Гленнон Дойл Мелтон

Держись, воин! Как понять и принять свою ужасную, прекрасную жизнь

Отзывы на книгу «Держись, воин!»

«Мелтон, благослови ее Бог, хватило смелости, решимости и остроумия, чтобы предстать перед читателями без прикрас. Это не идет ни в какое сравнение с Instagram. Ее книга делает наш мир лучше и несет исцеление всем нам».

Chicago Tribune

«Вдохновляющая книга! Только постоянное пребывание в состоянии любовной уязвимости позволило Мелтон сделать то, к чему она так страстно стремилась: ей удалось тронуть сердца других и почувствовать их отклик. Нежная мудрость женщины, живущей в состоянии "безумной, неустанной надежды"».

Kirkus Reviews

«Свежая, честная и откровенная книга. Писательство, или «жизнь вслух», по меткому выражению Мелтон, стало для автора книги эффективным способом познания смирения, избавления от одиночества и страха на пути осознания далеко не лучших сторон собственной личности».

Publishers Weekly

«Эта книга – все равно что посиделки за чашкой кофе с близкой подругой, разговоры, смех и слезы, восклицания "я тоже!" и "думала, что такое происходит только со мной". Прочитав эту книгу, вы вздохнете с облегчением, почувствуете прилив сил и поймете, что не одиноки. Это не та книга, которую можно отложить и сказать: "Да, это было хорошо". Вы отложите эту книгу, а потом пойдете в магазин и купите еще три экземпляра, потому что ощутите потребность поделиться ею с теми, кому она нужна».

Examiner.com

«Это та самая книга, которая необходима всем родителям моего прихода. Мелтон – одаренная рассказчица, открытая в лучшем смысле этого слова. Ее откровенность уходит корнями в твердое нежелание поверить в то, что она не может получить прощение Господа и стать Его возлюбленным чадом».

Кэтртин Уиллис Перши, помощник пастора

Первой Конгрегационной церкви Вестерн-Спрингс, Иллинойс, журнал The Christian Century

Посвящение

Как-то вечером ко мне подошла моя мама, Тиша, и сказала, что ей нужно поговорить со мной. Она явно нервничала. Мы уединились в моей спальне и устроились рядышком на кровати. Неторопливо, с осторожностью мама завела разговор о моем писательстве. Она сказала, что ей очень нравится мое занятие, но читать написанное ей тяжело. Узнав о моей тайной жизни, она ощутила сильнейшую боль. Мама никак не могла понять причины случившегося – ведь в нашей семье всегда все любили друг друга. Мы говорили о том, как страшно делиться сокровенным с людьми, знакомыми и незнакомыми.

Мы и плакали, и смеялись. Но это был смех сквозь слезы.

Проговорили довольно долго, и вскоре разговор стал подходить к концу. Было грустно – хотелось остаться на кровати рядом с мамой навсегда. Замолчав, я задалась вопросом: интересно, о чем думает мама. Она вдруг посмотрела на меня, и губы ее дрогнули. Я чувствовала, что ей очень-очень страшно. И все же она сказала мне:

– Я так горжусь тобой. Ты потрясла меня тем, что сумела сделать – вместе с Богом. Тебе нужно рассказать свою историю всем. Это твое предназначение. Не останавливайся, дорогая!

Точно так же мама повела себя, когда я сообщила о своей беременности. Ей было тоже страшно, но она посмотрела мне в глаза и произнесла:

– Гленнон, ты не должна выходить за него, если не хочешь. Мы сможем воспитать ребенка сами. Мы справимся.

Такой же смелой мама была и в тот момент, когда моя младшая сестра Аманда объявила, что уезжает в Африку, чтобы спасать девочек от эпидемии насилия. Мама была сильно напугана. И все же она нашла в себе силы сказать:

– Это важно для тебя. Поезжай!

Мою маму часто называют ангелом, но я-то знаю: она – воин!

Хотелось бы, чтобы она поняла: эта книга и каждое написанное мной слово – для нее.

«Будь добр, потому что каждый, кого ты встречаешь на своем пути, ведет тяжелый бой».

Преподобный Джон Ватсон

«И ты сам тоже».

Гленнон

Действующие лица

Мою историю – как, впрочем, и вашу – трудно отнести к какой-то категории. Моя собственная жизнь – это трагедия, комедия, мелодрама, приключение и драма одновременно. Все зависит от десятилетия, времени суток и от того, сколько часов мне удалось поспать. Постоянными в этой истории – в той реке, что течет через нее, – остаются лишь действующие лица.

Мой муж, Крейг, приходит на помощь друзьям раньше, чем они успевают его попросить об этом. Он кружится на кухне, в ванной и супермаркете. Играет в прятки с нашим псом, Тео, когда детям надоедает возиться с собакой. Он всегда спокоен. Каждые два часа поднимается, чтобы проверить температуру у детей, когда они болеют. Умеет хранить молчание, когда это необходимо, и отлично управляется с плачущими младенцами моих подруг. Он – настоящее золото. И несчастный человек – такой же, как и я.

Все изменилось с появлением моего первенца, Чейза. Он сделал это самим фактом своего рождения.

Мои девочки, Тиш и Эмма, обычно меня пугают. Как я могу воспитывать маленьких девочек, если до сих пор не воспитала другую маленькую девочку – саму себя?

Моя сестра, Аманда, – зануда и мое левое легкое. До сих пор не пойму, как дышала без нее три первых года своей жизни. Муж сестры, Джон, – мой надежный сейф. Ему я доверяю хранить и защищать свое величайшее сокровище.

Мой отец, Бубба, как и я, облекает свою любовь и мудрость в слова. А моя мама, Тиша, переводит свою любовь и мудрость в поступки, как Крейг.

И еще я должна добавить в список действующих лиц Бога. Не могу объяснить Ему всего, потому что не понимаю Его промысла. Мне просто известно, что именно Он привел всех этих людей в мою историю. И я благодарна за это.

ДЕРЖИСЬ, ВОИН!

Построение жизни

Это началось несколько лет назад. В церкви со мной стали происходить странные вещи. Я могла непринужденно беседовать с только что встретившейся мне женщиной, и вдруг она произносила удивительные слова: мол, моя семья «идеальна», и это «совершенство» нашего семейства заставляет ее расстраиваться из-за собственной семьи. За две недели подобное случалось раза три-четыре. Однажды моя новая знакомая даже сказала:

– Вы так близки друг другу! И это вызывает во мне чувство неприкаянности.

В тот момент рядом со мной стоял мой муж, Крейг. Я смущенно посмотрела на него и встретила ответный, столь же смущенный взгляд. Мы часто обмениваемся понимающими взглядами. Я кое-как закончила этот разговор, а по пути домой мы с Крейгом обсудили его.

Мы были поражены. Я и Крейг обожаем друг друга, но ни он, ни я никогда не сказали бы, что мы так уж «близки». Точно так же эти женщины могли бы сказать мне: «Мы завидуем вашему росту и кулинарным талантам». Ростом меня явно обделили, а моих познаний в кулинарии хватает лишь на то, чтобы позвонить и заказать обед на дом. Рассуждая на эту тему, мы с Крейгом пришли к выводу: если ты не страдаешь полнотой и часто улыбаешься, люди начинают верить, что тебе известны вселенские секреты и над твоей головой всегда светит солнце. А если на тебе еще и модные джинсы, то их уверенность перерастает в абсолют.

Подобная теория ужасно меня расстраивала. Мне не нравится, что, глядя на меня, другие женщины начинают обесценивать себя. Мне тоже безумно хотелось соответствовать чему-нибудь, и внешне, и внутренне. Но я опасалась, что из-за этого придется быть похожей на Пиг-Пен или Кортни Лав. Понимаете, я – избавившаяся от зависимости алкоголичка. Мне удалось справиться с булимией. Я двадцать лет боролась с едой, спиртным, наркотиками и неудачной любовью. И страдала. А вместе со мной страдала и моя семья.

У меня было почти волшебное детство, что лишь усиливало мои боль и смятение, поскольку я испытывала страшное чувство вины. Гленнон, ну зачем ты все портишь без всякого повода? Думаю, я родилась не такой, как все, и всегда была слишком чувствительной. Взрослея, я начала чувствовать, что мне недостает внутренней защиты, столь необходимой при столкновении с жизненными испытаниями – дружбой, нежной любовью и отказами. Я чувствовала себя неуклюжей, уязвимой и не заслуживающей ничего хорошего. И мне не хотелось с таким осознанием выходить на поле битвы. Во мне не проявлялась способность быть победителем. И тогда я замкнулась в собственном мирке – мирке зависимости. А спрятавшись там, почувствовала себя в безопасности. Там меня никто не мог достать.

Но потом все изменилось. В 2002 году, в День матери, я узнала, что беременна. Я не была замужем и страдала от болезненной зависимости. Глядя то на полоску экспресс-теста в дрожащей руке, то на отражение своих налитых кровью глаз в зеркале, я пыталась хоть как-то соединить в своей голове эти истины: я пьяница, одинокая женщина и я беременна.

Не зная, что мне делать, стала молиться. Я молилась так, как умела: в слезах и стонах, с обвинениями, самооправданиями и безумными обещаниями. Наконец поднялась с холодного пола ванной и решила стать матерью. Я вышла из ванной и поклялась никогда больше не брать в рот спиртного, не прикасаться к сигаретам и наркотикам, не поддаваться пищевой зависимости и не вступать в нездоровые отношения. Сдержать это обещание было нелегко. Все пошло прахом – и вдруг я оказалась замужем за человеком, которого знала всего десять трезвых вечеров. Тем не менее брак с Крейгом стал лучшим решением моей жизни.

Именно в это время я познала свою силу. Это было первое мое истинное открытие. Мне довелось узнать и то, что быть женой, матерью и трезвенницей очень нелегко. Любопытно, а считают ли другие женщины эти обязанности такими же сложными?

А потом на игровой площадке я случайно познакомилась с прихожанкой нашей церкви, Тэсс. Мне показалось, у Тэсс есть какие-то семейные проблемы. Но мы не касались этой темы, поскольку обсуждали более важные вопросы – футбольные тренировки и утренники наших детей. Грустно, мы ведь так и не поговорили о том, что было для нас действительно важным. Просто не нашли в себе решимости заговорить об этом.

Расстроенная и подавленная, я задумалась о времени и усилиях, потраченных на возведение стены между моим разбитым сердцем и рухнувшим миром. И задумалась о причинах, отдаливших меня от других людей – тех, кто мог усугубить мои страдания. Узнав мое истинное «я», люди наверняка испытали бы отвращение, и мне стало бы еще хуже. Страх предстать перед миром без защитной оболочки заставлял меня десятилетиями прятаться в бункере болезненных зависимостей. А когда я наконец выбралась из своего убежища, то мои секреты и страхи послужили мне доспехами, а собственная неуязвимость стала моим оружием. Я всегда считала, что жизнь – это схватка, в которой нужно выстоять. Но на той игровой площадке мне стало ясно: просто выжить недостаточно. Находясь рядом с Тэсс, я осознала, что сижу вовсе не рядом с ней. Нас разделяет множество защитных барьеров – и моих, и ее. Мы не в состоянии прикоснуться друг к другу. Даже если бы захотели, то не смогли бы сблизиться, потому что обрушивали друг на друга истории о своей «идеальной» жизни.

Неожиданно все это показалось мне ужасным. Да, я стала вести трезвый образ жизни. Покинула свой бункер. Но, отрицая свое прошлое и прикрываясь щитом тайн и стыда, я сама себя изолировала от других людей. Мой удел – одиночество и скука. Жизнь без соприкосновения с другими людьми тосклива, как ад. Мне стало очевидно, что в жизненных баталиях лучше обходиться без доспехов и без оружия. И, возможно, тогда жизнь обретет реальность, станет хорошей и интересной – нужно лишь избавиться от стены, возведенной вокруг наших сердец, и выйти на поле битвы обнаженными. «А если я избавлюсь от своего оружия, поступит ли так же Тэсс?» – задумалась я. И решила рискнуть.

Я сложила оружие и выбросила белый флаг. Удивившись собственной смелости, я сказала Тэсс:

– Послушай, я хочу, чтобы ты знала: мне пришлось бороться с алкогольной, наркотической и пищевой зависимостью. Меня арестовывали за мои болезненные пристрастия. От Крейга я забеременела случайно. Мы поженились через год после нашего знакомства. Мы безумно любили друг друга, но в глубине души я постоянно боялась, что проблемы секса и гнева, в конце концов, выйдут наружу и все разрушат. Порой мне бывает грустно. Меня расстраивает, когда что-то хорошее происходит с другими людьми. Я ругаюсь с теми, кто меня обслуживает. И все время ссорюсь с детьми и мужем. В моей душе бушует ярость. А сейчас борюсь с послеродовой депрессией. Большую часть времени мне хочется, чтобы дети просто оставили меня в покое. Как-то утром Чейз принес мне записку: «Надеюсь, у мамочки сегодня все хорошо». Это грустно и страшно, потому что я непрестанно думаю, что произойдет, если эти чувства меня не покинут. Может быть, я просто не научилась быть матерью. Как бы то ни было, мне хочется, чтобы ты это знала.

Тэсс пристально смотрела на меня, мне показалось, что она хочет позвать нашего священника или позвонить в службу спасения. А потом по ее щекам потекли слезы. Мы сидели рядом, и она начала рассказывать мне о своей жизни. Ее отношения с мужем были ужасными. Просто кошмарными. Тэсс испытывала одиночество и страх. Но в тот день на игровой площадке она приняла важное решение. Она осознала, что нуждается в любви и помощи. И желание это было гораздо сильнее стремления выглядеть идеальной в моих глазах.

Мы почти не знали друг друга, но обе понимали, что это желание нас объединяет. В последующие несколько месяцев мы обе пережили тяжелые времена. Психотерапия, расставание, гнев, страх, слезы… Но маленькая армия любви сплотилась вокруг Тэсс и ее семьи и не позволила никому вторгнуться в нее или покинуть ее пределы. И со временем все наладилось. Тэсс, ее муж и их прекрасные дети остались вместе. Они преодолели свои проблемы и стали счастливы. И все это происходило на моих глазах. Я лично могла видеть, как истина освободила эту семью.

В тот период моей жизни я буквально умирала от желания быть полезной для других, но никто во мне не нуждался. Когда мы пытаемся созидать, нас отвергают вновь и вновь. Я попыталась стать волонтером в местном доме престарелых. Меня до поры встречали с распростертыми объятиями, а потом узнали о моем прошлом. Мне так и не перезвонили. Возможно, они сочли, что у меня есть скрытые мотивы для уничтожения пожилых людей? Они были готовы принять меня на работу, но на последнем собеседовании спросили: «И последняя формальность, мы должны знать: не подвергались ли вы аресту?» Мне было трудно объяснить, что арестовывали меня всего пять раз. Та женщина из службы персонала мне так и не перезвонила.

Я была подавлена.

А потом возникла ситуация с Тэсс. И я подумала: может, стоит заняться именно этим. Может быть, мое предназначение в том и состоит, чтобы рассказывать людям правду о себе. Неожиданно я поняла, что для этого «служения» мое криминальное прошлое – это плюс. Оно подтверждало мою честность и откровенность. Господь дал мне бесценный дар – дар рассказчика и полную откровенность, лишенную стыда. Мне порой даже становится совестно за то, что я почти не испытываю никакого стыда. Почти, но не совсем.

И поэтому я решила, что Бог ждет от меня именно этого. Он хочет, чтобы я несла людям правду – никаких масок, никаких барьеров, никакого притворства. В этом и заключается моя задача. Показать людям свое истинное лицо, и тогда они станут лучше относиться к самим себе. И быть самой собой. Но свои стильные джинсы я оставила себе. Думаю, они – часть моего истинного «я».

Я заявила Крейгу, что собираюсь стать «волонтером чистой и откровенной правды». Через несколько дней мне позвонил наш священник. Сначала я подумала, что Тэсс меня заложила. Но священник сказал:

– Я знаю, как вам трудно управляться со своими детьми. Возможно, сейчас не самый подходящий момент, но мне хотелось бы, чтобы вы рассказали свою историю нашим прихожанам. Всему приходу. Со сцены.

Крейг был в ужасе. Он мысленно представил себе, как его расстреляют за то, что он женился на бывшей заключенной. А я стала обдумывать костюм для выступления.

А потом начала записывать свою историю, ничего не пропуская и не приукрашивая. Я выступила перед нашим приходом, и все прошло очень хорошо. Люди были потрясены. Шокировать людей – это так забавно. Множество прихожан были готовы плакать вместе со мной. Всем захотелось поделиться своими историями. И тогда я подумала: «Ну хорошо! Бог с ним, с домом престарелых! Я больше не хочу раздавать ваш дурацкий лимонад. И не променяю овации и искренние слезы радости на идиотский лимонад! Ни за что!»

Я нашла свой путь – открытость. На собственном опыте я поняла, насколько приятнее говорить о том, что вселяет в других женщин веру в себя и в Бога, чем россказни или недомолвки, вызывавшие в других людях зависть. И это гораздо проще! Куда проще, чем следить за каждым своим словом.

Спустя несколько месяцев я начала писать, чтобы бесстрашно рассказать о себе окружающим. Прочитав несколько моих очерков, отец позвонил мне и сказал:

– Гленнон, тебе не кажется, что все это следовало унести с собой в могилу?

Я задумалась, а потом ответила:

– Нет, я так не думаю. Это кажется мне ужасным. Ничего не хочу уносить в могилу. Хочу умереть полностью опустошенной. И не хочу брать с собой ничего лишнего. Желаю отправиться в этот путь налегке.

Бросив пить, я словно очнулась и впервые вышла в реальную жизнь. Мне было двадцать шесть лет, я замкнулась в своем укрытии, когда мне было восемь, поэтому смотрела на мир глазами ребенка.

Я была поражена и напугана. Моему сердцу открылась красота и жестокость мира. Я пристально изучала человечество, все его страдания и слабости. И решила простить мир, а вместе с ним и саму себя. Несовершенство – неотъемлемая черта человека, а значит, единственный способ жить спокойно и счастливо – это постоянно прощать окружающих, включая и самого себя. Мне нечего стыдиться. Я сделала все, что было в моих силах, и теперь действую лучше. Как правило, лучше.

Новообретенное состояние прощения и надежды позволило мне всем сердцем довериться другому человеку, и я вышла замуж. До моего сознания дошло, что брак – это трудная, святая работа. Я узнала, что могу справляться со сложными вещами, достойна доверия другого человека и способна жить с ним постоянно. И эта уверенность помогла мне расширить свой круг. У меня появились Чейз, Тиш и Эмма. Я стала активной участницей жизни прихода. И смогла достучаться до Бога. Именно Бог свел всех нас в единый, высший круг. Я поняла: расширяющиеся круги – принятие самой себя, своего партнера, своих детей, своего прихода и своей веры – это единственно необходимая мне защита. Эти круги стали моей жизнью. Я оказалась в центре своего бытия: нагая, честная, трезвая, страдающая и совершенная в своем несовершенстве. Произведение искусства, непрерывное в своем развитии.

И чем больше я распахивала свое сердце людям, тем крепче убеждалась: жизнь в равной мере жестока и прекрасна. Жестока и прекрасна одновременно. Прекрасная жестокость жизни подобна звездам в темном небе. Осознание этой истины помогает нам не чувствовать себя одинокими и напуганными. Правду невозможно замаскировать едой, спиртным, работой и покупками. Прячась от правды, мы причиняем себе особую, ни с чем не сравнимую боль – боль одиночества. Жизнь тяжела не из-за наших неправильных поступков – она просто трудна. И мы можем по этому поводу говорить, писать, творить или рыдать. Это помогает в жизни.

Эта книга – моя история. Надеюсь, и ваша тоже. Это рассказ о том, как я создавала свои круги, как строила жизнь… И о том, каково это было – держаться!..

Пробуждение

Сестры

Мое решение бросить пить было, скорее, капитуляцией, чем бесстрашием накануне битвы. После того, как в тысячный раз я позволила своей жизни разбиться на тысячу кусочков, Бубба и Тиша решили вмешаться – ведь они любили меня. А потом я обнаружила, что беременна Чейзом, и осознала свое намеренное бегство от людей и жизненных возможностей. И тогда трезвость стала для меня путем наименьшего сопротивления.

Я – не тот, кто видит свет.

Мне холодно, и мой голос дрожит.

Я позвонила сестре и сказала:

– Сестра, сделай то, что ты всегда делаешь.

Я хотела, чтобы Аманда помогла мне разобраться с дальнейшими шагами и наставила меня на путь. Через несколько часов Аманда вправила мне мозги, и мы вместе отправились на первую встречу «Анонимных Алкоголиков» (АА).

Сестра крепко держала в своей руке мою потную, дрожащую ладошку и шла впереди, зорко высматривая проблемы и людей, от которых меня следовало оградить. Она всегда так поступала. Аманда взяла со стола буклет АА, чтобы мы могли чем-то заняться до начала встречи. Стулья были расставлены по кругу. Мы с Амандой присели. На первой странице буклета я увидела список тревожных симптомов алкоголизма:

Во время застолья вы выпиваете больше четырех порций спиртного?

Когда-то это было не так.

Вы пьете по утрам?

Только в выходные дни.

Теряли ли вы сознание?

Не могу вспомнить.

Страдали ли вы от негативных последствий пьянства?

То, что я здесь, и есть негативное последствие.

Никто не произносил ни слова. Аманда наклонилась ко мне и прошептала:

– Не знаю, помогут ли тебе АА. Похоже, нам нужно ААА.

После встречи мы приехали домой, уселись на кровать и уставились на кавардак на полу. В годы пьянства я жила по-свински. В моей квартире повсюду были разбросаны туфли, одежда, пустые бутылки, пепельницы с окурками и старые журналы. Я ничего не ценила. Все, что появлялось в моей жизни, было временным: одежда, возможности, люди. В спальне почувствовала, что меня буквально вывернуло на этот пол.

Несколько минут мы сидели молча. Потом Аманда поднялась и начала собирать вещи – одну за другой. Пустые бутылки и окурки отправлялись в мусорное ведро. Одежду она складывала в шкаф или вешала на плечики, журналы собирала в аккуратную стопку. Какое-то время я наблюдала за ней, а потом присоединилась. Мы убрали одежду, вытерли грязь, разыскали все припрятанные бутылки со спиртным. Два часа мы с сестрой молча трудились, плечом к плечу. Затем сели на кровать и взялись за руки. Моя комната преобразилась: перед нами предстала комната, где захотелось бы жить любой девушке. Я подумала: станут ли когда-нибудь мой разум и сердце столь же привлекательными для меня?

Так все начиналось.

Священные пустоты

Жизнь – это квест в поисках невозможного.

И это серьезная проблема. Жизнь сродни цепи обстоятельств. И нам всем нужно нечто такое, чего в ней нет. И, как говорит моя подруга Адриана, это чертовски неприятно.

Анна Ламотт (Санта-Анна) называет эту неистребимую жажду нашей «пустотой без Бога». Верующие полагают: Бог послал нас на Землю и наделил жаждой того, что обрести можно лишь на небесах – единения с Ним. Я принимаю такую точку зрения, но мне она кажется довольно причудливой. Что будет, если я посажу свою малышку Эмму в манеж, а погремушку повешу так, чтобы она не смогла до нее дотянуться? Каков смысл жизни, если мы не можем получить необходимого? Что нам делать с пустотой без Бога, пока мы еще живы и не умерли? Как примириться с огромной, зияющей дырой в наших сердцах?

Поскольку учусь я медленно, то двадцать лет я пыталась заполнить свою пустоту совсем не тем, чем следовало бы.

Когда была совсем юной, то пыталась заполнить эту пустоту едой. Еда была моим утешением, прибежищем и радостью. Еда была моим Богом. Но позднее поняла: моя пустота связана также с потребностью в красоте. По-моему, красота – это стройная фигура и правильно подобранная одежда. Конечно, все это никак не связано с истинной красотой, но я же сказала: тогда я была очень юной.

Я не верила в собственную красоту, и в ту пору мне захотелось спрятаться. Но ребенку негде спрятаться! Приходится ходить туда, куда велят, и при этом выглядеть так, как ты выглядишь, и носить то, что на тебе надето. И каждый день я выходила за дверь, чувствуя себя несовершенной, толстой и противной в глазах каждого встречного. Спросите любую юную девушку или парня, и они скажут вам: выходить на люди таким, как есть, – это ужасное испытание. Я решила, раз этого не избежать, мне нужно сжаться. Но как заполнить свою пустоту стройностью, если ощущаешь потребность заполнять себя едой?

Ответ я нашла в восемь лет, когда увидела по телевизору фильм про булимию. Фильм должен был бы меня предостеречь, но я восприняла его как настоящий подарок. Он открыл мне способ заполнить пустоту, не лишая себя возможности находить утешение и прибежище в еде. Я научилась есть, не испытывая никаких последствий. После просмотра того фильма я впервые объелась, а потом отправилась в туалет и вызвала у себя рвоту.

Булимия стала моим прибежищем, потому что процесс обжорства помогал забыть о дискомфорте и собственной пустоте. Но после рвоты я лежала без сил на полу ванной, и пустота во мне разрасталась. Так всегда бывает, когда наполняешь себя чем-то непотребным. Тратишь массу энергии, а в конце чувствуешь себя еще более опустошенной и несчастной, чем раньше.

Булимия вовсе не подарок, но все же она проще реальной жизни. В своем маленьком, полном драматизма пищевом мирке я чувствовала себя в безопасности. И я отключилась от жизни и погрузилась в булимию. Почти двадцать лет по нескольку раз в день объедалась, чтобы потом вызвать у себя рвоту. Заполнить пустоту – опорожнить пустоту. До двадцати шести лет у меня не было сил вернуться к жизни. Но жизнь продолжалась – как это всегда и бывает.

Как-то раз, в седьмом классе, я ночевала у своей подруги Сьюзи. Мы собирались отправиться на вечеринку для старшеклассников. Я впервые в жизни попробовала пиво и выпила так много, что полностью отключилась. Вообще ничего не помню, но потом мне рассказывали, что кто-то из старшеклассников попытался засунуть мои руки в микроволновку. После вечеринки я ночевала у Сьюзи. Меня рвало всю ночь. На следующий день позвонила маме, сказала, что простудилась, и попросила забрать меня домой. Мама меня пожалела. И я попалась! Пиво – вот еще один способ отключиться от жизни, спрятаться и жить спокойно. Я быстро стала алкоголичкой, этому способствовала дурная наследственность и тот факт, что ненужного никогда не бывает достаточно.

В выпускном классе попала в психушку. Девять лет страдала булимией, и психотерапия не помогала: на сеансах я рассуждала о том, как мне хорошо и какая чудесная стоит погода. Однажды в среду я слишком много съела за обедом, и мне показалось, что вот-вот умру. Сытость для меня была равносильна смерти. Но поблизости не оказалось места, где можно вызвать рвоту. И тогда посреди школьного коридора я почувствовала, что со мной что-то не так, пришла к школьному психологу и сказала:

– Позвоните моим родителям. Мне нужно в больницу. Сама я больше не справляюсь. Кто-то должен мне помочь.

Я возглавляла совет школы, где училась почти тысяча детей. Была спортсменкой. Довольно симпатичная и умная. Казалась уверенной в себе. Мой девиз: «Встань во главе и веди за собой». Мне поручали ответственные мероприятия, и я успешно проводила их независимо от количества участников. Люди, которым нужна помощь, порой выглядят так, словно они ни в чьей помощи не нуждаются.

Школьный психолог позвонила моим родителям. Они сразу же приехали. Им удалось найти место, где мне могли помочь. Я часто думаю о том, как они пережили тот день. Наверняка им хотелось сказать: «Нет, нет! Все будет хорошо! Только не психушка! Мы – твои родители! Мы справимся с этим!». Но они этого не сделали. В тот момент, когда я набралась смелости признаться, как нуждаюсь в помощи, они поверили мне и, несмотря на шок, боль и позор, оказали мне ту самую помощь, о которой я просила.

В те времена клиник, где лечили пищевые расстройства, было немного, поэтому мне пришлось отправиться в настоящую психиатрическую больницу. В отделении оказалась лишь одна девочка с такими же проблемами. Все остальные были шизофреничками, наркоманками, страдали депрессией или пытались совершить самоубийство. Многие из них были склонны к насилию. Не помню, чтобы кого-то боялась. Зато отлично помню, как боялась своих одноклассников, да и остальных ребят из своей школы.

Мы занимались искусством, танцами, с нами проводили сеансы групповой терапии. Все это казалось мне правильным. Все, что говорили другие пациентки, тоже казалось правильным, хотя их слова ничем не напоминали разговоры моих сверстников в реальной жизни. У нас существовали правила: мы знали, как нужно правильно слушать и правильно отвечать. Нас учили сочувствовать и собираться с духом, чтобы говорить самим. Эти уроки нравились мне гораздо больше, чем обычные школьные. Они казались мне важными. Мы учились заботиться о себе и окружающих.

День выписки страшно пугал меня. Я знала, что не готова вернуться в реальный мир, но мне пришлось это сделать, потому что эта готовность никогда не появилась бы. Жизнь в больнице была намного проще, безопаснее и стабильнее, чем вне больничных стен. Здесь я обрела смысл жизни. А в реальном мире каждый предоставлен самому себе.

И все же я выписалась. Нам всем пришлось через это пройти.

Я окончила школу и поступила в колледж, где нашла новый способ заполнения пустоты. Столь же неправильный и пагубный. Мы с друзьями сидели, курили травку, хихикали, жевали что-то и РАССЛАБЛЯЛИСЬ. Меня сразу же охватывала паника. Я начинала судорожно озираться по сторонам. Каждые сорок секунд выбегала за дверь – мне казалось, что там стоят полицейские или мои родители. Все хохотали и спрашивали: «Да что с тобой творится?» Я плакала, потому что все смеялись надо мной и не понимала почему.

Обжорство, пьянство и наркотики должны были помочь мне перестать мыслить, а под действием травки я только и делала, что думала. Общество других людей мучительно для параноика от природы – а я была именно такой: постоянно следила за собой. Для меня было очень важно действовать правильно. Мне хотелось нравиться людям, и я превратилась в танцующую обезьянку, которая была помешана на одной мысли: как окружающие к ней относятся. Но когда надо мной смеялись, не могла вспомнить, как нужно вести себя. Возможно, следовало быть выше этого – перестать притворяться и просто наслаждаться жизнью, но для меня это было невозможно. Я с ума сходила, не зная, что должна делать, как изменить свое поведение. При этом заставляла друзей постоянно держать меня в поле зрения и поправлять мои действия, если я вела себя неправильно.

«Потяни себя за мочку, если я буду говорить слишком громко. Каждые десять минут смотри, не намочила ли я брюки. Нужно ли мне поздороваться с этим человеком? Что нужно сделать? Нужно встать? Пожать руку? Обняться? Или продолжать сидеть? Этот человек мне нравится? А я ему? От этих кренделей мне хочется пить!»

Но и травка не заполнила пустоту. Она увеличилась, а вместе с ней возросла и неуверенность. Настало время переключиться на галлюциногены. Добро пожаловать в мир волшебных грибов!

Травка превратила меня в параноика. Теперь же я окончательно свихнулась. Как-то вечером я сидела дома, баловалась грибами и весь вечер общалась с Кармен Электрой. Она сошла ко мне прямо с постера, который висел на стене, и уселась рядом со мной. Мы были такие клевые в обтягивающих брючках! Нас обеих беспокоила собственная жизнь, обе были уверены в том, что выглядим классно, и мы стали настоящими подружками. Клевая девчонка эта Кармен! И хотя в тот вечер я действительно любила ее и искренне ею восхищалась, мне стало ясно (на следующий день), что она – не Бог.

А потом в моей жизни появился злой принц на белом коне – кокаин. Именно его я ждала всю свою не-жизнь. Кокаин был Мечтой. Он почти заполнил мою пустоту. На несколько часов он полностью избавлял меня от чувства неуверенности и делал меня веселой, очаровательной и обаятельной, придавал сил. Он открывал мой секрет. Когда мы могли достать кокаин – а могли всегда! – собирались в какой-нибудь комнате и устраивали вечеринку, балуясь дорожками ночь напролет. Мы могли бы развлечься где-нибудь еще, но, пока кокаин не заканчивался, никто не покидал комнаты. А потом мы с моим приятелем уединялись в его комнате, толкли прописанные ему антидепрессанты и нюхали их. Не знаю, какой эффект они оказывали, но оба мы точно понимали, насколько дурацкую и бессмысленную ведем жизнь, и осознавали собственную невероятную глупость.

Изо всех сил я стремилась держаться на плаву: стоило мне погрузиться, как сразу же пустота напоминала о себе и чудовищно разрасталась. Мои судорожные попытки заполнить ее всем доступным: спиртным, наркотиками, парнями, – не помогали, рассвет все равно наступал. Как я ненавидела эти чертовы рассветы! Каждое утро Господь останавливался и сиял над миром. Он проливал свет и на мою жизнь, а мне это было совершенно не нужно. Я наглухо задергивала все шторы и старалась проспать до обеда. И падала в постель, а мое сердце отчаянно колотилось, и голова кружилась от спиртного. Смотрела в потолок и думала. О том, как мои родители просыпаются и идут на работу, чтобы заплатить за лекции, которых я не посещала. О своих потерянных друзьях. О своей сестре, с которой не могла даже поговорить, потому что не знала, как ответить на простейший вопрос: «Ну, как дела?». О том, что у меня нет денег, нет планов на будущее. О своем разрушающемся теле, разуме и душе. Мозг изматывал меня часами, пока солнце поднималось и мир принимался за свои дела. Чужие дела. Дня для меня не существовало. В моем распоряжении была лишь ночь. Рассветы едва ли не самые тяжелые моменты моей жизни, которые я встречала в постели своего приятеля.

Однажды утром я сидела на кровати в одиночестве и смотрела на неопрятную, темную комнату. Я жила со своим приятелем, все мои подруги уже окончили колледж, начали работать и жить самостоятельно. Их жизнь была наполнена светом, а я по-прежнему влачила свое существование в темном подвале. Тем утром я серьезно подумывала о самоубийстве. Суицидальные мысли – это сигнал тревоги, признак того, что ты пытаешься заполнить свою пустоту не тем, чем следует.

Мне нравится сравнивать любовь Бога с рассветом. Солнце встает каждое утро – и не важно, насколько плохим был у тебя предыдущий вечер. Солнце сияет всем без исключения и никого не лишает своего света. Оно согревает грешников, святых, наркоманов, чирлидеров. И не делает различий между праведниками и грешниками. Можно спрятаться от солнца, но оно не обидится. Оно никогда не станет наказывать тебя за то, что ты прячешься. Можно оставаться во мраке годами и десятилетиями, но когда, наконец, выйдешь на свет, оно встретит тебя. Солнце всегда здесь, светит всем и всех согревает. Оно неизменно сияет, теплое и яркое, словно ждет, когда ты заметишь его и выйдешь к нему, чтобы согреться. Все эти годы я думала о солнце, свете и Боге. Считала, что они лишь для избранных и праведных. Но это не так. Рассвет был моим ежедневным приглашением от Бога. Солнце было готово вернуться в мою жизнь. Но я оказалась не готова. Бог и солнце продолжали свое бдение, а я почти десять лет по-прежнему запихивала в себя еду, спиртное и наркотики. Наконец окончила колледж. К своей альма-матер относилась одновременно и с благодарностью, и с подозрением. Теперь стала учителем. Любовь к ученикам заполняла меня восемь часов в день. За свою работу получала премии и похвалу. Если можно так выразиться, превратилась в «высокоэффективного зависимого человека». Повторюсь еще раз: порой люди, которые нуждаются в помощи, внешне ничем себя не выдают. Вам даже не придет в голову, что им необходима ваша помощь. А вне школы по-прежнему шла по пути саморазрушения. Я опустошала свою кредитку, пытаясь заполнить пустоту походами по торговым центрам. Путала секс с любовью. А потом забеременела, и вскоре оказалась в полном одиночестве в своей квартире после безумного дня, проведенного в клинике абортов. Пустота становилась все больше и больше, и я растворялась в ней. Познакомилась с Крейгом. Прошло несколько месяцев, и я начала думать, что мы лишь мучаем друг друга. Мы оба пили и принимали наркотики.

Однажды, после того как мы вместе прожили несколько месяцев, я проснулась утром в отвратном самочувствии. Это был День матери 2002 года. Мне было двадцать пять. Я поплелась в аптеку и купила тест на беременность. Вернувшись домой, пописала на полоску. Три долгих минуты держала полоску в дрожащих руках и думала: «Ничего!» Я рассчитывала, что там ничего не будет.

Но потом посмотрела на тест и увидела положительную реакцию. Я была беременна. Безнадежная алкоголичка и наркоманка, страдающая булимией, собиралась стать матерью. И стала молиться. Даже не знаю, о чем именно. Просто сидела на полу ванной и молилась: «Помоги мне, Боже! Боже, помоги мне!»

Моя пустота становилась необъятной, и вот Бог заполнил ее. Он вошел в мою пустоту.

Когда ты весь сама пустота, в тебя входит Бог.

В тот день я бросила курить, пить, объедаться и принимать наркотики. Я очнулась. Вышла замуж за Крейга. У меня родился ребенок, потом второй, затем третий. Вернулась к обучению дошкольников. Начала писать. Стала хорошей сестрой, дочерью и подругой. Без переедания и рвоты вернулась к своему нормальному весу, и мое самочувствие улучшилось. Столько времени было потрачено без толку! Столько зубов испорчено! Я стала глубоко верующим человеком. И хотя моя вера была наполнена сомнениями и путаницей, все равно это была вера.

Во мне и сейчас живет пустота без Бога.

Сейчас я заполняю ее не такими вредоносными вещами, однако они столь же неэффективны. Слишком много трачу на покупки. Папа называет это «булимией покупок». Мучаюсь и ощущаю дискомфорт, но, вместо того чтобы спокойно проанализировать свои чувства и направить их на развитие, устремляюсь в торговый центр и испытываю наслаждение от безумных покупок, которые повышают адреналин в крови. А потом терзаюсь чувством вины и возвращаюсь в торговый центр, чтобы вернуть купленное. К концу дня ощущаю себя вконец обессиленной и подавленной из-за никчемной траты энергии и полнейшей неудовлетворенности.

Я часто переезжаю. Когда подступает пустота и беспокойство, почему-то забываю о том, что жизнь бывает некомфортной и пустой в любом месте. Мне кажется, что порой достаточно просто купить новый дом, переехать в другой город или штат. Но это не так. Куда бы ты ни отправился, везде остаешься собой. Пустота не отпускает тебя. И это сводит с ума!

Покупки и переезды больше не помогают, но я сумела найти по-настоящему полезные занятия: писательство, чтение, плавание, прогулки, умение постоянно прощать себя, простая йога, глубокое дыхание и занятия с домашними собаками. Все это не избавляет от ощущения пустоты, но напоминает мне о том, что заполнять свой вакуум должна вовсе не я. Моя задача – заметить эту пустоту и найти такой образ жизни, который позволит мне спокойно жить с осознанием собственного несовершенства. И, возможно, мне стоит помочь и самой себе, и другим людям почувствовать себя немного лучше. Кто-то из верующих клянется, что их пустота исчезла, когда они обрели Бога, Иисуса, и они пришли к медитации или чему-то еще. Я верю им, но это не мой случай. И твердо знаю: жизнь трудна – даже с Богом. Она тяжела, потому что жить с пустотой очень непросто. А мы все должны жить с этим.

В пустоте нет ничего хорошего. Она такая, какая есть: ничем не заполнимая пустота, вытесняющая веру в Бога, которая соединяет людей. Я никогда не обрела бы друзей, если бы показывала лишь сильные стороны характера. Но, обнажив свою слабость и пустоту, я нашла бесчисленное множество друзей. Достаточно было просто рассказать о своей безуспешной гонке за недостижимым.

Пустоты помогают находить друзей, а друзья – это лучший заполнитель пустоты, какой мне известен. Возможно, другие люди оказываются ближе всего к нам в наших поисках Бога. И когда мы совместно ищем Бога друг в друге, наша пустота отступает.

О писательстве и танцах

Подруга недавно сказала мне, что ей хотелось бы начать писать, но она не делает этого, потому что не видит в себе ничего хорошего. И у меня появились мысли по этому поводу.

Когда я бросила пить, то начала опасаться свадеб. Я настолько их боялась, что, получив приглашение, начинала судорожно рыдать. На тех свадьбах, где мне довелось побывать, сидела на отведенном месте и притворно улыбалась танцующим, а в глубине души молилась, чтобы никому не пришла мысль пригласить меня на танец. Я старалась казаться сосредоточенной – жевала резинку, поправляла блеск на губах и постоянно бегала в дамскую комнату. В трезвом состоянии боялась танцпола как огня. Раньше я выходила на площадку первой и уходила последней. После тринадцати бокалов шардоне девушка не становится увереннее и сексуальнее, но спиртное заставляет ее считать себя уверенной и сексуальной. На трезвую голову я слишком хорошо осознавала собственные недостатки, чтобы осмелиться выйти потанцевать. Танцы на свадьбе – все равно что прогулка по улице обнаженной. Это тест на уверенность. Люди танцуют группками, поэтому танцы – еще и тест на принадлежность. И, кроме того, надо признать, это тест на умение танцевать. Никогда я не чувствовала себя уверенной, никогда не испытывала какой-либо принадлежности и никогда не умела хорошо танцевать. Наблюдая за тем, как другие пары переступают через запреты и просто отдаются танцу, я ощущала глубокую жалость к себе и Крейгу. Мне казалось, что мы упускаем что-то очень важное – не можем быть настоящей парой и искренне радоваться. И чувствовала себя лузером. Находясь в собственной шкуре, испытывала острую клаустрофобию.

Несколько лет назад вышла замуж моя кузина Наталия. Я в одиночестве сидела за столиком, с улыбкой наблюдая за тем, как люди флиртуют и вытаскивают друг друга на танцпол. Мне было грустно. Поймала себя на мысли, что мне недостает выпивки. А потом заставила себя задуматься более серьезно. Стало очевидно: мне не хватает вовсе не выпивки. Я скучала по танцам, но танцевать-то мне никто не мешал. И тогда я поднялась и присоединилась к сестре и мужу и ко всем моим двоюродным братьям и сестрам, танцующим на площадке.

В тот вечер я танцевала, как никогда прежде. Безумно, неистово, невероятно, без устали. Сестра и муж понимали, что этот танец для меня – важнейший духовный прорыв, и старались держаться рядом со мной. Они очень поддержали меня в тот день. Я танцевала три часа кряду. Моя прическа превратилась в крысиное гнездо, на платье проступили пятна пота, и дважды я чуть не сломала щиколотку, потому что отказалась снять туфли на шпильках. Несмотря на все старания сестры, неловкости избежать не удалось: несколько раз я оказывалась в одиночестве, потому что круги танцующих смыкались без меня. И я неловко пыталась вернуться в круг или просто закрывала глаза и покачивалась, словно погружалась в музыку, не обращая внимания на окружающих. И делала вид, что хотела остаться одна, потому что в моей жизни наступил момент. Иногда нам всем это нужно. И продолжала танцевать – это был мой подарок себе самой.

Я танцевала вовсе не потому, что у меня это хорошо получалось. Мне просто хотелось. Да и никто другой не мог станцевать за меня, будь он даже виртуозом. Если есть желание танцевать – значит, надо танцевать. И неважно, как я танцую, уверена ли в себе, принадлежу ли к группке танцующих. Убеждена: никто не чувствует себя уверенно и никто не считает себя безраздельно принадлежащим группе. Подобная неуверенность – это часть человеческой сущности. Но есть люди, которые танцуют, и им от этого становится весело и хорошо. Даже на смертном одре не буду сожалеть о том, что не умею танцевать так, как Джей Ло. Просто погрущу о том, что танцевала слишком мало.

Тот вечер, когда я впервые танцевала, оставаясь трезвой, стал одним из самых важных в моей жизни. «Трезвый танец» – именно это я пытаюсь исполнить каждый день. «Трезвый танец» – это мое писательство. Простая попытка быть самой собой – неуклюжей, неловкой, слабой. «Трезвый танец» – это честная, страстная жизнь.

Если в своей душе вы ощущаете желание писать, пожалуйста, пишите! Писательство – это подарок себе и другим. У каждого есть история, которой можно поделиться. Сочинительство – это вовсе не умение создавать аккуратные, изящные, элегантные абзацы из «правильных» слов. Это способность понять самое себя, постичь жизнь – и поделиться своим пониманием. Когда пишете о своей истине, вы дарите миру любовь, потому что ваша история помогает другим стать смелее и забыть о своем одиночестве. А если вы плохой, по-настоящему плохой писатель, то писать для вас еще важнее. Ваше сочинительство поможет освобождению других людей. Плохие писатели обязательно должны писать. Так, понаблюдав за неловкими движениями сестры на танцполе, я наконец-то поднялась со своего места во время свадьбы кузины. В тот момент я подумала: «Если уж она танцует, то меня никто не удержит!».

Если вы испытываете острое желание танцевать, писать, рисовать или петь, гоните прочь свои сомнения. Не думайте о том, насколько хорошо у вас это получается. Просто делайте это! Будьте щедры. Предложите миру подарок, которого не может ему преподнести никто другой. Подарите миру себя.

День первый

Моей подруге в ее первое утро трезвости

Я была на твоем месте. И уже пережила этот день. День, когда ты проснулась в ужасе. Ты открыла глаза и поняла: всему конец. Ты лежишь в постели, парализованная ужасом, и дрожишь от жуткого осознания того, что известная тебе жизнь кончена. А потом думаешь, что все в порядке, потому что в известной тебе жизни не было ничего хорошего. Но все равно не можешь подняться с постели – просто не знаешь как. Не знаешь, как жить, как взаимодействовать с миром, как справляться, как существовать без выпивки – или хотя бы без надежды на предстоящую пьянку. Тебя этому никогда не учили. Ты пропустила все эти уроки. Кто же теперь научит тебя жить?

Послушай меня. Ты дрожишь от лишений, страха и паники, потому что не можешь ясно представить себе картину во всей полноте. Ты считаешь, что это – худший день твоей жизни, но это заблуждение. Это лучший день твоей жизни, подруга! Теперь все будет очень-очень хорошо – лучше, чем когда-либо прежде. Твои ангелы танцуют от радости: только что ты обрела свободу, вырвавшись из заключения тайны. Тебе вручили дар кризиса.

Как напоминает нам Кэтлин Норрис, слово «кризис» происходит от греческого слова «просеивать». Кризис помогает стряхнуть все ненужное и оставить только то, что действительно важно. Для этого и нужны кризисы. Они переворачивают нашу жизнь, пока мы не оставляем себе сущностное. Все прочее исчезает. А сейчас самое важное – твоя трезвость; тебе не стоит беспокоиться о том, достаточно ли ты смела, умна, весела, красива и ответственна. Тебе нужно лишь одно – оставаться трезвой. Ты ничего не должна миру – совершенно ничего, кроме своей трезвости. Если ты трезва, этого достаточно. Даже если дрожишь, ругаешься, страдаешь и мучаешься. Этого вполне достаточно.

Тем не менее быть трезвой и настоящей – это трудно и больно. Так часто происходит с хорошими вещами.

Трезвость – это все равно что оттаять после заморозки.

Оттаивание – чудовищно болезненный процесс. Долгое время ты ничего не испытывала. Когда чувства начинают возвращаться к тебе, возникает покалывание, неприятное и странное ощущение. Потом это покалывание усиливается. Теперь тебя колют уже не иглами – в тебя вонзают кинжалы. Печаль, утрата, страх, гнев, тревога (алкоголь заглушал все эти чувства) приходят к тебе, словно впервые. И поначалу это состояние воспринимается как нечто ужасное. Истина повергает в страх. Но надо принять эту боль и не бежать от нее. Это единственный путь к выздоровлению. Его невозможно обогнуть, его невозможно миновать – его нужно пройти самой. Других вариантов нет – только ампутация. Если ты запустила процесс оттаивания, но веришь в то, что он необходим и готова терпеть боль, то однажды вернешь свою душу. Если ты способна чувствовать – значит, ампутация не потребуется. Если чувствуешь – значит, не все потеряно.

Подруга, ты нужна нам! Мир страдал, пока ты скрывалась в своем убежище. Тебя уже простили. Тебя любят. И осталось лишь впустить эти чувства в свою жизнь. Что, черт побери, все это значит?..

Именно это и значит. Тебе необходимо сделать определенные шаги. Все очень просто. Встань с постели. Не лежи и не раздумывай. Мысли для нас как поцелуй смерти. Двигайся. Прими душ, а заодно и спой. Заставь себя петь! Чем глупее себя почувствуешь, тем лучше. Смейся над собой, пока ты в одиночестве. Порадуйся за себя, пока ты в одиночестве. Это лучше всего. Удиви себя. Сделай макияж. Уложи волосы феном. Надень что-нибудь красивое, чтобы почувствовать себя настоящей женщиной. Если у тебя нет ничего подходящего, пойди и купи. Сегодня не тот день, когда нужно думать о деньгах. Потраться на хороший кофе – с кофеином или без. (После одиннадцати вечера лучше выбрать кофе без кофеина.) Прочитай дочери сказку. Когда будешь читать, не думай ни о чем другом – сосредоточься на словах. А потом заплети дочке косички. Вымой раковину. Держи хорошие книги под рукой. Начни со «Странствующего милосердия» Энн Ламотт. Попробуй почитать Дэвида Седариса. Если у тебя нет хороших книг, сходи в библиотеку. Если нет читательского билета, получи его. Это покажется стрессом: ты опасаешься, что библиотекарь уловит твое состояние и откажет тебе. Поверь мне: они ничего не узнают и им нет до этого дела. Они дали мне читательский билет, а моя история еще похлеще твоей. Возвращаясь в общество, которое может тебя отвергнуть, начать с библиотеки – хорошая идея. Здесь нет завышенных ожиданий. Я люблю библиотеку. И церковь. Обе готовы принять тебя.

Как советует Анна Ламотт, ограничься тремя молитвами. Мои молитвы: «Пожалуйста!», «Спасибо!» и «ЧТО-О-О-О?!». И тебе поначалу вполне достаточно такой духовности. Посещай встречи. Каждая встреча принесет пользу. Не волнуйся, если окажется, что другие зависимые «точно такие же, как и ты». Смирись с этим: мы все одинаковы. Смирись!

Выходи из дома. Если тебе некуда идти, просто прогуляйся. Не отказывайся от прогулки из-за прохладной погоды. Оденься потеплее. Небо напомнит тебе, насколько велик Бог. А если ты не в ладах с Богом, то тебе поможет кислород. Примерно то же самое. Каждый день звони кому-нибудь из друзей. Не начинай разговора с рассказа о себе. Спроси, как дела у подруги. Выслушай ее ответ, предложи свою любовь. Пойми, что ты помогаешь другу, просто выслушивая его. Это открытие напомнит тебе, что ты – человек сильный и достойна любви.

Найди видеоурок йоги и купи себе красивый коврик. Когда дочка заснет, позанимайся йогой. Вечера – время опасное, поэтому тебе нужен план. Йога – хорошее решение, ведь она учит правильному дыханию и умению ценить драгоценный дар одиночества. Учись ценить собственное общество.

Если накатывают чувства, действуй. Когда возникнет страх из-за нехватки денег, найди того, кто нуждается больше тебя, и дай ему немного денег. Когда начнет пугать отсутствие любви, найди того, кому можно предложить любовь. Чувствуешь себя неоцененной и ненужной – оцени кого-нибудь по достоинству и на деле прояви свою любовь. Чувствуешь себя несчастной – заставь себя отыскать в своей жизни что-то хорошее. А потом найди реальный способ сделать день счастливым для кого-то еще. Такая стратегия помогает мне справляться с каждым новым днем моей жизни.

Не волнуйся, придется ли тебе это по душе. Ты долгое время ненавидела все вокруг. Прими неоспоримый факт: ты даже не знаешь, что тебе нравится, а что нет. Просто действуй, не заостряя внимания на самом процессе. Именно из таких мелочей, повторяемых снова и снова, и состоит наша жизнь. Хорошая жизнь!

Подруга, сегодня я трезва. Слава Тебе, Господи! Сегодня я трезва, и я с тобой, подруга. Вчера моему сыну исполнилось десять, а это означает, что я не брала в рот спиртного десять лет и восемь месяцев. За эти десять лет и восемь месяцев со мной произошло немало прекрасного и много ужасного. И я справлялась с жизнью день за днем – без спиртного. БОЖЕ, Я СПРАВИЛАСЬ!

