелких деталей в глаза бросились, деталей, обычно опускаемых…

Ну, для начала: Россия к войне была не готова — и не столько "физически", сколько "морально". То, что Сергей Юльевич Витте выдал Алексееву на укрепление Порт-Артура треть от запрошенных (и утвержденных царем!) средств — это мелочь. Ну подумаешь — укрепления не достроили, пустяк какой. Ведь есть же солдатики, они японцам и так накостыляют — ведь недаром же военный министр Куропаткин выделил на улучшение прокорма этих солдатиков полтора миллиона рублей!

Выделил. А в этой жизни еще тридцати тысяч не пожалел на борьбу с дизентерией в Армии. Но в "прошлый раз", когда война началась и ему предложили пост командующего, он неделю добивался утверждения своего месячного оклада в размере ста тысяч рублей: в половину меньший, предложенный министром финансов, Куропаткин с негодованием отверг. А после утверждения запрошенного оклада он еще неделю бодался в Петербурге за "кормовые" для полусотни личных выездных и обозных лошадей сверх оклада: все же полторы тысячи в месяц лишними для генерала не будут.

Война уже шла вовсю, а русские генералы "воевали" за повышенные оклады жалования в Петербурге! А Император за этой "войной" просто наблюдал…

Он и теперь будет "просто наблюдать", уверенный, что эта воровская шайка японцев просто запинает… А вот у меня уверенность была в строго противоположном развитии событий, и, раз уж Мухонина найти не удалось, нужно было готовиться к "запиныванию японцев" силой оружия.

Самому мне с японцами тоже, конечно не справиться, но вот "оказать непосильную помощь" тем, кто "за Державу болеет" — это можно. И нужно: Сахалин я японцам отдавать не собирался.

Есть у картин такая особенность: глядишь на нее — и тут тебе поле пшеничное, или мишки на дереве, или даже бокал с вином и дичь забитая. Но если глянуть на картину со стороны противоположной, то там видно переплетение нитей холста, гвоздики, которым холст к подрамнику прибит, может и сам подрамник — короче, все, на чем собственно картина и держится, но глядя на обратную сторону невозможно понять, что нарисовано на лицевой. Может показаться, что это взаимно: ведь и спереди ни холста, ни гвоздиков рассмотреть не удастся. Но — только показаться: ведь холст и без картины существует, а вот картина без холста — нет. Какая у меня получится картина, я пока точно не знал. Но что для картины сначала нужно создать холст — в этом у меня сомнений не было.

Павел Афанасьевич Бенсон к работе, порученной ему, отнесся более чем ответственно. Специалисту по изготовлению пороха не нужно было объяснять важность как самого процесса получения аммиака из воздуха и угля, так и особую важность сохранения информации об этом в глубокой тайне. Поэтому у него на заводе похоже даже большинство рабочих не подозревало, откуда берется сырьё. То есть все знали, откуда: из большой коксовой батареи, стоящей практически на берегу Унжи. А сопоставить объемы потребления угля батареей и объемы производства азотной кислоты было некому — за этим уже очень внимательно следил Евгений Алексеевич.

Электростанция на два генератора по тысяче шестьсот киловатт обеспечивала производство аммиака на шести реакторах в объеме тонны в час. Сами реакторы (изготовленные из давно списанных пушечных стволов по триста восемь миллиметров) были аккуратно спрятаны внутри одного из цехов — настолько аккуратно, что даже работающие там люди искренне считали их частью оборудования по производству азотной кислоты из аммиака, а реальное назначение аппаратов кроме самого Павла Афанасьевича на заводе знали разве что два химика, которых Бенсон разыскал и сосватал в Казанском университете, и начальник "отдела безопасности" — которого Линоров сманил со "старой работы".

Зато все знали, что делается в остальных цехах завода: порох. И этим порохом в других цехах как раз и снаряжались снаряды к пушкам Рейнсдорфа. Понятно, что порох — он разный бывает: один — коричневатый — отправляется в гильзы, другой — желтоватый — запрессовывается в сами снаряды. Или упаковывается в специальные коробки (как и ружейный, зеленоватый) и оправляется туда, где уже к ружьям патроны делают…

Рабочих-специалистов Бенсон набирал чуть ли не по всей России. Ну а так как рабочий на пороховом заводе обычно и зарплату хорошую имел, и менять шило на мыло (то есть с одного порохового на другой пороховой переходить) желания особого не имел, в "пороховых" цехах у Бенсона больше работала молодежь: сыновья и — в большом числе — дочери рабочих с других заводов. Девицы-то на химическом производстве более пригодны — аккуратности в них больше. Ну а местное население занималось работами "заготовительными".

Толуол для производства "желтого пороха" Камилла заводу поставляла. Как и глицерин. А вот целлюлозу (хотя и не всю) завод в Кологриве "добывал" себе самостоятельно. И в конце лета большая часть персонала "заготовительных цехов" отправлялась именно в заготовительные экспедиции — собирать коричневые "початки" рогоза. Они-то практически из чистой целлюлозы состояли, из них — из пуха, конечно — даже бумагу делали. Плохонькую — но те же японцы (из бумаги этой свои дома "строящие") на качество не жаловались. А для пороха ведь параметры целлюлозного волокна не критичны.

Собственно целлюлозу в "заготовительном цехе" и делали, вываривая пух в щелочах, очищая, пакуя, подготавливая для нитрирования…

Большая часть целлюлозы все же поступала с фабрик, вываривающих ее из дерева или камыша как такового, но и "рогозно-целлюлозное" производство было важно: на Дальнем Востоке хлопок не рос, а порох было желательно делать и там: все же транспортные коммуникации были весьма ограниченными, и Бенсон отрабатывал "мобилизационную технологию". Причем делал это весьма успешно, так что осенью тысяча девятьсот второго года приступил к работе и небольшой пороховой заводик в тридцати верстах от моего нового городка на Амуре — и этот заводик уже полностью работал на "местном сырье". Азотную кислоту, правда, туда доставляли пока с Сахалина, с коксового завода в Лютоге, а глицерин вообще с Царицынского Камиллиного завода — но вот целлюлозу полностью "местную" брали. Понятно, что объемы производства были небольшие — но на войне "лишней взрывчатки" не бывает. Там же — точнее, в стоящей рядом деревушке со странным названием "Падали" — два брата-американца русского происхождения Макар и Василий Зотовы налаживали небольшой заводик по выпуску паковых патронов. Для охотничьих ружей, конечно же, правда братья недоумевали, почему лишь патронов четвертого калибра…

А вот Хуго Георг Юнгхендель — архитектор из Владивостока, нанятый на строительство нового городка — недоумевал, почему в явно рабочем городке не предусмотрено для этих самых рабочих бараков или, на худой конец, казарм и кто будет жить в строящихся трехэтажных многоквартирных домах…

Владимир Андреевич Рейнсдорф связался — с моей подачи — с подполковником Карповым из Артуправления. Тот — доложился начальству, и ещё прошлым летом для трехдюймовой пушки Энгельгардт спроектировал новый лафет. Энгельгардт — не Платонович, а Петрович, и не губернатор, а начальник Артуправления, вдобавок один из конструкторов знаменитой "трехдюймовки". Идея использовать ГАЗ-51 в качестве арттягача его вдохновила, а лафет самого Александра Петровича для тяжелых пушек в русской армии уже давно использовался — так что разговор шел именно со специалистом и потому получился он весьма плодотворным.

Взаимно плодотворным: пушка Рейнсдорфа по весовым характеристикам от трехдюймовки отличалась очень мало (а по баллистике была как бы не хуже), и новый лафет и Владимиру Андреевичу вполне подходил. Так что он, набрав ещё с полторы сотни рабочих, пушки свои стал выпускать и в "пехотном варианте". Энгельгардт-артиллерист, правда, предупредил, что "на вооружение армия эти пушки брать не будет", но я-то их вовсе не для армии делал.

Тем не менее "близкие контакты" с Артуправлением помогли мне и в еще одном деле. Артиллерийский полигон был приобретен за поселком Капустин Яр — и на этом полигоне теперь "оттачивал мастерство" Вениамин Григорьевич Юрьев, вступив в должность "начальника береговой обороны Сахалина". Численность "обороны" была невелика, всего две тысячи артиллеристов (которых Юрьев понанимал из отставников) и столько же "ополченцев" — которых, после долгих разговоров со мной, Вениамин Григорьевич набрал опять же из отставных пушкарей. Вот только пушкарей-то было может и много в России, а искать-то их как? Артуправление резко облегчило пути решения проблемы: выходя в отставку солдатики сразу получали "направление" к Юрьеву. Условия "службы в охране" были для народа заманчивыми, так что дефицита людей у него не стало. Вот только оказалось, что большинство нужных ему людей становились вовсе не артиллеристами…

В тактике и стратегии я был "очень крупным специалистом", и не давать "полезные советы" профессиональному военному у меня мозгов хватило. А разговаривали мы по вопросам исключительно "экономическим". Юрьев, как бывший командир отдельного артбатальона, очень хорошо понимал серьезность вопросов снабжения армии всем, необходимым для ведения боев. И когда я обрисовал — в самых общих чертах — мое видение грядущей войны, первым его вопросом был вопрос "а как все это обеспечить материально". И лишь получив исчерпывающий ответ, он приступил к планированию грядущего — и под этот план и готовил свое невеликое "войско".

Ну а я — выделял этому войску средства. Полмиллиона рублей в месяц — совсем немного. Правда, этого хватало на зарплаты, обмундирование, прокорм, лечение при необходимости… А сколько средства поглощал уже полигон — об этом точно знали лишь два человека: Водянинов и Мышка. Ну а сколько от "народного хозяйства" отъедал уже весь мой военпром — только Сергей Игнатьевич. А я "знал" в основном лишь "сколько не хватает" — потому что мне постоянно об этом "не забывали напоминать".

Семенов зашел "с деловым предложением" примерно через неделю после нашего возвращения из Петербурга:

— Саша, я вот чего подумал: японцам теперь Сахалин с одной стороны как кость в горле с его рыбными ловлями, а с другой — уж больно лакомым кусочком оказывается. Боюсь, что на Лютогу они в случае войны первым делом нацелятся, а с Рейндорфовскими пушками против их броненосцев много не навоюешь. Знаю, ты стараешься все потребное сам выделать, но тут нам не справиться — так что думаю, надо у германца береговые орудия купить.

— Какие орудия?

— Береговые, у Круппа пушка хорошая появилась. И не очень дорогая, зато семи дюймов и стреляет на двадцать пять верст. Если такие пушки да в нужных местах поставить — весь залив Анива они и перекроют.

— И сколько их нужно?

— Я тут с картой-то прикинул, получается что хорошо бы четыре форта поставить, тут, тут и вот тут. По две пушки было бы неплохо, правда в деньгах это под миллион выйдет — ну дык если залив не оборонять, то как бы убытку не вышло гораздо большего. Что скажешь?

— Валентин Павлович, я же не специалист в береговой обороне, вам и карты в руки. Миллион так миллион, изыщу как-нибудь. А Крупп-то согласится заказ принять?

— Согласится. Я же не просто так зашел: узнал, что задел у них как раз на восемь семидюймовых стволов, а германский штаб порешил пушки шестидюймовые той же конструкции заказывать. Так что я уж попросил приятеля, что в Германию давеча ездил, все и разузнать. Он как раз для Обуховского завода станки к Круппу заказывать ездил, вот и разузнал. Ежели нынче этим заняться, то к следующему лету заказ исполнят…

Вроде Сахалин я особо и не осваивал: ну разве рыбосольный завод может считаться "гигантом индустрии"? Но японцам он наступил не на больную мозоль, а непосредственно на горло. До того, как всю сахалинскую рыбалку я забрал себе, рыба с острова шла целиком в Японию. И мне было особенно обидно, что тысячи тонн селедки японцы даже не съедали — всю рыбу они тут же перерабатывали на удобрения. Земля у них, видите ли, не очень плодородная — а в России людям просто жрать нечего.

Неудивительно, что почти сразу же вокруг острова объявились целые эскадры браконьеров. А за нелегальную ловлю рыбы, между прочим, по законам Империи полагалась каторга: от пяти лет до пожизненной. Для защиты уже моих рыбных угодий в Америке было закуплено две дюжины шустрых катеров (сто тонн водоизмещения, машина в пятьсот сил, двухдюймовая пушка) — и японским браконьерам резко поплохело. Только шхун было захвачено больше полусотни, мелкие же суда (всякие баркасы и прочие лодки), захваченные или просто потопленные береговой охраной, исчислялись сотнями.

База катеров как раз размещалась в устье Лютоги, у одноименного поселка — радом с рыбозаводом, и опасения Семенова я разделял. Равно как доверял ему как специалисту по вопросам береговой обороны.

Миллион туда, миллион сюда… Со шведами удалось договориться о поставке полумиллиона патронов до конца года. И еще полумиллиона — до лета следующего. С нынешними затратами восемьдесят тысяч рублей — вообще не деньги, просто шведы больше поставлять отказались. Не потому что жалко, а потому что больше сделать не в состоянии. И это было о-очень грустно.

Володя в июне привез показать первый десяток "серийных" винтовок, и, в ходе демонстрации оных "на всякий случай" сообщил:

— Александр Владимирович, когда будете заказывать патроны у шведов, особенно отметьте, что патроны нужны слабые, на два грамма пороха. Можно, конечно, брать и на два с половиной — они и такие делают, но вот которые три с лишним грамма заряд имеют, не годятся: автоматика ломается. Давление в стволе слишком большое…

— А у Арисаки какой заряд?

— Два грамма… а причем тут Арисака?

— Я просто думаю, что японский патрон-то вдвое дешевле — насчет "захватнических" планов я решил пока не делиться.

— Так к "Монтекристо" патрон вообще, почитай, бесплатный, жалко что к винтовке не годится — засмеялся Володя.

— А что, Арисаковский патрон тоже не подойдет сюда?

— Так там же гильза совсем иная. Полурантовая, и короче. Можно, конечно, и под японский патрон винтовку сделать, но тогда придется не только камору, но и магазин переделывать. Еще экстрактор, еще… нет, сделать можно. Если нужно, то до зимы я смогу образец показать. Только в серию ее ставить — это ж сколько оснастки-то переделывать!

— Переделывать не надо…

То, что патроны от "Арисаки" к моим пулеметам не подходят в принципе, было для меня именно шоком: получалось, что на каждый пулемет патронов у меня всего лишь на десять минут войны. Пришлось собирать по этому поводу специальное совещание, на котором я выяснил, что дешевле и пулеметы новые заказать чем переделать существующие.

В "прошлый раз" шведские винтовки под этот самый "норвежский" патрон в войне поучаствовать не успели, и о том, что патроны разные, я так и не узнал. А в этот раз просто так случилось что мой заказ у Хочкисса оказался до того, как пулеметы заказали японцы, но уже после шведского заказа — и получилось то, что получилось. В конце концов можно было бы и пулеметы новые заказать (хотя не факт, что до войны заказ был бы выполнен), но ведь автоматическая винтовка тоже под "шведский маузер" была разработана и уже выпуск их начался. Так что вариантов у меня было очень мало.

То есть, честно говоря, вариант вообще был один — делать патроны самому. Вот только как их делать, у меня не было ни малейшего представления. Во Владивостоке, правда, небольшой патронный завод уже строился — но он должен был выпускать эти патроны по сто тысяч в месяц, меньше даже, а мне нужны были миллионы. Поэтому был собран "большой инженерский совет", на котором всем и был задан один простой вопрос: "как быстро и дешево делать миллионы патронов". Причем не через пару лет, а через несколько месяцев…

Оказалось, что проще всего решается вопрос с капсюлями: Камилла сообщила, что если использовать нитро-чего-то там свинца, то пара человек сможет закапать высыхающую пасту с этой дрянью в десятки, если не сотни тысяч капсюлей в сутки. После уточнения деталей был назначен "ответственный" из числа молодых химиков, которому предстояло построить заводик по производству хотя бы полусотни тысяч изделий в сутки, силами трех смен по пятьдесят работников. Евгений Иванович сказал, что вырубной пресс для изготовления самих капсюлей из фольги он вообще за два дня поставит: всех-то дел там было изготовить простенькие пуансон и матрицу для очередного небольшого пневмомолота, которые в Харькове Чаев теперь выпускал уже по два-три в сутки.

Немногим сложнее (многим, но не фатально сложнее) оказалось производство пуль. К тому же сами пули я уже умел выпускать, для переоснащения манлихеров "корейской гвардии" их делала небольшая мастерская под Хабаровском. Устроить "большую мастерскую" было тоже делом недолгим: все нужные станки производил Чаев, так что требовалось лишь оснастку под новый калибр изготовить.

Самое сложное оказалось (внезапно!) изготовить гильзы. Технология-то очень простая была, даже во многих книжках описана. Вот только нужно было много специальной латуни под названием "томпак", которая хорошо вытягивалась. Шайбы из этой латуни нужно было вытягивать в гильзу шесть, а то и восемь раз — причем после каждой вытяжки заготовку нужно было отжигать. Потом нужно было гильзу аккуратно обрезать, зачистить, еще что-то сделать… На Тульском заводе одна гильза делалась больше четырех суток, и к ней прикладывали руки двадцать шесть человек. А в результате даже в Туле этих гильз делали меньше, чем нужно было только мне — при том, что народу там работало очень много.

Однако самым паршивым было то, что станки для выделки гильз можно было купить — как я уже один раз сделал, но с поставкой нужного из числа хорошо если через год, а война, если я ничего изменяющего историческую картину не натворил, начнется через полтора — но станки не только купить надо, а и куда-то поставить. Да и рабочих научить на них работать. Про ожидаемую дату войны я инженерам не сообщил, но желаемые сроки начала производства очертил — и, как только первые два вопроса были решены и речь перешла к гильзам, энтузиазм угас: все знали, как гильзы делать, но никто не представлял, как начать производство через три месяца. Не говоря уже о том, что к вопросу "где взять томпак" мы еще даже не подступили.

— Ну, несколько изменим постановку задачи, — нарушил я воцарившуюся тишину. — Насчет томпаковых гильз все всё знают, и знают, что их много делать у нас не получается. А как насчет стальных?

— Стальные заржавеют — мрачно проинформировал меня Бенсон. Занимаясь, среди прочего, и зарядами к минометам, он бумажные американские гильзы изучил — а те, с жестяным донцем, хотя и луженые были, но уже слегка поржавели на закраинах.

— А вот черненькие такие, к монтекристо, они же тоже стальные? И не ржавеют, не так ли?

— В принципе можно и так, там фосфатное покрытие используется, но все равно без сала пушечного они долго не хранятся. Да и с салом недолго — уточнил кто-то из присутствующих отставных офицеров.

— Мне долго и не нужно. Полгода достаточно будет, ну, год — совсем хорошо.

— Тогда можно и стальные делать…

— А стальные можно проще сделать — вмешался Саша Белов, — если сразу из горячего железа штамповать стаканы по диаметру гильзы, то потом их можно не вытягивать, а на оправке, как трубы, раскатывать…

Белов в трубопрокатке еще сейчас собаку не съел, но после довольно бурного обсуждения присутствующие согласились, что в принципе идея неплоха. И только Чаев ехидно заметил:

— И сколько же таких прокатных станков понадобится, чтобы за месяц хотя бы миллион гильз сделать?

К счастью, нужное слово я знал, и его произнес:

— Один, один потребуется станок. Только немного необычный…

Следующую неделю я провел в обществе Евгения Ивановича. Забавная была неделя.

В "день первый" Чаев просто слушал, и с его губ практически не сходила снисходительная улыбка. На второй — улыбка исчезла, сменившись настороженной озабоченностью. Два последующих дня мы сидели бок о бок, рисуя в большой тетради различные наброски. Вырывая друг у друга карандаши, зачеркивая нарисованное и рисуя снова. А три последующих дня — крутили ручку арифмометра, листали справочники и каталоги, строили таблицы и графики.

Наконец Евгений Иванович подвел черту под нашим "творческим общением":

— Выходит, Александр Владимирович, что возможно уложиться в четыреста без малого тысяч рублей и за полгода станок построить. Если ничего непредвиденного не случится.

— На непредвиденное еще сто тысяч положим, а станков будем делать сразу два — ведь выходит, что времени на два станка потребуется столько же, сколько и на один, так?

— Разве что рабочих потребуется подыскать, там же оснастки, оправки те же, высокой точности много сделать потребуется. А это дело не быстрое, вряд ли в тот же срок уложиться получится.

— Ну оснастку-то и на стороне заказать несложно. А для надежности сразу три комплекта закажем, у шведов, немцев и в Америке. Надо успеть.

— Вы знаете, Александр Владимирович, первый раз встречаюсь с хозяином завода, который хочет не подешевле, а побыстрее. Если бы не знал, как вы с авто выпуск придерживали, подумал бы, что не в себе вы малость.

— А сейчас так не думаете?

— Сейчас — нет. Сейчас я думаю, что вы лучше всех знаете, как эти затраты окупятся, если в срок все сделать. И все, что можно, сам сделаю, чтобы в срок уложиться.

Глава 23

Василий Васильевич Блогов внимательно наблюдал сквозь стеклянную стену, как трое рабочих затаскивали через шлюз громоздкий котел. Шлюз находился на противоположной стене "стеклянной комнаты", и рабочие спинами закрывали дверь — но Василий Васильевич не волновался по поводу возможных ошибок: там, напротив него, стоял и следил за рабочими другой инженер, Сергей Викентьевич Апушкин. Объединяло инженеров то, что при встрече с каждым из них хозяин завода — молодой парень — широко улыбался.

Впрочем, не только это: оба приняли очень странное предложение поработать (хотя и за невероятный оклад жалования) на весьма странном заводе в какой-то дыре — а теперь, глядя, как эта "дыра" быстро превращается в город-сказку, оба радовались тому, что получили эту работу. И оба, по большому счету, не совсем понимали, зачем они ее делают…

Рабочие закрыли шлюз и теперь уже Блогову предстояло контролировать правильность выполнения всех операций. Однако многомесячные "тренинги", как именовал обучение англоязычный хозяин, дали результаты вполне положительные: рабочие аккуратно подсоединили шланги высокого давления к котлу с расплавленным алюминием, закрепили горловину слива на кокиле, открыли клапан. Всё исполнили верно, и даже немного быстрее установленного времени. А теперь доставали из форм горячие еще детали, вставляли заглушки и закрепляли их на станке-качалке, быстро макающем детали в ванну с расплавленным алюминием…

К Василию Васильевичу подошел Сергей. Это была их давнишняя шутка: сорокашестилетний Апушкин именовал двадцатипятилетнего Блогова исключительно по отчеству, сам же принимал обращение по имени:

— Ну что, Васильевич, думаю, что смысла особого в нашем надзоре более нет. За последнюю неделю ни одной ошибки не сделали.

— Конечно. Мне временами кажется, что после полугода этих "тренингов" и медведи все без ошибок сделали бы, — ответил Блогов, когда они уже шагали в механический цех.

— Вряд ли: медведи расплавленных металлов всяко побоялись бы. Но я всё же не понимаю: зачем делать столь сложно? — Апушкин снова завел ставший уже традиционным разговор.

— А в лаборатории подтвердили, что силумин быстро окисляется.

— Конечно окисляется! Эта отливка, работая вечно в масле, годков так через десять даже блестеть перестанет! Волков что, собирается выделывать вечные двигатели?

— Не удивлюсь и такому, хотя думаю, что завод готовят для выделки чего-то иного. Зачем бы в противном случае в городишке этом инженеров заводить больше чем в Калуге?

— Вижу, давненько Вы в Калуге не были, там на заводе Гаврилова, говорят, инженеров уже за полста работает. Но возможно что Вы и правы: нынче утром приехали архитекторы от Мешкова, говорят, что будут ставить еще два инженерных дома. Также сказывали, что на неделе и от Васильева едут, ставить для Загоскина целый "Криогенный институт". Да и театр…

Это хорошо, когда есть на кого положиться. Потому что в противном случае всё пришлось бы делать самому. Однако и в совсем не противном случае пришлось: чаще сделать что-либо именно самому означает крупно сэкономить. А когда денег мало, это становится очень важно.

В октябре снова пришлось ехать в Штаты — уж больно много требовалось купить именно за океаном. Например, медь. Вот взять, к примеру, винтовочную гильзу — как ни крути, а весит она двадцать пять грамм, в основном именно меди: стальная гильза у Чаева пока не "пошла", уж слишком "нестабильным" оказался материал: каждая плавка стали слишком сильно отличалась от других. Миллион гильз — уже двадцать пять тонн. А у японцев армия, если мне память не изменяет, триста тысяч человек, и на каждого нужно потратить не меньше тысячи патронов. То есть, семь с половиной тысяч тонн меди. А ведь медь нужна и для пуль, и для пушечных гильз, и для много чего еще. Тот же кабель делать… Необходимо купить миллион пудов меди — за три с половиной миллиона долларов. А такой контракт подписывать с клерком никто не будет.

Хорошо, что поставщиков этой меди искать не пришлось: оказалось, что Генри Роджерс ещё и в медной промышленности не последний человек. Настолько не последний, что шестнадцать тысяч тонн меди было отгружено в мой адрес через неделю. Точнее, в адреса: половина отправилась в Ростов, а половина — сразу во Владивосток.

Сто тысяч тонн стального листа для автомобилей — это дополнительная пара миллионов, а ведь нужен и другой лист, для кораблей. Ещё — трубы, профили… Генри (опять Роджерс, он, оказывается, и от Карнеги смог "унаследовать" его стальной бизнес) подписал общий контракт на семь миллионов. И разнообразные станкостроительные фирмы — еще почти на тридцать.

Забавно: металл у американцев стоил почти в полтора раза дешевле, чем в Европе (и вдвое дешевле, чем в России). А станки — на четверть дороже. Но американцы их делали раза в два, а то и в три быстрее, чем европейцы. И не спрашивали, зачем — так что "под шумок" я заказал и небольшой такой заводик по производству азотной кислоты. С двумя аммиачным реакторами, которые проходили под видом "газосушильных колонн". К ним требования были как к пушечным стволам, но янки никаких вопросов не задали.

Впрочем, закажи я пушки — то, думаю, было бы то же самое. По крайней мере заказ "единых патронов" к крупповским семидюймовкам они восприняли спокойно. А смысл закупать снаряды не в Германии был большой: немецкий снаряд вместе с гильзой и зарядом стоил восемьсот марок (то есть триста семьдесят шесть рублей), а американский — всего шестьдесят два доллара (сто двадцать четыре рубля). Правда американцы снаряды поставляли пустые и без взрывателя, гильзы тоже были хоть с капсюлями, но без пороха — но тол в снаряды запихивать на Родине специалистов хватало, да и взрыватели имелись, так что готовый боеприпас обходился мне менее чем в двести рублей, а на десяти тысячах снарядов экономия получалась чуть меньше двух миллионов рублей.

Самым забавным оказалось то, что на этой же фабрике удалось купить и оборудование для изготовления пушечных гильз. Не новое, да и делать на нем можно было гильзы разве что для пушек Барановского, до двух с половиной дюймов диаметром — но на безрыбье и такой рак сойдёт. Тем более, что вместе со станками я "купил" и рабочих: их сразу по демонтажу цеха уволили, а я тут же предложил двухлетний контракт. Не всех, с дюжину человек — но они пообещали, что уже через месяц после прибытия в Россию продукция пойдет, по сотне гильз в день. Пушек Барановского у меня пока не было, и вряд ли будут, но можно делать гильзы и к двухдюймовкам катеров береговой охраны. Вообще-то запас снарядов для них был закуплен приличный, но если война случится, то дополнительные снаряды лишними не будут. Заодно и отечественных рабочих обучить получится.

Домой удалось вернуться лишь в конце февраля — правда, возвращался я не один. Вместе со мной в Царицын приехал и Вилли Форд — он еще не успел устроиться на работу и предложение возглавить американский автозавод принял с восторгом. Конечно, теперь ему месяца три предстояло осваивать новое производство, но при таком энтузиазме, думаю, проблем не будет…

У Форда не будет.

Когда я вошел в квартиру, Камилла встретила меня с каким-то испуганным выражением лица:

— Саша, там к тебе приехали, говорят — родственники, за наследством.

— Очень вовремя. А подождать, пока я, скажем, помру, они не могли?

— Нет, за наследством Николая Владимировича…

— Где они?

— В городе, в "Столичных номерах" остановились. Я хотела им у нас погостить предложить, но они отказались: хотят, сказали, рядом со своим адвокатом быть.

С адвокатом — это интересно. Очень — и назавтра я этого адвоката у себя в конторе и встретил. Вместе со статным мужчиной, представившемся как Александр Николаевич Волков. Мой дядя.

— Я приехал, чтобы вступить в права наследства, — практически с порога заявил "дядя". — И, откровенно говоря, желал бы исполнить все формальности как можно скорее, поскольку не хочу задерживать покупателей.

— Боюсь, что вы находитесь в заблуждении. Ордена Николай Владимирович завещал передать внуку, то есть, как я понимаю, вашему сыну. Он же, узнав о том, что я намереваюсь из квартиры деда сделать памятный музей, официально передал их мне. Бумаги должным образом оформлены. В любом случае орденские знаки Империи не подлежат продаже. Что же до денег, то их, насколько я знаю, Николай Владимирович отправлял опять же внуку — ну те, что не тратил сам.

— Меня не интересуют ордена и подобная мелочь. Не старайтесь заморочить мне голову!

— Речь идет о иной собственности, — включился в разговор адвокат. — Насколько нам известно, Вы являетесь в настоящий момент управляющим пароходства Николая Волкова, судоходного канала, а так же "Компании зимних перевозок". Речь идет именно об них, и мы желали бы немедленно получить доступ к документам указанных компаний. Несомненно, Ваша работа тоже будет должным образом вознаграждена, но отныне размер этого вознаграждения мы будем определять сами. И должны предупредить заранее, что Вам, вероятно, придется искать себе другое место — все эти компании будут в ближайшее время проданы другим владельцам.

— Ну что же, спасибо за столь своевременное предупреждение. Я обдумаю ваши предложения…

— Только сначала озаботьтесь передачей бумаг, — даже не произнес, а взвизгнул "дядя".

— Вынужден вас разочаровать…

— Если вы немедленно не передадите бумаги, то мы будем вынуждены привлечь полицию!

— Вероятно, мне придётся Вас огорчить. Николай Владимирович не был никогда владельцем указанных Вами компаний. Как раз он и вёл управление, будучи директором этих предприятий. Получая, разумеется, определённое жалование — но, как я уже говорил, эти деньги уходили внуку. Те же накопления, которые у него оставались на момент его смерти, были потрачены — в соответствии с последней волей — на памятник. Копию завещания и выписку из расчётной книги вы можете получить в канцелярии, бесплатно — я распоряжусь. А теперь — прощайте, надеюсь с вами больше никогда не встретится.

— Вы думаете, что мы поверим в эту идиотскую сказочку?

— Верить или не верить — дело ваше. А теперь — убирайтесь!

Наверное, если бы "дядя" пришел в другой день, когда у меня настроение было бы получше, или просто хотя бы выразил скорбь в связи с утратой отца, то и разговор мог бы сложиться иначе. А так… Интересно, что теперь мой кузен ко мне испытывает? Хотя — нет, не интересно. Я помню его как неплохого русского офицера, и, в общем-то, человека неплохого — пусть он для меня таким и останется. А "дядя"… Через два дня ко мне заехал Василий Евгеньевич Воскресенский — уездный судья — и рассказал, что "дядя" (уже в сопровождении супруги) попытался подать иск в суд "о присвоении наследства". Суд иск, естественно, не принял, так как уж кто-кто, а "законники" очень хорошо знали, что и кому принадлежит. И — в компании с кем. Но осадок остался неприятный…

Впрочем, долго я об этом не думал: некогда было. В Царицынском Инженерном институте началось обучение будущих инженеров страшному колдунству под наименованием "черчение" — и я — как "отец-основатель" данного заведения, посетил "чертёжный кабинет". Кабинет, конечно, внушал — и спроектировавший здание Васильев (поскольку здание относилось в "производственным") им заслуженно гордился. Еще бы: три шестиметровой высоты этажа, сплошное окно высотой в шестнадцать метров и шириной в восемьдесят. А внутри — столы, столы, столы… Именно столы: после завершения "торжественной части" я напряг заводскую техническую библиотеку и уже через час выяснил, что вершиной современной чертежно-технической мысли сейчас является рейсшина. Вот только напрягал я своих библиотекарей, за языком не очень следя, и в результате Херувимов, явно втихушечку покручивая пальцем у виска по моему поводу, занялся поиском очень специфического "специалиста".

К моему удивлению, специалист нашелся в родном Отечестве, причем — совсем рядом, в Саратове. Правда, какой-то худосочный, причём не в смысле телосложения, а в смысле образования. Впрочем, сойдет и такой, ведь ему предстояло "воплощать" полностью "моё" изобретение. Мозги же напрягать пришлось мне…

В результате "напряжения мозгов" у меня появилось первое в моей системе "столичное" предприятие. Правда, не в Петербурге, а в Москве, но Москва-то — тоже столица. Причем не "бывшая", а именно действующая: царей-то на царство венчали именно в Москве — и статус у Москвы никто не отменял. Что было для моих целей не очень хорошо, цены на недвижимость не радовали. Но повезло: у Брестского вокзала (бывшего Смоленского и будущего Белорусского) удалось купить здания кордегардии (бывшей городской "таможни"). Внешне домики напоминали мне Большой театр (только поменьше, и колонн лишь шесть), но внутри — казарма-казармой. Что тут было до меня — не в курсе, наверное какое-нибудь московское "присутствие" вперемешку со складом. Но Илларион Иванович "попросил" — и домики у Триумфальной арки я получил, причём за сумму более чем приемлемую.

Заодно — уже самостоятельно и за сумму намного менее приличную — выкупил и стоящий за левой (если смотреть от центра города) кордегардией дом. Жилой, но жильцов — арендаторов просто выселили под предлогом "аварийного состояния дома". Откровенно говоря, дом и в самом деле был почти развалиной. На ремонт был подряжен известный в Москве архитектор с простой московской фамилией Дриттенпрейс, а пока Пётр Александрович приводил здания в божеский вид, я приводил в божеский вид будущего директора создаваемого завода.

Персонаж попался колоритный. Потомственный дворянин в фиг знает каком колене, он мог часами рассказывать про своих двух двоюродных прадедов — Георгиевских кавалеров. Получивших кресты одновременно, за одну и ту же битву. Вот только никаких дополнительных подробностей жизни знаменитых родственников он не знал, да ему и не нужно было. Образование у него было — Саратовскую гимназию закончил. Был и "руководящий опыт", а так же "технические навыки": на хлеб Фаддей Семенович зарабатывал на мельнице Бурова, в должности помощника сменного мастера…

Впрочем, следует ему отдать должное: учился он яростно, слова иного не подобрать. Несмотря на солидный тридцатишестилетний возраст не стеснялся просить объяснений непонятного у девиц — слушательниц "бухгалтерских курсов", которые Мышка устроила при институте, а невзирая на хотя и забавную, но "дворянскую" спесь — вникал в детали металлического производства, излагаемые рабочими "модельного цеха". В результате директор из него получился. Не "гений всех времен и народов", но вполне моим требованиям отвечающий — и уже в конце апреля "Завод чертежного инструмента Кульмана" приступил к выпуску одноименного агрегата.

Ну а я занялся решением "мелких проблем" пресловутой "концессии на Ялу". В основном — пока технических.

Мое обещание "взять на себя техническое обеспечение проекта" вовсе не подразумевало, что я просто отдам деньги, а концессионеры их потратят на всякие свои нужды. В нашем соглашении подразумевалось, что мной будет обеспечена добыча леса в нужных объёмах по взаимоприемлемым ценам, а уж способы и методы рубки и доставки дерева будут всецело моей заботой. "Нужные объёмы" на текущий год оговаривались в полмиллиона кубических саженей, а "приемлемой ценой" Балашов — крупнейший русский лесопромышленник — считал полтинник за сажень. Исходя из этого предполагалась и заработная плата корейских лесорубов: тридцать копеек в день — если корейцы будут лес рубить по двенадцать часов без перерыва.

Понятно, что при таких расценках большой любви и согласия с трудящимися массами достичь трудно — но ведь приходилось учитывать и затраты на вооружённую охрану, необходимую, чтобы "труженики" не разбежались. А охрана — дело дорогое, затратное — ну и как лесорубам больше денег-то выкроить?

Но мне очень на руку было то, что Иван Петрович был человеком хорошо образованным, солидным бизнесменом, покровителем искусств — так что вполне согласился с моим предложением "получать лес готовым", а уж сколько я буду платить лесорубам и как заставлять их работать — на такие детали внимания более не обращать.

Понятно, что малогабаритный кореец — далеко не богатырь Пересвет, и даже не пресловутый канадский лесоруб. И при использовании "малой механизации" в виде топора в день может свалить разве что пару лиственниц или два-три кедра. А в среднем — с учетом времени на обрубку веток и подготовку ствола к транспортировке — у корейца с топором получалось добыть как раз одно дерево. Но если взять корейца не с топором…

Мотор, названный мною "МП-120", стал моей гордостью. Еще бы, впихнуть в семь килограмм двухцилиндровый двигатель, редуктор и всю прочую обвеску — это непросто. Особенно непросто, если мотор четырехтактный. Я слышал, что двухтактный при том же объеме получается мощнее, но гораздо менее экономичный. Не знаю, но этот мотор делался вовсе не для экономии топлива: просто я не знал как на самом деле устроен двухтактник.

Чтобы влезть в семь кил, пришлось блоки цилиндров с радиаторами и головки делать алюминиевыми, точнее — силуминовыми, а потом запрессовывать собственно цилиндры из лантанового чугуна со стенками в полтора миллиметра. Вдобавок силуминовые отливки еще плакировались чистым алюминием, чтобы не ржавели — непростой моторчик получился, очень не простой. Настолько непростой, что для изготовления этого чуда пришлось выстроить даже специальный заводик, хоть и небольшой, но с самыми квалифицированными рабочими.

Секретный такой заводик: я его "спрятал от врагов" в Тотьме. При том, что Тотьменский механический завод стал у меня первым, на котором работало сразу десять инженеров. Хорошо "спрятал": с учетом потребностей поставленной в городе электростанции пришлось строить весьма немаленькое углехранилище и на Сухоне собирать сразу четыре доставленных из Царицына в Вологду новые, пятисоттонные "амазонки". А Курапову пришлось строить угольные причалы и в Тотьме, и в Вологде — и на все подготовительные работы было нанято почти десять тысяч человек.

Думаю, что если бы этот завод ставился где-нибудь в Казани, Нижнем Новгороде или даже в Москве, то на него бы точно никто особого внимания не обратил. А когда в городишко с пятью тысячами населения через полстраны тащится электростанция на двенадцать мегаватт (вдвое больше, чем в Москве), и к тому же в Вологде ставится угольная станция, вмещающая топлива больше, чем город потребляет за год — то на это не обратить внимание сложно. Оставалось только в "Московских ведомостях" объявление поместить "требуются секретные рабочие на секретный завод"…

Однако то, что объявления я все же там не разместил, похоже, помогло: Линоров ажиотажа среди спецслужб "потенциальных противников" не заметил, хотя и старался. Меня же удивило то, что и среди отечественных инженеров ажиотажа особого не было: несмотря на безумно высокое по нынешним временам жалованье наплыва соискателей на заветные должности не случилось. Впрочем, Херувимов вместе с Евгением Алексеевичем задачу подбора персонала все же решили.

Десять инженеров на сто двадцать рабочих — это овердофига, но что делать? В смысле, и этот десяток с проблемами едва справлялся. А проблем — чисто технологических — было тоже "овер". Чтобы наладить алюминиевое литье (из закупленного в Америке металла), пришлось быстренько "изобрести" вакуумные электродуговые печи (не мне — инженеры просто "творчески переработали" нынешнюю американскую конструкцию) и наладить разливку металла в формы в бескислородной среде (что было уже полностью заслугой отечественных специалистов). Проще говоря — в аргоне, для чего, понятное дело, этот аргон пришлось тоже получить где-то. В принципе, это несложно: в атмосфере вокруг нас этого аргона много, целый процент… но это — в принципе, а мы-то в России, причем в той, которую мы все, в едином порыве… Однако "волшебное слово" я знал, а придумать, изготовить и запустить в эксплуатацию этот самый турбодетандер — разве это задача для настоящего инженера? В итоге, конечно, от аргоновой идеи пришлось отказаться и остановиться на азоте: выжигать кислород углём и вымывать углекислый газ водой вполне хватало.

На все эти мероприятия по подготовке производства в Тотьме ушел год с небольшим и четыре с половиной миллиона рублей. Но цель, как говорится, оправдывает средства. И уже осенью вырабатываемая продукция начала быстро-быстро возвращать вложенные средства.

Один кореец с топором в день нарабатывает бревен на тридцать копеек. А вот два корейца с бензопилами за тот же день нарубают дров уже на тридцать рублей — и радуются, получая за этот героический труд по два рубля. Двести корейцев успевают за день заработать для меня две с половиной тысячи рубликов, а только на Тумангане к осени планировалось запустить четыре "леспромхоза" по две сотни лесорубов в каждом. Ну, не то чтобы планировалось — очень хотелось, но пока Тотьменский завод в сутки делал всего лишь две бензопилы, и всё свободное время мне приходилось посвящать размышлениям по поводу увеличения производства столь нужного в хозяйстве инструмента.

Самый простой вариант — делать мотор чугунным или стальным — не прокатывал. Пила (обозванная из ностальгических соображений "Дружбой") и так получилась весом почти в пуд (при полной — на два литра — заправке маслом и бензином), а "чугуниевый" мотор вместо семи килограмм потянул сам по себе на пуд — без масла, без бензина и даже без пилы. Вдобавок он еще и перегревался. Стальной не перегревался: более "густой" радиатор справлялся с охлаждением, но вот при науглероживании внутренности цилиндра девяносто процентов заготовок отправлялось в брак — и выпуск моторов получился бы ниже, чем алюминиевых. Да и одиннадцать килограмм на одном моторе всё равно было многовато. Так что упор делался на тупое расширение производства и обучение новых рабочих. Небыстрый путь — но другого видно не было.

Впрочем, польза от экспериментов с "менее высокотехнологичными" моторами была: "отходом исследовательского процесса" стал стальной одноцилиндровый моторчик на семьдесят пять кубиков мощностью почти в две лошадиные силы. С чугунной гильзой цилиндра, весом килограмм в десять — и ставший основой небольшого и недорогого мотоцикла. Эти моторчики должны были выпускаться на новом заводе, который по старой памяти начал строиться в Коврове. Сами же мотоциклы планировалось выпускать в Филадельфии: там и с сырьем попроще, и шины подходящие Дэнлоп выпускал.

Начать производство на обоих заводах планировалось в начале осени, и я очень надеялся, что инженеры, ответственные за строительство заводов, с делом справятся. Потому что самому заниматься этим вдруг стало некогда…

Глава 24

Николай Андреевич Малинин был человеком скромным и даже, в некоторой степени, богобоязненным. Во всяком случае жизнь он вёл не разгульную, да и работал больше за совесть, чем за страх. Труд же его был тяжёлым, и — что говорить — довольно неприятным для большинства людей, но Николай Андреевич относился к нему уважительно: ведь кто-то и тут должен работать. А уж коли судьба именно его сюда направила — то так тому и быть.

Вот это уважительное отношение к работе и нравилось начальству. Поэтому и вниманием Николай Андреевич обижен не был, да и чинами его не обходили. Сверх меры, да до выслуги — нет, этого не было, а если срок вышел да нареканий не имеется, так почему бы и не поощрить работника?

Поощрения — поощрениями, но своё мнение о начальстве Николай Андреевич имел. Хотя и старался держать его при себе — не потому, что боялся этого самого начальства, а потому что понимал: мнение сие вполне может оказаться ошибочным, ведь оттуда, сверху, видны многие вещи, снизу недоступные, а потому и суждения о распоряжениях могут оказаться неверными. Вот, например, последнее…

Начать с того, что никогда еще за все время работы он никогда не получал от начальства столь подробной инструкции: пойти туда-то, открыть то-то и взять перечисленное ниже. Обычно указания были куда как более общими. Но — главное — в них никогда не отмечалось, что после выполнения задачи всё прочее решать будет какой-то шпак, а сейчас ему, полковнику жандармерии сам министр особо оговаривал, что после изъятия определенных бумаг и непременного ареста лично подозреваемого всеми прочими действиями губернской жандармерии будет руководить какой-то приезжий купчишка. Ну да, купчишка не из последних, но всё же!

Николай Андреевич с указанием Вячеслава Константиновича был не согласен категорически, но полковник Малинин выполнил приказ министра фон Плеве буквально — и теперь, сидя в уютном автомобиле, лишний раз хвалил себя (и про себя) за проявленную сдержанность. Тем более похвальную, что купчина-то оказался не матёрым промышленником, коих полковнику за время работы удалось повстречать немало, а вообще юнцом…

Вот только сейчас в глазах этого юнца жандарму вместе с какой-то смешинкой привиделась и житейская мудрость, свойственная людям гораздо более взрослым. Хотя вопрос, заданный ему как бы мимоходом, оказался весьма неожиданным:

— А Вы, полковник, читали Энгельса? Или Маркса — тех самых, и последствиями идей которых так усиленно боретесь?

— Доводилось… отрывками, конечно.

— А надо бы Вам повнимательнее к этой писанине отнестись. Сейчас поясню, — добавил он, поворачивая какие-то рычаги автомобиля. — Насчёт писанины. Видите ли, полковник, эти студиоузы, начитавшись всякой зарубежной дряни, мнят себя героями — и в таковом качестве готовы на любую гадость. Министра вон убили… а пресекли мы подобных деяний уже как бы не сотни. Проблема в том, что мы одних пресекаем, а другие, на первых глядя, тоже хотят в герои пойти. И при таком раскладе этих "героев" всяко будет получаться слишком много, чтобы за всеми уследить.

— И что же вы предлагаете? Казнить их сразу?

— Ну зачем же сразу-то? Даже хуже будет. Эти, извините за грубое слово, романтики и на смерть готовы. Не понимают, что смерть — это уже навсегда. Ну идиоты, однако в этом возрасте большинство людей идиотами выглядят. Да таковым и являются, что уж говорить. Но всё же выглядеть хотят именно героями. Это я к чему… извините великодушно, я на секундочку, — и молодой человек выскочил, чтобы купить у разносчика газету.

— Почитаю в дороге, мне ещё долго в поезде ехать, а газеты враз раскупают, — пояснил он. — Но вернувшись к героям, отмечу, что как раз идиотами они выглядеть-то и не хотят. В герои-то каждый горазд, а вот в клоуны… Вы почитайте Энгельса того же, Маркса, я распоряжусь вам переводы верные прислать. Не из любопытства почитайте, а по делу. Ведь эти, извините за бранное слово, социалисты, прямо пишут: народам России жить на Земле не нужно, а нужно их уничтожить. Нас, стало быть, уничтожить, русских, татар, грузинов и прочих калмыков — и всё потому, что народ наш дик, настолько дик, что никак не желает кормить всяких зарубежных банкиров. И моё мнение — вот эти писульки идейных отцов нынешних марксистов следует не просто запрещать, а, напротив, публиковать во всех газетах. С соответствующими разъяснениями, конечно. Тогда в народе само слово "социалист" станет синонимом "душегуба", что уже хорошо. Но — мало, нужно вдобавок кампанию провести, выставляющую отечественных идиотов-социалистов именно идиотами. Ведь сами знаете, большинство же из них не злыдни, а как раз идиоты и есть.

— Забавная точка зрения…

— Наверное. Но она работающая. Я ведь и сам не старик, знаю — нет страшнее для молодого человека и обиднее случая, чем идиотом прослыть. А посему опять рекомендую, настойчиво рекомендую: и сами почитайте социалистов этих, и для сотрудников правильные материалы подготовьте. А ежели допрос социалиста случится, не стращайте его. Напротив, жалейте и высмеивайте. Причем жалейте его как жалеют дурачка деревенского — впрочем, без мягкости. Виноват — отвечай. По дурости виноват — твоё горе, все равно отвечай. Я как раз хотел об этом и рассказать. Кстати, мне до поезда еще часа два ждать, если чаем напоите — я вам столько примеров забавных и поучительных расскажу! Желаете выслушать?

После того как не стало деда, моё положение "в обществе" претерпело существенные изменения. Главным образом потому, что теперь мне стало просто "не за кого прятаться", и до ширнармасс дошло наконец, что некто А. Волков на самом деле очень богатенький буратина. Суммарно мое состояние оценивалось приблизительно в двести с лишним миллионов, и возникла масса желающих поделиться с собой моими капиталами.

Пока что прямых попыток отъёма собственности не случалось, но "намёки" уже звучали. И я предпочёл к таким намёкам отнестись со всей серьёзностью. В Саратовской губернии Мещерский попытки наезда пресекал довольно жёстко — всё же ему, как губернатору, от меня пользы было гораздо больше: я и школы строил, и народ "успокаивал" регулярными подкормками. А князю Мещерскому выгоды политические были важнее шкурно-финансовых. Вдобавок Борис Борисович человеком и сам был сильно небедным, так что если что и брал, то отнюдь не с меня. Мелкие же "любезности" типа УАЗика (получившего, наконец, личное имя "Чайка") и он, и я воспринимали как обычную производственную необходимость. Борис Борисович даже оформил "козлика" не как личную, а как губернскую собственность. Сменивший Мещерского Энгельгардт "традицию поддержал" — благодаря пояснениям Бориса Борисовича, который "на общественных началах" уже продолжал "нести знания в массы", курируя народное образование на Саратовщине.

Но в других губерниях народ ещё не понял, что я "делиться" не собираюсь. Я вполне был согласен в Тамбове платить "квартирный" налог (хотя по закону жилье для фабрично-заводских рабочих им и не облагалось) — всё же у меня рабочие жили не в казармах, а именно в квартирах. Да и сумма двести восемьдесят рублей в год была вообще неощутимой. Но вот когда Иван Александрович Гуаданини — городской Голова Тамбова — возжелал подарить своему сыну Юре тридцать процентов акций вновь учреждённого (им, конечно же) "Тамбовского металлического завода", причем всего лишь за возможность приобретения лежащего за Тимофеевским заводом пустыря в шесть десятин, мне это не понравилось. Причем больше всего не понравилось, что желание свое Глава высказал даже не намёком, а нагло ухмыляясь мне в лицо:

— Вам не повезло немного, мой сын как раз давеча этот пустырь и купил. Зачем ему он понадобился — я про то не ведаю, но по всему выходит, что без него вам заводик свой не расширить, так что соглашайтесь. Да и по справедливости ведь выходит: ваш-то заводик нынче от силы в тысячу саженей, а прирастет размером как бы не в дюжину раз, так что треть — это еще и немного…

Да, дорогой Глава, мне такие идеи удовольствия не доставляют. И никаких "совместных предприятий" я учреждать не буду. Впрочем, труд для моей пользы — он облагораживает, поэтому стоит постараться и направить жаждущего моих денег на путь более истинный. Правда, свои старания я отложил на некоторое время — был занят на Дальнем Востоке, но все же попросил Водянинова навести определенные справки.

Идея пожаловаться на Гуаданини тамбовскому губернатору со смешной фамилией Ржевский мне и в голову не пришла. По "прошлому опыту" я уже знал, что Сергей Дмитриевич дело делал, но без особого фанатизма, а главное — никому не мешал "делать свои дела" принципиально, так как искренне думал, что тем способствует "процветанию губернии" путем роста её, губернии, богатства (о том же, что это способствует его личному богатству, у него и повода сомневаться не было). Соваться же к Императору по такому делу — и вовсе безумие. Государь наш такой мелочёвкой не занимается.

Ну да я не Государь, мне сам бог (или кто тут за него, Фёдоров, который меня сюда доставил?) велел заниматься "мелочёвкой". Но, так как у одного меня рук и голов маловато, чтобы всё делать самому, велел привлекать к делу и квалифицированных помощников.

В "той жизни" у Линорова имелся очень странным помощник. С фамилией де Фонтене де ля Гюярдьер и по имени Андрей Павлович. Происходя из не очень богатой (или очень небогатой) дворянской семьи из Брянска, этот Андрей Павлович особо вопросами собственного материального благополучия не интересовался — на неотложные нужды организма средств у него хватало. А вот в части поиска приключений на филейную часть у него в Орловской губернии равных не было — да и, если подумать, и во всей Империи таких поискать надо было. Причем "приключениями" он занимался исключительно в поисках адреналина: так, однажды его полицейские задержали на выходе из городского банка. В два часа ночи. И только утром выяснилось, что в банк он заходил только затем, чтобы в сейфе управляющего оставить чучело вороны на пружинке: "Представляете, как смешно будет — он сейф откроет, а оттуда ворона как выскочит!"

И это было далеко не самым "интересным" из его развлечений — но описания многих его "шалостей" попали в том числе и в жандармские архивы. Поэтому, когда Евгению Алексеевичу понадобился человек, способный незаметно проникнуть в некое охраняемое место, он Андрея Павловича нашел и с ним побеседовал, после чего у Линорова в штате появился новый "специалист". А сейчас я дворянина (кстати, тоже из второй части Книги) де Фонтане и так далее привлек уже самостоятельно. И не зря — когда я изложил Андрею свои намерения, он тут же предложил довольно трудновыполнимое, но очень интересное решение, причем "трудновыполнимую" часть взялся сделать самостоятельно. Подумав, я такое решение одобрил — ведь в случае успеха проблема решалась кардинально (причем — не только в данном частном её проявлении). Правда, если бы я заранее знал, к чему приведет эта "работа"…

Сергей Игнатьевич "разобрался" с Гуаданини (точнее, с его финансовым положением) всего за неделю. По даже самым предварительным данным выходило, что сей чиновник при окладе городского Головы четыре тысячи рублей в год умудрялся тратить в месяц тысяч по двенадцать — и при этом успевал и счет свой в банке увеличивать тысяч на семь-восемь. Конечно, у него был в Борисоглебске своя "книжная фабрика", а в поместье под Борисоглебском — и небольшой конный завод, но деньги городской начальник делал не там. Ему платили буквально все: от крупных купцов до рыночных торговцев и извозчиков, и Иван Александрович малостью сумм нимало не смущался. Там копеечка, здесь рублик — и уже хватает на дачу в тысячу двести десятин на берегу Черного моря под Сочи. Точнее, на ее содержание силами дюжины слуг, саму "дачу" Иван Александрович приобрел на "откаты" от строительства железной дороги до Камышина. Потому что "дачка" встала почти что в шестьсот тысяч, так что и содержать ее было недешево. Ладно, дачку я потом посмотрю. Может, мне ее дешевле содержать обойдется…

Однако собранной информации для суда было маловато: ну ведь не из казны же крадёт тамбовский Голова. Поэтому Водянинов стал копать дальше — и вот тут-то ящик Пандоры и открылся.

Гуаданини оригинален не был, коррупция в России цвела и пахла. Относительно честных даже губернаторов в ближайшей округе было человек пять: мне как-то очень сильно повезло и с Мещерским в Саратове, и с Арсеньевым в Перми, а с Пащенко в Пскове вообще общение было на грани чуда. Да и Энгельгардт тоже держался. Газенкампф, правда, говорят, брал изрядно, однако Сергей Игнатьевич по этому поводу только хихикал: все "взятое" астраханский губернатор тратил на содержание больницы и школ — да еще из своих туда же добавлял немало. А вот прочие… Причем меня больше всего удивляло, насколько они себя дёшево ценили. Ржевский позволял местным властям грабить и население, да и из казны подворовывать всего-то за полторы сотни тысяч, а Брянчанинов — вообще за пятьдесят-семьдесят тысяч в год. До губернаторов мне было не добраться, но устроить демонстративную порку мелким чиновникам было просто необходимо. Самым сложным оказалось найти подходящие документы, подтверждающие реальные взятки, а уж правильно их подать было моим делом — и, конечно, де Фонтене де ля Гюярдьера, который справился на отлично.

После того, как Андрей Павлович "зашёл" почитать личные бумаги в особняк городского Главы, я отправился в Петербург к новому министру внутренних дел. К новому — потому что я как-то забыл о необходимости всяческого противодействия социалистам и господин Сипягин нас скоропостижно покинул. Ну а с Вячеславом Константиновичем я тут уже был хорошо знаком по "совместной деятельности" в концессии, да и Линоров успел создать "позитивный образ" моей службы безопасности в жандармской среде. Фон Плеве, вероятно думая, что я к нему прибыл обсудить вопросы по концессии, принял меня безо всяких задержек, а когда я рассказал, что именно меня привело к нему, решил отреагировать очень активно: способ получения министерского портфеля ему явно не нравился.

Он дал "срочное поручение" тамбовской жандармерии, и Николай Андреевич Малинин (начальник жандармского отделения), направив своих людей, обнаружил у Юрия Ивановича Гуаданини не просто "запрещённую литературу", а детальные планы покушения как на самого Малинина, так и на губернатора Ржевского. И — намётки плана покушения на Самого Императора. В силу должностного положения родителя и серьезности обвинений "дело" было передано "под надзор" опять же Вячеславу Константиновичу, а по Тамбову прокатилась волна очень и не очень громких арестов.

Самым забавным было то, что самое веское обвинение де Фонтане, как я узнал несколько позднее, сфабриковал. Правда, удивительно простым способом: дописав всего лишь пару черточек на одной из страниц дневника Гуаданини-младшего. Видимо, заботливый сынуля мечтал расчистить отцу дорогу к креслу губернатора, не сообразив, что градоначальника в губернаторы вряд ли повысят именно в таком случае: ведь "покушения" планировались осуществить в самом Тамбове. Что же до Малинина, то полковник видимо успел насолить восемнадцатилетнему юнцу, проведя небольшую чистку тамбовской гимназии — и в "план на уничтожение" попало и его имя. Кем был тот самый некий Николай — одноклассником или соседом — для меня осталось невыясненным, но написанного хватило для нужного результата. Собственно, все эти "планы" юноши были чем-то вроде "интеллектуальной игры" небольшой группы тамбовской "золотой молодежи", но, будучи записанными в дневнике представителя оной, двумя штрихами превратились в абсолютно "неубиваемый" компромат. Нужный только лишь для того, чтобы "дело" было сразу же направлено на самые верхи Российского сыскного ведомства. А сам Иван Александрович через день после ареста сына убыл куда-то за границу.

Перед отъездом я все же успел его посетить, и даже договорился о том, чтобы он продал мне кое-что из недвижимости. Хотя поначалу Гуаданини меня принять не пожелал, но, после того, как я велел передать, что речь пойдет о жизни его сына, согласился на встречу:

— И что вы мне желаете сообщить относительно сына?

— Для начала я хочу сделать вам одно чисто коммерческое предложение. Вот тут я подготовил купчие, на ваше поместье, дачу, дом. Поскольку для их подготовки мне пришлось понести некоторые расходы, да и вы своим упрямством нанесли мне определенные убытки, я предлагаю вам небольшую скидку. То есть за всё я готов вам выплатить двести тысяч рублей. Соглашайтесь, ведь без этого вашего сына просто повесят. Да и по справедливости выходит: ведь в ином случае вы и вовсе ничего не получите.

— Да Вы наглец! Убирайтесь из моего дома!

— Если я уберусь, как вы необдуманно предлагаете, ваш сын, да и вы скорее всего тоже очень скоро будете болтаться в петле. А семья ваша пойдет по миру.

— Интересно, за что же моему сыну вы прочите петлю? За дурацкую юношескую шутку?

— Боюсь, что после убийства Николая Павловича Боголепова и Дмитрия Сергеевича Сипягина Николай Александрович подобных шуток не понимает. А особенно их не понимает полковник Малинин, поскольку имеет императорский рестрикт, чтобы подобных шуток не понимать. И тем более он их не поймет, если узнает вот про эти две бумажки. Посмотрите, Иван Александрович, тут ничего особо тайного или неприличного нет. Это — банковская выписка, говорящая, что некий Йосиф Гоц взял а банке пятьдесят тысяч наличными. А эта — о том, что некто Гуаданини следующим днем уже на свой счет и в другом банке пятьдесят тысяч наличными положил. Вот только племянник этого господина Гоца отбывает ссылку на Сахалине за заговор против Императора, а деньги сей господин получает в Англии, от лиц, которые наших социалистов почему-то деньгами субсидируют. Вы про это не знали? Или знали? Впрочем, это неважно — важно то, что если эти бумажки я отдам господину Малинину, то Юру повесят. Вряд ли вы сможете объяснить, для чего дядя государственного преступника просто так вам подарил пятьдесят тысяч. Да и вас, скорее всего, повесят рядом с ним.

— Но ведь это обычное частное дело…

— Я могу допустить и такое. Но — не хочу, и тем более не хочу, зная, что имя сына Йосифа Гоца так же найдено в записках вашего сына как соучастника заговора. Может он решил пойти по стопам кузена? А Гоц, думаю, за жизнь сына охотно сообщит, что деньги вам передавал вовсе не из желания поддержать вас в тяжелую минуту. Поскольку по указу отправится он как раз на Сахалин, а вернётся ли — зависит лишь от меня.

— Вы хватаете меня за горло!

— Отнюдь. Я лишь надел петлю на две ваших шеи и раздумываю, выбить из под ваших ног табуретки или подождать. У вас сейчас простой выбор: умереть как героям-революционерам или отправиться в ссылку на Сахалин на пять лет, в качестве простого казнокрада. Разница лишь в том, что если я свои убытки компенсирую, с Сахалина вы сможете живыми вернуться…

— А если я подпишу купчие, что Вас отвергнет от передачи этих бумах Малинину?

— Мне это просто невыгодно — в этом случае сделку отменят. Сделки с заведомым преступником недействительны, а если Вы успеете выехать, то окажется, что я покупал всё у ещё честного человека. Но я, будучи — в отличие от Вас — действительно честным человеком, должен предупредить: лично Вы все равно окажетесь на Сахалине. Разница будет лишь для вашей жены: или она окажется за границей с деньгами, или пойдет по миру в России. На размышления у вас пять минут, а то Николай Андреевич у меня уже заждался в авто, недоумевая, зачем я к Вам заехал…

Малинин действительно не понял причин моего визита, и, когда я вышел из особняка бывшего уже городского Головы, поинтересовался:

— Вы хотели у отца узнать какие-то сведения по делу его сына?

— Нет. Сведений и так достаточно. Я просто по случаю недорого купил типографию, поместье с конным заводом, дачу на Черном море и неплохой особнячок. Вот этот, кстати.

— И вы это открыто признаете!

— Странно, что это мне говорит жандармский полковник. Мерзавцев надо наказывать, и бить их следует по самому больному месту, то есть по кошельку. Этот господин в своей мерзости превосходит всех социалистов — и, кстати, он же их и порождает. За восемь лет в этой должности он наворовал более миллиона рублей, что само по себе нехорошо. Но хуже то, что за этот миллион он позволил другим мерзавцам украсть уже более двадцати миллионов — а этих денег хватило бы, чтобы в девяносто первом году не было голодных бунтов в губернии. Что же до года нынешнего — вы сами видите, к чему природа нас ведет.

— Вижу, и стараюсь изыскать способы бунты пресечь.

— А их не будет.

— Вы так уверенно говорите…

— Конечно. Я думаю, даже напротив — надеюсь, что вскорости все узнают, насколько я страшен и беспринципен — с точки зрения прочих мерзавцев, конечно. И когда я попрошу — всего лишь вежливо попрошу выделить часть ранее уворованного на помощь голодающим, то уверен — никто не откажет в такой помощи. Да и казна в губернии изрядно пополнится. А так… Я Вас понимаю: подлым — даже в глазах мерзавцев — быть неприятно. Но иногда, ради Державы, просто необходимо. Просто надо никогда не забывать, что мы с вами являемся страшными людьми лишь для тех, кто сам давно уже отринул законы божьи и человеческие.

— Мы с вами??

— Николай Андреевич, вы же очень неглупый человек. Потратьте лишнюю секунду и подумайте, почему Вячеслав Константинович попросил Вас именно "оказывать мне всяческое содействие"? Только ничего не говорите, — добавил я, видя, что Малинин решил задать какой-то уточняющий вопрос. — Я просто промышленник, инженер и изобретатель. Жадный, расчётливый, беспринципный. Кстати, вы читали Энгельса?

Суд над "заговорщиком" состоялся в ноябре, тут же, в Тамбове. И все присяжные заседатели были местными — что, вероятно, исход суда и предопределило: подсудимый получил двадцать пять лет каторги. Видимо, папаша его уж слишком сильно успел надоесть городским купцам, составивших большинство состава присяжных. Мое имя в суде прозвучало всего лишь раз, в речи прокурора, мельком упомянувшим "значительную помощь, оказанную господином Волковым силам полиции". Но этого народу хватило, так как в городе все, до последнего нищего на паперти, знали, кто стал собственником бывшего имущества бывшего градоначальника. Успевшего, как я понял, насолить не только купцам: в день окончания суда (продолжавшегося неделю) делегация "мещан города Тамбова" преподнесла мне небольшой памятный подарок: серебряную статуйку лошади. Как произведение искусства статуйка была так себе, но как памятный… не сувенир, даже слова подходящего подобрать не могу. Каждый житель города на эту статую внес копейку серебром, и эта почти двенадцатикилограммовая лошадь стала олицетворением благодарности простого народа.

Хотя тамбовцам было за что меня благодарить: сразу после бегства Ивана Александровича я быстро нашел общий язык с оставшимися городскими властями и приступил к строительству трёх школ. Ну а заодно — и нового рабочего городка с больницей, но это уже "в шкурных целях": теперь мне было куда расширять "Металлический завод Кузьмина".

В целом же своих целей я, можно сказать, достиг: попытки помешать мне развивать свою промышленную империю в целом прекратились. Да и на репутации моей дело это особенно не сказалось: с точки зрения "людей бизнеса" ничего плохого я не сделал. Так, ограбил конкурента…

Николай Андреевич Малинин, после некоторых колебаний, тоже предложил мне свою дружбу. Среди жандармов "среднего звена" подлецов, как я успел заметить, не было — напротив, в этой среде понятия о чести были куда как более строгие, нежели среди армейского или флотского офицерства. А дружбу Малинин предложил сразу после того, как в бывшем особняке Гуаданини было открыто "Тамбовское высшее педагогическое училище" для девочек. Под эгидой Машкиной благотворительности — но полковник всё понял правильно.

Глава 25

Те, кто говорили про Феликса "умён не по годам", были не совсем правы. Мальчик дураком не был, это да — но вот насчёт "выдающегося ума"…

Феликс был очень образованным мальчиком. Ума же у него было достаточно, чтобы не отказываться от возможности образование это получать. Ведь оно даёт столько возможностей получать удовольствия, которые большинству людей и вовсе недоступны. Например, можно читать иностранные книги, не дожидаясь, пока косоязычные переводчики переврут их на русский язык, или тихонько хихикать в опере, слушая, что на самом деле поют не знающие языка певицы. Но всего интереснее участвовать во "взрослых делах" — а такое получается лишь у тех, кого и считают "умным не по годам". Людям — даже самым близким, вроде отца — свойственно путать ум и знания.

Отец — путал. Что дало Феликсу еще один источник получения удовольствий: его, тринадцатилетнего еще мальчишку, вписали пайщиком громадной концессии. Самостоятельным пайщиком. А вскоре концессия, причём для многих даже пайщиков, совершенно неожиданно стала приносить изрядные прибыли, и у Феликса появились теперь уже совсем "свои" деньги.

Однако "многие знания" иногда приносят и "многие печали". Ну, не совсем "печали" — просто пришлось на благо концессии и поработать. Не лес, конечно, валить: надо было всего лишь поехать в гости и там, дождавшись определенной телеграммы, задать хозяину один вопрос. А затем передать ответ любому из тех трех человек, которые работу эту и подготовили: отцу, Вячеславу Константиновичу или Иллариону Ивановичу. Обидно было лишь то, что никакой самостоятельности не допускалось…

Проснувшись, Феликс еще минут пять позволил себе поваляться в постели. Вставать не хотелось вовсе не потому, что мальчик не выспался — просто очень не хотелось снова изображать из себя малолетнего придурка. Феликсу ума вполне хватало понять, что хозяину он уже надоел хуже горькой редьки, но инструкции, полученные от Вячеслава Константиновича были просты и недвусмысленны: быть все время поблизости от адресата. Ждать телеграммы Феликсу предписывалось ровно неделю, а прошло всего-то три дня… Возможно, телеграммы так и не будет — и тогда в памяти хозяина ему и предстоит остаться глуповатым и навязчивым мальчишкой…

Однако додумать эту мысль Феликсу до конца так и не удалось. Постучавшись, в спальню вошел камердинер и доложил:

— Ваше сиятельство, телеграмма от отца.

Телеграмма была та самая, о которой договаривались, вполне невинная — но от этого еще более интригующая. Мальчик быстро оделся, и, даже не позавтракав толком, а ограничившись лишь чашкой чая с печеньем, отправился в знакомый уже дом. Повторяя про себя "естественный вопрос от любящего родителя":

— Феликс, а не пора ли тебе домой?

Над страной весенний ветер веет, и, соответственно, с каждым днём все радостнее жить. Вот только насчет смеяться было некогда. Да и на любовь, собственно, времени не хватало. Потому что сначала пришлось ехать в Петербург — для того, чтобы поругаться с Безобразовым, а потом — уже вместе с ним — отбыть в Порт-Артур.

С "концессионерами" у меня отношения были очень даже неплохими: как раз во Владивостоке мною для Балашова был выстроен деревообрабатывающий завод и доходы с продажи добываемого на Тумангане леса вырос чуть ли не в три раза. В "прошлой истории" лес отправлялся в основном с Ялу, в первозданном виде (а еще больше — лежал на складах и ждал покупателей), и доходы были невелики — тем более, что и суда для вывоза леса должны были грузиться далеко от берега из-за мелководья. Теперь же большая часть брёвен вывозилась на баржах, и в сухом виде сразу же разделывалась. Готовые пиломатериалы были существенно дороже, да и вывозить их можно было из вполне подготовленного порта — так что двухмиллионный доход тысяча девятьсот второго года, полученный ни копейки не потратившими концессионерами сделал меня весьма уважаемым человеком. Ну а те из концессионеров, кто что-то вложил, вложения свои уже полностью окупили: общая прибыль превысила пять с половиной миллионов.

Всем "было ясно", что хорошо бы добычу пользующегося высоким спросом леса увеличить — прибыли-то пропорциональны объемам добытого. Но вот на способы наращивания лесозаготовок у меня и Александра Михайловича взгляды были различные. И ругаться я с ним поехал, когда узнал о том, что Николай собирается направить на Ялу почти десять тысяч русских мужиков — включая полторы тысячи "досрочно отставленных" солдат из Сибирской дивизии:

— Александр Михайлович, вы бы объяснили Николаю, что он своими попытками "содействия" только все испортит. Нельзя сейчас на Ялу лезть, хватит и того, что там уже имеется.

— Но ведь спрос на лес только растет, можно его гораздо больше продавать. Или вы считаете, что концессии прибыли не нужны?

— Нужны. И они есть, немалые. В отчете указано: пять с половиной миллионов за год.

— Да, при том, что в работах занято народу меньше десяти тысяч. Будет людишек побольше — в этом году и десять получим, вам что — самому-то доходы лишние не нужны?

— Я доволен тем, что есть. Потому что если сейчас хотеть получить больше, то мы вообще ничего не получим. Страна в огромные убытки попадет вместо прибылей, концессионеры все потеряют, да и мне небольшие убытки это принесет.

— Это почему же ничего не получим?

— А потому что японцы только повод ищут, чтобы войну против России начать. Мужиков-то с военной охраной сюда везти царь собрался — а это такой славный "казус белли", что лучше не придумать. Сначала японцы ультиматум объявят, а потом — и воевать начнут.

— Вряд ли они посмеют, видели же, как русская армия "боксеров" этих китайских разбила. А если охрану не ставить, то и работать никто не будет. Ну а если и посмеют, то армия их враз на место поставит.

— Посмеют. Японцы — это не китайцы, да и англичане их поддержат. Уже поддерживают, вот только мы пока повода к войне не давали. А дадим — вот тут война-то и начнется. И Россия не только все потеряет, что в Корее и Китае вложено, но и из-за войны в немалые убытки попадет.

— Думаете, что война из-за десяти миллионов начнется?

— Александр Михайлович, за десять миллионов Япония воевать, конечно, не будет. А за миллиард — будет воевать, не задумываясь. Тут же не один миллиард лежит, много…

— Сколько?!

— Ну судите сами: только на Тумангане леса — на триста миллионов. На Ялу — не считая китайского берега — столько же. Я в этом году с одной угольной копи в Анджу получу, думаю, миллионов двадцать, а угля там лет на тридцать точно хватит, а то и на пятьдесят. А на Ялу таких месторождений с десяток найдется, я уже про прочие богатства не говорю. Вот только брать все это нужно не спеша: пока тут, рядом с Кореей, у России не будет мощного флота — раза в два сильнее японского, пока не будет здесь армии тысяч в триста солдат…

Безобразов понял. Хотя в его планах была инспекция концессии, на следующий день после нашего разговора он отбыл в Петербург — предварительно справившись о моем угольном предприятии у Алексеева. Ну а я отправился в другую сторону, в Хабаровск.

Раз уж пришлось посетить Дальний Восток, я провел и небольшую инспекцию собственных заводов. У нового генерал-губернатора Приамурья Субботича зарегистрировал официальное название моего нового городка с судостроительным заводом. Сказал Деану Ивановичу, что на языке австралийских аборигенов это слово означает "поселение молодых и сильных мужчин", и он, усмехнувшись, имя нового городка утвердил. Ему-то всё равно, а мне привычнее. В Комсомольске на судостроительном началась сборка секций для нового монитора Рудакова, а в "механическом" цехе завода — изготовление минометов. Таких же, как и в "прошлый раз": его конструкцию я помнил и эффективность изделия мне подходила. В десяти верстах от города, за сопками, уже приступил к работе "снарядный завод" — там делались как снаряды к пушкам Рейнсдорфа, так и (в гораздо большем количестве) мины. От города к заводу бегал "трамвай" — правда, с бензиновым мотором. В общем, все шло "по плану".

А вот во Владивостоке с планами было неважно. Матти для проектирования "больших судов" пригласил своего однокашника по университету, шведа, тоже судостроителя по специальности. Дальберг оказался очень хорошим инженером — но вот как строить сухогрузы-угольщики, он понятия не имел совсем. Зато очень хорошо разбирался с судовыми машинами, и сильно улучшил производство траулеров. Вместо кованного судового вала диаметром в четыре дюйма он применил стальные трубы диаметром в два. "Стандард Ойл" не только добычей и переработкой нефти занималась — у нее были и сталелитейные заводы: большую часть оборудования для ее добычи компания сама и производила. Среди прочего всего производила она и двухдюймовые стержни из легированной хромомолибденовой стали для буровых. Ну а Ульф применил их в качестве судовых валов, причем высверливая в них продольное отверстие — для облегчения и уменьшения биений.

Вот только сталь поставлялась двадцатифутовой длины и после изготовления валов оставался полутораметровый кусок. И "экономный" швед, видимо обратив внимание на мою "оружейную активность", начал из обрезков делать пушки. Дюймовые.

Конструкционно пушка копировала как раз винтовку Манлихера, разве что обойма в полпуда весом была на десять патронов. Гильзы Дальберг начал делать на закупленном у американцев заводике (который он же, на отсутствием других инженеров, и курировал), а снаряды — у себя, в механическом цехе судостроительного. Корпус снаряда свинчивался из трех деталек и двух медных поясков, взрыватель был тоже более чем примитивный: стандартный патронный капсюль с щепоткой пороха и ударник на шариковом "минометном" предохранителе с пружинкой. Да и заряд составлял всего двенадцать грамм тола — но при попадании в рыбачий баркас снаряд, как правило, делил судно на две неравные части: пуд мелких щепок и груду больших досок.

Конечно баркасы (из Сахалинского "конфиската") Ульф для испытаний брал поплоше, но все равно результат впечатлял. Причем вся его "пушка" весила всего два пуда, а отстрелять полную обойму удавалось секунд за тридцать. С Хочкиссовского пулеметного станка.

Однако главными достижениями на ниве индустриализации Дальнего Востока стали "Благовещенский завод сельскохозяйственных машин" и "Кивдинский химический завод". В Благовещенске начали выпускаться мини-трактора (моторы и коробки передач шли с моих европейских заводов). Правда, "трактором" изделие можно было назвать с натяжкой — машина больше напоминала мотоблок на колесиках от мотороллера, но по нынешним временам — вполне себе "трактор", шестисильный… Да и делались они не сами по себе, а с косилками и прицепными тележками. В междуречье Биры и Биджана трава росла густая, коси — не хочу, а если захотеть, то можно очень много скота прокормить. Коров массово везли из Америки, а кормильцев оных — из центральных губерний. Зима оказалась не очень сытной и четырнадцать тысяч крестьянских семей согласились на мою программу переселения. Полсотни деревень были уже заложены, еще сотню следовало выстроить за лето — так что времени на сельхозработы у переселенцев было немного.

Что же до завода на Кивде, то он "получился" почти что случайно. Место там было хорошее — уголь (хоть и бурый) местами вообще на поверхности лежал, и места эти мне "подарил" еще Гродеков. До Буреи от копей было всего вёрст пять. Вот только до Буреи до Благовещенска было вёрст двести вверх по Амуру, а до Хабаровска — вниз, но уже шестьсот, так что "на топливо" уголь возить было очень накладно. Однако Камилла, узнав об этом, предложила забавное решение: на месте выстроить завод по переработке угля в что-то более компактное и более полезное. Реакторы для изготовления этого "полезного" за зиму были изготовлены американцами, а в мае, когда их удалось довезти по Амуру до Буреи, они были быстренько установлены и приступили к работе. Коксовые же батареи американцы выстроили и запустили еще в апреле, так что все необходимое для "приёма" реакторов было готово заранее. Включая углекопов: Субботич внял моей просьбе и японцев-браконьеров с Сахалина отправлял теперь на вновьучрежденную "Кивдинскую каторгу".

Жизнь — она гораздо проще "высоких мечт": я думал о каких-то технологиях "ожижения угля" (о которых слышал в далекой юности), а реакторы оказались всего лишь хитрыми дистилляторами и ректификационными колоннами. Угля добывалось очень много, а из тонны этого угля реакторы выдавали литров триста обычной (грязной) воды и килограмм двести угольной смолы. И килограмм четыреста собственно кокса — только какого-то мелкого и невзрачного. Половина этого кокса тут же в батареях и сжигалась, а вот из смолы по Камиллиной технологии получалось литров двадцать пять плохонького бензина и литров сорок чего-то, похожего на солярку (правда, как показали опыты, с очень высоким цетановым числом). А еще — литров сто мазута, из-за которого-то все и затевалось. Что же до кокса — то из него лепили брикеты, которые продавались в городах по цене чуть ли не дешевле дров.

Попутно с завода выходило тонны три азотной кислоты: аммиак тут же весь на это и тратился. Затем — нафталин, фенол, еще какая-то гадость… Вздохнув, я направил Роджерсу телеграмму с дополнительным заказом на рельсы: дотянуть железную дорогу до Кивды.

Безобразов встретил меня в Самаре, где я собирался пересесть на поезд в сторону Царицына, прямо на вокзале встретил. Было видно, что сказанное ему мною в Порт-Артуре он обдумал, а теперь хотел получить подтверждения или опровержения своих выводов. Очень хотел, даже отправился со мной в Тамбов, где меня ждала следующая пересадка — чтобы поговорить по дороге, не теряя времени.

— Александр Владимирович, по вашему выходит, что сейчас никаких новых работ в концессии начинать нельзя?

— Я своего мнения не изменил, любые новые работы пойдут лишь во вред.

— И ничего сделать нельзя по вашему? Я имею в виду, если император все же такие работы одобрит?

— Почему нельзя, можно. Можно, в конце концов, и войну с Японией выиграть. Российская армия этого сделать не сможет, я вам уже говорил, но я сам смешать японцев с дерьмом смог бы без особых даже хлопот. Вот только смысла нет в этом никакого.

— Позвольте поинтересоваться почему?

— Если бы царь хотел победы в войне, то уже сейчас бы направил на Дальний Восток сотню тысяч солдат, причем лучших, да и вооружил бы их до зубов. Но ничего такого мы не наблюдаем…

— Смеётесь? В бюджете денег нет!

— В прошлом году только на нужды Двора ушло восемьдесят миллионов. Еще почти двадцать Витте украл…

— Вы соображаете, что говорите?

— Соображаю. Вячеславу Константиновичу собранные моей службой безопасности документы насчет Витте были переданы, он, насколько я знаю, Императору уже доклад сделал.

— И что получилось? — гнев Безобразова подостыл.

— А ничего. Император Витте в отставку отправил — но наворованное ему оставил: он же во французских банках деньги держит. Французы намекнули, что царю своевольничать не позволят — и в Японии об этом тоже известно, поэтому Императора нашего уважать там просто не могут. Сейчас японцы потребуют, чтобы Россия прекратила любые действия, в том числе и торговые, в Корее. И мне кажется, что Николай заранее готов этот безобразный ультиматум принять: французам-то он уступил. Поэтому лично я побеждать японцев не буду, хотя и могу это сделать. Зачем мне это? Ну, разобью я японцев, а на переговорах — причем с какой-нибудь Британией, не с Японией даже — эта победа станет поражением. И никто мне затрат возмещать не будет.

— Если вы поспособствуете победе, то, убеждён, Император деньги потраченные вернет…

— Боюсь, вы меня неправильно поняли. Деньги для меня не главное, мне важны полученные результаты. Я родился не в России, и вырос очень от нее далеко, так что для меня русский царь — что-то вроде, скажем, британского премьер-министра. Но в Британии, если премьер-министр действует не на пользу стране, его меняют. А в России… Я готов очень многое сделать на пользу России — но при условии, что никто все сделанное мною, простите за прямоту, не просрёт. В интересах, скажем, Франции. Или еще кого-то постороннего. Так вот, если Император сдаст Корею — и концессию — японцам, то для меня это будет знаком, что что бы я не сделал для России, всё это будет рано или поздно просрано. Причём — скорее рано чем поздно. Так зачем стараться?

— Вы говорите опасные вещи…

— Я говорю что думаю. А думать, как вы вероятно догадываетесь, я умею. Мы с вами когда познакомились? Два года назад? За два года я увеличил свои доходы в десять раз. И готов с вами побиться об заклад — десять миллионов моих рублей против вашего одного. Рубля, не миллиона — через два года доходы мои вырастут еще впятеро. Независимо от концессии. Концессия могла бы дать еще миллионов сто в год — мне, а всем концессионерам — пятьсот. Если Император не согласится на японский ультиматум и пришлёт сюда сто тысяч войска.

— А если все же не пришлёт?

— Поверьте, я и с полумиллиардом годового дохода с голоду не помру…

— Как вы сказали: просрёт? — каким-то упавшим голосом уточнил Безобразов.

— Вы уж извините, воспитание-то у меня британско-каторжное, — не удержался я от сарказма.

— Ничего страшного, просто… непривычно. Ну что же, спасибо за честный разговор. И, откровенность за откровенность: Император распорядился ускорить отправку людей на концессию. Мне остаётся надеяться, что насчет намерений Японии Вы ошибаетесь… но я попробую ещё переговорить.

— Успеха вам. А насчет моей правоты — время покажет…

Может, у него получится уговорить Николая "не быть идиотом"? Небольшой шанс оставался, но я в него не верил. И не потому, что считал царя дураком — но тот уж очень верил в собственную непогрешимость…

Дома удалось провести почти два месяца — которые были посвящены разработке нового автомобиля для более тщательного опустошения карманов иностранных автолюбителей. Машка, которой пришлось изрядно поучаствовать в процессе, продемонстрировала изысканное владение "пролетарским" языком, но когда увидела результат, согласилась, что игра стоила свеч — с гнутыми стеклами машинка получилась очень красивой.

Кроме того, в Арзамасе началось изготовление ГАЗ-61 — так я назвал укороченную и бронированную версию ГАЗ-51. Броня, конечно, была далеко не танковая: пять миллиметров. Но хромванадиевая (точного состава не знаю, там еще и молибден был, и медь, и много чего ещё), и почти гарантировано держала японскую винтовочную пулю даже в упор. Снаряды к пушкам возить самое оно, потому что кузов представлял из себя ящик из той же брони. Но это делалось даже без моего присутствия.

Впрочем, успел я изготовить только макет нового автомобиля — неотложные дела снова потащили меня через всю Россию.

Прошлой осенью Рудаков, радуясь, что "получил выход в мировой океан" через канал, на Царицынской верфи построил новый, уже именно морской монитор: двести тонн, сорок пять метров длиной. И новая турбина в две тысячи восемьсот киловатт в качестве двигателя. Чтобы это чудо не переворачивалось в море, оно было снабжено тремя выдвижными четырехметровыми килями, на конце которых висели по шеститонной свинцовой "торпеде", а если кили были вдвинуты, то осадка стального "чуда" едва превышала метр. Или полтора — если набрать всякого добра в перегруз. Но даже "в перегруз" монитор разгонялся более чем до двадцати шести узлов, а уж с нормальной осадкой на мерной миле даже без форсажа турбины показал тридцать семь, практически выходя на редан. Правда, после этой мерной мили (на Каспии скорость замеряли) экипаж долго демонстрировал величие и могущество русского морского языка: кораблик трясло нечеловечески, большей части экипажа пришлось срочно мастерить подобие танковых шлемов. Ну да ладно, на войне жизнь дороже.

Жизнь же без войны шла своим чередом. В июне, после того, как макет нового автомобиля был полностью закончен, я передал его инженерам для подготовки производства. А в июле я отправил — уже из Благовещенска — телеграмму Беклемишеву. Очень короткую, всего из двух слов: "пятый номер"…

В середине июня я снова покинул Царицын. С Камиллой — ей загорелось что-то "посмотреть" на заводе в Кивде. Валентин Павлович и Яков Евгеньевич отправились в новый город, наконец официально названный "Комсомольск" — то есть название-то уже было, а теперь он получил и статус города. Поехали мы не просто так, а на спуск нового монитора. Семенов после торжества планировал ещё на Сахалин заехать — там он придумал какой-то новый форт поставить для "защиты рыбозавода", ну а я — просто на месте уточнить некоторые вопросы: почта шла туда семнадцать суток, так что управлять по переписке никак не получалось.

Спуск монитора был назначен на пятое июля, и, хотя приехали мы несколько загодя, важного народу в городе собралось много. Субботич приехал, но даже он был не самой важной персоной на торжестве: Главный начальник Тихоокеанского флота (он же — Командующий Квантунской Армией и партнер по лесному бизнесу) так же пожелал посмотреть на новый кораблик. Все же, как ни крути, первый настоящий боевой морской корабль, полностью сделанный на Дальнем Востоке — и, строго для посвящённых, элемент береговой охраны концессии. Так что Рудаков был с самого приезда очень занят: показывал стоящий на стапеле монитор высоким гостям, потом ругался с местными инженерами по поводу неправильно сделанной какой-то фигни… Семёнов тоже был занят, с Евгением Ивановичем город осматривал — оказывается, когда-то в юности они служили на одном корабле (хотя и в разное время). Ну а пятого в десять утра монитор, окрещенный "Амурским пионером", медленно скользнул со стапеля в реку.

Вот только сезон дождей ещё не начался, река мелковата оказалась, так что скользнув, "Пионер" уперся в какой-то чёртов топляк — и перевернулся. Судно-то небольшое, двести тонн весом, да и воды не набрало — все двери, люки и иллюминаторы были задраены, так что уже через три часа с помощью лебёдок "Пионер" встал "на ровный киль". И даже не пострадал, как выяснилось, особо. Обычный рабочий момент, пусть и конфуз.

Вот только Яков Евгеньевич этого не увидел: умер. Как "Пионер" завалился, так и умер, от волнения. Рудаков был самым молодым из "дедов", и никто не ожидал, что так случится. А Беклемишев… Чтобы он сделал деду памятник, я оставил ему фотографию, на которой дед был вместе с остальными стариками. Эту фотографию они сделали на палубе первого монитора. И, передавая её Владимиру Александровичу, я вдруг осознал, что все "деды" уже очень, очень старые… Поэтому договорился, что Беклемишев сделает памятники всем им — когда потребуется. Вот только то, что стоящий с краю Рудаков будет следующим, я не ожидал.

Тело Якова Евгеньевича отправили в Царицын — он на похоронах деда высказал такое желание. А спуск следующего монитора на неделю отложили, хотя его планировалось спустить через день. Двенадцатого июля спуск корабля на воду прошел без сучка, без задоринки — и после обеда "Пионер" вместе с "Капитан-лейтенантом Рудаковым" отправились вниз по реке: им предстояло стать первыми кораблями Сахалинского отряда береговой обороны.

До октября с верфи должны были сойти еще десять мониторов, и Алексеев не преминул поинтересоваться:

— Александр Владимирович, а почему вы не хотите мониторы ваши предложить и флоту? Я думаю, что такие корабли были бы очень полезны и во Владивостоке, и, в особенности, в Порт-Артуре.

— Они нужны для охраны концессии, но, возможно, пару штук до зимы успеем сделать и для Порт-Артура. Если же всё пойдет по плану, то весной уже отправлю вам с полдюжины…

Домой мы с Камиллой вернулись первого августа. Семёнов с нами не поехал — он отправился на Сахалин заниматься строительством линии береговых фортов в заливе Анива. А второго ко мне приехал лейтенант Рудаков. Евгений Яковлевич.

Яков Евгеньевич как-то с усмешкой рассказывал о сыне, что тот-де "пошел по стопам отца, но горький опыт учёл": Евгений Яковлевич был "наблюдающим" за строительством корабля во Франции, но "более достойных" капитанов ему, к счастью, не встретилось. Так что он теперь командовал миноносцем на Черноморском флоте — и отец сыном гордился. Я же, помня о сыне деда, встретил его очень настороженно:

— Не могу сказать, что рад знакомству — повод его радости не вызывает. Однако Ваш отец сделал для меня многое, и я готов хоть как-то смягчить тяжесть утраты…

— Благодарю за сочувствие, мне отец много о Вас писал. Он был очень высокого о Вас мнения, и я прошу… — он запнулся, глубоко вздохнул и продолжил:

— Мне сказали, что монитор, который носит имя отца, направлен в береговую охрану. Я был бы благодарен, если бы Вы мне предоставили возможность служить на нем. Да, я знаю, — он увидел, что я хочу что-то сказать и жестом попросил обождать с ответом. — это не военно-морской флот. Я уже написал рапорт об отставке, мой приятель передаст его командованию как только я получу ваше согласие. Адмирал не возражает, я уже с ним переговорил…

Вот так, а я боялся, что очередной "наследничек" явился.

— Я должен предупредить, что скоро, думаю зимой, начнётся война. Причём будет она очень… жестокой. Так же я просто обязан Вас предупредить, что капитаны всех мониторов береговой охраны из краснокантников. Специфика корабля, знаете ли…

— Я знаю об этом, и готов служить даже под командованием техника.

— Яков Евгеньевич гордился бы Вами. Вы где остановились? Рекомендую нашу гостиницу, в городке. Потому что вам придется обучиться управлению этим монитором — судно совершенно новое и по конструкции, и по возможностям. Займет это, думаю, с месяц — причём этот месяц придётся трудиться с утра и до ночи. А после этого — если все экзамены пройдете, то займете свое место на корабле с именем Якова Евгеньевича. Согласны?

— Да.

— Ну что же, надеюсь, что и я вскоре буду гордиться знакомством с Вами.

Поскольку делать мне ничего не хотелось, я сам занялся обучением Рудакова-младшего. По-моему, он так и не понял, что на мониторах по штату полагается всего один офицер…

Однако закончить курс мне не удалось: двадцать четвёртого ко мне в гости приехал еще один "концессионер", Феликс Феликсович младший — Юсупов. Откровенно говоря, я вообще не понимал, как этот мальчишка стал концессионером, но успел сообразить, что отец его использует для передачи каких-либо "важных сообщений". Для своих шестнадцати парень был более чем умён и сообразителен — но на этот раз Феликс просто болтался у меня под ногами, донимая расспросами о различных аспектах работы концессии — и, главным образом, об организации её охраны. Откровенно говоря, мне все эти разговоры изрядно надоели, но двадцать седьмого он заявился ко мне уже в восемь утра:

— Александр Владимирович, вы как-то говорили, что могли бы — при определенных условиях — самостоятельно справиться с японцами.

— Что-то припоминаю, но я не вижу этих условий. Позвольте поинтересоваться: чем вызван Ваш вопрос и почему его нужно задавать в восемь утра?

— Император послал телеграмму в посольство о том, что принимает условия японского ультиматума.

— Тогда зачем мне справляться с японцами?

— Телеграмма задержалась… пока. Вы можете победить?

— Один — безусловно нет.

— А если правительство Вам поддержит? С гарантией, что премьер-министр не… «просрёт» Ваше дело?

— Вы знаете такого?

— Да. Граф Игнатьев, Николай Петрович.

Глава 26

Николай Павлович оглядел вошедшего к нему в кабинет молодого человека. "Молодого, да раннего" — подумал он, наблюдая, как вошедший, не выказывая никаких знаков почтения или робости, располагается в кресле. Старый приятель, граф Сумароков, предупреждал его, но списал на "британское воспитание". Однако в поведении молодого человека британского было не больше, чем, скажем, турецкого — Николай Павлович немало людей повидал, и ни с чем похожим не сталкивался.

Нет, этот юноша вел себя вежливо, и собеседника уважал — но совершенно по-своему. Чем-то его поведение напоминало манеру американцев — но не было в нем эдакого снисходительно-хамоватого отношения к собеседнику, которое заокеанцы скрыть не в состоянии… непонятный юноша, да.

Но и неприятным его не назвать. Так ли он молод, как выглядит? Говорит, что ничего в военных делах не понимает, но рассуждает о них так, как, увы, не каждый генерал способен. Опять странно и непривычно — но во многом верно. Указал, кто из его людей какую задачу способен выполнить и что этим людям от правительства потребно будет…

А интересы у него самого тоже непростые — хотя и не сразу понятные. Вот взять к примеру Куропаткина — тот первым делом стал оклад жалования себе торговать. Это-то по-житейски понятно — непонятно, как собеседник Николая Павловича смог предвосхитить не столько и не столько сам факт торговли, но и суммы. Что, впрочем, заставило больше поверить и тому, что генерал войну проиграет. Сам же он из казны денег не потребовал, а лишь прав боевые действия самому вести — а на вопрос, в чём же его интерес, небрежно, махнув рукой, ответил, что с победой он денег заработает куда как больше, нежели потратит. А когда Николай Павлович поинтересовался, каким образом молодой человек себе это видит, с усмешкой ответил:

— Вот я в концессию практически не вхожу, а с оной денег получаю больше, чем все концессионеры вместе взятые. С обслуживания оной — а победим, так я смогу обслуживать не только концессию, а весь Дальний Восток, а заодно и Корею, Китая изрядную часть. Да и Японии мои услуги — платные, между прочим — понадобятся…

Что же до обсуждения военных вопросов, то в разговоре темы наступлений и оборон так и не всплыли: собеседник начал говорить о "плечах снабжения", какой-то "логистике", "обороте транспортных средств"… в общем, о том, что, по мнению Николая Павловича, вообще в компетенции командующих армиями находилось — но говорил он так, что было бы понятно и простому поручику.

Однако Николая Павловича поразило — и для себя он отметил, что поразило приятно — то, что молодой человек пришёл не для обсуждения каких-либо военных или экономических вопросов.

Он, складывалось впечатление, пришёл лишь затем, чтобы с ним, с Премьер-министром России, разделить обязанности. На себя одну — и очень важную — часть работы, а взамен на графа Игнатьева возлагал другую, не менее сложную. И когда юноша покинул кабинет, у нового "хозяина земли русской" вдруг возникла уверенность: будет именно так, как обещал этот странный визитёр. Если он, ненавидимый и почитаемый половиной Европы старый дипломат, свою часть работы выполнит верно.

В том, что другая часть окажется выполненной, у старика сомнений уже не было.

Двадцать восьмого августа Машку вызвал к себе Энгельгардт. И от имени императора вручил моей "приёмной дочери" орден Святой Анны третьей степени: "за выдающиеся деяния в части благотворительности к детям". Ну и в качестве "подарка к дню ангела". Правда, похоже царю никто не сказал, что "знатной благотворительнице" только что стукнуло шестнадцать лет… в общем, Александр Платонович, вручая орден, выглядел весьма смущенным. Мне об этом Машка рассказала позднее, как и о просьбе губернатора "скорейше его посетить" — видимо, для совместного обсуждения, как замять возможный скандал. Но встретиться с Энгельгардтом мне не удалось — о приглашении я узнал слишком поздно.

Десятого сентября я снова оказался в Америке. Война с Японией шла уже вторую неделю, причем положение русской армии было как бы не хуже, чем в "прошлый раз". То есть точно хуже, а у японцев положение стало даже лучше, чем в "исходной истории".

Вячеслав Константинович хлеб свой ел не даром, и добыл в Англии копию одного кредитного договора с японцами. Оказалось, что Япония предложила Англии в качестве "залога по кредиту" уголь с Сахалина. Очень выгодное предложение: ведь на Дальнем Востоке пуд угля стоил от двадцати двух копеек (плохонький, для "торгашей"), до сорока пяти — за кардиф. Дешевле продавал только я — по восемнадцать копеек — но только в двух портах, и исключительно "в угольные ямы", не для перепродажи. Мы банально не могли больше доставлять в порты.

Сахалинский японцы предложили англичанам покупать по гривеннику и в любых количествах — что существенно снижало издержки по ограблению того же Китая. Под такую "гарантию" "Армстронг" построил для Японии лишнюю пару крейсеров типа "Нанива". За британские же деньги и Вильям Крамп выстроил в Филадельфии два новых крейсера типа "Касаги". А Торникрофт поставил в Японию дюжину новых миноносцев.

В результате японский флот в ночь на второе сентября атаковал не только Порт-Артур, но и Владивосток — и русский флот уменьшился на три броненосца и три крейсера. В принципе, корабли можно было бы и поднять — затонули они на внутренних рейдах — но заниматься этим было некому. Японцы уже высадились в Корее и быстро двигались в сторону Маньчжурии.

