Unknown

_1917

Серхио Перейра

“Цюрих. Март 1917”

В Талмуде сказано, что самоё тёмное время суток, перед рассветом.

Владимир Ильич и Надежда Константиновна обедали. Владимир Ильич доел жидкий суп и принялся за оставшийся в тарелке кусок говядины.

— Наденька, сколько раз я просил тебя не класть мясо в суп, а подавать его отдельно? — макая мясо в горчицу и вгрызаясь зубами в жёсткую говядину, недовольно пробурчал Владимир Ильич, — вот ведь, какая чепуха! — размышлял Владимир Ильич, — в Европе бушует империалистическая война. Сотни тысяч человек голодают. Бульварные газетёнки пишут, что в Германии уже дети без кожи рождаются! — Владимир Ильич поёжился, а он, вчера, гуляя по тихой Шпигельгассе — небольшой, тихой и уютной улочке с кафе и миниатюрными площадями, крошечными сквериками, с симпатичными фонтанами и любопытными скульптурами, подслушал случайно разговор двух домохозяек, шедших с рынка. Одна из них возмущалась тем, что хоть килограмм мяса и подешевел на пять раппенов, но цены всё равно высокие. Другая делилась с товаркой рецептом приготовления сырного фондю. Его размышления прервал резкий продолжительный звонок в дверь. Владимир Ильич вздрогнул от неожиданности и подумал, что хозяйка квартиры, где они с Надеждой Константиновной снимали комнату, и в которой, помимо их с Наденькой и хозяев, проживали ещё какие-то австрийские актёришки, видимо бежавших от войны, в тихую Швейцарию, снова будет отчитывать его как гимназиста. Им с Наденькой не везло с квартирами. Их постоянно выселяли под разными предлогам из тех квартир, которые им удавалось снять.

— Кого это принесло, Наденька? Я никого не жду!

Надежда Константиновна, вытерев руки о края своего поношенного в клеточку платья, неохотно оторвалась от стола и открыла входную дверь неожиданному гостю.

В комнату вошёл Моисей Вронский и в своей обычной флегматично-меланхолической манере сказал безо всяких эмоций:

— А в России революция, Владимир Ильич. Пишут, что царя скинули.

— Кто пишет, Моисей, что за чушь?!

— Немцы пишут, Владимир Ильич.

— Ах, немцы! — Владимир Ильич коротко хохотнул, — Врут, как всегда, тевтоны. Выдают желаемое за действительное. Им наш царь, - Владимир Ильич поморщился: Какой он нам, революционерам, — “наш”?! Российский император, — поправил он сам себя, — ихнему Вильгельму, как кость поперёк горла. Садитесь с нами обедать, Вронский.

Моисей отказался и помчался дальше, видимо продолжать распространять эту нелепую чепуху про революцию в России. В революцию Владимир Ильич не верил. Тем более ни в какую “социалистическую революцию в России” он не верил. И уж далёк был от мысли, что он — Владимир Ленин, эту революцию возглавит.

Закончив обед и поблагодарив Надежду Константиновну, Владимир Ильич прилёг на застеленную кровать и задумался. Расхотелось идти в библиотеку.

Вчера, нежданно-негаданно заявился Парвус. Владимир Ильич, несмотря на то многое, что их с Парвусом связывало, Израиль Лазаревича недолюбливал. возможно за то, что сын одесского портового грузчика сумел стать доктором философии окончив Базельский университет, а он сын действительного статского советника, дворянина, хоть и в первом поколении, так и остался самоучкой. Владимир Ильич не любил вспоминать своё недолгое студенчество. “Дурак был” — лишь однажды он как-то проговорился Наденьке, когда, они усталые после супружеских ласк, лежали на громадной медвежьей шкуре. За окном мела метель, а в избе было тепло и уютно. Лучшие годы нашей жизни, — подумал Владимир Ильич, вспоминая ссылку в Шушенское. Возвращаясь мыслями к вчерашнему разговором с Парвусом, Владимир Ильич снова, как от зубной боли поморщился. Глядя на него Парвус рассказывал о том, что его люди взорвали на рейде Севастополя броненосец ” Императрица Мария”, а в Туле склад Патронного завода.