Теперь я – жена, мать, дочь, подруга, писатель, мечтатель, сестра для своей сестры и «сестра» для тысяч моих читателей. А ведь была никем, пока пьянствовала.

И мне безумно нравится быть бросившим пить алкоголиком. Своим «выздоровлением» я горжусь больше всего на свете. А что будет с тобой? Какой ты станешь, когда снова обретешь себя?

Иисус, увидев его лежащего и узнав, что он лежит уже долгое время, говорит ему: хочешь ли быть здоров? Больной отвечал Ему: так, Господи; но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня. Иисус говорит ему: встань, возьми постель твою и ходи.

Ин. 5:6–8

Горки и лесенки

Вам знакома дурацкая детская игра «Горки и лесенки»?

Недавно мне показалось, что я приземлилась на здоровенную лесенку.

Я забрала детей из школы. Мы ехали домой, и тут зазвонил мой мобильник. Звонил мой врач. Она сказала, что мой анализ крови выявил болезнь Лайма[1] и признаки волчанки. Болезнь Лайма – точно, волчанка – возможно.

Я решила сдать анализы, потому что несколько недель чувствовала себя очень плохо. Быстро уставала, появилась раздражительность, а на теле выступила какая-то сыпь. Все это указывало на признаки аутоиммунного заболевания. Впрочем, это же могло быть симптомами материнства, так что мы особо не волновались. Читая мои очерки, вы можете подумать, что я – очень здоровый человек. За клавиатурой и во внешнем мире так оно и есть. Но дома мне хочется расслабиться. Очень трудно вести себя идеально постоянно. Поэтому мы решили, что мне, наверное, нужно больше спать – или пить больше кофе. А потом позвонил врач.

Одной рукой я держала телефон, а другой вытаскивала детей из машины. Мы добрались до входной двери, я передала детей Крейгу, указала на телефон и прошептала: «Это доктор!». Крейг отвлек детей, и я смогла выйти на улицу, немного успокоиться и внимательно выслушать врача. Она сказала, что поскольку болезнь Лайма обнаружена на ранней стадии, с ней легко будет справиться, но нужно немедленно начать прием антибиотика, который наверняка скажется на самочувствии. По поводу волчанки нужно обратиться к другому специалисту. Это очень серьезное, неизлечимое заболевание, а мои анализы крови показались доктору весьма подозрительными.

«Как странно!» – думала я. Изо всех сил пыталась внимательно слушать врача, но ее голос то затихал, то становился громче, а я пристально рассматривала металлическую фигурку оленя на нашем дворе. И мысленно начала грезить о выступлении в шоу Опры Уинфри – меня пригласят в качестве необычного писателя, который сумел найти средство от своей неизлечимой болезни. Даже задумалась о том, что надену на программу. Что-нибудь элегантное, но броское. А потом мои мечты прервала доктор. Она начала перечислять пугающие симптомы, и я почувствовала, что качусь с высокой горки, – вам наверняка это знакомо: стоит лишь подумать, что вы сорвали джекпот, как оказывается, что все нужно начинать сначала. Я беспомощно скользила вниз.

Но потом пришла в себя. И вот что произошло после получения известий о болезни Лайма и, возможно, волчанке.

Мы с Крейгом принарядились и отправились в Вашингтон на благотворительный ужин организации «Международная миссия правосудия» (моя сестра Аманда работала в отделении этой организации в Африке). На ужине я многое узнала о рабстве и торговле людьми и о героях, которые самоотверженно борются с этим злом. Изумленно смотрела на свою младшую сестру, сидевшую напротив меня. Она была одним из этих героев. И я вспомнила о плакате, который моя подруга Джози повесила на стене своего класса: «Мы можем решать трудные задачи». А еще подумала о той замечательной и мощной смелости и вере, которые объединили всех этих прекрасных людей. Возможно, и я сама тоже могу обрести смелость и веру – по-своему. А потом я вернулась домой и крепко заснула.

На следующее утро позвонила родителям, чтобы сообщить им новости. Они сразу же отменили все свои планы, чтобы приехать и побыть с нами. Именно этого мне от них и было нужно. Люблю, когда приезжают мои родители. Открою вам секрет: хоть я и выгляжу как взрослая женщина (ну примерно), на самом деле остаюсь маленькой, требующей заботы девочкой, которой нужно приносить конфеты и поправлять одеяло. В тот день папа прислал мне такое сообщение:

«Держи хвост пистолетом. Не трать времени и сил на негативные мысли. Всего через несколько недель все они будут в прошлом.

Мы все преодолеем вместе.

Ридвилл тебе поможет.

Мы тебя любим.

Мама и папа».

Сообщив известие родителям, я взяла девочек и отправилась к моей подруге Лейе. У Лейи была хроническая болезнь Лайма, и это вносило хаос в ее жизнь и жизнь ее семьи. Я приехала к ней, мы отправили девочек играть, а сами уселись на диван и стали разговаривать. И я записывала все, что Лейя рассказывала мне о болезни Лайма. Она была очень рада тому, что ее страдания не напрасны и теперь ее знания могут быть мне полезны. Я люблю Лейю. Мне всегда было как-то неловко за то, что могла лишь посочувствовать, когда она говорила о своей болезни и боли, но я не понимала ее по-настоящему. Нас всегда разделяла некая дистанция. На сей раз я ощутила странное удовлетворение от того, что мы оказались в одном клубе. Возможно, вступить в такой клуб никто и не захочет, и все же это был особый клуб. Маленький клуб Лаймов. В тот день мы с Лейей ощутили неподдельное родство, и мне стало очень уютно в ее доме.

Попрощавшись с Лейей, мы с девочками отправились за покупками. До того как я узнала о болезни Лайма, мне не хотелось покупать новые рождественские украшения. Мы пытались все упростить, потому что считали себя глубокими людьми, которые не опускаются до низкой материальности. И денег у нас было немного (надо признать, что это была главная причина!). Я считала, что нам действительно ничего не нужно, ведь Рождество не требует особых украшений. Но узнав о своей болезни, я решила, что Рождеству НУЖНЫ яркие украшения, и мы с девочками накупили всякой мишуры.

Когда мы вернулись домой, я предложила девочкам поиграть внизу, попросила их не драться, а сама села писать письмо Кристи. Мы с Кристи знакомы двадцать лет. Она всегда была на моей стороне: когда я пила, когда бросила пить, когда вышла замуж и родила Чейза. Она – мое прекрасное, мудрое, веселое, теплое одеяльце. Я написала ей о диагнозе, поставленном доктором, и о своих чувствах. Кристи была потрясена, напугана и встревожена – именно то, что от нее и ожидалось. В первом ответе, где было множество прописных букв, курсива и стенаний, она написала, что собиралась пойти вечером в ночной клуб и теперь закажет там маргариту с лаймом и «волчий коктейль» – в мою честь.

Тем же вечером я начала принимать лекарство, от которого мое самочувствие должно было ухудшиться. Это было сильнодействующее средство. После приема таблеток нужно было двадцать минут стоять, потому что, если прилечь, они могут застрять в горле и повредить пищевод. Необходимость двадцать минут стоять, не садясь и не ложась, была для меня тяжким бременем. Но потом мы с Крейгом устраивались в постель с ноутбуком и смотрели кино. Каждые несколько минут Крейг спрашивал, как я себя чувствую, и мне это очень нравилось. Примерно на середине фильма мне захотелось пить, я сказала, что чувствую себя неважно. Крейг вскочил с постели и побежал на кухню, чтобы принести мне имбирный эль. В действительности чувствовала я себя нормально, мне было тепло и уютно и не хотелось двигаться. Но пусть это будет моя маленькая тайна. Кроме того, мне было приятно видеть, как Крейг заботится обо мне! Ради этого я была готова терпеть любые болячки.

На следующее утро Крейг не стал меня будить. Когда я наконец выползла в гостиную, в камине уже горел огонь, повсюду сверкали рождественские украшения, звучала рождественская музыка, и все четверо Мелтонов в своих пижамах нежились на диване. Я присоединилась к ним. Несколько часов мы играли, а потом мне пришло в голову: нам следует сделать что-нибудь полезное, например отправиться за покупками к Рождеству… А потом проскользнула мысль: «Да разве Я МОГУ ХОТЬ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ? У меня БОЛЕЗНЬ ЛАЙМА, на минуточку!». И мы остались сидеть перед камином, в пижамах. Читали книги, хохотали и весь день жевали что-то непотребное.

Вечером мы отправились к Джине и волшебно провели вечер в обществе старых друзей – с вкусной едой и визитом Санты. Мы обнимались, хохотали до слез, а потом удивлялись, как группа студенток сумела так быстро превратиться в общество взрослых женщин с мужьями и детьми. Мы помогли друг другу повзрослеть, а теперь наблюдали за тем, как взрослеют наши дети. Быть вместе – это так здорово! Непросто, но замечательно.

И вот чему меня научило известие о болезни Лайма: очень трудно отличить горку от лесенки. Дни, последовавшие за диагнозом болезни, были наполнены маленькими чудесами. Наверное, все мои дни были наполнены такими сюрпризами, но я была слишком занята тем, что казалось мне моей жизнью, чтобы заметить их. Иногда дурные вести – это именно то, что позволяет быстро и ясно осознать все хорошее. Скверные новости пробуждают нас ото сна. Как струя холодной воды в лицо. Мы предпочитаем просыпаться более спокойно, но найдется немного желающих оспорить действенность пробуждения холодной водой. И мы готовы пойти на это испытание, поскольку такое пробуждение позволит в полной мере насладиться вечеринкой, а не дремать где-то в уголке.

В экстренном случае

Чтобы излучать свет, нужно пережить боль горения.

Виктор Ф. Франкл

Когда я звонила сестре, она иногда приветствовала меня: «Ну, привет, В-Экстренном-Случае!» – именно такие слова высвечивались на дисплее ее телефона во время моего звонка. Давным-давно мы услышали о том, что некоторые номера в списке контактов нужно пометить как ICE (In Case of Emergency (ICE) – В экстренном случае. – Ред.). Если случится что-то ужасное, человек, в руки которого попадет телефон, будет знать, к кому обратиться. Поэтому сестра называла меня «В-Экстренном-Случае», а я ее – «Сестрой». Смысл был один и тот же.

Семь лет назад с сестрой случилось нечто ужасное. Тремя годами раньше она вышла замуж за человека, которого любила всем своим огромным сердцем. Ну это мы думали, что она любила его всем сердцем, но не понимали истинных масштабов этой любви. И больше не верим, что она сможет кого-то полюбить всем сердцем – разве что его осколками. Сейчас нам известно, что во имя истинной, подлинной, глубокой любви нужно разбить свое сердце. Теперь мы научены опытом: разбитое сердце – это не конец мира, а всего лишь начало. И все же по-прежнему пытаемся избежать разбитых сердец. Мы все еще не прониклись словами Джоанны Мэйси, которая говорила, что «разбитое сердце может вместить в себя всю вселенную».

После нескольких мучительных, невыносимых недель муж сообщил сестре, что решил уйти из семьи, и тогда ее сердце разбилось. Поскольку большую часть времени он проводил за границей, Аманда узнала о разрыве по электронной почте. Всего несколько месяцев назад мы купили дома, расположенные в миле один от другого, мечтая вместе воспитывать наших детей. Но, как это обычно бывает, все мечты рухнули в одночасье. Я сидела на деревянном полу возле кресла-качалки сестры, укачивала Тиш, целовала ее в лобик и вдыхала чудесный детский запах. Сестра просматривала свою электронную почту. Я взяла Тиш за крохотную ручку и посмотрела на Аманду. Лицо сестры мрачнело на глазах. А потом она соскользнула со своей качалки и упала на пол рядом с нами. Аманда свернулась в клубочек, закрыла голову руками и отвернулась – от меня, от мира, от неба. Она стонала и скулила. Глядя на нее, я видела перед собой умирающее животное. Я погладила свою младшую сестру по вздрагивающим плечам, посмотрела в потолок и крикнула: «Черт побери! Черт ПОБЕРИ! ЧЕРТ ПОБЕРИ!». Мне хотелось, чтобы Бог тотчас понял, что в страданиях сестры я виню именно Его. И вытащила огромный плакат с молитвой и от имени сестры развернула его в сторону небес.

Много месяцев я молила Бога спасти ее брак. Просила Его помочь сестре, ведь она одно из лучших Его творений: женщина, которая ценит честь, верность, истину и преданность больше, чем любой из тех, кого я знала в своей жизни. Эта женщина каждую минуту своей жизни отдает полезным и достойным делам. Она с рождения заслужила высшую награду. В школе она была и самой общительной девочкой, и самой доброй. Умела включить в свою орбиту всех – особенно тех, кто страдал от одиночества. Она окончила престижный университет, причем с отличием. А все свои выходные проводила, работая волонтером в женской тюрьме строгого режима, где изучала проблему домашнего насилия и находила себе друзей. После первого курса колледжа Аманда отправилась в Ирландию, чтобы разузнать о наших предках и нашей истории. Окончив колледж, она полетела на Гавайи – несколько месяцев ухаживала за бабушкой подруги, разносила пиццу и училась серфингу. Потом отправилась в Мексику, чтобы строить дома для бездомных. А вернувшись домой, поступила на юридический факультет, чтобы в будущем помогать слабым и беспомощным людям. И все это время она заботилась о нашей семье и друзьях. Все знакомые считали ее примером для подражания. Она была хорошей, по-настоящему хорошей – и заслуживала хорошего мужчину. Брак и семья были для нее самым важным делом жизни.

Я – блудная дочь, Аманда – дочь праведная. И что же? У меня муж и двое детей. А она разбита и уничтожена. Я не сделала в своей жизни ничего хорошего, кроме того, что бросила пить и родила детей. У меня все валилось из рук. Аманда делала только добрые дела. Она всегда шла вперед правильной дорогой. До этого дня я усвоила о благодати лишь одно: иногда, как в моем случае, благодать нисходит сама по себе, без всякой причины. Ты получаешь нечто замечательное, чего вовсе не заслуживаешь. Но в тот день мне стало ясно, что справедливо и обратное: иногда без всякой причины получаешь по мозгам. С тобой случается нечто ужасное, чего ты не заслужил. Невозможно заслужить легкую – и даже справедливую – жизнь.

Вскоре после Дня-Когда-Все-Рухнуло сестра переехала к нам. Блестящая, красивая, образованная женщина ютилась в крохотной холодной комнатке в нашем подвале. Она не пропустила ни одного рабочего дня. Работала Аманда напряженно – часто по пятнадцать часов в сутки. Возвращалась поздно, а ночами плакала. Я сидела рядом с ней и тоже плакала. Аманда ела немного, но Крейг старался приготовить ей что-то вкусненькое, а я пыталась уговорить ее съесть еще несколько кусочков. Вечером я приносила ей воду, а утром – кофе. Что бы я ни сказала, собственные слова казались мне абсурдными или сентиментальными, в духе Поллианны[2]. Я ничем не могла помочь сестре избавиться от боли. Она ночевала в нашем доме и плакала ночи напролет. Иногда я подходила к ее спальне и сердито молилась или просто сидела молча, привалившись спиной к двери. Сторожила ее комнату, чтобы никакая печаль больше не вторглась внутрь. Такой была моя тщетная попытка защитить Аманду.

В тот год я была буквально привязана к телефону. Я постоянно находилась на связи. Слушала, как сестра плачет или пытается не плакать (что было еще хуже). За Днем-Когда-Все-Рухнуло медленно потянулись мучительные дни. Аманда получала обрывки информации, которыми делилась со мной, и их было достаточно, чтобы сделать каждый наш день еще более тяжелым, чем минувший. Время было безжалостным и мучительным. Казалось, мы бредем по жизни с неподъемными рюкзаками. Трудно дышать, тяжко чувствовать что-либо еще, кроме ужасной тяжести, жалости к себе и гнева. Мы часами говорили с сестрой по телефону, но я не могла дать ей ничего – только жуткое, беспомощное молчание и искреннее, но бесполезное сочувствие: «Господи, мне так жаль… Я так тебя люблю…». Каждый день мне приходилось звонить родителям и давать им полный отчет – рассказывать о психическом и эмоциональном состоянии сестры в течение дня. Это стало моей обязанностью – сестра не могла звонить им, потому что ей было слишком больно. К тому же, у нее было много работы. Ей нужно было поддерживать свою репутацию в юридической фирме. И мы с ней знали, что наши родители страдают больше всех.

Аманда была их любимой младшей дочерью, и этот удар оказался для них нокаутом. Отец злился, как никогда в своей жизни. С Амандой он был очень нежен, но все мы чувствовали, что в его душе кипит гнев. Он был ее отцом и видел свою роль в том, чтобы всю жизнь защищать своих малюток от всех невзгод. Но вот страдания обрушились на голову второй его дочери. Ему никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Он не хотел для нас такой участи. Ему было безумно трудно пережить подобное, поэтому Аманда считала своим долгом облегчить его гнев и его боль. Но у нее просто не было сил, чтобы вести кого-то сквозь мрак.

Мама тоже была разбита – ей было настолько тяжело, что она просто не могла представить, как жизнь может быть такой ужасной. В ней жила надежда. Она обязана надеяться, потому что сама мысль, что от боли, обрушившейся на ее девочку, нет исцеления, казалась невыносимой. Она не могла признать, что надежды больше нет. И поэтому слова мамы заставляли сестру думать, будто мама слишком быстро и легко пережила ее горе.

Эти катастрофы преподали мне важный урок. В подобных ситуациях можно сделать только одно: мы должны говорить нашим близким, что их горе реально. И если это горе будет длиться вечно, то будем вечно горевать вместе с ними.

За эти два года я поняла, что ничего другого говорить не стоит. Никогда не бывает все в порядке. Все происходящее с нами редко имеет вескую причину. Я была связным сестры «в экстренном случае», но не могла освободить ее от этого экстренного случая. И ничего не могла поделать – только кормить ее, обнимать, когда она плакала, молиться, продолжать действовать и надеяться на то, что мой дом и мое присутствие помогут ей исцелиться.

Я узнала также, что близким тоже нужна серьезная помощь. Однажды я позвонила родителям и сказала:

– Вы должны приехать. СЕГОДНЯ. Мне нужна помощь. Я этого просто не выдержу. Рухну, если не вдохну немного воздуха. Мне нужно хотя бы одну ночь не слышать ее плача. Мое сердце не выдержит этого.

Мама волновалась и за меня тоже.

– Дорогая, – ответила она, – может быть, это слишком тяжело для твоей семьи? Ты должна быть с мужем и детьми. Может быть, нам нужно принять другое решение?

Ее слова подействовали на меня как холодный душ.

– Нет, – сказала я. – НЕТ! Мама, пожалуйста, приезжай и помоги мне сегодня. Но, ради всего святого, никогда, никогда даже не заикайся в присутствии Аманды о том, как это тяжело для меня. Ни слова, ни взгляда, ни звука… Она не должна почувствовать себя тяжким бременем. Она не бремя. Она подарок. Поддержать ее в такой момент – это честь для меня. Это самое важное дело в моей жизни. Мне просто нужна передышка. Приезжай сегодня, а потом возвращайся домой, а я продолжу свою работу.

Мама приехала. Она всегда приезжает. Мои родители ВСЕГДА приходят на помощь.

Время тянулось медленно. Не могу сказать, что мы достигли какого-то прогресса. Все шло по кругу, по какому-то замкнутому кругу. Днем мы могли смеяться, но к вечеру все снова возвращалось на круги своя. Время не вело нас прямой дорогой к надежде. Мы просто выжидали, словно оказались в ядерном бункере и ждали, когда можно будет снова выйти наружу (если это вообще когда-нибудь будет возможно). Забавно, но эта ситуация кажется мне самым тяжелым испытанием, выпавшим на долю нашей маленькой семьи. Я почти не уделяла внимания детям и Крейгу. Мое сердце и мысли всегда принадлежали только сестре. Как-то я спросила у Крейга, что он запомнил из того времени, и тот ответил:

– Это было весело, правда? Когда она жила с нами…

Он запомнил только это. Ему нравилось ее общество. Неудивительно, что в нашем доме она оттаяла.

Через год сестра снова начала с кем-то встречаться. Это было ужасно. Встречи с мужчинами после развода были для нее очень тяжелыми. Она говорила мне об этом. Развод стал для нее тяжелым отравлением чизбургерами, а теперь ей приходилось поедать один бургер за другим, хотя ее начинало тошнить уже от первого. Моя сестра – красивая, умная, жизнерадостная женщина. Мне казалось, что каждый мужчина, с которым она встречалась, должен был влюбиться в нее. Она была вынуждена разбивать одно сердце за другим, и это было мучительно для нее тоже. Каждый разрыв возвращал ее к исходной боли. Она словно снова и снова срывала повязку с открытой раны.

В конце концов настал день, когда Аманда решила переехать. Я была в ужасе. Умоляла ее не делать этого. Мне казалось, что она еще не готова. Но она напомнила мне: я никогда не сочту ее готовой, потому что не готова к этому сама. Я больше не могла доверить ее миру. Однако она все равно отправилась в мир. В день отъезда у нее было свидание с парнем. Все знали, что он – не ТОТ парень, но он был милым и добрым. Он держал ее за руку, когда она шла от моего дома к грузовику, увозившему ее вещи из моего дома. И помог ей справиться с физическим и эмоциональным грузом переезда. Никогда не забуду, как они шли от моего дома, держась за руки. В моей жизни это случалось всего три раза. Но когда я закрыла за ней дверь, то рухнула на колени и начала с нежностью и добротой молиться Богу – впервые за этот год. Я благодарила Бога за то, что появилась надежда, сестра сохранила силы, у нее появился сильный, хороший мужчина, который поможет ей сделать следующий шаг. Жизнь невероятно, невыносимо тяжела, и прожить ее без партнера, способного принять на себя часть груза, очень сложно.

Сестра переехала к друзьям. Она рассталась с Хорошим-Но-Не-Тем-Парнем. Жизнь оставалась тяжелой. Она получала невнятную информацию о своем бывшем муже. Ее друзья начали покупать дома и заводить детей.

Однажды мне позвонила моя подруга, Джоанна. Она хотела познакомить Аманду с нашим общим приятелем, Джоном. Я испугалась и ответила:

– Нет, нет, ни за что! Ни за что!

Джоанна продолжала настаивать. Через три месяца я сдалась. Джон попросил фотографию Аманды. Я отправила ему ту, на которой Аманда с Тиш, держась за руки, переходят улицу. Джон написал, что сестра кажется ему слишком юной, но сопровождающее лицо – просто класс. Я посмеялась и забыла.

Их первое свидание состоялось в ирландском пабе. Позже Джон говорил мне, что, когда сестра вошла, он впервые в жизни лишился дара речи. Ему с трудом удалось познакомиться. Она заказала «Гиннесс». Он решил, что уже умер и оказался в ирландском раю.

Они просидели за столиком несколько часов. Их буквально выставили, когда паб закрывался. Джон проводил Аманду до машины, они уселись в нее и проболтали до самого утра. Расстались только потому, что пришлось уступить дорогу уборщику улиц. В тот день я позвонила сестре и услышала в ее голосе нечто такое, что заставило меня подумать: «Боже! Это оказался Тот-Самый!».

Я ЗНАЛА это. Он был Тем-Самым. А вскоре об этом узнали все.

Но сестра не была готова признать это. Ей предстояло еще много работы.

Хотя мы все пытались ее остановить, она взяла на год отпуск в своей юридической фирме и подала документы на работу в организации «Международная миссия правосудия».

Ее отправили в Руанду. Она провела там целый год. Ко времени отъезда они с Джоном встречались уже полгода, и он полностью ее поддержал.

– Поезжай, – сказал он. – Поезжай и делай то, что считаешь нужным. Я буду ждать тебя.

Мы все это говорили. Но произнести это было очень-очень трудно.

Аманда целый год разыскивала и спасала детей – жертв насилия. Она делала все возможное, чтобы наказать преступников. Иногда она звонила мне. Сквозь помехи я слышала ее рассказы о том, как она бродила по джунглям, чтобы вернуть ребенка родителям, и как работала в сиротском приюте с больными детьми.

Я отвечала:

– Послушай, не хочу об этом слышать. Сегодня я два часа провела в кошмарном местном супермаркете!

– Ты победила! – отвечала сестра.

Родители весь год провели в чудовищном страхе, но их страх смешивался с неукротимой гордостью. В телефонных разговорах сестра стала упоминать о том, что, возможно, ей не стоит снова выходить замуж. Может быть, Бог создал ее для жизни, полной приключений и высокого служения. Может, ей стоит остаться в Африке и продолжать спасать детей от зла.

Я поддерживала ее благородную идею, но не совсем. Внушала сестре, что она просто боится новых серьезных отношений. И твердила: жизнь, посвященная спасению человечества, кажется ей безопаснее риска новой любви. Мы говорили о том, как тяжело по-настоящему любить одного человека, и пришли к выводу, что это – самое тяжелое дело на земле.

Аманда вернулась домой. Она вернулась домой к нам, но на самом деле к Джону. Вскоре Джон сделал ей предложение. Папа сказал ему:

– Если ты ее обидишь, тебе придется перебраться в далекую, очень далекую страну, где я не смогу тебя найти. Потому что я буду тебя искать. И всю жизнь положу, чтобы найти тебя.

– Я не собираюсь ее обижать, – ответил Джон.

Джон – хороший, честный человек, и мы все знали, что для Аманды он – Тот-Самый. И все же смертельно боялись перемен. Никто из нас, переживших ту боль, не знал, что лучше: любить и потерять или не любить вовсе. Когда сестра приняла предложение Джона, я подарила ей ожерелье и сказала:

– Мне не страшно. Я была рождена для этого.

Считается, что эти слова Жанна д’Арк произнесла перед битвой. Я знала, что новый брак потребовал от сестры всей ее смелости.

В день свадьбы я произнесла тост. Поскольку я была главным контактом сестры «в экстренных случаях», то понимала свою огромную ответственность – ответственность лучшей подруги такого замечательного человека. Джону, родителям, Крейгу, друзьям, родственникам и сестре я сказала следующее:

– Сестра. Это шедевр. Люди чувствуют это с первого взгляда. Они понимают это, даже просто проходя мимо нее. На прошлой неделе мы отправились за покупками, и по дороге нас остановили трое разных мужчин среднего возраста, чтобы сказать сестре, насколько она хороша. Она улыбалась и благодарила, но их слова ее не удивляли, потому что такое случается с ней постоянно.

В мире есть красивые люди, а есть особая красота, как у моей сестры. Ее красота проистекает из непоколебимой, сверхчеловеческой цельности. Из интеллекта в сочетании с мудростью. Из сочувствия, замешанного на смелости. Из готовности быть женщиной, которой можно доверять. Все, кому посчастливилось знать мою сестру, понимают эту красоту. Мы все знаем, что она – произведение искусства. Но никто не знает, что сделал художник, чтобы создать ее.

А я знаю. Всю свою жизнь наблюдала за своей сестрой. Все, чему она научилась, чего боялась, о чем мечтала и чему удивлялась, было важно для меня, и я запоминала все. Помню, что она надевала каждый день, начиная с детского сада. Знаю, что многие эти наряды все еще у нее. И помню каждое слово ее выступления, когда ее избрали президентом начальной школы. Слово в слово помню ее речь на выпускном вечере старшеклассников. Помню имя ее первого ребенка в капусте и имена наших, то есть ее, будущих детей. Я знаю, о чем она сейчас думает, знаю, каким станет выражение ее лица после моего тоста, знаю, в какой цвет она покрасит свой первый дом. Я – биография моей сестры. И песня, которую нужно написать о ней. Я буду стихом, игрой и молитвой. Все это у меня есть. Право быть свидетелем этой удивительной жизни – огромная честь для меня.

Быть сестрой моей Сестры – это словно быть музейным смотрителем, задача которого и охранять, и показывать бесценное произведение искусства. Когда кто-то подходит поближе, чтобы посмотреть, я должна сделать так, чтобы он увидел. Должна сделать так, чтобы он обратил должное внимание. Чтобы понял ценность этого шедевра. Чтобы подошел с подобающим любопытством и почтением. Чтобы пришел в должное ВОСХИЩЕНИЕ.

Но когда я объяснила все это Крейгу, он заметил, что не музейные смотрители рассказывают нам об искусстве. Они нас раздражают.

Он сказал: «Джон все знает. Он знает ее. Готов принять ее. И он в восхищении».

«Я знаю», – ответила я.

Наслаждайся же своим шедевром, Джон. Ты заслуживаешь ее. Я по собственному опыту знаю, что с ней твоя жизнь будет наполнена радостью и волшебством. И множеством туфель!

Если вам посчастливилось быть чьим-то контактом «в экстренном случае» и вам позвонили, будьте тем, кем были всегда. Делайте то, что делали всегда. Именно поэтому подруга выбрала вас для этой роли. Ничего не бойтесь. Продолжайте действовать. Доверьтесь своим инстинктам. Поезжайте к ней. Не звоните, потому что она сама не знает, что ей нужно. Она узнает, когда вы приедете и сядете рядом. Не спрашивайте, что нужно сделать. Она не знает. Просто сделайте что-нибудь. Захватите с собой фильм – вдруг она не захочет разговаривать. А если она заговорит, не произносите ничего такого, что принизило бы или отвергло ее боль. Не говорите: «У всего есть своя причина», «Время лечит», «Господь посылает нам лишь то, с чем мы можем справиться». Все это говорят в тех случаях, когда не знают, что сказать. Даже если это правда, лучше такого не говорить, потому что осознать смысл этих слов можно лишь гораздо позже. Когда боль свежа, дайте человеку пережить ее. Не пытайтесь отвергнуть эту боль. Простите себя за то, что вам не дана такая сила. Горе и боль подобны радости и покою, это не то, чего мы должны лишать друг друга. Это священные чувства. Они – часть жизненного пути каждого человека. Мы можем лишь оградить человека от страха одиночества. Это единственный страх, который вы можете облегчить. Предложите близкому человеку свое внимание, свою любовь, себя саму. И тогда этот человек поймет: каким бы непроглядным ни казался мрак, он не одинок. И этого будет достаточно.

Горе невозможно исправить. Его нужно пережить – пережить сообща. И когда придет время, из этого горя что-то возродится. Испытав настоящее горе, мы становимся более глубокими, способными сочувствовать и сопереживать боли других людей. Мы знаем это. И через горе наших друзей мы лелеем в своих сердцах надежду, что в конце концов все будет хорошо. Но не говорим об этом нашим друзьям. Мы даем им возможность самим прийти к этой мысли. Надежда – это дверь, которую каждый должен открыть сам.

Сегодня мы с сестрой страдаем каждая по-своему. Она помогла исцелиться мне, как я помогла ей. Мы поддерживаем друг друга снова и снова, каждый день. Нам посчастливилось быть ранеными целителями. И это хорошо.

У сестры и Джона только что родился первенец. Он пришел в этот прекрасный мир.

Любовь всегда побеждает.

Вдох, выдох

Чтение – это мой вдох, а сочинительство – мой выдох. Если я не буду читать и писать, то начну задыхаться и могу, как дикая кошка, наброситься на ближних, вцепиться человеку в глаза и вскарабкаться на голову, чтобы сделать хоть глоток воздуха. Вот почему муж поддерживает мою писательскую деятельность – ведь близкий человек именно он. Мы с Крейгом считаем, что у девушки должно быть место для вдоха и выдоха. Место, где можно спокойно и уверенно сказать правду.

В повседневной жизни нам не часто позволительно говорить правду. Существует определенный набор слов, реакций и милых глупостей, которые приемлемы для людей: «У меня все хорошо, а у вас?». Но у нас не принято говорить нечто большее – особенно о том, что на самом деле с нами происходит. Мы рано усваиваем, что голая правда создает людям неудобство. Истинные леди так себя не ведут. Правда лишает нас популярности. И мы учимся искусству милой лжи, чтобы нас можно было любить. А когда мы вырываемся из этой системы, то живем в состоянии раздвоения личности. В нас существует личность публичная, которая всегда говорит правильные вещи, чтобы удерживаться в своем окружении, и личность тайная, которая думает совсем иное.

В какой-то момент меня так достал собственный бред, который мое публичное «я» выплескивает на другую женщину, рассказывая о моем благополучии, что я решила его убить. Откровенно говоря, со мной очень редко все бывает в порядке. Обыкновенно я вовсе не в порядке – до такой степени, что порядок могу рассмотреть только в бинокль. А порой со мной все бывает настолько в порядке, что жду, когда птицы заметят мою сверхчеловеческую радость и заговорят со мной. Эксперимент с Тэсс прошел успешно. И я сказала Крейгу, что собираюсь раскрыть свое тайное «я» другим матерям на игровой площадке и в торговом центре. Знакомство могло происходить примерно так: «Привет, я – Гленнон. Я пытаюсь все исправить. Совсем недавно мне пришлось пережить чувство одиночества, и я была не в состоянии поддерживать близость со своим мужем. Довольно часто без всякой причины я злюсь на собственных детей. Меня это мучает. Спасает только йога. И еще дыхательная гимнастика и ванны. А как ваши дела?».

Если женщина ответит честно, прекрасно – у меня появится новый друг! И если она убежит, это тоже хорошо! По крайней мере, мы будем точно знать, что не подходим друг другу. Я находила свой план блестящим и очень толковым.

Но сестра сказала:

– Пожалуйста, дорогая, пообещай мне, что ты этого не сделаешь. Ради блага твоих детей – и окружающих.

Она уверяла, что такими вещами не принято делиться на игровой площадке, даже если это правда. Посторонние люди, которые помогают детям преодолеть полосу препятствий, вовсе не хотят знать о моей тревоге, восторгах и смятении. Сестра сказала, что временами полезно фильтровать собственные мысли, чтобы оградить себя и родных от ненужных унижений. Только так общество может жить спокойно. Я спросила, не означает ли подобный «фильтр» обычную ложь, и она ответила, что это именно так.

Конечно, сестра была права. Это понятно. Но все равно я считаю, что девушке необходимо делиться с кем-то своим истинным, тайным «я». Чтобы не попасть в неловкое положение, ей нужно иметь место, где можно высказать все, что она на самом деле думает, когда либо толкует про правильные вещи, либо отмалчивается из-за политики фильтров/лжи.

Это крайне важно также для ребенка, потому что разрыв между тайным «я» и «я» публичным возникает в раннем возрасте и тяжело переживается детьми. Каждой маленькой девочке когда-нибудь скажут, что мир не желает видеть ее уродливое, напуганное, тайное «я». Иногда она узнает это из рекламы, порой – от близких, а случается, и от собственных демонов.

И поэтому кто-то, кому она доверяет, должен объяснить ей, что прятаться одновременно и не нужно и необходимо.

Девочку нужно подготовить к тому, что в ее жизни появятся люди, которые захотят узнать ее тайное «я». Это будет им необходимо как воздух: знакомство с ее правдой позволит им меньше бояться собственных тайных «я». Девочке нужно сказать, что, говоря правду, она и сама перестанет бояться собственного тайного «я». Возможно, это тайное «я» – ее личный пророк.

Но девочку также нужно предупредить, что ее правда обязательно кого-то разозлит или напугает, поэтому делиться правдой следует с осторожностью. Может быть, через искусство, которое Бог сделал безопасным способом выражения радости и безумия. И ей понадобится надежный человек, который поможет ей найти индивидуальное средство, чтобы она не ощущала необходимость прятаться и задерживать дыхание. Когда она выдохнет, то поймет, что тем самым создала пространство для нового вдоха. И она будет жить!

Этот урок очень важен. Именно поэтому я стала учителем.

Но я не говорю всего этого своим ученикам, потому что многим из них всего по три года. Но иногда, когда вижу, как кто-то из них по-настоящему зол или одинок, то подзываю его к своему столу и пишу слова «ЗЛОСТЬ» и «ОДИНОЧЕСТВО» большими красными буквами. И громко, с выражением проговариваю эти слова. Иногда добавляю разряды молний или нахмуренную рожицу. И глаза ребенка загораются, потому что он понимает: у меня тоже есть свое злое, тайное «я», которое извергает молнии и хмурится точно так же, как и его «я». И ребенок улыбается.

Малыш расслабляется и начинает рассказывать, как его собака напи́сала на ковер в гостиной прошлым вечером. А я отвечаю: «Ну надо же! Хочешь написáть об этом?».

Вонючий-чихающий-парень

Вот за что я полюбила йогу и почему она мне нужна. Все дело в Вонючем-Чихающем-Парне.

Я легко расстраиваюсь. Каждый день мне приходится потрудиться, чтобы напомнить себе, что все в порядке – в том числе и я сама. Йога – одно из тех занятий, которые помогают мне сохранять спокойствие и вспоминать. Йога подобна дню отдохновения. Во время занятия я доказываю себе, что не обязана все контролировать и если на час исчезну с лица земли, чтобы просто подышать, мир продолжит вращаться и без моего участия. К тому же, как выяснилось, вовсе не я привожу его в движение.

Я постоянно в движении. Йога необходима мне, чтобы обрести тишину, мир и покой и доказать себе: все это существует. Занятия йогой помогают научиться не обращать внимания на то, что не поддается моему контролю. Так мне хочется жить. Людям следует заняться йогой, если у них еще есть надежда жить по-своему.

Йогой я занимаюсь в местном спортивном зале. Когда не пишу и не разыскиваю по всему дому детские чашки, то занимаюсь в спортивном зале. Я вовсе не фанатка фитнеса. Просто наш спортивный зал – это отличное место, где собирается много людей, готовых заняться моими детьми, чтобы я могла уделить время себе самой. Если бы на почте было полно людей, которым можно было бы поручить моих детей, то я писала бы гораздо больше писем. В спортивном зале я встречаю Адрианну. Иногда мы с ней просто садимся на велотренажеры и болтаем. Даже ногами не работаем. А закончив наше ничегонеделание, я отправляюсь на йогу. Она со мной не идет – считает йогу глупостью.

Я прощаюсь с Адрианной и направляюсь в темную, тихую комнату для занятий йогой. Достаю свой коврик и усаживаюсь на него в углу. Бутылка с водой и спортивные туфли обозначают границу, тонко намекая, что ко мне лучше не приближаться. Я улыбаюсь инструктору, принимаю позу лотоса, закрываю глаза и начинаю глубоко дышать носом. А-а-а-аххх…

И тут… В комнату входит Вонючий-Чихающий-Парень. Точно знаю, что это он, потому что слышу его и чувствую его запах. Вонючий-Чихающий-Парень воняет и чихает. И все. Каждый раз, когда он входит в помещение, я впадаю в панику и начинаю судорожно молиться про себя: «Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, не садись рядом со мной, не садись рядом со мной!..».

И каждый раз он стелет свой коврик рядом со мной. Каждый раз. Иногда он даже передвигает мою бутылку, чтобы устроиться поближе ко мне. И от него воняет. И он чихает на всю комнату. Воняет и чихает так упорно и долго, что, когда инструктор просит нас сделать глубокий вдох, я начинаю сомневаться, стоит ли мне это делать.

Первые полчаса занятия я мысленно проклинаю Вонючего-Чихающего-Парня. Складываю руки в молитвенном жесте, склоняю свою маленькую голову и опускаю веки. И пропускаю мимо ушей призывы инструктора сосредоточиться на моменте. Каждый раз, когда Вонючий-Чихающий-Парень чихает, я поглядываю на него. Инструктор часто ловит мои взгляды и с улыбкой посматривает на нас. И это заставляет меня переглядываться с ним. Но продолжаю я твердить своему несчастному «я»: «Ну почему? Почему я? Почему, почему, почему? Я целый день провожу дома с тремя постоянно вопящими детьми. Неужели у меня нет права хотя бы на час тишины и покоя?».

Я повторяю это каждый раз. Про себя.

Но Вонючий-Чихающий-Парень и мой терпеливый и добродушный инструктор йоги преподали мне важный урок: похоже, у меня неверное представление о покое.

Я молюсь, молюсь и молюсь, чтобы Бог послал мне тишины и покоя в разгар моего материнства. Не хочу чувствовать себя спящим вулканом, готовым в любой момент взорваться и заживо испепелить всю мою семью. И Бог отвечает мне: «Что ж, Гленнон, я помогу тебе. Покой – это не отсутствие отвлекающих занятий, раздражающих факторов или боли. Это обретение Меня. Ты можешь обрести тишину и покой в разгар своих занятий, раздражений и страданий».

И Он посылает мне Вонючего-Чихающего-Парня, делает его моим учителем, чтобы тот помог мне обрести покой в непроницаемой тишине этой комнаты.

Вонючий-Чихающий-Парень – это часть ответа на мои молитвы. Он помогает мне.

Каждый день я учусь чему-то новому.

В прошлые выходные мы всей семьей собирались на день рождения. Когда, наконец, разобрались со всей обувью, сели в автомобиль, погрузив все подарки и бутылочки с водой, дверь гаража не открылась. Мы сидели в машине, дети визжали, боясь пропустить вечеринку, и все мерзли. Так продолжалось минут десять. Крейг никак не мог починить дверь. Это было плохо.

«Но я же не стала плакать, – сказала я себе. – Осталась невозмутимой, понимая, что и это пройдет».

Это был большой прогресс для меня, друзья. А может быть, это все пустое. Но Крейг назвал это чудом.

Мир – это не отсутствие конфликтов, а способность справляться с ними.

Роберт Фулгем

Обязательства

Дни рождения

Давайте на минутку вернемся в утро 20 марта 2003 года, хорошо?

Мы с Крейгом женаты уже полгода. Нашему первенцу Чейзу исполнилось два месяца. Забудьте про арифметику и вернитесь ко мне. Так вот, я находилась в декретном отпуске и сидела дома, переходя от восторга к отчаянию – такое состояние знакомо всем, у кого есть маленькие дети. И немного вымоталась.

Но двадцатого марта я проснулась бодрой, энергичной, полной сил – и с радостным чувством предвосхищения. Стоило мне открыть глаза, как тотчас вспомнила: сегодня мой день рождения. МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! Я лежала в постели и ждала сюрпризов, праздников и поздравлений!

Ждала. Потом еще ждала… Посмотрела на Крейга, который даже не собирался просыпаться, и подумала: «О, наверное, будет что-то грандиозное!». Он еще спит. Наверное, всю ночь готовился к моему празднику. Дождаться не могу!

И подождала еще. Взглянула на Крейга.

Он открыл глаза, повернулся ко мне и улыбнулся:

– С днем рождения, дорогая!

Я прикрыла глаза и улыбнулась в ответ.

Крейг встал и отправился в душ.

Я лежала в постели. И ждала. Терпеливо ждала.

Через двадцать минут он появился и спросил:

– Приготовить тебе кофе?

– Кофе? Да…

Я вылезла из постели, пригладила волосы, чуть-чуть подкрасилась, чтобы хорошо выглядеть на фотографиях. Крейг же наверняка захочет сфотографировать меня, когда я выйду из спальни и увижу все эти воздушные шарики, цветы – а может быть, и струнный квартет, который будет играть, пока я буду элегантно вкушать приготовленный им завтрак.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь спальни в предвкушении праздника. И приготовилась сделать самое удивленное лицо.

Оказалось, что можно было и не готовиться. Я действительно удивилась. Потому что не было никаких шариков. Никакого струнного квартета. Ничего. Только Крейг. Он улыбнулся и обнял меня:

– С днем рождения, дорогая! Мне нужно бежать. Увидимся за ужином!

Крейг ушел, а я села на пол в нашей крохотной кухне и стала раздумывать, уж не шутка ли это? Я даже несколько раз открыла входную дверь, чтобы проверить, что он не спрятался там со всеми моими друзьями, которые должны выскочить мне навстречу с криком: «СЮРПРИЗ!». Никаких друзей. Никого. Ничего.

Я сидела на диване, оглушенная и потрясенная. В полном недоумении. Меня не любят. Я никому не нужна.

В детстве дни рождения были очень важны. Мама с папой заставляли весь мир встать с ног на голову ради моего дня рождения. Я никогда не знала, что меня ждет, но была уверена, что грядет нечто замечательное. Мама приносила мне завтрак в постель – с цветами и подарками. И весь день происходило что-то удивительное. В выпускном классе папа прислал мне букет роз прямо в класс – с карточкой «От тайного поклонника». Никому не позволяли приносить цветы в класс, но папа умел ладить с людьми. Он отлично знал, что эти цветы сделают меня центром внимания в школе на весь день. Так и случилось. Когда меня спрашивали, от кого цветы, я просто пожимала плечами и украдкой поглядывала на капитана футбольной команды, который даже имени моего не знал. В мой день рождения было возможно все.

Вы понимаете, что 20 марта 2003 года я вовсе не чувствовала себя самой яркой девочкой в школе. Не было ощущения, что случиться может все что угодно. Напротив, я чувствовала, что не случится ничего. В подавленном состоянии я села на диван и включила телевизор. Заплакал ребенок. В новостях сообщили, что Америка официально объявила кому-то войну.

– Что??? – закричала я на телевизор. – В мой день рождения???

Я вышла из себя и позвонила Крейгу на работу. Он не ответил. Я положила трубку и тотчас перезвонила (это был наш сигнал экстренной связи). Крейг взял трубку после первого же гудка.

– Привет. Что случилось? Все в порядке? Снова пожар?

На прошлой неделе я дважды устраивала пожар в нашей квартире. Дважды! И оба раза приезжали пожарные – с сиренами, огромными шлангами, в масках и защитных костюмах… Это выглядело слишком драматично. Пожары вовсе не были такими уж большими. Но Крейг слегка психовал. Впрочем, дело не в этом. Ради всего святого, попробуй сосредоточиться на МОЕМ ДНЕ РОЖДЕНИЯ.

Я: Нет, муж. Не пожар. Гораздо хуже. Ты должен знать, что я отменила свой день рождения. Сегодня не мой день рождения.

Крейг: Что? Почему?

Я: Потому что уже обед, а со мной еще не произошло ничего необыкновенного. Кроме какой-то войны. Я ненавижу этот день. И это не мой день рождения. Отмени его мысленно. Мой день рождения будет завтра.

Крейг: Ну хорошо. Хо-ро-шо-о-о. Мне отменить бронь в ресторане и вызов няни на вечер?

Я: Нет. Нет, не надо, дорогой! Мы обязательно поужинаем вечером. Но это будет обычный рабочий ужин. Возьми с собой карандаш и бумагу, потому что вечером я проведу для тебя семинар на тему «Чего я жду от собственного дня рождения». Ожиданий у меня много, и все они совершенно конкретные, так что тебе придется как следует задуматься. И закажи столик и няню на завтрашний вечер тоже. Завтра вечером будет мой день рождения. Да, мой день рождения завтра. Считай, у тебя появился второй шанс. Подумай об этом. Увидимся вечером, любимый. На семинаре.

Вечером мы пошли в ресторан, и я объяснила Крейгу, как мои родители демонстрировали мне свою любовь, празднуя особые дни. Рассказала, как они очень внимательно наблюдали за мной, чтобы понять, чего мне действительно хочется. Они делали замечательные подарки и закладывали важные для семьи традиции. Объяснила, что воспринимаю любовь именно так. И когда он все нарушил, впала в панику и почувствовала себя нелюбимой – глубоко в душе открылась рана.

Крейг ответил, что очень любит меня. И поэтому хочет, чтобы я чувствовала эту любовь. Но ему трудно понять, как этого добиться. Он сказал, что я правильно поступила, рассказав ему и тем самым помогая почувствовать себя любимой. Он даже поблагодарил меня. Ему стало спокойнее – я помогла ему во всем разобраться и не стала молча обижаться.

Тот семинар пошел на пользу нам обоим. Мы плакали, смеялись и говорили о том, как трудно создать новую семью людям, которые выросли в разных семьях. Мы говорили о том, что не умеем читать мысли, поэтому очень важно откровенно говорить о своих ожиданиях. Зная, что нужно любимому человеку, всегда можно дать ему желанное. И так мы оба придем к успеху, минуя неудачу.

На следующее утро, 21 марта 2003 года, в мой временный день рождения, Крейг вошел в нашу спальню с горячим кофе и пончиками, украшенными розовыми свечками. Он спел мне и предложил загадать желание.

Выглянув из комнаты, я увидела на стенах плакаты: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДОРОГАЯ! Я ЛЮБЛЮ СВОЮ УДИВИТЕЛЬНУЮ ЖЕНУ!». А рядом с плакатами были воздушные шарики и сердечки. Мальчики никогда не рисуют шариков и сердечек. Это было так мило!

Я завизжала от радости. Крейг засмеялся. Я поцеловала его на прощание, а он сказал, что скоро позвонит. И звонил мне в тот день каждый час.

Я вошла в комнату Чейза и увидела, что его кроватка тоже украшена голубыми шариками.

Мне захотелось в туалет. Там я развернула туалетную бумагу, и из рулона выпали маленькие записочки: «С днем рождения, малыш!».

«Командная работа. Любовь – это командная работа», – подумала я.

Сегодня всем известно, что Крейг умеет отлично устраивать семейные праздники. Он гордится этим. Он – мастер. Легендарный мастер. Мои подруги бесчисленное множество раз твердили мне: «Тебе так повезло. Он удивительный!».

И каждый раз мне хочется возразить: «Повезло?! Вы что, думаете, что он таким с неба свалился?!».

Но вместо этого я отвечаю:

– Я знаю. Он такой!

Счастливая семерка

Дорогой Крейг,

не так давно, когда уложили детей спать, мы с тобой уселись на нашем большом зеленом диване и стали рассматривать фотографии наших малышей. Мы оба говорили о том, какие они милые и очаровательные на этих фото. Они словно замерли, не в силах двинуться, подраться или начать выпрашивать конфеты. Мы говорили о том, как сильно любим их – особенно когда они спят. Немного помолчав, я сказала:

– Сегодня я люблю тебя сильнее, чем в день нашей свадьбы.

Ты помолчал и ответил:

– Я тоже. Но, честно говоря, в день свадьбы мы не любили друг друга по-настоящему.

Я вытаращила глаза. Даже отстранилась от тебя и задумалась: уязвлены ли мои чувства твоим признанием. А потом оба расхохотались, хотя я чуть-чуть всплакнула. Мы впервые признались друг другу, каким странным и пугающим был тот день. День, когда мы соединились в конце длинной белой дорожки на дворе дома его родителей и пообещали любить друг друга, пока смерть не разлучит нас. В тот день оба были уверены лишь в том, что во мне живет маленький человечек. И знали, что со временем, если правильно сделаем следующий шаг, каким он нам представлялся, Все-Будет-Хорошо.

Мы впервые признались друг другу, что наш брак был союзом по соглашению, как это бывает в Индии. Только нас соединили не традиции и родители, а вино и неосторожность. И, может быть, Бог. Но любила ли я тебя в тот день? Думаю, вряд ли, потому что совершенно тебя не знала. Ты был еще не развернутым мной подарком.

Я не знала тебя и тогда, когда мы привезли Чейза домой из больницы и положили его на пол нашей маленькой квартирки. Взглянув на твое лицо, я поняла: больше не о чем беспокоиться, потому что теперь ты законно заботишься о нас.

Тогда я не знала, что мы с тобой будем каждую ночь вместе ложиться в постель, браться за руки под одеялом и просить Господа защитить наших малышей и нас самих. Не знала, что, проснувшись среди ночи, услышу, как ты напеваешь нашей дочке колыбельную. Не знала, что ты позволишь моей сестре поселиться в нашем доме и примешь ее всем сердцем. Не знала, что обнимешь сестру и избавишь ее от сердечной боли своим объятием, бургером из индейки и дурацким танцем на кухне.

Не знала, что твоя доброта, щедрость и преданность станут спасательным плотом для моих родителей в разгар их жизненного шторма. И только ты, оставаясь самим собой, сумел поддержать в них веру в людей.

Не знала, что ты будешь обнимать меня по ночам во время наших проблем и сложностей. И как будешь успокаивать меня, потому что мы никогда не сдадимся.

Не знала, что, когда ты будешь по утрам уходить, я буду ощущать твой нежный дух в Чейзе, твою веселость – в Тиш и твою любовь – в Эмме. Не знала, что ты всегда будешь со мной.

И когда я начала записывать наши глупые, обыкновенные ежедневные приключения, не знала, что, перечитав их, пойму: это История Любви.

Фейерверки

Я познакомилась с Крейгом 4 июля 2000 года во время забега по барам в Вашингтоне, округ Колумбия. Забег по барам – это такая забава, когда сотни людей вместе кочуют из бара в бар, от души напиваясь в каждом. Цель забега – внушить пьяным людям, что они чего-то добились, кроме заурядного удара по печени и репутации. Во время забега в нескольких кварталах Вашингтона перекрывают движение, и улицы заполняются парнями и девушками с пластиковыми стаканчиками. И каждый пытается поразить окружающих.