По сравнению с "прошлым разом" у нас было одно, хоть и не очень значительное преимущество: Алексеев всё же взял у меня "поносить" около сотни пушек Рейнсдорфа (хотя формально они предназначались для защиты концессии). Все остальное было только хуже…

А я сидел в Нью-Йорке, в кабинете Генри Роджерса, где обсуждались совсем другие вопросы:

— Нет, мальчик мой, я всё-таки не понимаю. Почему я должен вкладывать деньги в верфь в твоей России? Если мне потребуются корабли, то проще заказать их на существующих верфях, и если наши не справятся с заказом, то англичане постоят. Будет и быстрее, и дешевле.

— Дешевле будет если нужно с дюжину. Да и дюжина в России все равно обойдется не настолько уж дороже даже с учетом затрат на строительство завода. А нужны будут сотни.

— Зачем? И почему в России будет дешевле?

— Сейчас я строю сухогрузы на полторы-две тысячи тонн. В среднем одно судно обходится мне в двести тысяч рублей — то есть сто тысяч долларов. Такое же сухогруз в Англии стоит втрое дороже — просто потому, что рабочим в России платится меньше денег. Но даже не это главное — главное заключается в том, что мои суда потребляют и топлива вчетверо меньше. Причем — мазута, а не угля — и погрузка топлива занимает пару часов, а не трое суток.

— А зачем мне сухогрузы? Речь, насколько я помню, шла о нефтяных танкерах…

— Именно о них. Мои инженеры провели предварительные расчеты, и выходит, что танкер на десять тысяч тонн обойдется меньше двух миллионов рублей. То есть миллиона долларов. А в Портленде строительство такого танкера встанет в два с половиной — три миллиона. Долларов.

— Ну и куда нужно будет возить нефть? В Европе своей хватает, причем из-за России, если ты не в курсе. А в здесь нефти хватает с избытком — сейчас даже приходится останавливать скважины.

— Сейчас — да. Но по Штатам бегает всего полторы сотни тысяч автомобилей. А года через четыре будет бегать миллион — причем миллион только моих. А сколько успеют наделать конкуренты… Сколько бензина сжигает каждый автомобиль? Галлонов триста в год?

— Пожалуй побольше… судя по продажам, ближе к пятистам.

— То есть только для бензина потребуется добывать… — я быстро прикинул на бумажке. — Сто сорок миллионов баррелей нефти. Через четыре года добычу нужно будет удваивать — или придут Нобели и Ротшильды.

Рождерс задумчиво пробарабанил пальцами по столешнице.

— Допустим, ты меня испугал.

— Я просто знаю место… вы, если я не ошибаюсь, уже бурили скважины больше мили глубиной?

— Да, но это очень недёшево, скважина в милю обойдется тысяч в семьдесят, а то и в сто тысяч.

— А если из этой скважины пойдет по несколько тысяч баррелей в сутки? Причем нефти, из которой получится бензина по двадцать процентов и еще больше керосина?

— Ты начитался сказок, — несмотря на свои шестьдесят, Генри рассмеялся как ребёнок. — Пока что больше пятисот баррелей в день получалось только в вашем Баку, причем очень недолго.

— Моё дело предложить, — не стал настаивать я. — А вы уж — как хотите.

— Я не хочу, — ответил Генри. — Мы с тобой вроде уже третий год знакомы, и ты мог бы уже заметить, что я не полный идиот. Ты не бедняк, так почему предлагаешь мне поверить в эту сказку вместо того чтобы заработать на этом сказочном месторождении самому?

— Оно под англичанами.

— Ты думаешь, что англичане отдадут его "кузену"?

— Они про нефть не знают, так уж получилось. Но даже, допустим я пробурю скважину — так на этом всё закончится. Вторую мне бурить уже не дадут, да и первую отнимут.

— А у меня не отнимут? — собеседник посмотрел на меня уже с определенным интересом, поглаживая густые седые усы.

— У тебя не отнимут если эта земля перестанет быть английской. Остров сейчас японцам одолжил с полмиллиарда долларов — и если японцы проиграют, то Британии срочно потребуются деньги для компенсации убытков и стабилизации рынков. И тут как раз Америка сможет им в этом помочь. Скажем, за весьма умеренно прибыльные промыслы, но навсегда… А сотня танкеров перевезет за год сто миллионов баррелей нефти — если пробурить всего сотню скважин.

— Допустим… а твой интерес тут в чем? Хочешь, чтобы Вашингтон помог Петербургу против Токио? Тедди на такое не пойдёт, ты преувеличиваешь мое влияние на президента.

— Нет. В смысле, не преувеличиваю. Но Вы же сказали, что что хорошо для Стандард Ойл, то хорошо и для Америки?

— Это говорил Джон… но неважно.

— А интерес мой простой: семьдесят скважин — вам, тридцать — мне.

— За что? За то, что ты знаешь сказочное место?

— За разгром Японии.

— Мальчик, вот теперь ты меня действительно рассмешил. Надо тебя познакомить с Сэмом — ему понравится.

— Сэмом?

— Клеменсом, это мой старый приятель.

— Марк Твен?

— Да. Он, кстати, завтра ко мне приезжает — мы собираемся в небольшое морское путешествие во Флориду. Ладно, я тебя тоже приглашаю. Хоть ты отнял у меня два часа, но развеселил на целую неделю вперед… Ты ведь не расторгаешь старые контракты на поставку меди и рельсов?

На следующий день я снова появился в особняке Генри — в десять утра, как он и сказал. И даже действительно познакомился с Марком Твеном — Генри ему меня представил как "такое же трепло, как и ты, только русский". Но вот в обещанный круиз мы не отправились: буквально через минуту после того, как я пожал руку писателю, запыхавшийся камердинер принес Генри экстренный выпуск "Нью-Йорк Таймс". Всего две страницы, и на первой огромными буквами, на половину полосы был помещен заголовок срочной новости: "Русский царь отрекся от престола — Россия объявлена парламентской республикой!".

— Чертовы газетчики! — воскликнул Генри, быстро просмотрев то, что было напечатано под заголовком. — Дерут с читателей пять центов за то, что можно прочитать и бесплатно!

— Ты что имеешь в виду? — поинтересовался знаменитый писатель, протягивая руку к газете.

— То, что кроме заголовка тут и читать нечего. Русский царь отрекся, Россия объявлена республикой. А за пять центов можно еще узнать, что случилось это в восемь вечера по Пулковскому времени. Знать бы, сколько это будет по Гринвичу?

— Извините, мистер Клеменс, вам наверное такой вопрос задавали сотни раз… Говорят, что Том Сойер написан по вашей собственной жизни. Но мне почему-то кажется, что Гек Финн более, что ли, автобиографичен. Я прав или нет?

— Александр, тебе что, неинтересно? У вас в стране война, теперь царь отрёкся — а тебя, похоже, интересует какой-то вымышленный персонаж? — искренне удивился Генри.

— Про войну я и так в курсе, царь мне безразличен. Игнатьев же ещё ко мне с просьбой о помощи не обратился.

— Кто такой Игнатьев?

— Граф Игнатьев. Послезавтра он будет премьер-министром.

— Так ты знал?!

— Генри, я ничего не понимаю в политике. Но когда я вижу лежащие на земле — или в земле — пару сотен миллионов долларов, которые мне мешает взять какой-то политик, я обращаюсь к людям, в политике разбирающимся. И знающим, что там, где я подниму сто миллионов, они возьмут впятеро больше. И это — честная сделка. Без этих людей мне мои миллионы не взять — но и они прекрасно знают, что и им без меня ничего получить не удастся.

— А чем Вы зарабатываете Ваши миллионы? — с ехидством поинтересовался Сэм Клеменс.

— Выпускаю авторучки. Кстати, я не успел вручить подарок от искреннего почитателя вашего таланта, — и я вытащил из кармана приготовленный свёрток. — Тут их две, специальная модель — чтобы рука не уставала при письме.

— Спасибо… и на ручках вы получаете миллионы?

— На ручках — да, миллионы. Ещё я делаю электрические выключатели, патроны для лампочек, сами лампочки. Автомобили, в фары которых лампочки вкручиваются. Был бы признателен, если бы Вы сообщили свой адрес — сейчас готовится к выпуску абсолютно новая модель и я очень хочу подарить новую машину вам. Убеждён, вам понравится.

— Думаю, нам придется отложить поездку. Извини, Сэм, в связи с этими новостями мне придётся кое-что сделать… Мистер Волков, когда бы мы могли подробнее обсудить Ваше вчерашнее предложение?

В принципе, я знал, что Роджерс является большой шишкой в "Стандард Ойл". И знал, что у него серьезные связи в медной промышленности. Но о том, что он входит в директораты двух десятков крупнейших американских компаний, я не представлял. А оказалось, что даже рельсы я теперь покупал у него: он стал и директором "Юнайтед Стил" после того, как Эндрю Карнеги отправился на пенсию. Фактически Генри контролировал чуть ли не половину американской промышленности. Хотя это-то понятно: такого чутья на деньги мало у кого найдешь, он и со мной-то разговаривать стал, поняв, что автомобили при должной раскрутке увеличат прибыли нефтяников в разы.

Но хотя он и называл президента Рузвельта просто "Тедди", поменять политику страны Роджерс был не в состоянии: американская пресса просто лучилась ненавистью к России. Не вся: "автомобильное" влияние сказывалось, и довольно много народу понимало, что без запчастей американским автомобилистам придется туговато. И тем более — без "русского масла": прямогонные нефтяные масла для моторов практически не годились, а касторка стоила очень дорого. Да и было её для уже существующего парка машин явно недостаточно.

Так что мелькали в прессе и пророссийские настроения. Но, к сожалению, большая часть газет выражала позицию банков. Надеяться на то, что США перейдут на сторону России, было наивно. Генри — правда после того, как через день в газетах объявили о назначении Игнатьева премьер-министром — лишь договорился, да и то только в "своих" компаниях, о безусловном исполнении "русских контрактов". То есть о бесперебойных поставках листовой стали, профилей и труб для того же автомобильного производства. А Марк Твен — после того, как мы почти весь день проговорили о войне — опубликовал пару весьма ехидных памфлетов о том, как японцы начали войну из-за запрещения им браконьерить на Сахалине.

Война началась очень не вовремя — впрочем, война всегда не вовремя. Большая часть того, что планировалось доставить на Дальний Восток, всё ещё находилось в лучшем случае в портах Ростова и Одессы, а то и вовсе на в Капъяре. Услышанная мною когда-то в "прошлом будущем" и произнесенная в суровом настоящем аббревиатура стала официальным названием полигона у Капустина Яра.

Нет, кое-что было припасено. И это вселяло надежду на успешное развитие событий. Например, у Лютоги уже колыхались на волнах шесть мониторов класса "Пионер", два таких же спешили к месту дислокации по Амуру, а вслед за ними — правда на буксире — плыли три готовых корпуса, везущих неустановленные турбины и недоделанные башни. Амур-то скоро встанет, а довести мониторы до ума можно и у Сахалина. Гораздо с большими трудностями и сильно дороже — но уже в этом году.

С началом войны Владивостокская верфь прекратила постройку рыболовецких суденышек — вместо них на стапелях собирались "арткатера". По конструкции кораблик напоминал катер какого-нибудь американского миллионера из американского же фильма, и с двумя сташестидесятисильными моторами это десятиметровое чудо вполне стабильно разгонялось до тридцати с лишним узлов, имея на борту полторы тонны топлива и четыре тонны груза. Но миллионеры вряд ли позарились бы на подобный атрибут: в "мобилизационном" варианте — с невысокой рубкой и крошечными иллюминаторами, да еще выкрашенный шаровой краской — впечатления на публику катер не производил.

Но он произвел впечатление на отставных мичманов: с "дополнительными баками" в виде четырех двухсотлитровых бочек, навешанных по бортам, катер на тридцати узлах в идеальных условиях мог пробежать тысячу миль. А на двадцати — почти две тысячи. Ну и, конечно, "артиллерийский катер" был обеспечен "артиллерией": на нем устанавливались две пушки Дальберга. Две дюймовых пушки.

Первые пять таких катеров были сделаны еще летом, а теперь с шести заводских стапелей ежедневно на воду спускалось еще один. Пушек же Ульф теперь делал по пять-шесть штук в день.

А еще все мои "механические" заводы на Дальнем Востоке были переведены на выпуск снарядов и мин — этого добра требовалось очень много. И пока ещё выпуск опережал расходы. Собственно, тратились пока только снаряды к пушкам Рейнсдорфа и восьмидесятичетырехмиллиметровые мины…

Японцы успели высадить в Корее, в Чемульпо главным образом, чуть больше ста тысяч солдат. И теперь эти солдаты шли пешком через Корею в направлении китайской границы: устроить "промежуточную базу флота" в районе островов Эллиот японцы не рискнули. Спасибо за это нужно было говорить помощнику полковника (уже — Николай Павлович Игнатьев издал соответствующий указ) Юрьева — капитану-артиллеристу Травину. Тоже из "охранных отрядов концессии". Травин вытащил на острова две дюжины пушек и с полсотни минометов, а когда японские корабли подошли поближе, устроил им жесткий обстрел, не жалея снарядов. И — мин. Вроде даже одну миноноску потопил (хотя уверенности в этом не было). В любом случае попал несколько раз по разным кораблям. Но японцев напугало не это: когда корабли подошли к берегу поближе, минометы (всё же стреляющие больше чем на шесть километров) высыпали в море чуть ли не две тысячи мин за пятнадцать минут.

Стреляли, конечно, не все артиллеристы — их по разным островам раскидали, так что в празднике участвовало всего восемь пушек и десятка два минометов. Однако взрывы по густоте и мощности создали иллюзию "береговых калибров", и японцы — про скорострельность минометов не знающие — решили, что на островах артиллерии размещено стволов двести. А при существующем "нормативе" в одну-две батареи на пехотный полк такая плотность огня заставила их задуматься — и прийти в ошибочному выводу.

Пешком японцы передвигались небыстро, гораздо медленнее, чем они наверное ожидали. Благодаря наличию пары сотен грузовиков "охраной концессии" была устроена промежуточная база в городке Анджу (куда до "железки" была уже проложена вполне приличная "углевозная" дорога), откуда мобильные конные группы с минометами выезжали на "охоту". Обнаружив колонну солдат, они быстренько ставили пару минометов, выпускали по паре дюжин мин — и быстренько ретировались. Потерь те практически не несли, но каждый такой обстрел как правило останавливал колонну до следующего дня. И к началу октября, когда я вернулся в Россию, японцы успели дойти лишь до Пхеньяна — так ещё и не приступив, собственно, к боям с русскими войсками.

Вернулся я в Петербург — до него на пару дней меньше плыть, чем до Ростова. И прямо с причала (где меня встретил Феликс Юсупов) отправился в Зимний дворец, где разместилось новое правительство России. Судя по тому, что успел увидеть в окно автомобиля, обстановка в городе была довольно спокойная: никаких митингов, народ занимается обычными делами…

Про графа Николая Павловича Игнатьева я знал немного. В "прошлой жизни" о нем упоминал Мефодий Теохаров: в Болгарии граф был живой легендой, в Софии в честь него улицу назвали и даже вроде какой-то город носил его имя. Феликс мне ещё до отъезда про него кое-что рассказал, но вот встречаться с новым премьером мне пока не доводилось. И при первой встрече легендарный граф, в чем-то неуловимо похожий на артиста Евгения Леонова, произвёл на меня очень положительное впечатление:

— Добрый день, Александр Владимирович, рад знакомству с вами. Мне товарищи весьма положительно Вас характеризовали, и, надеюсь, разговор с вами меня не разочарует.

— Взаимно рад, граф.

— Александр Владимирович, ладно вам, мы не на светском рауте, а на работе. С нее же, думаю, и начнём. Вы с кем желаете сначала побеседовать, с премьер-министром или, скажем, с военным министром?

— А кто у нас военный министр? Куропаткин? Я, Николай Павлович, в Россию вернулся — ещё и часа не прошло…

— Нет, Алексей Николаевич, как Вы и предупреждали, озаботился в первую голову своим окладом жалования… так что должность военного министра замещать пришлось тоже мне. Надеюсь, временно.

— Если Вы про меня подумали, то ошиблись. Я всего лишь промышленник. Но, поскольку идёт война, я бы предпочёл сначала поговорить на военную тему.

— Вячеслав Константинович так и сказал. Ну что же, рад, рад что Вы ситуацию видите верно. Господин Безобразов говорил, что у вас есть какой-то особый план на эту войну, так? А то, откровенно говоря, положение наших войск в Квантунской области не из лучших. Евгений Иванович сообщал, что Ваша помощь уже видится как неоценимая, но мне думается, что есть у Вас намерения к более существенным деяниям…

— Царь успел взять кредит у французов?

— Да, сейчас у нас есть изрядные средства. Французских кредитов получено на триста миллионов, и до двухсот можно взять с прочих статей бюджета. Мне сообщили, что у Вас есть с десяток мониторов, мы готовы их выкупить немедленно…

— Это не требуется, и вообще французский кредит пока лучше вообще не трогать. Кредит — это дело ведь такое: берешь чужие деньги, и на время, а отдаешь свои и навсегда, — поделился я известной (похоже, пока лишь мне одному) сентенцией. — После войны выкупите. А сейчас, как Вам вероятно уже сказали, меня интересует лишь один вопрос…

— Нового Берлина не будет, это я вам могу обещать!

— Ну и отлично. Я, как уже говорил, вообще человек не военный, но вот полковник Юрьев, который командует береговой обороной Сахалина, тактик весьма неплохой. Что же касается стратегии, то тут все просто. Нужно всего лишь сделать так, чтобы противнику война стала невыгодной — и полковник Юрьев этим займется. А помогут ему в этом благом начинании капитаны Семёнов и Курапов. Я был бы благодарен, если это будут капитаны первого ранга…

С "военным министром" мы побеседовали еще около часа. Было очень интересно разговаривать с человеком, который лично присоединил к России Дальний Восток. Но ещё после именно этого разговора я понял, почему в Болгарии имя графа Игнатьева так почитаемо. А так же понял, почему большевики предали его имя забвению…

Десятого октября десант в количестве четырехсот человек при двадцати пушках (и двадцати грузовиках) высадился в крошечной деревушке Вакка-Най на самом севере острова Йессо. А в ночь на двенадцатое — в полтора раза больший десант захватил небольшой порт Отару. В Отару, кроме собственно десанта, прибыли и полсотни рабочих — так что уже утром четырнадцатого на берегу стояли четыре танка по две тысячи кубов — для мазута. В следующую волну десанта, как раз четырнадцатого, в Отару прибыл и Семёнов — и ещё через день на горе Акайва рядом с портом встала первая крупповская пушка, а на следующий день их стало уже две. Три сотни корейцев — страшная сила…

Японцы задали вопрос "а нас-то за что?" только шестнадцатого числа — уж больно неожиданным для них стал сам факт, что на них тоже можно нападать. За это время на Йессо было переправлено уже четыре тысячи человек и двести пушек. И вдвое больше минометов.

На острове все японские войска были представлены лишь резервным полком, стоящим в городе Асашикава, причем настолько резервным, что пушек у них было две. Дульнозарядных и вообще бронзовых. А солдаты носили винтовки Мурата, совсем старые, однозарядные. Собственно, именно этот полк и был направлен, чтобы "уничтожить десант". Им бы сначала поинтересоваться размером этого десанта…

Один батальон (направленный "на освобождение Севера") был просто расстрелян из минометов на подходе к городку Сибецу (уже в ста шестидесяти верстах от Вакка-Наи) двадцатого октября, а два других потихоньку расстреливались уже из пушек в Саппоро.

Десант из Отару подошел к Саппоро на шесть километров — и, установив там четыре батареи, стал потихоньку стрелять по городу. Один снаряд каждые пять минут. Каждый следующий снаряд — метров на тридцать-пятьдесят ближе к городу. Двадцать четыре часа в сутки. Двадцать второго октября такой же режим был установлен и для Асашикавы. А двадцать третьего — для самого южного города острова — порта Хакодате. Я начал "тотальную войну".

Глава 27

Евгений Иванович Алексеев выглядел очень спокойно — но все присутствующие на совещании офицеры и генералы понимали, что командующий едва сдерживает гнев. И чувства его большинство из них полностью разделяли — но, как и Алексеев, понимали: ничего поделать уже нельзя. Можно было бы просто поколотить этого самоуверенного шпака, но даже такой исход совещания не принес бы даже морального удовлетворения армейским чинам.

А шпак тем временем продолжал:

— Я понимаю ваше неудовольствие, и даже в какой-то степени сам разделяю его, но хочу напомнить, что отряды "Береговой обороны" причислены к Армии как целостные подразделения, а отношения работников этих отрядов по-прежнему регулируются гражданским договором нашей компании с наёмным персоналом. Поэтому мы не в праве удерживать этих людей на службе далее, тем более что все они не являются гражданами Российской империи. А так как уволились со службы они все до единого, мы снова предлагаем армии издать приказ о расформировании полков береговой обороны как учитываемых подразделений.

— Интересно получается: их кормили, поили, вооружали — а теперь они запросто переходят в чужую армию. Мы не можем этого допустить!

— Анатолий Михайлович, опять же, считаю нужным отметить, что "кормили, поили и вооружали" этих людей как раз мы, а не вы. Вы же — я имею в виде армия — даже не поставляли боеприпасы, так как полки береговой обороны вооружены иной номенклатурой оружия…

— Ну а почему им позволено это оружие забирать с собой? Ладно, почему Вы позволяете им его забирать?

— Русской армии винтовки Манлихера всяко не нужны, такие в Порт-Артурском арсенале до сих пор без дела валяются. Что же до прочего оружия, то мой работодатель счёл, вероятно, более целесообразным согласиться с просьбой партнера…

— То есть мнение какой-то обезьяны ему важнее…

— Господин Стессель, я надеюсь, что просто ослышался. Мнение генерала дружественной нам Кореи и её министра обороны само по себе важно. Однако лично мне представляется, что Александр Владимирович считает, что охрана копей, позволивших русскому флоту вообще принять действительное участие в этой войне, является достаточно важным делом, дабы вложить в оную известные средства.

— Спасибо, Пётр Анатольевич, — прервал дальнейшие споры Алексеев. — Вы действительно правы, как коммерсант правы, поскольку коммерческие соглашения, безусловно, надлежит исполнять. Но всё же я надеюсь, что смогу переубедить господина Волкова в его намерениях и буду признателен, если Вы сообщите о дате его прибытия в Порт-Артур.

— Уважаемый Евгений Иванович, к сожалению, визит таковой не намечен — собственно, это и стало причиной того, что перед вами говорю я, а не он.

Алексеев встал:

— Господа генералы и офицеры, спасибо.

Военные неторопливо вышли из кабинета, посмеиваясь над несообразительностью штатского: тот продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Но когда дверь за ними была закрыта, Пётр Анатольевич встал, подошел к мрачно сидящему Алексееву и тихонько добавил:

— В личном порядке позвольте поздравить Вас полным адмиралом: указ подписан, объявлено о том будет завтра поутру. А с Александром Владимировичем Вы несомненно встретитесь, через неделю. Во Владивостоке, — и, заметив, недоуменный взгляд Алексеева, добавил: — Думаю, телеграмма от Николая Павловича уже дошла…

"Тотальная война" в моей интерпретации была вовсе не войной на уничтожение противника. Напротив, "Береговая охрана Сахалина" старалась этого противника убивать как можно меньше. Войска полковника Юрьева даже пленных не брали: тех, кто сдавался, выгоняли обратно на "временно японскую территорию" — отобрав, конечно, оружие. Всех раненых тоже отсылали в Японию — пленные были не нужны в любом виде. И не только солдаты.

На Йессо со всех захваченных территорий "береговая охрана" всех японцев просто выгоняла. Солдаты или казаки заходили в очередную деревню, переводчик-кореец из отряда Хона Гёнхо сообщал населению, что те могут взять все что угодно (за исключением оружия) и валить на все четыре стороны. Точнее, на две стороны — в направлении еще незахваченной части острова, а лучше — вообще на "материк" (так японцы именовали остров Хонсю). Через полчаса деревня полностью сжигалась…

К концу октября закончилась и "зачистка" Курильских островов (всех японцев перевезли на Йессо и тоже отправили к соотечественникам), а на Шикотане — создана еще одна "база флота". С четырьмя огромными танками для топлива. И с двадцать четвертого октября "арткатера" и мониторы начали делать войну для японцев "экономически невыгодной".

Игнатьев официально объявил всю территорию Японии и прилегающие морские коммуникации "зоной военных действий" — что в переводе на человеческий язык означало "кто не спрятался — сам себе злобный буратина". Этим Россия заранее формально отметала любые претензии (в том числе и со стороны "нейтралов") по поводу любого возможного ущерба.

Катера резво бегали вдоль японского берега, высматривая любые японские плавсредства. А высмотрев — превращали их в дрова: дюймовая пушка оказалась очень удобным оружием для этой цели. Понятно, что целями все же были в основном лодки, а не корабли — хотя и с дюжину небольших шхун этими винтовками-переростками тоже удалось потопить. А мониторы (к ноябрю их стало готово девять штук) вдоль берега не шлялись, а, внезапно налетев из-за горизонта, расстреливали японские порты. Двадцать шестого семь мониторов совершили рейд до Ниигаты и в течение двадцати минут совершенно спокойно обстреливали порт: два других монитора пришли чуть раньше и "утащили" за собой четыре миноносца, защищающие город от нападения с моря. Поскольку нападающим вообще никто не мешал, то стреляли они метров со ста-ста пятидесяти от берега, а зажигательные снаряды с фосфором поджигали даже намоченный дождями уголь в береговых угольных ямах. Ну и городу тоже досталось: хотя по нему специально не стреляли, горящие щепки и бумага, разлетающиеся на ветру, в городе, построенном из той же бумаги смогли многое натворить.

Двадцать восьмого отряд под командованием Евгения Яковлевича Рудакова сжег порт Амори. А сам Рудаков, сделав в закрытой бухте "крюк" на тридцать миль, прекратил и существование небольшого порта Муцу.

Неделю японцы пытались сообразить, что же происходит. А пока они соображали, "Диана" — самая шустрая из "богинь", загруженная бочками с мазутом, отошла от Охи на тысячу двести миль. В сопровождении шести мониторов. Еще двести миль мониторы прошли уже своим ходом — и сумели зажечь угольные ямы в Йокосуке. Демонстративно плюнув японцам в душу.

Вообще-то "Пионеры" были очень быстрыми кораблями, японцам их было просто нечем ловить. Но для настоящей войны они не годились. Двухконтурная турбина разгоняла этот утюг до тридцати семи узлов — вот только вот на "выход двигателей на рабочий режим" уходило минимум минут пятнадцать: пока вода вскипит, пока давление наберется, пока сами турбины прогреются. Второй "приятной особенностью" была неспособность монитора к манёврам: бешено вращающиеся турбины оказались слишком мощным гироскопом, и на большой скорости быстро повернуть было проблемой. Так что лёгкой "тотальная война на море" не была, а ходившие в походы моряки проявляли подлинный героизм.

В особенности те, кто в ноябре направлялся в Желтое море на перехват японских транспортов. Чтобы добраться до Порт-Артура корабли нагрузились мазутом так, что вся палуба была заставлена бочками — причем еще предстояло мазут из этих бочек перелить в баки в море, на приличной волне. К счастью, несмотря на "некоторые трудности", переход в целом завершился успешно: из шести мониторов три добрались до цели. Один сгорел — и узнать точную причину было невозможно. У второго полетела турбина, и третий один притащил поломанного собрата обратно в Отару. Отремонтировать его можно было разве что на заводе (при наличии новой турбины, которая хоть и имелась, но только в Калуге), так что всего этих турбоходов на Йессо осталось пять (удалось на Сахалине довести до ума еще два). В декабрю, когда выпал снег, Йессо поделился почти по диагонали, причем Японии остался юго-восток с большим морским портом Кусиро. В принципе, было нетрудно захватить и весь остров, но цель была совсем другая — и на этом наступление на Йессо остановилось.

Остановилось и японское наступление в Корее: полк Хона Гёнхо остановил их на подходах к Анджу и Кэчхону. С моим корейским партнером вообще получилось странно и смешно: поскольку указом Игнатьева "Береговая охрана" стала "специальными частями" русской армии, все её бойцы и командиры тоже стали российскими солдатами и офицерами. Ну а так как у Хона в подчинении было около четырех тысяч корейцев, бывший корейский лейтенант сразу стал полковником русской армии…

Алексеев быстро осознал выгоды такого положения и приложил все усилия по обеспечению "новых подразделений" необходимым. Ну и я старался не отставать, тем более народ уже был обучен под стандарты "береговой обороны". Винтовки у них, правда, так и остались австрийские, но дополнительно Хон получил сорок Рейнсдорфовских пушек (доставленных к тому времени по железной дороге) и сотню миномётов — которые вообще в Комсомольске делались.

Подойти к Анджу или Кэчхону армии можно было лишь по довольно узким долинам — которые насквозь простреливались артиллерией с окружающих из гор. Плохо было то, что до железной дороги от Анджу было почти двести пятьдесят километров — но сотня грузовиков успевала доставить и провиант, и патроны, и снаряды. И все остальное, включая полевые бордели…

А отвечать на обстрелы японцам было просто нечем: им до базы снабжения тоже было двести пятьдесят верст, но уже гужевым транспортом. И снабжать им требовалось не пять тысяч человек, а почти сто тысяч. Все же война — это не только и не столько пострелушки, сколько снабжение. Перевозка очень многого всего на большие расстояния.

Но после того, как турбоходы добрались до Порт-Артура, с перевозками морем японцам стало совсем грустно: мониторы постоянно "барражировали" вдоль корейского побережья Желтого моря, топя любые суда с японским флагом. Это было нетрудно, поскольку японские боевые корабли были переведены в Японию — для защиты портов от тех же мониторов. Не все, конечно — но лучшее, что могли японцы противопоставить нашим "микрокрейсерам" в Желтом море, были эскадренные миноносцы. Вполне себе боевые корабли — вот только их пушки калибром в пятьдесят семь миллиметров против рудаковского монитора оказывались практически бесполезными: снаряды чаще рикошетировали от брони, установленной под углом в двадцать градусов к горизонту. А хорошо бронированную рубку пробить они тоже не могли. Впрочем, вскоре выяснилось, что и семидесятишестимиллимитровый снаряд с расстояния в кабельтов ее не всегда брал — три полудюймовых слоя брони под углом сорок пять градусов снаряд держали уверенно, а попасть в крошечный иллюминатор было почти нереально.

Так что перед Рождеством японское судоходство в Желтом море прекратилось. Временно, как они надеялись — но пока войска из Кореи стали потихоньку выводиться через порты восточного побережья. Генералитет Японии здраво рассудил, что пока российские порты закрыты льдом, снабжение армии на Йессо обеспечивать России тоже нечем — и решили перед новым сезоном очистить остров от Юрьева со товарищи.

К декабрю на Йессо было уже чуть больше двенадцати тысяч русских солдат: в помощь уже генерал-майору Юрьеву прибыл генерал-лейтенант Иванов. Николай Иудович считался — и заслуженно — выдающимся артиллеристом, лучшим специалистом по практическому применению артиллерии. А так как именно на Йессо число пушек (включая миномёты) уже превышало всю японскую артиллерию, то Иванову тут было самое место. Позже он в личных беседах упоминал, что это было лучшим местом, где он мог обучиться современным способам ведения войны — но это было уже потом.

Но даже если не считать двух генералов, солдат было все равно много. С точки зрения снабжения: ведь каждому солдату нужно есть, причем желательно три раза в день. Нужно пить, нужно одеваться в чистую и теплую одежду — причем сухую. Ну и время от времени нужно еще и стрелять.

В переводе на язык снабженца на острове нужно каждый день иметь шесть тонн мяса, столько же крупы, столько же муки. Еще — тонну масла, тонну сахара, две тонны квашеной капусты. Тонну мыла: стиральных порошков Камилла еще не изобрела, а стирать нужно много. Сто с лишним тонн дров. И дрова нужны обязательно: даже не столько греться, сколько одежду сушить — местами толщина снега достигала пяти-шести метров и не промокнуть в такой обстановке почти невозможно. В принципе дрова можно и на месте найти, но их нужно напилить, нарубить — и на острове кроме армии уже появилось множество "гражданских", которых тоже нужно кормить-поить-одевать-греть…

Двадцать пять тонн — это только чтобы накормить народ. А чтобы им ещё и стрелялось без проблем, к этому весу нужно добавить еще десять раз по столько же. В сумме Йессо требовал ежесуточного подвоза трёхсот тонн грузов — а Золотой Рог замёрз…

"Под давлением" уже превосходящих сил противника Юрьев отступил в двух или трех местах — и японцы решили, что если вместо имеющихся шестидесяти тысяч солдат направить на Йессо тысяч двести, то Япония будет очищена от захватчиков.

Курапов получил звание контр-адмирала, и было за что. Выстроенный им во Владивостоке "рыбный порт" мог за день принять и разгрузить полсотни траулеров — а каждый, в свою очередь, мог доставить рыбы до десяти тонн. Понятно, что сотня портовых рабочих на горбу столько с судов вытащить ни при каких условиях не сможет, но с помощью двадцати кранов (небольших, на две тонны) — сделает это легко. Рыба же уже на судах укладывалась в заранее подготовленные двухтонные контейнеры…

В Отару Курапов за две недели поставил причал из ряжей, у которого кранами одновременно могли разгружаться одновременно десять "рыбаков". Поднять пять контейнеров — недолго, поэтому ежедневно — до ледостава в Золотом Роге — на острове с траулеров разгружалось по пятьсот тонн грузов с материка. И в два раза больше — с разнообразных шхун, баркасов и прочего "каботажного флота", доставшегося нам от японских браконьеров.

А хранилось все это добро в многочисленных "бункерах": Семёнов на территории, которую мы не собирались отдавать японцам (даже на время) ставил десятки землебитных "лабазов". Хон Гёнхо кроме четырёх тысяч солдат набрал и почти двенадцать тысяч "специалистов по лопате" — для строительства фортов на Сахалине, и сейчас восемь тысяч из них занималось освоением новых территорий…

Юрьев не просто так "в тяжёлых боях с превосходящими силами противника" оставил полностью разрушенные Катами и Камикаву — русские потери здесь не превышали пары сотен человек. Японцев же эти победы воодушевили, тем более что им "удалось захватить" и два десятка специально привезенных "лёгких полевых пушек образца семьдесят седьмого года" — со специально подготовленными же снарядами. Настолько воодушевили, что в самом начале марта на Йессо было уже чуть больше двухсот тысяч японских солдат при шестистах пушках…

Семьдесят тысяч из них располагались в радиусе пары десятков вёрст вокруг города Обихоро. И когда восьмого марта Иванов начал атаковать город, почти все японские войска бросились на его защиту. Конечно, семьдесят тысяч человек с винтовками — это сила. Когда роту атакует пехотный полк — на это даже смотреть страшно…

Роты Иванова японские полки вообще на винтовочный выстрел (то есть ближе трёх вёрст) к себе не подпускали. Когда на километр фронта выставлена сотня миномётов — это несложно. Несложно в этом случае этой роте даже наступать на полк: пока половина миномётов стреляет, вторая половина перетаскивается на пару верст поближе к врагу, ну а куда им стрелять — скажут потом наблюдатели. Не зря же войскам было привезено больше ста тонн телефонной "лапши"…

Игнатьев оказался на высоте — как политический лидер действительно великой державы. Двенадцатого марта, когда стал очевиден грядущий разгром японской армии, Англия выступила с протестом "против варварских методов ведения войны" — а Николай Павлович даже не соизволил ответить. Вместо этого в свежеизбранной Государственной Думе началось обсуждение законопроекта о конфискации всей собственности подданных Британии в России…

Что же до американцев, то там, похоже, Роджерс успел провести определенную "воспитательную работу". Правда сторонником России США не стали, но в свою пользу ситуацию янки все же повернули. В ноябре американцы предоставили Японии кредит на пятьдесят миллионов долларов, став вторым по сумме кредитором Японии и доведя свой "портфель" до двухсот миллионов. Вот только в кредитный договор они включили мелкий пункт: в случае невозможности возврата кредита Япония обязалась передать Америке в концессию всю Формозу — до полной выплаты долга. Самое смешное, что японцы из американских денег не получили ни копейки, на всю сумму на американских верфях стали строиться тяжёлые крейсера. И к двадцать четвертому марта, когда остатки японских войск грузились (без оружия, конечно) на американские же корабли для вывоза на Хонсю, США объявило о переходе Формозы под юрисдикцию США.

Сразу после того, как император принял русский ультиматум.

Николай Павлович все же был действительно гениальным дипломатом. Именно на дипломатическом поприще он "отвоевал" Русскую Бессарабию у австрийцев, Русский Дальний Восток — у китайцев, заключил Сан-Стефанский договор, фактически определивший независимость Болгарии. Сам, лично все это проделал — и теперь столь же блестяще одержал над Японией победу. Дипломатическую: отвергнув любые предложения о посредничестве, он подписал с Японией мирный договор напрямую. По этому договору все острова, оккупированные русской армией, становились частью Российской территории, Корея полностью переходила в область "исключительных Российских интересов", и даже зона рыболовства в Японском море ограничивалась ста милями от берега.

Мирный договор был подписан двадцатого апреля. На рейде бывшего Кусиро, на борту крейсера "Варяг". Я, настояв на этом, объяснил выбор "Варяга" как дружеский жест в сторону США (всё же корабль был американской постройки) — и как намек на американскую помощь Японии — все же почти триста тысяч человек с Йессо на Хонсю были перевезены именно американскими судами (в кредит, конечно). А двадцать первого и Япония стала "республикой" — император отрёкся.

Было с чего: за полгода войны Япония потеряла больше четырнадцати тысяч рыболовных суденышек (включая всякие баркасы и более мелкие посудины) и две трети "крупнотоннажного" торгового флота. К северу от Токио на побережье вообще не осталось ни одной лодки — и японцам стало практически нечего жрать. Япония потеряла все северные владения, Формоза тоже "ушла за долги" — так что шансов в обозримом времени стать "державой" у Японии больше не было.

Я сумел "напроситься" на подписание мирного договора — в качестве "командующего Береговой обороной Сахалина", и был просто в восторге от талантов Николая Павловича. Японцы ни на секунду не усомнились в том, что в случае отказа от "столь великодушного предложения" следующий мир будет предлагаться Японии в составе Кюсю и Сикоку уже в середине лета. А ведь Игнатьев отлично знал, что на момент "прекращения огня" на Йессо у нас оставалось менее пяти тысяч снарядов и мин.

Война — дело выгодное. Но очень дорогое и жестокое. Потери японцев превысили сто двадцать тысяч человек: ходить в атаку строем при современном оружии — дело "почётное", но глупое. Ещё более глупо из-за поражения в отдельном бою делать сеппуку (я уже не говорю о массовом харакири, проведенном японскими офицерами после принятия русского ультиматума). И уж полный идиотизм расстреливать своих же солдат, хотя бы и выгнанных противником "из плена" — но почти тридцать тысяч человек японцы угробили по собственной инициативе. А больше половины японских потерь вообще были "санитарными" — военная медицина у островитян была практически никакая.

Русской же проблемой были четыре тысячи убитых русских солдат, а корейской — девять тысяч погибших корейцев (причем большей частью — гражданских). Моей же личной проблемой стала ссора с Евгением Ивановичем Алексеевым: он был категорически против "передаче" Корее "корейских" полков российской армии (уже трёх, причем с полным вооружением). Хотя взамен я получил дружбу с генералом и военным министром Кореи по имени Хон Гёнхо. Надеюсь, длительной и искренней: совместный бизнес, если он успешный, дружбе весьма способствует.

Алексееву я, как мог, старался объяснить, что корейские полки и в Корее будут защищать интересы России — потому что это экономически им выгодно. А за кем числится армия, да и есть ли эта армия вообще — это существенного значения не имеет: все в конечном итоге решает именно экономика. Вдобавок Гёнхо, хоть и стал военным министром, полководец так себе, так что нам корейской армии вообще опасаться не следует — но Евгений Иванович оставался при своём мнении.

Военачальник и из меня никакой, полководцев на Дальнем Востоке и так хватало — Алексеев даже успел буквально за три дня до перемирия взять Цусиму. Так что меня война касалась лишь в плане "снабжения". Причем не снарядами с патронами, и даже не финансами, а продовольствием и обмундированием. Ну и транспортными средствами.

В моём "будущем прошлом" Япония тоже смогла победить не военными средствами. Если я правильно помню, людские потери японцев вдвое превышали русские. Но им было и новых солдатиков возить недалеко, и "расходные материалы" доставлять было ненакладно — а Россия всё тащила по узенькой ниточке Великой Сибирской дороги. В этот же раз основное "плечо" снабжения (русских войск на Йессо) было меньше двухсот пятидесяти миль (это с Сахалина до Отару, до Вакка-Най — вообще восемьдесят) — и проблем с доставкой всего необходимого не было вообще. И только поэтому небольшое (реально небольшое) преимущество в вооружении сыграло решающую роль.

Для чего нужно, чтобы солдат был одет, обут, сыт и здоров. Когда вокруг трёхметровые сугробы, солдату нужно дать три смены белья, теплые (и непромокающие) штаны, удобную (и опять непромокающую) куртку. Аналогичную обувь — минимум два комплекта…

Камилла полиэтилентерефталат выпускала на двух довольно небольших заводиках. Понемногу — производства были не только еще "опытными", но и народ их только осваивал (причем с трудом), однако десять тонн "лавсановой нити" каждый кое-как выдавал. Каждый день выдавал, что позволяло изготавливать — и тоже каждый день — по тридцать тонн любимой бабушкиной ткани "лён с лавсаном". Вечная буквально ткань, я на даче рассекал в пошитых из неё штанах, которые еще дед себе покупал. На заводах из нее шили спецовки (синие), а для "береговой охраны" — камуфляжную форму. И летнюю, и зимнюю — на подкладке из вискозной "шерсти". Но зимой "камуфло" носить не комильфо, да и промокает этот лён с лавсаном совсем так же, как лён без лавсана. Поэтому Камилла обеспечила сахалинскую армию белыми почти непромокающими комбинезонами — из каландрированного капрона.

Слово-то я знал, не знал, что оно означает — но когда пришлось заняться выпуском собственной бумаги (целлюлозы делалось больше, чем ее "съедала" моя жена), узнал, что каландрирование — это проглаживание горячим валом. А капрон — так некто Эрнст Отто Бекман его придумал ещё в тысяча восемьсот восемьдесят шестом…

Вот только этой радости и на "береговую охрану" еле хватало. Причин было несколько, и "нехватка финансирования" стояла на одном из последних мест. На первом была нехватка фенола. Оказывается, почти вся Камиллина "химия" тем или иным образом на феноле базировалась — из него делался и аспирин, и капрон, и очень многое другое. Источником фенола был уголёк — но вот как раз угля Родине не хватало. Смешно сказать: столица целиком отапливалась углём из Англии. И не только столица…

Об этом я и разговаривал в Николаем Павловичем долгой дорогой из Владивостока в Петербург. Игнатьев не стал — по примеру, скажем, товарища Троцкого — забирать себе "императорский поезд". Но и в обычном купе премьеру обитать не пристало — дело не в "скромности", а в простой безопасности. Так что на Дальний Восток он ехал в одном из моих "поездов-салонов", сделанных для меня и для Камиллы — ну и обратно мы отправились на нём же. Кроме обычной "свиты премьера" и меня в поезде ехали генерал Иванов и два "молодых контр-адмирала": Курапов и Семёнов.

Поскольку ничего "особо срочного" не предвиделось, большую часть времени все мы проводили в салон-вагоне, беседуя на разные темы. Первые пару дней Игнатьев больше расспрашивал о прошедшей войне. А затем разговоры плавно перешли на политические темы — и тут я почерпнул много полезного. Но больше — интересного: Игнатьев умел рассказывать.

Очень интересным был его рассказ об отречении царя и провозглашении России парламентской республикой. Оказывается, сам Николай Павлович был совершенно не в курсе планируемых событий и узнал о своей новой должности из опубликованного в газетах царского манифеста об отречении — но постфактум, в разговорах с "народом", он узнал очень многое про подготовку переворота. Главными "двигателями" этой "кабинетной революции" были царские же министры и, сколь ни странно, самые высокопоставленные "концессионеры", причем их "идеологом" был фон Плеве. Ну с Ламсдорфом-то понятно: кому как не министру иностранных дел понимать, куда ведет Россию политика самодержца. А вот министр государственной безопасности меня удивил: неужели его тоже зацепила "лихорадка теряемых миллиардов"?

Впрочем, фон Плеве был именно "государственником", а не монархистом — так что его мотивы были скорее все же далеки от корыстных. Как и мотивы Щербатова — Николай Борисович все же был "за конституцию", отсутствие которой, по его мнению, сдерживало промышленный рост и мешало развитию сельского хозяйства. По причине чего князю — владельцу полумиллиона десятин земли — царская сельхозполитика была буквально поперек горла. И не ему одному: всего в "революционном заговоре" участвовало с полсотни весьма высокопоставленных чиновников и богатейших предпринимателей России: все концессионеры (кроме, понятно, самого царя) и ещё человек пять. Очень сильная и представительная команда, включающая трёх Великих Князей и Искандера — и когда фон Плеве в сопровождении дюжины генералов "попросил" Николая отречься, альтернатив у царя не было.

Из разговоров мне стало понятно и почему на должность премьера был назначен Игнатьев. Николай Павлович был весьма известен и уважаем за границей (не любим — он там многим политикам "ноги оттоптал" — но уважаем), был "своим" в военной среде. А ещё он был кристально честным человеком. Честным до изумления: занимая (хотя и недолгое время) пост министра государственных имуществ, он не только сам не украл ни копейки, но и успел прижать воров из ближайшего окружения Александра III. За что, собственно, и был смещён с должности.

Также, сколь ни странным этом могло показаться, Игнатьев был уважаем и даже в какой-то степени любим простым народом — так что превращение его в "начальника Земли Русской" не привело, как и ожидалось, к каким-либо волнениям. Но главным в выборе заговорщиками именно Игнатьева было то, что в любом случае семидесятилетний старик рассматривался как фигура сугубо временная, поэтому и в последнем царском манифесте был явно оговорён срок его правления: два года. За эти два года предстояло выбрать "представительный состав Думы", "составить Конституцию" — и все были искренне убеждены, что Николай Павлович не наворочает за отведенный срок чего-либо непоправимого.

Проще говоря, Игнатьеву предназначалась роль более представительная — но старик оказался гораздо резвее, чем думали назначившие его на эту должность. Получив — хоть и на два года — практически "самодержавную" власть, он немедленно занялся законотворчеством — и некоторые из его указов были народом встречены с радостью. Но — далеко не все: новый премьер сильно озаботился пополнением бюджета государства. Нищенского, откровенно говоря, бюджета: даже полтора миллиарда для страны с населением в сто тридцать пять миллионов человек — это почти что вообще ничего. А до полутора миллиардов было ещё очень далеко, такой бюджет Игнатьев определил как цель на ближайшие два года… На фоне "фискальных" законов Игнатьева даже переход на европейский календарь проскочил без особых волнений — ну так Синод, тоже перешедший под руку премьера, намечавшиеся брожения умов довольно легко пресёк. Какие там церковные календари, когда можно без финансирования остаться…

Понятно, что наши разговоры не могли не коснуться возможных источников дополнительных денег в государственной казне:

— Скажите, Александр, вот вы могли бы предложить способы увеличения доходов в государстве? Быстрого увеличения? Сейчас, благодаря войне, в казне получилось свободных средств на четверть миллиарда без малого — но есть ли способ потратить их так, чтобы затем обидно не было за промотанное? Мне было бы крайне интересно выслушать мнение человека, чьи доходы составляют седьмую часть бюджета всей России.

— Свободных средств? В казне? — удивился я.

— Знаю, звучит странно. Однако благодаря вам с французского кредита удалось потратить всего лишь пятьдесят миллионов, а дополнительные расходы будут до конца года покрываться с японской контрибуции. И выходит, что двести пятьдесят миллионов можно было бы использовать с пользой — но как получить максимальные выгоды для казны? Банковский депозит не покрывает интереса французов, и следующим годом опять бюджет с большими убытками выйдет — если вы не поможете.

— То есть вы считаете, что двадцатилетний юнец способен спасти бюджет России?

— Александр, я весьма не молод и кое-что в жизни понимаю. По расчётам России нужно было на войну эту истратить миллиард, не меньше — и расчеты составляли люди, не одну собаку в таких делах съевшие. Но вы расчётов сих даже не смотрели — и свели войну к победе, потратив чуть более ста миллионов, причем казённых затрат был меньше трети. Да, на армию и флот казна издержала уже четыреста миллионов — но собственно на войну ушло лишь тридцать пять. Ваши восемьдесят я вам с радостью верну, с хорошим интересом верну: за такое сбережение не жалко. Но сбережение-то сие Вы измыслили: я с адмиралами разговор имел, и с генералом Юрьевым успел перемолвиться. Думается мне, что Вы и в иных делах способны такое выдумать, что нам, людям пожилым, со своим старым опытом, и в голову не придет.

— Спасибо, Николай Павлович, но я не барышня, мне комплименты не требуются. Что же до предложений — их у меня нет. Пока нет, — добавил я, увидев, как изменилось выражение лица старого дипломата. — Я просто об этом не задумывался. Однако ехать нам еще больше недели, других дел в поезде найти трудно будет — так почему бы вместе и не подумать? Может быть, опыт человека пожилого и энтузиазм молодого вместе и дадут правильное решение?

Договорившись, что до начала обсуждений я еще денёк подумаю, я отправился в свое купе, а Николай Павлович с генералами остался в салоне, обсуждать какие-то изменения в войсковых уставах. Но утром обсудить возникшие идеи не удалось. Когда поезд в девять утра прибыл в Читу, я отправился на почтамт — отправлять телеграмму в Петербург. Короткую: "второй номер". Контр-адмирал Семёнов утром не проснулся…

Глава 28

Вячеслав Константинович зажмурился и на секунду представил себе лицо Игнатьева в тот момент, когда лежащая перед фон Плеве папка окажется в руках премьер-министра. Выражения этого лица Вячеславу Константиновичу понравилось, и он решил добавить пару дополнительных листов бумаги — со списком своих сотрудников, явно заслуживающих поощрения.

Бывший ротмистр очень вовремя добавил некоторые материалы к уже подзабытому делу о спровоцированных зерноторговцами "беспорядках" — и теперь многие ранее непонятные события получили простое — хотя и крайне неприятное — объяснение. Было неприятно узнавать, что вполне достойные на первый взгляд люди ради мелочной наживы способны на столь крупные подлости. Хотя, вероятно, назвать оную "мелочной" мог разве что Волков: счёт шел на многие десятки миллионов рублей.

И теперь Вячеслав Константинович окончательно понял, почему этот "австралиец" называл прошедшую войну "небольшим эпизодом Большой Войны": война против России нападением Японии не ограничивалась. Она даже с этого нападения не начиналась, да и победа войну не окончила. "Война англичан с французами за право доить русскую корову, причем корова её должна и оплачивать" — так, по словам ротмистра, называл эти события Волков — и, похоже, он был прав.

Все эти многочисленные "социалистические" организации, получающие весьма значительные суммы от банкиров — они, оказывается, за долю малую от прибылей работали. Вот только банки были иностранные, а большая часть доходов от той же контрабанды прямиком к этим самым банкам и шла. А если учесть, что согласно бумагам только через черноморские порты контрабанды уходило миллионов на двести… Учитывая же всем известную "личную неприязнь" Игнатьева к большинству фигурантов "дела", перспективы вырисовывались интересные.

Вячеслав Константинович вызвал адъютанта и распорядился подготовить список всех офицеров, занимавшихся этим делом. Игнатьев наверняка "зажимать" награды не станет, а сотрудников поощрить всегда приятно.

Когда же адъютант вышел, снова задумался над вопросом, давно не дающем ему покоя: что же на самом деле движет этим "австралийцем"?

В Чите мы задержались на сутки — пока не был подготовлен специальный траурный поезд для Валентина Павловича. Впрочем, наше участие в сиём печальном занятии было минимальным — все мы лишь присутствовали на заупокойной утреней. Вечером поезд был отправлен литером в Петербург (Семёнов завещал похоронить себя на фамильном кладбище в имении), а мы остались в Чите до следующего утра: места на пароме "Байкал" для двух дополнительных поездов не было.

Настроение у всех было печальное, но жизнь продолжалась, и со следующего дня мы вернулись к обсуждению предстоящих дел.

По результатам войны сильно изменилась политическая обстановка на Дальнем Востоке — и не только там. У России в кои-то веки появились "союзники": Корея и Китай. Причем эти страны были именно союзниками, в военно-политическом смысле этого слова. В Корее победила позиция Алексеева — и из неё делали именно "сильную и дружескую страну", а Китай был просто принуждён стать союзником России.

Хотя Императорский флот Японии был передан по условиям мирного договора России (а противники этого дружно сделали себе харакири), русский флот пополнился незначительно. Под Андреевский флаг перешли два броненосца — "Асахи" и "Микаса" — и четыре крейсера — "Касуга" и "Ниссин" из броненосных и "Касаги" и "Читосэ" из бронепалубных. Кроме них, Владивостокский отряд пополнился шестью эсминцами — все остальные трофеи были поделены между Кореей и Китаем. Корее досталось поменьше, примерно треть — правда миноносцев почти половина, в основном постарее — но и этот флот сразу сделал ее заметной региональной военно-морской державой. А с Китаем — ранее флота практически лишенного — наступил полный "мир-дружба-жвачка".

В Петербурге — после того, как Игнатьев заявил о таком своем решении — раздался дружный вой "судоводителей", уже примерявших себе новые корабли, но Николай Павлович вой этот проигнорировал. Вопить и возмущаться мореманы могли сколько угодно, однако в бюджете просто не было средств на их содержание. На что будет содержать флот Корея, было тоже не совсем понятно, но было так же понятно, что эти ребята последнюю рубаху продадут, но корабли содержать будут.

Что же до Китая, то с ним было еще интереснее. Ещё договором от второго января тысяча девятьсот второго года предусматривалось, что в Порт-Артуре, кроме российского флота, будет базироваться и Северная эскадра китайского. В момент подписания договора — отсутствующая, но запланированная. И с передачей огромного числа кораблей Северная эскадра получила материальное воплощение в железе — "в людях" она имелась давно. Китайцы всего лишь заново собрали офицеров и экипажи своего бывшего флота, разогнанного в результате поражения от японцев. Китай большой, денег на содержание флота точно найдет, хоть бы и пустив по миру пару миллионов крестьян. Главным же было то, что всё по тому же договору все офицеры Северной эскадры (вплоть до мичманов) назначались "по согласованию с Российским Морским командованием". А в случае войны вся Северная эскадра вообще автоматически переходила под командование русской армии — конечно, если война была против России.

При всем при том флот китайцам передавался не бесплатно, а в кредит на двадцать пять лет. И это для Игнатьева было, пожалуй, самым важным: ещё два года назад Китай был должен России шестьсот миллионов рублей (по контрибуции Японии, выплаченной Россией), но Император сумел этот должок продать незадорого американцам — за триста восемьдесят семь миллионов, и возможность России как-то финансово влиять на соседа практически исчезла.

Все эти телодвижения, похоже, привели Англию в бешенство, но договор по Порт-Артуру от второго января был заключен с полного одобрения его всеми участниками "тройственной интервенции" — в том числе, конечно, и Британии. Кто же ожидал, что в этих краях внезапно окажется множество никому не нужных военных кораблей…

А американцы, сколь ни странно, произошедшее одобрили. И не только потому, что получили Формозу, но и потому, что Англия получила кучу дополнительных проблем. У янки появились свои интересы в Малайзии, и резкое ослабление британского влияния было им сильно на руку. Конечно, "близким другом России" Америка не стала, и даже антироссийская кампания в прессе не угасла — но при определенном содействии Роджерса Россия получила некоторые преференции. И даже не вся Россия как держава, а вполне конкретный её "представитель" — но Игнатьев обещал "попробовать".

Ну а пока, кроме простого возмещения затрат на войну, я получил и "прибыльный" заказ. В связи с появлением у Китая настоящего флота было решено учредить в Порт-Артуре военно-морскую академию, и мне достался подряд на ее строительство. Когда же я, выразив определенные сомнения в возможности обучения там и китайцев, и корейцев, аргументировал их информацией о давней "любви" этих народов, мне достался подряд и на строительство "Морского училища" в Чиннампо. Доход с этого строительства, конечно, копеечный, но сам по себе подряд — это широкие связи на местах.

Главное, что удалось согласовать по дороге — это изменение в налоговой системе. Все же государство с бюджетом в миллиард с четвертью (то есть меньше червонца на человека) — это нехорошо. О какой, скажем, программе образования или здравоохранения можно в этом случае говорить? На железные дороги четверть бюджета уходит — а реально столько денег нужно только на одну Кругобайкальскую. На армию идет больше трети бюджета — а в результате четыре пушки на полк считается хорошим его усилением. На сапоги солдатам — и то денег нет…

Правда, когда я свои предложения высказал, Николай Павлович удивился:

— Вы, Александр, похоже, не совсем поняли, зачем мы вообще монархию в России отменили. Нам промышленность развивать нужно, а не губить!

— Ну это-то понятно, только если мое предложение принять, то промышленность гораздо быстрее развиваться будет. И в конце-то концов, мне самому больше всех платить и придется. Поэтому точно знаю, что предлагаю.

Предложение было простое: раз у государства нет возможности вводить подоходный налог, то нужно ввести "позарплатный". С работодателей: перед выплатой зарплаты сначала заплати пять процентов от суммы в пользу государства. А если у тебя работают иностранцы, то еще заплати по червонцу с иностранного человеко-рыла в казну. При нынешних зарплатах вроде и доход государству небольшой, до двух с половиной миллионов в месяц. Но за год уже тридцать — больше, чем выделялось на всё народное образование. Да и на сбор налога денег тратить практически не надо: если банкам запретить выдавать "зарплатные" деньги до уплаты налога (под страхом отзыва банковской лицензии), то затраты потребуются лишь на подсчет дополнительных денег.

Прочие же мои предложения для Игнатьева оказались уже не новыми, без меня нашлось, кому их сформулировать (причем — гораздо более грамотно). Так что вернувшись домой, я занялся решением вопросов, ранее отложенных в очень долгий ящик — отложенных главным образом из-за банального отсутствия свободных финансов. А тут — сразу почти восемьдесят миллионов: наглядная "демонстрация" правительства Игнатьева тезиса, что "помогать Державе — выгодно".

Но главное — у власти оказались люди, кровно заинтересованные в развитии страны, причём — лично заинтересованные. И теперь для создания нового предприятия нужно было лишь купить землю, уплатить регистрационную пошлину — и приступать к работе.

Первым делом — к "завершению" автозавода в Арзамасе, а точнее — к созданию там собственного моторного производства. Вообще-то сам мотор был уже готов, их делали и в Ярославле, и в Царицыне. Однако в Царицыне моторов делалось мало, к тому же "серия" изготавливалась на "учебном" производстве и было слишком много брака. А Степан Андреевич больше ГАЗовских движков выделывать был не в состоянии, его огромный уже завод выпускал моторы для легковушек — сто пятьдесят тысяч в год. Нужно было гораздо больше — но пока не получалось. На заводе и так в две смены работало по семь тысяч человек, и дальше его развивать было невозможно, места уже не было. И рабочих тоже не было. Точнее, не было больше возможности их набирать. В городе не было жилья.

Население Ярославля выросло с семидесяти пяти тысяч человек до ста тридцати с лишним. Из которых четырнадцать тысяч работало на моторном заводе — а это, даже учитывая "семейственность в трудовом коллективе" — больше восьми тысяч семей. И, соответственно, восемь тысяч квартир — сто пятиэтажек (фактически — хрущёб, возводимых по "моему" проекту), не считая общежитий для несемейных работников. "Рабочий городок" занял почти что квадратный километр, потому что пришлось построить и три школы, и четыре детских сада, и больницу с поликлиникой. Можно было конечно гордиться тем, что в городе эти три квартала в городе называли не иначе как "Райский городок", но для его расширения пришлось бы ставить еще одну очередь водопровода — да и канализация с очисткой работали на пределе.

Примерно то же самое творилось и в Калуге, правда там рабочих было вдвое меньше. Но расширяться тоже стало некуда, поэтому началось строительство отдельного завода только для судовых турбин. Его оказалось строить дешевле и удобнее в чистом поле, на Дону, верстах в пятидесяти ниже Воронежа. Там и железная дорога всего в пяти верстах проходила, и Дон уже вполне судоходный — самое подходящее место оказалось. Ну, из тех, где земля была уже закуплена.

Третья "грандиозная стройка" началась в Липецке — там началось строительство еще одного моторного завода. На этом заводе предполагалось изготовление моторов уже дизельных, и в основном — судовых, по тысяче лошадиных сил. Пока по тысяче: такую мощность развивал построенный в Царицыне шестицилиндровый двигатель, но вообще-то планировалось двигатели делать размером от четырех до двадцати цилиндров. За основу проекта был взят (мною, конечно) двигатель, спроектированный "в прошлой жизни" Ильей Архангельским. А чтобы довести до ума это чудо с цилиндрами размером с ведро, потребовалось полтора года работы десяти инженеров и тридцати техников — я уже не говорю о том, что "модельных цех" практически только этим мотором и занимался. А мотор был нужен: все же турбина — штука хорошая, но с кучей недостатков, и главным был малый срок службы. В то время как низкооборотный дизель — штука долговечная.

Липецк был выбран потому, что там бельгийцы недавно построили металлургический завод, выпускающий литьевой чугун — очень хорошего качества. Когда один мотор весит десять тонн, такой фактор уже играет существенную роль. Ну и наличие железных дорог также способствует отгрузке продукции…

Рядом с Нижним, на Оке, начал строиться еще один автозавод. Небольшой, но важный — я вспомнил, как "в той жизни" с Вилли Фордом мы выпускали карьерные самосвалы. Хорошая машина получилась, между прочим, а мотор подходящий у меня уже был. Конечно, по моим "самым прежним" меркам слабоват, но по нынешним временам сто шестьдесят сил для грузовика на семь тонн — более чем неплохо. У небольшого села Молитовка удалось выкупить почти сорок десятин — так что и на завод, и на городок места должно было хватить.

Следующий проект, финансируемый с "военной контрибуции", реализовывался вообще в Корее. Хорошо иметь в друзьях "лицо, приближенное к императору" — пусть даже и импортному. Кузьмин, узнав о новом проекте, обозвал меня столь витиевато, что я даже всех деталей и не упомню — но всё же восхищения в нём было больше, чем негодования. Завод в Корее — это "не совсем патриотично", но возить готовый металл дешевле, чем руду и уголь. А три четверти продукции нового завода были уже моей собственностью — по крайней мере, следующие четверть века. Однако восторг Петра Сергеевича был вызван тем, что завод планировалось поставить производительностью в миллион тонн чугуна в год. И — полмиллиона тонн стали.

Я же направил Кузьмина в Корею (несмотря на строительство отечественного завода в Старом Осколе) потому, что завод там нужно было строить не совсем обычный. Точнее, совсем необычный — но Пётр Сергеевич любил делать "что-то новенькое", и ему как раз такая работенка и досталась. В Корее, рядом с Анджу, было почти все, что нужно для строительства такого гигантского завода — но именно что "почти": рядом с нашей угольной копью было найдено большое месторождение довольно хорошей железной руды. Вот только уголь тот был антрацитом — очень качественным, не хуже пресловутого кардифа, но для мощных доменных печей не годился, а коксующихся углей в Корее не было.

Правда поначалу завод ставился вполне себе "обычный", и даже "устаревший": в первой очереди Кузьмину предстояло поставить две "американские" домны по проектам пятнадцатилетней давности, того же типа, который использовался янки в "антрацитовом поясе". Они работали как раз на чистом антраците (изначально), но производительность у них была раза в два ниже коксовых. Однако Пётр Сергеевич и тут что-то придумал — для чего сначала съездил в Петербург, к Михаилу Александровичу Павлову. "Молодой, но вполне толковый" — таков был вердикт Кузьмина в отношении сорокалетнего металлурга и преподавателя института, наладившего пятью годами ранее выплавку чугуна на антраците у Пастухова на Сулимском заводе. И это было тем более смешно, что ко мне он никогда эпитет "молодой" не применял — то ли словом этим он подчёркивал отношение человека к металлургии, то ли еще что…

А ещё… А ещё у меня осталось денег достаточно, чтобы посадить вдоль канала лесополосу. С двух сторон, шириной по пятьдесят метров, первым рядом — ивы, а дальше — осокорь. Это такой тополь, поэтому с рассадой было довольно просто: еще ранней весной специально выделенные люди нарубили веток, поставили их в банки с водой. В ведра, шайки, бочки: только ив потребовалось сто тысяч саженцев. А тополя этого, осокоря — больше двух миллионов. Столько рассады, разумеется, не заготовили, но начало было положено. На каждом километре на обеих берегах канала были поставлены небольшие сторожки, заселенные "лесными смотрителями" — им предстояло не только проследить за посадкой леса а потом беречь его от порубщиков, но и поливать "рассаду" первые года два-три.

Идея с лесополосой пробудило во мне старое, уже, казалось бы, намертво уснувшее воспоминание, и я вспомнил, почему "в прошлый раз" я не нашел в Козельске того, кого старался разыскать. Дяденька Мичурин жил-то вовсе не в Козельске, а в Козлове — и визит к нему меня порадовал больше чем я даже надеялся. Самыми любимыми кустами на даче были у меня большие, раскидистые заросли черноплодной рябины, в которых так хорошо прятаться. И которая, как бабушка меня постоянно поправляла, вообще не рябина, а "арония мичуринская". Странный гибрид, который по какому-то редчайшему стечению обстоятельств, не расщеплялся, а превратился в устойчивый сорт. И оказалось, что аронию эту Иван Владимирович уже вывел.

Я заказал у Мичурина пятьдесят тысяч кустов — выплатив удивленному селекционеру пятьдесят тысяч рублей — и на этом "военные деньги" закончились. Заводы, да еще самые современные крайне дороги. Один станок для обточки турбинных осей стоил сто двадцать тысяч долларов — а уж во что обошелся срочный заказ швейцарского прецизионного станка для изготовления коленвалов для дизелей — вспомнить страшно…

Двадцатого августа на Мамаевом бугре был открыт памятник. Беклемишев, два месяца не вылезавший из огромного шатра, под которым велась его сборка, нервничал страшно. Я — тоже, большей частью из-за того, что не знал, как к нему отнесется публика. Честно говоря, до переворота я ещё опасался, как к нему отнесутся власти. И хоть теперь царя не было, но я боялся, что "неправильно" отнесутся мои инженеры.

Мои страхи не оправдались: все царицынские (да и все, кто приехал на открытие из других городов) горячо поздравляли Владимира Александровича с выдающимся достижением, а меня — благодарили за то, что я его вообще заказал. "Деды" были невероятно растроганы, а Женжурист — вообще просто заплакал.

На огромном белокаменном постаменте, кольцом опоясывающим вершину холма, стояли три тридцатиметровые статуи. Дед, в распахнувшейся шинели и фуражкой в руке. Устремившийся к нему — чуть сзади — Валентин Павлович Семёнов, а следом за ним — Яков Евгеньевич Рудаков. Совсем как на той старой фотографии…

На открытие памятника я еле успел: пришлось — по просьбе Игнатьева — срочно съездить в Америку. Оттуда — в Петербург, уже не по просьбе, а по указанию нового российского премьера. Из-за океана я привез (поговорить о жизни и вообще) Генри Роджерса: Николай Павлович собирался предложить этому американцу кое-что сделать и для России. Причем — срочно, а Сергей Березин на базе очередного "банановоза" (трехтурбинного варианта "богинь" с охлаждаемым трюмом, для перевозки бананов и сделанного) изготовил мне настоящую яхту. Не в смысле с парусом, а в смысле, как у Абрамовича. Полторы с лишним тысячи тонн двигались с помощью трех изготовленных Гавриловым уже двенадцатимегаваттных турбин. Пятьдесят тысяч лошадиных сил обеспечивали сорокапятиузловой ход, так что путь из Петербурга до Нью-Йорка занимал меньше пяти суток.

Правда при этом яхта превращалась в танкер — на такой рейс только мазута нужно было залить больше тысячи тонн, но время — деньги. Очень большие деньги… Напутствуя меня перед поездкой, Игнатьев — узнав о моём обещании Генри — меня чуть не избил, но, выяснив, что обещания носили очень "неконкретный характер", успокоился. Я же — вспомнив "возможные варианты" — решил американцам пока Кувейт не сдавать: всё же студенческая работа у Фёдорова обеспечила меня очень разнообразной информацией.

За время путешествия в Петербург я, как мог, изложил программу переговоров и основные тезисы ("это личное мнение, но я думаю, что…"). Поэтому сами переговоры много времени не отняли, Генри отправился домой не только в настроении весьма довольном — лишь по рельсам "русский госзаказ" составил почти сто миллионов долларов — но и в глубокой задумчивости: Игнатьев прямо проинформировал его, что "Россия никаких дел с русофобской страной иметь не желает"…

Тысяча девятьсот четвертый год с сельскохозяйственной точки зрения "не удался". Урожай — в отличие от предыдущего — был более чем скромный, но особых проблем не ожидалось. Игнатьев внял моему "предупреждению", и организовал "закрома родины" — в виде срочно выстроенных двух десятков огромных элеваторов (из которых не моими строителями было воздвигнуто лишь два). И эти элеваторы, несмотря на весьма скромный урожай, были полностью заполнены зерном — чему в невероятной степени поспособствовал фон Плеве.

Вячеслав Константинович два года назад очень внимательно отнесся к моему предупреждению по поводу агитации социалистов на Полтавщине. А, поскольку глупость не была его сильной стороной, он агитацию эту не пресекал — до поры. Зато поднявшиеся по результатам этой агитации бунты пресек в зародыше, буквально "поймав с поличным" несколько десятков тысяч крестьян. И, вместе с ними, и больше полусотни "агитаторов".

Расследование было проведено тщательно и очень, очень скрупулёзно. А осенью прошлого года по результатам расследования были проведены массовые аресты. Пресса было подняла шум — но буквально через неделю заткнулась: владельцы этих газет вдруг поняли, что новая власть церемониться с ними не собирается.

Шум же поднялся, когда выяснилось, что арестовывать пришлось весьма известных зерноторговцев. Не "первого эшелона", но людей достаточно известных. Лично я раньше знал только фамилию "Бронштейн": обладатель этой фамилии и имени "Давид" был одним из участников афёры. Его приятель, Лазарь Гельфанд, выделил примерно половину денег, ушедших на "агитацию и подготовительные работы", а первый — через сына эти средства успешно "осваивал", оплачивая агитаторов.

Всего в афёре торгашей участвовало человек десять, в том числе и два крупных "винокура" — причём все они оказались евреями, так что по результатам Игнатьев (думаю, с огромной радостью — его отношение к евреям было, мягко говоря, не восторженное) подписал указ о полном запрете винокурения и виноторговли для евреев на всей территории России, а так же о запрете для них зерноторговли в Полтавской, Харьковской и Черниговской губерний, а так же в Новороссии (за исключением Бессарабии). В результате "государственные зерновые комиссары" легко закупили более семидесяти миллионов пудов зерна.

Мои собственные элеваторы тоже были заполнены: хотя "колхозы" и не смогли блеснуть урожаями рекордными, но "механизация и химизация сельского хозяйства" сделала эти урожаи не унылыми. Колхозов как было, так и осталось чуть больше пятисот, но вот народу в них изрядно прибавилось. И главным "аргументом" в пользу присоединения к колхозам для крестьян была именно уверенность в том, что с голоду им пропасть "хозяин" не даст. Вот только эта уверенность базировалась вовсе не на том, что в прошедшие "голодные" годы их кормили. Не на том, что поля их обрабатывались тракторами, а урожай собирался жатками. И даже не на том, что в деревнях мужикам строились новые дома. Оказывается, решающим фактором были птицефермы: "если хозяин столько курей кормит, то уж людишек-то точно прокормить сможет".

Пять сотен колхозов — это если считать только те, что располагались "в европейской части РСФСР". Потому что уже почти столько же появилось и в Сибири и на Дальнем Востоке. Сейчас, спустя три с лишним года и начала "программы переселения", мне удалось достичь обещанного еще Гродекову масштаба: каждый день туда приезжало по пятьсот человек. Большей частью народ доставлялся в Порт-Артур: на пятьсот с лишним километров ближе, чем до Владивостока. Но парочка кораблей в месяц шла дальше, до Сахалина: там тоже люди нужны.

Не совсем парочка. Фон Плеве, распутывая "Полтавское дело", накрыл целую сеть "социалистических" организаций — и "Система исправительных учреждений России" резко пополнила свой "контингент". Особенно сильно пополнились каторги: "боевиков" — то есть "членов боевых отрядов" (в основном Бунда и эсэров) отправляли сразу именно туда. Но это были большей частью обычные бандиты, а вот "работников идеологического фронта" Вячеслав Константинович отправлял "на перевоспитание" осваивать Йессо. В связи с чем по отдельному заказу Министерства внутренних дел одна из "богинь" была переоборудована в "тюремный транспорт" и возила только "воспитуемых".

Еще я воспользовался военной неразберихой и успел "приватизировать" Сахалин — то есть получил исключительное право на строительство там всего, что мне может потребоваться. Мне потребовались нефтяные разработки и угольные копи: все же на Кивде в сутки перерабатывалось меньше двух тысяч тонн угля и синтетического мазута для судов остро не хватало.

Но в результате мне приходилось доставлять на Сахалин многочисленные семьи нового пополнения — так что три "узкоспециализированных" судна ходили исключительно по маршруту "Одесса-Корсаков", а прочие суда — по мере необходимости.

А на Йессо обычные переселенцы доставлялись тоже через Порт-Артур. Оттуда по железной дороге они добирались до Владивостока, а дальше — переправлялись на судах "местных авиалиний". Трафик там был очень большой, ежедневно на остров отправлялось по четыре-пять шхун. И на них — человек пятьдесят переселенцев. Немного, но на острове уже обосновались почти шесть тысяч крестьян, причем с задачей "подготовить массовое заселение" — то есть понастроить изб, прочих хозяйственных построек, причём достаточно, чтобы за зиму поселить там еще тысяч двадцать народу: правительство провело неплохую агитационную программу и желающих переехать на новый остров было больше, чем можно было туда доставить.

Возить народ теперь предполагалась на судах куда более вместительных: в связи с массовым появлением более мощных двигателей Березин решил и корабли строить побольше. Так что "богини" теперь собирались только на четырех стапелях, а на восьми оставшихся начали строиться суда на три тысячи тонн грузоподъемностью (и для этой серии были "зарезервированы" имена уже античных богов мужского пола). Вдвое больше, чем у "богинь", и лишь всего в полтора раза дороже, так что дело было выгодным. Вот только в Ростове суда крупнее строить было невозможно — река не море…

Августовская встреча Игнатьева с Роджерсом принесла свои плоды. Не такие, как ожидалось, но тоже неплохие. Игнатьев был дипломатом высшей пробы, и, как он сам с гордостью сказал, умел "блефовать, имея за спиной явные превосходящие силы". Когда он в давние времена договаривался о передаче России Дальнего Востока, "за его спиной" стоял англо-французский экспедиционный корпус — для Китая, и китайская армия — для англо-французов. В результате вся нынешняя Приморская область стала русской, а Монголия попала под сильное российское влияние. Сан-Стефанский договор он заключил после серьезных побед русской армии над турками — вот только турки не знали, что этой армии почти нечего есть, а боеприпасов оставалось на пару дней боёв.

На переговоры в Петербург приехал американский военный министр и близкий друг президента Рузвельта Вильям Тафт. О чём Николай Павлович говорил с ним два дня, я был не в курсе — не моего ума это было дело, но в результате "гарантии неприкосновенности" моих заморских владений я получил, причем на государственном уровне. Роджерсу Игнатьев намекнул, что Россия предпочла бы видеть следующим президентом не столь антирусски проявившегося господина, как нынешний — а от нового главы государства было бы желательно услышать осуждение прежней политики. Правда президент в США не поменялся, на очередных выборах Рузвельт был переизбран, но уже под лозунгом (в части внешней политики) "дружбы с новой, демократической Россией". Собственно, в рамках этой "дружбы" мне мои печеньки и достались.

Как бы нам об эти печеньки зубки не обломать…

Глава 29

Лейтенант Артур Бедфорд с некоторым удивлением переспросил собеседника:

— Вы предлагаете мне купить этот сарай, но при этом мне же даёте деньги на его покупку? Мне кажется, вы обратились не по адресу.

— Мистер Берфорд, я простой американский промышленник и привык говорить прямо. Вы, покупая этот сарай, действительно покупаете старый сарай. Который стоит ни пенсом дороже тех ста фунтов, которые за него просят. Он и этого не стоит — и не будет стоить до тех пор, пока мне не потребуется расширить производство. Если потребуется. Но если я получу из Австралии то, что мне нужно для расширения, я буду готов заплатить за сарай — а точнее, за место, которое этот сарай занимает — много больше, чем его нынешняя стоимость. Поэтому вы можете считать, что вы берёте сто фунтов не в подарок, а как плату за работу. Несложную работу. Чем вы рискуете?

— Репутацией?

— Помилуйте! Человек, провернувший столь удачную сделку с недвижимостью, везде будет достоин лишь уважения! Что же до мелких деталей, то, сами понимаете, и я, и вы, и… другие участники будут крайне заинтересованы в том, чтобы они остались между нами. Вы согласны с этим?

— Да, пожалуй вы и правы…

— Я приглашаю нотариуса?

После подписания необходимых бумаг, Артур взял предложенную ручку и задумался. Но собеседник, усмехнувшись, помог с содержанием письма:

"Дорогой отец, мне удалось — по совету друзей — обзавестись интересной недвижимостью. Небольшая лодочная мастерская, предлагаемая по цене дров — я хотел использовать её для постройки катера. Однако теперь я в раздумьях: директор соседнего завода некий м-р Милнер уговаривает меня продать мастерскую ему. Проблема в том, что Милнер не готов выкупить ее сразу: ему мастерская будет нужна лишь в случае, если он приобретет какое-то рудное месторождение. Когда же это случится, и случится ли вообще — он и сам не уверен. Поскольку при удаче своего начинания он готов выложить двадцать тысяч фунтов, то возможно мне имеет смысл и подождать. Однако если у него ничего не получится, то катер я получу минимум на год позже возможного, да и то, если сарай к тому времени не развалится.

Так как вы, отец, в жизни повидали больше моего и умеете оценивать реальность различных планов, то прошу дать совет: стоит ли мне ждать или не тешить себя напрасно тщетными иллюзиями?

Надеюсь на получение ответа до Рождества, чтобы в случае разочарования успеть отремонтировать мастерскую до весны".

— Вы думаете, этого достаточно?

— Более чем. Запечатайте, и передайте письмо мне. Почтой все же лучше его не пересылать, а мистер Милнер уже через неделю отправляется в путешествие и скорее всего сможет передать его лично, из рук в руки. Кстати, в воскресенье в Ньюмаркете состоится демонстрация нового автомобиля, я вас приглашаю. Зрелище, мне кажется, вам очень понравится…

На самом деле никто, конечно, именно мои интересы защищать не собирался, просто Игнатьев подписал с американцами "Договор о взаимной защите инвестиций". Точнее, дополнительное соглашение к Русско-Американскому договору, существующему еще со времен Александра-Освободителя. Только прежний касался лишь российских инвестиций в Америке (и, конечно же, американских в России), а нынешняя, расширенная версия гласила, что "стороны будут совместно защищать инвестиции друг друга и в третьих странах". А защищать было чего…

Я "сдал" Роджерсу (всего-то за пятнадцать процентов, правда после долгой торговли) нигерийское месторождение нефти "Южная Дельта" — когда готовил Фёдорову очередной отчет по "новый кувейтам", места нескольких крупнейших месторождений запомнил. Тех, которые были привязаны к каким-то легко опознаваемым географическим ориентирам. И эта "дельта" — на самом берегу залива — хотя до кувейтских месторождений не дотягивала, но, с натяжкой, соответствовала описанному образу "Кувейта". В том числе и тем, что находилась в британских владениях. Англия в связи с разгромом Японии в войне финансово просела очень сильно — оказалось, что общая сумма выданных Японии "военных займов" сильно превысила сто миллионов фунтов (что было больше годового бюджета России), и усиленно изыскивала средства. А Генри готовился к тому, чтобы помочь британцам…

Игнатьев же изыскивал источники пополнения бюджета России. И находил!

С моих предприятий в бюджет уходило в виде "налога на зарплату" по сто двадцать тысяч рублей в месяц. А, скажем, Путиловский завод должен был платить по семь — там народу было меньше. Должен был платить — но не платил, потому что завод был собственностью казны. Казенным он стал еще за три года до войны, но — в отличие от "предыдущей истории", в связи с отречением царя французам продать его не успели. Что меня очень радовало: я и сам к нему присматривался. Пока — безуспешно, но это только пока.

Самым большим достижением именно моей промышленности стал пуск автозавода в США: Вилли Форд полностью оправдал ожидания. На заводе в Честере он наладил выпуск автомобиля уже своей собственной конструкции — "сельскохозяйственного" пикапа. Видимо все же эпоха диктует свои нормы "промышленного дизайна", и моим "инвалидкам" и "мини" существенно их изменить не удалось: пикап мне напомнил машины годов так двадцатых — по крайней мере на картинках я примерно такое и видел. Прямоугольный капот, большие крылья с торчащими фарами, колеса на спицах. И это чудо резво бегало с полутонной груза, приводимое в движение "улучшенным" двухцилиндровым мотором мощностью в шестнадцать лошадок. Размерность цилиндров была "газовская", мотор прекрасно работал и на пятидесятом бензине — самая "фермерская" машина. Правда, фермеры — при цене в восемьсот пятьдесят долларов — в драку за техникой не лезли, но все двести выпускаемых ежедневно машин успешно находили владельцев, так как удобство "механического транспортного средства" очень быстро оценили мелкие торговцы. И — европейский военные: Германия подписала контракт на десять тысяч автомобилей этих машин, получивших название "Mule".

Мне машинка приносила пятьсот долларов прибыли: всю машину без мотора, фар и шин Вилли собирал за полторы сотни долларов, а мотор теперь обходился в семьдесят рублей. И вот уже четвёртый год повторить его зарубежным конкурентам не удавалось. И причина была очень простой: те, кто хотел повторить, особыми деньгами не располагали — а потому не могли понять, почему копии так быстро разваливаются (причём — в буквальном смысле).

Чугун-то тепло проводит не очень хорошо, так что если делать отливки толще, то мотор мгновенно перегревается и клинит. А если отливать такие же, как и меня, то цилиндры почти так же мгновенно лопаются. Лантановый чугун чуть ли не втрое прочнее обычного, но чтобы его приготовить, нужно знать хитрую технологию…

Более или менее приличный мотор сделали немцы — Вилли Майбах. С водяным охлаждением — но его мотор получился почти втрое тяжелее "газовского". И вдвое длиннее — при той же мощности. Мне этот мотор (и изготовленный на его базе автомобиль) обошелся почти в три миллиона рублей — пришлось срочно давить конкурента. Меньше всего хотелось иметь под боком "моторизованную Германию" — и на европейский рынок была запущена машина "Пассат". Тот же "УАЗ-469", только "с кожаным салоном" — по цене в семнадцать тысяч марок (на пятьсот марок дешевле майбаховского "Мерседеса"). Прибыли с этих "тюнингованных колхозников" практически не было: отделка салона кожей и карельской березой была ручная, дорогая, да и никелирование всего, что торчало, в копеечку обходилось — но "Мерседес" с этим чудом техники конкурировать не мог ни по цене, ни по "комфорту". Да и делалось их всего под сотню в год — однако пришлось немецким рынком озаботиться всерьёз и ставить завод по производству автомобилей уже в Германии. По "американской модели": мотор, электрика и колеса поставлялись из России (что гарантировало нужную мне цену) — но завод обошёлся дорого.

Впрочем, он того стоил — первая версия "Жука", выпущенная на рынок по три тысячи марок, немецких конкурентов выбила окончательно. А ещё — существенно придавила "русских" нефтяников с фамилиями Ротшильд и Нобель: на машинах стояли моторы, разработанные под шестьдесят шестой бензин. Тот, что они делали в России, в лучшем случае имел октановое число в районе шестидесяти двух, а в основном — от пятидесяти до пятидесяти четырех. Для моих тракторов годился, а вот на экспорт в Германию — нет. Так что в Европу бензин шёл только с моих заводов.

Кризис помогает развитию промышленности, но только у тех, кто в курсе грядущих событий. Нефтяные компании с конца позапрошлого года стали разоряться десятками — а я (по возможности, конечно) их скупал. И в результате почти треть бакинских скважин оказалась в моей собственности. До войны прибыли с них не было вообще, добываемая нефть попросту продавалась на заводы тех же Нобелей и Ротшильдов по себестоимости — а иногда и вообще в убыток (хотя и небольшой — скважины нефти давали очень мало). А после знаменитого пожара больше половины участков удалось купить вообще почти задаром, и эта собственность пока просто болталась балластом. И только получив кучу денег и мощную поддержку в правительстве я решил переломить ситуацию.

Сделать это было несложно: по новым законам учреждение новой промышленной или добывающей компании (или расширение существующей) было делом простейшим: всего лишь требовалось заплатить небольшую пошлину (российским теперь уже гражданам — сто рублей) и сдать в Промышленный комитет что-то вроде "устава предприятия". Разве что лесодобыча требовала более сложных действий: старый Лесной устав оставался в силе, а новый закон обязывал рубщиков заниматься насаждением леса на месте вырубок и вдобавок оплачивать ежегодные инспекции, это дело проверяющие.

Так что я быстренько учредил с десяток нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих компаний — и дело закипело. Поначалу — в обычных перегонных кубах, напоминающих пресловутые "чеченские самовары". Когда есть своя нефть, то и это уже становилось делом прибыльным — но у меня цели были более обширные. "Завод имени Якова Рудакова" в Царицыне наладил именно серийный выпуск танкеров класса "река-море". Ну, в общем, способные без риска плавать в Баку — и везти оттуда нефть до Царицына. Вообще-то царицынская нефтепереработка (и значительно большая по объемам перевалка нефтепродуктов) была мною ранее не охвачена — чтобы не засвечивать будущие интересы раньше времени. Но тут удачно разорилась компания Шибаева — и нефтяные резервуары на полтора миллиона пудов я успел перекупить до того, как Нобель выступил со своей офертой. Конечно, двадцать четыре тысячи тонн — это немного, но для начала сойдёт. Такого запаса как раз хватит для местного гидрокрекингового завода на период между навигациями.

А основной завод, работающий теперь на германский рынок, был построен рядом с Саратовом. И из Саратова ежедневно в Германию уходило по полному эшелону бензина — пока что пятьсот тонн в сутки для Германии было достаточно. Розничной продажей там занималась моя же компания, так что делиться прибылью не приходилось. А то, что на бензозаправках продавался не только бензин и масло, но и керосин — причем по "очень конкурентной" цене, Нобелям этот рынок изрядно подорвало. Правда, был в Европе еще рынок французский — но на нём я пока только разворачивался. А британский — по договоренности с Роджерсом — я вообще не трогал.

Нефтяной не трогал. Но в прочие влезал через все дыры.

В сентябре тысяча девятьсот четвертого года в городе Гулль заработала автомобильная фабрика под названием (ну кто бы сомневался!) "Роллс-Ройс". Возглавили ее (очень удивившись моему предложению) бывший торговец скобяными изделиями Джон Роллс и начинающий адвокат Джеральд Ройс — не нашёл я других британцев с подходящими фамилиями. Первой выпущенной машиной стал, конечно же, "Сильвер Гост" — четырехместный кабриолет с газовским шестицилиндровым мотором. Немножко "доработанном", конечно — под семьдесят второй бензин, но машина получилась весьма достойной. В смысле — шустрой: на широко разрекламированной демонстрации машины Джеральд на мерной миле превзошел рекорд известного местного автоспортсмена Чарльза Роллса, превысив скоростной рубеж в сто миль. Самое забавное, что Роллс (который спортсмен) оказался и первым покупателем этой машины — которая, несмотря на цену в тысячу фунтов, расходилась очень неплохо.

Но автозавод был лишь производственным отделением корпорации (зарегистрированной в том же Гулле), имевшей полное название "British Iron Works and Machinery". Солидная такая компания — ни одного металлургического завода не имеющая, но дело это наживное…

Фредерик Милнер — тоже адвокат и исполнительный директор этой странной компании — сразу после начала продаж "лучших британских автомобилей" отправился со мной в очень долгое путешествие. На демонстрации он не был — готовился к этому путешествию, главным образом в Лондоне, заказывая костюмы у лучших портных. Потому что от него все же требовалась представительность, а не очень удачливый адвокат из Гулля богатством гардероба поразить не мог — хотя аристократические манеры у него были поставлены весьма профессионально.

Путешествие и в самом деле было длительным: два дня до Петербурга на моей яхте, затем — две недели на поезде, потом — почти пять тысяч миль на "Диане" — и все для того, чтобы в Австралии, надув щёки, пообщаться с местными властями. Я его сопровождал в качестве "инженера". А в качестве просто инженеров ехали еще с дюжину британцев — для которых я был всего лишь "иностранным специалистом, знакомым с Австралией": о том, что компания была моей личной собственностью, знал только исполнительный директор.

Первый визит был нанесен в Брисбен — время поджимало, если я верно помнил то, что узнал "об австралийской истории" в прошлом появлении. И оказалось, что спешил я не зря. Сэр Герберт Чермсайд действительно уже подготовился к собственной отставке. В принципе, я бы на его месте тоже поступил бы подобным образом: в Квинсленде экономический кризис все еще не закончился, денег у местного правительства не было — и в результате (как и следовало ожидать) все власть имущие переругались и губернатору пришлось даже парламент разогнать для хоть какого-то урегулирования возникшего кризиса — но уже политического.

Нас губернатор принял с нескрываемым отвращением, и только после того, как Милнер нагло (то есть подталкиваемый моими пинками) завалился в губернаторский дворец и потребовал от секретаря "передать губернатору, что мы приехали с решением всех его проблем". Конечно, Милнер был тщательно проинструктирован в плане тезисов своего выступления, но я, увидев взгляд сэра Герберта, "перехватил инициативу":

— Извините, губернатор, что нарушаю субординацию, но в Америке, где я занимался созданием автомобильной промышленности, люди ценят и свое, и в особенности чужое время — а у вас его, я вижу, совсем нет. Так что сразу перехожу к делу: наша компания желает вложить очень много денег в экономику Квинсленда, и, мне кажется, это очень поможет решить кучу ваших проблем.

— Американский подход, американский акцент, американская… уверенность. Какие же суммы вы готовы инвестировать и как это поможет решить наши проблемы? Причем, как я понял из вашей записки, сразу решить?

— Сэр Герберт, для пополнения казны Вы можете продать нам два участка на Кейп-Йорк, каждый по пятнадцать квадратных миль. Руда для выплавки металла нужна. Тридцать квадратных миль территории Квинсленда немедленно — то есть хоть через пять минут — принесут казне тридцать тысяч фунтов Правда, при условии, что казна пополнится ещё десятью тысячами — за продажу нам еще нескольких участков, милях в ста юго-западнее Макея — там наша компания будет добывать уголь. И в тех же краях — надеюсь, Вы будете не против — мы собираемся построить металлургический завод. А чтобы все это заработало, нам придется проложить от рудников до берега железные дороги, да и в Брисбен дорога понадобится…

— Это интересно. Но на всё это потребуется слишком много времени, чтобы говорить о решении нынешних проблем.

— Сэр, в одном вы совершенно правы. Когда упомянули о "американской уверенности" — хотя подумали об американской наглости. Однако, снова скажу, тут Вы правы — но не совсем правы в том, что текущих проблем наше предложение не решит. Если мы приходим к соглашению, завтра компания начинает наём рабочих. Мы готовы — в том числе и финансово — начинать работу именно хоть завтра, и потребуется для начала работ минимум десяток тысяч рабочих. Так что уже завтра Вы сможете отправлять всех безработных в наш офис. Мы найдем, чем им заняться.

— Через неделю состоится открытие сессии нового парламента, будет сформировано новое правительство. Где-то через месяц — два, когда вы переведете деньги в Австралию, они, думаю, ваши предложения согласятся рассмотреть. Пока же, господа, вынужден вас огорчить: в Брисбене вы не сможете найти достаточно денег даже на покупку пинты пива нанимаемым рабочим. В банках пусто, — и губернатор невесело улыбнулся.

— Господин губернатор, пока ещё Вы тут главный, и можете решать проблемы самостоятельно. Что же до денег, мы эту проблему тоже предусмотрели и просто привезли наличные. Если мы сейчас договариваемся, то через час уже триста тысяч фунтов окажется в банке Брисбена. Если нет — то нашу компанию вполне удовлетворит и Западная Австралия…

Хорошо, что Россия рельсов пока производит слишком мало для экспорта: телеграмма Генри Роджерсу об отгрузке рельсов в Брисбен Чермсайда успокоила окончательно. А мы, оставив в Квинсленде половину инженеров, все же отправились на Запад.

Сэр Фредерик Бедфорд — губернатор Западной Австралии — был человеком, который ко всему относился очень серьёзно. Особенно серьёзно он относился к спорту и к деньгам. Из-за первого его увлечения мы провели в Перте неделю, ожидая, пока губернатор не закончит выбор места для гольф-клуба. Ну а второй круг его интересов позволил нам все вопросы решить еще за три дня:

— Сэр, думаю, что десять фунтов за квадратную милю этой пустыни — цена слишком уж завышенная. За триста тысяч фунтов в России такая же территория продается вместе с готовыми заводами, обеспеченная железными дорогами и людьми. Здесь же только на строительство дороги уйдет не менее половины этой суммы, а кроме завода ведь нам придется строить и порт. Я уже не говорю о жилье для всех этих рабочих, а их потребуется немало. Конечно, на строительство мы наймем азиатов: японцы задолжали Британии слишком много, и им стоит приложить усилия, чтобы расплатиться. Но всё равно затраты будут велики, ведь этих макак еще нужно привезти, а потом оставшихся вывезти обратно… Я, безусловно, патриот Британии, но патриотизм мой поддерживается экономическими основами.

— Думаю, мистер Милнер, Вы не совсем верно трактуете слово "патриотизм"…

— И тем не менее, я хочу надеяться, что с вашей помощью смогу лучше разобраться в понимании этого термина. Однако добавлю: Артур Бедфорд, уважаемый клиент нашей компании и мой приятель, склонен все же считать именно мою трактовку верной. Он, кстати, просил передать вам письмо.

Вторая телеграмма Роджерсу — и, наконец, я свободен! Главным образом, свободен от денег…

Глава 30

Алексей Николаевич не мог поверить своим глазам. Причём знания и опыт подсказывали ему, что всё увиденное — вполне реально, но реальность эта выглядела настолько сказочно…

— Сколько, вы говорите? — переспросил он у Сергея Сергеевича Березина.

— Восемнадцать. То есть будет восемнадцать, готовы лишь одиннадцать, даже, можно сказать, уже двенадцать стапелей. Правда, пока суда строятся лишь на половине: людей не хватает. Но Волков обещает, что уже к следующему году люди будут.

— И на всех стапелях вы собираетесь строить такие же суда?

— Исключительно такие. На самом деле весь смысл завода в том, что он строится только под один тип судов. Благодаря этому скорость строительства увеличивается почти втрое, а время, потребное на каждое судно, вдвое снижается. Вы видели нашу Ростовскую верфь?

— Нет, не имел удовольствия…

— Там, правда, стапелей поменьше, как раз дюжина, и на всех строятся суда тоже совершенно одинаковые. Поэтому одинаковые работы на каждом стапеле выполняет одна и та же бригада, просто переходя по мере ее завершения на следующий. Люди делают одну и ту же работу, и им нет необходимости даже думать, как выполнить ту или иную операцию: они её уже десятки раз делали. Поэтому судно — правда, гораздо меньше этого — с момента закладки до спуска на воду занимает стапель двадцать четыре недели, но верфь выпускает по два судна в месяц силами всего лишь полутора тысяч человек. Правда, на заводе еще чуть больше двух тысяч народу, но ведь и суда спускаются уже полностью достроенные: прямо с завода их отправляют в порт на погрузку.

— Не лучше ли было держать судно на стапеле меньше? Ведь достраивать можно и на плаву…

— Можно, но это будет дороже и займет больше времени. Простой пример: на стапеле вся надстройка ставится за неделю, просто потому, что всё необходимое для этого доставляется машинами: к ним имеется и рельсовый путь от завода, и краны подъемные, чтобы готовые части на борт поднять. Если же достраивать на воде, то собирать готовую рубку на заводе просто нельзя: её будет невозможно на борт поднять целиком. А ведь на заводе под рубки тоже стапель выстроен — и там её так же за неделю собирают. На плаву же её придется и везти по частям, и собирать без должной оснастки, а в результате получится дольше, дороже и хуже. Я уже не говорю про судовые машины: на стапеле для установки турбины требуется три часа…

— Очень интересно! Однако, как я понял, завод ваш заказ Военмора исполнить не сможет…

— Этот завод — точно нет. В Ростове, правда, есть два так называемых "пробных" стапеля, для постройки судов несерийных или опытовых. Но насчет того, примут ли там ваш заказ, уверенности у меня нет: сварщиков с должными умениями там вряд ли найти можно. Сварщики есть в Царицыне — но ведь и корабли эти в Царицыне и делались — так что лучше уж вы сами с Волковым поговорите. Но сначала я посоветую судно осмотреть: боюсь, что после осмотра Вы своё мнение о нём измените.

— Признаться, временем на поездку в Порт-Артур я как-то не располагаю…

— И не надо: у нас тут такой же кораблик есть. Сегодня он в Ростове, профилактику машины делает, а завтра с утра уже будет тут. А сегодня… Вы как относитесь к опере? У нас на этой неделе гастроль Мариинского театра.

— С удовольствием! А когда Александр Владимирович, Вы говорите, приедет?

— Тоже завтра. А пока не желаете ли отобедать?