Владимир Ильич тогда резко прервал Парвуса:

— Товарищ Парвус, - сказал он, глядя прямо, в слегка выпученные глаза Израиль Лазаревича, — пусть наивные дурачки и господа социал-революционеры, что право, одно и то же самое, повторяют этот бред: “Россия — колосс на глиняных ногах. Пальцем ткни, и развалится” Мы-то с вами знаем, что не развалится, хоть вы и весь Черноморский флот пустите на дно, а не один броненосец. Мы с вами, батенька, ни до какой революции не доживём, и это вы прекрасно знаете! Российский мужик темный и дикий! Ещё недавно он пребывал в рабстве. Ему не революция нужна, а бунт, чтобы усадьбу барина разграбить, а после: будь, что будет! Пролетариат российский предпочитает надраться водки, да по желтобилетницам в дома терпимости. Как это доктор Фройд, австрийский психиатр, говорит: “Стресс снимать”! Слово-то какое, а? - “стресс”! А хотите, товарищ Парвус, я вам открою главный секрет любой революции, хоть буржуазной, хоть этой, — Владимир Ильич пожевал губами, словно повторяя про себя, — “социалистической”, — будто выплюнул, что-то навязшее на языке.

— Вы думаете, будто бы можно привезти революцию в саквояже из Цюриха или из Лондона? — помешивая ложечкой чай в стакане, спросил он Парвуса, — может быть вы думаете, что взорванный патронный завод, хоть на миг приблизит революцию? Нет, и ещё раз нет! Революция, это прежде всего тяжёлый, подчас, смертельно опасный труд по организации революционного подполья. Но и это не главное, а главное то, что революции свершаются не там, где народу живётся так плохо, что дальше вроде бы и жить невозможно, а там, где народ живёт, в общем-то неплохо, но ему начинает казаться, что он живёт хуже, чем мог бы жить! Вот, что мы должны, в первую очередь, посеять в мозгах русских пролетариев, чтобы они решились на революцию, Парвус, вы меня понимаете? А вы пребываете во власти иллюзий, Израиль Лазаревич, — первый раз за всё время разговора, Владимир Ильич назвал Парвуса по имени и отчеству.

— Никто не запрещает вам верить в Санта-Клауса, или в Ангелов Небесных, которые приносят послушным детям подарки, но если вы собираетесь строить свою жизнь, опираясь на эту веру — удачи вам большой!

Понимаете, жизнь такая, какой мы ее сделали. Монархия в России никуда не исчезнет, не разорится и не развалится (при нашей жизни, так уж точно!) и никуда не переедет, как бы истово мы не верили в это, не ставили свечки и не молились. Но я,товарищ Парвус, — атеист, и в поповские сказки, простите, не верю! Пусть у них не самая лучшая армия, но думаю, что пулемётов у кровавого Николашки хватит, чтобы разогнать “дружинников” с несколькими “наганами”. Мы в конфликте с огромным могучим государством, которое можем одолеть только терпением, хитростью и десятками лет труда. Десятками, батенька!

А прожекты ваши, товарищ Гельфанд, — Владимир Ильич, почему-то назвал Парвуса по его первой, “настоящей”, фамилии, — изложите товарищу Бронштейну-Троцкому, когда в очередной раз встретитесь с ним в казино испанского Сан-Себастьяна.

Парвус, обидевшись, ушёл, а Владимир Ильич, допив чай, раскрыл томик Клаузевица.

Владимир Ильич, как впрочем, и все самоучки, считал, что он, со своим упорством и талантом выхватывать из массы разрозненных фактов главное, с таким же успехом с каким он постиг аграрно-промышленный и профсоюзный вопрос в России, — постигнет и военный. Напишу, пожалуй, — решил Владимир Ильич, — статью по стратегии вооружённого восстания, авось и пригодится будущим поколениям революционеров? — Владимир Ильич вспомнил строки Некрасова: “Жаль только — жить в эту пору прекрасную уж не придется — ни мне, ни тебе”

— Жаль-жаль! Жалко у пчёлки, — пробормотал он про себя, — Наденька, где ты? Спать пора, завтра у меня сложный день!

Через полтора месяца Владимира Ленина, вождя пролетариата, торжественно встречали на Финляндском вокзале Петрограда. Он вернулся из эмиграции, чтобы возглавить социалистическую революцию в России, в неизбежность, которой верил всю свою жизнь.

Content

Unknown _1917