Впервые я заметила Крейга в 10 утра. К тому времени выпила всего три – или семь? – кружек пива и выглядела более или менее сносно. Стоя на тротуаре, мы с моей лучшей подругой Даной изучали людское море. Я увидела Крейга и подумала, что он недурен собой. Загорелый и веселый. Крейг всегда был загорелым и веселым.

Я ущипнула Дану. Она его знала, я это помнила. Крейг был на год нас старше и учился в нашей школе. Дана росла по соседству с ним. Ее подружки частенько подсматривали из окон, наблюдая, как Крейг, без рубашки, стрижет газон. Мама Даны, которую я нежно любила, позже рассказывала мне, что и ее подруги делали то же самое, когда собирались поиграть в бридж.

Мы подошли поздороваться. Дана нас познакомила. Крейг широко улыбнулся, прищурился, и у меня душа ушла в пятки. Словно окаменела. Так всегда бывало в присутствии парней – и всегда будет. Крейг был ослепителен. Весь в синем. Он улыбался. Я подумала, что сейчас умру. Мы немного поболтали. Не помню, о чем мы говорили, потому что думала только о том, что меня бросало то в жар, то в холод. В такую жару после семи кружек пива нелегко чувствовать себя хорошо. Наш разговор закончился слишком быстро. Меня увидели мои друзья, а его – его приятели. Мы попрощались и улыбнулись друг другу. Было слишком рано и слишком светло, чтобы без смущения обменяться телефонами.

Мы разошлись, чтобы заняться важным делом: напиваться в барах и предаваться тому, о чем потом пожалеем.

Потом – это ДВЕНАДЦАТЬ часов спустя.

В десять вечера я танцевала в восьмом, и последнем на сегодняшний день, баре. Я только что закончила распевать с подружками I Will Survive и теперь танцевала с парнем, который говорил, что обязательно завтра мне позвонит и пригласит на свою лодку. Помню, подумала тогда о двух вещах:

1. У тебя точно нет никакой лодки.

2. Нужно быстро придумать фальшивый телефон. Почему я никогда не могу запомнить подходящий фальшивый номер?

Я посмотрела на стойку и увидела Крейга, который заказывал себе пиво. Бармен явно флиртовал с ним. Хорошо еще, что бармен был парнем.

«О Боже! Боже! Боже!» – подумала я.

Быстро соврала что-то парню с лодкой и убежала с танцевальной площадки.

Я стояла в одиночестве, потягивала свое пиво и пыталась казаться одновременно и свободной и занятой. На случай если Крейг взглянет на меня, улыбалась и махала кому-то воображаемому на танцполе, кто не махал и не улыбался мне. Когда нервничаешь, важно чувствовать себя востребованной.

Крейг действительно наблюдал за мной. Он целых полчаса придумывал, как бы убедить меня поехать к нему домой. Он решил, что мне понадобится время, чтобы распрощаться со всеми моими друзьями, но не терял надежды. Мы потанцуем, узнаем друг друга поближе, может быть, прогуляемся немного и закажем пиццу в ночном кафе. А потом он спросит, не хочу ли я посмотреть его новый дом.

Крейг подошел ко мне, протянул пиво и сказал:

– Привет…

– О… Привет!

– Веселишься?

– Да, а ты?

– Тоже… Хотя немного устал… Подумываю свалить домой.

– Отлично. Пошли?

Крейг напрасно убил целых полчаса на планы!

Мы весело остановили такси, но, приехав к нему домой, обнаружили, что ни у кого из нас нет денег. Крейг попросил таксиста подождать, пока он сходит за деньгами, а я осталась ждать в машине.

Помню, подумала: «Блестящий план! Он классный и умный!».

Но когда Крейг вошел в дом, его приятели продолжали веселиться. И это отвлекло его внимание. Наверное, кто-то протянул ему пиво, и он тут же забыл и про меня, и про такси. Не могу упрекать его в этом, потому что через десять минут ожидания в машине сама не могла вспомнить, что тут делаю. В дни моего пьянства я была как Дори из фильма «В поисках Немо»: каждую минуту начиналось новое приключение, из-за этого мне непросто было вспомнить, что ему предшествовало. Поэтому я решила, что таксист – это мой новый друг, и с ним нужно поговорить. Мы болтали минут двадцать. А потом кто-то сказал Крейгу:

– Послушай, а кто та цыпочка, с которой ты разговаривал в последнем баре?

И тут в мозгу Крейга что-то щелкнуло. А потом он ВСПОМНИЛ, что я сижу в машине! Разве это не романтично??? И ПОМЧАЛСЯ ко мне. Он заплатил таксисту и спас меня. Все это походило на настоящую сказку.

Счастье – это малые ожидания, встроенные в короткую память.

Крейг долго извинялся, что забыл обо мне. Я сказала, чтобы он не парился – я все понимаю. Чтобы ему стало легче, призналась, что сама совершенно забыла, зачем сижу в машине. И добавила, что забыла его имя. Потом поинтересовалась у Крейга, не насторожили ли его мои признания. Он ответил: никоим образом. А еще подумал, какая я клевая девчонка и у нас много общего. На прошлой неделе, в воскресенье, он проснулся на заднем сиденье такси в национальном зоопарке. Крейгу показалось, что девушка вроде меня понимает подобные проблемы. И оказался прав. Я отлично понимала эти проблемы.

Мы улыбнулись друг другу, взялись за руки и вошли в его дом.

Обед в ресторане

Когда мы были молодоженами, ежедневно я собирала Крейгу обед на работу. Думала, что могу не успеть приготовить ужин, и обед стал бы милым утешительным призом. Крейгу, похоже, это нравилось, а я чувствовала себя настоящей взрослой любящей женой.

Как-то раз мы с Чейзом приехали в офис Крейга, чтобы за обедом познакомиться с его коллегами. Крейг встречал нас в красивом вестибюле. Он с гордостью провел нас в конференц-зал, где нас уже ждали красивые люди в элегантных костюмах. Я нервничала, потому что обстановка совершенно не походила на учительский буфет в моей школе. К тому же, все смотрели на нас. Но больше всего я волновалась из-за того, что Крейг не сможет нами гордиться. В таких ситуациях всегда чувствую себя очень маленькой. И успокаиваюсь, когда все сидят. Но на этот раз, когда коллеги расселись и приступили к еде, все стало еще хуже.

Большинство коллег Крейга заказали свои обеды в ресторанах. Женщины пили латте или зеленый чай и пощипывали пирожные из Starbucks. Мужчины ели панини или внушительных размеров сэндвичи. Те, кто принес обед из дома, ели суши и другие деликатесы, запивая водой Evian. У них были красивые коробки, напоминавшие небольшие кейсы.

Крейг был их начальником. Он с удовольствием достал свой коричневый бумажный пакет, который я разрисовала радужными сердечками, и вынул из него четыре небольших треугольных бутерброда с арахисовым маслом и джемом, ломтики сыра, пакетик сухофруктов и коробочку с соком. С ужасом я смотрела, как он вытаскивает карточку, на которой я написала: «Лучшему папочке на свете – мы так гордимся тобой! Обнимаем и целуем, Гленнон и Чейз». Крейг прочел это, улыбнулся и положил карточку в карман. Я вздрогнула, увидев, как он своими большими пальцами открывает пластиковую упаковку сыра, съедает содержимое за два укуса, а потом отрывает маленькую соломинку от коробочки с соком, вставляет ее в крохотное отверстие и выпивает сок одним глотком. В сравнении с этой коробочкой в руках он выглядел гигантом. А потом, в завершение моего ужаса, он открыл пакетик с сухофруктами и стал подбрасывать их в воздух, ловя ртом. Я вжалась в свое кресло, покраснела как рак и пыталась накормить Чейза, чтобы чем-то занять себя. И посматривала на Крейга, ища на его лице признаки смущения, но ничего не замечала. Он выглядел счастливым и… гордым. Я оглохла и онемела. Попытка произвести хорошее впечатление исчезла – лишь бы не расплакаться.

Когда Крейг вернулся домой, я набросилась на него:

– Почему ты год назад не сказал мне о настоящих, взрослых обедах? Откуда мне знать это? Меня же никто не учил! А чего еще я не знаю? Хочу, чтобы ты написал мне все правила. Пожалуйста! Прямо сейчас!

Крейг очень удивился, а потом с улыбкой сказал:

– Мне нравятся твои обеды!

Я выдавила из себя улыбку и отвернулась, чтобы приготовить ужин из полуфабрикатов.

Вечером открыла шкаф, чтобы забрать рубашку Крейга в стирку, и увидела записку, прикрепленную к дверце изнутри. «Лучшему папочке на свете – мы так гордимся тобой! Обнимаем и целуем, Гленнон и Чейз»!

Перетряхивание грязного белья

Недавно, когда бродила по супермаркету в поисках продуктов, неожиданно ощутила в воздухе характерный едкий запах плесени. Посмотрела по сторонам – кто бы это мог быть. И вдруг обнаружила, что запах исходит от меня. Я замерла.

Когда вернулась домой, Крейг вышел, чтобы помочь мне достать продукты.

– Дорогой, – сказала я. – Понюхай. От меня воняет.

Крейг понюхал мою рубашку и без всякого удивления сказал:

– Да, от тебя воняет.

– Что ЭТО такое? Это отвратительно…

– Это плесень, – ответил Крейг. – Вся наша одежда так пахнет. Мы всегда воняем.

Я дам вам несколько секунд, чтобы переварить эту информацию. Мне же понадобилось чуть больше времени.

– Что-о-о?! Почему ты не сказал мне, муж?!

– Я боялся… Ты всегда так трепетно относишься… к своим талантам домохозяйки…

– Подожди, давай проясним… Ты был готов весь день вонять на работе, нашего сына называли вонючкой, а тебе не хотелось злить меня?!

– Да… Именно так…

Я положила покупки на стол и сразу же поехала назад в магазин за хорошим стиральным порошком, который стоит больше пяти долларов. Перенюхала все, пока не нашла тот, который напомнил мне благоухание цветов и аромат всех популярных девушек, каких я знала. А вернувшись домой, принялась за стирку. Перестирала все старые футболки, брюки и свои костюмы для йоги. В тот день я узнала две очень важные вещи, которыми хочу поделиться с вами – на тот случай, если вы еще не усвоили уроки стирки, как я в свое время.

1. Вот как происходит стирка. Предположим, день стирки у вас среда. Невозможно заложить все грязные вещи в машину в одну среду, а в сушку – в следующую. Вы должны сделать все в ОДНУ И ТУ ЖЕ среду. Это несправедливо, но это так. Если вы этого не сделаете, ваши домашние будут вонять, как дохлые мыши.

2. Вы должны быть поласковее с мужем, чтобы он не боялся сказать вам, что вся ваша семья воняет.

Домашнее хозяйство и семейная жизнь – сложное дело.

Инициация

Крейг иногда подрабатывает в качестве модели. Несколько лет назад компания Circuit City пригласила его для участия в национальной кампании. На протяжении нескольких месяцев его лицо красовалось по всей стране. Однажды, в выходные, мы вместе с Чейзом отправились в торговый центр и зашли в магазин электроники, чтобы присмотреть телевизор с плоским экраном. Чейз там буквально с ума сошел. Все стены магазина были обклеены плакатами с изображением Крейга. Фигуры Крейга в полный рост стояли в каждом углу. Чейз бегал по магазину, обнимал фигуры и кричал во все горло:

– Папочка! Папочка!

Все, кто находился в магазине – и работники, и покупатели, – останавливались и смотрели на Чейза, Крейга, плакаты и фигуры. Это было странно. И не особо смешно. Просто странно.

Под Новый год мы, как всегда, отправились в Огайо. Родственники мамы жили в Огайо, и я люблю это место. У Тиши четыре сестры и два брата. У них тринадцать детей, которые стали моими первыми лучшими друзьями. Всей этой безумной, прекрасной и дружной ордой руководили Алиса Флаэрти и Билл Кишмен, мои бабушка и дедушка.

Мой дед был прекрасным хирургом. Он умер двадцать пять лет назад. А Алиса все еще брыкается. Ей восемьдесят восемь лет, и она по-прежнему самая жизнерадостная ирландка по эту сторону океана. Если ей позвонить, то она не ответит, потому что наверняка будет в Вегасе. А поскольку там она страшно занята, вы непременно услышите ее голосовую почту: «Я в пабе. Не приставай. Если вернусь, перезвоню».

Больше полувека назад бабушка и дед познакомились в баре возле больницы, где он работал хирургом, а она – медсестрой. Алиса выпивала с подружками, и тут к ней подошел Билл и скромно спросил:

– Извините, вы медсестра?

Алиса посмотрела на Билла, потом перевела взгляд на свою форму и ответила:

– Нет, Эйнштейн, я – пожарник!

Это была любовь с первого взгляда. Они счастливо прожили в браке сорок лет, руководствуясь неписаным правилом: Алисе позволялось и дальше быть… скажем так, Алисой. Помимо свойственной всем Флаэрти страстности и ярости, у нее было еще одно качество: полное отсутствие здравого смысла. Никто из членов нашей семьи никогда не стремился руководствоваться здравым смыслом. Это для нас было слишком заурядно. Мы всегда были выше этого.

Как-то днем Алиса с моей матерью пришли на парковку и оказались перед воротами. На воротах висела табличка «Тянуть. Автоматические ворота». Алиса воздела руки к небу и воскликнула:

– Что, черт побери, происходит? Какого черта я должна ТЯНУТЬ автоматические ворота?

Машина стояла на парковке. Алиса начала изо всех сил тянуть ворота вверх, прежде чем мама поняла, в чем суть.

В другой раз Алиса отправилась в торговый центр, который находился в пяти километрах от ее дома. Этот центр она посещала регулярно больше сорока лет. Через полчаса она вернулась. Мой дядя вышел из дома, чтобы помочь ей с пакетами. Она велела ему убираться. Оказалось, она заблудилась и вернулась, чтобы начать весь путь сначала. От собственного дома.

Такова моя бабушка. Нет смысла спорить с ней или приводить какие-то доводы. Если кто-то пытается это сделать – значит, он знаком с Алисой недостаточно долго. Лучше просто сесть и посмеяться вместе с ней. Не стоит пытаться исправить Флаэрти. Мы не считаем себя неправильными. Просто думаем о более важных вещах, а не о том, как благополучно и спокойно плыть по течению. Алиса и ее потомки – это идеальные собеседники для тех, кто нуждается в помощи. Моя большая семья – доказательство того, что в мире много людей, которые вполне довольны собой и своей жизнью. Это немного пугает. Но в то же время вносит свежую струю.

В детстве Огайо был для меня раем. Братья и сестры Тиши остались в родном городе и обзавелись там семьями. Поездки к ним были главным событием моего детства. Мы целыми днями плескались в бабушкином бассейне. К закату мы уставали, вытирались, ели пиццу и обдумывали, чем займемся ночью. Сон в наши планы никогда не входил. Мы с Карен были старшими. Карен – моя героиня. Я считала ее самой красивой девочкой на планете (так оно и есть). Мы с ней болтали до тех пор, пока не начинали гаснуть уличные фонари. А когда вставало солнце, пробирались на кухню и наполняли тринадцать мисок воздушным рисом, посыпая их сверху сахаром. Уверена, что о большой семье (и о сахаре!) я начала мечтать на бабушкиной кухне, когда готовила завтрак вместе с Карен.

Мама Карен – моя тетя Джуди. Она очень похожа на Алису. И тоже необычная. Если вы ей понравились, считайте, вам повезло. Если она вас невзлюбила, то лучше держаться от нее подальше. И еще один совет: если вы голодны, то лучше отправиться к кому-нибудь другому. Гены Флаэрти-Кишменов делают нас совершенно бесполезными на кухне. Никто из моих родных не умеет готовить. Никто – а нас довольно много.

Как-то раз, когда Карен была еще ребенком, Джуди решила «испечь торт». До этого дня она никогда не делала даже сэндвичей. Честно говоря, до этого дня она даже никогда не покупала продуктов. Вам может показаться, что я преувеличиваю, – отнюдь. Продуктовые магазины Джуди раздражали, а женщин из нашей семьи всегда лучше держать в спокойном состоянии, насколько это возможно для ирландок. Но в тот день Джуди решила твердо: десятилетняя Карен должна была ей помочь. Бедная Карен пришла в ужас.

Джуди решила приготовить торт с желе без выпечки. Так что печь ничего не требовалось. Джуди налила в миску молока, всыпала порошок желе и взялась за упаковку, чтобы прочитать, что делать дальше. Она вслух прочитала Карен:

– Шаг третий. Накройте форму с тортом пленкой и постучите по бортику.

Джуди посмотрела в большие карие глаза Карен. Девочка явно предчувствовала катастрофу.

– Ну, – сказала Джуди, – что ты стоишь? Иди, НАЙДИ ПЛЕНКУ!

Карен обшарила весь дом. Пленки не было. Она в страхе вернулась к Джуди:

– Мамочка, я не нашла никакой пленки!

– НУ ТОГДА… Иди к бабушке и возьми пленку у нее! КАК МОЖНО ЧТО-ТО ГОТОВИТЬ, ЕСЛИ В ДОМЕ НЕТ ПЛЕНКИ? ИДИ!

Карен выбежала на улицу, влетела в бабушкин дом и, задыхаясь, потребовала пленку. Бабушка спросила, зачем ей нужна пленка, и Карен ответила:

– Мы делаем торт!

– Все понятно, – кивнула бабушка. – Возьми в кабинете.

Моя бабушка, как вы уже поняли, никогда в жизни не делала тортов, поэтому ей не показалось, что пленка для этой цели – не самый подходящий компонент. Карен схватила бумажный скотч, добежала до дома и с порога крикнула:

– Мама, я принесла пленку!

Джуди держала миску с тортом, а Карен сосредоточенно крепила миску к бортикам. Они извели всю пленку, чтобы надежно закрепить свой торт.

Когда дело было сделано и миска надежно крепилась на стойке, Джуди взяла коробку и прочла вслух:

– Шаг четыре. Поставьте торт в морозилку.

Джуди и Карен смотрели на торт, который они минут пятнадцать приматывали к стойке.

А потом Джуди заговорила очень прочувствованно. Карен вспоминала, как она взывала сразу к Иисусу, Марии и Иосифу. Карен дрожащими руками взяла коробку, чтобы понять, что же нужно делать. После нескольких безмолвных молитв она произнесла дрожащим голосом:

– Мамочка? В третьем пункте говорится, что нужно накрыть миску и ПОСТУЧАТЬ по бортикам ее. (Игра слов: tape – лента, tap – стукнуть. – Перев.)

Я рассказываю об этом, потому что генетика очень важна. Нам не спрятаться от наших генов. И это я объяснила моей подруге Кэрри, когда та застала меня за разогревом духовки с помощью фена. Нагреть духовой шкаф. Разогреть заранее. Если вдуматься, звучит вполне логично. Впрочем, не стоит останавливаться. Едем дальше.

Я рассказала вам все это, потому что именно с этими людьми мы всегда встречаем Новый год. Каждый декабрь наша большая семья отправляется в паломничество к дяде Киту и тете Стефани в Огайо. Там собираются все. Тринадцать братьев и сестер превратились в тридцать четыре человека – вместе с супругами, детьми, женихами, невестами и просто важными для них людьми. Канун Нового года – это наш краеугольный камень, наша константа. Мы точно знаем: что бы ни случилось в течение года, нас ждет новогодний ужин. Нас может быть больше или меньше, наши сердца могут радоваться или грустить в зависимости от того, что произошло в уходящем году, но мы обязательно соберемся. Семейное шоу должно продолжаться. Даже в тот год, когда время остановилось – умерли Карен, Фрэнки и папа Эли, муж Джуди, наш дядя Фрэнк, – мы все равно встретились. Плакали, когда пробило двенадцать, но были вместе. Для чего нужна семья, если не для таких моментов?

К сожалению, мы с Крейгом не могли приехать в Огайо в 2003 году, потому что я находилась на девятом месяце беременности Чейзом. И когда мы ввалились в дом дяди Кита 31 декабря 2004 года, моя маленькая семья впервые встретилась с моей большой семьей. Я была в восторге. Крейг тоже, правда, он явно нервничал. Он слышал столько историй… И еще его волновало то, чтó он будет есть. Когда мы подъехали к дому Кита, то сразу увидели огромную и необычную статую, установленную перед домом. Это был Крейг! Десятифутовая[3] трехмерная башня, сделанная из крейговой головы. Башня удерживалась на месте канатами, привязанными к деревянным шестам, и была подсвечена пятью светильниками. Лицо Крейга светилось ярко, словно Луна.

Крейг съежился на своем сиденье. Я подумала, что он не выйдет из машины. Я твердила: худшее уже позади. Ему нужно просто войти в дом и продолжать улыбаться. Но это было заблуждением. Как же я ошибалась! Когда мы вошли в дом Кита, стало ясно, что Кит ограбил местный магазин электроники. Крейг был повсюду. Его фигуры стояли вокруг стола, а лицо красовалось над раковиной. Голова Крейга возвышалась над всеми унитазами. Укрыться от Крейга в этом доме было невозможно. Крейга на вечеринке было куда больше, чем всех остальных гостей, вместе взятых. Просто феноменально!

Но лучшее ожидало впереди. В Новый год Кит разбудил Крейга на рассвете и сказал, что ему нужна помощь. А потом заставил Крейга поехать вместе с ним в кливлендский магазин электроники и вернуть все фигуры! Кит договорился с хозяином, что вернет все позаимствованное, и сделает это вместе с Крейгом! Когда они вошли в магазин, дядя Кит постучал по плечу девушку за стойкой, сорвал с Крейга шляпу (бедолага натянул ее почти до подбородка) и крикнул на весь магазин:

– ЭЙ! ВЫ УЗНАЕТЕ ЭТОГО ПАРНЯ? КТО ЕГО ЗНАЕТ?

Глаза смущенной девушки расширились, и она тихо ответила, что знает этого человека. Несколько месяцев каждый день она видела его лицо. В магазине все замерли от смущения. Все, кроме Кита. Тот был в восторге. Он сиял. Несколько недель Кит готовил этот удивительный момент и теперь чувствовал себя победителем. Подобные шутки и проделки мужчинам в нашей родне необходимы, чтобы уравновесить безумие Флаэрти-Кишменов. Желая отвлечься от женской драмы, они создают собственную драму. И Крейг выдержал испытание. Даже посмеялся со всеми. Теперь они с Китом лучшие друзья. Сегодня Крейг скажет вам, что дядя Кит входит в список десяти его самых любимых людей.

В семье есть нечто особенное – в ней растворяешься. Нужно раствориться друг в друге, чтобы стать чем-то совершенно новым. Единственное незыблемое правило семьи – семейное шоу должно продолжаться всегда!

О ткачестве и покаянии

Покаяние – это слово часто используется в христианских кругах. Я не пользуюсь искусственными религиозными понятиями, потому что не считаю их глубокими и прозрачными. Подобные ухищрения помогают сильнее ощущать свою принадлежность к определенному кругу, а те, кто выпадает из этого круга, еще острее ощущают свою изолированность. Не думаю, что стоит использовать слова в подобных целях. Слова придуманы для того, чтобы передавать конкретные чувства, идеи и мысли как можно яснее. Благодаря словам писатель и читатель, говорящий и слушающий чувствуют себя менее одинокими. В их душах рождается надежда.

Слово покаяние всегда меня раздражало. Я ощущала в нем угрозу. До тех пор, пока не поняла, что именно оно для меня означает. Покаяние – это волшебный момент, когда луч света проникает в темное царство моего сердца, и я словно прозреваю, вижу себя со стороны и понимаю, что мешает мне обрести покой и радость в определенной сфере моей жизни.

Майя Ангелоу пролила свет на темное царство моего сердца, когда я налаживала отношения со своей свекровью. В книге «Письмо к моей дочери» Ангелоу рассказывает об ужине, на котором она присутствовала во время своей первой поездки в Сенегал. Ужин проходил в доме ее богатого светского друга. Ангелоу описывает роскошный дом и элегантных гостей. Она заметила, что все они тщательно обходят красивый дорогой ковер, постеленный в центре гостиной. Судя по всему, все боялись его испачкать. Майе не понравилось, что хозяйка дома проявила неуважение к гостям, не подумав об их комфорте. И тогда она решила действовать. Наступила на ковер и несколько раз прошлась по нему взад и вперед. Гости, «толпившиеся по сторонам, робко ей улыбались». Ангелоу, гордая своей смелостью, улыбалась им в ответ. Она полагала, что благодаря ее поступку остальные поймут, что «ковры созданы для того, чтобы по ним ходить». И была уверена, что поступила правильно.

Через несколько минут появились слуги, быстро и аккуратно убрали ковер с пола, заменив его столь же экстравагантным. А затем они начали тщательно расставлять на новом ковре тарелки, бокалы, вино, блюда с рисом и курицей. Хозяйка дома хлопнула в ладоши и радостно объявила: «в честь нашей американской сестры Майи Ангелоу» она приготовила традиционный сенегальский ужин – и пригласила гостей садиться. Лицо Ангелоу пылало от стыда. Она прошлась грязными туфлями по роскошной скатерти гостеприимной хозяйки. Свой рассказ Ангелоу заканчивает словами: «В незнакомой культуре лучше не предлагать каких-то усовершенствований и инноваций. Лучше не делать предложений и не преподавать уроков. Воплощение утонченности – это абсолютная простота».

Когда мы с Крейгом поженились, его семья поначалу казалась мне незнакомой культурой. Совершенно иное общение, иные праздники, иная манера обедов, иное проявление любви. Все это было для меня неприемлемым. Для меня «иное» означало «неправильное». Я обижалась и ко всему относилась подозрительно. Миллионом разных тонких и не очень тонких способов я пыталась изменить своих новых родственников. Предлагала новые традиции. Давала советы. Подмечала недостатки в их характерах, семейной жизни, отношениях с детьми и внуками. Ходила в грязной обуви по скатертям моей свекрови, которые она ткала десятилетиями.

Представляю, как мое нежелание принимать обычаи и традиции другой семьи обижало свекровь. Но она дала нам с Крейгом время и место во всем разобраться самостоятельно. Она устранилась. Наверное, это решение далось ей нелегко. Остается лишь молиться, чтобы мне никогда не довелось снова попасть в подобную ситуацию со своим сыном. И я молюсь о том, чтобы моя будущая невестка была мудрее и добрее меня. Впрочем, вряд ли такое возможно. Наверняка, невестка окажется точно такой же, как и я. Ей захочется создать собственный узор, а для этого придется какое-то время топтать мою скатерть. Молодой матери и жене было трудно создать собственный узор. Обучение ткачеству потребовало всего моего внимания. Мне нужно было время и пространство для создания собственного ритма и стиля жизни. И, возможно, в поисках своего стиля мне необходимо было отвергнуть все старые узоры.

Истинное покаяние – дело нелегкое. Оно требует времени. Но луч света заслуживает того, чтобы его ждать. И когда он приходит, это прекрасно. Спасибо, Майя Ангелоу, за то, что научили меня покаянию.

Я не большой специалист по части советов. Наверное, это связано с тем, что почти каждый день осознаю, какой идиоткой была накануне. И это осознание вселяет надежду, потому что оно означает движение в верном направлении. Но пребывая в таком состоянии, довольно рискованно давать советы сегодня. И все же я считаю себя вправе дать вам такой совет.

Свекрови, наслаждайтесь зрелищем того, как ваши невестки учатся ткать. Когда они допускают ошибки или пропускают стежки, позвольте им самим заметить свои промахи. Почаще говорите им, как хорош и красив их узор. Будьте чуть добрее, чем это необходимо. Угощайте их чаем. Будьте проще. И утонченнее.

Невестки, постарайтесь увидеть красоту ковра, который всю жизнь ткала ваша свекровь. Помните: ее узор давно сложился – не нужно предлагать улучшений. Будьте чуть добрее, чем это необходимо. Помните, свое произведение искусства, тот шедевр, который она создавала всю жизнь, она отдала вам, чтобы ваши ночи стали теплее. Когда-нибудь вам тоже придется отдать свой шедевр. Будьте проще. И утонченнее.

Пылесос

Недавно Крейг принес домой новый пылесос. Совершенно непрошеный новый пылесос.

Чистку пола пылесосом, как и готовку, я считаю выпендриванием. Это занятие для тех, кто не так глубок и сентиментален, как я.

Полы в моем доме – это подлинная история нашей семьи. В этом углу вы найдете драже, закатившиеся сюда во время семейного праздника в прошлом месяце, а под ковриком остались конфетти после Дня благодарения. И это очень мило. Поскольку я не способна заказывать картины или собирать семейные фотоальбомы, мы с Крейгом по вечерам сидим на диване, рассматриваем мусор на полу и вспоминаем наши семейные радости. Это особенные для нас моменты. Но если вы любите пылесосить полы, не чувствуйте себя виноватой. Просто я хочу сказать, что дети растут быстро, и, возможно, вам тоже захочется сохранить какие-то воспоминания – на полу.

Несколько лет назад я начала подозревать, что у моих подруг другое мнение насчет пылесосов и хранения воспоминаний. Похоже, им не нравилось использовать полы в качестве семейных архивов. И поняла я это, заметив на их коврах забавные линии. Знаете, те самые, которые остаются после чистки пылесосом и с гордостью объявляют всему миру: «Только что она пылесосила ковер!». Собственные ковры без похожих линий стали вызывать у меня чувство неловкости. Естественно, вы можете подумать, что этот дискомфорт заставил меня по-новому взглянуть на мой бойкот, объявленный пылесосам. И ошибетесь! Я решила, что мой пылесос слишком тяжел и уродлив и никоим образом не способствует расслаблению. Ничто не могло заставить меня разразиться гневной тирадой вернее, чем попытки втащить пылесос по лестнице на второй этаж. Иисус велел: «Если твой пылесос заставляет тебя сквернословить, раздолбай его». Ну или что-то в этом роде. А поскольку я люблю Иисуса, то не собираюсь становиться пользователем пылесоса в реальной жизни. Если вы пылесосите полы, это вовсе не означает, что вы не любите Иисуса. Эти действия вполне можно совмещать. Но я считаю, что это маловероятно. Честно говоря, совсем невероятно.

Как бы то ни было, стало ясно, что от меня требуется более творческий подход к проблеме пылесоса.

Как-то раз я наблюдала за тем, как Тиш возит свою куклу в маленькой розовой колясочке по нашей гостиной. Мой взгляд упал на пол за ее спиной, и я заметила, что колеса колясочки оставляют на ковре идеальные линии. Идеальные, четкие линии под названием «Я только что пылесосила». ТА-ДАМММ!

Три последних года, если я жду гостей или перед возвращением Крейга из командировки и в других подобных ситуациях, когда мне нужно изобразить примерную домохозяйку, я зову Тиш и спрашиваю, не хочет ли она немного погулять со своей куклой в гостиной.

– Обычная прогулка или старательная, мамочка? – спрашивает Тиш.

– Старательная, дорогая!..

Когда Тиш было два года, я объяснила ей, что старательная прогулка – это когда она возит колясочку с куклой по ковру взад и вперед так, чтобы линии от колес были строго параллельны… взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед… И три чудесных года мамочка сидела на диване и подбадривала Тиш, пока она своей детской колясочкой «пылесосила» наш ковер.

Крейг приходил домой и восклицал:

– Вау! Ты пылесосила!

И тон у него был таким же гордым, как в тех случаях, когда мне удавалось самостоятельно нарезать помидор для салата. А я улыбалась и игриво хлопала ресницами, но неизменно молчала, потому что честность – это для меня самое главное.

Это было настоящее чудо. Но однажды вечером я заметила, что Крейг озадаченно смотрит на пол. И я с ужасом поняла, что он, в конце концов, разглядел мусор вдоль моих аккуратных бороздок. Бе-да-а-а…

Я ожидала нечто подобное, поэтому быстро пробормотала что-то вроде:

– Дурацкий пылесос сломался… Но линии хороши, верно? Посмотри-ка! По телевизору показывают акул!

Такие фразы я бормотала целых три года – и весьма успешно.

Поэтому когда Крейг вошел в дом с неожиданным пылесосом, мне показалось, что он что-то заподозрил, и посмотрела ему в лицо о-о-о-чень пристально. А он воскликнул:

– Только посмотри! Это может облегчить твою жизнь! Я так злился из-за того, что тебе приходится мучиться с этим сломанным пылесосом! Когда не добиваешься желаемых результатов, это раздражает!

И заметила легкую усмешку и почти неуловимое движение бровей. Почти неуловимое. Но я-то уловила. Сначала подумала: «Он все знает. Знает, что я не чистила ковер! Головоломка сложилась».

Но быстро справилась с собой. И в голову мне пришла вторая мысль: «О, бедняга, не знает, с кем связался. Он явно недооценивает глубину, на которую я готова опуститься, лишь бы сохранить свой образ жизни. Он просто не знает!».

На следующий день Крейг ушел на работу, а я сказала Тиш, что у меня есть для нее сюрприз. И объявила: она уже большая девочка, и ей пора отдать свою игрушечную колясочку для кукол Эмме, а ей я купила новую, замечательную колясочку для больших девочек. И объяснила, что такие колясочки совершенно не похожи на колясочки для маленьких девочек. Они даже рычат, как настоящие машины! Потому что у колясочек для больших девочек есть моторы.

Настало время для старательной прогулки, малышка. Взад и вперед. Взад и вперед. Твой ход, подруга!

Пасха

У нас с Крейгом никогда не было «нашей песни». Вообще-то раньше она, вероятно, была, но, поскольку мы долгое время вели своеобразный образ жизни, то не можем ее вспомнить. Кроме того, у нас проблемы с памятью. Мне лично кажется, что если до свадьбы у нас и была «наша песня», то это, скорее всего, было что-то из Снуп Догга или Бритни Спирс.

Несколько месяцев назад подруга прислала мне ссылку на песню и написала, что эта песня напоминает ей о нас.

Я была в восторге. Разве не интересно узнать, кем представляют тебя другие люди? Ведь никто из нас не знает, каковы мы на самом деле, верно?

И тотчас послушала песню. Ну, сначала кликнула ссылку, а та не желала реагировать. Я кричала и ругалась, твердила, что ненавижу свой компьютер. В конце концов Крейгу пришлось спуститься, чтобы обеспечить сохранность имущества. Он осторожно двинул мышкой, и все сразу же заработало. А я пристально изучала его лицо, пытаясь найти на нем следы самодовольства. Терпеть этого не могу, однако подобное происходит в нашем доме по нескольку сотен раз на дню.

А потом мы послушали песню. У меня побежали мурашки по спине. Мы с Крейгом прослушали ее раз шесть и решили, что Джон Прин наверняка НАБЛЮДАЛ ЗА НАМИ, когда писал эту песню. Она называется Spanish Pipedream («Испанская иллюзия»). В ней поется ни о чем не подозревающем парне, который зашел в бар и познакомился с танцовщицей-алкоголичкой с весьма странными представлениями о жизни. Несмотря на то что ему следовало бежать прочь, он женился на ней. Решил, что в ней что-то есть. Ну и, конечно, она танцевала топлес – это тоже сыграло свою роль. А потом они построили загородный дом, разбили телевизор и завели кучу детишек, которые ели персики и самостоятельно открывали для себя Иисуса.

Само собой разумеется, между нами и парой, описанной в песне, имелись серьезные различия. Ну, во-первых, мы предпочитаем персикам груши. Но в остальном сходство было поразительное.

Песня понравилась нам обоим. Крейг прослезился. И мы решили, что это и есть наша песня. В нашей жизни случился важный момент.

Вот так я рассказывала себе эту историю. Но тем вечером, когда мы ложились спать, Крейг спросил:

– О чем ты напишешь завтра?

– О нашей песне, конечно…

– О какой нашей песне?

Я замерла и испуганно посмотрела на Крейга, а он смотрел на меня, ничего не понимая.

А потом я начала обдумывать, что в действительности произошло тем утром, и ситуация предстала передо мной в совершенно ином свете. Вообще-то, пока мы слушали песню, Крейг что-то смотрел на своем iPhone. А потом я вспомнила выражение его лица – песня ему явно не понравилась. Я вспомнила, как он бормотал «о-о-о!», «да, дорогая» и «угу», даже не взглянув на монитор. Гммм… И я призадумалась: а сколько других замечательных событий были совсем не такими, какими их рисовало мое воображение? Наверное, немало. Нет, не хочу этого знать. Я стараюсь никогда не позволять нежеланию других людей вставать на пути моих представлений о нашем общем опыте.

В первые девять лет нашего брака я мило закатывала глаза и смеялась над подобными издержками коммуникации. Мальчики – они такие мальчики. Ну вы понимаете… Но потом это стало веселить меня меньше.

У нас с Крейгом имелись две постоянные проблемы. Мне было грустно, когда меня не слушали. А Крейг злился, если не понимал происходящего. Я начала понимать, что эти проблемы связаны между собой. Обе были связаны с близостью. Нам с Крейгом не хватало близости. Когда мы общались, нам недоставало друг друга, потому что общение проходило на разных уровнях. Я находилась вверху и внизу, а Крейг – по середине. Мы не соединялись. Даже когда занимались сексом, мы тоже не сливались.

Крейг желал физической близости, а мне это казалось странным и неприятным, поскольку я не чувствовала истинной близости в других сферах. Если мы не соединялись на кухне, в гостиной, на заднем дворе или за обеденным столом, то не могли соединиться и в спальне. Мы просто совершали определенные движения. И, как мне казалось, этих движений Крейгу вполне достаточно.

И это действительно тревожит меня. Мне хочется большего в каждой комнате нашего дома. И если я не ощущаю настоящей близости, то не хочу имитировать ее. Я просто этого не выношу.

Для меня близость – это общение. Общение происходит через слова – написанные, произнесенные или эмоционально выраженные. Именно так мы получаем доступ к сердцам и умам друг друга.

Близкий друг – это тот, кто замечает, когда я говорю что-то важное, и никогда этого не забывает. Каждое чувство, история и тайна – это подарок. Хороший друг понимает это и никогда не отмахнется. Он будет хранить мои дары в особом месте и никогда их не потеряет. И мои силы и время не будут потрачены впустую. В близких отношениях каждый разговор важен и дорог. Партнеров соединяет именно то, чем они делятся друг с другом. Близкие друзья становятся хранителями друг друга. Я храню твою историю в своем разуме и несу ее для тебя. Я – дневник твоей жизни. Я знаю, что ты сделаешь в следующий момент, потому что знаю, что делала в прошлом. Мы общаемся абзацами с помощью взглядов или движениями бровей. Когда наши взгляды встречаются за общим столом, я телепатически понимаю, что ты вспоминаешь то же самое, что и я, и в тот же самый момент. В такие мгновения мы оказываемся на одной и той же странице наших историй.

Такая телепатическая связь есть у меня с моими близкими подругами. Благодаря этой связи я чувствую себя спокойной, любимой и понятой. Мне посчастливилось получить от подруг драгоценные подарки. Когда общаюсь с близкой подругой, та не просто слушает и запоминает мои рассказы. Она останавливается, думает и дает мне что-то взамен. И старается укрепить наши отношения. Задает мне вопросы, потому что действительно хочет понять. Я ощущаю обратную связь с ней. В лучшем случае она дает мне понимание. Я всегда могу рассчитывать на чувство юмора и сочувствие подруг. Я уверена в своих подругах – и могу довериться им.

С Крейгом все по-другому. Иногда я рассказываю ему истории – истории, которые для меня по-настоящему важны. Но он ничего не запоминает. Крейг наверняка не знает, что в восемь лет у меня были две кошки – Гумми и Блэки. Когда у Гумми появились котята, она спрятала их в шкафу в моей спальне и бросила. Когда я нашла котят, все уже умерли, кроме одного. Я позвонила в круглосуточную ветеринарную службу, и мне сказали, что кормить котенка нужно сливками с помощью пипетки. Я послушалась. Целые дни проводила с котенком. Назвала его Миракл, Чудо. К сожалению, мозг котенка пострадал, несмотря на все мои старания. И он бросался на всех членов нашей семьи, кроме меня. И от этого я любила его еще сильнее. Он считал меня своей мамой. Через три года Миракл попал под машину возле нашего дома.

Крейг не помнит названия нашей парусной лодки. Не знает, кто был моей лучшей подругой в школе и в выпускном классе. Не знает, когда возникла моя булимия. Не помнит деталей моего первого посещения группы «Анонимных Алкоголиков». А ведь я рассказывала ему обо всем этом. Делала ему эти подарки, но он теряет их. Складывается впечатление, что ему нет до меня дела, потому что он забывает то, что важно для меня. Ведь именно эти истории открывают меня истинную. Они отличают меня от других знакомых Крейга, а наши отношения – от любых других отношений в его жизни. И мне следует спросить его: «Если ты не помнишь моих историй, не знаешь меня, то почему любишь меня? Именно меня. Не просто свою жену, а меня?».

Порой Крейг искренне старается. Он сосредоточивается и внимательно слушает, о чем я говорю. Но даже тогда его ответы кажутся мне искусственными. Плоскими. Компьютерными. Какой запрос введешь, такой ответ и получишь. Мне кажется, он просто пытается угадать, что следует сказать в такой ситуации, вместо того чтобы осознать сказанное мной и отреагировать вдумчиво и честно, как это делают мои подруги.

Опасным последствием такой забывчивости и искусственных реакций Крейга стало то, что я перестала с ним делиться сокровенным. Перестала дарить ему особенные подарки, потому что это стало казаться мне пустой тратой времени и сил. Все равно что каждый день строить замки из песка, чтобы волны смывали их ночью. И мы продолжали совершать движения, как подобает нормальным мужу и жене. Ежедневно общались минут по десять. Раз в неделю куда-то выходили. Щелк-щелк. А все важное – свои непростые истории, тревоги и мысли – я хранила для сестры, родителей, подруг и чистого листа.

А, может быть, этого «щелк-щелк» вполне достаточно? Возможно, я хочу слишком многого? Может, я прошу мужа общаться как женщина? Или полагать, что мужчина просто не может быть таким же глубоким и искренним, как женщина, – это проявление сексизма? И если я не вправе ожидать от Крейга ментальной и эмоциональной близости, то, вероятно, и он не имеет права ожидать от меня близости физической? Мне недостаточно наших движений в спальне. От этого возникает ощущение, что меня используют, я обижаюсь и злюсь.

Вот что случилось дальше.

Я стала уклоняться от прикосновений Крейга. Он обнимает меня, я вежливо терплю, поглядывая через его плечо на немытую посуду и разбросанные по полу игрушки, из-за которых можно ноги переломать. Он останавливает меня в кухне, чтобы поцеловать. Я, не глядя ему в глаза, дружески похлопываю его по спине. И этот поцелуй ведет нас в тупик, хотя и не отвергается целиком и полностью. Я массу времени потратила на то, чтобы Крейг понял: его нежности ведут в никуда. Нежности Крейга мне неприятны, и я стараюсь тем или иным способом уклониться от них. Иногда, стоит ему появиться в дверях, я начинаю рассказывать о том, как безумно устала. Это дает мне основания сразу отказать, и Крейг не питает ложных надежд.

По ночам, когда уже проходит определенное время и новые поводы для отказа будут означать наличие серьезных проблем, Крейг тянется ко мне, а я пытаюсь принять его ласки с открытым сердцем. Но потом чаще всего начинаю злиться.

Иногда мой гнев вполне умеренный. Это, скорее, раздражение. Я так устала, целый день занимаюсь детьми, а теперь меня используют, и мне приходится это терпеть. Ну почему ты должен быть таким навязчивым? Неужели мы не можем просто быть взрослыми людьми и заняться чем-то практическим? В доме столько дел: нужно разобрать выстиранное белье, собрать детям завтраки в школу, подписать документы… Мне еще нужно столько всего сделать до сна. Неужели это время надо тратить на нечто столь непродуктивное? И ведь мы неделями, целыми неделями не разговариваем по-настоящему. Неужели при таких условиях в сексе есть хоть какой-то смысл? Как ты это воспринимаешь? Ты хочешь меня или просто хочешь секса? В этом и заключена разница. Эта разница и означает близость.

Но близость – это не то, чему мы все научились. До брака у нас была безответственная, легкая, неразборчивая и отчаянная близость с другими людьми. Никто из нас не забыл об этом. Например, мы совершенно не можем поддерживать визуальный контакт во время секса. Тогда секс становится слишком реальным или слишком фальшивым – сама не знаю. А кроме всех этих личных проблем, неоспоримо то, что без эмоциональной близости физический контакт кажется мне невероятно искусственным. Фальшивый секс столь же мучителен, как и расчесывание зудящей кожи.

Поэтому однажды утром, когда Крейг забыл очередную важную историю, которую я рассказала ему накануне вечером, я проснулась пораньше и написала все то, что вы только что прочитали. И отправила текст Крейгу на работу. Час пробил. Истина важнее. В строке «Тема» написала: «Возможно, ты не захочешь читать это на бегу».

Через два часа получила такой ответ:

«Дорогая Гленнон,

это было самое тяжелое чтение в моей жизни. Сейчас меня обуревает множество эмоций: смятение, подавленность, гнев, ощущение того, что я недостоин наших отношений – и близких отношений вообще. Даже не знаю, что делать и с чего начать. Когда читал твое письмо, пытался разобраться, что и почему. Какие у меня проблемы? У меня плохая долгосрочная память? Или краткосрочная? Или мне недостает концентрации? Или я отвлекаюсь из-за стресса? Или все разом? И почему? Почему это происходит? Может быть, меня мучает страх потери? Может, боюсь, что ты с детьми бросишь меня, и поэтому не снимаю защиты и не выпускаю эмоций наружу? Возможно. Во всех отношениях я всегда нажимал кнопку блокировки, когда близкий человек становился слишком уж близким. И подумывал поступить так до рождения Чейза, но у Бога оказались другие планы, и я за это безумно благодарен.

Я чуть было не упустил тебя и нас, но не намерен сдаваться. Я слишком сильно тебя люблю. Буду бороться, пока не сделаю все правильно. Не хочу оставаться прежним Крейгом, который убегает от трудностей и боится чувств. Мне нужно разорвать порочный круг, нужно встретиться со своими страхами и преодолеть прежние привычки. Мне нужна помощь.

Предлагаю все обсудить. Мне хочется сесть рядом с тобой и переосмыслить всю нашу жизнь. Хочу заново узнать все о тебе, словно мы только что познакомились. Буду вести подробные записи (не смейся, я серьезно!), чтобы учиться как следует. Ничего не хочу упустить, и буду учиться так, словно готовлюсь к ответственному экзамену.

В моей жизни нет ничего важнее этого экзамена. Если я его сдам, то меня ждет полная жизнь и глубокие отношения с тобой. Я не в силах повернуть время вспять и сделать то, что упустил в 2001 году и даже на прошлой неделе, но хочу все начать сначала. Мы сможем?

Люблю тебя,

Крейг».

«Да, – прошептала я. – Да, мы сможем».

А потом настал день, когда риск остаться в закрытом бутоне стал гораздо болезненнее, чем риск вырваться из него и расцвести.

Анаис Нин

Но прежде чем стать лучше, всегда становится хуже. Вечером Крейг вернулся домой, и мы не смогли вынести нашей тоски, гнева и страха. Весь вечер мы не смотрели друг на друга и рано легли спать. На следующий день у нас была годовщина свадьбы. Мы уже пригласили кучу гостей отметить это событие. Отменять все было слишком поздно, хотя нам обоим этого хотелось. В разгар вечеринки Крейг куда-то исчез. Я нашла его в ванной комнате наверху.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Нет. Это худший день моей жизни. Я так одинок. Ты – все, что у меня есть. Хочу быть рядом с тем, кто хочет быть со мной. И, боюсь, никогда не смогу быть таким, каким ты хочешь меня видеть. Боюсь, я должен отпустить тебя прямо сейчас. Чувствую, что пытаюсь войти в команду, которая мне не по зубам.

У него текли слезы, он плакал по-настоящему. Но я не плакала – ни слезинки. Мне даже не хотелось плакать, и это меня пугало. Смотрела на Крейга как любопытный и сочувствующий наблюдатель. Сочувствующий, но отстраненный. И в тот момент я поняла, что, возможно, часть наших проблем, связанных с эмоциональной близостью, порождена мной.

Я взяла Крейга за руку и сказала:

– Все будет хорошо. А сейчас нам нужно идти – гости собираются открывать подарки.

Крейг вытер глаза, мы спустились к гостям и стали веселиться, хлопать в ладоши, петь и фотографироваться для Facebook.

На следующее утро мы с Крейгом сидели в церкви и слушали, как наша подруга пастор рассказывает о Пасхе. Она говорила, что для христиан Пасха означает воскресение из мертвых. Отношения тоже могут восстать из мертвых. Даже куст, который кажется высохшим и безжизненным, может расцвести, если дать ему время, заботу и любовь. Настанет новое время. Всегда есть надежда. То, что кажется концом, может стать началом чего-то нового.

Она говорила, что воскресенье может поджидать за углом, но ему предшествуют пятница и суббота. Воскресению предшествует крест. Таков путь нашего мира. И если не будешь свидетельствовать истину, если сознательно не откроешь сердце боли, то не сможешь стать свидетелем чуда. Если бежишь от распятия, то упустишь воскресение.

Но я узнала, что боль и борьба, предшествующие воскресению, могут быть долгими и мучительными.

Мы начали посещать психотерапевта, и там Крейг сообщил мне Известие. Известие, которому не захочет верить ни одна супруга, хотя выслушать его пришлось многим. Известие о том, что отсутствие близости между нами связано с полным нарушением брачных обетов – причем давно и постоянно. Известие подтвердило то, что я уже почувствовала. Известие подтвердило, что расстояние между нашими телами, сердцами и разумами было огромным и реальным с самого начала. Это расстояние создавалось паутиной лжи, возникшей между нами. Я знала, что наша семья – далеко не такая, о какой мы мечтали и какая нам нужна. Но до Известия не понимала, почему так происходит. Не понимала, почему мы не можем достучаться друг до друга. Известие открыло мне глаза и причинило адскую боль.

Я велела Крейгу немедленно убираться из нашего дома. И сказала, что не намерена разговаривать с ним, пока он не пройдет интенсивный курс лечения. Он согласился и пробудился. А пробудившись, решил стать новым человеком и бороться за свою семью. Решил выпустить на свет свое истинное «я».

Пока его не было, я думала о разводе. Потом решила простить его. Потом убить. А после решила завязать со всеми решениями. Я научилась слушать свой тихий внутренний голос, который советовал мне не бежать (по крайней мере, сегодня) и воспринимать каждый день таким, каков он есть. Жить настоящим. И держаться.

Помню, наш пастор говорила о Пасхе: даже засохший куст может расцвести. После субботы придет Пасхальное Воскресенье, а после Распятия будет Воскресение.

Сейчас мы с Крейгом переживаем субботу нашего брака. Мы начали трудную работу исцеления и ожидания, горя и ярости. Мы пытаемся удержать друг друга. Когда мне хочется отвернуться или убежать (а такое случается постоянно), то я вспоминаю слова Адрианны, сказанные в тот вечер, когда я купила новый велосипед: «Когда ты почувствуешь, что падаешь, наклоняйся в сторону падения. Наклоняйся в ту сторону, а не в противоположную, и все будет хорошо». Больше всего в жизни мне нравится трансформация, и я совсем не хочу пропустить трансформацию Крейга. Как однажды сказала Дженин Рот, мастер дзен: «Просветление – это умение видеть что-то одно сквозь все остальное до самого конца».

Где-то я вычитала, что Бог посылает нам партнеров, которые с наибольшей вероятностью помогут нам исцелиться. И мне это кажется правильным. Только иногда исцеление оказывается столь тяжелым, что один или оба партнера не могут этого вынести, и кто-то уходит или делает так, что другой просто не может его любить. Я прекрасно это понимаю. Исцеление – это болезненный процесс. К счастью, когда мы отворачиваемся от того, кто должен был помочь нам исцелиться, Бог посылает нам другого. Не думаю, что Он наказывает нас. Он дает нам множество попыток. Бог – это Вечная Попытка. Думаю, Он посылает нам партнеров по исцелению в самых разных формах, не только супругов. Он посылает нам сестер, подруг, чужих людей, писателей, художников, учителей, психотерапевтов, музыкантов и собак, пока один или несколько из них не добьются успеха. И если мы хотим искупления, то должны позволить кому-то добиться успеха. Мы должны терпеть боль достаточно долго – только тогда сможем подняться.

Прошлым вечером мы с Крейгом отправились в ресторан – вдвоем. Мы сидели за столиком, и Крейг достал блокнот и ручку.