Видать, никуда мне от Крыма не деться. Ростов — это, конечно, для судостроения хорошо, но на реке можно построить морское судно грузоподъемностью тысячи в три тонн, а мне хотелось большего. Сильно большего, так что пришлось строить еще один завод. Хорошо, что Генри существенно помог со строительством. Не деньгами, конечно, а поставками станков: сильно подозреваю, что без его протекции большую часть станков мне просто не продали бы, а так мои заказы шли практически вне очереди. И тут очень хорошо то, что сам Генри был очень большим специалистом в бизнесе, но вот инженером он был вообще никаким — иначе я и с его помощью половины делаемого не получил бы…

Керчь в качестве места расположения завода "выбралась" сама. В городе уже стоял небольшой металлургический завод, причем последние два года он именно стоял: две холодные полуразваленные домны и пяток разнообразных не менее полуразваленных вспомогательных строений. Желающих завод запустить снова кроме меня не оказалось, и всего за сто пятьдесят тысяч рублей промышленный гигант (вместе с двумя неработающими рудниками) попал в мои загребущие ручки.

Восстанавливать домны смысла особого не имело, поскольку, несмотря на относительную новизну (всего пять лет как поставлены) были они морально устаревшими, да и простой не способствовал их физическим кондициям. Поэтому за зиму домны просто снесли, а в начале марта на их месте началось возведение четырёх новых, причем строительством занимались два знакомых мне по прошлой жизни Джона Смита. В Штатах сейчас жизнь практически наладилась, от безработицы там почти не страдали — но предложенная сумма вознаграждения и обрисованные перспективы дальнейшего "творческого роста" принудили их переместиться на мою сторону Атлантики. Тем более, что еще в процессе к переезду они заработали себе на безбедную старость: узнав о том, что за каждого реферала тысяча долларов попадает в карман вообще без дальнейших хлопот, они с собой прихватили пятерых специалистов и составили список еще из двух десятков мастеров. Которым предстояло поставить мартены, два прокатных стана (листовой и балочный) а заодно уж и обогатительный завод.

Это удовольствие по предварительным прикидкам должно было обойтись в пять с лишним миллионов долларов, но деваться было некуда: сталь была нужна. Спроектированный Березиным новый балкер на восемнадцать тысяч тонн груза сам по себе весил без малого семь тысяч тонн, а в год я собирался их строить штук по пятьдесят. Потому что без них ни нефть не привезти из Нигерии, ни руду из Австралии. Генри бы мне с радостью сталь для судов продал в любом количестве, но самому её делать — вдвое дешевле выйдет. Так что буду с ним на отечественном рынке потихонечку конкурировать…

Только чтобы эту сталь получить, нужно руду привезти. Её, впрочем, и рядом накопать можно, затем обогатительная фабрика и поднималась. Но ещё нужно было привезти уголь — именно из-за отсутствия топлива завод и прежних владельцев и остановился. Однако чтобы уголь привезли, его нужно было где-то взять — а вот где? В принципе, я знал где: про Кузбасс в России (моей старой будущей России) не слышал разве что глухой — да и тот о нём читал. Только пока нормальной дороги — способной перевезти угля столько, сколько мне нужно, туда не было. А то, что мне самому удавалось накопать в своих шахтах, полностью уходило папаше Мюллеру, на Воронежский завод и многочисленные электростанции. Оставалось возить с Сахалина или той же Австралии — но для этого нужны корабли, эти самые будущие трампы. Для постройки которых нет стали…

Все это я высказал за обедом, когда Камилла поинтересовалась, почему я третий день не могу ответить на её простой вопрос.

— Какой вопрос? Ты извини, сама видишь — мозги себе ломаю в попытке придумать выход из положения.

— Да простой вопрос — мне можно взять три миллиона долларов? А то мне срочно нужно почти шесть миллионов рублей, а Мария Иннокентьевна говорит, что денег на счетах нет совсем. У тебя же в Америке, я знаю, деньги есть — и они мне нужны. Можно их мне получить?

— Можно, а тебе зачем? И когда тебе деньги потребуются?

— Мне вообще не к спеху, можно даже в конце следующей недели. Помнишь, ты говорил, что можно сделать мыльный порошок из нефти, так у меня получилось. Только не из нефти, а из коксового газа, буроугольного, с Епифаньского завода. Но из нефти действительно проще получится, и дешевле. Саша Антоневич проект завода составил, но там половину оборудования придется в Германии заказывать. А я как раз собралась в Германию ехать, так что если ты мне денег дашь, то я его и закажу сразу.

— И большой завод собираешься строить?

— Большой. Даже два: один в Саратове, рядом с нефтезаводом, а второй — как раз в Епифани. То есть в Епифани первый и будет — там сейчас опытная установка уже работает, люди грамотные есть. А что из угля дороже чем из нефти выйдет, так это не страшно, все равно дешевле мыла хозяйственного втрое получается, а стирает куда как лучше. Заводы будут оба мощностью по сто тонн в сутки. Потом и в Кивде, наверное, нужно будет такой же строить, но уже действительно потом.

— Два миллиона я обещаю сразу: я их берегу для совместного дела с Генри, но он пока не придумал, как его оформить. А миллион ещё — ты договорись на отсрочку платежа на месяц, я с заводов Форда как раз вытащу. Вилли задумал два новых завода ставить, но пока заметного роста продаж автомобилей в Америке нет, с этим он подождет… Правда Роджерса нужно будет предупредить о том, что до лета я пай внести не смогу. И придётся это делать лично…

— Ты к нему сейчас же и поедешь? А возьми меня с собой, попроси его — пусть он меня с Марком Твеном познакомит!

— А в Германию успеешь?

— Попрошу Ольгу Александровну съездить, там больше по её вопросам… Тут все равно особо важных дел нет. Кстати, насчёт угля. Я спросить хотела: а разве уголь с Сахалина или из Австралии возить выгодно? Может, у англичан купить дешевле выйдет?

— Смотри сама: сейчас уголь купить можно копеек по четырнадцать-пятнадцать за пуд, это рублей по девять за тонну. Ну, десять для простоты. Трамп везет восемнадцать тысяч тонн, и на перевозку уходит угля не больше пятисот тонн, то есть пять тысяч рублей. Получается… вот, двадцать семь копеек за тонну, или четыре десятых за пуд. Это — если считать, что уголь мы покупаем для судна в портах. А у нас уголь на Сахалине получается по три копейки за пуд, австралийский пойдет по той же цене — так что если в топке тоже свой уголь жечь, то в Ростове сахалинский или австралийский уголь встанет не дороже четырех копеек. Все просто…

— А если возить на трехтысячнике — он же меньше топлива сжигает?

— Да, тонн двести за рейс. И по цене получается всяко около четырех копеек. Вот только Керченский завод строится на три четверти миллиона тонн стали, а это считай столько же угля нужно завезти, а еще нужен уголь для электростанции, зимой — город отапливать. То есть каждый день только в Керчи один трехтысячник будет нужен, а рейс туда-обратно занимает месяца четыре. И где я возьму сто двадцать угольщиков?

— Жалко…

— Что жалко?

— Я подумала, что если уголь водить дёшево, то будет хорошо с Кивды уголь возить — из него много хорошего получается. А не получается…

— Да ладно, денежек изыщем и у американцев пока сталь закупим. Привезу я тебе угля с Кивды. А теперь, раз ты уже доела, пойдем-ка вместе на почту, отправим Генри телеграмму: пусть к встрече готовится.

— "Жена очень просит познакомить её с мистером Клеменсом, выезжаем завтра утром" — зачитал мою телеграмму Генри Роджерс. — Сэм, как ты и просил, у меня в гостях, ждет. Ну а что же случилось?

— Ничего срочного, Генри, просто жене вдруг понадобились деньги, и я пока отдал ей свою заначку, отложенную на нигерийский проект. Так что я просто решил сообщить: раньше чем через месяц я буду не готов внести свою долю.

— Ну, то что ты поспешил сообщить это, мне льстит. Но я пока еще не придумал, как уговорить англичан. Несколько раз пускал пробные шары, но желаемой реакции не увидел. Однако время еще есть, инженеры обещают подготовить буровую установку только к июню, а то и к июлю. Скажу честно: твоя идея насчет разборной стальной вышки их сначала сильно позабавила, а потом они посчитали выгоды… в общем, как ты и просил, вторую установку получишь тоже этим летом. Надеюсь, твоя супруга уже попудрила носик? Пойдем, представь ее Сэму…

— Добрый день, мистер Клеменс, позвольте представить мою жену Камиллу.

— Очень приятно, миссис, причем вдвойне приятно познакомиться с женщиной, придумавшей столь замечательные чернила. Я теперь пишу исключительно вашей фиолетовой "Радугой".

— Очень приятно познакомиться, мистер Клеменс, я рада что мое изобретение помогает вам в творчестве.

— Чернила — это пустяк, Сэм, — усмехаясь, добавил Генри, — эта прекрасная леди придумала и шины, на которых ездит твой автомобиль, и добавки к бензину, который горит в моторе, и масло, которое его смазывает. А еще — кучу лекарств и прочих вещей, без которых жизнь становится пресной.

— Ну что вы говорите, мистер Роджерс, это все Александр придумывает. А я лишь придумываю, как сделать то, что придумал он…

Камилла и пожилой писатель вскоре закончили обмен комплиментами и переключились на "производственные" вопросы: Марка Твена всерьез заинтересовало, как из обычного топлива вроде угля или дров можно изготовить фигову тучу всякого разного кой-чего. От отравы для тараканов и вшей до косметики, лекарств и продуктов. Причем больше всего его заинтересовал вопрос, а зачем вообще делать продукты из несъедобной природы и насколько это получается вкусно.

— Нет мистер Клеменс, вкусной ту же дрожжевую кашу назвать невозможно. Но когда есть просто нечего, уж лучше такая еда, чем голодная смерть.

— Так не проще ли вырастить обычные продукты? Ведь эта химия наверняка обойдется дороже?

— Что вы! Намного дешевле. Вот сейчас я делаю специальный порошок для стирки, вместо мыла. Простое мыло, хозяйственное, стоит около десяти центов за фунт. А если делать этот порошок, который к тому же лучше отстирывает грязь, то производство обходится чуть больше двух центов за фунт. Вдобавок, нет необходимости тратить животный жир, который даже если в пищу не годится, можно использовать для других целей.

— То есть скоро даже руки мыть мы будем углём и нефтью?

— Нет, за это можете быть спокойны. С материи грязь отстирывается лучше, но такие порошки очень сушат кожу. Так что для рук остаётся обычное мыло… — оба так увлеклись разговором, что уже перешли "на ты" (в "англоязычном" смысле, то есть обращались друг к другу просто по имени).

— Я гляжу, они нашли друг друга, — обратился ко мне Генри. — Так что, пока они заняты, я тебе расскажу, как идут дела в Африке. Сейчас в Англии больше шестидесяти тысяч автомобилей, и они уже поняли, что бензин — это будущее. Поэтому сам я в британскую Африку не лезу, чтобы не засветить свои интересы — но приятели из Госдепартамента некоторые справки навели. Продавать колонии островитяне не будут — по внутриполитическим мотивам, однако территорию, сравнимую — взято как бы для примера — с протекторатом побережья Нигера они в принципе готовы сдать в концессию какой-либо американской компании. Если не считать мелких подаяний чиновникам Форин Офиса, за миллион-другой долларов в год. Сейчас понятно окончательно, что возврата японских долгов в ближайшие лет десять-двадцать не приходится — спасибо вашему Игнатьеву, предложившего платить контрибуцию в рассрочку. А миллиард долларов невозвращаемых кредитов — это для Сити очень много, и их правительство ищет любые пути снижения недовольства банкиров.

— Всё это хорошо, но что может привлечь какого-нибудь промышленника в середине Африки?

— Саша, Вы что, собираетесь покупать землю уже в Африке? — вдруг заинтересовалась Камилла.

— Думаем над этим…

— Надеюсь, что вы не всю землю займете и сможете выделить участочек мне.

— Тебе-то зачем?

— Там пальмы растут? Буду делать мыло из пальмового масла. И ещё много чего. Я бы и сейчас делала, но англичане за него просят очень много, мне дешевле даже куриный жир использовать. А если будете концессию устраивать, то сразу договаривайтесь лет на пятьдесят: пальма сначала растет лет семь, а потом до пятидесяти как раз орехи и дает. Если вам всё равно, где покупать — покупайте на Ойл Ривер… — Генри вздрогнул.

— Это где?

— Ойл Ривер… где река Нигер, точнее, дельта. Её как раз так назвали, потому что в тех местах очень много пальмового масла добывалось. Для Африки много, так-то британцы пальмовое масло из Малайзии везут — но мне много не надо.

— Александр, у тебя жена гениальна не только в области химии. Камилла, а сколько там сейчас масла добывается? Я спрашиваю, чтобы прикинуть возможную цену на концессию.

— Не знаю, тысяч пять тонн. Это по всей провинции. Но если разбить плантации, то через лет десять можно получать масла до тонны с десятины… хотя, скорее, всё же полтонны…

— Четыреста фунтов с акра, — быстренько пересчитал в уме я. Мысль Генри до меня тоже дошла.

— Если получится, то считай, что твоя жена сейчас заработала тебе два миллиона долларов.

— Джентльмены, Камилла — о чём это вы сейчас говорите? Мне тоже хочется научиться зарабатывать два миллиона за пару минут, — поинтересовался мистер Клеменс. Но было видно, что он шутил. На самом деле ему просто интересно присутствовать при благополучном (как он понял) решении какой-то сложной проблемы.

— Генри, я думаю, что просьбу столь знаменитого писателя мы просто обязаны удовлетворить, — мне в голову пришла интересная идея. Похоже, Роджерс сообразил, о чем я говорю, но ему мысль чем-то не понравилась:

— Безусловно, молодой человек, безусловно вы правы. Но не за обедом же, тем более что сейчас подадут десерт…

Ну а после обеда, оставив Камиллу и Марка Твена в библиотеке, где они продолжили обсуждение "химической революции", Генри прояснил свое мнение:

— Марк — известный, в том числе и в Британии, писатель. Но не бизнесмен, так что если он будет участвовать в предприятии в любой форме, то это лишь вызовет подозрения. Да и сам Сэм такому предложению не обрадуется. У тебя совсем нет наличных?

— Сколько-то есть. В принципе, автомобилей и прочего у меня тут продается тысяч на двести в день, а деньги тратятся не сразу… Сколько надо?

— Думаю, миллиона хватит. Именно наличными: за неделю мои люди незаметно перекупят с пяток нужных нам компаний — но важно, чтобы даже банки не знали о смене их владельцев. А я столько сразу снять с счетов незаметно не смогу, так что готовь купюры… Кстати, насчет заработка твоей жены я не шутил, и этот миллион будет внутренним займом в нашей корпорации.

— Лучше платой за корабельный лист и стальные балки. А Сэму, я думаю, лишние пару центов не помешают — я всё равно хотел с ним договориться о новом издании его книг в России. И сейчас я уговариваю тебя помочь мне в этом начинании, потому что сам стесняюсь…

Дорога домой для меня оказалась сильно продолжительнее ожидаемого, пришлось мне — отправив Камиллу дальше в Ростов — высадиться в Керчи: Сергей Березин ждал меня там с нетерпением и каким-то бородатым мужиком в генеральском мундире. Оказалось, что генерала звали Алексей Николаевич Крылов и приехал он для "инспекции возможности приобретения Флотом миноносок Рудакова". Визуально я его не узнал, но имя было знакомо: когда-то читал его книжку. Правда, из книжки я помнил лишь про какого-то помещика, ведшего "правильный образ жизни" путем выпивания стакана водки каждые пару часов…

— Я, откровенно говоря, нахожусь в сильном сомнении, — высказался Крылов после того, как мы осмотрели "первенца" серии, сейчас занятого "охраной" строящегося завода. — Вы говорите, что на Дальнем Востоке использовались точно такие же… мониторы. И я знаю, что они каким-то образом стали основой победы в войне — но я вообще не могу понять, как они даже по морю плыть-то способны. Никакого силового набора — а ведь на волне нагрузки на корпус должны его просто сломать! Господин Березин сообщил, что расчёты к проекту капитана Рудакова делали Вы, но я не совсем понимаю, какие использовались формулы, а без этого рассчитать возможность установки торпедных аппаратов затруднительно…

— Алексей Николаевич, боюсь Вас разочаровать. Никаких специальных методик расчета судов у меня нет. Что же до силового набора — у топора его тоже нет, но топор сломать трудновато. А тут корпус по сути тот же топор. Если Вы обратили внимание на внутренние перегородки, то с ними сечение корпуса представляет набор треугольников, очень жёстких фигур. Учитывая же, что стороны треугольников представляют собой полудюймовые листы легированной брони — то есть выдерживают нагрузки на порядок больше возможных при самых плохих условиях — то единственное, о чем надо было заботиться, так это качество сварки этих листов.

— Оригинальный подход к проектированию, — усмехнулся Крылов. — А как Вы решали вопросы живучести судна, остойчивости… и я не заметил навигационного оборудования, кроме этого странного компаса…

— Никак, — прервал его я. — Изначально монитор проектировался как "мобилизационный" корабль, дешёвый одноразовый корабль-смертник. И использовались эти мониторы в соответствии с реальными возможностями, против слабовооруженных небронированных транспортов и невооруженных шхун. Ну а то, что японские миноносцы оказались еще более "слабовооруженными" да еще и небронированными против этих мониторов, так британцы или германцы в этом смысле посерьёзнее будут. Что же до навигации — в Японском или Жёлтом море достаточно пользоваться счислением.

— …вдобавок очень оригинальный взгляд на войну в море. Однако назвать турбинное судно дешёвым… кроме того, есть и другие моря, кроме Японского.

— Я вам больше скажу: если бы не удалось подловить японцев на Йессо, то весной в море вышли бы уже совсем одноразовые кораблики. С такой же турбиной — но без брони и с пятью тоннами тола на борту. Эдакая суперторпеда для японских броненосцев: они-то сильно дороже такого катера, даже с учетом турбины. А "Пионеры" строились не просто для войны в Японском море, а для именно этой, прошедшей войны — и ни для чего больше они не годятся.

— Иными словами, счесть нужными Флоту ваши мониторы будет неправильно, я Вас верно понял?

— Сейчас "Пионеры" работу себе нашли: следят, чтобы японцы не выходили из разрешенных зон рыбной ловли. Больше они ни на что не годны, даже для охраны портов. Ну а лет через пять "Пионеры" будут годны только в металлолом. Вы поймите, я не ставил себе задачу обеспечить Россию мощным военным флотом. Я вообще не кораблестроитель…

Крылов рассмеялся в голос:

— Вот уж не ожидал такого признания от человека, который строит как бы не три четверти грузового водоизмещения России! — и, указывая пальцем в окно, продолжил. — А этот завод на двенадцать стапелей просто для декорации ставится?

— На восемнадцать, но кораблестроитель — это Сергей Сергеевич Березин. Я же — всего лишь заказчик.

— А Сергей Сергеевич мне давеча сказал, что "Богини" ваши — именно ваши, и насчет бульба носового вы ему подсказали. Да и этот новый ваш проект… Двадцать пять тысяч тонн!!

— Восемнадцать. Трамп, точнее балкер на восемнадцать тысяч тонн груза.

— Вот теперь я вижу, что не кораблестроитель, я же о водоизмещении говорил — улыбнулся Алексей Николаевич. — А кто Вам его рассчитывал? Мне было бы очень интересно побеседовать с таким инженером.

— Березин и рассчитывал. Только расчёты далеко не закончены. Если бы Вы — раз уж мы встретились — посоветовали кого-нибудь, кто мог бы помочь с этим делом…

— Вы позволите взглянуть на чертежи?

Следующие три дня генерал, как мальчишка, бегал по строящейся верфи, восхищался слипами стапелей, уходящими метров на сто в море для удобства спуска судов на воду, бурно обсуждал с Березиным чертежи… А перед отъездом, зайдя в контору, подвел итог "инспекции":

— Александр Владимирович, я в восхищении увиденным. Но осталось мне непонятно одно: у вас же и завод встает вдвое дороже возможного, да и суда, что вы готовитесь строить, только по металлу на миллион подорожают. Каков смысл затеянного?

— Смысл? Каждый стапель будет спускать на воду три, а то и четыре судна в год. Сталь у меня хоть и легированная, но своя — так что по сравнению с судном из дешёвой стали мое подорожает, но меньше чем на полмиллиона рублей. А один рейс балкера мне даст доход в четверть от этого удорожания, так что за год, думаю, любые "избыточные" затраты окупятся.

— Восемнадцать стапелей, три-четыре судна в год… а кто ж купит-то более полуста таких судов?

Кто купит, кто купит… самому нужны. А с другой стороны ведь Крылов прав: только строительство этого флота будет отъедать от моего скромного бюджета по полтораста миллионов в год, если не по двести. И денежки эти нужно будет где-то доставать — что сделать будет непросто. Автомобили, конечно, дело прибыльное: монополия неприбыльной не бывает. Сейчас шесть автозаводов делают их почти полторы тысячи штук в сутки, что дает триста тысяч долларов прибыли. Дофига — но в год это всего лишь сто двадцать миллионов, а больше автомобилей продавать некому.

Ольга Александровна временно переехала на Кубу: в свете последних событий можно заняться и добычей никеля — и даже нужно, поскольку сталь требуется легированная. С марганцем проблем нет, с хромом — тоже. Оказывается, османы, хоть и "исторические враги" России, но русские деньги вполне себе уважают. Про одно месторождения я помнил точно, рядом с городом Фетхие: там тётка отдыхала в "первой жизни" и привезла в подарок "местных сувениров", включая карту окрестностей. От известного мне карьера до моря километров пятнадцать, руду можно хоть на ослах возить. Однако сколько там этой руды, я, естественно, не помнил. Но помнил, что и месторождений в Турции вообще, и в тех краях конкретно, чуть ли не десятки. Так что самым сложным было найти "единоверца" из отечественных горных инженеров — а уж азербайджанцу договориться с турками было просто. Если этот азербайджанец сжимает в потном кулачке миллион рублей, то он турецкому паше вообще почти что брат родной, и пятидесятилетняя концессия на это месторождение (плюс четыре, которые будут — если получится — найдены в радиусе пятидесяти верст) надолго обеспечат хромом мои сталеплавильные заводы.

В июне Генри (точнее, мебельно-фармацевтическая корпорация "Palm River") получила пятидесятилетнюю концессию "на выращивание и добычу всего" в бывшем протекторате Побережья Нигера, и уже в середине июля началось бурение скважины. Еще в июле (с опозданием года на полтора) началось производство "артиллерийских тягачей", правда теперь он выглядел как шестиколесный бронетранспортер — даже пулемёт в башенке стоял. Пока — "хочкисс", но и это было уже вундервафлей, так что артуправление выдало заказ на шесть тысяч штук. Завод мог делать в год только полторы тысячи тягачей — но артуправление это устраивало, как и цена в двадцать тысяч рублей, так что в год мне это давало лишних три миллиона прибыли.

И, как я надеялся, будет давать в полтора раза больше после замены пулемёта дюймовой пушкой Дальберга: Ульф решил, что "винтовка-переросток" — слишком уж незатейливо, и разработал автоматическую пушку. Получился, правда, совсем не "Эрликон" какой-нибудь или "Бофорс" — это фактически был увеличенный пулемёт Хочкисса. Точнее, уже совсем не Хочкисса — а Игоря Калинникова, инженера из Орла, возглавившего тамошний "пулеметный завод".

Игорь Калинников, инженер из орловских дворян, ценил больше "собственный комфорт" нежели высокую зарплату или интересную работу. И комфорт я ему "создал", причем самым незатейливым образом: раз уж он не пожелал переехать в другой город для работы на моих заводах, то мой завод "переехал" к нему в Орёл. Сделать это было очень просто, поскольку до "переезда" завода просто не существовало.

Раньше не существовало, а теперь, буквально в двухстах метрах от вокзала, уже третий год как стояли цеха "Орловского Механического завода И. Калинникова". Вообще-то по замыслу завод должен был производить пулемёты по лицензии Хочкисса, но до войны с японцами они не производились. Игорь объяснял задержку тем, что рабочих с должной квалификацией нет — и он, к сожалению, был прав: ну не индустриальный город Орёл ни разу. Только в середине сентября завод смог изготовить работающий пулемёт. Один. Причём тому, что тот работал, удивлялись все — и Игорь, и я, и даже сами рабочие. Второго работающего пулемёта сделать тогда не удалось.

Зато завод успешно начал производить пулемётные стволы, чем занимались сам Игорь и человек двадцать рабочих (из тех двухсот, что пока "готовились к производству"). Хочкисс — штука хорошая, но вот ствол выдерживал порядка сотни выстрелов при непрерывной стрельбе, а потом его надо было менять — или выкидывать через следующую сотню.

Игорь для начала придумал вместо металлической ленточной обоймы на двадцать семь патронов ставить ленту из трехпатронных звеньев. Теоретически длина ленты могла быть любой, а практически в коробку укладывалась лента на триста патронов — и это оказалось неудобным: если всю ленту отстрелять без перерыва, то как раз и ствол сразу выкидывать нужно было. Менять же ствол при заправленной ленте было нельзя, а это Игоря не устраивало — и он занялся доработкой "слабого места".

В детали технологии я не вникал: там как-то заготовка ствола хитро ковалась, закалялась-отпускалась, еще чего-то… Да, радиатор на стволе поменялся: стал раза в три длиннее и "зубастый", напоминая теперь радиатор из компьютера, а не отопительный чугунный из-под окна. Главное, что ствол теперь выдерживал без перегрева полную трёхсотпатронную ленту и стоил при этом даже чуть дешевле французского. Ну и стволов к началу той войны Игорь понаделал много, штук по пять на каждый из имеющихся пулемётов.

Кроме стволов и лент завод выпускал и станки, причём принципиально от "родных" отличающиеся: теперь стволом можно было ворочать не только вправо-влево, но и вверх-вниз. Причем ворочать вместе с коробкой с лентой, так что при стрельбе проблем с подачей патронов не возникало. А ещё на станок можно было поставить довольно большой бронещиток, так что и пулемётчик от пуль врагов защищался. Разве что в "полном комплекте" пулемёт со станком и щитком весил теперь под сотню килограммов.

Но самым интересным — с инженерной точки зрения — был механизм заряжания лент. В один бункер машинки засыпались звенья, в другой — патроны, а на выходе выползала "бесконечная" уже снаряжённая лента. На мерном столе от нее отстёгивали трёхсотпатронный кусок, пристегивали заправочный конец — и готовая лента укладывалась в коробку. Последние три операции делались вручную, но все равно скорость снаряжения лент мало уступала скорости ее отстреливания.

И чтобы все это изобрести, а потом и воплотить в металле, Игорь проводил на заводе часов по двенадцать в сутки. Кончилось все тем, что он разработал фактически новый пулемёт — с поворотным затвором вместо сложного в изготовлении рычажного запирания — который его рабочие могли успешно производить. Выпуск же начался только после окончания войны. Однако мне нужно было обеспечить еще охрану разных концессий, так что завод не простаивал. Вообще интересно, кем бы мог стать Игорь Калинников для России без моего участия?

При условии, конечно, что он не упал бы пять лет назад с лошади и не стал бы инвалидом с парализованными ногами…

Глава 31

В целом тысяча девятьсот пятый год был неплохим — для России, не для нас с Камиллой. Младшие девочки умудрились где-то подцепить краснуху — как раз в тот момент, когда мы уже точно решили, что было бы очень кстати к куче приёмных детей добавить уже и своих собственных. Я медик тот ещё, но что для будущих детей эта зараза более чем не полезна, слышал. Так что пришлось Камилле срочно ехать в Швейцарию, во "всемирно известную" клинику. Там вроде всё сделали нормально, но врачи "на всякий случай" порекомендовали годик воздержаться от прибавления семейства. Не сказать, что это сделало нас счастливее, но, по счастью, иных существенных неприятностей не случилось.

Вячеслав Константинович реорганизовал службы охраны порядка в лучшую сторону: народ, хоть и бунтовал, но без особого энтузиазма. Вдобавок изменение законодательства, инспирированные фон Плеве, приводили иногда к совершенно анекдотическим случаям. Но тут уж он сам виноват: по новому положению "бунтовщики", если их действия не приводили к жертвам и разрушениям, подлежали ссылке "в отдаленные местности". А поскольку таковыми являлись Дальний Восток, Йессо (а иногда и Маньчжурия), где крестьяне получали бесплатно наделы по полсотни десятин, осенью случилось почти с дюжину "бунтов", целью которых было "принудительное переселение" — за счет государства — в эти самые "отдаленные места".

Пришлось даже специальные разъяснения в газетах напечатать о том, что расходы по переселению будут все равно возлагаться на самих переселяемых, и что имущество ссыльных за государственный счет перевозиться не будет.

Денежка в казну потекла бурным потоком — главным образом, благодаря "земельной реформе". Которая с одной стороны довольно сильно стукнула по "заложникам": запрещался перезалог поместий, а не выкупленные из залога казна выкупала принудительно, причем с дисконтом — вешая двадцатипроцентную скидку в качестве нового долга нерадивого заемщика. С другой стороны, крестьяне получили чего хотели (хотя тоже странным образом): все выкупные платежи были окончательно отменены, но те, кто получил отмену платежей, не имел права продавать землю двенадцать лет иначе как опять-таки казне, причем тоже с приличной скидкой. А полученную таким образом землю казна тут же и продавала, причем с аукционов — и за год бюджет России вырос с таких продаж на полтора миллиарда.

Самым интересным в законе было то, что касался он всей земли, в том числе и в горнозаводских округах — и мне удалось выкупить Кыштымский округ целиком. А еще — Уфалейский. То, что "тогда" Линоров узнал по поводу кыштымских управляющих, я хорошо помнил, ну а Вячеслав Константинович "поддержал мои начинания" и учинил профессиональное расследование по поводу "умышленного доведения дел до банкротства". Павел Михайлович Карпинский — главный управляющий — был переведен на другую работу, тоже связанную с горным делом: его отправили в Кивду вместе с японцами рубить уголёк в карьере. И не за то, что он установил на заводе за двадцать тысяч рублей паровую машину в двадцать восемь лошадиных сил, а за то, что машина эта была приобретена в Англии за двадцать четыре фунта… Впрочем, и не только за это: после тщательных проверок только у него было "изыскано" уворованной собственности больше чем на полмиллиона рублей. А всего, как выяснилось, правление округа за последние пятнадцать лет наворовало больше двадцати миллионов…

Однако кроме Карпинского и "беззвестно пропавшего" Александра Эванса (Евгений Алексеевич потом извинялся, мол, агенты его перенервничали, когда англичанин отстреливаться начал) никто из Кыштымского руководства особо не пострадал: осенью Игнатьев — в соответствии с последним царским указом — оставил пост премьера.

Незадолго до ухода в отставку Николай Павлович предложил мне выкупить у казны Путиловский завод, но я отказался: по результатам инспекции Водянинова оказалось, что дешевле строить новый завод, чем модернизировать этого монстра. И французы — конкретно компания Шнейдер — "снова" стала заводовладельцем. Вот только, думаю, в этой истории их расчёты не оправдаются…

У меня же забот хватало: даже прокормить всех рабочих моих заводов — дело далеко не простое. Сто десять тысяч человек — это дофига, и каждый хочет есть, причем желает это проделывать минимум трижды в день. Сто десять тысяч — это только рабочих, а если считать с семьями — то получалось больше полумиллиона человек…

Проще всего оказалось накормить народ мясом. В каждом из "колхозов" в обязательном порядке ставилась куриная ферма, а на каждой ферме выращивались, соответственно, куры. По пять тысяч штук. В переводе на "натуральные показатели" получалось, что за три месяца на кормимое человеко-рыло выходило по пять куриц, а на среднестатистическую семью — по курице раз в пять дней. Вдобавок с птицефермы это человеко-рыло получало по одному яйцу в сутки.

Кроме ферм птичьих, были и фермы молочные. Пока что большую часть стада в двадцать пять тысяч голов составляли голштинки — обеспечивающие литр молока каждому, но тут я узнал, что гораздо более удойными являются красные датские (это порода такая). Пришлось и их закупить невзирая на цену, а цена была такой, что крестьяне — буде узнают — от страха повесятся. Конечно, закупал я не самых захудалых коровок, хоть и не рекордисток. Но если в России "хорошая" коровка шла рублей за тридцать, а "исключительная" — по пятьдесят, то в Дании за миллион рублей удалось купить чуть больше трех тысяч голов "средненьких скотинок".

Для этих коров были выстроены новые фермы, на новой земле — благо, купить участки стало очень просто. Но главное заключалось в том, что коровки каждый год плодились — и половину приплода составляли не нужные в молочном бизнесе бычки. А если бычка откормить, то получается полтонны мяса. Ну ладно, триста килограмм, всё равно много. А это — еще десять кил свежего мяска на каждого кормимого.

И втрое больше мяска на стол рабочему люду давали свинки. Я очень удивился в свое время, прочитав, что потомство одной свиньи в год может дать тонну, а то и полторы мяса. Поэтому в прошлом году пара сотен крестьянских недорослей были посланы на обучение в Данию и, опять же, в Америку — а зимой были выстроены и укомплектованы народом свинофермы, где резвилось пять тысяч датских ландрасов и шесть тысяч американских гемпширских свиноматок.

Всё это было хорошо, однако такую прорву скотины нужно было чем-то кормить — поэтому пришлось значительную часть выручки с заводов пустить на закупку земли. В принципе, сделать это было не очень трудно, основную трудность составляло найти более-менее приличные участки целиком. Потому что поместья, перешедшие в госсобственность, расхватывали быстро, а крестьяне — тоже массово сдающие землю государству, владели крошечными — до пары гектаров — угодьями, перемежающиеся такими же клочками соседей, решивших продолжить "кормиться с земли".

Но с землёй — даже паршивой — решить проблемы можно: Соликамск обеспечивал меня калием, Подмосковье — фосфором, а Кологрив и новенький, выстроенный на базе американских реакторов, завод в Епифани — азотом. Да и с озера Неро сапропель отгружался пока по сотне тонн в сутки. Так что накормить и скотину, и народ было несложно, сложно было обеспечить доставку продуктов к кормимым: жрать хотели не только мои рабочие. Впрочем, не только жрать — а одежду, обувь, даже мебель собственного производства я всё же делал в расчете на мой "пролетариат", а не на всю бескрайнюю Россию…

Пришлось вводить внутрикорпоративные деньги: в магазинах рабочих городков товары стали продаваться исключительно за "волковские копейки". А рабочие в них получали зарплату, точнее, могли получать — сами указывая, какую часть им платить во "внутренней валюте". Хотя учитывая, что большая часть продуктов стоила дешевле, чем где бы то ни было ещё, а из промтоваров тоже почти всё необходимое собственного производства продавалось, то моими "копейками" выплачивалось почти восемьдесят процентов.

Самым сложным было рассчитать сколько этих "копеек" нужно пускать в оборот, чтобы рабочие не стали их продавать вовне, позволяя опустошать магазины лицам, к компании отношения не имеющим. Но тут мне повезло: Сергей Игнатьевич через лондонское представительство компании нашел молодого, но весьма толкового господина. Через именно Лондонское — потому что господин сей по молодости успел поучаствовать в социалистическом кружке и даже дважды побывать в "суровых застенках охранки". Однако Водянинов, ознакомившись со статьями этого "борцуна за права рабочих", решил, что голова у него достаточно светлая — и, получив (с моей помощью) гарантии неприкосновенности от фон Плеве, привез Станислава Струмилло-Петрашкевича в Царицын. Где ему и было поручено заняться "регулированием эмиссии внутренней валюты корпорации".

А что делать — больше эту работу выполнить было некому. Народа — грамотного народа — не хватало не просто катастрофически, а скорее даже апокалипсически. Ну да, Царицынский институт выпустил первую группу готовых инженеров, целых двадцать человек — так восемь из них тут же забрал Тотемский завод, а остальные отправились на Волхов и на Свирь.

Тридцатого августа Игнатьев подписал последний в своей работе премьером указ, о передаче мне под строительство электростанций этих двух рек. Ну, не только этих, там список был на полторы страницы, но начинать нужно было именно тут. Вдобавок Африканыч после нескольких лет метаний начал строить завод по производству действительно больших генераторов в Новгороде. Саша Антоневич, после долгих исследований и расчётов, разродился брошюркой под названием "Стратегии строительства заводских предприятий", в которой доказывал, что заводы надо строить с нуля, а не модернизировать существующие — и привел "сетку" по выбору оптимального размера городов для строительства предприятий разного типа и размера. На мой взгляд, большая часть выводов там из пальца была высосана, но Иванов содержимым проникся — и именно Новгород для строительства нового завода оказался "оптимальным". И — слава богу, а то окажись "подходящей" Чита какая-нибудь — и как генераторы доставлять до места?

На этом, собственно, мои дела в России на тысяча девятьсот пятый год практически исчерпались. Керченский металлический завод должен был приступить к выпуску стали следующей весной, тогда же ожидался и спуск первого балкера на Керченском судостроительном, да и завершения других грандиозных строек вроде как не ожидалось. Одна стройка, впрочем, практически завершилась — в Старом Осколе, но завод никто "пускать" не спешил — домны и мартены было топить нечем. Покупать же уголь втридорога смысла особого не было, так что почти готовый завод "медленно и печально" достраивался с расчетом на пуск уже следующим летом.

Самым "интересным" промышленным объектом в России для меня был "полигон глубинного бурения", расположенный почти напротив Дубовки, в степи, верстах в пяти от берега. Но и то — интересен он мне был пока лишь очень "абстрактно": на полигоне установили обещанную Генри Роджерсом буровую установку, способную сверлить дырки в земле на полторы мили глубиной, и уже отечественный народ не спеша ее осваивал. За лето глубина скважины достигла шестисот метров, и я уже слышал недоуменные вопросы на тему "а зачем мы тут бурим". Ответ на вопрос я вроде бы знал — маркер в этой точке я поставил еще в прошлой жизни, но тогда мне бурить было нечем. А теперь меня интересовало два вопроса: верно ли я "вспомнил", что "в восьми километрах от поселка Дубовка была пробурена самая первая в области газовая скважина, но сам поселок был газифицирован последним", и что будет с турбобуром, когда газ попрет из скважины под давлением больше тысячи атмосфер. Вроде получалось, что "пушка" со "стволом" в два с лишним километра этот турбобур должна на орбиту закинуть, но о подобном способе запуска спутников я вроде как и не слыхал…

Я предложил Камилле на "зимний стойловый период" переместиться в места с более приятным климатом — на Кубу или даже в Уругвай, но у жены как раз готовился пуск завода стирального порошка в Епифани, и путешествие отложилось до ноября. Поэтому от нечего делать я занялся редактурой висящего в спальне ватмана со списком "всего нужного". Теперь в дополнение к этой "простынке" на тумбочке лежал блокнотик (размером с энциклопедию), в котором записывались произведенные и планируемые затраты.

В самом начале года в городке начала действовать радиотрансляция, и обычно я занимался бумажной работой под аккомпанемент какой-нибудь музыки. Но сейчас передатчик отключили (наверное, опять перегорела "самоварная" лампа — это почти каждый месяц происходило), и я, чтобы тишина не давила на мозги, стал тихонечко напевать.

— Извини, Саша, — вдруг раздался голос Дарьи, — давно я спросить хотела: а где эти места, о которых ты все время поешь? Я у Маши спрашивала, она не знает…

— Какие места?

— Ну, где поезд этот мчится. Воркута и этот, как его, Линиград… Потому что я в книжке посмотрела, где эта тундра… Ты уж скажи — а то я с Машей поспорила, что не бывает в тундре чугунки, а она говорит, что раз ты все время поешь, то есть, просто опять в секрете место держишь. Ну как азотный завод в Кологриве, или моторный в Тотьме…

Да уж — и чем, интересно, Евгений Алексеевич занимается, если даже Дарья… Хотя с Дарьей-то все понятно: дома мы языками мелем, не думая. А тетка она не глупая, дальше информацию не выплескивает. Но — любопытная. Ладно, лишь бы в библиотеку не пошла вопросы задавать:

— Воркута — это речка такая далеко на севере. А железной дороги там нет… пока.

— Вот я и говорю Маше! Да и зачем бы в этой тундре чугунку-то строить!

Зачем-зачем…

Где там ближайшая железная дорога, в Котласе? Я достал карту, линейку… так, получается больше тысячи верст. Если я помнил верно, то уголь в Воркуте какой-то особенно хороший для выплавки стали, и его там очень много. Но тысяча с лишним километров "по тундре, по железной дороге" — где каждый километр обойдется тысяч минимум в семьдесят…

На семьдесят миллионов я могу выстроить тридцать пять — если грубо считать — балкеров в Керчи. Если так же грубо считать дальше, то это почти два раза в неделю получится привозить по восемнадцать тысяч тонн угля из Австралии. Чуть меньше двух миллионов тонн в год. А по железке? Сейчас на однопутках интервал между поездами — полтора часа в лучшем случае. Каждый поезд — пятьсот тонн. В сутки — восемь тысяч, в год — почти три миллиона… Вроде как выгодно — вот только где бы взять никому не нужные семьдесят миллионов?

Манилов рядом со мной выглядел бы суровым реалистом. В Керчи на судостроительном уже все восемнадцать стапелей были закончены, но люди работали только на первых шести: на остальных работать было некому. Березин крутился как электровеник, но родить рабочих он не мог. Мог только обучать — для чего в городе уже были открыты четыре ПТУ, но они за год дадут ему еще тысячу, ну две рабочих — а требовалось двадцать. ПТУ выстроить недолго — но кого там обучать? "Свободных" людей в городе не осталось, а новых было просто некуда селить. Мешков учредил в своем "Домострое" отдельный департамент по строительству в Керчи, где героически трудилось уже только техников-архитекторов человек сорок — но все равно дело двигалось очень небыстро. И дело не только в необходимости строительства десятков тысяч квартир, школ, больниц…

Вот кто бы мог подумать, что люди в городе должны пить, умываться, одежду стирать, наконец? В городе "до меня" проживало почти сорок тысяч человек — и воды им местной хватало едва-едва. Пока что нужды заводского поселка (где проживало, между прочим, уже шестнадцать тысяч человек) обеспечивал мощный опреснитель. Относительно мощный, на тысячу кубометров в сутки — но он жрал по тонне угля в час! А ближайший источник относительно пресной воды — это Кубань…

Решать вопрос взялся Николай Петрович, благо в целях "правильного водоснабжения" многочисленных рабочих городков он создал довольно мощную организацию. В которой только отставников-офицеров из бывшего "саперного батальона Женжуриста" было человек с дюжину, и с полсотни "младшего командного состава". Так что на берегу Ахтанизовского лимана уже поднималась станция первичной водоочистки, офицеры уже разметили трассу будущего водопровода, "нижние чины" даже приступили к прокладке труб (керамических, конечно) на сухопутном участке, а сам Николай Петрович увлеченно проектировал подводный водопровод с Тузлы в Керчь. Обещал к следующему лету закончить и обеспечить доставку в город полусотни тысяч кубов воды ежесуточно. Но это уж как получится: опыта укладки труб через море пока ни у кого еще не было. Все же думаю, что у Женжуриста водопровод получится. Однако это — тоже изрядные затраты, а я тут сижу, мечтаю о железной дороге до Воркуты…

Надо мечтать о чем-то более реальном. Например, о досрочном пуске завода у Камиллы и отпуске на Кубе уже в октябре. Вот только какое бы подыскать занятие следующие пару месяцев? Однако эту мысль додумать мне не удалось.

Зазвонил телефон (ну не зря же я покупал завод по выпуску АТС!) и Дарья, в чью обязанность входило снятие трубки, недовольным голосом сообщила:

— Саша, из конторы звонят. Там германцы к тебе приехали, говорят, что срочно ты нужен…

Глава 32

Хосе Пабло Торквадо Батлье-и-Ордоньес с некоторым нетерпением ждал встречи. Вообще-то обычно было наоборот — чаще именно его гости, которым ожидать аудиенции приходилось иногда месяцами, волновались перед визитом, но сегодня Его Превосходительство Президент Восточной республики чувствовал некоторую неуверенность. Больше всего этого шестидесятилетнего мужчину из семьи "потомственных президентов" смущало то, что цель визита была ему непонятна.

Хотя формально всё было обговорено заранее: владелец немаленького поместья (пусть и иностранец) захотел проинвестировать некоторую сумму в развитие местной промышленности. Сеньор Судриерс составил очень неплохой план развития этой промышленности… но потребные для выполнения планов суммы вызывали оторопь не только у правительства крохотной страны. Самой крупной инвестицией в Уругвае были британские вложения в железные дороги, составившие без малого два миллиона фунтов за четверть века, а Виктору было нужно раз в десять, а то и в двадцать больше. И было непонятно, каким образом будущее электричество сможет окупить столь огромные затраты.

Конечно, всегда можно предположить, что ожидаемый гость знает и это — недаром, по слухам, его заводы в далёкой России чуть ли не целиком на электричестве работают. Но Россия-то далеко, а в Уругвае пока таких заводов не было. Две городских электростанции обеспечивали нужды и телеграфа с телефоном, и электрического освещения. Нет, республика идёт в ногу со временем, и было бы неплохо увеличить мощность электростанции раза в три — в паре-тройке прочих городов электричество вовсе не помешало бы… но зачем нужны электростанции в тысячу раз мощнее существующих, господин президент представить не мог.

И все же визит иностранного инвестора не вызвал бы такого беспокойства, будь то любой другой богатый промышленник. А этот… Два года назад, через несколько дней после избрания Батлье-и-Ордоньеса президентом, ему — наряду с обычными поздравлениями — пришло письмо и от управляющего поместьем этого русского магната. Где, кроме обычных приветствий новому президенту, было сказано, что в поместье "на всякий случай имеется дюжина пушек с умелыми бомбардирами, которыми в случае необходимости господин президент может распорядиться по своему разумению", а так же предлагалось "забрать в удобное для господина президента время" весьма необычный и не совсем соответствующий протоколу подарок: шесть пулемётов Хочкисса с пятьюдесятью тысячами патронов.

Пулёметы господин потомственный президент, естественно, распорядился забрать. Не сразу, но в конце года, когда "Партидо Бланко" с очевидностью стала готовиться к гражданской войне. А заодно велел поинтересоваться и начет пушек, на что получил удививший его тогда ответ, гласящий, что "бомбардиры послужат избранному президенту в том маловероятном случае, если "белые" все же начнут войну, но скорее всего опасения эти не оправдаются". Опасения и в самом деле "не оправдались", причем более чем странным образом… а теперь человек, судя по всему заранее предвидевший те прошлые события, внезапно пожелал вложить в страну больше средств, чем в оную было вложено с момента провозглашения Республики.

Именно поэтому господина президента не покидало ощущение, что обсуждение строительства электрических станций — всего лишь предлог. Странный, невероятно затратный — но предлог. К чему?

Раздумывая над этим с самого утра, он не заметил вошедшего в кабинет секретаря и ощутимо вздрогнул, когда тот провозгласил:

— Сеньор Алехандро Волков к Вашему превосходительству!

Германцем оказался Отто Шеллинг, в "этой жизни" ставший директором автомобильного завода, названного просто: "Завод народных автомобилей", или, на языке вероятного противника, Volkswagen Werke. Завод в Германии процветал, выпуская с некоторых пор по сотне "жуков" в сутки. Сейчас Отто занимался строительством "филиала" — новой фабрики, предназначенной для выпуска небольших грузовичков. У моего одноклассника был в свое время забавный японский автомобильчик, под названием "Хонда Т360". Правда игрушечный, но "коллекционный": у него и двери открывались, и капот. Под которым был спрятан игрушечный же мотоциклетный двигатель.

Новый "фольксваген" на ту "хонду" был похож разве что размером — да выступающим на полметра перед кабиной прямоугольным капотом. Под которым прятался двухцилиндровый мотор в двадцать четыре силы. На существующем заводе, в Магдебурге, эти грузовички пока выпускались методом стапельной сборки штук по десять в неделю, но спрос был куда как больше — и поэтому в Дюссельдорфе должны были купировать дефицит. По крайней мере я так думал. Но вот у Отто мнение оказалось иное:

— Александр, я не стал посылать телеграмму, так как дело не столько срочное, сколько конфиденциальное. Однако у нас появилась очень серьёзная проблема…

Отто инженером не был, так что проблема была явно не технической. Но вот в части торговли он был мастером. И очень хорошо чувствовал, когда по этой части намечались неприятности.

— Кто-то лезет на рынок со своими автомобилями? Нужны срочные поставки других машин? Какие — американские или русские, и сколько?

— Уже вылезли. Военное министерство заказало десять тысяч автомобилей у Ганноверской машиностроительной компании. И мне кажется, что они не ограничатся поставками армии и будут просто продавать свои машины на рынке. А это опасно для нашей "Пони": их грузовик дешевле. Хуже, бесспорно, но полторы тысячи марок разницы — сумма изрядная.

— Насколько хуже?

— Сам смотри. Я смог достать один из образцов, который использовался армией для испытаний. Обошёлся он в двадцать тысяч, но, думаю, затраты того стоят. Сейчас машина разгружается на станции, в Царицыне, так что пусть инженеры разбираются в деталях: лично я умею автомобили только продавать. Или ездить на них, да и то — пассажиром.

В сообщении Отто ничего особо неожиданного не было: кто-то должен был попытаться вылезти на авторынок, а немцы для этого были подготовлены пожалуй лучше всех. Как родители автомобиля, немецкие концерны были готовы производить их даже не ради прибыли, а просто ради искусства. И вот, теперь, смогли своё искусство "продвинуть в массы". Подумерить их энтузиазм я, конечно же, старался: с Генрихом и Максом Бюссингами мы договорились даже о поставке ГАЗовских моторов для их грузовиков — но даже эта семейка сделала несколько вариантов машин с моторами Майбаха.

Меня же смутила цена, которую назначили ганноверские ребята — и уже после предварительного осмотра их творения тало понятно: легкая жизнь заканчивается. Не сразу, но через пару лет…

HMB-20 (Hannoversche Maschinenbau с мотором в двадцать лошадиных сил) был сильно упрощенной копией американского "Мула". Очень сильно упрощенной, даже фара была поставлена только одна. Мотор был странным клоном американского же мотора (цилиндры три с половиной на четыре дюйма и компрессия чуть больше трех). Причины такой конструкции нашего мотора были понятны: из обычного чугуна мотор с воздушным охлаждением не получался, перегревался сразу. В итоге сам двигатель весил почти двадцать пудов — но работал, причём и на бензине, и на керосине, и даже на спирту. Ганноверцы же сделали мотор именно с воздушным охлаждением, с двумя большими вентиляторами и огромными радиаторами. Он, конечно, у них получился больше и даже тяжелее Фордовского, но чугун сильно дешевле меди. Ставился двигатель на дубовую раму. Коробка передач была тоже сильно упрощенная: две скорости вперед и одна назад. Стартёр и аккумулятор (как и на "Муле") отсутствовали как класс — так что даже при немецких зарплатах и ценах на сырье машина получалась рентабельной. Забавнее всего ганноверцы решили проблему с шинами: они у НМВ-20 использовались "каретные", трёхдюймовые, но задние колеса были сделаны двухскатными. Так что по дорогам это чудо сумрачного тевтонского гения спокойно перевозило по полтонны груза и, по предварительным прикидкам, приносило производителю марок по двести-двести пятьдесят прибыли. Даже если его будут продавать, как было анонсировано, по три тысячи.

"Пони" продавалась по четыре с половиной, цену пока снижать смысла не было. Моя машинка была, конечно, покомпактнее и груза таскала максимум двадцать пять пудов, но у ганноверцев даже лобового стекла не было (не говоря уже о крыше кабины), вдобавок были сильные сомнение в ресурсе — а на мои машины давно уже давалась гарантия на десять тысяч километров (и на двадцать пять тысяч — отдельно на мотор). И даже если две фары, поворотники и стоп-сигналы по нынешним временам всего лишь "приятное излишество", то коробка без синхронизатора — это смерть шестерням у "непродвинутого" пользователя. Хотя, опять же, немцы народ образованный…

В конце концов, непроданные машины буду забирать себе — пригодятся в сельском хозяйстве.

И всё же HMB-20 был, похоже, лишь первой ласточкой — Отто переманил на дюссельдорфский завод инженера из компании Даймлера, и тот намекнул, что и там задумались о создании автомобиля за две тысячи марок:

— Сам Фердль машины не видел, но слышал будто прототип разгоняется до ста километров в час.

— И когда ожидается появление этой машины на рынке?

— Я понял, не раньше чем через год, собственно Фердль и перешёл к нам чтобы машины делать, а не мечтать о них…

Ну что же, год еще есть, можно что-нибудь придумать. В конце концов, серпуховской дешевый вариант "инвалидки" сейчас уже обходился в производстве меньше чем в четыреста рублей — есть запас давить конкурента при необходимости…

Но почти сразу мне стало не до проблем немецкого автопрома: отечественные "ласточки" налетели. Роем.

Обычно в сентябре-октябре, после сбора и подсчета урожая колхозы продавали мне свои "излишки". Треть забиралась бесплатно, за услуги МТС, а излишки оставшегося по договору продавались только мне. По вполне рыночной цене — но сейчас почти половина колхозов неожиданно этих излишков "не обнаружила". И, соответственно, планы загрузки элеваторов выполнялись хорошо если на семьдесят пять процентов. Многомудрые крестьяне решили, что раз "неволя" после следующего урожая закончится, то "сэкономленное" зерно они с большей выгодой продадут.

Нет, кое-что крестьяне продали везде: в "колхозных" лавках товары тоже отпускались исключительно за корпоративные "копейки". Но большую часть собранного зерна крестьяне распихали по своим амбарам. Это было не очень приятно, но пока терпимо, тем более практика показывала, что "копейки" у них тратятся куда как быстрее, чем они предполагают и зимой изрядная часть зерна все же дойдет до места назначения… Хуже было другое.

Водянинов назначил комплексную проверку в паре дюжин колхозов, в которых неожиданно сильно упала продуктивность птицеферм, и результаты оказались обескураживающими: работники не просто воровали цыплят и корма, а делали это внаглую, демонстративно и при полном одобрении со стороны односельчан. Сергей Игнатьевич поступил в полном соответствии с законами: воров забрала полиция, а затем суды направили их "на перевоспитание" — но фермы эти пришлось просто закрыть. "Местные" наниматься на работу отказывались, а когда Водянинов нанял работников со стороны, то две фермы "колхозники" просто сожгли…

Сплошная проверка ферм показала, что подобное творится во всех колхозах, где фермы поставлены не на моей, а на именно колхозной земле. К счастью, таких было не больше трех дюжин и большой дыры в системе снабжения заводов не образовалось. Недостающие фермы были построены в других местах, кур просто перевезли — но "осадочек-то остался". Посоветовавшись с агрономами из лаборатории Синельникова в Лобне, я принял решение этой осенью пропустить удобрение земли в "подозрительных" колхозах: того, что уже сделано, ещё на один урожай хватит, а там — посмотрим на их поведение. Тем более, что и своей земли, в удобрениях нуждающейся, было в избытке…

Земля вообще быстро дешевела. Игнатьев оказался действительно выдающимся дипломатом — и первоапрельская шутка пятого года заключалась в том, что на карте мира появились два новых государства: Монголия и Маньчжурия. Формально — под протекторатом Китая, фактически же — России. И если Монголия почти никого не интересовала — ну чего в пустыне может быть интересного? — то Маньчжурия была более привлекательна. Причём главными "интересантами" были англичане и немцы — но тут им ничего не обломилось. Зато обломилось кое-что американцам, и янки, что называется, грудью прикрыли этот кусок земли от "империалистов".

Американцев, честно говоря, было не очень много: если не считать Генри, то тысяч пятьдесят. Причём в самой Маньчжурии — вообще меньше полутысячи, а остальные просто работали на Юнайтед Стил, получивший заказ на рельсы для железных дорог. Но дорог было много — и уже не подчинённые Генри американские паровозо- и вагоностроители начали прикидывать будущие барыши.

Первая шла от Мукдена до Пекина, вторая — от Пекина до Тяньцзиня, третья — от Пекина на Тайюань-ЛиньФень-Сиань, а четвертая ветка опять от Пекина до Нанкина через Чжэнджоу. По сути, как из Москвы в Петербург через Харьков, зато огромная территория получала выход к портам.

И вся эта сеть должна была обойтись почти в полмиллиарда рублей. Именно рублей: дорога строилась на русские кредиты. Китай, правда, кредитов получал меньше четырёхсот миллионов, а сто двадцать — на дорогу от Харбина до Пекина — взяла "независимая" Маньчжурия. Для России, казалось бы, без разницы, кому деньги давать — но вся эта "стройка века" именно для России была очень выгодна. Во-первых, живых денег предполагалось затратить много меньше, чем определено в бюджете: китайцам-строителям деньги платились китайским же правительством, в счёт погашения прошлых кредитов. Во-вторых, все дороги строить предполагалось под "русскую колею" — так что упрощалась доставка разных грузов именно в Россию. В третьих, китайцы — опять же "в целях экономии" — начали активно закупать в России товарные вагоны — старые, подешевле — и замена старья на новые вагоны русским дорогам стала финансово очень интересна. Мне тоже: генеральный подряд на строительство дороги достался (по результатам "жесточайшего конкурса") мне…

А в Харбин ринулась толпа русских промышленников: там одновременно стали возводиться сразу два вагоностроительных завода и один паровозный — местное правительство прочих иностранцев не приветствовало. Ну а где заводы — там и крестьяне, которые должны обеспечить рабочих едой. Маньчжурия русским крестьянам предоставляла наделы по полсотни десятин (хотя и без права продажи), предоставляла льготы по налогам на десять лет — и на Полтавщине цена на землю упали до тридцати, а то и до двадцати пяти рублей за десятину. Вообще-то до тридцати двух, но те, кто продавал мне землю со скидкой, перевозились на Дальний Восток вообще бесплатно. Учитывая, что на линии от Ростова до Дальнего трудилось тридцать шесть "богинь" (на двести шестьдесят пассажиров каждая) и от Одессы столько же "богов" — уже на четыреста пятьдесят пассажиров на борту, в день "в лучшую жизнь" морем отправлялась немаленькая деревня. Оставляя мне десятин по пятьсот, а то и по тысяче каждая.

Так что развивать "кормовую базу" для заводов и рабочих городков было где. И было чем: Владимирский завод уже вышел на запланированную мощность и выдавал ежемесячно по тысяче восемьсот тракторов. А Арзамасский завод — почти по тысяче семьсот грузовиков… вот только народу, чтобы этой техникой управлять, не хватало катастрофически. Автошколы-то организовать нетрудно, трудно учителей в эти школы найти?

Обдумывая все это, я параллельно занялся и очень полезным для меня делом: начал обучаться "техническому рисованию". В Америке — после того, как за год было продано около трех тысяч английских "призраков", как-то быстро тоже возникли несколько фирмочек, сделавших серьёзные заявки на свою долю авторынка. Как их задавить, я представлял, но оное нужно было, как минимум, изобразить. Причём в отсутствие компьютеров с фотошопами изображать нужно было на бумаге — вот я и осваивал карандаш не только в качестве инструмента для письма.

Учил меня непростому делу Сильвестр Медяков, одно время подвизавшийся учителем рисования в Тамбовской гимназии. Выдающимся художником он не стал, но известен был тем, что "и обезьяну мог научить рисовать". Его карьеру школьного учителя прервал лишь полный запрет на применение розг для учащихся, и этот вредный старикашка жил частными уроками. Причём, несмотря на то, что "использование простого средства воспитания прилежания" он оговаривал как обязательный элемент процесса обучения, от бескормицы Медяков не страдал: поговаривали, что после года обучения у него любой его ученик запросто мог поступать в Академию художеств. Насчет Академии не уверен, но вот изобразить новый вариант "Мини" мне, вроде бы, удалось уже вполне качественно, правда руки в результате "педагогических приемов" Сильвестра побаливали. В силу моего возраста розгами он не пользовался — просто лупил прутом по рукам. Сколь ни странно, эффект был.

До приезда Камиллы из Епифани я успел изобразить мои "автозадумки" на бумаге и даже отдать с дюжину рисунков инженерам в Ставрополе — пусть подумают на досуге, как это воплотить в железе. И уже двадцатого октября мы уже в очередной раз отправились в круиз "по заграницам". Камилла для круиза погрузила на борт моей "банановой яхты" с названием "Тортилла" новенький стиральный порошок: одежду-то стирать надо в дороге. А то, что погрузила его двести тонн, так это в запале…

Заскочив в Филадельфию (и поменяв порошок на мазут), мы отправились на Кубу, в Залив Коров. Ольга Александровна (получившая от местных прозвище "Hierro Reina" — то есть "железная королева") с удовольствием показывала свои достижения:

— Если руду копать вот тут, всего в шести-семи верстах восточнее порта, то кроме трёх с половиной процентов никеля мы получим и полтора процента кобальта. Так что дома следует определить, нам нужен чистый никель или вы готовы вложить ещё денег и добавить процесс выделения кобальта из руды.

— Никель, конечно, нужен, но то, что тут еще и кобальта много — это вообще замечательно! А что, этот дополнительный процесс сильно усложнит технологию?

Ольга Александровна, как истинный химик, довольно подробно описала эти самые технологии и их отличия друг от друга. Камилла же получила массу удовольствия, глядя на мою ошарашенную физиономию. Вообще-то я думал, что никель делается почти как железо: берёшь руду, переплавляешь её с углём… хорошо бы эту руду сначала обогатить как-нибудь. Оказалось, что всё гораздо хуже, и проблемы начинаются с того, что кубинская руда не обогащается. В принципе, её так и плавят — получая из тонны руды хорошо если два пуда этого самого никеля, а к нему в довесок — полторы тонны шлака (за счет всяких флюсов и прочих добавок). Но не сразу — сразу получают какую-то бурду, в которой больше всего не никеля, а вовсе даже железа. И затем начинается такая пляска с бубнами, что получение стирального порошка из коксового газа покажется развлечением в детском саду.

По результатам трёхчасовой лекции я понял одно: на Кубе никель плавить невыгодно. Кокса нужно завозить по тонне на пуд металла, а ещё нужно цистерны кислот всяких, прочей гадости. И в результате на тонну руды потребуется ввозить больше двух тонн химикатов — проще руду перевозить туда, где они производятся. Собственно, три русских и два кубинских инженера, прошедшие обучение в Америке, занимались именно тем, что руду эту преобразовывали на месте в "транспортабельную форму" — спекали в куски, чтобы получалась не пыль, а именно руда. Суворова же разработала набор химических тестов, показывающих содержание металлов в конкретном образце — что было важно, так как оно сильно менялось уже через несколько метров в карьере.

Выслушав подробные, но так и не понятые мною объяснения, я понадеялся, что это всё же поможет сделать "свой" никель дешевле, чем "покупной". А заодно у меня появилась надежда на то, что "отбирать" кубинские рудники у меня никто пока не будет: по нынешним временам руды и так хватает, не хватает сил из неё металл добыть.

Отдохнув (действительно отдохнув!) неделю на Кубе, мы отправились дальше — в Уругвай. Мне эта страна еще "в прошлый раз" понравилась. Действительно было чрезвычайно интересно разобраться в том, как страна, обделённая любыми природными богатствами, умудрилась сделать жизнь населения гораздо лучшей, чем у "богатеньких" соседей.

И было очевидно, что моя деятельность тут ни причём: селекционная станция практически с "внешним миром" не взаимодействовала, никаких "высоких технологий" кроме одного мотоцикла с коляской жителя Уругвая от меня не получили… И в тысяча девятьсот втором году в засуху умерло чуть ли не десять процентов населения — а вот в следующую засуху, в тысяча девятьсот девятом, народ разве что лениво поругивал погоду.

Для меня было ясно, что все это — результат действий правительства от партии "Колорадо". Вот только смысл этих действий от меня ускользал. То есть понятно, что "всеобщее обязательное бесплатное образование" будет на пользу государству — но его, это образование, ввели за двадцать пять лет до "колорадов". Как и бесплатное медицинское обслуживание. Но почему-то до избрания Хосе Батлье-и-Ордоньеса все это особого влияния на жизнь народа не оказывало…

В "прошлый раз" президенту-"колораду" пришлось еще пару лет заниматься гражданской войной. Мне же очень хотелось увидеть процессы, делающие страну счастливее, побыстрее. Ну, Уругвай — страна небольшая, народу — меньше миллиона, все друг друга знают… Десяти тысяч песо (чуть меньше двадцати тысяч рублей) хватило на "подогрев толпы", и в общем-то никто особо не удивился, когда на очередном митинге, устроенном партией "белых" — "Partido Blanco", она же "Национальная партия" — дело дошло до стрельбы. Ну, погорячились мужики, с кем не бывает, а то, что все присутствующее на митинге руководство "белых" фатально пострадало, так это, видать, Дева Мария так решила.

Мне "господнее решение" обошлось, кроме небольшой суммы, еще в пару месяцев напряженной работы Володи Ульянова, но он и с плановой работой справился, и три винтовки, стреляющих на два километра револьверными пулями, сделал. Стрельба, правда, велась метров с двухсот, зато пулю местные врачи (очень хорошие, кстати) нашли только одну, очень мятую. Зато войны не случилось. По мне дюжина трупов лучше чем двенадцать тысяч, тем более что этим "белякам" все равно недолго жить оставалось.

А еще хорошо то, что "колорадам" никто теперь не мешал проводить свою политику. Я — по возможности, конечно — за ней наблюдал, но так и не понял, чем она отличается от какой-то другой. Ну, ввели восьмичасовой рабочий день на заводах — но там заводов-то хорошо если десяток на всю страну. Включая мастерские в порту Монтевидео и такие же мастерские на железной дороге (да и те британские).

В Уругвае была одна беда: отсутствие полезных ископаемых. Нет угля, нет нефти и газа. Руда — железная — правда есть, но такая паршивая, что по нынешним временам на неё и смотреть никто не станет. Леса тоже нет. Хорошо ещё климат там теплый, потому что дров взять тоже негде. Договариваясь с Генри о "разделе сфер влияния", я специально попросил инициировать геологическую разведку территории, и американцы два года пытались хоть что-то найти. Железо — нашли, долго от него отплёвывались, и всё закончилось подписанием договора между Игнатьевым и Рузвельтом о том, что "Америка признает исключительные интересы России" в этой никому не нужной стране. При условии, что Россия не будет устраивать там военных баз.

Зато в Восточной Республике был замечательный инженер Виктор Судриерс, разработавший целую программу строительства гидроэлектростанций. Единственным богатством Уругвая (если не считать пампасов) были реки. Рек было много и вода в них была круглый год — дожди шли регулярно. Президент Хосе Батлье-и-Ордоньес деятельность Виктора очень одобрял, вот только денег у него на строительство всех этих станций не было. Деньги были у меня. И именно это позволило мне договориться с президентом о встрече: может быть, в разговоре с ним удастся понять, почему в этой самой бедной от природы стране всё так хорошо… ну, будет хорошо. Лет через пять-шесть.

Встреча с уругвайским президентом началась несколько неожиданным конфузом. Еще в самом начале осени ему был подарен "Серебряный призрак", и сеньор Батлье-и-Ордоньес счел правильным встретить нас еще в порту. После обмена формальными приветствиями мы с Камиллой вместе с президентом поехали в приготовленную резиденцию, и неожиданно сеньор Хосе, как-то странно на меня поглядев, спросил:

— Сеньор Алехандро, Ваши представители сообщили, что вы в Уругвае впервые, не так ли?

— Лично я — да, но у меня в вашей стране уже три года действует сельскохозяйственная лаборатория…

— Это я тоже слышал… меня, откровенно говоря, удивляет другое: я ни разу не встречался с иностранцами, говорящими на портуньол. Дже здесь, в Монтевидео, немногие жители его используют…

— Э-э-э… Теперь понятно, почему на меня так косились в других местах, даже на Кубе, — я заставил себя улыбнуться. — Видите ли, учителем испанского у меня был как раз уроженец этих мест, из города, если я название не путаю, Артигаса, — я помнил про креолку, "давешнюю" жену Леонтьева, упоминавшую, что её то ли дядя, то ли наоборот, племянник, уехал на заработки в Европу. — Сеньор Луис Серрато?

— О, я думал, что он уже в раю… надо же, как мал наш мир!

— К сожалению, теперь он действительно в раю… — постарался вывернуться я: кто же мог предполагать что в стране с населением меньше Харькова все дворяне друг с другом знакомы? — Но я тем более рад, что в вашей стране мой испанский понятен. У меня большие планы именно на Уругвай, и, разговаривая на местном языке, я лучше пойму, насколько они осуществимы.

После моего вынужденного "признания" некоторая напряженность в общении исчезла:

— Откровенно говоря, я тоже не совсем Ваши планы понимаю. Я могу понять англичан, которые, к сожалению, теперь фактически контролируют все железнодорожные перевозки в стране. И понимаю, зачем вы так рьяно занялись исследованиями в сельском хозяйстве — они ведутся в интересах России, от Уругвая Вам нужен только климат. Но зачем Вам производство электричества? Ведь его в Россию не увезти. А найти тут покупателей на такое количество… я не вижу возможностей. Вы поймите, как президент, я всячески приветствую любые вложения в промышленность — но мне нужно понять, что сподвигло вас на столь… рискованные, скажем, вложения?

— Сеньор президент, я знаю, что в Уругвае нет ни полезных ископаемых, ни каких-то уникальных ресурсов… но у вас есть кое-что другое. Виктор Судриерс сам думает, что его проекты нацелены на довольно далекое будущее, но у меня мнение иное. Сейчас каждый год тысячи, десятки тысяч людей из Франции, Италии, других стран Европы переселяются в Уругвай в поисках спокойной и комфортной жизни — а комфорт уже в значительной степени обеспечивается электричеством. Удобное освещение, телефон, трамвай, наконец… так что в том, что проект окупится, у меня сомнений нет. Окупится не очень быстро — но это не важно. Важно то, что у Виктора есть именно готовые проекты электростанций, и когда я их выстрою, то все соседи захотят такие же. В Бразилии тоже много рек, а теперь и довольно много денег от продаж каучука — и с Вашей помощью я им покажу, куда эти деньги лучше потратить. А чтобы не наделать ошибок именно в рекламной части, мне было бы очень интересно ознакомиться с Вашей программой — как партийной, так и государственной. Так мне будет понятнее, на что обращать внимание Ваших более богатых соседей…

Официальная часть переговоров затянулась на пару недель: как и везде в Латинской Америке, народ в Уругвае "суетливостью" не отличался. Но, с другой стороны, уругвайцы мне чем-то напомнили китайцев — не нынешних, а, скорее моих "современников из будущего": планирование они вели монументальное, буквально "на века". Через две недели уже Виктор Судриерс в роли "министра электричества и геологии" подписал рамочный договор на строительство каскада электростанций на Рио-Негро и вполне конкретный договор о строительстве первых двух электростанций на реке Санта-Лусия Чико. Первая — с пятнадцатиметровой плотиной — была запланирована на мощность в двадцать четыре мегаватта (с опцией расширения до тридцати шести), вторая — десятью километрами ниже — на двенадцать. Вообще-то вторую Виктор даже не планировал, но она потребовалась "в прошлый раз" для сглаживания перепадов уровня в реке при пиковой нагрузке на верхней станции, и, хотя ее строительства я так и не застал, помнил о возникающих проблемах. Виктор — после моих пояснений — счёл меня "специалистом" по гидростроительству, что сильно упростило дальнейшее наше общение.

Курапов, приехавший с нами (он сам захотел, узнав о моих планах, построить шлюзы в далекой стране), после подписания контрактов заметил:

— Александр, я, признаться, даже не очень сильно удивлен тем, что Вы так быстро с этими уругвайцами договорились. Но все же остаюсь в некотором недоумении: почему вы все же решили строить станции здесь, на другой стороне Земли? Инженеров с трудом хватает на строительство на Волхове и Свири, а вы собираетесь, как я понял, сюда ещё две дюжины направить?

— Николай Ильич, потому и решил здесь строить. Тут, на Санта-Люсии, строительство несложное, даже большая электростанция с плотиной размером немного больше рабочей пятиэтажки. Поэтому и новички в этом деле справятся, по крайней мере если и напортачат, то не сильно, да и переделать недорого встанет. Зато опыта самостоятельной работы они наберутся — и когда дома нужда в гидростроителях возникнет, они будут уже готовы. И рабочие наши тоже обучатся, а то ведь дома уже просто работать некому, не то, что учить. И заметьте, сеньор Судриерс — один из лучших нынче в мире инженеров по гидравлическим электростанциям. Просто учить русских он и за большие деньги не взялся бы, а так за обучение ещё и приплачивать будут…

Николай Ильич усмехнулся:

— Вот знаю тебя уже семь лет, а всё не привыкну: из любого дела, на пользу другим направленного, ты как бы не больше выгод получать умудряешься. Со стороны глянуть — ну прям бессребреник какой! А в суть вглядеться — так Гобсек человеколюбцем покажется… да шучу я, шучу, — добавил он, увидев вскинувшуюся было Камиллу. — Все и так знают, что большего самоотверженника за интерес российский и не сыскать.

В принципе, такую пользу я тоже имел в виду — ещё успел договориться и о том, что пять следующих лет по двадцать человек будут обучаться на врачей в университете Монтевидео. Но больше всего меня интересовало, как сделать страну "успешной". И ответа на этот вопрос я ещё не получил.

Глава 33

Генри Роджерс еще раз внимательно прочитал абзац. Обычный абзац обычного отчёта, но что-то такое шевельнулось в памяти. И после второго прочтения ему удалось вспомнить.

Да, примерно эти цифры и называл странный русский приятель: четыре тысячи восемьсот тридцать восемь футов и… Тогда он, помнится, рассмеялся, и ехидно заметил, что вот длину железных дорог в дюймах мало кто измеряет — тем более "примерно". Но цифры запомнились…

Генри снова вернулся к докладу. Так, на чем мы прервались? А да, вот:

"…первый слой обнаружен на четырёх тысячах восьмистах пятидесяти двух…", "продолжили проходку…", нет, не то… а теперь — то: "при достижении четвёртого… выход составил до трех тысяч в сутки".

Генри встал, открыл небольшой сейф, спрятанный за картиной в стене, достал оттуда тонкую папку с бумагами…

"Интересно, он ошибся всего на пятнадцать футов, или мы ошиблись? Как он ЭТО делает?"

В папке ответа на этот вопрос не было. Однако кое-что интересное в ней Генри все же увидел — раньше на такую мелочь он внимания не обращал, но в свете нынешней информации эта деталь заставляла задуматься. Кто-то очень хотел куда-то спрятать два года… интересно, зачем?

Впрочем, именно сейчас это-то как раз не очень интересно. Гораздо интереснее узнать, что там у него творится?

Секретарь, появившийся в кабинете после звонка, выслушал задание и беззвучно скрылся за дверью. А через пару минут в двери появился и человек, способный ответить на простой вопрос:

— Как там у Волкова со строительством его огромных кораблей?

— Скорее всего неплохо. "ЮС Стил" получила заказ на поставку стали для шести корпусов, а это уже третий такой заказ за год. Насколько я знаю, строительство верфи уже закончено, но пока ни одно судно на воду не спущено. Тем не менее, по словам ходивших туда моряков, несколько кораблей выглядят уже полностью готовыми. Я видел фотографии: русские собирают корабль на стапеле полностью! Я не могу сказать точно про новые большие корабли, но с его же верфи в Ростове суда после спуска на воду сразу же отправляются в порт под загрузку…

— Он строит танкеры?

— Такие огромные? Нет, конечно, обычные сухогрузы. Не совсем обычные, конечно…

— Спасибо, можете идти.

"Придётся теперь лично договариваться" — подумал Генри, — "но как проделать это незаметно? Если сейчас сорваться, то чуть позже, когда информация выйдет наружу, репутации "Адской гончей" будет нанесён ущерб. Как же: Роджерс — и что-то упустил в своих расчётах? Ехать нельзя, но ехать надо… Впрочем, и у мальчика можно кое-чему поучиться…"

Появившемуся в кабинете секретарю Генри вполне спокойным голосом сообщил:

— Машину к подъезду, пообедаю у Сэма Клеменса. Что-то давно его не видел. Без особой необходимости сегодня меня не беспокоить.

Возвратившись в конце января домой занятие себе я нашел быстро. Стремительно богатеющая Америка слишком много денег проносила мимо моих карманов — и мне захотелось это положение по возможности исправить.

И начал я с продукта копеечного, но копейка, как известно, сберегает рубль. Честно говоря, копеечным продукт был в производстве: заводская стоимость изделия, запатентованного сразу в двадцати с лишним странах, составляла семь копеек. Но в Америке изделие продавалось по доллару — и продавалось тысячами в день. Чего такого в подушке-пердушке привлекательного? Ну раз "пошутил" над гостями, ну два… Однако новый цех Смоленского завода напряженно работал двадцать четыре часа в сутки и все равно спрос удовлетворить не мог.

Однако строить еще один "пердушечный" заводик я не стал — других задумок хватало. Например, появилась V-образная версия "ГАЗовского" мотора, и под нее начал проектироваться новый автомобиль — лимузин специально для американского рынка. "Мордой" он напоминал (мне) американский пикап "Сьерра" или одну их последних (мною виденных) версий фордовского грузовичка F-150. Прямоугольные блок-фары, облицовка радиатора из массивных никелированных балок, огромные литые колеса. Колеса, кстати, отливались из алюмомагниевого сплава — потому что так получались они достаточно дорогими. Причем — визуально заметно дорогими, и это — как и прочие внешние атрибуты — должно было, обеспечить машину запланированным спросом. В конце-то концов обязаны же найтись в Америке пара-тройка тысяч богатеньких буратин, готовых выложить за "средство передвижения" тысяч пятнадцать-двадцать долларов. Причем скорее двадцать: машинка даже по предварительной смете получалась очень недешёвая, при изготовлении в Арзамасе (где под неё строился новых цех) она обходиться будет тысяч в десять — рублей, конечно.

Машина была названа "Кадиллаком" — в честь основателя Детройта, конечно… ну и чтобы мне было привычнее. Правда, пришлось долго вспоминать, почему машина (в моей истории) получила такое название — в ответ на вопрос, заданный Лихачёвым. Но, слава богу, вспомнил — а то бы пришлось срочно подыскивать какого-нибудь американского Кадиллака на должность директора.

Две машины из опытной серии были отправлены в подарок Генри и Марку Твену — но пока это были изделия арзамасского завода, хотя этот факт и не афишировался: в Америке буйствовал разгул "потребительского патриотизма" на рынке предметов роскоши. Чтобы автомобиль все же был именно "американским", сборочный завод для его производства строился в Детройте, но из местного планировалось использовать лишь сиденья, рессоры и никелированные решетки радиатора. Всё остальное должно было делаться в Арзамасе. Но так как строить завод для выпуска двух-трех тысяч автомобилей было очевидно невыгодно, то там же я собирался выпускать и обычный пикап, совершенно не "элитный". "Мордой лица" этот вариант предполагался похожим на старенький, годов шестидесятых, Форд — тот же F-150, а мотор на это чудо предполагалось ставить обычный "ГАЗовский" шестицилиндровик. Для этой машинки в Америку отправлялись только моторы, коробки передач, электрооборудование со всеми приборами и стекло. Ну и колеса с резиной: янки уже наладили выпуск недорогих шин тринадцати дюймов для "Мустангов", четырнадцати — для "Мини" и пятнадцати дюймов для "Мулов", а вот шин на восемнадцать дюймов даже я ещё ни для чего не использовал. Но Володе Чугунову в очередной раз пришлось делиться: в Пскове строился новый шинный завод.

Приёмная дочь в очередной раз — и теперь уже с видимым удовольствием — включилась в разработку новых авто: только блок-фары были для нее очень интересным объектом моделирования. Однако куда больше внимания она теперь уделяла огромным лобовым стеклам: поскольку полиэтилентерефталат производился уже в весьма приличных количествах, я решил попробовать сделать триплекс. Оборудования для изготовления толстой пленки буквально за пару месяцев разработал и изготовил Юра Луховицкий, а остальное стало делом Машки. Очень, как я понимаю, непростым — но она придумала гнуть стекла сразу по два листа и результат получился удовлетворительным. Не идеальным — три из четырёх листов уходили в брак, но технологии ещё предстояло развиться.

И мне был понятен её энтузиазм. Производство позволяло ей более-менее успешно отлынивать от учёбы. На семейном совете было решено Марию "поступить" в институт — причем был выбран не какой-нибудь, а на мой взгляд лучший в России: Императорское Московское Техническое Училище. А так как моей "дочери" предстояло стать первой обучаемой слабого пола в этом славном заведении, специально нанятые преподаватели готовили её так, чтобы всем остальным студентам "стало стыдно за свою необразованность". В результате ей было нечего делать примерно на половине лекций — и она "соптимизировала" процесс обучения, проводя половину времени в Москве, а половину — на любимом стеклозаводе. Пропускаемые в заводские недели лекции преподаватели и профессора ей читали персонально (за отдельные деньги, конечно), но никто из них по этому поводу не возмущался: мало того, что плата за это часто превышала их заработки в институте, так ещё Машка преподавателей знакомила с новыми технологиями.

Камилла тоже была занята, что называется, по уши: она организовывала "Ботанический институт". Исследовательский институт (хотя в дальнейшем на его базе жена планировала организовать и обучение студентов). Причиной столь странного ее увлечения стал разговор, случившийся на борту "Тортиллы" по дороге из Монтевидео: за обедом, на котором по традиции присутствовали и старшие офицеры корабля, старпом случайно обмолвился, что пальмовое масло добывается больше не из кокосовой, а совершенно другой пальмы, так и именуемой "масличной". Камилла заинтересовалась, разговор перешел на обсуждение вопроса "какая пальма больше масла дает" — и капитан (принимавший самое активное участие в войне с Японией) сказал, что масло маслу рознь. И если его предполагается в пищу употреблять, то масличная пальма конечно вне конкуренции, а если, допустим, мыло делать или свечки — то вот в Китае растет такое дерево, которое и называется "свечное дерево" или даже "китайское сало". И с него масла куда как больше, чем с пальм получается — но несъедобного.

Отечественная ботаническая наука оказалась на высоте и ботаники из Московского университета первичный интерес Камиллы удовлетворили, рассказав что, где и при каком климате произрастает. Но вот на следующий ее вопрос — "а как всё это промышленно выращивать" — у них ответа не нашлось. И чтобы этот ответ получить, Камилла и занялась организацией "профильного института". Опять-таки в Москве, так что домой она приехала только второго апреля — чтобы получить в подарок первый серийный лимузин. На самом деле второй, но первый был "не совсем готов" — для него я решил сделать автоматическую коробку передач. И всё равно, я гордился, что успел построить машину сам — как раз второго числа я был вынужден переключиться на совсем другие проблемы.

Ещё три года назад получилось очень удачно выкупить шахты у "Чистяковского горнопромышленного общества", а затем изрядно прирастить владения путем скупки окружающих земель. Шахты за это время были изрядно модернизированы, да и массовое использование отбойных молотков резко повысило объемы добычи. Однако добыть уголёк — дело нехитрое, вот доставить его к месту потребления оказалось большой проблемой. Очень большой: железные дороги были перегружены, в день удавалось отправить хорошо если с полтысячи тонн добытого. А ближайшая судоходная река находилась в сотне километров.

Поэтому одновременно с началом строительства рудника и металлического завода в Старом Осколе началось исследование возможностей по доставке на завод угля — исходя из будущей потребности в пять миллионов тонн ежегодно. И оптимальным решением оказалось строительство собственной железной дороги. Игнатьев, выслушав мои аргументы, воспользовался "временно имеющейся у него властью" и издал нужный мне указ — благодаря которому получилось выкупить землю под трассу за приемлемые деньги.

Генри на мой вопрос, сможет ли он изготовить для меня рельсы весом шестьдесят фунтов на фут, лишь ехидно поинтересовался:

— А позолотить тебе их не надо?

Сейчас самые тяжелые рельсы, используемые в самой Америке, были тридцатидвухфунтовые (или, в русских мерах, тридцать шесть фунтов) — но даже такие использовались нечасто. Но я вспомнил про типовой вроде бы размер рельса, используемый в СССР (и основной размер для грузовых дорог в Китае будущего — восемьдесят килограмм на метр) и решил, что делать — так по большому. Да, затраты на рельсы действительно вырастут вдвое, но нынешние рельсы на загруженных дорогах приходилось менять лет через пять, а "будущих" даже на Транссибе хватало на вдвое больший срок.

С рельсами вопрос был решён довольно быстро: деньги — есть, Генри (за эти деньги) все что пожелаю сделает. И с открытием Ростовского порта первые рельсы уже даже добрались до места назначения. Первого апреля и добрались, а второго началось то, что официально именовалось "совещанием по вопросам строительства железной дороги". Хотя на совещание данное мероприятие было похоже мало, да и от вульгарной драки оно отличалось: никто не ходил с разбитыми носами и фингалами. Хотя накал страстей был, пожалуй, даже посильнее, чем в классическом варианте "наши против городских".

Всего-то и делов: я предложил строить дорогу с использованием бетонных шпал. Ну и, для кучи, с анкерным креплением рельсов к этим шпалам. В результате я узнал, что собираюсь мучить рабочих, которые эти тяжеленные шпалы будут вынуждены укладывать изо всех сил; что так же намереваюсь опозорить и инженеров, которым придется терпеть издевки коллег после того, как дорога развалится; что я вообще ничего не понимаю в экономике. Ну, в том, что в железнодорожном строительстве я разбираюсь как свинья в апельсинах, у меня и сомнений не было…

В кабинете, где проходило совещание, все эти "ценные замечания" внимательно выслушивал Александр Васильевич Ливеровский — опытнейший инженер, только что закончивший строительство Кругобайкальской дороги. Я хотел его пригласить на должность руководителя всей этой стройки, но он согласился всего лишь "ознакомиться с проектом". Вот и ознакомился…

Когда все присутствующие закончили, он поднялся и спросил:

— Александр Владимирович, я в общих чертах разобрался в том, что вы собираетесь делать… у меня остались три вопроса. Первый — зачем Вам вообще эта дорога, ведь до Оскола уже есть пути. Второй вопрос — почему Вы избрали столь дорогостоящий вариант строительства. И третье — по какой причине Ваша дорога никак не соединяется с действующими?

— Ответ на первый вопрос — мне нужно перевозить из Чистякова в Старый Оскол пять миллионов тонн угля в год. Триста двадцать пять миллионов пудов. Ответ на второй и третий вопросы один: по дороге эшелоны будут ходить со скоростью сто двадцать километров в час, причем эшелоны тяжелые, от трёх тысяч тонн. Хотя нет, на второй вопрос ответ, пожалуй, будет иным: предлагаемый вариант строительства, с учётом эксплуатации, не дороже. Возможно, даже дешевле существующих — километр обойдется тысяч в пятьдесят. При том, что менять рельсы нужно будет лет через пятнадцать, а то и двадцать пять. И шпалы прекрасно прослужат весь этот срок без замены.

— Интересно… а где Вы возьмете локомотивы, которые смогут водить такие эшелоны? Хотя я с трудом представляю эшелон в триста вагонов.

— В пятьдесят вагонов, рельсы выбраны под нагрузку в двадцать четыре тонны на ось. Вагоны нужные я сам же и построю, и локомотивы — тоже.

— Спасибо, теперь я полностью удовлетворил своё любопытство. Знаете, я приму предложение…

Откровенно говоря, затраты на строительство новой дороги меня самого удивили — и Сергей Игнатьевич их по моей просьбе пересчитал. Дважды, потому что и сам не поверил, но после проверки к итоговой цифре присовокупил отдельное пояснение:

— У нас, Александр Владимирович, оттого столь низкие затраты выходят, что фактически они только из заработков рабочих и состоят. Мы же — если о рельсах не говорить — ничего не покупаем на стороне. Металл — это зарплаты рабочих на рудниках и заводах, цемент — зарплаты в карьерах, шахтах и опять-таки заводах, анкеры эти ваши хитроумные — опять же заработок рабочих только. Вот и выходит, что на одну шпалу все, кто её выпускает, от шахтёров и до кузнецов, затрачивают лишь свою долю общего труда. А взять ту же шпалу деревянную — так с неё выплачивается и прибыль лесопилки, и прибыль перевозчиков, и… в целом, если посчитать, бетонная шпала от рудника и карьера до укладки в дорогу пройдет шесть, много семь переделов, и нигде избытка выплат мы не имеем. А деревянная — это срубить, перевезти, распилить, отгрузить, лес продать, шпалу продать, опять перевезти: выходит те же шесть, семь шагов из леса до дороги шпале двигаться, но тут уже на каждом шаге к заработку и прибыль хозяина добавляется. Немного, где в половину, а где и в четверть цены прибыль закладывают — но в шпале чистый заработок хорошо если четверть составит. Вот и получается бревно это, что сгниет в пять лет, дороже вашей вечной шпалы выходит. А если деревянную шпалу еще пропитывать, так и вдвое дороже встанет…

Так что насчет стоимости дороги я Ливеровскому в общем-то правду сказал. А насчёт вагонов и локомотивов… Мешки ворочать — это несложно. А вот вагоны нужные, даже спроектировать… То есть, нарисовать красивую картинку я могу, а сделать так, чтобы вместо картинки на свет появилось готовое изделие…

Благодаря Варшавину — который был озабочен проблемой — нужные для новых вагонов оси сделать получилось. Деньги на новый завод обеспечила дальневосточная концессия, причем всего лишь "деревянная" часть: Балашов леса продавал уже миллионов на двадцать пять в год, а мне с этого потока "отливалось" около десяти. Вот в десять миллионов новый, поставленный в Кинешме, завод и встал. На самом деле гораздо меньше, на выпуск вагонных осей хватило трёх миллионов, остальное ушло на оборудование, которое будет делать вагонные колеса, сцепки и прочие нужные вещи.

Будет, но пока не делает. Чугунные колёса — даже из лантанированного чугуна — при планируемых нагрузках просто трескались. А стальные отливки получались какие-то уж больно хреновые. Варшавин с целой командой химиков-металлургов постоянно подбирал подходящую сталь и режимы отливки: почти метрового диаметра диск чаще всего сильно вело при охлаждении, а если сталь лили "похолоднее", то практически всегда получались непроливы. Я искренне надеялся, что в конце концов они решат задачу, но и сам закопался в справочники: вдруг меня (в свете остатков "будущих" знаний) осенит?

Однако глубоко нырнуть в технологии литейного дела не получилось. Шестого мая без предупреждения в Царицын приехал Кузьмин, причем приехал с очень неплохими известиями — и с кучей вопросов, которые требовали срочного решения. В Анджу он уже запустил четыре "американских" домны, каждая из которых выдавала ежедневно по триста тонн чугуна. Это было хорошей новостью, как и запуск там же четырёх мартенов и рельсопрокатного стана. Но теперь требовалось решить проблемы, связанные с увеличением производства.

Петр Сергеевич домны строил по образцу американских, причём выбрал лучшие на текущий момент проекты — и работающие там американцы (у корейцев-то специалистов не было совсем) считали, что печи получились не хуже прототипов. Но вот только такие же печи в самой Америке выдавали чугуна вдвое больше, и причиной было то, что за океаном домны работали теперь исключительно на коксе. Кузьмин провел несколько "опытных плавок" и установил, что для достижения американских результатов кокса должно быть никак не меньше девяносто процентов. В Анджу антрацит же составлял не десять, а аккурат сто процентов топлива печей.

Проблема заключалась в том, что коксующегося угля в Корее не было. От слова "совсем". Когда составлялся проект завода, предполагалось поставить восемь доменных печей, из которых шесть будут работать только на мартены — но сейчас получалось, что или надо заводить уголь откуда-то ещё (то есть с Сахалина, других месторождений поблизости не было). Или… второй вариант выливался в то, что в лучшем случае завод сможет дать лишь шестьсот, максимум семьсот тысяч тонн стали в год: для увеличения числа доменных печей не было ни места, ни людей. Причем людей — в первую очередь: даже те, кого удалось "набрать", были туда направлены Хоном в принудительном порядке, в качестве "солдат специальных войск" — не хотели корейские крестьяне перековываться в пролетариат.

Первый же вариант тоже простым не выглядел: хотя угля на Сахалине вроде было и много, но заводу в Анджу его требовалось уже по полторы тысячи тонн в сутки. А для перевозки имелась возможность направить разве что парочку "богинь", поскольку весь флот был задействован на перевозках между Дальним Востоком и черноморскими портами.

Деньги, опять деньги — ну никуда без них не деться! В Сан-Франциско вроде как продавались два угольщика тысяч по десять тонн каждый — но за каждый просили миллиона по два с половиной. Долларов, не рублей… Я послал телеграмму Генри, с просьбой узнать насчет доступных кораблей на Восточном побережье, но ответ меня удивил:

— "Сэм очень хочет посмотреть твой судостроительный завод в Керчи, отплываем немедленно, встречай".

В Керчь мы выехали туда заранее. То есть на следующий же день — Роджерс, хотя и ехидно посмеялся над моим "танкером-банановозом в роли яхты", тем не менее заказал себе такой же. Время — это ведь реальные (и часто очень большие) деньги, а потратить на переправу через Атлантику неделю или три дня — разница существенная. Поэтому у нас выкроился целый день до приезда Генри для обсуждения насущных вопросов.

У нас — это у меня (с женой — как же без нее Марка Твена встречать!), Сережи Берёзина, Петра Сергеевича, Женжуриста с Кураповым (которые в Керчи пока и обосновались) и Юры Луховицкого — тоже с женой. Николай Ильич, набрав материалов в Уругвае, шлюзы проектировать предпочёл всё же дома (тем более тут и все механизмы делались). А Юра… В этой жизни господин Луховицкий прошел мимо Мышки не дрогнув: наверное расположение планет было при их встрече оказалось неудачным. Но вот Мышкина телохранительница Даница сразила его "с первого выстрела".

Оставив жён устраиваться в заводской гостинице (пожалуй, даже более помпезной, но не менее уютной, чем в Царицыне), мы отправились к Берёзину — поздороваться и узнать, что происходит на заводе. И застали в кабинете у него Алексея Николаевича Крылова, о чем-то сердито выговаривающего моему кораблестроителю.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, добрый день, Сергей, о чем спорите?

— Да вот, генерал приехал заказ на суда нам всучить…

— Первый раз, Александр Владимирович, встречаюсь с тем, что незагруженный завод отказывается от заказа! Здравствуйте, извините на несдержанность…

— Сергей, а я тоже наверное с заказом. Мы стоим сейчас перед дилеммой. Дилемма простая: или купить у американцев два угольщика по десять тысяч тонн за пять миллионов долларов, или построить нужные нам корабли самим. Второй вариант предполагает, что корабли будут готовы до осени.

Говоря это, я помнил, что готовя проект нынешнего балкера, Берёзин прикидывал варианты массового строительства судов поменьше на основе британских и германских проектов.

— Десять миллионов рублей за угольщики? Да за такие деньги броненосец построить можно! Американцы совсем совесть потеряли. Ты вон туда посмотри, — он указал в окно на стапеля. — Через месяц после того, как Гаврилов даст турбины, я тебе спущу готовый балкер. И вози свой уголь сколько хочешь. Если бы он уже третий месяц турбины не задерживал, то уже на первых двух стапелях стояли новые корпуса…

— А на остальных двенадцати так и было бы пусто — съязвил я. — Что тебе мешает там корпуса закладывать?

— Ничто не мешает, я пятый и шестой стапель занял. А больше — людей нет. Еще полгода турбин не будет — я все стапеля займу, а толку что?

— У вас машин для судов не хватает? — вмешался Крылов. — Если бы вы приняли наш заказ, то и мы могли бы помочь изрядно. Я как раз в Сергеем Сергеевичем и договаривался о новом типе судна.

Алексей Николаевич повернулся ко мне.

— Прошлая война показала потребность в морских грузовых транспортах, и Военмор пришел к выводу, что таковой, на семь с половиной тысяч тонн водоизмещения, для действий между Порт-Артуром и Балтикой или Черным морем будет весьма востребован — правда, если Вы, Александр Владимирович, возьметесь их строить. Потому как Сергей Сергеевич почему-то против.

— А в чем моя польза в этом случае?

— В том, что проект составлен, расчёты все проведены. Больше того, машины для судов уже заказаны, шесть штук, и у нас имеется опцион еще на дюжину — которые Невский завод готов поставить до следующего лета. Но две машины уже готовы… К тому же предложения Военмора включают и помощь людьми, пять сотен направим из Петербурга для подготовки стапелей и других наладочных работ. При нужде, думаю, из Сормова до трёх сотен человек предоставить получится. Вам — прямая выгода: подготовка серии за счет казны, готовые машины. Но вот Сергей Сергеевич считает, что за заказ сей, видите ли, смысла браться нет…

Я повернулся к Берёзину:

— Мне срочно нужны угольщики, при этом смысл появляется?

Березин усмехнулся:

— Там паровики, Ярроу, две тысячи сил. Хорошие машины — но балкеры спроектированы под десятитысячные турбины. Если тебя устроит скорость в семь узлов и полгода на переделку, то смысл может и появится… но людей все это сделать все равно нет.

— Людей мы можем предоставить, — снова вмешался в разговор Крылов. — Я предложил Военмору пару тысяч матросов за год до отставки направить на верфи работать, в виде воинской службы. Их можно и в казармах поселить… Если им транспорты нужны, пусть они рабочую силу и предоставят…

— Это — не те люди. Для новых судов потребуется оснастка, место в цехах для разделки металла, да много чего. То же электричество: заводская электростанция на девяносто процентов на сварку работает.

— Два модуля по один и шесть за пару недель поставить можно… — высказал я вариант решения этой проблемы.

— А топить кизяком? Так даже кизяка-то нет! И пока первые два балкера с Сахалина с углём не вернутся — и не будет.

— И что же, по твоему мнению, нам делать? — поинтересовался я.

— Нам нужно из пункта А на Сахалине доставить в пункт Б в Анджу уголь. В количестве пяти тысяч тонн в день, причём — самым дешёвым образом, я полагаю, а не самым экзотическим. Если же мы начнем производство нового судна, то несколько миллионов потратим на оснастку, а результат увидим с опозданием хорошо если в полгода против запрошенных сроков. С другой стороны, выкидывать десять миллионов на заведомо худшие суда смысла нет…

— И что ты предлагаешь?

— Сейчас в Ростове спускается по корпусу каждые две недели. Да, пятитысячники, на три тысячи тонн груза — но их можно делать в полтора раза быстрее.