– Давай начнем с начала, – сказал он. – Хочу знать все. Все мелочи. И хочу, чтобы ты узнала меня. Настоящего, истинного меня. Будем двигаться медленно… Кем работали твои родители до твоего рождения? Как они встретились? Я буду делать заметки, а потом их изучу. Не смейся! Мне хочется, чтобы мы узнали и запомнили друг о друге все.

Счастливой Пасхи!

Раскрутка

Жила-была супружеская пара, которая была жената двенадцать лет. Первые два года были хорошими, даже счастливыми. Но потом появились дети, возникли трудности с работой, стало не хватать денег, и их глаза потускнели. Она привыкла видеть сильного и молчаливого мужчину, но теперь замечала его холодность и отдаление. Он привык видеть страстную и любящую женщину, но теперь замечал ее раздраженность и слабости. Они позволяли друг другу выплескивать раздражение и перестали заботиться друг о друге. Перестали заботиться друг о друге, потому что каждый решил заботиться о себе.

Разрыв между ними все увеличивался, пропасть становилась все глубже, и вот им стало невозможно даже прикоснуться друг к другу, когда они находились в одной комнате. Однажды женщина сказала своей подруге: «Я просто не люблю его больше», и ощутила странный восторг и ужас от этих слов. А потом мужчина сказал своему приятелю: «Не знаю, любил ли я ее когда-нибудь». Их друзья спросили: «А вы не думали обратиться к психологу?». Но все сплелось в такой тугой узел, что развязать его казалось невозможным.

Однажды женщина вернулась домой с работы, накормила детей и уложила их спать. Она страшно устала. Муж снова пришел поздно. В очередной раз поздно. И хотя муж пришел поздно и в доме царил беспорядок, она знала: он войдет, нальет себе вина, сядет за кухонный стол и расслабится. Он будет сидеть и расслабляться. Она не могла припомнить, каково это – расслабиться. Жена всегда либо работала как лошадь, либо спала. Кто-то же должен поддерживать семью на плаву.

Она посмотрела на бутылку на столе, а потом перевела взгляд на свадебную фотографию на стене. «Мы не представляли, – подумала она. – Мы не представляли… Но были счастливы. Посмотрите на нас. Мы были счастливы. И были полны надежд».

«Господи, помоги нам, пожалуйста», – безмолвно взмолилась она.

Она подошла к стойке и налила ему бокал вина, поставила бокал рядом с книгой, на кухонный стол – здесь он любил сидеть и расслабляться, потом поднялась наверх и легла спать.

Муж на цыпочках вошел в дом через пятнадцать минут. Он знал, что снова не уложил детей спать. Знал, что жена снова будет сердиться, и приготовился к ее ледяному молчанию. Повесил пальто и вошел в кухню. И тут увидел свой бокал, свою книгу и свое кресло. Они ждали его. Он стоял и смотрел, пытаясь осмыслить увиденное.

Он чувствовал, что она заговорила с ним – впервые за долгое время.

Муж сел и выпил вина. Но не стал читать. Он думал о ней. Думал о том, как много она трудится, как рано встает, чтобы собрать детей в школу и подготовиться к работе.

Он был благодарен ей. Допил вино, подошел к кофеварке, засыпал кофе и установил таймер на 5:30. Кофе будет готов, когда она спустится на кухню. На стойку поставил ее любимую кружку. А потом поднялся наверх и осторожно лег рядом с ней.

Утром жена проснулась и спустилась на кухню, измученная с раннего утра. Услышав шум кофеварки, она замерла и несколько минут смотрела на нее, пытаясь понять, в чем дело. Она чувствовала, что он заговорил с ней – впервые за долгое время. Она была благодарна ему.

Тем вечером она позволила себе коснуться его руки, когда они вместе готовили ужин. А когда дети легли спать, она задержалась в гостиной, и они вместе уселись на диван у телевизора. Он потянулся за ее рукой. Это было трудно, но он сделал это. Она почувствовала, что ее рука ищет его руку.

Узел начал раскручиваться. Потихоньку и осторожно.

Послушайте. Я знаю, как это тяжело. Это очень тяжело и порой непонятно. Это сложно и больно. Узел затянулся так туго, что трудно даже найти концы.

Но я хочу сказать вам: ведь кто-то должен был налить этот первый бокал.

Любовь – это вовсе не то, чего ищут, ждут, на что надеются и о чем мечтают. Это то, что делают.

Умножение

Не лови момент

Каждый раз, когда я отправляюсь куда-нибудь вместе с детьми, происходит одно и то же. Незнакомая зрелая женщина останавливает нас, прикладывает руку к сердцу и произносит:

– Наслаждайтесь каждым моментом. Время так быстро проходит…

Куда бы я ни пошла, кто-нибудь обязательно призывает меня ловить момент, осознавать свое счастье, быть счастливой, наслаждаться каждой секундой и т. д., и т. д., и т. д.

Знаю, все эти советы идут от доброго сердца и их дают с самыми лучшими намерениями. Но я, наконец, позволила себе признаться в том, что это на меня не действует. Это меня раздражает. Призывы ЛОВИТЬ МОМЕНТ пробуждают во мне паранойю и чувство паники. Особенно в такой период моей жизни, когда я воспитываю маленьких детей. Если меня со всех сторон призывают ЛОВИТЬ МОМЕНТ, то я начинаю беспокоиться. Мне начинает казаться, что, если я не пребываю постоянно в состоянии глубокой благодарности и восторга, значит, что-то делаю не так.

Думаю, воспитание маленьких детей (и детей постарше, по слухам) подобно восхождению на Эверест. Смелые, отважные души решаются на этот шаг, потому что они слышали, что на вершине сказочное великолепие. Они отваживаются на это, потому что верят: преодоление себя и даже сама попытка восхождения – это великое достижение. Они берутся за это дело, потому что во время подъема, если только позволят себе остановиться и отвлечься от страданий и испытаний, им откроются потрясающие виды. Они одержимы восхождением, хотя оно сопряжено с болью и трудностями, и думают, что их ждут моменты, которые стоят всех трудностей. Эти моменты настолько сильны и уникальны, что многие из тех, кто достиг вершины, вскоре начинают планировать новое восхождение. Но любой альпинист подтвердит: восхождение опасно, мучительно, убийственно. И скажет, что они кричали почти весь путь наверх.

Думаю, если бы по всему Эвересту стояли люди, которые кричали бы альпинистам: «НАСЛАЖДАЙТЕСЬ МОМЕНТОМ! ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ НАСЛАЖДАЕТЕСЬ, ВЫ ОБЯЗАНЫ! КОГДА-НИБУДЬ ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ, ЧТО НЕ СДЕЛАЛИ ЭТОГО! ПОВЕРЬТЕ НАМ! ВСЕ КОНЧИТСЯ СЛИШКОМ БЫСТРО! ЛОВИТЕ МОМЕНТ!», то альпинисты быстро бы сбросили этих добросердечных советчиков в пропасть.

Я не предлагаю столкнуть в пропасть всех тех милых пожилых дам, которые советуют мне НАСЛАЖДАТЬСЯ МОМЕНТОМ. Все они – прекрасные люди, и я это понимаю. Но на прошлой неделе ко мне в очереди в магазине подошла женщина и сказала: «Дорогая, надеюсь, вы наслаждаетесь этим. Я наслаждалась каждой секундой воспитания своих двух девочек. Каждым моментом. Эти дни проходят так быстро». В тот самый момент Эмма надела бюстгальтер, который только что вытащила из тележки, и засунула в рот леденец, подобранный с пола. В ее волосах торчали три ярких пера, и выглядела она в точности как участница конкурса «Малыши и тиары»[4]. Проигравшая участница. Я нигде не могла найти Чейза, а Тиш сосала ручку банкомата, когда женщина, стоявшая передо мной, пыталась ею воспользоваться. Поэтому я просто посмотрела на добрую советчицу и ответила: «Спасибо. Да, да… Я тоже… Я наслаждаюсь каждым моментом… особенно вот этим… Да… благодарю вас…».

Конечно же, это было не совсем то, что мне хотелось сказать.

Однажды Дороти Паркер спросили, любит ли она писать, и та ответила: «Нет. Но мне нравится написанное». Той милой женщине мне хотелось сказать: «Правда? Вы уверены, что вам нравилось воспитывать своих детей? Вы уверены, что не хотели сказать, что вам понравился результат?»

Мне нравится написанное. И мне нравится результат воспитания. Мое любимое время суток – когда дети уложены и мы с Крейгом можем посидеть на диване, посмотреть какой-нибудь хороший фильм по телевизору, а потом поздравить друг друга с хорошо сделанной работой. Или хотя бы просто – с проделанной работой.

Каждый раз, когда я пишу что-то в таком роде, читатели полагают, что в этом проявляется мой негативный настрой. Четыре или пять раз мне приходило сообщение: «Гленнон, если вы не можете справиться с тремя детьми, то почему же вы хотите завести четвертого ребенка?» Слышать такое больно, потому что подобные упреки несправедливы. Быть родителем – это тяжкий труд. Все важные дела всегда трудны. Почему же в тот момент, когда мать признается в том, что ей тяжело, люди считают себя вправе полагать, что она, возможно, что-то делает неправильно? Или ей определенно не следует увеличивать свою нагрузку. А может, тот факт, что ей так трудно, и означает, что она все делает правильно, делает по-своему и честно говорит об этом?

Крейг продает программное обеспечение. В наших условиях это тяжелая работа. Каждый день он возвращается домой и рассказывает, как ему трудно. Но я вовсе не считаю себя вправе полагать, что он работает неправильно, или настроен негативно, или ему не следует думать о том, чтобы принять на себя больше ответственности. Едва ли его коллеги приходят к нему в кабинет ради того, чтобы убедиться: он НАСЛАЖДАЕТСЯ РАБОТОЙ. Абсолютно уверена, что его начальник не заглядывает к нему, чтобы сказать: «Этот карьерный рост… Все проходит так быстро… ВЫ НАСЛАЖДАЕТЕСЬ КАЖДЫМ МОМЕНТОМ В ЭТОМ КАБИНЕТЕ, КРЕЙГ??? ФИНАНСОВЫЙ ГОД БУКВАЛЬНО ПРОЛЕТАЕТ!!! ЛОВИТЕ МОМЕНТ, КРЕЙГ!!!»

Вот что хочется сказать: я привыкла переживать не только за то, что недостаточно хорошая мать, но и за то, что недостаточно сильно наслаждаюсь своим материнством. Двойной облом. Меня терзает чувство вины за то, что я не нахожусь в родительском экстазе каждый час и каждый день и не НАСЛАЖДАЮСЬ КАЖДЫМ МОМЕНТОМ, подобно матерям из журналов для родителей. Я испытываю чувство вины, потому что, честно говоря, устаю, раздражаюсь и жду, когда же день, наконец, закончится. Знаю, однажды проснусь, детей не будет дома, и я превращусь в такую же пожилую даму, с рукой, прижатой к сердцу. Смогу ли я тогда сказать, что наслаждалась каждым моментом? Нет!

Но факт остается фактом: я стану такой же ностальгирующей старой дамой. Надеюсь лишь на то, что мне удастся сохранить твердую память. И вот что хотелось бы сказать молодой матери, скрипящей зубами в очереди: «Это чертовски трудно, верно? Вижу, вы хорошая мать. И мне нравятся ваши дети, особенно та, что писает в углу. Это моя любимица! Держись, воин! До колыбельной осталось шесть часов».

И, надеюсь, смогу еще добавить: «Позволь мне оплатить этот чек за тебя, сестра. Иди, сажай детей в машину и поезжай домой. Пусть они помогут тебе разгрузить покупки».

Да, призыв наслаждаться моментом обращен явно не ко мне. Я не могу насладиться даже пятнадцатью минутами подряд, а о чем-то большем даже и не мечтаю.

А вот что работает для меня.

Существуют два разных вида времени. Хронос – время, в котором мы живем. Это обычное время. Минута за минутой, и так до того момента, когда пора укладываться спать. Десять мучительных минут в очереди в магазине, четыре минуты визга в ресторане, два часа, пока папа не придет домой. Хронос – это тяжелое, медленное время, в котором так часто живем мы, родители.

А есть иное время. Кайрос – время Бога. Это время вне времени. Метафизическое время. Кайрос – это те волшебные моменты, когда время замирает. Каждый день у меня бывают такие моменты, и я ценю их.

В такие моменты я перестаю чем-то заниматься и пристально смотрю на Тиш. Замечаю, какая у нее кожа, идеально гладкая и загорелая. Замечаю эльфий изгиб ее нежных губ и миндалевидные карие глаза. Вдыхаю ее нежный запах. В такие моменты вижу, как ее губы движутся, но не слышу ее голоса, потому что думаю только об одном: «Сейчас я впервые по-настоящему увидела Тиш. Бог мой, до чего же она хороша!». Кайрос.

Или когда я заперта во времени хронос, стоя в очереди в магазине. Я раздражена и злюсь на медлительную кассиршу. Но потом перевожу взгляд на свою тележку и выпадаю из хроноса. Замечаю гору полезных продуктов, которыми буду кормить своих детей, чтобы они были здоровы телом и духом. И понимаю, что многие мамы мира отдали бы все за такую возможность. За возможность стоять в очереди в магазине и иметь достаточно денег, чтобы оплатить покупки. И я просто смотрю на свою тележку. Изобилие. Достаток. Спасибо, Господи! Кайрос.

Или когда устраиваюсь в своей уютной постели с собакой. Тео спит у меня в ногах, Крейг – рядом. Я слышу их дыхание. И в такие моменты думаю: «Как могло такое счастье свалиться на такую, как я? Каждую ночь спать с этим дыханием, этой любовью, этим покоем, этим теплом». Кайрос.

Моменты кайроса пролетают столь же быстро, как и возникают, но я замечаю их. И каждый раз, покидая хронос, мысленно произношу: «Кайрос». И в конце дня могу не вспомнить все моменты кайроса, но точно знаю: они были. И это делает тяжесть ежедневного родительского труда важной и нужной.

Если у меня было хотя бы два момента кайроса, значит, день сложился удачно.

Ловите пару кайросов в день.

Мне этого вполне хватает.

Небольшой совет

Я не верю в советы. У каждого есть ответы на все вопросы, потому что во всех нас заложено равное количество Бога. И когда подруга говорит: «Нужен совет», то воспринимаю ее слова так: «Я нуждаюсь в любви», – и пытаюсь дать ей свою любовь. Любовь проявляется через спокойствие и внимательное слушание. Я всегда позволяю подруге говорить столько, сколько ей требуется, и потом она обнаруживает, что у нее уже есть все ответы. Поскольку советов я не даю, нас с Крейгом ужасно веселит, когда люди обращаются ко мне за советами каждый божий день. Однажды Крейг спросил, как я поступаю со всем этим и вопросами, и я ответила: друзья обращаются ко мне за советами, потому что знают – я не буду давать им советов. Людям нужно спокойное место и время, чтобы открыть для себя то, что им уже известно. Просто стараюсь найти место и время для людей.

Недавно мне позвонила близкая подруга. День у нее выдался нелегкий. Она допустила родительскую ошибку. Родительская ошибка – это поступки, которые противоречат тому, что вы считаете правильным и полезным для детей. У меня есть подруга, которая очень заботится о своем здоровье и считает четыре замороженные пиццы страшной ошибкой, хотя я называю это обычным ужином. Каждая мать совершает свои родительские ошибки. Поэтому, когда подруга говорит мне о допущенной ошибке, я не пытаюсь оценивать ее поступок по собственным меркам и не говорю: «ДА БРОСЬ! ЭТО ВОВСЕ НЕ ОШИБКА! ХОЧЕШЬ, РАССКАЖУ ТЕБЕ, ЧТО ТАКОЕ ОШИБКА?!». Соревноваться в серьезности ошибок так же глупо, как и в качестве достоинств.

На сей раз произошло следующее. Моя подруга устала, разозлилась и отшлепала своего ребенка. Она считала это ошибкой, потому что всегда была противницей рукоприкладства. Только ради Бога, давайте не будем сейчас обсуждать проблему наказаний. Для одних это ошибка, для других – нет. Моя подруга, нежная и трепетная лань, была просто в ужасе. Она позвонила мне, чтобы получить совет. А я сразу же переключилась на просьбу о любви.

И рассказала ей, как поступаю, когда совершаю большую или малую родительскую ошибку – а случается это по нескольку сотен раз на дню. В таких ситуациях я стараюсь помнить две вещи:

1) кто я такая;

2) и в чем моя главная родительская задача.

Во-первых, вспоминаю, что я – человек, а людям свойственно делать ошибки. Мы совершаем ошибки почти постоянно. Вечно делаем не то, к чему стремимся. Поддаемся нетерпению. Мы злимся и проявляем эгоизм. Нас начинает тошнить, и мы устаем от игр в контактном зоопарке. И это нормально. Такова жизнь. Мы – люди. И не стоит бороться со своей человеческой природой. Слоны – это слоны, а люди – это люди.

А во-вторых, вспоминаю, в чем заключается моя главная родительская задача. Научить детей мириться со своей человеческой природой. Скорее всего, им придется быть людьми. И что бы я ни делала, они помчатся навстречу собственным ошибкам быстрее железнодорожного состава без тормозов.

Существует только один способ справиться с необходимостью быть человеком. И способ этот таков:

Простите себя.

Я не говорю о всепрощении за любые поступки и мысли. Речь идет о постоянном отношении. Нужно всегда сохранять надежду. Откажитесь задерживать дыхание. Любите себя и не бойтесь дать себе право на миллион новых попыток. Ведь именно этому мы хотим научить наших детей, верно? Чтобы они постоянно совершали новые попытки. Мы хотим, чтобы они приняли свою человечность, а не боролись против нее. Хотим, чтобы они любили себя. Прощение и любовь подобны кислороду: мы не можем дать их другим, если сначала не наденем кислородную маску на себя. Надо показать детям, как это делается. Если мы действительно хотим, чтобы наши дети любили себя, то сначала должны научиться этому сами. Нам не нужно любить детей больше – нам нужно больше любить самих себя. Надо быть мягче к себе. Уметь прощать себя, а потом… о мой Бог… найти для себя нечто поразительное, насколько это возможно в существующих обстоятельствах.

Недавно журнал для родителей обратился ко мне с предложением написать колонку с советами. «О чем?» – спросила я. – «О воспитании счастливых детей», – ответили мне. «Но я не знаю, – сказала я. – Думаю, с детьми все в порядке. Я бы предпочла сделать более счастливыми матерей». – «Отличная идея», – согласились сотрудники журнала.

Мне просто хочется, чтобы, становясь родителями, мы помнили: мы не меняем свой биологический вид. И остаемся людьми. Глупыми, несовершенными – но все же людьми. Мы постоянно совершаем ошибки, и это хорошо. Пусть наши дети видят их. Нам хочется, чтобы они научились справляться с ошибками, потому что это очень важно. Мы ждем собственных ошибок; говорим, что нам жаль; прощаем себя; пожимаем плечами и улыбаемся, а потом пытаемся снова.

Повторяем.

Повторяем.

Повторяем.

Родительство и Бог – это постоянные, бесконечные попытки.

Смелость – это решение

Дорогой Чейз,

завтра – важный день. Твой первый день в третьем классе – вау!

Когда я была в третьем классе, с нами учился мальчик Адам. Он отличался от всех, носил смешную одежду, а порой от него странно пахло. Адам не улыбался. Он низко опускал голову и никогда не смотрел никому в глаза. Никогда не делал домашних заданий. Не думаю, что родители были похожи на него, как мы на тебя. Дети часто дразнили Адама. И тогда он все ниже, и ниже, и ниже опускал голову. Я не дразнила его, но никогда не останавливала задир. Ни разу не заговорила с Адамом. Никогда не приглашала его сесть рядом со мной за обедом или поиграть со мной на перемене. Он всегда сидел и играл в одиночку. Наверное, он был очень одиноким.

Я до сих пор думаю об Адаме. Интересно, помнит ли он меня. Наверное, нет. Если бы я предложила ему поиграть, хотя бы раз, то наверняка он бы меня запомнил.

Думаю, Бог посылает нам людей в качестве подарков. Те, с кем ты будешь учиться в этом году, – это подарок Бога. И постарайся относиться к каждому из них как к подарку Бога. К каждому своему однокласснику.

Малыш, если ты увидишь ребенка-изгоя, которого дразнят или бьют, твое сердце будет болеть. Мы с папой хотим, чтобы ты доверял этой боли. Хотим, чтобы всю жизнь ты замечал эту боль и верил ей. Эта боль называется сочувствием. Так Бог тебе показывает, что нужно что-то сделать. Бог говорит: «Чейз! Проснись! Одному из моих детей плохо! Сделай что-нибудь! Помоги!». Ощутив сочувствие, радуйся! Это значит, что Бог говорит с тобой, и это волшебно. Это означает, что Он доверяет тебе и нуждается в тебе. Иногда магия сочувствия ставит тебя в сложную ситуацию, но это не страшно.

Сочувствие заставит тебя остановить мучителей, а потом предложить ребенку, которого дразнили, поиграть вместе. Ты можешь пригласить ребенка-изгоя сесть с тобой за обедом. Можешь первым выбрать в свою команду того, кого обычно выбирают последним. Все это очень трудно, но ты можешь справляться с трудностями.

Иногда ты будешь сочувствовать, но не отважишься помочь. Это тоже нормально. Можешь сказать учителю, а потом рассказать нам. Мы – твоя команда, и мы в одной команде со всем твоим классом. Попросить помощи для того, кому больно, не зазорно. Это правильный поступок. Если кому-то в твоем классе нужна помощь, пожалуйста, расскажи об этом нам. И мы вместе придумаем план действий.

Когда Бог говорит с тобой и твое сердце болит за другого человека, а ты испытываешь сочувствие, обязательно сделай что-нибудь. Не игнорируй голос Бога! Как бы мне хотелось вернуться в прошлое и прислушаться к тому, что говорил мне Бог об Адаме. Я ведь помню – Он пытался. Помню свое ощущение сочувствия, но позволила страху одержать верх над состраданием. Хотелось бы, чтобы это было не так. Тогда у Адама появился бы друг – и у меня тоже.

Чейз, нам не важно, станешь ли ты самым умным, самым быстрым, самым классным или самым веселым мальчиком в школе. Там будет множество конкурсов и соревнований. Нам не важно, победишь ли ты хоть в одном из них. Мы не требуем от тебя стать круглым отличником. Не важно, будут ли обращать на тебя внимание девочки, будут ли тебя выбирать в команду первым или последним. Не важно, станешь ли ты любимчиком учителя или нет. Не важно, будешь ли ты одет лучше всех, появится ли у тебя лучший гаджет или лучшая коллекция чего-либо. Все это не имеет значения.

Мы отправляем тебя в школу не для того, чтобы ты стал лучшим в чем-либо. Мы уже любим тебя больше всех на свете. Тебе не нужно заслуживать нашу любовь и гордость. Ты никогда этого не потеряешь. Мы всегда с тобой. Мы отправляем тебя в школу, чтобы ты был смелым и добрым. Добрые люди – это смелые люди. Смелость – не то качество, которого нужно дожидаться. Смелость – это решение. Нужно решить, что сочувствие важнее страха, важнее принадлежности к толпе. Поверь мне, малыш, это так. Это гораздо важнее.

Не старайся стать лучшим в этом году, дорогой. Просто будь благодарным, добрым и смелым. Это все, что необходимо.

Заботься о своих одноклассниках и об учителе. Вы принадлежите друг другу. Тебе повезло – в этом году тебя ожидают прекрасные новые подарки.

Я так люблю тебя, что сердце мое буквально взрывается от любви. Наслаждайся и цени свои подарки. И спасибо тебе, что ты стал лучшим подарком в моей жизни.

Люблю тебя,

Мама.

Что угодно, честное слово!

Я регулярно вожу детей в спортивный зал. Болезнь Лайма не позволяет мне заниматься, но всякие мелочи никогда не помешают мне заботиться о своих детях. Отвожу детей в детский зал, а сама отправляюсь в сауну и читаю. Это вроде парной йоги, но без того, что я в ней ненавижу. А ненавижу я в йоге движения и то, что там не разрешают читать. Когда же я в сауне, то становлюсь умнее. И теплее. И гораздо спокойнее. Вместо того чтобы болтать, сидя на велотренажерах, мы с Адрианной встречаемся в сауне, садимся рядышком и беседуем. А когда выходим, покрытые потом, то сами начинаем верить, что усердно позанимались.

Недавно после весьма драматичной материнской сцены я купила себе новый спортивный костюм – для занятий в сауне.

Сейчас все объясню.

Раз в неделю у меня случается срыв. Я обрушиваю на Крейга море жалоб; сетую на то, как перегружена, измучена, неспособна на поступки, а моя жизнь совершенно вышла из-под контроля. В нашей семье подобный срыв называется «материнской сценой». Моя подруга Эрин называет это «приступом материнской усталости». Как бы то ни было, это всегда связано с морем слез и драматичными восклицаниями. Особенно мне нравится фраза: «БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЭТОГО ВЫНОСИТЬ!». Однажды Крейг совершил промах. Он спросил меня: чего именно я не в состоянии выносить? Смею вас заверить, больше он такой оплошности не допускал.

Очень часто, когда я начинаю отходить от срыва, мне приходит мысль, что единственный способ улучшить мою жизнь – это немедленно выйти из дома одной и накупить массу вещей. Не знаю, почему мне хочется поступать именно так, однако когда я приезжаю в любой магазин, который оказывается у меня на пути, то вижу там множество женщин с таким же маниакальным выражением лиц. Они бесцельно бродят по торговым центрам. Так что я далеко не единственная, кто считает покупки разумным решением проблемы «НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТОГО ВЫНОСИТЬ!».

Во время последнего такого похода по магазину я купила себе новый спортивный костюм – для сауны. Одна из его частей представляет собой топ для йоги с большими вкладками в бюстгальтер. Вкладки в бюстгальтер. Забавность занятий йогой для установления связи с вселенной и с собственным внутренним «я» во имя обретения любви к себе самой в бюстгальтере со вкладками от меня не ускользнула. Вообще-то, это очень в моем вкусе. И я купила себе два таких костюма. Один надеваю в спортивный зал.

Позанимавшись в сауне, я не спешила уходить, поэтому отправилась на беговую дорожку. Я улыбнулась даме, занимавшейся по соседству, и заметила, что она внимательно смотрит на меня. По-видимому, моя пышная грудь произвела на нее неизгладимое впечатление, и я скромно улыбнулась. Дама встретилась со мной взглядом и сказала:

– Извините, но вы не срезали ценник.

Лично для меня ее слова прозвучали так же обыденно, как если бы она спросила у меня, который час. Самое обычное дело. Я всегда оставляю ярлыки на одежде. Мне не хочется заморачиваться и срезать их. И поскольку ситуация «НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТОГО ВЫНОСИТЬ!» случается довольно часто, то и ярлыков у меня немало.

Я поблагодарила милую женщину и продолжила заниматься. Не удостоила взглядом ярлычок, даже притворяться не стала. У меня 99 проблем, леди, и ярлычок в их число не входит.

Через полчаса я вернулась в раздевалку и собралась в душ. Да, я принимаю душ, и в спортивном зале тоже. Не хочу забирать детей, пока мы не пробудем максимально возможное время – а оно составляет два часа. Если приезжаю на три минуты раньше, то жду за дверями и три минуты смотрю в небо.

Я прошла мимо зеркала в раздевалке и посмотрела на себя. Ярлычок был на месте. В костюме с ярлычком целых два часа я занималась в спортивном зале, где было очень много народу.

Он и сейчас там же.

Раз, два, три

Когда врач вручает вам вашего первенца, у вас захватывает дух. Вы привозите младенца домой, понимая, что вселенная совершила ошибку и вот-вот появится кто-то более квалифицированный и подходящий на роль матери и заберет его. Чтобы пережить это кошмарное время, вы играете в дом. Берете малыша дрожащими, потными руками. И замираете. Ваша любовь к ребенку окрашена страхом – вам страшно, что он в любую минуту может умереть. И не верится, что он сможет выжить в этом мире. На врачей, друзей, учителей и даже бабушек с дедушками вы смотрите с большим подозрением. Достаточно ли они нежны с ним? Он же такой чувствительный.

На самом деле все обстоит иначе. Вы думаете о другом: я такая чувствительная. Подобна Лазарю, который, восстав из могилы, щурится от слепящего солнца. Не могу справиться с силой и хрупкостью новой любви. Пожалуйста, будьте осторожны с нами.

Вы уверены, что если будете достаточно крепко держать его за руку, читать ему правильно подобранные книжки, готовить самую здоровую пищу, учить его в самых лучших школах, навсегда задержав дыхание, то с ним все будет в порядке. Впрочем, откуда вам знать, что теперь означает это «в порядке». Возможно, это означает, что вы преуспеете в том, чтобы держать его подальше от мира. А может, вы оба способны пережить эту любовь, такую сильную, что она может поглотить вас, как пожар.

Со вторым ребенком вы вновь обретаете способность дышать. На сердце радость и обеспокоенность. Кто-то заменил вашего первенца. Невозможно одновременно смотреть на обоих детей или слушать их. Поэтому вы смотрите на малыша, а говорите о своем первенце. И целый день твердите: «Подожди, дорогой». Вас постоянно мучает чувство вины. Ну как убедить детей, что каждый из них – это центр вашей вселенной? Новый ангел поначалу кажется чужим, а потом таким становится ваш первенец. Неожиданно он превращается в гиганта. Вам уже кажется, что он стремительно набирает вес. Вы боитесь, что вам никогда не удастся обрести равновесия. Как правильно поделить время, любовь, внимание, страх и беспокойство? Впервые в жизни вас начинает волновать, как мир воспринимает вашу попытку жонглирования и балансирования. Все ли я делаю правильно? Правильные ли вещи говорю? Правильные ли купила подгузники, продукты, дом, машину? Правильно ли их одеваю? Права ли я? В достаточной ли степени наслаждаюсь материнством???

Но даже в этой ситуации у вас случаются прекрасные моменты, верно? Когда дети улыбаются друг другу, когда он подает ей игрушку, гладит ее по волосам, щекочет ее пятку. Когда впервые слышите, как дети вместе хихикают в гостиной. Когда вы и ваш партнер смотрите на играющих на полу детей и переглядываетесь, словно желая сказать: «Посмотри-ка, что мы сделали. Мы трудимся. Строим семью».

А потом появляется третий. Вы впервые берете его на руки и замечаете, что и руки у вас не дрожат и дышите вы спокойно. Всепожирающий огонь погас. Любовь – это просто… любовь. Ни ребенок, ни мир вас больше не пугают. Потому что неожиданно для себя самой видите в крохотном личике своего малыша, что он и есть мир. И понимаете, что теперь не вы его защитник. Ваш малыш или малышка – из избранных. Вы всего лишь учитель. Ребенок вам дан на время. И решаете не тратить это драгоценное время на то, чтобы умолять Бога защитить вашего ребенка от мира. Неожиданно подобная идея кажется вам глупой, потому что ребенок, Бог и мир сливаются воедино и воплощаются в этом крохотном создании.

А потом, пересчитывая крохотные пальчики дочери, вы заглядываете в свою душу и не обнаруживаете в ней чувство вины. К вам приходит понимание того, что вы готовы сделать старшим детям лучший подарок в их жизни. Кто, как ни брат или сестра, проходит с вами весь жизненный путь до самого конца? И теперь осознаете: если в следующие несколько месяцев ваши старшие дети узнают, что они – не центр вселенной, это очень хорошо. Очень важно узнать это вовремя – и лучше пораньше. И этот подарок преподнесли им вы и ваша малышка. Очевидно, с появлением третьего ребенка жизнь станет еще тяжелее. Вам придется больше потеть и ругаться в продуктовом магазине. У вас будет меньше денег, чтобы покупать ей правильные вещи. Будете хуже выглядеть на вечеринках. Но все это вас не будет заботить, потому что вы познакомились и пообщались с честными родителями, чтобы понять: в этом мы едины. Даже самые идеальные не получают никаких призов. И тогда вы решаете не усугублять свое материнство и не притворяться, будто вам совсем не тяжело.

Глядя на свою третью малышку, вы думаете: «Что изменилось во мне?». Но не успеваете даже задать вопрос до конца, как уже осознаете ответ. И ваше сердце говорит малышке: «Дорогая, ты ничем не отличаешься от двух других моих детей. Это я изменилась. Научилась любить, не испытывая такого сильного страха. Научилась расслабляться – даже в этом суровом мире. Научилась отпускать и доверять. А вы помогаете мне дышать полной грудью – все трое. Каждый в свое время и все вместе».

Эмма, ты появилась и сказала: «Все хорошо, мама. С нами все будет хорошо».

Я не знала этого, пока ты не сказала мне, малышка. Правда, не знала.

Веселье

Я не на шутку встревожилась, как Чейз будет проводить в школе по восемь часов каждый день. Впрочем, моя тревога была бы еще сильнее, если бы он по восемь часов в день был дома, но все же. Родительство – дело такое: тревожишься в любом случае – и если что-то делаешь, и если этого не делаешь. Каждый раз, когда ребенок возвращался домой из школы, меня переполняло радостное изумление. «Боже, – думала я. – Посмотрите на него! Он двигается! Он ходит! Он ЖИВ!». Чейз был чудом, которое мне хотелось защитить.

Когда я училась в начальной школе, со мной случалось множество маленьких чудес, которые меня смущали, запутывали или заставляли грустить. Мне приходилось стоять у стены огромной столовой, прижавшись носом к огромным нарисованным виноградинам. Девчонки дразнили меня во время обеда, потому что у меня были грязные волосы. «У тебя такие жирные волосы, что ты могла бы завести машину», – хохотали они. Мальчики никогда не ухаживали за мной на переменах. Кто-то из одноклассников принес в школу Playboy. А моя подруга Дженнифер назвала меня противной толстухой. За что она так со мной? Но все это не казалось мне достаточно серьезным, чтобы говорить об этом. Не хотела, чтобы родители знали, что со мной не все в порядке – я грустила и огорчалась в тайне. И эти тайны стали для меня второй натурой, что никак не способствовало моему счастью на протяжении следующих двадцати лет.

Когда мои дети пошли в школу, меня больше волновали не их академические успехи, а социальные навыки. Я волновалась, что с ними происходит за обедом, на переменах и в школьном автобусе. Большинство детей со временем научатся хорошо читать, считать и вести себя спокойно. Но не все поймут, что к ним самим и к окружающим следует относиться с уважением. Не все поймут: они хорошие, любимые и драгоценные, а чувство боли – это нормально. Можно даже подраться с другими детьми, если потом извиниться и попытаться починить сломанное. Не все поймут, что инаковость – это прекрасно. И не все поймут, как постоять за себя и других, даже если вам страшно. В восемь лет дети ныряют в огромный социальный океан и должны выплывать сами. А ведь это кажется страшным даже в тридцать шесть!

На прошлой неделе я улеглась в постель с Чейзом и рассказала ему обо всем том неприятном, страшном и печальном, что происходило со мной в начальной школе. Сказала, как ни разу не дала родителям возможности помочь мне, потому что хранила все это в тайне. А из-за того, что все это осталось в тайне, неприятные мелочи превратились в проблемы. Я рассказала Чейзу, что сожалею об этом, потому что самое замечательное в детстве – отсутствие каких-либо проблем. У детей бывают трудности, но если ими поделиться с родителями, эти трудности никогда не станут проблемами. Сказала ему, что мы с папой – его команда; его трудности – это наши трудности. А самое главное для нас – это он и его душа. Я объяснила Чейзу, что каждый вечер мы с ним будем вместе устраиваться на кровати и вспоминать все его печали и беспокойства за прошедший день. Сказала, что будем обсуждать все это, а потом просить помощи у Бога. И тогда он сможет успокоиться и спать спокойно, зная, что с ним Бог, мамочка и папа.

Я многое узнала о своем мальчике, когда по вечерам, в обнимку, мы обсуждали с ним, как прошел день.

Например, Чейз считал первые несколько недель учебы «испытательным сроком». Ему казалось, что если он не будет идеальным, его выгонят. Признаюсь: мне очень хотелось, чтобы он и дальше в это верил!

Ему всегда хотелось, чтобы на бейсбольные тренировки с ним ходил отец, поскольку боялся, что я буду слишком энергично подбадривать его вне зависимости от его успехов. «Не нужно кричать и радоваться, если я уроню мяч, мама. Ронять мяч НЕПРАВИЛЬНО. Не уверен, что ты вообще понимаешь правила бейсбола!»

А еще в школьном автобусе была старшая девочка, которая вела себя довольно грубо, и Чейз ее побаивался. Я сказала ему, чтобы в понедельник он рассмотрел, какого цвета у нее глаза. И все. «Просто разгляди, какого цвета у нее глаза, Чейз». Вчера Чейз пришел домой и сказал: «Мама! У нее ГОЛУБЫЕ глаза! Но, когда я смотрел ей в глаза, чтобы разглядеть их цвет, она смутилась и отвернулась! И она больше не ругалась на меня! А когда мы ехали домой, она вообще на меня не смотрела! Она просто прошла мимо!».

Готово! Всегда смотри им в глаза, приятель. Злоба не выстоит против истины.

Мне кажется, что такое вечернее обсуждение – отличный ритуал, который стоит сохранить. Если каждый вечер мы будем облегчать свою душу, груз не будет невыносимым. Наша душа станет легкой и открытой – для всего нового и замечательного, что нас ожидает.

Гора, на которой хотела бы умереть

Как и любой нормальный родитель, я пристально наблюдаю за реакцией Америки на эпидемию самоубийств среди детей, связанных с травлей. Жестокость американских школ всегда шокирует людей. Их реакция мне неприятна. Меня беспокоит то, о чем не говорится в предлагаемых ими решениям.

Мне кажется, нам следует лучше объяснять ученикам и учителям, что такое травля и как нужно реагировать на нее должным образом. Такой план однозначно позитивен. Тем не менее по сути он означает судорожное вычерпывание воды из тонущего судна вместо поиска пробоины.

Каждый раз, когда подобные истории предаются огласке, мы слышим: «Дети бывают такими жестокими». Мы пытаемся сказать: современные дети стали слишком жестокими. Но, думаю, это всего лишь попытка отделаться общими словами, чтобы не смотреть в лицо истине. Вряд ли дети более жестоки, чем взрослые. Скорее, дети просто не умеют отвергать собственную жестокость.

По радио я слышала, что чаще всего преследуют детей с нетрадиционной сексуальной ориентацией, лишним весом и мусульман. Надо же…

Голову даю на отсечение, что в любой момент американской истории взрослых людей нетрадиционной сексуальной ориентации, слишком полных и мусульман травили больше всего.

Дети не жестоки. Они – зеркала. Они хотят быть «взрослыми» и пытаются вести себя по-взрослому. А ведь нам кажется, что они ничего не замечают. Дети ведут себя совсем не так, как мы им говорим. Они ведут себя так, как ведем себя мы. Они верят в то, во что верим мы сами. И повторяют наши собственные слова. Это мы научили их тому, что иная сексуальная ориентация – это неправильно. А лишний вес – это плохо. И мусульмане плохие. Такие люди не ровня нам. Их нужно опасаться. Люди всегда ополчаются против того, чего боятся. Это хорошо известно. В школах дети проделывают то, что взрослые делают в средствах массовой информации – один к одному. Единственная разница: дети делают это в школьных коридорах и столовых, а взрослые – с кафедр, скамей законодательных собраний и экранов телевизоров. Люди очень чувствительны. Невероятно чувствительны. Если им постоянно твердить, что с ними что-то не так, они начинают в это верить. И умирают от этого.

Неужели эта мысль кого-то удивляет? Это же так предсказуемо. Это перераспределение жестокости.

Я многого не знаю. Но одну вещь знаю точно: каждый раз, когда я вижу в новостях нечто ужасное или сталкиваюсь с внешней проблемой, ответ нужно искать внутри. Проблема всегда во мне. Если я хочу, чтобы мой мир был не таким жестоким, то сама должна стать более мягкой. Если хочу, чтобы мои дети принимали других детей такими, какие они есть, относились ко всем с достоинством и уважением, которого заслуживает всякое чадо Божие, то сама должна лучше относиться к другим взрослым. И чем тверже моя уверенность, что мои дети ни на минуту не усомнятся в позиции Бога, меня самой и их отца, тем лучше. Они знают, что мы любим их без всяких прикрас. Без тени сомнения. Те дети, которые травят других, в глубине души сомневаются в себе. Они боятся, что сами несовершенны и плохи. Поэтому я написала сыну такое письмо:

Дорогой Чейз,

кем бы ты ни был, кем бы ни стал, мы всегда будем любить тебя. Ты – чудо. Ты – воплощение нашей мечты.

Чейз, вот что произошло бы в нашем доме, если бы однажды ты признался нам с твоим отцом, что ты – гей.

Наши глаза распахнулись бы от изумления.

А потом мы обняли бы тебя так крепко, как только сможешь выдержать. И, обнимая тебя, мы молились бы за то, чтобы между тем моментом, когда ты осознал свою ориентацию, и моментом, когда ты решил сказать нам об этом, прошло как можно меньше времени. Мы по-прежнему любили бы тебя и задали бы тебе миллион вопросов, а потом полюбили бы тебя еще больше. И я отправилась бы в магазин, чтобы купить радужную футболку, дорогой. Ты же знаешь, что маме нужен наряд на любой случай жизни.

Чейз, я не говорю, что мы проявили бы терпимость к тебе и твоей сексуальности. Если бы наша задача заключалась в том, чтобы терпимо относиться к людям, которые не похожи на нас, то это была бы слишком низкая цель. Терпеть можно дорожные пробки. Людей нужно ценить. Каждый человек – воплощение божества. И каждый заслуживает уважения. Мы оценили бы по достоинству тот факт, что ты осознал самого себя и сумел стать таким, каков ты есть. И я бы даже ощутила некую радость от того, что навсегда останусь самой важной женщиной в твоей жизни. А потом мы рассказали бы об этом всем. И реакция окружающих нас не беспокоила бы. Всегда найдутся люди, способные испортить все самое лучшее, малыш.

Дорогой, нас волнует другое. Ты знаешь, что мы – христиане и почитаем Библию. И ты можешь усомниться в наших чувствах, потому что в некоторых главах Библии гомосексуальность называется грехом. Хочу сразу все прояснить, потому что мы долгие годы изучали Библию, молились и разговаривали.

Чейз, мы не считаем гомосексуальность грехом. Библия вдохновлена Богом, но писали, переводили и толковали ее люди – такие же несовершенные, как мы сами. А это означает, что, передавая Священное Писание из поколения в поколение, из культуры в культуру, люди невольно меняли текст, как это происходит в детской игре «испорченный телефон». Через тысячи лет невозможно оценить изначальный дух Писания. Мы считаем, что в любых неясных ситуациях должно торжествовать милосердие, а не осуждение. Твои родители – христиане, которые учатся, молятся, а потом тщательно выбирают, чему из Библии стоит следовать, опираясь на собственное понимание идеи Христа. Конечно, мы порой ошибаемся. Все ошибаются. Однако наш долг – пробовать. Мы должны работать над своей верой со страхом и трепетом. Это самое важное дело нашей жизни. Возможно, кто-то скажет тебе, что такой подход к христианству скандален и богохулен. Но, дорогой, единственное, что можно назвать скандальным, это наше открытое признание. В действительности же каждый христианин выбирает, чему именно из Библии следовать.

Недавно на курсах изучения Библии, которые я посещаю, велось серьезное обсуждение греховности гомосексуализма. Я процитировала мать Терезу и сказала: «Когда мы осуждаем людей, то у нас не остается времени на любовь к ним». Одна женщина тут же обвинила меня в кощунстве и процитировала Первое послание к Коринфянам 6:9–10. Ее слова меня смутили. Она говорила в церкви. И на ней было ожерелье. И она не покрыла голову, малыш. Все это вступало в противоречие с Новым Заветом. Я допускала мысль, что она решила не следовать тем фрагментам Библии, которые ограничивали ее личную свободу, но приняла те строки, в которых ограничивалась свобода других людей. В тот момент я не стала заострять на этом внимания, потому что она неплохой человек. Люди стараются сделать все, что в их силах, поэтому не стоит их стыдить и корить.

Многие фрагменты Библии способны смутить, но самое главное остается ясным. Иногда мне кажется, что люди продолжают спорить о непонятных трактовках, чтобы не выполнять заповеди. Очень давно мы с твоим отцом приняли решение: если что-либо направляет наше осуждение вовне, а не внутрь и мы начинаем думать о том, как изменить других, но не самих себя, если это мешает нам любить Бога, жизнь и других людей и отвлекает от основной цели человеческой жизни – видеть Бога во всех окружающих, кормить голодных, помогать больным и печальным, давать то, что мы должны давать, и жить своей жизнью ради наших друзей, – то это означает, что мы еще не до конца прониклись этими поучениями и нам лучше вернуться к тому, что мы действительно понимаем. А мы, Чейз, понимаем, что возрождаемся. И вот что для меня значит возрождение.

Когда ты появился на свет, то воспринимал окружающих людей как свою семью. Когда ты родился во второй раз, то стал считать семьей весь мир. Христианство – это не членство в клубе. Это осознание того, что мы все состоим в этом клубе. Даже самый последний из нас. Именно поэтому не нужно спорить о том, кто принадлежит к клубу, а кто – нет. Принадлежат все, малыш. Вот это-то и прекрасно. И тяжело. Если работа над своей верой не прекрасна и не трудна, поищи себе другую веру. Если духовные наставники учат тебя кого-то опасаться, присмотрись к ним, дорогой. Подними брови, а потом руку, потому что чаще всего в Библии повторяются слова «НЕ БОЙСЯ». И когда тебе говорят, что гомосексуалисты – это угроза браку и семье, задумайся как следует.

Могу говорить только за себя, но я замужем десять лет, и за это время практически ни один гей не пытался разрушить мой брак. Говорю «практически», потому что Нейт Беркус[5] вызывает у меня сомнения. Я беззащитна перед его обаянием и чутьем на аксессуары. Он всегда убеждает меня купить красивые украшения на деньги, выделенные на продукты, и это выводит твоего замечательного отца из себя. Так что присмотрись к Беркусу. Но он – единственное исключение. Убеждена, что единственная угроза нашему с твоим отцом браку исходит от нашей гордыни, неуверенности, гнева и глупости. Не бойся тех, кто не похож на тебя, малыш. Инакость всегда оказывается всего лишь иллюзией. Присмотрись получше.

Чейз, Бог дал тебе Библию, и Он же дал тебе сердце и разум. Уверена, Он хотел бы, чтобы ты использовал все, а не что-то одно. Он создал прекрасную систему сдерживания и противовесов. Определять приоритеты трудно. Иисус это предвидел и дал нам такую историю. К Иисусу пришел человек и сказал, что Божьи законы и установления его смущают, и попросил сделать для него исключение. Он спросил: «Какие законы важнее всего?» И Иисус ответил: «Люби Бога всем сердцем, разумом и душой и возлюби других, как самого себя». На этом основаны все заповеди. Руководствуйся этими словами и по ним выверяй все остальные заповеди. И обязательно признавай за другими людьми те же права и относись к ним с тем же уважением, какого ожидаешь для себя. Если будешь поступать так, то не ошибешься.

Чейз, с тобой все хорошо. Ты – дитя Господа. Как и все остальные. Ты не можешь сделать ничего такого, из-за чего Бог любил бы тебя больше или меньше. Ничего из того, что ты уже сделал или сделаешь, не удивит Бога. Он уже одобрил твое завтра.

И поэтому мы с папой ожидаем от тебя только одного: чтобы ты ценил других так же, как мы ценим тебя. Помни – каждый день и каждую минуту, – что на Зеленой Планете Господа нет иного человека, который заслуживает больше или меньше уважения, чем ты, мой дорогой!

«О, человек! сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим». (Михей 6:8)

Люблю тебя,

мама

P. S. Нам показалось, дорогой, что об этом тоже стоит сказать: если твоя ориентация окажется обычной, то это тоже нормально. Полагаю, сейчас это тебя слегка озадачит, но мы с папой справимся.

P. P. S. Когда папа читал это письмо, его замечательное лицо омрачилось. Он даже прослезился. А потом бросил письмо на кухонный стол и серьезно, без капли иронии, сказал: «ЧЕРТОВСКИ ПРАВИЛЬНО!». И если ты подумаешь об этом, то это самое смешное из всего, что когда-либо говорил наш папа.

О рыбке и небесах

Первая встреча нашей семьи со смертью произошла, когда умерла рыбка Чейза, Джейкоб. Мы долгое время держали золотых рыбок и заменяли умерших без малейших слез и огорчений. Но Джейкоб был особенным. Он плавал в комнате Чейза два года и пережил миллион поимок липкими пальчиками и множество пропущенных трапез. Джейкоб присматривал за нами. Мы считали его очень мудрым и ответственным. Однажды я сказала детям, что люблю папу больше, чем Джейкоба, и они пришли в такой ужас, что мне пришлось отступить и сказать, что на самом деле я люблю папу и Джейкоба одинаково. Джейкоб был членом нашей семьи.

Мы решили сразу же сказать детям о смерти Джейкоба, чтобы они не узнали об этом случайно. Чейз и девочки играли в гостиной. Мы с Крейгом сели рядом с ними.

– У нас есть очень печальная новость, ребята, – сказала я.

Дети напряглись и повернулись ко мне.

– Сегодня утром умер Джейкоб, – спокойно и тожественно произнесла я.

Я решила не пытаться смягчить удар, ходя вокруг да около.

Тиш сразу же заплакала. Я подняла ее, она уткнулась мне в волосы и свернулась на моих коленях клубочком, чтобы защититься от страшной новости, а Чейз быстро прикрыл рот рукой, но я успела заметить усмешку, которая скривила его губы. Нервная усмешка всегда была его первой линией обороны. Он спросил, можно ли увидеть Джейкоба. Я пересадила Тиш на колени Крейга. Расстроенная Эмма прижалась к Тиш и ласково гладила ее по голове. А потом она хлопнула ее по лбу и усмехнулась. Хныканье Тиш превратилось в плач. Мы с Крейгом понимающе переглянулись, и я повела Чейза наверх, посмотреть на Джейкоба.

Чейз вошел в свою комнату и, словно солдат, промаршировал прямо к аквариуму. Увидев безжизненное тельце Джейкоба, он заметил, что яркий цвет рыбки сменился на серый. Он спросил, почему это случилось, но ответа ждать не стал. Чейз прикрыл глаза маленькой ладошкой второклассника, и слезы, наконец, брызнули. Они заструились по его щекам. Плечи поникли и вздрагивали. Он прижался ко мне.

Мне страшно хотелось сказать Чейзу, что все в порядке, мы заменим Джейкоба новой, более красивой рыбкой, целой стайкой рыб, но не стала этого делать. Это было его первое столкновение со смертью, и не стоит показывать ему, что смерть можно обмануть простой заменой. Я не стала учить его, что боли можно избежать, ее можно забыть или обойти. Он должен был понять, что смерть несет с собой горе, потому что она окончательна и бесповоротна. И мы сели на его кровать и крепко обнялись.

Чейз плакал, дрожал и просил у меня ответов.

– Дело не в Джейкобе, мама, – сказал он. – Все, что мы любим, должно умереть. Как же это пережить?

И прежде чем я успела ответить, он добавил:

– Да, знаю, ты будешь говорить про небеса. Но откуда ты знаешь, что это на самом деле? Ты не знаешь. И я не знаю, можно ли в это поверить…

Не буду утверждать, что красноречиво отвечаю на блестящие вопросы моего сына. Я просто благодарна за то, что могу искренне ответить ему: «Да, я верю в то, что существуют небеса, хотя и сомневаюсь, что они похожи на то, как нам их описывают». Когда Чейз спросил меня, как я в это верю, я ответила: верю, потому что должна – если бы я не верила, то ужас охватил бы наши сердца. Мы жили бы в страхе навсегда потерять любимых людей. И у нас не было бы ни радости, ни надежды. И наши души умерли бы. Я сказала сыну, что верю, потому что у меня нет другого выбора, я просто обязана верить. Если бы не верила в жизнь после смерти, то не смогла бы жить настоящей жизнью до смерти. Меня охватила бы паника и безумный страх. А когда Чейз спросил меня, какими я представляю себе небеса, то ответила: небеса – это место, где все безгранично любят друг друга.

– Но почему, мама? – спросил он. – Почему Бог посылает нас сюда, где столько боли? Почему Он заставляет нас любить то, что мы обязательно потеряем?

И я ответила ему, что мы любим людей и животных не потому, что они будут с нами вечно. Мы любим их, и любовь меняет нас, делая лучше, добрее, реальнее и здоровее. Любовь к людям и животным делает нас по-настоящему сильными – и по-настоящему слабыми. И даже если животные и люди уходят, даже если они умирают, они делают нас лучше. А мы продолжаем любить, зная, что можем потерять. Мы любим, потому что любовь учит и меняет нас. Нужно любить. Бог послал нас на эту землю, чтобы мы научились любить и принимать любовь. Так мы готовимся к небесам.