— Нельзя быстрее, турбин для них не выделывается больше.

— А я и не сказал: судов, я сказал: корпусов. Тут, — он указал рукой на принесенную Крыловым папку с заданием на новый транспорт, — машина указана типа Ярроу, Невского завода, на тысячу девятьсот сил. Поставь в корпус одну такую машину — и получишь судно со скоростью хода узлов чуть более десяти. Но угольщику-то больше и не надо! Топки нужно доработать немного, под угольную пыль — это вон пусть Юрий сделает, он знает как. Если ростовский завод поднапрячь, то за два месяца они шесть, а то и восемь корпусов соберут. Я пару бригад сварщиков им отправлю, у меня всё одно простои. На Невском машины, конечно, плохие сделают, но нам не на миноносец их ставить — а получится недорого и быстро. В июле-августе машины поставим — тут, в Керчи, в доке поставим — и как раз к сентябрю суда доползут до Сахалина… и встанет тоннаж в два с половиной раза дешевле, чем в Америке покупать.

Крылов выслушал это, все больше и больше хмурясь:

— Сергей Сергеевич, верно ли я понял из ваших слов, что Военмору у вас заказ разместить не получится?

— Так и Военмору заказ невыгоден! Шесть судов, по миллиону каждое — это выходит по двести рублей за тонну груза в трюме. Закажите десять по триста тысяч — та же тонна встанет в сто рублей. Сейчас Ростов сдерживает недостаток судовых машин, но если вас устроят транспорты на двенадцать узлов, то машины Невского завода будут вполне уместны. Даже больше скажу… Саша, невские машины поставим на угольщики, а для Военмора закажем у Ярроу — они теперь на двадцати атмосферах, в две с половиной тысячи сил делают. Ну, потеряем тысяч по пять на судно, зато ждать до весны не будем. Такое решение Военмор устроит? — спросил он у Крылова, но уже "формально", ожидая все же моего решения.

— В ваших словах есть резоны…

— Отлично, — прервал я дальнейший спор. — Давайте оставим разговор на послезавтра. Будет время обдумать предложения… Мы чего приехали-то: завтра к нам ожидается в гости Сэмюэл Клеменс, который Марк Твен. Интересно ему посмотреть на самую большую верфь — так что Сергей, заканчивай дискуссии и пробегись по заводу. Порядок так наведи, объясни рабочим важность момента. Мистер Клеменс русским, конечно, не владеет — но отдельные термины проникли и на Запад. Ну, ты понял… а завтра на работу супругу захвати.

— Ну а я тогда посмотрю, что на опреснителе творится, — добавил Юра. — А то мало ли что…

В гостиницу я возвращался с Крыловым. Генерал о чем-то напряженно думал, меня тоже посетили разные мысли. Например, почему мне самому в голову не пришло использовать ростовские сухогрузы. Неожиданно Алексей Николаевич нарушил молчание:

— Мне кажется, Александр Владимирович, я понял чем ваши инженеры отличаются от прочих. Они мыслят не категориями машин или судов, или строений — вы приучили их мыслить категориями общих задач. Господин Берёзин даже не стал подсчитывать, сколь выгодным может стать заказ новых судов. Он сразу стал считать, насколько заказ не выгоден для меня, для заказчика. Для державы…

Марка Твена на заводе знали. Четыре его книги — про Тома Сойера и Гека Финна, а так же "Принц и нищий" и "Жизнь на Миссисипи" были в типографиях компании напечатаны тиражами по четверть миллиона. За "копейки", книги продавались по себестоимости, двадцать пять копеек в картонном переплете — и вскоре они появились практически в каждой квартире моих рабочих. Так что я не очень удивился, что к моменту прибытия знаменитого писателя на судостроительном царил практически идеальный порядок. А вот Сэм Клеменс удивился, причем трижды: первый раз, когда ему (как и всем прочим гостям) вручили пластиковую каску (нахождение на заводе без каски было веским поводом к увольнению). Второй — когда рабочие кузнечного цеха преподнесли "Жизнь на Миссисипи" в кованном "кружевном" переплете с изображением (интересно, когда успели?) "Принцессы" из этой книжки. Ну а в третий раз Марк Твен удивился вместе со мной, когда рабочие сняли холстину, прикрывающую имя первенца верфи: на борту бронзовыми буквами сияло "Гекльберри Финн".

— Ты молодец, — прокомментировал увиденное Генри. — Порадовал Сэма. Да и меня тоже… — мы немного отстали от группы, и, предупредив Камиллу, отправились в контору. — Но, глядя на этих монстров, у меня возникает естественный вопрос: когда они будут спущены на воду?

— Эти — где-то через полгода, и если все пойдет по плану, то в следующем году их будет построено штук двадцать.

— Маловато… но у тебя же делаются и другие, на три тысячи тонн? Как скоро ты сделаешь мне из них пять таких танкеров? Нам они нужны были, как ты любишь говорить, ещё вчера.

— Нигерия?

— Да, чёрт возьми! Три тысячи баррелей в сутки с одной скважины! Чтобы вывезти нефть только из неё, нам будет нужно пять-шесть твоих корабликов, что бегают по восемнадцать узлов. Я знаю, ты их делаешь по штуке в неделю…

— Генри, два года назад я предлагал тебе поучаствовать в строительстве этого завода. Сейчас завод уже выстроен, но раньше чем я тебе сказал, корабли выстроить все равно не получится. А трёхтысячники… мне на первое марта не хватает двенадцать штук минимум. Так что до следующего лета, до спуска нового танкера, ничего не получится. Почему бы тебе не заказать пока суда в Америке? Можно просто зафрахтовать, и возить нефть хоть бы и в бочках. Бочки стальные я тебе сделать смогу — из твоей стали, конечно.

Генри сморщился:

— Я бы даже купил пароходы, но они ходят на угле, нефть перевозить нельзя — искрят. На турбинах с мазутными топками кроме тебя никто транспорты не строит… а давай меняться? Я тебе найду пароходы, а ты построишь танкеры — у тебя же уже три или четыре на Сахалине плавают?

— Поменяться? Наверное можно. Пять моих турботанкеров меняю на десять угольщиков по пять тысяч тонн. Генри, это честно: угольщики ползают хорошо если десять узлов, да и стоят они просто дешевле.

— Нужно все же шесть…

— Тогда — двенадцать угольщиков. И — твоя сталь для нефтяных танков, я уточню у судостроителей, какая нужна.

— Ты мерзкий вымогатель, — улыбнулся Роджерс. — Договорились. Угольщики я фрахтую на год, хватит? Топливо, оплата экипажа — за твой счёт.

— Договорились. Ты тоже платишь моим экипажам. А с тебя за фрахт — каждый седьмой танкер с нефтью. Это кроме моей доли…

— Мальчик мой, а тебе не кажется, что это грабеж?

— Генри, мы же договорились друг друга не обманывать, — усмехнулся уже я. — При той цене нефти, что мы получаем в Африке, я тебе, выходит, ещё и скидку на перевозку даю, так что это, скорее, благотворительность. Вспомни наш первый разговор об Африке: я тебе уже тогда сказал, что с дел, которые не могу провернуть в одиночку, я беру тридцать процентов — всегда. А отдаю — семьдесят, потому что не жадный…

— Да, ты еще предупреждал, что без тебя эти семьдесят не получить… будь я помоложе, то решил бы, что разговариваю с зеркалом. — Генри посмотрел в окно на громаду строящегося "Гека Финна" — Это сухогруз, как я понял? Когда можно ждать первого танкера? Я понял, понял, — добавил он, глядя на мою улыбку. — Давай сегодня же внесем изменение в договор о "Палм Ривер", тридцать процентов будет честно. Просто, думаю, островитяне уже в курсе нефти, и наверное уже готовятся бурить на своем берегу Нигера — так что нам нужно поспешить с танкерами.

— Я поспешу, Берёзин обещает, что к лету спустит суда с первого и второго стапеля, на них, думаю, как раз танкеры и заложим. Но ты не волнуйся, на британском берегу нефти нет.

— Там же меньше двадцати миль! Почему ты так уверен, что они не найдут там нефть? Ну не с первой скважины, так со второй, пятой…

— Генри, я беру свои тридцать процентов не просто так. Я их беру за то, что точно знаю, где деньги есть, а где их и искать бесполезно — ты уже получил возможность в этом убедиться. На Ойл Ривер всё не так просто, как кажется: там полмили в сторону — и уже скважина остаётся сухой. Я покажу где бурить — это чтобы ты не думал, что мои проценты платятся напрасно. Но с танкерами мы всё равно поспешим: ты же не одну новую скважину бурить собрался?

— Сейчас пять закладывают… я прикажу привезти тебе карты прежде чем начнутся работы. И заводы готовят еще дюжину буровых, так что свои проценты ты будешь отрабатывать в поте лица. В этом ты прав: при поиске даже в Техасе нефть дает одна скважина из двадцати, и если ты гарантируешь хотя бы каждую вторую, то свои деньги ты зарабатываешь честно. Кстати, а где ты буришь моей установкой? Сколько нефти даст твоя скважина в России? Ты же хотел, если я правильно помню, разорить Ротшильдов?

— Ротшильдов я разорю как раз африканской нефтью, а себе я бурю скважину на газ. Летом приезжай, посмотришь: там скважина получается почти что на пределе возможного, семь тысяч сто футов…

— Ты научился видеть сквозь землю? Мне просто интересно: в Африке ты ошибся с глубиной всего на пятнадцать футов… а ведь ты там никогда не был.

— Просто меня там никто не видел, — засмеялся я.

— Тебя много где "никто не видел"… Сколько тебе лет? Я имею в виду, на самом деле?

— Э… двадцать семь. А к чему ты спрашиваешь?

— В Аделаиде ты подменил документы в университете, чтобы стать моложе — минимум на пару лет. Или больше? В твоем ранчо в Австралии никто не жил к тому времени уже лет пять.

Ну что, похоже, что моя легенда как-то сработала даже при тщательной проверке…

— Генри, все проще. Я не возраст скрывал… просто для России нужен был хоть какой-то инженерный диплом, а я знал, кому в университете и сколько нужно для этого заплатить. А насчёт ранчо — это тебя ввели в заблуждение: так, хибарка, где можно кое-как укрыться от дождя. Если бы у нас были деньги на университет… и до России я добирался бы не несколько лет. Ладно, не хочу вспоминать голодное детство.

— Ну и не вспоминай, извини, что напомнил, — Генри изобразил огорчение, довольно правдоподобно. — Инженеры клянутся, что следующая скважина заработает через полгода. Большие танкеры, как я понял, готовы ещё не будут, так что на мою долю нужно будет еще десяток этих маленьких, и я надеюсь их получить. Ладно, пойдем посмотрим, что там Сэм делает…

Крылов приехал к Берёзину не совсем спонтанно, с Алексеем Николаевичем у него Сергея возникли уже прочные производственные связи. Хотя и странные: сам "генерал от математики" с моими судостроителями напрямую не общался, но курировал от военмора строящийся заводик в Чухломе. Откровенно говоря, он на словах всячески издевался над моим стремлением "спрятать стратегические заводы от иностранных глаз", но на должности своей он идею поддерживал, уговорив нескольких очень толковых военные инженеров сменить Петербург на этот заштатный городишко. А инженеры были очень нужны, так как завод должен был выпускать навигационные приборы для кораблей: мне было просто жалко отдавать весьма немаленькие суммы за такие устройства англичанам. Да и паршивые британские были — по словам того же Крылова.

Я в приборах этих не разбирался совсем, но о том, как один царский генерал стал потом Героем Соцтруда — помнил. А Сталин звёздами Героев не разбрасывался — так что верить Алексею Николаевичу было можно и даже нужно. И хорошо, что будущий (ну, может не в этой реальности) академик поверил мне… хотя, скорее, он поверил в три с половиной миллиона рублей, выделенных на строительство этого завода.

Но мне он и в другом поверил: в конце концов от согласился с моим (несколько все же удивившем его) предложением вообще не заказывать "войсковые транспорты":

— Ну подумайте сами, Алексей Николаевич, ведь если не приведи Господь война начнется, весь гражданский флот и так перейдет под управление Военмора. Без войны — так проще зафрахтовать нужное количество кораблей, по крайней мере не потребуется их содержать когда они не нужны.

— А если что-то понадобится срочно перевезти? Флоту нужны свои транспорты!

— Срочно перевезти на десяти узлах? Быстрее будет подождать неделю-другую, пока в порту не окажется транспорт с турбиной и отправить груз с ним. И я вам вот что сказать должен: то, что Военмор получил денег вдвое против прошлых лет от Игнатьева — это мираж.

— Какой мираж? Деньги-то уже выделены…

— Дума выбрала премьером Родзянко. А он, как и все новое правительство, ещё не сообразили, что утроить бюджет Игнатьев смог продажей земли. Но земля-то свободная почти закончилась — и на следующий год в казне денег снова не будет. А эта братия уже привыкла у казны кормиться, затем Михаила Владимировича и назначили. Месяца не пройдет, как отберут эти денежки у Военмора…

— Я не уверен…

— Давайте так договоримся: если я не прав, то в конце ноября я возьмусь за строительство транспортов. Но всё равно я останусь при своем мнении: это будут выброшенные деньги.

— Это меня устраивает, потому как транспорты в бюджет шестого года поставлены. Я к Вам в январе приеду… если не передумаю. Мне Ваша мысль все ещё не нравится, но уж что-то, а деньги вы считать точно умеете.

Разбежались мы пятнадцатого сентября: Генри убыл обратно в свою Америку, Марк Твен принял наше (честно говоря, Камиллино) предложение с месяц потратить на поездку по моим городам, Крылов отбыл в Петербург…

Семнадцатого мы вернулись домой. Сэма Клеменса приятно удивил рабочий городок, разительно отличающийся как от Царицына (что естественно и понятно), так и от любого американского промышленного центра (трущобы — они и есть трущобы, что в Москве с Петербургом, что в Чикаго с Филадельфией). Памятник дедам его привел в восторг — и добавил изрядную толику уважения ко мне. За обедом он с удовольствием сообщил, что очень рад случаю посмотреть "новую Россию", где столько удивительного…

Я же удивился, узнав о приезде двух всегда желанных, но очень неожиданных гостей. Евгения Алексеевича Линорова и Вячеслава Константиновича фон Плеве.

Глава 34

Жизнь у Дарьи Федоровны, по ее собственному мнению, удалась. Были, конечно, в ней и отдельные неприятности, в результате которых из всей родни один лишь Димка и остался, но Димка тоже человеком стал немаленьким, и даже успел ребёночка родить… Но, хотя и очень приятно знать, что у родственника все хорошо, не менее приятно, когда и у самой все не хуже.

Очень удачно получилось, что племянник позвал её тогда в услужение Александру Владимирычу. Дел — немного, да и сами дела все более радостные. Готовить Дарья всегда любила, а тут можно было готовить вообще всё что душе угодно. По чести, никогда раньше она и не слыхала, чтобы хозяева кухарке не указывали, что и когда печь… да и не кухарка Дарья вовсе, ее Саша "домоправительницей" кличет. И относится, как к родной — впрочем, вся эта семейка так же к ней относилась.

А как младшенькие-то подросли, забот у Дарьи Старостиной совсем мало стало — готовку и выпечку пирогов она за "заботу" и не считала вовсе. Так, на пару часов в день дел, да и то в удовольствие — разве это труд? Ещё иногда с девочками пошить чего — но времени все равно оставалось много.

Можно было книжки читать: девочки часто сидели, уткнувшись носами в разноцветные томики. Но сама-то Дарья читала не сказать что очень хорошо, да и слушать рассказы куда как интереснее… а ещё интереснее слушать рассказы невыдуманные. Правда в делах да науках, о которых Саша с Камиллой да Машенькой или с Ольгой Александровной говорили, Дарья смыслила маловато — но кто мешает других людей послушать? Как детишки в школу-то увеются, дома можно и вовсе не сидеть…

В городке Дарью уважали. И вовсе даже не за то, что была она этой "домоправительницей" у самого Александра Владимировича. Ну, за это тоже — но больше за спокойный нрав и житейскую мудрость. Часто даже поругавшиеся муж с женой приходили к ней за рассуждением семейных споров и примирением, так что и вышло, что была теперь "госпожа Старостина" в курсе чуть ли не всех событий городка.

И не только в курсе, в иных делах она чуть ли не заводилой стала. Городков-то много, и если в иных что-то полезное придумают, то почему бы и тут такое же не учинить? А о том, что в других местах творится, Дарья узнавала чуть ли не первой: за обедом или ужином дома новости обсуждались постоянно… да и инженеры, из тех, кого Саша почему-то кликал "старой гвардией", а нему не в контору ездили, а в гости — и за чаем с пирогами тоже многое рассказывали.

Опять же повелось: если Саши дома нет, что часто только она о новостях иных и узнает, так что привыкла Дарья Федоровна, что и Саша иной раз её о новостях каких спрашивает. Но задавать такие простые вопросы — он что, опять выпимши? Нет, вроде не пахнет…

— Так нету его. Откуда бы ему взяться?

— Так, Дарья, объясни: а зачем он вообще нужен-то?

— Так ясно зачем…

— И я весь внимание… говори, я слушаю.

Нет, не выпимши. И спрашивает всерьёз. Дарья глубоко вздохнула и приступила к объяснению…

Есть такой замечательный металл — рений. Плавится чуть-чуть получше вольфрама, но пользы от него куда как больше. Если всего шесть (если я не путаю) процентов этого рения добавить к никелю, то из полученного сплава (вроде там ещё что-то добавляют) можно сделать лопатку к самолётной турбине. Которая запросто выдержит температуру в две тысячи двести градусов.

У меня пока с самолётными турбинами проблем нет — в связи с отсутствием самолётов, но с рением — есть. Рений этот — кроме тугоплавкости — обладает еще одним, причем абсолютно уникальным свойством: если из рения сделать катод в электронной лампе, то лампа будет прекрасно работать без нагревания этого катода, просто потому что нужная лампе эмиссия электронов у рения происходит при совершенно комнатной температуре.

И проблема с рением у меня всего одна: где-то нужно его взять. Купить — это, конечно, было бы просто: денег-то навалом. Вот только никто его не продает, потому что этот рений никто ещё не открыл. Что, в общем-то, не удивительно: мало его, рения-то. То есть если вокруг оглядеться — сразу рений невооруженным взглядом увидеть можно. А если в карман руку засунуть — то и пощупать получится. Только понять, что нащупал именно рений, будет дано не каждому.

Вот взять, к примеру, копейку медную… В медной руде (и в полученной из неё меди) дофига молибдена. В смысле, не очень дофига, но есть. Если повезёт, то процентов десять, а не повезёт — то одна десятая — процента, конечно… в копейке — ближе к последней цифре, потому что везёт нечасто. Но молибден — есть, и этот молибден всегда (то есть совершенно всегда) смешан со столь желанным рением. И из тонны молибдена можно довольно простыми химическими опытами этот рений выделить, целый грамм. Или полграмма… помнится, что в каком-то шведском месторождении из тонны молибдена можно рения добыть даже два грамма! Правда, это если знать как его добывать — ну, или хотя бы знать, что он вообще там есть.

Но память мне подсказала, что в одном месте на планете (а теперь ещё и в России) этого рения просто завались. Тонн десять валяется, а то и двадцать. В жерле вулкана на Итурупе. Мне пока двадцать тонн не надо, даже десять не надо… то есть надо, но не сразу. А сразу…

Еще до окончания войны я побеседовал на эту тему с Евгением Алексеевичем. Линоров проникся, и сформированная им группа весной девятьсот четвертого года отправилась в это самое жерло. Оттуда "секретные геологи" приволокли тонн двадцать разных камней — и около тонны оказались искомым сульфидом рения.

Правда, об этом я узнал только в весной, когда Камилла из привезенного щебня выделила вожделенный металл. Хороший металл, красивый… и очень тугоплавкий. Линоров своих "геологов" снова отправил на Итуруп — и в конце лета они привезли около пятнадцати тонн рениевой руды — сообщив, что больше этой руды там нет. Вообще нисколько.

Экспериментальная радиолампа подтвердила, что с памятью у меня пока все в порядке, не всё, чему в институте учился, успел забыть: триод прекрасно работал без малейшего нагрева. Но мне-то нужен был не просто работающий триод…

Самым большим секретом японской войны было наличие голосовой радиосвязи на мониторах и арткатерах. Экипажи на них подбирались тщательно, из людей, России преданных. Ну и на всякий случай предупрежденных, что за разглашение наказание будет такое, что смертная казнь покажется милостью. В принципе какая-то информация все равно просачивалась, несмотря на то, что Евгений Алексеевич чуть ли не лично каждого матроса предупреждал, что фамилию Реджинальда Фессендена даже про себя произносить категорически нельзя. Может поэтому "общественное мнение" склонялось к тому, что на мониторах использовались именно дуговые генераторы Фессендена? Этот американец научился передавать речь по радио еще в тысяча девятьсот первом. То, что широкополосный генератор эту речь мог передать метров на сто при мощности киловатт в пять, "общественному мнению" не мешало…

А пока "наши партнёры" бросили все наличные научные силы на разработку этих генераторов помощнее. Мы же собирались делать радиостанции поменьше. На лампах, как и положено… вот только станции эти предназначались для установки "на бронетранспортере", и были заметные шансы "утери" стратегических устройств силами проигравшихся офицеров или жадных солдат. Отсюда и возникла задача "принципиальной невоспроизводимости" похищенного воинского имущества силами учёных "потенциального противника".

Рений у меня был. И из него можно было делать катоды. Проблемой являлась разработка таких рениевых катодов, получив которые ни один современный ученый не смог бы понять, что они сделаны из рения…

Про рений знали что-то шесть человек. Линоров: что это — редчайший, но стратегически важный металл. Я знал, меня тоже посчитать надо. Камилла, Машка — она как раз лампы-то и делала. Дарья — но наша швея-повариха вообще всё знала. И — Ольга Александровна. Вернувшись с Кубы, где она наладила подготовку никелевой руды к перевозке, она занялась решением "катодной" проблемы. Причем большей частью случайно.

За очередным обедом Машка начала обсуждать с Камиллой очередную "идею" по маскировке технологии, и Ольга Александровна естественно поинтересовалась, о чем речь. А затем — после того, как моя приемная дочь в деталях все изложила (а чё — за обедом-то все свои!), задала простой вопрос:

— А если этот ваш катод сверху покрыть каким-то простым металлом? Ну, хоть тем же молибденом — ведь выводы из ламп вы молибденовые делаете?

— Нельзя — пояснил уже я. — Электроны с поверхности вылетают, так что поверхность должна быть именно из рения.

— Поверхность? А что внутри — безразлично?

— Конечно безразлично. Вот только облудить тот же молибденовый катод рением не получится: молибден расплавится раньше.

— А какой толщины должно быть это покрытие?

— Да неважно, главное, чтобы оно было сплошным. А так — хоть сотая доля микрона.

— Интересная задачка… Саша, вы не волнуйтесь, я придумаю как это сделать. То есть я уже придумала, надо только немножко с рением мне поработать, свойства его получше изучить…

"Немножко" заняло несколько месяцев. Евгений Алексеевич, в детали проекта посвящённый уже более подробно, обеспечил Ольгу Александровну десятком помощников — оказалось, что уникального оборудования ей потребовалось изготовить немало, причем тоже "совершенно секретного". Да только операция по приобретению немецкого форвакуумного насоса (да так, чтобы вообще никто не узнал, куда этот насос направляется) обошлась в полсотни тысяч рублей (хотя затонувшая на Балтике шхуна и половины уплаченных за неё денег не стоила).

А строительство хранилища под зданием "химического института"? Но оно было выстроено — на глубине в сорок саженей — да так, что о нём никто в этом самом институте и не знал. К концу лета в него был перенесен весь наличный запас металла, все девять с чем-то тонн.

"Рениевый проект" был важнейшей на текущий момент заботой Линорова, и я, увидев Евгения Алексеевича в "гостевой квартире", куда меня отвела Дарья, решил было, что либо узнаю об успешном решении проблемы, либо узнаю о то, что "для решения нужно ещё немного денег, миллиона полтора, не больше…" Однако присутствие Вячеслава Константиновича подсказало мне, что речь пойдет вовсе не о холодных катодах.

— Здравствуйте, Александр, рад Вас увидеть в добром здравии и хорошем настроении.

— Взаимно, Вячеслав Константинович, хотя, признаться, не ожидал…

— Это я пригласил господина министра, с вашего позволения, — сообщил Линоров.

— Не совсем уже министра, — невесело хохотнул фон Плеве, — то есть уже совсем не министра. Родзянко министерство ликвидировал и дал мне отставку.

— Как?

— Министерство опять соединил с министерством Внутренних дел, а в отставку совсем отправил. Я, собственно, по предложению Евгения Алексеевича к Вам приехал, насчёт, как он говорит, "работы по специальности".

— Если Евгений Алексеевич Вам ее предложил, то у меня нет ни малейших возражений. Вы и сами знаете, как высоко я ценю Ваш опыт…

— Тронут, но я не о себе говорить пришёл. Я-то уж старик, пользы с меня… но вместе со мной министерство покинули и вполне деятельные офицеры, которых я бы мог рекомендовать. Евгений Алексеевич сказал, что работы всем хватит…

— Евгений Алексеевич вправе сам набирать персонал своей службы.

— … но сперва все же стоит поговорить об этом с Вами. Вот, у меня список с собой — офицеры, чью отставку я подписал в последний день на должности. Двести сорок три человека…

— Сколько?! В смысле, я никоим образом не против получить любое число подготовленных людей, но у Родзянко что, все совсем с ума посходили? Если мне не изменяет память, как бы не четверть всего министерства? А кто будет державу защищать?

Фон Плеве снова грустно рассмеялся:

— Державу, как мне нынче Евгений Алексеевич сказал, будут защищать те же люди, но за Ваш счет. Потому как больше — некому. В министерство внутренних дел перевели только секретариат, прочим же предложили перевод с понижением в чине. Вы частично правы, тут почти четверть списочной численности, да еще человек сто просто пока не приехали в Россию. А ведь это — лучшие! Вот тут еще один список, семьдесят два человека — имён нет, лишь рабочие псевдонимы: те, кого вы в свое время так метко окрестили "нелегалами". Кабинет вообще отказался финансы выделять на эти, как сказали, "мертвые души". Подробнее, извините, не могу — тут лишь потребные суммы… если возможно, конечно.

— Суммы — найдем, насчет подробностей — дело понятное… Непонятно все же, почему охранку отменили. Предатели?

— Да какие предатели? Не любят господа ка-де-ты, — он произнёс это слово по слогам, чеканя каждый звук, — и октябристы жандармов, грешков на них изрядно. Вот и решили нас за прошлые свои страхи "наказать". Меня-то ладно, много ли старику надо, а людей — обидели. Сильно обидели.

— Вячеслав Константинович, тут ведь вот какое дело… Работы всем этим офицерам хватит, но, боюсь, Евгений Алексеевич не справится со всеми. Вы, как ни крути, полный генерал, а Евгений Алексеевич ротмистром в отставку вышел. До подполковника-то он успел в вашем ведомстве за это время дослужиться?

Фон Плеве засмеялся от души:

— Обижаете его, Александр Владимирович, Евгений Алексеевич уж полгода как полковником жалован.

— Вот, полковник, кстати — поздравляю, Евгений Алексеевич. Но если его службу так увеличить, то, боюсь, не справится: управлять такой структурой он ещё ни чином, не опытом не вышел. Так что давайте-ка Вы пока работу свою некоторое время продолжите исполнять, и преемника подготовите тем временем. Господин полковник, где бы нам свою Госбезопасность разместить, чтобы в глаза не бросалась?

Линоров сделал вид, что задумался, поднял взор к потолку, поизучал лепнину на бордюре…

— Губернские отделения лучше всего в службах безопасности заводов разместить. Только не везде они есть…

— Озадачим Антоневича, у него в планах ещё пара дюжин заводов.

— … а штаб, то есть главное отделение, думаю, в Москве определить. В правой кардегардии ремонт-то только начался, как раз можно наших строителей туда направить. Тут вот Константин Константинович удачно проектик составил: ежели внизу два подземных этажа сделать, то вся канцелярия там и поместится. А если и в правой такое же сделать да тоннель через Тверскую проложить, то архив тоже войдёт.

— Вы уж извините, — добавил Вячеслав Константинович, — что ответственность приходится на Вас переваливать, но нынешний министр внутренних дел Булыгин — в старейшинах дворца Разумовских… у него секретариат мало что не открыто документы в Лондон отправляет. Пришлось забрать все дела, что против англичан открыты, да и прочие поважнее… У себя хранить не могу — отыщут. Пока вот у Евгения Алексеевича пристроил…

Во дворце Разумовского был петербургский Английский клуб, весьма престижный среди столичной знати. Престижно было среди столичной знати числиться британским агентом, мать их так! Фон Плеве с изъятием дел, конечно, подставился… но по-другому нельзя было, тут он прав. Ладно, мой бизнес процветает пока процветает защищающая меня страна, так что отстегнуть мелкую копеечку на защиту уже самой России — дело святое.

— Да, кстати — оторвал меня от обдумывания этой идеи Линоров, — госпожа Суворова просила вас нынче же, по возможности, заехать к ней в институт. Мария Петровна, насколько я знаю, уже там. Вот тут список, она просила подготовить, для обсуждения с Вами А я, с Вашего позволения, останусь с Вячеславом Константиновичем.

Ольга Александровна действительно сумела меня поразить. К тому, что Машка со стеклом чудеса творит, я уже привык — но вот химия у меня, несмотря на более чем тесное знакомство с "величайшим химиком современности", вызывала какой-то суеверный ужас. Скорее всего тем, что "химия" эта творилась не в пробирках и спиртовках, как в школе и институте, а в огромных, напоминающих инопланетные звездолёты, реакторах. А даже если и не в огромных, то всё равно напоминающих…

Домой в Царицын из Керчи мы вернулись в десять утра. В одиннадцать я беседовал с "безопасниками" в "гостевой квартире": под эти квартиры теперь были выделены два верхних этажа в моем подъезде, благо первые их жители разъехались по всей России. Ну а в час я уже появился в химическом институте, царстве Ольги Александровны. Там же и пообедал, поскольку столовую института Суворова устроила неплохую — на зависть столичным ресторанам. Там же и поужинал — и, если бы сама Ольга Александровна чуть ли не за уши оттащившая меня от рабочего стола, наверное и позавтракал бы.

Единственное, что я понял из объяснений Суворовой, это то, что рений у неё как-то превращался в органическую жидкость, страшно ядовитую, кстати. Потом молибденовая проволока в эту жидкость как-то макалась, а затем в вакууме при трёхстах градусах органика эта разлагалась и на проволочине появлялся микронный слой чистого рения. Даже сильно тоньше, чем микронный, но все равно сплошной — и тут же изготовленная приемной дочерью лампа очень хорошо это доказала.

Стекольная мастерская института была давно уже заточена именно "под Машку", хотя в основном все же занималась изготовлением химической посуды. Но лампу изготовить — для "дочки" было делом плевым, ровно как для увлекшегося радиоделом Степана рассчитать этой лампы конструкцию. Не для производства, понятно, а так, прикидочно — но пока мы со Стёпой измеряли режимы работы первенца, выпущенного в "старом форм-факторе" (то есть размером со "свечку"-миньон из моего прошлого будущего), Мария собирала уже новую лампу: усилительный пентод в колбе полутора сантиметров диаметром и длиной сантиметра в три. Старую она сделала уже дня три назад, а новую без моего "благословения" не начинала: брату она верила, но только как младшему брату.

Конечно, Стёпа эту лампу рассчитал уже давно — для чисто рениевого катода, и куча готовых заготовок (включая нужные стеклянные трубочки и контактные площадки) были запасены заранее — но вот собрать из всего этого крошечную лампу "на коленке" могла только Маша. И брат ей люто завидовал — по доброму, конечно — что очень стимулировало его обучение. Он ещё в четырнадцать бегал на лекции в Царицынский институт, причем математику "брал" на втором курсе, и даже сделал несколько очень полезных изобретений. Но старшая сестра была для него на недосягаемой высоте: она успела не только получить от бывшего царя последний выданный домом Романовых орден, но и первый орден от нового правительства: Игнатьев, узнав о том, что радиостанции сделаны в значительной степени благодаря работе этой девочки, наградил ее "Владимиром". Не по статусу ("Станислава" у Машки не было), но Игнатьев сказал, что "за военные заслуги награждаем, ну не "Георгия" же девушке твоей давать…"

Ольга Александровна оторвала нас со Стёпой от важнейшего дела: мы сидели и медитировали на печку, в которой производился отжиг поглощенных стеклом новой лампы газов. Спасибо доброй женщине: процесс вообще-то занимал сутки…

За это вечером Стёпа на меня очень обиделся: оказалось, что я просто забыл ему рассказать о приезде к нам в гости Сэма Клеменса. Маша, тоже поначалу решившая обидеться, перед уходом в спальню все же подошла и меня успокоила:

— Марк Твен всё равно никуда не уехал, завтра утром познакомимся. Если бы ты сказал, то я бы волноваться стала, лампу бы плохо сделала. А лампа — она важнее Марка Твена. Потому что она — первая.

Спал я спокойно. И проснулся, пребывая в добродушном довольстве жизнью — ровно до тех пор, пока в окно не выглянул. Оказалось, что далеко не все разделяют Машкин взгляд на жизненные приоритеты: напротив дома стояла нехилая такая толпа народу, а над толпой даже развевался транспарант с надписью "Жители Царицына горячо приветствуют Марка Твена на своей земле". Хамьё, вот что я скажу: земля-то вокруг была исключительно моя, родовое, можно сказать, поместье. Ну ладно бы дети собрались, так ведь вполне себе взрослых людей в этой толпе было большинство, причем большинство, радостно вытаптывающее расположенный напротив нашего дома сквер…

Камилла, вставшая у окна рядом, с тоской произнесла:

— Ну вот, теперь кусты в сквере придется заново сажать. Ты бы Кузьке сказал — пусть порядок наведет.

Кузька уже года три состоял в должности "коменданта" рабочего городка, но вот какой-нибудь полиции в его распоряжении не было…

— И обрати внимание, — продолжила жена. — Из городка никого тут нету. Все на работе, делами заняты — а собрались только бездельники из города. Интересно, если бы они пошли поля в каком поместье вытаптывать, что бы с ними хозяин сделал? Так ведь не пойдут — а к нам, так всей толпой так и прутся… ты бы распорядился, чтобы сделали как у Гаврилова.

— Ты собиралась Сэму экскурсию устроить… какая ожидается программа? Я просто заранее интересуюсь, чтобы чего-нибудь интересного не пропустить. И что там у Гаврилова? Я этот момент тоже как-то упустил.

— Интересного ты ничего не пропустишь. После завтрака мы отбываем в Епифань, на, как ты говоришь, автобусную экскурсию. Едут я, мистер Клеменс, Лена-переводчица, Оля Мельникова…

— Оля — это кто?

— Дочка Михаила Федоровича. Она у Леры Федоровой в издательстве работает, редактировала переводы Марка Твена как раз. Девочка хорошая, Лера за нее попросила. Ну и сама Лера, конечно. А у Гаврилова — он весь рабочий городок забором обнес, и теперь внутрь кроме как рабочие и их семьи входить не могут. Прошлой зимой нищих в Калугу набежало как бы не больше чем в Москву, пару раз магазины, говорят, грабили… а в Епифань мы поедем через Камышин, Саратов и Ставрополь — Сэм как раз попросил ему наши городки показать. Мне все равно нужно в Ставрополь заехать, там на автозаводе дозаторы для Епифаньского завода забрать.

Хм, забавно. Хотя уже два года царь в стране не правит, дворянское собрание не только не загнулось, но и увеличило свое влияние. Однако за "девочку Олю" просит не предводитель, а промышляющая тяжким издательским трудом Валерия Ромуальдовна — потому что госпожа Фёдорова "самому Волкову заказы исполняет". И не "издатель Фёдорова" гордится, что у нее дочь предводителя работает, а предводитель гордится тем, что его дочь — редактор у Леры…

Как там в "Жизни на Миссисипи" было? "Заткнитесь все, я на самой "Принцессе" парикмахером работаю"? Сэм Клеменс жизнь познал в мельчайших деталях.

Проводив после завтрака путешественников (на что ушло почти полных два часа — и не по вине писателя или моей жены), я заехал в "комендатуру" к Кузьке. Несмотря на "сытую жизню", как он сам обрисовал своё текущее положение, он оставался таким же тощим и таким же шустрым — и имя он, в отличие от "прошлого раза", менять на "благородное" не стал: "один я Кузька, им и останусь". Впрочем, на его должности не зажируешь особо, одних дворников у него в "хозяйстве" было больше сотни. В конторе у него было, как всегда, людно и шумно, а в "кабинете" коменданта я застал только Кузькиных племянников.

— Школу прогуливаете?

— Нет, дядечка Александр Владимирыч, нас дядя отпросил — помогаем ему вот. Нынче же расчёт за начало месяца, мы ему вот в расчёты и помогаем теперь. В школе о том знают, учитель по арифметике наоборот хвалит…

— Ну если хвалит, тогда ладно… а дядька-то где?

— Да сейчас уж и придет…

Дверь распахнулась и в кабинет действительно ввалился Кузька, весь красный и полный идиоматических выражений.

— Добрый день!

— И вам здравствуйте, Ляксандр Владимирыч. Вы уж звиняйте, эта татарва иных слов не понимает, приходится лаяться, грех на душу брать… А хорошо, что Вы зашли: господин Луховицкий, я слыхал, военным машину делает, снег с дорог сгребать — так я как раз попросить две таких машины собирался.

— А зачем две?

— Так вдруг одна сломается…

— Бумагу пиши, подумаем. Снег убирать — это хорошо, но машина денег стоит… а мне перед Марией Иннокентьевной как без бумаг отчитываться?

— Щяз, мальчишкам скажу…

— Сам пиши, а то не приму! — Кузька читать и писать умел, но не очень грамотно, так что я старался его стимулировать. — А зашёл я по делу: ты знаешь, что за забор Гаврилов в Калуге вокруг городка поставил?

— Так это… знаю. Говорят, что точь-в-точь как Воронеже. Только, говорят, в Калуге забор вышел красный, а вот в Воронеже — он желтый. Ну, кирпич у них такой, желтый весь… Красиво получилось — ну чисто Кремль Нижегородский. В Калуге-то я не знаю, не видел, а вот в Воронеже — душа радуется глядя.

— А почему у нас забора нет? Утром вон весь сквер бездельники из Царицына вытоптали.

— Дых это… я уж Дмитрия Петровича просил, а он не разрешает. Вид, говорит, испортится. Железный, говорит, ставить надо — а у меня на железный-то этого, финансиванья, вот, нету! Мария Иннокентьевна и смотреть, какой забор Иван Федорович нарисовал, тоже не стала, а ведь он старался сильно, очень красиво нарисовал. Говорит, пусть серебряный забор придумывает, быстрее его выстоят. А я думаю, что серебряный, конечно, красиво будет, но попрут его…

— Иван Федорович?

— Господин Кочетков, он нынче Дмитрий Петровича замещает. Вы уж тогда скажите Марии Иннокентьевне, пусть финанса даст, деньгами только, а то ведь до зимы забор-то не поставим.

— Ладно, так договоримся: ты мне то, что Кочетков начертил, домой принеси к обеду, а я насчет "финанса" распоряжусь…

Заинтересовавшись забором, о котором все, кроме меня, были в курсе, я обратился к самому сведущему человеку в городе.

— Так Мешков запретил из кирпича ограду городить, велел из железа делать, как бы для парка. Только велел три сажени высотой ставить — поделилась информацией Дарья.

— Ну и где он?

— Да будто не знаете! В Уругвае, он же к этому, Виктору, как его… Суньесу, поехал, вместе с Константин Константинычем, Вы же их сами и послали.

— Да не Мешков, забор где?

— Так нету забора. Откуда бы ему взяться-то? Мария Иннокентьевна денег на стройку не дает, а что рабочие собрали, того на железный не хватает…

— Дарья, ты мне объясни вот что: зачем вообще этот забор нужен? Я понимаю — вокруг заводов, а городок-то зачем огораживать?

— Так ясно зачем.

— Ну и говори, — мне пришлось Дарью снова дернуть. Я было подумал, что она размышляет над ответом, но ей и в самом деле это было "ясно". Ей, но не мне.

— Так люди зажиточно зажили, вот лихой народец и повадился. Летом-то дворники чужих отмечают, не дают озоровать, а в зиму, как христорадников набежит — поди, узнай кто грабитель какой, а кто по корочки пришел. Опять же, в уезде-то все знают, а если кто далече прослышит, что в городке яйца по семь копеек дюжина и хлебушек по копейке, так в городок и спешит. А как прознает, что только за копейки заводские торговля, так и кричать начинают, драться — в зиму-то ту, почитай, половина царицынской полиции в городке и жила.

— Понятно… и сколько на забор денег потребуется? — это я уже так, в пространство спросил. Но Дарья неожиданно ответила:

— В заводах-то по рублю с носа собирали, уже двадцать семь тысяч набрали. А нужно — если мосты не ставить — семьдесят шесть. Потому как столбы решили сами ставить, забесплатно. Васька-то от себя и Оли целую тыщщу, говорят, выделить хотели, но комитет не взял: Оленьке-то сейчас деньги ой как пригодятся!

— А ты тоже деньги на забор давала?

— А я что, не тут живу? Денег у меня много, оставить некому будет, а с собой их не унести всяко… пусть и мои рублики городок охранят немного.

— Спасибо, Дарья. Но давай так договоримся: ты тут всё знаешь, да и всех тоже, похоже, знаешь, так что если что-то важное без меня сделать не получается, то ты мне сразу же и говори. А что там у Оли-то?

Оля уже три года как Никаноровой стала: совместная работа и совместная ругань до добра не доводят. Первой их девочке было уже два года, забавная такая девица получилась. Больше всего морковку любила: как увидит, сразу хватает и, пока до ботвы не сточит, ни на что больше не отвлекалась. Народ шутил, что "растет фрезеровщица, что обеих родителей за пояс заткнет". Но вроде Василий ни о каких проблемах мне не говорил…

— Так Александр Александрович сказал, что двойня у Оленьки будет нынче. А тут и кормилицу надо будет, и прислугу какую — денег страсть уйдет. А народ его в Думу выбирать собрался, а ежели он денег отдаст, то до ценза к выборам не успеет заработать.

Имущественный ценз для депутатов временная Дума все же утвердила. Вроде бы невысокий: плати себе сто рублей квартирного налога в год и избирайся. Но в городках моих налог не собирался. Альтернативой было "внесение депутатского залога", десять тысяч рублей. Ну дети, честное слово: Васе я бы и сто тысяч дал даже не спрашивая на что. Но "народ" думал иными категориями…

Забор поставили за три недели. Красивый, чем-то мне напомнил забор вокруг Московского университета — "моего" университета. Окружал он обе части жилого городка, разделенного Астраханским трактом, а через тракт были перекинуты четыре моста на манер железнодорожных. Временных: Кочетков пообещал за зиму (пока по тракту движения нет) выстроить подземные переходы и даже парочку автомобильных переездов.

Поскольку дел у меня особых не было, на волне народного энтузиазма удалось "вспомнить молодость" и сварить десяток заборных секций. И — даже удостоиться похвалы от заводских сварщиков.

Глава 35

Камилла вернулась из Епифани, как и обещала, в конце октября. Я же потратил прошедший месяц не столько на строительство забора, сколько на изучение разных документов. В основном скучных, финансовых.

Несколько лет я упорно старался "подружиться" с Ильёй Архангельским, используя если не дружбу, то хотя бы тесное знакомство Камиллы с Еленой Андреевной. Не получилось, да и сама Елена Андреевна в этой жизни не стала исследователем электронных ламп. Однако у бывшей княжны Белосельской сложились тесные отношения с Машкой: госпожа Архангельская увлеклась изготовлением фигурок из стекла и довольно много времени проводила в стекольной мастерской. Ну и как-то в разговоре на общие темы она мельком упомянула, что дядя её вроде как собирается продать свои заводы.

Эта новость меня не очень удивила, все же раньше князю удавалось получать с заводов прибыль главным образом от казённых заказов на рельсы (продаваемых втрое дороже, чем у конкурентов). Теперь же французы и бельгийцы, удовлетворявшиеся всего стопроцентной прибылью, сделали бизнес князя совсем уже убыточным — и было решено, что не воспользоваться случаем грешно: пока "публичной оферты" о продаже нет, с Константином Эсперовичем можно договориться о действительно взаимовыгодных условиях.

Внешне дела на Катавских заводах выглядели не такими уж и плохими, но князь заводы действительно хотел продать из-за убытков (что подтвердил проведенный Водяниновым аудит). Так что я разбирался в том, во сколько встанет модернизация заводов, без которой покупать их бессмысленно. Ну а чтобы не сойти с ума, пересчитывая огромные "простыни" вариантов модернизации, заодно прикидывал, где взять на это денег. Много денег: убытки заводов объяснялись тем, что рудник для металлических заводов Юрюзани и Катав-Ивановска находился в двадцати верстах от первого и сорока — от последнего, а доставка руды на заводы обеспечивалась гужевым транспортом. Железная дорого до Юрюзани никак не получалась, перепад высот был слишком велик, но на двадцать вёрст можно сразу карьерными самосвалами возить. А как насчет сорока?

И я считал: сколько потребуется бензина, сколько стоит его туда привезти, сколько того, сколько чего…

Катавские заводы — вместе с рудниками и окружающими территориями — у князя я выкупил. Получится производство сделать выгодными или нет — неважно: мне достался рудник, где добывалось сырье для огнеупоров. А у меня и без "наследия" Константина Эсперовича металлургических заводов было уже пять.

Сэм Клеменс закончил свое "путешествие по России" на пару недель позже Камиллы: в сопровождении "пишущей братии" в лице Леры Фёдоровой и Ольги Мельниковой от прокатился до Новгорода, посетив два десятка рабочих городков. Боюсь, что у писателя сложилось несколько превратное впечатление о "суровой российской действительности", поскольку Россию вне этих поселений он видел разве что из окна автобуса. Отечественные интеллигентки даже деревенскую жизнь демонстрировали ему на примере моих колхозов. Ладно, пусть хоть кто-то напишет, что "в России все хорошо".

По окончании этой "экскурсии" мы проводили Сэма домой. До самой Филадельфии, на "Тортилле". Все же погода в Царицыне зимой довольно противная, и мы решили "подышать морским воздухом". Да и дела кое-какие были в тех краях…

Сэм Клеменс был действительно кумиром определённой части американцев: первая статья из цикла "Путешествие по России" была опубликована уже двадцать седьмого ноября, на следующий день после его возвращения в США. Ну а мы с женой о ней узнали только двадцать девятого, потому что высадив Марка Твена в Филадельфии, едва успев дозаправиться, отправились в Новый Орлеан, на праздник.

Праздник устраивал Генри, по случаю прибытия первого танкера из Африки. То есть вообще-то нигерийскую нефть он уже привозил, поставив на какой-то пароход кучу железнодорожных цистерн. Но танкер, да еще на три тысячи тонн — это ведь новое слово даже не в нефтедобыче, а в торговых коммуникациях в принципе. А американцы любят устраивать праздники по всяким поводам…

— Добрый день, Генри! — поприветствовал я Роджерса, встречающего нас у трапа. — Надеюсь, ты всё подготовил?

— Если бы я не подумал, что ты спрашиваешь о празднике, то обиделся бы — ответил он, вручая Камилле большущий букет роз. — Конечно всё готово, только вас и ждут. Танкер вторые сутки болтается в Заливе… Сегодня празднуем, а завтра с утра отплываем в Порт-Артур. Погрузка назначена на завтрашнюю ночь, всё уже приготовлено…

— Надеюсь, твои люди не переборщили с салютами, все же танкер — это не круизный лайнер.

— Они не дураки. Ты знаешь, дураки у меня не задерживаются. Салюта вообще не будет, только иллюминация. Ну и парад, естественно. Должен сказать, что вся нефть с танкера не окупит затрат на праздник, но ты оказался прав: после того, как было о нём объявлено, никто из городского комитета и не заикнулся о том, что береговые танки испортят вид на реку. Правда они все равно не поняли, почему эти танки размером больше, чем их мэрия, — хихикнул Генри.

— Им это еще предстоит, "Marigold" придет уже в марте.

— Алекс, скажи мне честно: кто придумал называть супертанкеры именами цветов?

— Он честно не скажет, — вмешалась Камилла, — мой муж никогда не ябедничает на жену. А если танкер выглядит как ноготки, то почему бы его так и не назвать?

— Танкер? Как ноготки?

— Конечно. Он же точно такого цвета! Ну не весь, но полоса-то на трубе точно ноготкового цвета.

— А как будет называться следующий танкер? — с подозрение в голосе поинтересовался Генри. — Настурция?

— "Cornflover". Василёк. Видите ли, Генри, я сейчас только придумываю разные новые краски для морских судов, и сказать, как будут называться все танкеры, я не смогу. Но вот для первых трёх имена уже есть, третий будет "Пионом". А если Вам нравится имя "Настурция", то можно следующий так назвать…

— Я предпочитаю… впрочем, Вы правы, все цветы красивы. Я просто подумал… У американских моряков есть предубеждение против судов, называемых именами цветов — но тут-то будут русские экипажи. Алекс, ты сказал, в марте?

Праздник был, конечно, красивым: улицы, украшенные гирляндами разноцветных лампочек, выглядели сказочно. И толпы весёлого народа на улицах — такого веселья в отечественных городах я не видел. Впрочем, в столице Марди Гра в Америке народ умел веселиться лучше, чем работать — по крайней мере Генри высказал такое мнение:

— Ты не поверишь, всех рабочих на нефтезавод пришлось привозить из Айовы и Колорадо. Ладно бы специалистов, так даже грузчиков. Зато веселиться и пить за чужой счет орлеанцы — первые. Ничего, и они работать научатся…

Насчёт научатся — это я проверить не успел, на рассвете следующего дня "Тортилла" рванула в Порт-Артур. Не тот, который в Жёлтом море, а который в штате Техас. Небольшой такой городок, в который нефть стекалась со всего Карибского моря. Правда пока эту нефть всё ещё в основном возили на обычных пароходах в бочках — но уже и первые, хотя и небольшие, танкеры стали захаживать в самый большой (в ближайшем будущем) нефтяной порт Америки. И заход "плавучей цистерны с мазутом" никакого ажиотажа не вызвал.

Впрочем, мне он был и не нужен. Ну, зашёл кораблик в порт, пришвартовался, ночью закачал почти тысячу тонн мазута — и спокойно отплыл куда-то по своим делам. И никому дела не было до того, что за время заправки на судно еще какие-то ящики погрузили. О том, что в этих ящиках было, знал Генри, еще четыре человека из его компании — и я, конечно. А нынешний экипаж "Тортиллы", состоящий, кроме капитана и старпома, из специалистов Линорова, знал лишь то, что ящики эти надо очень тщательно охранять. Любой ценой.

Ящики были непростые.

Ильяс Гусейнов — инженер из Баку, занимающийся хромовыми рудниками в Турции, рассказал мне довольно интересную историю. О том, как в Багдаде (тоже в Османской империи) он встретился с племянником нынешнего шейха Кувейта Ахмедом. Который заодно был и сыном прошлого шейха — Мохаммеда, которого нынешний убил, расчищая себе путь к трону.

Нравы в Кувейте были простые, дети Мохаммеда были вырезаны — но Ахмед во время переворота оказался в Османской империи, и там его не достали. О том, что дядя убил отца по наущению англичан, он был прекрасно осведомлён — и в беседе сообщил, какая сумма потребуется для возврата власти истинному наследнику: пять миллионов фунтов золотом.

Мне идея насчет "помощи угнетённому монарху" в принципе понравилась: не одной Нигерией сможет прирасти российская нефтянка. Да и денежка вроде как называлась подъемная…

В Азии народ предпочитал металлические деньги: в Китае и Корее русская торговля велась почти исключительно за серебро. Шейхи, видимо, привыкли к более роскошной жизни — и по моей просьбе Генри собрал нужную сумму в золотой монете. Двадцать пять миллионов долларов, которые и были погружены на "Тортиллу" в Порт-Артуре.

Конечно, я не стал вдаваться в подробности. Роджерс, судя по всему, остался в убеждении, что золото нужно для очередной махинации в Китае или Маньчжурии — ну а поскольку ему эти "телодвижения" обеспечивали заказов даже прямо сейчас на полтораста миллионов, просьбу мою он выполнил.

Сорок тонн золота — это немного, вместе с ящиками — около трех кубометров. Так что много места в секретном подвале института Ольги Александровны они не заняли. А уверенность в том, что "в случае чего" всегда есть место, откуда можно взять полсотни миллионов рублей — штука полезная. Как и хорошие отношения с британцами: секретные службы всегда стараются хорошо относиться к тем, кто "помогает им разоблачать шпионов". Фред Милнер — исполнительный директор весьма солидной британской компании — не преминул сообщить куда следует о том, что в подведомственной стране зреет заговор против законного, британцами посаженного правительства.

Евгений Алексеевич, выслушав от меня рассказ про угнетённого шейха, в лицо Ильясу смеяться не стал конечно: он с ним даже не встречался. Конечно, существовала, как говорила преподавательница матанализа в институте, "положительная, отличная от нуля вероятность" того, что настоящий сын Мохаммеда как-то смог задержаться на этом свете — собственно поэтому я звонкой монетой и постарался разжиться. Но предчувствия меня не обманули, и уже через месяц Линоров довольно подробно мог изложить биографию встреченного Ильясом "третьего баронета" и британского разведчика, отслеживающего антибританские настроения в Османской империи. А британская компания, стоящая на страже британских же интересов во всяких жарких странах, с большей вероятностью может получить королевскую поддержку при освоении богатств этих жарких стран…

Впрочем, пока хватало и Нигерии: с января в Керчь стал во всё больших количествах поступать уголь и руда из Австралии, а с марта керченская верфь начала спускать ежемесячно по два огромных танкера. По программе их нужно было построить шестьдесят штук: сорок для Генри, а остальные — мне. Но это было программой на три года, так что верфь успевала строить и балкеры.

Альфред Ярроу с радостью принял заказ на сто двадцать машин и не насторожился тем, что по контракту мне передавалась и лицензия на эти же двигатели — это было обычной практикой. Фирма у него была большая, народу — в особенности после получения такого заказа — работало много, поэтому и некоторая "текучка кадров" воспринималась им как явление естественное. И, конечно же, его совершенно не интересовала судьбы инженеров (и тем более — простых рабочих), по каким-то там причинам решивших уволиться.

А Лесли Пембер и Томас Хорсли инженерами были неплохими, по крайней мере считать они умели хорошо. До них дошло, что двенадцать тысяч рублей годового оклада на двадцать процентов больше тысячи фунтов, получаемых ранее, а премия в пять тысяч фунтов — если "всё будет сделано" — более чем вероятна, и два уважаемых джентльмена сменили шанс переезда на шотландские задворки (куда Ярроу начал перемещать свои заводы) реальному переезду в далёкую Сибирь. Тем более, что на фотографиях (цветных!) в юбилейном альбоме "Пять лет Комсомольску" город выглядел очень по-европейски…

Комсомольск на самом деле "европейским городом" не был: не было в Европе пока городов, где рабочие трущобы отсутствовали как класс. В город рабочие приезжали исключительно по контрактам, а самостоятельным переселенцам доступ туда был закрыт: частная собственность. Близость Китая полностью решала проблему со строителями, причем со строителями недорогими — и поэтому тут не было незамощённых камнем улиц и тротуаров, а огромная городская электростанция обеспечивала и уличное освещение. Весьма необычное: Машка еще перед отъездом на учебу в Москву сделала, наконец, натриевую лампу, и теперь вечерами в Комсомольске улицы заливал странный оранжевый свет.

Дважды в месяц в городе случался праздник: на воду спускался очередной балкер. Судостроительный тут был поменьше чем в Керчи, всего на десять стапелей, и пока что корабли выходили в плаванье с британскими машинами, но два английских инженера и человек тридцать соплеменных рабочих давали надежду, что через год некоторые суда пойдут уже с машинами отечественными. Через два-три Альфреду Ярроу придётся кусать себе локти: машинный цех судостроительного уже насчитывал четыреста отечественных рабочих и трех инженеров, активно перенимающих зарубежный опыт.

Николай Ильич Курапов сюда и переехал. Как он сказал, окончательно:

— Саша, скажу без лести: ты подарил мне восемь самых интересных лет в моей жизни. Но восемьдесят — это не тридцать, и ездить тяжело, и голова уже не так хорошо варит. Так что, если ты не возражаешь, я отпущенный мне Господом срок поживу тут, глядя, как возникает в бетоне и стали мой последний проект.

Дом я ему выстроил трехэтажный, с большим "фонарём" на крыше, откуда открывался вид на строящийся порт Комсомольска. Порт, предназначенный для приема пятнадцати миллионов тонн грузов за полугодовую навигацию…

Осенью заработал Липецкий завод судовых машин — разве что судам его машины почти не доставались. В ходе "пусконаладочных работ", продолжавшихся без малого девять месяцев, было изготовлено три десятка тысячесильных моторов, и один в две тысячи сил — но все они были использованы для совершенно сухопутного транспорта. Для железной дороги до Старого Оскола пришлось самому делать и локомотивы: даже у американцев не было нужных паровозов. Локомотивы там же, на моторном заводе, и изготовили: двенадцать двухсекционных и один "неразборный", по две тысячи лошадиных сил. Но по дороге пока катались только двухсекционные: я посоветовал сделать гидротрансмиссию, но не учёл передаваемую на колеса мощность. В результате шестиосная секция на тысячу сил бегала по рельсам нормально, а вот такая же с двухтысячесильным мотором просто сгорела: масло в трансмиссии перегрелось, гидротрансформатор взорвался… Потушили локомотив довольно быстро, и заводские инженеры (благо, среди профессионалов жертв по счастливой случайности не оказалось) сказали, что даже мотор удастся починить — но локомотив предстояло проектировать заново.

Сама дорога получилась замечательная. Поезда (правда, пассажирские) действительно ходили со скоростью сто двадцать километров в час. Оба — и утренний поезд, и вечерний. А вот четыре пары грузовых эшелонов ходили со скоростью около восьмидесяти, причем двадцативагонными составами — больше локомотивы не тянули. Правда вагоны были большими, по пятьдесят тонн. Эшелоны перевозили четыре тысячи тонн угля в сутки на новенький металлургический завод, а пара пассажирских поездов — еще и пару сотен этих самых пассажиров. В этом году дорога "продолжилась", сразу с обеих концов — на Таганрог и Воронеж — тогда ожидался прирост перевозок, но пока народ большей частью проходил обучение. Как рабочие, так и окружающее население: несмотря на сплошные заборы вдоль путей очень много народа пока норовило перебегать пути перед поездом и к лету уже пятеро бегунов отправились в Страну Вечной Охоты.

Но потихоньку и рабочие осваивали электрическую сигнализацию, и окружающий люд начал понимать, что закрытый шлагбаум означает, что перебегать категорически не рекомендуется. Причем не трижды в сутки, а всегда: когда дорога дотянется до Воронежа, то будет выгодно на металлургический завод из Австралии таскать не только уголь, но и руду — и в "предвкушении" этого славного события на заводе началось строительство еще четырех больших домен, а рядом с ними — конвертерного цеха и рельсопрокатного завода.

А в начале ноября Камилла отравилась. Не только она: в Епифани "хлопнул" реактор, на котором изготавливался капролактам. Откачать не смогли всего человек десять (в число которых жена, к счастью, не попала), а в больницы потребовалось отправить меньше сотни. Но Камилле приспичило лечиться дома, в Царицыне — и никто из врачей не посмел возразить жене фактического владельца. По дороге, исходя из принципа "беда не приходит одна", сломался ее фирменный автобус, и когда Камиллу привезли в ближайшую больницу, она успела совсем замёрзнуть и подхватить вдобавок ещё и сильное воспаление легких.

По счастью, эта ближайшая больница оказалась в Тамбове — как раз та, которую я недавно и выстроил — и врачи в ней оказались далеко не из худших. Они, конечно, делали что могли… но шансов у них не было ни малейших. Разве что удалось им продержать Камиллу до моего приезда.

Давным-давно, еще в прошлой жизни, просроченные таблетки тетрациклина спасли меня. А теперь уже я, сидя в соседней с женой палате, молился, чтобы и в этот раз древнее лекарство из будущего не протухло окончательно. В тот-то раз сработало — но очень жаль, что я не мог эту надежду передать Камилле. Она приказала позвать священника для исповеди, и я, хотя точно знал о том, что жена в бога не верит, возразить не смог.

Лишний раз убедился в том, что народ ценит доброту, если доброта эта проявляется в уничтожении каких-то посторонних гадов: исповедовать Камиллу пришел тамбовский архиерей. Не знаю, о чём он с ней говорил почти что час, но выйдя, он подошел ко мне и дал очень "полезный совет":

— Не печальтесь, сын мой. Ваша супруга попадет в рай — в том нет сомнений. Вы можете зайти, попрощаться с ней…

Камилла лежала, полуприкрыв глаза. Но меня заметила, и очень слабым, прерывающимся голосом постаралась меня успокоить:

— Саша, наверное, все же рай существует. Ты не волнуйся, там мне будет хорошо…

— Не будет тебе там хорошо, — больше по привычке возразил я. Мне очень не нравилось, как Ккамилла выглядит, а еще больше не нравилось ее настроение: похоже, что жена моя "смирилась с неизбежным". И, хотя лицо её было в красных пятнах, а по лбу буквально струился пот, попадая в глаза, в этих самых глазах я увидел покорность судьбе. Такое же, как у маленькой Оленьки много-много лет назад. Не знаю, работает ли еще лекарство, но по мне лекарство лишь помогает организму бороться. А Камиллин организм бороться уже не хотел.

— Не будет тебе в раю хорошо, — снова повторил я, — там лаборатории химической нет. И ты так и не сможешь синтезировать метилметакрилат, а я теперь уже никогда не узнаю, что же это такое…

— Я уже синтезировала. Белый порошок получается, без запаха и вкуса. Ни в чём не растворяется толком, на нить тоже не годится, выходит очень непрочная. А если толстую делать, то и ломкая. Хотя красивая, прозрачная, как вода…

— Камилла, его не в нить вытягивать надо, а в листы раскатывать! Получатся листы как стеклянные, только небьющиеся — я, наконец, вспомнил, к чему это химическое название относилось. — Только мне этого стекла органического потребуется очень много…

— А тебе зачем?

Домой мы вернулись в декабре, за пару недель до Рождества. Ястребцев категорически порекомендовал жене временно поменять климатический пояс, и мы отправились в Уругвай — захватив и Александра Александровича. Поначалу думали на Кубу плыть, но влажный, "банный" климат — это не то, что требуется человеку после сильнейшей пневмонии.

Глава 36

Лиза чувствовала себя очень неважно — и это ещё мягко сказано. Хотя, будь на ее месте другая девушка, неизвестно, как бы она себя чувствовала и чувствовала бы себя вообще.

А Лиза все же держалась — хотя бы потому, что готовили её довольно долго и очень, очень качественно. И, тем не менее, держаться ей помогало лишь то, что Евгений Алексеевич сообщил о необходимости лично сделать доклад о случившемся Самому…

Нечасто юным девам доводится пристрелить напавшего на неё грабителя, очень нечасто. Настолько нечасто, что даже в полиции такого припомнить не смогли. Но сочли, что Лиза всё сделала абсолютно правильно, и даже похвалили — поудивлявшись тому, что девушке вообще удалось достать пистолет из сумочки и успеть нажать на курок. Конечно, им же не сказали, что до этого несчастливого дня Елизавета Афанасьевна пять дней в неделю уже четыре года подряд отстреливает в специально подготовленном тире по полсотни патронов…

Не принесло девушке успокоения и сообщение полицейского расследователя о том, что убиенный ею грабитель бежал с каторги, на которую попал за несколько убийств — но когда Евгений Алексеевич рассказал о злодеяниях татя поподробнее, мысль о том, что после такого и жить не стоит, постепенно угасла.

Впрочем, хотя рассказывать о случившемся не хотелось, но придётся. И по дороге от вокзала до указанного ей дома Лиза пыталась вспомнить все детали того неудачного вечера — внутренне наполняясь негодованием и неприязнью к человеку, желающего — очевидно из какого-то садистского удовольствия — посмаковать неприятные подробности…

Но, войдя в кабинет, Лиза изрядно удивилась: вместо ожидаемого "почтенного папаши" подруги за столом сидел очень даже нестарый — а скорее и вовсе молодой — человек.

— Меня ждет господин Волков, — неуверенно произнесла она, подумав, что нарвалась на секретаря или помощника владельца.

— Вы Лиза? — поинтересовался молодой человек, которому самому впору быть студентом, — Александр Волков — это я и есть. Присаживайтесь…

Но еще больше Лиза удивилась, когда Машин отец начал разговор о произошедшем. Нет, не так — она очень удивилась потом, когда разговор уже закончился и она снова начала прокручивать его в голове:

— Я слышал, что у вас произошла техническая поломка. К сожалению, качество продукции и в Европе не всегда на высоте… Но меня в связи с этим очень интересует один вопрос: сколько времени продолжалась стрельба по вашему мнению?

— Сколько времени?

— Да, я прошу Вас подойти к событию как инженер-исследователь. Вот вы нажали на курок и…

Вспоминая этот разговор, Лиза действительно поразилась: Машин отец действительно гений. Только гений в состоянии не только сам абстрагироваться от неважных деталей, но и заставить забыть о них других людей. А еще ведь он ухватил самую суть случайно возникшего процесса и буквально на лету, как бы играя, извлек из конструктивного недостатка новое изобретение. Мысли Лизы теперь сосредоточились именно на предложенной Волковым-старшим конструкции. Надо, конечно, ещё многое пересчитать аккуратно, даже провести некоторые исследования…

— И сделать это нужно обязательно в срок! — тихонько продекламировала Елизавета Афанасьевна, адресуя свою речь пустому коридору.

И пока Лиза дошла до двери, неудавшийся грабитель в её воспоминаниях успел превратиться в неопрятную лохматую тушку на обочине дороги — а вскоре и вовсе был вытеснен из ее мыслей строгими формулами предстоящих расчетов.

То, что "дочь наша" вышла замуж, было делом совершенно естественным, и даже, скорее, с нетерпением ожидаемым — правда нетерпеливо ожидала этого только Камилла. Она-то знала, что чувствует девушка в двадцать два года, которую никто замуж не берёт — а сама Машка вроде как и не расстраивалась особо. Но когда получила предложение руки и сердца — долго не раздумывала.

На самом деле она таких предложений получала по дюжине в неделю последние лет пять. В Царицыне и Саратове наверное не осталось ни одного холостого человека, кто не попытался бы к Машке посвататься. Что было понятным: девушка, тратящая на свои инженерные забавы миллионы в год, априори обладает невероятной красотой и привлекательностью для юных (и не очень) бездельников. Но ей повезло встретить молодого человека, который не знал, кто такая Мария Волкова (Линоров проверил — действительно не знал). Теперь её следовало бы называть Мария Новикова — однако ещё раз менять фамилию Машка отказалась.

А вот зятек мне попался очень интересный. Дочь наша встретила его на Воробьевых горах, по каким-то своим делам посетив новый Институт прикладной химии Московского университета. Нужного ей преподавателя пришлось подождать в коридоре — у того лекция только началась. И в коридоре, причем вызывающе сидящей на подоконнике, её и увидел новый преподаватель Андрей Николаевич. Выговор сделал — мол, негоже девушкам на подоконниках сидеть…

Маша в ответ пожаловалась на полное отсутствие всякого присутствия каких-либо изделий табуреточно-диванной промышленности в коридоре, свою горькую судьбинушку, вынуждающую ее полчаса ждать, пока не освободится профессор. Далее она продолжила ожидание в преподавательской, за чашкой чая — ну а затем уже у Новикова внезапно появилась куча дел в Технилище.

Нет, Машка вообще молодец! В институт она поступила под девичьей фамилией, и студенты в Маше Векшиной не узнали владельцу всемирно известной парижской компании "Кристалл Верре" и всероссийскую благотворительницу. Одевалась она довольно скромно (тут больше сказывалась привычка к удобной рабочей одежде), жила на квартире, снимаемой с тремя сокурсницами…

Где Линоров этих девиц откопал, я не в курсе. Знаю только, что княгиня Екатерина Владимировна Урусова возила всех студенток с квартиры в институт на собственном "Кадиллаке" специальной выделки. Машка знала, откуда у той подобный бронированный монстр, но княжна-то, как коренная москвичка, у себя дома жила. А вот то, что три другие студентки, "снимавшие квартиру" вместе с Марией, стреляли из пистолетов на уровне лучших жандармских или армейских офицеров, ей и знать не следовало…

О нашем с Марией Петровной родстве в институте знало человек шесть — из профессоров, активно привлекаемых для выездных курсов в Царицынском институте. А поскольку училась она как бы не лучше всех прочих студентов, то большинство преподавателей просто с пониманием относились к необходимости девушке зарабатывать на жизнь и учёбу: многие, если не большинство и студентов-мужчин регулярно работали на стороне.

После того, как дочь дважды пропустила "поездки на заработки", мы с Камиллой решили сами навестить "дитятко", и, ожидая её появления в "съёмной квартире" узнали от хихикающей Машкиной горничной Настасьи, что Машка даже специально порвала, а затем тщательно заштопала свою любимую блузку — насколько я помнил, в своё время "Барышню-крестьянку" она очень серьезно обсуждала и с Дарьей, и с Камиллой…

С приёмной матерью дочь разговаривала о чем-то часа полтора. Мне же от неё досталась лишь минутка внимания. Один вопрос:

— Саша, а ты мне придумаешь свадебное платье, чтоб как ни у кого было?

Через месяц Андрей Николаевич робко протянул Машке подарок: кольцо с довольно большим ярко-красным камнем. Специалистка по бижутерии тут же распознала, что в простенькой серебряной оправе явно не изделие "Кристалл Верре" имени её самой, и вся из себя застеснялась: мол, не может она принять такой дорогой подарок. Ага, дорогой… когда ей срочно потребовалась алмазная пыль для шлифовки чего-то там, она просто пошла в ближайший ювелирный и купила брошку с бриллиантами за девять тысяч.

Но Новиков принять подарок её уговорил, мотивируя тем, что цена не столь велика, потому что камень он сам и сделал. Еще во Франции, где обучался химии (причем, сколь ни удивительно, в музее: Парижском Музее Натуральной Истории) у профессора Августа Вернейля. Который уже лет восемь назад придумал, как делать искусственные рубины…

Андрей был не химиком, а инженером, участвовавшем в изготовлении очередной установки Вернейля. Толковым и умным — если кроме Политеха бегал доучиваться и в Музей. В университет его пригласили, чтобы он обучал студентов химическому машиностроению: все же Камилла, это безобразие финансировавшая, давно уже считала, что химик-пробирочник — устаревшая специальность. Хорошая должность, правда жалование — как у большинства университетских преподавателей — было не то, чтобы высоким. Поэтому Машка потребовала, чтобы никто её статус до свадьбы жениху не раскрыл.

Свадьба состоялась пятого июня, в субботу. Роль посаженного отца взял на себя Николай Петрович Женжурист: вроде и солидно, подполковник в отставке всё же — но и без выпендрёжа. Новиков был из семьи москвичей, родители — оба из потомственных дворян, но в городскую элиту не входили — так что дабы будущих родственников не смущать, мы никого из титулованных друзей и знакомых даже не позвали. Посажённой матерью была Дарья — и вполне заслуженно: сколько времени и сил она потратила на то, чтобы накормить-одеть-воспитать Векшиных!

Праздник же вообще был устроен "на квартире": вообще-то перед тем, как Мария стала студенткой института, на Гороховской был выкуплен почти новый особняк какого-то купца — обладавший тем преимуществом, что к флигелю примыкал каретный сарай на четыре машино-места. Из него и был изображён доходный дом для проживания небогатых студенток. Вдобавок никто не задавал вопросов, почему с девицами в одном доме проживает несколько отставных офицеров…

Платье я Машке, конечно, придумал. Даже нарисовал — спасибо старику Сильвестру, а Дарья его воплотила. Думаю, у меня не очень плохо получилось изобразить наряд "венгерской принцессы" Хёпберн на королевском балу, хотя помучиться мне пришлось изрядно, напрягая и память, и творческие способности. А вот Камилла порезвилась от души. Я-то, по простоте душевной, заодно нарисовал и ошейник, который был на актрисе, а Машка, естественно, тут же велела для себя такой сделать — на своей "фабрике зеркалец и бус". Но когда мастера требуемое изготовили, Камилла колье временно конфисковала, после чего ювелиры Хлебниковы срочно (и за очень срочные деньги) сделали "такое же, но без крыльев", зато с настоящими бриллиантами. Причем Камилла выдала украшение Машке уже когда та одевалась к венчанию.

Так что первые слова, которые молодожен услышал от своей супруги по выходе из церкви, повергли его в некоторое недоумение. Причём предназначались таковые не ему, а мне:

— Саша, я тебя убью! Но потом.

К моему счастью, свежеиспеченный супруг в камнях не очень разбирался — хотя все же изрядно смутился при появлении Машки в церкви: даже "парижские стекляшки", как презрительно зазывали продукцию завода те, у кого на нее не хватало денег, в таком количестве тянули на несколько тысяч рубликов. Что не очень вязалось с историями об отъездах на заработки. Его немного успокоило наличие брата — явно преуспевающего инженера. Хоть тут Степан обогнал сестру: начав учиться в Царицынском институте в четырнадцать, он уже два года как возглавлял "Завод электрических аппаратов" в Вязниках.

Еще Андрея — и даже в большей степени его родителей — удивила скромная квартирка. Но тут "сохранить интригу" помогла Катя Урусова. Услышав, как мать жениха поинтересовалась у одной из квартиранток, сколько же они платят за жилье, встряла в разговор:

— Да ничего они не платят. Это родственника моего дом, я попросила, чтобы он девушкам второй этаж за так выделил. Я-то только на втором курсе учусь, девушки мне помогают — а тут и до института недалеко, и, если поздно в лаборатории работаем, то и мне переночевать есть где в приличной компании…

А потом, тихонько подойдя, спросила уже у меня:

— Александр Владимирович, Маша сказала, что колье ей на фабрике делали из хрусталя. Вы не выкинули образец? Я бы выкупила. А то мне тоже когда-то замуж выходить, а на такие бриллианты у батюшки денег точно не хватит…

Отослал хитрую княжну к Камилле. Я то тут при чем? А за сообразительность ей такое и подарить не грех.

Однако сообразительностью блеснула не только княжна, я тоже — услышав как раз перед венчанием историю с кольцом — сообразил. Поскольку дочка все еще не хотела раскалываться, через неделю после свадьбы заказ на проектирование и изготовление "машин по принципу проф. Вернейля" получила лаборатория, в которой трудился Новиков — а я купил два участочка на Петербургском шоссе, почти сразу за Тверской заставой: в три десятины по правой стороне шоссе у некоего купца Джанумова и десятину на левой. Впрочем, левая десятина наполовину мне досталась ещё раньше: когда я выкупал кордегардии, то попросил продать мне их "у Тверской заставы", а одна — самая маленькая и убогая, как раз была за строящимся путепроводом. Сейчас я только выкупил две примыкающие дачи — радостно проданные мне хозяевами, уставшими от постоянного шума паровозов.

Про рубины я точно знал, что они используются в лазерах и часах. Сделать лазер я не мог — просто не знал, как тот устроен. А вот с часами история иная.

В Чухломе — большей частью стараниями Крылова — заработал завод навигационных приборов. К которым, среди прочего всего, относились и морские хронометры. Хронометров завод делал немного. В год планировалось (хотя ещё не выпускалось) делать их по пятьсот штук, а пока хорошо если раз в два дня один прибор изготавливался. Работа тонкая, людей долго обучать. И вот, в рамках обучения, рабочие принялись мастерить хронометры попроще — обычные ходики. Те же шестерни, анкеры, прочие колесики и оси. Но размер больше, а точность меньше — так что даже если на мастера-хронометровщика рабочий не потянет, то пусть продолжает делать детали для ходиков.

Чухломской завод точных приборов был первым в стране, приступивших к выпуску часов для народа. И когда он заработал, у меня уже возникла мысль заодно уж и прочие часы начать делать: будильники, или даже наручные часики. Но для часов было нужно иметь источник часовых камней — а рубины (даже синтетические) стоили дорого. В ходиках ставились гранаты — при поиске железной руды в нескольких верстах от поста Ольга было обнаружено вроде неплохое месторождение, но маленькое. Зато по краю состоящее на треть из граната. Не ювелирного — цвет какой-то буроватый, но очень твёрдого, и для дешёвых часов они подходили.

А вот для нормальных — требовались рубины. Так что Константин Константинович уже в начале июля приступил к строительству завода "Рубин", а напротив, через дорогу от завода, Дмитрий Петрович Мешков начал говорить новое слово в отечественной архитектуре…

Ещё весной он подошёл ко мне, и с очень печальным видом сообщил:

— Александр Владимирович, я посчитал ваш эскиз здания для университета, и должен вас огорчить: не получится такой дом выстроить.

— А почему? — я на самом деле не понимал затруднений Мешкова.

— Если строить такой дом из кирпича, то стена первого этажа получается толщиной больше чем в четыре метра. Даже если из бетона строить, то все равно выходит, что почти трёхметровые стены потребуются. Но из бетона тем более не получится: греется бетон при застывании, и на такой толщине могут возникнуть трещины…

— Я слышал, что в Америке дома по тридцать этажей давно уже строят…

— Вы про этот "небоскрёб" в Нью-Йорке? Да, там ещё один строят сейчас, чуть не вдвое выше. Но они-то строят на стальном каркасе!

— А вам кто мешает?

— Так это же стали-то сколько понадобится! И где нам столько взять? — Дмитрий Петрович вдруг смущённо на меня посмотрел — видимо вспомнил, что сейчас на моих заводах (включая завод в Анджу) выпускалось больше половины российской стали. — Я просто не знаю, как такие здания рассчитывать… и не знаю, кто знает.

— А вы с инженерами-мостостроителями поговорите, с корабелами. С Ливеровским, Берёзиным. С Крыловым, наконец — сам он вряд ли поможет, а специалиста порекомендует. А знаете что? Давайте пока этот проект, я университет имею в виду, отложим. А для начала предлагаю построить просто жилой дом. Вот примерно такой…

В моем "прошлом будущем" за Белорусским вокзалом стоял очень красивый дом. Десятиэтажный, если я не путаю, с красивыми башенками по краям. И с пустой крышей посередине. В детстве (в среднем школьном возрасте), когда первый раз услышал, что какие-то "сталинские высотки" так и не были достроены, я искренне считал, то речь как раз об этом доме и идет: ну очень гармонично на нем смотрелась бы по центру еще башенка этажей на пять, увенчанная традиционным "высотковским" шпилем.

— Но тут получается куда как меньше, всего пятнадцать этажей. Такой дом, думаю, можно и бетонный выстроить, и даже из кирпича…

— А вы постройте стальной. Просто для того, чтобы опыта набраться…

Разговор этот случился еще в апреле, а в июле и место для дома образовалось. Не иначе, судьба у этого места такая…

А насчет часов… Выстрою завод, подготовлю рабочих… И вот придут эти подготовленные рабочие в светлые просторные цеха и спросят меня: а где, Александр Владимирыч, станки какие-нибудь? На чём, Александр Владимирыч, работать-то? А мне и ответить нечего будет.

Потому что для завода в Чухломе два десятка прецизионных станочков больше года делались по спецзаказу в Швейцарии и в Америке. Ещё не все из заказанных поступили, но к осени их как раз хватит для выпуска двух часов. В сутки. А под словом "серийное производство" мне виделось нечто совсем иное. И после свадьбы пришлось ехать в Харьков, к Чаеву.

Евгений Иванович за десять лет немного заматерел и довольно прилично раздался, но и интерес к решению сложных задач у него тоже вырос. И ещё сильнее выросло в нем какое-то детское желание хвастаться своими успехами — но, к его сожалению, мало было людей, способных в полной мере оценить его творения. Я — мог, ну, по крайней мере он так считал. Так что встретил он меня с радостью:

— Вовремя вы, Александр Владимирович, приехали. Я как раз новый станок сделал, для моторных заводов, думаю, вам он понравится. На новом производстве с осени, если потребуется, я таких станков смогу в месяц по паре выделывать…

— С удовольствием посмотрю, но сначала я вам новую задачку подкину…

Расстались мы спустя три дня, оба в состоянии глубокой задумчивости. Евгений Иванович задумался о том, как сделать кучу станков, необходимых для изготовления нескольких сотен очень мелких деталек для часов, а я…

Назвать тот агрегат, который инженер Чаев разработал и изготовил "для моторных заводов", станком было бы правильно примерно так же, как высотку на Котельнической набережной назвать "уютным домиком". Фактически же на Харьковском заводе изготовили целую линию, превращающую отливку цилиндра воздушного охлаждения в полностью готовый цилиндр. Причём линия эта была автоматической: на одном её конце рабочий ставил заготовку на "карусель", а с другого конца через сорок минут тот же рабочий снимал готовую деталь. Тот же рабочий — потому что "линия" была в виде кольца, а рабочему полутора минут вполне хватало, чтобы выполнить обе операции. Полутора же потому, что конвейер "карусели" обрабатывал заготовку на двадцати четырех позициях, и готовые цилиндры сходили с него со скоростью сорок штук в час.

Вообще-то это не ахти какой повод для задумывания — если бы не один тонкий момент: Чаев сделал линию для изготовления стальных цилиндров. В "прошлой жизни" такие цилиндры были у меня на авиамоторах — но моторы получались очень дорогими: чугун при застывании немного расширяется, и непроливов (критичных для оребрения радиаторов) почти не было, а сталь — сжимается, поэтому ребра радиаторов точились из сплошной заготовки. Ну а куча точных токарных работ дешевле мотор явно не делали — да и рабочих, которые могли такую работу выполнить, было мало.

Сейчас же в год моторов делалось почти семьсот тысяч, и рост производства сдерживала нехватка лантана — так что линия по выпуску стальных цилиндров, не требующая высокой квалификации рабочего, была более чем кстати. Но если есть в изобилии такие цилиндры, то почему бы не приступить и к производству авиамоторов?

Самолеты уже летали вовсю — без малейшего моего участия. "Фарманы" всякие и прочие "Ньюпоры" — хотя в этот раз они носили гордые имена "Ято", "Кресс", "Дюмон" и "Левавассер". Самое забавное, что никто ничего не слышал и о братьях Райт — создателем первого в мире самолета стал Карл Ято из Ганновера, построивший свой аэроплан еще в девяносто седьмом году — но мотора к нему найти не мог. Пока на рынке не появился "Мустанг"…

Правда, первый самолёт Ято был хреновенький, и летал почти только по прямой, но — уже в тысяча девятьсот первом.

Второй — полноценно управляемый — самолет был выстроен Вильгельмом Крессом, австрияком. Он поставил на свою "летающую лодку" два мотора от моего "Мустанга" — и, взлетев на ней, пролетел над Веной. А затем — вернулся обратно на озеро.

Однако от тех "этажерок", что я когда-то видел в кино, нынешние аэропланы отличались очень сильно. Первый относительно управляемый самолет Кресса представлял собой лодку, над которой друг за другом были подвешены три пары крыльев, и сейчас большинство самолётов строились по той же схеме. Они — летали. А так же — падали, но, поскольку "все видели", что самолёты летают, конструкторы продолжали развивать схему. В Америке уже появился самолет с пятью крыльями друг за другом…

Когда-нибудь кто-нибудь додумается до нормальной схемы, но лучше позже, чем раньше: по крайней мере в следующей войне у врага не будет нормальных самолётов. А вот у России — об этом я и размышлял.

Впрочем, поводов для размышлений хватало и без авиации. Владимир Андреевич Рейнсдорф сделал, наконец, пушку с высокопрочным лейнером. Ага, через пять лет после окончания войны. Но война с Японией была далеко не последней, так что продукция его завода очень даже пригодится. Вообще-то пушка Рейнсдорфа на вооружение армией принята не была, но производство шло не за мой счёт: Артуправление решило, что "запас карман не тянет" и выплачивало по пять тысяч рублей за каждое изделие — с условием, что пушки будут храниться на моих же складах "в исправном виде". Сейчас их хранилось уже более двух тысяч штук, и Владимир Андреевич решил на всех стволы заменить на новые. Со старыми пушка хорошо если выдерживала двести выстрелов, а с новым — уже больше четырех тысяч, что было очень хорошо. Однако новый ствол сам по себе стоил больше тысячи…

Денег было жалко, но когда война начнётся… Так что денежку на новые стволы выделил. А заодно попросил Владимира Андреевича удвоить выпуск самих пушек: в Армии пока их было около четырёх тысяч всех видов (не считая моего запаса). И еще несколько тысяч совсем уже старых, включая приснопамятные пушки Барановского. Кстати, Рейнсдорф же — по моей просьбе — эти исторические пушки тоже довёл до ума, с целью установки "на бронетранспортере". Шесть тысяч арттягачей для Армии я закончил отгружать в начале года, но не останавливать же завод? Вариант с пушкой Дальберга им не понравился. Я, поначалу, решил впарить Армии тягач уже со своей собственной пушкой — но расчёты показали, что даже трехдюймовка отдачей или сносит башню, или отрывает колёса. Так что пушка в два с половиной дюйма оказалась самой мощной, которую можно было туда воткнуть.

Пушки — это хорошо. Правда, без снарядов они годятся лишь для парадов. Однако Арткомитет также оплачивал загашник из двухсот снарядов на ствол и из расчёта по семь с полтиной за снаряд — то есть по нормативу паспортного ресурса ствола, да и по цене со скидкой. К тому же в загашнике учитывались только пушки на три с половиной дюйма. Фактически запас снарядов приходилось делать за свой счет. В прошлом году Евгений Иванович поставил на конвейер токарно-копировальный станок, на котором корпуса снарядов выпускать было очень удобно — и сейчас уже четыре небольших (а по нынешним меркам — громадных) завода — человек по двести рабочих на каждом — приступили к массовому выпуску болтов, гаек и прочих "тел вращения". Ну и снарядные корпуса тоже понемногу выпускали, но без фанатизма: просто каждый рабочий должен был уметь эти снаряды делать…

Тут как раз случай, когда запас карман очень даже тянет: каждый снаряд обходился мне рублей в одиннадцать. Нужный, конечно, запас — но резервов в случае войны всё равно не хватит, так что мне требовалось только производство, способное обеспечить выпуск продукции — и я его получил. А автомобили всё равно столько болтов и гаек потребляют…

В ноябре случился довольно неприятная история: Лиза Антипова, одна из Машкиных студенток-телохранительниц, пристрелила грабителя. Обычного бандита, поздним вечером решившего ограбить одинокую девушку. Девушка — в полном соответствии с инструкцией — достала из сумочки "Браунинг М1" и стрельнула грабителю в ногу. И не промахнулась, что характерно, но вот Браунинг видимо плохо за своими рабочими следил…

Что-то в спусковом механизме сломалось и все семь патронов вылетели одной очередью. А ствол от отдачи вело вверх — и в результате я словил сразу три проблемы. Не с полицией: Линоров всегда был готов "влиять", но местный урядник, осмотрев пистолет и даже отстреляв из него еще одну обойму, пришел у выводу, что Елизавета Афанасьевна ни в чем не виновата. А наоборот права, и московская полиция даже вынесла девушке благодарность — после того, как личность убитого была раскрыта. Рецидивист, причём бежавший с каторги. Но это было проблемой полиции, а у меня появились свои. Первая — Лиза очень расстроилась, и лишь благодаря Линорову, вовремя её отловившего, она отправилась не на ближайшее кладбище, а в Царицын с подробным докладом. Второй проблемой стал поиск новой телохранительницы, потому что меньше трёх в Москве с работой могли и не справиться. Ну а третью я получил, проведя с Лизой "воспитательную работу".

Перед разговором я ознакомился с её личным делом, которое прислал все тот же Евгений Алексеевич. Дочь поручика-пехотинца, выслужившегося из рядовых, окончила гимназию, с двенадцати лет помогала отцу, открывшему после отставки небольшой оружейный магазин. В Технилище считается третьей по успеваемости, а у Линорова — первой в стрельбе. Хорошая девочка, вот только не повезло ей с пистолетом…

— Здравствуйте, Лиза…

— Здравствуйте, Александр Владимирович… — девушка явно робела. Интересно, что ей Линоров про меня наплёл?

— Лиза, вы все же мою дочь охраняли, фактически членом моей семьи стали, так что давайте "на ты" и по-домашнему. Договорились? А для начала у меня к вам будет один технический вопрос — вы же уже почти готовый инженер?

— Еще полгода учиться оставалось…

— Если тебе неприятно будет в Москве доучиваться, то двери Царицынского института для вас всегда открыты. Но всё же диплом Московского высшего училища больше к лицу подойдёт, а профессоров и в гости позвать несложно… Перейдём к делу. За какой промежуток времени пистолет выстрелил все патроны?

Девушка ненадолго задумалась:

— Меньше чем за секунду, думаю, три четверти… примерно. Я, собственно, потому и не остановила стрельбу, а в результате…

— Лиза, чёрт с ним, убийцем этим. Не человек это был, а хуже собаки бешеной. Полиция правильно благодарность объявила, он же только детишек малых двоих на тот свет отправил… — я врал, но четверо трупов за бандитом всё же числилось. — Меня другой вопрос интересует, инженерный. Каким образом пистолет вообще очередями стреляет?

— Какими очередями?

— Ну, подряд, без нажатия на курок. Там же, насколько я знаю, патрон подается при нажатии на курок.

— На спусковой крючок. И это Вы с револьвером перепутали, — уже с некоторой снисходительностью ответила Лиза, по прежнему оставаясь "на Вы". Да и чёрт с ней, по крайней мере она отвлеклась от мыслей про убийство. — Тут патрон подается при выстреле, отдачей стреляной гильзы.

— Но ведь гильза при выстреле в стволе находится, пока затвор теми же газами не отопрётся, или вручную — а тут, насколько я знаю, газоотвода нет.

— Нет. Гильза при выстреле сразу двигаться начинает…

— Так её же разорвёт! Она без запора быстрее пули лететь будет, ведь пуля пять грамм весит, а гильза — всего три. Гильза-то быстрее пули выскочит, и выскочит с давлением внутри. Третий закон Ньютона — сила действия равна…

— Вы ошибаетесь. Противодействует пуле не одна гильза, а вместе с затвором. Затвор же много тяжелее, вдобавок противодействие усилено пружиной… вот смотрите, — Лиза взяла лист бумаги и быстренько нарисовала схему. — Пуля, допустим, пять грамм, пролетает по стволу десять сантиметров. А чтобы гильзу не разорвало, нужно чтобы из ствола за это же время вылезло только толстое донце, это миллиметра два. То есть затвор вместе с пружиной должен иметь приведённую массу в двести пятьдесят грамм — и тогда нет необходимости ставить какой-то механизм для запирания этого затвора. Это, конечно, очень грубая схема, нужно учитывать и трение пули, и трение гильзы, механизма — но мне кажется, общий принцип понятен. Собственно, в "Браунинге" и используется такой, именуемый свободным, затвор.

Я подумал, прикрыв глаза. И, быстренько "просмотрев" несколько фильмов про Великую отечественную…

— Лиза, а ведь Вы сейчас сделали крупное изобретение. Вам же, насколько я понимаю, только дипломную работу сделать осталось?

— Ещё экзамены за осенний семестр…

— С экзаменаторами я договорюсь, Вы их сдадите. Нет, не смотрите на меня так, никаких поблажек вам они делать не будут. Просто всё равно они в Царицын приедут, тутошних студентов обучать, так что если Вам неприятно, то можно в Москву пока не ехать. А вот дипломная работа у вас будет как раз по моему заказу. Смотрите, — теперь я набросился с карандашом на бумажку. — Ствол делаем, скажем, тридцать сантиметров, а магазин — удлиняем патронов, скажем, до тридцати. Затвор делаем примитивный, стальную чушку — ну, со всеми нужными прорезями и вырезами… будет такая штука очередями стрелять, как вы думаете?

Лиза внимательно посмотрела на мой рисунок:

— Наверное да, будет…

— Вот ваша дипломная работа: сделать так, чтобы эта штука могла стрелять и очередями, и одиночными выстрелами, как пистолет. Режим огня пусть переключается предохранителем… вот таким, на три положения. Что внутри будет — это Вы мне потом скажете, и покажете. Патрон… — я подумал, опять вспомнил "просмотренные фильмы". — Патрон возьмем помощнее, скажем семь-шестьдесят три Маузер.

— Не очень-то он и мощнее, но сильно неудобнее — он же конический…

— Сделаем магазин изогнутый… как это — не сильно мощнее? Тут же при той же пуле пороху раза в три больше входит.

— В два раза больше. Можно в три, но К-96 с такими патронами просто ломало.

— А мы будем… Вы будете делать так, чтобы не ломало. Сколько пороха в Браунинге?

— Одна шестая грамма примерно…

— Рассчитывайте на патрон с половиной грамма. И ещё, Лиза… эта работа будет совершенно секретной. Но недопулемёт этот будет делаться очень большими сериями, так что постарайтесь сконструировать его как-то… потехнологичнее, чтобы не требовалась высокая квалификация рабочих. Ну и чтобы просто подешевле он был. Да, ствол нужно будет запихнуть в жестяную трубу с дырками для вентиляции, чтобы не обжечься. Если до Нового года сделаете, то будете инженером девятого года выпуска. Не то, чтобы это было так важно — но тогда вообще никто не сможет усомниться, что Вы будете первой женщиной-инженером в России.

— Недопулемёт?

— Нда… Пусть будет "автомат". Такая автоматическая машина… стреляющая. Договорились?

Глава 37

На выставку Феликс поехал с удовольствием. И причин для удовольствия более чем хватало.

Во-первых, наверняка удастся поговорить с Волковым — и тем показать приятелям, ехавшим с ним, что Феликс на короткой ноге с самым богатым человеком в России. Во-вторых, он давно ожидал появления новой модели, и наверняка получится заполучить её одним из первых (если не самому первому) в столице. Ну а в третьих, ему действительно было приятно общаться с этим весьма странным человеком — одним из немногих, кто с уважением относился к самому Феликсу, а не к его титулу.

Уважение это — в числе прочего — проявилось и в том, что Волков прислал ему не формальное приглашение, а личное письмо — и вдобавок предложил самому выбрать цвет. Но не просто так, а с рекомендациями — и с пояснениями, почему тот или иной может для Феликса стать привлекательным. Хотя привлекательным было уже то, что больше никто такого цвета не получит в любом случае.

Волкова Феликс увидел сразу по входу в зал. Камилла, как всегда, выглядела так, будто её окружали не самые знатные дамы света, а приказчицы из магазина готового платья. Злые языки поговаривали, что наряды ей придумывает сам Волков… как по этому поводу любил проехаться отец, "потому и злые, что Александр Владимирович только жену и дочек одевает". Впрочем, будь она даже в самом простом парижском наряде, не заметить на полголовы возвышающуюся над всеми женщину было бы все равно сложно.

Сразу подходить к ним Феликс не стал. Не из скромности — ведь если обратиться к человеку через весь зал, то не только приятели оценят близость знакомства. Собственно, поэтому он несколько наигранно и повысил голос, когда эта замечательная пара подошла к нему поближе…

— А я Вас специально выискивал, Александр Владимирович, и очень боялся, что вы не придете. Мы тут организовали "Общество российских автомобилистов", и вы по праву будете в нем самым почётным членом. Позвольте вручить вам членский билет…

— Надеюсь, за первым номером? — с серьёзной миной поинтересовалась Камилла. Если бы Феликс не знал её раньше, то действительно бы решил, что даму этот вопрос заботит…

— Нет, Камилла Григорьевна, номера определены обычным членам, а Ваш супруг единогласно избран почётным основателем автомобилизма. И коль у нас основатель вообще один, так зачем его пересчитывать?

— В логике не откажешь — улыбнулся Волков. — А машину для Вас уже готовят, доставят в Петербург недели через две.

— Благодарю… и хорошо, что напомнили зачем тут все собрались. Илларион Иванович просил передать небольшую просьбу…

После того, как все "обязательные" темы были обговорены, Феликс уже собрался покинуть Волковых и заняться, наконец, осмотром "экспоната". Но, видимо что-то вспомнив, Волков остановил его:

— Кстати, Феликс… я хотел на "Кадиллаках" поменять тормозную систему, и мне было бы очень интересно узнать Ваше мнение о ней. Если это будет интересно, позвоните, и Вам поставят новую за пару дней. А то, сами понимаете, моё мнение объективным назвать будет сложно.

— А что говорят Ваши американские инженеры?

— Их мнение меня не интересует, американцы будут пользоваться тем, что я им буду продавать. Но вот мнение соотечественников для меня важно.

Когда Волковы отошли, к Феликсу подошли Николай Дмитриевич Голицин с супругой, до этого с изумлением на лицах стоявшие чуть в стороне:

— Феликс Феликсович, не сочтите за бестактность… мы случайно слышали ваш разговор с господином Волковым. Он что, как-то участвует в строительстве "Кадиллаков"? Мне показалось, что он намерен как-то уговорить американцев изменить конструкцию автомобиля… или я ослышался?

— Нет, что Вы! Вы не ослышались. Но он не участвует, как вы выразились, в строительстве "Кадиллаков", равно как и любых прочих авто. Он их полностью делает. Все автомобили в мире выделываются на его заводах по его же конструкциям. Почти все. Но те, которые делают другие, не каждый крестьянин и даром возьмет.

— Да что Вы говорите!..

Голос после "демонстративного" разговора с Волковым Феликс не приглушил, и его пояснение услышали многие. Похоже, что слишком многие: направляясь, наконец, к экспонату выставки, он слышал удивленное перешептывание:

— Да это что же такое, значит заграничные авто тоже у нас делаются?

Маленький городок Сьюдад Электрико появился на карте всего пару лет назад, с началом строительства плотины на речке Санта Люсия Чико. От других маленьких городков Уругвая этот отличался двумя вещами: во-первых, больше половины населения тут говорила на русском языке, а во-вторых, он располагался в лесу. То есть в том, что уругвайцы называли лесом: много-много деревьев, разбросанных на покрытой зелёной травкой равнине. Правда, все же местное население этот по сути дела парк все же именовало "молодым лесом", ведь большинство деревьев и кустов и посажены были лишь год назад.