Когда я замолчала, Чейз посмотрел мне прямо в глаза. Слезы его высохли, и он сказал:

– Да, я тоже в это верю. Ты говоришь правильно, мама. Я в это верю.

Через пару минут в комнату Чейза пробралась Тиш. Глаза у нее были красными, губы дрожали. Она залезла на кровать и втиснулась между мной и Чейзом. За ней пришли Крейг и Эмма. Они устроились на полу.

– Я хочу, чтобы Джейкоб ожил, – прошептала Тиш.

Чейз повернулся к ней и с блеском в глазах ответил:

– Он не может вернуться к нам, но будет жить на небесах. Все не так печально, Тиш.

Чейз перестал плакать. Иногда единственный способ преодолеть свое горе – помочь более слабому пережить это чувство.

Я с благодарностью вошла во врата надежды, открытые для нас Чейзом. И ждала его разрешения, потому что первый шаг от отчаяния к надежде должен сделать тот, кто был ближе всего к ушедшему. Никому больше не позволено бросаться вперед и распахивать двери. Таково правило.

– Ребята, – сказала я, – вам не кажется, что на небесах Джейкобу больше не придется быть бойцовой рыбкой? Может быть, на небесах он станет миролюбивой рыбкой, будет плавать со своими друзьями и играть с ними.

В глазах Чейза все еще стояли слезы, но он робко улыбнулся, словно радуга заиграла сквозь пелену дождя. Это самый любимый мой момент. В такие мгновения понимаешь, что все плохо. По-настоящему плохо. Но мы все еще здесь и вместе. И сможем пройти через это. Не преодолеть, не обойти и не отвергнуть – просто пройти через это. И снова улыбаться миру.

Тиш перестала плакать, но по-прежнему лежала, положив голову мне на колени. Мы впятером сидели молча, поддерживая друг дуга. А потом решили подобающе проститься с Джейкобом на заднем дворе нашего дома. Мы нарисовали для него картинки, прочли молитву и пару стихотворений. А потом Чейз пошел к своей морской свинке, Ромео. И это стало его окончательным пробуждением.

Трансценденталист

Однажды ноябрьским утром мои дети чувствовали себя очень, ну очень плохо. Наверное, все дело было в Хеллоуине – мыслимо ли съесть столько конфет. После обеда я заявила, что у них выпадут все зубы и они никогда в жизни не получат ни конфетки. Проблема в том, что я сама люблю конфеты. Я велела детям не есть больше конфет, спрятала сладости, но в течение дня съела все конфеты сама. Вечером, развешивая одежду в сушилке, обнаружила в кармане Чейза пакет с конфетами. Конечно, они совершенно размокли и слиплись во время стирки, но стиральный порошок у меня был слабенький. Устоять было невозможно. Я вскрыла пакетик и начала жевать. Какое счастье!

Но потом мне попалось что-то твердое. Странно. Я вытащила сладкую массу и обнаружила в ней зуб. ЗУБ! Присмотревшись, поняла, что это моя коронка. Я была в ужасе. Знаете, такое чувство охватывает тебя во время сна, когда тебе снится, что зуб выпал. А потом просыпаешься с чувством огромного облегчения: это был всего лишь сон! Но мой зуб действительно выпал. И это был не сон. В ванную вошла Тиш, я показала ей зуб, и она заплакала. Я подумала, что ей меня жалко, но все было не так. Вы просто не знаете Тиш.

Тиш: А что это такое красное на зубе? Ты ела конфеты без меня?!

Я: Да, Тиш. Каюсь!

Тиш: И у тебя выпал зуб?

Я: Да. Я же тебе говорила.

Тиш: Угу… Пожалуй, надо спросить в Google, что делать…

Google давно стал для Тиш третьим родителем. Пожалуй, даже первым.

Я побежала к компьютеру и набрала запрос: «Что делать, если у меня отвалилась коронка? Нужна информация. Спасибо, мама Google».

Совету опытной мамы Google я вняла и записалась к стоматологу, чтобы вернуть коронку на место. Записалась на дневное время, чтобы пригласить няню и не рассказывать Крейгу о произошедшем. Мне не хотелось говорить мужу про дантиста. Крейг – идеальный пациент стоматолога. Каждые полгода он ходит к врачу и каждый день пользуется зубной нитью. Даже два раза в день! Я зубной нитью не пользуюсь. Сама не знаю почему. Могу делать самые тяжелые вещи, но только не это. Слишком устаю. И это сводит Крейга с ума. Он каждый вечер оставляет зубную нить рядом с моей зубной щеткой. Присылает мне ужасные ссылки о болезнях десен. Каждые несколько месяцев покупает мне новые зубные щетки. Он в ужас приходит, когда я открываю пакеты зубами. Это так утомительно.

Говоря о том, что Крейг – идеальный сторонник зубной гигиены, я понимаю это буквально. У нашего дантиста на стене висит огромный плакат, на котором Крейг улыбается пациентам, демонстрируя свои белоснежные, здоровые зубы и десны. Позор всем нам, кто боится стоматологов до умопомрачения!

Врачи и медсестры обожают Крейга, и он отвечает им теплом. Он всегда заговаривает о них, стоит мне лишь взглянуть в его сторону. Когда он приходит к врачу, его встречают, как родного сына, вернувшегося домой из колледжа. Сплошные ахи и охи. А когда прихожу я, на меня даже внимания не обращают. Они поднимают брови, с осуждением смотрят на мои кровоточащие десны, переглядываются и сурово говорят:

– Вы не пользуетесь зубной нитью. Вы по-прежнему не пользуетесь зубной нитью.

А потом мне протягивают зубную нить и предлагают дать урок. Каждый раз одно и то же. Будто мне пять лет. И мне приходится внимательно слушать и делать вид, словно вижу все это в первый раз. Конечно, у меня есть и другой выход – сказать: «ГОСПОДИ, ДА ЗНАЮ Я ВСЕ. МНЕ ПРОСТО НЕ ХОЧЕТСЯ». Но это будет намного хуже, поэтому я, как идиотка, внимательно смотрю, а потом говорю:

– Аааа, понимаю… Вот как это делается… Я буду пользоваться зубной нитью… Аааа… Вот в чем была моя ошибка. Я двигала локтем… Теперь понимаю… Ага… Да, да понимаю… Здорово!

Я всегда чувствую себя страшно неловко и прихожу в ярость от такого унижения. Уходя, клянусь, что буду пользоваться зубной нитью каждый день. Но потом этого не делаю. Потому что снова устаю.

С детьми все по-другому. Мне нравится водить детей к стоматологу. Мы ходим к врачу, который превратил свой кабинет в парк развлечений. В кабинете есть и огромные телевизоры, и настольные игры, и видеоигры. Дети даже ХОТЯТ, чтобы у них испортились зубы, чтобы попасть в это сказочное царство! Я бы на их месте тоже хотела. Это почти как Диснейленд, только не нужно далеко ехать, а в приемной можно почитать свежий номер журнала People.

Кроме того, у этого доктора я чувствую себя взрослой и ответственной женщиной. Ведь я же вспомнила о том, что нужно привести сюда всех троих детей! Я замечательная мать! И поэтому каждый раз вхожу в этот кабинет, ощущая себя серьезной и уверенной женщиной. Каждый раз надеваю свой кардиган. У меня он единственный, поскольку это не мой стиль. Но для визита к стоматологу он идеально подходит и сразу подчеркивает: Я – СЕРЬЕЗНАЯ И ОТВЕТСТВЕННАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ НИКОГДА НЕ БЫЛА В ТЮРЬМЕ. ДА КАК ВЫ СМЕЛИ ПОДУМАТЬТАКОЕ!

Самое приятное заключается в том, что зубной маньяк Крейг заставляет наших детей дважды в день чистить зубы и пользоваться зубной нитью, поэтому врач от них всегда в восторге. А поскольку детей привожу я, он считает, что именно мне они и обязаны своей ослепительной улыбкой. И врач всегда меня поздравляет. Ха!

Однажды мы с детьми оказались в отеле без Крейга. Когда настало время ложиться спать, мне пришлось сказать им, что я забыла все зубные щетки. Они буквально ПОБЕЛЕЛИ (мои дети – наполовину азиаты, поэтому кожа у них довольно смуглая). Дети были в ужасе. Когда я зашла в ванную, чтобы умыться, Тиш нашла мой мобильник в углу комнаты и ПОЗВОНИЛА КРЕЙГУ, ЧТОБЫ ПОЖАЛОВАТЬСЯ НА МЕНЯ! Я слышала, как она тихо шепчет:

– Папа! Мама сказала, чтобы мы ложились спать, не почистив ЗУБЫ. Что нам делать, папочка?

Я выбежала из ванной с криком:

– ТИШ! БОГ МОЙ!

Тиш быстро прошептала в телефон:

– Папочка, мне нужно бежать, потому что мама ругается на меня плохими словами…

На следующий день, когда мы вернулись, Крейг попытался устроить мне выговор, но я сурово рявкнула:

– ДАЖЕ НЕ НАЧИНАЙ!

И он не начал.

Должна сказать, что хотя зубы я чищу плохо, но зубным отбеливателем пользуюсь с религиозным пылом. Когда я получаю похвалы от стоматолога моих детей, то озаряю его ослепительной улыбкой, и никто ни о чем не догадывается. Короче, я притворяюсь – притворяюсь идеальной пациенткой стоматолога, в кардигане, с идеально ухоженными детьми. И пару часов мне даже нравится играть эту роль. В дни посещения стоматолога я превращаюсь в нечто особенное и не похожее на себя.

Как-то раз мы собрались с детьми к дантисту. Я надела свой кардиган, и все сели в машину. Через несколько секунд поняла, что забыла накормить детей завтраком. Обычно на такой случай у меня в машине есть запас энергетических батончиков, но в тот день, заглянув в бардачок, увидела всего один. И сама была безумно голодной. Естественно, пришлось сказать детям, что батончиков не осталось. Эмма начала скандалить, но это было привычно. На светофоре я включила музыку, чтобы они не слышали, как шуршит обертка, и уплела единственный батончик.

Мы приехали в зубной Диснейленд, я уселась в удобное кресло, взяла журнал People, а дети стали играть в настольный хоккей. Я старалась сидеть очень прямо – ведь ответственные матери в кардиганах должны иметь хорошую осанку. Но расслабиться мне не удалось, потому что Эмма громко кричала. И тогда я подозвала ее и шепнула ей прямо в очаровательное личико:

– Ты. Должна. Говорить. Тише.

Эмма отшатнулась и уставилась на меня. Она явно была потрясена. Она выставила в мою сторону маленький пальчик и ЗАКРИЧАЛА:

– МАМОЧКА! ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ БАТОНЧИКОМ! ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ БАТОНЧИКОМ, МАМА! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА, МАМА?! (Игра слов: Bar – бар и Bar – батончик. – Перев.)

А потом она упала на пол и зарыдала. Она рыдала, как ребенок, который чувствует себя преданным. Как ребенок, который только что узнал, что его мама бросила его одного в поезде. В точности так.

В приемной в тот день было много народу. От такого зрелища все притихли. Остальные матери в кардиганах оторвались от своих журналов и уставились на меня. Они не могли отвести от меня взгляда, хотя, уверена, им хотелось это сделать. И тогда я вспомнила, что захватила с собой огромную бутылку СВЕКОЛЬНОГО СОКА. При лечении болезни Лайма такой сок нужно пить по утрам. Но, к сожалению, понимала, что этот напиток более всего будет напоминать огромную бутылку «Кровавой Мэри».

Я уже подумывала о том, чтобы встать и объявить во всеуслышание: «ПОСЛУШАЙТЕ! Это всего лишь недоразумение. Это просто смешно. Смешнее, чем вы можете себе представить. Понимаете, сегодня утром я НЕ пила, хотя двадцать лет подряд выпивала! Но теперь я пью СВЕКОЛЬНЫЙ СОК. Это СВЕКОЛЬНЫЙ СОК. А этот рыдающий ребенок говорит об ЭНЕРГЕТИЧЕСКОМ БАТОНЧИКЕ. От меня пахнет ЭНЕРГЕТИЧЕСКИМ БАТОНЧИКОМ! Разве это не смешно? Я не пьяная. Клянусь!»

Конечно же, никто не делает подобных заявлений. Я поняла это мгновенно. Мне стало ясно: единственный выход – ВЕСТИ СЕБЯ КАК ТРЕЗВЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Когда сталкиваешься с несправедливым обвинением, НУЖНО ПОСТАРАТЬСЯ ВЕСТИ СЕБЯ ТАК, ЧТОБЫ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ СТАЛА ОЧЕВИДНОЙ. Нужно вести себя как трезвый человек, когда ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО трезв, но окружающие могут подумать, что ты пьян. Но это невозможно. Начинаешь стараться так сильно, что вся естественность пропадает. Стараешься говорить отчетливо и превращаешься в тупого робота. Короче говоря, чем больше пытаешься выглядеть трезвой, тем крепче забываешь, каково это – быть трезвым. И тем более когда кажешься пьяной. Со мной ИМЕННО ЭТО и случилось. Я уронила журнал. Споткнулась и пролила свекольный сок на свой единственный кардиган. Кардиган! ХА! Какой позор. В тот день следовало надеть футболку Mötley Crüe и спортивные брюки для йоги.

Мы посетили стоматолога. Всю дорогу до дома я смотрела в зеркало заднего вида. Я была УВЕРЕНА, что врач позвонит в полицию, однако полицейских не оказалось поблизости. Но потребовала, чтобы дети всю дорогу домой молчали, чтобы я могла СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ТРЕЗВОМ ВОЖДЕНИИ.

Это было чертовски трудно. Сначала ехала слишком медленно, потом слишком быстро. Я забыла включить поворотник. Домой мы добрались обессиленные. И я сразу же полезла искать свою сладкую заначку.

Офицер-супергерой

Двадцать третье декабря. Я в магазине с Тиш и Эммой. Мы уже собрали в тележку все покупки и стоим в очереди в кассу. Я уже вижу Землю Обетованную: мы сделали все покупки и можем возвращаться домой.

И вижу, что Эмма замечает пакетик с жевательным мармеладом. Ее глаза расширяются. Я готова к истерике. Эмма хватает пакетик и со слезами на глазах протягивает его мне:

– Хочу! – восклицает она.

– Понимаю, – отвечаю я. – Это магия магазина. Она заставляет меня думать, что мне тоже нужна вся эта чепуха. Из-за этой магии ты можешь остаться без колледжа. Никакого мармелада. Положи пакетик на место.

Не передать словами, что творится. Бедный, ничего не подозревающий магазин оказывается в эпицентре истерики. Эмма бросается на грязный пол и рыдает так неистово, как мог бы рыдать тот, кто только что узнал, что вся его семья погибла. Скандалит Эмма своеобразно: она выбирает одну фразу и повторяет ее 7 миллионов раз с громкостью в 7 миллионов децибел до тех пор, пока все окружающие не начнут серьезно задумываться об убийстве или самоубийстве. В тот день она выбрала такой метод:

– Я ТАКАЯ ГОВОДНАЯ! Я ТАКАЯ ГОВОДНАЯ! (Душераздирающий вопль.) Я ТАКАЯ ГОВОДНАЯ! Я ТАКАЯ ГОВОДНАЯ! (Душераздирающий вопль.)

Очередь была длинная. Народу много. Каждый раз, когда очередь продвигалась, мне приходилось хватать Эмму за капюшон и тащить ее вперед на несколько сантиметров, а она пиналась и лягалась. Я словно оказалась в аэропорту с неподъемным багажом. А потом и Тиш начала плакать, потому что ситуация стала невыносимой. Я скрипнула зубами, сделала самое страшное лицо и рявкнула на Тиш, как монстр из фильма. Но подобное поведение редко может успокоить ребенка. Тиш зарыдала еще громче. Люди стали отодвигаться от нас. В проходах начали останавливаться люди, привлеченные криками. Я вспотела, как в сауне. Мне хотелось только одного: чтобы рождественская песня «Самое лучшее время года» закончилась немедленно. И все эти бубенчики и колокольчики, и добрые пожелания, и прочая суета! Немедленно!

До этого момента я ни на кого не смотрела, но, судя по всему, настало время извиняться перед другими покупателями в надежде заметить хоть какие-то сочувствующие взгляды.

Но когда я, наконец, подняла глаза, то с неприятным чувством увидела – никаких сочувствующих взглядов нет и в помине.

Все смотрели на меня. Абсолютно все. Одна пожилая пара была так расстроена, что бабушка прижала руку ко рту, а другой вцепилась в своего мужа. Поначалу мне показалось, что она пытается защититься от моих бешеных зверушек. Да, да, леди, они меня тоже пугают. Но потом поняла: пожилая дама с осуждением смотрит не на них – на меня! Я встретилась с ней взглядом, она сурово посмотрела на меня, затем на мою тележку, а потом отвернулась.

Я проследила за ее взглядом – на себя, потом на тележку. О-о-о-ох! Черт!

Болезнь Лайма обострилась, и я уже давно чувствовала себя неважно. Тот день выдался особо неприятным, и предыдущий тоже. Я вполне могла забыть принять душ или причесаться. И в таком состоянии пребывала целых сорок восемь часов! Посмотрев на себя, я обнаружила, что все еще в пижаме! Я просто заправила ее в рваные джинсы. Как в седьмом классе. Я выглядела плохо. Не просто плохо – ужасно, агрессивно плохо. А моя тележка! Шесть больших бутылок вина и карниз для занавесок. Можно было подумать, что я планирую настоящую оргию. И все было бы ничего, если бы мой маленький ребенок перестал вопить: «Я ГОВОДНАЯ! Я ГОВОДНАЯ!».

А поскольку я была усталой и безумно жалела себя, то никак не могла заставить себя сымитировать симпатию и жалость к моему несчастному голодному ребенку, рыдающему на полу. Я не испытывала к дочери ни малейшей симпатии. И точно помнила, что вчера ее кормила. Притворщица.

Я отказалась продолжать свои страдания. Даже прекратила всякие попытки помочь девочкам. Просто оставила Эмму рыдать на полу и Тиш в слезах рядом с ней и стала молиться, чтобы очередь двигалась быстрее. Уверена, даже атеисты в той очереди молились, чтобы все это побыстрее закончилось.

Неожиданно к нам направился полицейский. Сначала я встревожилась и приготовилась к защите. Но когда полицейский остановился передо мной, он тепло мне улыбнулся и подмигнул.

– Вы позволите? – спросил он, посмотрев на девочек.

Я не совсем поняла, о чем он спрашивает, но позволила сразу же – понадеялась, что он их арестует и уведет прочь.

И я кивнула.

Офицер осторожно похлопал Эмму по головке. Она посмотрела на него и умолкла. Поднялась с пола. Тиш замолчала и схватила сестру за руку. Неожиданно они превратились в двух стойких маленьких солдатиков. Абсолютное внимание, глаза блестят…

– Здравствуйте, девочки, – сказал офицер. – Вы когда-нибудь слышали о «нарушении спокойствия»?

Девочки замотали головами.

Офицер улыбнулся и продолжил:

– Это значит, что ваша мама и все эти люди хотят спокойно и мирно сделать покупки, а вы им мешаете. Это не разрешено. Можете вести себя потише?

Девочки дружно кивнули.

Офицер поднялся и улыбнулся мне. Я изо всех сил попыталась проявить свою благодарность – и улыбнулась в ответ.

Я заметила, как девочки вцепились друг в друга и явно радовались, что им удалось пережить этот день. Страшная опасность миновала.

– Быть родителем нелегко, – улыбнулся мне полицейский.

Мне почему-то стало очень важно, чтобы этот человек видел во мне не только мать-неудачницу. И я пробормотала:

– А еще я писательница.

– Правда? – искренне заинтересовался офицер. – И что вы пишете?

– Много разного… Я веду блог…

– О чем?

– О родительстве…

Глаза офицера блеснули, и он с усмешкой спросил:

– Правда? И кто-нибудь читает?

– Читают, – ответила я. – Наверное, для смеха. Но уж точно не для того, чтобы получить совет. Уверена.

Волшебным образом ко мне вернулись силы, спокойствие и даже способность посмеяться над собой.

А офицер рассмеялся и сказал:

– Знаете, у нас с женой шестеро детей. Думаю, что родителям можно дать единственный совет: попробуйте смеяться и дальше. Продолжайте смеяться. Это хороший совет. Вы хорошо справляетесь, мамочка.

Он отдал честь мне и моим девочкам и ушел.

В конце концов, важна лишь доброта. Спасибо вам, Офицер-Супергерой. Счастливого Рождества.

Девочки почти всю дорогу молчали, а потом Тиш громко объявила:

– Не могу поверить, что мы чуть не оказались в тюрьме. Папе лучше не говорить.

– Ни в коем случае, – возразила я. – Мы должны все ему рассказать. А вдруг мы не скажем, а он увидит это сообщение в новостях?

Девочки вытаращили глаза и умолкли окончательно.

Как прекрасен этот мир!

О дарах и талантах

Я думаю о тех родителях, для которых начало учебного года превращается в тяжелые времена. Они понимают, как будет непросто их ребенку проявить свою гениальность в классе.

Для всех этих замечательных мам начало учебы означает пробуждение прежних тревог и появление новых. Слезы и напряженные телефонные разговоры. Пугающие родительские собрания. Сравнения. Страх и гнев. Подозрения. Боже, все ли с ним в порядке? Что мы делаем не так?

Хочу поговорить с вами о ваших прекрасных, блестящих детях.

Послушайте.

Каждый ребенок одарен и талантлив. Каждый. Я знаю, что это правда. Каждый ребенок одарен и талантлив по-своему. И у каждого есть свои проблемы. Для некоторых детей класс – это такая среда, в которой их таланты незаметны, зато проблемы видны как на ладони. А поскольку дети проводят в классе много времени, им приходится нелегко. Но если мы запасемся терпением и спокойствием, сохраним правильное видение и веру, то со временем обязательно разглядим особую магию каждого ребенка.

У меня был ученик, страдавший дислексией, но в возрасте семи лет он победил в комическом конкурсе. Как-то он поджидал меня возле питьевого фонтанчика.

– Боже, мисс Дойл, – сказал он. – Я ждал этого момента с шести лет!

Этот мальчик был гением.

Другой мальчик не мог ходить и говорить из-за церебрального паралича, но с улыбкой переносил тяжелые физиотерапевтические процедуры. И все дети из моего класса считали его самым смелым. Этот мальчик был гением.

Еще один малыш-аутист не мог причинить боли другому живому существу. Он был самым добрым человеком на свете. И любил животных, потому что их подарил ему Бог. Так оно и было. Но никто из детей этого не знал – только он один. Абсолютный гений.

Я знала третьеклассницу, которая читала на уровне детского сада и не умела считать. Но однажды, стоя рядом с ней во время перемены, услышала, как она поет. В тот день я открыла ее талант. В тот день и она сама открыла свой талант, потому что я сказала ей об этом. И повела девочку к учителям и попросила ее спеть для них. А после перемены объявила классу, что с нами учится настоящая рок-звезда. И девочка просияла. Она постоянно пела. Постоянно. Даже слишком много. Но мы прощали ей это, потому что нельзя мешать настоящему таланту.

В классе Чейза учится мальчик, который постоянно попадает в истории. Проблемы каждый день. Однажды Чейз пришел домой и сказал:

– Мне кажется, он не слушает, потому что все время мысленно что-то рисует. Он рисует лучше всех. Наверняка станет знаменитым.

Чейз был прав. Я видела работы этого мальчика. Гений.

У меня был невероятно одаренный ученик, который на голову опережал всех остальных детей по всем предметам. Но он не умел быть добрым и скромным, и у него не было друзей. Порой быть гением нелегко.

Каждый ребенок одарен. И у каждого есть проблемы. Просто в нашей образовательной системе некоторые таланты и проблемы разглядеть бывает очень трудно. Учителя пытаются решить эту проблему. Множество школ ищут способы, чтобы раскрыть таланты детей. И родители здесь могут помочь. Мы в силах помочь нашим детям, которым нелегко приходится в школе. И можем убедить их, что с ними все в порядке. Это единственно возможный способ, хотя и трудный.

Нужно искренне верить в то, что с нашими детьми все в порядке.

Знаю, это трудно. Но возможно. Для начала нужно забыть о том, что образование – это гонка. Это не так. Образование – это Рождество. Мы открываем наши подарки, один за другим. И абсолютно каждый ребенок получит свой яркий, блестящий подарок со своим именем. Он поджидает его под елкой. Этот подарок прислал Бог, и Он даст нам знать, когда можно будет раскрыть подарок. А пока мы должны верить в то, что с нашими детьми все в порядке. С каждым из них. И с отличниками, и с аутистами, и с неряхами, и со скромницами, и с крикунами, и с всезнайками.

Я твердо верю: ребенок может пережить неприятие учителя или одноклассников, если дома его встречают любящие родители, рядом с которыми он понимает, что с ним все в порядке. Это единственное, что нужно знать нашим детям. Каждый из них спрашивает: «Мама, со мной все в порядке?».

В конце концов, ребенок может назвать целый мир лжецом и поверить своей маме.

И когда он спрашивает вас, все ли с ним в порядке, скажите ему:

– Да, малыш. С тобой все в порядке. Даже больше того. Ты – воплощение моей мечты. Ты – все, чего мне хотелось, и я не променяю тебя ни на кого другого. Школа – это часть жизни, порой тяжелая. Но это нормально, потому что это всего лишь часть жизни. А вместе мы можем добиться всего. Мы – команда. И я счастлива быть в твоей команде.

А потом, прежде чем броситься «помогать», съешьте вместе немного печенья и поболтайте. В мире столько вещей, о которых можно поговорить.

Станьте Аттикусом Финчем из фильма «Убить пересмешника». Дети Аттикуса, Скаут и Джем, внимательно наблюдали за поведением отца, когда соседский дом сгорел дотла. Когда огонь подбирался к дому Финчей, Аттикус сохранял спокойствие, тогда Скаут и Джем решили, что беспокоиться не о чем.

Мы должны быть Аттикусами. Руки в карманах. Спокойствие. Вера. Дети посмотрят на нас и, даже если перед ними будет пылать огонь, они скажут: «Беспокоиться не о чем».

А потом мы посмотрим пристально. Будем просто смотреть, ждать и верить, пока Бог не кивнет и не скажет:

– Пора. Открой этот подарок, мама.

И тогда мы скажем нашей ЛЮБИМОЙ маме: «Мы же вам говорили. Мы же вам говорили!»

Мамочкин малыш

У меня есть хитрая, мелкая, пушистая проблема.

Как-то в августе Крейг спросил, можно ли на несколько дней привезти к нам маленького пуделя его родителей. Я согласилась, но только ради детей.

Не люблю животных. Я разрешаю Чейзу смотреть Animal Planet, когда меня нет рядом. Но вообще-то стараюсь держаться подальше. Все эти лизания, обнюхивания, шерсть и перья… Ужас! Жизнь и без того полна беспорядка.

Если говорить о беспорядке, то скажу, что недавно совсем забросила родительский труд. В августе я перестаю быть родителем. Материнство в августе мне не подходит. Становится слишком жарко, а у нас с детьми и без того немало общности. Не поймите меня превратно, лето – замечательное время года. Мне страшно нравится полное отсутствие упорядоченности, возможность жить моментом и т. д. и т. п. Честное слово. Это здорово! Но не более того. Я отказываюсь наслаждаться другим моментом, пока моменты кардинально не изменятся. Поэтому на августовском семейном совете я мило улыбнулась и объявила детям, что официально обязуюсь не делать следующего:

1. Улыбаться, когда они будут что-то проливать. Я прошла материнскую точку невозврата. А это означает, что больше не намерена притворяться, что не злюсь на тех, кто проливает молоко, воду или опрокидывает свою тарелку через 15 секунд после того, как я поставила все на стол. Разумеется, несколько лет я вела себя спокойно и говорила (сквозь зубы!), что все в порядке. Теперь этому пришел конец. В такой ситуации не все в порядке. Если вы будете что-то проливать, готовьтесь к грозе. Приготовьтесь, сделайте глубокий вдох, потому что гроза неминуема. Да-да, знаю, это получилось случайно. Уверена, в будущем психотерапевт будет обсуждать с вами, что вы почувствовали из-за этой несправедливости. Но вам следует знать: я полностью прощаю себя за свою несправедливость, ярость и нежелание прощать. И мне остается лишь надеяться, что вы почувствуете себя в такой ситуации комфортно.

2. Имитировать восторг и увлеченность историями, в которых нет никакого смысла, и которые перемежаются мучительными паузами минуты по три после каждого слова. Ваши истории начинаются после завтрака, и к тому моменту, когда они заканчиваются, мне уже пора готовить обед. И в них нет ничего хорошего. Это НЕ хорошие истории. Даже не понимаю, о чем вы говорите. Я намереваюсь предложить вашим учителям осенью отказаться от курса географии и научить вас искусству рассказчика, чтобы вашим слушателям не приходилось вымученно улыбаться, внутренне ерзая и мечтая придушить вас на месте. Каждый раз, когда вы говорите: «Мам, послушай…», – я ощущаю чувство беспомощности и паники, словно безоружный заложник. До конца лета буду носить с собой таймер. Если вы начнете рассказывать что-то и не сможете уложиться в две минуты, таймер начнет очень громко жужжать, а я просто уйду.

3. Укладывать вас в постель тысячей разных способов каждый вечер. Укладывание спать превращается в четкую процедуру. Если вы выйдете из комнаты, готовьтесь к наказанию.

4. И больше никакого чтения перед сном. Сами подумайте. На произнесение каждого слова у вас уходит по шесть минут. Если в книге сто слов, то, хоть я и не великий математик, но уверена, что мы будем «читать» эту книгу до самой моей смерти. Кроме того, не могу не отметить, что ТАКАЯ УВЛЕЧЕННОСТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ ЧТЕНИЕМ ВОЗНИКАЕТ У ВАС ТОЛЬКО ПЕРЕД СНОМ. Вы берете меня в заложники и не спите по шесть минут после каждого прочитанного слова. И хотя я должна была бы гордиться тем, что вы так любите читать, и наслаждаться каждой такой минутой, на самом деле думаю совсем другое: «ГОСПОДИ! Я СЕЙЧАС УМРУ! ВЫ МНЕ ВСЮ ДУШУ ВЫМОТАЛИ СВОИМ ЧТЕНИЕМ». С этого дня чтение мы оставляем ТОЛЬКО ДЛЯ ШКОЛЫ. Если из-за этого вы придете в школу в сентябре, будучи подготовленными хуже своих одноклассников, значит, так тому и быть. Немного смирения никому еще не повредило. БОЛЬШЕ НИКАКОГО ЧТЕНИЯ!

5. Становиться судьей в ваших спорах. С этого дня я не буду вмешиваться, чтобы вас спасти. Как говорит своим детям моя мудрая подруга, если вы решили подраться, будьте готовы драться до смерти.

6. Готовить, убираться, играть, учить, улыбаться… даже разговаривать. Если вам нужна родительская помощь, звоните бабушке и деду. Номера на дверце холодильника. Я буду в своей комнате. Стучать можно только после того, как вы увидите тыквы, футбольную форму и груды опавших листьев, а сами запишетесь на разные школьные кружки.

С любовью,

мама

И все же Крейг вызвался присмотреть за пуделем на следующий день после моего объявления о своей материнской отставке. Я подумала, это здорово, и рассчитывала, что дети будут четыре дня играть с собакой и это станет семейным занятием без моего участия. Мне не придется ничего организовывать. Моя задача на это время – максимально эффективно скрыть свое отвращение к собаке. А потом собака появилась. Господи, я влюбилась с нее с первого взгляда. И тут же решила, что мне нужна собственная собака. Немедленно.

Я написала в Facebook, якобы мне нужен совет «для подруги», которая собирается взять собаку. Не могла признаться, что подруга – это я сама, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь попытался меня отговорить.

Моя давняя подруга Мэнди предложила «моей подруге» взять собаку из приюта. Мэнди много времени тратит на заботу о бездомных собаках. Она вкладывает в это дело всю душу. Когда я призналась, что «подруга» – это я, Мэнди подробно расспросила, какую именно собаку мы подыскиваем. Я ответила, что хочу завести почти коматозную собаку. Полуокаменевшую. Мне нужна была собака, которая любила бы диван так же, как и я. И Мэнди пообещала мне подобрать подходящего пса в местных приютах.

Через какое-то время от нее пришло письмо: «Похоже, я нашла подходящую собаку. Только что оценивала поведение бродячей лхаса апсо. Это самая спокойная и нежная собачка из всех, что мне приходилось видеть. Пес белый, ему около пяти лет, у него прикус, как у Марлона Брандо, и это делает его таким уродливым, ну просто до очарования».

Прочитав про уродливость, я поняла, что это моя собака. За исключением мужей, я всегда выбирала все уродливое. Крейг не позволяет мне выбирать тыкву на Хеллоуин и рождественскую елку. Когда я сказала Крейгу, что Мэнди нашла нам собаку, он сразу же сказал:

– НЕТ, Гленнон. Сейчас не время заводить собаку. Нет. Ни в коем случае.

Я минуту смотрела на него, а потом улыбнулась. Крейг помолчал и добавил:

– Ну ладно, сдаюсь… Когда мы поедем знакомиться с ним?

На следующий день мы сказали детям, что едем навестить бездомных собачек и немного позаботиться о них. Мы приехали, и нас провели в большой зал с вольерами. Все собаки лаяли как сумасшедшие. Атмосфера была хаотичная и немного пугающая. Эмма испугалась. Ну, точнее говоря, испугалась я.

Когда мы дошли до самого конца зала, в самой последней клетке увидели маленького пушистого песика. Он спокойно подошел к нам, поднял голову, вильнул хвостом и лизнул руку Чейза. Никакого лая, никаких прыжков – только виляющий хвост и поцелуи. Потом Крейг говорил, Тео словно хотел сказать нам: «Что ж, вы, наконец, пришли… Я знал, что вы придете».

Мы назвали собачку Тео, потому что девичья фамилия Мэнди была Теобальд, и питомца нашла нам именно она. Тео – самое подходящее имя. А потом мы узнали, что оно означает «Божий дар».

На следующий день нам позвонили и сказали, что собачка вот-вот станет нашей, и мы сможем забрать Тео, как только его кастрируют и приведут в порядок. Нам объяснили, что, поскольку Тео был бродячим псом, он довольно грязный и нечесаный, и его надо освежить.

Я позвонила Крейгу и сказала:

– Муж! У нас проблема. Не хочу, чтобы нашу собаку приводили в порядок.

– Почему, дорогая? – озадаченно спросил Крейг. (Он что, меня не знает?!)

– Потому что! – ответила я. – Не хочу, чтобы он думал, будто мы хотим его видеть только чистеньким и милым! Ни за что! Он придет к нам таким, как есть. Мы сами отмоем его. Мне он нравится в любом виде. Он придет домой таким, как есть.

– Не уверен, что понимаю тебя…

– Это неважно, я понимаю достаточно для нас обоих…

Наступила тишина. И тут к разговору подключилась моя сестра.

– Пока, муж, – сказала я. – Звонит сестра.

Крейг вздохнул с облегчением.

– Сестра! – воскликнула я. – Они хотят привести Тео в порядок, прежде чем отдать его нам. Это неприемлемо!

– Почему, сестра? – удивилась Аманда.

– Потому что не хочу, чтобы он думал, что мы не можем любить его таким, как есть.

– Ну… хорошо… Дай разобраться… Ты… не… хочешь… чтобы… он… чувствовал… что… ты… его… не любишь…

– Почему люди всегда повторяют мои слова о-о-о-чень медленно?! И все звучит просто по-дурацки?!

– Это звучит по-дурацки не потому, что я повторяю это медленно, сестра. Причина не в этом. Ты сама говоришь дурацкие вещи. Мы просто надеемся, что ты поймешь это, если тебе повторить.

– Все равно! Послушай: сейчас Эмма довольно мила, но помнишь, как она выглядела, когда только родилась? Мы же не требовали, чтобы ее привели в порядок, прежде чем мы возьмем ее домой.

– Ты говоришь глупости, сестра, – помолчав, произнесла Аманда.

– Да? – удивилась я. – Если уж говорить о глупостях, сестра, то хочу напомнить тебе: я считаю совершенно глупым то, что ты по-прежнему пытаешься меня урезонить. Ведь ты знаешь меня ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА!

– Ты права, сестра! Делай, как решила. Поезжай забрать твою собаку. Мы приведем его в порядок потом.

– Отлично! Спасибо. Но мне придется вернуться с ним в приют на следующей неделе, чтобы они его кастрировали. Не хочу, чтобы Тео думал, что это моя идея. Это их идея.

– Правильно, сестра!

На той же неделе я поехала забирать Тео. Перед последним собеседованием ужасно нервничала, поэтому позвонила своей подруге Кристи. Она пристраивает бездомных собак и часто беседует с «приемными семьями». Она сняла трубку, и я выпалила:

– О, Господи, отправляюсь на последнее собеседование. А что если они спросят, принимаю ли я антидепрессанты? А вдруг читают мой блог? Или спросят, была ли я в тюрьме и принимала ли наркотики? О, мой Бог…

– Глен, передохни, – остановила меня Кристи. – Ты же не ребенка усыновляешь! Просто не говори о Майкле Вике, и все будет в порядке…

Я сделала глубокий вдох и вошла в приют. Со мной беседовала милая женщина, Физер. Как только она заговорила, то я поняла, что все будет в порядке. В полном порядке. Любой, кто посвятил жизнь заботе о животных или маленьких детях, мне нравится. В двух этих занятиях нет иного побудительного мотива, кроме нежности и любви. Потому что когда работаешь с животными или детьми, рядом с тобой нет взрослых, которые будут дарить тебе уважение или деньги. Только ты – и беспомощные существа. И Бог.

Естественно, Физер мне понравилась. На середине собеседования в приют приехала Аманда. Она всегда появляется. И поскольку она – жена Джона, он приехал вместе с ней. И он не возражал, потому что ему нравится находиться рядом с ней.

Сестра была так возбуждена, что мне показалось, сейчас она описается от восторга. Новый племянник и все такое… Накануне она приехала ко мне и привезла автомобильное сиденье для собаки, полосатую лежанку и специальный спрей с запахом клубники и банана за тридцать долларов. Все понимаю, но это моя сестра… Когда мне привели мою собаку, первой в нее вцепилась Аманда.

Когда родилась Тиш, первой ее коснулась сестра. Она первой взяла ее за ручку. Раньше меня и раньше Крейга. Для нас это совершенно нормально. Мои дети – это ее дети.

А потом сестра отдала мне мою собаку, и мы ушли вместе. Только я и он. Всю дорогу до дома песик сидел у меня на коленях. Он немного дрожал, но все было нормально, ведь я была с ним. Я плакала. После долгих лет молитв, пожеланий и надежд я, наконец, смогла усыновить. Бог, наконец, мне позволил.

Когда мы приехали домой, нас уже поджидал Крейг. Тео подошел к нему и улегся у него на коленях пузиком кверху. Он был готов впитывать нашу любовь. На следующее утро мы позволили Тео разбудить детей – по очереди. Дети не знали, что вчера вечером он приехал домой. И когда они проснулись от того, что собачка лизала их щеки… Словом, это было отличное утро.

Не знаю, что еще готовит мне жизнь с такими любовными экспериментами, но думаю, что в один из таких дней я просто вплавлюсь в этот великолепный мир.

Золотая монета

Недавно подруга задала мне вопрос:

Как нам вселить в наших детей уверенность, которая поможет им выжить в этом мире, и в то же время смирение, угодное Богу?

Эта мысль ворочалась в моем мозгу, словно блинчик, который никак не хочет поджариться. Но я не считала этот вопрос относящимся к родительству. Обычно, когда мне задают вопросы о родительстве, я переключаюсь на мир взрослых. Вопрос «Как научить детей быть добрее к другим?» превращается в моем мозгу в другой: «Как мне самой стать добрее к другим?». Прочитав шестнадцатую книгу для родителей, которая полностью противоречила первым пятнадцати, я перестала пытаться стать лучшей матерью и начала стараться стать лучшим человеком.

Обычно мы считаем уверенность и смирение чертами характера. Она такая уверенная. Он такой скромный. Но эти свойства натуры легко имитировать. Неуверенность люди прячут за напускной бравадой. А за ложной скромностью скрывается гордыня. Чем менее уверен в себе человек, тем чаще он ведет себя абсолютно уверенно. И наоборот. Это сложно.

А есть люди, вроде меня, в которых эти качества постоянно смешиваются. Например, я могу написать очерк о смирении, а потом целый день гадать, действительно ли это лучший очерк о смирении, когда-либо написанный в мировой истории. Больше всего на свете горжусь своей скромностью! Я до такой степени скромная, что это даже не смешно. Серьезно, даже не пытайтесь превзойти меня в скромности. Я с легкостью разобью вашу робкую, мелкую скромность своей ОГРОМНОЙ СКРОМНОСТЬЮ И СМИРЕНИЕМ.

И хотя я немного путаюсь в этой проблеме уверенности/скромности, думаю, обсудить ее очень важно. Если мы будем скромны без уверенности, то упустим возможность стать тем, чем хотим стать, когда вырастем. А если будем демонстрировать уверенность без скромности, то не сможем стать теми, кем хотим стать, когда вырастем.

Я постоянно думаю об этом применительно к моему писательскому труду. Подобные излияния – это проявление скромности или уверенности? Я рассказываю о своих промахах и недостатках, и это скромность. Но не является ли сам факт, что я считаю все это достаточно интересным для других, проявлением моей гордыни? Ведь даже некоторые свои недостатки я нахожу очаровательными! Сочинительство, живопись, актерская игра, творчество, жизнь напоказ… Все это проявления скромности или уверенности?

И того и другого! Я так решила. Уверенность и скромность – это две стороны одной и той же монеты. Это черты характера, которые произрастают из двух самых дорогих для меня убеждений. Полагаю, большая часть черт нашего характера – это всего лишь воплощение того, что мы считаем истиной.

Я уверена в себе, потому что считаю себя чадом Божьим. И скромна, потому что верю в то, что все остальные – тоже дети Господа. Мы идем рука об руку. Все равны.

Если я буду скромна, но при этом не уверена в себе, то только из-за того, что не признаю божественной искры в собственной душе. А это означает мое неверие в чудо божественного творения. Я не верю в то, что Бог создал меня для какой-то цели, и поэтому заслуживаю того места, какое занимаю на этой земле. А поскольку я являюсь чадом Божьим, то нет на земле такого человека, кто заслуживал бы больше уважения, радости и покоя, чем я. Мне, как творению Бога, дано право говорить, чувствовать, мыслить и верить в то, во что верю. Мечты моего сердца и идеи моего разума реальны. Они – порождение Бога и заслуживают изучения. Просто потому что я – чадо Божье. И самое замечательное, к этим словам невозможно добавить ничего такого, что сделало бы их более впечатляющими. Я ничего не могу сделать, чтобы лишиться этого. И уверена в себе не потому, что красива, умна, спортивна, талантлива или добра. Все это меняется – приходит и уходит. Я уверена в себе просто потому, что являюсь чадом Божьим.

Вот в чем сила моей уверенности, позволяющая мне писать честно. Вовсе не потому, что я – хороший писатель. Всегда найдется кто-то лучше меня. Просто я верю в то, что я – чадо Божье, и, следовательно, у меня есть право высказать свои мысли с любовью. Сочинительство – это одно из моих мечтаний. И я воплощаю свои мечты, потому что верю: Бог не просто со мной, но внутри меня. Убеждена, что именно Он создал мои мечты. И когда я реализую их, происходит нечто волшебное. А как же может быть иначе? Чада Божьи получают право быть смелыми, отважными, рисковать и делать это с радостью. И мне страшно упасть, потому что Он всегда подхватит меня. Это Его работа. Он – мой Отец. Мне не нужно ни с кем соперничать. И нет дела до того, стану ли я «лучшей» матерью, хозяйкой или кем-то еще. Я совершенно не стремлюсь стать важной. И все это, потому что верю: я – самое важное существо на земле. Зачем мне соперничать в каких-то других ипостасях, если я уже – чадо Божье? Зачем мне драться за пенни, когда я уже выиграла в лотерее?

Если я уверена в себе, но не скромна, то тем самым не признаю сам факт, что в лотерее выигрывает каждый, потому что в каждом живет Бог. Если я привычно отворачиваюсь от окружающих, значит, не поняла, что Бог обращается к нам через других людей. Если уверена, но не скромна – значит, мой разум закрыт. А если закрыт разум, то закрыто и сердце. И это очень печально. Это конец. Если сердце не впускает в себя Бога, оно не может расти и развиваться. В сердце всегда есть место для большего. Сердце расширяется ровно настолько, насколько позволяет ему сам человек.

Смирение помогает мне переживать критику и похвалу моих идей и убеждений. Нужно помнить, что ни похвала, ни критика не имеют ко мне отношения. Мы всего лишь пытаемся найти истину. Поэтому я стараюсь понять другие точки зрения не для того, чтобы забиться в свой угол, – напротив, стремлюсь потихоньку приблизиться к центру ринга – хотя бы для того, чтобы лучше разглядеть своего противника. Смена перспективы всегда помогает мне вспомнить, что у меня нет противников – только собственная гордыня.

Я – чадо Божье, как и все остальные. Мы все на одной стороне. В каждом новом человеке вижу предложение узнать новую сторону Бога. В нем столько сторон, сколько людей ходит по этой земле. Думаю, Он поэтому и продолжает создавать новых людей. Он еще не все нам о себе рассказал. И помню: каждый человек, которого встречаю и с кем общаюсь, даже если он не относится ко мне так, как мне того хотелось бы, является самым важным на земле. В мире не существует иерархии значимости и важности. Каждый из нас бесконечно важен. И каждый ярче солнца. Ведь каждый – это чадо Божье. И нам нужно это признать.

Таковы две стороны золотой монеты, которую мои дети должны вечно хранить в своих карманах:

Будь уверен в себе, потому что ты – чадо Божье. Будь скромен, потому что таковы и все другие.

Близость к совершенству

Недавно я изучала дисциплины, которые помогают мне наполняться и сохранять спокойствие. Большая части этих приемов – активные действия, которые я выполняю, прежде чем выйти из себя. Они служат мне напоминанием: со мной и с миром все в порядке. Эти действия полезны, и они помогают мне в определенной степени сохранить мир и покой в душе. Но я живу с тремя маленькими детьми и убеждена, что каждое утро они собираются, чтобы выработать самый эффективный способ вывести меня из себя. Поэтому мой покой не постоянен, сколько бы я ни читала, ни писала, ни молилась и ни занималась йогой. Против меня действуют очень мощные силы.

Позвольте мне привести конкретный пример. Вчера вечером за ужином мы с Крейгом потребовали, чтобы дети съели все без остатка, хотя ужин был довольно плотным. За наносекунду до этого требования мы хохотали, обсуждали рабочий день Крейга, планировали предстоящие выходные и чувствовали себя вполне счастливой семьей. И вдруг – засада какая-то! – начались слезы, крики, биение головой о стол и все такое. Мгновенная анархия. Моментальный хаос.

Конечно, есть матери, способные справляться с такими сценариями. Когда дети устраивают истерику, на их лице не дрогнет ни один мускул. Их уверенная улыбка говорит: «Дети – они просто дети!». И они спокойно делают то, что позволит разрядить ситуацию. Это не мой вариант. Мне сразу же хочется взорваться. Мне сразу приходит на ум, что этот хаос доказывает, что я разрушила свою жизнь и жизнь всех своих близких, а наша семья – это катастрофа; в мире нет ни одной матери, которой пришлось бы терпеть подобные драмы, децибелы и страдания. Мне хочется рвать на себе одежду, броситься на пол и, рыдая, выкрикивать: «НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТОГО ВЫНЕСТИ!». Мне хочется дать волю своим тревоге и гневу – хотя это все равно что заливать пожар бензином. Мне хочется устроить настоящий материнский срыв. Но Крейг считает, что это не поможет.

После нескольких лет материнства мне стало ясно: нужно выработать стратегию, которая помогала бы мне восстанавливать спокойствие, после того как я его уже потеряла. А терять я его буду – и часто.

Возьмите Джоан Дидион. Миссис Дидион – серьезный писатель. Каждое ее слово точно и совершенно. В очерке «Самоуважение» миссис Дидион предлагает единственную стратегию, которая действительно помогает мне восстанавливать материнское спокойствие после бури: вместо того чтобы плакать, нужно засунуть голову в бумажный пакет. Отчасти этот прием связан с физиологией человека – вроде кислородной маски… Но психологический эффект потрясающий. Засунув голову в большой пакет из-под продуктов, невозможно продолжать разыгрывать из себя Кэти из «Грозового перевала». Этот прием помогает во всех мелочах, которые по своей сути ничтожны. Представьте, что вы продолжаете падать в обморок, сострадать или развратничать под холодным душем.

Да, миссис Дидион, да. Все это мелочи. Они помогают нам пережить день и сохранить спокойствие. Нам далеко не всегда нужно менять карьеру или родительскую философию, или место жительства, или мужа. Иногда достаточно сделать глубокий вдох, выпить стакан воды или подышать в бумажный пакет.

Теперь такие бумажные пакеты лежат на всех трех этажах моего дома. Когда дети начинают меня бесить, я надеваю пакет на голову, дышу и прячусь. Та-дам! Мгновенное спокойствие, кислород и напоминание о том, что ситуация вовсе не так драматична и ужасна, как пытаются представить мои дети и мое разыгравшееся воображение.

Фотография

На пакетах я рисую улыбающиеся рожицы, потому что знаю: мои дети всегда будут вспоминать их, думая о своей мамочке. И мне хочется, чтобы воспоминания их были приятными. Кроме того, мне нравится выражение этих улыбающихся рожиц, хотя внутри пакета я злюсь, ругаюсь, задыхаюсь и кляну день, когда появилась на свет. Думаю, что большой палец дополнил бы впечатление. Один лишь совет: если вы тоже решите воспользоваться подобной стратегией, не поддавайтесь соблазну и не прорезайте в пакете отверстия для глаз. Однажды я попробовала, и все испортила, потому что через них продолжала наблюдать все это безобразие, а безобразие продолжало видеть меня.

Никаких отверстий!

Примите стратегию «мелочей» в качестве напоминания: жизнь слишком важна, чтобы воспринимать ее всерьез.

Удержание

О слезах и педалях

Посвящается Роберту

Думаю, главное, что мы должны здесь сделать, – это построить рай на земле. И однажды я такое видела. Да, увидела рай на земле.

Несколько лет назад я принимала участие в благотворительном велосипедном заезде с целью сбора средств на борьбу со СПИДом. Тысячи людей собрали значительную сумму, проехав на своих велосипедах четыреста пятьдесят километров от Северной Каролины до Вашингтона, округ Колумбия. И я была одной из этих тысяч.

Участник из меня получился неважным, потому что я никогда не занималась благотворительностью. Если не считать моей весенней поездки в индейскую резервацию, но, честно говоря, я отправилась туда за пейотом (вид кактуса, содержащий наркотическое вещество. – Ред). Кроме того, не люблю физические нагрузки.

Например, если я пыталась открыть дверь, которая не поддавалась, то просто усаживалась на порог вся в слезах. Господи, как же я это ненавижу! Искать ключи в сумочке, выбирать нужный ключ на связке, пытаться повернуть его в скважине, пробовать другие ключи, ронять связку и разыскивать ее на полу, бросать сумки, утешать рыдающих детей, покрываться пóтом… Жизнь так тяжела!

Когда Чейзу было восемь лет, он начал спрашивать меня о «плохих словах». Мы решили научить его всем таким словам, чтобы они потеряли для него свою привлекательность. Но я никак не могла заставить себя произнести эти слова вслух.

– Хорошо, – сказал Чейз. – Думаю, я знаю это слово. Ты всегда произносишь его, когда не можешь открыть дверь, верно?

– Да, – кивнула я. – То самое. И никогда не произноси его вслух.

И все же я согласилась принять участие в велосипедном заезде. Сама не знаю почему. Думаю, мне просто захотелось стать человеком, который способен на такие поступки. Думаю, это замечательно, что Бог делает наши поступки волшебными, даже если мы совершаем их по ложным причинам.