Раньше эти деревья и расти не стали бы, но после строительства двух плотин микроклимат поменялся. Водохранилище протянулось на дюжину вёрст, и, хотя ширина его редко превышала три четверти километра, воды оно испаряло много — достаточно, чтобы почва эту воду потихоньку впитывала. Даже, наверное, не очень потихоньку — деревья, конечно, были какие-то слишком тропические, но росли они уж очень быстро, что сделало пейзаж — с моей точки зрения — гораздо привлекательнее того, который сохранился в моей памяти с прошлого раза.

В городке работал первый в стране (и наверное, во всей Южной Америке) Электрический колледж, в котором обучалось человек двести. В основном — будущие техники, но и на инженерном отделении числилось полсотни студентов. Меня радовало, что тридцать из них были из России — дома такие специалисты в скором времени очень понадобятся. А кроме этого колледжа в городке был еще и Уругвайский Медицинский институт, в котором, несмотря на громкое название, готовили в основном фельдшеров. И тоже много — будущих медиков обучалось почти триста человек (из которых русских было чуть меньше половины). Но преподавали в этом институте врачи весьма неплохие — и именно поэтому я решил привезти Камиллу сюда. Не только Камиллу: вместе с нами приехали и младшие "дочки", Настя и Таня, Ястребцев в роли "наблюдающего врача" и все восемьдесят рабочих, пострадавших тогда при взрыве химического реактора. Народ потравился изрядно, а тут прекрасная погода, свежая пища… Первое время рабочие страдали, потому что хлеба было на еду очень мало. Но потом — привыкли: все же мало было не только хлеба — картошка и каши разные (кроме непривычной им рисовой) тоже входили в местный список редких деликатесов. Основным же компонентом уругвайской диеты было мясо в любом виде. И, когда я подучил местных поваров готовить сладкую свинину, проблема хлеба полностью забылась…

Через пару дней после нашего приезда в "электрический город" туда же заехал и Виктор Судриерс — с ним предстояло обсудить кучу вопросов, возникших при проектировании следующей — уже большой — электростанции на Риу Негру. Виктор теперь отвечал не только за инженерную часть проекта, но, как министр, и за "инфраструктурную" — и именно тут проблемы-то и возникли.

Первая электростанция была, как ни крути, очень небольшая — настолько небольшая, что весь необходимый для строительства цемент был привезён из России одним рейсом парохода, причем вместе с турбинами и генераторами. На строительство же новой плотины требовалось по минимальным прикидкам семьдесят пять тысяч тонн цемента и чуть меньше стали. В принципе, всё это тоже можно было привезти — хоть из России, хоть из Америки. Но "мы не ищем легких путей" — особенно, когда есть много времени и денег. Времени было действительно много: по планам Алехандро Родригеса — инженера-гидролога, ответственного за геологическое исследование места строительства — начинать работы можно было лишь года через два. Что же до денег…

Денег было более чем достаточно. Я не сильно, скажем так, обманул Генри, обещая ему "миллион автомобилей через четыре года". Только за тысяча девятьсот седьмой в Америке мне удалось продать этих автомобилей почти полмиллиона. Что дало мне чуть больше двухсот миллионов чистой прибыли. Четыреста миллионов рублей — только с автомобилей и только из Америки. Еще сто с небольшим миллионов я получил за автомобили в Европе — но продавал я не только автомобили. Всякие подушки-пердушки, ёлочные игрушки, ручки, электрические розетки и вилки, те же бусы и зеркальца — все вместе дало прибыли шестьсот сорок миллионов рублей.

За эти деньги в России были построены две больших гидроэлектростанции — на Волхове и Свири, началось строительство еще пяти — почти пятьдесят миллионов рубликов ушло. Ладно, ещё пятьдесят у меня появилось в "золотом запасе" — который, как известно, карман не тянет. Три металлургических завода (шестьдесят миллионов), безумная железная дорога от Таганрога дотянулась до Воронежа (еще тридцать пять). Завод дизельных локомотивов (пятнадцать), вагоностроительный (двенадцать), два новых завода резинотехнических изделий, три лесоперерабатывающих комбината, семь новых химических заводов… Два алюминиевых — на Волхове и в Комсомольске. Еще рабочие городки, водопроводы… мелиорация на семи тысячах квадратных километров степей… что забыл?

Что-то наверняка — но после всего (в том числе и забытого) у меня осталось больше четырёхсот миллионов рублей. Которые в России вкладывать было некуда: заводы-то построить можно, но на них будет просто некому работать.

Чтобы такое положение не продолжалось вечно, по плану тысяча девятьсот седьмого года была выстроена тысяча "частных школ", в которых обучение шло по программе реальных училищ. С учётом стоимости зданий, оборудования, набора учителей — еще шестьдесят с небольшим миллионов. Да, безусловно, можно было и школ выстроить больше, но даже на уже построенные в стране не хватало преподавателей.

Конечно, проблема решаемая: шесть новых педагогических институтов дадут мне этих учителей тысячу, а то и больше в год. Выбрав почти всех "доступных" образованных девиц европейской части страны, даже с учётом Польши и Финляндии. С первыми выпусками где-то через года четыре.

Девять женщин не в состоянии родить ребенка за месяц.

Ладно, через семь лет я получу сто тысяч выпускников школ, способных поступить в институты. А через десять — если повезет — тысяч двадцать инженеров. А пока шесть новых инженерных училищ (всего-то на тысячу студентов каждое — то есть двести человек на курс) с трудом набрали студентов…

Мне не было жалко потраченных на "народное образование" полутораста миллионов рублей, было бы возможно — сумма утроилась бы. Но и тут деньги тратить оказывалось некуда. И приходилось тратить в других странах.

С пользой сто двадцать потратил Вилли Форд: к девяти уже работающим автозаводам он собирался в следующем году добавить еще шесть. С пользой сто десять "промотал" уже я — "закупив" сам у себя тридцать два балкера и чуть меньше сотни судов-трёхтысячников из Ростова. Еще миллионов двадцать ушли у меня на всякие мелочи — но все равно по балансу на первое января у меня оставалось тридцать миллионов рублей — и каждый день к ним добавлялся ещё миллион долларов.

Ну раз есть свободные деньги, то почему бы их не пристроить в какое-нибудь не сверхприбыльное, но все же не убыточное дело? Например, если есть возможность "нагадить англичанке"…

Через три дня Виктор, по видимому уже серьёзно сомневаясь в моей адекватности, подписал договор, разрешающий мне выстроить цементный завод производительностью в сто тысяч тонн в год и металлургический — на семьдесят тысяч тонн чугуна и стали. Министр даже понимал, почему оба завода я собирался строить в крошечном (пока) городишке Сантьяго Васкес в устье Санта Люсии — бухта там хорошая, а топливо для заводов всё равно придётся импортировать морем. Но кое-что он понять не мог:

— Алехандро, зачем вообще нужны эти заводы? Они за год выпустят всё нужное для строительства станции, а потом что они будут делать?

— Сталь и бетон — это не только плотины электростанций. Это — мосты, дороги, дома… Ты не поверишь, но всего через пару лет после постройки заводов их продукции в Уругвае уже будет недостаточно. Но даже если всё это потребуется только для строительства одной-единственной электростанции, то заводы окупятся: на них я потрачу около семи миллионов рублей, а если все покупать на стороне, то только на цемент нужно будет два с половиной миллиона, и втрое больше — на сталь. Если же покупать только руду и уголь, то на них уйдет чуть больше миллиона — так что получается полтора миллиона чистой выгоды…

Выгода… В Уругвай за год приехало почти пятьдесят тысяч человек из Европы. За последние пять лет — больше ста пятидесяти тысяч. И среди них — дофига грамотных рабочих. Набрать персонал на заводы — плевое дело, правда если заводов мало. Пока заводов намечается два — ну так эта крошечная страна представляет всего лишь учебный полигон для меня. Я очень внимательно следил за тем, как местные власти решают вопросы с отчуждением земли, затапливаемой водохранилищами, как вообще власть взаимодействует с народом. И не понимал, почему здесь простой люд уже живет гораздо лучше, чем в России.

Раньше не понимал.

Два месяца "на курорте" всё же помогли мне кое-что понять. Про климат, позволяющий выращивать по два урожая риса в год: все же пятьдесят, а то и сто центнеров зерна с гектара — это не семь. Про власть: в очень маленькой стране, где все всех знают, не выполнять предвыборные обещания несколько чревато. И про народ вообще: когда народ сыт, имеет крышу над готовой, живет в тепле и не болеет, большей части этого народа уже хорошо. Потому что он не знает, что делать дальше: в Уругвае у народа нет мечты. Инженер Судриерс, инженер Родригес, еще два десятка уругвайских инженеров мечтают что-то построить, что-то исследовать, чего-то достичь — примерно так же, как несколько лет назад гимназисты в России мечтали убежать на англо-бурскую войну. Сделать то, что другие уже сделали — и показать, что они в этом деле "не хуже других".

В то время как те же школьники французские мечтали (спасибо Жюлю Верну) построить подводную лодку, открыть новую землю — то есть сделать то, что еще никто не делал.

Русские крестьяне мечтали о том, чтобы поесть досыта…

Домой мы отправились в конце февраля: Камилла сказала, что больше бить баклуши она не в состоянии. Хотя, по большому счету, если бы другие били эти самые баклуши столь же интенсивно, то в мире уже коммунизм бы наступил. Когда есть деньги, не очень мелкий кораблик может за неделю сбегать в Филадельфию, а мозги занять особо нечем, то результат может оказаться весьма забавным.

Откровенно говоря, я раньше не понимал, почему всякие китайцы с японцами и прочие азиаты так любят рис. Но как раз в отпуске, проведенном в Электрическом городе, разобрался: урожай риса — если его растить правильно — в разы больше любых других, даже полсотни центнеров с гектара рекордным не считался. А если его ещё и два-три раза в год собирать, то с голоду помереть становится затруднительно.

Риса в Уругвае выращивали много. Собственно, он за основную культуру тут и шел (и именно поэтому в засуху второго года есть стало просто нечего — рис без воды не растет вообще, а запасов особых никто не делал). Ну а кроме зерна рис давал очень много соломы…

Солома рисовая — это просто сказка какая-то. Вот только плести из нее (как я раньше думал) ничего нельзя: мягонькая она больно. Поэтому тут её использовали меньшей частью на подстилку в хлевах, а большей — поскольку хлевов (из-за особенностей климата) практически и не было — никуда не использовали. Иногда — просто сжигали, чаще — она просто валялась рядом с токами и потихоньку гнила.

Слово "рисовая бумага" я слышал. И на вопрос жены "а что можно из соломы сделать" этим словом и ответил. Добавив, правда, что в Уругвае столько бумаги нафиг не надо, а обойдется она в неслабую копеечку, так как на перевозку соломы до фабрики уйдет больше денег, чем на перевозку готовой бумаги их Европы или Америки. Вдобавок если солому тратить на бумагу, то нечем будет топить машины моих молочных фабрик…

Заодно я понял, почему мои урожаи "будущей" пшеницы в Уругвае не возбудили ни крестьян, ни местную "прогрессивную интеллигенцию": рису все равно больше получается. Но мне пшеница тут была нужна на семена, дома сеять — и потихоньку поле "семенной станции" выросло до ста двадцати тысяч гектаров. Однако засевалось лишь двадцать тысяч — больше лично мне семян не требовалось, да и многопольную систему смысл имело употреблять — так что большая часть земли засеивалась травой. Ну а на травку, чтобы она не пропадала, были выпущены коровы — американские и датские. Навоз — это удобрение (хотя я и не понимаю, чем улучшается земля, удобренная переработанной, но выросшей тут же, травой). Однако попутно коровы дают много молока — и молоко это доилось, а затем — чтобы не выливать — сушилось. А сушильные колонны как раз соломой и отапливались: за рубль, в пересчете, соломы местные крестьяне привозили тонн восемь.

Камилла что-то пробурчала насчет "низкого КПД паровых машин" (которые вращали вакуумные насосы молокосушилок), и на этом все вроде закончилось — но в конце января я неожиданно увидел в Пуэбло Электрико — небольшом поселке у "нижней" электростанции — несколько тяжелых нижегородских грузовиков, а спустя полчаса — с удивлением выяснил, что теперь я еще являюсь и владельцем "Empresa química de la República Oriental". Ну не совсем владельцем: мне принадлежало пятьдесят процентов плюс одна акция "Химической компании Восточной республики". По десять процентов акций досталось сеньору Луису Бетлье, директору завода (по совместительству — двоюродному племяннику президента) и сеньоре Марии Эстер Идиарте Борде — дочери предыдущего президента-колорада. Семейство Борда владело весьма значительными поместьями, где выращивалось процентов двенадцать уругвайского риса, так что совладелица компании гарантировала большую часть нужного для производства сырья. Остальные акции Камилла оставила за собой — в качестве "платы за идею".

А от меня требовалось срочно доработать тракторные моторы так, чтобы они смогли работать на продукции фабрики: жуткой смеси спирта с разнообразными отравами. Камилла притащила из России "ремкомплекты" с завода по производству соляной кислоты и с гидролизной фабрики, а у американцев заказала оборудование и материалы для пиролиза получающегося лигнина — и все это через полгода должно будет производить тонн по двадцать в сутки дешевого моторного топлива. В общем-то, ничего нового (кроме сырья). Однако, если учесть нарастающие проблемы с бензином (и в России его уже маловато становилось), решение получилось интересное…

По дороге домой я ещё раз обсудил технологические детали с женой, и с грустью пришел к выводу, что дома такой подход не прокатит: народ эту гадость всё равно начнет пить, после чего массово переселяться на небеса. Уж лучше заняться более глубокой переработкой нефти, да и насчет "синтетического бензина" из бурого угля стоит дополнительно подумать.

Но — позже, сейчас у меня появилась новая и очень интересная задачка. Нефть из Нигерии пошла если не рекой, то довольно бурным ручейком — и я решил создать в России свою собственную "Стандард Ойл". В принципе, дело нетрудное — если эта нефть почти бесплатно достается, то можно и методы Рокфеллера использовать, причём даже не неся при этом убытков. Но вот отечественная действительность слегка мои планы нарушила. Не то чтобы критично…

После того, как отпускная цена керосина стала ниже, чем себестоимость добычи нефти в Баку, Нобели предпочли выйти из бизнеса: люди они не глупые, быстро поняли, что им выиграть не светит — и всего лишь с легкой досадой продали мне все свои нефтяные активы. Обошлось это богатство не слишком даже и дорого: я предложил начальную цену за минусом естественного износа и амортизации оборудования. В общем, в убыток их не ввёл, но и нажиться сильно не дал.

Но Нобели — люди разумные, а были и совсем иного склада характера. Манташьянц — так тот решил просто рабочим зарплаты снизить, а чтобы не бунтовали — нанял банды дашнаков. Пришлось привлечь к развлечению казаков — за что "братский азербайджанский" и не менее "братский грузинский" народы меня сильно взлюбили: национально-озабоченные бандиты спокойной жизни никому не давали, да и прочие армянские купцы их услугами постоянно не брезговали отжимая бизнес у конкурентов. После того, как дашнаки в России практически закончились, Манташьянц все равно свои нефтяные активы продавать не стал: скважины заглушил, завод остановил и решил ожидать лучших времен.

Ротшильды же решили использовать против меня административный ресурс, пытаясь через правительство протолкнуть закон о пошлинах на ввоз нефти и нефтепродуктов. Однако "банкирам всея планеты" на их место в пищевой цепочке указали сразу и американцы, и англичане: мир вполне мог обойтись и без русской нефти, а потребляемый мною избыток продукта мог — в предлагаемом "французами" раскладе — обрушить нефтяной рынок и в Европе, и в Америке. Так что уже через год нефтяные поля Баку почти целиком стали принадлежать одному человеку. Который, большей частью просто заткнул фонтаны — России столько нефти было просто не нужно.

К тому же, по прежнему никуда не девались транспортные проблемы. Ливеровский — после завершения "высокоскоростной магистрали" от Таганрога до Воронежа — занялся проектированием новой такой же — от Арзамаса до Мурома. Когда я знаменитому железнодорожному строителю обрисовал задачу, он где-то с минуту пыжился изо всех сил, но потом не выдержал и буквально заржал:

— Александр Владимирович, а нынче как инженерам объяснять будете, зачем скоростной двухпутной дорогой соединять два крошечных города?

— Александр Васильевич, дорогой, ну почему крошечных? В Арзамасе, слава богу, уже шестьдесят тысяч жителей, да и в Муроме года через два будет… тысяч двадцать.

— Понятно, как же двух большим городам без такой дороги-то жить? Если серьёзно, то куда дальше пути тянуть будем? Надо ведь в города с верной стороны пути подводить. А в Муроме особенно важно: мост же ставить.

— От Мурома — на Гусь, Коломну, Серпухов и Калугу, а от Арзамаса… от Арзамаса отдельная ветка на Нижний пойдет, а другая — на Сызрань и Уральск. Ну а потом — в Ташкент.

— Это же на сколько лет проект-то вы задумали?

— Надо уложиться в пять лет. Поэтому надо постараться до Уральска добраться за три…

У Ливеровского работы было очень много. Муромский мост для него стал уже вторым через Оку — первый начал строиться в Калуге. С целью связать скоростной дорогой Калугу и Тулу — тоже "сильно загруженный маршрут", но сейчас уже участники проекта не задавали вопроса "зачем это надо". Как только первая дорога дотянулась до Таганрога, количество поездов сразу же увеличилось до десяти пар в сутки, и только низкая пропускная способность порта сдерживала рост перевозок. Но как-то само организовалось "Общество Таганрогского канала", занявшееся углублением фарватера в заливе до пятнадцати футов.

Для этого "Общества" в Ростове были изготовлены три довольно мощных землечерпалки — и то, что заказы на них достались мне, очень радовало: обошёл на "конкурсе" весьма солидного конкурента. Впрочем, после того, как землечерпалки Кузовкина выкопали десятиметровой глубины фарватер в Керчь, реальных конкурентов для них не было. Вот только французский "Наваль" в Николаеве успел крупно нагадить мне в другом месте.

С Гавриловым я как-то не пересекался уже года полтора: он делал своё дело, а я — своё, так что поводов встретиться и поругаться не возникало. Но тут Герасим Данилович, все бросив, примчался в Царицын в очень расстроенных чувствах:

— Александр Владимирович, я просто не понимаю, что нужно делать…

— Герасим Данилович, вроде программа выполняется хорошо. Или вы придумали новую турбину, требующую необычайно дорогих или редких станков?

— Новых турбин пока нет, сложности иного свойства. "Наваль" у себя выстроил турбинное производство для корабельных машин, и они у меня рабочих сманивают! За неделю больше ста человек из Калуги заявления подали, а с Турбинного Завода — уже больше двух сотен!

Турбинным Заводом назывался новый городок у Воронежа, и туда Гаврилов направил действительно самых опытных рабочих: им не только турбины делать нужно было, но и быстренько обучить толпу неграмотных крестьянских отроков.

— Инженеров тоже сманили?

— Слава Богу, нет — француз считает, что русские инженеры хуже чем иностранцы. Впрочем, мне предложение делали, да ещё парочке человек пытались — но не нашлось желающих. А рабочих да мастеров — много…

— А чем сманивают?

— Да окладами жалования! По сто рублей обещают — ну рабочие-то уши и развешивают. А уйдут — кто работать будет? И что теперь делать — удержать-то рабочих нечем…

— По сто рублей, говорите? — квалифицированный турбинщик получал даже больше, а вот просто хорошие рабочие — от шестидесяти до семидесяти пяти. — Было бы правильным этих рабочих просто к станкам приковать, да, боюсь, власти нас не поймут. Давайте так сделаем: пусть кадровики каждого рабочего, кто заявление подал, пригласят и сообщат, что назад мы их конечно же примем, но только на ученическую ставку. И на разряд позволим сдавать экзамен не раньше, чем через полгода. Да, ещё — до полудня дня увольнения они будут обязаны освободить квартиры. Подберите бригады на заводах, если кто не освободит — вынести все их имущество за пределы городка, а оплату грузчикам вычесть из жалования. Каждого предупредить, под роспись — уже все грамотные?

— Да, грамотные все…

— Только вот что… Если кто решит заявление на увольнение тут же и обратно забрать — все люди ошибаться могут. Но если ошибку сами и признают, то незачем им лишние неприятности учинять.

— Не уверен, что многие передумают…

— Да пусть хоть все увольняются. Я подозреваю, что первые возвращенцы уже через месяц появятся, и для остальных это будет наглядным примером. А рабочих на замену ушедшим будем подбирать из учеников…

Замену увольнявшимся рабочим было найти сложно. И вовсе не потому, что учеников в заводском училище было мало. Все было связано со спецификой обучения — когда народ безграмотен, важнейшим из искусств является, как известно, цирк. В своё время Герасим Данилович рассказал мне про замечательного сборщика с его завода, который лучше всех мог собрать рабочее колесо турбины — но только одного габарита. Сейчас все ученики на всех моих заводах готовились по этому же принципу. То есть изучали только одну операцию — и через некоторое время становились вполне подготовленными для того, чтобы самостоятельно встать к станку.

Подход оказался продуктивным: на заводах успешно работали уже более двухсот тысяч человек, при том, что процент брака был минимален. Но на автомобильных и моторных заводах производство было крупносерийным, и одну операцию выполняли десятки человек — а на турбинном таких специалистов для каждой операции было очень мало. Эта же специфика подсказывала, что вскоре потянутся возвращенцы: на "Навали" очень скоро поймут, что сманенные рабочие в большинстве своём на другом заводе работать просто не сумеют. Но время-то уйдёт…

Хорошо ещё, что рабочий не мог просто взять и перестать ходить на работу. Заявление на увольнение подавалось за две недели, и рабочие были в курсе, что происходит с нарушителями. Как правило, сумма неустойки была неподъёмной, и редкие "беглецы" отправлялись отрабатывать ее куда-нибудь на Кивду — так что народ трудовую дисциплину старался соблюдать и время на переподготовку рабочих все же было.

К счастью, на большинстве моих заводов конкуренты рабочих не сманивали — разве что в Острове бельгийцы переманивали рабочих на свои заводы в Польше. Но уходили как раз поляки, у которых проблем с языком не было, а вот русский чаще и родным владел не то чтобы очень…

Камилла занялась финансированием химического образования в Московском и Петербургском университетах, и ей предстояло торжественно открыть новые факультеты — а фактически новые институтские городки. Разнообразия ради я попросил Мешкова выстроить новый университетский комплекс на Воробьевых горах (и даже нарисовал эскиз главного здания МГУ) — но пока что там только землю ковыряли: я рассказал Дмитрию Петровичу, что "по непроверенным слухам место для строительства вроде как на плывуне стоит". Мешков посмотрел на меня как на идиота — гора, стоящая на плывуне не укладывалась в его концепцию мироздания, но решил проверить. Но так как я кроме всего села Воробьёвка под проект выкупил и все прилегающие окрестности, то на территории дачи, приобретённой у московского цветочного магната Ноева, он успел возвести два здания типа химического института Суворовой — и в них-то новый химфакультет Камилла и открывала.

Ну а заодно ей пришлось поучаствовать еще в одном мероприятии: презентации нового авто, изготовленного в экспериментальной мастерской Арзамасского завода. Мастерская эта сложилась почти стихийно, во время разработки прототипа лимузина для Детройта — а теперь в ней потихоньку делали малосерийные машины для отечественных богатеньких буратин. Новая машина внешне напоминала ЗиЛ, на котором парады принимали, и название ей было дано соответствующее — "ЗиЛ-117". Ага, "Завод инженера Лихачёва", а номер — это в память о том, что по Красной площади катался в моем прошлом будущем. Если я правильно помнил…

Для машины был сделан новый мотор — алюминиевый, двенадцатицилиндровый V-образный. Мощностью в двести с лишним лошадей. Вообще-то я машину делал для "родных и близких", но было бы неверным на ней не поднажиться: цена лимузина назначалась в шестьдесят тысяч рубликов. Если продать сотню лимузинов, пара миллионов прибыли лишней не окажется, и поэтому презентации организовывались с размахом. В Москву на нее я никак не поспевал, но на следующую презентацию, в Петербург, я приехал вовремя.

Камилла успела открыть новые факультеты и тут, так что на демонстрацию лимузина мы отправились вместе. Для презентации (ну и для прочих нужд, конечно) был приобретён у решившего покинуть Россию "мецената" Сергея Павловича фон Дервиза неплохой особнячок аж с тремя театральными залами. Честно говоря, меня немного смущало то, что Камилла на мероприятие ехала в настроении весьма веселом. Я поначалу думал, что её забавляет сама ситуация: на презентацию новой машины мы как раз на ней и ехали…

И лишь когда швейцар распахнул перед нами парадную дверь, Камилла, едва сдерживаясь, чтобы в голос не рассмеяться, шепнула:

— Саша, ты только с гостями сразу не спорь, просто слушай, что говорить будут. А то ты чего-то слишком серьёзен и напряжён, а это неправильно. Слушай и получай удовольствие…

Камилле было проще: она уже получила некоторый опыт в Москве. А я… я изображал на лице приветливые улыбки. Публика собралась солидная, самые, что называется, сливки петербургского общества — и тем веселее было их слушать. Учитывая, что на устроенной для гостей парковке я обнаружил более чем по десятку "Серебряных призраков" и "Кадиллаков".

— Вы только подумайте — говорила какая-то увешанная бриллиантами молодая дама своему спутнику, — теперь и наши мужики решили показать, что они не лаптем щи хлебают. Решили с заграницей потягаться, и, как всегда, ударили мордой в грязь…

— Но в наглости наши куда как заграницу превосходят. Вы сами смотрите: за это авто хотят шестьдесят тысяч — а "Кадиллак" стоит всего полста, причем с перевозкой. А в Америке, говорят, и вовсе сорок тысяч рублей — но сиволапые думают, что раз в России сделано, то цену задрать им позволят. Я вот на "Пассате" езжу, исключительно удобства ради, конечно, так думаю, что германская машина этому роялю на колесах и то фору даст — а ценой-то всего в десять тыщ…

Слушать было весело, да и удобно — ведь меня в Петербурге в лицо мало кто знал. Так что уже через полчаса мне почти передалась уверенность в том, что "зря эту лакированную коробку вообще сюда привезли, хотя буфет вполне пристойный". Причем этого мнения придерживались не только молодые представители "цвета нации", но и вообще почти весь этот "цвет". Мы с Камиллой потихоньку бродили по залу, хихикали, глядя друг на друга — но полностью насладиться пейзажем помешал Феликс Феликсович. Младший, конечно.

— Александр Владимирович, Камилла Григорьевна, премного раз вас видеть! — закричал Юсупов через весь зал. И криком мгновенно выключил многоголосый шум: вошедший в жениховский возраст младший наследник рода Юсуповых вызывал в публике немалый интерес. — А я думал, что вы позже придете. Камилла Григорьевна, вы позволите несколько вопросов задать вашему супругу? — поинтересовался он, уже приблизившись достаточно, чтобы не напрягать глотку. Однако понижать голос тоже было не в его привычках, и в воцарившейся тишине наш разговор слышали, похоже, все находящиеся в зале гости.

— Рад встрече, Феликс Феликсович. Саша в вашем распоряжении, но ненадолго. С минуты на минуту должен приехать и Сергей Никифорович…

— Господин Лихачёв уже приехал, на я надеюсь успеть — Феликс улыбнулся. — Александр Владимирович, мы тут учредили Общество российских автомобилистов, в связи с чем я хочу вас пригласить стать его почётным членом — и с этими словами он достал из кармана конверт и сунул мне его в руки. — А при Обществе мы сделали автомобильный музей, и в нем уже собраны почти все ваши машины. Причем мне удалось для музея выкупить самый первый "Призрак" и самый первый "Пассат". И у меня к вам просьба: вы же, насколько я знаю, своим сотрудникам машины сразу почти меняете на новые. Не будет нескромным попросить продать музею и первый "Кадиллак"? Когда он высвободится, конечно…

— Это не ко мне вопрос, вам Камиллу Георгиевну спрашивать нужно, она на нём ездит.

Камилла хихикнула:

— Думаю, что когда высвободится, вы его и даром получите. Потому как только для музея он годным и останется.

— Премного вам благодарен! Кстати, только сейчас вспомнил… Илларион Иванович просил узнать, нельзя ли для Императора выделать и новую машину с гербами?

Николай Александрович отрёкся весьма своеобразно, и я, откровенно говоря, даже не понял, кто столь специфически-российскую форму отречения придумал. Говорили, что именно Воронцов-Дашков, но иногда упоминали Вячеслава Константиновича как автора идеи — я и склонялся именно к последнему варианту. Царь отрёкся от любых форм участия в управлении страной, но не от титула — и оставил за собой (или ему оставили) право присуждения именного дворянства и титулов. Конечно, титул — это всего лишь приставка к имени, а выслуженное дворянство (дающее серьёзные налоговые льготы) и раньше без Императора давалось — но народ меряться разным давно привык и теперь, по словам того же Иллариона Ивановича, ежедневно Николаю поступало до сотни писем с просьбами "о монаршей милости".

И надо отдать должное: к этой своей обязанности Николай относился серьёзно. Ну, во-первых, он постановил, что любая подобная просьба будет им рассматриваться исключительно при уплате тысячи рублей в казну (Игнатьев даже специальную акцизную марку выпустил). А во-вторых, старался и без просьб награждать (ну, хоть титулом) людей "за службу России". Думаю, что к Николаю Павловичу отставной царь нежных чувств не питал, но на заслуженную пенсию ушел князь Игнатьев. Оба брата Рейнсдорфа стали баронами по результатам войны, а пуск Волховской ГЭС дал стране барона Графтио и графа Иванова.

В качестве благодарности (а ещё за то, что он скандалить по поводу отречения не стал) я сначала подарил ему парочку "Пассатов". Николай удобство автомобилей оценил, и заказал у меня два "Кадиллака" — и с этими машинами возни было много: молдинги, решетка радиатора и прочие блестелки были не никелированные, а золочёные, а за задних дверях пришлось еще и орлов вешать. Тоже золочёных, но еще и бронзовых, к тому же литых, так что потребовалось двери и раму переделывать.

Теперь же Николай возжелал обновить парк — и очень кстати. Петли бронированных дверей не то что орла — слона выдержат, а вот обсуждение царского заказа на пять машин сразу услышало довольно много народу. И для большей части собравшейся элиты нации это обсуждение вылилось в привычное "желание царя — закон для подчиненных": по окончании презентации было заказано больше полусотни лимузинов. Правда, об этом мы узнали лишь на следующий день: у нас с женой чуть истерика не началась, когда услышали, как какой-то важный господин с треском разрываемого шаблона поинтересовался у другого столь же важного господина:

— Так это что же выходит? Все эти иностранные машины выделываются русскими мужиками? Так за что же мы деньги-то платим?

Пришлось просто убежать — чтобы хохотом окончательно не разрушить основы мировоззрения будущих покупателей.

Привыкнут со временем. Не быстро и, скорее всего, далеко не все…

Глава 38

— Евгений Алексеевич! — в голосе Станислава Густавовича слышалась странная смесь тоски и раздражения, — Ну хоть Вы ему объясните: нельзя так! Меня он не слушает, так может к Вам прислушается?

— Думаю, объяснить будет несложно, вот только сперва расскажите, что именно я должен объяснять?

— Ну как что… я же Вам отписал…

— А, насчет заводских магазинов? Откровенно говоря, я не совсем понял, почему это плохо…

— Извините… — Станислав Густавович на долю секунды смутился, но, как и всегда, тут же «смело перешел в наступление» — возможно, для неспециалистов я пишу не всегда понятно, посему расскажу, а Вы непонятное переспросите. Отниму буквально минуту, но это действительно очень важно. Волков решил, что в заводских магазинах следует продавать самые важные товары, как крупы, сахар, соль, хлеб. Еще рыбу с мясом…

— Так это же хорошо, — несколько недоуменно ответил Евгений Алексеевич.

— Конечно хорошо, и всё это продается уже который год…

— Так из-за чего вы ко мне подошли?

— Но продаются не только продукты, а и одежда, обувь, мебель… всё продается. А так же продукты из изысканных, например мандарины, апельсины, бананы те же…

— И что? Извините, я не вижу тут причин для неприятностей…

— Так Волков решил все эти «излишества», как он назвал, из продаж изъять! В заводских магазинах, на внутренние деньги…

— Что?!

— Да, — Станислав Густавович с довольным видом откинулся в кресле, — он распорядился подготовить список самых нужных товаров, которые в магазинах быть должны всегда, а прочие товары более туда не поставлять.

— Да вы шутите… или что-то неверно поняли.

— Я-то верно понял, вот, и приказ у меня есть: подготовить ассортиментный минимум продуктовых и промтоварных магазинов компании.

Линоров внимательно прочитал протянутую Петрашевским бумагу.

— Ну, это он погорячился… — процитировал он своего шефа. — А обоснование какое-то давал? Ведь, сами знаете, некоторые его…. предложения, да, поначалу выглядят весьма странными, а затем…

— Поначалу-то я и сам так подумал… Нет, когда я лично поинтересовался, он сказал что фруктов заморских мало ввозить выходит, будет-де выгоднее их за государевы деньги продавать… А то в магазинах-то они и дешевле отпускаются, да и покупают их немного, портятся заметной частью…

— И сколько доходу выходит в этом случае?

— По деньгам-то вроде выходит немало, с одного банановоза доход как бы не до миллиона за рейс… в прошлый месяц как раз в Петербург банановоз на пробу пришел.

— Сумма изрядная…

— Так столько же, если не поболее придется рабочим платить уже не расчетными копейками, а полновесными рубликами!

— А рабочие при том еще и недовольны будут… если банан детишкам придется в городской лавке дороже вдвое покупать.

— Вот, Евгений Алексеевич, Вы о том и скажите. А попутно ему и вот это в подкрепление слов своих отдайте — Станислав Густавович протянул руководителю службы безопасности тетрадку.

— Что это? Позвольте взглянуть?

— Тут расчёт, почему торговля без прибылей в магазинах наших выгод втрое дает в производствах. Сам я, откровенно говоря, побаиваюсь сам ему такое нести: не по чину, скажет…

— Это вы зря. Отдам, конечно, да и сам почитаю: мне такие расчёты самому помощь изрядную окажут. Но — скажу вам по секрету — ему можно без боязни всё говорить. Юрий Феоктистович его как-то неучем обозвал, когда про машину какую-то спор у них вышел. Так Волков его профессором института за то назначил, и сам к нему же на лекции ходил… Я передам — но в следующий раз Вы уж сами: быстрее выйдет.

Женщины, как я выяснил, все понимают слишком буквально. Я-то имел в виду чертёжик там начертить, бумажки с расчётами приложить — обычная дипломная работа (по моим представлениям). Однако на Рождество Лиза подарила мне готовую «игрушку». Конечно, готовую не для серийного производства, но обещания нужно исполнять. Так что двадцать шестого декабря мы с Камиллой отправились в Москву — по реке. Даже маленькой ёлочке холодно зимой, а рекам — вообще конец приходит: льдом покрываются. Причем, как правило, толстым. И — ровным, поэтому вот уже десять лет для обеспечения зимней навигации по Волге функционировала специальная «Служба ледовых дорог» — следящая за тем, чтобы лёд был нужной толщины, а проруби не появлялись на трассах.

Мы теперь везде ездили вдвоём. То есть не только вдвоём, но другие просто сопровождали. В какой-то момент мы с Камиллой вдруг поняли, что разлучаться нам больше чем на день просто нельзя — вот только осознание этого наступило поздновато. Поздно в том смысле, что мы узнали, что до конца жизни нам суждено вдвоём и оставаться: то ли после поездки в Швейцарию, то ли после отравления оказалось, что детей у нас, похоже, уже не будет…

«Кадиллак» с ледовыми шинами (с колесами вдвое шире обычных и шипованной резиной) довез нас до Нижнего за четырнадцать часов. Оставив водителей (кроме меня их в машине ехало еще двое) приходить в себя после безумной гонки, мы отправились в Москву (литерный был заказан телеграфом). И к полудню двадцать седьмого мы оказались в Императорском Московском Техническом Училище.

Профессор Гавриленко в общем и целом был рад меня увидеть. Как просто хорошего и со всех сторон приятного человека (а вовсе не как беспринципного дельца, выдавшего два миллиона на обустройство лабораторий, но за это потребовавшего дополнительных двадцать выпускников в год). Тем более, что и Машку с прочими девицами в Училище принимал Фёдоров — предшественник Гавриленко на посту ректора. Но вот предложение моё ему не очень понравилось:

— Александр Павлович, — начал я издалека. — У меня к Вам будет небольшая просьба личного, можно сказать, характера. Одна студентка выполнила работу, которая, по моему мнению, вполне может быть зачтена как дипломная. Я хотел бы попросить устроить защиту этой работы как можно скорее. Скажем, сегодня.

— Александр Владимирович, я хорошо понимаю вашу заботу о сестре, но есть же определенные процедуры…

— Ну, во первых, Мария Петровна мне не сестра, а вовсе даже дочь, хотя и приёмная. А во-вторых, речь совсем не о ней. Но для меня дело это личное в том смысле, что я несколько опрометчиво дал Елизавете Афанасьевне Антиповой определенные обещания, и теперь готов принять соответствующую кару. В том смысле, что защищать её проект буду я — как вы сами понимаете, девушке после случившегося морально тяжело приезжать в Москву. Ей нужно некоторое время для успокоения…

— Так вы по поводу Антиповой? Честно говоря, её поступок нашел живой отклик в Училище, большинство ее поддерживает — и я думаю, что никто из профессоров не откажет ей в столь скромной просьбе. Вот только… позвольте полюбопытствовать: какую работу она у вас выполняла?

— Она, если Вы помните, обучалась большей частью машиностроению, в части тепловых машин. Скажу откровенно: я сам просто потрясён, сколь скоро и качественно была выполнена работа. Думал, что занятия хватит до весны, а там и острота случившегося сгладится — но ей хватило месяца. Я же обещал, что наградой ей будет диплом… но должен предупредить: предмет диплома проходит по секретной части Артуправления.

Через час, за который я успел скататься на Машкину квартиру и привезти материалы диплома, заинтересованные до нельзя члены Учёного совета собрались в кабинете Гавриленко: в целях секретности было решено замаскировать событие под обычное совещание. Тем более, что и постоянный допуск Артуправления имели всего пять человек. Когда в кабинете появился я — с двумя небольшими чемоданами — собравшиеся направили на меня изрядно удивлённые взгляды. Но им пришлось удивиться еще больше:

— Господа, сейчас состоится именно мое выступление, хотя более чем необычное. Думаю, впервые в стенах Слободского дворца представлять дипломную работу студента будет посторонний человек, и уж точно впервые здесь состоится защита дипломной работы студентки. Я представлю работу госпожи Антиповой, которая, к сожалению, сама пока сюда прибыть не в состоянии, и первым делам предупреждаю всех вас: работа эта строго секретная. Ну а теперь — приступим…

Я развесил на стене красивые графики:

— Теоретическая часть работы заключается в исследовании и составлении формул для расчёта тепловых машин, работающих на высоких скоростях. Тут вы видите графики зависимости коэффициентов трения различных пар металлов и сплавов в зависимости от скорости скольжения. Думаю, всем вам будет небезынтересно узнать, что на скоростях, близких к скорости звука в воздухе, коэффициенты эти значительно отличаются от обычно используемых. В частности — тут представлено красным цветом — коэффициент трения меди по стали снижается до шести тысячных. А синим цветом показаны коэффициенты трения уже меди по хрому. В этой точке они составляют девять тысячных.

— Это при каких скоростях, Вы говорите?

— Примерно триста пятьдесят метров в секунду. Кстати, этим в значительной мере объясняется тот факт, что в совершенно новых орудиях реальные дальности стрельбы обычно на десять-пятнадцать процентов превышают расчётные: ведь в расчётах используется коэффициент ноль-два, при том, что на самом деле он, как оказывается, в тридцать раз меньше.

— Вы хотите сказать, что нынешние формулы расчёта артиллерии неверны?

— Несколько неверны, но позвольте перейти к следующему графику. На первом были показаны коэффициенты трения для идеально чистых поверхностей. Но в процессе стрельбы те же артиллерийские стволы загрязняются. Тут мы видим зависимости коэффициентов от степени загрязнения и износа, или, если переводить на артиллерию, в зависимости от числа произведенных выстрелов. Исходя из этих графиков, примерно уже после сорока — пятидесяти выстрелов коэффициент трения меди по стали увеличивается до одной десятой. Что тоже все же вдвое ниже традиционной — медленной — величины, но погрешность расчёта будет уже невелика. Однако если вы взглянем на пару "медь по хрому", то тут мы обнаруживаем, что после полусотни выстрелов трение тоже возрастает, но не на порядок, а всего лишь в два с небольшим раза, до двух сотых. То есть использование хромированных стволов в разы уменьшает износ ствола.

— А зелёная кривая к чему относится?

— Медь по меди. Точнее, свинцовистая медь по меди. Тут мы имеем самый поразительный эффект: начальный коэффициент трения составляет всего три тысячных. Однако в артиллерии такая пара неприменима: меднение ствола изнутри выгорает после буквально пары выстрелов. Эта пара может быть интересна для моторов, в частности, для двигателей внутреннего сгорания — и её я сам собираюсь исследовать в ближайшее время. Тем более, что в них — при использовании слабокислых смазок — износ поверхностей трения исчезает полностью: у меня имеется бронзовый мотор, изготовленный десять лет назад — и этот мотор до сих пор работает без ремонта… но я отвлекся.

— Извините, а этот мотор, о котором вы говорите, он доступен для изучения?

— Да, более того, я хотел отдельно попросить в Училище учредить группу для его изучения, ведь практически неизнашиваемая машина — объект для изучения более чем интересный. Но вернусь к работе. Эти графики показывают, что при расчётах силы отдачи в огнестрельном оружии можно с известной погрешностью практически пренебречь силами трения снаряда и гильзы о ствол. Математический аппарат, определяющий эти погрешности — равно как и методики расчетов сейчас, я гляжу, с интересом смотрит Николай Егорович.

— Выглядит красиво — отозвался Жуковский, — но годятся ли эти формулы для практического применения?

— А этому посвящена практическая, так сказать, предфинальная часть дипломной работы. Вот эта, — я достал из чемодана автомат, который Лиза подарила мне два дня назад. — Автоматический пистолет-пулемёт, разработанный госпожой Антиповой в рамках проверки представленной вам математической модели. Сразу скажу: за два часа, которые у меня были, я лично отстрелял из него три десятка магазинов по тридцать шесть патронов. И, если не считать осечек, вызванных плохими патронами, у меня к конструкции замечаний нет…

— Елизавета Афанасьевна сконструировала пулемёт? За полтора месяца?

Век живи — век учись. Телеграмму с поздравлениями первой русской женщине-инженеру мы отправили Лизе тем же вечером, а двадцать восьмого, во вторник, с профессорами «прогулялись» на Чермянку — речку, протекавшую в глубоком овраге, где насладились стрельбой из новенького автомата. Но это было развлечением, а работа предстояла совсем с оружием не связанная. Из исследования Лизы получалось, что если цилиндр мотора не хонинговать, а меднить, то он и работать будет дольше, и мощность мотора увеличится…

Автомат, конечно, я начал делать серийно: вещь недорогая, но в хозяйстве нужная. Правда, «Алатырский завод автомобильного крепежа» автомат стал выпускать только в мае десятого года — после того, как Ольга Александровна разработала технологию гальванического хромирования ствола, на кожухе этого ствола появился дульный тормоз-компенсатор на манер того, что я видел в фильмах у ППШ, а коробка превратилась из трубы в именно коробку, с крышкой, защёлкивающейся с помощью основной пружины. Думаю, что новым словом в изготовлении оружия стало закрепление ствола в коробке с помощью электросварки — да и сама коробка, свариваемая из четырех штампованных деталек, явно не имела аналогов в нынешнем автоматостроении…

Зато автомат получился простым и очень дешёвым. Чему, между прочим, поспособствовала моя жена: Камилла придумала хитрый клей, намертво приклеивающий поликарбонат к стали — и в результате магазины стали обходиться максимум в полтинник. Сам-то поликарбонат австрияк Айнхорн придумал еще двенадцать лет назад, а как массово для него сырьё вырабатывать, Александр Дианин выдумал еще раньше, лет уж двадцать как. Но и Камилле пришлось напрячь извилины: нынешняя химия отличалась либо микроскопическими объемами выработки реактивов, либо массовым производством очень грязных веществ.

У меня же дела шли хуже. На разработку технологии меднения цилиндров моторов убил почти год, прежде чем получил сколь-нибудь приемлемый результат. Даже более чем приемлемый — но сколько времени было потрачено зря! А оказалось все просто: на обычном токарном станке нутро цилиндра просто "мазалось" латунными стержнями под приличным давлением (при поливании глицерином с добавкой щавелевой кислоты). Полчаса работы самого примитивного станка — и всё готово…

Заодно я получил еще один сильно побочный, но еще более сильно полезный эффект: долговечность моторов резко возросла. Я где-то слышал, что двадцать процентов износа цилиндра случается на первые десять часов работы мотора. Понятно: после хонингования, как цилиндр не промывай, абразив в нем остается: мелкие его пылинки намертво впиваются в стенки. Ну а при "намазывании меди" эти пылинки из стенок благополучно выдираются. Вроде пустяк — а начальная мощность мотора увеличивается почти на пять процентов (с учетом резкого снижения трения). И у меня появилась мысль…

Но прежде чем она появилась, случилось очень многое. Летом девятого года Генри внезапно умер от инсульта. На похороны я, конечно, не успел — при все желании не смог бы, но все равно мы с Камиллой к нему выехали, хоть так уважить память. И в Америке мы узнали (причем от Сэма Клеменса) очень удивившую меня вещь.

В отличие от двух десятков огромных американских компаний, которые управлялись Роджерсом, но собственностью его не были (хотя он и владел приличными пакетами акций), «Палм Ривер» никому, кроме меня и Генри не принадлежала. Юридически же она вообще никому не принадлежала. Вот только управляться она могла всего четырьмя лицами: самим Генри, мною, Марком Твеном и Камиллой… Именно в такой последовательности, и теперь, когда Генри не стало, компания попала полностью под моё управление.

Гарри Роджерс — на самом деле его все же звали Генри Хатльстон-младший, как и отца — успел до нашего приезда провести (с помощью шустрых адвокатов, конечно) предварительную ревизию фирмы, и к своему прискорбию выяснил, что она на сто процентов была создана на мои деньги. Это ведь и в самом деле было именно так: наличку-то на покупку «компаний-учредителей» именно я из кармана вынул…

Генри мне как-то в разговоре пожаловался на сына — мол, балбесом растет, к бизнесу не пригоден. И, вероятно поэтому, и в завещании отдельно указал, что акции, семье принадлежащие, среди членов семьи распределяются, но вот управлять активами они права не имеют — в противном случае акций они лишаются. Хотя Генри-то не виноват, что дети у него малосообразительные попались. Опять же Сэм и Камилла высказали свое «чадолюбивое» мнение — так что, пока семья Роджерса не разъехалась, я им объявил, что в память о друге четыре дочери и сын будут получать по полмиллиона долларов в год следующие десять лет. А вдова — по четверти пожизненно (или пока не выйдет замуж).

Вообще-то не ахти какие деньги… Палм Ривер, кроме нефтяной провинции Нигерии, теперь владела бокситами Французской Гвинеи (которые, правда, еще не добывались), а так же несколькими месторождениями в Бразилии — вроде бы угольными и железнорудными. И с торговли нефтью и углём получала чуть больше восьмидесяти миллионов долларов в год — однако денег этих никто пока не замечал: они в основном крутились внутри компании. Из полутораста с небольшим миллионов, полученных компанией за последние четыре года, сто десять ушло на приобретение перспективных месторождений, а остальное — на закупку оборудования для добычи — главным образом той же нефти.

Так что теперь под моим управлением оказалась огромная структура, добывающая много где много всякого разного — вот только своих заводов по производству того, что нужно для добычи, у «Палм Ривер» не было. Как не было и перерабатывающих заводов…

Однако деньги — были, и каждый день компания приносила их по четверти миллиона. Главным образом, от продажи нефти, идея возить руду и уголь через океан была еще не очень популярна. Американцы (да и сам Генри) считал, что уголь и руду проще добывать на месте. Что было странно: тот же лес, который в перевозке стоил как бы не в разы больше угля, а на рынке стоил дешевле, заокеанцы радостно возили и из Китая, и из той же Бразилии…

Самым большим успехом была поездка в гости к Хуану Гомесу. Забавный был человек этот Хуан: к двадцати годам он едва научился правильно писать свои имя с фамилией, но в пятьдесят два стал уже очень заметным политиком. Мы как раз успели на празднование его пятидесятидвухлетия со своим подарком — новеньким «Кадиллаком». Взятка, конечно — но взятка не за какие-то грандиозные преференции, а просто за дружеский разговор.

Мировоззрение Хуана Винсенте мне тоже понравилось. Сеньор Гомес был абсолютно искренне убеждён в том, что существуют совершенно неполноценные народы, которые в принципе не понимают, что нужно делать для достижения собственного благополучия — и таким народам для их собственного счастья жизненно необходим умный правитель. Которым, разумеется, он искренне считал себя — ну а собственный народ как раз к неполноценным и относился. Для меня это было особенно удобно: было вполне достаточно обо всём договориться с одним-единственным человеком. А уж как Хуан Винсенте Гомес донесёт результаты договоренностей до венесуэльского народа, который президент Гомес и возглавлял, меня особо не касалось.

Договор был весьма простым: я бурю в земле дырки, а когда из них потечёт нефть, доходы от ее добычи мы делим пополам — после того, как расходы на бурения будут полностью скомпенсированы. Я думаю, вполне честный договор: бурить предстояло много, так как всё, что я знал о венесульской нефти, было то, что она есть. Где-то на берегах озера Маракайбо. То самое, сто на полтораста километров…

Когда в начале августа мы вернулись домой, нас постигло (наконец-то!) долгожданное счастье: из скважины напротив Дубовки пошел газ. Через четыре года после начала бурильных работ. По большому счёту собственно на бурение скважины было потрачено около года, просто скважина была не первой. Первая — в полусотне метров от нынешней — заклинила на глубине чуть больше километра, и никто не знает почему. Просто в какой-то момент бурильная штанга вылезла из скважины метров на сто короче той, что в скажину опускалась, а загнутый на полметра конец в процессе подъёма засыпал ствол поскребушками со стенок жерла метров на полтораста. Так что ещё полгода велись попытки докопаться до оборванного конца штанги — после чего скважина окончательно обрушилась.

Вторая попытка оказалась более удачной, и скважину удалось пробурить на полтора километра. Но и тут счастье не привалило: при установке обсадной трубы из-за брака металла рухнула внутрь километровая стальная колонна. Успешной оказалась третья попытка — и в результате половина моих химиков судорожно возводила газоочистный завод: газа было много, но сероводорода в газу было еще больше и это было очень хреново. Американцы давно уже очищали природный газ, пропуская его через щелочь, но Ольга Александровна придумала (или нашла) другой способ, где вместо щелочи использовался какой-то сложный спирт. Выгода нового метода была очевидна даже для меня: при старом способе щелочь безвозвратно тратилась и в качестве вторичного продукта получалась никому нафиг не нужная глауберова соль, а в новом на выходе получалась чистая сера (ну и очищенный от серы метан). Но заводы, производящие всё для процесса нужное, стоили очень немало.

Пока что радовало одно, давление в скважине оказалось гораздо меньше того, что я ожидал — всего-то порядка трёхсот атмосфер — и бур в космос не улетел. И скважину удалось временно заткнуть: пока из неё отбирали по четыреста кубометров в секунду (с очисткой такого количества справлялась опытная установка, придуманная еще Камиллой и работающая на метиловом спирте. Газ пустили (пока по временной трубе) на заводскую электростанцию в Царицыне, и одновременно началось строительство трубы на Саратов…

По старой памяти мне удалось заказать оборудование для трубного завода в Америке, но, похоже, это получилось сделать в последний раз. Родзянко умудрился с американским правительством сильно разругаться, и мне янки «по секрету» сообщили, что скоро заказы на оборудование для России будут перекрываться новыми пошлинами…

Честно говоря, я не совсем понимал действий нового «демократического» правительства. Понятно, что пополнять бюджет — дело благородное. И специальный налог на импортные инвестиции в добывающую промышленность делу пополнения этого бюджета может сильно поспособствовать. Но вот почему в законе о налоге сделаны исключения для французов, бельгийцев и англичан — мне этого понять не удалось.

Самому не удалось. Фон Плеве, все еще исполняющий обязанности руководителя службы безопасности корпорации, меня немного просветил:

— Александр Владимирович, Вы ошибаетесь. То есть в главном ошибаетесь: взятки, хотя и имеют место, решающей роли не играют. Тут дело другое. Мелкие подробности, я думаю, вам господин Водянинов лучше растолкует, я же в общих чертах изложу. Франции Россия должна два годовых бюджета, Британии — полтора. И Бельгии — а на самом деле через нее французским же банкам — ещё почти полный бюджет. Родзянко встал перед простой дилеммой: или эти страны получают запрошенные преференции, или государство через два года превращается в полного банкрота из-за отказа в перекредитовке. Выбор тут очевиден — а взятки тут используются лишь для утверждения конкретных персон, преференциями этими пользующихся.

— То есть вы считаете, что выбора у России не существует?

— Выбор есть всегда. Я не специалист в экономике, вы сами прекрасно знаете — но ведь можно было изыскать иные пути получения доходов в бюджет. А теперь, думаю, доходов ожидаемых всяко не получится, потому как Италия, Испания и, что важнее, Германия строить заводов в России просто не будут. А денег с компаний из Франции и Британии много не получить. Вы помните, Игнатьев — кстати, говорят, с вашей рекомендации — закон о налоге на заработную плату принял? Так теперь иностранцы платят его меньше, чем русские компании. Они инженеров своих, управляющих, и даже рабочих просто в штат не зачисляют, а показывают в бумагах, как прикомандированных он компаний уже иностранных. Нынче британцы в Александровске начали завод пушечный строить, так по бумагам на стройке только три тысячи мужиков и заняты…

Про пушечный завод я уже слышал: «Виккерс» продавил Думу и получил заказ на выпуск для армии полевых шестидюймовых орудий. Александр Петрович Энгельгардт (который был начальником Артуправления) покинул бренный мир полтора года назад — и проект Рейнсдорфа, изначально Артуправлением горячо поддержанный, проиграл на конкурсе британскому.

С правительством Родзянко бодаться у меня не возникало ни малейшего желания. Во-первых, большинство моих «союзников» по корейской концессии это правительство в общем и целом поддерживали (а кто не поддерживал, были аккуратно от власти отодвинуты), а во-вторых, деньги-то я в основном давно уже не в России делал. И тратил тоже не дома. Дома тратить их становилось все менее выгодно…

Константин Забелин, как и в «прошлой жизни», занимался разработкой звездообразных моторов. Вот только в этот раз место для работы я ему выискал несколько необычное. Конечно, Петровск-Порт «шагал вперед семимильными шагами»: кроме двух выстроенных мною консервных заводов к тысяча девятьсот восьмому году тут действовала одна из крупнейших (в городе, конечно) прядильная фабрика, пивоваренный заводик и даже завод по производству лодок. Именно завод, причем довольно большой: в год братья Балановы выпускали больше двух тысяч здоровенных, метров по восемь длиной, рыбацких лодок. Пользующихся большим спросом, так как лодки были моторные.

Моторы к ним делал уже мой моторный заводик. Причем размером он был гораздо меньше даже лодочного. Потому что большая часть деталей была производства других, «серьёзных» моторных заводов. Большая, но далеко не вся: лодочный мотор был хотя и водяного охлаждения, но вода использовалась забортная, да и в качестве топлива при особой нужде годился даже керосин. И вот на этом заводе Костя Забелин и занялся разработкой и изготовлением «стальной звезды».

Конечно, я ему многое смог подсказать: в прошлый раз мне пришлось довольно глубоко вникнуть в забелинскую конструкцию. И результат порадовал: в конце лета тысяча девятьсот десятого запланированная трёхсотсильная "звезда" заработала. Причем ей было достаточно восемьдесят восьмого бензина, а на испытаниях даже первый опытный мотор проработал больше двухсот часов и пока не собирался ломаться.

Ведь ещё в июне Ришар Фарман выпустил в полёт на своем новом самолёте младшего брата, Мориса. Если не считать толкающего винта, то машина у него получилась уже классической схемы и летала более чем прилично (по крайней мере по сравнению с прочими этажерками). Точнее, этот самолёт и стал первой «этажеркой»: биплан с двухэтажным же стабилизатором сзади как нельзя лучше соответствовал этому названию. Но проблема была не в биплане, проблема была в том, что в августе уже с десяток выстроенных по нормальной схеме самолётов попробовали летать…

Конечно, Костя Забелин работал не один, у него, кроме еще троих молодых инженеров было еще с дюжину техников, а так же с полсотни высококвалифицированных рабочих опытного производства. Но этими силами они могли делать один, максимум два таких мотора в месяц, так что пришлось — наступив кованным сапогом на горло собственной жадности — выкупить сорок пять гектаров за городом, за озером Ак-Гёль, и направить очередную бригаду Васильева из «Промстроя» возводить в ударном режиме новый моторный завод со всей надлежащей инфраструктурой.

А сам Константин Константинович отправился в творческую командировку на противоположный берег Каспия. Там, в двадцати верстах он берега громадного залива Кайдак — но уже в полностью безводной пустыне — ему предстояло выстроить город. Место я сам выбрал — никого в радиусе сотни километров нет и не предвидится. Воды, конечно, в пустыне тоже нет, но у меня мазута много, опреснители водичку обеспечат. Да и танкер при особой нужде из Гурьева перегнать недолго, всего-то две сотни вёрст. Зато вокруг — тишина и спокойствие, и никаких тебе иностранных бизнесменов…

Линоров обозвал меня параноиком, и я с ним спорить не стал. Все знают, что если ты и на самом деле параноик, это вовсе не значит, что за тобой не следят. А за мной следило очень много глаз. Трудно быть самым богатым человеком в стране и быть незаметным.

Гаврилов разработал новую турбину мощностью в шестьсот восемьдесят киловатт — в результате чего Сормовский завод получил самый большой в своей истории заказ. Собственных мощностей не хватало, и пришлось восемьсот сорок паровых паровозных котлов заказать на стороне. А две американских компании получили впечатляющие заказы на поставку медных труб, причем сразу луженых: новое творение Герасим Даниловича крутило уже не электрогенераторы, а компрессоры мощных холодильных установок. Правда Камилла выдала очень много эпитетов в мой адрес, и далеко не все были лестными, но разработанные по моей «подсказке» Луховицким холодильные машины работали исключительно на изобутане…

Про тысяча девятьсот двенадцатый год я не забыл, и в каждом рабочем городке началось строительство морозильных складов — благо уже было что морозить. Ну а чтобы склады не простаивали, пришлось немного озаботиться и сельским хозяйством: из Америки и Европы было завезено много семян люцерны и клевера, и половина свободных полей была ими и засеяна. В колхозах начался очередной этап «колхозного строительства» — рабочие на многочисленных заводах набирались мастерства — я обратил внимание, что подавляющая их часть отвергает гораздо более высокооплачиваемые предложения со стороны «новых промышленников» исключительно из-за ассортимента продуктов в магазинах моей корпорации. То есть первым-то на это обратил внимание Линоров. Правда, не сразу, а лишь после того, как я на очередном совещании мельком упомянул о придуманных мною мерах по увеличению конкурентоспособности товаров:

— Александр Владимирович, я бы на Вашем месте еще раз подумал, прежде чем сокращать ассортимент до, как вы выразились, «продуктового минимума». Я понимаю, что мандарины, бананы всякие продаются в весьма малых количествах и доходу не дают, но, осмелюсь заметить, именно их наличие гарантирует спокойствие на заводах. Мы ведь среди прочего всего и за порядком на заводах следить приставлены, и агитаторов-социалистов часто замечаем. Однако успеха у них ни малейшего, потому как на все их речи рабочие отвечают просто: ну, устроим мы забастовку — так дети без мандаринов и останутся…

После чего в «ассортиментный минимум» вошли шоколадные конфеты, карамельки, красивые упаковки «Витамина С с глюкозой», пряники, различное печенье — причем все производства новых, срочно возводимых фабрик. А в городках появились клубы с музыкальными и театральными кружками, новые библиотеки… Расходы, конечно, жуткие — но ведь сытый и довольный рабочий и работает лучше. Принося — за ту же зарплату — гораздо больше прибыли.

Глава 39

Новый, тысяча девятьсот одиннадцатый год, был отмечен в Царицыне — точнее, в рабочем городке, уже превосходивший сам Царицын в полтора раза по численности населения — чрезвычайно пышно. Было что праздновать: в прошедшем году американский рынок благополучно проглотил миллион моих автомобилей. И хотя семьсот тысяч из них уже почти полностью делались на американских заводах, всё же большинство были разработаны и обкатаны именно тут.

Народ подготовился к празднику со всем тщанием, даже Владимир Андреевич специально для праздника изготовил шестьдесят четыре «салютных» пушки. Кроме Павла Афанасьевича в работе над салютами очень существенным было участие Ольги Александровны Суворовой (которая, собственно, разноцветные огневые смеси и приготовила) и Камиллы. Жена придумала, правда, вещь не совсем уж «салютную», а всего лишь полностью сгораемую гильзу для выстрела…

На Новый год народ насладился, кроме салюта, еще одним невиданным ранее зрелищем. Ещё в конце ноября в Москве была произведена киносъемка курантов на Спасской башне, причём — в цвете. Цветной плёнки у меня не было, снимали на черно-белую, сразу через три светофильтра — и получилось цветное кино. Со звуком: магнитную плёнку (вместе с магнитофоном) уже года четыре как делали, а синхронизировать пятиминутный фильм — дело несложное. Сложно было синхронизировать фильм с настоящими курантами, но это удалось сделать по телефону: именно в ноябре была, наконец, проложена кабельная телефонная линия, соединяющая (в том числе) и Москву с Царицыным.

Так что Новый год у меня наступил под звон курантов. А в одиннадцать утра первого января был устроен вообще парад — правда, все же не на Красной площади. Вот правда с парадом у меня вышла небольшая накладка…

Память — штука совершенно непонятная. Как там в своё время было сказано: «тут — помню, а тут — нет». И в попытках вспомнить подходящее музыкальное оформление у меня почему-то в голове всплыл только один марш. А затем из головы выплыл в ширнармассы в лице военных музыкантов, которых мне порекомендовал Иванов (генерал Иванов, Николай Иудович). Все же есть некоторая польза от того, что в нынешнем "культурном обществе" принято песни петь, на мандолине играть или на рояле. Правда играть я так и не научился, а вот напеть музыкантам марш — сумел. И только на первой репетиции вспомнил, что за марш мне в голову запал, вспомнил, когда почувствовал, что мне чего-то в проходящих колоннах «войска» (которое изображали курсанты с Капьяровского полигона) не хватает: это был марш Народно-Освободительной Армии Китая, а не хватало колонны бравых девиц в алых мундирах…

Впрочем, девиц я на парад тоже выпустил: Машкины благотворительные приюты отнюдь не пустовали, и четыре сотни юных дев унтера с полигона маршировать научили (изрядно обалдев от порученной им работёнки). И девицы тоже приятности празднику добавили, но главным был все же проход техники. Ещё бы, ведь собравшийся народ каждую из машин с радостью вспоминал: «эту мы еще до войны сделали», «а этот грузовик Васька из модельного запорол, всей бригадой переделывать пришлось».

Хороший был праздник, народу запомнился. Ну и нам тоже: в кои-то веки вместе собралась вся семья. Даже Николай Ильич Курапов приехал из Комсомольска. Правда, он не столько ради праздника приехал, но мы все равно были очень рады — хотя его приезд вызвал и некоторую грусть. Совсем старик сдал, и приехал он, чтобы «всё же упокоиться поближе к друзьям». Мне, и, как потом выяснилось, Камилле с Машкой, в память впечаталась картинка, открывшаяся, когда мы подходили к установленной трибуне: Женжурист и Курапов на фоне трёх огромных статуй. Память — штука непонятная…

— Вот странно — с каким-то недоумением обратилась ко мне Машка, — ведь Николай Ильич всего на полгода старше Николая Петровича, а Женжурист такой шустрый! Саш, а вот как-то заранее можно узнать, как человек в старости жить будет?

— Не знаю. Раньше я слышал, что человек почти не стареет, пока у него есть важное дело, а теперь точно не знаю. Ведь Николай Ильич столько всего успел сделать, и планов у него было много — а теперь вот так… Пару лет назад ему было хоть интересно смотреть, как Комсомольск растет — он же половину города, если не больше, сам и придумал. А нынче решил вернуться: неинтересно ему там стало.

— А он знает, что ты ему тоже памятник придумал. Я с ним утром говорила, вспомнила, как он меня учиться заставлял, а он и говорит, что всегда за мной следить будет. Вон там, говорит, встану, оттуда далеко видать…

— Памятник ему — это шлюзы на канале, порты в Керчи и Комсомольске, сам Комсомольск — много всего. А там… там встанет выражение нашего к нему уважения и любви.

— А я тебя еще больше люблю и уважаю. Тебе надо памятник вообще до неба поставить!

— Тьфу на тебя, Машка — засмеялась Камилла, — вроде уже солидная замужняя дама, а дура-дурой. Рановато нам себе памятники придумывать. А ты мне, муженёк мой ненаглядный, скажи: ты зачем на парад девок толпу в красных полушубках притащил? Те, что рядом, уже для тебя староваты стали?

Ну вот, пришлось долго объяснять, что во-первых, у англосаксов традиция такая — девок на парад выводить, а во-вторых что в благотворительных приютах этим девкам женихов себе подыскать трудновато — а после парада они будут себе суженых выбирать, как привереды на ярмарке. В целом повеселились от души. А после праздника начались, как это обычно случается, суровые будни. Причем суровость их должна была нарастать с каждым днем: я вовсе не забыл о страшном голоде двенадцатого года. Который, как это было принято в России, начался с неурожая года предшествующего…

Память — штука странная, но меня она не подвела, и признаки надвигающейся неприятности подсказала. Зима была бесснежной: даже для парада не пришлось улицы от снега чистить. Пришлось «вспомнить детство золотое» и засыпать поля и веси снегом уже искусственным, благо наличие мелиоративных каналов работенку эту сильно облегчило. Женжурист как раз прошлой зимой полностью закончил строительство Волго-Донского канала (обычно как раз в зимнее время он углублял — по кусочкам — судоходное русло с исходных двух до пяти метров и строил отводные оросительные ветки). А, поскольку в эту зиму осушать его стало уже не нужно, канал использовали для зимнего орошения. Худо-бедно, а полторы сотни тысяч десятин только между Волгой и Доном снежком на метр засыпали. Да и в Левобережье Волги заснежить получилось этих десятин уже с полмиллиона…

Вот только сейчас на моих заводах работало почти четыреста тысяч человек. И в колхозах — больше двухсот тысяч. И прокормить лично мне требовалось минимум миллиона два с половиной народу. Это если не учитывать многочисленную скотину, которая тоже жрать, скотина такая, хочет. А ещё придётся взять на полное продуктовое обеспечение сотню тысяч солдат — и хорошо, если только одну сотню…

Очень мало народу даже примерно представляло, сколько у меня земли. Хотя подсчитать было просто: один трактор может обработать за сезон около сотни гектаров, а тракторов у меня было чуть больше чем сто тысяч. И земли — сельскохозяйственной, пустыни не в счет, у меня как раз около десяти миллионов десятин и было. А одна десятина может прокормить при средненьком урожае пару человек в год. Или — одного за два года, так что какие проблемы-то?

Даже если принимать во внимание, что под пахоту можно использовать хорошо если треть полей, то вполне хватит. С большим, между прочим, запасом. Да и скотинке корма запасти можно…

Ещё следует помнить о том, что пара миллионов совершенно неучтенных десятин внезапно проявится на Дальнем Востоке, где никакой засухи и неурожая не ожидается. Это в прошлый раз оттуда особо везти было нечего, потому как три сотни тысяч крестьян страну при всем желании не накормят. А вот три миллиона тех же крестьян, да севши на трактора — вполне могут сказать свое веское слово. Да и балкер-угольщик, ползущий на двенадцати узлах, один может год кормить дальневосточным хлебом от пуза пятьдесят тысяч человек, а у меня таких уже полторы сотни плавало.

Тридцать тысяч тонн рыбных консервов производила Ольгинская компания на Кубе, оттуда же в «закрома Родины» было завезено двадцать пять тысяч тонн сушеных бананов. Сто тысяч тонн риса ждали, пока мои корабли вывезут их из Уругвая, а многочисленные элеваторы во всех моих рабочих городках хранили два миллиона тонн неприкосновенного запаса с прошлогоднего урожая. Про пять миллионов кур, сотню тысяч коровок и столько же свинок я уже не говорю, а в случае особо острой нужды из Уругвая и соседней Аргентины можно вывезти и пару сотен тысяч бычков на мясо… О чем плакать-то?

Проблемой было лишь то, что в стране, кроме моих рабочих и крестьян с семьями проживало еще почти полтораста миллионов едоков. Лично мне до них и дела бы не было, но две трети из этих посторонних миллионов, оголодав, бросятся «в корочки», причем массово побредут именно в мои городки и села. Почему — в общем-то ясно: с точки зрения голодных рабочий народ вообще зажрался. Но нам от понимания их точки зрения легче не станет…

Я уже давно понял, почему население рабочих городков активно поддержало идею возведения заборов: по сути дела это были крепостные стены, защищающие народ от вражеского нашествия. Причём иного слова, кроме как «вражеского», подобрать было невозможно: даже в относительно сытые годы толпы христарадников не только заполняли поселки, но и активно занимались грабежами и разбоями. Далеко не все, разумеется — но поди отличи мирного поселянина от грабителя.

Начиная с осени восьмого я комендатурам рабочих городков и колхозным управам вести учет «пришельцев». Результаты переписей удручали: за зиму за корочками приходило более, чем по два миллиона человек — в «сытые» годы. Что будет сейчас — я даже представить себе не мог.

Толпа голодных мужиков способна на любые зверства. Зимой девятьсот пятого-шестого годов (голодной зимой, но «в меру») в поместьях, экономиях и на хлебных складах ими были только убиты почти две тысячи человек. Большей частью — убиты зверски. А один способ отвлечения сторожей был весьма популярен — ночью двери в их домах подпирались бревнами, а дома поджигались…

И тогда, в отличие от нынешней поры, особых запасов хлеба в колхозах не было. Смысла нет сначала вывозить хлеб из деревни, а затем тащить его обратно. В каждом из более чем пяти сотен колхозов вырос свой элеватор. Небольшой, для внутренних потребностей села — но если число колхозов у меня почти не увеличилось, их население выросло значительно. Так что пятьсот элеваторов на пару тысяч тонн зерна своими двадцатиметровыми башнями гарантированно привлекут озверевшие банды. А ведь кроме зерновых элеваторов там стояли и кормовые…

Пришлось договариваться с Павлом Ивановичем Мищенко, исполнявшим обязанности Военного министра. Очень специфической оказалась эта должность после смены формы правления, уже три министра со скандалом подали в отставку. С Мищенко я успел познакомиться еще до войны — правда, мельком — но он, будучи замначальника охраны КВЖД, очень хорошо помнил мои пулеметы в войне с ихетуанями. И войну с японцами он наблюдал буквально из первого ряда партера, так что договориться удалось быстро. Теперь, в случае нужды, я мог воспользоваться услугами пехоты и кавалерии для защиты деревень от нашествия практически в неограниченных масштабах.

Если приспичит. А для начала Мищенко досрочно — за полгода до выслуги — демобилизовал пятнадцать тысяч унтеров и фельдфебелей, и направил их на «дослуживание и обучение» ко мне. Насчёт «дослуживания» вопросов не было, замена полугода в армии на два года службы у меня с лихвой компенсировалась пятьюдесятью рублями жалования в месяц при полном довольствии. А что до обучения — им занялись специалисты Евгения Алексеевича. Впрочем, чему там профессиональных вояк обучать-то было — разве что неполной сборке-разборке ППА (пистолета-пулемёта Антиповой)…

С Мищенко договориться получилось главным образом потому, что благодаря деятельности демократического правительства, состоящего главным образом из промышленников, армия постоянно находилась в условиях жуткого недофинансирования. По сути дела, денег армии отпускалось лишь на то, чтобы солдат накормить и кое-как одеть-обуть. Причем именно кое-как: например, две смены исподнего солдату полагалось носить полтора года…

Я данным фактом бессовестно пользовался: армия-то размещалась по всей стране, и в каждом нужном мне месте солдаты водились. А поскольку делать им было особо нечего, то за реально малую (но очень нужную Армии) «мзду» я их привлекал на различные неквалифицированные работы. Например, солдаты в Московской, Нижегородской и Псковской губерниях по осени массово занимались выкапыванием молодых деревьев в лесах и, главным образом, на болотцах. А уже солдаты Симбирской, Самарской, Саратовской и Астраханской губерний эти деревья сажали обратно в землю. Хотя большей частью солдатики копали землю и долбили камень…

Обсудив с Линоровым заодно и вопрос о учреждении «добровольных народных дружин» в деревнях и рабочих городках, я снова занялся настоящей работой. Даже тремя работами сразу. Первая заключалась в посильном (хотя и небольшом) участии в разработке нового экскаватора: появление тысячесильных двигателей придавало смысл концепции роторных машин. В Коврове было выпущено уже более двух тысяч вполне приличных экскаваторов с ковшом на полкуба, успешно роющих уголёк, железную руду и бокситы в далекой Австралии. Но мои потребности (как и возможности все вырытое перевезти) росли гораздо быстрее, чем численность экскаваторщиков.

Вторым делом, в который мне пришлось внести свою существенную лепту, стало самолётостроение. Лепта моя заключалась в том, что я собственными ручками (правда вместе с ручками еще десятка мастеров) изготовил три модельки самолетов (мастера делали лишь отдельные детали, не зная конечного результата). А затем, собрав три команды свежевыпущенных инженеров, эти модельки им показал, рассказал, зачем они нужны — и отправил ребят куда подальше. В пустыню на восточном побережье Каспия.

Третье же дело для меня на текущем этапе стало наиболее важным.

Да, в прошлом году только в Америке было продано миллион моих автомобилей. Еще триста тысяч — в Европе. Но в той же Америке уже не моих автомобилей было продано четверть миллиона, а в Европе, по предварительным прикидкам, конкуренты отжали уже больше трети рынка. «Моторенфабрик Оберюрсель», на базе своего старого стационарного керосинового мотора «Гном» (четырёхсильного одноцилиндрового) путем несложных преобразований изготовила четырехцилиндровый бензиновый двигатель мощностью в пятьдесят четыре силы. Стоил этот мотор чуть больше чем дофига, почти семь тысяч марок — но это было меньше, чем я просил за "газовский" мотор. Вдобавок германский работал не только на самом дрянном бензине, но и вполне переваривал дешёвые нефтяные прямогонные масла. К тому же, будучи почти в шесть литров объемом, он обеспечивал большой момент на малых оборотах, и для тяжёлых грузовиков был если не лучше, то проще в конструкционном плане. И я не удивился, узнав, что папаша и сын Бюссинги новую серию тяжелых грузовиков разработали именно под этот мотор.

Ганноверская Машиненбау, простимулированная военным заказом, кроме пикапа HMB-20 уже в «крестьянском варианте» (то есть с закрытой кабиной со стеклами) выпустила на этой же базе некое подобие микроавтобуса, ставшего популярным городским транспортом, и аналогичный развозной фургончик. Фургончик, правда, выигрывал конкуренцию с моей «Пони» только в одном секторе рынка: возможность переводить полтонны груза против трёхсот пятидесяти килограмм у «Пони» была востребована лишь у молочников, таскавших молоко потребителям в тяжёлых стеклянных бутылках, да и то в основном не в Германии, а в Британии. Тысяча машин в год, но…

Самым неприятным было для меня появление на рынке сразу трёх легковых машин герра Майбаха. Когда-то обещанная «машина за две тысячи марок» так и не появилась. Зато появился автомобиль за четыре тысячи по именем «Алоисия», чем-то напоминающий (для меня) «Москвич 401», только несколько длиннее. С мотором около литра и мощностью в восемнадцать сил он вполне конкурировал с моим «Жуком», и сильно выручало то, что завод Майбаха пока мог выпускать лишь чуть больше десяти тысяч машин в год. Еще одну машину — внешне увеличенную вдвое «Алоисию» — он выпустил уже под фирменным именем «Мерседес», и она предназначалась в конкуренты "Пассату". Главным образом — по цене, за «Мерседес» Майбах просил четырнадцать тысяч, а я цену на «Пассат» снижать не мог. Но по комфорту пока Майбах мне проигрывал, и продажи у него на этом рынке исчислялись небольшими сотнями. Третья же его машина у меня в конкурентах не числилась — грузовик-трехтонка был костью в горле, скорее, Бюссингам.

Особенно обидно было увидеть именно «Алоисию» — ее разработал тот самый Фердль, который несколько лет назад налаживал у меня выпуск «Пони». Фердинанд Порше не захотел работать на диких русских, и, изучив у меня принципы конвейерного производства, свалил обратно к Майбаху. Ну что же… надеюсь, автомобиль, названный именем жены, будет последней разработкой этого таланта. Что же до «Жуков» и «Пони»…

Отто Шеллинг мое предложение принял с энтузиазмом. Правда, этот энтузиазм был подкреплен миллионом, и не жалких марок, а весьма солидных долларов — но и для рабочих перевод зарплат из марок в доллары оказался заманчивым. Так что всего за три месяца основные производства заводов в Магдебурге и Дюссельдорфе были перемещены (вместе с рабочими) на новую площадку, в город Бисмарк, Северная Дакота, а на старых были оставлены лишь сборочные конвейеры и часть кузовных производств.

Но по моему мнению в новом месте нужно было делать и автомобили новые, более отвечающие духу времени (в моем понимании), так что до октября все мои усилия были направлены на воплощение этого духа в металле. Усилия оказались не напрасны: новый дух «Жука» стал очень похож на «New Beetle», а «Пони» превратилась в классический бескапотный микрогрузовик. Который, правда в очень упрощённом варианте, начал выпускаться и на новом Уфимском автозаводе.

Камилла тоже погрузилась в работы более конструкторские, нежели химические. Правда химии в её новом «увлечении» тоже более чем хватало, но сейчас гораздо большую, чем раньше, важность приобретало выполнение соответствующих химических реакций с точной привязкой по времени. Технической стороной проекта занялись три милые девушки — выпускницы Техучилища. Должен сказать, они снова смогли меня удивить — как уже удивила Лиза Антипова, сделавшая за полтора месяца автомат. Видимо, в отличие от инженеров-мужчин женщины-инженеры испытывали к своему детищу не спортивный интерес, а, скорее, материнскую нежность. Хотя «детище» со стороны выглядело ну полным уродом…

Но октябрь мне запомнился иным. Пятнадцатого мы выехали в Москву, на торжественное открытие первого российского небоскрёба: Мешков, выбрав на время лучших сварщиков с судостроительных заводов, каркас успел поставить ещё к прошлому октябрю, а за год дом был полностью закончен.

Андрей Новиков уже успел узнать, кто такая Мария Волкова, и даже успел смертельно обидеться, но после долгого разговора со мной вынужден был согласиться, что дочь наша поступила совершенно правильно, и в этой семье воцарился мир. Сам Андрей «воцарился» на заводе «Рубин» — который изготавливал пока только часовые камни. Чаев обещал начать поставки оборудования до конца года, но сами часы появятся хорошо если в середине следующего. Это было неважно: все были заняты в связи с появлением у Машки наследника — он родился через два дня после того, как она (с мужем, конечно) заняла три верхних этажа в новом пятнадцатиэтажном доме.

Дарья решила на время тоже перебраться в Москву («ну кто же о деточке-то позаботится?»), а мы с Камиллой двадцатого поехали в пустыню. Где с интересом (Камилла) и удовольствием (я) понаблюдали за первым полётом первого моего самолёта.

То, что самолёт сделали меньше чем за полгода, меня нисколечко не удивило: в первенце именно проектировать было почти что нечего, надо было только его построить. Я сам лично его спроектировал ещё двадцать с лишним лет назад… да, странно звучит, но так оно и было. А теперь, когда есть и алюминиевые сплавы, и стеклопластик, и новенький мотор — эти полгода были потрачены даже не столько на строительство самолета, сколько на налаживание производства.

По-2 ведь изначально предназначался для изготовления в любой кроватной мастерской. Ну а то, что «кровать» нужно было теперь делать из стекла и алюминия (точнее, из стеклопластика и алюминия), усложняло лишь подготовительный этап. Что же до мотора…

Я в какой-то книжке в детстве читал, что на предвоенных (в смысле, выпущенных до Великой Отечественной войны) мотор составлял восемьдесят процентов стоимости и девяносто процентов трудозатрат конечного продукта. Не знаю, насколько это правда — я до того времени добраться не успел. Но пока особых противоречий с данным тезисом не нашел: даже изготовленный из стеклопластика планер расчалочного биплана обошелся менее чем в пятьсот рублей. А мотор — почти в две тысячи. Его вообще-то разрабатывали как замену старым двигателям для «Призрака» и «Кадиллака». Алюминиевый V-образный шестицилиндровик объемом в три литра и мощностью в полтораста сил весил всего лишь сто сорок килограммов: как раз то, что нужно для Поликарповской машины.

А самолёт, способный поднять и легко донести двести килограммов груза в нужное место на скорости в полтораста километров — это как раз то, что нужно было Камилле.

Снова дома мы оказались только пятого ноября — и сразу очень захотелось куда-нибудь уехать подальше. Например, вместе с Сергеем Игнатьевичем: Водянинов решил, что созданная им служба финансового контроля обойдется без него и подал в отставку, сообщив, что «в Уругвае вашем пенсионеру лучше живется». Действительно, туда уже переехало несколько его приятелей-офицеров, принимавших участие в подготовке к Японской войне. Мы бы и сами переехали — причем мысль эта появилась и у меня, и у Камиллы одновременно, сразу после того, как Мария Иннокентьевна принесла финплан на конец года:

— Александр Владимирович, я считаю необходимым перевести в Волжско-Камский банк на счета благотворительного фонда Марии Петровны дополнительно семь миллионов рублей. Это нужно срочно, через месяц или даже две недели поздно будет, а свободных средства на счетах компании нет. С Волжско-Камским банком я обговорила кредит на шесть миллионов, его можно получить хоть завтра, но они готовы выделить деньги всего лишь на полгода, за интерес в четыре процента и под залог Нижегородского автомобильного завода…

— А морда у них не треснет? — неполиткорректно прокомментировал я озвученное предложение. — Деньги найти не проблема, а почему такая срочность?

— Фонд ожидал на эту осень и зиму продажи детей крестьянами в размере около двадцати, максимум двадцати пяти тысяч душ. Но на октябрь в приюты фонда поступило более двадцати семи тысяч детишек, и теперь до марта ожидается еще минимум тысяч сто. Их некуда селить — по программам усыновления в городках расселить больше восьми, максимум двенадцати тысяч не получается: народ уже не согласен делать это за прибавку к окладу и продуктовые пайки. Требуется новое строительство приютов. Семь миллионов — это расходы на землебитное строительство, заказ столярных изделий, то есть оконных рам, дверей — наши мощности не справятся с объёмами, и на мебель, одежду, посуду… Плюс жалование новым воспитателям и обслуге.

— Их же еще и учить надо…

— В смету учителя заложены, а отдельных школ строить не потребуется, архитекторы «Промстроя» сделали с полдюжины проектов приютов, в которых можно вести уроки в жилых помещениях. Сейчас четыре корпуса уже почти закончены в нашем городке, за средства «аварийного» субсчёта. Но он уже почти пуст.

— Мария Иннокентьевна, — поинтересовалась Камилла, — а почему так много детишек выходит? Кто там в Фонде так обсчитался?

— Я думаю, что посчитали верно, только внезапно оказалось — Мышка, видимо от меня научившись, выделила слово «внезапно» голосом — что все казённые хлебные запасы были проданы за границу еще весной. Крестьяне, по старой памяти, начали просьбы о помощи в губернские службы направлять. А как узнали, что пособий зерновых нет и не будет, и бросились к нам наперегонки, опасаясь, что на всех «крупы» не хватит. Скотину пока придерживают…

— Мария Иннокентьевна, сделаем немного иначе, — высказался уже я. — Предложите Воронцову выдать срочный кредит на семь миллионов под залог трех с половиной миллионов долларов в золотой монете. На полгода, под стандартные пять процентов годовых — насколько я знаю, управляющий отделением вправе выдавать подобные кредиты самостоятельно. Да с Иваном Михайловичем и у нас вроде недоразумений на деловой основе не случалось. Золото на залог я готов завтра уже предоставить — но, сами понимаете, об этом никто, кроме управляющего, знать не обязан. Кто займется строительством?

— Мищенко, я уже договорилась. Он готов отдать приказы в гарнизоны, ждёт только когда мы будем готовы.

Мышка вела бухгалтерию только по моим российским активам. Не потому, что я ей не доверял — просто на большее у ее службы сил не хватило бы. Вдобавок при современных средствах связи вести бухгалтерский учет по многим сотням компаний, разбросанных от Австралии до Америки было чисто технически невозможно — и поэтому мой "золотой запас" оказался вне ее поля зрения. Впрочем, не только это.

Когда Мышка ушла, Камилла задумчиво высказалась в пространство:

— Опять будешь за свой счёт кормить всю Россию?

В чужую голову не влезешь, и что на самом деле думала жена по поводу моих «пророчеств», я не знаю, но мне было достаточно того, что она мне верила. И когда два года назад я начал активно готовиться к предстоящему голоду, она прилагала все силы, чтобы помочь мне в этом деле. А её комментарии — зачастую весьма ехидные — довольно часто позволяли взглянуть на проблемы с иной стороны и найти неожиданные решения. Вот и сейчас…

— Накормить-то ты накормишь, но тогда придётся этим заниматься уже постоянно лет десять подряд. Вот нынче ты спасёшь сколько? Миллиона три народу? А в следующем году они жрать что будут?

— В следующем году они уже сами себя прокормить смогут. Сейчас я о другом думаю: ведь я на казённый запас тоже рассчитывал, когда свои склады ставил…

— Сами, говоришь, прокормят? Да ну? А я думала, что у меня муж хоть плохонький, но инженер, арифметику в школе учил… А напомни-ка мне, о инженер-математик, сколько, по твоим расчётам, падёт лошадей, коров и прочей скотины? На чём, мой сообразительный муж, мужики в следующем году пахать будут?

Я помнил цифры потерь скота в двенадцатом году: двадцать миллионов овец, семь миллионов лошадей, двенадцать миллионов коров. До пятнадцатого года потери удалось скомпенсировать хорошо если на треть. А в пресловутом тринадцатом, с его рекордным урожаем, пятая часть полей вообще не пахалась: не на чем пахать было. Ладно, сейчас у меня сто тысяч тракторов есть, а до того самого тринадцатого года будет уже тысяч сто пятьдесят — но это, в лучшем случае, «компенсирует» три миллиона лошадок… Само наличие огромных «стад» тракторов как-то проблемы тягла в моих мозгах приглушили. Камилла мне об этом напомнила — как и о недавно купленных нами "Сказках тысячи и одной ночи":

— О самая прекрасная из жён инженера-математика, она же единственная и неповторимая! Проблема, тобой обрисованная, ввергает меня в ужас, но мой убогий умишко пока не в состоянии увидеть решения. Твой же могучий ум наверняка это решение не только увидел, но и просчитать успел, так не дай же мне помереть от любопытства!

— Ну, могло быть и хуже, — Камилла посмотрела на меня с деланной жалостью. — Когда я тебя брошу, сможешь заработать себе на сухую корочку в роли Петрушки в бродячем театре. А пока не бросила, займись скупкой коров и лошадей. Причем — за свои, волковские копейки, рублей по пять-десять за голову. Много тебе не продадут, но тебе много и не надо — не прокормишь. Пару миллионов голов — как раз в меру будет. Примерно. А сколько точно и почём — это ты со своего Петрашкевича спрашивай.

— С кого?

— У Сергея Игнатьевича в помощниках ходит. Ходил… тьфу! Он руководитель службы статистики, хорошо такие вещи считает.

— Какие вещи?

— Ну, сколько скотины мы сможем прокормить… при том условии, что для прокорма скотины нужно будет быстро выстроить ещё гидролизные заводы, для них организовать производство кислоты, сырьё изыскать и привезти, прочее все. Он немножко странный, но считает прекрасно. Наш новый завод обсчитал до мелочей, включая подсчёт того, сколько строители с похмелья накосячат — так думаю, в расчётный день мы его и запустим. Да не переживай!

Камилла улыбнулась, поцеловала меня и подвела итог:

— У нас получится. А не получится — я попрошу одного знакомого, у которого всё всегда получается. Ты его знаешь — он моим мужем работает…

Глава 40

Дарья давно уже считала себя женщиной очень богатой. Да и не только сама она себя такой числила — не каждый инженер в Машкиной компании получал хотя бы вполовину ее жалованья. Вдобавок инженеру-то на свой оклад и семью кормить-одевать приходилось, и прочие расходы нести — а ей, Дарье Фёдоровне Старостиной, даже на булавки — и те денег потратить не удавалось: все личные расходы опять оплачивались или Александром Владимировичем, или, как теперь, Марией.

А ещё каждый норовил ей подарок какой сделать к празднику. Даже, вон, Нил Африканович к именинам карточку с картинкой присылал и "катенькой" одаривал — за то, что научила Дарья его кухарку пироги правильные печь. И не один он такой был…

Вот только некому было богатство-то своё Дарье оставить: Димка — и тот был по мужу покойному родней, а своих и вовсе не осталось. Церкви разве что… но Саша хоть с попами которыми и дружил, церковь вообще называл не иначе, как "торгашами опием". Сама Дарья о том, что попы опием торговали, не видала, но то, что те большей частью деньгам приют в своих мошнах находят, разглядела.

А посему капиталом своим решила распорядиться пусть и богоугодно, но — самостоятельно. На тридцать-то с лихом тыщь ой как много чего хорошего уделать-то возможно!

И сейчас, сидя в уголке кухни, она тихонько дрожала от ужаса, слушая, какими цифрами разговаривают Маша с Сашей. Знала же, всю, почитай, жизнь знала, что Саша — человек сильно не бедный — но от услышанного Дарье хотелось завыть и убежать в какой-нибудь тёмный уголок, где и преставиться, дабы позору избежать…

— Ну, тысяч четыреста есть сейчас. За свадебное колье, что ты мне подсунул, думаю миллион дадут. Больше, если поторговаться, но когда?..

— Дура ты, Машка, и уши у тебя холодные. Во-первых, колье не я а Камилла подсовывала, а во-вторых оно свадебное, и никакие деньги его не стоят. Если нужно, я нынче же и десять миллионов из загашника выну, и двадцать… да хоть пятьдесят — но деньги жрать не получается. Делать-то что?

— Мешкову звонить?.. Нет, Чернову. Фёдор Иваныч хоть и простоват в проектах своих, но делает быстро, а это сейчас важнее всего. Прочее… ладно, я займусь сама, есть кому дело поручить. А Дарью ты, папашка, зря ругаешь: она же по доброте своей все затеяла — а заодно ткнула тебя в то, что ты предпочёл не замечать. Ладно, я тоже хороша, не о том речь… теперь, похоже, деваться некуда…

— Похоже, ты справишься, а меня не примазывай. Денег найду, а остальное… Вот и руководи, а я тобой со стороны гордиться буду.

— Дарьей гордись: она придумала, вот путь во главе дела и встаёт… а мне вместо забот лучше орден добудь, за то что я такая умная.

— Умная… кто еще нужен? Камилла, Ольга Александровна?

— Нет, пожалуй… Дарья, вылезай их угла, раз уж начала дело, так и впрягайся!

— Да как мне с такими тыщщами справиться?

— Помощников найдём. Теперь рассказывай, что ты уже натворить-то успела?

Дарья Старостина вздохнула, но, поняв, что больше сегодня ее ругать никто не собирается, приступила к изложению своего "проекта".

Семь миллионов — это были ещё копейки. Струмилло-Петрашкевич все необходимые расчёты предоставил, и план выглядел вполне реалистично. Камилла была права — в том, что "он немного странный": в расчётах было указано все, включая число слов в телеграммах, которые придётся отправить в процессе выполнения работ. Вот только работ оказалось больше, чем я предполагал. Значительно больше.

За последние четыре года верфи Ярроу не просто процветали — казалось, что Альфред Ярроу поймал бога за бороду. Каждый месяц с его верфей (которых стало уже три) сходило по пять-шесть пароходов. Пассажирских — и поначалу я решил, что его инженеры, наладившие выпуск паровых машин имени Альфреда, попросту содрали при возвращении в Британию мою конструкцию, а несчастные англичане, ранее такого счастья лишённые, воспылали желанием его срочно заполучить. Но…

В Ростове, на старой верфи Берёзина, для перевозки крестьян на Восток началось строительство и пассажирских морских теплоходов — просто лайнеров, без "карго". И теплоход получился замечательный. На двух нижних палубах в трюме и четырёх сверху удалось разместить каюты, способные принять тысячу четыреста пассажиров, в экономичном классе. Каюты больше напоминали железнодорожные купе, спальные места устанавливались на трёх уровнях — но крестьяне и такое принимали с восторгом. И три десятка "лайнеров" перевозили на Дальний Восток по двадцать с лишним тысяч человек ежемесячно.

А втрое больше народу перевозили шестипалубные пассажировозки Ярроу, причем занимались они этой работёнкой под британским флагом. Вместимость у "англичан" была поменьше, всего на тысячу сто пассажиров, скорость — двенадцать узлов — обуславливало полуторамесячное путешествие (вместо месяца на моих теплоходах). Но за перевозку "конкуренты" брали всего двадцать рублей с носа — и мы полагали, что островитяне просто деньги зарабатывают, получая тысяч по пятнадцать прибыли на каждом рейсе.

Но суда эти окупались вовсе не за пару лет. Они окупались буквально за один рейс: полтавский крестьянин, отдавая британской компании шесть-восемь десятин чернозёма, прибыв в Маньчжурию, получал на семью полста рублей подъёмных, лошадку, телегу, плуг с бороной — и тридцать десятин земельного надела. Десятины он получал от государства, а всё прочее — в кредит от пароходной компании под залог нового надела. Чернозём в руки пароходчиков переходил еще до погрузки крестьянского семейства на судно.

В результате весной тысяча девятьсот одиннадцатого года в собственности англичан оказалось чуть больше двух с половиной миллионов гектаров чернозёмов. Французы от бриттов в морских перевозках изрядно отставали, но они догадались фрахтовать по два эшелона с теплушками ежедневно — и отъели миллион с небольшим десятин земли. Не остались в стороне и прочие просвещённые европейцы: немцы, бельгийцы, голландцы. Даже греки с испанцами успели поучаствовать в распродаже — и Россия потеряла пять с половиной миллионов гектаров полей.

Урожай одиннадцатого года был невелик, но с этих гектаров смогли собрать около четырёх миллиона тонн зерна. Из тридцати восьми миллионов, собранных по всей России, и из тридцати двух, собранных в европейской ее части.

Я считал недород исходя из урожая в шестнадцать пудов на человека — и три недостающих до "голодной нормы" пуда гарантировали три миллиона голодных смертей. Правительство запретило продажу зерна иностранцам в связи с недородом — тоже не рискнули нынешние "властители" вернуть в прессу слово "голод". Но то, что было собрано с полей, иностранцам принадлежащих, никто продавал — оно уже было иностранное. И хлеба на православную (или магометанскую) душу получалось всего по дюжине пудов. А семь недостающих пудов — это уже десять миллионов жертв "недорода"…

Конечно, были у меня уже совсем тайные загашники, но и они были недостаточны, чтобы покрыть недостачу. Которая, как выяснилось, была куда как больше ожидаемого.

Станислав, до того как Водянинов сманил его из далёкого Лондона — и даже до того, как он в этот Лондон попал — занимался статистикой. Я статистику уважал, и даже сам ей в свое время занимался. Не сказать, что серьёзно… Был в институте такой предмет, назывался "математическая статистика", или, проще, матстат. Предмет, конечно, для старшекурсников был, но для анализа фёдоровских таблиц пришлось мне в аппарат этой науки "нырнуть" досрочно. Но как нырнул, так и вынырнул — а тут пришлось срочно вспоминать давно забытое из никогда не знаемого. Исключительно для того, чтобы осознать открытые мне Струмилло-Петрашкевичем новые горизонты.

По результатам всеобщей переписи тысяча восемьсот девяносто седьмого года в России оказалось аж сто двадцать пять миллионов человек — не считая Финляндии, где народ не переписывали. Считая — около ста тридцати, чуть меньше. На конец четырнадцатого года — если я верно помнил отчёты по голоду — чуть больше ста шестидесяти миллионов. А если уж вспомнить детство золотое и интернет, то в семнадцатом народу должно было стать миллионов сто семьдесят — столько приводили защитники царя, намекая, что при его-де деспотии население державы на треть выросло. Но это дело понятное: телевизор вечерами народ к экранам не приковывает, изделие номер два в аптеках не продается. Правда, монархисты будущего цифрами этими доказывали, что и голода начала века, и голода двенадцатого года не было — откуда такому приросту взяться, если народ миллионами помирал?

Станислав объяснил.

Перепись именовалась "похозяйственной": народ учитывали именно по хозяйствам. В деревнях — по домам, в городах — по квартирам. Что и понятно: где же ещё народ-то считать?

В Царицыне тогда насчитали пятьдесят пять тысяч человек. На тысяча девятисотый год их уже числилось шестьдесят тысяч. Вот только тех, кто жил в "Кавказе" — гетто в овраге посреди города — никто не считал. Зачем их считать — нет у них ни изб, ни квартир? Когда я в городе появился, подразумевалось, что в "Кавказе" живет около десяти тысяч народу. Примерно. Сколько точно — вообще никого не интересовало.

В Ерзовке насчитали три с лишним тысячи человек. А двух тысяч "рязановцев" просто не существовало. То есть кого-то (кто батрачил — это в январе-то?) посчитали, а кто сидел в землянках и лапу сосал — кому они нужны?