Велопробег был сущим кошмаром. Во-первых, я не садилась на велосипед с того момента, когда мне было семь лет. У меня даже не было велосипеда. Каждый раз, когда Дана предлагала мне прокатиться, я оставалась на диване. Закрыв глаза, говорила ей, что тренируюсь с помощью «визуализации». И хотя бросила пить и курить в рамках подготовки к пробегу, официально я сделала это лишь в два часа дня в день пробега. Такой метод оказался менее полезным, чем обещали мне мои друзья-алкоголики.

И мы проезжали на наших велосипедах по сто шестьдесят километров в день на нечеловеческой жаре. Мы так натерли себе задницы, что каждый час нам приходилось смазывать их кремом, о существовании которого я предпочла бы никогда не знать. В конце каждого безумного дня мы приезжали в «лагерь», стаскивали с себя велосипедные шорты, чтобы первыми успеть в душ, обустроенный В ГРУЗОВИКЕ! Честно говоря, никогда в жизни мне не доводилось ездить в грузовике. А потом мы спали в чистом поле. Это был настоящий Вудсток[6] – только без музыки и наркотиков. Одна боль. Надо сказать, мы попали в настоящую страну Оз: по ночам случались грозы, и наши палатки протекали. Мы лежали в ледяных прудиках всю ночь, пока не раздавался сигнал к продолжению заезда. Тогда все вставали, надевали шлемы на промокшие головы, втискивали потертые, красные ягодицы в велосипедные шорты и катили дальше. Я весь день крутила педали, обливаясь слезами. Только слезы и педали.

И в этом я была не одинока. Возможно, я была единственной, кто плакал из-за отказа от алкоголя и никотина, но плакали все. Плакали из-за палящего солнца и неукротимой решимости других участников пробега. Плакали из-за того, что нас встречали с шариками, криками, свистками и плакатами: «Вы – герои!». Такое вызывает слезы. Такое рвет тебе сердце. Тебя нельзя называть героем, ведь ты – слезливый слабак. Какой ты герой! И поэтому остается лишь плакать и жать на педали.

Мы уже какое-то время жили вместе с Даной и Кристи. Кристи решила, что мы с ума сошли, решившись на подобное предприятие. Она злилась, потому что это никак не вписывалось в наши традиционные вечерние развлечения со спиртным и прочими прелестями. Кристи не могла обходиться без нас целых четыре дня, поэтому она приехала в Северную Каролину и привезла нам в лагерь печенье. А потом она отправилась ночевать в отличный отель. Я умоляла ее взять меня с собой, но она твердо сказала «нет» и добавила: когда-нибудь я скажу ей за это спасибо. Со времени того пробега прошло более десяти лет, и мне все еще не хочется ее благодарить. На следующее утро Кристи снова объявилась и полдня ехала за нами с Даной со скоростью три километра в час. А еще она курила и распевала наши любимые песни, махала водителям других машин и ругалась, когда ей сигналили… Вот что значит настоящий друг!

По пути мы делали остановки для отдыха. Каждые несколько часов устраивали остановки возле огромных палаток, где нас поджидали медики-волонтеры. Они перевязывали наши раны, пока механики возились с велосипедами. Заболевших отправляли в больницу. Во время таких стоянок я подкреплялась, плакала и кляла все на свете. Я постоянно была потной, и на лице появились угри. Это было ужасно, потому что в нашем пробеге принимал участие классный парень, который присматривал за мной. У меня в кармане велосипедных шортов лежало маленькое зеркальце, хотя это было страшно неудобно. На каждой остановке я вытаскивала зеркальце и маскировала прыщи, прежде чем симпатичный парень успевал ко мне подойти. Дана не одобряла моего поведения. Она судорожно глотала воздух и поливала себя водой из бутылки.

– Вы только посмотрите на нее, – возмущалась она. – Мы УМИРАЕМ, а ТЫ ДУМАЕШЬ О ПРЫЩАХ!

– НО НАС ЖЕ НИКТО НЕ ЗАСТАВЛЯЕТ УМИРАТЬ ПОКРЫТЫМИ ПРЫЩАМИ, ВЕРНО? – отвечала я.

И после такого обмена любезностями отправлялась на свидание.

Да, я сделала это! Запишите на мой счет несколько баллов за участие в этом благотворительном заезде.

Тем не менее нам приходилось ехать часами. Часы и часы – больше ничего, кроме палящего солнца, боли и сожалений. Единственное, о чем можно было думать, – это о том, как взять назад свое обязательство по участию в этом идиотизме. А потом посреди полного отчаяния возникла гора. На горизонте появилась гора – как дурная шутка. Гора за горой. Снова и снова. Именно тогда, когда ты думала, что все уже позади. Гор больше просто не может быть! И тут же появлялась следующая. Я безумно злилась. СТРАШНО ЗЛИЛАСЬ. Бог, ну за что мне все это??? Еще одна идиотская гора прямо сейчас? Когда все и без того ЧЕРТОВСКИ ПЛОХО? КОГДА МЫ ПЫТАЕМСЯ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО ВАЖНОЕ И ХОРОШЕЕ?

Проблема заключалась в том, что нельзя выбыть из состязания. Даже такие, как я, не могли этого сделать. Нет, нам никто не запрещал. Мы просто это знали. К тому же, я просто не смогу въехать на очередную гору. Просто не смогу. Моя душа была готова к подвигам, но тело почти умирало. И к очередной горе я подъехала совершенно без сил. За мной на своем велосипеде ехал худой, бледный, лысеющий мужчина. Щеки и глаза у него были такими впалыми, что напоминали пещеры. Мышцы на ногах казались нарисованными. Мышцы да кости. Худой и маленький, как жокей. Я смущенно посмотрела на него, а он положил руку мне на спину. Он понял мою боль и сказал:

– Передохни немного. Я буду тебя толкать.

Я расплакалась и расслабила ноги, позволив ему толкать меня. Непостижимо, как он это делал, как ему удавалось вести свой велосипед и толкать меня в эту гору, держась одной рукой за руль, а второй придерживая меня за спину. И мы сумели добраться до вершины, хотя и медленно… Я пробормотала: «Спасибо!» – а он посмотрел мне прямо в глаза и ответил: «Спасибо ТЕБЕ!». И покатил вниз по холму, чтобы поддержать другого участника, который не мог самостоятельно подняться в гору. Я повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидела не меньше двадцати этих ангелов – двадцать мужчин поддерживали других женщин, толкали их вперед и вверх. Они стояли у основания самых высоких подъемов на маршруте. Знали, что нам никогда не преодолеть их самостоятельно, и приехали, чтобы поддержать нас. Каждый поддерживал кого-то одного, потом спускался за следующим, и следующим, и следующим… Пока мы все не оказались на другой стороне горы – все вместе.

Потом я узнала, что их называют «ангелами СПИДа». Все они были больны. Многие умирали от СПИДа. Но они участвовали в каждом благотворительном заезде, помогая здоровым участникам преодолевать подъемы.

Понимаете? Они умирали. Но они были самыми сильными. Слабые становились сильными. До сих пор это не умещается в моей голове. Но когда эти мужчины помогали мне добираться до вершины очередной горы, я чувствовала себя, как в раю.

Когда мы добрались до финиша в Вашингтоне, я вновь почувствовала себя в раю. Там были тысячи нас – и тысячи их. На улицах Вашингтона собралось множество народу – улицы были буквально запружены людьми. Все они кричали, плакали и поддерживали нас. Радость их была оглушительной. И все эти крики слились для меня в единый гул. Сквозь слезы я видела этих людей, но не могла их слышать. Они пришли поддержать нас, потому что мы сделали это во имя любви. Совершили нечто очень трудное, по-настоящему трудное, и они хотели поблагодарить нас и почувствовать свою сопричастность. В толпе я увидела своих друзей. Они держали плакат: «МЫ ТАК ГОРДИМСЯ ТОБОЙ, ГЛЕННОН!». Я увидела сестру, папу и маму. Они тоже держали плакаты, но забыла, что на них было написано. Помню только их лица с невыразимой радостью и счастьем. Люди свистели, звонили в колокольчики, кричали в мегафоны: «МЫ ЛЮБИМ ВАС!». Нас встречали команды чирлидинга, пожарные машины включили свои сирены. Дети держали плакаты: «ГОСПОДЬ, БЛАГОСЛОВИ ВАС, ГЕРОИ! ГОСПОДЬ, БЛАГОСЛОВИ ВСЕХ НАС!». Я не видела ни одного человека – ни слева, ни справа, ни позади, ни впереди, – кто не плакал бы. Когда нам удавалось удерживать равновесие достаточно долго, мы хватались за руки других участников заезда. Невыносимо было ехать в одиночку. Наши слезы и пот смешивались со слезами и пóтом других. Мы пожимали руки детей, которые хотели нас коснуться, и передавали им свои слезы и пот. И было неважно, геи мы или обычные люди, молодые или старые, здоровые или умирающие. Мы сделали что-то настоящее. Это было чертовски тяжело, но мы финишировали. Вместе.

Намасте! Почему бы не быть вежливым?

Каждый из нас – это речь Бога.

Почему бы не быть вежливым и не прислушаться к Нему?

Хафиз

Я люблю Бога, каким бы Он ни был, и мне действительно хочется приблизиться к Нему.

Думаю, для женщины один из простейших способов приблизиться к Богу – это проявить доброту и заботу о своих детях. Нужно быть доброй и мягкой и обращать пристальное внимание на то, что делает их особенными. И необходимо пытаться разглядеть во всех детях то, что ты видишь в собственных чадах. Важно понять, что Бог создал нас по своему подобию, что Он – мать и отец для каждого из нас. Именно поэтому я думаю, что забота о детях – это лучший способ приблизиться к Богу. Нужно быть мягким и добрым по отношению к Его детям и подмечать в них все, что делает их особенными. Многие из нас тратят время на поиски Бога в книгах, но простейший путь к Богу – это путь к сердцам Его детей.

Недавно подруга прислала мне книгу «Намаскар», написанную священником, последователем матери Терезы, долго изучавшим ее духовный опыт. Я люблю мать Терезу. Люблю за ее дела и еще больше за то, ради чего она это делала. Убеждена, что она жила по законам Правды, поэтому и пытаюсь внимательно изучать ее жизнь.

Мать Тереза посвятила свою жизнь служению прокаженным, несчастным и умирающим на улицах Калькутты не потому, что так велел ей Иисус. Нет, это сам Иисус был прокаженным, несчастным и умирающим на улицах Калькутты. А поскольку мать Тереза поклонялась Иисусу как Богу, она решила, что должна помочь Ему. Какой смысл поклоняться Богу в церкви, когда Он в одиночестве угасает на улицах? Она считала глупостью плакать, читая о распятии Иисуса две тысячи лет назад, но без слез наблюдать за тем, как Иисуса распинают сегодня на улицах Калькутты, на Гаити, в округе Колумбия или в школьных коридорах. Мать Тереза видела Бога в каждом человеке. Когда помогала умирающим прокаженным и ухаживала за их ранами, она не представляла, что помогает Иисусу уйти с достоинством. Мать Тереза действительно помогала Иисусу достойно принять смерть. По ее словам, она помогала «Иисусу в мучительном обличье бедности». Она понимала, что каждый из нас – Иисус. Ей был ясен смысл слова «намаскар», или «намасте», что означает: «божественный свет во мне видит и почитает божественный свет в тебе». Бог во мне признает Бога в тебе. И Бог во мне почитает Бога в тебе. И при виде любого встречного она складывала руки, склоняла голову и говорила: «Намасте!». А желая лицезреть Бога, смотрела вовсе не вверх и вдаль, а в глаза того, кто находился перед ней. Это было гораздо труднее. И лучше.

Я говорила об этом с Богом, но совершенно не собиралась в Калькутту. Это не для меня. Я – сестра сестры… а не сестра милосердия. Ну, вы понимаете…

Тем не менее я внимательно слежу за новостями и наблюдаю за своими друзьями. Слышу печаль в человеческих историях и чувствую одиночество их душ и боль их прошлого. Мне известно, что Калькутта – повсюду. Все мы живем в определенной бедности. Нам всем не хватает надежды, покоя, любви. Все мы бедны – в том или ином отношении. Мать Тереза говорила, что материальную бедность пережить легче всего. Все страдают. И, поскольку в каждом живет Бог, мне хочется быть доброй и хотя бы не усиливать боль других людей.

И тогда я решила кланяться каждому, кто встречается мне на пути. Просто слегка склонять голову. Такого жеста было достаточно, чтобы напомнить себе о том, что не нужно быть жестокой и грубой, с кем бы ни общалась – с ребенком, директором школы, заправщиком, другом-врагом или с Крейгом. Ведь каждый раз я общаюсь с БОГОМ.

Своим поклоном я говорю: «Намасте! Бог во мне признает и почитает Бога в тебе».

Все это я произношу мысленно. Так ортодоксальные евреи носят ермолки, чтобы напомнить себе, что они живут под рукой Бога. И мусульмане молятся по пять раз в день, чтобы напомнить себе, кому они служат. Мир и люди, его населяющие, прекрасны! Это нужно лишь заметить. Так поклон и мысленное «намасте» стали для меня практикой, напоминающей о реальности. Я вспоминаю, какую удивительную жизнь веду, каким подарком стали для меня все те люди, что встречаются на моем пути.

Кому-то это может показаться легким сумасшествием, но я решила быть выше подобного беспокойства. Робин П. Уильямс сказал однажды: «Человеку дается искра безумия. И ее нельзя потерять». Может быть, миру нужна безумная любовь. И я принимаю и ценю искру своего безумия. Даже раздуваю ее. И кланяюсь. Благодаря этому что-то происходит. Это работает. Я начинаю видеть Бога повсюду.

Легкий наклон головы вырывает меня из ужасного транса, в который я позволяю себе погружаться каждый день. Пребывая в состоянии этого транса, я забываю, что все вокруг и все, кто меня окружает, волшебны. И я тоже. Намасте!

Трудный шаг

Жить так, как живу я, вслух, трудно. Это здорово, но очень трудно. Большинство тех, кто читает мои истории, со мной не знаком, но многие меня знают. И этим людям порой приходится нелегко. Непросто моим родным и друзьям. Иногда я думаю, что это трудно даже для моих бедных соседей, которые знают о нас ТАК МНОГО. При встрече они меня спрашивают: «Как дела?» – и мне всегда становится смешно, потому что они отлично все знают. Это и сближает нас и одновременно отдаляет друг от друга. А когда я знакомлюсь с кем-то, то по лицу сразу понимаю, читал ли человек мой блог или книгу. Когда меня приглашают на чашечку кофе, мне хочется сказать: «Отлично. Не могли бы вы захватить с собой четыре сотни сугубо личных очерков о своей жизни, чтобы мы общались на равных?».

Во многих отношениях жизнь вслух тяжелее всего для меня.

Мне очень нравится писать. Сочинительство помогает мне, исцеляет меня, удовлетворяет потребности моего творческого эго, которое, словно кошка, царапает меня изнутри, пытаясь выбраться. Творчество помогает мне осмыслить жизнь и отчитаться перед самой собой.

Недавно я написала эссе о своих надеждах и мечтах. И в нем рассказала, что мой четвертый ребенок находится в Руанде. И вот что прислала мне одна из моих читательниц: «Привет, Гленнон… Можно мне тактично спросить: у тебя ДЕЙСТВИТЕЛЬНО четверо детей? Не стоит недооценивать того, кого ты решила не воспитывать на этой земле. Не отсюда ли твое желание усыновить Анжелу?»

Да, да, да…

Во-первых, сразу оговорюсь, у этой читательницы были основания так отреагировать. Большинство моих читателей согласилось с неписаным правилом: мы не используем сказанную мной правду против меня. Но я никого не заставляю следовать этому правилу и каждый день выхожу на это поле без доспехов и оружия. Делаю это по доброй воле и сознаю, что кто-то может и выстрелить. Такое случается. Это больно. И мне всегда хочется бросить писать. Но я не делаю этого. Когда мне хочется разбить свой компьютер, начать жить собственной жизнью, свернуться клубочком на своем диване, я не делаю этого. А возвращаюсь к страницам, потому что мне хочется остаться любящей и открытой, хотя открытость и любовь даются нелегко.

Любовь – не мягкий пушистик и не сладкая ириска. Истинная любовь бывает твердой, как гвоздь. Она разрывает тебе сердце, залечивает его и на следующий день возвращает в тот же мир, который разбил тебе сердце. Любовь устремлена к боли, горю и разбитости, а не бежит прочь. Она подставляет другую щеку, пока вы бьете по одной. И сопротивляется всеобъемлющему желанию все бросить, чтобы спасти вас ради вас самих. Это мучительно и неприятно. Порой даже уродливо, будто рыться в мусоре голыми руками, чтобы найти крупинку золота.

Я стараюсь жить своей жизнью так же, как за две тысячи лет до меня жил один плотник. Однажды он поднялся на вершину холма и поведал о том, как правильно любить, группе людей, которые впитывали каждое его слово. Люди были потрясены новизной его идей, но поняли, что сказанное им – Правда. При этом он не говорил им ничего нового, а всего лишь напомнил то, что уже было начертано в их душах.

Когда я впервые читала слова Иисуса о любви, они показались мне настолько знакомыми и справедливыми, что сердце мое чуть не разорвалось. Эти слова были трудными, но истинными. Иисус учил возлюбить своих обидчиков и снова подставлять под удары другую щеку. Семью семьдесят раз. Я пишу уже более пяти лет и, думаю, приближаюсь к этому числу. И позвольте сказать: пятьсот тридцать девятый читатель, который попытается уязвить мои чувства, ПОЛУЧИТ ПО ЗАСЛУГАМ.

Но женщина, которая усомнилась в моем желании усыновить ребенка, не оказалась пятьсот тридцать девятой. Поэтому, как требует от меня мой Иисус, я должна подставить другую щеку. Самое прекрасное в этом жесте – он позволяет нарушить визуальный контакт с человеком, который ударил вас, и этот поворот меняет вашу перспективу. Вы неожиданно начинаете смотреть в сторону и вперед, и перед вами возникает нечто лучшее и прекрасное. Сердцебиение успокаивается, а ладони высыхают.

Это произошло и со мной. Я отвернулась и обрела новую перспективу. Попыталась делать то, что мне часто предлагала моя подруга Меган – «прислушаться к голосу любви». Я старалась отнестись к этой читательнице с любовью.

Нет сомнения в том, что мое желание усыновить ребенка связано с моим абортом. Равно как и с тем, что родители всегда учили, что мы принадлежим друг другу. На это решение повлияла страсть моей сестры помогать беспомощным, мой дар материнства, свободные деньги и другие ресурсы, дарованные мне Богом, чтобы я могла делиться всем этим с другими, моя вера и мои отношения с мужем, мой учительский опыт в бедном квартале и многое, многое другое. Мои мечты – это сумма всего, что происходило со мной: на них повлияли все, с кем я встречалась, все прочитанные мной книги, все мои любимые друзья, все совершенные ошибки и все спетые песни. И было бы глупо притворяться, что аборт и усыновление не связаны между собой. Все взаимосвязано – и это очевидно.

Нужно прояснить утверждение моей читательницы, из которого следует, что усыновление для меня – это попытка избавиться от чувства вины за аборт. Пожалуйста, поймите меня правильно: я не испытываю стыда за свой аборт. Никакого. Знаю, что многим это признание не понравится, поскольку в некоторых кругах принято считать: христианка, сделавшая аборт, должна бить себя в грудь, скрежетать зубами, каяться, а потом присоединяться к крестовому походу против абортов. Такая женщина должна искупить свой грех слезами и покаяться перед другими людьми в том, что аборт стал худшей ошибкой в ее жизни и она каждую ночь молится о душе своего неродившегося ребенка. И ТОГДА ее грешное «я» будет принято обществом и поднято на стяг. В буквальном смысле слова.

Однако я не говорю и не делаю ничего подобного. Все это для меня неправда. Разумеется, для кого-то это действительно так, и я уважаю путь каждой женщины. Но я другая. И сделала лучшее, что было возможно в тот момент и с теми ресурсами. Да, я сожалею, но прошу прощения у себя самой. Мне жаль ту робкую девушку, какой я была когда-то. И готова всеми силами защищать эту дорогую мне девушку, которой пришлось пережить тот страшный день – и другие дни, которые ему предшествовали и за ним последовали. Мне нечего стыдиться. И горжусь тем, что прошла через это. Я чувствую прощение и цельность. Уверена, что Бог никогда не отпускал мою руку – ни до аборта, ни во время, ни после него. Мы с Богом в этом согласны.

Как говорит Майя Ангелоу: «Я сделала все, что могла. Теперь, когда я знаю больше, я поступаю лучше». Аминь. В моей жизни нет места для стыда или сожалений. Я слишком наполнена. Я прощена, меня любят, любят по-настоящему, я полна идей и мечтаний. Во мне столько страсти, что я не могу тратить свою драгоценную жизнь на терзания из-за воображаемых эмоций вроде стыда. Стыд – это иллюзия. Она исчезает очень быстро.

Я испытываю смешанные чувства в связи с проблемой аборта. Думаю, подобные «проблемы» на самом деле являются всего лишь позицией людей, и мы должны воспринимать их подобным образом. С ними нужно разбираться по очереди. По одиночке. Я не стыжусь своего аборта. Но аборты мне не нравятся, и я считаю, что есть лучшие способы.

Уверена, если вы по-настоящему, искренне ненавидите аборты, то вам стоит пойти волонтером в детский клуб, стать наставником и показать детям другие способы ощущения любви и связи, чтобы они не искали любовь там, где не следует. Начните действовать, пока не стало слишком поздно. По-моему, пикеты у клиник – это запоздалое решение. Давать непрошеные советы писательнице, которая более десяти лет назад сделала аборт, – определенно запоздалое решение.

И согласно моей теории очередности, считаю, что если молодая подруга признается мне в своей беременности и намерении сделать аборт, мы с Крейгом попытаемся удержать ее. Мы скажем, что она любима, что у нее множество вариантов. Мы предложим ей пожить с нами, позаботимся о ней физически и финансово. И если она захочет сохранить ребенка, то поможем ей начать новую жизнь.

Мы скажем ей: если она не хочет воспитывать ребенка, мы сами будем воспитывать его вместо нее.

А если она решит, что аборт – это единственный выход, мы поддержим ее в этот трудный момент и будем любить ее. Она должна знать: мы будем любить ее и восхищаться ею после аборта точно так же, как и в тот день, когда она родилась.

Единственное настоящее, что мы можем предложить друг другу, – это любовь. Не советы, не вопросы, не предложения на перспективу – только любовь.

А ты знаешь?

Вчера я встретила старую подругу, которая сказала, что прочла мои очерки, и они ей очень понравились.

– Спасибо тебе большое, что пишешь, – сказала она.

Я не стала кокетничать и искать миллион способов отвергнуть ее благодарность, а просто ответила:

– Пожалуйста.

Правильно принимать критику и комплименты тяжело, но я пытаюсь.

А потом подруга спросила:

– Ты никогда не сожалела, что поделилась слишком многим? Не боишься, что если ты решишь вернуться к работе, тебя никто не возьмет из-за твоего бурного прошлого?

Надо же! Никогда об этом не задумывалась.

Я поспешила домой и с порога закричала:

– МУЖ! Ты не боишься, что если я решу вернуться к работе, меня никто не возьмет из-за того, что я всем рассказала о моем бурном прошлом?

– Ну… Я подумывал об этом…

– А почему ты мне никогда ничего не говорил?!

– Было слишком поздно…

– Да? Гммм…

Похоже, сказав правду, я сама сделала себя навеки безработной.

И мне осталось сказать лишь одно: А, МОЖЕТ БЫТЬ, НЕОЖИДАННАЯ РАДОСТЬ ПИСАТЕЛЬСТВА БУДЕТ В МОЕЙ ЖИЗНИ БЕСКОНЕЧНОЙ???

Я чуть не умерла от восторга. А ведь могла начать писать о том, чего никогда не делала, просто чтобы писать!

А теперь я на пенсии! На пенсии!!! Вечно на пенсии!!! Вечно в брюках для йоги!!! Вот оно – счастье!

О брани

В определенных обстоятельствах брань приносит облегчение, какого не может дать даже молитва.

Марк Твен

Ко мне часто приходят письма от читателей, которых беспокоит моя брань. Они считают, что тем самым я оскорбляю Бога – и их самих. Я люблю своих читателей. И мне приходится задумываться над тем, что мои слова могут их обидеть.

Может быть, Бог на небесах ведет списки дурных слов и подсчитывает, сколько раз мы произнесли то или другое ругательство. Может быть, эти дурные слова, свои для каждой страны, культуры и эпохи, и есть та неправедная, грубая речь, о которой предостерегает нас Библия. Что ж, возможно.

А может быть, Бог считает самым большим святотатством те разговоры, в которых могут принимать участие просветленные люди: сплетни, злобные наветы, расизм и сексизм, высокомерие и сарказм, снобизм, покорность и безразличие? А может, Его больше оскорбляют фразы вроде «это не моя проблема», «мы – они», «стремление к первенству» и самая страшная из них – «заслуженная бедность»? Как будто есть какой-то другой вид бедности…

А, возможно, Его оскорбляют разговоры, исключающие других людей. Такое часто случается с религией. Она нередко поддерживает такой язык, который одних включает в определенный круг, а других – исключает. Если религия утверждает, что один народ «богоизбранный», а другие – нет, то религиозная речь превращается в кощунственную брань.

И знаете что? Если бранные слова помогают моей сестре выразить себя, высказать свою истину, сотворить свое искусство, ощутить связь с другими людьми, то, думаю, Иисус ничего не имеет против. Лично я не имею. И считаю, что Иисус любит все НАСТОЯЩЕЕ, какую бы форму оно ни принимало. В душе каждого из нас живут бранные слова – очень глубоко, чтобы мы занимались собственными глубинами, а не лезли в чужую жизнь. Недавно я слышала по радио проповедь священника одной из крупнейших церквей нашей страны. Он страстно проповедовал, что христиане должны защищаться от светской музыки, и приводил в пример рэп, с отвращением рассуждая о нецензурной брани в этих текстах. По словам священника, взрослые христиане должны всеми силами воздерживаться от такой музыки, потому что она может их осквернить.

Эта проповедь была обращена и ко мне.

Иногда я слушаю «гангста-рэп». Не смейтесь. Мне нравится искусство, настоящее, сырое, реальное искусство. И рэп порой бывает именно таким. Временами я слушаю злую песню о бедности, тупиках, безнадежности и неизбежном насилии. И в такие минуты мне кажется, что она понравилась бы Иисусу. Не думаю, что Он заткнул бы уши, сморщил нос и поспешил восвояси из-за того, что в этой песне есть бранные слова. Вряд ли жесткость могла бы Его оскорбить. На самом деле, люди, которые порой бывают грубоватыми, никогда не оскорбляли Иисуса. А вот сияющие своим совершенством фарисеи оскорбляли. Он называл их гадюками и гробницами белоснежными. Они ядовитые. Идеальные и блестящие снаружи, но растленные внутри.

Если бы Иисус оказался на месте того пастора, Он ни за что не сказал бы людям, чтобы они выключили радио. Он призвал бы их включить радио и слушать, даже если они будут испытывать дискомфорт. Он бы убедил их слушать истории несчастных людей, выброшенных из жизни, которым нужно, чтобы хоть кто-то их услышал и заступился за них. Иисус сказал бы: «Похоже на псалмы, верно?» И не позволил бы своим последователям утешаться звуками ложных групп, которые делят людей на «своих» и «чужих» (чужие плохи, а свои хороши; мы не должны смешиваться с ними!). Думаю, Иисус попросил бы нас послушать голос отчаяния и гнева, Он захотел бы, чтобы мы спросили себя: «Являюсь ли я частью этой проблемы? Что я, как сосед, могу сделать, чтобы помочь этим людям?». Иисус не говорил: «Возлюби ближнего своего, пока он не оскорбляет тебя». Не уверена, что оскорбление – это роскошь, которую могут позволить себе люди, которым было велено любить друг друга. Иначе мы все могли бы стать людьми, рожденными с серебряной ложкой во рту, которых раздражают недостаточно гармоничные стенания тех, кому не так повезло.

Полагаю, если этот пастор так обеспокоен бедностью и порождаемыми ею страданиями, то вместо того чтобы призывать свою состоятельную паству заткнуть уши, ему следовало бы предложить им пропустить поход по торговым центрам и обед после церковной службы и потратить время и деньги на то, чтобы обеспечить бедных хоть каким-то пропитанием. Эти люди могли бы встретиться с бедными, могли бы пойти в тюрьмы или выйти на улицы, как это делал Иисус. Сделать что угодно – только не бежать прочь.

Во времена Иисуса существовал город Самария. Иудеи НЕ шли в Самарию. Самаритяне были для них «чужими». Сомнительная мораль… Самария находилась на неправильной стороне пути. Иудеи тратили массу времени и сил, лишь бы обойти Самарию. Но в Евангелиях всегда подчеркивается, что во всех своих путешествиях Иисус всегда проходил через Самарию.

И в этом весь Иисус. Всегда через. Вместе со всеми своими спутниками, с двенадцатью апостолами. Та-а-а-кими расслабленными. Озабоченными своей манной – и ничем другим.

В Самарии Иисус встретил одного из лучших людей в своей жизни, человека, который стал примером любви к ближнему. Здесь он встретил Доброго Самаритянина. Может быть, «гангстер-рэп» – это наша Самария. И «бранные» блоги. И многое из того, чего мы избегаем. Возможно, именно там мы можем встретить важных для нас людей и многому научиться.

Один священник недавно прислал мне такую цитату: «Проблема веры в наши дни в том, что она подобна бассейну. Весь шум происходит в мелком его конце. Но стоит отплыть поглубже, и все меняется».

Очень легко жить на мелководье бассейна веры. Это не истинная вера. Сюда просто входишь, стоишь и наблюдаешь за людьми. Здесь можно рассматривать свои ногти, читать, перечитывать, слушать свежие сплетни. Здесь можно говорить, говорить и говорить, делать множество выводов и принимать решения. Но при этом не пострадает твоя прическа и сохранится даже макияж. И это очень важно, потому что никогда не знаешь, в какой момент кто-нибудь решит сделать фото. Здесь можно провести всю свою комфортную жизнь – просто стоять и слушать. В мелкой части бассейна не нужно даже учиться плавать. Чудесное место!

Полагаю, что мы не слышим тех, кто находится в глубокой части бассейна, потому что они по-настоящему плавают. Там приходится двигаться. Там трудно выглядеть красиво и сильно. Это утомительно, а порой даже страшно, потому что в молчании глубин остаешься только ты, твой разум и твое сердце. На глубине не ведут светских разговоров. Там нет безопасности. Почти всегда ты там один. И там невозможно обрести твердую почву под ногами. Приходится лишь верить в то, что вода удержит тебя на плаву. И у тебя нет другого выхода – только барахтаться, глотать воздух и мокнуть от макушки до пяток.

Есть такие монахи – бенедиктинцы. Бенедиктинские монастыри разбросаны по всему миру. Монахи следуют строгому уставу жизни в общине, написанному святым Бенедиктом давным-давно. Я изучала этот устав, чтобы справиться с конфликтами, возникавшими в моей душе, дружеских отношениях, доме и искусстве. Вот мой любимый фрагмент этого устава:

«Проявляйте упорство. С величайшим терпением принимайте слабости тела или поведения друг друга. А когда возникнут тернии раздора, каждый день прощайте и будьте готовы принимать прощение».

Если вы – один из тех, кто считает брать слабостью, относитесь к нам, ругающимся, с огромным терпением и каждый день прощайте нас. Если вы считаете слабостью нетерпимость к брани, относитесь к нам с величайшим терпением и каждый день прощайте нас. Проявляйте упорство. Старайтесь разглядеть Бога в нас. Плавайте на глубине. Как учит нас святой Бенедикт: «Слушайте ухом своего сердца».

Подарки – это мосты

Не проси того, что нужно миру. Проси того, что делает тебя живым, и будь готов трудиться ради этого. Потому что миру нужны люди, которые поистине живы.

Говард Турман

Думаю, что Бог каждому из нас сделал подарок или два, чтобы в нас было нечто особенное, что можно предложить другим. Но иногда мы ошибочно полагаем, что то, в чем хороши, свойственно и всем остальным. Мы не понимаем, что наши дары уникальны и заслуживают того, чтобы предлагать их другим. Вот я, например, хороший писатель и хороший слушатель. Когда друзья вспоминают обо мне, они думают: «Гленнон – она такой хороший писатель и хороший слушатель». Но я никогда не считала эти дары необычными до того дня, когда оказалась на кухне у моей подруги Мишель.

Мы говорили о предстоящей вечеринке, и я сказала:

– Знаешь, Мишель, вечеринки для меня – это настоящий стресс. Все приносят какие-то вкусные блюда, а у меня нет даже собственных тарелок, чтобы принести что-то, даже если захочу приготовить. Впрочем, подобного желания у меня и не возникает. Поэтому иногда я отказываюсь от вечеринок, потому что мне не хочется думать о еде. Мне лень даже остановиться у магазина, чтобы купить пакет чипсов. Сама не знаю почему. В моем доме висит табличка «МЫ МОЖЕМ РЕШАТЬ ТРУДНЫЕ ЗАДАЧИ», но порой мне кажется, что стоит повесить ниже другую: «НО МЫ НЕ МОЖЕМ РЕШИТЬ ЛЕГКИХ».

– Да, понимаю, – ответила Мишель. – Ты не приносишь на вечеринки ничего вкусного. Но зато приносишь совсем другое! Когда я разговариваю с тобой, то сразу ощущаю свою значимость. Ты по-настоящему меня слушаешь. Вот почему я так люблю, когда ты приходишь на наши праздники. Ты – прекрасный слушатель.

«Надо же», – подумала я.

И теперь, когда меня приглашают куда-то и спрашивают, что я принесу, то отвечаю: «Я принесу свои изумительные уши, которые умеют слушать». Если люди относятся ко мне хорошо, этого им достаточно. Они относятся к этому с пониманием. Если же это их не устраивает, они просто перестают приглашать меня. Отличная ситуация, в которой нет проигравших.

Другой мой дар – сочинительство.

Дана – один из моих лучших и самых дорогих друзей на этой земле. Недавно у нее умер отец. Это было неожиданно и ужасно – мы все скорбим по нему и сегодня. Дана всегда была папиной дочкой. О своем отце и об отношениях с ним она написала прекрасный текст, который прочитала на поминках. Можете себе представить такое? Прошла неделя со дня смерти отца – и вот она вышла перед сотнями друзей и родных и красноречиво рассказала о его величии и о понесенной утрате. Это было просто потрясающе. Один из самых смелых поступков, свидетелем которых мне довелось быть. Истинный героизм.

За несколько дней до поминок Дана попросила меня отредактировать этот текст. И она правильно сделала, потому что, прочитав ее текст несколько раз критическим взглядом, я была вынуждена признать, что, по моему писательскому мнению, ей следует заменить в третьем абзаце «но» на «и». Дана совершенно не нуждалась в моей услуге. Но она вспомнила обо мне, потому что я – писатель. И поскольку я – писатель, то была приглашена на одно из самых важных моментов в жизни ее семьи. Для меня было большой честью читать ее признание в любви к отцу. Прочитать текст первой. И почувствовать на поминках, что я вместе с Даной стою перед алтарем.

И это заставило меня задуматься о других моментах, когда писательский труд стал моим приглашением на важные моменты в жизни моих друзей.

Джоуи и ее жених Брок попросили меня помочь им написать брачные обеты. Это были очень хорошие обеты. И теперь мне кажется, что мы в тот день поженились втроем – Джоуи, Брок и я. Дар сочинительства, как оказалось, стал моим входным билетом в жизни других людей.

И я поняла, что эти мостики – двусторонние: дары других людей становятся их билетами в мою жизнь.

Моя подруга Джина обладает даром великолепной хозяйки. Джина не только приглашает гостей в свой прекрасный дом, но и сама использует его всем сердцем и душой. Двери ее дома всегда открыты. Она приглашает людей войти и порадоваться жизни вместе с ней. И обладает даром нести праздник людям, создавая удивительную атмосферу в своем доме. Рядом с ней ее друзья чувствуют себя любимыми и значимыми. Четыре последних моих дня рождения я отмечала в ее доме. Каждый год она устраивает великолепный рождественский вечер для всех друзей. Ей нравится быть хозяйкой – для нее это не стресс. Таков ее дар – встречать и приветствовать гостей. И поскольку она предлагает этот дар мне, ее лицо навсегда будет связано для меня с воспоминаниями о семейных праздниках. Благодаря ее дару нас с ней соединило множество мостов.

А лучшая подруга сестры, Элисон! Она – художник, ее материал – фотокамера. С камерой она везде чувствует себя как дома. Бог даровал ей талант подмечать важные моменты и фиксировать их. Поэтому друзья и родственники всегда приглашают ее на важные для них события, чтобы она помогла сохранить воспоминания о них навсегда. И Элисон становится частью этих событий и воспоминаний – тоже навсегда. Она всегда в центре событий. Но, что примечательно, ведет себя очень спокойно и старается быть незаметной – не подчеркивает своего присутствия, а радуется появлению других. Но когда смотришь на ее фотографии, становится ясно, что она присутствовала в большей степени, чем любой другой гость, и сумела заметить и зафиксировать все важные моменты любого события.

Думаю, порой мы запутываемся и начинаем верить в то, что наш дар должен приносить нам деньги, успех или славу. Иногда такое действительно случается, но редко. Единственное, что должен дать нам дар, – это радость. Нужно отыскать то, что приносит вам радость в каком-либо деле – и не думать о результате. Ваш дар может быть важным и полезным, например умение быть хорошим слушателем. А иногда он может быть странным и уникальным. Например, один из талантов моей сестры – умение находить невероятные вещи в дешевых магазинах подержанных вещей. Она одевается как кинозвезда. И каждый раз, когда кто-то делает комплимент ее восхитительной блузке, она восклицает: «Пятьдесят центов! Я купила ее за пятьдесят центов!» А потом всегда пытается подарить блузку тому, кто сделал ей комплимент. Получается довольно неловко… Талант Аманды помогает миру, потому что она всегда покупает вещи в благотворительных магазинах. Ее деньги идут на благое дело, а покупка подержанных вещей снижает нагрузку на природу. Но самое главное – это помогает ей почувствовать себя живой. Это дар, приносящий ей радость и удовлетворение. А счастливые люди делают мир лучше.

Писательский труд приносит мне радость и удовлетворение. Мой дар превратился в мою работу. Отчасти это хорошо, отчасти – нет. Я не слишком радуюсь, когда меня поздравляют с заключением контракта на книгу. В то же время счастлива, когда заканчиваю очерк, в котором могу высказать все, чем хочется поделиться. Это так. Эффективное самовыражение приносит мне огромную радость. Вы осознаете свой дар, потому что он приносит вам радость и удовлетворение, даже если ради этого приходится напряженно трудиться. Вы будете спокойно пользоваться своим даром, и со временем кто-то его заметит и попросит им поделиться. Если вы согласитесь, то ваш дар станет мостиком. Вполне возможно, что никто об этом и не попросит. А может, вы слишком испугаетесь, чтобы принять предложение. Вспомните Эмили Дикинсон. Ее даром была поэзия, но она хранила этот дар для себя. А после ее смерти люди нашли стихи, и ее дар стал мостиком к миллионам сердец. Думаю, очень трудно не позволять дару становиться мостиком, если мы пользуемся им. Полагаю, Богу угодно, чтобы мы соединялись друг с другом. Он хочет, чтобы мы становились частью жизни и воспоминаний друг друга, а наши сердца сливались с сердцами других людей. Каждый из нас – это остров, но Бог дал нам свои дары, чтобы они стали мостиками в жизни других людей. И когда мы используем свой дар, то можем уверенно идти по нему – прямо в другие сердца.

Стресс гостеприимства

Истинное гостеприимство – это умение принять другого человека на его условиях. Такое гостеприимство могут оказать только те, у кого центр жизни находится в собственном сердце.

Генри Нувен

Суть мостиков состоит в том, что по ним комфортнее идти в жизни других людей, чем приглашать кого-то в собственную жизнь. Например, я терпеть не могу впускать людей в свой дом. Иногда, услышав стук в дверь, прячусь в ванной, пока незваный гость не уйдет.

Приглашение других людей в свой дом – это очень интимное действие. Под домом я понимаю место, где мы живем. Здесь мы храним весь наш беспорядок, все пятна, запахи и пыль. Я слышала, что на 99 процентов пыль состоит из отмерших клеток кожи. Отмершие клетки кожи Мелтонов? Пожалуйста, входите и устраивайтесь среди отмерших клеток кожи нашей семьи. Звучит странно. Показывать посторонним свою подноготную для меня очень тяжело и страшно. Предпочитаю открыться фигурально, через свои очерки. Реальность физического мира заставляет меня ерзать и потеть.

На прошлой неделе ко мне без предупреждения приехали мои кузины. Пока они были наверху и осматривали детские комнаты, я начала свою очистительную дыхательную гимнастику, одновременно судорожно осматривая пустую кладовку. Я схватила пачку макарон и бутылку уксуса. Потом уронила их и схватила Крейга за плечи. Посмотрев ему прямо в глаза, я простонала:

– Господи Боже! Что они едят?

Ведь это важно. Я просто не знаю. Не знаю, что едят люди.

И даже если бы знала, что едят люди, то не знала бы, как это приготовить. И даже если бы могла что-то приготовить, у меня нет посуды, необходимой для сервировки стола. Каждый раз, когда гости заглядывают в мою кладовку (о Господи! Снова!), меня всегда спрашивают:

– Гленнон, а где у тебя…?

Многоточие можете заменить сами. Подставка под сковороду? Нож для сыра? Карри?

И мне приходится отвечать:

– Чем бы ни было то, о чем ты спрашиваешь, у меня этого нет.

Недавно сестра вызвалась приготовить нам ужин. Она иногда это делает, чтобы побаловать детей. Из кухни она крикнула мне:

– Гленнон, где твои СКОВОРОДКИ?

А я крикнула ей в ответ:

– У меня их нет.

После молчания, порожденного шоком, к которому я уже давно привыкла, Аманда крикнула из кухни:

– У тебя нет СКОВОРОДКИ? Как же ты готовишь без сковородки?

– Знаю, знаю… ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТРУДНО.

Аманда пришла в гостиную и целых две минуты потрясенно смотрела на меня. А потом стала говорить, что у нее есть НЕСКОЛЬКО СКОВОРОДОК ДЛЯ РАЗНЫХ ЦЕЛЕЙ и как МОЖНО НЕ ИМЕТЬ НИ ОДНОЙ СКОВОРОДКИ ВО ВСЕМ ДОМЕ?!

Я сделала глубокий вдох и ответила:

– Дай мне передохнуть. У меня нет сковородки? Ну и что? Я ничего не могу с этим поделать. Каждый день я молюсь об обретении душевного спокойствия: «Дай мне силы принять то, чего не могу изменить». А после этого принимаю тот факт, что у меня нет сковородки. И, честно говоря, ты слишком сурово меня осуждаешь. То, что у тебя есть несколько сковородок, вовсе не означает, что все должны предаваться подобным излишествам. Сестра, дети в Африке голодают – и в моем доме тоже. А ты разгуливаешь, витая в облаках, осуждаешь тех, кто не имеет сковородок, и похваляешься своими замечательными сковородками.

Аманда глубоко вздохнула, вернулась на кухню и по телефону заказала пиццу на дом.

Теперь вы понимаете, что любое хозяйственное действие, связанное со сковородкой, для меня исключено. Еще одна проблема – вода. Я заметила, что гости всегда хотят воды. Мои стаканы выглядят грязными, когда я достаю их из посудомоечной машины. Боюсь, что если подам гостям воду в грязных стаканах, они решат, что вся моя семья тоже грязная, поэтому покупаю воду в бутылках. Но и тогда есть опасения: если подам гостям воду в бутылках, они сочтут меня человеком, не думающим об охране окружающей среды. Это тоже большой риск. Таким образом, мне приходится анализировать каждого гостя и пытаться понять, в каком виде вода обидит его меньше. Те, кто обнимается с деревьями, могут попить из грязного стакана, а рафинированным эстетам придется пить из бутылок.

А еще вино! Господи, только вина не просите! В пьяной своей юности я пила вино из коробок, но мне очевидно, что подавать вино в коробках гостям, которым уже за тридцать, не пристало. Но я так и не научилась открывать бутылки. Кто мог позволить себе в те времена бутылки с настоящей пробкой? Да и все мои бокалы для вина покрыты разводами. Порой рядом с этими разводами красуются следы от губной помады. Спрашивается, зачем я купила посудомоечную машину? Что ты, черт побери, делаешь на моей кухне? А еще крошки в ящике со столовыми приборами, туалеты, где дети забыли слить воду, собачьи какашки на заднем дворе, которых не заметил Крейг… И смущение не позволяет мне насладиться обществом гостей. Поэтому я предпочитаю вообще никого к себе не приглашать. Я твержу себе, что все в порядке, это «не мое дело», но понимаю всю уязвимость такого оправдания. Просто есть вещи, которые мы обязаны делать, нравится нам это или нет. Все это помогает нам расти, развиваться и общаться с другими людьми.

Например, свежий воздух. Людям необходимо ежедневно дышать свежим воздухом, нравится им это или нет. Это полезно. Или, например, правда. Говорить правду тяжело, но люди все равно вынуждены это делать. Свежий воздух нужен не только заядлым туристам, а правда – не только для честных людей. И прием гостей – это важно не только для последователей Марты Стюарт. Я считаю, что приглашать людей к себе домой – живешь ли ты в безукоризненном особняке или в ветхой хижине, – это очень важно. Мы все должны глубоко дышать, говорить правду и открывать свои сердца, умы и дома другим людям – нравится нам это или нет. Гостеприимство – это вовсе не идеально накрытый стол, как и писательский труд – это не просто красиво выстроенные слова. Эти занятия позволяют людям увидеть и понять вас. Впускайте людей к себе сейчас, не ждите, когда достигнете совершенства. В глубине души я думаю, что моя фобия – это эгоизм, гордыня и лень. Боюсь, что из-за этого упускаю что-то потрясающее, поскольку любая духовная практика – это всегда истинная благодать.

В Библии есть история о том, как Иисус и двенадцать его учеников пришли в дом двух сестер, Марии и Марфы. Марфа сразу засуетилась и принялась готовить. Я ее понимаю: Иисус и еще двенадцать человек? ИИСУС. Какой стресс для хозяйки! Марфа начала готовить, убираться, выполнять все обязанности хозяйки и трудиться в поте лица. А потом она заметила, что ее младшая сестра, Мария, просто сидит у ног Иисуса. Мария не готовила, не убиралась, не суетилась и никому ничего не подавала. Она просто сидела, слушала и наслаждалась обществом Иисуса. И тогда рассерженная Марфа схватила сестру за плечи и закричала: «ЧТО ЕДЯТ БОГИ И ИХ УЧЕНИКИ?». Она была так занята стараниями идеально принять Иисуса в своем доме, что упустила его. Она упустила самое главное в его визите, и мне жаль ее. Когда Марфа окончательно выбилась из сил, она сказала Иисусу: «Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне!». И тогда Иисус сказал нечто замечательное: «Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

Благую часть чего? Благую часть гостеприимства? Может быть, истинное гостеприимство не сводится к идеальной еде и красивой обстановке? Может быть, благая часть гостеприимства – это умение слушать? Если не можешь сделать все, то не лучше ли сосредоточиться на госте, не пытаясь произвести на него впечатление или даже накормить? Возможно, лучше устроиться в гостиной, у ног своего гостя, а не скрываться на кухне? Возможно. Может быть, гостеприимство связано не с талантами хозяина, а с гостем. Может, это священный духовный ритуал, поскольку каждый человек, который переступает твой порог, это дар, это сам Иисус. И каждый гость может чему-то научить тебя, если ты сумеешь и захочешь учиться. Может быть, гостеприимство никак не связано с моим домом, моей едой или отсутствием у меня посуды. Возможно, просто стоит принимать людей всей душой.

Я несколько дней обдумывала эту новую идею, а потом сказала Крейгу, что готова нырнуть с головой. И решила устроить вечеринку для своих лучших друзей. Крейг сказал, что это отличная идея, потому что у нас есть масса оправданий – ведь мы только что переехали в новый дом.

– Отлично! – воскликнула я. – Мы все сделаем по-своему. Не так, как учит Марта Стюарт и как поступила бы библейская Марфа. По-своему.

И я написала своим лучшим друзьям такое приглашение:

Дорогие мои друзья,

я решила разобраться со своей проблемой хозяйственного стресса, пригласив вас всех в гости через неделю после нашего переезда в новый дом. Пожалуйста, учтите следующее.

Приносите еду. У меня нет еды. Приносите то, на чем будете сидеть. У нас мало стульев. В мой дом можно входить только во фланели. Пожалуйста, приходите в пижамах – никаких вечерних костюмов. Заранее воспользуйтесь туалетом, потому что у нас кризис туалетной бумаги. Возьмите с собой то, что будете пить. И не забудьте то, из чего будете пить. Сейчас я не смогу обеспечить вас бокалами. Слишком много разных бокалов понадобится. И, если хотите знать мое мнение, это ужасно.

И еще. В девять часов вы скажете: «Нам пора». А я скажу: «Нет, останьтесь, пожалуйста!». Не оставайтесь! УХОДИТЕ! Я действительно очень сильно устала. И просто пытаюсь быть вежливой, потому что правила этикета очень важны для меня.

Люблю вас всех,

Г.

Все мои подруги пришли на эту необычную вечеринку. Все – в пижамах, с собственными закусками и напитками. И с улыбками.

Мы ели их еду, пили их напитки, кто-то открыл вино (слава Богу, не я!). И все втиснулись на мой единственный диван, а я устроилась у их ног, потому что люблю сидеть на полу. Весь вечер я купалась в их любви. И глядя на их веселье, поняла, что могу с этим справиться. Мне больше не нужно отказываться от этой радости, потому что все готовы прийти и все любят меня – даже больше, чем раньше. Вечер удался на славу. И я даже не злилась, когда гости разошлись лишь в 9:15.

И теперь я стала хозяйкой. А стрессы остались в прошлом.

Место для еще одного

Мы с Крейгом собираемся официально стать прихожанами ближайшей церкви. Это важный шаг для нас, потому что несколько лет назад мы пообещали себе, что не будем выбирать религию. Не видели в этом необходимости. Честно говоря, и сейчас не видим. Просто считаем себя катящимися камнями религиозности. Для нас важно возглавлять веру своей семьи, не перепоручая эту работу никому другому. Мы считаем, что слепое следование чужим интерпретациям Священного Писания и Бога может быть опасно. Ведь Бог напрямую общается с каждым из нас.

Но мы влюбились в эту маленькую церковь и начали подумывать, что наша религиозная «свобода» может означать лишь то, что нам нечего терять. Знаем, любая вера, которая чего-то стоит, требует целой жизни в отношениях с другими людьми. Церковь – это лишь обязательство жить определенным образом – жизнью любви, смирения и служения – среди людей, которые вам не безразличны и которым не безразличны вы. И жить так следует даже тогда, когда это очень трудно. Приход – это группа обычных старых людей, объединенных попыткой сверхчеловечески любить друг друга и весь мир. И это непростая жизнь. Но, по-моему, она единственная, которая имеет смысл. Когда меня спрашивают, какая вера или церковь мне близка, отвечаю: «Разная». И все же это очень сложно.

Я все еще побаиваюсь присоединяться к новой церкви. Просто не хочу притворяться, что верю в то, во что не верю. Не хочу притворяться, что у меня нет сомнений. И не хочу, чтобы моих детей учили чему-то такому, что мне потом придется опровергать. Прежде чем присоединиться к какой-то церкви, мне нужно разрешение от ее главы – позволение быть другой.

Поэтому я пригласила одну из монахинь к себе домой.

Мне было страшно.

Мы проговорили два часа. Я рассказала этой женщине обо всех своих тревогах. Мне хотелось присоединиться к ее церкви, но сначала следовало убедиться в том, что я нужна ей. И я сразу предупредила: от меня жди неприятностей!

Я сказала о своей безумной и глубокой любви к Иисусу, но проблема заключается в том, что я понимаю Его несколько иначе, чем многие другие христиане. И я люблю других христиан, поэтому не хочу их обижать. Сказала, что, возможно, мне не стоит присоединяться к какой-то конкретной церкви, чтобы не портить церковную жизнь.

Поделилась своими сомнениями, вопросами и негативным отношением к роли церкви в истории человечества. Но я все же люблю церковь. И чувствую себя святым Августином, который однажды сказал: «Церковь – блудница, но все же она – моя мать». Если я собираюсь стать прихожанкой этой церкви, мне нужно позволение высказывать свои мысли уважительно, но свободно. И я нуждаюсь в позволении оставаться самой собой. Мне хотелось, чтобы эта женщина поняла, во что я верю, потому что со временем обязательно скажу об этом в ее церкви.