Калмыков в степи — считали. У них хозяйство было — кибитки. По кибиткам и учли. Сто тридцать шесть тысяч кибиток, в которых проживало аж триста сорок шесть тысяч человек. Вот только я почему-то ни разу там кибиток не встречал, где было бы меньше трёх детей, а из взрослых там всегда были и "отцы" и "деды"…

Струмилло-Петрашкевич в своих расчетах "кормимых душ" исходил из того, что в перепись по городам недобрали миллиона два народу, а в сёлах — двадцать. Что было понятно: как раз перед началом этой переписи царское правительство на всякий случай объявило, что она не будет служить поводом ни для каких новых налогов или повинностей. Крестьяне, по исконно русской привычке этому тут же дружно поверили, ага… Вдобавок, в перепись не вошло чуть ли не половина "отходников" — и в результате по России баб получилось на два миллиона больше чем мужиков. А два миллиона этих мужиков ходили бобылями из-за отсутствия женска полу.

В Хивинском ханстве и Бухарском эмирате вообще считали только русских — и две самые густонаселённые области Средней Азии населяли чуть больше десяти тысяч человек. У кочевников, где мужчин всегда было меньше, чем женщин, последних учли на шестьсот тысяч меньше, чем первых…

Станислав все эти цифры пересчитал, по каким-то своим методикам, и вышло у него, что всего в перепись недобрали около тридцати миллионов. А сейчас из девяноста губерний и областей в черту голода влетело сорок девять — почти девяносто миллионов человек. И хлеба сейчас на каждого из этих миллионов приходится по восемь пудов…

— А ведь это полная жопа наступает…

— Вы, Александр Владимирович, воинствующий грубиян, ей-богу — отозвался Станислав Густавович, спокойно выслушав мое эмоциональное выступление. — Не такая она уж и полная, если разобраться. Вы, инженеры, мыслите примитивными категориями: достаточно ли усилия, отклоняется ли вектор, хватит запаса прочности или нет. Надо мыслить иначе: продуктов хватит всем, но не на год, а на пять месяцев.

— Это что-то меняет?

— Меняет всё. За это время можно произвести продуктов еще на пару месяцев, а летом крестьянин уже выживет на, так сказать, подножном корму. И, если не будет новой засухи, то уже через девять месяцев задача накормить людей будет решена. Надо лишь озаботиться тем, чтобы полученные от вас продукты крестьянин не потратил бездарно в попытках сохранить скотину — то есть вынудить его продать эту скотину нам, как, собственно, Камилла Григорьевна и предлагала. Для этого я могу предложить следующую схему…

Армия (в лице Мищенко) в этом году точно озолотится. Когда я приехал в Павлу Ивановичу со своими предложениями, он, хмыкнув, поинтересовался:

— Александр Владимирович, как Вы думаете, может мне все же принять пост министра? С вашими, как вы говорите, хозработами, армии и вовсе финансирование скоро не потребуется. Давайте ваши чертежи, я прикажу их напечатать и через неделю разослать с приказами по гарнизонам. Я теперь хорошо понимаю графа Игнатьева и генерала Иванова — с Вами действительно приятно работать. Но, положа руку на сердце — почему всё же вы сейчас хотите взять себе на прокорм половину армии?

— Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую, — процитировал я. — А если за моей спиной не будет стоять Держава, — последнее слово я интонационно выделил, — то через пару месяцев все мои заводы станут уже чужими… Павел Иванович, что так с приказом, позволяющим солдатам находиться в строю в рабочей форме?

— Уже вышел. Спасибо вам — солдаты и офицеры весьма ее хвалят…

Армии денег я за работы не платил — вообще нисколько. Но солдат и офицеров, занятых на моих работах, я кормил, одевал, обувал. Снабжал патронами в достатке, обеспечивал транспортом — и даже потихоньку перевооружал. В шкурных целях, конечно. Игнатьев ещё, ознакомившись с тем, как я одевал своих солдат на Йессо, выпустил забавный приказ, в котором солдатам вне строя дозволялось носить "форму для исполнения хозяйственных работ". То есть — тот же "лён с лавсаном", который постепенно преобразовался в "хлопок с лавсаном". К этому вскоре добавилось нормальное — с моей точки зрения — исподнее в виде трусов и майки (а на зиму — трикотажные кальсоны и футболка с длинными рукавами), сапоги… Тем же приказом Николай Павлович дозволил солдатам исполнять хозяйственные работы на стороне при условии, что оплата таких работ производится "имуществом, солдату необходимым". Со списком "дозволяемого необходимого".

Поскольку решение вопроса о возможности и допустимости таких работ возлагались на командование уровня полков и отдельных батальонов, с мелкими подсобными работами все вопросы у меня решались на уровне директоров заводов, благо расплатные фонды им выдавались без волокиты. А если возникала серьёзная срочная нужда, то приходилось подключать военное министерство.

Офицеры полкового уровня и ниже всё же, по большей части, были людьми образованными, умными и, что самое главное, место армии в государстве осознавали на уровне базовых инстинктов. Поэтому армия на меня работала с удовольствием. И солдаты, которые получили по три смены белья на каждый сезон, два комплекта удобной формы и действительно неплохую обувь, и офицеры — которые могли теперь солдатиков на военных учениях гонять в хвост и гриву. Чаев решил, наконец, проблему с изготовлением на роторных станках стальных гильз для патронов, и день работы солдатика приносил в часть десяток винтовочных патронов — причём неподотчётных. Учебных, то есть в стальной гильзе и с остроконечной пулей. Я не знаю, чем такая лучше существующей, но в моё время только такие и остались — значит, их производить и буду. А если учесть, что мне патрон теперь обходился около копейки…

Всё же нельзя не признать, что мои патроны были неважными. Хреновыми они были — и вовсе не из-за гильзы, вымазанной кремниевым лаком. Порох, выделываемый из древесной целлюлозы, был — по словам моих специалистов — сильно хуже вырабатываемого из хлопка. Насколько сильно — я не спрашивал, но вроде пуля из винтовки летала процентов на десять ближе. По мне главным было, что она летала. А офицерам было достаточно, что патроны вообще хоть как-то стреляли, и теперь они могли проводить нормальные учения. Может быть поэтому больше двух третей заказываемых ими патронов были вообще холостыми…

Забавно: когда я все это затевал, вообще не думал, что умение солдат держать винтовку в руках поможет мне в борьбе с голодом. Но в конце ноября полмиллиона этих самых солдат грудью встали на охрану хлебных запасов.

Каждый из колхозных элеваторов охранял усиленный взвод солдат — собственно взвод в сорок девять человек и две пары пулемётчиков. Пулемёты — собственного производства — были из моих запасов. А ещё ко взводу приписывалось "кашеварное отделение" — шесть человек, в чью обязанность вменялось солдат кормить. За мой счёт, конечно.

Такие же взводы охраняли и колхозные фермы, но две тысячи взводов — это всего лишь сто тысяч человек, вполне укладывающихся в число дополнительно кормимого населения. Кроме этих, чисто охранных, подразделений, пришлось задействовать в программе ещё полтораста тысяч солдат: в каждой волости, а так же в каждом селе, где было больше полутора сотен дворов, были размещены временные торговые фактории. Их задачей было обеспечивать население продуктами и кормами — в обмен на крестьянскую собственность и живность конечно. Цены были невысоки: сдал, допустим, три овцы — получи корма на четвертую. Корову сдал или лошадь — получи корма на другую корову или лошадь — но не на четыре месяца, а на полтора. Баранов, быков с волами, жеребцов — этого добра нам не надо. То есть возьмём, но на треть дешевле…

Можно было получить и еду для людей: овца менялась на два пуда каши, а крупная скотина — на шесть пудов. Детишки с двух до двенадцати лет шли за крупную скотину. Что же до младенцев — их не принимали. Некуда было девать….

Приходилось учитывать крестьянский менталитет: мужики радостно ребёнка отдадут, лишь бы скотину сберечь. Поэтому детей покупали лишь у тех, у кого скотины либо вообще не было, либо оставалась одна крупная, неважно какая. Я знал, что скотину все равно прокормить не получится, и по расчётам Станислава Густавовича даже при идеальных раскладах сократить падёж больше чем на одну пятую не получится — а так останутся шансы на то, что не всё тягло в деревнях вымрет.

Все "испортила" Дарья. У неё какой-то сдвиг в мозгах случился после того, как родственница померла: она и наших "детей" только что не вылизывала, и окрестные детишки очень хорошо знали, что если вовремя ей на глаза попасться и вид при этом изобразить пожалостливее, то без конфеты или пирожка они не останутся…

Когда Дарья отдала свои деньги на заборостроение, я ей оклад установил в пятьсот рублей: пусть свои хотелки реализует от души. А теперь… Хорошо ещё, что Мищенко, сам обалдев от дополнительного задания задействованным солдатам, меня предупредил. Ну, не то, чтобы предупредил — поинтересовался, сколько дополнительных воинов выделять. Так что пришлось срочно ехать в Москву:

— Дарья, ну кто тебя надоумил-то?

— Саша, ты же сам говорил, что заработанное я могу тратить как душа прикажет. Мне-то много не надо, Машка, вон, и одёжу мне все новую подарить норовит, и прочее все. С собой мне денег все равно не забрать, наследников нету — а так делаю я дело богоугодное, ежели и есть за мной грехи какие, так зачтётся…

— Кто тебе подсказал учреждать этот фонд?

— Да чаво уж подсказывать-то? Про Машкин фонд вы, небось, все уши прожужжали мне, таперича я как бы не хуже неё знаю что да как. А Дмитрий Петрович — вот святой человек! — обещался и дом для малюток выстроить уже через неделю…

— Какой Дмитрий Петрович? — видимо, это я выдавил из себя несколько громче, чем хотел.

— Саш, что Дарья натворила такого, что ты так ругаешься? — на кухне появилась Машка с сыном на руках. — Не думаю, что она может сделать что-то такого, от чего тебе нужно ругаться.

— Дарья учредила благотворительный фонд для младенцев. Ухнув в него все свои деньги…

— Её деньги, куда хочет, туда и тратит. А мало будет — так я ещё дам…

— Она основала фонд с капиталом в тридцать тысяч рублей. И разослала распоряжение "принимать всех малюток, которых крестьянки отдадут на прокорм и воспитание". С указанием кормить этих крестьянок, пока не будет готово "вскорости" место, куда малюток отправлять нужно будет.

— Ты против?

— Я не против! Я не против, если этих несчастных слегка подкормят в факториях — хотя я не представляю, куда их там денут в ожидании "вскорости"! Но я просто не знаю, кто и где всех этих младенцев потом кормить и обихаживать будет!!!

— А я уже наняла кормилиц, — влезла Дарья. — Три дюжины наняла. Надо будет — ещё столько же найду.

— Понятно, — вздохнула Машка. Девочка взрослая, она давно уже отвечала полностью за несколько заводов, и перспективу оценила мгновенно. — У тебя есть хоть примерные цифры, сколько ожидать? Я на строительство сколько-то денег найду, а вот насчёт продуктов — это подумать надо.

— От ста тысяч. До — полумиллиона…

— Саш, у меня сейчас свободных тысяч четыреста, ещё я могу продать…

— Дочь наша! Я сейчас, сию секунду могу выложить на это хоть десять миллионов, но деньгами-то младенцев не прокормить! И ухаживать за ними кто будет?

— Звони Мешкову. Хотя нет, Чернова вызывай — он умеет строить быстро, не до красоты сейчас. Обихаживать поставим старших девочек из приютов: на каждую десять младенцев — сто тысяч пристроены. С монашками я договорюсь, две тысячи старшими в приюты они за день найдут. Тех же крестьянок тысяч пять-десять няньками нанять, думаю, несложно будет. Главное — поставить сами приюты. Угля отопить ты привезешь, пару балкеров с руды перенаправишь. Молока младенцам с ферм хватит — потерпят рабочие. Да им и терпеть немного нужно будет, максимум на четверть меньше…

— Дочь наша, я начинаю гордиться тобой!

— Не забудь мне потом ещё один орден выцыганить с Императора, — хихикнула Машка. — Я что, бесплатно тут придумываю?

— Что забыли?

— Фельдшеров забыли, всякие пелёнки-распашонки. Но это ты купишь, в Америке или Уругвае своём. Надо Чугунова попросить — пусть сосок наделает, их много нужно будет. Бутылочки для молока с меня. Миллион меньше чем за месяц сделаем, прочее — наверстаем по ходу дела…

Дарья, услышав о сотнях тысяч младенцев, теперь сидела в уголке кухни тихо-тихо…

— Ну а чтобы она считать научилась прежде чем рот раскрывать, мы вот её руководить и поставим…

— Нет уж! — Дарья выглядела очень испуганной, но старалась панику скрыть. — С вашими тыщщами мне всяко не справиться. Вот тем приютом, что господин Мешков через неделю выстроит — покомандую. Только ты уж, Саш, найди мне кого потолковее в помощники…

— Я найду, — хихикнула Машка. — А за это фонд будет называться "Благотворительным фондом малютки имени Дарьи Старостиной". Не мне же за её чудачества отдуваться…

Легко все проблемы в уме решать, легко и приятно. Только в реализации… Тысячу "домов малютки" строители действительно поставили до Рождества, но на это пришлось не только всех рабочих "Сельхозстроя" и "Домостроя" задействовать, но и вытащить почти пятьдесят тысяч солдат. Кроме девочек из Машкиных приютов были наняты двадцать с лишним тысяч нянек-сиделок, пара тысяч истопников, шесть тысяч поваров…

Дарьина затея обошлась нам в двадцать с небольшим миллионов рублей. Я истратил меньше: всё же она дурой беспросветной отнюдь не была и с самого начала все же имела хоть и плохонький, но план привлечения инвестиций. Рассчитанный, кроме всего прочего, и на современные средства массовой информации. Радиотрансляция — дело прибыльное, и уже третий год проводная радиоточка стала символом престижа не только в Царицыне, но и в Петербурге, Москве, Харькове — так что записанное на магнитофон Дарьино "обращение к добрым людям" какую-то копеечку принесло. Ну и рекламная кампания в прессе тоже — на газеты как раз Дарьиного вклада и хватило. К моему удивлению, реакция публики была достойной. Тот же Николай Александрович — бывший царь — пожертвовал фонду два с половиной миллиона рублей. После чего какая-то копеечка просто хлынула на счета, и пожертвования горожан составили пять с половиной дополнительных миллионов. Отдельно я уже считал взносы от собственных рабочих — эти, отдавая в среднем по рублю в месяц, обеспечили ещё миллион шестьсот тысяч. А вот крупные промышленники и прочая элита нации денежку зажали…

В целом Дарьина инициатива нагрузила нас к маю ста семьюдесятью тысячами младенцев — хотя ещё чуть больше десяти тысяч же зиму пережить не смогли.

Не зря были потрачены вообще все деньги, ушедшие на прокорм народа. Хотя было запланировано использование труда за еду примерно миллиона мужиков, в связи с отсутствием альтернатив работать нанялось их больше трех миллионов. Три миллиона сто восемьдесят тысяч, у которых не было ни лошадей, ни коров, ни овец или коз…

Так что мужикам этим на заработках пришлось сильно потесниться, в заранее выстроенных земляных времянках нары пришлось ставить аж четырёхэтажные. Зато весной, когда большая часть народу разбрелась по домам в надежде хоть что-то посеять, осталось только рельсы проложить на четырёх с половиной тысячах километров железных дорог. Кузьмин в станице Новониколаевская на Азове выстроил почти полностью ещё один металлургический завод, на миллион тонн стали в год. Всего же новых заводов — а, точнее, пока что пустых корпусов для них — было выстроено почти семьдесят штук. Заодно и число колхозов удалось увеличить втрое: была у крестьян опция податься за прокорм в колхозники. Можно было и в десять раз увеличить, но опция была ограничена жёстким условием: в колхоз переходит всё село целиком. Почти, колхоз учреждался лишь в случае, если не менее девяноста процентов земли, приписанной к селу по кадастру, поступает в мою собственность.

Мищенко, подводя итоги зимы, ехидно мне по этому поводу заметил:

— Ну что, Александр Владимирович, солдат Вы подкормили, теперь отставников кормить обузу взяли? Может, проще в колхозы по роте на постоянную дислокацию наладить?

Ирония Мищенко мне была понятна: слишком сильно моя сельскохозяйственная деятельность прищемила местных кулаков. Колхоз — дело хорошее, но крестьяне мне должны хлебушек выращивать, а подписавший соглашения народ перед кулаками был весь в долгах как в шелках. Избавились от них крестьяне крайне просто: все колхозники вместе с имуществом перевозились в другое место. А вновь приехавшие никаких обязательств перед оставшимися в селах кулаками не имели. Оставшиеся без дойного стада сельские богатеи были подобным развитием ситуации крайне недовольны, и опустевшие дома запылали…

Поджигателей даже специально вычислять не надо было. Солдаты, из тех же крестьян, поступали с ними по совести и закону: подходили к дому, громко призывали их выйти и покаяться а затем отправиться на каторгу. Тех, кто этот призыв игнорировал, стреляли. Тысяч семь постреляли, после чего и поджоги прекратились, и сами кулаки куда-то делись.

Очень к месту оказались заборы вокруг рабочих городков. Похоже, что статистик Струмилло-Петрашкевич был прав: бродяг в России были действительно миллионы. Охрана городков, всю зиму работающая вместе с рабочими дружинами, оружие применяла практически ежедневно. И потери, к сожалению, были не только у нападавших.

Впрочем, зимой стреляли не только по кулакам и бездомным. Слишком много мужиков решили, что зерно на элеваторах "по справедливости" для них и запасено. Почти везде солдатам пришлось доказывать пейзанам, что ружья им не просто так выданы. В газетках вроде как хорошо прижатых "революционеров" несколько раз появлялись фотоснимки отбитых пулемётными командами попыток украсть зерно. Фотографий разграбленных элеваторов, что характерно, не было ни одной.

Глава 41

Поначалу Петьке ехать так далеко очень не хотелось, но отца ослушаться было просто невозможно… А потом оказалось, что и не нужно: большая часть воображаемых по дороге трудностей так и осталась воображаемой, а вот возможностей нашлось больше ожидаемого.

Игнат, конечно, подсуропил: сказал, что тут все по-русски понимают, а кто не понимает, так при власти толмачи имеются. Может в столице и так, а в Колонии народ лишь головой качал в ответ на его попытки хоть как-то объясниться. Хорошо ещё, что встретил давнего знакомого, Ваньку Лосева — тот уже не первый год здесь промышлял. Он на первых порах и помог немного, но, главное, посоветовал ему хорошего учителя — так что теперь и сам Пётр Григорьевич волне сносно на местном наречии размовлял.

Но Игнат — он старший, его отец в преемники на заводе готовит, а Петьке дома заводом управлять не светило. Однако голова и у младшего была на месте, так что быстро выяснив тутошние цены на медикаменты, Пётр Григорьевич наладил кое-какую торговлишку отцовой продукцией. Удачно наладил: с выручки сам фабрику поставил. Машины, конечно, пришлось из Америки заводить — но дело казалось выгодным. А когда отец взял подряд у военного министерства, оказалось что и не казалось. Правда тут и родителю пришлось деньгой немалой вложиться — зато фабрика продукции как бы не на пару миллионов в год выпускала.

Можно бы и больше доходу иметь — да уж больно перевозки недёшевы были. Петька, пользуясь "семейными связями", товар, конечно, возил и вовсе задёшево, но корабли, что зять на постоянную линию наладил, много товара взять не могли: не для того их тот пустил, чтобы без груза гонять. Приходилось товар отправлять обычными коммерческими пароходами — а тут платить приходилось не за вес, а за объём. Товар-то хоть и лёгок, места занимал много… Если бы свой пароход заиметь!

Русская колония в Колонии была не очень и большой, но о своём корабле мечтали многие. Здешние цены для русского купца казались вообще смешными, но недаром говорится про телушку с перевозом… Пароход пока оставался недосягаемой мечтой, и не только из-за дороговизны. Если какой неновый подыскать, то сложившись, русские его купить смогли бы — но вот уголь в здешних краях стоил столько, что дешевле было бы топку зерном топить. А Лосевский для большого парохода негоден был. Правда в последнее время в Монтевидео мазуту стало много недорогого — но вот пароходов с мазутной топкой дешёвых не было…

Разве что к зятю обратиться — но он далеко. Хотя и дело это не самое спешное, можно и письмо написать. И лучше, наверное, сестре. Интересно, где она сейчас живет? Отец вроде писал, что в Москву переехала… Надо уточнить.

Обдумав эту мысль со всех сторон, Пётр Григорьевич Синицын сел за письменный стол…

Идея поставить Струмилло-Петрашкевича на место Водянинова оказалась более чем удачной. Да, некоторые его инициативы вызвали оторопь, но вот появлению планово-статистического управления я совсем не удивился.

— С вашими способностями предугадывать события, Александр Владимирович, просто грешно не планировать заранее способы предотвращения неприятностей. Вы задачи-то сами хорошо видите, а вот как их решать — не всегда правильно придумываете. И не потому, что плохо думаете, боже упаси, — Станислав Густавович даже руками замахал. — А потому что исходных данных верных у вас нет. Статистика — она же нужна не только для того, чтобы задним числом над своими промахами вздыхать…

Вот что-что, а вздыхать после передачи проблемы ему мне не пришлось. Камилла только хихикала, глядя на мои попытки реализовать советы плановика, хотя на мою долю достались лишь представительские обязанности. Большая часть технических работ досталась Антоневичу — именно он буквально за месяц запустил четыре дополнительных гидролизных завода. Новых — потому, что на старых банально не было лишних площадей, а вот оборудование, в ремкомплектах и выведенное из работы на техобслуживание, большей частью имелось. Конечно, для запуска заводов много кому пришлось потрудиться сверхурочно, а кое-что удалось (за приличные взятки) перехватить на зарубежных заводах — но последний из четырёх заводов заработал уже в середине января.

А я — дважды пересёк океан. Первый раз чтобы договориться о "временной аренде" трёхсот тысяч десятин пампасов с уругвайскими властями и о вывозе багассы с Кубы с ее президентом Диего Иньигесом, а второй — чтобы уладить возникшие у Диего проблемы с американскими плантаторами. Диего — парень простой, он всего лишь издал указ о том, чтобы багассу и всякие листья тростника собирать и передавать "Ольгинскому обществу по переработке" — четверть миллиона тонн терпимого коровьего корма терять не хотелось. Причём обычно этот мусор просто сжигали в кострах, но янки возмутил сам факт того, что какой-то туземный президент смеет им указывать… Проблема решилась за триста тысяч долларов, но на плантаторов я, как говорится, затаил.

Заодно, чтобы с арендованных пампасов всё же нанести реальную пользу стране, пришлось в США купить пару тысяч сенокосилок, конных граблей, ворошителей для сена, прессов, на которых "урожай" упаковывался в плотные тюки (где и пропаривался, чтобы сельский вредитель сдох) — на чуть больше миллиона… И перевезти в Уругвай пару тысяч тракторов. С трактористами, разумеется.

"На сено" были переброшены два десятка балкеров и полсотни небольших, ростовских сухогрузов. Получилось весьма недёшево, но результат окупился. В мае из отдела статистики поступили первые данные по прошедшей зиме — и, похоже, существенных потерь скотины избежать удалось. "Несущественные" составляли чуть меньше трёх миллионов лошадей, около семи миллионов коров, миллионов пять овец. При должной организации такие потери можно восстановить за пару лет, так что к ожидаемой (мною пока лишь) Мировой войне с продуктами в стране будет гораздо лучше, чем в прошлые разы…

Надеюсь, не только с продуктами.

На Балканах началась очередная война. Я вообще перестал понимать, кто там с кем воюет: сначала болгары, боснийцы, сербы, румыны и греки повоевали с турками — и откусили от изрядно ослабленных итальянскими колониальными захватами в Африке османов большой кусок территории. Потом болгары начали воевать с сербами, греками и румынами — народ решил, что откушенное поделено не по справедливости. И воевавшие против болгар страны, чуть подумав, призвали в союзники турков — не то, чтобы они очень такого союзничка хотели, но выбора у них не осталось: войну начал болгарский царь.

Немец. Фердинанд.

Самое забавное, что немцы с австрияками и сербов подзуживали воевать против болгар, и болгар натравили на всех остальных. Развлекались кто как мог. По мне, так все происходившее на Балканах России вообще никаким боком не касалось, но отечественная пресса просто визжала о том, что там злостно попираются какие-то наши "интересы". Какие — никто не пояснял, типа "и так все знают". А вот я не знал. Религиозно-православные? Так там болгары с сербами, греками и румынами: все как один православные дальше некуда. Торговые? Если не считать перевозимого греческими торговцами зерна, то торговлей там и не пахло. Да и то, греки русский хлеб возили всё больше в Италию и Францию. И тем более не было там интересов территориальных — а если говорить о политических, то все тамошние вояки на Россию поплевывали с высокой колокольни: у них покровителями были державы солидные, вроде тех же Германии, Австро-Венгрии, Италии или Франции с Англией…

Но войны положительно сказались на моем бизнесе: правительство новоиспечённого премьер-министра Милюкова наконец задумалось об армии всерьёз и выделило приличные денежки на срочное довооружение. И казённые заказы порадовали, частично компенсировав прошлогодние расходы.

За два года предстояло поставить на армейские склады двести миллионов винтовочных патронов для Мосинки, и столько же — для "модифицированной" винтовки: Володя Ульянов "доработал" её под "норвежский маузер" и сделал десятизарядной при том же весе. Правда, казне такая винтовка обходилась уже в двенадцать рублей, но правительство вроде как осознало, что в случае войны оружия будет сильно не хватать. Винтовка уже три года выпускалась очень массово — Хон Гёнхо заказал ее для своей армии: отдача меньше, мелким корейцам она оказалась удобнее. К тому же патрон с железной гильзой стоил не пять копеек, а всего три, и унести их солдат мог больше. Заказ на миллион винтовок, кстати, пришёлся вовремя, а то хоть завод после корейских поставок останавливай…

Ещё весьма серьезным (по деньгам) оказался заказ на двадцать тысяч уже давно сделанных автомобилей, "мобилизационных" грузовичков из Уфы. Этот контракт пробил Мищенко, мотивируя его главным образом тем, что "в Армии этот автомобиль хорошо освоен". Конечно, освоен: нам приходилось гонять сотни тысяч солдат по разным стройкам или факториям. Авто получило официальное наименование "УАЗ-69" и неофициальное "головастик". Его вождению было обучено больше десяти тысяч человек, а еще тысячи три с половиной — и техобслуживанию, так что армия была готова его принять. А я был готов его продать, причем по весьма льготной цене в две с половиной тысячи рублей.

Мой навар с этих машин был невелик, всего около тысячи с каждой — под мобилизационным изделием имелась в виду не только дешевизна изготовления, но и надежность в эксплуатации. Машина поставлялась с усиленной подвеской, двумя запасками, с навесной броней — если придется везти солдат без груза, но под угрозой обстрела, она очень помогает: трехмиллиметровый броневой лист с полусотни метров и "мосинка" со свинцовой пулей не пробивала. Стальной сердечник враги вроде как пока не освоили…

Пушки правда Армия брать не захотела, но хоть оплатила "мобилизационный запас" снарядов для них. Что тоже было неплохо: четыреста тысяч снарядов по семь рублей — хоть небольшие, но всё же деньги. А шестьсот тысяч по восемь — ещё большие деньги…

Буквально убил двухмиллионный (в рублях) заказ на наручные часы. Вообще-то Новиков наладил на "Рубине" выпуск нескольких моделей, но для армии были заказаны самые дорогие, названные "Офицерскими". Противоударные, с часовыми камнями на пружинных замках — и очень не дешёвые. Но новое правительство решило "на обороне не экономить" — и часики по полтораста рублей внезапно стали самым массовым продуктом "Рубина".

Гораздо понятнее был заказ на обувь — на простые солдатские сапоги. Из-за падежа скота у меня на складах оказался приличный запас шкур. А из одной коровы или лошади — если голенища делать кирзовые, а подметки — резиновые — выходило до десяти пар очень недорогих сапог. Пять миллионов пар по пять рублей…

Ближе к лету только удалось отвлечься хоть немного отвлечься. За пару недель я нарисовал во всех ракурсах с десяток автомобилей и распорядился сделать "прототипы". Нехорошо, когда одни и те же автомобили выпускаются годами: пусть у американцев появится новый повод повыпендриваться перед соседями. По прикидкам, янки в этом году купят уже чуть меньше двух миллионов машин, и будет очень хорошо, если полтора из них принесут денежку в мой бездонный карман. Но конкуренты уже не только проснулись, но и, распихивая друг друга локтями, лезли наверх. Сдерживать получалось разве что "играя на бренде". Ну и на крупносерийном производстве: в Штатах четырнадцать моделей моих автомобилей делались с четырьмя разными моторами (из которых два всё еще ввозились из России), а самый шустрый из конкурентов — "Хадсон" — выпускал шестьдесят тысяч автомобилей пяти моделей — но с пятью различными моторами.

Мелкий производитель комплектующих у американцев всё таки вырос. Поначалу народ выпускал всякие украшения, так как для нынешних механических чудовищ мои машинки были слишком уж "лысыми". Затем пошли "более красивые колеса", к которым позже потребовались немного другие тормоза… И ведь никогда не угадаешь, каким образом конкурент внезапно прорастет на плотно укатанном асфальтовом поле: ведь Джо Хадсон, выделивший новой компании несколько миллионов долларов, даже не собирался заниматься автобизнесом. Ему просто захотелось увидеть свою фамилию на капоте лимузина…

Эти ребята играть начали просто, сделав девизом "Большой автомобиль дешевле тысячи долларов". Их машины действительно были дешёвыми и большими: мотор старшей модели был двенадцатилитровым шестицилиндровым монстром мощностью в шестьдесят сил. Но и спрос, несмотря на цену, был не очень велик.

А вот паровозная компания "Роджерс Локомотив" — к Генри Роджерсу отношения не имеющая — производство этих самых локомотивов начала свёртывать сразу же после появления в далекой России моих тепловозов. Хозяева быстро поняли, куда надо двигаться — и занялись бензиновыми моторами, видимо, не узнав "мелких подробностей" русской конструкции. А когда узнали, то у них уже был готов очень неплохой мотор: восемь литровых цилиндров обеспечивали на пятидесятом бензине мощность за сто двадцать сил. Причём готово было и производство под него, и ещё в тысяча девятьсот десятом на американском рынке появился пятитонный грузовик. А в начале двенадцатого — легковая машина. По виду напоминающая мой "Кадиллак", а по цене — больше напоминающая мой же "Пассат". Давить их я мог только "повышенным комфортом", и работы на инженеров валилось немало.

В конце июня мы, всей семьёй, отправились в отпуск — в Уругвай, в Электрико. Конечно, отправляться в отпуск из лета в зиму — занятие сомнительное, но уругвайская "зима" по погоде была всяко лучше душного лета в Царицыне. Вдобавок по ту сторону океана мы могли хоть на время "забыть" о делах — которые с каждым днем становились все сложнее. Поэтому со всех отпускников я взял страшную клятву в том, что о делах никаких разговоров не будет — что очень веселило Машку. На "Тортилле" народ как-то не очень был склонен к разговорам — океан есть океан и, хотя явно морской болезнью никто вроде не страдал, но и от счастья семья не лучилась. А вот в Сьюдад Электрико…

Примерно на третий день Машка, глядя, как Ольга Александровна, проводив взглядом грузовик с соломой, направляющийся на топливную фабрику, с трудом давит желание о чем-то спросить Камиллу, весело посоветовала:

— Дамы, ну что вы мучаетесь? Выучите быстро иностранный язык и разговаривайте о чем хотите!

— Какой? Немецкий, французский, английский, испанский, португальский? Да Саша их лучше нас знает! — сердило ответила Суворова.

— Китайский выучите!

— Саша знает корейский. Может и китайский тоже — так что идея твоя не годится, — ответила Камилла.

Мы как раз направлялись в "лес" — поглядеть, как растут посаженные нами в прошлый раз араукарии. И тут чуть не наступил конец моему семейному счастью.

Дорожка шла через парк, окружающий медицинский институт, и совершенно внезапно из-за окружающих дорогу кустов выскочила девица (довольно, кстати, симпатичная) и с криком "Саша приехал!" буквально бросилась мне на шею. Нет, я уже привык даже, что определенного сорта девицы ("элита нации", а не то, что можно подумать) совершенно явно склоняли меня на действия, с официальными нормами морали не очень согласующиеся. Но тут, сам не знаю почему, вместо того чтобы отстраниться, я схватил ее за талию и подкинул в воздух. Ну, попытался подкинуть… Ольга Александровна так вовсе не знала куда себя девать от смущения, Настя с Таней с любопытством на меня поглядывали, Машка, поставив сына на землю, подбоченилась и демонстративно-осуждающим голосом проговорила: "так-так…"

Камилла вздрогнула, но вполне спокойным голосом поинтересовалась:

— Саша, ты не представишь нам эту девушку?

— Э-э-э… -

— Не узнал? Саша, это я, Оля Воронова! Дуни Вороновой дочка, Колькина сестрёнка! Ой… — закончила она испуганно, обратив, наконец, внимание на окружающих меня женщин.

Понятно, что я ее не узнал. В "прошлый раз" повзрослевшей я ее видел, когда ей было лет четырнадцать, в этот — лет в десять. Но, вероятно, в память о моем "прошлом", девочку я по возможности баловал — и каждый раз, приезжая в Ерзовку, старался принести ей какой-нибудь мелкий подарочек. Конфетку, игрушку, обновку. И специально указывал, что называть меня надо только по имени.

Поэтому каждый раз при встрече девочка радостно бежала ко мне и вешалась на шею, а я подбрасывал ее в воздух. А теперь случайная встреча как бы убрала прошедшие восемь (или девять?) лет, и когда Оля снова выбежала мне навстречу, руки сами проделали всё те же движения…

— Это — Оленька Воронова, второй человек, которого я встретил в Ерзовке, второй человек из тех, кого я помню в России. Соседка Димы Герасимова…

— Только я уже не Воронова, — уточнила Оля. — Я в том году замуж вышла.

— А тут чего вы делаете? — поинтересовалась Камилла. Спокойствие её стало уже не наигранным, а интерес — настоящим.

— А я, после школы, записалась на курсы фельдшеров, вот меня сюда и отправили. А так как курс я окончила в первой десятке, стали учить уже на доктора.

— Так ведь лето же, все студенты на каникулы в Россию, небось, уехали?

— Мой муж электрический институт закончил, у него сейчас практика на Риу-Негру, на новой стройке. Так что я не поехала, в следующем году оба домой вернёмся, уже насовсем. Вы уж извините меня, сама не понимаю, что на меня нашло…

— Ничего страшного, мне Саша много рассказывал про маленькую шуструю соседку Оленьку, — улыбнулась жена. — Я тоже часто, когда встречаю старых друзей, забываю, что прошло уже много лет и веду себя как девчонка…

У Оленьки — в связи с каникулами — дел особых не было, а муж её приезжал только на воскресенья, так что она присоединилась к нашей компании. Пользы от этого было много — Настя, после Олиных рассказов, решила учиться на врача, причем именно в Сьюдад Электрико. А после того, как девушка показала свое хозяйство, решилась будущая судьба и у Тани. Вероятно, какие-то нити связывают реальности: во дворе Олиного домика, в небольшом прудике жили нутрии, причем ручные — и Таня твердо решила посвятить себя биологии.

В городе большинство населения в той или иной степени разговаривали по-русски, и Машка довольно быстро нашла Насте учительницу испанского — будущую её "донну". А я был отправлен договариваться с руководством медицинского института о приёме новой студентки…

Удалось съездить и в гости к Сергею Игнатьевичу — он поселился в "деревне ветеранов" в Пуэбло и проводил большую часть времени за рыбалкой. Мы обсудили последние новости, а потом старый ревизор рассказал о масштабах местного воровства:

— Александр Владимирович, Вы просто себе представить не можете, как здесь воруют!

— Всё так плохо?

— Просто ужасно! — засмеялся Водянинов. — Вот взять заведующего местной ресторацией…

Посёлок я организовал для инвалидов-ветеранов японской войны. Офицер с пенсией в сорок-пятьдесят рублей в России мог, конечно, прожить, но если он был обременён семьей, то прожить он мог с некоторым трудом — а в Уругвае этих денег вполне хватало на весьма комфортную жизнь. Ну и я по мелочи доплачивал: дома для них выстроил приличные, в посёлке для них и членов их семей ресторан бесплатный организовал — вроде "клуба ветеранов". Вот ветераны и получили комфорт и уют — а многие еще и работали по возможности на моих местных предприятиях. Так что на самом деле всё это обходилось в копейки…

— Так вот, этот заведующий покупает для ресторации каждый день дюжину бутылок вина за пять с половиной песо — и каждый день в ведомости пишет, что одна бутылка разбилась. Сорок пять сентесимо в день ворует, злодей! А чтобы никто на него не пожаловался, к обедам со своего хозяйства фруктов, овощей добавляет…

— И все воры такие же?

— Хех. Англичане, что чугункой управляют, миллионы воруют — ну дык по закону, договор у них с правительством такой. Чиновники — это порода такая, тут без взятки даже помереть не получится. А простой народ боится: когда плотину эту строили, и двое рабочих стащили арбу цемента — так инженер, что работы вёл, тут же их из револьвера и застрелил… Кстати, а Вы уже встречались с братцем супруги Вашей? Если только собираетесь, хочу попросить об услуге одной: не для себя, для общества… лекарств-то нам изрядно нужно, может он дозволит старикам по оптовым ценам закупаться?

Оказалось, что Петр Григорьевич Синицын уже полгода как учредил в городке Колония-дель-Сакраменто предприятие под названием "Fábrica de productos farmacéuticos Sinitsyn". В сорока километрах (через Ла-Плату) от Буэнос-Айреса. Понятно, что старику двести километров по прерии — путь неблизкий… Но восемьдесят миль от Монтевидео для "Тортиллы" — полуторачасовая прогулка.

Пётр Григорьевич встретил нас в своей конторе, совмещенной с аптекой — небольшом доме на окраине города. И он меня даже слушать не стал — когда я предложил счета за лекарства инвалидам отправлять в мою контору:

— Александр Владимирыч, да что Вы меня за басурмана держите! Русским инвалидам я всё в дар вышлю, да еще спасибо скажу, что примут! Правда, запас мой пока невелик, но пусть напишут что надо — отец все пришлет.

— А тут что хоть производишь? Аспирин, стрептоцид, что еще?

— Нет, медикамент я тут не делаю, продаю, что отец присылает. Спрос есть, неплохо торговлишка идет — да я-то сам не за этим сюда приехал. Фабрика поставлена бинты стерильные да вату делать, ну и пергамент, конечно, заворачивать. Пергаментная фабрика уж месяц как заработала, а до того и его из дому возил… Тут же хлопку бери — не хочу, и нитку для бинтов недорого взять можно — а папаша заказ изрядный от армии получил, так что надо до конца года втрое выпуск увеличить. Только вот кислоты не хватает. Камилла, а можно вместо серной соляную кислоту применить?..

Фабрика меня поразила размахом: На довольно небольшой площадке в километре от города, на берегу Ла Платы стояла электростанция ("Ваша турбина, мне Гаврилов сверх заказа заводского поспособствовал!"), американская бумагоделательная машина, ткацкий цех и довольно большая упаковочная фабрика, укомплектованная десятком автоклавов.

— Заказ большой?

— Только бинтов и ваты на миллион. Мы-то поначалу думали тут только хлопок брать, а в прошлом году брат приехал, посмотрел — и решили, что тут фабрику ставить выгоды больше: оклады совсем уж копеечные.

— А чего за хлопком сюда направились? Всё же больше в Америке покупают.

— Так отец сказал, что раз зять в Уругвай деньгу вкладывает, значит тут и выгоды больше всего. Да мы же не одни приехали, я вон уголь-то для электростанции у Лосева покупаю. Он уж третий год тут угольную фабрику поставил: на том берегу мусор лесной берет, а уголек здесь жжёт. Вон, смотрите, как раз одна его шаланда плывет!

Ну да, шаланда… баржа дощатая, тонн на триста-четыреста, заваленная сучьями и прочим хворостом кучей метров на десять вышиной. У этого Лосева четыре таких было — с ним, как и с несколькими другими представителями русского бизнеса в Колонии, я познакомился на торжественном ужине. "Бизнесменов" только в этом небольшом городке из России приехало почти с десяток, и на проблемы люди не жаловались: местные идальго большую часть работ, которыми занялись приезжие, считали недостойной для себя, и оккупировали разве что текстильную промышленность. А топливо, рыбная ловля, даже судостроение — этим до прихода русских тут никто и не занимался. То есть дрова из Аргентины возили понемногу, и рыбу местные рыбаки на рынке успешно продавали. А сейчас Лосев с выгодой обеспечивал угольными брикетами местный каботажный флот, Симаков строил очень неплохие рыболовецкие кораблики и грузовые баржи, братья Савостьяновы наладили выпуск рыбных консервов "в стекле" — причем и стекло сами делали, купив — у Чаева — баночную линию… Рабочих, правда, отечественным коммерсантам пришлось тоже из России заводить, ну да это проблемой не было. И единственное, что сдерживало тут русскую экспансию, было отсутствие у коммерсантов-соотечественников собственного океанского флота.

Правда, когда мы покинули гостеприимный городишко, флот у них уже появился. Не зря родственник уговаривал меня той наливочки попробовать, этого винца отведать — выцыганил у меня все же предоставить "обчеству" в лизинг одну из "богинь".

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Водянинов, всё, вероятно, обдумав, сам предложил, переехав в Электрико, "присмотреть за мелкой". Так что, оставив Настю в Уругвае под достойным присмотром, в конце августа вся компания отправилась на Родину.

И уже в Эгейском море "Тортилла" подверглась нападению — неизвестно кого. Серьёзному нападению, нас обстреляли из винтовок и даже пару раз из пушки стрельнули (к счастью, мимо). Ночью "черепаха" шла очень неспешно, тем более что островов в этом "эгегейском море" больше чем воды — но всё же нападавшие нас не догнали. Кто напал — мы так и не узнали: шалили и греки, и турки баловались, и итальянцы периодически охотились. Война, а под шумок народ и пиратствовал потихоньку. Правда турки, которым капитан "Тортиллы" пожаловался при входе в Мраморное море, официально заявили "это не мы" и даже приставили для охраны эсминец, проводивший нас до Чёрного моря.

Война, которой не хотел никто, становилась всё более неизбежной.

Глава 42

Восемь лет во Владимире выпускался практически без изменений один и тот же трактор: колёсный, с мотором в двадцать восемь сил. Причем и выпускался по двадцать тысяч в год: хватало даже несмотря на то, что редкий трактор сохранял работоспособность больше четырёх лет. На самом деле, тракторов-то было мало, но меня никоим образом не устраивала политика "мелких улучшений", а для новых, более прогрессивных проектов не было подходящего мотора.

И только в прошлом году мотор, наконец, появился. Причём сразу в двух вариантах: рядная "четвёрка" на шестьдесят сил и "шестёрка" на девяносто. Дизели — или, как их теперь называли, "компрессионные моторы".

Вот на базе этих моторов и были спроектированы два новых трактора, гусеничных. Т-60 в качестве сельскохозяйственного, а Т-90 — промышленного. Впрочем, от первого второй отличался лишь возможностью установки бульдозерного ножа и немного более длинным капотом. Всё остальное — включая подвеску и гусеницы — были совершенно одинаковыми, поэтому и выпускать их стали на одной линии. Один день — сельхозтрактор выходит, второй день — бульдозер: очень удобно.

Я раньше — совсем в детстве — всё понять не мог: почему на танке гусеницы служат (согласно книжкам) тысячу километров, или пятьсот, или даже меньше — а на тракторах, которые я своими глазами видел, они практически "вечные". Ответ на вопрос я получил лишь в начале двадцатого века: трактор мчится с бешенной скоростью аж до шести километров в час. Износ же гусениц пропорционален чуть ли не квадрату скорости — ну, так расчётчики сказали. Так что новые трактора на своих гусеницах должны проработать лет десять без ремонта — если раньше не сломаются. Ломаться там было чему: одних моторов три штуки стояло. Один — собственно дизель, второй — бензиновый "стартёр", десятисильный. А ещё пришлось ставить и третий — "сервисный", вообще в одну "лошадку": трансмиссия вела себя вопреки ожиданиям проектировщиков, и руками провернуть ленивец при надевании гусеницы было практически невозможно. Сама гусеница — да, десять лет прослужит, а вот пальцы — это как повезёт. На практике "не везло" достаточно часто.

Здоровый конвейер получился — как, впрочем, и весь завод. Семь с половиной тысяч человек в смену одних рабочих — при том, что моторы делались на заводе в Уральске и Гурьеве (в Гурьеве — только форсунки-насосы, а в Уральске — всё остальное). Зато гусеничные красавцы сходили с конвейера каждые пять минут.

Николай Петрович, вместе с нами стоящий на трибуне для почётных гостей напротив двери главного сборочного цеха, вздохнул, глядя как первый серийный трактор выползает на свежий воздух:

— Жалко, что Николай Ильич немного не дождался. Но хоть на опытовых работах трактор увидеть успел…

Николай Ильич присоединился к своим старых друзьями на Мамаевом холме: нас он покинул в самом начале июля. Эту печальную новость мы узнали ещё в Уругвае — телеграф уже и туда добрался. Откровенно говоря, он давно уже был очень плох и неожиданностью его кончина для нас не стала. Неожиданным стало заявление Женжуриста — как раз на пуске завода:

— Александр, я уж давно знаю, что ты и мне рядом с ними место застолбил. Только знаешь что? Они-то все моряки были, а я больше в земле копаюсь. Ты уж, когда время подойдёт, и статую поменьше заказывай, и поставь её рядом с каналом, там-то она к месту будет. А они — пусть свои моря вспоминают, не хочу им мешать…

— Я подумаю, Николай Петрович, но обещать не буду. Надеюсь, что времени на обдумывание у меня будет очень много…

Женжуристу осенью восемьдесят уж стукнет, но бегал он как заводной, и пятого мы все — уже в Гурьеве — пускали новый канал, который шёл от Урала до нового городка в пустыне на триста с небольшим километров. Самый странный канал для нынешних времен — закрытый. Фактически это было две бетонных трубы прямоугольного сечения, семь на четыре метра, и через каждые десять километров были установлены насосные станции. Технически канал мог "выпить" весь Урал — за исключением времени паводка. Но как раз только в паводок от него и требовалась вся мощность, остальное время предполагалось качать кубометров по тридцать в секунду, не больше.

Пуск канала осенью имел простой смысл: за зиму турбины насосных станций на малой нагрузке поработают, притрутся — а если что-то и сломается, будет время починить. Николай Петрович решил сделать в пустыне водохранилище, потому что Урал — река более чем странная: за последние десять лет в разные годы сток отличался до семи раз. Иногда даже в паводок его можно было чуть ли не пешком перейти, а иногда Урал разливался шире Волги. Так что запас воды в пустыне будет не лишним. Но главным была именно отработка самой технологии строительства подобных каналов — Женжурист уже придумал, где такие каналы очень пригодятся в будущем.

Для меня он сделал очень много, и на его проект тридцать миллионов мне было не жалко совершенно: я бы лучше прочие проекты прикрыл, чем ему отказать. Но этого делать не пришлось, хотя с копеечкой и весьма напряженно было. Почему-то когда есть много денег, всегда не хватает еще больше…

Денег у меня поступало заметно больше чем дофига. За двенадцатый год с автомобилей набежало чуть больше трёхсот миллионов, с нигерийской нефти — сто. Всего-то, казалось, меньше сотни скважин — но если скважины обильные, то танкеры отправляются через океан ежедневно и даже чаще, а восемнадцать тысяч тонн нефти даже при нынешних ценах — это четверть миллиона. Еще сотню миллионов, но уже рублей, поступало от продажи угля, стали, прочих мелочей (включая и подушки-пердушки), так что чистый доход корпорации превышал четыреста пятьдесят миллионов долларов.

Из которых — если не считать копеечных расходов на мелкие нужды — не оставалось практически ничего. Точнее, как выяснилось по итогам прошлого года — не хватало.

На покрытие убытков пришлось продать два автозавода, выпускавших "Мустанги": сто тысяч машин — это приличный кусок рынка, однако прибыли с них было чуть больше пяти миллионов. Мне эту комбинацию предложил Станислав Густавович, и он же — с моего согласия — инициировал поступление нужного предложения от "Хадсона". Два автозавода ушли от меня всего за десять миллионов (долларов, конечно), но "Хадсон" обязался за следующие пять лет выкупить у меня девятьсот тысяч моторов к инвалидкам. Так и с чужих уже машин корпорации светило по сорок долларов с каждой — а там война начнется, и будет ли производство вообще хоть сколько-нибудь рентабельным, было неизвестно.

Так я думал, подписывая контракт. Все равно предсказать то, чего еще не было, было невозможно. Те же Маньчжурская и Китайская железные дороги обещали невероятные прибыли, но пока что кроме убытков они ничего не давали. Открытие богатых месторождений угля неподалеку от Чженчжоу давало надежду на то, что хоть одна ветка вскоре станет не убыточной, но пока этого не случилось. Мне по большому счету было бы плевать на проблемы китайских железных дорог, но они со мной за их строительство ещё не расплатились!

А ещё не хватало многого из того, что даже за деньги не купишь. Например — электричества: алюминиевые заводы жрали его как электрические свиньи. Запорожский завод в одну харю почти полностью поглощал выход Волховской и двух Свирских станций, что же до завода в Комсомольске, то он пока что и на треть мощности не работал — а алюминия требовалось все больше. Угля тоже избытка не было, всё домны тратили — и оставалось строить гидростанции. Вот только пока какую-нибудь Братскую ГЭС строить на нынешней технике еще не получалось. Приходилось извращаться.

Казалось бы. на Волховской ГЭС мегаватт мощности обошелся в четверть миллиона рублей, на Свирских — уже в треть миллиона. Вот только больше таких удобных рек не оставалось, а на мелких речках мегаватт обходился, самое меньшее, в миллион. Каскады малых станций на речках Кур, Умри, Амгунь с притоками в верховьях вскоре должны были дать полтораста мегаватт — и уже обошлись в столько же миллионов, причем это были расходы только для обеспечения одного-единственного Комсомольского алюминиевого завода. Без учёта строительства почти пятисот километров ЛЭП. А что делать? Идея запитывать производства от угольных электростанций в принципе работает, но только летом — когда уголь недорого заводится по воде. Просто потому, что запасти угля на всю зиму просто негде.

Хорошо бы железную дорогу к Комсомольску от Хабаровска протянуть… но тогда придется и от Владивостока до Хабаровска свою тянуть: нынешняя с моими объёмами перевозок просто не справится. А гидростанция — да, дорогая, но электричество с неё гораздо дешевле выходит. Даже при миллионе рублей затрат на мегаватт мощности гидростанция окупается за три года, а если по "рыночным ценам" считать — так вообще за полгода: киловатт-то нынче до двадцати копеек на рынке стоит. И единственная проблема заключалась в том, что этот миллион надо было потратить сильно заранее. Причём вместе с остальными ста пятьюдесятью…

А ведь Дальний Восток — это лишь задний двор Державы. На заднем дворе в любом хозяйстве очень много нужного валяется, однако главное находится не там. Основные мощности и большая часть населения всё же была в Европе — и именно тут находились основные мои заводы. Которым, несмотря на два десятка довольно мощных угольных электростанций, электричества тоже не хватало. Не хватало угля для новых угольных станций — и выход был один: строить ГЭС. Вот только если на Дальнем Востоке кругом горы и каскады плотин не затапливали полстраны, но здесь все удобные места вроде Волхова или Свири были уже заняты. Кроме, разве что, одного…

Инженерам только волю дай — без штанов оставят. Причем — всех, до кого дотянутся. Генрих Осипович — после завершения трех первых крупных ГЭС — решил, что теперь ему всё дозволено… Правильно решил: то, что он уже выстроил, окупилось меньше чем за пару лет, по нынешним временам это вообще чудо (да и по будущим — если не считать торговлю китайским ширпотрёбом — тоже). И он замахнулся на проект куда как более грандиозный. Самое забавное, что прежде чем притащить этот проект мне, он озаботился "поддержкой в правительстве" — и вместе с проектом он, в качестве приложения, принес и "Закон об отчуждении земель". Не вообще отчуждении, а об отчуждении земель, которые предстояло затопиться при строительстве ДнепроГЭС.

Ну, "отчуждать" я умею — тем более, что в законе было чётко прописано, сколько оные земли стоят. Вероятно потому, что у членов правительства земли в окрестностях не наблюдалось, цену поставили вполне адекватную: сорок рублей за десятину, и всё, что было нужно для самой ГЭС, обошлось в три четверти миллиона. Еще столько же было выкуплено "на всякий случай": чтобы такую прорву электричества употребить, нужно же будет и заводы всякие ставить…

По собственным расчётам Графтио, сделанным еще в позапрошлом году, гидростанция должна была обойтись в двести миллионов рублей. Но я больше верил Струмилло-Петрашевскому, цифру практически удвоившему. Всё равно выходило, что станция окупится меньше чем за год — если найти, кому электричество продавать. Однако, судя по скорости строительства новых предприятий в России, с этим проблем не будет.

Проблемы были в другом: никто на планете не делал ни таких турбин, ни таких генераторов, которые предполагал установить Генрих Осипович. Хотя с генераторами все оказалось просто: Африканович прямо в ходе совещания, на котором обсуждалась данная проблема, его быстренько спроектировал. В уме, конечно, но в том, что генератор сделать получится, он не сомневался. И год назад, вытянув из меня на строительство нового генераторного завода полста миллионов рублей, он приступил к делу. А вот с турбинами оказалось все гораздо сложнее.

Гаврилов еще до строительства "северных" ГЭС для гидротурбин разработал три "базовых" модели — на полтора, шесть и двадцать мегаватт, спихнул их на новый завод, выстроенный рядом с деревней Аношкино, и забыл о гидроагрегатах навсегда. Поскольку с моей подачи турбины делались поворотно-лопастные, они фактически обеспечивали — в зависимости от планируемого напора воды — очень широкие диапазоны мощностей. В Сызрани на местной ГЭС два агрегата могли дать от двух мегаватт (в плановом режиме) до практически четырех, разве что для четырех воды в водохранилище хватит часа на полтора. А для тридцатимегаваттных генераторов строящейся станции на Риу-Негру "двадцатимегаваттные" турбины тоже оказались вполне подходящими.

Но вот на девяносто мегаватт они не потянут, а проектировать их было просто некому: Турбинный Завод у села Аношкино был всего лишь "серийным", конструкторов там не было. Как ни странно, тут выручил Виктор Судриерс — когда я послал ему телеграмму с просьбой порекомендовать инженеров или компанию, способных такую работу сделать, он вежливо сообщил, что "Институт электрических машин Восточной Республики в состоянии выполнить работу в срок до полугода". Разумеется, когда в одном месте учится полсотни весьма неглупых студентов, а преподают им очень толковые специалисты, это вполне осуществимо.

Вот только какой нужен завод, чтобы эту турбину изготовить, я узнал лишь год назад.

Саша Антоневич, как "главный по сооружению заводов", проект Судриерса изучил и вынес вердикт:

— Сделаем. Тут ведь ничего особо сложного нет, разве что перекрытие главного цеха лучше Шухову заказать. Думаю, что за год управлюсь. Я управлюсь. Так что ищи себе на этот год другого "министра заводостроения", потому что без меня, как ты сам понимаешь, всё пойдет прахом. Тебе, безусловно, придётся поголодать, но это пойдет на пользу, а то рожу отъел почти как у меня, — с совершенно серьёзной физиономией, то есть "как и всегда", сообщил он. — Я бы тебя совсем разорил, но кто ещё мне будет платить такой оклад за валянье на диване? Постараюсь уложиться миллионов в сто двадцать. Уложился бы и в сто, но за три года, а тебе небось уже через год готовый завод подавай?

— У тебя, я полагаю, и смета уже зажата в потном кулачке? Поясни, что так дорого выходит?

— Сам смотри, — Саша действительно вытащил из шкафа толстую папку с бумагами: общались мы в его кабинете. — Сеньор Судриерс верит в тебя как в Господа нашего и искренне убежден, что ты легко сумеешь сварить десятидюймовые детали из нержавеющей стали. Не сможешь, говорю сразу. Я в курсе, что хорошие сварщики, если их поместить в цех, наполненный аргоном, на такое способны. И знаю, что у нас в Арзамасе имеется камера аргоновой сварки пять на десять метров, при высоте в три метра. Но! Там варят бронекорпуса для арттягачей. А тут придётся роторы и лопасти турбин варить — и минимальный размер уже двадцать на тридцать метров при высоте от двенадцати! Такой объём не продуть. Поэтому я вот чего придумал…

Придумал он неплохо, но завод, в итоге, обошёлся на тридцать миллионов дороже: в Штатах просто отказались изготавливать некоторые из монструозных станков, а немцы за такое запросили намного больше ожидаемого. И, поскольку турбины всё же предполагалось делать не последовательно, а параллельно (полный цикл изготовления превышал пресловутые "девять месяцев"), пришлось дополнительно заказывать шесть пятисоттонных мостовых кранов. Про такую мелочь, как тройное увеличение размеров главного сборочного цеха и говорить незачем…

ДнепроГЭС влетал в копеечку. Ну да ничего, даже при таких затратах вложения станция отобьёт года за два. И если проект пройдёт без авралов и катастроф, через пару лет — как раз к началу войны — обеспечит России необходимое промышленное превосходство над "вероятным противником".

На совещании, посвящённом "готовности к началу строительства электростанции", я подписал приказ о запуске проекта. Проекта, который должен был "сожрать" больше половины бюджета тысяча девятьсот тринадцатого года. На совещании собрались все причастные: Иванов, Судриерс приехал из Уругвая, Мышка, очень грамотно спланировавшая финансирование подготовительных строек, Струмилло-Петрашкевич, Графтио, Саша Антоневич… Эти люди понимали, очень хорошо понимали, что именно эта электростанция фактически переведет Россию в разряд настоящих промышленных держав. Я впервые видел, как радость просто светилась на лицах людей. Даже Антоневич не стал изображать обычные скуку и грусть, а когда я, наконец, поставил свою подпись, вскочил, высунулся за дверь — и секретарши внесли бокалы и несколько ведерок с шампанским во льду и пару подносов со свеженарезанными ананасами:

— Гореть нам в аду, братия… — начал он разглагольствовать в своей обычной манере, вытаскивая бутылку из ледяного плена. Как-то случайно вырвавшаяся у меня несвоевременная цитата привела к тому, что "Сокровища святого Януария" (сценарий на основе моих воспоминаний об "австралийской университетской байке") стали самой популярной кинолентой двенадцатого года и первым русским фильмом, прогремевшим аж на "фабрике грёз" — в Париже. — Ежели не помянем мы святого…

Именно в этот момент дверь снова открылась:

— Я пришла на Ваше собрание, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — обратилась ко всем присутствующим Камилла. — Телеграмма из Петербурга от Феликса: России предъявлен ультиматум. Австрия. Правительство твёрдо намерено его отвергнуть…

Объясните, какого все так уперлись в эти Балканы?! Там же горы сплошные, нет ничего полезного. Да и народ там тоже вредный…

Год назад болгары, греки, сербы и румыны радостно наваляли османам и отъели у них изрядный кусок территории. Ну сидели бы себе и радовались свалившемуся на них счастью — так нет, поделить отъеденное не сумели. Болгары напали на сербов и греков, те в ответ начали объяснять, насколько болгары не правы… В моём старом прошлом будущем Россия, если я правильно помню, вступилась за сербов.

Проблемой было то, что в связи с наличием германского царя в Болгарии Германия и Австрия решили поддержать нападающую сторону. Морально, ну и финансово — в обмен, конечно, на определенную лояльность и открытие рынков (да и границ — тоже). Австрийцы даже предложили направить в Болгарию свои войска. Англичане, в свою очередь, решили "поддержать" греков, попросту направив в Средиземное море флот — чтобы помешать Австрии перевезти армию из Триеста, где она уже грузилась на транспорты. Наши тоже не удержались: Милюков заявил публично, что раз болгары не захотели вернуть Константинополь в православную страну, то это сделают наши с греками. Вот не давали эти клятые проливы ему покоя!

Немцы, почувствовав угрозу своей "багдадской железной дороге", проходящей через Болгарию в Стамбул, выставили островитянам ультиматум — в ответ на который ультиматум немцам выставила уже Франция: последним всё Эльзас с Лотарингией покоя не давали.

Судя по прошлому разу, болгарам и без международной помощи накостыляли бы, тем более что сейчас и у сербов, и у греков армии были гораздо сильнее. Пару лет назад через посредничество Субботича сербы получили несколько сотен трехдюймовок из России, а греки (в обмен на портовые преференции для меня, любимого) приобрели полторы сотни салютных гаубиц Рейнсдорфа вместе с двумя сотнями бронированных "газиков" в качестве арттягачей. Для орудия весом в триста пятьдесят кил и такой тягач неплох…

Объединённые войска сербов и греков успели бы навалять Болгарии так, что никакие австрийцы их бы не спасли. Но, похоже, ни болгары, ни их противники сами по себе никого не интересовали.

Одно хорошо: узнав от Юсупова инсайдерскую информацию, мы успели вывести из вражеских портов все мои суда и даже приличную их часть перегнать в порты уже вовсе нейтральные. Корабли денег стоят немало, и потерять их очень не хотелось. Собственно Феликс поэтому и поспешил со своим сообщением: в Черном море как раз находилось с десяток судов, обслуживающих нашу совместную корейскую концессию, и их утрата могла существенно снизить доходы акционеров. Понятно, что предупредил он "на всякий случай". А война — очень непонятно было, начнётся она или всё же нет: пока что дело ограничивалось грозными ультиматумами. Тем временем сербская армия не только выкинула болгарскую со своей территории, но и изрядно подвинула ее вглубь уже самой Болгарии. Феликс сообщил, что Фердинанд — этот болгарско-немецкий царь — даже дал телеграмму в Петербург с просьбой к русскому правительству выступить посредником в мирных переговорах.

Но переговоры не состоялись: второго июня тысяча девятьсот тринадцатого года немцы ударили по Франции…

Столь "неожиданный выбор цели" объяснялся просто. Поскольку болгары на сербов напали неожиданно, то поначалу они понесли несколько серьезных поражений, но затем очухались и перешли в наступление. Тем более удачное, что Болгария была вынуждена переместить изрядную часть войска к Салоникам, где греки (при существенной поддержке Британии) болгарам уже сильно наваляли. Тут ещё недовольные турки пропустили несколько русских пароходов с боеприпасами в Средиземное море, и у сербов возникло серьезное преимущество в артиллерии.

Видимо опасаясь, что Россия станет для Сербии притягательнее, нежели Франция с Британией, французы свои пушки тоже сербам послали, причем вместе с артиллеристами. Ну а когда наступающие войска подошли к Софии, эти французские артиллеристы вероятно перепутали надписи на снарядах. И две батареи шестидюймовок вместо шрапнели по атакующей пехоте выпустили фугасные снаряды по центру города. Понятно, что не ошибается тот, кто ничего не делает — но Фердинанду Первому от этого легче не стало: из тридцати двух снарядов двадцать семь попало в его резиденцию…

В "случайность" были готовы поверить даже немцы и австрийцы — вероятно, они не считали себя полностью готовыми к "быстрой и победной войне". Однако французское правительство (зуд Эльзаса с Лотарингией явно не давал им сидеть спокойно) официально обвинили в случившемся саму Германию: те, мол, специально Фердинанда к этой войне склоняли…

Ну, склоняли. И что? Все так делают. И все об этом помалкивают. Говорить о таких вещах вслух — это, вообще-то, натуральное хамство…

Понятно, что у французов в этой провокации были сразу особый интерес. Им было нужно, чтобы Германия ударила первой, и тогда они — как жертва "неспровоцированной агрессии" — тут же немцам и наваляют, отобрав заодно Эльзас и Лотарингию. Для чего напротив границы было сосредоточено огромное войско…

Вот только немцы поступили неожиданным для французов образом: они буквально за ночь прошли сквозь Бельгию и напали со стороны Монса. По-моему, бельгийцы даже не поняли, что произошло — и в этом им повезло: не пришлось воевать с Германией. А французам не повезло фатально: вместо захвата любимых Эльзаса и Лотарингии они на второй день войны потеряли Лилль и Дюнкерк. Что было не очень удивительно: армия Германии передвигалась на грузовиках полностью, и противник просто не успевал подтащить войска к местам прорывов. Через неделю французы потеряли Кале, а немцы подошли вплотную в Реймсу и Амьену.

По моему мнению, России на проблемы Франции должно было наплевать, и тем более наплевать, что хитромудрые галлы пытались еще и Россию подставить — выпустив на фронт самолёты с русской символикой. Причём глупо, и немцы в подставу не поверили — русских офицеров в международной лётной школе в Нанси вообще никогда не было. Вдобавок, разобравшись с собственными войсками, французы все же остановили наступление и даже слегка потеснили германца на старой границе, вплотную подойдя к Страсбургу. Но правительство Милюкова придерживалось иного мнения, и, заявив, что "союзнические обязательства святы", начало мобилизацию.

На следующий день Германия и Австрия объявили войну России. Неожиданностью для меня стало разве что объявление войны России Италией, случившееся через пару дней.

А вот приезд Главнокомандующего Русской Армии Иванова неожиданностью не стал…

Глава 43

Война — войной, а бизнес — это бизнес. Телеграммы можно было по-прежнему отправлять куда угодно. Тем более что у меня стояла собственная телеграфная станция, так что связь со своими многочисленными зарубежными предприятиями не терялась. Сразу после того, как османы закрыли проливы для всех судов Антанты, я направил Мехмеду телеграмму с вопросом, касается ли этот указ нейтральных судов из Южной Америки, на что получил исчерпывающий ответ.

На следующий день торговый флот Восточной Республики пополнился сразу пятью сотнями пассажирских судов, сухогрузов и танкеров, опередив по тоннажу все остальные страны мира кроме Британии и США. Риск был велик, но если остановится снабжение моих заводов, то для России наступит очень глубокая задница, а турки пока что в бой не рвались. Союзники — это, конечно, святое — но для турок воевать за интересы Болгарии было явно не с руки.

В Германию и Австрию было тоже направлено несколько телеграмм. В них я просил своих давних деловых партнёров довести до сведения генералитета на русских фронтах, что если они немедленно стрелять перестанут и отведут войска обратно на свою территорию, то им за это ничего не будет. Эти телеграммы доставили много радости владельцам крупнейших европейских заводов. Но, боюсь, радость их была недолгой.

Конечно же Иванов и не подумал бы мчаться в Царицын, но до Москвы ночные пассажирские поезда уже год как добирались за девять часов — а я как раз перебрался в гости к Машке: из Москвы до ключевых заводов было проще добираться в случае нужды. Армия сейчас "наличными силами" довольно успешно сдерживала вражеское наступление, мобилизация лишь набирала обороты — и вот для того, чтобы обороты эти свершались не вхолостую, Иванову я был нужен куда как больше, чем все русские генералы вместе взятые. Тем более, что откровенных дураков среди генералов было немного, особых задач перед ними не ставилось, а на своих местах они и без пинков от начальства свою работу выполняли хорошо. Так что Главнокомандующий, отдав очередные распоряжения, погрузился в поезд и прибыл в Первопрестольную — по моей очень настойчивой просьбе.

На Николаевский вокзал штабной поезд даже заезжать не стал, сразу направился на Брестский — так что Николай Иудович в гости ко мне вообще с вокзала пешком пришел. Откровенно говоря, это было целиком моей виной — прибытие поезда ожидалось получасом позднее, а выскакивать из дому "заранее" и томиться на перроне мне было просто лень. Хорошо, что с Ивановым мы были уже давно и достаточно близко знакомы, так что он обижаться не стал. Времени на обиды не было.

— Александр, не буду тратить время на расшаркивания, знаю, что ты не любишь, так что сразу к делу, — поприветствовал меня "лучший артиллерист России", едва переступив порог. — Что ты хочешь нам предложить?

Нам — это Военному министерству. И примерно дюжине офицеров, сопровождающих Главнокомандующего.

— Рассказывать долго, лучше вам все увидеть своими глазами. Поезд уже заказан, отправление через сорок минут. Может, перекусите с дороги?

"И сопровождающие его лица" дружно поморщились, однако Николай Иудович согласился:

— Честное слово, если бы не видел своими глазами то, что ты для японцев приготовил, то приказал бы тебя арестовать за саботаж. Однако понимаю так, что на голодное брюхо смотреть то, что ты теперь для германца придумал, и вовсе вредно. Ну что же, раз нужно обождать немного, не будем терять времени даром. К столу, господа!

Дарьины пироги примирили всех гостей с потерей времени, и в мой поезд, стоящий наготове у перрона, все садились уже более-менее умиротворёнными. Офицеров правда, удивило, что со станции поезд пошел "задом" — но это специфика московских дорог. Через пятнадцать минут с Ярославского вокзала поезд помчался уже нормально и через час нас уже ожидали машины на станции Сергиево. А еще через полчаса офицеры и генералы с удивлением разглядывали обещанные "сюрпризы".

— Позвольте представить, господа: самоходная артиллерийская установка "Акация". Скорость по дороге до сорока пяти верст в час, по вспаханному полю до двадцати. Мотор компрессионный, сто восемьдесят сил, запас хода по шоссе — четыреста вёрст. Пушка шестьдесят пять миллиметров, возимый боезапас сто двадцать снарядов, экипаж четыре человека.

Офицеры с любопытством уставились на шестиколесный броневик, в задней части которого возвышалась башня с пушкой. Вращаться башня, разумеется, не умела, но и так было очень неплохо.

— Еще одна машина — самоходная автоматическая артустановка "Шилка": почти то же самое, что и "Акация", но укомплектована автоматической пушкой калибром в один дюйм, возимый боезапас четыреста снарядов. Дополнительным удобством является вращающаяся башня. "Акации", по мнению моих специалистов, хороши в боях с пехотой и кавалерией, "Шилки" против артиллерии работаю неплохо, но какие будут нужнее — это вы мне скажете по результатам испытаний в боях.

— Автоматическая — это скорострельная, вы имеете в виду? — поинтересовался Николай Иудович.

— Очень скорострельная. Сейчас увидите, — повернувшись к стоящей рядом со мной рации, я взял микрофон и попросил:

— "Шилка-три", пять обойм по мишени.

Стоящая бортом к нам машина резво повернула башню (электропривод — великое дело!) и секунд за тридцать выпустила в сторону стоящих вдали мишеней пять недлинных — по десять снарядов — очередей. Смотрелось очень красиво: каждый третий снаряд в обойме был трассирующим. И очень впечатляюще — фугасные снаряды разорвали мишень, изображающую традиционную пушку, буквально на куски. Несмотря на то, что сделана мишень была из стали, а первая очередь вообще прошла мимо.

— Впечатляет, — негромко прокомментировал увиденное Иванов. А один из полковников, до того молча наблюдающий за демонстрацией, поинтересовался:

— А каким образом вы отдали команду? Что это за прибор? — он указал на рацию.

— Да, это пожалуй самая важная часть. Полевой радиотелефон, беспроводной. Установлен в каждой машине, включая машины сопровождения и обслуживания. Пойдемте, их посмотрим. Вот это — топливозаправщик, топлива в нем на десять полных заправок артустановок. Броня, правда, всего треть дюйма, противопулевая. А это, — я показал на бронированный трактор. — Это эвакуатор. Если артустановка будет повреждена на поле боя, то эвакуатор легко её утащит к мастерской. Вот, собственно, полевая мастерская. Обычный небронированный грузовик, но в кузове есть и станки, и любой нужный инструмент, и даже электростанция небольшая. Полная батарея — это восемь боевых машин, три заправщика, два эвакуатора. Ещё заправщик на базе "головастика" — вспомогательные машины на бензине ездят, два обычных грузовика для техников, полевая мастерская одна на три батареи. И четыре "головастика" для взвода охраны.

— Вы, я вижу, всё продумали, — заметил один из офицеров. — Но сколько времени будет нужно, чтобы подготовить солдат для управления такой техникой? Вы, как я понимаю, ждете нашего одобрения? Его Вы, безусловно получите…

Он всё же покосился на Иванова. Главком неодобрения не выказал и офицер продолжил.

— Сколь скоро Вы сможете начать выделку этих машин? И как скоро вообще армия сможет получить такое оружие?

— Правильные вопросы. Пройдемте, господа…

Этот полигон, в пятнадцати верстах от Сергиево, был создан ещё четыре года назад. При новом "секретном" заводе, выпускающем "салютные гаубицы" и пушки Дальберга. Которые тут же, на полигоне и испытывались. Местный народ уже хорошо освоил нехитрую истину: туда, где стреляют каждый день из пушек, ходить не надо. Народ и не ходил, а потому некоторое изменение рельефа местности не отметил…

Когда строился заводской поселок, у меня родилась "гениальная" мысль заодно там создать и огромный продуктовый склад, вроде "закромов Родины" неподалеку от Москвы. Поэтому сорок рабочих трёхэтажных домов поднялись на общем фундаменте: под ними, на глубине трёх метров, был выстроен огромный подвал, причём и тот был двухэтажным. Однако, чуть позже, подвалу нашлось иное применение. От складских помещений к оврагу, где проводилась демонстрация новой техники, тянулся тоннель — довольно длинный, поэтому я предложил недоумевающим офицерам занять места в автобусе. Заставлять Главнокомандующего идти пешком семьсот метров по тёмному тоннелю, на мой взгляд, было невежливо.

Иванов со снисходительной улыбкой смотрел на офицеров, довольно нервно поглядывающих на стены тоннеля, а чуть позже — на здоровенные стальные ворота в конце него. Но когда эти ворота открылись, мы въехали на склад и дежурный охранник стал включать осветительные лампы, не выдержал и он:

— Господи, да сколько же их тут?

Подвал был почти километровой длины, да и шириной метров в полтораста, так что свет включался постепенно, секция за секцией — и создавалось впечатление, что колонны машин тянутся куда-то в бесконечность. Тем более, что где-то в дальнем конце пара секций уже были освещены — видимо, как раз регламентные работы там проводились. Но дальней стены видно не было и казалось, что это всего лишь фонарь на очередном верстовом столбе.

— Спасибо за комплимент, Николай Иудович, — не удержался я от избитой шутки. — Тут примерно две тысячи "Акаций" и три тысячи "Шилок". Продукт четырёх лет напряжённой работы. И каждый день их число увеличивается на пять штук. Топливозаправщики не здесь, в Арзамасе хранятся, мастерские — в Муроме, эвакуаторы — в Царицыне. Чуть больше шестисот полных батарей.

— Теперь германцу конец! — раздались возгласы офицеров. — Против такой мощи у них выставить нечего!

— А сколько такая машина стоит? — задал, наконец, действительно серьёзный вопрос давешний молчаливый полковник.

— Боевая машина — двадцать пять тысяч. Заправщик и эвакуатор — по десять, реммастерская — пятнадцать. "Головастики" — вы знаете…

— Выходит, тут самоходных артустановок на сто пятьдесят миллионов? — охнул кто-то, и радостное обсуждение увиденного разом погасло.

— Война — дело дорогое, — как можно более флегматично ответил я. — Но если платить меньше за худшее оружие, то обходится война много дороже…

— Это верно… А что со снарядами, Александр Владимирович? — поинтересовался серьёзный полковник.

— Как в Японии, — я повернулся к Иванову. — На пару месяцев боёв.

— Помню я эти бои — ответил генерал, — самому страшно становилось. А выделывать сколько сможете?

— Сейчас ещё считают, отвечу очень примерно. Для пушек в восемьдесят семь миллиметров — тысяч двадцать пять в сутки, шестьдесят пять — тысяч пятнадцать. Дюймовых — этих много могу, до ста тысяч.

— По четыре, семь и тридцать снарядов на орудие. Маловато… что нужно, чтобы быстро выделку увеличить?

— Полгода без войны.

— Война уже началась…

— Николай Павлович, — я поглядел на часы. — Сейчас час пополудни. Через полтора часа я покажу вам что-то ещё, но скажу уже сейчас. Примерно через неделю германцы с австрияками быстро уйдут с нашей территории и встанут на границе. И прекратят стрелять. Ваша задача, как главнокомандующего, сделать так, чтобы и наши войска не стреляли — разве что в ответ. И чтобы ни один русский солдат шагу не сделал на чужую территорию…

— То есть как? — возмутился Иванов.

— Вот так. Оружие, как вы видите, есть. Еще есть три тысячи обычных буксируемых пушек восьмидесяти семи миллиметров, семь тысяч по шестьдесят пять миллиметров. Тридцать тысяч пулемётов и довольно много другого оружия. Но пока ко всему этому производится недостаточно боеприпасов, наличный запас крайне мал, да и солдаты с этим оружием обращаться не умеют. Их надо научить, заводы — перенацелить на выпуск боеприпасов, в конце концов мобилизацию нормально провести. Поэтому отдайте приказ: как только немцы уйдут за границу, войскам остановиться и не стрелять.

— Вы уверены, что они уйдут?

— Думаю, что да. Я собираюсь вам показать еще кое-что, мы с вами сегодня посетим завод в Выксе, вам просто необходимо с ним познакомиться.

— Какую Выксу? Я завтра должен уже вернуться в Петербург.

— Николай Иудович, давайте договоримся так. Вы сегодня до половины шестого вечера осмотрите завод в Выксе. А затем я сегодня же, часов, скажем, в одиннадцать вечера, доставлю вас в Петербург. Вас устроит? Господа офицеры, сейчас я попрошу всех вернуться в автобус, вас отвезут отобедать, а затем вы вернетесь в Москву и вечером поедете в Петербург. Вас же, Николай Иудович, и Вас… Господин полковник?

— Варфоломеев, Владимир Семенович…

— … и Вас, Владимир Семенович, я попрошу остаться для… осмотра иных сокровищ Али-Бабы.

— Смотрите, Александр! — погрозим мне Главнокомандующий пальцем. — Если я завтра утром не окажусь в своем кабинете, то Вас призовут в армию, простым солдатом. Даже нет, чистильщиком солдатских сапог!

Всё же хорошо, когда Главнокомандующий верит в сказки…

За полтора года даже в пустыне можно сделать райский уголок — при некоторых усилиях и ещё более некоторых финансовых вливаниях. Но можно сделать не райский уголок, а, напротив, филиал ада на земле. А проще там построить завод — и на этом заводе начать производство обычных самолетов. Тоже, своего рода, филиал ада на земле, но общественно полезный. Копию первого моего "По-2" там изготовили еще почти полтора года назад, а теперь эти простенькие машинки делались по две в день.

Это было несложно — ведь когда есть квалифицированные инженеры, чёткая постановка задачи и даже достаточно проработанный проект, время уходит в основном лишь на разработку технологий производства. А когда отлажены и технологии, то и всё остальное становится простым.

Например, производство "Пчёлки". Костя Забелин в своих заботах по улучшению мотора-"звезды" почти удвоил его мощность. Правда теперь мотору требовался бензин не меньше, чем девяносто восьмой, но для нескольких самолётов можно было и такой приготовить. Первая "Пчёлка" правда и со старым, трёхсотсильным мотором летала неплохо, а с новым, в пятьсот пятьдесят сил на форсаже и четыреста пятьдесят в крейсерском режиме самолёт летал со скоростью даже больше, чем двести пятьдесят километров в час. Правда, если речь вести о пассажирской "Пчёлке", шестиместной — и именно на ней в половине третьего я с двумя спутниками отправился в Выксу. Ещё раз поглядеть на творение господина Чаева…

Если талантливого инженера на минутку оставить без присмотра, то потом придется очень долго думать, чтобы понять простую вещь: где он тебя обманул? Евгений Иванович честно попросил денег на автомат для выпуска хромированных стволов — и я, как ни пытался, не мог понять, почему я не понял, что он имел в виду. Лично я думал о машине, которая хромирует оружейные стволы изнутри…

Роторно-конвейерная линия Чаева, установленная на Выксенском заводе, аккуратно отрезала от стального прутка кусок нужной длины, раскаляло один конец добела и, поместив обрезок в форму, выковывала утолщение для будущего патронника. Затем — обтачивала ствол снаружи, затем — сверлила в нем дырку, после — дырку растачивала под калибр, полировала, наносила нарезку — и наконец почти готовый ствол вставал на длиннющий конвейер, где небольшой столбик электролита медленно опускался по стволу, а хромовый электрод еще более медленно вылезал из опускающейся эбонитовой пробочки внутри этого ствола. Я, собственно, имел в виду лишь этот процесс — но машина Чаева по завершении хромирования ствол промывала, еще раз полировала, очищала от всяких абразивов и прочей дряни, вставляла в ствольную коробку (которая сама делалась на другой ветке этого же монструозного механизма), приваривала ее — и выплевывала прямо на сборочный конвейер, где суровые мужики со скоростью новобранца, сдающего норматив по полной разборке-сборке личного оружия, вставляли недостающие детальки. Выглядело все это безумно красиво — и очень грозно — для тех, кто понимал, что изготавливается на линии. Где которой полтораста мужиков выпускали две тысячи автоматов в сутки.

— Забавно, — прокомментировал увиденное Иванов. — И что это тут выделывается?

Я молча повел военных к самому концу сборочного конвейера, туда, где военная приёмка брала машинки с линии, вставляла магазин, делала по пять одиночных выстрелов, а затем отстреливала остаток патронов в одну очередь.

— Это ППА, пистолет-пулемёт Антиповой. Прицельно стрелять можно метров на двести, убойная дальность — около четырёхсот метров.

— Ну, винтовка и на две версты стреляет…

— Прикиньте шансы пехотной роты, которой нужно наступать на взвод, вооруженный этими автоматами.

— Да, пожалуй… А как с надёжностью?

— Каждые сутки два случайных автомата отстреливают по триста полных магазинов, по девять тысяч шестьсот патронов.

— Солидно… а где же столько патронов-то взять?

Позже, уже в самолете, Николай Иудович задумчиво произнес:

— Вы говорите, полгода без войны. Германцы точно отступят?

Стеклопластиковый "кукурузник" мог при необходимости тащить до полутонны груза. С трудом и не очень далеко — но мог. Вот триста "кукурузников" по стольку и тащили — в виде двухсот пятидесяти маленьких бомбочек, начинённых аккуратными маленькими обрезками стальной проволоки. Совсем маленькими, меньше грамма, но когда с неба какая-то неведомая фигня сбрасывает на окоп полтораста тысяч таких обрезков за минуту, обязательно найдется идиот, решивший поймать несколько штук своей тушкой. Чаще идиоты собирались большими толпами, и тогда кое-кому доставалась досрочная путевка в ад — но большинство довольствовалось отдыхом в госпитале. Можно даже сказать, что весьма представительное большинство выбирало именно этот маршрут: противник сразу и не сообразил, что аэроплан перестал быть чудом техники и превратился в грозное оружие. Лётчики же, пользуясь "непротивлением злу насилием", наносили это зло многим десяткам, а то и сотням вражеских солдат. Даже когда эти солдаты начали разбегаться при виде самолётов, то редкая бомбардировка отправляла в госпиталя меньше полусотни подранков: солдаты на Восточный фронт фронт шли пешком или верхом, поротно и побатальонно, и надо было быть совсем уже пьяным, чтобы промахнуться по столь удобной мишени.

Однако настоящий праздник жизни начался шестнадцатого июня, в двухнедельный "юбилей" войны против России. За два года с начала работ над самолётами были изготовлены не только несколько сотен "кукурузников" и дюжина "Пчёлок". Были построены и двадцать шесть более грозных машин под кодовым названием "Оса". По сути — те же "Пчелки", только с узким фюзеляжем и рассчитанные на трех членов экипажа. Эти машины, в принципе, могли поднять уже целую тонну груза, и доставить ее на четыреста с лишним километров — а затем вернуться обратно. Но тонны им таскать не пришлось — правда, бомб они несли даже меньше, чем цельнопластиковые собратья. Обычно — всего десять штук, каждая по пятьдесят килограмм весом. Зато высоко — и быстро.

Когда на твоей высоте в небе никого нет, а с земли в тебя стрелять нечем, да и вообще бесполезно, бомбы можно кидать очень метко. Шестнадцатого июня в десять утра в воздух поднялись четыре группы по пять самолетов и отправились курсом на Пойзен, Бреслау, Кракау и Лемберг. Последняя группа из шести самолетов отбыла в Кёнигсберг — там целей было больше. Долетев до места назначения, лидеры групп, встав на боевой курс, сбросили по бомбе — целеуказателю. Это изделие моей жены убить кого-либо могло разве что в случае попадания по башке — но на месте падения бомба выпускала столб ярко-красного дыма.

У каждого пилота была большая фотография города "с высоты птичьего полета" — их засняли ещё в прошлую пятницу, и каждый знал, над каким местом лидер сбрасывал целеуказатель. Они легко рассчитывали даже ветровой снос рабочего изделия, и, зайдя на следующий круг, остальные бомбы сбрасывали весьма точно. Так что железнодорожным вокзалам четырех городов досталось по полсотни бомб — "девочковых бомб", творений моей жены и трех девушек-инженеров. Лиза Антипова разработала самую ответственную механическую часть: тросовый взрыватель, подрывающий вышибной заряд на высоте пяти метров над землей. Лида Сколкова придумала механизм инициации этого взрывателя при сбросе бомбы, а Катя Суздальская — саму бомбу — то есть корпус и парашютную систему, позволяющую бомбе падать со скоростью не выше десяти метров в секунду. Ну а Камилла приготовила "начинку": жуткий коктейль из окиси этилена с бутилнитритом и фосфорный воспламенитель.

Бомба — каждая — стоила дороже трех тысяч рублей, а для перевозки их были сделаны специальные грузовики-рефрижераторы ценой больше чем по пятьдесят тысяч, но деньги были потрачены не зря: четыре железнодорожных узла прекратили существование. В Кёнигсберге станции тоже досталось, но немного, просто за компанию — а вот порту пришлось совсем туго. Оказывается, этиленовая бомба поджигает уголь в угольных ямах даже лучше, чем фосфор. А если этот уголь ещё и тушить некому получается, то с портом случается очень крупная неприятность: он сгорает. Полностью. Как Кёнигсбергский.

Дав немцам время понаслаждаться результатами, эти же самолёты в час дня двумя группами по чёртовой дюжине отправились к следующим целям, подальше. На Берлин и Вену. Точно так же лидеры сбросили "целеуказатели", а затем… Сами города-цели располагались слишком далеко от базы, чтобы тратить время на многочисленные заходы. Поэтому самолеты просто сбросили груз и отправились домой, так что попадание одной из бомб прямо в купол Рейхстага можно отнести и к случайности. Впрочем, и в Вене получилось неплохо: одна бомба оказалась перед ступеньками в Хофбург, две легли на ступеньки здания палаты депутатов, а одна упала перед Венской ратушей. Хотя ступеньки — это все же не купол…

"Осы" шли к целям очень демонстративно, относительно невысоко, чтобы из было легко заметить и даже время от времени отстреливая красные и синие "дымовухи" — вроде как проверяли направление ветра. С телеграфом у немцев было хорошо, народ уже про "ужасные бомбардировки" узнал из экстренных выпусков газет, так что самолёты действительно наводили ужас на обывателей. И сообщениям вражеских газет о том, что кто-то там помер от испуга, я склонен верить. Но вот иных жертв бомбардировки вражеских столиц не было. Просто потому, что сброшенные на них бомбы были по сути большими хлопушками, выстрелившими при падении снопами своеобразного конфетти: небольшими листочками бумаги, на которых было написано: "Hier könnte Ihre Werbung stehen. Wenn Sie es nicht vorziehen, zu bombardieren". "Здесь могла бы быть ваша реклама. Если вы не предпочтёте бомбы".

Международный телеграф все еще работал безо всяких ограничений, и по "вражеским" адресам снова ушли телеграммы. На этот раз содержание было более конкретным: "Передайте своим ослам, командующим армией, что если завтра они не уберутся домой, то послезавтра убираться будет некуда". А через час, подумав, я разослал еще по одной, с текстом попроще: "Заодно советую вашим газетчикам усвоить, что русские ругань воспринимают как нападение".

В целом авантюра сработала: немцы и австрийцы за день покинули пределы России (благодаря действующей армии, идти им было совсем недалеко), стрельба на границе полностью прекратилась. В общем, наступило прямо-таки локальное благорастворение в воздусях. Кайзер даже прислал России приглашение на мирные переговоры…

Немцы мой жест доброй воли оценили — видимо представив, что могло случиться, если бы бомбы были не "бумажные". Иванов тоже радовался — после утренней бомбардировки у нас осталось всего с дюжину "этанолок". Уж больно сложным и прецизионным был взрыватель, некоторые важнейшие детальки только Оля Никанорова сделать и могла своими золотыми руками. Но ей очередного наследника ждать оставалось с неделю, и до новых деталек было минимум полгода. Так что стрельба прекратилась вовремя.

Вильгельм недоверчиво посмотрел на собеседника. Не то, чтобы он не поверил сказанному, но это было так неприятно выслушивать… Однако его визави повторил:

— У нас действительно нет выбора.

— Вы ему сами-то верите?

— Ему? Разумеется нет. Но я верю нашим людям, и они подтверждают, что Волков потребовал от армии безусловного выполнения этих условий. Причём приказ об этом уже подписан.

— Честно говоря, в это трудно поверить…

— Ему это выгодно: он просто хочет сохранить свои заводы и свою торговлю.

— А рейхстаг требует заводы эти национализировать, как русские сделали с заводами германских промышленников.

— Сборище идиотов. Они подумали, чем мы хотя бы будем заправлять технику? Заводы трогать нельзя. И суда интернировать, как хотят эти ослы, тоже нельзя.

— То есть Вы хотите сказать, что мы попросту взяты за горло? И должны выполнять всё, что он пожелает?

Собеседник на несколько секунд задумался.

— Не думаю. То, что он требует, унизительно для меня — но только для меня. А для страны в целом… его предложения, сколь ни странным это покажется, выгодны — если у него в кармане не припрятаны какие-то уж совсем невероятные сюрпризы. Но если вспомнить войну с Японией… Нам действительно лучше пока принять эти требования.

— Пока — это как долго? — это слово, произнесенное впервые за сегодня, приоткрывало окошко надежды.

— Промышленники говорят, что пару месяцев. Конечно, врут, и я им не верю — но на самом-то деле инженеры обещают справиться за три месяца. Так что думаю, что за полгода справимся. А через полгода всё изменится. Очень сильно изменится.

— Да, Пауль, думаю, что в данном случае ты прав. Мы принимаем его… предложения. А инженеры… У нас есть деньги, чтобы оплатить их энтузиазм. Но им необходимо дать понять, что за свои обещания и потраченные средства отвечать придётся полностью.

Кайзер Вильгельм II проводил взглядом Пауля фон Гинденбурга и придвинул к себе оставленную генералом папку, на обложке которой красивым "чертёжным" шрифтом было написано:

"Роберт Телен. Смета на создание аппаратов".

Полмиллиона марок на первые двадцать пять аппаратов… У русских, по данным разведки, они получаются чуть ли не втрое дороже — но это понятно, при таком воровстве у них всё безумно дорого. А деньги страна найдет — и найдет даже гораздо больше. А потом — потом станет видно, кто чьи… "предложения" будет исполнять. Ждать осталось недолго.

Всего полгода.

Глава 44

— Александр Владимирович, сейчас, в тяжёлое время, дружественные государства просто обязаны всячески помогать друг другу… — посол Великобритании не скрывал своего раздражения. Причем не столько тем, что приходится объясняться с этим промышленником, сколько тем, что оный промышленник вообще не счёл нужным отвечать на дважды посланное ему предложение посетить посольство. для разговора ему — британскому послу! — пришлось снимать номер в отеле, куда его собеседник заходил пообедать.

— Мистер Бьюкенен, мне кажется, что Россия помогает Британии гораздо больше, чем Британия России. Русская армия ведет тяжёлые бои, чтобы оттянуть с Западных фронтов германо-австрийские войска, а Британия, насколько я в курсе, отказывается поставлять России даже боеприпасы на эту битву.

— Но вы же знаете, что порты России сейчас закрыты! К тому же Германия получила существенное военное преимущество, но я надеюсь, что временное, — посол, хотя и обиделся на "мистера", решил пока на "неуставном обращении" не акцентировать внимания. — И для того, чтобы оно стало именно временным, британским компаниям необходимо получить лицензии на Ваши аэропланы и бомбы.

— И что им в этом препятствует?

— Мы неоднократно высылали в адрес Ваших компаний запросы, но получали исключительно отказы. Если Вы не в курсе действий ваших клерков…

— Мистер Бьюкенен, Вас неверно информировали. И я готов опять повторить содержание наших ответов: любая ваша компания, чья лояльность будет подтверждена посольством Британии, может в любой момент получить полный комплект чертежей аэроплана. Что же до бомб — если британские инженеры настолько глупы, что не знают, как положить в стальную бочку полтонны взрывчатки, то лицензия им не поможет. А если знают — то она им не нужна.

— Но условия предоставления чертежей…

— Не изменятся: комплект чертежей аэроплана стоит ровно один миллион фунтов в золотой монете.

— Мне кажется, что называемая вами сумма не соответствует разумным критериям.

— Когда кажется, креститься надо — так говорят в России.

— Мистер Волков, — Бьюкенен выделил голосом слово "мистер", — Вы вероятно забываете, что изрядная часть вашей собственности находится на британской территории. И если ваши действия будут признаны наносящими ущерб Британии, то Его Величество легко лишит Вас этой собственности. Если учесть, что ваши суда исправно возят в австро-венгерские, германские и итальянские порты нефть и руду, а Германия за месяц наладила выпуск аэропланов, удивительно схожих с вашими…

— Вы, как я понял, уполномочены объявлять войну Соединенным Штатам?

— При чем тут Штаты?

— Вы же только что пригрозили конфискацией имущества, принадлежащего крупнейшей американской компании. И полагаете, что Конгресс будет спокойно на это смотреть? Спасибо за интересную беседу, мистер Бьюкенен, провожать меня не надо… — русский подхватил свой портфель и, как-то странно улыбаясь, вышел из номера.

"Хам" — подумал британец, глядя на закрывающуюся дверь. — "Интересно, он всерьез думает, что за его деньги вступится Америка? Ну что же, тем сильнее будет его разочарование".

С мирными переговорами не сложилось.

В связи с очевидной победой и близостью мира случилось внеочередное заседание Думы, на котором Мищенко был уволен с поста военного министра, на который был назначен Александр Иванович Гучков. А должность министра иностранных дел занял Милюков. Уволили Мищенко под предлогом того, что кроме как ему, просто некому доверить командование Южным фронтом, на границе с Румынией. Хорошо ещё, что Иванова с должности не сняли — в середине июля ему пришёл приказ "незамедлительно начать наступление на Германию и Австрию всеми наличными силами".

Те, кто считает, будто генералы жаждут повоевать — глубоко заблуждаются. Может быть раньше такие и были. Может, есть в других странах. Но вот в России "вояки" сейчас обычно заканчивались где-то на уровне капитанов (и то — в гвардии). Поэтому ответ Иванова "так нету никаких наличных сил" был молчаливо — но единодушно — поддержан генералитетом и вопрос сам собой заглох. Однако ни мира, ни даже мирных переговоров не случилось.

Война продолжалась. Правда, продолжалась она где-то далеко, в Европе — Германия с Австрией и Италией весьма успешно "осваивали" французские просторы. Англичане, "героически разгромив" немецкую колонию Циндао в Китае — с ее двенадцатитысячным населением — начали тащить войска на европейский театр буквально со всего мира. Причем не только со своих колоний: за обещание существенной помощи и доли в будущих репарациях Юань Шикай — новоиспеченный китайский президент — послал в Европу стотысячный корпус. Ну как послал: выделил двадцать пять пехотных полков. Перевозка за счёт британской короны.

Короне такие задачи были вполне по плечу, тем более что с закрытием проливов прекратился и их бизнес по перевозке русских крестьян на Дальний Восток. Проблема была только одна: время. Пока корабли доплывут до Китая, пока назад вернутся — при том, что центральноевропейская коалиция уже отъела половину Франции. Итальянцы отбили у Франции Корсику, совместно с австрийцами начали штурм Ниццы (правда, без особого успеха). Германия взяла Безансон и до Парижа оставалось уже меньше девяноста километров. Понятно, что проблемы мусьёв джентльменов волновали мало, но Германия не зря носила звание "инженерного центра мира". На побережье возле Кале они установили дюжину новеньких пушек, которые меньше чем за месяц превратили вполне себе земной город Дувр в подобие Колы шестидесятилетней давности. Да и Дувр англы вытерпели бы, но ведь немцы остановили судоходство через Канал!

А ещё немцы проанализировали свои проблемы на Восточном фронте. Когда кто-то (я, например) получает возможность безнаказанно применять оружие в любом заранее непредсказуемом месте по собственному усмотрению, то этот кто-то становится "хозяином горы". Должность весьма завидная, и тут же появляется туча претендентов на столь значимый пост.

Несмотря на формальное состояние войны, и германцы, и русские прикидывались, что это всего лишь досадное бюрократическое недоразумение. Многие торговые компании вполне продолжали работу на территории врага. И работающие там люди, сохраняя, безусловно, верность своему государству, сохраняли и лояльность выплачивающей им жалование компании.

У Берлина не было ни чертежей, ни хоть каких-нибудь обломков моих самолетов. Но у них были инженеры. Ещё у них были вымуштрованные солдаты.

В начале августа Линоров сообщил, что сотрудники германской криминальной полиции опросили около полутораста тысяч свидетелей налетов "Ос", а военная полиция — еще больше жертв "кукурузников". К этой информации прилагался "портрет", и он был более чем неплох. Похоже, зря после фактического перемирия патрульные полёты вдоль границы велись так регулярно…

В Германии хватало и рабочих с высокой квалификацией. И уже в конце августа в воздух поднялся "контрафактный кукурузник". За авторством Роберта Телена. С новеньким мотором герра Майбаха, мощностью в сто двадцать сил. Удивил меня не сам факт столь быстрого "копирования самолета по словесному портрету", а то, что в Германии сразу же было налажено серийное производство самолета. А в сентябре производство было налажено и в Австрии с Италией — правда, на немецких моторах.