Женщина-священник сказала, что ей все понятно. И она пригласила меня в свою церковь. Похоже, я ей понравилась. Она заверила, что эта церковь мне прекрасно подойдет. И она совершенно не возражает, чтобы в приходе появились подобные люди. Всегда найдется место для еще одного.

Так что поживем – увидим. Больше всего в любой церкви я боюсь одного – не знаю, каким здесь покажут Бога моим детям. И знаете, что я сделала? Вызвалась преподавать в воскресной школе. И уже влюбилась в своих коллег и учеников. Впрочем, не знаю, поняли ли они уже, что от меня можно ждать неприятностей. Господи, помоги им!

Пусть все идет своим чередом!

Охота за сокровищами

Хотя меня увлекает сама идея и я много читала об этом, я все еще не понимаю сущности дзен. Поэтому предлагаю все упростить и согласиться с тем, что дзен – это идеальный покой, проистекающий из способности подняться выше человеческих страданий через медитацию. Представьте себе улыбающегося Будду, того, кто постиг тайну жизни: он просветлен и выше желаний, выше переживаний, выше страданий. Дзен. Если есть слово, которое символизирует противоположность моего восприятия жизни, – это Дзен.

В действительности, на мой взгляд, жизнь всегда мучительно сложна. Сестра как-то рассказала мне о женщине, которая обратилась в ее юридическую фирму, когда она работала в Африке. Женщина сказала, что сосед изнасиловал ее пятилетнюю дочь. Мать две недели пыталась добиться ареста насильника и бесплатного лечения своей дочери, потому что у нее не было двух долларов на покрытие расходов. Поскольку ей пришлось обивать пороги инстанций, она две недели не могла работать, и пятеро ее детей голодали дома – по соседству с насильником.

Переживший холокост Эли Визель в своей книге «Ночь» написал о том, как нацисты швыряли живых еврейских детей в костры, а взрослые, образованные люди публично вешали еврейских детей. У меня есть трое близких друзей, прямо на их глазах в этом месяце рушились их семьи, ухудшалось здоровье родителей, таяли мечты.

И все эти разливы нефти, животный мир, сама наша земля – все это Иисус. Разве смогут дети простить нас за то, что мы продолжаем жить так, как живем, словно у нас в запасе есть еще несколько планет? И когда все запреты сняты и мы видим алчность, бездумность и апатию, которые ведут ко всем этим катастрофам, мне хочется сбежать и завыть от безысходности. Но как я могу бороться с этим, если в себе самой ощущаю ту же алчность, то же легкомыслие и ту же апатию?!

Парализующая боль и невозможность жизни – вот что заставляет меня верить в Истину Иисуса. Не обязательно институт христианства в том смысле, какой мы вкладываем в это слово, но именно Иисуса. Его история. Крест. Когда я смотрю на безжизненного окровавленного человека, прибитого к кресту, то понимаю, что Он – это просто символ, посланный нам Богом, который понимает состояние наших душ и нашего мира. Бог послал нам этот символ Истины, чтобы мы почувствовали себя понятыми. А еще любимыми.

После прочтения «Ночи» моя жизнь изменилась навсегда. Я представила себе, как после войны Эли Визель сидит в моей гостиной и рассказывает о том, как нацисты убили его семью.

Он рассказал бы мне, что это случилось с тысячами семей. А Земля продолжала вращаться. И люди на всей планете продолжали завтракать, одеваться, ходить на работу, устраивать пикники и слушать радио. Именно так это происходит сейчас. Прямо в этот момент с тысячами беспомощных людей во всем мире. Будь то страдания одной семьи или страдания целого народа – человечество ничему не научилось. Наш мир до сих пор не сказал: «ДОВОЛЬНО!» Но он обязательно добавил бы, что надежда еще есть. Отчаяние – это не выход их положения. А потом в моей гостиной наступила бы тишина.

Я не в состоянии представить молодого Визеля улыбающимся Буддой. Не могу вообразить, как сказала бы ему, что над его страданиями нужно подняться. Вполне допускаю, что могла бы показать ему изображение распятого на кресте Иисуса – обнаженного, окровавленного, избитого, осмеянного, оплеванного, брошенного и покинутого Богом. И могу лишь представить шепот, дрожащие руки и голос: «Вы так это чувствуете?».

Мне интересны люди, которые нашли способ быть выше общей боли мира и личных страданий. Но я уважаю тех, кто не пытается бежать, идет навстречу боли, позволяет себе страдать вместе с другими людьми и разбивать свое сердце. Уважаю людей, которые, не важно, просветленные они или нет, закатывают рукава и отказываются от своей комфортной жизни, чтобы помогать страждущим. А также тех, кто, может быть, этого и не делает, однако не боится видеть и понимать, что жизнь может быть жестокой, и осознает, что его комфортная реальность доступна далеко не каждому.

Несколько лет назад мой исполненный надежды, веры и радости священник изумил свою паству, сказав: «Жизнь – это боль, и любой, кто говорит вам иное, просто пытается что-то вам продать». Я подскочила на своей скамье. Надо же! Как негативно! Но теперь, став старше, поняла, насколько это справедливо. Жизнь трудна, ужасна, несправедлива и мучительна. Жизнь – это крест. И если вы думаете, что я излишне драматизирую, послушайте внимательно вечерние новости. А потом почитайте о международной торговле детьми, попадающими в сексуальное рабство, а на следующий день понаблюдайте за детьми в школьной столовой. Посмотрите, как относятся к тем, кто не похож на других. И, наконец, по дороге домой остановитесь у детского онкологического отделения в местной больнице. А потом мы с вами поговорим. Жизнь – это боль.

НО…

В страданиях есть красота. Жизнь жестока, но в то же время и прекрасна. Жизнь прекрасна в своей жестокости. И я изо все сил ищу красоту. Стараюсь заглушить голос своего страха, который заставляет меня бежать от боли. И прислушиваюсь к голосу любви, который называю Богом. Этот голос призывает меня бежать к боли, чтобы позволить разбить свое сердце, ведь разбитое сердце – это и знак отличия, и самое мощное средство на земле.

Голос любви поможет вам отыскать сокровище. Но сначала он поведет вас по минному полю.

Поэтому я и пишу – чтобы найти сокровища в страданиях. И в процессе творчества мои воспоминания постепенно трансформируются. Реальность и сочинительство сливаются воедино и преломляют мои воспоминания. И, в конце концов, воспоминания становятся более прекрасными, чем были на самом деле. А может, описывая события, я впервые понимаю, насколько прекрасными они были.

Я не знаю, что такое дзен. Но знаю, что такое благодарность. И благодарна за красоту среди страданий, а также за поиск сокровищ на минном поле жизни. Опасно это или нет, но мне не хочется покидать это минное поле. Именно здесь истина, красота и Бог.

Торжество

Давайте поговорим о недвижимости.

Несколько лет назад мы с Крейгом купили наш первый семейный дом. Мы могли бы сразу купить его, но предпочли ипотеку на определенных условиях, потому что все еще верили в легкий путь. Недавно мы очнулись и стали задавать неприятные вопросы о нашем кредите: кому мы платим каждый месяц и сколько точно? Мы поняли, что переплачиваем 100 000 долларов и условия нашего кредита таковы, что нам придется выплачивать его регулярно до скончания времен, не пропуская ни одного месяца. А также поняли: если ставка в ближайшем будущем изменится, наш платеж увеличится на тысячу долларов в месяц.

Мы с Крейгом страшно расстроились и, в конце концов, решили продать свой дом. Мы планировали продажу без покрытия, обосновав это «житейскими трудностями». После завтрака Крейг отправился в банк. В очереди он стоял за матерью-одиночкой, которая со слезами умоляла менеджера помочь ей сохранить дом, который она вот-вот могла потерять. За ее ноги цеплялись двое маленьких детей. Выглядели дети гораздо более несчастными и напуганными, чем следовало бы выглядеть детям. Крейг вернулся домой, пришел на кухню и сказал мне:

– Дорогая, никакой продажи без покрытия. Мы сохраним эти условия для тех, кто переживает реальные трудности. Давай просто продадим все, что можно, и начнем все сначала, когда дом будет продан.

– Почему? – удивилась я. – Давай еще раз все обсудим.

Крейг поднял бровь и сказал мне:

– Гленнон, это будет правильно. Если бы нам была нужна продажа без покрытия, мы сделали бы это. Но нам это не нужно. У нас есть деньги. И мы их используем.

– Но «ну-у-у-жно» – такое коварное слово…

– Нет, это не так.

Я громко вздохнула, согласилась с Крейгом, хотя испугалась и почувствовала себя ужасно гордой, что у меня такой муж.

Мы обратились к финансовому консультанту и изложили свои пожелания. Он расспросил нас о наших средствах, браке, целях. Мы сказали: мечту о собственном доме вытеснили мечты о покое и свободе. Нам многое хочется сделать, много куда съездить; хотим тратить и жертвовать деньги, предпринять новые шаги, но чувствуем себя парализованными из-за того, что в данный момент все наши решения зависят от ипотечного кредита. Мы сказали консультанту, что хотим знать, какие решения можем принять, если нам удастся избавиться от ипотечного долга. Я заявила, что хочу освободить Крейга от заоблачных счетов каждый месяц. Кроме того, нам хочется более тщательно и сознательно выбирать компании, которым мы отдаем собственные деньги. И вообще, нам хочется жить проще и путешествовать налегке. Консультант спросил, почему мы не хотим совершить продажу без покрытия, и мы объяснили: такой выход подходит многим, но не нам, поскольку мы не можем честно и открыто сказать, что у нас нет денег, и считаем правильным для себя покончить с этим и начать снова.

Потом мы умолкли в ожидании, что он сочтет нас сумасшедшими. Но этого не произошло. Он посмотрел на нас и сказал:

– Я вас понял. Ваши доводы кажутся мне разумными. Вы хотите освободиться, и это понятно. Думаю, вам надо поступить именно так. И я согласен с вашим решением отказаться от продажи без покрытия. У вас достаточно времени для перестройки, и уверен, что вы это сделаете. Освободите свою семью и сделайте все по-своему.

И вот наш милый, маленький дом был выставлен на продажу, и через пару недель его купили. Мы заплатили 140 тысяч долларов – только для того, чтобы освободиться. Бросили на роскошный полированный стол ипотечной компании наши пенсионные накопления, сбережения и деньги, отложенные на колледж Чейза.

И мы начали сначала – у нас снова ничего не было.

Сейчас это новое начало представляет собой следующее: треть наших прежних выплат по кредиту мы тратим на аренду. Наше имущество поместилось бы в двух небольших отсеках склада для хранения вещей. Когда что-то ломается, мы пожимаем плечами, звоним хозяину и ждем, когда все исправят. Зато когда Крейг упускает выгодный контракт на работе, он просто разводит руками и говорит: «Что ж, зато наши счета в этом месяце минимальны!». Краску для волос я покупаю в дешевом магазине. Я могла бы предложить множество хитроумных выходов из этой ситуации, но, понимаете, мне это кажется сущим вампиризмом. Мне все равно.

Мне все равно – это наш новый духовный девиз и мантра. Во «мне все равно» есть божественная искра.

А самое главное, когда мы начали все сначала, в глубине души почувствовали: если нам когда-нибудь что-то понадобится, то всегда сможем это получить. Мы свободны. Разве можно найти деньгам лучшее применение, чем покупка свободы?

Мы постоянно тревожимся из-за денег: а что если деньги пропадут, а что если у нас ничего не останется, а что если, а что если, а что если? Мы боимся рисковать, боимся расслабиться – и все из-за этого «а что если». Но вот что важно: мы с Крейгом сейчас переживаем именно такое состояние. Все пропало. И это замечательно. Даже лучше, чем замечательно. У нас ничего нет, но и мы ничего никому не должны – только Богу и друг другу. Мы по-прежнему смеемся, поем и танцуем – хотя и на чужой кухне. Мне кажется, что собственность – это иллюзия. Бог говорит нам: «Ребята, неужели вы действительно думаете, что безопасность, тепло и радость дают вам дом и деньги?». Я чувствую себя ребенком, который наконец-то набрался смелости и прыгнул в бассейн. Ребенок понимает: «Да! Папа поймал меня, как и обещал! Здорово!».

Мы с Крейгом словно очнулись и чувствуем себя совсем молодыми. Вам наверняка знакомо такое чувство – будто вы только что поженились. Мы, как пионеры, стоим на границе огромного нового мира и понимаем, что возможно абсолютно все. И сейчас мы с Крейгом чувствуем себя именно так. Как молодожены. Без банковского счета – наедине с Богом и друг с другом. И каждый день заново узнаем, что друг друга и Бога нам вполне достаточно. На какое-то время нам придется положиться на веру. А самое удивительное заключается в том, что, как только мы отказались от ответственности за обеспечение самих себя и переложили этот груз на Бога, то почувствовали себя свободными, точно птицы.

Куда бы ты ни отправился…

Мой отец – мудрый человек. Я разделяю его убеждения за одним небольшим исключением. Папа учил нас никогда ничего не бросать. Взрослея, очень важно дважды подумать, прежде чем браться за занятия гимнастикой или учиться игре на скрипке, потому что придется крутить колесо, музицируя на собственных похоронах. Я отношусь к этому по-другому и считаю, что порой нужно именно бросить. Бросить то, что не приносит пользы и удовлетворения. Но такой шаг требует самосознания и смелости. И мы с Крейгом на это решились. Мы бросили.

Нам удалось заглянуть в свои души и понять, что нашей семье нужны серьезные перемены. Игнорировать это чувство было невозможно. Мы поняли: нужно жить дешевле, проще и медленнее. Я буквально утонула в мелочах пригородной жизни: родительские собрания, дни рождения, сборы средств, благодарственные письма, спорт, вечеринки, девичьи посиделки, бесконечные разговоры… Чувствовала себя как на американских горках, хотя больше всего мне хотелось покататься на старомодной карусели. Болезнь Лайма научила меня обращать внимание на собственные потребности и с уважением относиться к истинным желаниям своей души, поскольку Бог послал их мне, чтобы они послужили ступеньками к лучшей жизни. Моя душа желала жить в таком месте, которое соответствовало бы ее истинным устремлениям. Моя душа живет неспешно. И мне хотелось жить в таком месте, где можно жить медленно.

Должно было пройти время, для того чтобы начать наслаждаться общением с детьми, читать, писать, молиться и исцеляться – не только от болезни Лайма, но и от всего. Мне хотелось меньше выбора, меньше шума, меньше машин и магазинов, меньше поводов, по которым нужно наряжаться. Я жаждала пространства – не мелкого, замкнутого, – а пространства, в котором нет ни одной живой души. И хотелось больше праздного времени. Я стремилась к более узкому кругу друзей, но мне нужна была возможность узнать их по-настоящему. Хотелось каждое воскресенье ходить в церковь маленького городка. Хотелось обходиться минимумом вещей. Меньше встреч, которые нельзя пропустить. Меньше, меньше, меньше. Я хотела вернуть свою семью, и поэтому, продав дом, мы переехали. Забрали детей из школы, собрали чемоданы и сняли небольшой домик в Чесапик-Бэй, в городе Нормана Роквелла, в котором единственный магазин – это кафе-мороженое, где передаются все местные сплетни. Именно об этом мы всегда и мечтали.

Здесь наша Семья. Здесь мы можем быть САМИМИ СОБОЙ. В нашем доме живет не пять человек, а МЫ. Что бы нам ни предстояло сделать, мы все делаем вместе. Мы смотрим, как Чейз спускается к нашему причалу с сетью на плече, как азиатский Том Сойер. Видим, как он ловит «ДЕВЯТЬ КРЕВЕТОК, МАМ!», и хлопаем в ладоши и кричим от восторга. Мы едем на нашей гольф-машине к моим родителям, чтобы продать креветок папе, и позволяем Эмме сесть за руль. Она еще маленькая, но управляется с гольф-машиной как заправский водитель. Мы с мамой, посмеиваясь, наблюдаем за тем, как папа торгуется с Чейзом за креветки. В конце концов, они сходятся на десяти центах. Папа протягивает мальчику 90 центов, ворча из-за инфляции. И все отлично знают: как только мы уедем, папа выпустит этих креветок обратно в залив.

Мы часто катаемся по дорогам, идущим вдоль кукурузных полей. Ничто так не ускоряет путь, как остановка и усаживание потрясенных мелких Мелтонов среди стеблей кукурузы. Я улыбаюсь и машу встревоженным прохожим, а Тиш вопит:

– МАМОЧКА! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ПОСТУПАТЬ! Я ВСЯ В КУКУРУЗЕ!!!

Здесь я нашла больше места, времени и души, чтобы позволить Тиш быть самой собой. Если девочка хочет целых полчаса выбирать, какие шерстяные колготки ей надеть для прогулки по пляжу в холодный день, пусть выбирает. У нас есть время. Время, чтобы заметить, как идет малышке загар, какая она смелая, когда прыгает с причала в залив, как она нежна со своей младшей сестрой. Я постепенно понимаю, что Тиш – это не нагрузка для меня. Она – замечательный, настоящий человек, живущий собственной жизнью. Некоторые дни ее жизни оказываются тяжелее других – в точности как у меня. Здесь я стала по-настоящему ее замечать.

А моя сладкая Эмма! Эмма растет, развивается, становится другой. Она злится по пятьдесят раз на дню. Разозлившись, она упирает в меня обвиняющий пальчик и кричит: «Я РАЗОЗЛИЛАСЬ НА ТЕБЯ, МАМОЧКА!». И в разгар этих обвинений я понимаю, что мы постепенно начинаем отдаляться друг от друга. Эмма поняла: я не только решение всех ее проблем, но порой еще и их причина. И поэтому она размахивает кулачками и лягается в своей прогулочной коляске с криками: «МНЕ НАДОЕЛО ЖДАТЬ!!!». И я отвечаю ей: «Малышка, ты совершенно права!».

По средам мы сидим на ступеньках нашего крылечка, лижем леденцы и ждем, когда на главной улице появится красная машина Крейга. А потом я наблюдаю за тем, как дети прыгают от радости, а Крейг выбирается из машины и готовится к их нападению. Смотрю, как он пытается уклониться от их маленьких, липких ручек и хочет подойти ко мне. Любуюсь его костюмом, галстуком, блестящими черными ботинками, вдыхаю запах его одеколона. И знаю: в следующие несколько дней он превратится из бизнесмена в свободного человека. Чисто выбритые щеки постепенно будут становиться более шершавыми. Запах одеколона сменится запахом пота, соли и солнцезащитного крема. А вместо костюма увижу загорелую, гладкую кожу и татуировки. Татуировки, которые означают «семья».

Это я. Что-то меняется внутри и снаружи. Я несколько месяцев ничего не покупала и не могу придумать, что мне такое нужно. Не выщипывала брови, не красила ногти и шестьдесят три дня не пользовалась феном. Мне нравится мой истинный облик. Слегка потрепанный, но не СЛИШКОМ. Крейг не жалуется. Когда-то я читала, что для мужчины важно не то, как выглядит женщина, а то, как она смотрит на него. Я проверяю эту теорию на практике. Пока что все идет хорошо.

А это церковь. Наша маленькая церковь находится в нескольких шагах от нашего дома, и мы ходим туда каждое воскресенье. Тиш обязательно берет свою ярко-розовую сумочку и надевает блестящие серебристые туфельки. Красивые туфли и сумочки – это любимая часть Бога для Тиш.

В пасхальное воскресенье мы сидим рядом с миниатюрной пожилой дамой, которая выглядит так, словно готовилась к службе со Страстной Пятницы. Я с восхищением смотрю на идеальные седые локоны, элегантный костюм, бледно-розовый лак на ногтях и хрупкие руки, лежащие на роскошном розовом клатче. На шее у дамы жемчужное ожерелье, в ушах такие же серьги. Идеально подобранная помада гармонирует с цветом лака. Во время службы я опускаю взгляд на ее щиколотку и замечаю голубого краба, который просвечивает сквозь телесного цвета чулок. Дама замечает мой взгляд и подмигивает мне. У меня замирает дух. И перестаю слушать проповедь – могу думать только о ней. Мне кажется, что элегантные татуированные пожилые дамы в церкви – это лучшие люди на свете. Дождаться не могу, когда сама такой стану.

А церковные колокола! Колокол звонит в девять, а потом каждые три часа в течение дня. Мы слышим колокол во дворе, на причале, в гостиной. И мне это нравится, потому что звон прекрасен. Колокол каждые три часа напоминает мне о том, что я должна очнуться и поблагодарить. При звуках церковного колокола я начинаю думать, что Бог присматривает за нашим маленьким городком. Или наш городок посматривает на Бога. Мне становится очень уютно. Я понимаю, что все мы, кто слышит этот звон, едины в нашей жизни.

В маленьком городке начинаешь обращать внимание на детали. Здесь все незаменимо – и люди, и моменты. В маленьком городке нужно быть осторожным. Если у кого-то лает собака или кто-то едет слишком медленно, не следует ругаться на собаку или обгонять, потому что можно навсегда стать Дамой-Которая-Не-Любит-Собак-И-Обгоняет-Людей. Здесь нет анонимности. Здесь нужно отвечать за свои поступки. И если тебе не нравится сосед, то лучше найти в нем хоть что-нибудь хорошее, потому что отсюда никто не уезжает. Здесь слишком мало людей, чтобы искать среди них тех, кто идеально тебе подойдет. Я научилась делать то, чему учу детей: ты имеешь то, что имеешь, и беситься бессмысленно.

Однажды я ехала в машине и слушала радио. Песню прервали на полуслове, чтобы сообщить, что маленький мальчик Джон потерял свою собаку, черную, с белыми пятнами, по кличке Руди. Джон страшно расстроен, поэтому мы призываем всех быть внимательными и сразу же позвонить, если кто-то заметит Руди. На этом сообщение закончилось и песня продолжилась. Я прослезилась. Чейз заметил мои слезы и сказал мне с заднего сиденья:

– Не волнуйся, мамочка! Они обязательно найдут Руди.

Я ответила, конечно, найдут. А это слезы счастья, потому что не думала, что на земле остались места, где радиопередачу прерывают, чтобы сообщить о потерянном щенке и страдающем маленьком мальчике.

В другой раз наш священник, Вэлери, спросила, не хотят ли прихожане сделать какие-нибудь объявления. Поднялась пожилая дама из хора. Она вышла вперед в своем ярком, голубом одеянии и подняла в воздух ложку. Не какую-то особую сервировочную ложку, а самую обычную металлическую ложку. Очаровательная пожилая дама медленно и отчетливо сказала:

– Мне кажется, кто-то оставил эту ложку в моем доме. Если она принадлежит вам, то хотелось бы ее вернуть.

У меня глаза на лоб полезли. Я стала оглядываться, ожидая увидеть понимающие улыбки людей, снисходительно слушающих старую женщину, которая тратит их драгоценное время на какую-то ложку. Но все улыбались с симпатией к старушке и ее ложке – в том числе и пастор Вэлери. Обе – и старушка, и ложка – были совершенно естественными и своими. И в тот момент я подумала: «Господи Боже, мне нужно многому учиться у этих людей. Они знают, что Бог – в деталях. Они знают, что пожилые дамы и потерянные ложки бесконечно важнее времени».

А эта земля! Здесь я не ощущаю ни малейшей отдаленности между творением Господа и нашей жизнью. Папа познакомил меня с местными рыбаками, и мы каждое утро видим, как их лодки выходят в море, чтобы ловить рыбу, которую мы будем есть на ужин. Они продают рыбу, чтобы прокормить свои семьи. Чейз дважды выходил в море с этими рыбаками, и каждый раз он привозил нам рыбы на целую неделю.

В нашем морозильнике полно морского окуня. Когда Крейг жарит рыбу на гриле, Чейз внимательно наблюдает за нами. Он буквально раздувается от гордости. Чейз познакомился с местными фермерами, побывал у них на фермах. Когда мы проходим мимо полей, он зорко смотрит по сторонам и говорит:

– Кукуруза что-то низковата, мам. К четвертому июля она должна быть уже до колена. Нам нужен дождь, мам. Точно. Нужен дождь.

И вечером он молится о дожде, который нужен его друзьям-фермерам. Он начинает понимать людей, работающих на земле и воде, чтобы прокормить Америку. И понимает, как все работает. Ему ясно, что обед появляется на столе благодаря реальным людям и реальным чудесам.

В отсутствие небоскребов и хайвеев мне проще вспоминать о Божьем промысле. Жизнь здесь – это постоянное напоминание о том, что все создал Бог и Бог создал достаточно. Достаточно, чтобы прокормить нас, развлечь, удовлетворить. Возвращаясь в мир бетонных зданий, хайвеев, бизнеса и гиперорганизованности, я начинаю верить в то, что мы должны обеспечивать себя сами. Должны быть очень, очень заняты, чтобы мир продолжал функционировать. Но, на самом деле, это не так. Нам следует просто делать свою ежедневную работу и наблюдать за тем, как все растет.

А еще вода! В нашем доме есть стеклянная дверь, через которую виден залив. Я замечаю, как каждый член нашей семьи обязательно останавливается у этой двери, смотрит на воду и вздыхает. Даже Эмма вздыхает. Словно наши тела созданы для того, чтобы останавливаться, расслабляться и любоваться водой. Мы часто вздыхаем здесь. Тиш лежит на причале, солнце играет на ее золотистых волосах, голубая вода и небо поглощают ее целиком. Она вздыхает и говорит:

– АХХХ! ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ!

Она хочет сказать, что это – настоящая жизнь, но я ее не поправляю.

Иногда рано утром я выхожу на террасу нашего дома с чашкой кофе и книгой К.С. Льюиса. Слушаю, как просыпается залив. Мне никогда не удается прочесть достаточно много, потому что мысленно повторяю: «Спасибо, спасибо, спасибо…». Вода помогает испытывать благодарность – будь то стакан холодной воды, теплая ванна или огромный залив.

По вечерам на кухне я режу местные овощи, а Крейг гоняется за детьми по всему дому. Они хохочут, пока у них не остается сил. И тогда они падают и начинают кататься по полу кухни, надрывая животики. Я смотрю сквозь стеклянную дверь на воду и подпеваю песенке, которая доносится с кухни. Моя жизнь в точности соответствует моей внутренней музыке. Это все, что мне нужно, – спокойное, красивое место, где растет и развивается моя вера, семья и счастье.

Везде будешь ты

Но потом я узнала, что красивое место – это далеко не все, что мне нужно.

Вот что я открыла за те полгода, что прожила возле воды. Залив прекрасен, но не настолько, насколько прекрасны мои подруги Брук и Эми. Утренний шорох волн приятен, но еще приятнее блестящие глаза Кейси и объятие Джен. Наблюдать за тем, как дети плещутся в заливе, здорово, но не так радостно, как видеть их ликование при встрече с Джесс. Господь сделал много прекрасного – и этот залив, конечно, – но уверена, что лучшее его творение – это женщины. Ничто на этой зеленой планете не сможет заменить подруг.

Я никогда не была замечательной подругой. Дружба требует многого: нужно помнить важные даты, отвечать на телефонные звонки, ориентироваться в настрое группы. И все это давалось мне с трудом. По натуре я довольно замкнутый человек. И у меня есть сестра. В такой ситуации не особо нуждаешься в дружбе. Возможно, именно из-за этого я и не смогла заметить, как мне нужны друзья.

И все же мне удалось сохранить небольшую группу подружек по колледжу. Все они потрясающе заботятся друг о друге – и делают это совершенно естественно. Я всегда чувствовала их любовь, но кое-что от меня ускользало. Никогда я не умела относиться к ним так же, как они относились друг к другу. Всегда была чуть в стороне – наверное, потому что мне трудно быть частью любой группы. Группы – это не для меня. Кроме того, для всего, в чем они полагались друг на друга – для советов, поддержки, плеча, на котором можно выплакаться, веселого похода по магазинам, – у меня была сестра. Поэтому я никогда не думала, что нуждаюсь в них. Но, проведя несколько месяцев в новом городе, осознала, что завести новых друзей довольно трудно, а заменить уже имеющихся невозможно. Семейная жизнь и материнство становятся очень трудными без друзей, с которыми можно обсудить, насколько это прекрасно и тяжело.

И мы с Крейгом начали обсуждать, что все это для нас значит. Наш брак – это сложный маршрут без карты. Мы пробуем одно, потом другое. Определяем, что работает, а что – нет. С каждой новой попыткой лучше узнаем друг друга, а потом что-то исправляем и стараемся быть терпеливыми. Пытаемся неустанно трудиться – всей душой и сердцем. Медленно и мучительно учимся делать это хорошо.

В конце концов мы решили вернуться к нашим друзьям в пригород. Стало ясно, что мне это необходимо. Одиночество пробуждает воспоминания, а это для меня опасная территория. Не знаю, как это выходит, но один из ключей к моей трезвости – это замкнутость на других людей, а не одинокое парение в эфире, подобно спутнику. И однажды в одинокий вечер в нашем крохотном городке я посмотрела на бутылку с вином на холодильнике на пару секунд дольше, чем следовало. И это напугало меня до смерти. А Крейг оказался достаточно мудрым, чтобы понять: если я сорвусь, то вся семейная жизнь полетит к черту.

Мы вернулись в пригород, где жили четыре мои лучшие подруги. Ходим друг к другу в гости, а наши малыши вместе отправляются в школу. Когда Крейг звонит и говорит, что задержится, я звоню своим подругам и говорю: «Приезжайте!». Наши мелкие носятся по всему дому, а мы, мамы, болтаем, пьем диетическую колу из красивых бокалов, потому что мама Манал говорит, что так вкуснее. И она права. Готовим девять замороженных пицц, и я сжигаю большую их часть. Джина смеется и говорит:

– Поверить не могу! Просто поверить не могу, как нам повезло! Двадцать лет! И теперь все мы мамы.

Когда я смотрю на Джину, перед моими глазами пролетают все Джины, каких я знала. Вот она в блестящем вечернем платье, которое надела на танцы на первом курсе колледжа. А потом вижу ее в черной мантии на выпускном вечере – в руках у нее диплом. А вот она в восхитительном белом свадебном платье идет по проходу церкви навстречу Заку. А потом она появляется в бледно-голубой больничной одежде со своим первенцем, Тайлером, на руках. С улыбкой вспоминаю смешной черно-белый номер 10, который она прикрепила к своему платью в тот день, когда мы отмечали десятилетие их брака.

По моей коже бегут мурашки. Я понимаю, что мы росли вместе как настоящие сестры. Мы подруги. Знаю, что мы подруги, потому что нуждаюсь в вас – сама не знаю почему. Просто благодарна за то, что вы мне нужны.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как девочки Джины гоняются за моими детьми по лестнице. Все они в платьях Белоснежки. Белые платьица. Да. Я нашла свой маленький городок. Свою воду. Мой маленький городок и моя вода – это мои семья и друзья. И впервые полностью погружаюсь в это ощущение.

Порой нужно уехать, чтобы осознать, что все необходимое осталось дома. Совершенна ли наша жизнь дома? Ну конечно же, нет! Но я, наконец, поняла, что не собираюсь быть абсолютно счастливой где бы то ни было. Если я буду жить у воды, мне будет не хватать пригорода. Если поселюсь в горах, то буду скучать по воде. Если увижу House Hunters International (сериал. – Ред.), то начну тосковать по Коста-Рике. А ведь я никогда не была в Коста-Рике!

Я провела эксперимент. За восемь лет сменила шесть разных мест, отчаянно стремясь обрести покой и радость. Но так и не нашла того, что искала. Материнство, жизнь, дружба, брак – все это трудно для меня, не потому что я неправильно выбрала место. Все это просто трудно. И поэтому я, наконец, поняла: на земле нет места, где можно обрести абсолютный покой, потому что, как любит говорить папа, куда бы ты ни отправилась, везде будешь ты.

Думаю, один из секретов счастья состоит в том, чтобы признать: я никогда не смогу быть абсолютно счастлива. Жизнь – это сплошной дискомфорт. Поэтому я просто могу любить тех, кто меня окружает. И перестану решать, подходят ли они мне. Просто глубоко вздохну и буду любить ближних своих. Буду заботиться о своих подругах. Я обрету покой в пригороде и перестану гоняться за счастьем, поняв, что оно уже давно улыбается мне.

Исцеление – в слушании.

МЫ МОЖЕМ РЕШАТЬ ТРУДНЫЕ ЗАДАЧИ.

МЫ ПРИНАДЛЕЖИМ ДРУГ ДРУГУ.

ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ

Ну здравствуй, чистый лист… Мы снова встретились. Каждый чистый лист подобен новому дню. Это подарок, который несет в себе ответственность. Что я сделаю с тобой? Ты пугаешь меня, но я тебя люблю. В английском языке слова «пугающий» (scared) и «священный» (sacred) звучат почти одинаково, потому что эти понятия идут рука об руку.

Чистый лист кажется мне сегодня особенно пугающим и священным, поскольку я решила ответить на вопрос, который задают мне довольно часто. «Гленнон, – говорят люди, – двадцать лет вы страдали булимией, десять лет пили и курили, пять лет принимали наркотики. И бросили все это самостоятельно, без двенадцати шагов. Это очень необычно. И еще вы довольно худая. Вы уверены, что вам действительно лучше?»

Слово «лучше» меня озадачивает. Оно несет в себе возросшую ценность, а, по-моему, я стою ровно столько же, сколько стоила, будучи падшей алкоголичкой, и ничем не отличалась от себя сегодняшней – трезвой, любящей, творческой жены, матери, сестры, дочери и подруги.

Мне больше нравится слово «исцеление». Оно означает для меня полное слияние с ритмом мира разумом, телом и душой. Исцеление – это примирение с миром, готовность плыть по течению, вместо того чтобы отчаянно сопротивляться. Исцеление – это покорность истинным правилам мира, созданным Богом, и готовность следовать им.

Когда я говорю о Боге с людьми разных конфессий, то чаще всего пользуюсь словом «любовь», ведь всем известно, что любви можно доверять. Говорят, ненависть – это противоположность любви, но я считаю антиподом апатию и безразличие. И абсолютно убеждена, что антилюбовь – это страх. Страх, по моему убеждению, – корень всех зол.

Любовь и страх – это противоположные голоса, кардинально разные образы жизни, антагонистичные платформы для принятия повседневных решений, восприятия мира и построения жизни. Мое исцеление – это сражение между любовью и страхом. Только в этой битве я смогла восстановиться и подняться к небесам. Смогла стать лучше.

В моем разуме звучат два голоса. Один – то взмывает к небесам, то стихает до шепота, теребит, требует внимания и, как правило, заставляет меня забыть о небесах (или аде). Это голос страха. Двадцать лет меня преследовал голос страха, и я верила в то, что страх – это и есть истина. Полагала, что страх – это мой голос. И вот что страх говорил мне день за днем.

В мире всего для тебя недостаточно. Спеши. Хватай еду, хватай деньги, привлекай внимание, славу, похвалу и высокую оценку. И держи все это крепко. Всего этого может больше не быть. Чем больше для них – тем меньше для тебя. Хватай, что можешь, пока можешь. Держи и прячь это подальше.

А вообще-то, забудь об этом. Ничего не бери. Ты ничего не заслуживаешь. И держись подальше от людей. Если тебя кто-нибудь узнает по-настоящему, люди придут в ужас. Ты очень, очень неправильная и плохая. Посмотри на свою жизнь, свое тело, свое лицо! Ужасно. Гротескно. Тебя уже не исправить. Тебе нечего предложить. И жизнь ничего не может предложить тебе взамен – ты ведь ничего не заслуживаешь. Жизнь ужасна и жестока к таким слабакам, как ты. Ты не сможешь с ней справиться. Так что помалкивай и прячься до конца своих дней.

И я следовала каждому приказу страха почти двадцать лет.

Когда забеременела, была уверена, что все кончится плохо, потому что страх твердил мне: такая девушка, как я, заслуживает только худшего. Но все кончилось не только неплохо, но просто волшебно. У меня родился прекрасный, идеальный мальчик – абсолютно незаслуженный подарок. И добрый, щедрый, красивый мужчина решил на мне жениться. НА МНЕ. И после десятилетий боли, которую я причиняла своим друзьям и родным, они по-прежнему были со мной, любили мою маленькую семью и хотели нам помочь.

И тогда я подумала: а вдруг страх ошибался. «Ты лжец, страх? – спросила я. – Может быть, можно жить по-другому? И слышать другой голос?»

И как только я узнала, что страх – не единственный мой голос, он сразу же затих на заднем плане. Появилось что-то другое. Новый голос был спокойным и твердым, высоким, глубоким и широким, как секвойя. Я сразу поняла, что это был голос любви. И назвала его Иисусом. Мне казалось, что Он сидит, мягко улыбается, спокойный, как скала, и все понимающий.

Я не могла слышать голос любви, потому что никогда не знала покоя. Страху не нужно, чтобы ты слышал то, что говорится в покое, поскольку в покое с тобой говорит любовь и истина. Страх кричит, прыгает и кривляется, как отчаявшийся актер в рекламном ролике. Но любовь терпелива. Любовь ждет, когда ты будешь готова забыть о страхе. Когда я ощутила внутреннюю готовность, то смогла услышать, о чем говорила мне любовь.

Перестань хватать все подряд, дорогая. Перестань задерживать дыхание. Дыши. Всего достаточно. Я создала изобилие всего – принятия, внимания, признания, радости, покоя, денег, энергии, одежды, еды. Ты никогда не останешься без насущного. Тебе нечего бояться – ни чувств, ни обстоятельств, ни людей. Все приходит и уходит, и ты можешь жить с этим, никуда не убегая, не прячась, не умолкая, не причиняя боли другим моим детям.

Ты ведь знаешь это, ангел мой, верно? С тобой все всегда было в порядке – каждый день твоей жизни. Ты именно такая, какой должна быть. Прямо сейчас. И тебе нечего стыдиться. Ты наказываешь себя, но тебе не за что себя корить. Ты все делаешь правильно. Тебя никто не хочет наказывать. Ты можешь перестать прямо сейчас. Ты свободна.

А теперь слушай внимательно, потому что это важно. Когда ты родилась, я вложила в тебя частичку самой себя. Как твердый, сияющий алмаз, частица меня живет в тебе.

Сущность, заключенная в тебе, – это я. Сама Любовь, совершенная и неприкасаемая. Никто не может забрать ее, и ты сама не можешь ее отдать. Это глубинная, сокровенная часть тебя, та часть, которая когда-нибудь вернется ко мне. Ты есть любовь. И тебя не осквернит ничто из того, что сделаешь ты или кто-то другой сделает с тобой. Частица идеальной любви есть в каждом человеке. Ты – часть меня, а я – часть тебя, и все люди – части друг друга. Сущность каждого из вас – это любовь.

Твоя главная задача – знать об этом. Ты должен плыть и купаться в этом знании, верить в то, что в тебе и во всех людях живет любовь, дух, Бог. И все одинаково прекрасны и невероятны. Твое предназначение – помогать другим людям осознать их величие, их сущность, совершенство, глубинную суть – то есть идеальную любовь. Когда люди будут говорить с тобой на языке страха, не обращай на него внимания и говори на языке любви. И со временем их любовь одолеет страх. Это одно из моих правил. Будь терпелива.

Не волнуйся. Выбирайся из своего убежища, тебя ждут две задачи: быть спокойной и обрести знание, а потом помочь передать это знание другим. Поскольку ты всегда несешь в себе часть меня, то будешь знать, как действовать. Ты всегда знаешь, что нужно сделать дальше. Спроси себя: а что сделала бы любовь? А потом успокойся, и та моя часть, что живет в тебе, подскажет, что предпринять. Ты сделаешь следующий правильный шаг. Любовь раскрывается постепенно, шаг за шагом на пути домой. Прими мои благословения, щедро и свободно делись этими дарами. Ты заслуживаешь того, чтобы получать и отдавать. Поверь. Ты – новая, каждую секунду новая. Твое время, твои силы, твой разум, люди в твоей жизни – все это мои дары, и дары эти бесконечны. Они принадлежат тебе и всем людям.

В одной из любимых моих книг «Странствующее милосердие» Энн Ламотт цитирует Уильяма Блейка: «Мы посланы сюда, чтоб глаз привык / К лучам любви, к сиянию небес»[7]. Лучи любви поначалу обжигают. Голос любви почти невозможно принять – уж слишком он хорош, чтобы быть правдой.

Но мне так хотелось, чтобы любовь была правдой, поэтому я решила дать ей шанс. Любовь обещала, что мне не придется бежать, прятаться, молчать, скрываться от жизни. Любовь говорила: с ее помощью я смогу жить во всей полноте чувств. Я решила проверять эти обещания поочередно. И бросила курить, пить, объедаться, принимать наркотики – сразу. Где-то я читала, что «истина освобождает, но сначала выводит из себя». И это оказалось правдой. Я дрожала, потела и проклинала любовь целых две недели. Но потом перестала дрожать. Мир стал ярче и чище. Впервые за десятилетия я встретила рассвет трезвой.

Родив Чейза, я почувствовала, что люблю своего ребенка, готова отдать ему всю себя и сделать для него все, словно мне было что предложить. Я вовсе не была уверена, что у меня есть нечто ценное, но мне казалось, что достаточно притвориться. И я притворилась. Но ребенок отозвался на мое предложение любовью. Он нуждался во мне. ИМЕННО ВО МНЕ. И я знала, что он не притворяется, потому что он всего лишь ребенок, а детям страх неведом. Наша любовь с Чейзом стала очень, очень реальной. И тогда я попыталась любить моего мужа. Любить Крейга, настоящего, живого, взрослого человека было труднее, но и он тоже откликнулся. Могу сказать, что и он начал любить меня в ответ.

Эти два человека нуждались во мне. ИМЕННО ВО МНЕ. Если два таких хороших, добрых, полных жизни человека нуждаются во мне, любят и хотят меня, то разве можно оставаться бесполезной и ненужной? Неожиданно выяснилось, что в жизни есть много прекрасного и доброго, и все это предназначено для МЕНЯ. И я с еще большим подозрением стала относиться к ублюдку, который диктовал мне чужую волю целых двадцать лет.

И я начала прислушиваться. Пристально всматривалась в людей и природу, читала книги о Боге и любви. Без переедания моя кожа стала лучше. Мои одутловатые из-за пьянства щеки обрели округлость и румянец. Легкие очистились от никотина, и я смогла дышать полной грудью. Мне было необходимо это глубокое дыхание. Я ощущала печаль, ужас и гнев, но перестала заглушать эти чувства и позволила им просто быть. И со временем они прошли. И еще одно открытие – все проходит. Жизнь выдержать трудно, но это возможно. Я узнала, что если не бежать от жизни, то тебя ожидает приз. Этот приз – мудрость и достоинство. Оказывается, вместе с любовью я способна решать трудные задачи.

А потом я проверила утверждение любви о том, что мне нечего стыдиться. Понять это было особенно трудно, но поскольку любовь пока что мне не лгала, то я должна была попробовать. Я стала писать и публиковать все тайные мысли и чувства, которых, как утверждал страх, должна была стыдиться и прятать ото всех. Опубликовала всю свою душу в Интернете. Вы знаете, Интернет читает много, очень много людей. Многим людям анонимность позволяет быть порочными и злыми. Но меня не отвергли. Среди моих читателей оказалось очень немного злых людей. Так уж случилось, что, поделившись своими тайнами, я обрела любовь многих людей – никогда в жизни не была столь любима. И позднее поняла, что, позволив любви освободить меня с помощью творчества, я подтолкнула к тому же решению многих людей. И еще одно чудо: люди писали не для того, чтобы сказать, как я им отвратительна. Они писали, что во мне увидели самих себя – собственные сражения и триумфы.

Ко мне пришло понимание секрета своего сочинительства: во мне звучит другой голос. Это голос любви. Я лишь повторяю то, что говорит она, и пишу то, что побуждает меня писать она. Вот почему вы сразу узнаете этот голос. Ведь в вашей душе звучит то же самое. Голос моей любви взывает к вашему голосу. Мы одинаковы. В глубине души мы все одинаковы, потому что мы – это любовь. Сердце оживает, услышав истину. Намасте – божественный свет во мне признает и почитает божественный свет в тебе.

А затем я решила проверить слова любви об умении отдавать. Мы с Крейгом дважды отдавали все наши деньги. Сначала – сиротскому приюту, потом ипотечной компании. Не имея ничего, мы становились счастливее, чем прежде. И в этом смысл потери всего, когда ты понимаешь, что тебе хорошо и без этого. Впервые в жизни мы почувствовали себя спокойно. Это было чудом. Когда отдаешь все лишнее, то осознаешь: невозможно потерять то, без чего нельзя жить. Любовь была права. То, что тебе нужно, отнять невозможно. То, что тебе нужно, не в вещах. Оно заключено в тебе. Это любовь.

И чем больше я проникалась словами любви, чем увереннее жила по ее советам, тем здоровее, сильнее, реальнее становилась. Для меня это вовсе не желание стать лучше. Это ежедневный выбор; постоянная борьба за умение слушать любовь и заглушать страх. Конечно, я выбираю любовь каждый день, тем не менее отголоски страха все еще слышны. Они подобны колоколу, звук которого слышен даже после того, как он замер. Сейчас не могу назвать себя ни страхом, ни любовью. Я все еще выбираю между ними. Но чувствую, что, выбирая любовь годами, десятилетиями игнорируя страх и настраиваясь на любовь, обязательно обрету этот голос. И молюсь о том, чтобы соединиться с ней, чтобы все мои слова стали ее словами. Когда приду в объятия Бога, то пойму, что наш вечный разговор никогда не прекращался. Когда я умру, Бог посмотрит на меня и скажет: «Ну и где мы, дорогая?».

А пока что чувствую, как поднимаюсь все выше, выше и выше. Я свободна. Я исцеляюсь.

Это будет прекрасно

Много лет люди спрашивали меня, почему мне так хочется усыновить ребенка. Я пыталась объяснить это по-разному: что-то бормотала, приводила статистику, говорила о необходимости заботиться о сиротах. При этом раздражалась и начинала защищаться. Собственные слова казались мне фальшивыми. Все эти обоснования не были реальной причиной. А истинный мотив лежал гораздо глубже, и мне трудно выразить его словами.

А потом я прочла книгу Кена Фоллетта «Столпы Земли». Герой книги, Том, ремесленник, одержим желанием построить собор для Бога. В стремлении воплотить эту мечту в жизнь он тратит свои сбережения, причиняет неисчислимые страдания своей семье и кладет свою жизнь на поиски, планирование и раздумья об этой невероятной мечте. Через двадцать лет Том встречает человека, которому хочет помочь. И этот человек задает ему простой, но очень глубокий вопрос: «Почему? Почему ты так страстно хочешь построить этот собор?». Том молчит, а потом отвечает: «Потому что это будет прекрасно». Я замерла, прочитав эти слова. Да. Потому что это будет прекрасно. Вот истинный ответ на вопрос, который мне задавали столько лет. Гленнон, почему ты хочешь усыновить ребенка? Потому что это будет прекрасно.

Я хочу усыновить ребенка, чтобы материализовать свою убежденность: Мы-Принадлежим-Друг-Другу, мы – единая семья. Мне хочется выйти за пределы собственной жизни и принять одного из чад Божьих как собственного ребенка. Единение состоит в общности, горе и искуплении с каждой матерью, которая отчаянно хочет воспитывать собственного ребенка, но не может себе этого позволить, – а ведь это самое прекрасное, что только есть на свете. И я это делаю. Думаю о самом прекрасном, что есть на земле, а потом пытаюсь это сделать. Жить по таким законам интересно, но сложно.

Мы с Крейгом несколько лет пытались кого-то усыновить. Целыми днями и вечерами сидели на телефоне, рылись в Интернете и мотали друг другу нервы, пытаясь усыновить ребенка из другой страны. И когда мы уже были близки к цели, проходила проверка нашего прошлого, и агентства отказывали нам из-за моей подпорченной репутации. Для них я оставалась пусть излечившейся, но все же алкоголичкой.

Я рыдала ночами, а Крейг обнимал меня и молился, чтобы Бог все же открыл нам дверь к усыновлению или избавил меня от отчаяния. А назавтра я поднималась рано утром и начинала весь этот мучительный процесс сначала. Во время одного собеседования сотрудница агентства расспрашивала нас о прошлом, и мы честно ей отвечали. И я сразу почувствовала, как ее голос стал отстраненным и холодным.

– Не думаю, что она разрешит нам усыновить ребенка, – сказала я.

Крейг покачал головой и признался, что ему хочется прекратить все это, потому что его начинают одолевать страхи, что у нас отберут даже собственных детей. Я постоянно сомневалась в своей материнской ценности, потому что все твердили нам: чужим детям будет лучше в приютах, чем в вашей семье. Это было очень унизительно. И это заставляло меня усомниться в моей вере.

А потом, в августе, забрезжила надежда. Мы обратились в агентство, которое занималось устройством в семьи детей из Гватемалы. Сотрудница сказала нам, что найдет способ отыскать для нас ребенка в приюте. Агентство прислало нам фотографии малышей, и я сразу же влюбилась. Пока оформляли документы, я мечтала и готовилась. Знала, что наш ребенок будет маленькой девочкой. И ее будут звать Марией. Понятия не имею, откуда я это взяла – наверное, мне сказал об этом Бог. Никогда никому не говорила, что ее будут звать Марией – мне все равно не поверили бы. Но я-то это знала. В свое время была популярна песня в стиле кантри «Моя Мария». Я постоянно твердила эти слова себе под нос. И представляла, как Крейг, Чейз, Тиш, Мария и я будем танцевать под эту песню перед нашими родными и друзьями, когда девочка приедет домой.

А потом нам позвонили из агентства. Трубку снял Крейг. Он сказал мне, что агентство сочло нас слишком рискованными усыновителями. Дверь в Гватемалу официально закрылась. Я рухнула на пол и чувствовала себя полностью раздавленной. Чейз увидел, что я плачу, посмотрел на Крейга и спросил:

– Почему?

– Потому что ей грустно, дорогой. Мамочке просто грустно.

Шли месяцы, и я постепенно приходила в себя. Здравый смысл победил.

Настало Рождество. После восторгов и подарков мы решили как следует отдохнуть. Папа заснул, а Аманда с мамой принялись готовить завтрак. Я прикорнула на диване и поздравила себя с тем, что очередное Рождество пережито. Крейг притулился рядом со мной. Он вручил мне последний подарок, припрятанный на этот случай. Я улыбнулась, развернула подарок. Когда бумага была снята, то увидела небольшой альбом. Крейг сделал его сам. В квадратной пластиковой рамке на обложке была фотография улыбающейся девочки лет семи. У нее были красивые карие глаза, длинные, вьющиеся темные волосы и ослепительная улыбка. Под фотографией Крейг написал ее имя: МАРИЯ РЕНЕ.

Когда нам сообщили, что не позволят усыновить ребенка из Гватемалы, Крейг позвонил в агентство и спросил, нельзя ли ему помогать кому-то из детей – в честь меня и моей мечты. Женщина из приюта сказала, что у них есть замечательная маленькая девочка. Ее зовут Мария. Она прислала Крейгу фотографии Марии и снимки приюта. Крейг собрал их в альбом для меня, чтобы я увидела их в Рождество.

Я рыдала так, что слезы застилали все вокруг. Проснулся папа. Все сбежались и смотрели на меня. Мне не было никакого дела. Никогда в жизни я так сильно не ощущала присутствие Бога, как в тот момент, когда на моих коленях лежал тот альбом, а рядом сидел муж. Я буквально чувствовала, что Бог говорит мне: «Я наблюдал и говорил. Ты была права – в этом мире есть Мария для тебя. Вот она». Не проронив ни слова, я вышла из гостиной, пришла в свою спальню, нашла свой дневник и вернулась с ним в гостиную. Открыла дневник и показала родным страницу за страницей – на всех я писала «Мария Мелтон», словно влюбленный подросток.

В следующем году мы окончательно влюбились в Марию. Мы посылали ей подарки и письма – мама переводила их на испанский. Мы писали, что Бог очень любит эту девочку и мы тоже любим ее. Писали о том, что каждый вечер молимся за нее и ее друзей. Мы попросили детей, которые пришли на день рождения Чейза, не делать ему подарков, а пожертвовать деньги, и отправили эти деньги Марии, чтобы она смогла устроить собственный день рождения. Из приюта нам сообщили, что денег оказалось так много, что Мария смогла пригласить на свой день рождения детей из другого приюта, и они впервые в жизни с удовольствием играли все вместе и любовались воздушными шариками.

В следующем году нам сообщили, что Марию наконец-то усыновила американская семья. Все было против нее. Нам говорили, что шансы отыскать для нее настоящую семью близки к нулю, но мы знали, что с Божьей помощью ничего невозможного нет.