Судя по последовавшим событиям, немецкий самолет (тут же названный по-птичьи "Буревестником" — в чём я почти не сомневался) легко мог дотащить килограмм двести на полтораста километров и вернуться обратно (правда, последнее — если ветер не в морду дует). А с некоторыми трудностями при попутном ветре мог и триста кил дотащить! Источник даже умудрился кинопленку прислать с демонстрацией этих "трудностей": немцы тут же состряпали патриотический киножурнал на тему "неминуемой победы" и показывали его во всех кинотеатрах. Два "Буревестника" взлетали вместе, потом выстраивались этажеркой и с верхнего на нижний спускали шланг от бочки с бензином…

Я ожидал чего-то подобного — но не ожидал того, что всего неделю спустя немцы начали регулярно бомбить Лондон. Париж — тоже, но на французов стало уже плевать и российским властям. А вот на англичан…

Милюковым, изображавшим из себя Военного министра, британский посол Бьюкенен чуть ли не в открытую управлял. А Гучков был не почётным членом Английского клуба. Так что через неделю после первой бомбардировки Лондона Иванов был заменен на Василия Иосифовича Гурко, новый Главнокомандующий объявил о прекращении перемирия и русская армия со всей дури ударила по врагу. Дури было много…

Полгода без стрельбы я просил у Иванова не просто так: это было минимальное время, за которое можно было хоть что-то сделать. Пять тысяч бронемашин — это, конечно, сила, но очень из себя потенциальная: стоя в подземном гараже, нанести урон врагам они были не в состоянии. К ним предстояло подготовить как минимум экипажи. И триста пятьдесят тысяч автоматов будут полезны на фронте лишь в том случае, если из них получится стрелять пулями. А чтобы стрельба не выглядела для врага издевательством, требовалось ежедневно делать минимум десять-двенадцать миллионов патронов.

Пока что мои патронные заводы были в состоянии изготовить четыреста пятьдесят тысяч патронов в сутки. Чуть меньше трёхсот тысяч винтовочных — "норвежский маузер", и чуть больше полутора сотен тысяч в автоматам. К сентябрю заказ на миллион "модифицированных мосинок" был выполнен — но к ним на одну винтовку делался один патрон раз в три дня…

Была у меня, правда, еще одна линия, на которой делались жестяные патроны к обычной Мосинке (которыми я расплачивался за "хозработы"), но она могла сделать всего восемьдесят тысяч патронов день, причем половину — исключительно холостых. А вся остальная Россия делала в сутки полтора миллиона патронов — то есть всяко меньше одного патрона на солдата с ружьем. У меня планировалось строительство новой линии для выпуска патронов к трёхлинейкам, в десять раз производительнее нынешней — но только в следующем году, сейчас даже проект не был закончен.

Чаев гениальный инженер, но до великого мага он явно не дотягивал: Харьковский завод быстрее чем за четыре месяца патронную линию изготовить был просто не в состоянии. Причем старую, на сто пятьдесят тысяч в сутки. Евгений Иванович и так организовал "величайшее колдунство", запустив производство сразу девяти линий там, где все было распланировано максимум на четыре — но результат мог появиться не раньше октября.

Генерал Гурко был, в целом неплохим полководцем — со слов знающих людей — но обладал двумя серьёзными недостатками. Первый — он был "генералом от кавалерии" и последний раз командовал настоящими войсками ещё до начала Японской, а потому мыслил категориями кавалерийских атак прошлого века. Второй — последние лет семь работа его состояла в составлении сводных бумажек для разных комиссий по улучшению боеготовности армии. Самое отвратительное — он был искренне убеждён, что эта самая боеготовность соответствует написанному. И когда поступил приказ наступать, он, безо всяких сомнений в победе, наступил…

То, что наступил он главным образом в дерьмо, удалось выяснить лишь через полтора месяца, когда запасы патронов и снарядов, сделанные до войны и за время перемирия, полностью иссякли. Но это случилось потом…

Мехмед Пятый поступил вежливо: он заранее объявил, что "через неделю проливы будут закрыты полностью, а пока открыты только на выход" и дал время вывести мой торговый флот в Средиземное море. Австрийцы с итальянцами тоже не захотели отставать от какого-то турка в благородстве, и весь флот Восточной Республики безо всяких потерь и каких-либо инцидентов перебрался в Атлантику. Кое-кто, вероятно, помнил, как "береговая охрана Волкова" наказывает тех, кто мешает свободной торговле. И я их прекрасно понимал: всегда был шанс, что к услугам этого флота и самим придётся обратиться — а Восточная Республика формального повода к репрессиям не давала. До последнего дня её сухогрузы и танкеры по расписанию заходили в Неаполь, Ливорно, Триест и Риеку. И вполне может случиться, что и позже — когда ситуация станет более предсказуемой — в танки портов снова потечёт нефть, а на склады — руда и уголь.

Немцы мои суда тоже трогать не стали, правда стоящие в портах заставили полностью выгрузить. Да, во время перемирия уругвайские танкеры и балкеры снабжали стратегическими грузами врага — но за это время впятеро больше судов доставляли такие же грузы в Россию…

Первым встал Керченский металлургический завод: его было нечем топить. Пока рабочие и инженеры с трудом не давали печам погаснуть — чтобы те не развалились, но как долго получится продержаться хотя бы в этом режиме, было непонятно. Завод полностью работал "с колёс" и запасы угля обычно делались на пару недель — не было места его хранить. В ожидании войны всё же были сделаны попытки "запасти побольше", но чтобы запасти, этот запас нужно сначала привезти, а балкер из Австралии тащится два долгих месяца — так что пятьдесят тысяч тонн "излишков" можно было счесть большой удачей. Еще пять балкеров успели до блокады войти в Чёрное море, но это были крохи. Все запасы угля позволяли лишь попытаться растянуть агонию моих металлических заводов на пару недель.

А зимой в Керчи всё же довольно прохладно, и оставить жителей без отопления — невозможно. Кузьмин, бросив так и не запущенный завод в Новониколаевской, примчался в Керчь:

— Александр Владимирович, дайте мне до весны хотя бы по пятьсот тонн угля в день, чтобы коксовые печи и домны не загубить. Любого, мусорного, какого найдете… Если печи загубим, то заново их пускать дороже в разы встанет.

— Петр Сергеевич, мне печи самому жалко. Поэтому вопрос: а ста тонн угля для спасения печей хватит?

— Я же серьёзно!

— И я серьёзно. Из Австралии я возил двенадцать миллионов тонн угля в год. Печи? Сейчас нечем топить электростанции, химические заводы, города в конце концов. Нечем от слова совсем! Нами добывается полтора миллиона тонн антрацита, меньше двухсот тысяч тонн коксующегося и двести пятьдесят тысяч — бурого. Дальний Восток считать не будем — оттуда уголь не на чем возить. Есть предложения?

Двадцать второго сентября народ собрался на "заседание партхозактива". Мое место было в уголке, мы с Камиллой просто сидели и слушали выступления директоров и финансистов. Жена у меня — просто прелесть: во-первых, заранее потребовала, чтобы я на заседании не волновался, а во-вторых, села рядом со мной, взяла за руку и каждый раз, когда я пытался встрясть в дискуссию, нежно мне руку гладила и тихонько напоминала:

— Спокойно Саша, спокойно. А то голову тебе оторву и останусь безутешной вдовой…

— Так это ненадолго: к вдове с капиталом в три миллиарда рублей завтра же толпы утешателей прибегут.

— И останусь я безутешной вдовой без денег…

Совещание главным образом обсуждало, где взять недостающие калории и какие заводы могут максимально ускорить данный процесс. Лебедев предложил расконсервировать все заглушенные скважины в Баку и набурить тысячи новых — используя автомобильные буровые установки, которыми проводилась "разведка недр". Электростанции перевести на мазут — корабли, бывшие основным потребителем этого топлива, в российские порты нескоро вернутся. Меня заинтересовал было проект, предложенный ковровцами с экскаваторного: какая-то механизированная крепь для шахт, способная вроде как утроить добычу угля. Но оказалось, что её делать не меньше полугода. Порадовал, разве что, Берёзин сильно порадовал, предложив на судостроительных заводах делать оборудование для новых "малых" шахт. Таких — для добычи бурого угля в Подмосковном бассейне — было на этом же совещании решено заложить больше сотни вместо двух десятков запланированных ранее. Теоретически такая шахта могла бы выдавать до сотни тонн угля в сутки. Бурого, то есть плохонького — но и такой все же лучше, чем совсем никакого.

Однако основной проблемой было обеспечение топлива для металлургических заводов. Частично проблему решила Мышка — подписав контракт на поставку трехсот пятидесяти миллионов пудов угля с компаниями, входящими в "Продуголь". Пять миллионов тонн антрацита конечно не заменят кокс, и производство стали упадет чуть ли не вдвое — зато Кузьмину не придется плакать о "загубленных заводах". А если зимой придётся остановить половину ткацких фабрик и прочих лесопилок в стране — это не мои заводы.

Когда мы вернулись с совещания домой, Камилла позвала Таню:

— Дочь наша, одевайся быстрее, мы идем гулять. И горничным передай, пусть нас проводят…

— Куда это вы собрались?

— Не знаю… в лавку зайдем, купим пряников на обед. А ты, пока нас не будет, можешь спокойно все, что внутри себя накопил, громко и с выражением произнести.

— Да ничего я не собираюсь произносить, можете оставаться спокойно.

— И давно ты обманываешь жен и детей?

— Честно. Мне просто обидно стало: французский "Продуголь" продает мне в России российский уголь по пятнадцати копеек за пуд — а обходится он им меньше двух рублей за тонну! Пятьдесят миллионов я им должен заплатить за то, что они втянули Россию в эту войну! А сколько вся страна им за это должна?

— Считай, что ты их обманул, без этого они на железе украли бы вдвое больше. И ещё придумают, что нашей бедной стране продать за очень дорого. Таня, мы никуда не идем, скажи им, пусть обед подают…

— Александр, — добавила Ольга Александровна, входя в комнату. — Раз уж Вас это так расстраивает, то начните делать авто для Франции из французской жести. И будете квиты, — видно, слишком громко я возмущение свое высказывал и она услышала его из коридора. — Да, кстати… к ужину у нас будет гость. Пока Вас не было, приходил очень милый молодой человек, из Москвы приехал, сказал, что по очень важному вопросу. Что-то насчёт угля… я не знала, когда Вы вернетесь и пригласила зайти к ужину. Камилла, ты не помнишь, чем брикеты тот Лосев из Колонии клеил?

Вопрос Ольги Александровны оказался не праздный. Молодой человек — он назвался Петром Богдановым — несколько лет назад закончил Технилище и через общих с Машкой знакомых узнал о том, что я ищу решения топливной проблемы. Сам он с этими вопросами тоже сталкивался по работе — служил на Московском газовом заводе, и уже был в курсе, что "газа в Москве зимой не будет": городские власти закупили его только для электростанции. Нет, кое-что было запасено и газовым заводом — но из-за введённого режима строгой экономии Пётр Алексеевич оказался в неоплачиваемом отпуске на неизвестный срок, и решил попытать счастья у меня. Ну и, пройдя по цепочке знакомых, узнал (у Машки, конечно) мой домашний адрес — ведь не могла же дочь пригласить товарища по учёбе куда-нибудь в плановый отдел…

И очень правильно сделала.

— Я, Александр Владимирович, и сам удивился, когда узнал, хотя довелось видеть эти горящие терриконы. Оказывается, на тонну вынутого угля в отвал отправляется три, четыре тонны пустой породы. Так называемой пустой породы — но, если разобраться, в ней горит-то не глина или известь, а мелкий уголь, коего там до четверти, а иногда и больше.

— Вы предлагаете в топки грузить породу из отвалов?

— Из-за мусора физический износ топок будет ужасным, никто на это не пойдет. Однако я поискал в литературе, выяснил, что даже без этого отвальные породы не подойдут: угольные вкрапления в них малы и прикрыты от воздуха, так что разжечь такую породу тоже очень не просто. Можно, конечно, породу перемолоть — и я хочу вам предложить именно этим и заняться.

— А потом уничтожать топки засыпаемым в них песком?

— В перемолотой породе уже большая часть угля будет не внутри глины или извести, а совершенно отдельными песчинками, и их уже легко отделить — скажем, через флотационное обогащение. Таким образом — я провёл испытание, куски мусорного угля у нас на заводе найти нетрудно — до девяноста процентов этого угля можно легко и довольно недорого извлечь. В виде пыли, но ведь и пыль коксовых сортов вполне годится для использования. А антрациты можно брикетировать, как американцы делают. Конечно, для брикетов крахмал нужен или патока, но на пуд таких брикетов крахмала уйдет хорошо если на полкопейки…

— Лигнином клеить можно, — предложила Камилла. — Лосев декстрином клеит, но там его много, а у нас мало. А лигнина я сколько хочешь обеспечу.

— Вы сейчас, как я понял, фактически нигде не работаете. Тогда я Вам предлагаю этим проектом и заняться. Завтра с утра приходите в управление — если сами не найдёте, вам любой покажет, к господину Антоневичу — я его предупрежу. Только прошу учесть: на моих шахтах добывается полтора миллиона тонн угля. Так что готовьте проект на переработку всех отвалов. Лишний миллион тонн нам точно не помешает.

Процесс пошел — а уже через неделю Богданову пришлось пересматривать и так едва намеченные планы. Вознесенский рудник наследниц П.А. Карпова — единственная русская угледобывающая компания, не входящая в "Продуголь" — подписал со мной договор о создании "Товарищества". Эрнест Александрович Штединг — директор рудника — мгновенно оценил преимущества предлагаемой новой техники. Еще бы — простой переход от кайла к отбойному молотку увеличивал выработку минимум втрое, и четыре шахты рудника выдавали бы на-гора уже миллион двести тысяч тонн угля в год. А когда пойдут механизированные крепи… Выгодно договорились: рыночная цена такого рудника была больше пятнадцати миллионов, а мои затраты на шестьдесят процентов участия в "Товариществе", измеряемые в молотках, компрессорах, прочих механизмах обходились мне миллиона в полтора. Но и три сестры — хозяйки "Товарищества" — в накладе не оставались. Уголь дорожал на глазах. К октябрю цена поднялась уже до восемнадцати копеек за пуд — правда, когда "Продуголь" предложило мне пересмотреть "контрактную цену", то им довели, что в случае непоставок Волков будет просто отнимать шахты. Скорее всего у безутешных наследников…

Рост цен объяснялся очень просто. В России добывалось примерно тридцать миллионов тонн угля, девять миллионов покупалось в Англии. Я двенадцать ввозил для своих нужд. Всего было чуть больше пятидесяти миллионов — и вдруг стало вдвое меньше. Вдвое — потому что в октябре германцы и австрияками пошли в контрнаступление и заняли польские шахты. Угля не хватало очень многим — а больше всего его не хватало Петербургу: город целиком жил на британском привозном угле. Причём не только жил, но и работал. На зиму столице не хватало больше миллиона тонн.

Шестнадцатого октября у меня в столице состоялись две встречи. И если вторая была в общем-то рутинной, то первая — с Гучковым — меня изрядно повеселила:

— Добрый день, Александр Владимирович, очень рад, что Вы нашли время нас посетить, — Гучков был не один, с ним было еще человек десять, главным образом военных. — Не буду тратить время на глупые формальности и перейду сразу к основному…

Основное заключалось в том, что у меня на складах имеется слишком уж большой запас так необходимых Родине пушек, за которые я, несмотря на переживаемые страной трудности, хочу получить слишком много денег. А ведь пушки-то мои хуже обычной трехдюймовки Путиловского завода: два с половиной дюйма хуже потому что калибр маловат, а три с половиной — потому что калибр великоват. В связи с чем цену нужно уменьшить вдвое, а лучше — вообще передать орудия в бесплатную аренду, причем не Армии, а некоей "комиссии по вооружениям".

Евгений Алексеевич был в курсе этой аферы, поэтому в курсе был и я. "Комиссия" перед отправкой дорогого оружия в армию обследовала его, находила кучу недостатков и отправляла на доработку проверенным оружейным фирмам. Путиловский завод, например, получил четырехмиллионный заказ на восстановление старых лёгких полевых пушек образца тысяча восемьсот семьдесят седьмого года — и четыре тысячи хранящихся в арсеналах пушек были покрашены свежей краской всего за тысячу рублей штука. Французский "Шнейдер", владеющий заводами, щедро делился с членами этой "комиссии", возглавляемой, понятно, самими Гучковым: по информации Линорова, им было отстегнуто почти миллион рубликов. Но те-то пушки были старые, и проходили по балансовой цене в тысячу двести рублей за штуку. А тут пушечки новые, дорогие — сколько можно денег-то на них срубить! Причем можно и с французами не делиться, у каждого члена этой "комиссии" либо тесть, либо племянник был владельцем завода по полировке пушечных колес или покраске автомобильных гаек.

Про самоходки разговор так и не начался — после того, как Гучков получил отказ на предложение "комиссии", наш разговор закончился. Правда, напоследок премьер пообещал направить ко мне уже комиссию по расследованию ценовых сговоров, но это он так, со злости: мои цены были точно уж не выше цен "зарубежных конкурентов" — разве что в Германии артиллерия стоила дешевле. Ну так пусть у германцев пушки и покупают…

Второй разговор состоялся в гостинице "Англия", куда соизволил зайти британский посол. То есть он не то, чтобы просто зашёл, он специально номер в отеле снял — чтобы со мной побеседовать. Но а после того, как он меня в этом ресторане отловил, не подняться к нему в номер для небольшого разговора было бы чересчур откровенным хамством в отношении представителя мирового гегемона. Впрочем, разговор был не очень долгим, хотя и плодотворным — для меня. О чём мистер Бьюкенен узнал позднее…

Посольство США работало до четырёх, и я не стал отрывать посла от отдыха. К тому же, хотя операторы радиотрансляции в Петербурге и были мастерами своего дела, до волшебников им было далеко и останавливать время они пока не научились. Так что я там появился лишь утром семнадцатого, в пятницу. Разумеется, отослав ожидаемые телеграммы всем заранее предупреждённым мною американским промышленникам, имевшим сколь-либо значимые отношения с моими заводами или контракторами. Среди которых, кстати, видное место по-прежнему занимала "Юнайтед Стил".

В понедельник Лондон посла отозвал.

Рений — он действительно удивительный металл, на крошечных рениевых лампах вполне приличный магнитофон получился размером всего-то с томик энциклопедии. Поскольку "доказательством подлинности" сейчас являлась лишь целая, без склеек, плёнка, то уже десятого ноября и сам Бьюкенен, и присутствовавший при разговоре его секретарь были тихо и незаметно расстреляны во дворе военной тюрьмы в Лондоне. Ну, я так предполагал — никаких последующих упоминаний об этих людях Линоров не нашёл. Не то, чтобы сильно искал, но всё же.

Ведь что ещё сделать с человеком, пытавшимся спровоцировать США на войну на стороне Германии?

За очень небольшие деньги пресса может сотворить очень большие дела, как показал мой "прошлый опыт" японской войны. Близкая дружба Милюкова с бывшим британским послом и отказ Гучкова закупить для армии уже готовые пушки (естественно, тоже зафиксированный беспристрастным прибором) в очередной раз поменяла состав правительства — правда, этот процесс занял лишние две недели. Мищенко вернулся на пост военного министра, министерство иностранных дел возглавил Борис Владимирович Штюрмер, премьером на этот раз стал князь Львов, а потерявший уже половину Царства Польского Гурко после предложения возглавить интендатуру застрелился. Неплохо, но вот потери русской армии всего за полтора месяца превысили сто двадцать тысяч человек.

К моему удивлению, отчественные промышленники меня поняли правильно. Даже не так — единодушно одобрили мои действия. По инициативе нескольких крупных капиталистов были организованы три треста: "Снарядный", "Патронный" и трест со смешным названием "Продармия", занимающийся продовольственным обеспечением солдат. Ну а то, что по моей неприкрытой инициативе прежнее правительство убрали, то всем было ясно почему: сорвали многомиллионный контракт. Мищенко вообще-то тут же выкупил у меня все оружие исходя исключительно из интересов армии, но вот сумма в двести семьдесят миллионов всем заинтересованным тут же "объяснила, в чем дело".

На это тоже было, по большому счёту, плевать. Картина бушующей войны явно выходила за границы представляемого мною ранее и требовалось что-то быстро с этим сделать.

Глава 45

— Ну что, поручик, с почином? — капитан Никитин с видимым удовольствием поднял бокал.

— Благодарю, господин капитан! — ответил Лисицын, так же поднимая до краёв наполненную ёмкость. — Однако, смею отметить, большой моей заслуги тут нет, я бы и больше сделал, да патроны закончились… Предлагаю выпить за всех нас!

— Подождите, господа, у нас, похоже, гость — крикнул стоящий у окна подпоручик Славин. — Сам Александр Владимирович приехал!

Собравшиеся офицеры мужественно дождались, пока гость поднимется на второй этаж, в дверях вручили и ему бокал, полный шампанского:

— Мы, Александр Владимирович, сейчас чествуем наших героев, и в первую очередь поручика Лисицына, сбившего сразу трёх германцев. Однако первый бокал мы все хотим поднять за Вас, за человека, который дал нам эти замечательные машины…

Спустя час, доказав, что для русского человека любая еда имеет полное право именоваться "закуской", и в который раз выслушав рассказ Лисицына о прошедшем бое, офицеры немного заскучали. Кто-то, взяв в руки инструмент, стал петь романсы, кто-то просто молча сидел и думал о чем-то своём…

— Господа летчики, — Волков вдруг поднялся с какой-то хитринкой в глазах. — Поскольку сегодня полетов больше не ожидается, предлагаю небольшой конкурс. Под названием "Белый медведь пришел" — а кто проиграет, тому фант.

Правила оказались неожиданно простыми, и новая игра захватила почти всех собравшихся. А еще минут через десять появился и первый проигравший — сам Волков. После очередного бокала он и сам оказался не в состоянии встать с кресла…

— Ну что, Александр Владимирович, а давайте вы нам споёте!

— Я еще и сыграю! — мужественно ответил инженер. — Если найду на чём…

— Великий человек велик во всём! — прокомментировал выступление Никитин. — Вот только как бы нам Камилла Григорьевна не объявила вендетту… — закончил он фразу, глядя на успевшего уснуть гостя. — Скажет, специально споили.

— А мы ответим, что он устал от мук творчества!

— Ага, а доказательства мук где возьмем?

— Песню ей споём… Славин, ты мелодию наиграть сможешь?

— Мелодия-то простая, а вот слова…

— И слова есть, — Лисицын довольным взглядом обвел офицеров, — я же раньше коммерческое закончил, стенографию изучал. Сейчас расшифрую, разучим — и повезем композитора домой.

— Поэта — уточнил командир эскадрильи, — поэта!

Первой "неожиданностью" стал захват Румынии болгарской армией в течение недели. Правда, болгарам немного помогла Австро-Венгрия, послав на это поле боя сто человек. Сидевших в бронированных самоходках, вооружённых пушечкой тридцати семи миллиметров и пулемётом. И все эти самоходки были гусеничными, разве что без вращающейся башни, а так — настоящие танки. По агентурным данным, при весе в три с небольшим тонны они снабжались крупповским движком в восемьдесят пять сил.

Ясно было, что австрийцы вряд ли отдали бы каким-то болгарам последнее (хотя в свете отсутствия нефти может и отдали), так что "сигнальчик" прозвучал весьма интересный. Ещё более интересный сигнал послышался с германо-французского фронта — правда, там блеснули совсем не немцы. Французы оказались не лапотниками, шитыми лыком, и на заводе в Нанте — судостроительном — начали выпуск уже настоящих танков.

С моей "лёгкой руки" по результатам японской войны в ширнармассах возобладала идея о том, что миноносец должен быть бронирован, а если при этом тяжеловат окажется, так скорость пусть ему турбина обеспечит — и на Нантских верфях оказалось этой полудюймовой брони много. Оттуда же появилась вращающаяся башня, а гусеничные трактора бороздили поля развитых стран уже лет семь. Свои моторы во Франции тоже уже имелись, так что им оставалось лишь сложить вместе несколько почти готовых деталей…

Лет несколько назад (примерно тридцать по моему отсчёту), просматривая на чердаке бабушкиной дачи старые журналы, я увидел картинку с танком "Боец за свободу товарищ Ленин". Так вот нынешнее детище французской военной мысли на тот танк было похоже разве что тем, что сверху располагалась башня с пушкой. Причем башня была "серийной", если можно так выразиться, башней с этих самых миноносцев, с морской "противоминной" пушкой в пятьдесят семь миллиметров. Установлена башня была на коробку из брони, по форме напоминающей примитивный молоток (с заостренным концом вперед), а по бокам торчали гусеницы, прикрытые сверху и по бокам полками на кронштейнах.

Просто, даже примитивно, но дешево и очень сердито. Сварной в танке была лишь башня, вся остальная броня приклепывалась к каркасу из уголков — но на судостроительном клепальщиков было в достатке, и четырнадцатого ноября французская армия в сопровождении почти двухсот таких машин перешла в наступление.

Лишний раз убедился, что в России сохранить что-то в секрете от чутких иностранных ушей — дело практически немыслимое: французы именовали свое изделие не иначе, как "le blindé tank", точно так же, как во внутрикорпоративных бумагах назывались мои самоходки с вращающейся башней. Да и австрийское чудо тоже почему-то именовалось "tankette"… Надо было указать Евгению Алексеевичу на недостатки в его работе.

Впрочем, были в его работе и весьма серьезные достоинства. Судя по всему, технические параметры моих самоходок удалось сохранить в тайне, как и подготовку — причем весьма серьёзную — пятисот экипажей для "Шилок". Для нынешней армии экипажи были совершенно немыслимые — три из четырех его членов были совсем молодыми парнями лет восемнадцати (а в армию призывали с двадцати одного), и только заряжающим был вполне себе возрастной мужик: на этой должности требовалась изрядная сила, так как обойма для пушки Дальберга весила больше полупуда. К тому же заряжающий был, как правило, младший унтер-офицер, а иногда и старший, поскольку требовалось не только тяжести ворочать, но и думать головой — в которой должны быть вполне определенные знания. А вот в автомобильных войсках "шоффер" не мог быть званием младше унтера. Что же до радистов, то они были в основном во флоте и лишь "в тяжёлых военных условиях" на эту должность допускались прапорщики…

Мищенко, хотя и выразил мне свое недовольство, вынужден был согласиться с предъявленными ему требованиями — и пацаны сразу стали фельдфебелями (водилы), подпрапорщиками (радисты) и прапорщиками (командиры самоходок). Командиры батарей (из трех самоходок) сразу стали поручиками — но тут Павел Иванович морально не пострадал, так как большинство из этих командиров уже побыли прапорщиками в японскую войну.

Конечно, были в батарее и рядовые, ими вся "техничка" комплектовалась, но все же унтер- и оберофицерского состава было — по сравнению с обычными пехотными частями — слишком много. И Мищенко действительно волновался, что фронтовые части встретят такое пополнение неприязненно. Он оказался прав — до первого боевого применения. После того, как самоходки прошлись по вражеским тылам, офицеров-недорослей даже полковники приветствовали первыми. Не все, конечно — а только те, кто понимал…

В роте было четыре батареи, а батальоне — три роты. Тридцать шесть самоходок, первыми добравшиеся до фронта, за четырёхчасовой рейд просто уничтожили все немецкие пушки на фронте в полсотни километров и на глубину километров в десять. Причем из рейда вернулись уже сорок две машины: самоходчики притащили и шесть захваченных германцами во время наступления моих старых арттягачей. Ещё с десяток — просто сожгли… Все же, хотя внешне машины и были очень похожи, полдюйма брони тягача против дюйма на самоходке не играла. И если с тягача немцы начинали стрельбу из пулемёта, то шансов у него не оставалось.

Первый рейд самоходок так и остался исключением. Уже через неделю мои самоходки столкнулись с "панцерами" герра Майбаха, вооруженными "пиратской копией" сорокадвухмиллиметровой пушки Хочкисса. И хотя такой снаряд броню моих самоходок в лоб пробить не мог, но, скажем, сорвать колесо вполне даже получалось.

Впрочем, среди самоходчиков настроение оставалось прежним — "да и хрен бы с этими чудесами природы". В конце концов мы потеряли две машины, причем без экипажей, против восьми немецких. Но уже в конце ноября при попытке нападения на очередную германскую батарею наши нарвались на прикрывавшие её пушки со стволом уже не в полметра длиной, а в два — и тут потери составили четыре машины, из экипажей которых спастись удалось лишь троим. Агентура донесла, что пушки эти у Круппа получаются весьма хреновыми, ресурс ствола пока не превышает сотни выстрелов — разве что заводы выпускали их по сорок-сорок пять штук в сутки…

На Западном фронте Германия заняла Реймс. Однако в ответ Франция освободила Кале, Дюнкерк и Лилль, а затем объединенная армия французов, англичан и проснувшихся наконец бельгийцев вытеснила немцев из Бельгии. Именно вытеснила: с территории Франции их "отжимали" с севера на юг и сохранившиеся немецкие войска отступали к Седану и Реймсу — а на территории Бельгии располагались лишь небольшие оккупационные части ландвера, предпочитавшие отступление бою с сильно превосходящими силами.

На этом всё и закончилась: снег пошел. И в Бельгии, и в Польше — так что из-за невозможности активно применять технику война перешла в позиционную фазу.

Для мирной жизни в России от войны вроде как была польза: небывалый урожай тринадцатого года практически весь остался в стране и проблем с пропитанием народа не было. Цены на хлеб упали чуть ли не на четверть, да и прочие продукты заметно подешевели. Впрочем, народу радости это не прибавило: подорожали дрова. Не сильно, но заводы закрывались, зарплата накрывалась — и народу даже на дешёвую еду уже не хватало, а уж на дрова тем более…

Среди мелких промышленников зародилось соревнование "кто больше может сделать полезного для Армии" — правительство Львова пообещало первоочередное обеспечение топливом заводов, выполняющих оборонные заказы. Вот что мне особенно нравилось во всех демократических правительствах — так это постоянная готовность давать невыполнимые обещания: оборонные заказы раздавались любому, кто попросит. Ведь армии нужно всё: от стелек в сапоги до пушек главного калибра. Но когда в очереди первоочередников оказывается девяносто процентов механических заводов, то совершенно внезапно выясняется, что угля для них нет и взять его негде.

Самое смешное, что в этой ситуации хуже всего пришлось банкам: фирма с госзаказом первое время чрезвычайно легко получала кредит — государство гарантирует. А когда выяснялось, что эти гарантии не стоят и бумаги, на которых они были написаны, большая часть денег была уже истрачена — на закупку сырья, выплаты простаивающим рабочим, взятки армейским рекрутерам…

Больше всех повезло Волжско-Камскому банку: у них кредиты брал практически лишь один заемщик — я. Правление банка даже пошло на изменение своего Устава, запрещающего выдавать в одни руки больше, чем четверть кредитных ресурсов. То есть пункт-то в Уставе остался, но к нему добавили "исключение для компаний Александра Волкова". Банк был по моим масштабам небольшой, половины их ресурсов мне только на зарплаты хватало, а короткие — до месяца — зарплатные кредиты в годовом исчислении давали раза в полтора больше прибыли банку, чем любые другие. Вдобавок — после голодной зимы двенадцатого года — в банке точно знали, что у меня где-то припрятано минимум миллионов пятьдесят в тяжёлых жёлтых кружочках, так что риск невозврата был близок к нулю. Эти ребята предпочитали кормиться из гарантированной кормушки, но и они влетели миллионов на двадцать… А насколько влетели другие — большей частью совершенно спекулятивные — банки, мне было даже страшно представить: к началу четырнадцатого года только в правительство поступили запросы от банков на два с лишним миллиарда рублей.

Но князь — он всегда князь, даже если и работает премьером. Львов банкирам быстро объяснил, что правительство гарантировало лишь оплату готового продукта, и вовсе не банкам, а промышленникам. А раз те продукт не сделали, то и платить, собственно, не за что…

Со злорадством узнав, что банк Маштаньянца разорился полностью, а все имущество этого армянофашиста назначено на распродажу для покрытия убытков, я быстренько выкупил остатки нефтяных активов у правительства, и теперь у меня действительно образовалась "русская Стандард Ойл": девяносто восемь процентов нефтедобычи теперь осуществлялось моими компаниями. Еще два процента принадлежали грозненским казакам, но у этих ребят хватало ума ценовой демпинг мне не устраивать. Даже напротив — они попросили меня информировать их заранее о возможных изменениях цен, дабы соответствовать.

Ну соответствовать-то нетрудно, цены у меня, конечно, были невысокие — но не в убыток. К тому же мазут в цене почти с керосином сравнялся, а лигроин, которого из грозненской нефти выходил в изобилии, я сам у казаков скупал — для тракторов к будущей посевной очень пригодится.

Всё же русская промышленность не загнулась полностью, но тут уж в полной мере надо отдать должное предприимчивости русских мужиков, правительству — ну и Юре Луховицкому.

Луховицкий придумал очень интересную печку: в нее загружалось — в довольно узкие щели-секции — пара кубов всякого рубленного хвороста, щепок и прочих древесных отходов, а потом она наглухо закрывалась крышкой. В топку тоже грузили аналогичный мусор — но через некоторое время хворост в закрытых секциях с раскаленными до красна стенками начинал обугливаться — а выходящие газы направлялись в горелки той же топки. Горелка — это всего лишь труба с мелкими дырочками, сама печка — сварная из листового железа коробка весом около тонны. И ценой с полтораста рублей — но в ней уже древесного угля можно было в день пару тонн нажечь. Не за день, за сутки — но если пуд угля стоит в городе копеек двадцать, то те, кому у печки круглосуточно стоять, всегда найдутся.

Брикетёр был подороже, вместе с керосиновым мотором в двенадцать сил он уже стоил почти восемьсот рублей — но один он мог угольных брикетов напечь в сутки тонн десять. Так что дюжина таких агрегатов в день, выпускаемых Керченским судостроительным, улетали со свистом. А печки, кроме моих заводов, начали выпускать еще десятка два чужих.

Правительство, в свою очередь, выделило из государственных резервов леса, которые упомянутый хворост должны были обеспечить — и уже в феврале большинство простаивающих фабрик как-то заработало. Много в России лесов… было. Надеюсь, новые всё же вырастут — судя по всему, уже в следующем году таких проблем с топливом не будет.

Хотя я честно не понимал тех предпринимателей, которые просто наперегонки — и очень за большие деньги — бросились в шахтостроительство. Сейчас уголь дорог, а будет ли высокая цена хотя бы на следующий год — это вопрос спорный. Постройка же шахты — дело дорогое, сажень главного ствола обходилась (со всем оборудованием) рублей в четыреста. А средняя глубина новых шахт на Донбассе была уже за сто метров. Впрочем, пусть строят, не мне же за эти шахты платить — а то, что это самое оборудование большей частью с моих заводов поставляется, и вовсе не даром — это правильно. Потому что у меня своих уже развлечений хватало, и затраты на них были совсем не маленькими.

Пока что для России был немного "приоткрыт" лишь петербургский порт: германцы относительно свободно пропускали туда корабли под американским флагом и — не всегда, но часто — под флагом Восточной Республики. Вот только порт был именно что приоткрыт: немцы считали военной контрабандой совершенно всё (и, со своей точки зрения, правильно считали). Так что порт мог работать исключительно на вывоз товаров — и меня это пока устраивало, поскольку позволяло не останавливать американские автозаводы (точнее, не передавать за океан технологии производства продвинутых моторов). Но такое положение дел даже меня устраивало лишь в малой степени, а всех прочих — включая и правительство — не устраивало совсем.

Самым забавным было то, что из-за перманентного срыва оборонных заказов у правительства неожиданно возникло очень много денег (под них союзники выдали России кредитов на два с половиной миллиарда) — и я взял подряд на строительство железной дороги до Мурманска. В ранней юности доводилось слышать, что в "исходной" истории дорога эта тоже строилась в первую мировую — но это, видать, судьба у нее такая: пока гром (войны) не грянет, мужик (русский глава государства) не перекрестится. Но когда в нужное место с должной силой клюёт жареный петух…

Для меня большим подспорьем в торговле за контракт стало даже не то, что в моем "портфолио" уже лежало строительство примерно пятнадцати тысяч километров дорог. Контракт изначально намыливалась отъесть англо-бельгийская компания, и эти ребята успели продавить в правительственной комиссии бюджет в двести миллионов рублей. Однако во время войны никакая копеечка не лишняя, и когда я назвал цену в сто семьдесят пять миллионов (а еще и срок "до одного года") — конкурентов не осталось.

Чего я не ожидал, так это поездки во Францию. Причём не мне, а Камилле, но отпустить в воюющую страну жену в одиночку я не мог. Я её вообще никуда отпускать не собирался, но на нашем нефтеперерабатывающем заводе в Гавре случилась какая-то неведомая, как всегда, фигня и Камилле приспичило самой разбираться самой.

Фигня эта была срочная: завод в Гавре делал как бы не половину французского бензина с керосином, а добираться туда обычным путём было делом небыстрым: сначала доехать до Гельсингфорса по суше, оттуда — на шведском судне — в Стокгольм (в зимние шторма!), затем железной дорогой перебраться в Осло — и уже там пересесть на какой-нибудь американский корабль, чтобы с риском для жизни прибыть в Гавр: германцы могли и по ошибке в борт торпеду выпустить. И мы решили пойти другим путём.

Начало было простым: из Петербурга в Гельсингфорс, затем — в Стокгольм, а оттуда — сразу в Гетеборг. Оттуда — прямиком в маленький городишко Эсбьорг и далее в Амстердам. Ну а оттуда — через Лилль в Гавр. Десять часов полета на "Пчёлке". Двенадцать — с остановками на "пописать": в сопровождающих "Осах" туалет не предусматривался…

В пути, конечно, могли случиться и разные неприятности, так что на всякий случай за сутки до нашего полета по маршруту пошли две полные эскадрильи "По-2", чтобы при необходимости расчистить небо. "Буревестники" уж очень быстро совершенствовались, в начале февраля уже появился "Буревестник-S", который и летал вроде уже на полтысячи километров, и скоростёнка у него достигала ста пятидесяти. Конечно, до "Пчёлки" в полёте ему не добраться, но на взлёте-посадке они могли и сотворить какую-нибудь пакость. Вдобавок Гавр теперь лежал всего в паре часов их лёта — а мне не хватало только бомбардировки нефтезавода, на котором работает жена…

У французов были свои самолёты — но против германских они не котировались. Ришар Фарман умудрился поставить на свой биплан даже пулемёт, но пока его этажерка с трудом подбиралась к стокилометровому скоростному рубежу. С другой стороны, и "Буревестник" пулемёт таскал с собой почти исключительно для престижа: стрелять он мог только строго назад (а "Фарман" — строго вперед, где винт не мешал), потому что при попытке стрельнуть вбок отдача просто переламывала стрингера. Так что пилоты при встрече делали по десятку-другому выстрелов из захваченных с собой пистолетов, а потом обменивались нецензурными ругательствами и расходились.

Пока. Пока пятьдесят два русских самолета не прибыли во Францию с простой и понятной задачей: оберегать Камиллу Григорьевну от атак с воздуха. "По-2", как и "Буревестник", тоже мог летать со скоростью чуть больше полутораста километров в крейсерском режиме. А на форсаже, загнав обороты мотора за шесть тысяч, мог превысить и сто семьдесят. Минут на пять-семь, пока мотор не развалится, но ведь мог! К тому же аккурат в "развилке" между цилиндрами у него тоже был приделан пулемёт, ствол которого торчал как раз через втулку редуктора посередине пропеллера — что, наряду с трассирующими пулями, давало возможность относительно метко стрелять в хвост противнику (ну и в гриву, само собой).

Поскольку завод в Гавре был мой, у охраны жены с бензином проблем не было. И охрану с воздуха к нашему прилёту они героически несли с раннего рассвета до такого позднего заката, что на посадочных полосах приходилось фонари зажигать — благо, к ночным полётам всех ещё на Каспии приучили. Вот только уже после обеда охранять нас стало не от кого: германцы, потеряв с десяток самолётов, летать над Францией перестали…

На следующее утро, после того, как Камилла умчалась на завод разбираться со своей фигнёй, я — от нечего делать — отправился к летчикам: им выделили для проживания не что-нибудь, а целый замок в деревушке километрах в двадцати от Гавра, и мне было очень интересно посмотреть на настоящий средневековый замок. Замок оказался так себе: старый, с обвалившимися местами башнями, а жилой дом был почти новый и неинтересный — если не считать огромного зала с камином, в котором можно было быка зажарить. Ну не быка, но поросеночка точно, поскольку лётчики его там как раз и жарили, готовясь отмечать вчерашние победы.

После обеда по рации (которые тоже были привезены с собой) жена сообщила, что остается в лаборатории до позднего вчера и позвонит, когда закончит — так что я приглашение лётчиков на праздник принял. Всё же интересно было послушать о самых первых именно воздушных боях этой войны…

Доктор Хаус любил говорить, что все врут. Мне кажется, что ему в детстве приходилось очень много времени проводить среди историков…

Сразу после японской войны Машке взбрело в голову научиться музыке. Ну уж заодно я и решил приобщиться: в прошлой-то жизни как-то музыкальное образование проскочило мимо меня, а так иногда хотелось что-нибудь забацать! Музыкант получился из меня неважный, но дело не в этом. Учился-то я, понятное дело, на самом популярном музыкальном инструменте России!

Не на балалайке, конечно, тем более что балалаек страна ежегодно делала почти восемьдесят тысяч штук. На сто шестьдесят миллионов человек — то есть по балалайке в год на волость… Зато гитар в стране делалось уже целых тысяч… тридцать (и на привычную мне они были непохожи совсем). Мне, например, за две жизни довелось встретить не одну тысячу офицеров — и из них на гитаре умели играть лишь двое, причем на "неаполитанских". Взять в руки цыганскую гитару для офицера было лишь чуть менее неприличным, чем чистить сапоги своему денщику…

А вот мандолин в России ежегодно изготавливалось за четверть миллиона. И ещё порядка ста тысяч импортировались — так что я освоил именно этот забавный инструмент. Времени, конечно, на музицирование у меня особо не было — но, скажем, "чижик-пыжика" я играл если и не виртуозно, то уж мелодию угадать мог почти любой человек, наделенный слухом и не очень привередливый. А мандолина — она маленькая, и несколько штук лётчики с собой захватили — так что после тостов "за победителей" народ принялся музицировать и распевать разные (почему-то изрядно тоскливые) романсы.

Но в связи с замечательными победами русского оружия тосковать лично мне совсем не хотелось, и я — очевидно сдуру — ознакомил собравшихся с концепцией "белого медведя". А затем — и "медведя бурого", правда второй — за неимением более подходящих компонентов — состоял из всё того же шампанского и коньяка…

Когда наутро я открыл глаза, добрая супруга уже стояла у кровати и протягивала мне пару таблеток аспирина и стакан сельтерской:

— Глотай, чудо ты мое гороховое. Негоже знаменитому поэту и композитору появляться перед почитателями в столь недостойном виде…

— Спасибо, солнышко… какому композитору?

— Глотнул? Сейчас кофе налью, тут ведь рассола ни за какие деньги не найти. Как голова?

— Раскалывается… ты знаешь, я сдуру научил лётчиков "бурому медведю"…

— Да мне уже все про тебя рассказали. И про медведей, и про песни твои…

После залпом выпитой кружки крепкого кофе голове стало полегче:

— Какие песни?

— Какие-какие… про немецкого летчика — захихикала жена. — Или ты так напился, что вообще ничего не помнишь?

После этих слов я кое-что вспомнил. "Бурый медведь" во французском исполнении оказывается резко раскрывает скрытые таланты — у меня сразу и слух прорезался, и голос стал почти как у Карузо. Да и поэтический дар появился — куда там какому-нибудь Петрарке! Вот правда как прорезался — так и зарезался обратно, но почитатели моего таланта успели записать услышанное, и даже поделились зафиксированной на бумаге "высокой поэзией" с Камиллой (скорее всего, чтобы она меня не очень уж угнетала за перепитие).

А я видимо расстроился, слушая заунывные напевы (именуемые романсами), вспомнил детство золотое — и бабушку, которая, радостно смеясь, слушала какую-то бредовую песню. Песня была про лётчиков — на мой недоуменный вопрос она сказала, что во времена ее студенчества песня эта была очень популярна. Позже, на каком-то паблике, стилизовавшем под старину всё подряд ("Дореволюционный советник", что-ли…) увидел альтернативный вариант, который и всплыл в моей пьяной голове.

Я бегу по скошенной траве,

Краги оправляя на ходу.

Мой биплан, как демон ада,

Воспарит над эспланадой

Курсом на Вечернюю звезду.

Ну, хоть не Высоцкий…

— Это я написал?

— Нет, это написал поручик Лисицын! а ты это пел. Причем — играя на мандолине, а я этого не видела! Век себе не прощу: мой муж играл на мандолине, пел песни так, что все в восторге — а я в какой-то лаборатории определяла проценты серы в вонючей нефти! И пропустила славный момент, когда любимый супруг публично орал непристойности — ужас!

— Какие непристойности? — я с интересом стал читать дальше:

Чу, полет срывается пике.

Не могу держать штурвал в руке.

Стало жарко афедрону!

И, подобно Фаэтону,

Мой биплан низвергнулся в леске.

— Ну и что тут неприличного? Разве что слегка преувеличено насчет объёма отложенного… — несколько смущённо прокомментировал я прочитанное.

— А дальше? Хотя с кем я о приличиях разговариваю — с человеком, который практически на каторге родился и вырос. А мне, между прочим, перед свадьбой об этом не сказал! — и Камилла показала мне язык.

Вы солгать изволили, mon cher,

Суть вы — содомит и лицемер,

Видел флаг я желто-черный,

Слышал зычный мат задорный…

Сбил меня российский офицер.

Дочитывая текст, я покраснел — жёнам такое творчество демонстрировать не стоит… Но Камилла, глядя на меня, рассмеялась:

— Не красней. Я только радуюсь узнав наверное, что мой муж даже напившись никаких непристойностей себе не позволяет. Ладно, собирайся, домой летим. Я закончила, тут в перегонную колонну по ошибке поставили луженую трубу вместо никелированной. Летчики уже и баки подвесные на нашу "Пчёлку" поставили.

— Зачем?

— Через Берлин полетим, так быстрее. Через два часа будем в Амстердаме, а еще через три — уже в Лодзи. Они говорят, что сейчас и ветер попутный, и германец все равно на четыре километра подняться не может…

— А если что-то с моторами случится?

— Тогда, конечно, над ледяным морем будет безопаснее. Собирайся, менестрель ты мой недоделанный!

Глава 46

То, что мы довольно спокойно вернулись домой, было огромной удачей. Сама по себе идея лететь над Берлином была идиотской. Я догадывался, что немцы должны были озаботиться хотя бы зенитной артиллерией, но полагал, что её разместят ближе к фронтам — чуть позже мы получили информацию, что по "Пчёлке" с "Осами" немцы лупили из полутора сотен стволов, а их пушка в семьдесят семь миллиметров плюётся шрапнелью куда как выше наших трёх километров (на четырёх начиналось обледенение). Слава Богу, меткую зенитную стрельбу германцы пока ещё не освоили…

По возвращении в Россию я, в очередной раз, убедился, что ни один, самый тщательно выверенный план не выдерживает проверки реальностью. Кого-кого, а итальянцев в этой войне — не только я, но и девять десятых политиков и генералов союзных держав — искренне принимали за клоунов. Захватив в первую же неделю войны Корсику и полуокружив Ниццу, "наследники Рима" уже полгода не продвигались вперёд ни на шаг, несмотря на огромные усилия.

Но… С массовым производством моторов с водяным охлаждением интерес к "тайне русского чугуна" сильно упал, и, было похоже, никому до сих пор не удалось раскрыть секрета технологии его производства. Итальянцы же поступили проще: они, как оказалось, уже больше года скупали старенькие "Мустанги" в Америке, которые стоили на вторичном рынке в пределах сотни долларов. Да, чугуна они таким образом "добыли" немного, порядка сотни-другой тонн — но ещё до войны в "Пьяцца-Бадольо" освоили производство чугунных гильз для алюминиевых моторов. У них первых появился мотор воздушного охлаждения в двести семьдесят сил, а следом — и самолёт, способный летать со скоростью свыше двухсот километров в час. Сильно "свыше": согласно публикациям французских газет и двести пятьдесят были для него отнюдь не пределом. К тому же итальянские конструктора оснастили самолёт вполне работающим синхронизатором стрельбы: на "Триполитанию" штатно ставили два пулемёта, стрелявших через винт.

Сам по себе этот самолёт проблемой не был, те же "Осы" могли порвать его как пресловутый Тузик ни в чем не повинную грелку. Проблемой было то, что неклоуны из "Пьяцца-Бадольо" умудрялись делать этих самолётов штук по восемь-девять в сутки — и половину продавали немцам. А ещё, вдобавок, и моторов штук по двадцать. И пусть из этого количества в Германию отправлялось всего по три-четыре, но некий Антон Фоккер за счёт этого собирал по три-четыре маленьких, но весьма шустрых самолёта-истребителя. "Осы", при всём старании, хорошо если по штуке в неделю могли делаться. Моторов для них было сколько хочешь — как говорится, "хоть жопой жри". С большим запасом. Вот только на голом моторе — не взлетишь…

Правительство теперь на вооружения денег не жалело, и продукция заработавших наконец патронных фабрик имени инженера Чаева нашла своего благодарного потребителя. А вернувший уже "с пенсии" Варшавин организовал в Старом Осколе литьё снарядных корпусов в таких масштабах, что их доделкой занимались ещё с полсотни русских компаний. От маленьких, выпускавших в день буквально пару сотен снарядов, до огромных, производивших снаряды десятками тысяч. Разве что для "моих" пушек снаряды производились на моих же заводах.

Евгений Иванович стал, похоже, первым российским инженером, получившим орден Святого Георгия не за заслуги на поле боя — он придумал и изготовил опять-таки "роторную" машину, которая в полевых условиях перезаряжала пушечные гильзы. Не совсем в "полевых" — мастерская занимала три больших четырёхосных вагона, но при наличии пороха и самих снарядов агрегат, стоя в уголке на каком-нибудь полустанке неподалеку от фронта, за суки выдавал до двадцати тысяч "патрон" к трехдюймовкам — а таких "мобильных заводов" Евгений Иванович заложил пять штук.

Артуправление и тыловики новинку оценили почти сразу — собирать стрелянные гильзы в условиях почти что "стационарной" войны не очень трудно, а снабжать всю армию из далёких тылов намного сложнее — тем более, что в тылу для гильз просто не хватило бы меди, а она была нужна не только для гильз. Хорошо ещё, что благодаря заботам Камиллы мне такая машина не требовалась: для пушек Владимира Андреевича использовались пластиковые гильзы на стальном донце. Их-то (в смысле донца эти — остальное сгорало) даже выбрасывать после выстрела было не жалко.

"Снарядный голод", если верить историкам, одна из основных причин поражений России в "исходной" войне армии уже не грозил. Чего промышленность так и не смогла избежать, так это нехватки винтовочных патронов, но озаботившиеся из-за промышленного роста соседа совместной постройкой железных дорог (от Мурманска и Санкт-Петербурга через Гельсингфорс и Стокгольм аж до Копенгагена) шведы их поставляли миллионов по пять в месяц, а мой старый приятель Хон Гёнхо — уже миллионов по десять, благо для "модифицированных мосинок" эти патроны очень даже подходили. Разве что, унтерам приходилось постоянно следить, чтобы их не пихали в карабины Ульянова и пулемёты Калинникова — для них они были слишком мощными: хотя патроны для "автоматики" были со стальной гильзой, а эти — с латунной, но "богата земля Русская талантами"…

Армия, в целом, была довольна…

Однако в газетах войну на земле почти не замечали, большая часть статей описывала бои воздушные. А тут у России дела шли далеко не лучшим образом. Почти все "По-2" весной приступили к основной работе — бомбардировкам вражеских позиций, но появившиеся в германцев и австрияков итальянские "Триполитании" и фоккеровские "Хабихты" делали эту работёнку слишком опасной. Установка пулемёта в задней кабине делу немного помогла, но пулемётчик, прикрывавший самолёт от атаки сзади, уменьшал полезную грузоподъёмность до трёхсот килограмм. Да и несмотря на это, самолеты периодически падали.

Ну как "периодически"… С началом размещения на фронте зенитных подразделений, среднесуточные потери обычно составляли от трёх до пяти машин, из которых одну-две себе записывали австрийские авиаторы — а при всём старании на заводе "в пустыне" больше двух десятков машин в неделю производить не удавалось. Так что я очень обрадовался, когда в начале апреля ко мне заявилась целая делегация инженеров-промышленников под руководством приват-доцента Делоне. Николай Борисович года четыре назад организовал в Киевском политехе "Общество воздухоплавания", где было построено несколько вполне летающих планеров, а теперь — собрав чуть ли не со всей страны энтузиастов — предложил военным профинансировать строительство ещё нескольких авиазаводов. Военные идею поддержали — всё же Делоне был вторым человеком в России, чей самолёт не только взлетел, но и вернулся на землю с живым пилотом (Николай Борисович на один из планеров успешно поставил мотоциклетный мотор). Инженеры же, дабы не ударить в грязь лицом, для предметного разговора напроектировали всякого. По крайней мере, то, что они успели навыдумавать, даже большей частью летало — хотя было и не совсем понятно, как. Однако в России серийные моторы делались лишь одной компанией — так что будущие авиастроители закономерно оказались в моём офисе.

— …таким образом, сейчас мы можем организовать выделку столь потребных армии машин, — закончил краткий экскурс в историю вопроса Николай Борисович. — И теперь нам крайне желательно узнать, каким числом моторов Вы сможете с нами поделиться: от этого зависит, как Вы, вероятно, понимаете, какое число заводов есть смысл учреждать.

Я еще раз внимательно посмотрел на рисунки и фотографии творений "юных авиаторов". Пять проектов, непохожих друг на друга, но решительно поражающих разгулом фантазии. Особенно меня впечатлил шестимоторный биплан, на котором двигатели были размещены на нижнем крыле — из-за чего стойки шасси были почти в рост человека. Причём два из них стояли задом, с толкающими винтами, и — с моей точки зрения — были совершенно бесполезны.

— Сколько сможете — столько и закладывайте, моторов для хорошего дела не пожалею. А вот людей, которые на этом летать будут, мне всё же жалко, так что у меня будет встречное, так сказать, предложение. Заводы вы стройте, а вот этого, — я ткнул пальцем в разложенные на столе картинки, — делать не дам.

— И чем же Вам наши конструкции не угодили? — в голосе Делоне прозвучала обида. Я опустил взор к столу — да, мой указующий перст упёрся в самолётик, автором которого был сам основатель планерного "Общества". Забавный такой самолетик, французы такие окрестили "зонтиками" — парасольками: фюзеляж просто висел под крылом, как и на самых первых в этом мире летающих аппаратах тяжелее воздуха.

— Для дома, для семьи эти самолёты может быть и неплохи (слово это, как и слово "лётчик" для обозначения пилота, уже успело войти, с моей подачи, в русский лексикон). Однако для войны он не подходит. Медленный, манёвренность низкая, такой даже "Буревестнику" одно удовольствие уничтожить. А это чудище для чего на войне нужно? — я показал за рисунок шестимоторного биплана.

— Это, как вы изволили выразиться, чудище сможет доставить до врага до пятидесяти пудов бомб, — ответил худощавый молодой инженер, — втрое больше, чем лучшие германские самолёты. А при наличии моторов я смогу строить по двадцать пять или даже тридцать машин в год. Вообще машина была спроектирована в расчёте на новый американский мотор "Кадиллак", но, к сожалению, американцы отказались даже разговаривать о поставках моторов в Россию, и пришлось ставить менее мощные моторы инженера Киреева. Однако их крайне мало, так что я надеюсь, что Вы сможете предоставить мотор хотя бы немного схожий с американским или хотя бы с киреевским.

— Для Вас — скорее всего не смогу, хотя принадлежащая мне компания "Кадиллак" моторы получает с моего же завода в Арзамасе. Таких моторов у меня производится в сутки не более тридцати, и тратить их на этот плод, э-э-э… противоестественной любви трамвая и китайского воздушного змея нет ни малейшего смысла.

— Мне кажется, что специалисты Военного министерства имеют большее представление о том, что для армии имеет смысл, а что нет…

— Скажите, а почему вы считаете, что у этого самолёта скорость мала? — перебил сухощавого Николай Борисович, вновь указывая на свою машину. — Ведь проведённые испытания показали скорость до ста семидесяти вёрст в час, а это даже больше чем у вашего "По-2".

— "По-2" тоже может летать с такой скоростью, но это неважно. Важно то, что третий "Буревестник" уже достиг скорости в двести километров, а "Триполитания" даже свыше двухсот пятидесяти. А их же "Киренаика" — с двумя моторами — поднимает полтонны груза и несёт их в нужное место тоже со скоростью выше двухсот верст. Причем "Триполи" выпускается по восемь машин в сутки, а "Кири" пока по одной, но в ближайшее время, согласно отчётам Генштаба — то есть, в первой половине июня — её начнут выпускать и в Австрии. С учётом же того, что этой летающей лодке для взлёта и посадки годится почти любой пруд или речушка, лето нам радостным может и не показаться. Так что, господа, я очень ценю ваш энтузиазм, но проектировать самолёты вы просто не умеете. Не по своей вине…

— Если не возражаете, Николай Борисович, я покину это место: не желаю выслушивать оскорбления! — сухощавый вскочил и буквально выбежал из кабинета. Вместе с ним вышли ещё трое.

— …но если Вы потратите какое-то время на изучение опыта тех, кто этим уже занимается больше трёх лет, то быстро этому научитесь, — я закончил свою мысль, не обращая внимание на "беглецов". — К сожалению — Вашему, и к счастью — уже всей России, разработки самолётов были засекречены, и враги, копируя — точнее, пытаясь копировать — русские машины безусловно отстают в разработке. Но это явление временное, так что Ваши знания и Ваша усердная работа будет весьма востребована. Но — позже, а сейчас я бы предложил сосредоточить внимание на следующих машинах, — с этими словами я отдёрнул занавеску, прикрывающую висящие на стене картинки. Хорошие картинки, сам рисовал!

— Это — самолёт-истребитель, его задачей является только лишь уничтожение вражеских машин в воздушном бою. Конструкция инженера Горянина, под мотор в двести сил — это восьмицилиндровая версия нынешнего мотора, о котором упоминал покинувший нас господин. Пока скорость этой машины составляет двести сорок километров в час, но инженеры обещают увеличить мощность мотора процентов на пятнадцать и ожидаемая скорость поднимется до примерно двухсот шестидесяти километров.

Инженеры с явно выраженным на их лицах скепсисом принялись разглядывать картинку с монопланом, у которого крыло было приделано к днищу фюзеляжа: совершенно новая для них идея явно смутила неокрепшие умы. Я же тем временем отдёрнул вторую занавеску:

— Двухмоторный бомбардировщик инженера Селиванова. Этот летает со скоростью около двухсот километров, чуть быстрее. Самолёты, конечно, весьма несовершенны, но для Вас я лучшего предложить не могу, хорошо если и производство таких машин сможете осилить.

Ломанное крыло "чайка" с моторами на изломах видимо и мозги инженеров окончательно сломала.

— Вы хотите сказать, что у вас готовы и лучшие аппараты, но их строительство нам доверить нельзя? — опять раздался чей-то обиженный голос.

— Есть у меня и гораздо лучшие машины, и Вам их покажут, конечно же. Я постараюсь сделать это даже сегодня — но насчёт строительства… Завод для производства истребителя Горянина начал строиться в ноябре, и сейчас он уже начинает выпуск машин — по две машины в сутки. Затраты на строительство составили чуть меньше двух миллионов, на заводе работает уже больше пятисот человек. А завод для изготовления самолетов "Оса" сам строился два года, обошелся в двадцать пять миллионов — и почти три тысячи рабочих могут выделать по одному самолёту в неделю. К тому же вот вас тут собралось человек пятнадцать инженеров, а только на производстве "Осы" у меня занято инженеров почти пятьдесят человек — и всем работы хватает. Так что дело не в доверии, но России нужны самолёты уже сейчас — а именно сейчас других машин для производства у меня нет.

— Мы поняли, — прокомментировал мое выступление Делоне, всё же с каким-то сомнением в голосе. — Но сколько времени потребуется для строительства заводов под ваши самолёты? Опять полгода? Не лучше ли немедля приступить к строительству машин по нашим проектам? Тем более, что даже в мастерских при Киевском институте возможно выделывать по четыре, а то и пять машин в день?

— Надеюсь, что Военное министерство подыскало подходящие здания и строить цеха уже не понадобится. Необходимые станки я, думаю, смогу поставить в течение месяца-двух, так что при везении самолёты можно будет начинать выпускать уже в начале лета. А выделывать вот эти машины нельзя. Мне, откровенно говоря, даже не жалко того, что германские пилоты будут сбивать их при первой же встрече — мне жалко тех людей, которые будут этими машинами управлять. Самолёты новые построить можно, а вот лётчиков новых построить не получится.

В комнате воцарилась тишина — видимо инженеры обдумывали высказанное мною. И, похоже, мысль показалась им верной.

— Станки тоже уже назначены для этих заводов, — прервал молчание кто-то. — Так что начнём даже раньше!

— Вот тут вынужден разочаровать. Большинство станков, нужных для постройки самолётов, никакое военное министерство обеспечить не в состоянии, они делаются для авиазаводов по специальному заказу, опять же, мною. На моих станкостроительных заводах — и больше Вы их не найдёте нигде. Сейчас сами все увидите… — я протянул руку к телефону и набрал номер:

— Камилла, ты никуда лететь не собираешься? У меня тут с дюжину инженеров-авиастроителей собралось, нужно им срочно показать завод в Воронеже… Что? Да, к ужину вернусь.

Повернувшись к гостям, я усмехнулся: большинство пялились на настенные часы, показывающие половину одиннадцатого утра.

После полёта во Францию Камилла полностью прониклась удобством авиатранспорта, и теперь на небольшом аэродроме в трёх километрах от городка в состоянии постоянной готовности дежурили три "Пчёлки". Одна для моей жены, одна — для тех, кто ей будет нужен в очередной поездке по химзаводам (обычно ее сопровождало человек восемь), и одна — на всякий случай. Так что оказаться к часу дня на новом авиазаводе в Воронеже было несложно. К тому же именно такой вид транспорта помог инженерам "глубже осознать свои заблуждения". И с большим интересом вникать в детали производства того, что я называл "современным самолётом".

Который — по меткому выражению самого Вениамина Горянина — представлял собой "красивую летающую упаковку для тросов, проводов и труб". В шестиметровом фюзеляже прятались почти сто метров труб гидросистемы, полкилометра проводов, разных тросов тоже тянулось метров восемьдесят — и всё это не должно было перепутаться и перекрутиться при любой тряске во время полета. И тем более — при сборке самолёта — и приехавшие инженеры с огромным удивлением наблюдали, как инженеры уже воронежского авиазавода после прокладки очередного жгута проводов методично, отмечая каждый замер в специальном журнале, прозванивали все цепи электросистемы. А что делать? Если где-то напутают, то машина может свалиться в самый неподходящий момент…

Зато пятикратно проверенная машина была буквально символом надёжности: все системы управления были троированы и даже при попадании небольшого снаряда она, скорее всего, не только не свалится, но и останется вполне управляемой. Лопнут трубы гидросистемы — управлением займутся электрические машинки. Порвутся провода — останутся стальные тросы, и пилот — хоть и с огромными физическими усилиями — всё ещё будет в состоянии вернуть машину домой…

Напоследок гостям показали, как у стоящего на козлах самолёта проверяются все три системы уборки и выпуска шасси: за скорость приходилось платить немало. Но сама идея будущим авиастроителям очень понравилась, и, собираясь домой, большинство обменивалось довольно восторженными впечатлениями. Правда, несколько — двое или трое — инженеров выглядели подавленно…

Когда мы уже выходили из самолёта в Царицыне, Делоне вдруг обратился ко мне:

— Александр Владимирович, я, конечно, поздновато спохватился, но нельзя ли как-то попросить в Воронеже прислать чертежи с расчётами этого самолёта? Мне бы было весьма интересно ознакомиться именно с методикой расчётов таких аппаратов.

— Думаю, что можно и без Воронежа вам помочь в этом деле. Вам же не требуются подетальные вычисления, а техническое описание проекта имеется и здесь. Когда будет удобно его получить?

— Если возможно, то сейчас. Я бы хотел взглянуть на проектные документы до отбытия в Киев.

Эта команда инженеров припёрлась ко мне вовсе не из желания "скататься в командировку за казенный счёт", и проекты своих самолётов привезли не ради того, чтобы похвастаться. То, что Александр Волков выпускает больше половины моторов в мире, они и так знали (по крайней мере, большинство из них), но моторы-то у меня делались в основном автомобильные, тяжёлые. И почти все проекты самолётов делались под иностранные, специальные самолётные двигатели, дорогие — но лёгкие. Целью гостей было склонить меня к "производству нужных им авиамоторов" — или обсудить, как можно приспособить существующие двигатели для их самолётов. Выяснив, что я ничего "приспосабливать" не собираюсь, некоторые из них уехали — ну как же, русскому интеллигенту сказали, что он в чём-то не разбирается!

Всё же человек десять остались для более внимательного изучения предложенных проектов. И совсем не зря. Три молодых инженера из Нижнего Новгорода, обсудив детали производства с Селивановым, отправились домой чтобы "быстренько выстроить новый авиационный завод". Причём — в буквальном смысле "быстренько": площадку под завод они уже успели получить, а на ней собрались поставить четыре больших арочных ангара. Деревянных, конечно — но все четыре должны были подняться уже недели через три. Автором этой столь знакомой мне по "прошлому будущему" конструкции оказался один из них — Сергей Шувалов: он первый арочный ангар построил, оказывается, ещё в одиннадцатом году.

А спустя неделю, через пару дней после отъезда Делоне, ко мне неожиданно пожаловали гости из столицы.

— Полковник Джафаридзе, Генеральный штаб, — представил его сопровождавший его штабс-капитан, отпирая пристёгнутый к руке кожаный портфель маленьким ключиком. — Штабс-капитан Сорокин, Еремей Павлович.

Полковник был уставшим с дороги, но при том весьма решителен, и сразу начал с места в карьер.

— Александр Владимирович, в Армию на рассмотрение поступил ряд проектов по увеличению выпуска военных самолётов. Вы и сами в курсе, эти люди приезжали к Вам со своими предложениями.

— Разумеется. Со многими из них мы вполне пришли ко взаимопониманию. Что же до остальных, то поверьте опытному инженеру и промышленнику, их прожектёрство принесло бы стране лишь убытки.

— Не буду спорить, тем более, что и наши специалисты, в основном, разделяют Вашу оценку. Жалобы на "наглый монополизм Волкова", по выданной рекомендации Генштаба, правительство решило оставить без рассмотрения.

— Тогда, позвольте поинтересоваться, в чём же состоит причина Вашего визита? — я улыбнулся.

— Было также принято решение рекомендовать Вам направить необходимое количества моторов в Киевский политехнический институт.

Штабс-капитан Сорокин выложил на стол довольно увесистую папку.

Я распустил завязки, с интересом просматривая эскизы. Делоне явно внимательно изучил материалы по машине Горянинова.

— Господин полковник, — раз уж он решил не представляться полностью. — Этот проект заметно хуже готовящегося к производству в Воронеже нового самолёта…

— …который Вы сможете запустить в производство хорошо если к началу осени, в количестве пятнадцать — двадцать штук в месяц, — Джафаридзе ухитрился возразить мне так, как будто просто продолжал мою мысль. — А этот самолёт можно начать собирать через неделю в мастерских института. Поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой найти необходимые моторы для господина Делоне.

— Такая "просьба" больше походит на требование…

Полковник равнодушно посмотрел на меня. В отличие от большинства военных, с которыми мне доводилось сталкиваться, этот представитель Генштаба явно чувствовал себя в политических играх, как рыба в воде. И, надо признать, чем-то неуловимым напоминал Линорова.

— Пока что, насколько мне известно, Ваши заводы не планируется включать в подготовленный к утверждению мобилизационный план по промышленности. Однако, при определённом изменении ситуации столь значительно количество немобилизуемых потенциальных солдат обязательно вызовет закономерные вопросы.

— Я повторю Вам то же самое, что и Николаю Борисовичу. Этот самолёт не пригоден для военных действий. Управление только тросовое, дублирования нет — а значит, одна шальная пуля может вывести его из строя. Пулевые отражатели ходового винта ухудшают тягу. Курсовой пулемёт использует маломощную лёгкую пулю, что делает невозможной прицельную стрельбу на обычном для сегодняшнего воздушного боя расстоянии. Выпуск этих "аэропланов" при нынешней обстановке будет означать гарантированную потерю двух-трёх таких машин каждый день.

Джафаридзе холодно поглядел на меня.

— Он будет означать, что Армия начнёт получать от семидесяти до ста дополнительных самолётов в месяц. И даже принимая Вашу оценку их эффективности, мы сможем компенсировать до девяти десятых потерь к концу осени.

Мне действительно было жалко будущих пилотов. Но… К сожалению, полковник был прав. Самолёты были нужны на фронте прямо сейчас — иначе, к концу года, русская авиация просто перестанет играть в войне сколь-либо заметную роль.

Шестого мая в воздух поднялся первый "Делоне-200" киевской постройки. Деревянный, обшитый всё тем же "льном с лавсаном" — но выстроенный за месяц в любительских мастерских. В кабине первенца киевского авиапрома сидел лично Николай Борисович. Он — всё же имея известный опыт пилота-планериста и ранее поднявший и свой мотопланер — довольно быстро освоил весьма непростое управление новой машиной на учебном самолёте-спарке, изготовленном (одним из дюжины специальных учебных машин) на заводе Горянина. Спарки были изготовлены первыми, все понимали, что лётчиков нужно готовить сразу с запасом и много. Мы с Камиллой были приглашены на событие: все же первый "независимый" авиазавод пускается!

Николай Борисович, выйдя из самолета, снял шлем (рацию вместе с "радиошлемом" мы сочли необходимым поставлять для каждого самолёта), вытер пот со лба и, обращаясь ко мне, прокомментировал свои впечатления:

— Вы совершенно правы, Александр Владимирович, для этой машины нужны очень сильные лётчики. Впрочем в Киеве хватает сильных гимназистов… Кстати, мои студенты придумали механизм для убирания колёс, весьма простой и втрое легче, чем у господина Горянина. Если Вы сможете поставить нам зуборезный станок, а завод Горянина продаст нам стальные нервюры со второй по седьмую, то уже в июне, думаю, и у наших машин шасси будут убираться…

Двадцатого мая русская эскадрилья на "Делоне-200" открыла счёт сбитым германским самолетам, и, хотя счет был два-один в пользу врагов, "Русский лес" (как прозвали — с моей идиотской подачи — машину лётчики) показал, что и на нём можно противостоять "Триполитании". И хотя по выпуску истребителей мы, по-прежнему, сильно отставали от объединённой промышленности противника, в воздухе наступило равновесие: у России не было проблем с бензином и маслами. Киев строил по два самолёта в сутки, еще один "Русский лес" выпускался в Москве, Горянин тоже уже делал по дюжине машин в неделю — было кому прикрывать ставшие слишком медлительными "По-2".

На земле тоже наметился застой: обеим сторонам не хватало боеприпасов — для наступления, оборона всё ещё держалась. И из-за такой странной, вооруженной до зубов стабильности в мой бездонный карман хлынул ещё один безбрежный поток денежек: Россия поднимала промышленность. Война почему-то росту промышленности очень способствует, а когда станки для всей этой промышленности реально приобрести только в одном месте, то владельцу этого места становится очень приятно.

Если не обращать внимания на сводки потерь с фронта.

Глава 47

— Саш, а тебе не кажется, что кое-кого просто необходимо срочно убить? — поинтересовалась Машка.

— Причём всех, и весьма мучительным способом — добавила Камилла. — Ты сам попросишь Линорова или мне этим заняться?

— Ну что вы такое говорите! — возмутилась Дарья. — Как можно людей просто так убивать? Хоть и дураки, прости Господи, а Божьи твари, нельзя их так. Ума, конечно, вложить следует, так я дворнику скажу. Иван Савельич человек смирный, мухи не обидит, хоть и подковы разогнуть может. Он-то умишка им вложит — только скажите, кому…

— Пожалуй, что никого мы не будем убивать, и Савельич пусть силушку побережет, — остановил спор глава странного семейства. — Люди всего лишь малую денежку решили заработать на красивом заголовке, а это не наказуемо. Кстати, тут и до вас, милые дамы, добрались, всё же не одному мне такие издевательства от газетчиков терпеть. Машка, вот тут про тебя написано:

"Изрядные суммы были ещё внесены в фонд Марии Петровны — старшей дочери Александра Владимировича. Известная своей благотворительностью Мария Петровна выстроила еще несколько приютов для сирот, на суммы, превышающие миллион рублей. Всего же сия добродетельная девушка тратит на содержание сирот в приютах до двадцати миллионов каждый год".

— Дай-ка почитать, — Машка выхватила газету из рук "отца". — Ух ты! Камилла! И тебе досталось — теперь жену-домохозяйку у тебя изображать не выйдет, не надейся.

— И что там про меня пишут? — с подозрением в голосе поинтересовалась та.

— Вот что! Где это… а, вот:

"Супруга Александра Владимировича, выдающаяся ученая-химик Камилла Григорьевна, также весьма известна на фронтах и среди земледельцев. Выдуманное ей замечательное лекарство "стрептоцид" спасает здоровье и жизнь миллионам раненых воинов, а придуманный ею же способ выделки аммиачных солей из воздуха и газа уже способствует изрядным приростам урожаев на полях".

— Тьфу ты! — Камилла рассмеялась. — Тоже мне, нашли о чём писать…

— Так, женщины, давайте лучше о другом думать: сейчас к нам ринется толпа идиотов с просьбой оказать помощь деньгами. Можно, конечно, того же Савельича нанять, и отдельно приплачивать ему за каждой матерное слово, этим идиотам высказанное — но тогда он, а не мы будет миллиардером. Валить надо отсюда, и побыстрее, на самолёте. Машка, ты как?

Мария, явно снова ожидающая ребенка, высказала здравое сомнение в возможности воспользоваться самолетом:

— Да не надо нам никуда бежать. Идиотов гораздо всё же меньше, чем ты надеешься, да и… Ох, как говорится, только помяни!

Вошедший Линоров молча протянул голубой телеграфный пакет. По его лицу сказать что-либо о содержимом депеши было решительно невозможно — как обычно. Евгений Алексеевич, по большому счёту, был и оставался идеальным жандармом-секретчиком.

Но на сей раз он даже не поздоровался с женщинами.

Лето четырнадцатого года прошло относительно спокойно. Замерший на одном месте фронт позволил без особых проблем провести и сев, и уборку даже в прифронтовой полосе, так что в зиму Россия шла с уверенностью и в грядущей сытости, и в грядущем тепле: за лето и число шахт в стране практически удвоилось. А вот что происходило на Западном фронте, мне было совершенно непонятно.

То есть там тоже наблюдалась все та же "стабильность", однако была она гораздо более ожесточенной, чем на Восточном. Если тут и немцы, и австрияки с болгарами практически не трогали города (по взаимной и прямой договоренности), то французам и даже англичанам в этом плане приходилось туго: в разрушении городов германцы себе не отказывали. В чём-то я их понимал: первыми бомбардировки городов начали именно англичане с французами, ну а то, что в ответ им прилетело в тройном размере — тут уж так карты легли…

И я тихо радовался, что эти карты раскладывались не на нашем столике. Со взрывчаткой у германцев проблем не было: они очень быстро наладили синтез аммиака. Камилла, торжественно открыла аммиачный завод под Казанью в начале марта — а уже в мае такой же завод запустили и немцы…

Не было у них и проблем и с топливом — обновленное правительство Румынии (появившееся после захвата этой Румынии болгарами), разумеется, объявило о нейтралитете, но нейтральные румынские нефтяные скважины всю продукцию отгружали австрийцам. А тут еще "Сименс-Гальске" анонсировала семисотсильный авиамотор — и на свет появился бомбардировщик, перетаскивающий почти тонну бомб на пятьсот километров со скоростью чуть меньше трёхсот. Вообще-то я на всякий случай приглядывал за потенциальными конкурентами, но Хуго Юнкерс спокойно себе делал газовые колонки для получения горячей воды в домашних условиях, и от него я такой подлянки не ожидал.

Ольга Александровна, после довольно долгих размышлений, решила с работой закончить:

— Саша, я понимаю, что сейчас война и надо Россию спасать, но я больше не могу. Работу делать, слава Богу, есть кому, а от меня небось уж вреда больше чем пользы…

Вреда от нее не было ни малейшего, но все же ей летом стукнуло шестьдесят. По нынешним временам возраст более чем почтенный, а работа с металлоорганикой здоровья не добавляет. Суворова последние года два занималась в основном лишь преподавательской деятельностью, но, похоже, и это стало ей тяжеловато: в отставку она попросилась после того, как заснула на лекции в институте. Которую сама и читала студентам…

В августе, захватив Татьяну, она кружным путем отправилась в Восточную Республику — именно там, в Электрико, потихоньку скапливались "мои" пенсионеры. Правда Таня хотела учиться на биолога в Монтевидео — но не видать ей соблазнов столицы (хоть и заштатной): хитрая Камилла устроила так, чтобы биологический факультет Университета Монтевидео открылся именно в Электрическом городе…

Если так и дальше пойдет, то очень скоро Уругвай станет самой развитой страной Южной Америки: только этот университет получал (причем — не столько от моих компаний, сколько от правительства и уругвайских промышленников) больше трёх миллионов песо в год, и выпускал по сотне инженеров, полсотни врачей и тысяче техников и фельдшеров ежегодно. На душу населения специалистов с высшим и средне-специальным Восточная Республика уже переплюнула Америку и приближалась к Германии. Если считать в процентах, а не по головам, конечно.

Забелин буквально вывернулся наизнанку и "родил" мотор уже в восемьсот тридцать сил, обещал дотянуть и до девятисот. Но для этого пришлось увеличить диаметр цилиндров и на земле мотор грелся уже совершенно не по детски. "Оса" (у которой пришлось пластиковые крылья уже заменить на алюминиевые), конечно, разгонялась до четырёхсот пятидесяти — но прогревать моторы на земле больше трёх минут категорически запрещалось. А летом, как показал опыт, и летать ниже километра-полутора было опасно…

"Ос" к осени у меня было уже семьдесят штук, но против германцев их выставить не получалось: неожиданно первого сентября японцы решили поучаствовать в общем празднике. На Йессо напасть они вероятно собрались чуть позже, а для начала направили десант на Цусиму. Его Алексеев захватил за день до подписания капитуляции, и теперь тот изображал "южный форпост России". Хорошо изображал: на острове было много удобных небольших бухт, и там постоянно базировалось полтора десятка миноносцев, которые обслуживало около пяти тысяч военных моряков (большей частью в "береговом варианте", конечно). Про пять тысяч флотских японцы были в курсе, поэтому в десант собрали народу тысяч пятьдесят. Однако кое-что нападающие не учли.

Остров прибрала к рукам Камилла. Выяснив, что больше всего всяких масел дает куст "китайского сала", она решила развести плантации этого полезного ей растения именно там — на единственной русской территории, где он мог расти. Пять, а то и больше тонн масла с гектара — какой химик пройдет мимо? Договориться с Евгением Ивановичем Алексеевым, который так и остался тамошним генерал-губернатором, ей было несложно — и на остров направились садоводы. Несколько ученых ботаников из созданного ей института — и несколько тысяч будущих "садовников". Частью — из безземельных крестьян, но все же большую часть моя жена набрала из солдат-отставников той самой японской войны: они лучше знали китайские особенности природы. Чтобы народ прикрепить к земле, она туда же направляла на сбор урожая подросших девиц из Машкиных приютов — и в результате на острове уже коренных жителей появилось тысяч пять.

Остров — благодаря активной заботе об урожаях — покрылся сетью дорог (не шоссе, конечно, но вполне проходимых для автотранспорта), в посёлках выросли несколько заводиков по выжимке масла. А заодно — появились и школы, больницы, даже четыре небольших гидроэлектростанции — и все это надо было охранять. Японский десант наткнулся на "привет от адмирала Курапова": по просьбе Камиллы в каждом крошечном порту острова (фактически у каждой бухте, способной вместить пару рыболовных суденышек) стоял пост охраны порта — дот с парой пушек (лёгкие полевые образца тысяча восемьсот семьдесят седьмого года) и парой пулемётов. Для первой волны японского десанта, шедшего главным образом на различных моторизованных баркасах (зачем я только японцам эти баркасы продавал!) этого хватило за глаза.

Но…

Японцы — народ упорный в своих намерениях. К Йессо вышли уже вполне боевые и очень стальные корабли. С которыми чугунные гранаты и шрапнели допотопных пушек ничего сделать не могли.

Хорошо иметь верного союзника, прикрывающего "спину" Державе. Хон направил против японского флота свой — и жителям Цусимы стало несколько полегче. Однако полегчало не особо сильно и, как мы предполагали, ненадолго.

За десять лет японцы успели сделать очень многое. Сотни тысяч японцев отправлялись на заработки в другие страны — например, именно они строили мне, причем буквально за гроши, железные дороги в Австралии. Но сотни тысяч этих грошей сначала позволили им выстроить свои — и весьма современные — заводы. Затем — наладить выпуск рыбных консервов в невероятных количествах и буквально завалить ими рынки Америки и Европы. За десять лет японцы собрали с каждого своего гражданина по три доллара — и отдали долги американцам (решив, что англичане десять лет ждали — и еще подождут). Получив обратно Формозу, они тут же сдали её обратно в аренду янки — но уже за вполне приличные деньги, и за эти деньги американцы стали строить японцам военные корабли. Ещё пришлось отдать японцем корабли, которые на кредит и выстроили, вдобавок японцы строили такие корабли сами.

Конечно, заняв Йессо, Россия лишила Японию последних месторождений угля и железа — но в той же Австралии у меня не было монополии на эти ископаемые (три четверти угля я и сам закупал у других австралийских компаний), а деньги, как известно, не пахнут. Япония вступила в войну, имея шесть самых современных дредноутов (два — своей постройки и четыре — американской), с дюжину тяжелых крейсеров (каждый из которых мог без особых проблем потопить броненосец десятилетней давности) и почти полсотни миноносцев и эсминцев "нового поколения" — то есть с двумя, а то и четырьмя пушками от семидесяти семи до ста с лишним миллиметров. В основном — немецкими, именно немцы до начала войны в Европе поставили японцам два десятка миноносцев.

Русский флот, обитающий в Порт-Артуре, тут тоже помочь не мог — его с той войны так и не пополнили, лишь для Цусимы в Комсомольске было построено двенадцать миноносцев, вооружённых пушками Рейнсдорфа. Сами по себе против японцев сыграть не могли и их просто пришлось отправить к Алексееву. Оставался единственный вариант борьбы с японским флотом, и "Осы" полетели на восток. Всё же этот флот строился до массового появления самолётов…

После размена двух "Ос" на крейсер и эсминец (эсминец потопили, а крейсер только повредили, хотя и до потери боеспособности) война затихла и на востоке — но у Алексеева под ружьем было около пятидесяти тысяч человек, а у Японии — около миллиона, и "отпускать самолёты домой" было просто нельзя: они оставались единственным средством против десантов. Тем более, что у японцев появились американские бомбардировщики производства свежеиспеченного авиаконструктора Генри Форда… А напасть на Хонсю на манер прошлой войны уже было невозможно. Береговая оборона Страны Восходящего Солнца теперь была организована великолепно.

Измором Японию теперь тоже было не взять: поскольку та официально не примкнула к германо-австро-итальянскому союзу, то на острова регулярно ходили не только американские, но и британские суда… Да и в порты Германии с Италией американцы заходили — это же просто бизнес. Был ещё бизнес "не просто": у итальянцев откуда-то появились странные танкеры тонн на пятьсот, легко бегающие со скоростью до двадцати пяти узлов, а Испания вдруг стала потреблять столько бензина, словно идальго принялись его пить вместо молока. Шведы бензина начали тратить ещё больше — что, в общем-то, было понятно. Непонятно — лично для меня — было то, что бензин испанцы закупали у Англо-Персидской нефтяной компании, а шведы — у Ройял Датч Шелл…

Каждый делает бизнес как может: ведь деньги — это деньги, а кто конкретно проливает кровь за то, чтобы их стало больше — наверное, это для них не важно. И тем более неважно, что и кровь-то в основном всё же не британская. Человек двадцать-тридцать в ночь (немцы Лондон бомбили в основном по ночам) — это очень немного по сравнению с миллионами фунтов, а на фронте — там больше всякие малайцы, сикхи, китайцы… ну и французы с бельгийцами, но их тоже не особенно жалко.

А мне наших было жалко всех — и русских, и татар, и каких-нибудь бурятов. Вероятно, немцы это поняли очень хорошо после того, как всем солдатам на фронте были выданы противогазы — последняя разработка Суворовой. Опыт срочного производства резиновых мячиков помог, и миллион с лишним противогазов были изготовлены за полтора месяца, даже при том, что особо острой нужды в них, похоже, и не было. Линоров сообщил, что германцы начали перевозить к фронту вагоны с хлорными баллонами, и моим бывшим контрагентам были разосланы телеграммы с просьбой увезти их обратно. Вроде бы немцы послушались: с целью уговорить немца не горячиться после отдельного предупреждения в небольшой лесок у Катовица с новенькой "Осы" была сброшена новенькая же бомба. Безумно сложная конструкция — почти полуторатонная чуха была дотащена до цели самолетом, с которого сняли всё, без чего можно было обойтись, с одним пилотом и с полупустыми баками. Но эта чуха — выстреливающая при падении двадцать "вакуумных бомб" в радиусе двухсот метров — лесок снесла полностью. Ну может и не совсем полностью, но что не упало, то сгорело. Немцы прониклись и хлор с русского фронта увезли…

Для меня главным в этой войне стало то, что правительство — и, самое главное, военные в правительстве — мне стали доверять безоговорочно. Не в том смысле, что молча принимали мои цены на военные товары — тут как раз ругани и споров хватало. Но вот насчет сепаратных переговоров — доверяли. И не только русское правительство: когда в результате очередного боя была повреждена телеграфная линия от Лодзи до Бреслау, немцы сами предложили "небольшое перемирие для ремонта проводов" — хотя по этой линии телеграммы кроме меня никто вроде и не посылал. Впрочем, линии связи им нужны были не только для получения от меня очередного "грозного предупреждения".Евгений Алексеевич, ссылаясь на информацию от швейцарского агента, говорил, что послы воюющих стран в Гельвеции чуть ли не ежедневно катаются друг к другу в гости — война шла явно не так, как задумывалась…

Четырнадцатого сентября Россия потеряла Черноморский флот.

"Евстафий", "Пантелеймон" и прочие мастодонты были, по нынешним временам, малопригодны для морского боя, уступая современным крейсерам по скорости хода — да и предельная дальность действия их орудий уже была недостаточной. Но наметившееся среди дипломатов стремление к переговорам привело к рождению в верхах, в общем-то, логичной мысли улучшить свои дипломатические позиции. Поскольку дредноутов противника в Чёрном море так и не появилось, правительство решило указать Румынии на то, что поставка топлива и прочих нефтепродуктов Австро-Венгрии и Германии не в полной мере соответствует нейтралитету. И, чтобы румыны прониклись важностью момента, уже восьмого сентября в прямой видимости от Констанцы встали русские линкоры. О том, что под Плоешти и Илфов были спешно переброшены "Феццаны", мы узнали уже потом. Итальянцы, впечатлённые "Катовицкой бомбой", разумеется, не могли её воспроизвести. Но пользу от "демонстративного удара" они осознали быстрее остальных. Тем более, что и Риму, как оказалось, было что демонстрировать.

Спустя пару лет, читая Адриано Фиоре (и не только его общепризнанный "S.P.Q.R.", но и публицистику, типа "Пройти скалу[1]"), я пытался понять, как мои действия изменили судьбу человека, по большому счёту, создавшего себе империю. Младший офицер колониальных войск, о котором я никогда не слышал — что изменило его судьбу? Да и какой она была раньше? Спасла ли его невероятным образом дошедшая до Эфиопии моя таблетка? Вовремя подоспело моторизированное подкрепление его окружённому взводу? Или наоборот, разорившийся свёкр, владелец рыболовной шхуны, вынудил офицера бросить службу и вернуться в Тоскану?

Чёртовы бабочки.

Адриано Фиоре. Человек, бредивший давным давно утраченным величием и достоинством Рима. Человек, донёсший всем благо идеалов республики. Патриотизм, смелость, дисциплина, воинское мастерство. Неприкосновенность народных избранников-трибунов, единение плебеев и патрициев в общность народа — всё то, что две с половиной тысячи лет назад позволило отринуть внутренние распри и устремиться вовне, за пределы старых границ.

Похоже, большевики были правы, когда говорили про идею, овладевшую массами.

Фиоре был прирождённым оратором и отличным демагогом. Ведь никто не верил, что "главным лентяям Европы" удасться создать современную промышленность, эффективную бюрократию, армию наконец. Я и сам говорил, что "можно поверить в отличные итальянские самолёты, но поверить в то, что их будут массово производить — невозможно". Даже несмотря на то, что итальянцы платили своим инженерам, мастерам, конструкторам столько, что на Апеннины переезжали даже из Америки.

В общем, кто-то из них и придумал напалм.

Может и не напалм, на самом деле — под водой эта смесь не горела, да и в целом, была плавучей и довольно легко стиралась и впитывалась. В Риме, кстати, были уверены, что под Катовицей мы сбросили нечто похожее и, переняв лишь идею бомбовой кассеты, решили применить новое оружие на практике. Тем более, что их новые бомбардировщики в полной загрузке вполне могли тащить почти полторы тонны "Фурор Каэлис".

В отличие от предшествующих огнесмесей, содержимое "Фурора" загоралось от контакта с водой.

Возможно, потери были бы меньше, если бы корабли были оснащены достаточной ПВО. Если бы команды были проинструктированы, как действовать при разлитии "Фурора" по палубам. Если бы матросы были готовы к тому, что море может гореть само по себе. Если бы в уставах был бы прописан порядок действий. Если бы с палуб, вкулючая внутренние, убрали всё, что может гореть — начиная с деревянных настилов, и заканчивая мебелью офицерских кают и парусиновыми ящиками команды. Если бы вместо гидрантов и насосов погрузили бы ящики с песком. Если бы посты внимательно следили за небом над шумным портом.

Я постоянно пытался представить себе, как это происходило. Рёв тяжёлых — кажущихся невероятно огромными — самолётов. Застилающий лунный свет едкий дым. Столкновения. Пожары, только разгорающиеся при включении насосов. И — паника. Горящие машинные отделения, орудийные казематы, пороховые погреба. Люди, прыгающие в кажущееся спасительным море, что разгорается с каждой промахнувшейся мимо корабля бомбой. Четыре линкора, которых можно было бы спасти — или хотя бы просто увести, если бы их не бросила команда в тщетной попытке избежать смерти в огне.

И вездесущие репортёры. Размытые фотографии горящего моря с чёрными силуэтами русских кораблей. Подрыв "Трёх святителей", облетевший все газеты мира. И тщательно подобранные кадры десятков, сотен обожжённых тел, выброшенных к утру на городское побережье. "Неудержимая поступь воздушных легионов Вечного города", вознесённое пропагандой на Олимп идеологии новой Италии.

Отчёт Генмора — его предварительную, ещё даже не ушедшую в правительство, версию готовил Макаров, в способностях которого я не сомневался — был краток и сух, а оттого ещё более страшен.

"…показана эффективность организованного отражения первой атаки (по предварительным докладам было подбито от половины атакующих самолётов). При этом общее число попаданий по кораблям было незначительным. Однако неэффективность гидрантов и удушающее воздействие дыма, предварительно, оказало значительное моральное воздействие на матросов, мичманов и офицеров. Решение сконцентрировать экипажи на изоляции горящих участков от остальных объёмов кораблей сделало невозможным противодействие неожиданной второй атаке, тем более что наблюдатели до начала бомбёжки не смогли отличить приближающиеся самолёты от уже атаковавших…"

"…противоминный калибр, размещённый в казематах, не мог быть поднят на необходимый угол для противодействия противнику. При этом четыре пулемётных поста, "Ростислава", показавшие достойный результат во время первой атаки, к началу второй расстреляли весь наличный боезапас — при том, что сам корабль на тот момент избежал каких-либо попаданий…"

"…возможность маневрирования в условиях сильной задымлённости была чрезвычайно ограничена…"

"…к началу четвёртой атаки управление большей частью кораблей было потеряно. Капитан второго ранга Ващенков приказал игнорировать радиопередачи и идти полным ходом в Севастополь…"

"…крейсер "Кагул" был брошен экипажем, хотя с десяти часом дня под управлением румынской призовой команды зашёл в порт Констанцы своим ходом, машины не были подорваны. Документация, по ряду свидетельств, была уничтожена путём выбрасывания за борт…"

Читая доклад о разгроме флота, я не мог прогнать от себя дурацкую назойливую мыслишку. В моём времени было такое разговорное словечко — "орднунг", понятно, откуда пришедшее. Возможно, здесь уже самим немцам случиться говорить "ордине". Организованный, расчётливый ад.

Семь последовательных атак. Каждая со своего направления, с промежутками от семи до одиннадцати минут. Порядка тридцати самолётов на каждом заходе. Рано или поздно, они были обречены на успех. Даже шестнадцать потерянных "Феццанов" и почти полностью опустошённые запасы "Гнева Небес" никак не могли нивелировать успех Корпо Регио Аэронавтика. Тем более что заводы, участвовавшие в производстве "Фурора", перешли на круглосуточную работу.

Пятнадцатого сентября Румыния объявила России войну.

Глава 48

Коррадо Тоцци хмуро смотрел на суетящихся вокруг аэроплана механиков.

Никто не мог назвать лейтенанта Тоцци нелюдимым или мрачным человеком. Наоборот, остроумный и болтливый офицер был признанной душой компании в пыльных и, надо признаться, изрядно надоевших итальянским военным окрестностях Себхи. И даже когда аэронавту случалось язвительно отвечать на глупые предложения штабистов, возражения звучали мягко, что позволяло избегать ненужных ссор среди служащих доблестной итальянской армии.

Но сейчас лейтенант был мрачен как туча — на его любимую «Волчицу» вместо привычных «Гранчипелли» механики вешали неудобную и явно плохо сбалансированную полуметровую колбу толстого стекла.

— Наблюдаете? Я тоже не могу заснуть, хотя, казалось бы, что от меня толку ночью на поле? — сидящий на ящиках пилот обернулся. Подошедший скорее напоминал бедуина, те тоже любят обматываться бесформенными тряпками вместо нормальной одежды. Но голос выдавал римского гостя — хорошо поставленный, с правильным построением фраз, твёрдый, даже несмотря на угадывающийся возраст.

— Синьор Чамичан? — Тоцци подавил мимолётное желание послать собеседника куда подальше. Во-первых, офицеру должно уважать возраст, во-вторых — негоже винить профессора в том, что именно «Волчицу» господин полковник счёл необходимым предоставить в пользование гостям из столицы. Да и в целом, ругаться с членом парламента, главой отдельной правительственной комиссии, было бы не лучшим решением для, без сомнения, блистательной грядущей карьеры лейтенанта Регио Аэронавтики.

— Джакомо Чамичян, к Вашим услугам, — профессор поёжился, он ещё не успел привыкнуть к тому, что ночи в пустыне бывают на удивление холодными.

— Да, синьор Чамичан, наблюдаю. Наблюдаю, как обычно рутинный вылет на моих глазах превращают в рулетку со смертью.

— Видите ли… — Чамичян запнулся и бросил вопросительный взгляд на офицера.

— Коррадо Тоцци.

— Синьор Тоцци, я наслышан, как ревностно относятся аэронавты к своим машинам. Но осмелюсь заметить, замена креплений никоим образом не повредит корпусу…

— Синьор, Вы когда-нибудь управляли аэропланом? — это прозвучало достаточно отстранённо, чтобы не показаться оскорбительным прерыванием собеседника.

— Нет, разумеется, — опешил профессор

— Я не беспокоюсь за корпус. Я даже не беспокоюсь, что эта ваша алхимия взорвётся подо мной во время полёта, поверьте. Меня волнует лишь то, что я понятия не имею, как будет смещаться баланс моей машины во время взлёта и в полёте.

— Их вес вполне укладывается в заявленную нам со стороны Корпо Регио Аэронавтика грузоподъёмность.

— Баланс, профессор, это не только вес. А ваша жидкость — что ещё будут помещать в эти бутыли — вполне может начать плескаться при даже небольшом крене или тангаже.

— Ампулы полностью заполнены огневой смесью, там нечему плескаться!

— Огневой смесью… Вы, конечно, умный человек, профессор, учёный, но почему бы просто не закидать турков бочками с бензином, собрав пару простых катапульт?

— Это не бензин, — холодно ответил Чамичян. — Поверьте, мы не просто так назвали смесь «Ужасом». Одна только граната или шрапнель, попавшая в склад с ампулами, превратит расположение части в земной филиал Преисподней.

— Филиал Преисподней? — Коррадо усмехнулся. — Тогда почему этот «ужас» из Рима тащили сюда, а не прямо ко дворцу султана?

Глава парламентской комиссии по научно-исследовательским работам тяжело вздохнул. Лейтенант вдруг понял, что краснеет — в конце-концов, не так-то просто в пятьдесят с лишним лет поменять удобный университетский кабинет на армейское лётное поле на другом континенте.

— Глава парламента рекомендовал в первый раз применить «ужас» против местных турок. Если случится провал, султан не получит повода для публичных насмешек, а позиции самого Фиоре не будут подвергать критике. Его политическое кредо пока что популярно в народе, но не среди власть имущих.

— Вероятно, главе парламента виднее, — примирительно ответил лейтенант.

Оба собеседника замолчали думая о своём.

— «Волчица» готова, Коррадо, — через поле проорал механик, махая рукой. — Пора!

Аэронавт поднялся, обернул шарф, заправив концы под куртку, и уверенным шагом направился к машине.