Через несколько месяцев мы решили сделать еще одну попытку. Чейзу наши планы не слишком-то понравились. Когда я сказала ему, что мы хотим усыновить ребенка из Вьетнама, он ответил:

– Не знаю, мама… Не думаю, что у нас что-то получится. Может быть, нам не стоит этим заниматься.

Наверное, мне следовало прислушаться к сыну, потому что через несколько месяцев нам сообщили, что и вьетнамцев наша кандидатура не устраивает. Мы с Крейгом решили, что Бог решительно говорит: нам нужно отказаться от этой идеи. Мы попытались прислушаться, но не смогли. И как-то раз в машине нам пришла в голову мысль предпринять еще одну попытку. Нам нужно серьезно поговорить с социальным работником, не обращаясь к агентству или представителям из чужой страны. Мы надеялись на то, что, раз уж наша вера окрепла, Бог подскажет нам следующий шаг. Знакомая социальная работница выразила готовность нам помочь. У нас были деньги в банке. В нас снова затеплилась надежда, которая вернула нам силы. И я снова стала представлять, как Чейз и Тиш играют с новым членом нашей семьи.

Вернувшись домой после той поездки, я стала просматривать почту и нашла письмо из гватемальского агентства, помогавшего нам в попытках усыновления. Письмо пришло из приюта, где жила Мария. В нем говорилось: «В нашей родной стране, Гватемале, наступили очень тяжелые времена. Мое сердце разрывается при мысли о детях, которым мы вынуждены отказывать. Малыши роются в грудах мусора, шестилетние дети просят милостыню, десятилетние девочки кормят собственных младенцев». В письме речь шла о четырехлетней девочке Мариэлос; полиция передала ее в приют, потому что приятель ее матери постоянно насиловал ребенка. Первую неделю девочка «не могла ни говорить, ни плакать». Директор приюта писала, что «сидела с Мариэлос несколько ночей, потому что та все время кричала». Затем она писала о том, как Мариэлос начала потихоньку оттаивать в объятиях своей «особой мамы». Но из-за нехватки средств приют вынужден каждый день избавляться от несчастных детей вроде Мариэлос. В письме содержалась просьба о пожертвовании – пусть даже небольшом. Эти средства позволили бы приюту функционировать дальше. Когда я прочитала, сколько денег им нужно, у меня закружилась голова: ровно столько мы с Крейгом отложили на усыновление.

И я услышала внутренний голос, который сказал мне: «Вот что нужно сделать. Чего ты хочешь больше? Хочешь действительно помогать сиротам или хочешь усыновить ребенка? Это совершенно разные вещи». Меня в жар бросило от этой мысли, а голос не умолкал: «Ты хотела получить от меня приглашение – вот оно, ты держишь его в руках».

Я решила не говорить Крейгу о письме и внутреннем голосе. Нет, я не опасалась, что он сочтет меня безумной. Но боялась, он поймет, чтó нужно сделать и захочет это сделать. И все же я ему сказала. Он меня выслушал, прочел письмо и задумался.

– Ты понимаешь, – сказал он, – если мы это сделаем, у нас не останется денег на усыновление.

– Да, – ответила я. – И нам придется отказаться от этой мысли.

В тот вечер мы легли спать рано. Больше об этом мы не говорили. Мы оба сознавали, что ступили на святую землю.

На следующее утро я отправила Крейгу электронное письмо. Я писала, что не могла принять такого решения, потому что была слишком ослеплена желанием иметь ребенка. Мне хотелось, чтобы он принял решение сам. Вечером он вернулся домой и спокойно сказал, что эти деньги принадлежат приюту. Он отправил в Гватемалу все отложенные нами на усыновление деньги – это были две трети необходимой им суммы и весь наш сберегательный счет. Что было потом? Тишина, немного слез, благоговение… и покой. Обычно я остаюсь в покое не больше двадцати минут. Но вам может показаться, что в этот момент я решила окончательно обо всем забыть и сосредоточиться на том хорошем, что уже есть в моей жизни. Это совершенно не в моем стиле.

Когда моя сестра Аманда работала в Руанде в благотворительной миссии, каждое воскресенье она проводила в миссионерском приюте и ухаживала за малышами. Она часами держала на руках четырех детей, а другие дети карабкались по ее ногам, трогали ее лицо. Им страшно не хватало ласки, прикосновений, любви и ощущения связи с людьми. Сестра говорила нам, что те дети отчаянно нуждаются в усыновлении.

Мы с Крейгом подумали, что это и есть то приглашение, которого так давно ждали. И все начали снова. Мы полгода занимались мучительной организационной работой, пытаясь добиться разрешение на усыновление ребенка из Руанды. Нам приходилось подписывать массу документов, подтверждавших, что мы на верном пути. Социальные работники оценивали наши жилищные условия, ФБР подтверждало нашу благонадежность (!), а мы готовили все новые и новые документы. Одна из монахинь, работавших в приюте, даже сообщила Аманде, что уже знает нашего ребенка – пятимесячного мальчика. Мы назвали его Хиллзом (от англ. hills – «холмы». – Перев.). Руанду называют Страной тысячи холмов, и нам показалось, что это имя подойдет ребенку, учитывая те странствия, в которые нам пришлось пуститься, чтобы отыскать его. Мое собственное имя, Гленнон, означает «долина», «место отдыха между холмами». Я думала, что мальчика ждет прекрасная жизнь в нашей семье, хотя и предвидела определенные проблемы. Мне хотелось стать для него долиной, местом отдыха между Холмами Жизни.

Мы ожидали последнего документа. Последний документ – и тогда сможем отправить свое «досье» в Руанду и встать в очередь на усыновление. Однажды утром меня разбудил звонок. Сестра сообщила, что Руанда без уведомления прекратила практику усыновления. Семьи, чьи документы не окажутся в Руанде до конца дня, получат отказ. Я была поражена. Меня душила ярость. Наш ребенок! Мы с Крейгом переглянулись и воскликнули в один голос:

– Вот черррт! Не-е-е-ет!

Мы оставили девочек у подруги и в шесть утра выехали в Вашингтон. Отыскали посольство Руанды. Мы вошли, представились и заявили, что не уйдем, пока наши документы не будут подписаны, а нас не включат в систему усыновления. А потом направились в небольшой зал ожидания, где уже сидели три встревоженные пары. Узнав новости, они прилетели в Вашингтон из Техаса. Эти люди заняли ту же позицию.

Мы разговорились.

– Привет, – сказала я одному из этих людей, Марку. – Я – Гленнон, а это мой сын Чейз.

Чейз протянул маленькую ладошку, и Марк пожал ее. На его глазах выступили слезы. Я встревожилась. Марк спросил, можно ли сфотографировать Чейза и отправить снимок жене. И встревожилась еще больше, но согласилась. Марк сделал снимок, а потом сказал, что они решили усыновить ребенка, когда потеряли своего малыша, Чейза, – у жены Марка произошел выкидыш. Отправляя снимок жене, Марк написал: «Дорогая, все будет хорошо. Я уже в посольстве – и здесь встретил Чейза».

Вот такой это был день.

По размерам посольство Руанды напоминает большую гардеробную. Время шло, и всеобщее ощущение неловкости нарастало. Сотрудники снова и снова повторяли: они ничем не могут помочь, это решение правительства, мы напрасно тратим свое время и нам следует уйти.

Мы ушли, но вернулись, купив закуски для себя и всех сотрудников посольства. Мы вежливо объяснили, что не можем уйти, потому что тогда потеряем наших детей. И мы сидели, смеялись и плакали вместе целых двенадцать часов. Посольство должно было закрыться в 17:00. В 16:45 я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. В 17:15 к нам вышла руандийская женщина и выдала каждому из нас по документу. В документе говорилось, что наша семья зарегистрирована в системе усыновления. Мы получим наших детей.

– Вы пришли, – сказала эта женщина. – Вы пришли за детьми, и мы сделали это для вас.

Мы получили важный урок: НЕЛЬЗЯ СДАВАТЬСЯ, никогда не знаешь, что может случиться.

Мы сделали все от нас зависящее. Теперь оставалось только ждать заказанных билетов, готовить детскую и праздновать с друзьями. И мы все это сделали. Но через два месяца получили письмо, в котором говорилось, что практика усыновления в Руанде прекращена на неопределенный срок.

Все было кончено. Хиллз так и не приехал домой. Ведь он не был нашим ребенком.

Недавно Тиш написала стихотворение:

А ты любил бы вселенную, если бы небеса не были голубыми?

Я бы любила, а ты?

Мне пришлось довольно долго размышлять над этим вопросом. Но в конце концов я решила ответить «да». Да, я любила бы. И все еще люблю эту дурацкую вселенную.

Нет, я не получила того, о чем мечтала. Не получила своего ребенка. Здоровье мое ухудшается, так что вряд ли я когда-нибудь его получу. Все решено: я не получила той жизни, о какой мечтала. И не стала приемной матерью. Не поехала и не получила то, что Бог приготовил для меня. Не смогла отправить рождественскую открытку, в которой говорилось бы: «С праздником! Мы вас любим! Все Мелтоны».

Но когда чудо не происходит так, как ты планировал, очень важно заметить другие чудеса. Эти чудеса происходят не у тебя на глазах. Это не те чудеса, на которых ты целиком и полностью сосредоточен. Чтобы их заметить, нужно повернуть голову.

Я была так сосредоточена на строительстве моего крохотного алтаря для Бога, что упустила целый город соборов, построенных Им для меня. Моя голова была опущена, я ругалась, потела, переживала, судорожно работала негодными орудиями – и ничего не видела. Когда же я, наконец, подняла голову, то увидела множество людей, сплотившихся вокруг меня и моей семьи. Увидела свою семью – троих здоровых детей и сильного мужа. Мою маленькую Эмму, которая могла бы и не родиться, если бы мы усыновили ребенка. И я поняла: все то, что я рассказала в своем блоге о боли и страданиях, связанных с усыновлением и моим здоровьем, оказалось интересным и полезным тысячам и тысячам людей, которые учились на моем опыте.

Я стала вертеть головой, как сова. И увидела Тару и Айзека, с которыми познакомилась в посольстве в тот день. Они получили своего ребенка, и я увидела их с Зейном. Увидела Марка и Челси, супругов, потерявших своего Чейза. Они тоже получили своего руандийского ребенка, Гейба. Увидела сына моей сестры Аманды, Бобби, с которым провожу каждый день своей жизни, но которого мне никогда не придется отправлять в колледж. Я посмотрела – и увидела контракт на книгу и множество приглашений для выступлений. Люди хотели услышать мой рассказ о надежде и любви. Им не было дела до того, что мои мечты не осуществились. Им было важно, что я хранила верность своей мечте. И никогда не теряла надежды. Тогда я решилась поделиться этим со всеми. И хотя не получила того, о чем мечтала, тем не менее смогла понять очень важную вещь: я получила то, что мне было нужно. Я пыталась усыновить ребенка, дать надежду одному малышу, но вместо этого Бог дал мне возможность рассказать тысячам людей о своей бессмысленной, упорной надежде.

Мы можем жить только двумя жизнями – жизнью мечты или жизнью судьбы. Иногда эти жизни сливаются, порой – нет. Наши мечты часто становятся путем к нашей судьбе. Я мечтала быть приемной матерью, но моя судьба сделала меня матерью троих собственных детей, женой, сестрой и дочерью. И судьба дала мне надежду обратиться прямо к вам. Моя судьба – в том, чтобы напоминать людям об очень важных вещах. Призываю вас перестать строить замки из песка и увидеть те соборы, которые Бог возвел вокруг вас – возвел сам, без вашего участия, без вашего пота, без ваших слез, без ваших переживаний. Пока вы мечтали, он строил вашу судьбу. И ваша судьба прекрасна. Успокойтесь и поверьте: что бы с вами ни происходило, это будет прекрасно[8].

Мы будем танцевать рядом с богом

Я сижу в тихой спальне – с Богом. Мы одни – нас только двое. Я устроилась на краешке широкой кровати и болтаю ногами в воздухе. Бог сидит в кресле-качалке напротив меня и вяжет. Оказывается, Бог умеет вязать. А еще Он ездит на «харлее», когда не занят вязанием.

Я без ума от Бога. Смотрю на Него, а Он раскачивается и вяжет.

Он не спрашивает меня, что не так. Я жду, когда Он спросит. Мне до смерти хочется, чтобы Он спросил. Вздыхаю. Начинаю дышать громко и глубоко, изо всех сил.

Он не обращает на меня внимания. Ничто не беспокоит Его, ничто не может нарушить Его сосредоточенность. Он не любопытен.

И я просто начинаю говорить.

Я так и буду болеть, да? Ты не собираешься исцелять меня, верно? И у меня никогда не будет еще одного ребенка? А мой брак? Что Ты скажешь о моем браке? Он тоже рухнет? Ты хочешь оставить меня больной, с пустыми руками и в состоянии постоянной борьбы? Разве не так? Я знаю, что так.

Пожалуйста, исправь все это. Если не сделаешь этого, то нам будет плохо. Я не шучу. Я перестану стараться не быть занудой. Брошу писать. Перестану разговаривать с Тобой, заботиться о других людях и постоянно улыбаться. Потрачу все свои деньги на красивый макияж и роскошный диван. И буду все свое время проводить на этом диване перед телевизором – буду смотреть «Отчаянных домохозяек» и «Одинокие сердца». Нет, лучше «Домохозяек из Нью-Джерси». Прислушайся ко мне. Серьезно. Твоя дружба слишком утомительна. Я намерена бросить Тебя из принципиальных соображений. Я совершенно запуталась. Если Ты не позаботишься обо мне сейчас, то я предпочту атеизм. Серьезно.

Бог продолжает вязать. Потом он улыбается и на мгновение откладывает работу. Он смотрит на меня своими добрыми глазами в морщинках и говорит:

– Дорогая, ты так сердита. Понимаю тебя. Я очень люблю тебя. Может быть, ты хочешь, чтобы я отложил вязание и мы немного поговорили об этом?

Я на минуту задумываюсь. Смотрю на вязание, покоящееся на Его коленях. Вижу уже связанную часть. Это потрясающе! Синий, зеленый, ярко-розовый, золотой, серебристый – поначалу сочетание цветов кажется диким, но потом я улавливаю узор. Этот узор – я. Я прекрасна. Дикая, необычная – и прекрасная.

– Нет, – говорю я. – Не откладывай. Продолжай вязать.

Он вяжет мою жизнь. Его руки работают надо мной. И мне хочется, чтобы Он полностью сосредоточился на своей работе. Я все еще Ему доверяю.

– Бог, – зову я. – Я немного потанцую. Пока Ты вяжешь, я буду танцевать.

Бог смотрит на меня в последний раз и говорит:

– Именно этого я от тебя и хотел, дорогая. Танцуй, а я буду вязать. И все будет прекрасно, милая. Обещаю!

Дополнительные материалы

Воин дороги

Оказалось, что Бог вяжет не только мою жизнь, но и жизни безумного, дикого и прекрасного сообщества женщин – и все благодаря моему писательству.

Я стала писать, чтобы установить связи с людьми, не покидая своего дома. Мне хотелось написать нечто такое, что найдет отклик в душах людей, но мне не хотелось одеваться и куда-то идти. Вот почему многие интроверты становятся писателями. Нам удобнее общаться в пижамах и не хочется выходить в общество реальных людей. Но когда эта книга вышла в свет, стало понятно, что мне нужно отправиться в рекламное турне. Во время турне я в реальной жизни встретилась с теми, кого давно знала виртуально по своему блогу Momastery. Сама идея повергла меня в ужас, тем не менее я решила, что все пройдет нормально, если я буду следовать трем простым правилам: Говорить Правду, Быть Смелой и Быть Доброй. Что бы ни случилось в жизни, все мы должны следовать этим трем правилам. Поэтому я назвала свое турне «Турне доброты и смелости». Мы собрались и отправились в путь. Я говорю «мы», потому что со мной, естественно, отправилась сестра. Говорить правду легче, когда рядом находится кто-то близкий.

Первое мероприятие проходило в моем родном городе. К моему ужасу, сказать правду решили более четырехсот человек. В книжном магазине выстроилась очередь, звучала прекрасная музыка, меня обнимали, и я обнимала. Не могу даже сосчитать, сколько новых друзей у меня появилось. Мама с папой тоже пришли. Они лично приветствовали каждого гостя. Папа буквально лопался от гордости. Он любовался самыми дорогими своими женщинами – я подписывала книги, сестра раздавала домашнее печенье, мама общалась с людьми, которые выстроились в очередь, чтобы поговорить с ее дочерью. Я буквально слышала его мысли: «Надо же! А мы думали, она кончит жизнь в тюрьме». И была счастлива от того, что он счастлив.

Сначала любезные сотрудники книжного магазина пытались организовать очередь читателей, но они сдались очень быстро. Нам нужно было время для общения, и мы его получили. Я обнималась с каждой женщиной, пришедшей за автографом, и расспрашивала ее о жизни. Со смехом и слезами люди рассказывали мне жестокие и прекрасные истории утрат, искупления и любви. Они говорили замечательные слова о том, как много значит для них сообщество ценителей истины и распространителей надежды и мой блог Momastery. Они рассказывали, что в моих монахинях нашли родственные души. Я внимательно слушала и старалась впитать в себя каждый момент и каждое слово. Знала, что люди хорошие, и до этого турне, но раньше у меня никогда не было возможности посмотреть этим хорошим людям в глаза. И в этом заключался огромный плюс моей поездки. Нужно смотреть в глаза хорошим людям, плакать вместе с ними и обнимать их. Такой опыт меняет человека.

Самый замечательный момент того вечера случился около часа ночи. Очередь наконец-то стала уменьшаться. Ко мне подошла женщина. Она сказала, что у нее есть двенадцатилетняя внучка. Эта женщина посмотрела мне в глаза и торжественно сказала:

– Гленнон, я не согласна со многим из того, о чем вы пишете. Но пришла поблагодарить вас, потому что вы научили меня очень важному. Я поняла, что могу любить того, с кем не согласна, и почувствовала себя свободной. Я люблю вас, Гленнон.

Я смогла лишь дрожащим голосом произнести:

– И я люблю вас, сестра.

А потом мы обнялись и заплакали, потому что обе знали: в жизни нет ничего подлиннее и лучше. Мы никогда не сможем согласиться со всеми, но все равно можем любить друг друга. Именно этому и был посвящен тот вечер, когда я подписывала свои книги.

Мне казалось, что так много людей придет в книжный магазин только в моем родном городе. Думала, что это случайность. Но я ошибалась. Сотни женщин приходили встречаться со мной в каждом городе этого турне. Женщины приходили большими группами, кто-то был с сестрами, а кто-то – в одиночку. Я так гордилась теми, кто нашел в себе смелость прийти один, потому что понимала, насколько это страшно. Приходили женщины, которые с самого начала следили за моим блогом, и те, кто узнал о моей книге только сегодня. Простояв пять часов в очереди, ко мне подошла одна женщина. Она наклонилась и сказала:

– Послушайте, я даже не знаю, кто вы такая. Мне просто нужно избавиться от этого кошмара, который творится в моем доме.

Я засмеялась и подумала: «ДА! ВЕЛИКОЛЕПНО! «Турне доброты и смелости» поможет усталым женщинам избавиться из кошмара в их доме и сделает их воинами».

Рекламное турне превратилось в общенациональный семейный праздник. В разных городах приходили разные женщины, но теплота каждой встречи была одинакова. Женщины рассказывали мне разные свои истории, но тема этих историй была одинакова. Выбравшись из дома и встретившись со своими читательницами, я поняла, что все мы боремся с чем-то большим, тяжелым и страшным. Все мы пережили огромные утраты и великие радости. Все мы хотим обрести покой и радость и почувствовать свою принадлежность к чему-то. Вот почему наши рассказы правдивы: мы ощущаем свою принадлежность к женскому сообществу.

Это наши люди. Люди, которые верят в то, что Любовь Побеждает, что Мы Принадлежим Друг Другу, что все вместе Мы Можем Решать Трудные Задачи. Люди, которые решили прекратить делать брак, родительство, дружбу и жизнь тяжелее, чем они есть на самом деле, притворяясь, что им совсем не трудно. Люди, которые просто сказали правду ради себя самих и ради других людей. Они не побоялись предстать такими, какие есть – ужасными и прекрасными одновременно. Мы любим друг друга не потому, что одинаковы, но потому, что все совершенно разные. Мы не стремимся менять друг друга – нам просто хочется сделать глубокий вдох, перестать притворяться и начать радоваться друг другу. Радоваться реальным людям.

На первом вечере этого турне я поняла, что обрела частичку рая. И каждый последующий вечер был еще одним его кусочком. Рай может быть везде и повсюду.

И теперь, по завершении турне, когда я снова вернулась в свою маленькую жизнь, мне стало намного уютнее. Я почувствовала себя в безопасности. И стала смелее. Каждый раз, когда сталкиваюсь с какими-то проблемами повседневной жизни, думаю обо всех тех женщинах, у которых возникают такие же проблемы по всей стране. И каждый момент нашей жизни – это преодоление, преодоление, преодоление. Теперь-то я знаю, что стала частью сестринства, которое охватило нашу страну – от одного побережья до другого. Мы все одинаковы в главном. Какое счастье знать, что ты не одинока.

Вы тоже не одиноки. Присоединяйтесь к нашей безумной, прекрасной семье на сайте Momastery. Мы принимаем всех, крошка.

Информация читательского клуба издательства scribner

Здесь вы найдете общую информацию, дискуссионные вопросы, идеи по созданию собственного книжного клуба и ответы автора на вопросы читателей. Эти материалы помогут вашему читательскому клубу найти новые и интересные темы для обсуждения. Надеемся, что эти идеи обогатят ваши беседы и помогут вам получить больше удовольствия от прочтения книги и общения друг с другом.

ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Десять лет назад Гленнон Дойл Мелтон, наркозависимая и незамужняя женщина, узнала, что она беременна. Шокированная и потрясенная этим открытием, она сделала то единственное, что могла: упала на пол в ванной комнате и стала молиться. Поднявшись, она решила стать матерью. Она вышла замуж за отца своего ребенка – за мужчину, с которым провела всего десять ночей в трезвом состоянии. И она поклялась никогда больше не брать в рот спиртного, не курить и не принимать наркотики. С того времени прошло десять лет. За это время Гленнон узнала, что значит быть любящей матерью, женой, сестрой и подругой. Каждое утро она просыпалась, готовая броситься в битву. Выздоровление – это бой; вера – это битва; честная жизнь – жизнь, полная любви, в которой внутренняя истина отражается во внешнем опыте, – это сражение. И, как любой хороший воин, Гленнон поняла: эти битвы приносят колоссальную, невероятную награду. Эта книга – призыв Гленнон, обращенный ко всем женщинам. Она решила жить вслух – быть честной и открытой, несмотря на все препятствия, возникающие на пути. Таких препятствий множество – и у каждого они свои. Ей пришлось бороться за свою семью, она пыталась осуществить свою мечту и усыновить ребенка, помогала сестре пережить тяжелый развод – и стремилась сделать так, чтобы ковер выглядел так, словно его только что пропылесосили. Путешествие Гленнон показало ей, что честная и открытая жизнь в общении с другими людьми по-настоящему богата и полна истинного смысла.

ТЕМЫ И ВОПРОСЫ ДЛЯ ДИСКУССИИ

1. В начале своей книги Гленонн рассказывает о своем изумлении. В церкви к ней подошла женщина и сказала: Вы так близки друг другу! И это вызывает во мне чувство неприкаянности». Почему автор решила начать книгу именно с этого эпизода? Каким образом со временем к ней пришло понимание того, что она недостаточно близка с самой собой и с собственной семьей?

2. Сравните сегодняшнюю жизнь Гленнон с той, какую она вела в 2002 году в День матери. Что заставило Гленнон ощутить себя на дне? Почему она неожиданно решила резко изменить свою жизнь? Можете ли вы вспомнить подобный случай из собственной жизни, который стал для вас столь же знаменательным?

3. Гленнон называет жизнь «жестокой и прекрасной». В ее жизни жестокость соседствует с красотой. Как, по-вашему, что-то может быть одновременно и жестоким и прекрасным? Составьте список того, к чему вы могли бы отнести подобное определение.

4. Описав все безуспешные попытки заполнить пустоту в своей жизни, Гленнон констатирует: «В пустоте нет ничего хорошего. Она такова, какова есть: ничем не заполнимая пустота без Бога, которая соединяет людей». Согласны ли вы с Гленнон в том, что наши слабости и пустоты сближают нас с другими людьми? Расскажите о тех моментах, когда вы проявляли слабость, чтобы сблизиться с другим человеком.

5. Воспользовавшись советами писательницы Энн Ламотт, Гленнон поняла, что три главные ее молитвы – это «Пожалуйста!», «Спасибо!» и «Что-о-о-о?!». В какие моменты Гленнон выбирала третью молитвы? А какие молитвы есть у вас? Что заставляет вас восклицать: «Что-о-о-о?!»?

6. Обсудите сходства и различия между Гленнон и ее сестрой Амандой. Почему стало возможно, что две сестры шли по жизни совершенно разными путями? В чем их характеры схожи, а в чем различны? Что помогло им сохранить такую близость на протяжении всей жизни?

7. Судя по тому, как Гленнон привлекла Тиш к «чистке ковра», она явно считает необходимым вовлекать детей в домашнюю работу. А какие необычные способы привлечения детей к домашним делам есть в вашей семье?

8. Проанализируйте описанные Гленнон «обычные моменты», Хронос, и волшебные моменты, Кайрос, «когда время замирает». Случаются ли в вашей жизни моменты Кайроса, когда время останавливается? Что вы можете сделать для того, чтобы каждый день испытывать хотя бы пару моментов Кайроса, как предлагает Гленнон?

9. Обдумайте «материнскую отставку» Гленнон, когда она официально отказалась выслушивать бессмысленные истории своих детей, мирить их и улыбаться, если они ведут себя плохо. Если бы вы решились отказаться от повседневных обязанностей, то от какой отказались бы с наибольшим удовольствием? Стали бы вы скучать по тому, от чего отказались, во время вашей отставки?

10. Гленнон считает, что уверенность и смирение – это две стороны одной и той же монеты. Как Гленнон обрела уверенность, поняв, что она – чадо Божье? Как осознание того, что все люди – дети Божьи, вселило в нее смирение? Что дается вам труднее – уверенность или смирение? Как напомнить себе о том, что мы должны постоянно ощущать уверенность и смирение?

11. Когда одна из читательниц упомянула об аборте, Гленнон поняла, что каждый день выходит на поле боя без доспехов и оружия и в любой момент в нее кто-то может выстрелить. Какие «правила» делают ваше сообщество (семью, группу друзей, приход и т. п.) безопасным местом для того, чтобы говорить правду? Что можно сделать для того, чтобы создать сообщество бесстрашных правдоискателей?

12. Каждый из нас – остров, но Бог дал нам дары, которые могут стать мостиками в жизнь друг друга. Принимая дар, мы устремляемся в сердце другого человека. Подумайте о тех дарах, которые сделали вам лучшие друзья, супруг или другой близкий человек. Как этот дар позволил вам проникнуть в сердце этого человека? Какие дары вы сделали в ответ?

13. Перечитайте печальную историю попыток усыновления ребенка, предпринятых Гленнон и Крейгом. Как они сумели преодолеть эти трудности? Как им удалось победить свое разочарование? Можете ли вы вспомнить те моменты своей жизни, когда вам приходилось мириться с тем, что судьба не похожа на ваши мечты?

14. Гленнон перечисляет круги, которые ее защищают: муж, дети, сообщество и вера. Попробуйте вспомнить защитные круги собственной жизни. Кто из близких входит в эти круги?

ПРОГРАММА ДЛЯ ВАШЕГО КНИЖНОГО КЛУБА

1. Подпишитесь на обновления феноменального сайта Гленнон: www.momastery.com, заглядывайте на сайт www.monkeedeemonkeedo.org/, читайте ее веселые и едкие посты на Facebook (facebook.com/momastery) и в Twitter (twitter.com/momastery). Общайтесь с группой поддержки этой книги, самой Гленнон и ее некоммерческой организацией, кликнув на momastery.com/subscribe. А еще лучше – пригласите Гленнон выступить в вашем городе (momastery.com/speaking).

2. На этой встрече книжного клуба никто не должен испытывать никакого стресса – учитесь принимать гостей без стрессов! Проведите собрание в складчину – предложите всем принести какую-нибудь еду и напитки. Пижамы и собственные стаканы необязательны, но желательны!

3. Как говорит Гленнон, трезвый танец – это единственный честный и страстный образ жизни. Согрейте свой книжный клуб трезвыми танцами! Включите свою любимую популярную музыку или загрузите Momastery Mix с сайта Гленнон momastery.com/favorites.

4. Энн Ламотт, Майя Анжелу, Дженин Рот, Джоан Дидион, Эмили Дикинсон, Эли Визель, Кен Фоллетт, Кэтлин Норрис, Сильвия Плат – вот лишь несколько авторов, которых Гленнон упомянула в своей книге. Чтобы узнать, какие книги и фильмы она любит, загляните на сайт momastery.com/favorites.

5. Когда Гленнон выходит из себя, она надевает один из своих бумажных пакетов, в котором можно дышать и прятаться. Сделайте собственные бумажные пакеты – конечно же, с улыбающимися рожицами и отверстиями для дыхания. Сделайте такие пакеты для всех членов книжного клуба. Вам понадобится всего несколько готовых бумажных пакетов, маркер и чувство юмора.

6. Загляните на сайт некоммерческой благотворительной организации Monkee See – Monkee Do (MSMD), которая возникла на основе сайта Гленнон. Эта группа выявляет потребности общества и пытается делать что-то полезное. Эта организация руководствуется философией матери Терезы: можно не делать великих дел – достаточно малых, но сделанных с большой любовью. Если эта организация вдохновит членов вашего книжного клуба на действия, напишите об этом Гленнон по адресу: contact@momastery.com. Прочитайте истории семей, которым помогла MSMD, подумайте, что вы можете сделать, посетив сайты: www.monkeeseemonkeedo.org и momastery.com/subscribe.

Дополнительную информацию вы найдете на сайте momastery.com/bookclub.

Вопросы читателей и ответы автора

Гленнон Дойл Мелтон обсудила свою книгу с несколькими своими поклонниками в нью-йоркском издательстве Scribner. Речь шла не только о книге, но и о сайте Momastery, о благотворительности, выступлениях и обо всей ее безумной и прекрасной жизни. Вот фрагмент этой беседы. Больше об авторе, ее книге и сообществе Momastery можно узнать на сайте: momastery.com/carry-onwarrior. Можно также написать по адресу: contact@momastery.com.

Привет, Гленнон, спасибо, что пришли к нам сегодня. Может быть, для начала вы расскажете нам, о чем ваша книга?

Гленнон Дойл Мелтон: Это моя история, но надеюсь, что отчасти это история всех нас. Эта книга о том, как я заблудилась, нашлась и заблудилась снова. Она о тайных сторонах нашей души, которыми мы предпочитаем не делиться с другими людьми. О любви и утрате, об ошибках и исцелении. Моя книга о семье.

А почему «воин»? Что означает для вас быть воином?

Мы всю жизнь проводим в борьбе – сражаемся друг с другом или с собственным эго. В любом случае жизнь – это борьба. Несколько лет назад я решила перестать сражаться с другими и начала бороться с собственным страхом, эго и гневом. И эта битва оказалась гораздо труднее – ежедневный экзорцизм. Подавив эго и пробудив любовь и покой, я осталась совершенно без сил. Но главное здесь – вести борьбу внутреннюю, а не внешнюю. Это одновременно и труднее и проще: я, по крайней мере, хорошо знаю своего противника.

А что вам больше всего нравится в чтении?

Чтение – главная любовь моей жизни. Конечно, после моей семьи и друзей. Это единственный возможный для меня способ эскапизма и последний мой порок, после того как полиция и трезвость окончательно ликвидировали все другие способы справляться с жизнью. Я читаю, чтобы заснуть и чтобы проснуться. Читаю, чтобы сбежать и сказать правду. А самое главное, чтение – это мой способ узнавания людей. Чем лучше мы узнаем людей, тем лучше понимаем, каково это – быть на их месте. Чтение пробуждает сочувствие. Сочувствие ведет к мудрости. Я читаю, потому что хочу быть мудрой и сочувствующей.

Почему вы пишете?

Моя жизнь – это безумное приключение, которое, по большей части, происходит в моем разуме. У меня есть определенные проблемы с краткосрочной памятью, и если я не буду писать, то большая часть этих приключений сотрется из памяти. Мне было бы очень жаль, если бы так случилось. Поэтому я пишу – хочу сохранить воспоминания. Пишу для того, чтобы собрать спутников-единомышленников. Писательство напоминает мне большую игру Марко Коло. В своих очерках я несу свою истину и получаю отклик. Отклик от людей, которые увидели в моих очерках что-то знакомое. Они говорят: «Я ТОЖЕ!!!» – и мы становимся людьми одного племени. Я пишу и для того, чтобы поддерживать здоровье и остаться трезвой. Диабетики каждый день проверяют уровень сахара в крови – нам же, зависимым, нужно постоянно проверять свой уровень истины. Истина для меня – вопрос жизни и смерти. Каждое утро я вытаскиваю свои темные глубины на дневной свет – и на чистый лист. И делаю это каждый день, чтобы помнить: даже в глубинах моей души нет ничего такого, чего мне следовало бы стыдиться. И это помогает вести трезвый образ жизни и не прятаться от мира. Каждый из нас одновременно и прекрасен и ужасен. Мы можем притворяться идеальными по одиночке или признать свои недостатки вместе. По-моему, лучше быть вместе – даже с недостатками. Считаю, что для этого мы все должны жить вслух.

Что для вас означает «жить вслух»?

Жизнь вслух – это понимание того, кто ты есть, и готовность поделиться этим знанием, чтобы более комфортно почувствовать себя на этой земле. Живя вслух, ты не позволяешь страху или стыду удерживать тебя вдали от мира. Люди, способные жить вслух, делают это, потому что они поняли: мы все практически одинаковы. Мои чувства и желания, совершенные мной ошибки, близки миллионам людей. Жизнь вслух не означает, что нужно делиться абсолютно всем. Жизнь вслух не означает жизни напоказ. Никто не расскажет вам обо всем объективно. Мы всегда говорим о том, каким это видится нам. И в этих словах всегда присутствуют наши предубеждения и мелкие безумства. Поэтому, живя вслух, мы должны осознавать свои слепые зоны. Нам нужно стараться не жить вслух чужой жизнью, потому что это неправильно и несправедливо. У каждого человека есть своя история, которую он может рассказать. Истинная жизнь вслух требует огромной доброты и уважения к уникальному опыту и личному пространству других людей. Когда мы живем вслух, мы должны быть смелыми и добрыми.

Из чего родилось это убеждение? Как вы пришли к пониманию важности «жизни вслух»?

Я верю в то, что истина нас освобождает. Думаю, это происходит так. Нам кажется, что мы дурны, и считаем свои чувства, желания и тайны постыдными, пряча от мира свое истинное «я». А спрятавшись, оказываемся в изоляции. Мы отрываемся от других людей, и от этого нас охватывает страх. Мы буквально заболеваем. Когда же делимся с другими своим истинным «я», то и другие обретают смелость, чтобы двигаться вперед, выйти из своих убежищ, объединиться с нами и произнести магические слова: «я тоже». Услышав «я тоже», мы понимаем, что наши чувства, желания и тайны вовсе не постыдны. Это всего лишь проявление человечности. И перестаем бояться самих себя. Это осознание заставляет нас выйти из убежища и широкими шагами направиться к другим людям. Мы объединяемся, и это вселяет в нас смелость и возвращает нам здоровье. Я живу вслух, потому что хочу ощущать связь с людьми, быть смелой и здоровой.

Как вы думаете, почему людям так трудно говорить о том, что на самом деле творится в их душах?

Потому что нам кажется, что наши чувства, страхи и восторги уникальны. И если мы скажем о них вслух, другие сочтут нас безумцами. Конечно, в реальности обычно все происходит наоборот. Мы и те, с кем мы говорим, получаем возможность расслабиться, потому что понимаем: в глубине души все люди одинаковы. Различны лишь детали – внешность, работа, семья, прошлое, характер. Но сущность – самые глубинные страхи и радости – одинаковы. И поэтому мы должны когда-то делиться этой сущностью с другими людьми. Только так можно понять, что ты не одинок. Каждому нужно услышать от кого-то «я тоже». Эти слова меняют жизнь и объединяют людей.

Вы стремитесь создать сообщество. Что означает для вас понятие «сестринство»?

Сестринство – это удивительное явление. Оно возникает, когда женщины перестают видеть друг в друге зеркала или отражения самих себя, а начинают воспринимать друг друга как произведения искусства. Сестринство возникает, когда женщины начинают видеть друг в друге источник поддержки и вдохновения, а не соперниц. Нужно почувствовать себя членами одной команды. Сестринство возникает между женщинами, которые достаточно уверены в себе, чтобы перестать бояться друг друга. Такие женщины не видят в жизненном выборе других женщин осуждение их собственного выбора. Сестринство возникает, когда мы становимся любопытными, когда интересуемся нашими различиями и не пытаемся занять оборонительную позицию. Для сестринства совершенно не нужно, чтобы все женщины имели одинаковые убеждения, политические взгляды или религиозную принадлежность. Мир возникает не между одинаковыми людьми, а между теми, кто не видит ничего плохого в различиях. В сестринстве скрыта огромная сила.

Кроме книги «Держись, воин!», в прошлом году вы написали ряд статей для крупных журналов, а также подготовили публикации для своего блога Momastery. Сегодня вы выступаете на телевидении. Вы стали очень востребованным оратором. Какие плюсы и минусы вы видите в разных видах средств массовой информации?

Мне нравится писать для блога Momastery, потому что это живое, невероятно интересное общение. Поскольку мои читатели – это добрые, смелые, вдумчивые и пробуждающие мысль люди, я читаю каждый их комментарий. Благодаря такому ритму общения каждый день учусь и развиваюсь вместе с ними. Значительную часть своего пути веры, семьи и исцеления я прошла вместе с читателями блога Momastery.

Это живое, дышащее сообщество, и я благодарна своим читателям за их мудрость, любовь и поддержку.

Писать книги и статьи для журналов гораздо тяжелее – и страшнее. Поскольку каждый день я учусь и развиваюсь, то редко испытываю одинаковые чувства продолжительное время. Поэтому мне странно писать что-то, зная, что это будет опубликовано через несколько месяцев. Но то, то моя история сохранится, будет прочитана и обсуждена сестрами и друзьями, меня поражает. Это потрясающая близость.

Мне безумно нравится выступать перед людьми. Это поразительное ощущение, некий священный трепет. Я так много времени провожу в собственной голове и за своим компьютером, что выбраться наружу и встретиться с людьми лицом к лицу для меня одновременно и прекрасно и ужасно. Все становится реальным, и мне это нравится. Почему-то мне легче всего общаться один на один или сразу с сотнями людей – но только не что-то промежуточное. Ради всего святого – никаких коктейльных вечеринок!

В прошлом году я выступала перед руководителями Microsoft и перед участницами конференции по вопросам лидерства, перед профессиональными психиатрами и церковными группами. Также выступала перед сообществами матерей. И везде чувствовала себя как дома. Этот опыт подтверждает мою идею о том, что мы все одинаковы. Такие выступления вдохновляют и подкрепляют мое желание снести барьеры, разделяющие людей.

Когда я отправляюсь куда-то выступать, о моем питании должен заботиться кто-то другой. Иногда мне приходится пользоваться услугой обслуживания в номере. Это для меня совершенно новый опыт. Когда впервые заказала сэндвич в номер, была так напугана суммой счета, что позвонила своему нью-йоркскому издателю и сказала: «БОЖЕ МОЙ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ! Я ТОЛЬКО ЧТО ЗАКАЗАЛА СЭНДВИЧ С ИНДЕЙКОЙ, А ОН СТОИТ ДВАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ, НАВЕРНОЕ, ОН ПОСЫПАН ЧИСТЫМ ЗОЛОТОМ. ЕСЛИ Я НАЙДУ ЗОЛОТО, ТО СРАЗУ ЖЕ ОТПРАВЛЮ ЕГО ВАМ». Мне посоветовали съесть свой сэндвич и перестать приставать со всякими глупостями. Поездки открыли для меня новый мир. А потом я возвращаюсь домой, а там все злятся, потому что три дня никто не мог найти своих носков.

Поэтому, пожалуйста, избавьте меня от заботы о носках и позвольте встретиться с вами. Заглядывайте на сайт momastery.com/speaking.

Можете ли вы назвать три вещи, которые вас пугают?

1. Вечеринки. На вечеринках вечно не знаешь, чем заняться. И весь вечер думаешь только об одном: когда же, наконец, наступит момент, и можно будет снова облачиться в пижаму.

2. Вторжение в дом. Каждый вечер мне кажется, что в мой дом ворвутся грабители в масках. Это маловероятно, но мои страхи не внимают голосу разума. Я тщательно изучила фильм «Один дома» и устроила ловушки для потенциальных грабителей – например, пирамиду из бокалов перед дверями и стеклянные елочные шары в коридорах. Осторожности много не бывает. Впрочем, возможно, это не так.

3. Неприличные слова во время публичных выступлений. Этот страх сходен со страхом прыгнуть, который возникает, когда стоишь на краю обрыва. Может быть, это своеобразный самосаботаж? Мне не известны истоки этого страха, но каждый раз, когда выступаю (особенно в церкви), я точно знаю, что мне захочется ругаться и произносить недопустимые анатомические термины перед слушателями.

Вы пишете о болезни Лайма. Как вы себя чувствуете? Изменила ли вас болезнь Лайма?

Хроническая болезнь Лайма – это тяжелое, малоизученное и плохо поддающееся лечению заболевание, которое разрушает жизни и семьи. Я согласна с мнением доктора Кеннета Лигнера, который говорит: «Отношение к хронической болезни Лайма в будущем назовут одной из самых постыдных страниц в истории медицины».

Как и любая проблема в моей жизни, болезнь принесла мне немало хорошего. Мы, женщины, порой считаем, что наш долг – заботиться обо всех, кроме самих себя. И рассказываем о том, как мало спим, много работаем и о нехватке времени для себя. Нам кажется, что все это доказывает нашу ценность и наше право жить на этой земле. Но мы, женщины с хроническими болезнями, перестаем гордиться такой «заботой на износ». Просто не можем этого делать. Так должны жить и те, у кого нет болезней, но больным позволительно признаваться в этом. Болезнь Лайма научила меня заботиться о себе. Каждый день я забочусь о том, что ем, сколько отдыхаю, какими полезными вещами занимаюсь. Знаю, мне полезны занятия йогой, прогулки на свежем воздухе, дневной сон и обычный отдых. Теперь я позволяю сначала заботиться о себе, а потом о других. Я стала более спокойной и счастливой, чем была до постановки диагноза. Миру больше нужны счастливые женщины, чем мученицы.

Если вдруг излечусь от болезни Лайма, то наверняка никому не скажу об этом. И буду прикрываться болезнью в качестве оправдания своей заботы о себе. Я искренне желаю всем женщинам, чтобы они заботились о себе раньше, чем жизнь подкинет им столь драматичное напоминание.

Как вы справляетесь с жестокостью, связанной с анонимностью в Интернете?

Когда я начала писать в Интернете, то пообещала себе: в первую очередь никому не причинять вреда. Мне не хотелось усиливать сарказм, злобу и все то, что разделяет людей – а на просторах Интернета такого, увы, хватает. И поклялась не ввязываться в дискуссии с подобными людьми. Решила говорить правду – и быть смелой, выслушивая правду других людей, а еще быть доброй. Решила быть открытой и признавать различия, но при этом воздерживаться от злобы. Я веду блог уже пять лет, и порой сдержать свои обещания бывает трудно. Но я стараюсь. Никогда не спорю с троллями в блоге Momastery. И уверена, именно в этом и кроется секрет успеха нашего блога. Запас сил у каждого из нас ограничен, и мы даже не сознаем, сколько энергии тратим на то, чтобы оправдаться и защититься. Я этого не делаю. Просто стараюсь каждый день делать все, что в моих силах, а потом оставлять сделанное и переходить к следующему правильному действию. Я не трачу время на воображаемые споры с воображаемыми людьми. И это решение позволяет мне каждый день сохранять все свои силы для любви и творчества.

Интернет стал реальным миром, в котором люди встречаются, учатся, любят и живут. И мы не можем использовать его для того, чтобы давать волю своей неуверенности, гневу и страхам. На сайте Momastery наша мантра такова: «Если ты не можешь быть добрым в Интернете, значит, ты недобрый человек в жизни».

Благодаря сообществу Momastery вы создали некоммерческую благотворительную организацию MSMD. Деятельность этой организации меняет жизни, помогает семьям и сообществам. И для этого вы проводите революционные благотворительные проекты, такие как «Флешмоб любви» и «Руки праздника», не говоря уже о повседневной благотворительности. В чем секрет успеха вашей организации?

Наша организация MSMD – самое прекрасное и важное из всего, что дает нам сайт Momastery. Когда женщины ощущают всю полноту жизни, они выплескивают свой позитив на семью и общество. А поскольку наш сайт способствует этому ощущению, то порой мы чувствуем переполнение счастьем. MSMD – это некоммерческая благотворительная организация, цель которой заключается в поддержке нуждающихся семей через малые действия великой любви. Некоторым семьям нужно получать, другим нужно давать, но всем нам нужно чувствовать себя любимыми, важными и едиными с другими людьми. Мать Тереза говорила, что самая ужасная бедность в мире – это одиночество. Умение отдавать и принимать помогает облегчить эту бедность. Этот процесс напоминает нам, что мы не одиноки. И не важно, отдаете вы или принимаете, в MSMD мы все равны. Мы благодарны дающим за их доброту, а принимающим – за смелость, которая требуется, чтобы признаться, что тебе нужна помощь. Это напоминает нам о том, что, когда мы окажемся в сложном положении, всегда найдутся сестры, которые нас поддержат. Бесконечный цикл помощи и принятия этой помощи в MSMD позволяет нам почувствовать себя в безопасности и жить настоящей жизнью.

Как вы сочетаете работу и личную жизнь?

Когда меня спрашивают, как я нашла баланс, на самом деле люди хотят сказать совсем другое: «В моей жизни столько напряженности. Как мне избавиться от всего этого и обрести покой?». Я всегда отвечаю, что у нас неверное представление о том, что такое баланс.

Баланс – это не отсутствие напряженности. Баланс достигается через напряженность. Мой инструктор йоги говорит, что баланс возникает, когда на предмет действуют равные, но противоположно направленные силы. И у меня есть такой баланс. Я ощущаю давление брака, давление детей, давление работы, давление церкви, давление друзей… Понимаю, что все эти мощные, достойные силы совместно делают меня уверенной, сильной и уравновешенной. Когда какая-либо из сил слишком увеличивается, равновесие пропадает. И тогда я сосредоточиваюсь на том, чтобы укрепить другие силы. Главное – чтобы все, что вызывает напряженность, было важным и значимым для моей жизни.

Думаю, все женщины должны смириться с непреложным фактом: поскольку мы так много заботимся о других, служим другим и берем на себя множество ролей, исполненных любви, то обречены на напряженность. Но, возможно, нам нужно воспринимать эту напряженность как благо, а не как зло. Представьте, как трагично было бы не испытывать никакого значимого и важного для себя давления.

Благодарность

Спасибо всем родным и друзьям, которые продолжают читать историю моей жизни и следят за всеми поворотами сюжета, чтобы убедиться в том, что все кончится хорошо. Спасибо вам, мои Монахини, за то, что помогли мне создать мой второй дом и живете там вместе со мной. Спасибо директорам MSMD – Элисон, Аманде, Эми и Лиз. Вы – истинные воины любви! Спасибо Трене Китинг, Салли Уоффорд-Жиранд и Джилл Жиллетт! Вы верили в меня и сумели прочно и искусно заставить поверить и весь остальной мир. Спасибо Эми – за веру и труд. Спасибо издательству Scribner, и в особенности Лорен Лавель и Каре Уотсон, за неустанную работу и поддержку. И, конечно же, редактору, подруге, Монахине Уитни Фрик. Мы сделали это! Мы ведь действительно это сделали, правда? Спасибо тебе, сестра. И спасибо БОГУ!

Momastery и MSMD

Гленнон Дойл Мелтон в 2009 году организовала сайт www.momastery.com. Этот сайт стал частью процесса ее исцеления. Основная идея заключалась в том, что материнство подобно монастырю: это священное место, вне мира, где ищущий может постичь то, что по-настоящему важно, и приблизиться к Богу. Сайт был создан, чтобы стать безопасной гаванью, местом сбора интернет-ордена «непочтительных монахинь». Эти «монахини» руководствуются в жизни тремя общими убеждениями: Мы Способны Решать Трудные Задачи; Мы Принадлежим Друг Другу; Любовь Всегда Побеждает. Приглашаем вас на сайты: www.momastery.com, facebook.com/momastery и twitter.com/momastery. Если захотите пригласить Гленнон выступить перед вашей группой, это можно сделать через сайт: momastery.com/speaking.

Поток щедрости и сострадания на сайте Momastery стал настолько мощным, что Гленнон создала некоммерческую организацию Monkee See – Monkee Do (MSMD). С 2012 года эта организация помогает нуждающимся семьям установить контакт с теми, кто располагает сотнями тысяч долларов. Организация основывается на философии матери Терезы: мы можем не делать чего-то большого – достаточно и мелочей, если они делаются с подлинной любовью. MSMD предложила революционную идею любовных флешмобов. Это ограниченные по времени онлайн-мероприятия, во время которых участники жертвуют не более 25 долларов. Благодаря этому MSMD сумела за шесть часов собрать 100 тысяч долларов для нуждающихся семей. MSMD проводит ежегодную программу Holiday Hands, благодаря чему за 12 часов удалось собрать средства, которые помогли 300 семьям устроить себе настоящий праздник. MSMD сотрудничает с корпорациями с целью переоборудования школ для детей с особыми потребностями и поддержки нуждающихся семей. Дополнительную информацию вы найдете на сайте www.monkeeseemonkeedo.org. Можно также обратиться в волонтерский совет организации: contact@ monkeeseemonkeedo.org.

Сноски

1

Болезнь Лайма (клещевой боррелиоз) – инфекционное заболевание, вызываемое спирохетами Borrelia burgdorferi и передающееся клещами. – Здесь и далее примеч. ред.

2

«Поллианна» – роман-бестселлер (1913) американской писательницы Элеаноры Портер.

3

Около 305 см.

4

«Малыши и тиары» – американский конкурс красоты для детей.

5

Нейт Беркус – известный американский дизайнер интерьеров.

6

Здесь состоялся один из знаменитейших рок-фестивалей (15-18 августа 1969 г.), собравший около 500 тысяч зрителей.

7

В переводе С. Маршака.

8

Наверное, вы будете рады узнать, что мы, в конце концов, успешно нашли свой путь. И путь этот будет сиять, как чертова дорога из желтого кирпича! – Прим. авт.

Content

Гленнон Дойл Мелтон
Держись, воин! Как понять и принять свою ужасную, прекрасную жизнь

Отзывы на книгу «Держись, воин!»

Посвящение

Действующие лица

Построение жизни

Пробуждение

Сестры

Священные пустоты

О писательстве и танцах

День первый

Горки и лесенки

В экстренном случае

Вдох, выдох

Вонючий-чихающий-парень

Обязательства

Дни рождения

Счастливая семерка

Фейерверки

Обед в ресторане

Перетряхивание грязного белья

Инициация

О ткачестве и покаянии

Пылесос

Пасха

Раскрутка

Умножение

Не лови момент

Небольшой совет

Смелость – это решение

Что угодно, честное слово!

Раз, два, три

Веселье

Гора, на которой хотела бы умереть

О рыбке и небесах

Трансценденталист

Офицер-супергерой

О дарах и талантах

Мамочкин малыш

Золотая монета

Близость к совершенству

Удержание

О слезах и педалях

Намасте! Почему бы не быть вежливым?

Трудный шаг

А ты знаешь?

О брани

Подарки – это мосты

Стресс гостеприимства

Место для еще одного

Пусть все идет своим чередом!

Охота за сокровищами

Торжество

Куда бы ты ни отправился…

Везде будешь ты

Исцеление – в слушании.

Это будет прекрасно

Мы будем танцевать рядом с богом

Дополнительные материалы

Воин дороги

Информация читательского клуба издательства scribner

Вопросы читателей и ответы автора

Благодарность

Momastery и MSMD

Сноски