— И да, лейтенант Тоцци, — вдогонку уходящему офицеру донеслись слова Чамичана. — Если у Вас по возвращении будут какие-нибудь соображения, мысли, как лучше…

— От винта! — закричал механик. Окончание речи профессора заглушил рёв мотора.

Двадцать три минуты спустя, лейтенант Тоцци смотрел, как из турецкого окопа навстречу итальянским пулям выбегали охваченные пламенем фигурки. Коррадо был заслуженно горд собой, немногие смогли бы положить со ста метров ампулы — ладно, будем честны, одну из четырёх — настолько метко. Освободившись от мешавших её полёту колб, чутко слушающаяся штурвала «Волчица» легла на обратный курс. 5 часов 43 минуты — записал привязанным карандашом лейтенант в закреплённый под правой рукой лётный блокнот. Записанной в верхней графе листка дате ещё только предстояло войти в историю.

Наступало утро двенадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года.

Пятнадцатого сентября Румыния объявила России войну.

Само по себе это действие никаких серьёзных последствий для России не влекло — румыны, как и ожидалось, не страдали ни отменной выучкой, ни значительными ресурсами. Значение этого дипломатического хода было другим — Центральные державы закончили переговоры.

Наступление началось спустя каких-то четыре дня. За шесть дней до того, как я увидел доклад Генмора. Румынские дивизии, поддержанные итальянской авиацией, форсировали Дунай сразу в десятке мест, просто за счёт численности сминая пережившие итальянские налёты гарнизоны приграничных крепостей. Практически одновременно полки двуединой империи — впервые в истории, кстати — начали наступление целым Львовским фронтом, от Перемышля до Галича. Ирония судьбы, но Брусилов, на позиции которого пришлась большая часть удара так и не смог парировать наступление. Дивизии Данкля (ставшего к Новому году фон Хельмом) и фон Бойна первыми взломали оборону на стыке Варшавской и Житомирской полевых армий, перерезав только недавно отстроенную варшавско-одесскую железную дорогу и, если бы не вставший стеной 24й корпус, венгры могли бы взять Брест-Литовск уже в сентябре.

Больше всего меня удивило то, как отреагировало общество. Газеты — все, даже самые провинциальные — ухватились за новую тему с неслыханным энтузиазмом. Каждый заштатный писака считал своим долгом высказать ценные мыслишки по поводу наконец-то оживившейся войны, втиснуть пару абзацев собственной военно-стратегической мысли между рекламой торговой лавки купца третьей гильдии Фендюлькина и разделом знакомств. Публика же с не меньшей радостью читала и обсуждала подобные опусы — от ресторанов и клубов до базарных площадей и трамвайных остановок. Да и тон этих обсуждений начал до боли напоминать интернет-форумы столетней… как звучит антоним давности — будущности?

У меня же сразу после первых сообщений начало посасывать под ложечкой. Впрочем, и не только у меня — эпопею 24го корпуса изучали почти все вменяемые офицеры Артуправления, с которыми мне приходилось работать. Начиная с героического, без дураков, рейда «стальной дивизии» ныне покойного Корнилова по тылам наступающих войск противника и заканчивая ставшего притчей во языцех Бычавское сражением. В котором Россия вышла безоговорочной победительницей.

Глубину приближающейся пропасти я начал осознавать, когда в середине октября ко мне без предупреждения пожаловала целая делегация Генштаба. Получив с самого утра звонок из заводуправления о визите столичной делегации «все важнее некуда, со столицы, крестами да погонами аж сверкают, при наганах каждый да с адъютантом» я помчался туда, даже не позавтракав. Хотя, просмотренная уже в машине утренняя газета, никаких причин для такой спешки вроде не давала.

Полтора десятка офицеров, переговариваясь между собой, сидели на скамейках у заводской проходной, где, на всякий случай, как и при последнем недороде, я выставил вооружённых револьверами отставников. Заметив меня, наиболее общительный полковник встал, сделав навстречу мне пару шагов.

— Сергей Сергеевич Самойлов, — представился он. — Хорошая у Вас тут охрана, какая и должна быть. Чинопочитание выше Устава нисколько не ставит.

Похоже, это его искренне восхищало.

— Всякое может случиться, а сами понимаете, тут место государственной важности.

Стоящий поодаль военный — я с трудом разглядел его выцветшие генеральские погоны на полевой шинели — внимания на меня не обращал.

— Бачурин, Андрей Фёдорович…

— Лукконен, Отто Роальдович…

— Бельский, Игорь Петрович…

Из всех гостей я лично знал лишь штабс-капитана Бельского, с которым раз десять виделся во время согласования заказов на самоходные артустановки.

Здороваясь, я пытался понять причину столь неожиданного визита. Из нерешённых вопросов была, разве что, последняя телеграмма.

— Господа, относительно запроса, поступившего на прошлой неделе, точную дату назвать пока невозможно, но как минимум ещё одну «катовицкую бомбу» мы сможем подготовить до Рождества…

Грузный, какой-то весь помятый, сонливый генерал с густыми, длинными, топорщащимися усами — казавшимися мне особенно нелепыми на фоне выбритой до синевы блестящей головы — внимательно оглядел меня с ног до головы.

— Вы неправильно понимаете цель нашего визита, Александр Владимирович.

— Так удивите меня, господа, — откровенно говоря, мне уже начал надоедать весь этот светский танец вокруг да около.

— Правительство издаёт корректировку Перечня, утверждённого указом от четырнадцатого февраля тринадцатого года, — влез адъютант усатого генерала. — Заводов и фабрик особого порядка. Во избежание возможных недоразумений, Вас было решено ознакомить заблаговременно.

Я машинально принял протянутые документы, пытаясь осознать произошедшее. Ну да, даже Иванов согласовал, министр промышленности, глава Генштаба, «Утверждаю», премьер… «Исключить из «Перечня заводов и фабрик, работники которых подлежат призыву при объявлении военного положения согласно особому порядку» следующие пункты:..»

Арзамас. Муром. Сергиево.

— Господа, это должна быть ошибка. Или даже прямая диверсия!

— Никакой ошибки, — в голосе так и не представившегося усатого зазвенел презрительный металл. — Естественно, никто не собирается закрывать заводы, забирая всех работников до последнего. Есть вещи и поважнее Ваших прибылей!

— Вы понимаете, что призыв в армию даже одного человека из бригады снизит количество выпускаемых машин — тех же «Шилок» — самое меньшее на одну в день. А из-за непостоянства поставок мы и так далеко не всегда выдерживаем заложенные в заказ Артуправлением пять машин в сутки! Или кто-то в правительстве считает, что потери после Бычавы восполнять нет нужды, что австрияки больше не соберут механизированный по последнему слову современной техники «кулак»?

— Александр Владимирович, — деликатно кашлянув, приостановил мой только начавший разгораться пламенный монолог Бельский. — Вы, в силу своего коммерческого склада ума, просто не можете осознать, что такое Бычава. В отличие от того же Николая Николаевича…

— Мне с высокой колокольни плевать, сколько машин Вы продадите армии, — презрительно, хоть и устало, ответил тот, кого Бельский назвал Николаем Николаевичем. — У меня даже сейчас на двух с лишним десятках «Акаций» нет полных экипажей.

— И кто-то считает, что вчерашний токарь сможет сесть за рычаги боевой машины и сразу сможет повести её в бой? И та мало того, что заведётся, так ещё и не заглохнет в первую минуту?

— Школы имеются в Посаде и Киеве. Туда и будут направлены призывники с заводов, — ответил Самойлов

— Генштаб не может распорядиться просто отвести в тыл на обучение жалкую пару рот со всего фронта? — возмутился я.

— Основную массу армии составляют крестьяне. Которые любую попытку привлечь их к чему-то сложному незамедлительно саботируют, по причине природной лени и тупости.

— Но неужели нельзя грамотных рабочих набрать вне моих заводов — работающих, ещё раз напомню, почти исключительно на обеспечение фронта!

— Выбирать железнодорожников решительно невозможно, — ответил Сергей Сергеевич, — после разрыва варшавской рокады все европейские дороги перегружены сверх меры, снижать скорость прохождения составов недопустимо.

— Из Перечня не только Ваши заводы убраны, — добавил Бельский. — Семьдесят промышленников исключены. Людей отовсюду призывать будут.

— А в чём проблема выбрать механиков и канониров из флотских экипажей, раз уж Флот проявил себя в лучших традициях самотопства?

— Те, кто производит эти машины, гораздо быстрее обучатся ими управлять. Да и сами по себе изначально будут знать их уязвимости при ежедневном обслуживании машин, — как дураку, с расстановкой, повторил усач.

— Вы говорите так, будто…

Стоп! Он сказал «у меня»?

Я запоздало присмотрелся к толстому генералу. Николай Николаевич. Пусть качество нынешних газетных фотоснимков оставляет желать много лучшего, но, делая скидку на вымотанность и помятость…

Герой Бычавского сражения, превозносимый не только столичными светскими газетами, но и «Русским инвалидом». Один из немногих военачальников, понявший роль нового вида оружия в изменении тактики боя и успешно его освоивший. Меньшими силами навязавший австрийским танкам встречную схватку — и оставивший поле боя за собой. Командующий первой и, пока, единственной во всей армии, механизированной (танковой, как я её по привычке называл) дивизией.

Юденич.

Генерал, который не может набрать сотню достаточно грамотных для обучения танковому мастерству солдат во всей восьмимиллионной действующей армии.

Проблема была в том, что Бычавское танковое сражение — четыре сотни боевых машин с обеих сторон одновременно, пехота, самоходная полевая артиллерия, два дня жесточайших боёв — никак не повлияло на результат осенней кампании. Более того, как оказалось, оно нанесло российской армии невосполнимый ущерб. Убитыми и ранеными Россия потеряла более двух тысяч жизненно важных для продолжения войны человек — механиков, ремонтников, водителей, подготовленных членов экипажей.

Превосходное оружие имеет значение только тогда, когда есть те, кто сможет его хоть как-то использовать. Вчерашние крестьяне, научившиеся читать и писать, в массе своей по прежнему считали, что «колёса паровоза крутятся потому, что дым идёт». Освоивший грамоту русский мужик, в основном, читал лубки и подписи под похабными фотографиями (а также газетные объявления об их рассылке и прочую рекламную чушь). В лучшем случае — околосельскохозяйственные журналы или самоучители телеграфистов, в надежде на скорую карьеру. В то время как несущая серьёзные потери армия, как пылесосом, собирала всех, более-менее технически образованных людей по всей империи.

К ноябрю, когда фронт стабилизировался по линии Херсон-Бердичев-Белосток-Рига, мы уже остановили производство «Шилок».

Рождество — впервые за все годы — мы встречали вдвоём.

И, вероятно потому, что никогда раньше мы не оставались именно «совсем вдвоём», нас потянуло на философию:

— Саш, а что ты собираешься делать дальше?

— Как что? Заводы строить, жизнь делать лучше… не совсем понял, ты о чём?

— Мария Иннокентьевна давеча говорила, что ты теперь самый богатый человек на Земле. Но ведь Господь не просто же так дал тебе это богатство? Нет, я вижу, что ты деньги тут же тратишь, с пользой большой — но что дальше?

Что дальше, что дальше… Да откуда я знаю? Надо строить больше тракторов тех же — чтобы народ с голоду не помирал. И не только тракторов — вокруг ещё столько разного людям не хватает! Одежды, обуви, лекарств… знаний!

— Неправильно она говорила, не я, а мы с тобой… Наверное надо будет заняться устройством школ, институтов, училищ разных. Чтобы люди сами могли себя накормить, одеть, обуть… крышу над головой надёжную построить. Вот взять Суворову: она ведь очень много полезного сделала. Сама сделала — но те ребята, которых она в своем институте обучила сделали уже в десятки раз больше. Кстати, надо институт назвать её именем. «Институт прикладной химии Ольги Александровны Суворовой» — звучит?

— Звучит — улыбнулась Камилла. — Действительно, чего я о всяких глупостях спрашиваю? Ты всегда найдёшь, куда деньги потратить с пользой. Пойдем-ка спать.

Камилла давно уже уснула, а я всё размышлял над её словами: что же дальше? Неожиданно вспомнил Генри Роджерса. Да, я несколько удивился, узнав, что он фактически подарил мне «Палм Ривер» — но причина этого поступка мне была известна. Ещё когда лишь компания создавалась, он, как бы между делом, заметил:

— Александр, а ты знаешь, почему мне с тобой так хорошо работать? Ты не похож на Джона, — Генри имел в виду Рокфеллера. — Ты похож на меня.

— Вроде не очень, — с улыбкой ответил я, посмотрев в зеркало.

— Похож, очень похож. Джон зарабатывал деньги для того, чтобы получить много денег, а мне не то, чтобы это неинтересно, нет. Мне этого недостаточно. И тебе недостаточно. И мне тогда, и тебе сейчас деньги нужны не для богатства, а для того, чтобы перестроить мир так, как нужно нам. Мы оба хотим этим миром управлять, но не как паршивые политики, которые всё хотят отнять, а как творцы, как люди, которые знают как сделать этот мир лучше. И деньги для нас — это способ сделать то, что мы видим, реальностью. Только ты ещё не научился правильно дергать за те ниточки, которыми управляются жадные и недалекие люди. Но я постараюсь тебе показать, как это делать в совершенстве…

Роджерс был гениальным кукловодом. Своих у него было «всего» восемьдесят миллионов, но он держал в крепких руках более двадцати миллиардов, своими ниточками контролируя почти треть американской промышленности. У меня капитал в разы больше, но контролирую ли я хотя бы мою собственность?

И права Камилла: куда потратить эти деньги — я найду. А вот Генри был не прав: пока я "лучшего мира" себе не представлял. Знал, чего не хватает в нынешнем, ну тех же школ с институтами или больниц. А вот весь "лучший мир" целиком… Всё же у Генри за плечами кроме кучи денег и налаженной системы управления был и большой жизненный опыт, такой опыт, который дает лишь время. Но мне всего лишь тридцать… то есть, уже за пятьдесят, но организм об этом не знает — значит время у меня есть. И деньги есть, даже не деньги — капитал. Заводы, поля, рудники — этот капитал не пропадет. Так что лучший мир я всё же построю. Хоть и не сразу…

Оказывается война — это чрезвычайно выгодный бизнес. Когда миллионы взрослых мужиков занимаются этим делом на фронте, то другие миллионы очень сильно заняты на работе: ведь тех, первых, мало накормить, их нужно одеть, обуть, постоянно подтаскивать им новое оружие и боеприпасы — а всё перечисленное и ещё больше не упомянутого нужно сделать. Причем делать это должны другие люди, работающие на работе — и получающие оплату за свой труд деньгами. Денег у них становится много, и они начинают их тратить на не самые необходимые в жизни вещи. Например, на подушки-пердушки или автомобили.

Правда подушек больше продать у меня не получилось, а вот автомобилей…

Поскольку французы были в основном заняты на войне, много из необходимого им делалось в той же Америке. И у американских рабочих завелись упомянутые лишние деньги. А затем — у них завелось два с половиной миллиона автомобилей, из которых на моих заводах было сделано больше полутора миллионов. Завелись лишние деньги и у испанцев со шведами: эти неплохо наварились на поставках «всего необходимого для войны» немцам, австрийцам и итальянцам — и теперь для шведского или итальянского рабочего жизнь без собственного авто стала казаться слишком пресной. Конечно, рабочие сами не таскали контрабанду — но те, кто ей занимался, возжелали теперь жизни во дворцах (или хотя бы виллах), комфорта и счастья, и рабочие получали свои денежки за сбычу мечт новоявленных богатеев. «Хозяева жизни» тоже мечтали о роскошных автомобилях, но небольшие дешевенькие машинки всё же прибыли дают больше, чем лимузины ручной сборки — просто потому, что «простых и дешёвеньких» у меня в этих двух странах купили больше ста тысяч.

Столько же употребила и Британия — и два раза по столько её колонии с союзниками. С Австралией-то понятно: она продала угля и руды столько, что на вырученные деньги каждый австралиец машину купить сможет. А вот то, что Китай наберет денежек на восемьдесят тысяч машин, я даже и предположить не мог. Не мог, потому что просто не знал, сколько Британия платит за китайских солдат в Европе…

Кроме автомобилей у меня очень успешно продавались патроны, снаряды, пушки, самоходки — русская армия потребляла очень много довольно дорогого товара. И результат не замедлил сказаться.

Мышка — по традиции уже — утром тридцать первого декабря принесла предварительный финансовый отчет по итогам года. Ничего, в общем-то, необычного. Вот только Мария Иннокентьевна прошлым летом наконец нашла свое счастье в браке, и счастьем для неё стал Валера Тимофеев — главный «дизелист» компании и заодно директор Царицынского тракторного завода. Тоже дело хорошее — если бы не приехавшая к нему сестра. Вообще-то наличие сестры обычно для человека не является источником проблем — но вот конкретно у Валеры сестра имела несчастьем служить в Москве, секретарём редактора «Московских ведомостей»…

У людей какая-то маниакальная тяга к круглым цифрам — вот мне дважды довелось встретить тысяча девятисотый год, и дважды я удивлялся тому, насколько люди теряют разум при виде двух нулей на листочке календаря. Но сейчас год-то наступил всего лишь пятнадцатый, и особого повода сходить с ума я не видел. Наивный!

На Новый год мы, тем не менее, полетели в Москву — видимо нам обоим «одинокого Рождества» вполне хватило для тихого семейного счастья. И хотелось счастья шумного и буйного — что вполне обеспечивалось в Машкином доме. Сам праздник прошел в полном соответствии с ожиданиями, и мне не хватало только телевизора — который, впрочем, вполне заменил любительский концерт, устроенный семьями инженеров с «Рубина». А вот утром первого января Москва сошла с ума. Может быть и не одна она: «Ведомости» опубликовали лишь строку из Мышкиного отчета. И даже не целиком, а маленький кусочек этой строки. Опустив слова «таким образом за год по предварительным данным доход превысит» они напечатали стоящее после этих слов число. С девятью нулями после единицы…

Первой моей мыслью — после того как я прочитал заголовок в газете и поглядел в окно — было «надо кого-то срочно убить» — но высказать я её не успел. Пока женщины вслух обсуждали мою невысказанную идею, удалось прочитать написанное в газете.

В целом статья была довольно честной, в ней говорилось, что в прошедшем году «Компания автомобильного короля Александра Волкова, заработав более миллиарда рублей, на эти деньги запустила в России четыре завода по постройке самолетов, ещё один завод по выделке тракторов новой конструкции, выстроила железную дорогу в тысячу верст до Мурмана…». И если заголовок намекал, что у г-на Волкова теперь в кармане лежит миллиард наличными, то сама статья говорила, что упомянутый г-н миллиард потратил и ещё даже должен остался…

Раздался звонок внутреннего телефона и Дарья, взяв трубку и выслушав сообщение, повернулась к нам с каким-то испуганным видом:

— Саша, там к вам какой-то инженер пришел, принять просит…

— Ну, что я говорил? — ухмыльнувшись, я повернулся к Камилле с Машкой, — полчаса-то пройти успело? Да, как раз полчаса и прошло — и вот уже какой-то инженер…

Машка оказалась не права — но и я правым в своих предположениях тоже не был: идиоты сообразили, что при личном визите их скорее всего с лестницы спустят и начали слать письма. Много писем, пришлось даже специальный секретариат создать, в котором люди внимательно эти письма читали и отправляли в ответ один из трех напечатанных в типографии факсимильных бланков. Наиболее популярным был «Мы с удовольствием прочитали ваше письмо, однако затрагиваемые Вами вопросы не входят в нашу компетенцию». Вторым по популярности был бланк «К сожалению, в обозримом будущем мы не сможем решить Ваши проблемы». И третий — используемый крайне редко — «Ваше письмо очень заинтересовало нас, для уточнения просим обратиться в профильную комиссию по адресу:» — куда адрес вписывался руками.

Однако находились идиоты, которые писем не писали…

В пятницу, пятнадцатого января, Машка позвонила (мы с Камиллой уже вернулись в Царицын) и с истерикой в голосе потребовала, чтобы мы немедленно прилетели к ней. На простой вопрос «что случилось» она нервно засмеялась и сообщила, что её будут орденом награждать.

Император Всероссийский решил напомнить публике о себе, не иначе. А то к нему даже за титулами и орденами народ обращаться стал всё реже — и в воскресенье Императорский поезд прибыл на Брестский вокзал. Дальше было два часа суеты, протокольный «чай»… Когда гости «и сопровождающие их лица» покинули помещение, Дарья, печально оглядев комнату, сообщила:

— Ну, Александр Владимирыч, теперь придется артель полотеров нанимать — ишь как натоптали.

На что новоиспечённая графиня Машка, снова нервно хихикая, ответила:

— Думаю, проще новый паркет настелить…

Николай наградил Марию Волкову орденом Святой Екатерины — за благотворительность, конечно. Ну а поскольку статут ордена подразумевал наличие у орденоноски (а орден был строго женским) немалого титула, то Император (хотя давно уже не Государь) и титул Марии Петровне присвоил. Хитро присвоил: теперь дети Машки тоже все будут графьями — и прежние, и будущие. Андрей, после объявления «царской милости» угрюмо пробурчал:

— А я что, теперь недопринц-недоконсорт буду?

— Будешь, как и раньше, любимым мужем Машки. Или ты всю эту мишуру всерьёз воспринимаешь?

Хорошо ещё, что никто, кроме меня его не услышал…

Однако все эти «наградные» дела были лишь мелкими приятностями пятнадцатого года. Который неприятностями был заполнен гораздо больше.

Глава 49

Вильям посмотрел на собеседника с нескрываемым удивлением:

— Ты на самом деле считаешь, что Америка должна поддержать русские требования?

— Не русские, Билл, не русские. И не требования, кстати, а всего лишь просьбу. Просьбу, между прочим, управляющего крупнейшей компании…

— Русской…

— То, что у Волкова русское подданство вовсе не делает его компанию русской. А вот то, что он умеет договариваться с русским правительством — причем договариваться к выгоде уже американской компании — служит серьезным поводом прислушаться к его просьбе и сделать так, как он хочет.

— Ну а нам-то какая польза будет от поддержки этих требований?

— Увидим. Потом увидим. Когда Адская Гончая выкупал у британцев Нигерию, никто и подозревать не мог, что эта покупка принесет стране многие миллиарды, но теперь я могу посчитать выгоду с точностью до цента. Могу, но мне достаточно точности и в миллион долларов — и исходя из ранее полученного результата предполагаю, что и тут результат будет аналогичным. Для нас аналогичным…

— Джек, это ты говоришь только потому, что надеешься от Волкова получить возврат твоих французских кредитов?

— Французы сами мне их вернут, там не так уж и много… по полтора доллара с человека. Просто если Волков заберет эту территорию — я смотрел по карте, это размером с Техас примерно — то нашей промышленности работы хватит лет на десять минимум. Все его заказы уйдут к нам: с Германией Волков не ладит, Франция из игры уже выбыла. Кто там в Европе-то остался? Так что все эти миллиарды окажутся у нас.

— И будут оплачиваться через J.P. Morgan…

— Ротшильды сами виноваты, что предпочитают финансировать спекуляции, а не промышленность. Так что…

— А Германия…

— Им важнее Вьетнам.

— Пожалуй, тут ты прав. Но все равно, отдавать русским то, что мы могли бы взять сами…

— Не могли бы. Причин много, но… Что же до твоей боязни русских: какая разница, какой паспорт в кармане у американского промышленника?

Вильям Тафт проводил взглядом посетителя (и старого приятеля). А когда дверь за Джеком Морганом закрылась, подумал: действительно, какая разница?

С наступлением весны война разгорелась с новой силой — и на этот раз драчка началась всерьез. Совместная итало-германская экспедиция нашла в Ливии нефть, причем похоже очень много — и понятно, что Британия сразу же захотела отъесть у османов этот сладкий кусочек. За пару лет до войны из-за Ливии чуть не начали войну итальянцы с османами — но тогда после небольших боев стороны решили считать это случайным инцидентом — а теперь эти же итальянцы уже вместе с турками защищали кусок пустыни от британцев. И защищали весьма успешно: авиация итальянцев практически блокировала британский флот — в особенности после того, как совместная десантная операция Италии, Австро-Венгрии и Османской империи привела к захвату Мальты.

России повезло в том смысле, что основные силы противника были оттянуты на юг и запад, но все рано бои на фронтах тоже шли нешуточные. Немцы, прикинув, что с новыми самолетами они смогут не пропустить "Осы" к столицам, начали довольно успешно — хотя и не стремительно — наступать. А нам — прошлось снова заняться изготовлением бомб, но сейчас они (пять штук в день — больше никак не получалось) тратились лишь на ближние тылы германцев. Неплохо тратились, в основном по железнодорожным узлам — но автомобилей у врага было много, и бензин для них тоже особой проблемы не составлял. К маю, когда ситуация стала угрожающей, пришлось использовать последний загашник…

В самом начале войны с Николаем Иудовичем мы долго обсуждали перспективы, и пришли в странному на первый взгляд выводу: России на фронте не стоит демонстрировать подавляющее преимущество в вооружении. Просто потому, что солдаты это вооружение в основной своей массе правильно и применить-то не смогут, а если война затянется (в чем лично я не сомневался), то противник, пользуясь своим технологическим преимуществом, "передовую технику" быстро скопирует и нас же ей и задавит. Что, собственно, и произошло с самолетами, с самоходками и танками…

Но один "технологический загашник" мы пока не трогали. И поэтому появление в армии миллиона с лишним автоматов, к которым было запасено почти три миллиарда патронов, оказалось ну очень большой неожиданностью. Атаки на противника, и раньше вполне успешно подавляемые пулеметами, стали бессмысленными. Но если раньше пулемет можно было подавить артиллерией, то сейчас такое подавление полностью теряло смысл…

На некоторое время точно теряло: наступать германские войска (а автоматы были в основном направлены именно на германский фронт) уже не могли совсем: ведь обычный пехотный взвод на своем "фронте" в сотню метров мог выпустить в минуту до четырех тысяч пуль. Мог, но выпускал примерно вдвое меньше — примерно половина солдат так и не научилась вставлять новый магазин, а уж перезаряжать его… Но и две тысячи — это уже очень много.

И проблемой было лишь то, что вот меньше двух тысяч пуль солдаты, оказывается, выпустить могли очень редко и очень-очень не все. Тут же враг идет, его убивать надо — и солдатики отпускали спусковой крючок только когда патроны в магазине заканчивались. Хорошо еще, что основные склады с патронами были по возможности подтянуты поближе к фронту, автомобили доставляли боеприпасы к окопам быстрее, чем подводы с лошадками — так что в мае несколько довольно мощных атак германцев были успешно отбиты.

А еще было отбито много совершенно "немощных" атак: все же по ту сторону фронта идиотов было не очень много, и часто после короткой артподготовки из вражеских окопов поднимались стройные ряды одетых в серую униформу соломенных чучел. Которые, конечно же, прям на месте и "гибли смертью храбрых" — но после небольшой штопки вновь пополняли ряды германской армии. И уже в начале июня Иванов был вынужден вернуть солдатикам столь привычные (и медленно тратящие патроны) винтовки: три миллиарда патронов для автоматов просто закончились…

Забавно: янки в войну не вмешивались "по принципиальным соображениям". То есть продавали все, что у них просили и британцам с французами (на Западе), и японцам (на Востоке). Правда, японцам только "за наличный расчет", но те кое-что успели накопить. А затем, потратив накопления на закупку всякого разного, высадили десанты на почти все острова Курильского архипелага и — самое неприятное — на Сахалин. То есть неприятным была не столько высадка, сколько то, что ее всячески поддержали "ссыльнопереселенцы" и каторжане…

Да, все внимание властей России было сосредоточено на Западе — и оставленный без пригляда Восток обеспечил довольно неприятный сюрприз. И если бы не почти мгновенная реакция союзников…

То есть по мне уж лучше бы ее — реакции этой — вообще не было бы. Но нефтепромыслы мои на Охе остались у меня исключительно благодаря десанту уже американскому. Защитили янки собственность "Палм Ривер", да… а заодно "прикрыли от японцев" Владивосток (до Хабаровска включительно), Комсомольск взяли под защиту — но на эту фактически оккупацию трети дальневосточной территории американцами вообще мало кто внимание обратил. Просто не до "оккупации" было.

После того, как стало нечем стрелять из автоматов, германские войска начали потихоньку наступать. Именно потихоньку, так как немцы обнаружили, что отечественные офицеры (уже большей частью бывшие "вольноопределяющиеся" из числа "русской интеллигенции" крайне нервно реагируют на фланговые обходы. И немцы, "прорвав оборону" какого-нибудь взвода и "неодолимыми силами" в пару рот встав на фланг русского полка и постреливая из пулеметов просто ждали, пока этот самый полк не "выровняет фронт" отойдя на пару километров от прежних позиций. Или не отойдет на "новый рубеж естественных укреплений" за очередную речку. Периодически они и посильнее наступали, как раз во время "выравнивания", однако проделывали это без особого фанатизма. Просто потому что основная война шла как раз "на Западе" — но и без фанатизма к осени германские войска оказались менее чем в двадцати километрах от Риги и в полусотне от Минска.

Оказались бы и подальше, однако как раз в конце августа "школы военных механиков" смогли выпустить экипажей на пару с лишним тысяч броневиков и линия фронта стабилизировалась. То есть она стабилизировалась южнее Финского залива…

Откровенно говоря, мои агенты так и не разобрались, под воздействием кого финский сейм провозгласил независимость: деньги эти ребята брали и у германцев, и у британцев. Но вот провозгласили, и у них внезапно оказалась довольно неплохо вооруженная армия. Воевать, впрочем, финны сразу не стали, но вот британцы "на всякий случай" — и на случай вступления новоявленной Финляндии в войну на стороне немцев — высадили уже свой десант на Мурмане и в Архангельске. Немаленький такой десант, только в Петрозаводск зашло на постой около пятнадцати тысяч "лаймов"…

По мне, так уж лучше бы они французам помогали — а так Германия снова оккупировала Бельгию и даже выбила франко-английские войска из Дюнкерка и Кале, да и австрийцы стояли уже на окраинах Белграда…

То есть все это произошло как раз в первой декаде августа, а затем и там фронты "стабилизировались". Похоже, после нескольких неудачных попыток "стратегических наступлений" немцы пришли к выводу, что "им пока хватит" — и они предложили мир. На переговорах в Женеве стороны быстро пришли к выводу, что "во всем виновата Франция, которая первая начала", Германии досталась Шампань (хотя им и пришлось уйти из Кале и освободить Бельгию) — и война закончилась. Первого сентября тысяча девятьсот пятнадцатого.

Было у меня сильное подозрение, что это только перерыв — ни одна страна не получила того, чего хотела. А вот технические средства, предназначенные для уничтожения человечков, за два года войны совершили качественный скачок. Но и выявили в себе кучу недостатков, поэтому-то стороны и взяли тайм-аут — оружие будущих побед следовало довести до ума. Ну, это я так думаю — а пока наступил долгожданный мир.

И первого же сентября мы с Камиллой положили первый камень в основание Днепровской плотины: миру нужно электричество. Ведь за время войны было выстроено множество заводов, фабрик — которые работали кое-как, а теперь-то уж можно было и их "довести до ума".

Однако чтобы "довести до ума" хоть что-то, потребен этот самый ум — а я, видимо, пропустил ту очередь, где за ним стояли. Поскольку за войну цены несколько изменились, по прикидкам ДнепроГЭС должна была обойтись теперь миллионов в триста — триста пятьдесят — и это без учета "окружающей инфраструктуры". С инфраструктурой — под миллиард, но мои надежды на то, что шестьсот с лишним миллионов будут вкладывать другие люди, оказались напрасными.

С окончанием войны правительство отменило практически все военные заказы — и внезапно выяснилось, что большая часть "заводов военного времени" не нужна вообще никому. Просто потому, что их нельзя использовать для производства мирной продукции. А переделывать их — у хозяев денег нет, многие не успели и по кредитам, взятым на строительство, расплатиться…

Заводы продавались буквально за гроши — что помогло мне за эти гроши выкупить два авиационных завода. Из семи, которые действовали еще в августе — но производить на этих заводах мне было просто нечего. Петрашкевич принес мне "План переустройства заводов на выпуск мирной продукции" стоимостью в полтора миллиарда — но на вопрос, где миллиарды взять, он не ответил. Военные заказы пропали не только в России, и продажи автомобилей в той же Америке за две недели упали втрое, а про подушки шутейные заокеанцы и вовсе забыли…

То, что стороны согласились на мир, было понятно: британцам в случае продолжения войны грозила полная морская блокада, а Германия, несмотря на победоносный для нее характер войны, вкладывала в нее буквально последние силы. Для американцев война тоже перестала быть очень выгодной: в случае победы Германии возникали слишком большие риски невозврата уже выданных кредитов, что же до Франции — да кому она нужна, эта Франция!

Конечно, французы умудрились задолжать другим странам весьма немаленькие суммы, и все понимали, что скорого возврата долгов ждать не приходится. Поэтому в счет долгов "мировое сообщество" просто отобрало у Франции колонии — оставив бедным французам лишь северо-западную Африку до Сенегала. Принцип дележки мне был совершенно непонятен: Германии почему-то достался Вьетнам, Убанги-Шари и Камерун, а, скажем Конго и Нигер отошли американцам. США забрали себе и все французские колонии в Америке, англичане забрали остатки французских колоний в Африке — оставив, правда, небольшой кусочек бельгийцам. В дележке мне тоже удалось принять участие, и России обломился Мадагаскар — там Камилла решила тоже чего-то "масляное" повыращивать.

Англичане были моей инициативой не очень удовлетворены, но мои доводы оказались более весомы: большая часть нефти на их остров поставлялось "Палм Ривер". Что же до угля и железной руды — от "Палм Ривер" Британия зависела не очень, однако Австралия под шумок объявила о полной независимости (уж больно не хотелось делиться прибылями с рудников), причем если раньше их устраивал статус "доминиона", то теперь австралийцы творили что хотели — и стоило им намекнуть, что в Германию руду с железом продавать может оказаться выгоднее… В конце-то концов, в Австралии "Палм Ривер" платила не только весьма приличные налоги, но и экспортные пошлины, которые составляли очень заметную часть бюджета — а если вспомнить, сколько австралийцев получали от меня зарплату, то случившемуся демаршу вполне можно найти объяснение.

Впрочем, Британию вполне устроило и то, что теперь суда Восточной Республики с большим удовольствием возили в метрополию различные грузы из колоний. А что делать? фрахт заметно подорожал, а из-за падения продаж автотехники мне каждая копеечка стала очень дорога. Вдобавок угля с другого полушария мне теперь требовалось сильно меньше — выкупленные у разоряющихся владельцев шахты на Донбассе уже к весне шестнадцатого года давали мне больше восьми миллионов тонн. А новые металлургические заводы и угольные электростанции стало строить не на что…

То есть новые электростанции и заводы строить пришлось — на Мадагаскаре. Потому что с правительством был подписан простой договор: я добиваюсь передачи колонии России, а за это всю колонию Россия отдает в аренду мне. Не навсегда, на двадцать пять лет — но мне, я думаю, хватит. В конце-то концов, я же не собираюсь жить вечно — однако то, что мне отмеряно, желательно прожить с комфортом. Я думаю, что если бы вообще потребовал мне после подписания всех договоров Мадагаскар мне насовсем подарить под поместье, правительство и это бы подписало: надо же ширнармассам продемонстрировать хоть какие-то "победы", а этот остров янки продавливали все же в пользу именно "Палм Ривер" — и им было плевать, под чьей он будет формальной юрисдикцией. Так что будет пока — реально — под моей.

Французы на Мадагаскаре сделали не очень много, но все же успели найти кое-что полезное — и первым делом в портовом городке Таматаве началось строительство металлургического завода. На самом деле все же правильнее сказать "заводика" — выпускать он должен был всего двадцать тысяч тонн в год, но не просто чугуна там или стали, а белой жести для консервных банок: оказывается, французы нашли хоть и не очень богатые, но достойные внимания месторождения олова. В банки я собирался пихать рыбу — для чего тут же строился и небольшой судостроительный завод: рыбакам в море лучше ходить все же не на пирогах. На пирогах тоже можно, но уловы маловаты…

А остров оказался богатый — тут тебе и уголь (не очень много, но достаточно), и руда железная (тоже немного, но даже лучше австралийской), и никель, и золото, и кобальт. А еще — изумруды и очень много всякого другого. Но Камиллу больше всего заинтересовало то, что Мадагаскар был чуть ли не главным мировым центром по добыче ванили — и уже весной шестнадцатого года "Палм Ривер" стал чуть ли не монопольным поставщиком ванильного сахара. Цену моя жена установила настолько демпинговую, что конкурентов с рынка вымело полностью: пакетик весом в унцию продавался всего по полтиннику (или по двадцать пять центов). Семнадцать рублей за килограмм — это сто семьдесят миллионов за десять тысяч тонн. А объяснять каждому, что в сахар насыпан синтезированный Камиллой ванилин у нас просто ни времени, ни сил не было — да и желания особого тоже.

Собственно, на эти деньги все строительство на Мадагаскаре и велось, а вот мои прибыли с самого Мадагаскара были направлены на модернизацию промышленности в России — все же полтора миллиарда Петрашкевича ни какими "высокими технологиями" уменьшить не удавалось. Да и закончились у меня эти "технологии из будущего". Теперь большую часть времени мне приходилось проводить за чтением различных научных журналов со всего света, в надежде на то, что какое-то новейшее открытие напомнить мне о чем-то до слез знакомом, без чего через много лет люди буквально жить не могут. Но что-то ничего такого не вспоминалось. Наверное, я уже привык обходиться тем, что имеется: сыт, одет, обут. Крыша над головой есть, медицина… Медицина и так "самая современная", лекарства — все, что в моем рюкзачке были с описаниями — химики синтезировали, а больше ничем медицине помочь я не мог.

И не только медицине. Даже в моторостроении мои "сокровенные знания" отставали от разработок отечественных инженеров. Конечно, репутацию нужно было поддерживать, и мне приходилось изо всех сил изучать "новые веяния в моторостроении" — чтобы, по крайней мере, не выглядеть идиотом на технических совещаниях. И на совещаниях этих я им и не выглядел — но скорее всего потому, что научился все же "молчать с многозначительным видом". Жаль только, что не всегда…

А ведь никто меня не просил лезть туда, где я ничего толком не понимаю — так получилось. Просто когда мне срочно понадобился текущий финансовый отчет (нужно было проверить, хватит ли денег на очередную мою "гениальную идею"), в кабинете Мышки я встретил и Станислава Густавовича. В процессе, как я понимаю, делового обсуждения какой-то текущей проблемы:

— Вы, Мария Иннокентьевна, совершенно помешались на ваших балансах! Я еще раз напоминаю: нам нужно не красивый баланс получить, а фабрику запустить!

— Станислав Густавович, рабочим нужно жалованье платить, а денег на жалованье мы всяко до июня не найдем. Так что пишите заявку на июнь, и запускайте вашу фабрику — лучше вообще в июле. Раньше денег не будет!

— Да не нужны рабочим деньги, сколько раз повторять…

— Вы, Станислав Густавович, меня каждый день удивляете, но сегодня превзошли сами себя — вмешался я в разговор. — Боюсь, что ни рабочие, ни я ваш тезис не примут… извините, что вмешался в вашу дружескую беседу, но мне просто срочно от Марии Иннокентьевны получить один отчет. Вы позволите?

Петрашкевич поглядел на меня очень странным взглядом, но, быстро собрав какие-то бумаги в папку, встал и ушел. Но, как оказалось, недалеко — через пятнадцать минут я встретил его в коридоре.

— Александр Владимирович, раз уж вы мне помешали объясниться с Марией Иннокентьевной, то теперь вы ей все разъясните.

— Что разъяснить? Доказать ей каким-то образом, что рабочим зарплата не нужна?

— Если бы я не знал о вашем отношении к Марии Иннокентьевне, я бы даже обиделся — с улыбкой ответил Петрашкевич, — но тут никого нет, так что… а давайте ко мне в кабинет и зайдем, там никто нам не помешает.

— О каком таком отношении? — честно говоря, я просто удивился, и в голосе моем угрозой даже и не пахло — но Станислав Густавович несколько напрягся и смутился.

— НУ, вы опекаете ее как дочек своих… все знают. И одобряют! — добавил он несколько вызывающе, но затем продолжил уже нормальным голосом: — А зарплата рабочим нужна, только деньги не нужны. Им же на самом деле нужно то, что за деньги покупается, а это они вполне могут получить и за внутренние "волковские копейки". Разница же расчетных денег и настоящих в том, что эмиссия первых полностью в наших же руках, посему недостатка в них мы и испытывать не должны… до некоторых пределов, конечно.

— То есть как?

— Сейчас заработная плата на две трети выплачивается расчетными копейками, и оборот их составляет чуть больше месяца — потому что рабочие тут же на них приобретают в заводских магазинах еду, одежду, обувь, прочее иное. Чуть больше потому, что иногда рабочие часть расчетных копеек откладывают на покупку чего-то дорогого: мебели, велосипедов тех же. Но тут максимум что мы имеем — это задержка оборота этих сумм месяца на три.

— И это все, думаю, знают — включая и Марию Иннокентьевну…

— Конечно. Но есть товары, которые стоят еще дороже, и на них рабочие деньги копят уже настоящие. Собственно, поэтому треть окладов они и хотят получать обычными деньгами…

— Я все же не совсем понимаю вашу мысль…

— Если эти дорогие товары мы тоже станем продавать рабочим за расчетные деньги, по пониженной цене, конечно, да еще обеспечим им возможность безопасного накопления — например, в специальном "расчетном" внутреннем банке, то общий объем собственной эмиссии можно будет увеличить почти вдвое. У вас… у нас не хватает денег на заработную плату — так сами мы эти деньги фактически и напечатаем, причем с большим запасом…

— Мысль интересная… но как к этому сами рабочие отнесутся?

— А я и пришел к Марии Иннокентьевне с предложением устроить такой свой "расчетный банк" — потому что он, кроме возможности накопления должен обеспечивать и свободную конвертацию расчетных денег в настоящие. Но — только в одну сторону, и в пределах, скажем, накопительных вкладов или, при наличном обмене, в пределах трехмесячного оклада жалования…

— Тогда настоящие, как вы говорите, деньги потребуются не в кассе заводов, а в кассах банков. Какая разница?

— Если всё, что мы производим, можно будет купить за расчетные деньги, то обмен будет весьма малым. А с учетом более низких цен в магазинах компании его вообще практически не будет…

— Почему вы так думаете?

— Потому как менять деньги люди будут разве что на марки почтовые или гербовые какие. Заметные же суммы будет им выгоднее продавать сторонним людям, с приплатой — нам же потребуется только запасы товаров в магазинах поддерживать — Станислав посмотрел на меня с нарастающим удивлением. — Вы что, не знаете, что в Калуге на рынке расчетный гривенник принимают за двенадцать копеек?

— Не знаю… а почему?

— Так в заводских магазинах товар дешевле. А те же бананы и мандарины и вовсе больше нигде не продают…

Разговор закончился тем, что Станислав Густавович выдал мне изрядной толщины рукопись, в которой он подготовил обоснование "новой внутрикорпоративной экономики", в обмен получив заверения, что главбуху я все расскажу сам — и разрешение на пуск новой фабрики "в качестве экономического эксперимента". Было у меня подозрение, что одной фабрикой "эксперимент" не ограничится — ну да ему виднее, а если что-то пойдет не так, то в "секретном подвале" химического института было заныкано уже чуть больше ста миллионов рублей в металле.

Вечером я поделился удивившей меня "новостью" с Камиллой:

— Ты представляешь, он сказал, что "все знают про мое особое отношение к Марии Иннокентьевне". Все — только я один не знаю. И теперь весь из себя пребываю в сомнении: может, я действительно к ней как-то особенно отношусь?

— Они просто тебя не знают — хмыкнула моя дражайшая, — вот и удивляются. Просто ты слишком у меня добрый… Но вот Векшины все еще маленькие были, поэтому ты их просто удочерил-усыновил. А Мария Иннокентьевна даже меня на год старше, удочерить ее никак не получается, вот ты о ней и заботишься… незаметно.

— Сильно незаметно?

Камилла засмеялась в голос:

— Линоров меня тоже спрашивал, почему ей самая сильная охрана назначена. Но я Евгению Алексеевичу объяснила…

— Что?

— Что нас ты и сам охранять можешь, а ее при себе все время держать вообще неприлично… Да не бери в голову, на самом деле все знают, что ты девиц из доброты своей защищаешь, многие думают, что в память о ком-то близком. У тебя была сестра?

— Племяшка…

— А ты мне никогда о семье ничего не рассказывал…

— Ну а ты и не спрашивала. Нет, я обязательно расскажу тебе — когда-нибудь, не сейчас…

— Потому и не спрашивала. Я тебя люблю такого, как ты есть, и мне неважно, кто у тебя были родители… и даже неважно, сколько ты заработал денег — Камилла хмыкнула, видимо повторив последнюю фразу про себя. — Деньги — это хорошо, конечно, чтобы заниматься интересным делом. А чтобы любить — они лишь помогают продемонстрировать любовь, подарками или еще чем. Но не больше. А чем ты собираешься демонстрировать любовь у супруге? — закончила она с привычным демонстративным ехидством.

— Я даже и не знаю… завод выстрою, по производству гуталина из изысканнейших мхов сибирской тундры.

— А мне остается лишь придумать, как этот гуталин из мха сделать… Спасибо, дорогой! Кстати, а какую фабрику-то Слава пускать затеял?

— Ммм… ты знаешь, а я забыл спросить.

— Старческий склероз. Придется мне тебя бросить — зачем мне склеротик? Не сразу, но лет через пятьдесят… Так что готовься!

Глава 50

Кеннет Норман откровенно скучал большую часть собрания. Вообще-то второму секретарю посольства тут и делать было, по большому счету, нечего — но статус мероприятия подразумевал явку глав всего дипломатического корпуса, а посол — откровенный болван, получивший должность из-за дальнего родства с Министром колоний - знал исключительно родной язык, и предполагалось, что Кеннет будет исполнять роль переводчика. Однако то, что говорили "важные персоны", посла не интересовало, как и сам он не интересовал никого из собравшихся…

Да если бы и заинтересовал, Кеннет вряд ли бы поспешил на выручку начальнику. Он бы этого даже "не заметил": пользуясь своим статусом (а, точнее, отсутствием такового) второй секретарь отошел в сторонку, подальше от "первых лиц" и поближе к заинтересовавшей Форин Офис персоне. Вот за ней наблюдать было бы интересно: Кеннету было очень любопытно, почему местные пандильерос даже разговаривать о нем не желали. Было бы — но не было: "предмет наблюдения", казалось, занимался тем же, чем и сам мистер Норман — то есть откровенно скучал. Правда, ближе к окончанию к нему подошел "главный виновник торжества" и они обменялись короткими репликами - но и это, скорее всего, было обсуждение кого-то из собравшихся: по завершении краткого диалога на лице "объекта" появилась улыбка и он с каким-то предвкушением оглядел столпившихся "первых персон". Но в этот момент все "протокольные мероприятия" и закончились, так что развития сценка не получила.

"Техническая часть" заняла всего минут десять, все прошло по заранее озвученному плану, никаких неожиданностей вроде не случилось. Хотя посол и поинтересовался, что же на самом деле там произошло, ведь мистер Норман стоял рядом и все должен был разглядеть в подробностях. Кен с удовольствием рассказал, и даже добавил от себя парочку не совсем приличных комментариев — но этот болван, обычно смеющийся до упаду, когда какой-нибудь идальго просто наступал в кучу навоза на улице, рассказ воспринял со звериной серьезностью.

А, судя по тому, что уже на следующее утро Кеннет Норман оправился домой с толстенным письмом в Форин Офис, чувство юмора у посла атрофировалось еще в момент рождения. Болван - он и помрет болваном…

Фабрика, о которой говорил Слава, оказалась вообще-то тракторным заводом. Просто трактора она начала выпускать небольшие. Маленькие такие трактора, почти игрушечные, с мотором в шесть лошадок. Этот мотор можно смело назвать "технологическим шедевром": дизель с объемом цилиндра в триста пятьдесят кубиков и весом всего в девяносто килограмм… Вес — это неважно, тем более что трактору излишняя "легкость" и не требуется, а вот все остальное — было чем гордиться. Да одно то, что мотор легко заводится "кривым стартером" — дизель заводится! Ну и ресурс у мотора с холостым только ходом в восемьсот оборотов был "по гарантии" назначен в две с половиной тысячи часов. Трактор — весь — получился тоже нетяжелым, меньше полутонны — и недорогим: продавать его Петрашкевич думал по тысяче рублей. Потому что продавать он решил трактор только в России, а в России у крестьян с деньгами очень негусто…

Вообще-то в магазинах трактор выставлялся по тысяче сто двадцать рублей, вместе с плугом, бороной и небольшой тележкой, а за весьма умеренную цену крестьянин там же мог приобрести к трактору сеялку, косилку, культиватор и кое-какой другой инструмент. Некоторые даже приобретали — но без фанатизма. Вообще Станислав обещал, что за год спрос достигнет тысяч двадцати машин, но гарантировать он не мог. И никто бы не смог: все же такой трактор был хорош для мелкого хозяйства, а у мелких хозяев избытка наличности явно не хватало. В основном их покупали небольшие "товарищества по обработке земли" — но и для них это было весьма серьезное вложение денег. Мне это было не совсем понятно: ведь по моим воспоминаниям крестьянство до войны (той, из прошлой жизни, которая в пятнадцатом начиналась) стало заметно богатеть за счет массы отъезжающих на новые земли…

Забавно, но идея Струмилло-Петрашкевича сработала даже сильнее, чем предполагалось. К концу года рабочие на всех заводах и подавляющее большинство крестьян в моих колхозах полностью (и радостно) получали зарплату и оплату за продукты корпоративными "расчетными копейками", а в учрежденной "сберкассе", где счета поспешило открыть больше двухсот тысяч человек, средний остаток по счету превысил сто рублей. Дорогие товары — велосипеды, мотоциклы и даже автомобили — получили наконец вполне предсказуемый и заметный сбыт в России, да и трактора стали потихоньку раскупаться именно моими рабочими. В основном — для родственников в деревне, конечно — но с такими темпами роста рынка по моим прикидкам двадцать тысяч в год только рабочие и купят. Какая мне разница — сам крестьянин трактором обзаведется или его родич ему купит?

Насчет разницы я узнал уже в июне семнадцатого года, когда с Камиллой мы отправились в Уругвай — там закончилось строительство электростанции на Риу Негру. Раньше как-то руки не доходили, а в дороге я, наконец, внимательно прочитал рукопись Петрашкевича. Погода была не из лучших, Камилла все равно почти все время валялась с морской болезнью в постели — вот я и занялся самообразованием. И много интересного узнал.

Вот, например, очень интересно: британцам японцы все еще не отдали двести миллионов фунтов кредита — почти миллиард долларов. Еще англичане во время войны выдали кредитов России, Франции, Греции и другим "союзникам" почти столько же. Сами набрали — у американцев — триста миллионов фунтов. И при всем этом денег у них стало больше, чем до войны!

Ну, у Франции колоний отъели — но я тоже Мадагаскар забрал, и пока в новую колонию вкладывал больше чем получал. А они что, на ровном место сотней миллионов фунтов разжиться там успели? Нет. Тогда спрашивается: каким образом они сумели выдать кредитов уже немцам на сотню миллионов? Из каких средств? Мне это было очень непонятно — пока я не почитал, что об этом пишет Слава.

А писал он вовсе не для того, чтобы мне, неграмотному, преподнести "анализа мировой экономики" — нет, он упомянул об этом лишь в качестве примера "пользы от собственной эмиссии". Вот я выпустил свои "копейки" — и тем, выходит, взял в долг (у своих рабочих и крестьян) миллионов тридцать рублей. Причем срочно отдавать этот "долг" мне не нужно: пока рабочие знают, что на мои "копейки" они всегда смогут купить то, что им надо, они не бросятся "конвертировать" их в товары. Вот только я выпустил "копеек" на тридцать миллионов, а британцы выпустили в оборот три миллиарда фунтов.

Правда, когда-то за эти фунты кто-то захочет что-то в Британии купить — но далеко не сразу. Зато продадут за эти бумажки свой товар сразу — и продавцы сразу станут "богатыми". Богатых в России действительно стало уж слишком много — впрочем, большинство "внезапно разбогатевших" граждан в весьма сжатые сроки перемещались в другие страны, и в основном — в Америку. Богатели они за счет продажи земли — за фунты, но ладно если бы они продавали свою землю. Петрашкевич лишь краем коснулся "земельного вопроса", но и этого "края" мне хватило для понимания "малой покупательной способности русского крестьянства": по моим прикидкам минимум треть русского Чернорземья были скуплены иностранцами…

Так что с "англичанкой, которая гадит", я оказался в расчете: у неё забрал самые вкусные колонии, а она в ответ скупила лучшие территории уже у меня дома. Причем не только и не столько сельскохозяйственные: половина Урала и треть Сибири уже принадлежала разным британским компаниям и теперь мне оставалось только локти грызть, похоронив мечты о Кузбассе, Алтае, Якутии… Самым же интересным было то, что большую часть всего этого британцы даже не покупали: оставшись без денег банки России как-то быстро запродались англичанам и земли, рудники, заводы и многое другое островитянам досталось в качестве залогов по просроченным кредитам — то есть в разы дешевле реальной стоимости. А в войну-то в погоне за "быстрой деньгой" закладывали почти всё…

Чтобы "сравнять счет", я воспользовался "газетными сплетнями" о себе, любимом: про мой миллиард не только русская пресса написала. "Нью-Йорк Таймс" по этому поводу даже взяла интервью у Рокфеллера-старшего, и тот с большим ехидством новость прокомментировал: "Я очень рад, что этот юноша так напряженно трудится для того, чтобы у меня ежегодно появлялась лишняя сотня миллионов долларов". Насчет сотни он явно загнул, прекрасно понимая, что и мой миллиард получен не в виде кучи денег в банке — но "осадочек-то остался". Так что когда я "попросил" Банк Англии разменять мне сто миллионов фунтов на золотую монету, у англичан и тени сомнения не появилось в том, что столько резаной бумаги я им предоставить смогу. Переговоры были трудными, но недолгими — и я (под обещание потратить эти фунты где-нибудь в других странах) получил в аренду на пятьдесят лет Кувейт.

Батлье-и-Ордоньес, вот уже четвертый срок работающий президентом Восточной Республики, встретил нас с нескрываемой радостью. Еще бы ему не радоваться: ведь половина прибыли с электростанции поступала в бюджет государства, а это составляло почти сто пятьдесят тысяч американских долларов. В сутки — а за год чистый доход от электростанции должен был превысить пятьдесят миллионов. Для страны с населением в полтора миллиона получать такие деньги просто так — это много. Особенно учитывая, что восемьдесят процентов дохода будет в валюте: Буэнос-Айрес уже законтрактовал эти проценты на следующие пять лет.

Но и других причин для радости у него было немало, все же уже созданная мною промышленная база давала стране почти столько же, да и следующая (на треть менее мощная) электростанция было уже на подходе — так что встреча была еще и очень торжественной. Особенно мне понравилось, что сеньор Хосе не забыл мое старое (уже) увлечение:

— Сеньор Алехандро, очень рад новой встрече. И с большим удовольствием хочу преподнести вам небольшой подарок — с этими словами он протянул мне четыре небольшого формата книжечки в темно-коричневых, почти черных переплетах. — Насколько я помню, вы весьма интересуетесь историей, в частности историей Южной Америки. Эти рукописи хранились в архиве библиотеки Университета, и Опекунский совет, в знак огромной признательности за ваш огромный вклад в развитие высшей школы в Восточной Республике, единодушно решил, что именно вы достойны стать их владельцем. Они, конечно, к Восточной республике отношения не имеют, но, думаю, историческая ценность их велика и вам они будут весьма полезны. Это — дневники Карлоса Антонио Лопеса — предпоследнего диктатора Парагвая…

Интересно будет почитать. Про Парагвай я знал, что такая страна есть, и что это — не Уругвай. Уж на что Уругвай был страной бедной, но рядом с Парагваем Восточная Республика выглядела вполне себе зажиточной. Правда, там вроде война была совсем не детская…

Совсем не детская. До торжественного пуска станции оставалась неделя, и пару дней удалось выкроить для посещения Университета. Понятно, что тамошние историки занимались в основном историей собственной, но кое-что узнать мне удалось — после чего полученные в подарок дневники стали казаться мне настоящим сокровищем. Оказывается, через пару лет после смерти этого дона Карлоса в стране началась война, в ходе которой бразильцы и аргентинцы просто убили восемьдесят процентов населения страны, причем мужчин старше десяти лет вообще не осталось. А ведь это были не какие-нибудь дикие индейцы, вполне белые люди, да и вообще родственники — в буквальном смысле: почти половина парагвайцев просто переехала из соседних стран. Интересно, за что же так упорно воевало население этой страны? Всё население — ведь убивали-то их соседи не ради удовлетворения своих садистских наклонностей…

Строительство гидростанции из-за войны велось "не по правилам": ее успели выстроить целиком, полностью закончив все монтажные работы на всех пяти ее генераторах. Причем из-за невозможности доставить оборудование из России пришлось на изготовление и установку гидрозатворов подрядить англичан, что немного расходы на строительство увеличило, однако позволило "соблюсти сроки". Ну, почти соблюсти: самих генераторов и турбин вовремя привезти не получалось — и теперь предстояло запустить их все сразу. Не совсем сразу — сначала президент Восточной Республики должен был пустить первый генератор, от которого сразу должна была включиться иллюминация в Монтевидео. Следующий генератор предстояло пустить Иполито Иригойену — президенту Аргентины. От второго генератора должен был "зажечься" уже Буэнос-Айрес.

Третьим в очереди стоял Виктор Судриерс — и по праву: ведь именно он эту станцию придумал. Четвертым был назначен Александр Родригес. Его заслуга была в том, что он место для станции выбрал. Ну а мне предстояло пустить самый последний генератор — и тем самым "ввести станцию в эксплуатацию". По дороге из Монтевидео Виктор раз пять меня спрашивал, уж не обиделся ли я на то, что меня последним поставили… откровенно говоря, я не обиделся бы если меня вообще не трогали, но нужно было "соответствовать": бразильцы, раздосадованные резким снижением цен на каучук, решили тоже какую-нибудь промышленность поразвивать и в их посольстве в Монтевидео завтра мне предстояли переговоры с бразильским "министром энергетики" (всего лишь месяц как назначенным). На пуск станции он тоже приехал, как, впрочем, и большая часть всего иностранного дипкорпуса.

Конец июня в Уругвае — это середина зимы, и стемнело уже часам к шести вечера. Сеньор Хосе полной темноты дожидаться не стал, и Монтевидео озарилось огнями (натриевых ламп — подарок Машки) еще при солнце. Оно и понятно: пока лампы прогреются, то солнышко уже зайдет. Хотя был риск, что оно зайдет еще до нажатия "волшебной кнопки": президенты довольно долго обменивались "торжественными речами", и я не заснул лишь благодаря Камилле, больно ущипнувшей меня в бок. Все же речи слушать очень скучно, в особенности, если заранее знаешь о чем будут говорить…

Встрепенувшись, я еще обратил внимание, что речь не слушаю не я один: Виктор вместо того, чтобы вникать в речь своего президента, что-то бурно выяснял у Родригеса. А после этого стал через толпу пробираться ко мне:

— Алехандро, у нас возможна небольшая проблема. Вчера поменяли пусковое реле на затворе пятой турбины, а проверить работу не успели. Так что есть шанс, что затвор открывать придется с верхнего аварийного пульта, и я попрошу после того, как ты кнопку нажмешь, произнести какую-нибудь речь — если вода сразу не пойдет. Сверху-то зала не видно, а телефона там нет, так что оператору придется по лестнице пробежаться. Но ты умеешь зубы заговаривать, я знаю…

— Это нормально — поспешил успокоить я Виктора. — Вот если бы все прошло без проблем, то я бы насторожился… Так, дон Иполито закончил, пора двигаться к машинам.

Виктор все же пижон: машинный зал до того, как президент Батлье нажал на кнопку пуска, был освещен более чем скромно — а с раскруткой турбины и иллюминация становилась все ярче. Мне со своего места у последней турбины было видно, как несколько рабочих длинными палками двигали ползуны на раскалившихся до красна мощных реостатах. Трюк, с моей точки зрения, довольно опасный — на реостатах киловатт пять мощности гасилось, но смотрелось все здорово.

А через минуту динамики донесли "восторженный гул толпы" из Монтевидео: там, конечно, не зря радиостанцию поставили, но с "криками восторга" постановщики мероприятия по-моему слегка переборщили. А может быть и нет: после пуска второго агрегата из Буэнос-Айреса радостных воплей послышалось гораздо больше.

Следующие две машины запускались практически вхолостую: потребители пока были не готовы. Но это пока, сейчас в Аргентину только я успел продать больше тысячи разных электрических станков, а по планам сто мегаватт соседняя страна должна была забирать уже в августе. А вот пятый, "мой" агрегат должен был зажечь "лампочку Ильича" — которая в Восточной республике именовалась не иначе как "lámpara de María" (а как иначе именовать творение моей славной дочери?) в половине городов страны. Когда есть много цемента, стали и времени, то почему бы и не построить пару тысяч километров линий электропередач? Все равно большую часть алюминия из Комсомольска девать было некуда. Зато теперь Восточная Республика, почетными гражданами которой сегодня стала вся моя семья, семимильными шагами пойдет в светлое будущее…

Камилла не стала меня снова больно щипать, чтобы отвлечь от сладких мечт — локоть в бок тоже действует неплохо. Ладно, я ей это чуть попозже припомню, когда вокруг народу будет поменьше. Причем желательно вообще никого. Опять мечты… но вполне земные. Я поднялся на площадку рядом с генератором и ткнул в кнопку пускача, приготовившись в случае необходимости "толкнуть речь".

Однако, судя по звуку воды, доносящемуся откуда-то из-под пола машинного зала, все прошло нормально. Генератор раскрутился меньше чем за минуту, и у меня осталось несколько секунд чтобы торжественно объявить о полном пуске станции. Затем — традиционный банкет, и снова за работу — почему-то чем больше дел остается за плечами, тем больше появляется впереди. Но это, наверное, все же хорошо: так жить интереснее. А всякие трудности мы, как и всегда, преодолеем…

Ругался я недолго. Что толку ругаться на идиотов, которые уже успели уехать?

При спуске с импровизированной трибуны мне пришлось испытать очень чувствительный удар: в проводе, валяющемся рядом с мощным генератором, возбудился ток. Несильный — но все же тряхнуло меня заметно. Настолько заметно, что жена снова порадовалась:

— Саш, вот теперь я могу с полной ответственностью сказать, что такого мужа ни у кого в России нет и не будет.

— А раньше ты этого не замечала?

— Раньше я не была уверена, а теперь точно знаю, что даже если моего любимого супруга ударит током, то женщинам и детям рядом с ним находиться будет все равно не страшно. Самое жуткое, на что способен ты, это "собака страшная"…

Глава 51

Захария Вайнрайт сидел в кресле-качалке на широкой веранде своего нового дома, неторопливо покуривая сигару и — время от времени — прихлебывая что-то явно не молочное из тяжелого стакана. Состояние его можно было охарактеризовать как "глубокое обалдение", но даже такая характеристика была бы не совсем полной. Вообще-то Зак давно дал себе зарок не удивляться поступкам некоторых соплеменников супруги, но человек слаб, а обстоятельства иногда бывают сильнее всяких зароков.

Полтора месяца назад на пороге его дома снова появился джентльмен из Филадельфии. Не тот, что почти двадцать лет назад, но визитная карточка была точно такой же. И точно так же предложенное джентльменом поразило бедного (к счастью, уже когда-то давно бедного) фермера до глубины души. Поразило, но Зак отказываться от очередной порции счастья не стал — он уже прекрасно знал, как работают русские. Тем более прекрасно, что все его дети давно уже обосновались в далекой России и письма их лишь самую малость отличались от описания жизни в раю. Просто из рая вряд ли кто будет присылать отцу ежемесячно по сотне долларов…

Если предчувствия и обманули Зака, то лишь в мелочах. Он и подумать не мог, что снести старый дом вместе со всеми постройками фермы и поставить новый, уже практически дворец, можно за месяц. И даже во сне не мог он себе представить, что газон на всей ферме можно постелить подобно ковру в комнате — а ковры (причем, похоже, очень не дешевые) тоже были постелены.

Не стал для Зака неожиданностью и приезд прежней парочки. Правда они… нет, не постарели, повзрослели, но все же изменились не очень сильно. Высокая красивая дама все так же пила галлонами молоко (за которым теперь приходилось посылать к соседям) и готова была часами трепаться с Анной, а ее муж, который, похоже, и был главным в этой филадельфийской компании, вместе с Заком объехал несколько окрестных ферм и все питейные заведения Вустера. Все приличные заведения. И это было нормально: нормальные люди, хоть и довольно богатые, приехали в гости к нормальным людям, ставшим теперь тоже далеко не бедными.

Ну а то, что с этой парочкой приехало и с дюжину слуг — тоже нормально… хотя Заку показалось, что любой из этих крепких молодых людей в одиночку набьет морды все посетителям даже в "Шляпе ковбоя". Но с другой-то стороны, не самому же джентльмену бить морды работягам.

Однако утром восьмого марта Зак понял, что в жизни удивительного гораздо больше, чем можно было предполагать. К русскому джентльмену приехали гости. Тоже джентльмены, причем все американские — вот только некоторых из них Зак знал. Не лично, но пару раз видел фотографии этих господ в газетах — и Заку стало очень страшно. Конечно, новый дом, выстроенный из каких-то очень дорогих, как сказал подрядчик, деревьев из Южной Америки и пятьдесят тысяч долларов — это гарантия счастливой жизни навсегда, но вдруг Анна проговорится? А Захария очень хорошо помнил как бы мельком произнесенное еще тем, первым джентльменом, условие: "Вы никого из гостей не знаете и ничего никому сообщить не можете".

Хотя… Анна-то газет не читает и вообще снова сидит в дальней беседке с высокой леди. А он — он тоже ничего не знает. И даже не видел, потому что очень некстати перебрал за завтраком.

И вот теперь он сидел в кресле-качалке на веранде, курил сигару и потихоньку вливал в себя второй стакан виски. А хорошие у этого джентльмена слуги: один уже поставил ведерко с водой для пепла и, усевшись рядом на скамеечку, по первому же взгляду пополнял содержимое стакана. А виски хороший, и откуда эти ребята приволокли два ящика? Надо будет у них спросить…

Да уж, ругаюсь я страшно… Привычка — вторая натура. Это у меня еще с "прошлого раза" осталось: заметил, что крестьяне русские народные выражения вполне понимают, но явно не одобряют. И, наверное, тогда же эта "привычка" дополнительно сработала в пользу "общественного мнения" по поводу моей персоны… Сейчас, кстати, тоже работала, но уже на мой карман: рабочий, заранее знающий, что его матом не покроют, больше вслушивается и вдумывается в задание — а в результате работа выполняется и быстрее, и лучше. Что обеспечивала мне большую прибыль.

А прибыли куда тратить — было. Правда, меня все больше удивляли некоторые "перекосы" бизнеса: даже совсем уже "внутрироссийские" производства все больше продукции отправляли за границу. Даже не так: продукция, которая продавалась исключительно вроде бы в России, все чаще за границей появлялась.

На этот странный феномен внимание обратила Камилла когда весной восемнадцатого года съездила в Германию, заказывая оборудование для новенького завода по производству хлоруксусной кислоты. Вернувшись, она неожиданно поинтересовалась:

— Саша, ты ведь этот трактор маленький вроде за границу не поставляешь?

— Нет, а что?

— А то, что после пересечения границы с Германией я твои трактора эти видела на каждом втором поле. А в России — не видела, хотя, честно говоря, в окно не очень-то внимательно глядела…

Хороший вышел у меня трактор, и недорогой. Рабочие моих заводов могли его (в комплекте с навесным оборудованием) купить всего за девятьсот пятьдесят рублей — за "расчетные копейки". И, как выяснилось, именно они почти весь выпуск и покупали. Я-то думал, что для родни из деревни, а оказалось, что для совершенно иных целей…

Хороший рабочий на моих заводах получал от пятидесяти до семидесяти рублей в месяц, и если в семье работали два-три человека, то накопить на трактор они могли меньше чем за год. Могли и не копить, так как "расчетные копейки" и без того практически свободно менялись на "государевы" на двадцать процентов выше номинала — но копили. Потому что на рынке в Калише, рядом с германской границей, трактор стоил минимум четыре тысячи марок. Поэтому рабочий трактор тут же продавал через своеобразный "кооператив" — за полторы тысячи рублей, и принимался копить деньги на следующий…

Я-то радовался, что "поддержу отечественного производителя", а ему — производителю этому — даже такой недорогой агрегат был не по карману. Не уверен, что он был по карману крестьянину германскому — но импортный мог довольно легко получить кредит в банке, а вот наш… Понятно, что большинство крестьян просто на эту тему и не задумывались, но ведь были среди них и люди соображающие. Однако "соображающим" тоже ничего не светило: банки кредиты на технику не выдавали совсем. Что меня удивляло: те же самые банки, но не прикрывающиеся "русским названием", в той же Британии такие кредиты выдавали легко и под очень необременительный процент. Но то — в Британии.

Впрочем, трактора были лишь наиболее заметным примером, Россия не успевала покупать и гораздо более дешевые "товары массового спроса". Товары — были, а вот спрос как-то не появлялся. Уж на что недорогими были мои часы-ходики — и те, всего-то три рубля стоящие, большей частью отправлялись за рубеж. Завод в Тотьме выпускал их триста тысяч в год, а продавать их в России больше ста двадцати тысяч как-то не получалось. Пока дома успешно продавались лишь наручные часы завода "Рубин" — но и их, по семнадцать рублей, приобретали в основном лишь мои же рабочие.

Что-то я стал плохо понимать происходящее в отечественной экономике… однако было у кого попросить происходящее объяснить, и перед Рождеством я с вопросом обратился к Станиславу Петрашкевичу.

— Но и что вам непонятно, Александр Владимирович? — Станислав Густавович поморщился, выслушав мой вопрос. — Или вы решили проверить мои знания?

— С чего вы взяли?

— Вы уж извините, но я не могу поверить, что владелец самых прибыльных предприятий не понимает, как они работают…

— Я понимаю, как работают предприятия. И понимаю, что международная конъюнктура позволяет мне продавать значительную часть товаров с прибылями выше ста процентов. Я не понимаю, почему почти весь товар приходится отправлять за границу? Ведь сейчас Россия по богатству значительно обгоняет ту же Австро-Венгрию — а австрийцы покупают больше русских!

— А, вот вы о чем. Ну что же, попробую объяснить… Видите ли, сейчас, как вы вероятно знаете, промышленной продукции выпускается — даже если наши заводы не брать в расчет — раза в два больше, чем в этой Австро-Венгрии. Вот только там почти все заводы принадлежать местным промышленникам, а у нас нашим же купцам принадлежит хорошо если четверть. Причем у наших промышленников это текстильные фабрики, лесные заводы, а из металлических, кроме ваших, России принадлежат разве что казенные заводы.

— Ну и что? Мне вон в Америке принадлежит две трети автомобильных заводов, но рабочие-то в Америке что мои, что чужие товары вполне покупают.

— В России наши рабочие тоже вполне себе покупают товары. Вот только даже при формально равных выплатах наш рабочий что-то купить вполне может, а не наш — нет.

— И почему?

Петрашкевич чуть заметно поморщился:

— Александр Владимирович, я знаю. Давайте перейдем к тому, что мне предстоит делать, и если я чего-то не пойму, я безусловно обращусь к вам…

— Станислав Густавович, я серьезно спрашиваю…

— Ну хорошо. Мы, своим социальным пакетом, обеспечили занятость всей семье рабочего, в то время как на насущные нужды семье вполне достает заработка одного человека. Вдобавок этот ваш социальный пакет дает рабочему лучшее образование, в разы повышающее производительность труда, и ваши прибыли достигаются не за счет роста эксплуатации каждого рабочего, а за счет улучшения его работы. То же мы видим и в Австро-Венгрии — но там это происходит у всех промышленников, поскольку образование предоставляется уже государством. А там, где государство вкладывает в образование денег больше — например в Германии или Америке — и результаты ещё более высокие.

— Но и в России затраты на министерство просвещения…

— Затраты возможны из доходов государства, а с принадлежащих иностранцам предприятий доходы именно государства минимальны. В Германии немец пускает свою прибыль в немецкую же экономику, а у нас тот же немец пускает прибыль в экономику отнюдь не русскую. Поэтому-то мы и видим, что рост экономики Германии, Америки, Британии, Австро-Венгрии той же идет гораздо быстрее нашего роста.

— Ладно… но ведь я-то в нашу экономику вкладываю больше миллиарда в год, а результат в масштабах страны что-то получается куда как менее заметен, чем от вложения тех же денег в Германии, например…

Петрашкевич широко улыбнулся:

— Ну наконец-то я понял, что вас так смутило. Нет, дорогой мой Александр Владимирович, вы все же большую часть средств вкладываете хоть и в России, но вкладываете их в экономику той же Америки, Германии, Британии.

— Не понял…

— Сейчас поймете. Даже не считая тех средств, что компания вкладывает непосредственно в заводы и рудники, большая часть ваших вложений в русские производства делается в расчете на поставки продукции в зарубежные страны. Что понятно: отечественный рынок не в состоянии это продукцию употребить за нехваткой денег. Посему получается, что тот же, скажем, Ярославский моторный является частью ваших же американских автомобильных заводов, а России из его доходов достается лишь заработок рабочих этого завода. Причем не весь заработок, а лишь та небольшая часть, что рабочие тратят на покупки товаров не в магазинах компании. В год это выходит примерно в три миллиона рублей, даже меньше. Но все же некоторая часть нашей продукции находит покупателей и в России, причем часть изрядная, миллионов на полтораста — а вот эти доходы вами опять перенаправляются в развитие рынков уже внешних…

Да уж, стараешься-стараешься, пыхтишь тут на благо Родины — и, оказывается, всеми силами крепишь экономику совершенно чужую. Потому что, видите ли, чтобы крепить свою, эта своя экономика должна все же существовать, а ее практически и нет! То есть все же существует она, эта экономика: та же текстильная промышленность в России почти вся именно "своя". Даже хлопок, наконец, и тот большей частью уже свой… хотя станки пока все же иностранные.

Впрочем, не зря я все же трудился, оборонная промышленность вон как поднялась! И пушек в стране больше всех, и вон автоматы. А уж по всяким танкам с бронетранспортерами с Россией долго ещё никто сравниться не сможет! Ну, по крайней мере, еще некоторое время не сможет… правда, толку-то с этого снова немного.

Германия, получив Французский Индокитай, к добыче оттуда полезных ништяков приступила более чем плотно. Все же у немцев прагматизм находится на очень высоком месте в списке национальных приоритетов, и они никогда "чужим опытом" не пренебрегали. Не пренебрегли и моим: менее чем за год там было выстроено несколько довольно немаленьких заводов. В Туране, например, поднялся завод судостроительный, спускавший на воду по тридцатипятиметровому траулеру каждые два дня, почти такой же — делающий рыболовецкие суда поменьше, метров по двадцать, но по штуке в день — появился в Сайгоне, а рядом с Сайгоном вырос и довольно большой металлургический завод. Причем руду туда они возили из Австралии.

Забота о пропитании туземцев объяснялась просто: высвобождались значительные площади под плантации кофе и гевеи. Впрочем, и самой рыбой немцы отнюдь не пренебрегали.

Когда же выяснились реальные запасы бокситов, германские промышленники сразу сообразили, что множество вьетнамских гор, по которым бесплатно текут вьетнамские реки, могут легко решить проблемы выделения из бокситов алюминия — и каскады электростанций, возводимых в далеких горах, загрузили заводы Сименса на годы вперед.

Ну а появившиеся в результате роста промышленности в метрополии деньги немцы направили в том числе и в перспективные проекты по "завоеванию мирового господства". Кроме тяжелых (до двадцати пяти тысяч тонн) сухогрузов на верфях Германии стали массово строиться и сугубо военные суда — например, подводные лодки. А на заводах машиностроительных — собираться уже техника сухопутная. Я-то знал, каким должен быть, например, "танк победы", но и у "вероятного противника" головы были набиты отнюдь не соломой. А если к умным головам добавить еще и мощную промышленность…

ДнепроГЭС изымал из моих карманов чуть более ста миллионов в год. В конце мая девятнадцатого года был запущен первый генератор, а к осени их работало уже три. Вот только изобилие электричества привело к тому, что цена на него довольно сильно упала, до семи копеек за киловатт-час, и доход со станции оказался заметно меньше ожидаемого, в районе трехсот тысяч рублей в сутки. Тоже неплохо — но и тут Станислав Густавович оказался прав. Большую часть электричества потребляли три английских завода: сталелитейный завод в Кривом Роге, завод ферросплавов в Никополе и новенький азотный завод в Александровске. А вся продукция этих заводов целиком отправлялась в Англию…

Но самым обидным (для меня, по крайней мере) было то, что и разделанная под орех Франция весьма активно наживалась на России! Французы выкупили пару десятков шахт, а затем у деревни Михайловка под Курском построили огромный рудник и обогатительный завод. Юрьевский завод вырос втрое, вдвое увеличился Царицынский завод, а на окраине Белгорода (посередине между рудником и шахтами) поднялся еще один французский металлургический комбинат. Все вместе они выпускали почти миллион тонн стали — и сталь эта, как и в случае британских заводов, уплывала из России бесследно.

Не совсем бесследно: теперь Харьковский паровозный завод паровозы строил как раз из белгородской стали, ею же "питался" и завод "Наваль". Я, откровенно говоря, все еще надеялся, что французское судостроение в России обанкротится, но оказалось, что надежды мои были напрасны: Военмор упорно заказывал военные корабли именно французам. О причинах этого упорства мне поведал Феликс Феликсович, с которым я довольно неожиданно встретился в Арзамасе, куда заехал с очередным проектом нового грузовика. А князь Юсупов туда прибыл с заказом на партию новых моторов: петербургские автолюбители усиленно готовились к ралли и в попытках форсировать моторы гробили их десятками. Я как-то сдуру намекнул Феликсу что-то насчет ралли "Париж-Дакар", и в январе планировалась первая гонка из столицы Сенегала.

Феликс попался мне на глаза как раз в цехе "модельного производства"… точнее это я ему попался, и где-то с полчаса мы беседовали о перспективах на победу русской команды. Не знаю, насколько ему по душе пришлось предложение не заниматься глупостями, а просто использовать стандартные моторы и чаще менять фильтры, но в любом случае сами двигатели взамен "убитых" он заказал. Ну а чуть позже мы и пообедали вместе, причем совсем не молча:

— Александр Владимирович, — поинтересовался молодой князь, — а почему вот уже лет десять никто не улучшает автомобили? Я не про финтифлюшки всякие спрашиваю. А вот первые ваши авто могли до полусотни верст в час разгоняться, через пару лет уже и сто верст преодолели. Ещё до японской войны сто миль стало доступно — а затем всё. Да и не в скорости дело… За последние десять лет из нового в авто разве что радио появилось, да и то вы это заранее знали, место для него оставив. Почему развитие автомобилей встало?

— Ну вы и вопросы задаете! На самом деле ответ, наверное, простым получится: никому более развитые автомобили просто не нужны. Взять, к примеру, новый "Фантом": он на хорошей дороге и до двухсот верст разогнаться может. Но выделывается их всего-то пара сотен в год, а в основном людей вполне удовлетворяют все те же "Пассаты", которые уже лет пятнадцать почти без изменений выпускаются.

— Но ведь если сделать что-то новое…

— Феликс, Феликс… "Фантом" — это новое, но никому не нужное. Да что "Фантом" — вон у меня сухогрузы типа "Гек Финн" пятнадцать лет почти строятся, а купцы покупать предпочитают старьё. Новое, но старьё — потому как мои турбоходы им обслуживать труднее. Крейсера да линкоры — и те заказываются по старым французским проектам, мне генерал Крылов жаловался, что за взятки Военмор старье только заказывает…

— Начет крейсеров вы не правы — усмехнулся Феликс, — я наверное знаю. Просто Франция тихонечко шепнула правительству нашему: если корабли будут не у них заказываться, то придется все кредиты срочно вернуть. А денег-то в казне нету!

— Так ведь чтобы заказывать, тоже деньги нужны…

— А деньги на сие французы же и дают. Только уже не в долг, а покупая земли наши, заводы да копи. И суля доходы с них немерянные…

— А вам-то какая с этого печаль? — не удержался я.

Оказалось, что печаль проистекает из того, что "подлые французишки" выкупили, среди всего прочего, и Сумский сахарный завод, на котором перерабатывалась и сахарная свекла, выращиваемая в поместье Юсуповых "Ракитное". И хотя Юсуповы были акционерами завода, их голосов не хватило для противодействия снижению закупочных цен на сырье…

— Не примите это за обиду, но вы, Феликс, просто классический представитель нашего русского дворянства. Французы вас обидели… так надобно в ответ французов вдвойне обидеть. Денег вам не занимать — так взяли бы да свой завод поставили.

— Маловато поместье для завода…

Мои колхозы давали почти все нужные народу продукты, но вот сахаром — из-за его доступности — я еще не занимался. Может, попробовать?

— Давайте так сделаем… Делами в семье, насколько я помню, Зинаида Николаевна заправляет. Так что я вас попрошу передать матери мое предложение на совместное учреждение сахарного завода в Белгороде. Поставим нормальные цены на свеклу — французы разорятся, за год разорить их постараемся. Ну а затем без них уже разбираться будем…

Отжать у французов сахарный заводик — дело, конечно, благородное. Но отжимать все заводики у всех иностранцев… Рассказы о "невидимой руке рынка" вызывали у меня лишь нервную усмешку, которой я скрывал острое желание дать рассказчику в морду. Насчет "невидимой" у меня возражений не было, а все прочее вызывало определенное сомнение. Очень определенное. Вот взять, к примеру, локомотивы.

Завод в Липецке выпускал их штук по двадцать в год — дизельных, я имею в виду. Для России двадцать, все же гонять в Австралии эшелоны с рудой дизелями оказалось много выгоднее, нежели паровозами. А в России полсотни моих локомотивов обеспечивали перевозки от Таганрога до Москвы, чуть больше — от Москвы до Ташкента. Еще дюжина обеспечивала движение по Закаспийской дороге. Завод мог бы и две сотни локомотивов делать, но их никто не заказывал. Ведь паровоз-то дешевле! К тому же больше половины паровозов выпускали иностранцы, а им в заказах отказывать было "не принято". Путиловский, Харьковский и Луганский заводы принадлежали французам — с ними ясно. Сормовский и Коломенский — немцам, а с Германией ссориться тоже не очень хотелось. И в этих условиях то, что дизельный локомотив был чуть ли не втрое дешевле в эксплуатации, никого не интересовал.

Да, сделать процветающей Россию пока не получалось, уж больно она велика. А маленький Уругвай процвёл очень даже неплохо: в последний год своего многолетнего правления Хосе Пабло Торквато Батлье-и-Ордоньес при моем активном участии окончательно выпер из страны англичан. Простым и незатейливым образом: под предлогом "роста промышленных перевозок" была проложена параллельная принадлежащей англичанам железная дорога от столицы до плотины Ринкон-дель-Бонете. Временная дорога, "рабочая" — но перевозки по "постоянной" сократились до нуля и британцам пришлось ее просто бросить, так как по договору они в любом случае должны были платить в казну довольно приличные налоги. Выкупать дорогу Восточная Республика не сочла необходимым, а англичане быстренько подсчитали, что даже снять и вывезти рельсы будет занятием убыточным…

Мне же "временная дорога" оказалась совсем не в убыток: рельсы уругвайцам я продавал за очень неплохие деньги, с ее помощью была доставлена не только большая часть стройматериалов на вторую электростанцию в Байгоррии, но и почти все нужное для постройки третьей, самой большой ГЭС в Коронел Лоренцо Латторе. И — самой для меня странной. Станция проектировалась под три девяностомегаваттных генератора — при том, что воды в реке хватало лишь полтора, но это было нормально: электричество промышленность требуется лишь днем, а населению на освещение его нужно гораздо меньше и опять же даже не на всю ночь. Но эту станцию Судриерс строил без контррегулятора, и ниже по теченью реки на ночь вода практически выключалась… Впрочем, это было уже точно не моей проблемой, тем более что правительство Восточной Республики и электростанцию строило само, за свой счет и полностью оплачивали мне и стройматериалы, и машины. А цена на электричество от верхних станций всяко определялись контрактом, действующим еще почти пятнадцать лет, так что и убытка лично мне новая станция не принесет. Серьезные же прибыли пойдут совсем от другого бизнеса…

А прибыли — ой как нужны!

После разговора с Петрашкевичем об экономике я попросил его отвлечься от забот по планированию расхода будущих моих доходов и прикинуть пути хоть сколь-нибудь заметного роста уровня жизни в стране. В нашей стране, рост этого уровня за рубежом я и так наблюдал. Станислав Густавович — человек обстоятельный, и на составление очередных грандиозных планов он потратил год. Много — но теперь я ожидал от него четкого указания на то, ем должна заниматься моя компания. И — дождался…

— Итак, Александр Владимирович, я готов представить вам некие предварительные наброски. Хотя должен предупредить, что исходил я из умеренно-оптимального состояния дел в мире — начал он. — Но мы все же должны иметь в виду и то, что Германия сейчас явно готовится к новым войнам, и полной уверенности в том, что все задуманное можно воплотить в жизнь, быть не может…

— Полной уверенности ни в чем быть не может, так что давайте перейдем к сути.

— А суть у нас проста. Вы ведь, насколько я понимаю, за "уровень благополучия" принимаете положение в наших рабочих городках?

— В общем, да… Крыша над головой, люди одеты-обуты, дети учатся в школах…

— Хорошо. Тогда в качестве начальной точки примем текущую ситуацию, когда в компании этот уровень имеют три миллиона человек — это работники с семьями. Приведенный доход работника составляет шестьсот семьдесят рублей в год — и его мы можем принять за минимально необходимый для благополучия. За пределами компании — если исключить тех, кто деньги лишь накапливает в иностранных банках, приведенный доход в благополучный год составляет сто пятьдесят рублей, в неблагополучный — около ста двадцати. Но, исходя из статистики, года через два нас ожидает очередная засуха, поэтому базовым уровнем правильнее принять сто тридцать пять — сто сорок рублей.

— Да какая разница?

— Да в общем-то никакой — на ближайшие лет десять, но далее скажется… Ладно, теперь другие факторы. Мы сейчас наблюдаем довольно быстрый рост экономики в России даже и без вашего участия, тем более что ваше на самой России пока сказывается очень незначительно. В год мы с окончания войны имеем средний прирост около четырех процентов при обороте в одиннадцать миллиардов рублей. Но это — при общем росте доходов работающих на полтора процента в год.

— Ну, хоть что-то…

— К сожалению, вы ошибаетесь, Александр Владимирович. Одновременно мы имеем рост населения около двух процентов в год с тенденцией увеличения того роста за счет улучшения медицины, и реальные доходы на душу населения падают — при общем росте капитала. Просто одно рабочее место становится все более дорогим…

— То есть все будет только хуже и решения задачи нет?

— Вы упустили один момент. Рост экономики в четыре процента при росте доходов на полтора. Это означает, что капитализация России возрастает на четверть миллиарда в год. Если же — уже с вашей помощью — довести этот рост хотя бы до полумиллиарда, то доходы населения будут расти уже быстрее роста численности этого населения. И вот тут базовый уровень дохода уже существенен, ведь переход от ста сорока до полутораста рублей при таких гипотетических темпах роста сам по себе потребует четырнадцати лет. А еще через двадцать пять лет средний доход достигнет ста семидесяти рублей — то есть уровня "жизнь без голода".

— Как-то все это очень… печально.

— Да. Но если увеличить скорость капитализации еще на двести миллионов, то "Жизнь без голода" станет достижимой уже через двадцать два года, считая с нынешнего уровня.

— Это уже интереснее… а если сразу вкладывать миллиард?

— Шесть лет. Через шесть лет в стране народ перестанет умирать с голоду. А еще лет через тридцать пять-сорок в России почти все будут жить не хуже, чем в наших городках и колхозах. Но это, конечно, при условии, что не случится никаких катаклизмов…

— Сорок лет… Ну что же, меня такой срок устраивает. По крайней мере есть существенные шансы увидеть это собственными глазами, а миллиард в год я найду.

— Вы, Александр Владимирович, не совсем поняли. Не на миллиард увеличивать капитализацию, а в четыре раза против текущего роста. Через шесть лет это будет миллиард с третью, через пятнадцать — больше двух. Вам, чтобы обеспечить такие вложения, нужно будет тем же темпом увеличивать зарубежные прибыли, а это, по минимуму считая, две трети от текущих доходов. То есть для вложения миллиарда в капитал России вам придется два вкладывать вовне — просто потому, что с российских рынков миллиард получить невозможно. Я вам подготовил все расчеты — вы посмотрите, и если что потребует пояснений, вы мне скажите. А пока, с вашего позволения, я вернусь к работе.

Расчеты у Струмилло-Петрашкевича были идеальными. Не подкопаешься… и по ним выходило, что своими силами "подтягивать" до уровня моих рабочих получится хорошо если полмиллиона человек в год. Много — но держава-то прирастает в тот же год более чем тремя миллионами людей, которые тоже хотят жить по-человечески.

С другой стороны полмиллиона — это при нынешних доходах. Но у меня есть еще один козырь в рукаве…

Когда-то давно уже то ли Камилла, то ли ещё кто — не помню уже — поинтересовался невзначай датой моего рождения. Где-то после японской войны — когда пошла мода этот день праздновать наравне с именинами. Ну я, недолго думая, объявил датой рождения восьмое марта (по европейскому календарю) — то есть день моего появления в этом мире. А что — дата не хуже других. Но сейчас эта дата оказалась очень для меня полезной.

Восьмого марта тысяча девятьсот двадцатого года на небольшой ферме в шести милях от Вустера собралась скромная "группа товарищей" на празднование этой знаменательной даты. Гостей встречал вконец обалдевший Зак Вайнрайт — хотя, похоже, он просто набрался с утра. Или не с утра — но это даже к лучшему.

Погода в марте в Масачуссетсе не очень располагает к шашлыкам на природе, так что откушав чем бог послал, все собрались в большой красивой комнате с камином, изображавшей курительную. И, как и положено мужчинам, принялись чесать языками.

— Вы соображаете, что говорите? — поинтересовался один из гостей после того, как выслушал мое вступление.

— Не горячись, Билл, Алекс дело говорит. Не зря Роджерс ему так доверял.

— Но в полтора раза поднять цены? Нас же Конгресс сожрет с потрохами!

— И за что? За то, что какой-то иностранец поставил нас в невыносимые условия? Мы-то тут при чем? Наша работа — обеспечивать предложение на рынке, и если мы несем больше затраты, то и цены тоже растут.

— Ну а наши скважины? В них нефть тоже подорожала?

— Алекс, будь любезен, повтори еще раз для этого… джентльмена.

— С удовольствием. Если ваши скважины дадут меньше нефти — хотя бы потому, что слишком быстрая выкачка выводит их из строя — то вам придется больше нефти покупать на стороне. А эта сторона, пользуясь безвыходным вашим положением, цену на треть повышает. Вы, конечно, начинаете бороться с зависимостью от столь жадного поставщика, строите новые заводы, которые вырабатывают гораздо больше бензина и керосина из меньшего объема нефти — но это долго, да и дорого. Поэтому пока — временно, конечно — цена бензина вырастает наполовину.

— Все это замечательно, но эти идиоты в Конгрессе додумаются проверять скважины.

— Безусловно — и они сами увидят, что общая добыча сокращена. Сильно сокращена, на сотню миллионов баррелей в год.

— И чем мы будем тогда удовлетворять спрос? Ведь немедленно появится куча независимых компаний, которые захватят большую часть рынка!

— Вы будете удовлетворять спрос покупая больше нефти на стороне.

— На сто миллионов баррелей? А вы, вы где их возьмете?

— Еще раз: вы по три доллара за баррель сможете купить нефти столько, сколько захотите. Дорого — но через год-два вы "придумаете" способы вернуть собственную добычу до прежнего уровня и даже ее увеличить. И бензин с керосином — которых вы уже будете получать гораздо больше — в цене упадут. С двенадцати центов до десяти и девяти десятых. Вместо нынешних семи…

— И все же я не совсем понимаю — вмешался сидящий в кресле у камина старик, — вы предлагаете нам план по удвоению наших прибылей, модернизацию заводов без вложений собственных капиталов миллионов на двести, а сами… у меня выходит, что в лучшем случае вы получите лишних миллионов пятьдесят-шестьдесят в год. Вы же этим обезьянам платите процент? А если вы просто увеличите поставки по прежней цене на сто миллионов баррелей, то получите вдвое больше безо всех этих ухищрений. В чем подвох?

— Я получу сто и так, и так. Но в предлагаемом мною варианте спрос на автомобили сократится — как раз в течение года — полутора. А мне столько и надо для строительства новых заводов. Сокращение спроса на это время — гарантия непоявления новых конкурентов, так что мне нужно именно время низкого спроса на автомобили. И вы мне можете эти полтора-два года подарить — в качестве благодарности за удвоение прибыли. При этом вы как раз ничем не рискуете — открыть вентили вы сможете в любой момент.

— Логично. Но все это имеет смысл лишь тогда, когда мы увидим обещанную вами нефть в танкерах у причалов Порт-Артура. Верно?

— Думаю, что начать закручивать вентили вы можете уже через неделю. А к сентябрю двенадцать центов будет казаться уже не очень высокой ценой…

Козырной туз открылся двадцатого марта. Именно двадцатого утром а Филадельфию пришла телеграмма, сообщающая об "открытии" нефти у Кувейте. На самом деле первая из десяти скважин дала нефть ещё шестнадцатого, а двадцатого уже шесть из них давали по семь тысяч баррелей в сутки. И одна — десять тысяч.

Чтобы перевезти хотя бы эту нефть, требовалось ставить под погрузку новый танкер каждые двое суток. А путь через Суэцкий канал до Америки занимал месяц — но тридцать танкеров у меня уже были наготове. Но для перевозки ста миллионов баррелей нужно было в шесть раз больше. Насчет Кувейта планы у меня были давние, и еще шестьдесят танкеров "имитировали бурную деятельность" на линии из Нигерии. Кому какое дело, что танкер ожидает погрузки целый месяц?

А недостающие в Керчи выстроить недолго, если поднапрячься, то к сентябрю можно успеть. Только вот поднапрягаться нуждочки нет, так как для сверления еще сорока скважин потребуется минимум год. А пока можно и из Венесуэлы нефть подвозить: там пока ее немного добывается — миллионов сорок баррелей в год, но если заслонки открутить…

Англичане осознали, насколько ловко их кинули, лишь к концу лета. "Нефтяная компания Персидского залива", осознав, что "за океаном больше дают", перенаправила и без того не очень бурный поток нефти из Аравии в "правильном направлении", и цена в самой Британии подскочили уже вдвое. Не на саму нефть, а на бензин, керосин и прочий мазут. Просто потому, что свои заводы у англичан оказались без сырья, а ближайшим источником готовых продуктов был мой завод в Кале. Понятно, что цена товара теперь контролировалась из Царицына — и островитянам это очень не понравилось. Настолько не понравилось, что давнюю договоренность об "аренде" Кувейта они решили пересмотреть, но тут уже в Персидский залив двинулся американский флот: бизнес на миллиард с лишним долларов в год — это бизнес очень серьезных людей.

Янки не совсем верно оценили мои дополнительные прибыли — ведь с моих нефтезаводов кормилась и половина Европы, и Япония, и азиатские колонии Америки и Германии, так что реально для "повышения капитализации России" получилось открыть источник примерно на четверть миллиарда долларов в год. А копеечка там, копеечка сям — глядишь, и получится через… ну ладно, через пятьдесят лет подтянуть Россию по уровню жизни к Германии. Правда, к Германии нынешней — но все равно лучше, чем ничего.

А ведь грабить-то можно не только Нигерию с Кувейтом, есть еще где в Австралии развернуться, да и о Мадагаскаре забывать не стоит. И, конечно же, о Восточной Республике…

В Уругвай я на этот раз поехал один — Камилла срочно "изобретала" консервант для пальмового масла. Впереди — очередная засуха, а ее плантации в Нигерии давали сейчас этого масла почти пятьдесят тысяч тонн в год. Было решено его "сохранить на черный день", но пока получилось хранить его лишь в трехлитровых консервных банках, что неудобно. Я бы тоже занялся чем-то более полезным, но Виктор меня специально пригласил на пуск первого агрегата "самой большой станции в Южной Америке" — и отказывать было неудобно.

Станция — самая большая, а торжества оказались довольно скромными. Ни президентов, ни восторженной публики. Даже из дипкорпуса присутствовали лишь трое — посол Аргентины (которая опять закупала электричество), посол Бразилии — с которым мне уже предстояло подписать договор на новую ГЭС, и англичанин, причем не посол, а какой-то секретарь из посольства. Я бы его даже не заметил — Виктор не нашел нужным его даже представить, но уж больно он злобно на меня поглядывал… Так и подмывало показать ему язык — но протокол все же требуется соблюдать. Поэтому, после произнесения и выслушивания всех положенных речей, я поднялся на трибуну (похоже, просто перетащенную с первой станции), нажал на кнопку пуска — и с удовольствием услышал шум воды в новой турбине. Самой мощной за пределами России..

Глава 52

Оператор в диспетчерской повернул рубильник, переключающий генератор на силовой трансформатор станции — вот только ток пошел не по кабелям, а по не обозначенному в схемах ГЭС тонкому проводу, соединяющему выход генератора и трибуну — проводу, явно не рассчитанному на такой ток, а потому в мгновенье ока превратившегося в раскаленный до бела пар. И по получившемуся шнуру плазмы все девяносто мегаватт с самого мощного в Америке генератора полпыли на меня огромным оранжевым шаром.

Примечания

1

A goccia a goccia, si scava la roccia — "Капля за каплей пройдёт сквозь скалу" (итал.)

Content

Алиса Климова
Вотъ Вамъ молотъ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания