Фраерман Рувим Исаевич

Золотой Василек

Фраерман Рувим Исаевич

ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Дальний Восток! Удивительно, как долго хранишь в своей памяти величественные картины природы, и солнце, и небо этого далекого обширного и милого сердцу края.

Уже давно покинешь Дальний Восток, уже едешь обратно на запад по сибирской безлесной равнине, а в сердце все еще звучит величавый шум приморской тайги, словно слышишь рядом ее ропот. И в какие другие места потом ни забрасывает тебя судьба, всегда хочется назад, к туманному приморью, к волнистым от гор берегам широкого Амура, беспрерывно бегущего на север.

Тайга! Как часто мы называем ее суровой! Она вовсе не сурова к тем, кто ее не боится и знает. Она только величественна и обширна. Тысячи, тысячи километров она шагает на север, на запад, на юг. И ничто не останавливает ее в этом беспрерывном движении: ни зыбкие болота, рожденные равнинами рек, ни самые эти реки, где на мелких протоках среди травы в камышах шипят, как змеи, лебеди, ни глубокий Амур, ни желтая, зацветшая вода Уссури, ни даже горы!

До самых краев наполняет она глубокие долины, где от вечной влаги чернеют у деревьев стволы, и снова шагает по склонам длинных хребтов. А если уж очень высоки горы и если уж трудно шагать, она начинает ползти.

Стройные сосны и кедры, синевшие внизу, в долинах, начинают здесь стлаться по камням, превращаются в ползучий кустарник, который зыблется при каждом шаге. Но и тут, на страшной высоте, стоя на коленях перед небом, тайга не перестает кормить человека. И на кедровом сланце растут шишки, полные мелких и сладких орехов. А выше? Выше только дикие камни-гольцы.

Так движется тайга на три стороны света — на север, на запад, на юг. На востоке же ей преграждает дорогу океан. Только с ним одним она никогда не спорит. От туманов ели осыпают свою хвою, до времени роняют шишки старые пихты.

Тайга всегда старается стать от океана подальше, а то и совсем уйти, прижаться покрепче к горам. И здесь, поодаль от океана, в тишине, среди молчания выращивает она свои кедры, столь могучие, что ни два, ни три, ни десять человек не в состоянии заставить их даже слабо вздрогнуть и сбросить на землю несколько шишек с орехами[1]. Одни только вихри-тайфуны, прилетающие с Желтого моря, в силах колебать их вершины.

Но к океану тайга подходит робко, черты ее мельчают, и лишь здесь, на берегу, повернувшись спиной к океанской зыби, можно увидеть опушку тайги.

Кто бы сказал, что это опушка великого леса? Над скалами, над мелкой охотской тайгой, точно серый дымок, вьются стаи морских куликов. Они свистят, и таким же свистом отвечают им другие кулики, в лесу на болотце. Густо темнеют своими прочными, клейкими листьями кусты волчьей ягоды, зреет черемуха, блестят под осенним солнцем ветви каменных здешних березок, и лист на ольхе и на тонкой осине уже начал понемногу желтеть.

На опушке осень. Но в глубине она еще долго не чувствуется, особенно на юг от Амура. Дивен и странен этот богатый лес, самый богатый во всей дальневосточной тайге. На полянах, где свет не так затемнен листвой, вечно жужжат и хлопочут пчелы, строя ульи в дуплах черных даурских берез. Белые ясени, низкорослые уссурийские клены наполняют своим шумом овраги. Дикие груши вырастают высоко, вровень с голубыми пихтами, и эти пихты с синей хвоей так же широки, как кедры.

В тайге всегда хорошо. Выпадет ли первый снег и покроет желтую траву и лежащие на земле стволы и ветки высоких кедров — хорошо! Из стойбищ выходят тунгусы-охотники — следить по пороше зверя. Горностай и соболь бегают к незамерзшим ручьям напиться. А след их в это время особенно ясен для ловца — добыча бывает богатой.

Хорошо и глубокой зимой, когда снегу уже много и отягощенные им ветви деревьев опускаются вниз и даже падают на землю. В эту пору поспевает для охотника белка. Шерсть ее становится голубой, длинной и прочной. И чаще, чем в другое время, слышится тогда в лесу свист тяжелой дроби да чмоканье удирающих зверьков. То и дело встречаются на лыжах эвенки в мягких оленьих сапогах и оленьих дошках — неутомимые охотники. Веселые и отважные люди! С ними встреча никогда не страшна. Тунгус всегда укажет тебе верную дорогу — он сам ее никогда не теряет, — предостережет от многих капканов и ловушек, расставленных им на зверя, а если ты очень устал, то возьмет у тебя твою сумку и приведет в свою зимнюю юрту. И здесь, у очага, горящего день и ночь, жена его накормит тебя сушеным мясом или оленьим молоком, а дети попросят подарить им немного табаку. Они любят его так же, как и всякий взрослый тунгус.

Не страшно в тайге и в зимние морозы, когда старые ели поминутно стреляют от холода и тени на снегу лежат голубые, точно шкуры драгоценных песцов. Тогда хорошо лесорубам валить лес на сплав или колоть клепку для бочек. Пила легко входит в промерзшие лиственницы, и одним ударом тяжелого топора можно расколоть толстую лиственную колоду.

Хуже всего в тайге весной, когда медведи выходят из берлог и начинают кататься на солнце по каменным россыпям, а в лесу появляются гнус и комары. Оленьи стада сами бегут из тайги к морю, а вслед за стадами спускаются с лесистых гор и эвенки ловить в устьях рек майму, горбушу и корюшку. У моря всегда ветер. Он отгоняет гнус, и стада вольно пасутся на прибрежье.

Весна на берегу моря начинается дождями, туманной мглой. По утрам до самого полдня волочатся за солнцем туманы и стоят высоко. Но если туманов нет, то видно, как на южных склонах сопок красным цветом зацветает багульник и в небе парят орлы. Скоро, значит, появится сельдь и горбуша. Потом ближе к лету придет с севера кета, белуга, неисчислимыми стаями приплывет с юга нежная рыбка иваси.

Тогда рыбацкие колхозы выходят в море на лов. По гиляцким селеньям разносится запах горячей смолы и слышится скрип точильного камня. Это гиляки на пороге своих фанз точат гарпуны на нерпу. Но, пока рыбы нет, в море еще тихо. Холодно плещется вода о скалы, стучит в днища шампунок, катает гальку на берегу. Но вот орлы-рыболовы начинают вдруг кружиться и падать на море, со свистом приподнимаются из-за прибрежных камней черные утки и дружно летят в одну сторону; низко, над самой водой, боком против ветра проносятся на острых крыльях чайки. И громкий гул вдруг поднимается над тихим морем. Стучат моторы шхун, кричат утки, как сумасшедшие хохочут орланы. И каждый кавасаки возвращается с моря, сверх всякой меры нагруженный рыбой.

Осень на океане тепла, туманов нет, меж тонких трав вырастает белый повейник, и ясность простирается до самых далеких гор. Ничто как будто не говорит об осени. Только листья на пахучем дубовом кустарнике вдруг начинают твердеть, чуть морщиниться. Но и они еще долго держатся на своих длинных черенках, звеня и колеблясь от малейшего ветра. Бывают очень тихие дни, такие тихие, что слышно, как в соседней бухте тикает новый консервный завод или как далеко, где-то близ заставы, проедут на грузовиках красноармейцы.

Иногда среди этой тишины раздастся вдруг грохот, подобный обвалу, и каменная пыль заблестит под солнцем над водой. Это взорвали гору на перевале, чтобы проложить сквозь глухой лес новую дорогу. Их уже много, этих новых дорог! Извиваясь меж гор, точно реки, выбегают они из самой глубины тайги и вливаются в новые города и поселки или падают на каменистое прибрежье у наших пограничных застав. Или пронесется над ней самолет и повернет вдоль океана на север.

Куда летит он? Может быть, на дозор, вдоль нерушимых границ нашего дальнего края. А может быть, просто везет почту к эвенкам в стойбища на берег Тугурской губы.

И долго провожают его взглядом рыбаки-краболовы, только что вернувшиеся с моря. Они на секунду оставляют свои железные крючья, которыми снимают панцири с крабов, и, подняв голову, смотрят вверх. А у ног их, меж плоских камней, тихо шевелится прибой, раскачивая листья морской капусты, и в сетях ворочаются крабы, такие большие, что вряд ли два краба разойдутся свободно на палубе кавасаки. И раздаются крики птиц, носящихся над приливом, и голос самого прилива, дождавшегося своего часа.

Благословенны края твои, родина, как бы суровы они ни были в глазах чужеземцев!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I. ТАИНСТВЕННЫЙ ДОМ

Лет пятьдесят назад великий лес начинался сразу за рекой, близ океана, где в лимане притаился небольшой портовый городок. На его главной улице — она называлась просто «Большая» — стоял каменный дом в четыре этажа, с высокой башней на крыше. С этой башни виден был весь городок и море, куда уходила могучая река.

На широкой железной вывеске первого этажа каждый мог прочесть: «Торговый дом Курц и Синюшкин».

От улицы дом отделялся палисадником с желтой дорожкой посредине. Она вела к деревянному крыльцу главного входа в магазин. Палисадник в городке называли голубым: за его чугунной узорной решеткой все лето голубели корейские лилии, вывезенные хозяином-немцем с Японских островов.

Жители утверждали, что за домом у немца был другой диковинный сад. Там будто бы цвели померанцы и мимозы и блестел пруд, на котором сверкал катер, настоящий морской катер, с трубой и с самым настоящим морским винтом.

Говорили, что в доме есть белый мраморный зал в два света, с белым роялем и белыми стульями и мрачная, мореного дуба столовая. Ее темные стены вместо карниза украшала пословица из крупных выпуклых букв: «Ешь пирог с грибами, да держи язык за зубами».

Была и китайская комната. В ней по углам на черных тумбах из лакированного дерева вечно качали головами китайские болванчики-бонзы.

Но, пожалуй, самой интересной надо было признать комнату, в которой жили куклы. Их было сто пятьдесят. Почти все они сидели на низеньких диванчиках, покрытых оливковым штофом, под листьями вечнозеленых азалий и мимоз.

Там были дорогие французские куклы из розовой нежной лайки. Они сами могли ходить, разговаривали и закрывали глаза. Были куклы в резиновых макинтошах и в крошечных калошках, обшитых барашком, с белой маркой на подошве «Богатырь». Русские куклы в кокошниках с жемчугом, в ярких атласных сарафанах. Фарфоровые моющиеся куклы. Легкие харбинские целлулоидные пупсы. Тряпичные японки в пестрых кимоно, с челками на лбу и с жесткими, как щетка, волосами. И, наконец, крошечные, с мизинчик, копеечные дутые из воска голышки, которые лежали в таких же крошечных ванночках.

В доме чуть свет уже стучали на кухне ножами китайцы-повара, мелькали то и дело по лестницам длинные косы вертлявых бо́ек[2] и степенно ходили садовники и кучера. И не было видно только хозяев.

Впрочем, может быть, все это было и не так, потому что немец жил уединенно и никто даже из самых видных жителей городка запросто у него никогда не бывал.

Казалось, этот дом хранил какую-то тайну. Жена немца, Агафья Амплеевна Курц, дочь зейского золотопромышленника Синюшкина, совсем не выходила из дому. Хозяин-немец даже и в магазине показывался редко. Небольшого роста, плоский, как доска, с красным плоским лицом, всегда тщательно одетый в смокинг и цилиндр, немец лишь только изредка летом проходил торопливой, семенящей походкой через главный подъезд, садился в щегольскую лакированную, со стальными спицами коляску, запряженную серыми, в дышлах лошадьми, и уезжал за город, на свой пивоваренный завод. Случалось еще реже, что чуть-чуть приоткрывались тяжелые чугунные ворота и сквозь щель бочком протискивались два рыжих, тоже плоских мальчика, на ходу одергивая сзади черные сатиновые гимнастерки. Это были Пауль и Герман, или попросту Павка и Гемка, сыновья господина Курца. Такой же семенящей походкой, как и у отца, они торопливо куда-то шли и никогда между собой не разговаривали.

И уж совсем редко узорные ворота раскрывались широко, и китаец-сторож пропускал на двух высоких красных колесах «американку» с осликом, которым управляла Маня, единственная господина Курца дочь.

Серый ослик упрямо поднимал уши и лениво подчинялся новеньким вожжам, которые, как и вся сбруя, приятно поскрипывали от малейшего движения.

Было еще одно обстоятельство, усиливавшее тайну вокруг курцевского дома.

Городок был портовый, и летом в него заходили пароходы со всего света. Как только с полицейской каланчи дежурный замечал на горизонте дымок, он выбрасывал флаг, извещая жителей, что в город плывет какое-то судно. Когда становилось уже совсем очевидно, какой компании принадлежит пароход, дежурный спускал первый флаг и поднимал флаг той страны, которой принадлежал показавшийся в лимане корабль.

Павка и Гемка в совершенстве знали пароходы русских и иностранных компаний. И удивительно! Они сразу безошибочно выкидывали на шпиле своей башни флаг страны, которой принадлежал замеченный на горизонте корабль.

И обычно случалось так, что на полицейской каланче флаг появлялся гораздо позже. Бывало, полицейский мирно себе похаживает по балкончику каланчи и вдруг увидит, что на башне курцевского дома уже синеет американский флаг. Дежурный хватается за подзорную трубу и, к досаде своей, убеждается, что в порт действительно идет американский «купец».

Иногда Павка выкидывал свой флаг на несколько часов раньше каланчи. Но в городке верили ему и не помнили случая, чтобы Павка подводил.

Жители посмеивались над полицией. И, когда эти насмешники становились уж особенно злыми, полицмейстер города сердито расправлял свои длинные усы, выпячивал для устрашения выпуклые рачьи глаза и садился в пролетку.

Звеня шпорами и придерживая небрежно саблю, он выходил из пролетки у курцевского дома и направлялся деловито по желтой дорожке прямо в магазин. Никто не знал, о чем беседовал полицмейстер с господином Курцем.

Кучер долго сидел на козлах, не снимая белых нитяных перчаток. Но наконец не выдерживал, поднимал длинные полы синего суконного армяка с красным шарфом вместо пояса, слезал с козел и, заломив набекрень клеенчатый цилиндр с павлиньим пером, подходил к дворнику угощаться табачком.

На другой день эконом господина Курца отпускал для полицмейстера бочки с семгой и икрой, а Павка по-прежнему без ошибки выкидывал свои флаги.

Глава II. ГОРОДОК

В любом городе существуют свои особенности. И в описываемом нами городке они тоже, конечно, были: здесь в каждом дворе у ребят был выстроен самодельный пароход. Правда, чаще это было всего лишь несколько досок, составленных ромбом, что изображало нос парохода и корму, а два деревянных ящика от фруктов служили капитанской рубкой и мостиком. Но встречались пароходы и получше, где настилалась палуба из плах и лестница вела на капитанский мостик, а по бортам стояли старые ведра, выкрашенные в белую краску, и на каждом ведре — громадная буква, так что поставленные вместе ведра указывали название парохода. На носу лежал даже якорь и толстый канат, который распространял вокруг нежный запах смолы.

Как бы то ни было, но в городке не встречалось двора, где бы не красовался пароход.

И это было понятно: судьба забросила городок далеко, почти на берег океана, куда стремилась торжественно река. Она давала городу рыбу, по этой реке рыбу увозили в неизвестные края, на эту реку приходили из далеких стран океанские суда; они привозили хлеб, рис, кокосы и письма со всего большого света.

Печальной становилась река, когда уходил последний пароход. Снег хлопьями падал на палубу, мачты покрывались тонким льдом. Долго смотрели жители вслед удаляющемуся кораблю. Вот уж и дымок скроется на горизонте, а на пристани все стоят и стоят люди, как будто от них ушло счастье. Да и впрямь не ушло ли оно?

Тайга гудит уже тревожно. Колючий северный ветер плачет над рекой, а она, строгая, суровая, катит свинцовые волны в безбрежные края океана, и черной стеной стоят по ее берегам высокие горы. Но закроется льдом и снегом река. Белая, безмолвная, лежит она, как пустыня, и только редко-редко заметишь маленькое черное пятнышко, которое двигается по санной ровной дороге. Это путник спешит добраться дотемна на другой берег, в зимовье, или упряжка гиляцких лаек бежит с нартой, груженной сухой юколой — кетой.

Печально бывает зимой и в городке. Крыши, стены домов, ограды — все покрыто белой шапкой. Только дым валит из труб. И зловеще качаются на высоких шестах черные флаги, предупреждая прохожих, что в доме — заразный больной. А то вдруг зазвенит почтовый колокольчик! Долго звенит он... И долго тянется зимнее время, когда ждешь весны. А она и сама приближается, как колокольчик русской тройки: звенит, звенит вдалеке и вдруг промчится мимо и сразу замрет, исчезнет где-то вдали. Да! Долго не приходит весна.

Но подует наконец теплый, влажный ветер. Набухнет река. И утром на рейде, среди потемневших ледяных просторов, неожиданно обнаружится полоска чистой воды! Это лед тронулся! А за ним уж виден первый пароход! На каланче дежурный не отводит глаз от бинокля. А дымок все ближе, ближе. Вон уж и труба видна. Весь город высыпает на улицу, спешит к пристани. А там гремит духовой оркестр, и в бухте взрывают динамитом последний лед.

И вот пароход у пристани. Он еще только бросает якорь, а старший помощник прыгает прямо через борт палубы на пристань. Кругом возгласы, поцелуи, объятия! Снова счастье!

Снова жизнь! Как же не любить ребятам пароход! И они все играют в пароход.

Даже в мрачном курцевском дворе стоит пароход, только там настоящий катер, морской, винтовой, который дед Амплей подарил первому внуку своему Павке, родившемуся в день Петра и Павла, 29 июня. В тот день с золотых приисков принесли старику большой самородок, похожий на цветок, и старик приказал врезать его в нос корабля.

— Глядите, ваше степенство, — сказал плотник Амплею, показывая на самородок, — ведь это чистый василек.

И Амплей велел назвать корабль «Золотой Василек».

Глава III. ЗЕЛЕНАЯ КОМНАТА

В тихой комнате в зеленом полумраке жили нарядные куклы. Каждый день вертлявые бойки смахивали с них пыль пушистыми метелками из разноцветных нежных перьев. По субботам парикмахер приходил с горячими щипцами подвивать растрепавшиеся за неделю кудри и локоны, но из курцевских детей к этим куклам никто не прикасался.

Много лет назад, когда еще не было толстой фрау Курц, бегала по просторным комнатам этого дома маленькая девочка Агаша. Ее черные глаза сверкали, как угли, и черные кудри вились словно у цыганки. Мать Агаши и вправду была цыганка. Она умерла, когда Агаше было несколько месяцев. Отец Агаши, Амплей Дормидонтович Синюшкин, души не чаял в дочери.

Давным-давно, совсем юным, Амплей с отцом провел несколько месяцев в Японии. Близился Новый год. По старому лунному календарю он приходится в Японии на конец января или начало февраля. Новый год! Цветет слива. Значит, пришла весна. Она нарядила все села и города в розовато-сиреневую дымку, в которой плавала тончайшая весенняя паутинка. Облака цветущих вишен, голубые цветы персика, и какие бабочки! А кругом звенят жаворонки, поют соловьи. И шумят, шумят теплые весенние дожди.

Детишки собирали первую весеннюю травку — латук. Значит, беднякам уже нечего было есть.

Но больше всего Амплей был удивлен праздником кукол — «Хина мацури». Он устраивается для японских девочек 3 марта. Боже мой! Сколько кукол! И все в старинных придворных нарядах. Они изображают микадо — императора, его супругу и весь императорский двор.

На всю жизнь Амплей запомнил праздник «Хина мацури» да еще крошечные клеточки, в которые японцы сажают цикад и сверчков, чтобы по вечерам наслаждаться их пением.

Это он для Агаши устроил зеленую комнату и выписывал со всего света кукол. Каждый день поутру Агаша прибегала в зеленую комнату и всплескивала от радости руками: в комнате всегда была новая обитательница. Агаша визжала и хлопала в ладоши, в восторге кружилась по комнате. Кукла приплывала откуда-нибудь издалека: из Марселя, Сан-Паоло или Порт-о-Пренса. Она получала имя по названию города, откуда прибыла. И в тот же день ей на грудь вешали золотой медальон на цепочке, где было написано ее имя. Тут были самые непонятные имена: Багиа, Хонда, Пернамбуку, Ла Гваира, Квезальтенанго, Тегусигальпа, Вакамацу. Это все были заморские порты, откуда Амплей Дормидонтович получал дорогие колониальные товары: ваниль, кофе, какао, кокосы, табак, бананы и даже жемчуг.

И удивительно: Агаша быстро запоминала имена и никогда не путала своих дочек. Какие это были счастливые, чудные дни детства! Куда они ушли? Куда исчезла веселая тоненькая девочка с черными глазами? И почему вместо нее по тем же комнатам ходит скучающая полная девушка с темными кудрями и лениво, равнодушно смотрит по сторонам? С нею часто видели молодого рыжего мужчину, такого аккуратного, такого исполнительного, что, глядя на него, старая китаянка, Агашина няня, бывало, подивится и скажет: «Капитан шибко машинка[3] есть».

Но старик Амплей его уважал. Полюбил он и стеклянный сад с лимонами и мимозами, полюбил и бархатное японское пиво, которое немец стал варить на заводе Амплея. Полюбил и дом, который походил на дворец.

А немец? Немец, говорят, полюбил богатую Агашу.

Глава IV. ДЕВОЧКА НАДЯ

Между тем городок жил своей обычной жизнью. Летом, когда ночные сторожа еще лениво постукивали в деревянные колотушки, близ тайги, в китайской слободке, огородники уже сидели на корточках с глиняными горшками на головах. Из горшков струился дым и разгонял комаров. Китайцы пололи и поливали ровные, как ниточки, грядки. Потом они укладывали в низкие огромные, словно колеса «американки», корзины салат, морковь, огурцы и зеленый японский редис, картошку, лук и укроп, подвешивали плоские корзины на коромысла и, сгибаясь, вприпрыжку бежали на городской базар. Далеко был слышен их протяжный гортанный голос, выкликавший: «Картошка! Огурцы! Лук!»

Из китайских булочных с еще мокрыми глиняными полами тянуло китайским бобовым маслом и только что сваренными на пару свежими пампушками.

Под соломенным навесом повар хлестал себя по голой спине толстым, как колбаса, куском теста, раскатывая его на лапшу.

От широкой реки по улице, поплескивая из бочки водой, медленно плелась в гору водовозка. Из городка спешили на базар русские женщины с корзинками, стучали деревянными колодками японки, толпой шли в белых грязных ватных кацавейках кореянки, неся на голове тяжелые корзины с овощами.

У пристани тихо плескалась река, покачивались шампунки и юли-юли, и китайцы поднимали сушить отсыревшие за ночь квадратные паруса.

Из шампунок выгружали на пристань картофель и капусту, маленькие и круглые, словно теннисные мячи, зеленые китайские дыни, коричневые шершавые, похожие на большую картофелину груши и огромные, в полметра, с загнутыми ватными концами китайские огурцы. Возле лавок на веревках висели лохматые кокосовые орехи и тяжелые подковки бананов. В кунгасах и кавасаки серебрилась и розовела кета.

Сюда, на пристань, спешил городок, а навстречу ему с океана вставало солнце.

На базарчик летом любила ходить с мамой и маленькая девочка Надя, чтобы купить к обеду мясо, овощи и хлеб. Зимой базарчик закрывался, да и Надя была занята, потому что хотя ей и было всего лишь четыре года, но она уже ходила с мамой на службу.

В окно еще, бывало, хмуро смотрит зимняя ночь, а мама уже будит Надю. Холодно и неуютно вставать при свече. Трещат и стреляют от мороза деревянные сосновые стены. Хочется плакать. И все же, плачь не плачь, идти на службу надо. Жила Надя в крошечной комнатке при школе, где мама, Екатерина Николаевна, была учительницей. Правда, на службу Надя стала ходить недавно. Случилось так, что однажды, когда сторожиха Егоровна нашла утром на снегу двух замерзших галок, Надя, гуляя в школьном дворике, лизнула железную пожарную лестницу, прислоненную к дровяному сараю, и содрала с языка кожицу.

Надя горько плакала. Язык лечили растопленным гусиным салом, и скоро он зажил.

Но с тех пор гулять Надю одну мама не отпускала. Ее просто оставляли дома. А ведь сидеть одной в комнате тоже надоест. И хочется Наде поиграть с сыном сторожихи Митькой. Он спит в своей люльке в кухне. А если не спит, так плачет, и на всю школу тогда слышен его крик.

Егоровна боялась, что из-за Митьки инспектор прогонит ее с места. И, чтобы Митька спал, она тайком от мамы дает ему в грязной тряпочке сосать растертые в кашицу маковые семена.

Просидев несколько часов одна, Надя идет в кухню и заглядывает в люльку. Глаза Митьки закрыты длинными ресницами. Может быть, он не спит? Он просто плохо видит Надю. Хорошо бы ему подрезать ресницы! Так думает Надя. Она возвращается в комнату, берет с маминого комода ножницы и снова отправляется к Митькиной грязной люльке. Она взобралась на табуретку, но, подбираясь к Митьке, качнула люльку и упала на пол, потеряв равновесие. Надя сильно ушиблась сама и Митьке успела посадить возле глаза царапину.

С тех пор мама не оставляла Надю одну и каждый день в восемь часов утра уводила ее с собой в классы.

В школе Надя сидит на первой, самой низенькой, парте, но ее ноги все равно не достают до пола. И Надя болтает ими для развлечения.

Маму все ребята называют Екатериной Николаевной. Только один мальчишка, Петька Муха, никак не может этого запомнить. Недавно Петька заплакал и сказал: «Анна Васильевна, я опять забыл, как вас звать». Все ученики засмеялись. Засмеялась и Надя. А мама просто сказала: «Не надо над Петей смеяться. Раньше у вас была учительница Анна Васильевна, вот Мухин и привык к ней». Потом мама стала объяснять что-то непонятное, и Наде стало скучно в классе.

Ребятам в школе веселей. Они поднимают руки, пишут мелом на большой черной доске. А Наде мама велела сидеть тихо, ничего не трогать и ни о чем не спрашивать. А Надя как раз любит все брать и все трогать. Перед ней на парте лежит грифельная доска и серый грифельный карандаш. Но рисовать грифелем неинтересно. То ли дело писать мелом на доске!

Вот мама достала из ящика картонные карточки. Это буквы. Мама берет одну карточку, высоко поднимает ее и показывает всему классу. Ребята смотрят на карточку и кричат хором: «А-а-а» или «У-у-у». Надя тоже кричит, и притом громче всех. Мама хмурит брови, строго смотрит на Надю, и она опять молчит.

Иногда вместо мамы в класс приходит батюшка. У него длинные, до плеч, волосы. Он носит шелковый капот с широкими рукавами, а на его большом животе висит на серебряной цепи сам бог. Отец Вукул его совсем не боится и даже часто сует кончик бога в рот.

Мысли Нади рассеянно бродят. Почему батюшка не причесывается, как мама? Наверно, он не любит вставать рано. Надя смотрит на ребят и вдруг задумывается. Из всех девочек вырастают мамы и тети, а из мальчишек — дяди и папы. А из кого же вырастают батюшки? Может быть, они сразу бывают батюшками, а когда уж совсем вырастут, сделаются богом?

Опершись левой рукой на пухлую щеку, Надя нехотя водит грифелем по доске. Взор ее останавливается на окне. Из него сквозь морозные узоры виден школьный двор, большой батюшкин дом с садиком, а в нем — стадо жирных батюшкиных гусей. Надя рисует гусей и пишет на доске письмо Митьке: «Гусей много, а наш гусь никоторый». Она ставит подряд все буквы, какие знает: «о», сломанное «о», которое называется «е», и любимую букву — точку.

А между тем батюшка рассказывает что-то интересное: как в жаркой пустыне с неба падала голодным людям манна! Надя и сама любит манную кашу и слушает рассказ с любопытством.

После школы Надя с мамой гуляет во дворе. Падает пушистый снежок. Надя внимательно смотрит на снежные звездочки. А вдруг это с неба падает манная каша? Надя даже язык высунула, чтобы попробовать снежинки, а они, как нарочно, все летят мимо языка.

Вечером Надя собирается стирать белье для куклы Муси, но Егоровна не дает воды. Еще Наде хочется, чтобы у нее был шоколадный язык. Но ничего этого нет, и потому жить Наде скучно. Мама целыми вечерами сидит за тетрадками. Если Надя шалит, Егоровна грозится, что позовет цыгана. Он живет где-то в стенке около стула, на котором сидит Надя. Она не любит и боится цыгана. Правда, она никогда не видела, чтобы цыган вылез из стены, но все-таки кажется, что кончик его черного хвоста иногда шевелится.

Еще Надя боится бога: он, как и цыган, почему-то всегда следит за Надей, и Егоровна говорит, что он все видит и все знает. Один Митька не следит за Надей, но зато чуть его тронешь, он уже кричит.

Надвигается ночь. Из старинных часов выскочила кукушка и с отчаянием прохрипела девять раз «ку-ку».

Надя уложила спать куклу Мусю и своего старого медведя. Она и сама уже лежит в постели. А завтра чуть свет опять идти с мамой на службу.

— Мама! — тихо спрашивает девочка сквозь дремоту. — Скоро будет воскресенье?

— Скоро. Скоро. Спи. Послезавтра, — отвечает мать.

— Значит, я лягу, встану — и будет воскресенье?

— Нет. Ты ляжешь — встанешь, ляжешь — встанешь, и тогда уж будет воскресенье, — ласково отвечает мать.

Надя хочет спросить еще о чем-то, но губы уже не слушаются, и она засыпает.

Глава V. ОБЕЗЬЯНКА

Когда это случилось, что Надя вдруг заметила курцевский дом, хотя он и стоял напротив школы? Пожалуй, это произошло вскоре после того, как однажды летним вечером мать показала ей на небе семь ярких звезд, формой похожих на большой ковш. Как раз в это время, освещенный лампочкой, на шпиле дома поднимался медленно красивый флаг. С той поры Надя чаще других детей из города наблюдала, как ползет по веревке Павкин флаг, и ей очень хотелось заглянуть хоть разок в эту окруженную тайной жизнь курцевского дома.

Собственно говоря, богатство мало интересовало Надю. Это было что-то такое непонятное и непохожее на ее простую жизнь, что она и не думала о нем, как не думала о том, чтобы просить для игры с неба солнце или луну.

Но Павкина тайна с флагами интересовала и Надю, как и других, весьма даже почтенных жителей городка. Конечно, нечего было и мечтать о том, чтобы когда-нибудь попасть в курцевский дом.

Неожиданно в жизни Нади случилось большое событие: ей подарили обезьянку. Во всем городе была только одна обезьянка — у странствующего фокусника китайца Чи Фу. Никто не знал, где он живет, куда исчезает и как снова появляется в городке. Но неизбежно летом, в тихие теплые вечера, на улице вдруг раздавался его голос: «Мадама, играй, играй». Чи Фу шел с деревянным сундучком, который висел у него за спиной на широком лоснящемся ремне, а рядом с ним на тоненькой цепочке, прикрепленной к тому же ремню, бежала обезьянка.

Чи Фу снимал свой сундучок где-нибудь в тени под старой лиственницей, и мадама начинала играть. Обезьянка вынимала из сундучка бархатную пелеринку, ботфорты со шпорами, огромную шляпу с пером и наряжалась Котом в сапогах. Дети с восхищением следили за ее хвостом, который, как и у Кота в сапогах, торчал из-под красной бархатной накидки. Обезьянка серьезно и в то же время как будто безразлично посматривала на толпу ребятишек, озабоченно почесывалась и часто мигала глазами. Мимоходом она выхватывала из рук ребят лесные орехи и сладкие коричневые рожки. После представления она обходила зрителей, подставляя свою лиловую ладонь, собирала стертые полушки и запихивала их за щеку. Потом складывала свой костюм в ящичек и снова отправлялась в путь и бежала за Чи Фу, беспрестанно оглядываясь назад и быстро мигая красными безбровыми веками.

И вот двоюродный брат мамы, дядя Роман, капитан морского парохода «Колыма», привез Наде из Японии маленькую обезьянку. Это была молоденькая макака с розовой любопытной мордочкой и прозрачными розовыми ушами. В ту ночь Надя не могла уснуть, и на другой день совсем рано, как только раздались голоса разносчиков-китайцев, она уже стояла с обезьянкой у школьной калитки. Она закутала обезьянку в байковое кукольное одеяло и не могла дождаться, когда же Екатерина Николаевна соберется идти на базар.

Наде хотелось показать обезьянку всему миру. Но, конечно, первым ее заметил с вышки Павка. Он немедленно вызвал Гемку к себе наверх и ткнул пальцем в сторону школы. Было решено вступить с девчонкой в переговоры: на пиратском судне «Золотой Василек» — так назывался в то время Павкин корабль на пруду — не хватало медведя. Но так как господин Курц о медведе даже и слышать не хотел, то вместо медведя на корабле у Павки жил толстый и ленивый рыжий кот Нескажу. И для большей важности Павка его нарочно держал на цепи. Было совершенно необходимо заманить девчонку с обезьянкой на «Золотой Василек». Тогда, несомненно, можно будет считать, что «Золотой Василек» плывет к берегам Гаити на помощь вождю цветных Тусену, который поднял свой народ против поработителей-французов.

Дело в том, что совсем недавно океанское судно «Сурабая» с грузом нефти с рудников на Яве, принадлежащей англо-голландскому тресту «Рояль Дойч-Шелл», посетило тихоокеанские порты, побывало в республике Сан-Доминго на острове Гаити. В обратный рейс судно взяло из столицы Порт-о-Пренс большую партию табаку и сахару, значительная часть которого предназначалась для торгового дома «Курц и Синюшкин». На этом же судне шла и партия книг для детей. По прибытии «Сурабаи» в тихий приморский городок, как всегда, большинство товаров сразу попало в руки господина Курца. Приобретая по сходной цене колониальные богатства, господин Курц захватил и кипу книг. Среди лакированных блестящих обложек Павкино внимание привлекла одна: на ней был изображен воинственный негр. Павка прочитал по-французски, что книга называлась «Туссен Лувертюр». Рассматривая картинки, Павка понял, что в книжке идет речь о восстании, которое произошло на Гаити во времена первого французского консула Наполеона. Это он послал своих солдат к Северному тропику, чтобы усмирить народ Гаити, свергнувший власть жестоких плантаторов. Но экспедиционный французский корпус, который должен был вернуть Наполеону колонию Сан-Доминго, ничего не мог сделать. Восставший народ со своим вождем негром Туссеном выиграл неравную борьбу, хотя Туссен и был предательски захвачен в плен офицерами Наполеона.

И сейчас, когда Павка со своей вышки в ранний час летнего утра увидел девочку с обезьянкой, перед его глазами вереницей пронеслись цветные картинки с неграми на далеком океанском острове у Северного тропика.

А между тем Надя все еще стояла возле школьной калитки. Она дрожала и от утренней свежести, и от возбуждения, которое изо всех сил старалась побороть. Она вовсе не хвасталась. Совсем нет. Она просто была переполнена счастьем и хотела успокоить свое сердце и стоять как ни в чем не бывало, как будто держать на руках обезьянку было для нее самым обыкновенным делом.

Но сердце ее трепетало, и поэтому она даже не заметила, как приоткрылись чугунные кружевные ворота курцевского дома и в узенькую щель протиснулся, как всегда бочком, плоский Павка и засеменил по пыльной дороге к школе.

Был еще совсем ранний час, и только дворники подметали улицы, поднимая пыль, которая алела в косом солнечном луче. Павка неожиданно встал перед Надей и вцепился тонкими пальцами в ситцевый рукав ее старенького синенького платья. Его лицо вдруг покраснело, жилы надулись на шее, он судорожно скривил рот. И ничего не мог сказать.

Павка, тот самый Павка, у которого был отец миллионер, у которого был «Золотой Василек» и белый мраморный зал с белым роялем, этот Павка был несчастный заика и не мог выговорить ни одного слова. На мгновение Надя перестала понимать, что с ней. Ей даже показалось, что это сон, что вот сейчас она проснется и все это — и обезьянка и Павка — исчезнет, уплывет, как уплывают в темноте те огненные шарики, которые она видит, когда, засыпая, закрывает глаза.

Но Павка стоял перед ней, и синие жилы на его шее все еще были напряжены. Он тянул Надю за рукав, и она, сама не зная как, впервые не спросясь у матери, торопливо зашагала с мальчиком через пыльную улицу в таинственный дом.

Глава VI. СЕМЬЯ ГОСПОДИНА КУРЦА

Мудрые люди говорят: ищите во всем простых причин. И тайна курцевского дома объяснялась тоже просто: здесь жили люди, которые ненавидели друг друга, и было странно, что ласточки — эти вестники благополучия — свили под кровлей такого дома свое гнездо.

Господин Курц получил от купца Синюшкина несколько миллионов и в придачу грузную и больную жену. Он ненавидел ее и надеялся, что грудная жаба не задержит фрау на земле. Он надеялся на жабу и ненавидел жену: по завещанию все миллионное состояние, оставшееся после купца Синюшкина, в случае смерти фрау переходило к господину Курцу. Несмотря на тщедушную внешность, это был стойкий человек, который упорно шел к своей цели. И цель эта была — деньги! Вся жизнь его была посвящена накоплению денег. Он, как полководец, сражался со своими конкурентами. Жил для денег. Женился ради денег. И готов был ради денег умереть. Его родители, которых он оставил далеко на Фридрихштрассе в Берлине, тоже всеми средствами умножали капитал.

Однако годы шли... Фрау толстела и задыхалась, но не умирала. А между тем сам господин Курц заболел. И хотя врачи скрывали от него болезнь, но он ясно видел следы ее страшного разрушения. Он отворачивался от зеркала, когда бойки помогали ему надевать чистое белье. Накрахмаленные манишки становились все свободнее, худые, в веснушках, руки, словно плети, болтались в рукавах, а под глазами расплывалась зловещая синева.

Фрау видела, что с каждым днем уходят силы господина Курца. Она тоже ненавидела мужа и ждала его смерти. Так жила толстая фрау и тощий господин Курц, почти не встречаясь друг с другом. И каждый, ложась на ночь в постель, надеялся, что, быть может, в эту ночь смерть унесет его врага. Вот так изо дня в день, из года в год они жили среди мрамора, золота и парчи.

Высокая, грузная, с седеющими еще пышными черными волосами, небрежно заколотыми резной черепаховой гребенкой, в черном стеклярусовом платье с кофтой навыпуск, фрау целыми днями сидела у окна в синем сафьяновом кресле и тянула китайскую трубку. Ее левая нога всегда лежала на высоком, кованном серебром сундуке, где хранились самородки и бриллианты.

Фрау прижила с немцем четырех детей, но никто не мог бы заставить ее сесть за один стол с проклятым немчурой. И в громадной мрачной столовой, где господин Курц обедал неизменно в двенадцать часов дня, смешливые китайские мальчики — бои, подававшие немцу спаржу, устриц и белое вино, никогда не видели хозяйку. Ей в комнату с крашеными полами русская девушка Лина приносила чай — сливанчик по-сибирски, горячие пироги с рисом и кетой, а в пост — румяные шаньги с черемухой и оладьи с миндальным молоком.

Агафья Амплеевна была настоящая русская купчиха и уж никак не походила на немку. Свою ненависть к мужу фрау или, как ее просто называли в городке, Курчиха перенесла и на детей. Она с недоумением смотрела на их плоские веснушчатые лица и плоские, как у отца, фигурки и никак не могла понять, что это именно она своей могучей грудью выкормила таких плюгавых, таких никудышных детей.

Только один четырехлетний Филька с толстыми, как у матери, щеками, пользовался ее любовью. Старшего же, Павку, среднего, Гемку, и дочь Маню она ежедневно била своей свинцовой тростью, и дети с самых ранних лет заикались и не могли говорить. Они дразнили друг друга, озлоблялись и заикались от этого еще сильней. Павка и Гемка в школе не учились, да и домашний учитель с трудом согласился обучать этих несчастных заик! Если б кто-нибудь мог посмотреть, как они в ссоре, наклонив голову и скривив рот, со страшной на лице гримасой пытались друг друга обругать! У них вздувались на шее жилы, наливались кровью глаза, и, когда наконец, задыхаясь, им удавалось произнести злополучное слово, они были уже не в силах вспомнить, из-за чего начался спор.

Но больше всего доставалось Мане. Ее била мать, ее били братья и даже вертлявые бойки, косы которых то и дело мелькали в доме и во дворе. И Маня все свои обиды вымещала на Фильке. Заманит его конфеткой куда-нибудь в уголок и злобно щиплет, все время приговаривая: «Мольчи, мольчи, Филька», — будто успокаивает его. На крик Фильки выбегали из дома бойки, и Маню опять били.

И все же в те редкие дни, когда узорные ворота курцевского дома раскрывались и на щегольской лакированной «американке», запряженной осликом, выезжала Маня, сердца многих детей из городка сжимала тайная зависть и печаль.

Глава VII. «ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК»

Если бы Надя увидела курцевский сад, когда у нее еще не было обезьянки, она, конечно, была бы очарована его красотой.

В громадных зеленых кадушках в саду, защищенном раздвижными стенами и крышей из венецианского стекла, будто в ледяном доме, зрели благовонные померанцы, лимоны и папельмусы. Нежные мимозы вздрагивали и свертывали перистые листья всякий раз, когда садовник громко чихал или ронял около них на землю тяжелые ножницы. А Надя, которая за всю свою, правда, еще недолгую жизнь не видела не только яблока на ветке, но даже и на дубе желудей, рассеянно смотрела на черно-сизые сливы, на матовой кожице которых блестели капельки росы.

Сейчас, чувствуя у себя на руках тепленькое тельце прижимавшегося к ней зверька, Надя не удивлялась ничему. Она просто позабыла и про Павкину тайну с флагами, и про весь этот таинственный дом и шла, как равная, по саду, не обращая внимания на то, что Томми — так звали обезьянку — схватила мимоходом сливу и наклонила ветку померанцевого деревца.

В конце сада блестел пруд, и на нем на утреннем солнце розовел «Золотой Василек».

Павка важно шагал к своему кораблю, стараясь умерить семенящий шаг, а с «Василька» неслись отчаянные крики: это Гемка, старший помощник, хлестал веником Маню за то, что она бросила вахту, увидав девочку с обезьянкой.

С этих пор каждый день Надя приходила играть на «Золотой Василек». Она была назначена впередсмотрящим и должна была предупреждать корабль обо всех опасностях, которые встречались на его пути.

Павкин корабль вскоре перестал считаться пиратским судном. Это был теперь пароход, который возил пассажиров и почту в гавани Южной Америки и плавал по реке Амазонке.

Павка изображал из себя опытного капитана. Он сосредоточенно думал о том, что если солнце посылает свои лучи на Северное полушарие, то вся система ветров передвигается на север. Он вычитал в книге, что это бывает в месяцы с июня по сентябрь, когда на Нижней Амазонке выпадает меньше всего дождей, а на Мадейре дует северо-восточный ветер. Павка воображал, что он сейчас спускается вниз по этой реке, и очень дорожил таким ветром.

Сам Павка превосходно знал все пароходные компании, которые поддерживали сообщения с гаванями Колумбии и Венесуэлы. Но так как ему понадобилось бы много времени, чтобы произнести вслух их названия, то он уже на второй день игры принес впередсмотрящему свой письменный приказ. Вот что в нем было написано:

«В пароходном сообщении с гаванями Колумбии и Венесуэлы участвует Вест-Индский отдел Гамбурго-Американской линии. Ее пароходы заходят в Ла-Гваира, Пуэрто-о-Кабельо и Колон. Большие пассажирские пароходы французских компаний поддерживают сообщение между этими гаванями и еще заходят в Бордо, Гавр и Марсель.

На обратном пути из Плимута в гавани Колумбии заходят почтовые и грузовые пароходы английской компании из Ливерпуля и голландские быстроходные пароходы.

Французские пароходы делают этот курс в 15 дней, а гамбургские ходят только товарные, принимают пассажиров третьего класса и рейс от Гамбурга в Ла-Гваира проходят в 23 дня.

Британская компания проходит рейс в 14 дней. В Барбадосе она пересаживает пассажиров и перегружает почту на маленькие пароходы, которые ходят только раз в месяц. Лишь один «Золотой Василек» проходит свой рейс в 17 дней, заходит во все названные порты и даже на «Острова по ветру» и «Острова под ветром» и принимает на борт пассажиров из всех гаваней.

Капитан «Золотого Василька»

Пауль Курц».

Маленькая Надя уже хорошо читала даже и мелкий шрифт в книге, но прочесть без мамы крупные печатные буквы Павкиного приказа она не могла. Она только удивлялась, как это Павка, от которого отказались многие учителя, знает такие красивые и такие непонятные слова. И, конечно, после этого приказа Надя не сомневалась в Павкиных талантах и не спрашивала, почему Павка так безошибочно выкидывает на вышке свои флаги.

Между тем Томми стала главным лицом на корабле. В первый же день она вскочила Гемке на плечо и ударила его лапкой по щеке, когда тот стал бить Маню. Обезьянка не любила ссор. И дети понемногу отвыкали дразниться и обижать друг друга. Томми быстро научилась вместо ленивого Фильки отбивать склянки, лазила на самые высокие мачты и, как матрос, мела палубу маленькой метлой. Любила она поливать палубу водой из шланга и при этом отнимала у Фильки его калоши. Тогда Маня решилась снять с одной из кукол крошечные калошки с маркой «Богатырь».

А в тихой зеленой комнате по-прежнему жили нарядные куклы. И, как прежде, бойки смахивали с них пыль, и по субботам приходил парикмахер, и, как прежде, дети к этим куклам никогда не прикасались. Вечером, возвращаясь домой, они тихонько пробирались возле стен и старались незаметно войти в свои комнаты и юркнуть в постель. Никто в доме не интересовался, как спят, что едят и как вообще живут эти дети. Они таскали из парников кольраби и огурцы, выпрашивали у повара куски, но обедать домой не приходили. Прислуга в доме объедалась и толстела, а дети тянулись и худели.

У фрау была любимая горничная Лина. Она с девчонок жила при доме, постоянно слышала немецкую речь, но за пятнадцать лет службы запомнила только два слова: komm spazieren. Именно эти два слова произносил утром господин Курц, выгоняя погулять любимого дога Люкса. Запомнить кличку дога Лина не могла и звала его «Комшпацирен». Эта самая Лина шпионила за детьми и за господином Курцем и с наслаждением помогала фрау истязать детей.

Однажды утром Лина провожала дога на прогулку. Около кукольной она заметила Маню. Пугливо озираясь по сторонам, Маня подошла к зеленой комнате, открыла робко дверь, протиснулась бочком и вошла к куклам. Быстро сдернула с дорогой красавицы резиновые калошки с маркой «Богатырь» и сунула их под левую фалдочку фигаро, которая, согласно моде, украшала ее платье, но в этот самый миг цепкая рука Лины схватила Маню за ворот и потащила в покои фрау. Маня кричала, царапалась, пыталась даже укусить руку Лины, но калошек не отдавала. И все же Лина выхватила их. Никогда еще так горько не плакала Маня. И такое отчаяние было в этом плаче, такая безысходность, что в первый раз в жизни этого дома на крик девочки вышел из своего кабинета господин Курц. Он стал у порога комнаты фрау, заложил руки в карманы черных брюк и, приподнимаясь на носках, медленно раскачивался взад и вперед. Прищурив белесые глаза, он долго смотрел на жену. И вдруг тихо засмеялся. Фрау побагровела. Откинулась на спинку синего кресла. Испуганная Лина выпустила девочку и швырнула в нее калошками. Маня, как волчонок, прижимаясь к стене, с калошками в руках, растрепанная, с оторвавшейся фалдочкой, обошла господина Курца, словно гадюку.

А он, заложив руки в карманы брюк, все стоял и смотрел. Лина дрожащими руками отсчитывала в рюмку какие-то капли. В комнате едко запахло камфарой.

В ту же ночь фрау умерла от приступа грудной жабы.

Глава VIII. ФАТЕР И ОТЕЦ

Жарко! Барометр даже в тени показывает 35 градусов. На «Золотом Васильке» так раскалилась палуба, что серая масляная краска вздулась пузырями. Чистый ветер легонько летал, не вздымая волны на водной глади, где еще утренней зарею раскрылся белый лотос, любимый цветок Надиной мамы. Дыхание ветра доносило его слабый аромат, и чудесно было видеть, как он поднимался из ила, всегда снежно-белый и ничем не оскверненный.

Надя только что отбила склянки двенадцать часов пополудни и вернулась к Мане. Она сидела в тени под навесом капитанского мостика на палубе шириной в две циновки, как говорят японцы, которые измеряют величину своих комнат количеством расстеленных в них циновок.

Тут же спала Томми, прикрыв крошечными ладонками прозрачные ушки, на которых просвечивали красненькие жилки. Она высунула кончик розового языка, прикусив его зубами.

Надя села рядом на прохладную, смоченную водой циновку и тихо запела любимую песенку про кукушку:

Там вдали, за рекой, раздается порой:

Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Потеряла детей, грустно, бедненькой, ей:

Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Это птичка поет, милых деток зовет:

Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

А Маня раскрыла хорошенький несессер, вынула из него ножнички и стала подстригать ногти, потому что это был «День крысы» и старая японка, Манина няня, наотрез отказалась от такой работы.

Вдруг Маня вздрогнула. Отложила ножницы в сторонку, нахмурила белесые брови и так прижалась к стене, точно совсем хотела слиться с нею. Надя, которая все поглядывала на прекрасный лотос, заметила на другом берегу пруда, на аллее померанцевых кустов, плоскую фигуру в черном цилиндре. Это господин Курц шел своей обычной семенящей походкой, как всегда одетый в смокинг и цилиндр. За ним бежал, подпрыгивая, вертлявый бойка и корчил уморительные гримасы.

Надя перевела глаза на Маню.

— Боишься? — удивленно спросила Надя.

— Не люблю, — с трудом сказала Маня.

— Отца? — шепотом, с недоверием спросила опять Надя. — Ведь он твой отец, родной отец!

— Да, да. Фатер.

— Кто? — не поняв, переспросила Надя. Она широко раскрыла зеленые глаза, которые вдруг стали черными, так увеличились ее зрачки.

— Отец. Отец. Фатер, — заикаясь, ответила Маня.

Надя укоризненно покачала головой. «Как же можно не любить отца?» — с ужасом думала она.

— Не люблю. Не люблю! — упрямо твердила Маня, и лицо у нее при этом исказилось злой гримасой.

— А я бы любила отца! — волнуясь, шепотом сказала Надя.

— А если бы твой фатер был разбойник? — скривив рот, не сказала, а прошипела Маня и, приподнявшись на локте, пристально посмотрела своими белесо-голубыми глазами на Надю.

Надя долго молчала. А потом тихо, но твердо сказала:

— Я бы все равно любила.

* * *

Надя горячо и нежно любила свою маму. Надя знала, что в целом свете они с мамой совсем одни и не у кого им просить помощи или защиты.

Надя каждый день видела, как мама по вечерам становилась на колени перед иконой, освещенной только слабым огоньком лампадки, молилась и тихо плакала. Надя не знала, почему плакала мама, но тоже припадала на колени около матери, тоже плакала и молилась. Она просила, устремляя свои затуманенные глаза на вечно укоризненные лица богородицы и ее сына, здоровья для своей мамы. Надя просила, чтобы ее любимая мама не умерла, как умер когда-то отец. Она готова была жить на улице, не есть супа и китайских липучек и ходить, как Чи Фу, с обезьянкой, лишь бы мама была весела и спокойна.

И Надя старалась не огорчать маму. И если все же она ее порой и огорчала, то это случалось потому, что мир в ее голове был иной, как и у охотничьего щенка Кадо, который вчера принес, загребая ногами и виляя хвостом, и положил у ног мамы двух курцевских гусей, которых он сам же и придушил, возбужденный первыми успехами недавней охоты на болоте.

А вот Маня не любила мать и не любит господина Курца. Но как можно не любить отца?!

Надин папа умер, и Надя никогда, никогда уже не будет его знать. Она часто думала об отце, хотя не помнила его совершенно. Большой портрет отца висел над маминой кроватью, украшенный японскими иммортелями. Молодое красивое лицо ласково смотрело на Надю, когда она, укладываясь на ночь спать, говорила и ему «спокойной ночи».

И в долгие зимние вечера, когда на небе загоралась сизая неприветливая заря, Надя, возвращаясь с улицы, мечтала:

«Как хорошо, если бы меня дома встретил отец! А мама, не отрываясь от тетрадок, сказала бы: «Ну вот, опять вы начнете возню!».

Так именно говорила Дарья мужу Семену, который был сторожем в школе и у которого был сын Митька.

И пусть бы этот папа был совсем как Семен, с кривым носом, изрытым оспой, пусть бы он даже бил Надю, как бил своего Митьку пьяный Семен.

Но папы нет. И никогда уже не услышит Надя его голос, не узнает, как он смеется, сердится или грустит.

«А если бы твой фатер был вор или разбойник, ты бы тоже его любила?» — вспомнила Надя Манины слова.

И, ложась спать и снова задумавшись над этим вопросом, Надя, прощаясь с отцом, вдруг громко, отчеканивая каждое слово, сказала:

— Я бы все равно любила.

Глава IX. ВОЙНА

А дни, эти путники вечности, всё шли и шли... И стала Надя замечать, что мама в разговорах со знакомыми и друзьями чаще и чаще упоминает какие-то незнакомые слова: Чемульпо, театр военных действий, Дальний Восток.

Зимой, когда из далекой России приходила свежая почта, Надя почти в каждом номере «Нивы», рассматривая картинки, видела русских раненых солдат на биваке и сестер милосердия в белых косынках с крестиками. Это была война. И еще Надя узнала, что война идет на Дальнем Востоке и что ее тихий городок — это тоже Дальний Восток. Она еще не знала, почему это Восток и почему он Дальний, но зато хорошо поняла, что война идет близко, что напали на русских японцы, те самые японцы, которые торговали в их городке, чинили часы, были прачками и няньками, которые в «День мальчиков» украшали кровли своих домов синими ирисами, а в первый «День крысы» приносили из тайги молодые сосенки — символы долголетия — и не стригли своих ногтей.

Теперь японцев в городке не стало.

По утрам мама за чаем читала газету и возбужденно говорила: «Какое безобразие! Какой позор! Симада оказался офицером генерального штаба».

У Симады до войны в городке был магазин. Там продавались лакированные шкатулки, японские столики и шелковые плоские зонтики.

Надя все чаще и чаще слышала слово «шпион». Шпионом оказывался какой-нибудь японец, имевший вывеску прачки или часовщика.

В «Ниве» была подробно описана гибель в Чемульпо крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». И про геройский подвиг «Варяга» мальчишки уже пели песни.

По утрам Дарья приносила самовар и сообщала новости:

— Говорят, нонче какой-то город взяли японцы.

— Что вы! Что вы, Даша! — возражала мама. — И откуда только эти слухи разносятся?!

— Да какие же слухи, барыня! В порту рабочие, они лучше всяких газет всё знают. И все в точности сполняется.

А солнце между тем набирало силу и все ярче и дольше красовалось на голубом мартовском небе. С первыми, хотя и отдаленными признаками весны пробудились в сердцах людей и надежды: в Порт-Артур в марте прибыл командующий Тихоокеанским флотом Степан Осипович Макаров, любимый матросами и солдатами бесстрашный флотоводец, строитель первого в мире мощного ледокола «Ермак», трижды ходивший в арктические воды, мечтавший о завоевании Северного полюса и Северного морского пути с помощью ледоколов.

В газетах стали появляться радостные известия: Макаров укрепил крепость и внешний рейд. Попытки японцев закрыть выход из Порт-Артура в открытое море окончились неудачей. Русская эскадра нанесла японцам значительные потери в судах.

Но радость была непродолжительной. 31 марта 1904 года по искровому телеграфу передали, что жизнь любимого адмирала трагически оборвалась. «Петропавловск», эскадренный броненосец, при выходе из Порт-Артура подорвался на японской мине. И на борту «Петропавловска» в числе многих русских людей погиб и адмирал Макаров, и знаменитый русский художник Верещагин.

Утро 1 апреля выдалось хмурое. Зловещие тучи нависли, предвещая последние бураны. Екатерина Николаевна расчесывала перед зеркалом свои длинные темные косы. А Надя уже умылась и успела сбегать на кухню. Там Семен принес из сарая охапку дров, от которых сразу запахло свежестью. Стоя на коленях перед американской плитой, Семен разжигал березовые дрова берестовой трубочкой и рассказывал, что «Петропавловск» не погиб, что все это «враки первого апреля» и что Макаров спасен.

— Мамочка! Мамочка! Макаров спасся! — кричала Надя, вбегая к матери в спальню.

Мать перекинула косы за спину, подошла к иконе, перекрестилась и с облегченным вздохом сказала:

— Слава богу! Такой замечательный человек! Хоть бы это оказалось правдой!

Но это не оказалось правдой. Русская армия и флот, на который так вероломно напали японцы в ночь на 27 января в Порт-Артуре, были не подготовлены, плохо вооружены и терпели одно поражение за другим.

К концу 1904 года японцы осадили Порт-Артур, выиграли генеральную битву при Ляояне, разбили русский флот и овладели передовыми укреплениями Порт-Артура, взяли порт Дальний. Падение 20 декабря Артура, потеря флота завершили историю 1904 года, ужасного года, до краев переполненного страданиями, гибелью, позором и вместе с тем покрытого славой, настоящей неувядаемой славой великих подвигов русского народа.

Со сдачей Артура погиб почти весь русский флот. А плывшая в это время на Восток эскадра адмирала Рождественского была гораздо слабее соединенного японского флота. Безумием было посылать эту эскадру после гибели артурского флота. И все же ее не вернули. Ее послали на гибель, так как «в верхах» надеялись на чудо. Но чуда не свершилось. Пришла катастрофа мукденская, потом цусимская. И пришлось заключить мир. Тяжелый, унизительный мир.

* * *

Стоял сентябрь 1905 года. Начался осенний ход кеты, и в городке опять появились японцы. Они ходили кучками в нарядных пестрых кимоно по улицам, громко разговаривали и смеялись.

Вечером перед праздником Надя и мама с последними осенними цветами шли в церковь. Японские морские офицеры гуляли по Большой улице городка. Они никому не уступали дороги. Один из них, длинным тонким пальцем показывая на свою правую щеку со шрамом, сказал на ломаном русском языке: «Япенка! Япенка!» — и толкнул маму с тротуара, так что она чуть не упала в канаву.

Глава X. ТРЕВОЖНЫЙ ГОД

Осень этого печального года стояла тревожная. По ночам то и дело вспыхивали пожары. Говорили, что кто-то нарочно поджигает складские помещения, чтобы в суматохе их грабить. Каждую ночь на каланче били в набат. Вдобавок начался пал: горела тайга на горах, и по ночам они казались огненно-красными, и на этом зареве, как паутина, чернели на рейде снасти шхун и мачты морских кораблей.

В городке появилось много хунхузов и беглых из сахалинской тюрьмы. Они нападали на мирных жителей. По вечерам стало опасно ходить. Кое-где убили ночных сторожей. И теперь почти около всех присутственных мест два и даже три сторожа всю ночь стучали в деревянные колотушки.

У командирского дома, налево от маминой школы, тоже усилили караул.

Однажды вечером жена командира сидела у мамы, и Надя слышала, как она сказала:

— Я нарочно приказала не закрывать ставню в кабинете Николая Николаевича. Там будет всю ночь гореть свет. В случае чего, посылайте к нам и стучите в это окно. А мы тоже, если что случится, сейчас же будем за помощью посылать к вам.

Наде командирский дом казался крепостью. Около его парадного хода пестрела будка, окрашенная, как верстовой столб, а в будке — часовой с ружьем. Другой часовой дежурил при полковом знамени, оно хранилось в приемной у командира полка.

Зимой в царские праздники на площади у скромного деревянного собора бывал военный парад. С самого раннего утра Надя усаживалась перед окном на высоком желтом деревянном сундуке, украшенном каким-то невзыскательным художником ромбами с черными точками посредине.

И, сидя на этом сундуке, Надя ждала, когда наконец перед командирским домом появятся музыканты с военным духовым оркестром. Они долго не шли. Надя успевала несколько раз пересчитать на сундуке все ромбы и точки, а музыкантов все не было.

Но вот появлялись первые шеренги солдат с золотыми трубами и взвод с офицером — адъютантом полка… Музыканты останавливались у командирского дома, поворачивались спиной к школе. Адъютант в белых перчатках давал команду.

От взвода отделялись два солдата. Один из них направлялся к крыльцу и поднимался по ступенькам вместе с офицером. Командирский денщик стремительно открывал парадный вход, как пружина выскакивал на крыльцо и так выпячивал грудь, что Наде казалось — вот он сейчас лопнет и разорвется.

Но он не лопался и не разрывался, а становился рядом с открытой половинкой двери и голову обращал в сторону передней.

Тут Надя почти впивалась в окно, прижавшись кончиком носа к оттаявшему кружочку стекла. Затаив дыхание она ждала, когда в глубине коридора появится знаменосец.

Капельмейстер, подняв руки с палочкой наготове, тоже стоял в ожидании.

И вот денщик едва заметно щурил правый глаз, почти не поворачивая головы. Палочка капельмейстера опускалась, и торжественные звуки «Встречи» раскалывали морозный воздух.

Из дверей, склонив тяжелое свернутое знамя, выходит знаменосец. Трубы радостно и громко гудят. Знаменосец опускается с крыльца, за ним идет адъютант, приложив руку к черной кавказской папахе.

Знамя проносят вперед. По бокам его становятся двое часовых. Знаменосец развертывает знамя, и вдруг Надя видит на нем огромное лицо с бородой, со строгими красивыми глазами. Но это не лицо. Мама говорит, что это лик нерукотворного Спаса.

Тяжелое знамя из серебряного глазета медленно развевается на металлическом древке.

«Встреча» отгремела. Команда — и знамя уносят к собору. Зимой во время морозов музыканты не раз прибегали в кухню к Дарьюшке погреться и отогреть свои золотые трубы, на которых сейчас же от тепла выступал иней.

И теперь Надя, слыша тревожные слова о грабежах, никак не могла понять, кого же боятся в командирском доме. Ведь их охраняют солдаты! Она не знала, что в те вьюжные дни командир больше всего боялся своих солдат.

В октябре Дарья, которая была родом из Царства Польского, получила из Лодзи письмо. Ей сообщали, что в двадцатых числах июня, именно 23 числа, брат ее Петр был убит в уличных боях с царскими войсками.

Так подошла зима. В тот год почти никто не ходил друг к другу в гости. Война кончилась, но стало еще тревожнее. Полицмейстер все чаще и чаще разъезжал на своих санках с медвежьей полостью.

По утрам Дарья шепталась с Семеном; оказывается, в казармах бунтуют солдаты, офицеры перестали ходить на занятия. Многие из них прячутся по чужим квартирам: боятся, что солдаты их убьют. Особенно неспокойно было в крепости, где расквартировывались инженерные войска: саперы, минеры, артиллеристы.

В кухне утром водовоз Ли Фу говорил Семену:

— Шибоко худо есть. Моя ходи, воду вози большому капитану. Его крепость живи. Солдатска капитана лови, его сади комната, его морда бей. Солдатска его мало-мало сади скамейка, давай ему зерькало, говори ему: «Смотри, какая твоя морда есть! Твоя шибоко сворочь есть». Солдатска его морда плюй. Шибоко худо большого капитана есть.

Ли Фу сидел, курил длинную китайскую трубочку с крошечной, как половинка желудя, чашечкой, и все сплевывал через левую руку.

— Его солдатска шибоко умный есть. Его пушка хорошо стреляй, его мина работай. Капитана кантрами́[4] мало-мало надо.

— Ну, ты! Болтай тоже! — осторожно говорил Семен. — Ишь повязал себе голову тряпкой! Чего ты, косу-то продал, что ли?

— Моя бедный человека есть. Моя косу стриги. Косу носи шибоко богатые. Моя красный есть, — отвечал беспечно Ли Фу.

Надя тихо сидела на низенькой скамеечке в кухне. Она что-то прикидывала в голове. Ли Фу никого не боится. Он ездил в крепость. Там его не обидели. Там саперы поймали и связали командира инженерных войск.

Вечером, когда мама с Надей уже ложились спать, из кухни прибежала Дарья и шепотом испуганно сказала, что какой-то человек просит разрешить ему переночевать в школе.

Екатерина Николаевна вышла в учительскую. Она увидела высокого человека в черной матросской шинели и мохнатой кавказской папахе. Это был капитан Пята, командир шестой роты стрелкового полка.

Солдаты не любили его. Человек он был жестокий и тупой. Теперь, когда по всей стране стали подниматься рабочие, когда крестьяне жгли помещичьи усадьбы, громили их имения и заводы, когда волнения перекинулись в армию, Пята испугался.

Он боялся оставаться дома и каждый день ночевал где-нибудь в чужом месте. Сегодня ему некуда было деваться, и он решил пойти к учительнице. Пята снял шинель и попросил позволения закурить.

Учительская, собственно, помещалась в крошечном коридоре, где стоял канцелярский стол и шкаф с книгами. И Надя слышала весь разговор.

— Мне, видите ли, всего несколько дней переждать, — говорил Пята, нервно сбрасывая пепел папиросы в пепельницу. — Бунт будет подавлен. Московские баррикады разбиты. Преданные войска пришли на зов государя императора из Твери. Восстание на Пресне подавлено. Завтра мы здесь поймаем последних смутьянов из портовых матросов, и все будет кончено.

Он тяжело ходил по крошечной учительской, и от его шагов звенела посуда в мамином буфете.

«Что это говорит Пята? Какая Пресня? — думала Надя. — И что хотели сделать с императором?» Он был так далеко от городка, где жила Надя, что казался несуществующим. И было странно слышать, что это все-таки живой человек и даже кого-то боится.

Екатерина Николаевна внимательно выслушала капитана. Он замолк. И только тикали старинные часы с кукушкой. И в этой тишине Надя услышала мамины слова:

— Я не могу вас принять. Мне не позволяет этого совесть. Пята с изумлением и ненавистью взглянул на учительницу. Но она спокойно и твердо выдержала его немой вопрос, и в ее глазах он прочитал лишь презрение.

В эту ночь Надя поздно заснула. А мама и совсем не ложилась спать.

Утром, когда Надя проснулась, она услышала голос знакомой девочки Лизы, дочери рабочего из управы. Маленькая, худенькая девочка, словно мышка, сидела за столом и, потупившись, смотрела вниз. Чашка с чаем, должно быть, давно была налита, но Лиза к ней не притронулась. И молоко в чашке подернулось пленкой.

— Мамочка! Это Лиза пришла со мной играть?

— Лиза поживет у нас несколько дней, — ответила мать. — У нее папу ночью забрали в тюрьму.

Надя притихла. Умылась и поздоровалась с Лизой.

— Дай, Лиза, я тебе налью горячего чаю, — предложила Надя.

— Нет, не буду пить. Я лучше в кухне посижу со сторожихой.

— А потом ты придешь ко мне? — спросила Надя.

— Сторожиха говорит, что я теперь сирота. Отца на каторгу угнали.

— И у меня папы нет, — тихо сказала Надя. — Только его совсем нет. Даже на каторге нет. Он умер. А твой жив, раз его угнали.

Лиза подняла на Надю маленькие заплаканные глаза. По ее бледному лицу скользнула робкая надежда, как слабенький луч, и улыбка чуть-чуть тронула бледные губы.

— Я приду. Только я на кухне корюшки поем. Мне тетка Дарья даст.

— Приходи! Приходи скорей! — звала ее Надя. — Мы с тобой в бунт будем играть.

Глава XI. СКАЗКА ПРО «ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК»

Счастливы те, кто живет у теплого синего моря, куда улетают в пору осенней прохлады наши птицы, но ведь и там не вечно цветет миндаль. Дни везде сменяются днями, веселые и печальные, теплые и холодные, тревожные и спокойные. Пришел и тот день, когда Наде пришлось ехать учиться далеко от родного городка.

В тот год всю осень завывал тайфун, и печи топили уже в августе. Накануне отъезда, в последний вечер, пришла попрощаться с подружкой и Маня. Она не понимала, как можно не радоваться отъезду. Маня уехала бы из своего дома хоть на край света. А Надя с тоской думала об институте, куда ее приняли как сироту.

Весь вечер Надя жалась к матери и не хотела играть ни в какие игры.

— Расскажи, мамуся, нам сказку! — попросила Надя.

Маня, Лиза и Надя присели на коврике у печки. И мать подсела к ним, устроившись на низеньком японском кресле из камыша. Она раскрыла дверцу камелька; угли переливались синим огоньком, покрывались легким пеплом, потрескивали, распространяя тепло.

Екатерина Николаевна задумалась.

— О чем же я вам расскажу? — Она недавно читала японскую сказку и начала было так: — «Далеко с моря видна Кинкадзан — гора Золотого Цветка, о которой было сложено: «Золотой цветок расцвел в Митиноку на горе»...

— Мамочка! — прервала ее Надя. — Придумай лучше сказку про наш «Золотой Василек».

Мать опять помешала в камельке угли и начала сказку снова:

— Жила-была на свете девочка Катя. Она была сиротка и жила у злой мачехи в стареньком домике на краю овражка. Овражек весь зарос густой, сочной травой, и по нему бежал прозрачный студеный ключ.

Оттого ли, что солнце всегда освещало этот ключ, или в самом деле вода в нем была такая свежая и чистая, только камешки на дне родника казались золотыми, почему и самый ключ люди прозвали Золотым.

В низком месте овражка люди давно уже срубили колодец, и теперь он стоял совсем старый, и стены его заросли зеленым мохом, и на них тоже всегда сверкали золотые брызги воды.

Однажды летним ранним утром пошла Катя к колодцу за водой. Как обычно, она полюбовалась ее сверкающей струей. Потом опустила свое ведерко. Вдруг веревка оборвалась, и ведерко упало. Сруб колодца был совсем низенький. Катя нагнулась и увидела, что ведерко прошибло ветхую стенку колодца и зацепилось железной ручкой за мягкое, полусгнившее бревно. Катя хотела отцепить ведерко, наклонилась еще ниже, но стенка колодца обвалилась, и Катя вместе с ведерком провалилась глубоко под землю.

Она так испугалась, что долго лежала с закрытыми глазами. Потом почувствовала, что кто-то трогает ее за плечо.

«Вставай, девочка», — услышала она незнакомый ласковый голос.

Катя открыла глаза. И увидела себя в большой долине. По ней струился тот же самый Золотой ручей. Только здесь он был еще шире, и по сторонам его росли белые, словно серебряные, лилии. Около Кати стояла старушка.

«Где я?» — спросила у старушки Катя.

«Ты в стране Золотого Василька. Ты трудно жила на земле и не видела там ничего, кроме горя. А здесь ты будешь счастлива. Смотри — видишь, там, далеко-далеко, светлые лучи?» — И старушка показала рукой в сторону, куда бежал ручей.

«Там солнце!» — сказала девочка.

«Нет, солнце осталось на земле, а здесь сияет и цветет Золотой Василек. И лучи его сверкают и блестят, как солнце».

«Откуда же здесь Золотой Василек?» — спросила Катя.

«О, это было очень давно! Так давно, — сказала старушка, — когда не было еще даже звезд. И вот одна добрая волшебница ударила своей чудесной палочкой о край солнца, и посыпались от него по небу миллионы искорок — это и были звезды. Одна искорка упала на землю и укатилась глубоко, в самую толщу земли. В том месте, где она упала, пробился студеный родник, а под землей, куда упала искорка, расцвел Золотой Василек.

Он цветет и сияет вечно, как солнце! Даже лучше солнца, потому что никогда тучи не закрывают его дивных лучей. Василек цветет и вечно роняет в родник свои золотые лепестки. И тот, кто возьмет хоть один лепесток, уж никогда не будет знать никакого горя. Иди же туда! Иди!»

Катя посмотрела вдаль и в самом деле увидела золотой венчик Василька. Тогда она подняла свое старое ведерко и, радостная, отправилась за своим счастьем по прекрасной долине Золотого Василька.

Глава XII. ШКОЛА

В институте Надя очутилась не только в новом — это было бы хорошо, — но в чуждом и враждебном ей мире. А дома жизнь была простая, и все в ней Наде было понятно. Она любила свою маму, и, когда мать одобряла ее или порицала, Надя считала это правильным. А если мама была покойна и весела, то и Надя была счастлива.

В институте в первый же день Надю осмеяли. Ее старенькое шотланковое платье, маленькие пимы с аккуратными заплатками привлекли внимание и вызвали насмешки не только девочек, но и классных дам и даже прислуги. Как будто они никогда не видели скромно одетой девочки, как будто сами они были очень богаты и знались только с детьми знатных людей. Здесь каждый хотел казаться не тем, кем он был на самом деле. Начальница института княгиня Бельская счет людям вела, начиная с полковников. Им она снисходительно подавала руку. А жалкие капитаны только тянулись перед ней в струнку и не смели поцеловать даже кончики ее скрюченных, как у птицы, пальцев. Девочки хвастались роскошью, в которой они якобы жили дома, а сами прятали фотографии родных и любимых, снятых во всей своей незатейливой простоте.

Вечером около восьми часов, за полчаса до чая, разрешались игры. В большом зале для младших играли «в птичку» и пели песенку: «Ах, попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети, не расстанемся с тобой ни за что на свете».

Надя после ванны, уже в зеленом люстриновом платье, в белом переднике и пелеринке с манжами-рукавчиками, одиноко стояла около длинного классного стола.

Она не следила за игрой, погруженная в собственные думы, не слышала трогательных ответов и мольбы птички, которая просила отпустить ее на волю. Она сама была здесь чужая, бесприютная птица, залетевшая из далекой страны.

В зале прогуливались парочками девочки, не занятые в игре «в птичку». И Надя заметила, что, проходя мимо, они смотрят на ее ноги и смеются. Надя тоже посмотрела на свои ноги: из-под длинного, до щиколоток, платья она увидела тупые носки потертых валенок. У Нади были очень маленькие ноги, ей не подобрали еще прюнелевых казенных ботинок, и она осталась в своих стареньких пимах. Это были те самые милые валенки, о которых с такой любовью и нежностью говорила дома мама, отправляя Надю на прогулку: «Молодцы валеночки! Они знают, как нам трудно купить новые, и хотят еще хорошо послужить всю зиму». Здесь это было глупо и унизительно.

Надя нахмурилась, однако ног не спрятала. Валенки в самом деле казались ей сейчас живыми существами. Они как будто просили Надиной защиты и тревожились, что в этой большой, залитой светом комнате девочка застыдится их.

— Морозова! Кто твоя мать? — вдруг услышала Надя неожиданный вопрос.

Около нее стояла бойкая черноглазая девочка с забавным вздернутым носиком. Не дожидаясь ответа, она добавила:

— А сколько у вас дома комнат?

Надя вопроса не поняла. Ей никогда не приходилось считать, сколько у них комнат. Они жили с мамой в небольшой комнатке при школе.

— Сколько? — удивленно приподняв темные брови, переспросила Надя и, впервые задумавшись над этим, медленно ответила: — Одна комната.

— Значит, вы бедные? — приставала девочка.

— Нет. Мы не бедные, — вспыхнув, возразила Надя. — Бедным негде жить. И они просят милостыньку.

— А твоя мама красивая?

Красива ли ее мама? Об этом Надя тоже никогда не думала. Ну конечно, красива! Потому что не может же быть, чтобы ее мама была некрасива! И Наде захотелось рассказать, какая у нее мама. Но она ничего не сказала, и только перед ее глазами сразу, как живой, возник образ матери, ее внимательное лицо, улыбка, шелковистые локоны пышных волос. Надя даже как будто услышала ласковый голос, увидела нежные руки и, полная любви, невольно протянула вперед свои, чтобы прижаться к матери, обнять ее, но, встретив насмешливые глаза чужой девочки, опустила руки, и сознание горького одиночества проникло в ее душу.

— А какие у нее волосы? — допытывалась девочка.

— Волосы черные, — чуть слышно, с дрожью в голосе сказала Надя.

— А вот у моей мамы волосы золотые! И кожа белая! Как у цариц! — хвастливо объявила шалунья.

Надя стала волноваться.

— А у моей мамы еще белее! Белее! — резко сказала она.

— Врешь! Не может быть! Потому что у нее черные волосы.

— Нет, белее. Белее! Белее! — крикнула Надя.

Она сдерживала себя, но слезы, непослушные, как крупные градины, застучали по крахмальной пелеринке форменного платья. И так же сердце стучало в ее маленькой груди.

Заметив ссору, к ним быстро направилась дежурная немка. А у девочки, которая приставала к Наде — ее звали Женей Леонтьевой, — мама давно умерла. И Женя ее совсем не помнила.

Глава XIII. ПОДРУГИ

Был у девочек обычай: в дортуаре после ночного обхода собираться друг к дружке в гости.

Ближайшие по соседству шесть кроватей, соединенные попарно ночными шкафиками, где хранились гребешки, щетки, полотенца и ночные туфли, составляли одну улицу. Хозяйка каждой кровати по очереди принимала у себя подруг. Обычно она сидела, облокотившись на подушку, а гости, сбросив японские соломенные шлепанцы и поджав босые ноги, в длинных, до полу, ночных рубашках и в чепчиках сидели по бокам кровати.

На этих вечерних беседах рассказывались всякие небылицы: о привидениях, о том, как в двенадцать часов ночи в миску с супом, которая осталась в кухне незакрытой, спустился страшный паук и как потом из-за этого умерла вся семья.

В Надину улицу входила Лена Смородинова, Аня Стражевская, Женя Леонтьева, Зина Никольская и Соня Сергеева. Девочки долго не приглашали к себе Надю. Но наконец собрались сами у нее. Это означало, что они приняли Надю в свой квартал. Так Надя перестала быть новенькой и приобрела себе подруг.

Беседу всегда начинала хозяйка. Она должна была рассказать что-нибудь интересное. Накануне Аня Стражевская — у нее отец был полковой командир — рассказывала о тех обедах, которые устраивал он для офицеров. Обеды эти были диковинные, и суп, например, варился из одних раковых шеек. По установившейся традиции никто из гостей не должен был сомневаться в правдивости и искренности хозяйки, но черноглазая Женя не утерпела и заметила, что ее отец из экономии очень хорошо варит суп из комариных носиков.

В десять часов вечера, как всегда, вспыхнул свет со стороны застекленной двери. Зазвенели ключи, и швейцар Никита раскрыл дверь. В темном бархатном пеньюаре медленно не вошла, а вплыла начальница. К ней торопливо, стуча каблучками, шли навстречу дежурная дама и ночная девушка. Начальница обошла все спальни и так же величественно скрылась за дверью. Звякнули ключи. Погас свет. И дежурная прикрутила газовый рожок. Как только она ушла в коридор, пять девочек шмыгнули со своих кроватей на Надину.

Надя долго думала, что же она расскажет. Про Павкин «Золотой Василек» она не хотела. Ведь это не ее «Василек»! А мамину сказку про счастливую страну Золотого Василька она рассказать боялась, не смела, это было что-то такое заветное, что она укрыла в тайниках своего сердца.

Зато она вспомнила старинную китайскую легенду. Надя много раз слышала ее от дяди Романа, который объездил весь свет. В легенде говорилось о девочке, прелестной танцовщице, которую за ее несравненное искусство прозвали Летающей Ласточкой. А было все это в давние времена, когда близ озера Теплых Ключей в годы Небесной Драгоценности император выстроил свой Дворец пышности и чистоты.

Там, в залах Долгой жизни и Сверкающего солнца танцевала Летающая Ласточка и своим искусством утешала больного принца, хромого мальчика.

Девочка танцевала, и ее крошечные ножки и ручки в самом деле казались острыми крылышками, которые производили легкое дуновение ветерка, так что качались и тихо звенели в зале крошечные хрустальные колокольчики.

Но злые придворные завидовали искусству Летающей Ласточки. Они извели ее и отправили к Желтым истокам смерти. А в это самое время добрый маг и волшебник Е Фа-шань совершал свое чудесное путешествие по небесам и в лунных дворцах увидел потускневшее лавровое деревце и услышал далекие звуки печальной мелодии. Это чистая душа девочки покидала землю и уходила ввысь, к небесам.

Тогда волшебник превратил душу Летающей Ласточки в настоящую птичку — белую ласточку. Она стала вечно жить на горе Пынлай — горе бессмертия, в раю блаженных духов.

И с тех пор считают белых ласточек вестниками благополучия. И под той кровлей, где они вьют свое гнездо, люди всегда живут в довольстве и согласии.

Девочки тихо сидели. Потом стали просить Надю рассказать что-нибудь еще.

— Ну что же я вам расскажу? — задумчиво, как, бывало, говорила мать, сказала Надя. — Может быть, про мою обезьянку Томми? Мне привез ее дядя Роман. Она была маленькая и вместе со мной рассматривала цветные картинки в книжке. Даже сама переворачивала страницы и хотела лапкой схватить нарисованного жирного зеленого кузнечика. И вдруг осенью она стала кашлять. У нас ведь холодная осень и длинная зима. Томми все время куталась в мамин пуховый платок. И просила лекарство. Такая горькая микстура. А глазки у нее все время были печальные. И все-таки она умерла. У мамы на руках. Мы с Маней, моей подругой, вырыли ей в саду ямку. Положили Томми в коробку и похоронили под старой высокой лиственницей. А потом сели возле бугорка и долго плакали...

Надя замолчала. Молчали и девочки. Может быть, и они вспомнили в эту минуту свой дом, родных людей, любимых покинутых зверей и всю милую домашнюю жизнь с ее происшествиями и мелочами, детский мир, всю прелесть которого понимает только тот, кто в этом мире находится. Кому же не приходилось хоронить любимого котенка, галчонка или воробья?

И так как это все-таки были всего лишь дети и души их были еще непорочны, они ясными и любопытными глазами смотрели на мир. Они сидели молча и как будто всматривались в печальную мордочку больной обезьянки; и еще думали о том, как грустно стало Наде и Мане без обезьянки и как горько плакали они над ее маленькой могилкой.

— И вовсе обезьян не хоронят! — заявила неожиданно громко Зина Никольская.

Но все девочки сердито зашикали на нее:

— Как тебе не стыдно! Молчи уж! Несчастный Итальянский король!

Это было прозвище Зины.

И опять сидели тихо, и тихой чередой проходили перед ними дорогие воспоминания и образы любимых людей.

Глава XIV. ТЕТЯ ДУНЯ

Представьте себе женщину, полную, несколько выше среднего роста, с большими живыми карими глазами, с крупным носом и крупными широкими ногами, на которых всегда были надеты ботинки двумя-тремя размерами больше, чем это требовалось по ноге, вследствие чего ботинки загибались, напоминая старинную русскую ладью. Такой именно была тетя Дуня. Она обладала более чем нужно грубым голосом, энергичным характером и стремительными, пожалуй даже резкими, движениями.

Если добавить, что тетя Дуня не лишена была кокетства и до полудня ходила в бумажных папильотках на черных с проседью волосах и с утра надевала корсет, который только увеличивал и без того довольно заметный живот и приподнимал спереди ее платье фасона «реформ», что тетя ходила большим, увесистым шагом, которому мог позавидовать гвардейский солдат, то, пожалуй, это были почти все ее внешние приметы.

Тетя Дуня рано осталась сиротой, грамоте выучилась, только когда ей пошел уже четвертый десяток, и до конца жизни говорила «пармане»[5].

И в детстве и в молодости она не видела ничего, кроме самой крайней, самой горькой нужды, и, не будь у нее таких крепких локтей, вряд ли она задержалась бы на этом свете.

С шести лет она была уже в няньках; потом стирала, шила, готовила обеды и все более убеждалась в том, что если ты не сам за себя, то кто же за тебя?

К счастью, ее доброе, благородное сердце, несмотря на все обиды судьбы, не позволило ей очерстветь, и она всегда помнила и другое изречение восточного мудреца: «Если ты только для себя, то зачем ты?»

Так или иначе, но тетя Дуня, не получив никакого воспитания не только в каком-нибудь захудалом институте, но не попав даже в самую скромную приходскую школу, училась жить сама и сама составляла себе правила житейского поведения и морали.

Поэтому она, например, считала неприличным сморкаться в платок и всегда пользовалась бумажной японской салфеткой, а потом только помахивала около своего крупного носа сложенным платком, переворачивая его по мере надобности на свежий квадратик, так что одним платком тетя пользовалась месяца два.

Пройдя тернистый путь и присматриваясь внимательно к людям, тетя, конечно, видела их не сквозь розовые очки, и недаром ее любимой поговоркой было: «У, жулье, прохвосты, сукины дети!».

Именно вследствие тех же причин, по которым тетя Дуня не получила светского воспитания (не в пример андуйетской аббатисе[6], которая, чтобы меньше согрешить, никогда полностью не произносила ругательств), она привыкла именно полностью употреблять и другое, совсем не подходящее для светских отношений выражение: «Подь ты к черту, дьявол!» — что в зависимости от ее настроения звучало то сердито, то ласково и нежно. Но тот, кто не довольствовался первыми мимолетными впечатлениями, угадывал за этими чудачествами душу благородную, честность неподкупную и доброту.

Лет двадцати она нанялась сиделкой к больному офицеру генерального штаба Матяху. Он страдал тяжелой неизлечимой костной болезнью, нуждался в постоянном уходе и, встретив в лице тети Дуни самоотверженную сиделку, женился на ней.

Василий Матвеевич — так звали офицера — окончил академию генерального штаба, но по болезни, а может быть, и по другим причинам больше всего в жизни любил ловить рыбу. Все свое свободное время он проводил с удочкой на лодке, в старой порыжевшей кожаной тужурке и в блестящих от времени голубых диагоналевых брюках. Он ловил касаток.

Дядьке Матяху, хотя он и ценил свою тетю Дуню, и в голову не приходило заняться ее воспитанием.

Дома дядька только спал и ел, а остальное время был или в штабе, или на реке. Но тетя Дуня была ему преданна, как верный и ничего не требующий пес.

У них была крошечная квартирка в две комнатки с кухонькой, где помещалась только тетя Дуня и где она творила чудеса кулинарии. Целый день она там грозно кричала, гремела кастрюлями и наводила страх на денщика Бондаренко, который в кухню даже не входил, а сидел на табуретке в прихожей, поминутно одергивая белую рубаху или читая букварь.

В этой крошечной кухне, всегда тем не менее ослепительно чистой, тетя то растирала мак, то варила яйца пашотом, толкла миндаль и сбивала «испанский ветер», запекала «розовое облачко» или сербские пирожки из кедровых орешков, выкладывала из блинчиков «бабушкин повойник», румянила рыхлые коржики и «щеголихи-беляночки», подсушивала лепестки сорванных после росы душистых роз для приготовления розовой муки.

Пряные запахи ванили, корицы, гвоздики наполняли кухоньку, где у тети Дуни никогда ничего не подгорало, не чадило и как будто готовилось по какому-то волшебству, не брызгая, не заливая стенок кастрюль, где картошка всегда получалась нежно-золотистая, заливное сразу, не нарушая формы, аккуратно выкладывалось на блюдо, пирожки были в меру румяные и где не разваливался ни один пельмешек.

И тетя, подсаливая, румяня, запекая, сбивая то сливки, то сметану, переворачивая котлеты, прислушиваясь к тому, не слишком ли сильно бурлит борщ, еще следила за тем, как Бондаренко читает заданный ему Василием Матвеевичем урок по букварю.

— Бе, эр, ю — брю... — протяжно тянул он по складам. — Ка, и — ки... — И вдруг, догадавшись, что это означает, радостно и быстро вскрикивал: — Пуштаники, ваша благородия! — И опять медленно тянул: — Вэ, е — ве... Дэ, о — до. Ведо... Эм, о — мо. Ведомо... Эс, тэ, и — сти… — И, быстро сообразив, опять выкрикивал: — Гузета, ваша благородия!

Тетя, нахмурив густые темные брови и нацепив на кончик носа пенсне Василия Матвеевича, которое ей было вовсе не по глазам, и глядя поверх стекол, одобрительно говорила:

— Ты стараешься, Бондаренко. Это хорошо. Только вот опять загибаешь страницу! А полковник что приказывал?

И Бондаренко, подвижной, веселый солдат, вскакивал с табуретки и радостно выкрикивал, как на учении в казарме:

— Так что рад стараться, ваша благородия!

Рано утром тетя в платье «реформ» ходила с Бондаренко на базар. Она шла, размахивая руками, в своих загнутых вверх носками ботинках, и казалось, что сначала появлялись эти носки, а потом уж приходила и сама тетя Дуня.

Она обходила все ряды, с ворчанием пробовала продукты, приговаривая всякий раз: «Ух, насилу выплюнула!» — и, разбранив всех торговцев, покупала самое лучшее мясо, зелень и молоко.

Все китайцы знали сердитую мадаму, посмеивались над ней и, все-таки, несмотря на ее чудачества и грубый голос, не только любили продавать ей, но каждый считал за честь угодить тете Дуне своим товаром.

Однажды тетя Дуня остановилась у прилавка со свежими хлебцами. Она выбрала пушистый калач и хотела уже взять его у китайца, как к ней подскочил молодой разбитной русский купец и, отстранив корзину, куда денщик хотел положить хлеб, воскликнул:

— Сударыня! Мадам! Ваша милость! Что вы берете? Разве ж это калач? Извольте посмотреть!

И он взял со своего прилавка пышную шаньгу и, бросив с размаху на землю, наступил на нее тяжелым сапогом. Нежная шаньга вздохнула, сжалась, как вата, и только ее круглые золотистые края возвышались по бокам пыльного сапога. Купец поднял ногу и отошел в сторону. А шаньга лежала, лежала спокойно и вдруг, на удивление всем и к торжеству ее хозяина, стала тихонько распрямляться и снова подниматься вверх.

Все с восхищением смотрели на шаньгу. А она все поднималась, все круглела и наконец опять стала такой же нежной и пушистой, как была. Только янтарная корочка потрескалась и вокруг на земле сверкали золотистые крошки.

— Вот это калач! — сказал русский купец.

— Шанго! Шанго! — кричали одобрительно китайцы.

И все дружно решили, что тетя Дуня должна купить калачи у русского купца.

Глава XV. ПЕРВЫЕ НЕВЗГОДЫ

Однажды в весенний тихий день, когда нежные лепестки яблонь уже осыпались, оставляя красные усики тычинок, тетя Дуня возвращалась с базара. Она увидела около своей квартиры на зеленой траве ползающего ребенка. Его сторожил ирландский сеттер. Девочка ловила пухлой ладошкой душистые, напоенные солнцем лепестки, а рыжая собака с серьезной мордой деловито оттаскивала девочку за подоткнутый сзади подол платьица и грозно лаяла на курицу, когда та, косясь одним глазом, близко подходила к ребенку. Эта девочка была маленькая Надя. Мама оставила ее во дворике с собакой, а сама пошла в округ узнать о своем назначении в школу.

Тетя Дуня взяла, конечно, девочку домой. Накормила и ребенка и собаку и все поглядывала в оконце из своей маленькой кухни. И когда наконец мать вернулась из округа, который находился рядом с генеральным штабом, где служил Василий Матвеевич, тетя уговорила ее зайти и рассказать, как она очутилась в их городе.

Так началась дружба тети Дуни с Надиной мамой, дружба, которая их связала на всю жизнь. И, хотя мама получила место в маленьком приморском городке, Василий Матвеевич выхлопотал, чтобы Надю зачислили как сироту в институт на казенный счет. Теперь Надя училась в большом городе, и тетя Дуня заменяла ей мать.

В воскресенье после завтрака в институте бывал приемный день. То и дело открывались стеклянные двери, и швейцар Никита торжественно произносил:

— Барышню Петрову! Мамаша пришли.

И девочка стрелой неслась в белый, украшенный мраморными колоннами зал. Там уже пестрели мундиры, чернели фраки, слышался сдержанный говор, струился смешанный запах тонких духов и свежих цветов.

Никита опять раскрывал дверь в классную и с усмешкой говорил:

— Барышню Морозову! Тетушка Матях пришли.

Надя, раскрасневшись, бежала в приемную, где посреди зала в каком-то старомодном платье и в шляпе, напоминающей поникший гриб, стояла тетя Дуня в своих носатых ботинках. На одной руке у тети висел большой сак, а в другой она с трудом держала увесистую корзину, откуда вкусно пахло жареными цыплятами и миндалем. Инспектриса с красными пятнами на щеках и дежурная дама пытались уговорить тетю отдать корзину швейцару.

— Ведь можно подумать, — говорили они, — что детей не кормят! Посмотрите, все приходят с подарками, но это цветы, пирожное или конфеты. А что делаете вы? Ведь это неприлично!

Они старались по крайней мере заманить тетю за колонны, чтобы никто ее не видел. Но тетя гордо стояла посредине зала, совершенно не двигаясь с места, широко расставив свои сильные ноги, и громко возмущалась:

— Да где же это слыхано! Детей морят голодом и попотчевать не дают. Ведь у меня все свое, не краденое!

Нарядные дамы зажимали уши, и казалось, даже стены института возмущались этим небывалым нарушением принятого этикета.

— Ух, прости меня господи! — говорила тетя и грузно опускалась сразу на два стула.

Глаза ее сверкали гневом, и она, как наседка, прикрывала свою корзину руками. Около нее грустно сидела Надя. На ее опущенных ресницах дрожали слезы.

А лицо было полно детского недоумения перед толпой нахлынувших огорчений. Однако материнская любовь и здесь пришла Наде на помощь. Надя вспомнила, как трогательно мать гордилась тетей Дуней. Как часто ее ставила и себе и другим в пример.

«Вот какая наша тетя Дуня умница, — говаривала мать. — У нее руки золотые. А в глазах светится душа».

И Наде все в тете Дуне, как и в облике матери, казалось прекрасным. А здесь, в институте, над тетей смеются. Смутно Надя понимала, что смеются именно над тетиной бедностью и старомодностью. Обида душила Надю. Но вместе с обидой закипало и возмущение против этих спесивых нарядных людей. А тетя Дуня в старенькой шляпке и в смешных носатых ботинках как бы возвышалась над всеми и представлялась самой смелой, самой красивой и самой дорогой.

А тетя тем временем распаковывала корзинку и, вынимая душистый пирожок, громко говорила:

— Ешь, ешь, никого не слушай. Тут на всех твоих подружек хватит. Ишь жулье, прохвосты!..

Глава XVI. СВЯТКИ

Уже давно в актовом зале были устроены подмостки для сцены. Шли репетиции. На святках устраивался традиционный бал.

Надя участвовала и в спектакле, где играла главную роль, и для концертного отделения готовила песенку «Был у Христа младенца сад». А на бис музыкальная дама мадам Пекар предложила ей выучить скучную кантату. Но у Нади была своя любимая песенка. Ее пела Надина мама, укладывая дочку в постель. Ее пела сама Надя вместе с Маней в знойные дни на палубе «Золотого Василька». Эта песенка была про кукушку: «Там вдали, за рекой, раздается порой: ку-ку, ку-ку...»

Музыкальная дама, конечно, и слышать не хотела об этой песне. И Надя нехотя разучивала кантату.

Наконец наступил и день спектакля. В дортуарах на подушках с утра лежали широкие шелковые ленты либерти самых привлекательных цветов. Тут были фрез, голубые, пунцовые, фисташковые, цвет ляпис-лазурь и другие. Женя Леонтьева с помощью французской дамы делала из них банты самых причудливых форм для девочек — распорядительниц вечера. Эти девочки назначались самой княгиней. Среди них были красавицы института, без которых не мог обойтись ни один вечер, и лучшие ученицы, и, уж конечно, дети богачей. Яркие банты прикалывались на левое плечо, а длинные концы лент свешивались с плеча ниже колен. Когда девочки танцевали, ленты развевались в такт музыке. Кто не мечтал о таком банте!

Еще накануне многие девочки завили себе волосы и взбили кудри, но инспектриса, увидев эти недозволенные локоны, приказала их намочить и убрать.

И вот швейцар Никита открыл стеклянную дверь; девочки вышли из классных в длинный коридор.

Из швейцарской то и дело выходили гости. Сверкали генеральские лампасы — желтые, красные и зеленые. Некоторые девочки прогуливались с кадетами и гимназистами. На широкой лестнице, застланной красным бархатным ковром, все время колыхалась толпа. Гости поднимались в зал на второй этаж. Оттуда доносился стук стульев, кашель, смех. А маленькие кадеты и гимназисты сидели на полу перед сценой.

Уже было два звонка, но ждали наместника края, камергера двора его императорского величества, шталмейстера Близетти. Но вот снизу, из швейцарской, дали сигнальный звонок. Начальница в синем шелковом платье, шурша длинным шлейфом, с бриллиантовым шифром на плече и с большой золотой медалью Анны на шее, в сопровождении генералов и учителей пошла навстречу наместнику. Военная музыка грянула «Встречу», и по лестнице поднялся небольшого роста, широкоплечий человек в придворном, расшитом золотом мундире, с муаровой голубой лентой через плечо. Эта лента на правом боку заканчивалась розеткой, и к ней был прикреплен изящный золотой ключ. Наместник приветливо кивал всем стриженной ежиком головой и спешил сесть на свое кресло в первом ряду.

Поднялся занавес. На сцене в голубом муслиновом платье сидела Надя, облокотившись на ручку бархатного глубокого кресла. Она увидела испуганные, устремленные на нее детские глаза и сама испугалась. Стало совсем тихо, а Надя все молчала. И все-таки она подняла руку и положила на стол тетрадку.

— Вот я и выучила те стихи, что скажу папе и маме на рождество. Как хорошо, что скоро будет рождество! И у нас будет елка... — раздался со сцены звонкий детский голос.

По ходу пьесы Надя должна была заснуть, и ей якобы привиделся сон о том, что она попала в лес, где жили страшные жуки и веселые кузнечики, пестрые бабочки и трудолюбивые гномы, злые колдуньи и добрые волшебницы. Гномы кривлялись на сцене, зрители смеялись, смеялась и сама Надя, так что детишки из зала сомневались — полагается ли это ей по роли. Одна из добрых волшебниц сказала девочке, что самая большая радость — доставлять радость другим.

Но вот исчезают гномы, жуки и волшебницы. Надя опять сидит в кресле и просыпается.

— Что же это я видела такое интересное во сне? — пытается вспомнить она. — Жуки, козявки, бабочки? Нет. Было что-то совсем особенное, приятное. Что же это такое? Ах да, вспомнила: «Самая большая радость — доставлять радость другим».

Надя подошла к суфлерской будке и, поклонившись зрителям, сделала глубокий реверанс.

Занавес опустился. Наде много хлопали. И, когда в концертном отделении она пропела «Был у Христа младенца сад», восторженные крики детей оглушили ее. И, не дождавшись вторичного выхода аккомпаниатора, Надя одна запела свою песенку про кукушку: «Там вдали, за рекой, раздается порой...» Надя кончила. Сам наместник встал с кресла и хлопал ей в ладоши. А Надя в это время за сценой спускалась с подмостков. Музыкальная дама толкнула ее и, как змея, прошипела:

— Как смела ты петь эту дурацкую песню? Погоди, ты у меня еще не так запоешь! — И она опять толкнула девочку.

Надя зацепилась за выступ доски, упала и до крови разодрала себе локоть. А между тем наместник прошел за кулисы и потребовал девочку к себе. За ним вошла и начальница. Музыкальная дама сразу сделала умилительное лицо и метнулась к Наде.

А Надя лежала в пыльном углу и плакала. Ее подняли, наспех вытерли заплаканное лицо и привели к наместнику. Он увидел ее печальные глаза:

— Что с тобой? Ты плакала?

— Я смешно упала, — силясь улыбнуться, сказала она.

Наместник наклонился к девочке и увидел на ее руке кровь.

— Завяжите же ей руку! — сказал он. — Успокойся. Ну что ты хочешь? Куклу или книжку хорошую?

Его золотой камергерский ключ сиял на мундире.

— Хочу потрогать ваш золотой ключик, — еще всхлипывая, ответила Надя.

Начальница насупила седые брови. Однако наместник улыбнулся, и недовольное лицо начальницы сейчас же отразило эту улыбку. И злая музыкальная дама тоже притворно улыбалась.

— Изволь, пожалуйста, — сказал наместник и отцепил тяжелый ключ от голубой ленты. Потом взял Надю за руку и повел в гостиную угощать.

В руке Нади сверкал ключ. Но в глазах блестели слезы, и с левого локтя из-под тонкой марлевой повязки выступала кровь.

Глава XVII. БОЛЕЗНЬ

В институте Надю преследовали за тетю Дуню. И, хотя Надю злой девочкой никто бы не назвал, а напротив — скорее доброй и неглупой, жизнь ее не была легкой.

Шел урок арифметики. В классе было так скучно, январский день стоял такой хмурый, что даже старая ворона, случайно заглянувшая в огромные окна класса, постаралась улететь с плакучей березы.

Аполлинария Евгеньевна, пожилая полная женщина с рыхлой темной кожей на лице, усеянном сизыми бородавками, ходила, выпятив живот, по классу и тягуче диктовала задачу о бассейнах. Она носила на голове модный металлический валик-сетку, который выбивался из-под прически и торчал, как сито. Но учительница этого не замечала и важно продолжала диктовать.

— Леонтьева! — обратилась она к Жене. — Сколько ведер вылилось за час?

Женя, занятая переводными картинками, задачу не слушала и молчала. Ей подсказали.

— Медвежью услугу оказываете! — назидательно протянула учительница и, заметив отсутствующие Надины глаза, спросила: — Морозова! Сколько?

Надя только что сосчитала, что на лице у Аполлинарии Евгеньевны одних только крупных бородавок тринадцать, и, застигнутая врасплох, громко и уверенно сказала:

— Тринадцать.

— С луны свалилась! — презрительно сказала учительница и поставила Наде за невнимание единицу.

Из учительниц Надя больше всех любила мадемуазель Моссе, хотя и называли ее Моськой. Ей было лет сорок. Она была парижанка, у нее были добрые голубые с искоркой глаза, а по улицам мадемуазель всегда гуляла в сопровождении крикливого гуся Мити. Гусь шел по тротуару с красным бантом на ослепительно белой шее, растопырив крылья, и, высоко подняв голову, громко гоготал. А рядом с мадемуазель важно выступали два генерала в пальто на красной подкладке.

Мадемуазель была самостоятельна, не боялась начальства и любила детей.

В особенности не дружила Надя с русской дамой — мадемуазель Смирновой, которая ожесточеннее других преследовала девочку за тетушку Матях.

В сегодняшний грустный день Надя рассеянно сидела за завтраком во время большой перемены. В столовой были накрыты свежие скатерти. Хозяйка стола не заметила, что ко дну Надиной тарелки прилипла жареная морковка из соуса. Надя поставила тарелку и запачкала скатерть. Дежурная дама мадемуазель Смирнова — она уже знала о Надиной единице — сейчас же подскочила к девочке и, тыча пальцем в морковное пятно, резко сказала:

— Негодная девчонка! Я оставлю вас без приема.

Надя не могла понять, откуда взялось это пятно. Она ела всегда аккуратно.

— Я ничего не сделала, — кротко сказала она.

— А это что? — негодовала мадемуазель Смирнова. — Это ты нарочно запачкала скатерть, чтобы мне была неприятность от инспектрисы! Мало мне твоей единицы по арифметике!

Надю не пустили к тете на прием. Ей не давали сладкого. По вечерам в столовой она в наказание вязала чулок перед киотом святых мучениц Веры, Надежды, Любови и мудрой их матери Софии. Чулок этот ненавидели все. Его вязали в институте все наказанные, сидя на стуле перед огромной иконой. Но за все время существования института чулок никогда не был связан даже и до половины.

И Надя восстала. Как только постилали чистые скатерти, она тотчас же вытаскивала вареные морковки и размазывала их на столе. Смирнова выходила из себя. Но девочка не сдавалась. И даже в те дни, когда повар Лу Су-чан не клал в обед ни одной морковки, Надя ухитрялась посадить морковное пятно.

Она заранее собирала морковки, ей дарили их подружки с соседних столов, и она носила их в кармане в жестяной коробочке от ландрина. Наказание не останавливало девочку. Она ежедневно отбивала перед иконой по сорок поклонов, вязала чулок, не в очередь дежурила по дортуару, вставала в холодные зимние утра в шесть часов, чтобы поднять и расправить полотняные шторы на восемнадцати огромных окнах спальни. И все-таки не унималась. Она уже была наказана почти до летних каникул, как вдруг заболела. Стала дичиться, не ела и до того ослабела, что ее на руках унесли в институтский лазарет. Доктор медицины, умный человек, узнав от лазаретной дамы всю грустную историю с девочкой, покачал укоризненно головой. Девочка лежала в лазарете, ни с кем не разговаривала и на все глядела безучастными глазами.

Как-то утром в палате было особенно солнечно. Около Надиной кровати сидел доктор. На столике на чистой скатерти искрился в тарелке бульон, и в нем приветливо краснели ромбики морковки.

Доктор наклонился к девочке и шепотом сказал:

— Знаешь, нас никто не видит, сестра вышла. Размажем морковки на салфетке!

Девочка вдруг часто заморгала глазами.

— Я хочу к тете Дуне... — сказала она.

И в тот же день доктор настоял, чтобы ее перевезли к тетушке Матях. Надя долго болела. Но любовь тети, настойчивая и неизменная, ее заботы и ласки подняли Надю, хотя веселье и покинуло ее. Как-то раз она печально стояла в крошечной тетиной кухне. Близился долгий зимний вечер. За окном ложились синие тени. Во дворе все было покрыто снежной пеленой, и только в одном месте из тяжелого сугроба торчала высокая сухая былинка. Ветер гнул ее долу. Она качалась, низко пригибалась и снова выпрямлялась и сражалась с ветром. А рядом стояли дровни, и лошадь, вся белая от инея, с лохматой, обмерзшей мордой тоже тянулась к этой уцелевшей высохшей веселой травке.

Надя долго смотрела на былинку, на лошадь... и вдруг впервые за свою болезнь засмеялась.

Вечером она уже сидела с дядькой на венском диванчике и пела песенку, придуманную самим дядькой: «Тетка жирная, тетка толстая, тетка кикимора».

А тетя Дуня только усмехалась и ласково приговаривала: — Ишь ведь какое придумали!

В великий пост Надю снова отправили в институт.

* * *

И вот она уже опять вечером, выучив уроки, как обычно, играет с Женей в учительницы. Перевернули табуретки, принесли крошечные сшитые тетрадки, в которых были аккуратно приклеены ленточками розовые промокашки.

— Только я не хочу быть Аполлинарией Евгеньевной, я много пропустила,— сказала Надя.

— А кто же будет? — удивилась Женя.

— Учительницей будешь ты. А я буду Леонтьева.

Женя неуверенно взяла задачник Малинина-Буренина. Потом вырезала из бумаги пенсне и нацепила его себе на кончик вздернутого носа, сосредоточенно нахмурила лоб и неожиданно стала удивительно походить на Аполлинарию Евгеньевну.

— «...В бассейн проведены три трубы, — диктовала Женя. — Через одну бассейн наливается...» — Она диктовала медленно, останавливаясь на условиях задачи, как это делала всегда Аполлинария Евгеньевна.

Задача была записана и прочитана еще раз. Женя закрыла учебник и обратилась к Наде:

— Леонтьева! Повторите задачу.

— Я не поняла, — лениво ответила Надя, как обычно на уроке отвечала Женя.

— Чего ты не поняла? — спокойно спросила Женя.

— Не запомнила. Очень много труб. И не понимаю, какой бассейн.

— С луны свалилась! — насмешливо, подражая Аполлинарии Евгеньевне, покачала головой Женя.

Она еще раз медленно прочитала задачу. А Надя все-таки «ничего не поняла».

— То есть как это ты не понимаешь? — рассердилась Женя. — Ведь тут все сказано. Три трубы. Бассейн. Чего ты не понимаешь, какой бассейн! Помнишь, мы видели в магазине аквариум? В нем вода и рыбки плавают. И вот надо переменить воду. Нельзя же их взять да и выкинуть. Ведь рыбки подохнут? Да? Подохнут?

— Подохнут, — соглашалась уныло Надя.

— Ну и вот. Хозяин взял да и сделал так, чтобы удобнее через две трубы выливает, а через третью наливает. Поняла?

— Да здесь не про рыбок! — лениво пыталась возражать Надя.

— Ах, душа моя, однако, ты глупа! — возмущалась Женя. — Ну, не сказано. А ты представь, что бассейн — он и есть аквариум.

И Женя еще раз внимательно прочитала условия задачи. И сама удивилась: задача стала ей так ясна, словно в окне. И она отчетливо видела ее решение. Трудная задача предстала во всей своей простоте.

«Должно быть, задача попалась интересная», — подумала про себя Женя. Она взяла другую задачу и, к еще большему удивлению, опять убедилась, что и эта задача интересная и она тоже хорошо ее поняла. И объяснила непонятливой Леонтьевой. Женя еще хотела решать, но прогремел звонок. И надо было становиться в пары, мыть руки и идти к вечернему чаю.

— Ах, Женя! Как ты хорошо объясняла! — восхищалась шепотом Надя, когда они уже сидели за столом, где были разложены, как обычно, порции французской булки без масла и поданы кружки чая с молоком.

А Женя, пунцовая от возбуждения и счастья, сверкая глазами, даже не притронулась к своей булочке, даже не отломила ее хрустящей корочки. Она держала задачник и бережно перелистывала страницы.

— Нет, чай — это глупости, — говорила она. — И какая же это просто замечательная задача! Я вот так и вижу: и рыбок и воду, как она льется и журчит. И зайчик играет в капельке. Ведь правда интересно? Сегодня ночью прочитаю весь задачник.

И, видя устремленные на нее сердитые глаза мадемуазель Смирновой, быстро спрятала под передник истрепанный учебник. И ласково расправляла его смятые страницы.

Глава XVIII. СВЯТАЯ ЧАША

Март. С крыш уже свисали кудрявые сосульки, а повар Ли Сy-чан пек из сладкого теста жаворонки и вкладывал в них на счастье серебряные пятачки.

Шел великий пост, и девочки говели.

Начальница института сидела вечером в своей синей гостиной и думала. Ей очень хотелось, чтобы в день причастия трио пели самые богатые, самые красивые и самые способные ученицы.

Но все получалось не так, как хотелось княгине: дети богатых бывали некрасивы, способные ученицы — бедны, а красивые — не талантливы.

Год от году у начальницы прибавлялось хлопот. Вновь приехавший наместник края, камергер двора, единственный во всем огромном крае придворный человек, тоже беспокоил ее. Это был человек «из новых», «выскочка», по мнению княгини; и про него говорили, что свой придворный чин он получил за то, что в бытность свою учителем привез в подарок царю из экспедиции с Шантарских островов сотню живых голубых песцов.

Ему трудно было угодить. Он вмешивался в учебные дела, в которых сама княгиня никогда хорошо не разбиралась. Она всю жизнь говорила свободнее и правильнее по-французски, а по-русски изъяснялась, как старые дворяне екатерининских времен: говорила «зерькало», «перьвый», «сплётни», не отличала стихов Пушкина от Лермонтова и в душе признавала поэтом только одного Державина.

Все реже и реже поступали в институт дети из старинных дворянских семей.

Княгиня пренебрежительно и с сожалением смотрела на широкие руки, толстые носы и нескладные фигуры своих воспитанниц.

Из пятисот девочек она не могла отобрать и десяти по-настоящему красивых детей.

Вот и теперь пришлось в домашнюю церковь взять служкой дочь бедной учительницы Морозовой.

У девочки был вздернутый нос, и ничто, уж конечно, не могло искупить в глазах начальницы этого страшного недостатка.

Но девчонку похвалил на спектакле сам наместник, и хотя княгиня втайне презирала наместника, не считая его аристократом, однако не могла не заискивать перед ним.

Беспокоился в эти дни и настоятель институтской церкви Игнатий Завьялов. Рыжий упитанный человек с брюшком, несмотря на полноту, он быстро и легко ходил, и при этом казалось, что его рыжие кудрявые волосы стремительно летят за ним.

Дед Игнатия нажил себе состояние на семейных банях. При дележе наследства Игнатий ловко обошел свою единственную сестру, а деньги дали ему чин и хорошее место в церкви института благородных девиц.

Был канун исповеди. За исповедь дети платили батюшке свечами и деньгами, кто сколько может. Игнатий уже давно распорядился, чтобы староста церкви Рина закупила самых дорогих белых восковых свечей, перевитых серебряными полосками. А то девочки норовили покупать желтые свечки по копейке, да еще, ожидая своей очереди у клироса, грызли и ломали их. На тарелку, крытую лиловой атласной салфеткой с белым шелковым крестом, дети клали стертые пятаки, и редко среди медяков белело серебро или желтели рублевые бумажки.

Волновались и девочки. Ночью в дортуаре, слабо освещенном зеленым газовым рожком, они сидели на кроватях и составляли списки своих грехов.

Батюшка Игнатий был не только жаден, но и ленив. Учениц младших классов он исповедовал гуртом — по шесть и по семь человек. Чтобы не утруждать себя, он еще требовал, чтобы девочки заранее записали свои грехи на бумажку и по ней на исповеди каялись в своих проступках.

В церкви на клиросе в эти дни был полумрак, и только на одном высоком подсвечнике горела, потрескивая, лампадка.

В темноте девочки плохо разбирали свои списки, путали грехи, пререкались, а Игнатий им грозил, что святая чаша отвернется от них.

Еще вчера Надя Морозова склеила длинную узкую бумажную ленту и намотала ее, как свиток, на кусочек карандаша. Сегодня вечером на эту ленту записывали грехи. Их было уже триста семь.

— Ну, пиши последний: «Откусывали хвостики у пасхальных зайцев», — сказала Аня.

— Я не откусывала, — заявила Надя.

Она училась первый год и еще не участвовала в украшении пасхального стола. Это происходило утром в страстную субботу, когда девочкам до заутрени не давали даже воды. В этот день девочки украшали куличи, обмазывали их белой глазурью, посыпали разноцветным сахарным маком, а на верхушку куличей приклеивали шоколадные фигурки, из которых чаще всего попадались зайцы.

«Счастливицы! Они откусывали у зайцев хвосты!» — подумала Надя и тут же вспомнила, что ведь это тоже грех.

— Запиши, Женя, что я сейчас подумала про заячьи хвосты.

— Нет, так нельзя, она еще не откусывала, — возмутилась Аня, — а уже просит записать «подумала».

— Да и нет такого греха «подумала», а есть жадность, зависть, греховный соблазн, — ехидно и наставительно заметила Лена.

Некрасивая, она была первой ученицей, притворялась смиренницей и, как монахиня, мазала волосы розовым маслом.

— Смиренная Елена уж съела два полена, — пропела Зина Никольская.

Девочки засмеялись. Все знали пристрастие Лены к шоколадным и ореховым поленам.

— А ты, Никольская, ни одного греха не придумала, а смеешься громче всех. Несчастный Итальянский король! — рассердилась Лена.

Зина, дочь богатого сибирского промышленника, знала, что ей не о чем беспокоиться: ее отец задаривал начальство не только дорогими шкурками, но и крупными, как он говорил, «забавными» самородками.

Однажды Зина на уроке географии заявила, что власть короля в Италии ограничена «палатом, депутатом и сенатом». С тех пор ее прозвали Итальянским королем.

— Не ссорьтесь, иначе придется писать еще лишний грех, — резонно заметила Женя и тут же прибавила: — Ну, прочту по списку все грехи с начала.

Она вынула изо рта огрызок карандаша, приподняла бумажную ленту к зеленому свету рожка и, прищурившись, начала читать:

— «Ворожили, рядились козой, грызли на исповеди свечи, дразнили старших, таскали у Ли Су-чана морковки, пачкали за обедом чистые скатерти, вытаскивали перья у француженкиного гуся Мити, божились, обманывали, ругали вас, батюшка, и так далее и так далее и, наконец, последний грех — откусывали хвостики у шоколадных зайчат», — торжественно закончила список Женя.

Игнатия девочки презирали. Презирали за то, что он, как и его дед, держал семейные бани, и за то, что он, как последний скряга, продавал полученные за исповедь от девочек свечи обратно в институтскую церковь. В день исповеди староста Рина, забывая о грехах, потихоньку напоминала говельщицам:

— Свечки-то, свечки не забудьте изжевать. За ломаные свечки я ему ни копейки не заплачу.

И девочки, стоя уже в рядах перед клиросом, кивали Рине в знак согласия головой, грызли свечи и катали из них восковые шарики.

Тучный отец Игнатий, принимая очередную группу, косил глаза на свечи и с досадой замечал, что добрая половина их была изжевана.

На исповеди Надя стояла в ряду с девочкой Олей. Отец Оли был тоже священник. Каждый год Игнатий приглашал его в дни исповеди себе на подмогу. Отец Рафаил всегда исповедовал на левом, а Игнатий на правом клиросе церкви.

В отблесках цветных лампад мерцали золотые венчики на иконах. Запах ладана разливался и уходил ввысь. В церкви стояла тишина, и только слышно было легкое пошаркивание по паркету детских ног, приближавшихся к амвону.

— А вот мой папа никогда свечи за исповедь не продает. Он жертвует их в церковь бесплатно, — с гордостью прошептала Оля.

В душе Оля не только этим не гордилась, но даже жалела, что ее отец не торгует банями, как Игнатий, не продает свечей и не ездит на серых в яблоках лошадях, покрытых синей сеткой.

В этом году батюшка Игнатий выручил совсем мало хороших свечей. А на блюде Олиного отца белели толстые, с серебряными ободками рублевые свечи и кучкой лежали желтые, зеленые и даже красные бумажки.

После исповеди Олин отец снял епитрахиль, завернул в него тяжелый позолоченный крест и, помолившись на алтарь, осторожно пошел из церкви по блестящему и скользкому паркету.

Кончил исповедь и батюшка Игнатий. Надя, как служка, поджидала его у решетки правого клироса.

— Надя, — позвал ее Игнатий, — посчитай-ка, сколько там свечей у батюшки Рубачевского. Отдай их Рине, пусть уплатит за них. Я передам деньги отцу Рафаилу.

— Но ведь он денег за свечи не берет, — несмело заметила Надя.

— А ты не рассуждай! — строго сказал Игнатий и пошел в алтарь.

Надя поднялась на клирос, взяла тарелочку и стала считать свечи. Их оказалось, на сто рублей.

Рина выдала новенькую сторублевую бумажку, и Надя отнесла ее Игнатию в алтарь.

На другой день рано утром Надя и Женя побежали в церковь, чтобы надеть на подсвечники — их выносили из алтаря во время службы — новые чехлы и завязать на них свежие банты.

Женя, отчаянная шалунья и плохая ученица, дочь пехотного капитана, славилась на весь институт мастерством завязывать банты. Она умела их делать и бабочкой и розеткой; бант у нее и торчал и падал петлями, как того желали его обладательницы. И все франтихи, даже из старших классов, заискивали перед ней, решали за нее задачи, а Женя снисходительно завязывала им банты и в косы и на передниках.

Теперь надо было украсить бантами подсвечники для алтаря. Девочки захватили розовые и голубые муаровые ленты, белый тюль и шелковые чехлы. Швейцар Никита с черной бородой лопатой, гремя ключами, открыл им дверь в церковь и ушел.

В церкви было нарядно. Синий дымок ладана струился в косом луче. Высокие овальные окна из цветного стекла, которое внизу чуть голубело и постепенно, как на небе, переходило в густой лазоревый цвет, создавали впечатление прекрасного весеннего дня. Все здесь утверждало величие бога, смирение человека, воспитывало веру в загробную жизнь. Налево, в классе, за закрытой стеклянной дверью, где обычно во время службы располагалась сестра милосердия с запасом нашатыря и валерьянки, теперь возвышались шеренги четвертных бутылей из темного зеленого стекла с красной надписью вязью на белой этикетке: «Кагор».

На столах стояли корзины, обшитые фисташковым и бледно-розовым коленкором с оборочками, доверху наполненные душистыми, только что испеченными просвирками.

Еще накануне, после исповеди, Рина выделила себе помощниц разливать по чашечкам разбавленный кипятком кагор. Надя знала, что некоторые девочки, в том числе и Женя, будут пить неразбавленный кагор и выпьют его не полчашки, а по целой и даже по две кружечки.

Винные пары и запах кагора стояли в этот день в церкви.

Женя долго смотрела на запертую стеклянную дверь.

— А нет ли у Игнатия в алтаре кагора? — спросила она. — Ты ведь не знаешь, какой он плут, а уж я-то наверное знаю. Он постоянно покупает самый дорогой кагор и выпивает его один. Ведь у нас в обыкновенную службу никто, кроме него, не причащается. А вот ты еще увидишь, как он на страстной неделе, перед пасхой, заставит Рину покупать для плащаницы самые дорогие духи, французские, «Идеал». Попрыскает чуть-чуть плащаницу, а флакон полный себе домой заберет. Надушит свою рыжую бороду и трясет ею, как козел. Сам веснушчатый, а еще увивается за хорошенькими! Небось старших-то девочек не исповедует, как нас — гуртом, а поодиночке да глупости всякие спрашивает. Терпеть не могу его!

И Женя в досаде открыла ногой левую боковую дверь в алтарь.

— Женя! Женя! — закричала в ужасе Надя.

Женя быстро вернулась из алтаря.

— Как же, жди! Такой тебе оставит! — ворчала она.

Девочки наконец уселись на ступеньках амвона наряжать подсвечники.

— А знаешь, Женя, он вчера взял у Рины деньги за свечи для Олиного отца. «Я, говорит, ему передам», — сказала Надя.

— Да что ты?! Врет! Украдет. Непременно украдет! Ведь обокрал же он свою сестру и вот уже семь лет с ней не разговаривает. Она тоже у нас служит классной дамой во втором классе и совсем бедная.

— А как же святая чаша от него не отворачивается?

— Ну вот еще, чепуха!

— Что чепуха? — спросила Надя.

— Да все. И чаша чепуха, и бог чепуха. Мой папа как выпьет водки, так всегда говорит про Иисуса Христа: «А ну-ка, я тебя за уса». И святая чаша от него еще ни разу не отворачивалась.

Наде стало страшно. А Женя, напевая, завязывала голубой бант.

Девочки кончили работу. Надя стала собирать обрезки тюля, шелка и лент. Женя тоже поднялась со ступеньки и, прихрамывая на занемевшую от сидения ногу, опять вошла в алтарь. За ней с подсвечником в руках вошла и Надя. Женя стояла уже перед престолом и пыталась на него вскочить. Она хотела посмотреть ковчег — золотой ларец, который считался священной реликвией. Но престол был высок, и Женя никак не могла дотянуться до ковчега. Она стояла на бархатной дорожке перед престолом, на которой, по правилам церкви, кроме священника, стоять никто не мог. Это считалось кощунством.

— Женя!.. Сойди сейчас же с коврика! — с отчаянием шептала Надя.

А Женя, немного сутулясь, попрыгала на одной ноге, а потом взяла да еще и плюнула на эту самую дорожку.

У высоких стеклянных дверей послышался скрип и зазвенел ключами Никита. Девочки выскочили из алтаря. Надо было торопиться успеть еще надеть парадные формы. Женя беспечно бежала, мурлыкая что-то себе под нос, а Надя шла с горящими глазами. Она боялась за себя, за Женю, а еще больше за батюшку, который должен был сегодня причащать, а сам забрал чужие деньги.

Машинально надела Надя новые прюнелевые ботинки, новое люстриновое платье, накрахмаленный батистовый передник, манжеты и пелеринку. Сердце ее ныло. Она ждала страшного несчастья. А Женя ни о чем не беспокоилась и, как всегда напевая, завязывала подругам банты.

В церкви, за обедней, Надя забывала подкладывать в кадило росной ладан и не понимала распоряжений батюшки. Она уже успела спросить у Игнатия, отдал ли он Олиному отцу деньги. И хотя отец Игнатий сказал, что он их отдал, однако Надя чувствовала, что он говорит неправду. В алтарь пришел и Олин отец. Надя подошла к нему и незаметно спросила, передал ли ему Игнатий сто рублей за свечи.

— Я свечей не продаю и денег за них никогда не беру.

— Но ведь батюшка взял эти деньги для вас! — волнуясь, шептала Надя.

— Это его дело. А я ему многим обязан.

И по тому, как он низко поклонился Игнатию, Надя увидела, что он заискивает перед ним.

Началось причастие. Игнатий долго и трогательно говорил о том, что, если кто на душе утаил что-нибудь недоброе, обман, корысть или другой грех, тот пусть лучше не подходит и не оскверняет святую чашу с причастием. Ибо это тягчайший грех. И святая чаша отвернется от того человека.

С ужасом смотрела на чашу Надя — она все ждала, что чаша с причастием выскочит из батюшкиных рук. А Женя как ни в чем не бывало выпила из золотой ложечки немного сладкого вина с размоченными в нем крошками просфоры да еще ловко отвернула лицо, когда Олин отец, помогавший Игнатию, хотел ей вытереть губы красным шелковым и совершенно уже промокшим от вина платком.

У Игнатия лоснились щеки, он весь сиял и самодовольно подпевал басом хору. А святая чаша крепко сидела в его жирных веснушчатых руках.

И тут Наде первый раз в жизни стало стыдно за бога, за батюшку, за себя, и она в первый раз с тревогой в сердце подумала о том, что, может быть, и правда все это чепуха.

Глава XIX. ВАНЯ КУКИН

Ваня Кукин был лакей. Он накрывал на стол к утреннему и вечернему чаю, к завтраку и обеду. Под его командой состоял целый взвод горничных. Белобрысый, маленького роста, с длинными светлыми усами, он всегда что-то бормотал, и при этом его длинные усы, торчащие в стороны, шевелились, как у таракана. Его так и прозвали — Таракан.

Тем не менее аккуратный и исполнительный Ваня считался любимцем инспектрисы, почтительно носил за ней зонтик, накидку, стакан воды с лимоном и угадывал все ее причуды. Горничные боялись его, а девочки постоянно дразнили.

Это был единственный мужчина, который почти весь день вертелся среди огромного количества женщин всех возрастов и девочек.

Утром он принимал из подъемного люка от повара Ли Су-чана французские теплые булочки, расстилал чистые скатерти на двадцать столов. Расставлял посуду, которую ему подавали на подносах горничные. После чая или завтрака убирал со столов и снова накрывал их для обеда или вечернего чая.

В белом сверкающем пиджаке и крахмальном переднике, в низких, гармошкой, лакированных сапожках, неслышно ходил он по огромной столовой, где одну стену занимал буфет из светлого ореха с посудой «от Корнилова», а посреди другой, между окон, обращенных на восток, возвышался киот с иконой.

Вечером приходил газовщик. Он зажигал круглый фонарь-люкс с особенной горелкой, которую разогревали бензином, и горели эти люксы с тихим шипением бледно-фиолетовым светом.

Газовщик был уже стар и болен, и шутить над ним никто не решался. Его просто звали Люксичем. По просьбе девочек, тайком от начальства он покупал им запрещенные сласти — китайские липучки и тыквенные семечки.

Ваня же в своих блестящих сапогах гармошкой, в сверкающем пиджаке и переднике, хотя и рыжий и неважный, все-таки был настоящий мужчина.

По вечерам он, забрав на плечо охапку детских люстриновых платьев, выносил их на всю ночь на мороз и рано утром, до семичасового звонка к вставанию, развешивал снова на вешалке в гардеробной, каждое на свой номер. Ваня заведовал и баком в умывальной комнате.

Однажды из бака сверху хлынула на пол вода. Случилось это в самый любимый час, после вечернего умывания, когда разрешалось детям посидеть за круглым столом в зеркальной комнате, где простенки украшали прекрасные трюмо.

Девочки не спеша расчесывали волосы, вышивали или просто отдыхали за столом после шумного длинного дня. Они сидели в белых ночных кофтах, в нижних юбках. На столе лежали их собственные вещи: разноцветные нитки для вышивания, ножнички для ногтей, ленты для кос — за неимением утюгов, девочки разглаживали ленты, накручивая на витые спинки венских стульев.

И вдруг испортился бак. Вся прелесть милого вечернего часа была нарушена.

На мраморной лестнице послышались тяжелые шаги. Звякнул ключ, и вошла встревоженная инспектриса.

— Сейчас придет Ванечка и все исправит, — сказала она, поддерживая правой рукой нижнюю красную фланелевую юбку.

Катастрофа застигла ее врасплох, и, не накинув капота, инспектриса пришла в ночной кофте и папильотках.

Девочки заворчали.

— Как это — придет Ваня? Ведь мы не одеты, а Ваня мужчина. Пусть придет через десять минут, когда мы уберем свои вещи и уйдем, — сказала Женя Леонтьева.

Инспектриса вытаращила глаза от изумления, точно она увидела Женю впервые.

— Да ты что это? Стесняешься? Кого? Ваню? Да ведь это же Ваня! Ты в себе или нет? — возмущалась инспектриса. — Какой же это мужчина? Нашла кого стесняться! — с презрением заметила она. — Я могу ходить при нем в нижней юбке, а она не может! Скажите на милость! Точно это не Ваня, а граф или генерал! Сидите все здесь, и ни с места! Ванечка, входите!

Ваня в калошах юркнул в умывальную. И во внезапно наступившей тишине слышалось только, как падала с плеском вода из бака и лязгал в руках Вани Кукина тяжелый французский ключ.

Глава XX. ЯКОВ ГУРЬЕВИЧ ГРЕБЕНКИН

На строительство железной дороги приехал главный инженер — Яков Гурьевич Гребенкин. Молодой человек, с красивым, умным лицом, он вскоре познакомился в городе с самыми влиятельными людьми.

Познакомился он и с дядькой Василием Матвеевичем, бывал даже у него дома и на святках увидел Надю. Девочка ему понравилась, и он попросил разрешения навещать ее иногда вместе с тетушкой Матях в институте. Приход его был всегда событием. Не только потому, что Яков Гурьевич приносил нарядные коробки с конфетами, хотя и это играло не последнюю роль, но самое главное — он был интересный человек, и все ученицы старших классов, даже молодые дежурные дамы, заглядывались на него.

А Надя, уж конечно, гордилась знакомым, который приходил всегда нарядный, приветливый.

Женя и Надя с нетерпением ждали его прихода. Но в последний приемный день он не пришел. Это случилось в вербное воскресенье.

Женя, практичная и земная, как Санчо Панса, предложила послать ему по почте к пасхе поздравительную открытку «с намеком».

Щепетильная и мечтательная Надя не соглашалась. Однако Женя, которая была в курсе всех дел института, убедила Надю, что ничего дурного тут нет: они просто его поздравят и сообщат, что в четверг на святой их поведут в цирк.

Выбрали самую дорогую, за десять копеек, открытку, черную лакированную с голубым букетом незабудок.

Надя прекрасно училась, однако не могла написать поздравление из-за скверного почерка. У Жени почерк был изящный, но она так быстро умудрялась делать в одном слове по две ошибки, что у Нади сердце изболело, пока не было написано несколько строк.

«Глубокоуважаемый Яков Гурьевич!» — писала Женя, переводя кончик языка по мере движения руки слева направо и сразу сделала две ошибки: «Гурьевич» написала без мягкого знака в середине, а на конце поставила вместо твердого — мягкий.

От огорчения Надя даже руками всплеснула.

— Ну, это пустяки! — возразила никогда не унывающая Женя. — Мягкий на твердый переделать нетрудно, — и тут же поставила чернильную кляксу.

— Слижи! Слижи сейчас же! — заволновалась Надя.

И Женя послушно слизала языком химические чернила. Осталось чуть заметное пятнышко, на которое можно было наклеить марку.

«Поздравляем Вас с праздником и желаем счастья». А внизу написали: «В четверг мы идем в цирк, ложа № 8». Затем написали и адрес: «Гостиница «Альказар». Его высокоблагородию Якову Гурьевичу Гребенкину».

— Но кто же опустит письмо в почтовый ящик? — озадаченно сказала Надя. — Отдать Люксичу невозможно — у него всегда руки грязные и он весь пропах газом. Может быть, попросить швейцара Никиту, когда он принесет почту?

— Да ведь он нас выдаст! — заметила практичная Женя.

— Мы его упросим! — настаивала Надя. Она всегда предпочитала думать о людях хорошо.

— Не знаю, не знаю, — сомневалась Женя.

В шесть часов вечера Никита, гремя ключами, открыл стеклянную дверь. Он принес дежурной даме почту. Пользуясь свободой предпраздничных дней, девочки подошли к двери и, когда Никита уходил, шепотом сказали ему:

— Никита, голубчик, опустите эту открытку в ящик. Вы, пожалуйста, не подумайте чего-нибудь дурного. Ведь эта открытка богатому инженеру. Вы знаете, он строит здесь железную дорогу?

Никита сверкнул своими проворными черными глазами, потрогал бороду и, усмехнувшись в усы, взял открытку.

Четвертый день пасхи, чудный день! На обед куриный суп с лапшой, мороженое. Вечером девочки в новых пальто пойдут парами по главной улице в цирк. Будут ярко блестеть фонари в цирке, придет Яков Гурьевич и поднесет им коробку шоколадных конфет.

Девочки вернулись с гулянья. Умылись перед обедом, переоделись и, румяные, веселые, спускались по мраморной лестнице в столовую. Но в классной комнате их остановила инспектриса. Вид у нее был как у надутой индюшки. Она презрительно прищурила глаза и надменно подняла голову:

— Надежда! Евгения! Подойдите сюда.

Она стояла у круглого орехового столика, который называется «штрафным»: по субботам на нем лежали горой неисправные дневники. Этот столик недолюбливали все, и к нему вызвали Надю и Женю. Инспектриса уселась в кресло, натянула на кончик носа пенсне, а сама глядела поверх стекол.

— Это вы что придумали? — грозно спросила она, тыча пальцем в открытку с незабудками, лежавшую перед ней на столе. — Писать какому-то проходимцу?

Девочки зашевелили губами.

— Молчать! — топнула ногой инспектриса. — Порядочные люди не живут в гостинице! Нет, вы подумайте! Яков Гурьевич! Да еще Гребенкин! Ну может ли благородный человек называться таким именем да еще жить в «Альказаре»?

Надя теребила булавкой свою пелеринку.

— Оставь пелеринку, изорвешь батист! Вот придет во время обеда Наталья Никитична — будет вам цирк!

Прозвонил звонок к обеду. Девочки парами шли к столу. Хозяйка стола Рина заботливо наливала янтарный суп с лапшой, но Женя и Надя от волнения ни к чему не прикасались. Подали курицу.

В соседней комнате раздались шаги. Горничная раскрыла дверь, и в столовую при полной тишине, шурша шелковым платьем, вошла начальница. Все дети встали со скамей. Инспектриса тоже поднялась из-за стола. Дежурная дама несмело подошла поздороваться. У девочек замерло сердце. Уже скорее бы их начали бранить. А начальница, казалось, и не собиралась. Она шутила, прохаживаясь между столами, и, заметив нетронутые тарелки с супом около Жени и Нади, сказала:

— Что с вами? Почему вы не едите? Вы нездоровы?

Девочки виновато опять встали со своих мест.

— Сидите, сидите и сейчас же кушайте.

Начальница была в хорошем настроении и не хотела сердиться.

— Да ведь они штрафные! — тонким голосом пропищала инспектриса. — Вы хотели их наказать! — напомнила она,

— А что такое? — смеясь, спросила начальница.

— Да ведь это они открытку послали! — сказала инспектриса.

— Озорницы, — сказала начальница и потрепала Надю за ухо. — Делать этого больше не надо. — И она направилась к выходу.

За ней пошел почтительно швейцар.

— А как же с цирком? — опять напомнила старшая дама. — Вы же решили их не пускать.

Девочки умоляюще посмотрели на начальницу. Та обернулась. И вспомнила ли она свою далекую, давно ушедшую юность или этот благодатный день размягчил ее, а может быть, она просто узнала, что наместник благосклонно относится к главному инженеру, только сердце ее не склонилось ко злу.

— Пусть идут! — сказала она и задумчиво, медленно вышла из комнаты.

Глава XXI. ВЕСНА

Весна! Как долго ждешь ее, вглядываясь в санную, укатанную полозьями дорогу: не появились ли на ней следы подтаявшего снега. Как считаешь дни, с ожесточением зачеркивая их в маленьком календаре школьного дневника! Каждый день спрашиваешь, не набух ли лед на реке и не подул ли наконец теплый западный ветер.

Сердце трепещет и замирает от ожидания. И вдруг однажды ночью проснешься и среди тишины услышишь, как застучит в окно береза своими уже мягкими ветвями и порыв ветра с силой бросит в стекло несколько крупных капель, а потом так явственно, так дружно зашумит первый весенний дождь.

На сердце тихо и отрадно. Слушаешь этот торопливый шум, и спать уже не хочется. А наутро дежурная дама скажет: «Ночью пришла весна!»

С нетерпением ждешь часа прогулки. Из школьного сада с громадного колеса, которым летом качают воду для поливки цветов, видна могучая река. У берегов она еще подо льдом, а на рейде темнеет и дышит узкая свинцовая полоска. Это вода. И скоро, скоро по этой воде пойдет первый пароход и привезет от мамы так долго ожидаемое письмо.

В саду, на кустарнике, который девочки называют чаем, уже набухли почки, а в классных комнатах в огромных жестяных банках от керосина стоят в воде давно уже срубленные высокие, до потолка, молодые лиственницы. И на них зеленеют пушистые метелочки.

У каждой девочки в ночном столике в вазочке тоже стоят веточки багульника или лиственницы. Девочки заботливо меняют воду и опрыскивают душистые побеги.

Недалеко время, когда сбросишь так надоевшую грубую казенную одежду и наденешь свое «собственное» платье, обувь и чулки.

Еще немного терпения и трудов. Одолеть только последний экзамен — и домой! На березах висят длинные сережки, на дорожках сада белеют лепестки яблонь и вишен. Ласточки и скворцы хлопочут около своих гнезд.

Наступает замечательный день.

С кровати сняты простыня и одеяло. Все казенное белье сложено аккуратно квадратиками, с номером на самом видном месте, и словно само просится, чтобы его поскорее сдали.

Возле кровати ходит в нетерпении девочка и ждет своей очереди, когда же к ней подойдет бельевая дама и примет все вещи.

Странно и непривычно видеть свои ноги без длинного, до пят, казенного платья. Кажется, что ноги как у цапли. А это просто собственное платьице стало за зиму коротким.

И вот закрывается стеклянная дверь. Садишься вместе с тетей на извозчика, и каким же милым выглядит его полинялый синий армяк и косматый рыжий хвост лошаденки! На институт не хочется даже обернуться. Мелькают дома, ходят, как всегда, пешеходы, и никто не понимает, как счастлива маленькая девочка, которая едет сейчас на извозчике с сердитой тетей. В ногах у Нади японская плетеная корзинка с вещами и громадная тетина корзина с провизией.

Уже миновали каменную церковь, спустились к мосту. Вот справа утес, а на нем памятник человеку — строителю города. Он стоит и пристально смотрит вдаль и показывает туда протянутой рукой.

Еще немного, поворот, и пролетка выезжает к пристани.

Крепче сжимаешь в руке билет и на расстоянии слышишь запах свежей краски, смешанный с запахом теплого пара, дыма и воды.

Пар росой ложится на лицо Нади. Где-то стучит иллюминатор, и все это, как сладкая музыка, успокаивает душу.

На трапе новая японская соломенная циновка. Она пахнет смолой. Озабоченно бегают по палубе в белых кителях официанты с салфетками под мышкой. Из трубы парохода тонкой струйкой чернеет дым.

Ту-ту-ту! — вдруг неожиданно раздается низкий гудок.

Надя по гудкам узнает любой пароход. Но никто так красиво не гудит, как этот пароход, на котором поедет Надя. Он называется «Джон Коккериль».

Все вздрагивают. Еще час до отхода, это только первый свисток, но тетя торопливо крестит Надю, обнимает и спешит к сходням. А дядя остается с девочкой на палубе. Тетя громко кричит с пристани:

— Да, смотри, окно не забывай закрывать! А то простудишься, да еще, сохрани бог, и корзину вытащат. Кругом жулье, прохвосты...

Ветер уносит конец тетиной фразы.

Надя блаженно кивает головой, ничего не понимая из тетиных слов.

Ту-ту, ту-ту! — опять гудит пароход.

Убирают сходни. Раздаются такие желанные слова команды: «Отдать концы, трави канат!»

На носу парохода завертелась чугунная тумба, загромыхала цепь, из воды показался блестящий якорь. Нос парохода отвалил вправо, и между ним и пристанью открылась полоса воды, и поплыли по ней хлебные корки, окурки и всякий сор.

Надя стоит у борта. Она смутно различает на пристани тетю и дядю. С носа подул свежий ветер, все схватились за шляпы и фуражки. Многие отправились по каютам. А Надя все стоит и смотрит.

Как легко дышится на реке! С берегов тянет терпкой молодой травой; в тайге в ложбинах еще лежит бурый снег. А горные склоны уже зазеленели. Они грелись на солнце, отдыхая от стужи и снега.

Пароход, вздрагивая корпусом, набрал полный ход. Надя счастлива. Она может свободно ходить, сидеть, смотреть в окно или лежать на диване в каюте и читать. И никого нет за ее спиной — ни дежурной мадемуазель Смирновой, ни важной инспектрисы, ни тетиного денщика Бондаренко. Надя едет домой, к маме.

Рано утром она уже стоит на носу, ветер раздувает парусом ее коротенькое платьице. Надя смотрит, как нос парохода режет воду и она белыми барашками расходится от бортов. Река тихая, гладкая. Около парохода она мутно-желтого цвета, а подальше совсем синяя, и в ней купаются весенние пышные облака.

В двенадцать часов дня бойка весело звонит колокольчиком к обеду, обегая несколько раз палубу. В кают-компании уже накрыт стол, и по каютам разносят миски и приборы. Наде тоже хочется пообедать если не в столовой, то хотя бы в каюте. На пароходе всегда так вкусно готовят! Но тетя денег дала в обрез и позволила брать только чайник с кипятком, а есть своих кур и пирожки. И один раз, если будет мороженое, взять порцию. Впрочем, ничто сейчас не огорчает Надю. Ей хочется и стоять, и читать увлекательную книжку «Пещера Лейхтвейса», и спать, и съесть крутое яичко, и все это в одно и то же время. И, когда она стояла на палубе, ей было досадно, что она не спит, а когда читала книгу, она жалела, что не смотрит на реку и не видит, как бегут ее зеленые, чуть-чуть закудрявившиеся берега.

Четвертый день на реке. К вечеру должны быть в городке. Осталось только сто с небольшим верст. Тут Надя знает каждый поворот. Вот высокая крутая скала и на ней часовня. Здесь река глубока. В этом месте морское дно и почти всегда бывает мертвая зыбь. Плывешь точно в коридоре — так высоки горы! Громче стучат колеса, грознее тайга, и в темноте страшно — вдруг пароход наскочит на скалу! Наступил вечер, берега сливаются, и огненный сноп искр из трубы сверкает, как длинный хвост кометы. А городка все нет и нет. Тух, тух, тух! — стучат колеса, как будто и они торопятся домой.

За поворотом в черной мгле слева блеснул огонек. Один, другой... Их все больше и больше. Они мерцают и лучатся, как звезды.

От нетерпения Надя то и дело выходит из каюты. Корзинка уже связана, уложена в портплед постель. А огни все ярче, все виднее. Пароход идет уже у города. Он замедляет ход. Что же это он не дает гудка? Но вот и гудок. Пароход гудит особенно долго и торжественно. Ведь это она, Надя, возвращается домой!

Пароход уже убавляет ход, заворачивает с рейда, его сильно кренит бортовая волна, он осторожно подходит к пристани. Матрос лотом измеряет глубину. «Шесть... пять с половиной!» — протяжно доносятся его слова. «Стоп! Отдать якорь!» — командует в рупор не помощник, а сам капитан. На юте опять гремит цепь, и якорь с плеском, подняв высоко фонтан брызг, падает в воду.

Пристань плывет. Надя протискивается к перилам палубы. Широкий луч прожектора падает на пристань, и в толпе Надя видит самое дорогое в мире лицо — ее мамы. Мать улыбается и платком смахивает слезы со щек. Торопливо и как-то несмело, чуть склонив голову, мама поднимается по трапу на верхнюю палубу. На маме новая, незнакомая Наде коричневая соломенная шляпа, лакированная, с приподнятыми по-модному сзади полями, и коричневый американский макинтош.

Мама торопливо подходит. Надя кидается ей на шею. И замирает. И мать и дочка обе плачут и смеются и целуют друг друга.

Семен и Дарья стоят рядом. Они улыбаются.

— Что же ты, Надя, не здороваешься! — говорит мать.

— Здравствуйте, Семен, здравствуйте, Дарья! — говорит Надя, и все вместе идут в каюту.

Семен забирает вещи. А счастливая Надя садится с мамой на извозчика, и они едут домой.

Боже мой! Ну разве есть еще на свете где-нибудь такая река, такой лес, такие горы, такой городок! В нем все уютно. Вот огни у моста. За ним большой магазин. Витрины его освещены. Налево огромный сад. Против него дом Курцев. А вот и мамина школа. И над ней в высоком майском небе золотой ковш Медведицы. Какие счастливые люди, кто всегда живет дома! И разве эти добрые деревянные домики можно сравнить с каменными холодными домами губернского города? Там все чужое, неприветливое, злое. А здесь и люди, и тротуары, и фонари, и собаки — все доброе, милое, хорошее.

Извозчик остановился. Школа вся освещена. Из окна падает свет на ветви лиственницы и на свежую весеннюю траву. Семен открывает парадный ход. Из дверей с громким лаем выскакивает белый с желтыми пятнами сеттер Кадо и кладет передние лапы на плечи Нади. Надя целует его прямо в мокрый холодный нос. Пес вертится, путается в ногах, мешает всем пройти в комнату. Там на столе свежая крахмальная скатерть. Постукивает приветливо самовар. Кует счастье. Горячие гренки лежат на тарелках. Наде не хочется есть. Она ходит по комнате. Знакомые дорогие предметы смотрят на девочку. Вот Надина кровать. Она уже приготовлена к ночи. На кровати любимое одеяло, серенькое, пушистое, теплое, как котенок.

Между кроватями старинный комод с большим зеркалом в золотом багете. У стены шкаф с книгами, этажерка, и на ней большие раковины — подарок дяди Романа с Цейлона. Надя двумя руками осторожно берет тяжелую раковину. Ее палеворозовый перламутр кажется живым. Надя подносит раковину к уху: ей слышится тихий, задумчивый плеск далекой океанской волны.

Занавески на окнах колеблются от слабого ночного ветра. Папин портрет ласково смотрит на Надю. Под портретом висит китайская деревянная лапка; такой лапкой китайцы чешут себе спину.

Да! Хорошо, счастливо приезжать домой!

Ночью Надя несколько раз просыпается и блаженно опять засыпает. Тепло, мягко, уютно.

Утром в раскрытые окна старая лиственница протягивает длинные ветви. На столе шумит самовар. Мама уже встала. Она сидит в муслиновом зеленом капоте у самовара и ждет Надю вместе пить чай. Мать и дочка садятся друг против друга и все время улыбаются. Даже когда говорят о каких-то пустяках, счастье так и искрится на лицах обеих.

Надя перешла с наградой первой степени. «Учиться! — говорит мама. — Учиться надо долго, упорно и хорошо. Только тогда можно проложить себе в жизни дорогу».

Мать и дочь сидят за чаем и под приветливые звуки самовара ведут тихую беседу. Материнские глаза серьезны и ласковы. Мать вспоминает отца, говорит о тете Дуне, о своем брате, дяде Романе. И под тихие звуки материнского голоса Надя впервые учится думать о таких явлениях жизни, которых раньше не замечала. Да. Хотя она только пила чай и сидела на стареньком венском стуле, но ей казалось, что она учится, учится в какой-то особенной, настоящей школе. И те слова, которые назойливо повторяли ей в институте и смысл которых она никак не могла понять, о «красоте духа», об «общем благе», всплывали сейчас в ее головке хотя и смутными, но торжественными образами.

И это было еще потому, что мать всегда в беседе призывала в незримые свидетели покойного Надиного отца. И он, уже давно ушедший от них в иной мир, продолжал жить с ними какой-то необыкновенной, возвышенной жизнью: наставлял в правде, поддерживал в горе, радовался их счастью.

Мать душевно рассказывала об отце. Его любили товарищи — ведь он и сам умел любить людей, — как он служил, как веселился. И как погиб, спасая полковую казну, которую в походе унесло на оторвавшейся половине плота в бурную протоку.

И большой портрет отца над материнской кроватью, откуда он и сейчас приветливо смотрел на жену и дочь, был так красив, что Надя не могла соединить с ним тот скромный холмик на кладбище, где отец покоился в гробу. Казалось, что отец только куда-то вышел и вот-вот вернется домой.

Слушая слова матери, Надя мысленно добавляла к ним впечатления проведенного в институте школьного года.

Он не прошел даром, этот длинный год. Надя в письмах к матери не жаловалась, не вспоминала обиды, которые начальство чинило тете Дуне. Надя еще не умела излить в письме свою детскую печаль. Ей не хватало для этого слов. А каждый новый день вытеснял минувшие огорчения.

Но сейчас она как бы вновь увидела все пережитое. Там, в институте, Ваню Кукина не считали за человека. Он был ведь всего лишь лакей. И милая тетя Дуня в смешных ботинках тоже для них не была человеком. Даже красивый инженер Яков Гурьевич Гребенкин считался «проходимцем», пока его не обласкал наместник края. А сама Надя? В стареньких валеночках в их глазах была только жалкой сиротой.

Эти скромные трапезы за скромным и милым семейным столом навсегда заронили в душе Нади святые семена любви к домашнему очагу. Они освещали ее небольшой жизненный опыт, пробуждали добрые чувства, учили понимать простые радости жизни.

И спустя много-много лет, в часы раздумий, когда человек оглядывается на свое прошлое, пытаясь понять, какие же люди, события, чувства, думы и впечатления определили его душевный строй и жизненный путь, в воображении Нади среди вереницы образов, мыслей и картин всегда проходил и Ваня Кукин, и рождественский спектакль, когда она так доверчиво говорила о счастье «приносить радость другим», и нарядная готическая церковь с волшебными цветными стеклами, пышные ленты, банты и многое другое, что лишь скрывало ложь, лицемерие и жестокость к ближнему.

* * *

В новом синеньком ситцевом платье Надя пьет чай с японскими сладкими офицерскими вафлями. Мама к приезду дочки купила целую банку. Банка высокая, железная, одна вафля величиной с блюдце и тоненькая, как папиросная бумага.

Дома все интересно. Откроешь буфет — там на вазе лежат рассыпчатые куски древесной бабы — баумкухен. Ее редко кто умеет печь. Во всем городке только один начальник таможни умеет управляться с такой бабой. Он ходит к своим знакомым и печет баумкухен. Мама и Дарьюшка сохранили для Нади и баумкухен и цукатную мазурку с самой пасхи.

На кухню пришел китаец Сан-ки и принес в круглой корзине душистый укроп, петрушку, белый японский редис и молодой лук. Надя бежит в кухню, здоровается с Сан-ки, берет редиску и мчится во двор. Там уже цветут крошечные лиловые цветочки — крестики с желтым булавочным глазком. Во дворе у Нади цветут еще одуванчики и какие-то белые зонтичные метелочки, которые видны только издали, когда их целое поле, а если к ним подойдешь, они словно тают, будто это даже не цветочки, а тонкий дымок, который струится над зелеными стебельками. А Наде ее двор представляется царским садом.

Она бегает там взапуски с Кадо, а кошка Орел лежит, растянувшись, на подоконнике кухни и презрительно щурится одним глазом на эту глупую, по ее мнению, возню.

Сколько радости сулит лето! Уже отцветает черемуха, потом пойдут ландыши, распустятся в тайге лиловые колокольчики и огненные лилии-саранки, поспеет малина. Начнется летний ход кеты, и на рыбалках закипит дружная работа. В праздники Дарьюшка будет печь пироги с осетриной и кетой, и мама даже обещала сделать в петров день сливочное мороженое.

В высоком желтом деревянном сундуке с ромбами лежит новая сатиновая матроска и соломенная широкополая шляпа с шелковой шотланковой лентой. Шляпу мама позволяет надевать только в воскресенье в церковь. И Надя не дождется воскресенья. Она важно идет с мамой в скромную деревянную церковь, которая тем не менее называется собором. Там в саду хорошо поют птицы. Мама покупает свечи, ставит их у иконы богородицы «всех скорбящих радости» и «утоли моя печали». И мать и девочка обе опускаются на колени.

Вечерами они долго сидят на балконе и смотрят на красавицу реку. В высоком небе таинственно загораются созвездия. На реке играют красные маяки. Великий лес вокруг тихо бормочет, и его дремотный шум сливается с шумом морского прибоя, который хрустит мелкой галькой на берегу.

Мать вспоминает былые годы, рассказывает про отца, как он смело бросился в холодную пучину, чтобы спасти полковую казну. Как вскоре после этого умер и перед смертью завещал дочери, чтобы она росла доброй девочкой и берегла мать.

А закат никогда не угасал над вековым лесом, над красавицей рекой, он только медленно плыл вдоль зубчатой кромки тайги к океану, навстречу утренней звезде и солнцу. Заря с зарей сходились.

Но проходит все. Проходит и веселое лето. Прошел Иван Купала и Аграфена Купальница. Дарьюшка сказала, что уже Петр и Павел час убавил. Потом Илья-пророк два уволок. И третий спас три припас. Давно отошла малина. На черемухе чернеют ягоды, а в заездках на рыбалках идет богатый осенний ход кеты. Пришла осень.

Тайфун холодным крылом уже несколько раз задевал и качал тайгу, грохотал железными крышами. На «Золотом Васильке» по утрам роса сизыми каплями лежит на перилах, блестит на волосках тонкой бечевки приспущенного влажного флага.

И как грустно, даже зловеще смотрит тот «Джон Коккериль», который в веселые вешние дни привез Надю домой! Он уже гудит на хмуром рейде и заворачивает сердито к пристани.

Завтра день отъезда. В последний раз бежит девочка играть на «Золотой Василек», обнимает Маню и Павку с братьями, потом медленно возвращается в свой двор, прощается с каждым кустиком.

Давно отцвели лиловые крестики и легкие мотыльки белых зонтичных цветов. Разлетелись одуванчики, и вместо них торчат сухие бурые стебли с засохшими жесткими, как пуговка, головками.

Надя прижимается к мягкой морде Кадо, он грустно заглядывает девочке в глаза и уныло стучит длинным хвостом.

Вечером идут в церковь — отслужить напутственный молебен. В день отъезда Дарьюшка печет самые вкусные слоеные пирожки с капустой и жарит своих цыплят в сухарях с яйцами. Но ничто уже не радует Надю. В два часа с пристани доносится первый свисток. «Надо послать за извозчиком», — говорит мать.

У Нади холод пробегает по спине. Надели пальто, шляпы. Семен стоит в дверях с корзиной и портпледом. По русскому обычаю, все присаживаются на несколько секунд перед дорогой. «С богом!» — говорит мать. Она крестится сама и крестит Надю. От слез у Нади совсем распухли глаза. Большой носовой платок с нарисованными зверями из басен Крылова промок насквозь. И последние мамины заботы, ее ласка разрывают сердце девочки от тоски.

Надя сжимает в кулачке желтенький рубль, подарок мамы, и две конфетки в засиженных мухами бумажках — это от Дарьюшки — и садится на извозчика. Едут мимо тех же самых мест — мимо курцевского дома, мимо большого магазина и сада, по большому мосту. Но с какой печалью провожают Надю все эти дорогие приметы! На пароходе каждый вопрос знакомых вызывает у девочки рыдания. Она так несчастна, ей так жалко маму!.. Опять гремит цепь, вертится чугунная тумба. Но как быстро отходит пароход! Надя хочет еще посмотреть на маму. Она грустно машет платком. Девочку пропускают к самым перилам. И все же трудно уже различить маму среди густой толпы провожающих.

Пароход вышел на фарватер. Он идет мимо океанских судов и японских шхун, которые ловят осеннюю кету. На рейде хмуро плещется волна. Пароходы стоят поперек фарватера. Дует северный ветер. Тайга на склонах гор, чуя приближение вьюг, ощетинилась и, словно зверь, глухо и невнятно ворчит. Косматые злые волны тяжело катятся по реке... Порой дельфин сверкнет или нерпа высунет масляную головку и печально посмотрит ясными глазами. Чайки низко с жалобным криком летят за кормой парохода.

Надя все еще стоит на палубе. Еще можно различить зеленую крышу маминой школы, и на осеннем солнце сверкает шпиль Павкиного дома. Видна и городская пожарная каланча. Плывут мимо рыбалок и заездков. Все это еще свои, родные места, близкие. Но скоро, за поворотом, они исчезнут и пойдут только одни горы, откуда уже холодом дышит тайга.

Тогда Надя уходит к себе в каюту, медленно снимает пальто, стелет на пружинном диване постель и, не раздеваясь, в одежде, всю ночь горько всхлипывает и вздрагивает, завидуя последней общипанной вороне, которая осталась зимовать в родном городке.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I. ПЕРЕМЕНЫ

Дни... Месяцы... Годы... Они тянулись еще медленно, а не проносились, как легкие видения. И все же время для Нади стало идти быстрее. Бывало, она не могла дождаться, когда пройдут пять минут и зазвенит звонок к перемене. А сутки! Сутки казались вечностью.

И вот «по дороге своей жизни» Надя отсчитывает уже четвертое лето, которое она проводит в дни каникул дома. Она, как и прежде, любит свой дом и свой городок. Еще приветливей шумит для нее тайга, плещутся волны океана, и ласточки стайками летают высоко в воздухе.

Но, совершая свой извечный, неумолимый ход, время оставляет и на Наде — правда, пока еще счастливые — следы.

Пепельная пушистая коса украшает венчиком ее кудрявую головку. Пытливей вглядываются ясные глаза в этот старый, а для нее такой новый и заманчивый мир, который словно из тумана вырисовывается вокруг.

И в родном шелесте волн и леса, и в мерцании звезд в высоком небе, и в сиянии солнечного луча смутно угадывала Надя какие-то таинственные чары, и в душе ее поднималась радостная, непонятная тревога.

Так в тихие июльские ночи вдруг вспыхнет синяя зарница над лесом, осветит на мгновение его кромку, нарушит мирную тишину и поселит в сердце удивление и трепет.

В самом городке тоже произошли перемены. Маленькая школа стараниями Надиной мамы, бесконечными ее трудами и хлопотами преобразовалась в прогимназию и готовилась стать полной восьмиклассной гимназией.

Казалось, счастье улыбнулось и маме и Наде. Однако тревоги никогда не оставляют человека. «На свете счастья нет, а есть покой и воля», — сказал поэт. А у Надиной мамы не было ни вольной воли, ни покоя.

Для гимназии к осени строился большой новый дом. Кто-то в нем будет жить, трудиться и учить? Вряд ли Надина мама! Она не обучалась в институте и не окончила Высших женских курсов, о которых в годы ее юности можно было только мечтать.

Вопрос о начальнице решался в городской управе. И, хотя Екатерина Николаевна, казалось, была первой кандидаткой, в управе думали иначе. Там заседали теперь важные тузы. Они разбогатели на золотых приисках и рыбных промыслах и уже не хотели, чтобы скромная народная учительница «выскочила» в начальницы гимназии — единственной в их огромном уезде. Екатерина Николаевна была горда. И чем трудней жилось, тем строже она охраняла свою душевную независимость и дорожила ею как святыней. Она знала, что в управе не встретит поддержки, и с грустью готовилась к отъезду. Прощалась с красавицей рекой, с вековым лесом и с честными, смелыми, хорошими людьми. Они ведь встречаются везде, а в таких далеких, суровых краях кажутся еще лучше и желаннее.

И в курцевском доме жизнь не осталась без перемен. Умер господин Курц. Все же он успел свое миллионное богатство перевести в германские банки. И бедные дети остались совсем одинокими. До совершеннолетия к ним был назначен опекун.

Весной одиннадцатого года, приехав на каникулы, Надя увидела флаг на шпиле Павкиного дома приспущенным: капитан «Золотого Василька» с братьями и Маней ожидались со дня на день из заграничного путешествия, куда их отправил опекун, чтобы хоть немного излечить детей от заикания.

У Лизы Фоминой умерла мать. И Лиза временно жила у Екатерины Николаевны.

Пришел июнь. Звенели таежные родники. И птицы уже вывели своих птенцов. В Надином дворе пахло смолой, тонкие стружки розовели на солнце, и свежие опилки снегом покрыли весь двор.

Надя и Лиза целыми днями суетились возле пильщиков. Бегали по настилам, приставали к плотникам.

Стук топоров, визг пил, гортанные крики китайцев пугали птенцов. А им пришла пора вылетать из гнезд. Птенцы падали с деревьев, неуклюже прыгали среди стружек и опилок и беспомощно кричали. Надя то и дело забиралась на разлатую лиственницу подсаживать галчат в гнезда.

Однажды в полдень по двору будущей гимназии шел инженер-путеец. Его белый костюм сверкал на солнце. Инженер оглядывался — нет ли поблизости кого, чтобы узнать, когда и где можно видеть начальницу. Но все русские рабочие ушли на обед, а китайцы спали в тени тут же, на стружках, подложив под голову мешки от картофеля, которые в ненастье служили им дождевиками.

Близко слышался детский звонкий голос. Инженер оглянулся, но никого не увидел. Вдруг упал со старой лиственницы толстый сучок. Инженер поднял голову — высоко на дереве среди мягких игл сидела девочка в синей матроске. Она беспечно обхватила ногами шершавый ствол и усаживала в гнездо птенца.

Галчонок топорщил крылья и отчаянно кричал. А девочка тихонечко с ним разговаривала, и голосок ее журчал, как таежный ручеек.

Инженер снял фуражку, заслоняясь от солнца, и окликнул девочку:

— Сударыня! Вы слишком высоко забрались. Не лучше ли спуститься пониже? А я помогу.

Девочка мельком взглянула вниз, склонив головку набок, ничего не ответила и, ловко перебирая ногами и руками по стволу, спустилась немного, потом ухватилась одной рукой за гибкую ветку, высвободила ноги и, оттолкнувшись от ствола, повисла в воздухе, раскачалась и прыгнула на плахи, сложенные высоким треугольником для просушки.

Инженер не успел ее разглядеть, как она уже перебралась по уступам треугольника и скрылась.

«Проказница!» — подумал он не без удовольствия.

Поравнявшись с верандой, он прочел объявление о часах приема и поднялся по ступенькам террасы.

Навстречу ему вышла полная дама средних лет. На ней было легкое серое платье из бумажного японского вуаля. Приветливое смуглое лицо и внимательные темно-карие глаза свидетельствовали о том, что она родилась не в этих северных местах.

Инженер представился:

— Курбатов Павел Георгиевич. Начальник местного порта.

Екатерина Николаевна пригласила его в гостиную. Одна дверь из гостиной выходила на стеклянную веранду, а противоположная — в столовую, посреди которой виднелся овальный обеденный стол. Екатерина Николаевна присела на мягкий диван в чехле и пригласила инженера рядом в кресло. Но Курбатов попросил разрешения постоять. Его высокая, статная фигура отражалась в трюмо. У него были небрежные и в то же время точные движения, и пленял юношеский блеск смелых, чуть насмешливых глаз. Курбатов, как многие путейцы, по традиции сохранял военную выправку. Известно, что Институт инженеров путей сообщения при Николае I входил в ведомство военных учебных заведений. Екатерина Николаевна это знала. Ей понравилось, что во всем облике инженера чувствовалась внутренняя дисциплинированность и требовательность к себе. Узнав все необходимое относительно определения дочери в гимназию, Курбатов откланялся и уже протянул руку за фуражкой — она лежала на подзеркальнике, — как взгляд его заметил в зеркале головку кудрявой девочки, той самой, что он видел на лиственнице с птицей. Девочка сидела на корточках в столовой, скрытая длинной камчатной скатертью, и, склонив голову к самому полу, вся раскрасневшаяся, сбоку разглядывала незнакомца.

В зеркале Курбатов увидел лукавые зеленые глаза, выбившиеся локоны и улыбку, которая освещала лицо.

Инженер невольно задержал руку на подзеркальнике. Заметив его пристальный взгляд, устремленный вниз, Екатерина Николаевна тоже посмотрела туда и увидела Надю. Ее тонкие брови чуть дрогнули, а карие глаза слегка прищурились: она хотела скрыть свое недовольство.

Надя живо поняла взгляд матери, почувствовала, как ей была неприятна такая проделка. Не разгибаясь, на четвереньках, уползла она из столовой в спальню и там, на кровати матери, затихла. Она успела разглядеть Курбатова. Вся его фигура, прекрасный костюм, выправка, как у военного, его непринужденность в обращении — все говорило о том, что инженер богат, независим и, пожалуй, тоже будет думать, что Надина мама слишком проста и не подходит на пост начальницы.

В городок все больше и больше наезжало богатых людей. Где же маме, скромной учительнице, дотянуться до них? Она по-прежнему чувствует себя народной учительницей. И прислуга в доме та же. И весь порядок жизни прежний. Только квартира стала больше. Нет, не оставят маму в гимназии. А тут еще Надя так подводит. «Что ж это? — скажут. — Какая невоспитанная у начальницы дочь! Как же можно доверить ей наших детей?»

Прошло несколько дней. Как-то утром Надя увидела на шпиле курцевского дома веселый флаг. Неужели Маня и Павка вернулись из далекого путешествия? Но не прошло и получаса, как сама Маня уже прибежала, словно она никуда и не уезжала. Она звала Надю и Лизу на «Василек».

Маня выросла, стала спокойнее. А главное, она свободнее разговаривала. Правда, слова произносила медленно, растягивая слоги, а все-таки это было очень хорошо!

— У нас теперь опекун, — сказала Маня.

А Наде было не до опекуна. Она так радовалась подружке! И на закате, когда верхушки лиственниц покраснели, девочки пошли на «Василек».

Игра началась, как будто дети и не расставались. Корабль плыл далеко, у опасных меловых берегов острова Уайт, и Павка не отходил от руля. Надя, впередсмотрящий, пристально вглядывалась, не грозит ли «Васильку» откуда-нибудь встреча.

В саду, среди зеленых кадушек с лимонами, мелькнула фигура в белом костюме инженера-путейца. Зачем он здесь? Надя не хотела даже думать о нем. Но Курбатов — а это был он — решительно шел к «Золотому Васильку». Поравнявшись с кораблем, он приветливо приложил руку к козырьку фуражки и попросил позволения принять его на борт. Павка скомандовал малый ход. Спустил шлюпку. Приказал приготовить парадный носовой трап. А Филька с Лизой нарочно его раскачивали, изображая бурю у английских островов.

Курбатов поднялся на борт. Дети окружили его, и только Надя стояла поодаль. Она все еще не могла понять, зачем он на «Васильке». «А может быть, он-то и есть опекун!» — вдруг догадалась Надя, и досада поселилась в ее душе.

В другой раз она застала Курбатова в саду с незнакомым человеком в сером костюме и в мягкой фетровой шляпе. Это был бухгалтер. Курбатов пригласил его вести денежные дела в курцевском доме.

— Здравстуйте, Надя! — приветствовал ее Курбатов. — Разрешите, я познакомлю вас с Сергеем Сергеевичем. Он приехал из Энска. Сергей Сергеевич! Рекомендую: Надя Морозова. Дочь Екатерины Николаевны, учится в Энске.

— Очень приятно! — учтиво приподнимая шляпу, сказал Сергей Сергеевич. — Что же у вас там, родственники?

— Да, — ответила Надя. — Там живут дядя и тетя. Только вы их, конечно, не знаете. Они нигде не бывают.

— А как фамилия вашего дядюшки, смею спросить?

— Его зовут Василий Матвеевич Матях.

— Василий Матвеевич? — не без удивления повторил бухгалтер.

— Да, Василий Матвеевич.

— Как же! Как же! Прекрасно знаю. Очень уважаемый человек. Один из крупных вкладчиков нашего Русско-азиатского банка.

Курбатов внимательно слушал разговор и наблюдал за тем, как быстро менялось выражение подвижного лица Нади.

— Нет! Нет! Что вы! Что вы! — взволнованно и даже испуганно заговорила Надя. — Это совсем не тот. Мой дядя вовсе не богатый. Он не может даже купить тете новую котиковую шапочку за пять рублей, а старая уже и не рыжая, а даже зеленая. А тетя сама стирает белье и моет полы.

— Вот как! — заметил несколько удивленно Сергей Сергеевич. — Впрочем, в этом нет ничего предосудительного.

Сергей Сергеевич приподнял шляпу, раскланялся и пошел в контору, пригласив с собой и Курбатова.

А Надя поднялась по трапу на «Василек». Присела на чугунную тумбу и задумалась. Давно уже была пора подметать палубу, стирать пыль и чистить кирпичом все медные части, а Надя с тряпкой в руке сидела и думала.

Какие страшные, непонятные в жизни тайны! С грустным недоумением, растерянно смотрела она по сторонам, не узнавая знакомых предметов и словно ища, к кому бы она могла обратиться с упреком и вопросом. Все было по-старому, и все казалось иным. Печально болтался флаг на «Золотом Васильке», и смутно трепетали в саду деревья. А мимоза, сложив свои перистые листочки, дрожала от налетевшей с гор холодной струи воздуха.

Зачем? Зачем дядя говорит, что он нуждается, что он не может купить тете новую шапочку? Что же, он плохой, дядя? Нет! Нет! Надя хочет любить его. Дядя честный, добрый. Но почему же он все это говорит?

Надя очень рано узнала горе: утрату любимого, бесценного существа — отца. Но лишь впервые она поняла ужас другой великой утраты — веры в дорогого ее сердцу человека. Она испытывала тоску. И никогда еще мир, наполненный тысячами звуков, запахов и цветов, не казался ей таким тихим и мертвым, что она слышала в нем только гул своей собственной встревоженной головы.

Но потребность любить и верить так сильна в детстве! И Надя чувствовала необходимость тут же ее утолить. И вот почему, услышав голоса Мани и Павки, она бросилась им навстречу, обняла Маню и припала к ней на грудь, как припадает к журчащему источнику путник, истомившийся в далеком пути.

* * *

На заседании в городской управе решался вопрос о кандидатуре начальницы.

— Полагаю, — сказал городской голова, — нам следует просить в округе настоящую начальницу. У нас не богадельня. И чем мы хуже других?

Особенно горячился инспектор начальных училищ Невеличкин. Он покровительствовал одной учительнице и втайне надеялся протащить ее в начальницы гимназии.

Тетя Дуня узнала из письма Екатерины Николаевны о таком намерении хитрого инспектора. Она поклялась, что если Невеличкин добьется увольнения Надиной мамы, то она, тетя Дуня, ничего не побоится, купит билет, приедет в городок и публично даст Невеличке в морду.

«Уж если я не помогу Катерине Николаевне, — говорила тетя, — то хоть этого прохвоста выведу на чистую воду. Быть его морде битой, а тогда придется ему из городка совсем уезжать».

Но сейчас Невеличкин важно сидел в кожаном кресле рядом с городским головой и повторял его слова:

— Конечно, у нас не богадельня. Начальница гимназии должна иметь институтское образование. Чем мы хуже других?

— Разумеется, мы ничем не хуже других, — сказал с чуть заметной усмешкой гласный Курбатов. — Но, во-первых, мы должны благодарить Екатерину Николаевну: без ее энергии нам не видать бы гимназии как своих ушей. Дело она ведет прекрасно. Уважают ее все родители. А кроме того, — сказал он уже совсем небрежно, — ее близкий знакомый в Энске — полковник генерального штаба. Очень влиятельный человек в округе. От него будет зависеть многое в назначении начальницы. К тому же он человек с состоянием. Кажется, он собирается приобрести в нашем городке собственный дом. Его привлекает рыбалка. Впрочем, спросите у Сергея Сергеевича. Он хорошо знает его.

— И большое состояние, позвольте спросить? — заискивающе и даже приподнимаясь со стула, спросил голова.

— Кажется, порядочное, — так же небрежно ответил Курбатов, будто всецело занятый стаканом с чаем, куда он клал серебряными щипчиками сахар из позолоченной пузатой сахарницы.

— Такая начальница нам подходящая! — самодовольно заявил рыбопромышленник Орлов, разглаживая длинную бороду.

И Екатерину Николаевну, к великому негодованию Невеличкина, управа утвердила начальницей.

Глава II. ПРОГУЛКА

Служебный катер Курбатова «Владивосток» готовился к отходу. Труба его курилась черным дымом. Было раннее утро. То и дело причаливали к пристани шампунки и юли-юли с фруктами и овощами с прибывших на рейд морских пароходов. Горы огурцов и помидоров возвышались по обеим сторонам деревянной морской пристани, далеко уходящей к мысу, замыкавшему бухту.

Китайцы-грузчики быстро разгружали шампунки, складывали в плетеные корзины огурцы, маленькие дыни, бананы, хаки и редис. И в утреннем влажном воздухе плыли пряные ароматы.

С городского моста спустилась к пристани группа детей с Курбатовым. Это он затеял на своем катере прогулку к взморью. Павка и сын Курбатова Володя тащили тяжелую корзину с провизией. Девочки несли бутылки с лимонадом, большой чайник и корзину с посудой.

На пристани купили у китайцев разной зелени и фруктов, погрузились на катер. И «Владивосток», дав отходный гудок, развернулся кормой, вспенил винтом воду, обогнул мыс и вышел из бухты, держа курс к океану.

На горизонте у самого края воды блеснул золотой ободок, а с неба все еще смотрела ущербная луна, и около нее нежным перышком белела утренняя звезда.

На гладкой, не тронутой даже рябью реке то и дело показывались головки нерп, чайки низко носились, распластав белые крылья.

А солнце все росло, ширилось, выплывало из-за моря. И вдруг подпрыгнуло, оторвалось от кромки воды, сразу стало меньше и ослепительнее, засияло в небесах, ликуя, все заполнило светом и движением, раздвинуло горы, выгоняя туман из расщелин, заливая и небо, и реку, и горы алыми сверкающими лучами. Свет падал сквозь легкий пар над рекой, сквозь утренний воздух, розовел на грудках стремительных ласточек, на белых крыльях чаек, на масляных головках нерп.

Тем временем дети рассаживались у стола под тентом на баке. Распаковывали корзины, расставляли чашки и блюдца, нарезали хлеб к утреннему завтраку.

Тихая, застенчивая Лиза хлопотала у огромного чайника, разливала чай. Все уже уселись и протягивали руки кто к маслу, кто к чайной колбасе, кто к кипящей на большой сковороде глазунье.

А Надя смотрела на восход. Она внимательно следила за плывущим в тучах утренней зари облачком. Вбирала в себя запах моря, ветра. И смутный шум морской волны отвечал смутному трепету ее души, которая ожидала чего-то таинственного.

Влажный ветер играл воротником ее синей матроски, завивал в кольца выбившиеся пряди волос. Павел Георгиевич окликнул ее, приглашая завтракать. Надя оглянулась. Ее зеленые глаза сияли счастьем, тем счастьем, которое посещает человека в редкие, особые минуты, когда он всем существом своим ощущает, как прекрасна земля под высоким утренним небом.

И Надя улыбалась реке, которая уходила к горизонту, и ветру, который овевал ее, и свету, который отражался в каждой капельке воды и в Надиных зеленых удивленных глазах.

Она не сразу поняла, чего хочет от нее Курбатов, и, тряхнув головой, как бы очнулась от очарования, которое захватило ее, вздохнула глубоко, словно прощаясь с кем-то, и пошла к столу, откуда так вкусно пахло молоденькими огурцами и укропом.

Завтракали долго. Лиза не успевала наливать в чашки чай. Она была застенчива и, чтобы скрыть это, старалась все время что-нибудь делать: то готовила бутерброды, то уносила в камбуз чайник, то мыла ложечки. Заметив это, Павел Георгиевич предложил Лизу сменить. Сам налил ей чашку горячего чаю, положил на тарелочку яичницы и колбасы, придвинул корзинку с японскими вафлями. Но Лиза, смущаясь и краснея, от всего отказывалась, уверяя, что она никогда в такое время не ест, и, обжигаясь, пила пустой чай.

Когда все наелись, Надя, привыкнув убирать со стола, решила вдвоем с Лизой перемыть посуду и уложить оставшуюся еду в корзинку. Лиза охотно согласилась. Они были одни на палубе, остальные пассажиры спустились вниз, в кают-компанию. Надя снова налила Лизе чай, не спрашивая, положила всякой еды и, все еще взволнованная, стала рассказывать, как всходило солнце, какое это было наслаждение смотреть на него и какой счастливый день пришел с этим восходом. И столько было в ее глазах восторга и удивления, что даже Лиза, бедная Лиза, сознавая, как она нелепа в своей самолюбивой застенчивости, и еще больше раздражаясь на себя за это и все-таки считая, что она здесь лишняя, что только из жалости и вежливости взяли ее на такую веселую прогулку, на мгновение поверила, что счастье, быть может, улыбнется и ей. И, позабыв свои сомнения и тревоги, робость и застенчивость, она слушала Надю и, как равная среди равных, пила чай, ела колбасу, с хрустом откусывала сочный огурец, круто его посолив, и грызла его мелкими крепкими зубами.

Незаметно прошел день. Вечерняя звезда засветилась на небе, и на палубе «Владивостока» роса увлажнила парусиновый тент.

Все собрались в кают-компании, уселись на мягких диванах.

В окна было видно, как с гор ползут клочья тумана.

Павел Георгиевич сказал в трубку, чтобы капитан прибавил ходу.

Капитан и сам торопился: кто любит холодные туманы!

А Павел Георгиевич рассказал детям, как несколько лет назад возник проект перегородить дамбой Татарский пролив — между материком и Сахалином. Тогда считали, что причина туманов — холодное течение из Охотского моря.

— Ошибку эту заметил адмирал Макаров, — сказал Курбатов. — Он доказал, что такого течения нет. Туманы на побережье бывают потому, что Амур впадает в пролив в самом узком месте и загораживает путь теплому течению Куро-Сиво. Предлагали даже повернуть устье Амура, чтобы он впадал севернее — в Охотское море. Но и в этом проекте не все было верно. Летом с моря на материк дуют муссоны и гонят морскую воду с востока на запад. А вращение Земли поворачивает это течение вправо, на юг. Вот почему вдоль берегов Охотского и Японского морей идут с севера холодные воды, а на побережье висят пологом туманы. Надо победить эти холодные течения вдоль побережья, — сказал Курбатов.

— Правда? Это можно? — спросила Надя.

— Думаю, возможно. Мы и сейчас производим изыскания. Конечно, нужна большая проверка и точные расчеты. Если они подтвердятся, будем предлагать проект прорыть канал, чтобы отвести холодные воды в Берингово море. И тогда исчезнут туманы, земля станет лучше плодоносить. В Татарском проливе течение унесет ил и песок, Амур ведь постоянно заносит песком морское дно в лимане. И городок наш станет глубоким и притом незамерзающим портом.

— Какое это было бы счастье! — тихо сказала Надя.

— А папочка про это толстую книгу пишет, — гордо сообщила Люся, младшая дочка Павла Георгиевича.

— Это верно? — робко спросила Лиза.

— Верно-то верно, только нужно, чтобы это были не маниловские мечтания, а точный расчет. Тут нельзя щадить ни сил, ни жизни. Правительство дает очень мало средств для изысканий. Хорошо, что в этом заинтересованы промышленники, они не жалеют золота. Ради этого стоит его зарабатывать.

— А вы, Павел Георгиевич, тоже даете на это деньги? — спросила Надя.

— Сейчас это главный интерес моей жизни.

Лиза и Надя внимательно слушали Павла Георгиевича, хотя и не совсем поняли. А мальчики не принимали участия в разговоре. Они играли с Людой и Маней в бирюльки, и Гемка старался крючочком подцепить и вытащить из кучки крошечную кастрюльку и при этом не рассыпать всю кучку.

— Папочка! Ты всегда затеваешь скучные разговоры. Это интересно только Наде, а Лиза просто из уважения к тебе слушает. Расскажи такое, чтобы всем было интересно и весело, — предложила Люда. — Мы уже кончили игру в бирюльки.

— Согласен, — сказал Павел Георгиевич, чуть заметно улыбаясь и обнимая старшую дочь. Он знал, что она ревнива и не любит, если кого-нибудь выделяют в ущерб ей. — В таком случае, отгадайте загадку, — оживляясь, сказал Курбатов, и серо-стальные глаза его весело заблестели.

Он предложил разгадать небольшую сказку-загадку.

Дети задумались. Балованный Филька наугад говорил вздор, Павка хмурился и мучительно искал ответа. Лиза от смущения никак не могла сосредоточиться, что бывало с ней и на экзамене. Надя быстрее других отгадала загадку.

Присматриваясь к Наде, Павел Георгиевич всегда находил в девочке что-нибудь неожиданное.

Сначала ему понравилась ее жизнерадостность: девочка чему-то своему радовалась и резвилась. Потом его удивила глубокая и бережная любовь Нади к матери и особенно привлекали пытливые глаза, в которых он видел постоянное присутствие мысли.

Мать часто читала Наде вслух книги. Екатерина Николаевна любила хорошее русское слово. У нее был выразительный голос, и она передала его дочери. Нередко на «Васильке» Павел Георгиевич слышал милый, проникновенный голос девочки, когда она, подражая матери, старалась передать очарование книги и вкладывала в чтение самые душевные оттенки.

Не так давно она читала Мане, Лизе и мальчикам «Сон Макара», до этого прочитанный ей матерью.

Павел Георгиевич не очень любил Короленко. Но, услышав за дверью кают-компании на «Васильке» эту повесть в устах девочки, невольно остановился.

— «А после баба умерла, — читала Надя. — Ее надо было хоронить, а у него не было денег. И он нанялся рубить дрова, чтобы заплатить за женин дом на том свете... А купец увидел, что ему нужда, и дал только по десяти копеек. А старуха лежала одна в нетопленной, мерзлой избе, а он опять рубил и плакал. Он полагал, что эти возы надо считать впятеро и даже больше».

А когда Надя дочитала до того места, где говорилось о том, как старый Тойон сказал Макару: «Погоди, барахсан. Ты не на земле. Здесь и для тебя найдется правда!» — что-то дрогнуло в сердце Курбатова.

Он вдруг почувствовал тогда в горле стеснение. И, взволнованный, быстро ушел с «Василька»...

Темнело.

* * *

И море, могучее, бескрайнее, беспокойно шумело. «Владивосток» поднимался на волне и снова падал, и в иллюминаторе то чернели берега, то виднелся край неба, охваченный вечерней холодной зарей. Иногда дверь в кают-компанию раскрывалась, входил матрос из команды; ветер врывался своевольно, обдавая всех свежим запахом моря, и еще явственней тогда слышался ропот тяжелых волн и гул тайги, спускавшейся к морю с угрюмых гор.

Глава III. ДОМА

Всю прелесть и очарование жизни поняла Надя, когда после окончания института целый год провела дома.

Летом 1913 года она ездила на пароходе с матерью в окружной город на выставку, посвященную трехсотлетию дома Романовых. Когда Надя вернулась в свой городок, уже близилась осень и надо было готовиться к началу учебного года. Восьмой педагогический класс Надя кончала в своем городке.

С наслаждением она покупала учебники, общие тетради, новый перочинный ножик, перья, перламутровую ручку и разные другие милые мелочи, которые дома приобретали неизъяснимую прелесть.

Портной-китаец сшил новую форму. Правда, она была строгая, юбка со «сборами», но это не огорчало Надю. Мама купила ей зимнюю из черного мятого плюша шубку, черную меховую шапочку и большую, как у взрослых, муфту без шнурка. Особенно же радовали серые шведские перчатки и хорошенькие калошки, опушенные черным барашком, с белой маркой «Богатырь».

Наде хотелось, чтобы поскорее выпал первый снег, чтобы можно было надеть все эти новенькие и еще пахнущие магазином вещи и погулять по первопутку, когда крупные лохматые снежинки не спеша падают, как мотыльки, вьются вокруг уличных фонарей, висят на выбившихся прядях волос и даже пытаются по пути отдохнуть на холодной румяной щеке и не тают.

С волнением и радостью ждала Надя занятий.

Было в ее характере одно свойство: если она в чем-либо успевала, ей это казалось пустяком. А если она чего-либо не знала или не умела, что знают или умеют подружки, она удивлялась их способностям, сама стремилась постигнуть эту мудрость, а усвоив, вновь не придавала этому никакой цены.

Свои успехи в институте она объясняла невзыскательностью учителей.

Здесь же, в гимназии, все было иначе. Интересные, «из новых» талантливые учителя — с высшим образованием. И какие же это замечательные учителя! Например, технолог, математик Александр Михайлович. Невысокого роста, с маленькими и умными, как у слона, глазами, он пожимал плечами, когда ему жаловались на нерадивых учениц. В самой обыкновенной девочке он умел найти хоть какую-нибудь способность. Он не только умел находить интересное в людях, но умел и рассказать, что же именно в них интересно.

— В жизни, — говорил он на заседаниях педагогического совета, защищая своих учениц, — уроды и глупцы встречаются столь же редко, как гении и красавцы. Что-нибудь да есть любопытное в каждом молодом существе: дети вовсе не глупы, они только неопытны. Не старайтесь искоренять в них дурное, а наполняйте их души хорошим, — повторял он слова Белинского. — Если сильный знает урок, это еще не заслуга учителя, а вот если слабый понял, что́ ему следовало понять, это уж и гордость и радость учителя.

У него в классе всегда присутствовали милые гости: тишина и внимание. Не потому ли, что, как истый мудрец, он имел доверие к юности: и уважал юность, если она прилежно училась, и был снисходителен к ее шалостям.

Уроки он спрашивал по-своему. Задачи придумывал сам или выискивал в старинных китайских задачниках.

Бывало, ходит по классу в коротенькой черной диагоналевой тужурке, слегка присыпанной на бортах табаком, который он по рассеянности забыл стряхнуть в курительной. Ботинки «с ушами» тоже не всегда застегнуты и немного колышутся при ходьбе.

Но никто из учениц не обращает на это внимания. Александра Михайловича уважали все: и те, кому природа щедро отпустила свои дары, и те, к кому она была скупа.

— Нуте-с, барышня! — скажет на уроке Александр Михайлович и хитровато прищурит маленькие глаза. — У вас, конечно, есть воображение. Вот и представьте себе небольшой квадратный пруд. Стороны его известны. А в центре — тростник. Если верхушку тростника склонить и притянуть к берегу, она коснется края пруда. Тростник возвышается над поверхностью воды на один фут. Потрудитесь определить глубину пруда... Да вы мелок-то не берите! Он вам совсем не нужен. Вы только постарайтесь увидеть все, ну будто наяву.

И как же лучились его глаза, если девочка, нахмурив лоб, вдруг догадывалась, что учитель проверяет, поняла ли она теорему Пифагора.

— Молодец, барышня! Уважаю. Можете с полным правом щеголять в коричневых ботинках. Так и скажите своему папаше.

И девочка, румяная, гордая похвалой такого учителя, возвращалась к своей парте и садилась на место.

Надя училась с увлечением. И все-таки даже восьмой класс казался ей недостаточно серьезным. Зато Петербург и Высшие курсы, куда мать решила ее отправить, представлялись тем более невозможной, недостижимой мечтой.

Не верилось, что она, ничем не замечательная девушка, сможет там учиться и слушать лекции знаменитых профессоров.

Некоторые имена ученых были ей знакомы по учебникам. Но думать, что эти ученые тоже живут, как и все прочие люди, было немыслимо.

Сияющим огромным медным шаром рисовался ей Петербург.

С замиранием сердца брала она словарь Брокгауза и Ефрона, изучала план великой столицы, всматривалась в фотографии редакторов и составителей замечательного словаря. Вглядывалась в лица профессоров. Но плохие, скучные фотографии, как дешевые лубочные иконы, отнюдь не походили на живых людей.

В городке уже часто встречались студенты. Они приезжали летом на практику или, как прежде говорили, на кондиции, но не было еще ни одной девушки, которая из городка собиралась бы ехать учиться в Петербург.

Случилось, что осенью из округа назначили в гимназию молодую учительницу преподавать литературу в старших классах.

Это была первая в городке женщина с высшим образованием. Она только весной окончила курсы в Петербурге. Красивая, стройная, Людмила Федоровна очаровала Надю.

В институте в старших классах тоже были учителя с высшим образованием. Однако в ту пору всех, кому было более двадцати пяти лет, Надя считала стариками, которые, по ее мнению, учились в далекие-далекие времена, как говорят, при царе Горохе, и к ее, Надиной, жизни не имели никакого отношения.

А Людмила Федоровна — молоденькая женщина. Это было необыкновенно и вместе с тем приближало возможность осуществления Надиной мечты.

Людмила Федоровна была скромна, с хорошим сердцем и умом, просвещенным светом новых заманчивых идей.

Надя любовалась Людмилой Федоровной. Ей нравилось все: и прическа, и миндалевидные глаза, и агатовые волосы, и нежный овал лица, и румянец, вспыхивающий от смущения и как-то особенно выделяющий на правой щеке хорошенькую родинку, и прямой, высокий стан, и даже глуховатый голос, каким она читала вслух записанные ею лекции любимых профессоров.

А молодая учительница стеснялась своих учениц. Они уже не были детьми, однако не позабыли еще детских шалостей.

И не задумывались над тем, как трудно молодой женщине, неопытной в преподавании и еще совсем недавно бедной курсистке, а теперь обеспеченной учительнице, сохранять выдержку под любопытными взглядами учениц. Они ловили каждую заминку и смущали своим невозмутимым спокойствием. Особенно беспокоил ее «тот конец стола», говорила Людмила Федоровна, разумея места, где рядом сидели Люда, Надя и Лиза.

В городке за хорошенькой образованной учительницей наперебой ухаживала молодежь. Но Людмила Федоровна никого не отличала, держалась с достоинством, а в тайниках души предпочитала всем Павла Георгиевича. С ним она охотно ходила на каток, в солнечные дни каталась на рысаке и танцевала на вечерах в Общественном собрании.

А между тем пришла зима, и река, и лес, и горы, дороги и дома — все побелело. Налетали вьюги, но порой выдавались синие, звонкие дни и ясные ночи, и тогда в бездонном небе сверкало столько звезд, и крупных и малых, каких не увидишь и летом в самую хорошую ночь, и от звезд на чистый снег лился дождь золотых нитей, переливаясь в сугробах крошечными огоньками.

Глава IV. КУРБАТОВ

Павел Георгиевич Курбатов был одним из тех избранников судьбы, которые привлекают к себе внимание и любовь окружающих.

Он был красив, высок и строен, с блестящими, как у юноши, умными и смелыми глазами.

Талантливый изыскатель, спортсмен, певец, прекрасный рассказчик, вдумчивый собеседник, человек редкого благородства — он всегда был в центре общества.

Бывало, войдет и сразу овладеет разговором, нисколько об этом не заботясь и не прилагая к этому ни малейшего усилия. Просто речь его была жива, увлекательна и непринужденна.

Он всегда держался со всеми просто, уважительно и дружественно, будь то портовый грузчик или влиятельное лицо.

Казалось, что жизнь при нем как-то лучше и ярче: может быть, потому, что он умел пробудить и поддержать радость в душе собеседника.

В городке его уважали, хотя сам он сторонился местных богачей и начальства, предпочитая общество учителей и молодежи. В ранней молодости он увлекался пением и, оканчивая блестяще Петербургский институт инженеров путей сообщения, одновременно учился в консерватории. Даже собирался петь в частной опере. Но заманчивая деятельность в новом крае на Востоке оказалась сильнее. Он получил назначение и уехал на Дальний Восток. Там возникла у него идея углубить устье Амура. Он написал об этом книгу. В ученых кругах она произвела серьезное впечатление. И в министерстве путей сообщения проект его приняли с интересом.

В городке он вступил компаньоном Курца по разработке золотых россыпей и быстро разбогател, не оставляя мечты о переустройстве порта.

Но семейная жизнь Курбатова не удалась. Еще студентом сблизился он с хорошенькой черноглазой девушкой и женился на ней, когда узнал, что она готовится стать матерью. Конечно, он лелеял мысль со временем перевоспитать свою Машу. Однако глаза Маши сверкали, а душа оказалась тусклой. И Курбатов скоро убедился в том, что совершил ошибку. Портрет, где Маша была изображена девушкой, с перекинутой через плечо длинной косой, с сияющими глазами и тонкой талией, невольно напоминал Курбатову «Транстеверинку» Доде. И, глядя на портрет жены, Павел Георгиевич сочувствовал ошибке несчастного поэта, любовь которого началась, как и у самого Курбатова, «словно поэма Ламартина, а кончилась, как унылый роман Шанфлери».

Первая дочь, Люда, была его любимицей. Она унаследовала от отца некоторую склонность к музыке, а от матери — прекрасные глаза. Однако блеск их порой огорчал Павла Георгиевича: он не видел в нем того света, который загорается от игры мысли.

И все же Люда была его единственной радостью и другом в семье. Двое остальных детей — сын Володя и девочка Люся — были малолетки.

Павел Георгиевич дома не засиживался. Особенно летом. Часто выезжал на взморье производить промеры дна, много занимался в порту, а после смерти Курца добросовестно выполнял опекунские обязанности.

В дни, когда не было присутствия, любил прогулки на своей катере или уходил в тайгу, ночевал в шалаше, нередко с детьми, и охотился.

Прекрасный пловец, в любую погоду выходил он на шлюпке в море и завоевал доверие Екатерины Николаевны с тех пор, как спас девочку-гимназистку. Она гостила на заимке, отплыла далеко от берега, запуталась у острова в камышах и стала тонуть.

Друзья спрашивали Павла Георгиевича, зачем он испытывает судьбу и словно шутит со смертью. Павел Георгиевич отшучивался и уверял, что согласен с мистером Шенди: зачем думать о смерти? Когда существуем мы — смерти нет. А когда есть смерть — нет нас.

Однажды при таком разговоре присутствовала Надя. Она внимательно слушала Курбатова. Задумалась. И тихо, словно самой себе, сказала:

— Я понимаю это чувство. Как у Пушкина: «Бессмертья может быть залог... И счастлив тот, кто средь волненья их обретать и ведать мог...»

Павел Георгиевич с удивлением посмотрел тогда на девочку.

Он был богат и, конечно, прекрасно понимал силу и власть богатства. Но никогда не был рабом денег и свободно и щедро тратил их, не отказывая никому, будь то просьба городских властей или нужда бедного человека. Он внес большую сумму, поручившись за высланного в городок из столицы студента консерватории Гришу Михайлова, и даже устроил его к себе на работу в порту.

Гордостью его была прекрасная библиотека. Там он проводил в одиночестве многие часы, с молодости выработав привычку довольствоваться кратким сном. Любил перечитывать историю жизни несравненного рыцаря Дон-Кихота и наслаждался «божественным» итальянским языком «Комедии» Данте.

Власти в городке побаивались Курбатова. Губернатор считал его вольнодумцем. А рыжий полицмейстер полагал, что начальник порта опасный для общества человек.

Хорошо чувствовал себя Курбатов среди детей и молодежи. В годы студенческой практики он работал кочегаром на океанских судах, два раза объехал вокруг света, повидал на земле немало интересного и умел об этом рассказать. Но у него не было дурной привычки, свойственной, впрочем, многим, в беседе интересоваться лишь собственным рассказом и своими мыслями. Он полагал, что и в суждениях не очень умного человека можно найти интересное, если вдумчиво слушать своего собеседника.

Прекрасный рассказчик, он всегда выказывал уважение и интерес к уму своих молодых друзей и не только не утомлял и не подавлял никого своими знаниями, а, напротив, давал возможность деятельно поработать и воображению слушателя, так как твердо помнил, что тайна скуки заключается в стремлении все высказать.

Удивительно, что он не только умел слушать другого, но улавливал в этом суждении самую важную мысль, быть может, еще не совсем ясную для самого собеседника, умел прояснить ее, как бы очистить от всего наносного и более зрелой, глубокой и ясной вернуть эту мысль ее хозяину.

Особенно уважал Курбатов Екатерину Николаевну за ее благородство, душевную чуткость, за ее тонкий и изящный ум.

Однажды в беседе с Курбатовым Екатерина Николаевна посетовала, что не только дети, но даже и взрослые порой не умеют размышлять над книгой во время чтения. И вот почему даже хорошая книга не оставляет следа. Не об этом ли думал Плиний[7], когда он утверждал, что никогда ему не случалось читать настолько плохую книгу, чтобы он не извлекал из нее какой-нибудь пользы.

Павел Георгиевич и сам читал Плиния, но мысли этой не помнил. Вечером в тот же день достал Плиния из своего книжного шкафа и с особым удовольствием убедился, что именно так Плиний и думал, как помнила это Екатерина Николаевна.

В кабинете Курбатова висела над письменным столом большая картина: среди мрачных, тяжелых туч, нависших над разъяренной холодной пучиной, в дымном хаосе темноты стремительно неслось необыкновенное видение — облако или легкий туман. Смутно вырисовывались очертания поднятой руки и головы. Чудесное сияние распространялось вокруг облака. И, разбивая этот страшный хаос и отбрасывая победно ослепительные лучи вверх, на твердь, и вниз, на бушующие волны, творец могучей волей утверждал в первозданном мире извечный источник жизни: «Да будет свет!»

Глава V. ИМЕНИНЫ

В день казанской, 22 октября, с утра сильно курило на дворе. Снегу нанесло столько, что немыслимо было ездить по дорогам. У Курбатовых в этот день отмечалось двойное торжество: именины хозяйки и переезд в только что отстроенный собственный дом.

Екатерина Николаевна с Надей собирались вечером к Курбатовым на ужин. Не хотелось Наде идти туда. С некоторых пор ей неприятно было встречаться с Курбатовым. Она и сама не знала почему: то ли он ее стеснял, то ли она перестала понимать, когда он шутит и когда говорит серьезно. Только в его присутствии она теряла привычную естественность и легкость. Ей было неловко с Курбатовым, и она никак не могла побороть в себе это чувство. Порой казалось, что он просто подшучивает над ней. «Смеется он, что ли, надо мной?» — недоумевала Надя. Однажды они были в иллюзионе «Модерн». В фойе дожидалось много публики: шла модная картина с участием Максимова и Веры Холодной, по романсу «Пара гнедых». Было душно. Из-под меховой шапочки у Нади выбился локон, и она все время откидывала его маленькой рукой в серой шведской перчатке.

Курбатов — он стоял рядом с Надей, — глядя на локон и на руку, сказал:

— Я не видел рук более нежных и изящных, волос более тонких и мягких. И почему у вас все как-то лучше и приятнее, чем у других?

— Это становится невыносимым! — рассердилась Надя. — Я начинаю подозревать, что вы или смеетесь надо мной, или у вас размягчение мозга.

Курбатов пристально на нее посмотрел.

— Надя, — сказал он серьезно, — хотя вы и восьмиклассница, но дерзить старшим не полагается. Неужели вы хоть на миг могли усомниться в моей искренности? И если нехорошо платить злом за зло, как вы всегда меня уверяли, то отвечать на сердечность злом уж совсем не по-евангельски.

Надя была смущена и, не в силах преодолеть свое смущение и неловкость, так же дерзко ответила:

— А вы не злите меня!

Около них поблизости не было никого, кто мог бы слышать этот странный разговор, но, вспомнив его, Надя твердо решила к Курбатовым не ходить. Однако мать сочла это неучтивым, и Надя попросила позволить ей пойти лишь на час, ссылаясь на то, что она не переписала сочинения, которое нужно подавать завтра утром. Мать не подозревала лукавства и распорядилась, чтобы к десяти часам вечера молодой швейцар Арсентий пришел к Курбатовым за барышней.

В половине седьмого Екатерина Николаевна пошла одеваться. Смотреть на все эти приготовления, когда мать собиралась в гости или в особенности на костюмированный вечер, было любимым удовольствием Нади с самых детских лет. Ей казалось, что, вернувшись домой, мать принесет с собой частичку счастья. Правда, чаще всего это была просто шоколадная бутылочка в серебристой бумажке. Но с этим связывались неясные грезы, навеянные сказками, которые Екатерина Николаевна вслух читала дочке, о том, что мать едет на какой-то волшебный бал, куда гости, как в сказках, съезжаются кто на слонах, кто на крыльях ласточек, а самые счастливые — в крошечных золотых каретах, таких маленьких, что шлейфы прекрасных платьев с трудом помещаются там.

И, замечтавшись, Надя, бывало, с тревогой смотрела на длинный шлейф нарядного платья матери. И сказочными представлялись ей обыкновенные ковровые сани с медвежьей полостью, заиндевевшие лошади и извозчик у крыльца, как дед-мороз похаживающий возле лошадей в теплом армяке и в огромных, жестких от мороза рукавицах.

Долгими казались часы ожидания. Мать возвращалась поздно. Но всегда подходила перекрестить девочку, поправляла ей одеяльце. И сквозь сон Надя улыбалась, ощущая теплоту материнской руки, свежий запах снега, который прятался в ее густых волнистых волосах, и вдыхала аромат шоколадной бутылочки, которую мать ставила на столике у кроватки, так что слабый луч лампадки искоркой мерцал на серебристой бумажке.

Надя давно уже надела новое форменное платье и села на материнскую кровать смотреть, как Екатерина Николаевна причесывается, укладывает пышные темные волосы.

Вот мать надела шелковое синее платье и, отряхнув лебяжью пуховку, провела ею по лицу. Никогда в жизни Надя еще не пудрилась и не душилась духами. Это строжайше запрещалось всем ученицам, даже и восьмиклассницам. Наконец из пестрой атласной коробочки был вынут флакон заграничных духов «Идеал». И по всей комнате распространился тонкий аромат, какой бывает только в лесу ранней весной, когда стоит тишина первых весенних дней, на голых еще березах и осинах висят длинные серые сережки, терпко пахнет слежавшимся прошлогодним коричневым листом, влажной землей и робкими фиалками, а в воздухе без единой пылинки, еще не утратившем запаха снега, тихо пересвистываются птицы и чуть бормочут в канавках ручейки, приминая своими струйками первую зеленую траву.

* * *

У Курбатовых собралось большое общество, когда Екатерина Николаевна и Надя вошли в нарядную, залитую светом столовую. Большой стол «покоем» сверкал серебром, хрусталем и цветами. Гости рассаживались, отыскивая свои места по крошечным карточкам, воткнутым в высокие вазочки с живыми фиалками. Удивительно было видеть зимой в этих снежных краях свежие наивные фиалки и вазы с ландышами и сиренью из собственной теплицы Курбатова.

Надя не хотела идти в столовую и осталась в гостиной. Прелестный хотанский ковер украшал комнату. Блестящий, шелковистый, он был заткан тремя восьмиугольниками на зеленом поле. Бросались в глаза стилизованные цветы лотоса и мистический китайский знак: монограмма в круге — «чеу», — означающая счастье и долголетие.

Такие же символы Надя видела и на дорогих фарфоровых вазах в углах комнаты со стилизованным изображением летучей мыши, название которой, «фо», совпадало с китайским словом, обозначающим счастье.

«Как много счастья! — подумала Надя. — Но в самом ли деле в этом доме-дворце витает дух настоящего счастья?»

Надя подошла к ореховому пианино и взяла с его крышки красивую папку. Но это были не ноты, а роскошный путеводитель по музеям Флоренции.

Машинально перелистывала Надя альбом, бегло мелькая глазами по знаменитым названиям: «Баптистерий», «Сан-Джованни Баттиста».

Великий Данте восторгался баптистерием, воспевал его в своей «Комедии», называл «мио бель Санто-Джованни» и мечтал быть в нем увенчанным лаврами.

Глаза Нади рассеянно блуждали по прекрасно выполненным фотографиям, и она с усилием заставляла себя читать подписи: «Санта Кроче», «Памятник Данте»... «День» и «Ночь»... Как вдруг в изумлении увидела группу поющих детей.

Это были знаменитые барельефы с органных трибун (канторий) Флорентийского собора, предназначенных для певцов и музыкантов, художника XV века Луки делла Роббиа.

«Замечательная группа певцов Луки делла Роббиа, — читала Надя подпись под иллюстрацией. — Так и кажется, что слышишь их пение и по выражению их лиц различаешь, кто бас, а кто дискант или альт».

Надя так увлеклась, что даже забылась. Какой-то отдаленно знакомый голос, словно во сне, окликнул ее:

— Надя! Что же вы уединились?

Это был Курбатов.

Надя вздрогнула от неожиданности и, все так же не поднимая глаз от альбома, поблагодарила Курбатова.

— Не беспокойтесь! Я жду девочек. Они сейчас выйдут. Или лучше я сама пойду к ним. — И, взяв альбом, она быстро вышла из гостиной.

Перед большим зеркалом Люда поправляла Мане бант в прическе. А Лиза сидела на маленькой розовой козетке и смотрела, как ловко пальцы Люды втыкают невидимки, поддерживая прямые и слишком сухие волосы Мани. Светлое платье Люды красиво оттеняло ее черные волосы и сверкающие глаза. Маня и Лиза были в формах, только без передников.

— А ты, Надюша, тоже в форме! — заметила Люда.

— Как обычно, — улыбаясь, сказала Надя, все еще рассматривая альбом.

— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! — сказала Лиза.

— А что мы будем делать? — спросила Надя подружек. — К столу идти не хочется.

— Будем танцевать, — предложила Люда. — Папочка пригласил хорошего тапера из иллюзиона. Он может без устали играть.

Звуки музыки привлекли в зал молодежь. Начались танцы, и Надя не заметила, как прошло два часа. И даже удивилась, когда горничная объявила, что за барышней Надеждой Алексеевной пришли, домой идти.

— Как — домой! Екатерина Николаевна! Разрешите Наде остаться! — Курбатов подошел к Надиной маме.

— Я и не запрещала. Это было ее собственное желание. Говорит, утром надо сочинение сдавать Людмиле Федоровне, — сказала мать.

— Это не обязательно. Я могу срок перенести, — вспыхнув румянцем, поспешила сказать Людмила Федоровна.

— Нет, нет! Как можно! Я обязана сдать работу завтра! — возразила Надя.

Девочки окружили Надю, упрашивая ее остаться.

— Не могу, не могу, не просите, — твердила Надя.

— Надя, — сказал серьезно Курбатов, — останьтесь, не омрачайте нашего праздника. Я вас очень прошу.

— Очень сожалею, но не могу, — не глядя на него, ответила Надя и пошла проститься с хозяйкой.

— В таком случае, я сам отвезу вас домой, — сказал решительно Курбатов, идя вслед за Надей в столовую.

Надя в недоумении остановилась в дверях маленькой гостиной и, прикрываясь от ослепительного света столовой китайским веером, строго посмотрела Курбатову в глаза:

— Меня проводит Арсентий. Ведь он уже пришел за мной.

Она старалась сделать вид, что не замечает странного предложения Курбатова. Как он, хозяин, мог оставить гостей, чтобы отвезти Надю домой!

Они вышли в переднюю. Курбатов снял с вешалки Надину шубку и опять стал упрашивать ее остаться.

— Сделайте это для меня, останьтесь! — В голосе его слышалось волнение.

— Почему вы так настойчиво просите? — удивилась Надя. — Никому я ничего не испортила. Девочки веселятся, танцуют, — говорила Надя, застегивая шубку. — Сегодня я не могу. Если это удобно, я приду завтра. Отпрошусь у мамы и приду с мадемуазель Сури. Она очень хотела посмотреть ваш новый дом.

— Это своим чередом. А сегодня доставьте мне удовольствие! — настаивал Курбатов.

— Какое может быть для вас удовольствие? Не могу, — упрямо возражала Надя.

Она вышла на крыльцо. Снег крупными хлопьями кружился в свете электрического фонаря. За чугунной решеткой, на тротуаре, стоял Арсентий и скользил сапогом по пушистому снегу. Курбатов вышел за Надей. Снег звездами опускался и не таял на его непокрытых густых волосах.

— Я в последний раз прошу вас остаться, — сказал он глухо.

— А я в последний раз говорю, что не могу, — уже раздраженно заявила Надя.

— В таком случае, я вам вот что скажу, — нахмурившись, резко сказал Курбатов, — вы прекрасно знаете, почему я вас прошу остаться, и поэтому не хотите.

Надя удивленно подняла запушенные снегом длинные ресницы и, смутно почувствовав в словах Курбатова что-то чуждое и обидное, внимательно посмотрела на него и, чтобы уж ничего больше не слушать, отрывисто и сухо сказала:

— Я ничего не знаю. И не понимаю вас. Прощайте.

Арсентий нетерпеливо хлопал варежками. Надя вышла за чугунную ограду.

Снег все еще падал большими редкими звездами. Они медленно опускались, как крошечные вазочки на хрустальных ножках, и под ними блестела укатанная, будто слоновая кость, узенькая тропинка на тротуаре.

Надя глубоко вдыхала воздух, напоенный запахом снега, елей и пихт. Осторожно шла, стараясь не разрушить мохнатых звезд, и думала о Курбатове.

Странный разговор встревожил ее. Дома, сбросив шубку и шапку, Надя быстро прошла в спальню матери. Присела у туалета перед большим зеркалом и, положив подбородок на руки и упершись локтями на стол, задумалась. Из зеркала, как чужая, смотрела на нее кудрявая головка, локон выбился с левой стороны, и капельки растаявших снежинок блестели в растрепавшихся волосах.

Испуганные глаза казались от волнения черными, а в расширенных зрачках метались маленькие человечки.

Глава VI. ЛЮБОВЬ

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор!

А. Фет

Едва проводив гостей, Курбатов ушел в свой кабинет, соединявшийся с нарядной гостиной. Запер двери на ключ и нервно, широким шагом ходил из угла в угол по дорогому английскому ковру. С ужасом думал он о том, что произошло. Как, как это могло случиться? Он, испытанный и сильный в жизненных невзгодах человек, мог оказаться в плену у девочки, почти ребенка?

И, перебирая в памяти события последних лет, он все никак не мог понять, каким образом он допустил в себе такую слабость, не остановил вовремя чувства, едва заметив его первые признаки.

Но разве можно уловить минуту, когда распускается цветок? Вот он уже раздвинул листики прицветника, развернул верхние лепестки. Ждешь, ждешь, следишь за ним. Нет. Это всего лишь бутон. Отошел на миг, а он уже красуется и сверкает на солнце, и блестит росой его венчик.

Павел Георгиевич не заметил, когда в его душу вошла любовь, а когда он это понял, она уже сияла победно, и он весь был в ее власти и никуда не мог уйти от этого очарования.

Давно ли он как будто только с любопытством наблюдал, как росла и развивалась Надя, не подозревая, что в это вовлечено и его сердце. А чувство крепло и становилось грозной силой. Девушка завладела всем его существом. Да полно! Возможно ли это?

Он негодовал, возмущался, пытаясь сбросить наваждение. Но образ Нади точно сросся с ним, он постоянно чувствовал ее около себя.

И припомнился Курбатову летний день, когда впервые он увидел Надю на старой лиственнице с галчонком, ее нежный голос на «Васильке», когда она читала «Сон Макара». Но когда же все-таки это случилось? А кто-то как бы из глубины сердца ему говорил: «И тогда на лиственнице, и на «Золотом Васильке», и на «Джоне Коккериле» в прошлом году, когда ты нарочно приурочил к ее отъезду ревизию своего участка».

Ему представилась светлая улыбка Нади, будто она в это время вспоминала или думала о чем-то возвышенном и прекрасном. С тоской Курбатов сжал кулаки.

В душе его поселились как будто два разных человека, и он явственно слышал их противоречивые голоса. Один, как любимый им рыцарь Дон-Кихот, взывал к его высокому духу и чести, другой, как трезвый Санчо Панса, убеждал не пренебрегать земным. Даже вещи и те, словно живые существа в андерсеновских сказках, старались повлиять на него. На столе, как обычно, лежала «Комедия» Данте. И страница была раскрыта. Взгляд Курбатова упал на строку, которая всегда волновала его ум: «Оставь надежду навсегда...» Сейчас он улавливал в ней особый, скрытый смысл. «Ну что ж! — возражал он. — Пускай нет надежды. Мы и самую надежду отвоюем!»

Он метался по просторному кабинету и гостиной, как лев в тесной клетке, и натыкался все время на какие-то таинственные знаки. Подходил к мраморному камину гостиной, и модные часы с бронзовой скульптурой Мария на развалинах Карфагена тихо шептали ему: «Напрасно, напрасно ты будешь тревожить нетронутую молодую душу. Ты сильный человек! И хочешь бороться со слабым! И это в городке, где каждый шаг проверяется любопытными глазами праздных людей. Ведь они втопчут в грязь имя ни в чем не повинной девочки и причинят горе матери, уважением которой ты так дорожишь».

Он принимал самые противоречивые решения: самые безумные и самые благоразумные. Куда девалась его насмешливость, хваленое равновесие? Он, как гимназист, считал минуты, ожидая встречи с девочкой. Придумывал разные предлоги, чтобы лишний раз проехать мимо дома и окон Надиной комнаты, с волнением глядел на зеленый свет лампы, который струился сквозь занавеску с ее школьного столика. То он бранил себя, что не сдержался и выдал тайну, то радовался, что Надя все теперь знает, и даже страдания свои он оберегал, как святыню.

Он провел рукой по волосам и остановился перед зеркалом. Еще сегодня утром он любовался этой гостиной, отделанной с большим вкусом. Она в самом деле была хороша. Обитая темно-оливковым штофом, с узкими, во всю высоту стен зеркалами, которые чередовались с такими же большими, из цельного стекла окнами, со светло-коричневыми бархатными гардинами, мягким английским палевым ковром, она располагала к отдыху и приятным мыслям. Он так мечтал, как они сядут втроем — он, Надя и Лиза — у камина и, следя за мерцанием углей, он расскажет что-нибудь хорошее из своего путешествия по Цейлону или о музеях Флоренции и вызовет радостный блеск вдумчивых любимых глаз.

И вот Надя не захотела остаться, даже не зашла в гостиную, не поинтересовалась нарядным домом, отделанным, как маленький дворец. И теперь ему все стало безразлично. Раздражали шелковые пуфы. Они попадались под ноги и мешали его большому, нервному шагу. И он отшвыривал их со злобой.

Курбатов вынужден был сознаться, что в глубине души была у него затаенная мысль поразить Надю дорогим комфортом. И сейчас он сердился на себя за это. Пытался призвать на помощь скепсис и иронию, собрать все силы ума. Вспоминал Надины капризы, ее недостатки, старался думать о Людмиле Федоровне и делать сравнения не в пользу Нади.

Но, как ни старался, он был не в состоянии сосредоточиться и увидеть, какие глаза у Нади, волосы или цвет кожи. Он очень отчетливо видел глаза Людмилы Федоровны, представлял ее стройный стан и пытался заглушить мысли о Наде, но образ ее с неотразимой силой стоял перед ним, и он даже не мог дать себе отчета, как он ее любит. За что? Что в ней хорошего? Лучше ли она других или хуже? Он только чувствовал, что она овладела им и он не может ни на минуту отделаться от этого ощущения, как не может не чувствовать себя самого, своего тела и своих дум.

И, когда он вспоминал, что завтра Надя придет, сердце его трепетало, как у мальчика, и, забывая всю мудрость, всю пройденную школу жизни, он был счастлив, что признался девушке в своем безумном чувстве.

Он пробовал сесть за стол и работать, но перед его внутренним взором в беспорядке теснились вереницы картин, впечатлений, звуков, какой-то хаос, как и на висящей перед столом картине, и среди этого хаоса, торжествуя над всем, носился образ девочки с лучистыми глазами.

Глава VII. ССОРА

Со дня казанской Надя совсем перестала бывать у Курбатовых. Сначала это не было заметно ни для кого. Надя много занималась. В гимназии шла подготовка к толстовским дням, приближалась третья годовщина со дня смерти великого художника. Наконец, в декабре восьмиклассницы сдавали полугодовые зачеты и практические уроки. В самом деле, было совсем не до развлечений. И под разными предлогами Надя сидела дома, даже к Мане не забегала, хотя это было уже совсем нехорошо.

И с Павлом Георгиевичем Надя нигде не встречалась.

Но однажды на вечере в Общественном собрании, когда шел любительский спектакль «Горе от ума», Надя сидела рядом с молодым учителем физики Петром Ивановичем Моховым. Родом болгарин, он только что окончил университет и преподавал и в реальном училище и в гимназии физику.

Его красивое, несколько иконописное лицо было очень выразительно. А врожденная деликатность и молчаливость скрывали его почти фанатическую правдивость, честность и стоицизм.

Многие маменьки уже прочили за него своих дочек, зазывали на квартиру «с полным пансионом», но Петр Иванович поселился у старой немки, нигде не бывал и почти все свободное время проводил в физическом кабинете, подготовляя к занятиям опыты и проверяя приборы.

Познакомившись с Надей на одном из вечеров в Военном собрании, когда реалисты ставили свой ученический спектакль, Петр Иванович сразу почувствовал к ней расположение.

Ему нравился в ней тот особенный род красоты, главную прелесть которой составляют улыбка и выражение лица.

Восьмиклассницы пользовались некоторой свободой, и Петр Иванович всегда находил случай встретиться с Надей. Он после уроков занимался в физическом кабинете, а Надя ежедневно ходила давать урок мальчику Ване, который отставал по русскому языку. Ровно в шесть часов Надя спускалась со второго этажа, а Петр Иванович, услышав стук парадной двери, сейчас же выходил из кабинета и догонял Надю по дороге.

В городке в зимнее время редко кого можно встретить в эти часы. Улицы были пусты, и только полоски света пробивались сквозь щели деревянных ставен. Одной ходить было скучно, и Надя с удовольствием встречалась с Моховым.

На грибоедовском вечере в антракте к Наде подошел Курбатов. Он как-то бережно поздоровался с ней, приветливо раскланялся с Моховым и попросил разрешения присесть рядом на свободный стул.

Надя вспыхнула: ей вдруг показалось, что Павел Георгиевич подчеркивает какую-то особенную дружбу с ней.

Она поднялась со своего места и, с трудом сдерживая раздражение, нервно обмахиваясь программой, сказала:

— Извините, пожалуйста, мне что-то холодно. Я немного пройдусь, — и ушла.

Курбатов, чтобы сгладить неловкость, предложил Петру Ивановичу пройти в буфет. Мохов, всегда учтивый, охотно согласился.

К третьему звонку Надя вернулась. Петр Иванович встал, пропуская ее к креслу. И, будучи человеком справедливым, не мог не высказать своего удивления ее поступку.

— Надежда Алексеевна! — укоризненно сказал он. — За что вы так обидели Павла Георгиевича? Он не заслуживает этого! — Мохов пытливо посмотрел на нее большими серыми глазами.

Надя, под впечатлением своего негодования и сознавая свою неправоту, залилась румянцем и резко сказала:

— Я ненавижу его!

Петр Иванович изумленно вскинул черные густые брови:

— За что? Чем он вас так огорчил? Я слышу отовсюду о нем столько интересного!

— Ах, я мнением его не дорожу. Общества его не ищу. Ему направо, мне налево. И, как говорится, до свиданья.

И тут, быть может, потому, что Надя никому не могла рассказать о том, что произошло в казанскую, а может быть, она смутно догадывалась, что нравится Петру Ивановичу и над ним тоже имеет какую-то власть, что он не осудит ее, но неожиданно для нее самой, не называя ничего определенно, она дала понять Петру Ивановичу, почему раздражена, и умный Мохов, проницательный, как все влюбленные, сразу догадался, в чем дело.

— Что же, он вас преследует? — тихо спросил он.

— Нет. Не преследует. Но как он не понимает! Он не смел этого говорить. Мне неловко. Неприятно с ним встречаться. Точно я соучастница его тайны. Я жила до этого радостно и легко, и мне нечего было скрывать. А сейчас мне кажется, все замечают его отношение ко мне. Он женатый человек. Его дочь моя подруга...

Поднялся занавес. Надя замолчала. Петр Иванович ничего уже не слушал. Весь спектакль предстал вдруг перед ним с самой нелепой стороны, и в последнем действии он никак не мог считать графиню графиней, а видел в ней знакомую даму, и особенно ему стало неловко, когда среди дорогих шуб в сцене разъезда он узнал обезьянье манто жены Курбатова.

А Надя и совсем не смотрела на сцену. Ей было стыдно за свое малодушие и несдержанность. Она предвидела, что чуткий Павел Георгиевич даже сейчас, на расстоянии, догадывается, о чем она говорила с Моховым, что люди, уважающие себя, так не поступают. И мама сразу, без слов, по лицу Нади поймет, как недостойно она себя вела. Потупив голову, Надя с нетерпением ждала конца акта. Петр Иванович не хотел смущать ее и не обращался к ней с вопросами, он понимал ее состояние, верил в искренность ее детского страха и недоумения. Он видел, что это не притворство и не игра. Что Курбатов в самом деле нарушил покой в ее душе.

После спектакля Курбатов как ни в чем не бывало подошел проститься. Надя подала ему руку, и отчаяние в ее главах увидел Курбатов. Он обо всем догадался и все же не осудил Надю. Он только пристально посмотрел на нее и на Петра Ивановича.

Но Петр Иванович молчал. Курбатов, бывало, даже подтрунивал над его молчаливостью и шутливо утверждал, что Мохов окончил не университет, а воспитывался в школе Пифагора. Однако выдержка и такт Курбатову никогда не изменяли. Он еще любезнее разговаривал и пригласил Петра Ивановича бывать у них запросто, предложил довезти домой на своих лошадях. Надя сухо поблагодарила и отказалась. А Петр Иванович сдержанно и молча раскланивался и внимательно следил за лицом Курбатова и восхищался легкостью, с какой Курбатов сдерживал себя.

А Надя дома, поднимаясь по лестнице, совсем упала духом. Она ужасалась своему поведению. И еще сильнее испытывала стыд за свое малодушие и болтовню. Она шла одна по коридору и сама с собой вслух разговаривала, будто она кому-то рассказывала и жаловалась на то, что с ней случилось! И этот «кто-то» — может быть, мать или добрый друг — хотел помочь ее горю.

«Ах, Надя! — говорил «кто-то». — Ну как же ты могла это сделать? Но не отчаивайся! Милая! Не плачь! Ты еще загладишь, искупишь свою вину».

И ей становилось легче, ибо, высказав вслух свои тревоги, мы всегда облегчаем свою душу.

* * *

Проводив Надю после спектакля, Петр Иванович медленно возвращался домой. Скрипел снег под ногами, и полная луна насмешливо смотрела с высоты. Резко падали тени от деревьев и домов. Уныло стучали в колотушки ночные сторожа. И ветер доносил из стойбища вой гиляцких собак.

«Боже мой! Какое страшное одиночество! — думал Петр Иванович. — Но почему? Что, собственно, случилось? Она сказала, что ненавидит Курбатова. Что же меня угнетает? Уж конечно, не эта ненависть».

И он пытался разобраться в своих смутных тревогах. «Странно, — думал он, — Надя, такая всегда деликатная, сегодня была резка и взволнованна».

Петр Иванович особенно любил в Наде ее легкую задумчивость. И ему тоже казалось, что в эти минуты она словно вспоминает что-то очень хорошее. Любил ее ясные лучистые глаза. Сегодня они были черными от волнения.

«Хорошо! — продолжал сам с собой размышлять Петр Иванович. — Ну, а Курбатов? Ведь если он признался в своей любви, значит, он твердо что-то решил».

Мохов и Курбатов были люди совершенно разные по характерам, однако Петр Иванович не мог не признать достоинств и преимуществ Павла Георгиевича.

Петр Иванович был человек долга. И долг понимал как обязанность религиозно-нравственную. Курбатов был материалист, в бога не верил и долг понимал как задачу гражданскую. Петр Иванович был честен, тверд в своих убеждениях, молчалив и вежлив. Курбатов был благороден, смел, любил борьбу и опасность и надменно обращался с теми, кого презирал. Петр Иванович черпал силу в религии, Курбатов — в разуме и истине.

И хотя как будто не было никаких к тому оснований, но Петр Иванович считал для себя Надю потерянной. И он шел по пустынной улице, такой одинокий, такой чужой всему, что в отчаянии поднял голову к небу, словно в молитве. А небо было так недосягаемо высоко, и луна, как и прежде, так насмешливо смотрела, что он опять опустил голову и в полной безнадежности повернул в свой скучный и глухой переулок.

Глава VIII. ВЫСТРЕЛ

Актовый зал гимназии был переполнен. Публика стояла в дверях коридора и в самом коридоре, и тем не менее совершенная тишина позволяла слышать каждое слово Екатерины Николаевны. Она произносила вступительную речь на вечере памяти Толстого. Огромный бюст Толстого был украшен лавровым венком, и радостно было видеть живые белые и красные камелии, вплетенные в зеленые листья лавра — символ силы и вечной славы.

Екатерина Николаевна обладала редким, пленительного звучания голосом, который сразу привлекал и располагал к себе слушателей.

— Мне хочется, — сказала Екатерина Николаевна, — напомнить вам в заключение слова Гюго, посвященные другому величайшему борцу за прогресс и свободу человека — Вольтеру, слова, которые столь волнуют наши мысли и чувства: «Обратим наши взоры на великого покойника, который жив для нас до сих пор. Преклонимся перед его великой гробницей. Спросим совета у того, чья жизнь погасла, но чьи идеи, мысли и произведения бессмертны. Что же, если варварство упорствует, пусть философы и художники протестуют. Если меч бесчинствует, пусть цивилизация негодует! Обратимся к славной тени гения! Пусть в присутствии монархий, мечтающих о войне, он произнесет свое могучее слово о праве человека на жизнь, о праве совести на свободу, о превосходстве разума, о святости труда, о благости мира. И так как от тронов идет ночь, пусть свет исходит из гробниц!»

Дружно взорвались аплодисменты. Присутствующий в зале полицмейстер встревоженно оглядывался: кто хлопает? Но хлопали все. И он не успевал запомнить фамилии присутствующих. Людмила Федоровна с пылающими щеками стояла в дверях зала с Курбатовым, Надей и Лизой. Люда была уже в актерской комнате: она в концертном отделении должна была играть Шестую симфонию Чайковского.

Объявили небольшой перерыв. Второе отделение начиналось докладом Людмилы Федоровны о Толстом.

— Ужасно волнуюсь! — сказала Людмила Федоровна. — После Екатерины Николаевны мне с моим студенческим докладом трудно овладеть вниманием публики.

— Не волнуйтесь, — успокаивал ее Курбатов. — Кто осмелится быть недовольным, глядя на вас и слушая вас! Что касается меня, то я готов для вас уничтожить всех драконов и великанов, если б они только существовали! — Он шутил.

— «Великаны остались — рыцарей не стало!» — как бы про себя, заметила Надя.

Она сердилась на легкомысленный разговор, так не отвечающий волнению, которое переживал зал.

Людмила Федоровна, в тайниках сердца согласная с Надей, не хотела поддерживать шутливый разговор и быстро заговорила, искусственно оживляясь:

— Как я завидую вам, Павел Георгиевич! У вас неистощимый запас оптимизма. И чему я особенно завидую — вашему ровному, прекрасному настроению. Никогда я не видела вас грустным или унывающим. Хорошее настроение — это ведь залог удачи! А сама я от пустяка падаю духом и готова реветь. Как вы думаете, Надя? Вы старый друг Павла Георгиевича. Или, вернее, Павел Георгиевич ваш старый друг. Не правда ли? Надя сделала гримаску:

— Это, пожалуй, поэтическое преувеличение. Но я с вами не согласна. Мне приходилось видеть Павла Георгиевича печальным. Я даже видела слезы на его глазах. Это было так странно! Помню, я немного посмеялась над ним. Тем более, что грусть эта объяснялась обстоятельством, которое в старинных романах называли условным термином «безнадежная любовь».

Она говорила быстро. И бледность покрыла ее щеки, несмотря на духоту. И ужаснулась своей дерзости. А сила, непонятная ей самой, не давала ей остановиться.

Людмила Федоровна смутилась и покраснела. В городе считали, что Курбатов за ней ухаживает. И она это знала. Лиза испуганными глазами смотрела то на Надю, то на Курбатова и уже несколько раз дергала Надю за передник. А Курбатов, делая вид, что не заметил дерзости, спокойно сказал:

— Надя, конечно, шутит, но я не знал, что она может так зло шутить.

И, чувствуя, что разговор принимает неприятный характер, он, как всегда, быстро овладел собой, поспешил переменить тему и обратился к Людмиле Федоровне:

— Как же вы решили, Людмила Федоровна, — оставить или опустить спорное место в докладе об отлучении Толстого?

Людмила Федоровна озабоченно прищурила глаза и задумалась. А Надя все с тем же отчаянием-вызовом, обернувшись к Лизе, сказала:

— Когда-то люди каждый кустик, каждое озерцо, каждый ручеек населяли нимфами, дриадами, феями, а для нас даже небо стало пустым. — Бог знает, что она говорила!

— Вот как! Очень любопытная мысль, — внимательно, как всегда, выслушав Надю, заметил Курбатов, — особенно в ваших устах. Впрочем, Бомарше полагал, что сохранять веру в людей еще более нелепо, чем верить в бога, потому что можно привести гораздо более убедительные доводы против веры в людей, нежели против веры в бога.

Людмила Федоровна с удивлением посмотрела на Курбатова, хотела что-то возразить, но звонок прозвенел. Публика загремела стульями, и Людмила Федоровна поспешила к трибуне.

Лиза, схватив Надю за руку, потащила ее в зал.

А Павел Георгиевич сейчас же спустился вниз и, ни с кем не прощаясь, уехал домой.

* * *

Павел Георгиевич вернулся домой в странном спокойствии, которое не могло предвещать ничего хорошего. Сбрасывая в передней форменное пальто, он заметил на столике большой сверток. Курбатов нахмурился, мельком взглянул на пакет и, увидев на нем написанное большими буквами название фирмы «Торговый дом Курц и Синюшкин», вспомнил, что еще вчера заказал подарок для младшей дочки, Люси. Ей на днях исполнялось девять лет. Девочка была дома одна. Люся уже видела пакет, обследовала его со всех сторон, но не осмелилась раскрыть, а догадаться, что же купил ей отец, не могла.

Услышав, что у крыльца остановились сани и что отец вернулся домой, Люся через гостиную пробралась в отцовский кабинет и притаилась за тяжелой шторой у окна. Она ждала, когда отец придет к себе, возьмет подарок и развернет покупку. Отец действительно зажег свет, взял пакет, но положил его на тумбу у книжного шкафа. Люся затаилась. Впрочем, тяжелая штора была совершенно непроницаема.

Отец сел в глубокое кресло перед столом и опустил голову на руки. Но Люся этого не видела. В узкую щель ей видна была только спина, и если бы Люся была постарше и поопытнее, она, быть может, испугалась. Какая это была страшная спина! Отец будто сразу постарел лет на сто, как в старинной китайской сказке.

Всегда прямая, статная фигура Павла Георгиевича сгорбилась, словно он изнемогал под тяжестью непосильного груза. Отец сидел без движения. В кабинете громко стучали в углу английские нортоновские часы, маятник неутомимо качался, отбивая без устали ход времени. Стрелка приблизилась к десяти. Часы зашипели и проиграли фразу из английского гимна, Люся услышала знакомый мотив и про себя пропела: «Никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом». Часы ударили десять раз. Сейчас же вразнобой стали бить часы в других комнатах.

Курбатов вздрогнул. Поднял голову. Спокойствие не покидало его лица. Он взял в руки карточку с письменного стола. На ней была снята маленькая Надя со своей любимой собакой Кадо на берегу океана. Прибой гнал волны к берегу, высоко летели брызги, и ветер срывал пену с гребешков. Кадо — еще щенок — в испуге припадал на передние лапы, яростно лаял на пену, пытаясь схватить ее зубами. Ветер трепал кудряшки на непокрытой головке Нади, а она, ухватившись ладошками за голые коленки, беспечно смеялась.

Курбатов долго смотрел на карточку. Он не слышал, как дверь из гостиной открылась и в кабинет стремительно, с шумом вошла Мария Гавриловна. Курбатов не торопясь, осторожно поставил карточку на место. Равнодушно посмотрел на жену, даже не привстал с кресла.

Щеки Марии Гавриловны багрово пылали. Она была раздражена. И, так как трудно объясняться, а всегда легче нападать и обвинять, она сразу начала с упреков:

— Опять, опять я вижу все признаки вашего нового увлечения!

Курбатов нахмурил брови и молчал.

— Только у вас, — Мария Гавриловна в гневе всегда называла мужа на «вы», — на этот раз что-то особенное. Я еще не помню, чтобы вы так забывали семью ради ваших возлюбленных. Весь город гудит о вашем ухаживании за Людмилой Федоровной!

Курбатов облегченно вздохнул. Поднялся с кресла. Он с удовлетворением убедился, что гнев и подозрения Марии Гавриловны не касаются Нади. И тут же усмехнулся, осудил себя за то, что не чувствовал при этом никакого оскорбления за Людмилу Федоровну. И сам поразился, с какой страшной быстротой пронеслись в его взбудораженной голове все эти мысли и как он в столь отчаянном душевном состоянии еще в силах был не только улавливать их течение, но и оценивать их.

— Я слушаю, — сказал он спокойно.

Мария Гавриловна испугалась его отчужденного лица. Ей стало жутко. Но какой-то демон гнал ее, и она, остановившись на секунду, опять начала обвинять ни в чем не повинную Людмилу Федоровну.

— Я за всю нашу жизнь не помню, чтобы вы были так увлечены! Я боюсь. За себя. За детей. Вы переводите куда-то огромные суммы! Вы пустите нас по миру!

Курбатов молчал и смотрел на занавешенное окно. Это напугало Марию Гавриловну еще более. Она покраснела, заплакала и стремительно вышла, с грохотом задев стул в гостиной.

А Курбатов выдвинул ящик письменного стола, достал браунинг, проверил заряд и медленно стал подносить браунинг к виску.

Люся, которая не смела дышать во все время этого страшного разговора, через щель занавески в зеркале увидела браунинг. Крик девочки раздался одновременно с выстрелом револьвера:

— Папочка! Папочка!

И пуля ударила в карниз картины «Да будет свет!».

Мария Гавриловна как безумная бросилась снова в кабинет. Но Павел Георгиевич уже опомнился. Он вмиг поднял девочку на руки:

— Детка моя, дорогая! Успокойся! Ну чего же ты испугалась? Я ведь только хотел проверить оружие, — успокаивал он Люсю.

Но Люся билась в руках отца и продолжала кричать:

— Папочка! Папочка!

А Мария Гавриловна, забыв свои обиды, схватила графин с водой и, не помня себя, не видя стакана, лила воду на зеленое сукно дорогого письменного стола.

Глава IX. О ЛИЗЕ ФОМИНОЙ

Лиза Фомина любила Надю давно, еще с детских лет. И, по мере того как девочки росли, любовь перешла в прочную, хорошую дружбу. Дружила Лиза и с Маней и с Людой, но легко и свободно чувствовала себя только с Надей. С ней она делилась своим горем, робкими и редкими надеждами, всем, что у нее было на душе.

Курбатова она долгое время стеснялась и даже чуждалась. Его богатство, независимость, удачи так далеки были от скромного мира Лизы, робкой и стеснительной. Они лишь удаляли и ограждали ее от Павла Георгиевича.

И только его настойчивое участие и желание помочь покорили наконец Лизу, и она привязалась к нему всем сердцем. День становился для нее теплее, когда она встречалась с Курбатовым. Она радовалась, если он хвалил ее, и была счастлива, когда он советовался с ней, пусть это и были пустяки.

Курбатов относился к ней серьезно, никогда не забывая о том, как она самолюбива, и незаметно помогал побороть ее смущение и неловкость.

Лиза не была красива. Она знала это и страдала. Ее узенькие глазки были бесцветны, лицо землистое, жиденькие, прямые волосы, иссиня-бледные губы, угловатые движения и нескладная худенькая фигурка — могло ли это украсить девушку!

И Лиза, никогда не обольщаясь своей наружностью, трепетала: она боялась потерять расположение Павла Георгиевича. Жизнь ничего ей не прощала. Ничего не давала даром, и за все Лиза платила. И очень дорого! Слезами и страданием за каждую ошибку, за каждый ложный шаг и даже за радость, такую редкую гостью в ее невеселой жизни.

А между тем Лиза видела, что знакомые девочки живут легко и судьба их балует. И еще Лиза заметила, что тайна женского обаяния кроется не только в красоте. Она раздумывала, чем можно сгладить свою некрасивость. Может быть, душевной красотой? И она строже следила за собой, старалась увидеть себя как бы со стороны, посторонним взглядом. Ей так хотелось стать приветливой, естественной и независтливой, чтобы быть достойной дружбы с Курбатовым. И все-таки она многим завидовала, завидовала и Наде, которая не только не старалась заслужить чье-нибудь внимание, но даже вовсе и не думала об этом, а нравилась многим.

И Лиза, стремясь понять, что же именно нравится Курбатову, стала наблюдать за его отношением к знакомым. И тут неожиданно в ней обнаружилась удивительная проницательность, как это нередко бывает у людей, одержимых одной идеей. В городке, например, досужие люди, которые всегда особенно интересуются делами людей, не имеющих к ним никакого отношения, считали, что Павел Георгиевич увлечен Людмилой Федоровной, а Лиза не придавала этому никакого значения.

Каким-то особым чутьем она угадала, что Павел Георгиевич и сам поддерживает это мнение. Лиза никогда никого не разуверяла, но в душе была убеждена, что это вздор.

Ей и в голову не могло прийти, что она сама влюблена в Курбатова. Она не только не рассердилась, а искренне бы посмеялась, если б кто-нибудь в шутку сказал ей об этом, — так это было нелепо и невероятно.

И, не подозревая опасности, не понимая чувства, которое укоренилось в ее душе, Лиза присматривалась, как Павел Георгиевич относится к Наде.

Однажды за вечерним чаем у Курбатовых, когда вся семья собралась за столом, зашел разговор о женской красоте.

Павел Георгиевич шутил и уверял, что все женщины для него одинаково глупы и милы.

И вдруг Лиза неожиданно даже для себя спросила:

— А Надя?

Павел Георгиевич не сразу ответил. Помолчал. Отодвинул серебряный подстаканник с чаем. Задумался, как будто всматривался в свою душу, и очень серьезно сказал:

— Надю я отличаю от других.

— Почему? — спросила Лиза, и ее бледное лицо залилось краской.

— Потому, — ответил тихо Курбатов, — что вас таких двуногих много ходит по земле, а Надя обладает чудесным свойством приковывать к себе сердца. А в глазах ее всегда видишь мысль. Возьмите мою Людку. Ведь она влюблена в нее. А вы сами? Не правда ли?

И Лиза удивилась, сколько нежности было в его голосе и на его лице.

Между тем за столом никто не обратил на слова Павла Георгиевича внимания. Все шумели, смеялись, Мария Гавриловна разливала чай, угощала, предлагала пирожки с черемухой.

И вспомнила еще Лиза, как осенью Надя пришла заниматься к Люде логикой — наука эта с трудом давалась и Лизе.

Надя терпеливо разъясняла подругам закон исключенного третьего и разницу между законом противоположности и законом противоречия.

Она собралась уже домой. Семья, провожая ее, вышла на большую незастекленную веранду. Был погожий осенний день. Надя уже в сотый раз кивала на прощанье головой, когда Лиза почему-то почувствовала неодолимое желание обернуться. Она действительно обернулась. Взглянула в окно кабинета Курбатова. И в изумлении увидела, что он стоит у окна за тяжелой бархатной гардиной и в щелку смотрит на Надю.

Случай после толстовского вечера рассеял ее сомнения.

Та минута, когда Лиза поняла, что Курбатов любит Надю, раскрыла и ей самой правду о себе. Боль, которую вдруг ощутила Лиза, ужаснула ее и прояснила то, что было до сих пор в тумане. Странные чувства волновали теперь Лизу. Ей было и страшно, и радостно, и горько. Страшно за Павла Георгиевича, за Надю, горько и обидно за себя. Она страдала, видя борьбу Павла Георгиевича с Надей, и сердилась на нее.

В один из вечеров Лиза с Надей сидели перед камельком в маминой гостиной. Горящее березовое полено то меркло, то вдруг вспыхивало и обливало красным заревом комнату и головки девушек, то потрескивало и переливалось синим огоньком, и тогда на нем ясно обозначались ровненькие квадратики. Надя вглядывалась в причудливые очертания, которые рисовал огненный вихрь: они напоминали ей разные фигурки. Надя показывала на них Лизе, но Лиза с трудом улавливала эти рисунки, и, пока старалась их увидеть, они уже меняли свою форму.

А Надя еще в далеком детстве, лежа в кровати в крохотной сосновой комнатке, любила рассматривать сучки на бревенчатых стенках, и в каждом ей что-то мерещилось: то Красная Шапочка, то смешная головка гнома в колпачке, то кудрявые рога оленя, то дивный цветок.

Позже, в институте, в одинокие долгие часы ночи, чтобы заглушить тоску по дому, она силилась представить себе и увидеть, что́ в это время делает мать, как она сидит над тетрадками, как около материнских ног спит, нервно вздрагивая во сне, щенок Кадо, как печально стоит на замерзшем пруду весь занесенный снегом «Золотой Василек».

Воображение влекло ее далее. Она вспоминала рассказы дяди Романа о Цейлоне, перед ее взором возникали картины тропического леса, зеленая змея ползла по дереву, сверкал под солнцем далекий океан. И в тишине ночи она вдруг явственно ощущала, как бесшумно летит в необъятном пространстве огромная круглая Земля. Становилось страшно, и в ужасе Надя закрывалась с головой одеялом.

И сейчас, глядя на тлеющие угли, Надя унеслась далеко в мир детских грез, впервые смутно улавливая всю прелесть воспоминаний, которые сглаживают горечь пережитого и поселяют в душе тихую печаль о прошедшем. Грезы! Они всегда украшают нашу жизнь!

— Зачем ты обидела Павла Георгиевича? — прервала молчание Лиза.

Надя вздрогнула, услышав голос подруги. Опустила глаза и переложила из одной руки в другую кремни, в которые они недавно играли.

— Я была виновата. Мне не хочется об этом говорить.

— Можешь не говорить, — ответила Лиза, — я сама знаю все.

— Ты? — с изумлением спросила Надя и, быстро сообразив, что этим выдала себя, тут же спохватилась и насмешливо спросила: — Однако что же ты знаешь?

— Знаю, знаю. Все. Сама убедилась, — торопливо заговорила Лиза, опасаясь, чтобы Надя своей насмешкой не спугнула откровенность, к которой располагал полумрак и тихое потрескиванье углей.

— Чего же ты хочешь от меня? — просто спросила Надя.

— Чтобы ты не мучила его. У них в доме ад. А что было!! Ужас! Ужас!

И Лиза, путаясь и волнуясь, стала рассказывать, что случилось после толстовского вечера. И по мере ее рассказа Надя все больше хмурила темные ломаные брови и, как мать, щурила глаза, прикрывая их лохматыми ресницами.

— Ведь ты всегда удивлялась его уму и знаниям! — продолжала Лиза, наклоняясь ниже к камельку, как будто она все еще рассматривала угли. — Подумать! Страх! Человек хотел не жить (Лиза не смела, не решалась произнести слово «умереть») — думал, что ты такая жестокая.

Каждое слово отзывалось в сердце Нади. Но она молчала.

И припомнилось ей, как однажды Курбатов разъяснял матери теорию относительности Эйнштейна и, между прочим, сказал: «Вселенная выбрала эту голову, чтобы в ней задуматься о самой себе». И как Екатерина Николаевна оценила это сравнение.

— Мне неловко, — сказала наконец Надя. — Так и кажется, что все об этом знают.

— Ах! Ты ничего, ничего не понимаешь! — шепотом быстро заговорила Лиза. — Зачем он за Гришу Михайлова ручался и деньги большие посылает в Петербург в какой-то запрещенный журнал?

— Зачем? — удивилась Надя.

— «Зачем, зачем»? А вот затем. Сказать нельзя!

— А откуда же ты знаешь?

— Уж я-то знаю.

И, оглядевшись кругом, как будто кто-то мог их подслушать, Лиза еще более приглушенным голосом начала рассказывать:

— Я один раз помогала Павлу Георгиевичу убирать книжный шкаф. И пришел Гриша. Они вдвоем что-то поговорили. Я вышла из кабинета. Я чувствовала, что Гриша хочет что-то сказать и не хочет при мне. Потом я вернулась. Гриша уже ушел. Ставлю книги на полки: смотрю, какая-то бумажка на ковре. Я подняла. А это квитанция петербургская на тысячу рублей. Это он через Гришу в одно издательство посылал. Я говорю: «Павел Георгиевич, тут какая-то квитанция, я с полу подняла». А Павел Георгиевич взял ее и говорит: «В ней ничего дурного нет. Но прошу вас, Лиза, сохранить это в тайне. Ваш отец погиб на каторге за одну маленькую книжечку, которую ему дал матрос. Вот и мы с Гришей можем нажить себе неприятности, если станет известно про эту квитанцию». А ты… — Лиза махнула рукой и замолчала.

Надя была ошеломлена. Павел Георгиевич в самом деле не ходил никогда на молебны, ругал полицмейстера, открыто возмущался миссионером Москитовым, который крестил гиляков и их детей и выманивал у них обманом пушнину. «Дашь соболя, — говорил Москитов, — назову тебя Иваном, не дашь — всю жизнь будешь Ванькой прозываться».

Надя задумалась... И образ Павла Георгиевича стал для нее вырисовываться иначе.

Однако Наде захотелось высказать, как ей тяжела вся эта «история». И она начала было рассказывать. Но Лиза не слушала, и чувства, которые волновали Надю, не находили отзвука в душе Лизы. Тогда и Наде не захотелось говорить. От слов веяло холодом и пустотой; ни смятения, ни боли они не выражали, а только утомляли и раздражали.

«Что же это?» — думала Надя.

Когда она сама, в одиночестве, размышляла, все так хорошо получалось и все было понятно.

Она понимала и себя и свое отношение к Курбатову. И чувства, не высказанные словами, были искренни и горячи. А как только она попыталась доверить их подружке, все пропало. И, слушая свои же собственные слова, Надя отвращалась от них. До того они ей казались противными, чужими и фальшивыми.

Так раздумывала Надя, но ничего из этого не сказала Лизе. И, чтобы разогнать неловкость, неожиданно заметила:

— И Люда нервничает...

— Люда давно уже знает, — перебила ее Лиза.

— Ну вот видишь!

— Вижу. Ну и что? Она страдает за отца и боится: вдруг мать узнает. И тебя она любит. И отца ревнует. А ты нарочно резко разговариваешь. Перестала ходить к ним. Сделай так, как будто ничего нет.

И лукавство, вовсе не свойственное Лизе, но столь понятное влюбленным, пришло Лизе на помощь.

— Ведь с твоей стороны нет обмана. Ведь это же он любит тебя. Мало ли кто в тебя влюбляется! Он сказал: «У нее чудесное свойство приковывать к себе сердца».

Надя хотела спросить, когда это он сказал и кому, но только удивленно приподняла брови.

— Твоей вины тут нет никакой, — убеждала Лиза подругу и уже робко сказала: — Подумай, Надя. Я очень прошу тебя!

— Я постараюсь, — ответила Надя и взглянула на Лизу.

Красный отблеск упал на ее бледное лицо, и что-то сверкнуло в Лизиных глазах.

«А почему же ты плачешь?» — хотела спросить Надя и осеклась.

Слезы посыпались дождем, и Лиза утирала их маленьким кулачком, всхлипывала и повторяла:

— Не надо! Не надо!

И было непонятно, что «не надо». Не надо спрашивать о том, что и так ясно? Или не надо мучить того, кого она любила? Или, быть может, не надо его жалеть? Потому что видеть страдания Павла Георгиевича для Лизы все-таки было легче. Недаром говорят: для сострадания нужно быть только человеком, а для сорадования — ангелом.

* * *

Однако Наде не пришлось менять свое отношение к Курбатову. Он сам перестал с ней встречаться после малодушного поступка, вызванного ссорой на вечере Толстого.

Близилась весна, и порт готовился к открытию навигации. Курбатов проверял землечерпалки, пристани. Закончил и отослал в столичное издательство свою рукопись об исследованиях лимана. А по ночам, как он сам говорил, вел рассеянную жизнь — играл в карты и кутил.

Он твердо решил победить себя. И, сидя в кресле с книгой у камина и прислушиваясь к тиканью часов, где над циферблатом среди развалин Карфагена сидел бронзовый Марий, Курбатов твердил себе, как Катон, по всякому поводу: «Карфаген должен быть разрушен!» И ему казалось, что он уже близок к победе и восстановлению душевного равновесия.

А Надя была оскорблена. Если Курбатов так легко вычеркнул ее из своей жизни, какая же цена была его чувствам? И как смел он, в таком случае, тревожить ее душу, ее покой, смущать ее?

И, хотя рассудок говорил Наде, что все это неверно, что следует поговорить с матерью, что Курбатов потратил много душевных сил на борьбу с собой, что вытеснить эти чувства и заменить их новыми привязанностями невозможно и она должна теперь радоваться, а не сердиться на Курбатова, — обида и недоумение не проходили. Надя плохо спала, похудела. А мать приписывала недомогание утомлению и надеялась на весенние каникулы.

Пасха была поздняя. Давно прошло весеннее равноденствие, и высоко в небе станицей летели птицы.

На страстной, в канун великого четверга, Люда насильно затащила к себе Надю. Солнце склонялось к закату. Деревянные тротуары освободились от снега, и от них приятно пахло свежевымытыми полами.

Дороги почернели. Ни на санях, ни на телегах ездить было невозможно, лошади проваливались по колено.

В комнате Люды девочки устроились на диване и долго разговаривали о весне, о счастье. Надя была задумчива, не таила своих тревог, боялась, что не попадет в Петербург, и в ее тревоге сквозила грусть первых разочарований.

От Люды не укрылось это смутное ощущение печали. Она и любила Надю, и обижалась на нее. Жалела отца и сердилась, потому что он не любил мать.

В конце концов, Люда была довольна, что отец перестал думать о Наде. И, видя ее грустное лицо и немного торжествуя в душе, Люда захотела лишний раз убедиться в полном равнодушии отца к подруге. Она позвонила и попросила горничную пригласить Курбатова, который занимался в кабинете. Она была уверена, что отец не выйдет. Однако неожиданно он пришел. Щуря свои стальные глаза, он вежливо поздоровался с Надей, и почем знать: испытывал ли он себя или обманывал, только он небрежно предложил проводить ее домой.

Надя подала ему исхудавшую руку и робко взглянула на него. Глаза ее показались Курбатову особенно глубокими. И то, что Надя не спорила, не возражала, а была тихой и кроткой, какой он ее давно не наблюдал, еще больше удивило его.

Была темная ночь, когда они вышли из дому. Только в марте случаются эти темные-темные ночи, каких не запомнишь и поздней осенью. Но это не та непроглядная, бесприютная осенняя промозглость, от которой хочется скорее уйти в светлую, теплую комнату.

Поздней мартовской порою густые облака нависают над землей, и эта обволакивающая темнота словно укрывает и не пускает от земли тепло, и тогда в ночной темноте веет с особой силой явными приметами весны.

Солнце за день напитало каждую былинку, каждую ветку, каждую каплю воды, и под покровом ночи, в тишине, всюду продолжается это таинственное чудесное возвращение к жизни. То береза распрямит и раскинет оттаявшую ветвь и стряхнет с себя рыхлый снег, то хрустнет ледяная сосулька и с треском упадет с крыши.

И отовсюду в разных направлениях слышится неумолчный говор весенних ручейков. Они с шумом бурлят под деревянными тротуарами, на разные лады журчат, бормочут, булькают, лепечут и звенят, как крошечные колокольчики, а то вдруг затихают на мгновение, и тогда отчетливо слышно, как падает с тротуара в сточную канаву одинокая тяжелая капля.

Эта живительная сила наполняет собой весь воздух, и кажется, что со всех сторон кто-то тебе тихонечко шепчет ласковые слова, и хочется идти в этой темноте далеко-далеко и все слушать и слушать, как невнятным родным шумом шумит лес, и всем существом ощущать, что под покровом темноты и тумана в мир снова пришла весна.

В такую ночь Павел Георгиевич и провожал Надю домой, Они долго молча шли по деревянному тротуару, кое-где подернутому тонким ледком, который тоже тихо звенел под ногами.

Пленительное весеннее могущество ночи, которое Курбатов так остро ощущал, мучило и расслабляло его. Он чувствовал необходимость защищаться.

— Женщины, как дети, — сказал он пренебрежительно, — каждую игру играют с увлечением, но без малейшего постоянства.

Он помолчал. Молчала и Надя.

— У вас может создаться ложное представление, что я, потерпев сердечные неудачи, стараюсь забыться. Не скрою, мне было горько сознавать, что те искренние беседы, которые когда-то так радовали меня — я охотно сказал бы «нас», если бы не убедился в том, что все это давно позабыто вами, — и ваши горячие речи остались пустыми словами, как слова священников, которые обещают рай на небесах и поэтому не могут быть проверены на нашей грешной земле.

Так надменно и насмешливо он говорил, а сам, охваченный весенними шумами, пользуясь темнотой этой ночи, которая не позволяла видеть его лихорадочно блестящие глаза, с ужасом сознавал, как сильно бьется его сердце, и, чувствуя около своей Надину руку, он окончательно понял, что эта девочка ему дороже всего на свете, дороже семьи, дороже любимой дочери, дороже его собственной жизни.

И, чем яснее он это сознавал, тем строже он говорил, тем суровее звучали его слова, словно он в отместку самому себе терзал и наказывал себя за то, что покой, который он с таким трудом себе вернул, которым так гордился, вновь разрушен и теперь уже безвозвратно.

А между тем и сердце Нади не было спокойно. Мысли ее проносились вихрем одна за другой, и ни на одной она не могла сосредоточиться. Обида — плохой советчик! Она давила, угнетала Надю и мешала спокойно и разумно отнестись к словам Курбатова. Надя не была кокеткой. Но лукавый, если бы только он существовал, не смог бы ее вернее искусить, чем этого достигла обида. Именно она лучше всего подсказала, как можно обезоружить Курбатова.

И, слушая его суровые слова (вопреки их смыслу), Надя все более убеждалась, как неотразима ее власть над этим человеком.

Курбатов неохотно возвращался домой, медленно шагая по дощатому тротуару. С реки на город плыл ветер, доносивший запах хвои. С ближайших стойбищ слышался вой гиляцких собак: приближалась полночь — час их неизменной северной тоски и безнадежности.

Курбатов минуту-другую послушал их далекие, протяжные голоса. И вновь встала в его воображении Надя и ее неприязнь к нему — неприязнь, которую он так хорошо чувствовал. И сила его любви была столь велика, что он вдруг пошатнулся от боли, охватившей всю его душу.

«Что же это за несчастье случилось со мной? — подумал он с удивлением. — Как странно!» Вот он, видный инженер-путеец, прекрасный знаток многих машин и механизмов, стоит в растерянности перед своим неожиданным чувством к этой еще совсем юной девушке с лучистыми глазами.

Он провел рукой по своему лицу, по волосам, покрытым легкой изморозью. Голова его горела.

«Что же мне все-таки делать? — повторял он мысленно, пытаясь себя успокоить. — Что делать? Надо решить что-нибудь... Нет. Соображать нечего. Надо любить, если любишь, но быть честным перед самим собой. А если быть честным, — рассуждал Курбатов, — то следует признать, что жену я давно не люблю. И никто лучше меня не знает, какая это пустая и ничтожная женщина. Брак оказался ужасной ошибкой. И никто не виноват в этом, кроме меня. Люблю и буду любить Надю. Но никогда больше не буду об этом ей говорить».

Он твердо решил. И удивительно — вдруг почувствовал странное облегчение и тишину, словно из темной тайги выбрался на светлую поляну.

Глава X. СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ

Раннее июньское утро. Кругом разлита свежесть и тишина. Надя открыла глаза, быстро накинула японский киримон, всунула босые ноги в соломенные японские шлепанцы и выбежала на балкон, который выходил на реку.

Она нежилась в утренних лучах. Голубизна неба тонула в серебристом спокойствии реки. Высокие горы с противоположного берега бросали резкую лакированную темно-зеленую тень. Паруса шампунок еще розовели на солнце. И катер «Уссури», как всегда накренившись на один борт, так, что его левое колесо вертелось будто в воздухе, тихонечко полз по бухте, направляясь на разгрузку морских пароходов.

Надя сощурилась от яркого солнца и блеска реки и вдруг ахнула от радости и удивления: в бухте, около пристани, в тени мола стоял «Владивосток». Его белая труба уже не дымилась. Значит, он пришел еще ночью. Как же это Надя не слышала свистка? Ну и крепко же она спала!

Да, да, конечно, проспала. Зато как приятно смотреть сейчас на знакомый корпус катера. Он весь белый, и труба так задорно смотрит вперед!

Пароходные трубы Наде всегда казались живыми существами. По трубам она даже определяла характер пароходов и катеров.

Вот скучная серая «Колыма». Даром что она ходит чуть ли не к полюсу. У нее вялая труба, точно ей самой тошно гудеть.

У почтового катера «Слава», пузатенького морского винтового, очень бравый вид. И труба храбрая. Она стоит немного набок, как бескозырка у солдата: «Я никого не боюсь!»

У почтовых пароходов две трубы: они покрашены белой краской, с красной лентой посредине. Это приземистые труженики. Да ведь и правда: сколько одной почты они доставляют в городок! Им не до шуток.

«Уссури» — это хвастунишка. Он с рейда перевозит дорогие колониальные товары и всякие заморские пряности. И труба тоже хвастливая. Тонкая, прямая, визгливая.

На волжских пассажирских пароходах «Сормово» и «Канавино» трубы важничают: «Мы из России, а вы что тут! Дикари!» Трубы у них стройные, выкрашенные белой эмалью, с черной верхней каймой. Нарядные трубы.

А долговязые трубы на старых одноколесных американских пароходах такие смешные! Им не хватает только нахальных пестрых в клетку штанов, как у дяди Сэма.

Прикрываясь рукой от солнца, Надя смотрит на «Владивосток». Значит, Павел Георгиевич вернулся с участка. Она давно уже ждала его приезда. И странно, она любила именно ждать.

С той памятной мартовской ночи Курбатов действительно никогда не говорил Наде о своей любви. Относился к ней ласково, дружески и серьезно. И лишь глаза его порой вспыхивали и выдавали душевную борьбу.

И к Наде вернулось ее прежнее расположение к Павлу Георгиевичу, и вновь беседы и встречи с ним доставляли ей неизменную радость.

С утра Надя веселится, и все у нее ладится, все удается! И мама сегодня нарядная, в любимой кофточке, батистовой, желтенькой, с вышитыми мушками, и такая добрая, веселая, в самом лучшем расположении духа.

— С добрым утром, мамо! — приветствует Надя мать, как бывало в далеком детстве.

Мать нежно целует Надю и радуется счастью — оно плещется в глазах дочки, как вода в переполненном озерце.

— С добрым утром, девочка. Ты весела и оделась сразу. Я не люблю, когда утром ты долго разгуливаешь в ночной кофточке.

Садятся к самовару. Он тоже веселый, что-то поет и постукивает внутри молоточком.

— Кует счастье и деньги, — говорит Вера, подавая горячие оладышки с вареньем из жимолости.

— Да, мамочка! Счастье! Я так счастлива сегодня! И утро чудесное. Ландышами пахнет.

— А ландышами и в самом деле пахнет. Тебе прислали букет от Курбатовых. Ты еще спала. Павел Георгиевич приехал.

Наде очень хотелось посмотреть букет, но она знала, что мать не любит нарушать порядок. Всему должно быть свое время.

А мать угадала настроение дочери. И так как в это счастливое утро действительно все было чудесно, то и мать решила не портить поэтического настроения.

— Я тоже получила букет свежих красных роз от Павла Георгиевича и письмо. Он просит разрешения зайти сегодня до обеда к нам. За ландыши я поблагодарила, а розы попросила взять обратно. Сейчас розы редкость. Только у них в оранжерее. Дорогие подарки может делать человек, который имеет на это право. У Павла Георгиевича такого права нет. — Мать серьезно посмотрела на дочку.

— Да, мамочка. И самое главное, что я тоже совсем, совсем так думаю. Лучше самому подарить, чем принимать подарки. «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

— Ну хорошо, хорошо, довольно. Ты еще запоешь за столом. Кушай и много не разговаривай.

— И право, барышня, — сказала Вера, прислуживавшая за чаем, — оладышки совсем остыли. И жимолость вы не скушали.

— Мамуля! Можно мне сегодня не есть? Я уже сыта. Я лучше буду разговаривать. Ведь тебе же интересно со мной поговорить! А говорить я буду все самое умное, как при Софье Константиновне.

И она притворно сладким голосом, видимо посмеиваясь над мадемуазель Сури, которая любила, чтобы с ней разговаривали любезно, сказала:

— Как здоровье вашей кошечки?

— Ну полно, полно! — остановила ее Екатерина Николаевна. — Перестань болтать. Вера, налейте, пожалуйста, барышне еще чаю с молоком. И дайте пампушку, если она не хочет оладьи... Надя! Не болтай ногами. Ты слышишь, что я говорю! — строго сказала мать.

— Слышу, слышу, — ответила Надя, думая о своем, и тут же быстро затараторила: — И самим хоть краем уха (так что слышалось слово «муха») слышать что-нибудь. Расскажите мне стихотворение про муху!

— Надя, — строго сказала мать,— ты так развинтишься, что, когда придет Павел Георгиевич, я не позволю тебе выйти поздороваться с ним. Ты опять будешь говорить глупости. Просто уму непостижимо, как он может слушать такой вздор!

— Сегодня, мамочка, я не буду про вздор. У меня сегодня все получается хорошо. И даже мадемуазель Сури сказала, что я похожа на какую-то ее племянницу, которая жила при дворе Александра Третьего и была прелестная, вся в нее.

Вера отвернулась и фыркнула в кулак. Надя тоже засмеялась, но в это время дверь в столовую открылась, и вошла сама София Константиновна Сури, Надина учительница французского и немецкого языка. Она жила у Екатерины Николаевны, но из гордости питалась отдельно, хотя и приходила к общему столу.

— Бонжур, — приветствовала присутствующих София Константиновна. Она сморщила свою крошечную мордочку и стала удивительно похожа на старую крысу.

Софии Константиновне шестьдесят пять лет. Но она была девица и даже собиралась посвятить себя богу и уйти в монастырь. Курбатов шутил, что, к сожалению, во всем обширном крае был только один мужской монастырь.

Мадемуазель села за стол, вынула сложенный носовой платок, поднесла к самому носу крошечную фарфоровую тарелочку и, чмокая, как крыса, губами, стала тщательно ее вытирать.

Потом она положила около Нади бутерброд, завернутый в японскую салфетку:

— Кушай, Надя, а я буду есть горячие оладышки.

— Что вы, Софья Константиновна! Зачем вы беспокоитесь! Вы же всегда завтракаете с нами, — заметила Екатерина Николаевна.

— Я привыкла есть свой хлеб. Но я не могу себе приготовить горячий завтрак. У меня все холодное. Мне скучно его есть, и я его меняю на горячий.

Наде захотелось сегодня сделать приятное мадемуазель Сури:

— Я с удовольствием съем. Булочки у Софьи Константиновны всегда душистые!

— Вот тоже, — ворчала тихонько Вера, однако так, что мадемуазель все слышали, — от своего добра-то отказываться и есть черствый кусок! И где это видано!

— Что вы ворчите, Вера? — сделала ей замечание София Константиновна. — Вас надо учить манерам. Вы не умеете себя держать! Вы можете служить только у Екатерины Николаевны. В настоящем доме вас бы не держали. Вы порядка не знаете!

— «Порядок, порядок»! — бурчала Вера. — Носовым платком-то чистую посуду вытирать!

Но Екатерина Николаевна сейчас же со свойственным ей тактом успокоила и Веру и мадемуазель:

— У вас сегодня, Софья Константиновна, прекрасный цвет лица, а Вера так искусно загофрировала ваши воротнички. Молодец!

Все успокоились, и завтрак окончился благополучно.

* * *

Екатерина Николаевна сидела в кабинете и читала газету «Восточное Поморье», когда в дверь постучал Арсентий и подал на подносике визитную карточку Курбатова.

— Проси, — сказала Екатерина Николаевна, — в гостиную, я сейчас выйду.

В дверь прохладной гостиной вошел Курбатов. Он был в белом костюме, свежий, загоревший и сильный. Подошел и почтительно поцеловал Екатерине Николаевне руку.

— Садитесь, прошу вас, — сказала Екатерина Николаевна, указывая на мягкий стул, и села на диван. — Как проехались? Все ли сошло удачно? Ведь это впервые участок осматривал сам министр?

— Благодарю! Все обошлось чудесно. А еще чудеснее сегодняшний день. Я, признаюсь, как школьник, рвался домой. Минуты считал.

И Курбатов стал рассказывать, как министр путей сообщения знакомился с проектом переустройства порта, в лимане осматривал рыбные промыслы, и как он был удивлен, когда все китайцы, как только прогремел гром, нацепили на головы мешки от картофеля и бросились к своим фанзам.

Он сидел и говорил с обычной своей непринужденной уверенностью, но чуткая Екатерина Николаевна уловила, как он был напряжен. Ни в голосе, ни в спокойных его движениях это не было заметно. Только одни глаза выдавали внутреннее волнение. Они вспыхивали порой особенным огнем, и тогда все его лицо преображалось: мягкость и нежность светились в его обычно чуть насмешливых серых глазах.

Екатерина Николаевна поймала шнур, свисавший с люстры, и нажала кнопку. Вошла Вера.

— Попросите к нам барышню.

Курбатов чуть побледнел, и опять огнем вспыхнули его глаза. Он заговорил немного оживленнее, прислушиваясь к шуму на лестнице.

Послышались знакомые легкие шаги быстрых молодых ног. Но сначала в комнату неожиданно ворвался громадный сеттер Кадо и, ткнувшись носом в колени Курбатова, растянулся на мягком ковре и сразу заснул, даже захрапел, шлепая отвислыми баками, но и во сне не пропускал беззаботно залетевшую муху.

Портьера из красного бархата в дверях столовой раздвинулась, на ней блеснула белая рука, и, чуть наклоняя голову, вошла Надя.

От быстрой ходьбы она раскраснелась и учащенно дышала. Она уже забыла, что обещала матери говорить только умное, и радостно улыбалась, прямо и открыто глядя в лицо Курбатову. Он поспешно поднялся, подошел и протянул ей свою сильную широкую руку, у запястья которой застучали о накрахмаленный манжет кителя золотые запонки.

Надя присела на край стула рядом с матерью.

И хотя она была уже почти курсистка, но порядки в доме были прежние. Она быстро взглянула на мать, проверяя, так ли она себя ведет, как бы хотелось Екатерине Николаевне. И в той ласке, которая светилась в глазах Екатерины Николаевны, Надя увидела одобрение.

— Что же ты не поблагодаришь Павла Георгиевича за прекрасный букет? — напомнила мать.

— Ах, ландыши великолепные! Спасибо, вы всегда так внимательны, Павел Георгиевич!

— Какие пустяки! — поспешил перевести разговор Курбатов и стал говорить в своем обычном шутливом тоне, как он разговаривал с Надей, когда она была еще девочкой.

А сам незаметно посматривал на ее лицо и любовался ее радостью.

— А я ведь к вам с просьбой великой, Екатерина Николаевна!

Мать прищурила глаза и надела пенсне.

— Отпустите сегодня Надю с нами вечерком покататься на моей шлюпке. Я сам доставлю ее домой.

Екатерина Николаевна не поощряла такие прогулки. Павел Георгиевич это прекрасно знал и потому так спозаранку приехал с визитом, не успев как следует даже разузнать, все ли в порядке в порту.

— Екатерина Николаевна, на меня вы можете положиться, — продолжал уговаривать он, — мы поплаваем только в бухте и к фарватеру даже приближаться не будем.

— Вы знаете, — подтвердила его догадку Екатерина Николаевна, — я не поклонница таких прогулок. И только для вас делаю исключение, зная, какой вы несравненный пловец. Но при условии: все девочки должны беспрекословно слушаться вас. Я вам доверяю. — И она внимательно посмотрела на него.

Павел Георгиевич быстро и шутливо ответил:

— Вы слышите, Надя! Не капризничать. И не шалить. Вы Должны меня слушаться.

Надя не рассердилась на шутку и просто сказала, что с большим удовольствием покатается по лунной дорожке.

— Ведь сегодня полная луна и вечер Ивана Купала. Как жаль, что у нас нет светлячков! Посмотреть бы хоть раз, как они летают со своим огоньком. Это ведь сегодня сороки ночью строят мост через Небесную реку для влюбленных звезд Волопаса и Ткачихи.

— Нет, — строго поправила Надю мать, — это не сегодня, а седьмого числа седьмого месяца.

— Итак, благодарствуйте, — сказал, чуть улыбнувшись, Курбатов. — Разрешите откланяться. В шесть часов я заеду за Надей. — И он ушел.

Когда шаги его затихли на лестнице и стукнула входная стеклянная дверь парадного входа, Надя вышла на маленький балкон. Он выходил из гостиной на северную часть города и весь был уставлен пальмами. Из-за пальм Надя смотрела на Курбатова. Он уже садился в лакированную «американку». В левой руке он держал вожжи, а правой еще раз приподнял фуражку.

Надя чуть наклонила голову; «американка» заскрипела по мелкому гравию дороги и скрылась за углом.

Глава XI. ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

— «Весной самое красивое — заря. Летом прекрасна ночь». Ну разве может быть что-нибудь лучше этой ночи! Посмотрите, лунный свет будто сыплется с неба. И ни единого облачка, ни единого. И звезды сегодня необыкновенные, как живые! Смотришь на них и видишь, что они тебе улыбаются, — взволнованно говорила Надя подругам, когда они поднялись с лодки на деревянную, далеко уходящую от берега морскую пристань.

А ночь действительно была чудесна, как только может быть хороша она летней порою. Высокое небо, столь щедро освещенное полной луной, что казалось — этот фантастический свет падает с неба и шуршит в воздухе, как китайская шелковая дымка.

А вокруг все замерло: и гладь широкой реки, и отвесные

горы, отбросившие черную тень до ее середины, и золотистые полоски корабельных огней, которые даже все вместе не могли соперничать с таинственной прелестью лунной дорожки, упавшей с неба в реку.

— Смотрите! Смотрите! Весло задело лунный лавр! Ведь китайцы верят, что на луне растет лавровое деревце и от него падает серебристая тень на реку, — восхищалась Надя.

— Да. Ночь хороша, — согласился Курбатов. — А еще лучше она потому, что вам в эту чудную ночь семнадцать лет. Вспоминаю Гёте. Будучи студентом, он тоже восхищался звездным небом. Он гулял со своим товарищем, и они остановились на мосту. А мимо шла старая женщина и услышала их разговор. И говорит: «Ах, господа студенты! Разве это звезды? Вот если бы вы видели, какие звезды были на небе, когда мне было шестнадцать лет, вы бы не то сказали». И старушка пошла дальше, покачивая головой, и все повторяла: «Ах, какие же это были звезды! Какие звезды!» Но и мне сегодня ночь кажется волшебной, и в небесах я вижу бога, — пошутил Курбатов.

Медленно шли по пустынной пристани. Павел Георгиевич снял фуражку и запел:

— «Ах, за что я люблю тебя, чудная ночь, так люблю, что страдая любуюсь тобой...»

Молодежь окружила его. Все остановились. Мягкий баритон словно раздвигал застывший воздух.

— «Разрешит ли сомнений тяжелый вопрос?..» — пел Курбатов и неожиданно оборвал мелодию, провел рукой по густым волосам. — Нет, — сказал он, — сегодня я не дружу с Чайковским. В эту ночь нет у меня никаких сомнений и тяжелых вопросов. Я сам чувствую легкость, как будто и мне восемнадцать лет.

И он запел известный романс «Ночка спустилась на землю». Он пел весело.

Молодежь теснее обступила его, и все шли в такт пению; звуки разливались в ночной тишине радостно, и казались совсем новыми затасканные слова старого простенького романса.

А река по-прежнему горела огнями, отражая маяки корабельных мачт, и так же таинственно серебрилась дорожка лунного лавра.

— Павел Георгиевич! Спойте, пожалуйста, «О ночь, волшебная, полная неги»! — попросила Лиза. Она любила грустные напевы.

— Вы, Лиза, как знаменитый Глинка, ничего не признаете, кроме грустного, — с улыбкой сказал Павел Георгиевич.

— Какой Глинка? Композитор? — спросила Лиза.

— Нет, нет. Был цензор Глинка, ярый западник. Он полагал, что в России «нет ничего, нет даже самой России, а есть только русские песни, от которых плакать хочется». Я и сам порой готов облегчить душу такой песней. Но не сегодня. Сегодня не просите. Не могу и не буду петь ни этот романс, ни ваши любимые песни. Они путают мне голову и смущают, а я сегодня тоже молод и счастлив, как и вы.

И в самом деле, он был молод, несмотря на свои тридцать восемь лет: его сильная грудь широко вбирала воздух, напоенный запахом сладкого белого табачка и теплой речной влаги. Легко, как юноша, нес он свое стройное, ловкое тело гимнаста и неутомимого спортсмена.

— Однако мы приближаемся к городу. Уж очень доносится запах табачка, — сказала Люда. — И надо вести себя благоразумно, а то, пожалуй, мадемуазель Сури проснется от нашего шума, она ведь всегда спит очень чутко. А окна ее выходят на реку.

— Умные речи приятно и слушать, — одобрил Курбатов. — Мне особенно будет трудно восстановить в ее глазах и без того не очень солидную репутацию. Я и так поспешил сегодня задобрить Софию Константиновну и послал ей коробку конфет. Правда, бонбоньерка попалась легкомысленная, с амурчиками, хотя и в вашем, Маня, магазине куплена.

Все засмеялись, и громче всех закатывался Павка, так что сквозь его смех слышалось икание.

— Павел Георгиевич! Какой вы греховодник! — сказала Лиза.

— Что делать? Грешен, — согласился Курбатов и запел во всю мощь своего баритона известный псалом Давида: — «От юности моея мнози борют мя страсти! Но сам мя заступи и спаси, спасе мой!»

Опять все замолчали, молча поднялись на гору и вышли на Большую улицу вдоль высокого берега реки. Надин дом стоял весь залитый луной, и черными квадратами выделялись на этом свете стекла окон.

У подъезда еще постояли немного: не хотелось расставаться.

Арсентий уже давно открыл парадную дверь и придерживал ее рукой, чтобы пропустить Надю, как только она поднимется на крыльцо.

— Пора, пора, спокойной ночи, Надюша! Папочка, не задерживайся! — торопила отца Люда.

Дверь закрылась. Свет погас в передней. Курбатовы и Лиза пошли проводить до дома Маню с братьями.

Город мирно спал. Неясные шорохи и шепоты слышались то здесь, то там. Низко пролетела летучая мышь, может быть, вспугнутая белым костюмом Курбатова. На реке чуть скрипели уключины весел: шампунка, словно призрак, двигалась к берегу.

С далекого рейда, с военных кораблей, донесся звон склянок, и сейчас же, вторя им, торжественно поплыли в небо могучие звуки соборного колокола, отбивая двенадцать часов летней самой короткой ночи.

Это были последние веселые дни Надиной юности. 1 августа (19 июля) 1914 года грянула мировая война.

Глава XII. В ПЕТРОГРАДЕ

Темной осенней ночью подошел сибирский поезд к Николаевскому вокзалу. Холодно и пустынно было на перроне. Тускло горели фонари. Где-то заунывно пищал маневровый паровоз.

Пассажиры торопились выйти из вагонов, толкались в тамбурах и исчезали в дверях вокзала. Кто имел в столице дом — спешил домой, иные — в гостиницу.

Привычным движением носильщики с начищенными бляхами на белых фартуках снимали свои кожаные пояса и брали наперевес тяжелые чемоданы. Перрон быстро пустел. И скоро тетя Дуня с Надей остались бы тут одинокими, если б на помощь не пришел полковник, сосед по купе.

Он уже понял, что мысль поехать в гостиницу тете не могла прийти в голову. А ждать рассвета на перроне запрещалось.

Полковник отыскал начальника вокзала, попросил у него разрешения переждать ночь в какой-нибудь уединенной комнате и вернулся с носильщиками. Они взяли вещи и предложили следовать за ними. Долго шли по пустым залам вокзала. Наконец остановились у высокой двери. Носильщик вынул ключ из кармана и открыл дверь.

Небольшая комната слабо освещалась колеблющимся лучом неугасимой лампадки. Это была внутренняя вокзальная часовня.

Сложили вещи у боковой стены и присели на чемоданы. Часовня, несмотря на ее богатый, с жемчугом иконостас, напоминала склеп на кладбище. Приторно пахло росным ладаном и воском. И так хотелось скорее дождаться утра и уйти из этого затхлого мира на вольный свет и воздух!

А ночь, как нарочно, тянулась и тянулась. Оживление покинуло Надю. Уронив голову на портплед, она задремала. И грезился ей веселый день и красавец город, весь напоенный горячим солнцем. Молчала, к удивлению, и тетя.

В комнате похолодало. И серый свет забрезжил в узком, с узорной решеткой окне. Надя открыла глаза и сквозь решетку увидела высокую закопченную стену без окон — брандмауэр. Она упиралась в грязное небо. День выдался невзрачный: петербургский хмурый день.

Полковник ушел и привел носильщиков. Распрощался с тетей и Надей: он ехал в действующую армию.

Тетя долго пререкалась с носильщиками, пока согласилась отдать вещи на хранение. И, все еще озабоченная и громко высказывая опасение, как бы вещи не пропали, энергичным шагом пошла через зал первого и второго классов. Там уже бегали официанты с салфетками в руках. Заспанные пассажиры с бледными лицами пили чай.

Надя знала, что просить тетю о чае бесполезно. Она скажет — пить чай на вокзале не по карману.

— Вот найдем комнату, тогда и чаю напьемся, — строго сказала тетя. Одна мысль, что она угадала и пресекла преступное Надино желание, придала тете воинственное и бодрое настроение. — А пока пойдем на Бассейную! — добавила тетя.

— Это далеко? — несмело спросила Надя.

— Матушки! — всплеснула руками тетя в изумлении. — Она Бассейной не знает!

Надя рассмеялась. Собственный звонкий смех развеял и прогнал усталость, и Надя веселее зашагала по вокзальной площади, не поддаваясь мрачному дню.

За годы, пока Надя из шаловливой школьницы становилась юной девушкой, внезапно ушел из этой жизни дядька Матях. В те скорбные дни тетя Дуня впала в какое-то оцепенение. Но жизнь «в полете быстром» несется даже и тогда, когда душа скована печалью, как могильным холодом. И в дядин скромный кабинет пришли чужие люди. Они вскрыли его несгораемый сейф. В нем оказалось много ценных бумаг и ни одного духовного завещания.

И тут тетя Дуня, как она сама впоследствии рассказывала, два раза обмирала. Сначала — узнав, что у дядьки осталось большое состояние, и потом, вторично, — когда она с трудом поняла, что все это богатство перейдет брату мужа, о котором тетя никогда не слыхала ни одного слова.

Но проходит все. Хотя это и не означает, что все забывается. Прошла и тетина обида. Своим здравым умом она рассудила, что ей слишком много и той доли, которую она получила: жизнь без труда для своих сильных и добрых рук тетю не привлекала. Было даже грустно думать, что сбереженная ею копейка, которой она привыкла так гордиться и дорожить, вдруг теперь потеряет радость, которая всегда скрашивала тетин неустанный труд.

И, хотя тетя не проходила наук и никакой школы, кроме одной только школы жизни, и ничего не слышала ни о классовой борьбе, ни о власти капитала, но сердце ей подсказало, что больной и слабый Василий Матвеевич боялся жизни, не чувствовал себя защищенным от ее невзгод и несправедливых обид и копил деньги, ибо только в них видел уверенность и силу, сокрушающую все, а тетя черпала силы только в своем неустанном труде и благородном сердце.

Она старалась вспомнить всю свою жизнь с Василием Матвеевичем. Собирала и припоминала каждую мелочь, каждое пусть даже ничтожное событие. И образ мужа оживал в ее душе, и более дорогой, близкий и понятный, чем при жизни. Да, она поняла все это. И, поняв, простила Василия Матвеевича. И полюбила его еще больше, когда узнала его слабости, и жалела его, как мать может жалеть свое слабое и неразумное дитя.

Она не сумела бы выразить словами свое новое душевное состояние, но очень хорошо понимала, что она богаче, неизмеримо богаче этих огромных денег, которые остались после смерти мужа, и с презрением отвергла предложение адвоката хлопотать о наследстве.

— На что оно мне! — говорила тетя, пожимая плечами. — Вот еще забота! Благо бы оно могло воскресить Василия Матвеевича!

Она не могла себе представить, как можно жить, если не она, а кто-то другой вместо нее будет мыть, например, полы, и она лишится радости выскоблить дожелта сосновые половицы, прополоскать ведра, развесить на ветерке мокрое белье...

А потом войти в чистую комнату и вдыхать этот особый запах еще влажных полов и знать, что ни одной пылинки нигде не осталось, что все в доме сверкает и радуется вместе с ней.

Однако и сердце тети, несмотря на то что с годами оно, как и другие силы человеческого духа, слабело и уставало, не могло жить без любви и забот. Во всем огромном мире тетя осталась одинокой, ибо Василий Матвеевич заменял ей целый мир. Но скоро тетя убедилась, что, пока на земле торжествует жизнь, всегда найдутся и достойные любви. Пусть это и не будут родные.

И когда в студеный зимний день неожиданно приехала Екатерина Николаевна, по санной дороге отмахав в кибитке тысячу верст на лошадях, чтобы увезти тетю к себе в городок, тетя поняла, что ее любовь еще нужна тем, кто остался на земле после смерти мужа и кого он так нежно любил, когда был жив сам.

А еще через год Екатерина Николаевна уговорила тетю поехать посмотреть белый свет. До сей поры тетя в самом деле видела его только из окошка своей крошечной кухни.

Кстати, Зина, дочь покойного дяди Романа, собралась из Владивостока в Петроград на курсы иностранных языков. И тетя согласилась сопровождать девушку в столицу.

Теперь тетя привезла в Петроград Надю. Вот почему тетя считала себя бывалой столичной жительницей и простодушно удивлялась провинциальной растерянности Нади.

С каменных ступеней вокзала увидела Надя гостиницу «Северная». Когда-то в ней останавливался Пушкин. В центре вокзальной Знаменской площади на красной гранитной глыбе громоздился памятник Александру III. Про этот памятник говорили: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот, на обормоте шапка». И с этой кругленькой шапочки теперь стекала на угрюмую спину холодная роса.

Но задерживаться нельзя. На площади звенят трамваи, щелкают по торцам подковы рысаков, снуют в разных направлениях пешеходы.

Тетя шагает широко.

Надя уже знала — движение в больших городах идет по правой стороне. И все же шум, суета, звонки, окрики важных кучеров: «Поберегись!», гудки столь диковинных автомобилей, блеск карет и открытых ландо ее оглушили.

Пересекли Лиговку и влились в людской поток на Невском. Поминутно поворачивала Надя голову то направо, то налево. Даже шея устала.

«Бриллианты Тета», — читала Надя сверкающую надпись.

Налево — прелестная курчавая голова: памятник Пушкину. Лакированные изразцы магазина «Блигкен и Робинсон». Знакомые и все же удивительные названия фирм: «Эйнем», «Сиу», «Шоколад «Жорж Борман», «Монпансье «Ландрин» — мелькали, как в калейдоскопе.

Река Фонтанка и красавец мост через нее. Он украшен по четырем углам бронзовыми группами коня с возничими.

Рядом вишневый Аничков дворец. В далекие годы он был выстроен Елизаветой для Разумовского, а потом подарен Екатериной II Потемкину. Он поместил в нем только свою библиотеку. Теперь это дворец императрицы Марии Федоровны. Прошли Садовую и Михайловскую. Часы на башне городской думы показывали десять. Сверкнул вдали золотой шпиль Адмиралтейства. Поравнялись с колоннадой Казанского собора. Она обнимает площадь и памятники Кутузову и Барклаю.

Все это камни! Камни и гранит! Но словно живые они рассказывали Наде о великой истории России.

А вот в витрине, как крошечные тюлени, лежат сизые французские сливы: магазин Елисеева. Вкусно запахло тестом. Поравнялись с кондитерской Филиппова, знаменитой своими пирожками.

Все это мимо, мимо. Тетя выступает, как гренадер в походе. И никто здесь не обращает внимания ни на ее смешные ботинки, ни на старомодное пальто, ни на шляпу, похожую на поникший мухомор.

Изредка тетя отрывисто говорила:

— Это офицерская «экономка». А за белыми колоннами, видишь, — Гостиный двор.

То и дело молодые барышни в синих костюмах предлагали купить жетон в пользу раненых. В раскрытые двери часовни у Гостиного двора видны были женщины, коленопреклоненные, в глубоком трауре.

Мальчишки на разные голоса выкрикивали:

— Газита «Динь»! «Динь» газита! Газита «Копейка»! «Биржевые вичирние»! «Вичирние биржевые»!

Какой-то разбитной человек продавал открытки и быстро, скороговоркой повторял:

— Десять копеек десять разнообразных открыток! Карикатуры немецкой нации!

А рядом, на низенькой скамеечке, подросток предлагал басом:

— Крем, гуталин, шнурочки! Резиновые набоички!

Миновали Главный штаб с тройкой легких бронзовых коней над аркой. Налево — художественный магазин Дациаро. В витрине — античные статуэтки из мрамора: «Три грации», «Амур и Психея». С крылышками мотылька Психея наклонилась над спящим Амуром. В ее руках горящий светильник. Вот сейчас она капнет нечаянно раскаленным маслом на Амура, и он проснется!

Надя забыла про голод и усталость. Перед ее глазами уже Зимний дворец и на Дворцовой площади — Александровская колонна с ангелом.

А они все шли и шли. Тетя сделала крюк, чтобы посмотреть собор Исакия Далматского с колоннами черного с синими блестками мрамора. Это про него студенты поют в своей веселой песне: «Сам Исакий святой с золотой головой, сверху глядя на них, улыбается».

И чудо столицы — «Медный всадник». Вот прийти бы сюда одной и долго смотреть на Неву, на этого коня и властелина, который Россию «вздернул на дыбы»!

Завернули в Александровский сад.

Сквозь багряную, но еще пышную листву Надя увидела памятники и незаметно поклонилась Лермонтову, Гоголю, Глинке, Жуковскому и какому-то военному с генеральскими аксельбантами. Она его не знала. Это был путешественник Пржевальский.

Здесь толпа заметно поредела, хотя все еще часто встречались генералы; перед ними то и дело вставали во фронт кадеты и гардемарины.

Медленно прошли в Александровский сад раненые на костылях. Их сопровождала сестра милосердия в черной косынке с красным крестом. Чаще встречались дамы в длинных черных плерёзах[8].

Наконец вышли на Английскую набережную. Солнце выглянуло из тумана, блеснуло на шпиле Петропавловской крепости и рассыпало на Неве золотые пятачки.

На набережной прохожие стали снимать шляпы и фуражки: со стороны Дворцовой площади приближалась карета.

— Смотри! — сказала тетя. — Придворная карета. Видишь, гайдук в красной ливрее с золотом. Треуголку сдвинул набок. Значит, в карете кто-то едет из царского дома. Потому все и кланяются.

Но сама не поклонилась. Тетя была республиканка.

Перешли Неву по Николаевскому мосту. Васильевский остров ничем не поразил Надю. Здание университета, где при Петре помещались двенадцать коллегий, и бывший дворец Меншикова показались Наде скучными казармами. Только книжные магазины Вольфа и Маркса и табачная фабрика «Лаферм» на Среднем проспекте взволновали Надю. Она первый раз видела фабрику. С уважением рассматривала корпус фабрики: он казался стеклянным от огромных, во всю стену, окон.

По Среднему проспекту шла рота солдат на учение.

А дойдем мы до Берлина-городка —

Не останется от немца и следа.

А вернемся мы в родимые леса —

Приведем с собой Вильгельма за уса!.. —

лилась солдатская песня.

Надя устала. Но тетя была неутомима. И Надя покорно поднималась на шестые этажи, видела много разных комнат, больших и маленьких, скромных и нарядных, из которых тетя выбрала самую скромную и высокую, на шестом этаже, без лифта и даже без электричества, чтобы подешевле.

— Подумаешь! Не маленькая. Бегать-то некуда! Учиться надо, — сражалась, по привычке, тетя, хотя Надя ни в чем не прекословила и на все соглашалась. Шестой так шестой этаж. И здесь можно умыться, выпить чаю, отдохнуть.

Было уже два часа пополудни.

* * *

Рано утром на другой день пошла Надя на курсы. В вестибюле толпились курсистки. Многие входили так же робко, как и Надя: это были первокурсницы. Старые курсистки с портфелями держались независимо, раскланивались с профессорами, даже называли их по имени-отчеству.

Надю направили в канцелярию. Там, как и во все времена во всех канцеляриях, никто на нее не обратил никакого внимания, словно это была просто всем надоевшая обыкновенная муха. Наде выдали матрикул[9] и входной билет.

Лекции уже начались. Но как здесь надо заниматься? Куда идти?

Первый курс раздевался со двора. Надя прошла длинный двор, заставленный высокими штабелями березовых дров. Ветер срывал с них шелковистую шкурку и завивал в стружку. Надя подошла к дровам и в расщелинку между поленьями засунула завернутый в бумажную салфетку кусок хлеба с маслом и сыром.

Сверточек, столь заботливо приготовленный тетей для Нади, испуганно и сиротливо спрятался в дровах. «Пусть его кто-нибудь возьмет, — подумала Надя, — я ведь не приготовишка!»

В правом углу двора Надя увидела дверь, открыла и вошла через нее в свою новую жизнь. Дай-то ей бог счастья!

Раздевалка находилась рядом с десятой аудиторией. Там объявлена лекция Дмитрия Николаевича о Тургеневе. Огромная аудитория амфитеатром поднималась вверх. Но все места были заняты. Даже в проходах, на лесенках, сидели слушательницы.

Не торопясь поднялся профессор на кафедру, положил на нее умные красивые руки и, помолчав немного, сказал:

— Милостивые государыни! В прошлый раз мы остановились... — И лекция началась.

Он читал, устремив глаза вперед, не глядя на курсисток, а словно углубясь в самого себя, и там, где-то в своем сердце, находил волнующие слова, которые казались произнесенными в первый раз, так ново, так неожиданно звучали они и трогали сердца.

Все наклонились к тетрадям. А Надя записывать не могла. Она слушала и не могла наслушаться и насладиться, как рождались мысли у этого седого человека, который ни разу не заглянул ни в какой конспект, а просто как бы размышлял вслух и негромким, но проникновенным голосом рассказывал о великом художнике.

Давно уже прозвенел звонок. Но тишина не покидала аудиторию. Профессор попрощался и сошел со ступенек кафедры, и только тогда слушательницы тоже поднялись, все еще находясь во власти искусства.

Поднялась и Надя со своей приступочки, расправляя незаметно усталую спину. Никого здесь она не знала. Да и не хотелось ни с кем говорить. Курсистки разбрелись в перерыв по этажам, и опять удивительная тишина поразила Надю на лестницах и в актовом зале. И хотя всюду было много народу, однако никакого шума не было, не слышалось и громкого разговора. Все оживленно беседовали, приветствовали знакомых, смеялись, и все-таки, как в храме или в музее, всюду присутствовала тишина.

После перерыва в той же аудитории для первого и второго курсов читал академик лекцию о Микеланджело.

Надя подошла к высокому окну. По Среднему проспекту опять шли раненые. Они завернули к новому зданию курсов, где был устроен госпиталь.

Мимо Нади прошли озабоченно две курсистки. Одна из них стриженая, в очках, с широким кожаным ремнем на длинной юбке колоколом.

— Лекцию Айналина обязательно будем слушать, — сказала стриженая. — Он про Анджело так расскажет, как будто о сегодняшнем дне.

Еще до звонка все спешили к своим местам. Наде удалось занять место на длинной парте. Высокую двусветную аудиторию завесили тяжелыми, не пропускающими дневного света шторами: лекция сопровождалась волшебным фонарем. Пока Надя чинила карандаш, на кафедру поднялся худенький человек низенького роста, с особым выражением лица и глаз, что называют одухотворенностью. В руках у профессора — длинная указка. Погас свет. И на экране появилось четырехугольное красивое сооружение.

И, словно из-под земли, услышала Надя глуховатый отчетливый голос:

— Это капелла Медичи. Она была возведена по заказу папы Льва Десятого. В капелле были воздвигнуты памятники брату папы, Джулиано, и его племяннику Лоренцо Медичи. Микеланджело, видя унижение родного города, во главе которого стоял презренный Александр Медичи, работал с горечью и многое оставил недоделанным, и все же это одно из величайших его творений.

Картина переменилась, и на экране предстал Джулиано Медичи. Художник изобразил его молодым и величественным.

На его саркофаге — знаменитые статуи Микеланджело: «День» и «Ночь».

Профессор осторожно водит палочкой по экрану.

— Вглядитесь! — говорит он. — Полуподнявшись и небрежно опершись на одну руку, День сумрачно, как бы негодуя, смотрит на вас через плечо. Фигура проникнута сознанием собственной силы и глубокого презрения к человеческому ничтожеству. Она не была закончена. Ночь погружена в глубокий сон. У ног ее — сова. Черты лица Ночи жестки; ее могучие члены лишены женственности, но поражает титаническая красота фигуры. Ночь спит. Но и во сне ее преследуют зловещие сновидения. Когда статуя была окончена и впервые выставлена, поэт Джованни Строцци написал к ней стихи.

И профессор на прекрасном итальянском языке прочитал четыре строчки, которые тут же перевел:

— «Ночь, которую ты видишь в таком тяжком забвении спящей, изваяна ангелом (Анджело) из камня. Она спит. Следовательно, она жива. Если не веришь, разбуди ее: и она заговорит». Микеланджело на эти стихи ответил поэту своим бессмертным четверостишием.

И профессор опять прочел итальянские стихи и сделал перевод:

— «Я рада уснуть. Я не жалею, что я из камня: пока живут зло и позор, какое блаженство не видеть, не чувствовать! Не буди же меня! Умоляю! Говори тише»...

И, слушая эту вдохновенную речь, Надя мыслями унеслась в свой далекий городок. И вспомнился ей вечер у Курбатовых и дорогой альбом, который она так небрежно перелистывала, и группа поющих детей, и «День» и «Ночь» Анджело.

Стриженая курсистка что-то шептала своей соседке, и та, слушая, в знак согласия кивала головой.

После звонка группа курсисток окружила академика. Ближе всех к нему стояла стриженая курсистка.

Курсистки участливо справлялись о здоровье низенького академика. И он, пожимая руки направо и налево, застенчиво говорил:

— Ничего, ничего! Я и там занимался.

Академик всего лишь несколько дней был выпущен из политической тюрьмы «Кресты».

Последняя лекция была по логике. Ее читал профессор Александр Иванович.

В небрежном кивке головы, каким он приветствовал курсисток, в насмешливом выражении глаз, умных и пронзительных, можно было сразу понять, что старый профессор вряд ли разделял уверенность в том, что молодым женщинам, сидящим перед ним на партах, необходимо знать логику. Он не упускал случая, чтобы подчеркнуть, что видит перед собой «низшую расу».

— Попробуйте, — говорил он, — определить логическую ошибку курсистки в ее мышлении: профессор указывает ей, что предмета она не знает, не подготовлена и при всей снисходительности он не может ей поставить «удовлетворительно», курсистка же опровергает его слова и утверждает: «Я много занималась». — «Это тем более грустно, — говорит профессор, — что при таких усиленных занятиях из столь очевидного силлогизма: «Все люди смертны. Кошка не человек», — вы сделали вывод, что кошка бессмертна».

В аудитории послышался сдержанный смех.

Позанимавшись шесть часов, Надя до вечернего семинара пошла домой обедать.

Выйдя во двор, где в осеннем, чуть туманном воздухе сильно пахло терпкой березой, Надя почувствовала такой голод, будто она сама переколола и уложила все эти штабеля березовых дров.

И вдруг из поленницы выглянул сверточек в белой бумажной салфетке.

Надя обрадовалась ему, как живому, родному, давно покинутому существу. Она подбежала к нему, вынула его из расщелинки и с благодарностью съела весь, бережно собрав с салфеточки даже самые маленькие крошки.

Глава XIII. СВОБОДНАЯ ЖИЗНЬ

Есть для каждого человека непередаваемое очарование в слове «свобода». Что-то заветное, увлекающее! Оно мелькает в сознании — особенно юных душ — как счастье. И тем сильнее пленяет, когда после гнетущих долгих лет страха и постоянной тревоги вдруг повеет волей и покоем. И тогда жизнь с необыкновенной силой вновь на каждом шагу увлекает воображение, будит мечты и питает ум свежестью неизгладимых впечатлений. И все, что было ненавистно в неволе, все привлекает, манит и зовет.

Вот почему полюбила Надя вставать рано, при свете лампы, весело обливалась студеной водой, быстро одевалась и с наслаждением пила чашку горячего кофе, вкусно приготовленного тетей Дуней, с ванилью, винными ягодами и гималайским житом, как никто другой не сумеет.

Потом, надев шубку, шапочку и калошки, раненько, когда еще только одинокие фигуры зябко ежатся у остановки и поджидают первых трамваев и призрачно светят бледные фонари, выходила на пустынные улицы и не торопясь шла по морозцу. И тут среди просторов еще сонного города, в сказочном свете синего утра она наслаждалась одиночеством: отдыхала и словно растворялась в окружающих ее предметах, бездумно созерцала незнакомых людей, первых, еще молчаливых птиц, легкие, словно нарисованные дома, которые казались прекраснее в утренней синей кисее, и удивлялась, что днем не обращала на них внимания.

Дворник в романовском полушубке метет улицу, увлекая за метлой пушистый иней с тротуаров; его валенки — семимильные сапоги великана. Надя перестает ощущать себя, и мгновением ей кажется, что она сама этот дворник или мальчишка, который выскочил с лотком из ворот дома, воробышек, что торопливо клюет около тусклых рельсов зернышко, даже струйка дыма, которую ветер схватил из трубы фабрики «Лаферм» и увлек облачком вслед уже гаснущей утренней звезде.

Но день властно побеждает долгий зимний рассвет, рассеивает чары, навеянные ночью, и уже иные мысли, радости и печали теснятся в Надиной голове.

Ветер приносит гудки заводов. Еще рано; можно постоять у витрин, полюбоваться книгами, картинами, пирожными «огурме» и даже крошечными лакированными туфельками, которые так хороши будут на маленькой Надиной ноге. Они как будто и сто́ят недорого. Однако денег у Нади нет. Тетя строго проверяет каждую копейку.

Но Надя умела довольствоваться мечтой. Она мысленно, в воображении, все это покупает, примеряет и пробует. Даже видит, какое впечатление она произведет на друзей, когда летом вернется в столичном наряде в свой милый далекий городок.

Тем временем она подходит к зданию курсов. Сдает шубку гардеробщице и через нарядный актовый зал идет в проходную комнату к доске объявлений. Тут можно встретить всех, кого необходимо видеть. И узнать все новости. Витрина — огромная газета. Кто-то продает лекции по фонетике и морфологии русского языка. Они очень нужны Наде. Медичка ищет соседку в комнату. Продаются билеты на «Лоэнгрина» с Собиновым. Студент готовит с гарантией по-латыни. Сибирское землячество напоминает о собрании. Канцелярия предлагает вносить плату за слушание лекций. Касса взаимопомощи объявляет о концерте в актовом зале.

Узнав все новости, Надя идет в столовую. В полутемном длинном коридоре вдоль стен на корточках пристроились курсистки. Это очередь на самые дешевые обеды.

Разменная будка-касса уже открыта. В столовую с крупными деньгами не пускают: все должно быть оплачено без сдачи, чтобы не терять времени на расчеты. Редко кто здесь тратит гривенник. Большинство расходует две-три копейки. Даже грошик необходим — вареная картошка стоит полкопейки. Хлеб черный можно есть сколько хочешь, бесплатно.

Надя еще ни разу в своей жизни не была ни в одном кафе, ни в столовой. А интересно сесть за стол и выпить совершенно самостоятельно хотя бы просто стакан кипятку. Конфетка у Нади своя и завтрак тоже есть. Кипяток дается бесплатно.

И хотя Надя совершенно сыта — ведь тетя готовит дешево, вкусно и сытно, — однако все-таки подходит к титану и наливает себе стакан кипятку. Здесь это никого не смущает. Напротив, уважают тех, кто ест скромно. А желающие тратить больше пусть идут в домашнюю столовую.

Постоянное дежурное блюдо: щи мясные и мясная котлета с гречневой кашей. Все это с хлебом стоит семь копеек. Можно взять только щи или только кашу. Это будет стоить две копейки. Конечно, в буфете красуются и вазы с пирожными и дорогие конфеты. Но это — для коммерции.

Столовая устроена кассой взаимопомощи. Порции выдают дежурные курсистки. Каждый сам берет себе прибор и возвращает тарелки в люк, откуда уже посуду принимают судомойки.

После лекций Надя в два часа обедает дома. В пять часов — семинар по языку.

В небольшой комнате уютно. Она напоминает класс. У доски хлопочет с мелом в руках кругленький розовощекий профессор. У него маленькие сердитые глаза с лохматыми свисающими седыми бровями. Это не мешает профессору быть влюбленным, как и в далекой молодости, в свой предмет.

Профессор тщательно протирает доску, и без того чистую, мокрой гуттаперчевой губкой и что-то рисует.

— Милостивые государыни! — обращается он к слушательницам. — Прошу вас выбросить из головы дребедень, которую вам преподносили в гимназиях, и освободить себя, чтобы заниматься наукой о языке. Ведь никому в голову не приходит, чтобы в школе на уроках арифметики учили, что дважды два, скажем, четыре с половиной. Хотя Потугин[10] и уверял, что иные чудаки еще и русскую науку придумали: у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее... Чего не бывает на свете! Недавно в путеводителе я прочитал, что ангел на Александровской колонне сделан в натуральную величину!

Профессор начертил длинную косую палочку и слева прицепил к ней крошечный кружочек. Так писалась на Руси до скорописи буква «а». Профессор отошел немного от доски, полюбовался буквой, опять подошел, мизинцем подправил кружочек, который он ласково называл «пупочкой», и объяснил,что монахи-переписчики для быстроты и удобства письма эту «пупочку» передвигали все ниже и ниже и в скорописи буква «а» наконец приобрела начертание, которое теперь всем известно.

Надя с жадностью слушала профессора. Восхищение своей наукой лучилось из его маленьких глаз, чувствовалось в бережных движениях рук, проникало в голос и невольно передавалось курсисткам. «Кто это сказал, что языкознание скучный предмет?»

В семь часов вечера Надя дома. Тетя после ужина привернула лампу: керосину много выгорает.

— Нечего глаза-то портить. Скоро спать ложиться! — заявила тетя.

Надя не спорила. Она знала — тетя позже снова зажжет лампу. И прилегла на кушетку.

Через час тетя громко и ворчливо, как всегда, сказала:

— Ну что же это! Баклуши бить приехала! Мать-то, поди, дома трудится не покладая рук. Вставай!

Надя быстро вскочила. На столе — чашка горячего чаю, и тетя в шведке уже успела испечь рассыпчатый пирог со свежими яблоками.

Надя съела большой кусок. Тете показалось — мало. Она была недовольна.

— Чего же ты не ешь?! Или невкусно? — Она отломила себе крошечную корочку. — Нет, вкусно.

И почему это она не ест? Другого повода для своей воркотни тетя еще не придумала. Она сосредоточенно жевала рассыпчатые крошки, наклонив голову и прищурив черные глаза.

— Нет! — продолжала спорить тетя. — Пирог хороший. А ведь вот не угодишь.

— Да если хочешь, я его сразу весь съем! — Надя, смеясь, подходила к тете и нежно ее обнимала.

И тут тетя не выдержала:

— Ну полно, полно! Кушай на здоровье. Ученье-то сколько сил забирает! Василий Матвеич говорил: «Надо есть вволю, когда учишься». Садись за свои уроки. А то ведь ни свет ни заря вставать.

Сама тетя всю жизнь вставала в четыре часа утра.

Вечером, постелив Наде постель на кушетке, тетя заботливо укрывала девочку одеялом. И долго еще сидела на краю кровати в капоте, накручивая бумажные папильотки, все охала, готовясь ко сну, и подсчитывала в голове весь расход за день, и сокрушалась, что с каждым днем из-за войны растет дороговизна, ухудшаются продукты, и все придумывала, как бы тратить поменьше, чтобы дорогой Надюшке не бегать на какие-то дрянные уроки, за которые она получала по пяти рублей в месяц.

Глава XIV. ВСТРЕЧИ

Встречаются дни, полные неожиданностей.

Надя сидела на приступочке кафедры в актовом зале и читала курс палеографии. Она вся углубилась в кудрявый рисунок старинной славянской вязи, когда вдруг кто-то окликнул ее, обращаясь к ней — теперь уж так непривычно — на «ты»:

— Надя! Здравствуй!

С недоумением отвела она глаза от книги и, взглянув через правое плечо на подошедшего, отшатнулась: перед ней с золотой гривой, в серой походной рясе, с крестом на цепи и с биноклем на тоненьком ремешке стоял Игнатий Завьялов. Солдатский георгий белел на его груди, и солнце сверкало в рыжых волосах.

— Батюшка! — удивленно, даже испуганно воскликнула Надя, поднимаясь с приступочки. — Какими судьбами?

— Проездом из действующей армии. Был под Перемышлем с нашими войсками... Видишь — награжден георгием! — самодовольно улыбнулся Завьялов.

— Вижу, — медленно растягивая слоги и не зная, о чем с ним говорить, ответила Надя. — А на курсы случайно зашли?

— Почему же случайно? Я помню: здесь много девиц, бывших моих чад. Тебя действительно увидел случайно. Но уже беседовал с Олей, с Шурой Черновой, видел Музу. — Он помолчал. — В армии встречал твоих подружек. Соню Сергееву. Она ведь пошла сестрой милосердия. Я ее отпевал. Убита под Перемышлем.

Сердце сжалось у Нади. Боже мой! Соня убита! Тихая, кроткая девочка с синими глазами. Какие судьбы! Соня убита, А батюшка жив и получил георгия.

Далекие, ушедшие годы возникли перед Надей, когда она маленькой школьницей трепетала за грешную душу Завьялова. Нет, он не наказан. Он награжден. Он доволен. А Соня с глазами барвинка убита. Но как трудно, невозможно представить эти глаза, словно утреннее небо, которые уже никогда не раскроются навстречу его дивному сиянию.

А вечером приехал Курбатов.

С тех пор как он расстался с Надей, не было дня, когда бы она безраздельно не владела всем его существом; что бы он ни делал, чем бы ни занимался, он ощущал ее всегда, она незримо присутствовала возле или где-то очень близко; беседовал ли он с друзьями — она вслушивалась в его слова, писал ли он — она следила за его рукой; она успокаивала его, оберегала и гордилась его успехами.

Надя не знала, что Курбатов должен приехать, не знала, что он был вызван в министерство. А писем Павел Георгиевич не писал. Изредка лишь приписывал Наде несколько слов в письмах дочери.

Приезд Курбатова был неожиданной радостью. Надя вечером переводила «Записки о галльской войне» и, дойдя до вдохновенных речей Оргеторикса, который воодушевил гельветов стремительно готовиться к войне, задумалась.

Вспомнила вновь Соню и других ушедших на войну. И загрустила. Сколько убитых! Сколько слез и сирот! За что? За что убита Соня? И многие, многие безвестные люди...

В комнате, не очень щедро освещенной настольной керосиновой лампой, было тихо. Тетя ушла в магазин. И только крошечный хозяйский котенок мурлыкал на кушетке да тикали стенные часы.

В коридоре зазвенел звонок. Хлопнула входная дверь. Кто-то спросил: «Дома?» И хозяйка кому-то ответила...

Надя чуть склонила голову, прислушалась. Сердце забилось учащенно.

Раздался стук в дверь, негромкий, но отчетливый. Кроме хозяйки, к ним обычно никто не стучал. Но этот звук был иной — бережный и удивительно знакомый. Надя поспешно встала из-за стола. Открыла дверь. «Войдите», — хотела она сказать и обомлела: сверкнули черные прекрасные глаза Люды. Раскрасневшаяся и немного запыхавшаяся после крутой лестницы, она стояла в нарядной белой шубке из меха и ласково смотрела на подругу.

За ней, сняв фуражку и приглаживая волнистые волосы, Курбатов с просиявшим лицом с трудом сдерживал волнение, чтобы не броситься Наде навстречу.

— Здравствуйте, Надя! Незваный гость хуже татарина, а званый хуже незваного, — оживленно говорил Курбатов, всматриваясь пристально в Надино лицо, любуясь ее трогательной растерянностью и стараясь шуткой скрыть свое собственное смущение.

А Надя в самом деле совсем потерялась. Ей вдруг показалось, что она дома, в своем городке и что Курбатовы пришли пригласить ее на каток. Но угодливый голос хозяйки вывел ее из этого оцепенения: «Барышня! Позвольте мне помочь вам». Опытный глаз сразу схватил, что приезжие — люди состоятельные. Об этом свидетельствовали нарядная меховая шубка Люды и большие свертки в красивой упаковке от Кравта.

Надя, бледная, с трепещущими влажными ресницами, бросилась к Люде, но Павел Георгиевич предупредил ее, помог дочери снять шубку и калоши.

И наконец все вошли в комнату.

Надя усаживала гостей, заботливо переставляла стулья и, все еще возбужденная, быстро задавала вопросы и не вслушивалась в ответы, которые тут же забывала, опять спрашивала — здорова ли мать, долго ли они пробудут, что нового в городке. И, когда все немного успокоились, Люда стала рассказывать о впечатлениях далекого пути.

Она сидела на кушетке, Надя стояла около нее, а Павел Георгиевич устроился в тени этажерки, облокотившись на высокое плетеное кресло.

С едва заметной улыбкой следил он за Надиным, еще детски юным лицом. Как она старалась сосредоточиться! Вздыхала и наклоняла голову, откидывала пушистый локон со лба, порой изумленно приподнимала ломаные брови, порой укоризненно качала головой. И хотя волнение не покидало ее, но в каждом ее движении было столько мягкости, столько врожденной грации, что всякий раз, когда она меняла положение, тоненькая фигурка так ясно выявляла душевное состояние — грусть, восторг или удивление, — что Павлу Георгиевичу доставляло наслаждение любоваться всем этим, словно картиной.

И Курбатов, как всегда, в присутствии Нади ощущал покой, и, как всегда, только чистые мысли и добрые желания постоянно наполняли его душу, столь уставшую от мучительных тревог и сомнений.

И представилось ему, что он уже когда-то жил в этой комнате и сейчас просто вернулся сюда издалека. И все здесь ему было мило, все родное и любимое: и книги на этажерке, и лохматый удивленный котенок, выгнувший спину верблюдом для устрашения чужих, и Юлий Цезарь, и какая-то особенная благородная скромность жизни, где каждый предмет хранил черты дорогого его сердцу существа.

И, как в далекой юности, Павлу Георгиевичу думалось, что вот-вот должно случиться что-то очень важное и тогда все станет ясным и он обретет настоящую правду и смысл жизни.

В коридоре раздались громкие шаги, и в комнату шумно вошла тетя Дуня.

Павел Георгиевич быстро пошел ей навстречу, почтительно поцеловал тетину сильную руку и помог освободиться от шубы и покупок. Люда чуть заметно присела здороваясь.

— Вот бог радости послал! — приветливо сказала тетя, грузно опускаясь на плетеное кресло, предупредительно предложенное ей Павлом Георгиевичем.

Тетя прежде не любила Курбатова за его гордость, но он так неподдельно всюду выказывал свое не только уважение, но и восхищение этой простой женщиной, которая вся была олицетворением вечного, неустанного трудолюбия, что, чуткая к малейшей неискренности, тетя не могла не оценить его расположения.

И сейчас Курбатов хвалил комнату, где тетя устроилась, как другой не сумеет устроиться и в отдельной квартире, использовав каждый уголок самым лучшим образом и сохраняя во всем удобство, уют и чистоту. Тетя видела, что Павел Георгиевич понимал, сколько вкуса, мысли и таланта надо было проявить, чтобы заставить эту небольшую комнату служить самым разнообразным жизненным нуждам.

Особенно любовался Курбатов раздвижной ширмой, которую тетя искусно сделала из бус, и обыкновенной голландской печкой, собственноручно переделанной тетей в шведку и украшенной цветными изразцами, в поисках которых она пешком исходила всю столицу.

— Ах, батюшки мои! — сказала тетя. — Что же это я сижу! Сейчас поставлю самовар. У меня в шведке всегда горячие угли. А здесь ведь только кофей пьют.

И тетя принялась хлопотать.

Павел Георгиевич очень ценил золотые руки, ибо и сам умел и любил мастерить, стругать и красить. Он с удовольствием наблюдал, как ловко и быстро действовали тетины руки, не пролив ни одной капельки воды, как аккуратно набрала она в совочек красных угольков, не уронив ни одной искорки, как в одну минуту раздула самовар, причем даже и струйки дыма не устремилось в легкий, свежий воздух комнаты.

— А ведь мы, Евдокия Алексеевна, привезли вам наши дальневосточные гостинцы. Икра всех цветов и сортов: черная, красная и желтая. Балычки, брюшки и пупки. Ну, и из Питера кое-чего. Разрешите все это вручить вам, — любезно предложил Курбатов.

— Пойдем, Надюша, посмотрим, — предложила Люда, и девочки вышли в коридор, где несколько японских корзинок горкой стояли одна на другой.

— Да ведь это же целый склад! — сказала Надя.

— Нет. Это только часть. А большой склад остался в гостинице, — объяснил следовавший за ними Курбатов.

В столице Надя чувствовала себя ничтожной песчинкой. Она часто думала, что вот на свете столько городов, и в городах столько домов, и в домах множество квартир, а в квартирах не счесть комнат и бог знает сколько окон!

А она, Надя, смотрит в единственное окно, обращенное даже не на улицу, а во второй, внутренний и скучный двор, где нет ни собак, ни коров и даже воробьи не залетают, потому что им тут нечего клевать.

Здесь люди резко делились на важных и на людей «так себе». Важные нигде не показывались. Они ездили в закрытых каретах, в щегольских ландо, а люди «так себе» ездили в трамваях и ходили пешком.

И Надя твердо решила по окончании курсов служить в своем городке или там, где захочет мать, — может быть, поближе к ее родным местам в Семиречье.

Тетя тоже не одобряла столичную жизнь. Кухни, правда, тут есть, но хозяйки готовят на примусах. Запасов никто не делал: их негде было хранить да и не к чему, всегда можно было купить свежее чухонское масло и молоко, от Филиппова получить любое тесто — слоеное, заварное, пресное, кислое, песочное, — словом, какое душе угодно. Но разве можно это сравнить с теми воздушными пирогами, которые тетя умудрялась печь в своей переделанной голландке!

В первое же воскресенье Павел Георгиевич пригласил девочек в Эрмитаж, откуда они пошли обедать в «Селект», гостиницу, где остановился Курбатов. Надя первый раз была в ресторане. И Курбатов шутил, что еще многое в жизни предстоит ей изведать «в первый раз».

На другой день обедали в вегетарианской столовой на Невском. И, заказывая обед, Курбатов обратил внимание Нади и Люды на необыкновенную профессиональную память официанток, прислуживающих за столом. Известно, что вегетарианский обед состоит, как и китайский, из множества всяких закусок, салатов и соусов. И все же официантка, выслушав сразу весь заказ, ничего не записывая, уже через несколько минут несет вам все на подносе, который она легко держит высоко над головой, и, никого не переспрашивая и ничего не спутав, ставит каждое блюдо возле того, кто именно его заказал.

Курбатов рассказал, сколько тренировки и внимания требуется, чтобы так хорошо работать, и что многие, да и он сам, любят посещать именно эту столовую, где можно полюбоваться искусством человека и его умением трудиться, как в цирк ходят смотреть непревзойденных эквилибристов.

Теперь Надя стала чаще бывать и в музеях и театрах столицы. До этого она была лишь раз в Мариинской опере, продежурив всю студеную ночь у кассы, чтобы не пропустить перекличку и не потерять очередь. Она слушала «Юдифь» с участием Шаляпина. Какое это было наслаждение! Как трудно было усмирить страх, даже ужас перед Олоферном! Казалось, что, как пантера, бросится он в партер и начнет мечом рубить головы зрителям.

Каково же было изумление Нади, когда она узнала, что Курбатов запросто пригласил к себе в «Селект» Шаляпина, с которым познакомился еще в студенческие годы, когда учился петь в консерватории.

В комфортабельном номере из четырех просторных комнат принимал Курбатов великого певца.

Люда и Надя с утра волновались: вдруг Шаляпин не придет! Уже давно был накрыт парадный стол, и официант посматривал, хорошо ли заморожено шампанское, а знаменитый гость задерживался. И, как это часто случается, он пришел как раз в ту минуту, когда Курбатов разговаривал по телефону в кабинете, а Надя вслух, чтобы скоротать ожидание, читала Люде «Каменного гостя».

Приди — открой балкон. Как небо тихо;

Недвижим теплый воздух — ночь лимоном

И лавром пахнет, яркая луна

Блестит на синеве густой и темной —

И сторожа кричат протяжно: Ясно!..

А далеко, на севере — в Париже —

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идет, и ветер дует.., —

читала Надя дивные стихи и вдруг почувствовала, что кто-то пристально смотрит и слушает ее. Она подняла голову и увидела высокого человека с лицом светлым и незабываемым.

Он медленно подходил к девочкам, дружелюбно протягивая к ним свои руки, и негромко, в раздумье повторял:

— «Далеко на севере — в Париже...» А написано это в России, в Псковской губернии, в Михайловском, быть может, в морозный день, среди сугробов снега. Подумать только! Из суровой русской деревенской стужи так почувствовать Испанию, чтобы даже Париж показался холодным и далеким севером.

Надя, как филолог, знала, что Пушкин написал эти стихи в знаменитую Болдинскую осень. Но разве это важно! Как удивительно великий артист ухватил самое главное!

В тот вечер Шаляпин много рассказывал и вспоминал свои детские годы. Как он мальчиком, только что выучившись читать, все твердил стихи: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана». И как удивлялся и все не мог постичь, что вот такие простые слова — утес, великан, тучка, — поставленные рядом, кажутся совсем другими, необыкновенными и звучат как песнь, которую он, бывало, певал в деревне со своей матерью и в ясные, солнечные дни и в темные, непроглядные ночи.

* * *

Есть такие чувства, для которых не нужно слов: они нуждаются только в понимании! И в отношениях матери и Нади была такая прочная внутренняя связь. Доверие Нади к матери было беспредельно. Они понимали друг друга. Достаточно было Наде взглянуть на мать, в ее задумчивые, внимательные глаза, чтобы понять, что она чем-то огорчена и взволнована. И мать, в свою очередь, по мелким, неуловимым для другого признакам узнавала, все ли тихо на сердце дочери.

Беспечность и безмятежность мать видела по ясным Надиным глазам. Ее горячую, пылкую речь, когда она была чем-нибудь возбуждена, мать тоже знала хорошо. А если Надя много и быстро говорила, мать угадывала, что Надя что-то недоговаривает или скрывает.

И молчание бывало разное. В иные дни молчали отдыхая, порой молчали потому, что было грустно, тревога теснила грудь или угнетала тоска.

Даже на расстоянии мать знала, здорова ли дочка. «Ты, пожалуйста, не скрывай, когда болеешь, я сама знаю. По своему самочувствию», — говорила мать. И действительно, бывало, стоит Наде немного заболеть, как на другой же день приходила в институт телеграмма: «Телеграфируйте здоровье Нади, беспокоюсь».

И все же мать не сразу догадалась о том, что Курбатов полюбил ее дочь. Как она была этим огорчена! Но если она всегда чувствовала Надю, то столь же явно она воспринимала и все намерения Курбатова.

Она верила ему и была убеждена, что он никогда не опустит перед нею глаза. Она опасалась другого: такая большая любовь не могла померкнуть. Екатерина Николаевна знала, что только годы могут приглушить ее, и решила обратиться к старику Времени. Вот почему летом она не взяла Надю домой, а отправилась с дочкой путешествовать и навестить старушку мать, Надину бабушку, которая жила в далеком Семиречье.

Проводив Курбатова и Люду в конце мая, Надя с тетей Дуней поехали не домой, а в Омск, к маминой подруге, где была назначена встреча с матерью.

Можно ли передать счастье, которое испытала Надя, когда однажды, летним утром, еще в постели, в гостиной, где поставили для нее кровать, она проснулась, как от электрического тока.

Что это? Кажется или в самом деле она слышит бесценный, полный ласки голос матери? Неужели это она своим милым грудным голосом взволнованно спрашивает в прихожей: «Все ли благополучно?», быстро снимает летнее пальто и в новой шляпе, пригибая голову, чтобы не запутаться в кистях дверной шторы, легкой походкой входит в гостиную. Но она не успевает еще переступить порог, как Надя вихрем, босая, позабыв, что она в ночной пижаме, бросается матери на шею и осыпает поцелуями ее лицо, руки, волосы, натыкаясь то на шляпу, то на шпильку, трется щекой о рукав ее мягкого коричневого платья и не выпускает мать из объятий.

— Успокойся, успокойся! — говорит растроганная, умиленная мать, гладя растрепавшиеся мягкие кудряшки дочери. — Подожди, я сниму шляпу. Дай же мне поздороваться с Евдокией Алексеевной и Таней.

Надя звонко смеется. Ей забавно, что мать называет Таней свою бывшую школьную подругу, полную красивую даму с серыми глазами на приветливом, свежем лице. Надя еще не понимает и не может поверить, что и для нее самой ее милые подружки Женя, Лиза, Маня и Люда на всю жизнь запечатлеются девочками и всегда, даже в их увядших чертах, она будет видеть те глаза, которые, как звезды, сияли ей когда-то в далекие, счастливые дни детства.

* * *

Гремит колокольчик. Щелкает кнут ямщика, и пыль стелется за тарантасом желтой пеленой.

Тройка киргизских лошадок мчит Надю и ее маму по выжженной солнцем степи. На козлах — киргизы. Ватные засаленные бешметы и рваные малахаи защищают их от нестерпимого зноя. Они тянут унылую песню и тревожно прислушиваются... И тогда Надя все чаще и чаще слышит слово "дунгулюк". Так по-киргизски называется колесо. И это означает, что колесо неважное и, пожалуй, на нем не доедешь даже до ближайшего полустанка.

А дорога дальняя, пустынная — ни кустика, ни травки. Кое-где торчит карагач. И птиц не слышно — полдневная жара. Но кузнечики трещат и здесь, да на телеграфных столбах неподвижно сидят беркуты и презрительно смотрят на проезжающих.

Пусто на горизонте — ни дымка, ни колокольни. Лишь порой по краю неба в знойном мареве, как призрак, пронесется, слившись со своим скакуном, лихой всадник — барантач. Ямщики боязливо поглядывают — не смеют даже кнутом показать в его сторону — и спешат поскорей миновать опасную встречу.

Но вот наконец и станция. Меняются лошади и ямщики.

Станционный смотритель русский. У него казенный дом под железной крышей на две половины: одна — хозяйская, другая —для проезжающих.

И смотритель и его жена давно уже заслышали звон колокольчика и вышли за ворота встречать путешественников.

Они рады каждому человеку. Помогают приезжим выйти из запыленного тарантаса и проводят в дом, в прохладную, просторную горницу. На стенах, как обычно, портреты государя с супругой, старый прейскурант и календарь. Деревянные скамейки, стол и в красном углу икона Николая-угодника с большой лампадой в серебре.

Смотритель в синей ситцевой рубахе, в жилете, при цепочке, суконные брюки с малиновыми лампасами — он семиреченский казак.

Из сарайчика потянуло дымком. Жена смотрителя уже вздула самовар. В большом котле варится барашек. Жарится на вертеле домашняя утка.

На столе — скатерть, розовая ветчина, кринка со сливками, стенки ее запотели.

Смотритель живет хорошо. И хлеб у него свой, хотя край здесь засушливый. Однако, если вовремя посеешь, соберешь богато.

Но радость не разделенная — не радость. И смотритель счастлив похвастать своим добром и хозяйством.

Все садятся за стол. Екатерина Николаевна и Надя уже помылись с дороги, сменили пыльную одежду и белье.

Надя с удивлением смотрит на угощение. Ведь этим можно насытить целую роту солдат!

Мать расспрашивает хозяев, давно ли они поселились здесь, не скучают ли в одиночестве. Нет, они не скучают. За работой и дня не видно. И коней надо почистить и накормить, и тарантасы чинить, и сено заготовить, и кизяк на зиму припасти. Ну конечно, огород и скотина тоже требуют ухода.

— Какая же теперь цена на мясо? — интересуется мать.

— Говядина поднялась до двух копеек, а барашек — копейка за фунт. Молоко нипочем, хоть даром бери: грош кринка.

Надя смеется: как в сказке — молочные реки и кисельные берега.

А мать недовольна беспечностью Нади. Учится на курсах, а разума еще не набралась. Ведь дешевизна эта от бескультурья.

Край дик и заброшен. Будь здесь железная дорога, и край бы расцвел. А сейчас — куда повезешь продукт? Нет на него спроса.

Но идут уже изыскания, и будет проложена здесь дорога. Да вот война помешала.

В тарантасе меняли колеса, и смотритель уговорил Екатерину Николаевну переночевать. Он богом клялся, что у них не то, что на других станциях: ни блохи, ни клопа. Жена его — донская казачка.

И мать осталась. Надя заскучала в этой бурой, голой степи и рано улеглась спать на деревянной скамье. А Екатерина Николаевна вышла на крыльцо и долго провожала степную ночь.

Много лет назад таким же знойным летом ехала она по этой дороге с мужем из маленького городка Капала. Полк тогда двинули на Дальний Восток. Ехали на полковых лошадях. Летом — на телегах и на плотах, зимой — в кибитках. И, выступив в поход в июне, прибыли на кордон по реке Иман только в мае следующего года. В зимнюю стоянку, на Ангаре, родилась Надя, а весной Екатерина Николаевна похоронила мужа. И на берег северной незнакомой реки сошла она вдовой с малюткой дочкой, уже сиротой...

Пала обильная роса, и степь, перенасыщенная за день солнцем, наполнилась запахами тучной, неизжитой земли и горьковатой полыни. С низкого черного неба лилась на эту землю тишина, и в этой тишине Екатерина Николаевна слышала шорох каждой былинки.

В темном небе созвездия клонились к горизонту, а Екатерина Николаевна все не могла расстаться со своими воспоминаниями.

Ведь это здесь она бегала девочкой, в этих степях весной рвала пушистый ковыль — траву печали, но они никогда не казались ей бедными и унылыми.

Здесь ее глаза впервые улыбнулись навстречу любящим глазам матери, увидели луч солнца и сияние вечерней звезды, здесь радовалась она шуму первого весеннего дождя, прочла первое слово в букваре, впервые испытала наслаждение светлой мыслью поэта, познала первые волнения сердца — любви и первых утрат.

И места эти, которые иному показались бы ничем не примечательными и скучными, в душе Екатерины Николаевны вызывали нежность и тихую грусть.

Так человек, выросший на глухом железнодорожном полустанке, настолько сродняется с этим миром гудков, с грохотом поездов, со звоном колокола, с флажками, стрелками, с зелеными огнями и мимолетными встречами с людьми, бог знает куда едущими, что, и покинув, хранит их в своем сердце, и уж ничто, никакой иной шум, быть может, и более завидной жизни не может заглушить дорогие воспоминания.

Тишину летнего рассвета нарушил лязгающий звон, будто где-то неподалеку работали кузнецы.

Екатерина Николаевна так и не ложилась спать. Она разбудила Надю, и та, быстро проснувшись, оделась и побежала с ведерком к колодцу. Он был в низинке, поодаль от дома. Выйдя за ворота, Надя увидела группу людей в кандалах. Четверо из них тащили двуколку с бочкой для питьевой воды. Кандалы тянулись по земле, звенели и поднимали пыль.

Часовой вскинул руку, и партия остановилась. От группы отделился мужчина в серой одежде арестанта, но без кандалов. Он шел с ведерком к колодцу, глубоко задумавшись, и, поравнявшись с колодцем, поднял голову, увидел Надю с полотенцем и ведром и остановился.

Он ждал, когда Надя уйдет. Она поняла это и заторопилась. Взялась за огромный журавль, но от волнения вдруг почувствовала такую слабость, что никак не могла нагнуть тяжелый шест.

Она подошла к человеку и попросила его помочь. Человек с удивлением посмотрел на нее, однако согласился, опустил журавль и достал бадейку воды, перелив ее в Надино ведро.

— Спасибо, — тихо сказала Надя и протянула ему руку.

Человек внимательно посмотрел на Надю. Его умные, усталые глаза сверкнули лаской, и лицо, загоревшее и пыльное, сразу помолодело. Он пожал маленькую руку своей большой и сильной рукой.

— Желаю вам, сударыня, счастья! — сказал он. — Примите это как напутствие странника, которому вы оказали уважение. Кто знает! В жизни случается всякое.

— А куда это вас отсылают? — робко спросила Надя.

— На земляные работы для железной дороги.

— Трудно придется, — сказала Надя.

— Ничего, потрудимся. Дорога народу пригодится. Недолго по ней ездить богачам.

Часовой недовольно окликнул человека. Партия тронулась к колодцу на отдых.

— До свиданья! — сказала Надя.

— Желаю вам счастья! — ласково сказал на прощание человек и опять поднял полную бадейку воды.

А Надя медленно шла на станцию, и потом всю дорогу звенели в ее голове кандальные цепи, и, покрывая этот звон, отчетливо звучал голос человека: «Дорога народу пригодится. Недолго по ней ездить богачам».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I. РЕВОЛЮЦИЯ

С конца шестнадцатого года тревожно стало жить в столице. Из действующей армии шли плохие вести. Война становилась невмоготу. Ползли грозные слухи об измене во дворце, о немецкой партии, во главе которой стояли молодая царица Александра Федоровна и сибирский конокрад Григорий Распутин.

В декабре Распутина убили и в мешке сбросили в канал. Говорили, что в этом убийстве замешана знать: великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон.

На другой день газеты вышли с белыми полосами. В фельетонах писали, что запрещено говорить о распутице, о гороховом супе, намекая на то, что Распутин жил на Гороховой улице, что из алфавита исчезли буквы Р,А,С,П,У,Т,И,Н. В художественном магазине Дациара на Невском выставили портрет Распутина: узкое лицо с черной свисающей бородой, серые глаза с холодным пронизывающим взглядом.

В столице не хватало продуктов. У булочных с ночи образовывались хвосты. Все чаще приходили Наде из дому посылки с домашними сухарями и вареньем. С каждым разом они шли все дольше и дольше, так что ящик, зашитый заботливо тетей Дуней в прочную холщовую материю, еле держался в холсте, и крошки сыпались из него мукой.

Студенческая столовая с трудом доставала хлеб и гнилой картофель. Случайно Наде удалось в гавани купить двух гусей. Квартирная хозяйка изжарила их. И Надя думала, что теперь она надолго обеспечила себя едой.

Но прошло несколько дней, и от гусей остались только блестящие ребра.

— Господи! — сокрушалась Надя. — Сколько же человеку нужно еды? Наверно, если бы всю комнату заложить продуктами, и то не хватило бы на год!

— Ну, что вы! — сомневалась хозяйка. Ей никогда в голову не приходило, сколько пищи требуется на год человеку.

Надя первый год хозяйничала сама. Тетя из-за болезни ног осталась у Екатерины Николаевны в городке. И только теперь Надя поняла, как много труда, любви и сил вкладывала тетя, чтобы ее любимая Надюшка ни в чем не нуждалась.

Новый, семнадцатый год Надя не встречала. И это было тоже первый раз. Он подошел зловеще: начался забастовками 9 января. Тревожно прошел и студенческий Татьянин день, 12 января. В прежние годы он был веселый: всю ночь напролет шатались с песнями студенты.

Теперь все было запрещено...

И все-таки в актовом зале состоялась сходка. Курсистка из кассы взаимопомощи со стрижеными волосами сообщила, что на заводах волнуются рабочие. А к открытию Государственной думы, 14 февраля, рабочие выйдут на улицу с требованиями хлеба.

Профессора отсиживались в профессорской.

Расходились со сходки с пением «Вы жертвою пали в борьбе роковой...»

Надя тоже шла и пела. Игра в опасность казалась заманчивой. И Надя гордилась: она ничего не боится! В самом деле, о чем же ей было беспокоиться? Она жила в теплой комнате и каждый день была сыта.

И лишь впоследствии без мучительного стыда не могла она вспомнить этого легкомыслия молодости, «которой ничего не жаль».

В феврале, как-то в перерыве между лекциями, в актовом зале Надя встретила знакомую курсистку Музу. Ее брат был известный левый эсер. Надя его не знала. В партиях она не разбиралась, и все, кто шел против царя, для нее были герои.

Толстая, некрасивая Муза, со щелками вместо глаз и с красненькой пуговичкой вместо носа, для Нади была образцом ума и благородства. Знаменитого ее брата Надя никогда не видела. Он представлялся ей Геркулесом.

Муза рассказывала о забастовках на заводах и, прощаясь с Надей, сказала:

— Ну что же, если начнется движение, брат пойдет с народом. А я пойду с братом.

Она говорила горячо. Ее крошечные глазки увлажнились и заблестели, как бусинки.

Надя с благоговением слушала Музу. О чем говорит Муза, Надя не совсем поняла. Но спросить не посмела. Она ценила и уважала доверие и не испытывала его.

«Вероятно, Муза намекает на забастовку у путиловцев. Прошел слух, что она началась восемнадцатого февраля», — подумала Надя.

Хлеба в столице продавали все меньше и меньше. В Таврическом дворце Дума обсуждала продовольственный вопрос.

Комендант Петербургского военного округа генерал Хабалов заверял в своих приказах, что хлеба в столице много, что недостатка в его продаже населению не должно быть. Однако хлеба не прибавилось.

26 февраля утром Надя собиралась на лекции и складывала в портфель книги. Неожиданно, не постучавшись, стремительно вошла в комнату однокурсница Шура Чернова. Не снимая плюшевого сака и лисьей горжетки, она возбужденно стала рассказывать, что Знаменская площадь занята войсками и конной полицией.

Надя редко бывала на Невском. Скромному человеку там нечего было делать. На Васильевском острове все, что нужно для жизни, можно было купить дешевле: арендная плата за земельные участки была там значительно ниже. И Надя на Невский ездила два-три раза в год, как в театр. И всегда это было радостью: посидеть у памятника Петру, полюбоваться дворцами, самим Невским.

— Николаевский вокзал оцеплен со всех сторон казаками, — говорила Шура озабоченно, забывая даже щурить глаза, что обычно делала из кокетства. — Вход на Невский закрыт. Стоят пехотинцы, говорят, павловцы. А у Северной гостиницы — конная полиция. При мне около памятника убили офицера! Какой-то казак рассек ему голову шашкой! А со стороны Староневского напирают рабочие. Говорят, мосты разведут. А если кто переходит по льду Неву — стрелять будут.

— Что же это такое? — испуганно спросила хозяйка.

Шура высокомерно посмотрела на нее и с гримаской ответила:

— Конечно, революция!

Себя Шура считала «красной». Но сестра ее была замужем за доверенным богатой дальневосточной торговой фирмы «Кунст и Альберс», и вряд ли Шура подозревала, что революция совершается не для них, а против них.

Надя от волнения ничего не соображала, торопливо перекладывала книги из портфеля на стол и ни на чем не могла сосредоточиться.

— Нужно немедленно идти в университет! — заявила Шура. — Там выделены уполномоченные студенты, они по телефону держат связь с Думой и получают сведения каждые два часа.

На Васильевском острове, однако, было тихо. И даже четвертый трамвай, как обычно, шел к Смоленскому кладбищу.

На улицах почти не было народу. С 25-го была объявлена всеобщая забастовка. Но водопровод работал. И электричество горело.

К Невскому шли рабочие с красными знаменами: «Долой войну!», «Хлеба!»

В университете раздевалка не работала. Надя с Шурой целый день протолкались не раздеваясь, в шубах. В одной из аудиторий организовался штаб. У телефона все время дежурил уполномоченный студент.

Днем из Думы сообщили, что 4-я рота Павловского полка оттеснила конных городовых на Знаменской, когда они открыли стрельбу в рабочих со Староневского проспекта.

К Петрограду стягивались войска. Но большинство из них переходило на сторону восставших. Горел окружной суд. Была разбита политическая тюрьма «Кресты». Рабочие выпустили заключенных.

27 февраля стало известно, что образовано Временное правительство. Царские министры арестованы.

А еще через день столица узнала, что на глухой и никому до той поры не известной станции с таким зловещим названием «Дно» царь Николай II отрекся от престола.

Народ высыпал на улицу. Все надели красные ленточки, кто на шляпу, кто в петлички. Незнакомые поздравляли друг друга. Целовались: такая революция совершилась почти бескровно!

* * *

В университете создавались санитарные дружины. Они подбирали раненых и убитых в уличных боях, доставляли их на пункты первой помощи или в ближайшие аптеки.

Надя записалась в дружину и была назначена на ночное дежурство в районе Казанского собора.

С красной повязкой на руке вечером она пошла на Невский. В ту ночь не горели фонари. Но мосты не были разведены, и Надя благополучно пешком добралась до собора. Подошли и остальные дружинники. В десять часов вечера разбились на группы по три человека и пошли в обход по ближайшим улицам.

На Невском пустынно. Где-то со стороны Литейного слышался треск пулемета, временами доносилась стрельба. Еще не все полицейские были выловлены. Они стреляли с крыш. Когда выстрелы приближались, дружинники прятались за колонны собора, не понимая, откуда стреляют. Впрочем, стрельба была беспорядочная и слышалась в разных направлениях. Однако убитых и раненых в районе собора не обнаружили.

Морозило. У студентов мерзли ноги и уши. Почти все были без калош и в фуражках. Пытались разогреться ходьбой. Терли уши перчатками. Не помогало: со стороны Крюкова канала дул ледяной ветер.

Пост никем не проверялся. Все же решили подождать рассвета. В четыре часа на Михайловской улице студенты наткнулись на труп мужчины. Был ли он ранен или просто сшиблен в толпе, в темноте узнать не могли.

Человека подняли и понесли на носилках в аптеку.

Холодная луна на миг выглядывала из-за рыхлых, стремительно проносившихся туч и поблескивала на окнах темных домов на Невском, бросала светлые пятна на торцы проспекта.

Надя не смела даже взглянуть на убитого.

Она шла позади всех, делая только вид, что поддерживает носилки: она боялась покойников. Этот страх передался ей от матери. Екатерина Николаевна с детских лет, сама не умея себе объяснить и удивляясь, боялась мертвых. Никогда не ходила на похороны и даже после смерти мужа не избавилась от бессмысленного страха, болезненно переживая это мучительное чувство.

Передалось оно и Наде. Когда умер Василий Матвеевич, Надю повели в часовню военного госпиталя. Дядя умер от заражения крови, вызванного воспалением надкостницы, и лежал в гробу с повязкой на голове после операции.

Странное чувство ужаса и любопытства заставило Надю все-таки взглянуть на лицо, столь любимое когда-то, а теперь страшное и отчужденное.

Долго это восковое лицо стояло перед Надиными глазами.

Она видела его отчетливо в темноте, оно глядело на нее со стены, со страниц книги. И Надя не могла побороть это чувство ужаса и страха. Воспоминания об этих мрачных днях, когда она боялась днем оставаться одна в комнате, преследовало ее долгие годы.

Разумом она понимала, что это стыдно и глупо, что только темные, невежественные люди могут бояться умерших, но ничто не помогало.

Однажды она рассказала об этом Курбатову, он пытался шуткой развеять ее нервное состояние.

«Ну, чего же вы боитесь? — ласково говорил он. — Ведь это же только материя, и притом уже безжизненная. Бояться надо живых, а не мертвых. Что может вам сделать умерший! Ну представьте: я умер. Предположим самое фантастическое: я в качестве астрального тела явился к вам. Я бы сказал: «Здравствуйте, Надя!» — убеждал ее Курбатов.

«Нет, нет! Не говорите, — закрывала Надя руками уши, — я тут же сошла бы с ума или умерла».

И, став взрослой, она, как и мать, никогда не входила в дом, где был покойник.

Вот почему, не в силах побороть свой страх, Надя решила выйти из санитарной дружины.

Человека донесли до аптеки, сдали врачу, и Надя, получив разрешение старшего в дружине, пошла домой.

Было уже пять часов утра. Чуть засерело на востоке, и на улицах стали появляться одинокие путники.

Минуя Невский, переулками быстро шла Надя к набережной. На перекрестках — всюду часовые. Они грелись у костров. Ружья стояли в козлах, и пламя костров играло на штыках.

Надя торопилась: ночь, страх, пустынность утомили ее, она была рада рассеяться долгой дорогой.

Перешла Неву по Николаевскому мосту и, повернув на свою Восьмую линию, почувствовала такую радость, что уже позабыла про усталость и не заметила, как очутилась у своего подъезда.

Она тихо вошла в комнату, чтобы не разбудить хозяйку, но та все-таки проснулась. Она тревожилась за Надю. Соскочила с кровати и обняла Надю, вытирая мокрые от слез ресницы. Бог знает, какие тревоги мучили ее всю ночь.

И Надя была счастлива. Она снова дома, в тепле, не надо искать раненых, можно помыться, выпить горячего чаю и лечь в чистую постель.

Но утром Надя снова пошла в университет, сдала свой наряд. Она узнала, что на курсах открылась столовая для войск, которые прибыли в столицу на охрану революции. И записалась на работу в столовую.

Огромная курсовая столовая теперь работала круглые сутки. Пища готовилась на несколько тысяч человек. И всякая работа, на первый взгляд пустяковая, превращалась в тяжелый труд. Горы хлеба надо было нарезать и разложить на хлебницы, с непривычки на пальцах вздувались водяные мозоли, если приходилось резать караваи хлеборезкой. А кто резал, как Надя, обыкновенным кухонным ножом, и того было хуже.

В огромных чанах разводили соус из горчицы для винегрета. Горчица разъедала руки, глаза слезились от едкого запаха, тончайшая пыль раздражала нос и вызывала чихание.

В ледяной воде мыли грязный и подмерзший картофель и чистили его. Наде было стыдно, что она ушла из дружины, и ей хотелось поэтому делать самую грязную, самую трудную работу; но всякая работа казалась легкой. Она чистила картофель, костлявую селедку, мешала в чане горчицу. Более предусмотрительные пристраивались к уже приготовленным продуктам: раскладывали порции по тарелкам, распределяли сахар, не забывая при этом, что прежде всего нужно поесть и самому.

А Надя работала до самозабвенья. С самого раннего детства мать и тетя Дуня приучали ее бережно относиться ко всякой вещи, находить радость во всяком труде.

Мать и сама какую бы работу ни делала — поправляла ли тетради, штопала ли чулки, чистила ли кастрюльку или мела в садике дорожки, — делала это от всей души, как самое приятное, самое любимое занятие. И эту любовь привила дочке.

Бывало, мать учила Надю растапливать печку, стругать завитком лучинку и, подкладывая растопку, говорила: «Ты выбираешь те палочки, что покрупнее, а ты собери и маленькие, не гнушайся ими. Посмотри, вот эта лучинка тоже просится, чтобы ты ее взяла: ты не думай, что она такая слабенькая, тоненькая, она еще ярче будет гореть, светить и тоже согревать нашу комнату».

И Надя привыкла смотреть на вещи, как на живые существа. Если занималась уборкой — заботливо вытирала каждую вещицу, каждую коробочку и приговаривала, как мать: «Не обижайся, дойдет очередь и до тебя, и тебя вытрем, и ты будешь чистенькая и нарядная. Это ничего, что ты старенькая, ты все равно самая наша любимая, потому что была с нами, когда приходилось нам очень тяжело».

И сейчас, очищая и моя картошку в студеной воде в чане, на дне которого уже образовался слой глины и песку, Надя старательно перебирала каждую картофелину, не гнушаясь и теми, у каких был подморожен или попорчен бочок. Она бережно скоблила, выскребала глазки́ и аккуратно очищала клубни, так что картошечки все получались блестящие и гладенькие. Она, как и в детстве, тихонечко разговаривала с ними и чувствовала, что и они всячески хотят помочь ей, поворачиваются удобнее в руках и стараются сразу попасть ей в руку, а не убегают от нее. Вещи любили ее.

И когда Надя видела, что рядом с ней курсистка выбирает только крупные клубни, обрезает их чуть ли не до половины, она огорчалась и просматривала после нее каждую отвергнутую картошку.

Порой Наде приходилось сбегать в зал, где обедали, ужинали и пили чай солдаты и матросы. Они приходили усталые, не снимая своих грязных шинелей, многие — на костылях, с повязками на голове. Но никто не ссорился, не перебивал другому пути, все смирно, как дети, усаживались, съедали положенную перед ними порцию и тихо уступали место другим.

Как-то по дороге в столовую Надя зашла в булочную. Там продавали черный хлеб. Увидев на руке красную повязку дружинницы, продавец отпустил Наде без очереди половину каравая для столовой. Нужно было заплатить пятьдесят копеек. У Нади был в кармане серебряный полтинник. И она отдала его, однако испугалась такой огромной траты. Обычно для себя Надя покупала батон за три копейки. И подумала: «А ведь на семью, пожалуй, надо в день такой каравай. А где же взять полтинник?»

Через две недели войска были выведены из столицы, и столовая закрылась. Закрывались понемногу и магазины, особенно продовольственные лавки. На улицах уже не видно было нарядных дам, не стало и военных. Зато на каждом углу собирался народ кучками и вспыхивали летучие митинги. Выступали меньшевики, эсеры, реже кадеты. Всюду на столиках продавались отпечатанные программы различных партий.

Простодушные люди подходили, рассматривали их, словно билеты в театр, а продавщица, чаще барышня, предлагала, советуя, как в театре: «Возьмите вот эту». Тут же лежал список с предложением записаться в партию, о которой покупающий иной раз не имел никакого понятия.

На курсах тоже постоянно происходили митинги. Выступали разные люди: какие-то адвокаты, солдаты в шинелях, реже рабочие. Председательствующий даже не всегда сообщал, от какой партии выступает оратор. Однако Надя уже улавливала разницу в этих речах. Люди в сюртуках говорили красиво, призывали к гордости и чести России и всегда кончали призывами не изменять союзникам и воевать до победного конца.

Солдаты и рабочие говорили нескладно. Они не упоминали ни про славу, ни про честь, ни про гордость России. Но была в их словах какая-то неумолимая, суровая убедительность. Это были большевики. Спорили так горячо, что ораторов стаскивали с трибуны за полы пальто, несмотря на беспрестанно гремящий колокольчик председателя.

Глава II. ПРИЕЗД ЛЕНИНА

Многие бывают современниками величайших событий и великих людей. Но как часто мы проходим по жизни, не запечатлевая их в своей памяти ни для себя, ни для своих потомков!

В феврале 1917 года закончилось прошлое России и началось ее будущее. В эти дни Надя жила в Петрограде. Но ее собственный «маленький шумный мир настроений, голосов и образов» был для нее целым королевством, в котором царствовала она сама. И, изучая «Пролегомены» кенигсбергского мыслителя[11] и его «Трансцендетальную апперцепцию», Надя беспечно воспринимала события, которые произошли на ее глазах и перевернули и жизнь страны и ее собственную судьбу.

А страна между тем переживала тяжелый кризис. Люди резко разделились — на тех, кто полагал, что революция должна всю власть передать буржуазии, и на тех, кто думал о народе, которому нужен был хлеб, мир и земля.

В столице уже работал Петроградский комитет большевиков. Он только недавно вышел из подполья и находился в помещении биржи труда. Но вскоре комитет перешел во дворец балерины Кшесинской.

Русская буржуазия показала себя очень трусливой, и многие фабриканты и богачи бежали уже за границу, захватив свои драгоценности. Бежала и знаменитая балерина Мариинской оперы.

В пустующем дворце еще в первые дни Февральской революции разместили бронедивизион. Солдаты дивизиона сочувствовали большевикам. Они-то и отдали им дворец. Уже в начале марта туда переехал Центральный Комитет и Петроградский комитет. Здесь помещалась редакция газеты «Солдатская правда» и находился солдатский клуб.

Отсюда было рукой подать до Выборгской стороны, где большевики опирались на революционно настроенных рабочих. Близко была и Петропавловская крепость, гарнизон которой тоже стоял за большевиков.

И дворец стал настоящим центром революции. Здесь постоянно толпились рабочие, матросы. Они приходили за советами и указаниями. А во дворе стояли вооруженные броневики.

Страна кипела как в котле. С кем пойдет народ? Удастся ли приспешникам буржуазии обмануть его или народ поймет, на чьей стороне правда? Кончится ли революция только буржуазным переворотом или поднимутся массы на революцию за социализм?

В эти трудные дни из-за границы приехал Ленин. И Временное правительство, и поддерживающие его эсеры и меньшевики, которые засели в Советах, всё делали для того, чтобы помешать этому возвращению. Не пропускали Ленина через свою территорию и правительства союзников России.

И Ленин возвращался через Финляндию.

Еще днем 3 апреля на Финляндский вокзал устремились и рабочие, и солдаты, и матросы. На площади и на улицах, прилегающих к вокзалу, невозможно было пройти — все было заполнено народом. Балтийские матросы и рабочие несли почетный караул.

Поезд ожидался около одиннадцати часов ночи. На перроне было темно. Но вот суета на вокзале, озабоченные вокзальные чины ясно подтвердили, что поезд приближается. Сверкнули огни, и, лязгая по рельсам, медленно приблизился и остановился у перрона поезд.

Группа работников ЦК, Петроградского и районных комитетов поспешила навстречу, и Ленин вышел на перрон. Его сразу подняли на руки и внесли в помещение вокзала. А через несколько минут он, освещенный прожекторами, уже с броневика обратился к рабочим и солдатам со своей первой речью. «Да здравствует социалистическая революция!»

Лучи прожекторов освещали броневик, на котором с непокрытой головой стоял Ленин, держа шляпу в руке, а кругом ликовал народ, и в толпе так ясно возвышалась высокая фигура сутуловатого человека — Алексея Максимовича Горького.

* * *

Надя занималась вместе с Шурой Черновой и ходила к ней на Петроградскую сторону. После занятий они любили пройтись по Каменноостровскому проспекту, полюбоваться памятником «Стерегущему» и дворцом Кшесинской.

Теперь в нем находился штаб большевиков. Просторный балкон выходил на проспект. С балкона часто выступали большевики, а внизу всегда толпилось множество народу, так что пробиться к балкону было невозможно.

С этого балкона, перегибаясь и опираясь руками о перила, однажды выступал невысокого роста человек в накинутом на плечи драповом пальто. Толпа рабочих и фронтовиков в этот день загородила почти весь проспект и разлилась далеко к Троицкому мосту. Надя с Шурой с любопытством смотрели на балкон, откуда ветер доносил обрывки фраз: «Кончать войну, навязанную нам капиталистами... Рабочие должны вырвать власть у прислужников капитала... Установить справедливость и порядок...»

В толпе раздавались возгласы одобрения. И, когда Шура с привычной ей самонадеянностью спросила матроса, кто это выступает и кому толпа так неистово хлопает, он посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

— Проходите, проходите, барышня! Рабочий народ слушает своего вождя! А вам тут делать нечего.

Глава III. СНОВА В ГОРОДКЕ

Надя не была в своем городке с осени 1914 года. В пятнадцатом году летом она с матерью гостила в Семиречье у бабушки.

А лето шестнадцатого года до поздней осени они с Екатериной Николаевной и тетей Дуней провели в Дарасуне, там тетя лечила свои больные ноги.

Когда в семнадцатом году Надя приехала на каникулы домой, ей показалось, что в городке как будто все осталось по-старому и как будто все изменилось. Как прежде, торговали магазины, в присутственных местах занимались чиновники, бегали на заре с широкими корзинками китайцы — продавцы зелени, и водовозка не спеша развозила, поплескивая на пыльную улицу, воду.

Но уже не ездил в своей щегольской пролетке и не гремел саблей рыжий полицмейстер. Еще по санной дороге поспешил уехать губернатор, а горный исправник и многие богачи перебрались в Японию и Харбин.

Не развевался больше и флаг на шпиле курцевского дома. Торговый дом «Курц и Синюшкин» перестал существовать. С тех пор как основные капиталы еще при жизни господина Курца были переведены в Германию, магазин сократил свои операции. И Курбатов осенью шестнадцатого года на правах опекуна продал английской фирме огромный и теперь убыточный магазин, дорогой сад и дом, а для Мани и Фильки оставил небольшой комфортабельный флигель и примыкающий к нему пруд с «Золотым Васильком».

Той же осенью Павка, милый Павка, славный капитан «Золотого Василька», с группой реалистов ушел добровольцем в действующую армию. А Гемку Курбатов отправил в Томск к своему брату, профессору Технологического института, и упросил его хоть как-нибудь подготовить юношу, чтобы он мог экстерном сдать экзамены на аттестат зрелости.

Екатерину Николаевну избрали председателем педагогического совета: должность начальницы была упразднена. Директор реального училища покинул городок, и на его место выбрали Петра Ивановича Мохова.

Избрали и нового городского голову, из правых эсеров. Он не был богат, как прежний, однако жена его уже не кланялась знакомым, а только снисходительно отвечала на поклоны чуть приметным опусканием ресниц. Она, как и Шура Чернова, была уверена, что революция совершилась преимущественно для возвеличения и благополучия ее мужа.

В стране шла подготовка к выборам в Учредительное собрание. И в городке на витринах висели большие разноцветные плакаты. «Голосуйте за список №2!» — предлагали кадеты. «Голосуйте за список № 5!» — это был список большевиков.

Надя с удивлением рассматривала плакаты. Она и не подозревала, что в ее городке тоже оказались большевики. Один из них, Гриша Михайлов, служил у Курбатова в порту. Павел Георгиевич до революции брал его на поруки. Прежде в городке Гришу просто называли «красным». А теперь среди «красных» стали различать кадетов, эсеров, меньшевиков и даже большевиков.

В городке росли цены на продукты. И тетя Дуня, по утрам возвращаясь с базара, сокрушалась, что вздорожало масло и мясо. Однако со свойственным ей искусством умудрялась покупать говяжье сало и приготовлять его так, что никто не догадывался, что обед сделан не на масле.

Глава Временного правительства Керенский выпустил «Заем свободы». И многие, в том числе и тетя, все свои сбережения от чистого сердца «убухали» на этот ничем не обеспеченный заем. Появились новые бумажные деньги, «керенки», — зеленые и коричневые квадратики в двадцать и сорок рублей. Были и более крупные ассигнации, с изображением Таврического дворца — Государственной думы. В народе их называли «с баней».

Курбатова назначили управляющим золотосплавкой. И он с возмущением рассказывал Екатерине Николаевне, что золотопромышленники перестали сдавать золото. А некоторые забирают свои вклады из банков и переводят за границу, в японские банки. У Курбатова начались нелады с местными промышленниками.

Близилась осень. Надя должна была сдавать государственные экзамены.

Тревога теснила сердце Екатерины Николаевны. Неужели расстаться с дочкой в такое время!

Но и оставить ее дома тоже было страшно. Городок теперь внушал Екатерине Николаевне опасения. Его оторванность от жизни большой страны, особенно во время длительных распутиц, близость к Японии грозили большими бедами.

Привычный, размеренный уклад жизни нарушился. Кто знает, какие силы неожиданно вырвутся и разгуляются, никем и ничем не сдерживаемые.

В городке появилось много пришлых людей. Откуда и зачем они стремились сюда, на окраину? Какие-то демобилизованные из действующей армии, беженцы, потерявшие свои дома, и просто люди, жаждущие приключений. Весь этот народ, словно бурей поднятый с насиженных мест, был возбужден, к чему-то стремился, чего-то выжидал. Это была стихия. Все это смутно чувствовала Екатерина Николаевна. Она видела, что жизнь поколебалась и что жить по-прежнему нельзя, и торопилась отправить Надю из городка, пока не прекратилась навигация.

А Наде и хотелось остаться дома, и в то же время она не могла смириться с мыслью, что ее заветная мечта получить диплом вдруг может не осуществиться, когда ей осталось сдать всего лишь несколько государственных экзаменов. Это казалось жестокой обидой, непоправимым несчастьем. Словно у нее физически отнимали что-то такое, без чего она лишится своей уверенности, защиты перед невзгодами жизни. Мир все еще по-детски казался ей устойчивым. И она не понимала ни тревог матери, ни опасений Курбатова, когда тот говорил, что могут стать железные дороги, может прекратиться связь с центром и снабжение городов продуктами.

Он презирал Керенского, считал его болтуном, который может привести страну к гибели.

Время неумолимо неслось вперед.

Крикливые речи откуда-то вынырнувших меньшевиков и эсеров, которых никто прежде не знал, поселили в душе Екатерины Николаевны недоумение. Она, как и многие другие, в политике не разбиралась. И ничего не знала о большевиках. А жизнь, суровая и беспощадная, требовала и всех втягивала в политику. Разбирайся, учись, пока не поздно, если не хочешь быть раздавлен и сметен бушующим ураганом.

Газеты из столицы, как и прежде, приходили на двадцатый день, и разобраться в них было трудно.

И какой-то внутренний голос все сильнее и настойчивее твердил Екатерине Николаевне, что лучше отправить Надю из городка.

Здесь каждый человек наперечет. Каждая обида, каждая досада может вызвать бешеные страсти. То тут, то там вспыхивали в присутственных местах столкновения между «верхами» и низшим персоналом.

Екатерина Николаевна присматривалась к преподавателям и замечала, что учителя народных школ сочувствуют большевикам и враждебно относятся к преподавателям реального училища и гимназии, где было много эсеров и меньшевиков.

И когда теперь Екатерина Николаевна думала о Курбатове, о его желании жениться на Наде, то ко всем сомнениям, ко всем преградам к этой женитьбе, которые исходили из религиозно-нравственных убеждений Екатерины Николаевны, прибавилось еще беспокойство и страхи совсем иного свойства.

Курбатов был богат.

Екатерина Николаевна, конечно, хотела, чтобы дочка ее жила без лишений, для этого и нужно было получить высшее образование и своим трудом добиться жизненных благ, но только своим трудом. А к богатству она, как и тетя Дуня, относилась враждебно и считала, что без труда не может быть настоящего счастья и достоинства человека.

И прежде Екатерина Николаевна считала, что разница в возрасте, покинутая семья Курбатова — все это будет омрачать счастье дочери. А сейчас, хотя и смутно, мать понимала, что и богатство Курбатова может стать причиной больших несчастий как для него самого, так и для Нади, если она решится соединить с ним судьбу.

Пока Павел Георгиевич жил со своей семьей, Екатерина Николаевна была спокойна. Она верила благородству и честности Курбатова. Но после революции он получил развод, и юридических препятствий к браку не стало.

Екатерина Николаевна много раз уже беседовала подушам с тетей Дуней, которая тоже была взволнована всеми переменами и хотя всегда уважала Курбатова, но считала брак его с Надей невозможным.

Вскоре канцелярия курсов официально уведомила Надю, что для иногородних въезд в Петербург воспрещен, что сессия государственных, возможно, будет происходить в Казани.

Екатерина Николаевна и тетя Дуня решили поделиться своими сомнениями с приятельницей, Ольгой Васильевной Садиковой, старой учительницей.

У Садиковой в Казани жила племянница, Юлия Сергеевна Самарцева. Она была замужем за капитаном-артиллеристом. У Самарцевых был собственный дом, и они могли приютить у себя на одну зиму Надю.

Три пожилые женщины долго сидели за столом, сетовали, вздыхали и думали, как лучше, разумнее и справедливее решить Надину судьбу.

А Надя, выпив свою чашку чая, сидела на балконе и думала о своем.

На закате она, Лиза, Маня и Гриша Михайлов условились с Курбатовым половить форель в горной речке, за городком.

Вдруг потемнело небо, и сизая туча закрыла солнце. Грянул раскат грома. Ольга Васильевна, крестясь, закрыла балкон и окна. А Надя смотрела в окно и слушала, как гремел дождь по крышам, как хлопали крупные капли по листьям берез. Огромная радуга опоясала небо от края и до края. Туча шла одинокой. И горы, еще озаренные солнцем, зеленели сквозь косые полосы сверкающих капель дождя, которые с шумом, перегоняя друг друга, торопились падать на землю.

На старой лиственнице на коричневых узелочках капли задерживались, словно бисер.

Воробьишки зачирикали, отряхивая намокшие перья. И в раскрытое окно вновь повеяло теплом, мокрой зеленью и мокрой землей.

Туча ушла. Солнце еще краше засияло на освеженном небе. И Наде казалось, что гроза прошумела лишь для того, чтобы еще радостнее была предстоящая встреча.

Надя вся отдалась ощущению полноты жизни. Все умиляло ее: и быстро сохнувшие темные тротуары, и блестящая листва деревьев, и босоногие мальчишки, шлепавшие по лужам.

Никто не мог видеть затаенный блеск ее глаз, чуть заметную, но какую-то особенную ласковую нежность на лице. Сердце ее трепетало от предчувствия большой радости, но это была тайна; Надя застенчиво улыбалась и с этой улыбкой подошла к столу и села возле матери.

А мать твердо решила не оставлять дочку в городке.

* * *

Окрестности городка были очень живописны. С гор из тайги, где снег таял только в разгар лета, устремлялось к реке множество ручейков, родничков, говорливых таежных речек. Они увлажняли воздух, питали землю, поили травы, деревья и цветы. В долинах, у подошвы гор и на опушке леса зелень была особенно сочной, а воздух прозрачен и душист, напоенный ароматами не цветов, которые в тайге только красочны, но — увы! — не благоухают, а тончайшим запахом пихт, лиственниц, могучих папоротников, жимолости и малины.

Безлюдье придавало этим местам неизъяснимую прелесть. Лазоревая, как василек, река и безбрежное небо! Извивы зеленых берегов образовывали крошечные бухточки, где всегда можно было найти на песчаной отмели оморочку, укрытую в бухточке гиляком.

В глубоких низинках голубели поля незабудок, а то вдруг неожиданно открывалась лужайка, сплошь усеянная сиреневыми ирисами. Пройдешь несколько шагов — и в высокой яркой зелени травы вспыхнет пламя саранки. Тычинки ее так обильно усыпаны пыльцой, что издали кажутся мохнатыми желтыми шапочками.

Тишина, легкий перезвон ручьев, пышность царственных папоротников невольно навевали детские грезы о тайнах и чарах заколдованного леса, манили все дальше и дальше вглубь, в прохладу и таинственный полумрак.

Курбатов, бывало, со своими детьми и с молодыми друзьями часто ходил по этим местам. И сейчас они были здесь, на своей излюбленной тропинке. Лиза и Гриша на косе мыли оморочку, Маня кипятила на костре чайник, а Надя с Павлом Георгиевичем собирали хворост.

Молодой осинник, багряный от уходящего к закату солнца, трепетал чуть слышным металлическим звоном. На западе пышные кучевые облака толпились снежными горами. Их тонкие края блистали плавленым золотом. И думалось, что за этими облаками в самом деле «есть блаженная страна», где «не темнеют небосводы, не проходит тишина». И так хотелось уйти в эту манящую лучезарную даль!

Курбатов и Надя присели на ствол осины, поваленной бурей. Долго молчали, прислушиваясь к журчанию дремотного ручья.

— Я люблю бегущую воду, — сказала Надя, — все равно — большую ли реку или маленький ручеек. Хорошие мысли навевают эти милые струйки. Если грустно, журчание родника успокаивает. Если весело, он сулит надежду и счастье.

— Да! — согласился задумчиво Курбатов. — Здесь благодать. А дома тоска. Уехать бы на Таити!

— Когда я была маленькой, — не отвечая на его мысли, продолжала Надя, как будто говорила сама с собой, — я мечтала о счастье и хотела найти Золотой Василек. Я и сейчас мечтаю о нем. Василек цветет где-то далеко-далеко. И тот, кто найдет хотя бы один его лепесток, уже никогда не будет знать горя. Эту сказку о счастье рассказывала нам мама. Хочется счастья! Где оно?

Курбатов прищурил серые глаза и, сбивая тонкой лозой сухие, покоробленные листья осины, насмешливо сказал:

— Я вчера читал томик Тургенева, который вы мне подарили. В письме к Салтыкову он пишет как раз о счастье. И, успокаивая грустного Салтыкова, говорит: Гёте уж как был велик, и вся Европа ездила к нему на поклонение, и женщинами-то он был любим, и дураками ненавидим, и на китайский язык его переводили, и сам Наполеон сказал про него: «Вот это человек!», и жизнь-то он прожил долгую, а когда спросили его, был ли он счастлив, старик ответил, что за всю свою жизнь был счастлив только пятнадцать минут. Я сейчас счастлив, но тысячи демонов терзают меня, когда я с вами расстаюсь. Я знаю, вы не разделите со мною жизнь... — Он помолчал, — Ваша мама чудесный человек, но разве на нее не действуют эти пошлые понятия о святости брака!

Он отшвырнул далеко лозину и нервно зашагал по траве,

— Мама ищет спасения в религии, — тихо сказала Надя, — А я «хочу истины, а не спасения и хочу получить истину от разума, а не от благодати».

— Истина! — возразил Курбатов. — Истина! Уж если на то пошло, вспомните, кто не ответил на этот вопрос! Что есть истина? Помните картину Гё? И смятенный взор Христа...

— Нет! Нет! — торопливо и горячо перебила его Надя. — Я с вами не согласна. Истина — не мечта. И, может быть, где истина, там и счастье. Я верю: где-то цветет Золотой Василек. Где — не знаю. Но хочется, так хочется пойти и поискать его! Хочется ветра и простора. Хочется стать сильной, смелой. Вы говорили — деньги дают независимость и силу. Но разве счастливы были вы? Разве был счастлив дядька Матях? Наверно, только на реке, когда ловил касаток. Разве были счастливы Курцы? Нет. Такой силы я не хочу. А вы говорите — независимость... И еще что-то такое...

— Да, «еще что-то такое». Всего себя, всю свою жизнь, всю преданность и любовь — вам этого мало? — спросил печально Курбатов.

— Не мало, — так же печально сказала Надя. — Только мне кажется, что на вашем Таити Золотой Василек не цветет.

Глава IV. МАТЬ И ДОЧЬ

На осеннем благотворительном вечере, устроенном в пользу сирот войны, Екатерина Николаевна встретилась с Курбатовым. Как всегда, крепко пожимая ее руку, Курбатов открыто посмотрел ей в глаза. И Екатерина Николаевна понимала значение этого взгляда: она верила Курбатову и знала, что доверия ее он никогда не обманет.

Но сегодня она чувствовала в нем что-то особенное, хотя со стороны никто бы не мог этого заметить. Однако Екатерина Николаевна слишком хорошо знала Павла Георгиевича, и от нее не мог укрыться блеск, вспыхивавший в его серых, чуть насмешливых глазах.

Они были в маленькой гостиной Общественного собрания, куда изредка заходили танцующие освежиться от духоты большого зала.

Екатерина Николаевна сидела в маленьком кресле, рядом поместился Курбатов.

— Разрешите, Екатерина Николаевна, — сказал Курбатов, — задать вам вопрос. Если он покажется неделикатным или вы просто не пожелаете мне ответить, я не обижусь. Вы знаете, о чем я хочу говорить, и вы не потребуете лишних слов, что невозможно объяснить словами. Ваше решение я знаю. Я принял его. Но именно из-за меня вы в такое смутное время отправляете Надю одну отсюда? Кто знает, как повернутся события! Надя так доверчива и неопытна! Вы, может быть, посылаете ее на гибель! Сейчас поднялся генерал Корнилов. За ним вылезет еще кто-нибудь. Страна ведь потрясена!

Он говорил спокойно, и можно было подумать, что они беседуют о самых обычных делах.

Екатерина Николаевна отвечала ему тоже спокойно:

— Я верю вам, Павел Георгиевич. Понимаю ваши тревоги. И знаю, вами руководит не эгоизм. Ни клятв, ни уверений мне не нужно. Но поймите и вы меня. Надя еще девочка. Она увлечена вами. Это понятно. Я не хочу говорить вам комплименты... Да, о чем это я?.. В стране рождается новая жизнь. Она не придет без мук. Вы говорите — гибель? Я отгоняю эту мысль. Ее отец погиб молодым, но погиб с честью. Это помогало мне жить в трудные дни. Я гордилась им. Мне хочется не только любить дочь, но хоть немножко и гордиться ею. Странно, ведь честно умереть легче, чем изо дня в день жить мужественно. Ну, представьте себе, что она — ваша жена. Вы избалуете ее. И что же? В лучшем случае она станет капризной барынькой. И это тоже гибель. Но какая жалкая гибель! А любовь? Так ведь это же первая вешняя гроза. Надя восхищена вами. Но равенства между вами нет. И не будет! И не может быть! Вы уже прошли жизненную школу. У вас позади и борьба, и успехи, и счастье, и разочарования. Надо, чтобы все это было общее, вместе пройденное. И когда я думаю, что́ выбрать, я не колеблюсь: ей нужно ехать и кончать университет. И да будет воля божия.

Она помолчала и еще тише добавила:

— Я знаю, институт ее ничему не научил. Сама я учила ее честности, труду, терпению. Так представлялся мне жизненный долг. А нужно было учить еще стойкости в борьбе. И кажется мне, что на таком крутом повороте люди старого века могут оказаться плохими спицами в колеснице жизни. Если надо идти — а ведь надо, — лучше идти вперед. И не оборачиваться вспять.

Она умолкла. Поднялась с кресла и протянула Курбатову руку на прощание.

Он остался один. Подошел к окну, откинул шелковую штору и открыл окно.

В высоком небе мирно роились звезды, а высь была далека и недостижима!

Ночная бабочка с шумом влетела и затрепетала на раскрытой створке окна.

Курбатов вздрогнул, когда она доверчиво опустилась на белый рукав его кителя. Осторожно снял ее с рукава и мрачным, но покорным взглядом следил, как она, вылетев в окно, блеснула в зеленом луче молодого месяца.

* * *

Екатерина Николаевна, тетя Дуня и Надя сидели за вечерним чаем.

— Ну что же, Надя? — сказала мать. — Пора серьезно подумать о будущем. Уходят последние пароходы. Если телеграмма от ректора задержится, ты ведь не сможешь выехать. Может быть, стоит поехать тебе к сестре Зине на Песчанку? Ты у нее немного погостишь. Там железная дорога. Придет ответ от ректора, ты сразу выедешь. Или ты хочешь остаться дома?

— Я тебе, мамочка, скажу правду: уезжать мне нынче как-то особенно тоскливо. Сердце ноет! — ответила Надя и отодвинула свой стакан с чаем.

— Тоскливо потому, что тяжко расставаться? — спросила мать. — Я насиловать тебя не хочу. Решай сама. Подумай обо всем. Тебе не хочется расставаться с человеком, который тебя любит. А ты сама... уверена в своем чувстве?

— Почему, мамуся, ты так говоришь? — удивилась Надя и встала со стула, как будто стоя ей легче было понимать себя.

— Любовь такого человека не может не льстить любой девушке. Но ведь тут дело не в обычном увлечении. Павел Георгиевич оставил семью. Он получил развод. Тебя не смущает это?

— Он не любит жену давно, — возразила Надя, в волнении рукой сбрасывая крошки белого хлеба с салфетки в тарелочку. — Не понимаю, как можно цепляться за человека, который тебя не любит.

— Ну, а если бы все сложилось иначе... — медленно, с паузами продолжала мать. — Представь себе, что наш папа был бы жив, и вот, когда твоя мать постарела и устала, ему встречается девочка, умненькая, очаровательная, и папа решил бы для нее покинуть нас.

— Это невозможно! — быстро заговорила Надя, откидывая прядь волос со лба. — Папа никогда не разлюбил бы тебя. Ты лучше всех красавиц и всех девушек на свете!

Екатерина Николаевна грустно улыбнулась и покачала головой.

— И для Люды и для Володи, — тихо сказала она, — их мама тоже лучше всех на свете. И они, наверно, тоже не могут понять, как отец мог их бросить, оставить семью. Ведь недаром же с тех пор, как Павел Георгиевич получил развод, Люда перестала с тобой встречаться и поссорилась с отцом. А ведь она любит отца.

— Люду настраивает Мария Гавриловна. Она боится, что Павел Георгиевич им мало денег оставит! Все деньги и деньги!

Екатерина Николаевна поморщилась, как от зубной боли.

— Он все равно к ним не вернется. Независимо от меня! — вспыхивая румянцем, заявила Надя.

— Вот и кажется: тебе больше всего хочется доказать,что Павел Георгиевич не любит жену, не любил и не будет любить, — строго сказала мать. — Хорошо. Я согласна с тобой. Я тоже уверена, что он не вернется больше в старую семью. Но ты? Ты-то? Проверила себя? Твоего чувства хватит на долгую жизнь? Пройдет какое-то время... И ты встретишь другого мужчину, молодого, интересного, который полюбит тебя впервые. А Павел Георгиевич будет хотя и умный, и элегантный, и храбрый, и все прочее, а все-таки пожилой человек. Не покажется ли тебе, что ты загубила свою жизнь... И разве ты не была одно время увлечена Петром Ивановичем?

Надя смутилась и опустила глаза. Она почувствовала в словах матери справедливый упрек.

— Ты еще не понимаешь, Надя! Любить надо не только пылко или глубоко... Надо любить великодушно и возвышенно. Поэзия первых встреч, таинственность, в которой рисуется любимый человек, все это меняется, как только люди начинают жить вместе, изо дня в день. Тут уж нужно совсем другое. Надо понимать и беречь близкого человека, а не думать только о том, как очаровывать его. Любить по-настоящему, как себя. А разве ты всегда себе нравишься? Разве все, что ты делаешь, всегда красиво и благородно? Но себя человек извиняет, себе находит оправдание. Тебе вот нравился Петр Иванович. А он горячо тебя полюбил. А как жестоко ты с ним обошлась! Ты ему жаловалась на Павла Георгиевича. Зачем? Чтобы возбудить между ними неприязнь? Я знаю. Ты сумела заглянуть в себя и ужаснулась: тебе было и стыдно и горько. Ты осудила себя. Но не разлюбила. Ты поняла и простила себя. Но этого мало. Нужно уцепиться за это и стать лучше. Узнай, что́ в тебе плохое. И будь великодушнее к другим, умей понимать других и, когда надо, прости. Ведь и Павел Георгиевич и Петр Иванович были к тебе великодушны.

Надя слушала, нахмурив брови.

— Жизнь, Надюша, серьезнее, чем это кажется в девятнадцать лет. И, может быть, легче стать героем на войне, чем в повседневной жизни никогда не изменять долгу и истине.

Она опять помолчала.

— Я знаю: не деньги, не известность Павла Георгиевича привлекают тебя. Хотя и это придает ему обаяние. Богатство, деньги — огромная сила. И часто богатый кажется умнее и интереснее... Не потому ли, что он живет увереннее и независимее?.. При одинаковых способностях богатый понравится скорее, чем бедный. А сколько ты причинила страданий Павлу Георгиевичу! Ведь он тебе и нравился-то больше всего, когда ты с ним ссорилась. А постоянное его восхищение тебя утомляло и даже раздражало... Разве это неверно? Как вы думаете, Евдокия Алексеевна? — обратилась мать к тете Дуне.

Тетя мыла чайную посуду, тихо, незаметно переставляла чашки на поднос.

— Какая моя дума? — сказала она. — Я Курбатова уважаю. Человек верный. Умрет за тебя, Надежда, если надо. Уж это как пить дать. Только ты слушай мать. Она дело говорит. За чужую спину хорониться всякий сумеет. Ты хоть и много книг выучила, а сумеешь ли сама-то постоять за себя?

Не споткнешься? Неученая я, однако черное от белого отличу. Тут ума большого не надо. Тут сердце подскажет. Поезжай с богом. Добрые люди везде найдутся... Однако поздно. Пойдемте спать, Катерина Николаевна.

Надя осталась одна в столовой и долго смотрела в окно, ничего не видя, не замечая, сколько времени она молчит.

Она была удивлена. Мать как будто читала в ее душе. В самом деле, разве Надя волновалась тревогами Курбатова? Разве она не забывала о нем, когда у него бывали неприятности? А когда он заболел? Она была уверена, что он поправится. А когда в бурю, на шлюпке, он спасал гиляков с разбитой шаланды? Надя смотрела с Павкиной вышки в огромный цейсовский бинокль, как бросился вплавь Павел Георгиевич, и гордилась его смелостью. А если бы это был отец, стояла бы она так спокойно на вышке?

Она поздно пришла пожелать матери и тете Дуне доброй ночи и сказала:

— Я, мама, подумаю еще. И уж тогда скажу тебе. Подожди.

* * *

Темной осенней ночью уезжала Надя из городка.

— Отдай концы! — крикнули с кормы, и толстый канат стукнул по борту, точно мерзлый ком земли ударил о крышку гроба.

Пароход, как призрак, удалялся от пристани. Надя смотрела на берег. Там было черно, страшно и пустынно. И только одинокая фигура маячила у потухающего и лишь на мгновение вспыхивающего зловещим пламенем осеннего костра.

На другой день Надя долго не выходила из каюты. Только перед ужином она вышла на палубу. Села на скамейку, положила около себя плед да так и забыла о нем и все смотрела на широкую и холодную реку. Она уносила ее все дальше и дальше от дома. Эти серые волны уже не ее родные. И, чем дальше отплывала она, тем неприветливей становилась река. Надя продолжала сидеть на ветру в беленькой английской блузке, слишком легкой для речного осеннего воздуха. По палубе ходили пассажиры, покачиваясь от килевой качки. Потом и они ушли. А Надя все сидела не шелохнувшись, пока над рекой не спустилась вечерняя тьма, а из трубы парохода не посыпались первые искры.

Глава V. В ДОРОГЕ

В губернском городе, где когда-то, девочкой, в институте Надя сидела за партой, нужно было несколько часов ожидать поезда.

И Надя остановилась у Шуры Черновой, сестра которой была замужем за доверенным большой торговой фирмы.

К своему удивлению, Надя встретила там бывшую свою начальницу института Бельскую и дочь ее, костлявую старую деву.

В богатом особняке, принадлежащем немецкой фирме, с бесконечной анфиладой нарядных гостиных, залов и кабинетов, бывшей начальнице выделили лишь крошечную угловую комнатку, где с трудом втиснули две кровати, старое высокое кресло и небольшой стол.

Важная, надменная княгиня, еще не так давно лишь снисходительно удостаивавшая доверенного своим вниманием, теперь вынуждена была из милости ютиться у него чуть ли не в чулане.

Из гордой аристократки, которая считала выскочкой самого бывшего наместника, шталмейстера двора его величества, начальница сразу превратилась в дряхлую, беспомощную старуху с испуганными, воспаленными от слез глазами.

Однако ее дочь, отцветшая девица, возмущалась новыми порядками.

— Когда кончится этот ужас? — спрашивала она у Нади. — Подумайте! Наместник края, камергер двора был арестован! И, когда его вели под конвоем на вокзал, простые бабы плевали ему в лицо.

— Боже мой! — сокрушалась начальница. — Что с нами будет? Как жить?

Надя слышала испуганные, заискивающие ноты в голосе начальницы. Она и ее дочь не пользовались ни уважением, ни любовью жителей города, и многие злорадствовали. И начальница была рада хотя бы в лице Нади увидеть приветливого и сочувствующего им человека.

Старушка вопрошающе смотрела в Надины глаза, тщетно пытаясь в них найти для себя хоть проблеск надежды и успокоения.

А Надя? Что знала она? Она и сама словно попала в глухой лес, где не видела никаких тропинок.

В громадном особняке тоже царило смятение. Лакеи и горничные бегали с утра где-то по митингам. В столовой, обшитой темным дубом, стоял неубранный завтрак. И на звонки хозяев никто не появлялся, кроме старой няни. В нарядных комнатах тускло горели по стенам канделябры. Их просто забыли потушить.

Надя умылась в ванной перед дорогой. И никто даже не заметил, как она ушла из дому, взяла первого попавшегося извозчика и поехала на вокзал.

За большую плату ей удалось уговорить носильщика достать хотя бы какой-нибудь билет. Вокзал был забит людьми и вещами. Солдаты заполнили все проходы, залы и буфет. Люди сидели днями и ночами на вещах, и никто не знал, как и когда он уедет.

Носильщик достал Наде билет первого класса. Когда-то в далекие годы, девочкой, Надя мечтала о таком билете, но в те времена они с матерью с трудом могли заплатить даже и за третий класс. И пассажиры первого класса казались Наде людьми необыкновенными, умными и таинственными, которые жили, наверно, удивительной, красивой жизнью. Все, что они говорили, было исполнено благородства, так значительны были их слова и жесты.

Теперь все переменилось. Наде было неприятно ехать в первом классе. И вид столь знакомого вагона, окрашенного в синюю краску, вызывал в ней страх и неприязнь. Она охотно бы перешла в третий класс, в зелененький жесткий вагончик.

И пассажиры первого класса уже не казались Наде умными и независимыми. Они растерянно смотрели на лакеев, еще каким-то чудом разносивших чай, и напоминали Наде начальницу и ее дочку.

Кто и куда ехал? Понять было невозможно. Страшно стало Наде. Зачем она едет? Но, словно подхваченная вихрем, она уже против воли тоже уносилась вперед.

В вагон скоро набилось так много солдат, что ни войти, ни выйти было немыслимо. Пахло кислой махоркой, грязным сукном солдатских заношенных шинелей.

Прошло три дня. Поезд долго стоял на перегонах. То не хватало угля, то воды. Он мог бы и не дойти. Но все-таки шел и как-то добрался до Песчанки.

Жизнь в вагоне была призрачной. Надя не ела, не спала. Не умывалась. И была счастлива сойти хотя бы на Песчанке, стать на землю и не видеть всех этих ожесточенных, взбудораженных людей.

Но и на Песчанке было не лучше. Муж двоюродной сестры Зины был начальником лагеря военнопленных. Они жили в унылом бараке, обнесенном колючей проволокой. Дни тянулись... И единственной отрадой был маленький несмышленый щенок Цуци, которого вестовой — пленный Иоханн — учил служить и разговаривал с ним по-немецки.

Вечерами Надя уходила в сосновый бор. Желтые иглы мягко устилали землю. Была поздняя осень. Давно улетели перелетные птицы, и только вороны низко летали и тяжело хлопали крыльями.

Надя слушала шум сосен. Они кипели, как отдаленный прибой. К вечеру почти всегда нависали тучи, дождь сердито стучал в окна барака. Все закрывалось серой пеленой. И казалось, вся жизнь будет такая же серая, как этот унылый осенний дождь.

Наконец пришла телеграмма от ректора. Въезд в Петроград был действительно воспрещен: столице не хватало топлива и хлеба. Сессия перенесена в Казань.

Быстро уложила Надя свои вещи. До последней минуты не верилось, что можно втиснуться ночью в неосвещенный, заполненный до отказа вагон. Муж Зины на ходу поезда вскочил с корзинкой в тамбур. Надя не помнила, простилась ли она с сестрой. Кто-то втаскивал ее на площадку. Она пришла в себя, когда поезд уже пролетел несколько станций. Только тут Надя поняла, что вся прежняя ее жизнь кончилась.

Народ стал располагаться в вагоне.

На противоположной скамье сосед зажег спичку и весело сказал:

— А вот мы сейчас посмотрим, хорошенькая ли барышня с нами едет. В темноте, когда я ее поднимал в вагон, я и не разобрал.

Надя смутилась, почувствовала, что сильно краснеет, и, хотя в вагоне была кромешная тьма, быстро опустила с белой шляпки шелковую вуаль.

Спичка опять вспыхнула. На столике появилась свечка. Надя увидела высокого, стройного прапорщика с университетским значком на коричневом новеньком френче. У офицера было доброе, открытое лицо. И Наде стало веселей: ведь он тоже был недавно студентом.

— А вы напрасно скромничаете, — сказал опять офицер, приветливо улыбаясь печальному, заплаканному лицу Нади.

И, узнав от нее, что она едет в Казанский университет, сказал, что и он кончил там недавно и сдавал государственные всего лишь весной, а сейчас едет в свой полк в Иркутск.

— А вот внизу, рядом с вами, мой старый друг, вернее, друг нашей семьи, Абдул Халык бек Джафар Гули бек Оглы. Он едет до Самары. Там вам придется пересесть на пароход. И я прикажу, чтобы он помог вам. Он хоть и купец, но положиться на него можно. Жалею, что сам не могу проводить вас до Казани.

Надя подняла вуаль и посмотрела на человека с таким длинным именем. Он что-то мурлыкал себе под нос и уже укладывался на ночлег. В купе все разместились, и даже каждому досталась отдельная полка.

Ехали почти месяц. Надя с ужасом видела, как обесцениваются керенки и как много их теперь требуется для жизни. В Самаре у нее не было уже ни копейки. Выручил Халык бек Джафар Гули бек Оглы. Он дал Наде пять рублей и купил ей билет на пароход в Казань.

* * *

В ночь на 26 октября 1917 года над Волгой стоял густой туман. Пронзительно и тревожно гудела сирена «Воткинского», предупреждая о себе другие пароходы. На рассвете туман нехотя отодвинулся от бортов «Воткинского», и он малым ходом стал подвигаться вперед, шлепая по воде, как старая шаланда. Хрипел натужно, но все-таки к утру добрался до Казани.

Надя сдала свои вещи на хранение, с облегчением подумав, что не надо платить вперед деньги: у нее осталось лишь несколько копеек на трамвай.

Старый вагончик лениво плелся в гору. И Надя, погруженная в свои думы, не заметила, как долго она ехала. Голос кондуктора напомнил, что где-то ведь надо сходить.

Пассажиры, озабоченные, покинули трамвай. Надя тоже вышла и оглянулась. В руках у нее была телеграмма с адресом Самарцевых. У них Надя должна была прожить зиму. Она еще раз прочла адрес: «Карточно-Заводская, 17».

Но к кому она ни обращалась, никто такой улицы не знал. Редкие прохожие удивленно качали головой и торопились к своим домам.

И Надя наугад шла по безлюдным улицам. Стали встречаться фабричные строения. Откуда-то глухо доносились пушечные выстрелы. Ворота всюду были заперты. Но вот скрипнули железные тяжелые ворота, покрашенные в зеленую краску, и вышла молодая женщина-работница с грудным ребенком на руках. Она остановилась, прислушалась к стрельбе и хотела было идти дальше, когда Надя спросила ее, не скажет ли она, как пройти на Карточно-Заводскую улицу.

Женщину вопрос тоже озадачил, но, точно вспомнив, она хлопнула себя по лбу рукой и, улыбаясь, сказала:

— Да это, видно, перепутали, Кирпично-Заводская улица-то. Тут вот, совсем близехонько. Только не мешкайте. Слышите — палят. Это юнкера засели в Кремле. А рабочие их выбивают со стороны Арского поля. — И, видя по лицу Нади, что она этого не знала, добавила: — Ведь Керенский-то бежал. Большевики власть в Питере взяли. Сейчас вот и газета выйдет. Прочтете. Я носила мужу кой-чего поесть. Уж сутки не выходил с завода. А теперь вот домой иду.

Надя хотела спросить женщину о подробностях, но вдруг увидела позади нее офицера. Он бежал и вытянул руку вперед. Что-то безумное было в его лице, и ветер дыбом поднял его светлые волосы. Раздался выстрел. Надя испуганно схватила женщину за полу ее коротенького пальто. А человек пробежал мимо. Женщина, судорожно сжимая ребенка, медленно опустилась на землю, тяжело навалившись на острый край железных ворот. Послышался писк, слабый, точно плакал выпавший из гнезда птенец.

Надя наклонилась к женщине. Ее глаза, уже стеклянные, смотрели в тусклое небо, и на губах играла улыбка, с какой она говорила, что власть взяли большевики.

Надя взяла ребенка на руки. На левом виске у него ниточкой краснела тоненькая полоска, и такая же ниточка с брызгами краснела на остром крае зеленых ворот.

Ребенок уже не плакал. Но в ушах Нади все время слышался его жалобный писк, и она шепотом успокаивала малютку:

— Спи, маленький, спи. — А сама шла. Порой останавливалась и силилась вспомнить номер дома, но глаза ее блуждали: она никак не могла найти дом № 17.

Она возвращалась назад и опять проходила мимо нужного ей дома. И снова шла. Наконец, обессиленная, прислонилась к стене какого-то дома и закрыла глаза.

Проходивший сутуловатый студент-санитар из рабочей дружины крестовниковского завода обратил внимание на опущенные, чуть трепетавшие ресницы девушки, на ее затекшие руки, в которых уже с посиневшим лицом покоился ребенок. Студент довел Надю до аптеки.

* * *

А накануне на другой великой реке в холодную октябрьскую ночь залпы с крейсера «Аврора» отсчитывали последние минуты существования Временного правительства и старого буржуазного мира.

Горели костры перед Смольным. Броневик и орудия стояли у входа в бывший Институт благородных девиц.

И Второй съезд Советов, который открылся в Смольном поздно ночью 25 октября, радостно приветствовал известие о взятии штурмом Зимнего дворца и провозгласил миру, что отныне в России вся власть перешла в руки Советов.

Глава VI. ВЕЛИКИЙ ПОВОРОТ

Вот старая жизнь и кончилась. А в новой Надя ничего не понимала. Что же это будет! Про большевиков рассказывают бог знает что. Останется ли хоть что-нибудь от милой прошлой жизни или уже все теперь пойдет прахом? Получит ли Надя весточку из дому от матери или все пропало, исчезло, как исчезли с улиц лакированные ландо и кареты, нарядные женщины, щеголеватые офицеры, сердитые чиновники, банкиры, богачи, блестящие витрины магазинов и белый хлеб? Все, все кончилось. И кажется, что смерть и гибель глядят отовсюду.

Несколько дней отсиживалась Надя вместе с семьей Самарцевых в их пока еще собственном доме на Кирпично-Заводской.

Но к концу недели перестрелка в городе затихла. Дребезжа, потащился в гору дряхлый трамвайчик. И муж Юлии Сергеевны на казенном экипаже, еще тоже пока не отнятом, съездил с Надей на пристань и взял из камеры хранения Надин багаж.

А вскоре Надя получила от матери по телеграфу крупный денежный перевод на всю зиму.

Жизнь как будто вновь дразнила и что-то обещала.

Надя сходила в университет.

К удивлению своему, она узнала, что университет открыт. Профессора читают лекции, документы Надины прибыли из Петрограда, и она уже числилась слушательницей университета.

Одно огорчило и встревожило Надю. Программа в новом университете была иная, и до сессии требовалось дополнительно сдать несколько экзаменов по славянским языкам.

Вернувшись домой, Надя всю ночь просидела, высчитывая, сколько часов придется ей заниматься каждый день, чтобы осилить новые предметы, и поняла, что год будет трудный, но если она будет спать не более пяти часов в сутки, то все же в апреле сдаст необходимые экзамены и получит право в майской сессии держать государственные.

Надя послала матери подробную телеграмму и засела за книги. Она работала, как машина. Боялась упустить даже минуту. Обязательно проходила за день необходимое количество страниц, слушала лекции, сидела в библиотеке и писала дипломную работу об Успенском.

Пришел декабрь. Надя заметила это не потому, что радовалась, как бывало прежде, извечной смене времен года, но потому, что лампу приходилось зажигать уже в четыре часа дня, а керосину в городе не хватало.

Жизнь не стояла на месте.

Вставая в пять часов утра и возвращаясь затемно с лекций, Надя обратила внимание, что Самарцев перестал ходить на занятия в свою артиллерийскую бригаду. В февральские дни он был избран вместо бригадного генерала новым командиром бригады. Но после октября ему предложили подать рапорт об уходе.

Он еще носил френч без погон, галифе и офицерскую шинель серого сукна. Однако на улицах солдаты в шинелях нараспашку, с красными кокардами и ружьями дулом вниз стали враждебно посматривать на бывших офицеров.

И однажды портной принес Гавриилу Петровичу штатский костюм тонкого светло-синего сукна. Костюм был элегантен. Но, когда портной ушел, Юлия Сергеевна неожиданно разрыдалась.

Самарцев растерялся, услал детишек в детскую, к старой гувернантке Каролине Станиславовне, и вдвоем с Надей пытался успокоить жену.

Юлия Сергеевна хотела что-то объяснить, но у нее вырывались лишь отдельные слова.

— Нет, нет, — быстро говорила Юлия Сергеевна, — это невозможно! Ганя — штатский. Шпак! Боже мой! И как мы будем жить!

Самарцев успокаивал ее. Обещал найти службу по душе. Но дни шли, а служба подходящая не предвиделась.

В один из вечеров, когда Надя сидела при крохотной лампочке за лекциями, в дверь к ней постучалась Юлия Сергеевна. Она была смущена, встревожена и долго извинялась, что отрывает Надю от книг. Попросила ее выслушать.

Надя предложила ей стул.

— Жить, Надюша, становится тяжело, — устало опускаясь на стул, сказала Юлия Сергеевна. — Ганя не может служить у большевиков. А у меня трое малюток, да и здоровье слабое. — Она в самом деле была хрупка. — Мы долго думали с Ганей, — продолжала Юлия Сергеевна, — как жить, и вот что придумали. Вам матушка перевела деньги на всю зиму. Соединим ваши и наши деньги. Они падают с каждой минутой. Что сегодня можно еще купить на одну керенку, через несколько дней уже не достанешь. Ганя говорит: главное — это картофель. Он пока продается. Ну, и немного масла хлопкового и сахарину. Скоро деньги станут хламом. — Юлия Сергеевна вздохнула. — Каролине Станиславовне придется уехать. Может быть, она еще проберется к себе на родину, в царство Польское. А мы останемся с вами. Будем вместе столоваться. Что же, если так тяжело, надо поддерживать друг друга. — Она замолкла.

Надя вместо слов горячо обняла и поцеловала Юлию Сергеевну.

В доме не унывала одна Феня, прислуга Самарцевых. Она

где-то еще умудрялась доставать хлопковое масло, похожее на желтый вазелин. И картошка, изжаренная на нем, всем казалась необычайно вкусной. И Феня действительно ее хорошо жарила. Но суп замечателен был только тем, что был горячий и сверху полит хлопковым маслом.

Новый, восемнадцатый год все же встречали. Юлия Сергеевна и Надя надели светлые платья. Гавриил Петрович — синий костюм.

Но, когда часы в столовой стали отбивать полночь и все молча поднялись, держа в руках крошечные бокалы с еще сохранившимся мускат-люнелем, ни у кого не хватило духу поздравить друг друга. Бой часов окончился, и все молча сели за стол.

— Ну что же, — сказал Самарцев, подвигая к себе картофельные котлеты, — попробуем жить под совдепами[12]. Долго они не продержатся. Интеллигенция отказывается работать у большевиков.

Юлия Сергеевна незаметно батистовым платочком вытирала мокрые глаза. А Надя, хотя и была голодна, не могла заставить себя проглотить даже глоток чаю с сахарином. Сердце ныло от предчувствия неотвратимой надвигающейся беды.

Надя не жила. Она только считала часы и минуты и количество страниц, которые за день должна была выучить во что бы то ни стало. Думать нельзя. Надо только сдавать и сдавать экзамены.

К весне город позеленел не только потому, что стала пробиваться трава, — многие оделись в костюмы защитного цвета хаки. Еще длиннее стали хвосты у магазинов с продовольствием.

Дела Самарцевых не поправились. Муж с женой часто совещались и наконец решили продать свой дом, пока еще разрешалось, и с открытием навигации уехать в Омск, в Сибирь, где жили родственники жены. В Сибири много хлеба. Там можно прожить легче и переждать, когда прогонят большевиков. Продавали мебель, нарядную спальню и столовый гарнитур.

Времена были смутные. Но люди — всегда люди. И в эти дни приходили какие-то молодые женщины, беззаботные, повязанные белыми оренбургскими платками. Их называли «комиссаршами». Одна из таких приехала покупать столовую.

Она быстро и много говорила и хвасталась, что у нее уйма хлопот: к пасхе она будет печь куличи.

— Откуда же у вас мука? — с открытым недоброжелательством спросила Самарцева.

— Ну, уж для нас-то она найдется! — надменно ответила комиссарша.

Впрочем, вероятно, это была всего лишь спекулянтка, каких в те годы развелось множество и которые беспечно приспособлялись к любому режиму.

— Теперь их времена, — сказала после ее ухода Самарцева.

Надя помогала Самарцевым чем могла. Старалась как можно меньше есть. В университетском буфете изредка еще продавали черный хлеб и ячменный кофе с сахарином. И Надя уверяла Самарцевых, что она обедает в буфете.

Самарцевы уговаривали Надю не ждать сессии.

— Поедемте, Надя, с нами, — советовал ей Самарцев. — Ну как вы тут останетесь? Ведь, кроме нас, вы никого не знаете. Бог знает, что с вами может случиться! Уж и сейчас на поезд не попадешь. Одна надежда на пароход. Уедем с первым пароходом. Хоть в трюме. Я умоляю вас все бросить. Подумайте о матери. Жизнь дороже экзаменов!

А Наде осталось сдать только один экзамен. Один польский язык. Надо подождать только одну неделю. Неужели все бросить из-за одной недели? Нет. Она сдаст польский, получит диплом и белый крестик в синем эмалевом ромбике, а тогда хоть ползком будет пробираться к матери, в свой родной городок.

В университете большинство профессоров враждебно относились к большевикам. Многие открыто выражали свое недоверие новому правительству. Кое-кто был арестован.

Продавая наспех свои вещи, Самарцевы познакомились со старинной дворянской семьей Лобановых. Выяснилось, что у них есть свободная комната. Они опасаются, что ревком ее ревизует. Одну комнату у них уже занял большевик, студент-медик из санитарной дружины крестовниковского завода Кузнецов.

Семья Лобановых еле перебивалась и голодала. Они охотно согласились сдать комнату Наде.

* * *

По Волге вниз пошел первый пароход. Как тяжко было Наде провожать Самарцевых в Сибирь! В сутолоке и полной неразберихе Самарцевы втиснулись на палубу.

Пароход пронзительно завизжал. Сходни убрали. И Надя долго смотрела на грязную волну, еще плескавшуюся около песчаного берега.

Глава VII. 1918 ГОД

Как пышно цветут сиреневые кусты! Гроздья персидской сирени заглядывают в раскрытое окно. А в сирени шуршит и скользит слабый ветерок. Широкие листья кажутся при лунном свете белыми. Запел соловей. Гулять бы в такую благодатную ночь!

На столе у Нади горит лампа под зеленым абажуром. Надя сидит и повторяет наизусть поэму Словацкого «Беневский».

Да, и тогда была война. И все война, война. Кровавые эпохи. Неужели прошел еще один учебный год? Неужели Надя могла его пережить, остаться живой, в то время как она потеряла все: мать, друзей и любимых!

В соседней комнате часы пробили двенадцать. Завтра последний экзамен. Университет окончен. Когда-то это казалось неосуществимой мечтой.

А вот через несколько дней Надя получит диплом и университетский значок — синий ромбик с белым крестиком.

Зачем он ей? Кто теперь порадуется вместе с Надей ее счастью? Сибирь отрезана. Советскую власть там свергли. Огромные пространства Волги, Урала, Сибири охвачены новым фронтом.

В Самаре — белогвардейское эсеровское правительство. Поднялся мятеж чехословацкого корпуса военнопленных. Сорок тысяч солдат взбунтовались при возвращении на родину на всем пространстве от Ново-Николаевска до Пензы. Они испугались, что их выдадут немцам. Совершенно неожиданно чехи захватили Пензу. Генерал Краснов угрожал Царицыну, Дутов захватил Урал. В Мурманске высадились англичане, французы — на Черном море.

И теперь новый, непосредственно угрожавший Москве фронт — восточный, — ибо чехи, заняв Хвалынск и Самару, быстро двигались к Казани, плохо защищенной партизанским войском.

Надя с трудом заставляет себя еще раз на память по-польски повторить «Беневского».

На другой день в полдень она спускается с широкой лестницы старинного университета. Последний экзамен сдан. Надя окончила университет с дипломом первой степени. И больше она уже никогда не будет ни ученицей, ни курсисткой.

Медленно спускается она со ступенек. В сердце нет радости. В мире сумятица. Кому сейчас дело до Надиных успехов!

Она подошла к вешалке, взяла у гардеробщицы свое пальто. И только старик швейцар, который уже много лет стоит у входной двери университета и провожал не один выпуск государственников, снимает свой картуз и радостно приветствует Надю:

— С кончиной вас, барышня!

Надя улыбнулась. «С кончиной»! А на улице тоска вновь овладела ею.

* * *

Город насторожился.

Пока Надя, зарывшись в книги, изучала Золотую папскую буллу, учила по-польски евангелие «Отречение Петра», жизнь бушевала кругом.

Все погибло для Нади. Сообщение с Сибирью прекратилось, и Надя осталась одна. Она машинально продолжала готовиться к последнему экзамену, стараясь, как прежде, не думать. Главное — не думать. Мир, великий мир, окружал ее, но она не ощущала его прелести. И только во сне с необычайной остротой ее преследовал один и тот же кошмар. Ей снилось, будто она приехала ночью в свой городок. Идет домой и никак не может найти свой родной дом и мать. Она видит горы, любимую реку. Но улицы — чужие. Надя ходит во тьме, натыкается на какие-то овраги. Порой будто встречает даже знакомые приметы, вот поворот... уже близко... Она бежит к нему, дальше большой мост... И опять попадает в глухое незнакомое место. И просыпается в слезах.

Слухи о продвижении чехов и белых вселяют у многих надежды на возвращение старых порядков. А Надя ненавидит белых. Правда, ненавидит по своим, личным сображениям: они разбили ее мечты о счастье.

Это из-за белых Надя не может вернуться к матери, к близким на Дальний Восток.

Жизнь повернулась совсем не так, как прежде представляла себе Надя.

И вспомнился ей день, когда она окончила восьмой класс. Тогда был светлый тихий май. После торжественного молебна Надя с Людой пошли погулять в городской сад и сели на скамье у обрыва. В саду их встретил учитель истории Борис Викторович. Подсел к ним. Теперь перед ним были уже не ученицы. Но чувство сдержанности и подтянутости не могло, конечно, покинуть девочек.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил учитель своих бывших учениц.

— Трудно выразить словами, — ответила Надя, — неуловимое ощущение легкости, волнения. Сердце переполнено счастьем.

— Да... — протянул с усмешкой Борис Викторович. — Счастье — говорите вы... А на самом-то деле счастливая пора ваша уже кончилась. А дальше пойдут одни заботы. Тут только и смотри, чтоб не попасть под какое-нибудь колесо. Жизнь — жестокая штука. Завертит, понесет тебя вихрь. Швырнет, бросит, и смотришь — валяешься ты в пыли, раздавленный, как червяк. А ведь раздавленный червяк, как сказал поэт, перед смертью терпит то же, что и великан. Да-с!..

— Что это вы говорите! — недовольно прервала его Люда. — Такое напутствие в день окончания школы!..

— Просто Борис Викторович сегодня грустно настроен, — заметила Надя. — Почему обязательно жизнь завертит? Надо работать, честно трудиться, честно относиться к жизни и к людям, и никто тебя тогда не завертит, если будешь поступать по совести и чести.

— Эх! Если б для счастья требовались только честность да труд, вероятно, не было бы так много несчастных, искалеченных людей, — раздраженно сказал Борис Викторович. — Сейчас вы этого не понимаете. И слава богу! Это тоже счастье! А горя? Горя вы натерпитесь. Как, впрочем, и все, кто прощается с детством и вступает на путь большой жизни.

Надя с сожалением смотрела на Бориса Викторовича.

В городе ходил слух, что студентом он женился на какой-то женщине, которая имела небольшие сбережения. На ее деньги он учился. Теперь он учитель истории, уважаемый всеми, с хорошим положением. Но он жалеет, что у него есть жена. Он не любит ее. И от этой чужой для него женщины родился ребенок, девочка.

Борис Викторович не живет со своей семьей. Семья его даже не здесь, а в другом городе. И надежды на личное счастье у Бориса Викторовича нет.

Так примерно думала Надя, когда она в веселый майский день сидела с подругой на крутом обрыве у реки.

«Конечно, — рассуждала тогда про себя Надя, — конечно, он виноват. Зачем же он продал себя! Вот он и расплачивается за свою вину. Ведь он нечестно поступил: не любя женщины, женился на ней, на ее деньги получил образование. А если честно трудиться, то в такое положение не попадешь».

И вот Надя честно окончила университет. И хочет честно трудиться. Но где и как она может устроиться? Ее никто не знает. В городе почти все учреждения закрыты. Готовятся к эвакуации.

В университете в канцелярии ей только сказали, что надо внести деньги за диплом и его получить. Никто, кроме старого швейцара, не поздравил ее, никто не сказал ни одного доброго слова, никто не спросил, как она собирается жить, где ей приложить свои силы. Точно она в магазине купила себе платье и делай с ним что хочешь. Хочешь — носи, не хочешь — не надо.

Окончивших никто не собрал. Все махнули на жизнь рукой: пропадай все пропадом! Интеллигенция не хотела работать у большевиков. Объявила саботаж.

А между тем жить Наде стало не на что. Она даже себе самой стеснялась признаться в том, что нуждается, что ей уже нечего продавать, так как все мало-мальски ценное она уже продала. Да и какие пустяки она за это получала! Она почти даром отдавала дорогие редкие книги, хорошие платья. Ей унизительно было с этим возиться. И теперь Наде не на что купить хлеба.

Впрочем, все труднее было что-либо купить даже и на деньги. И Надя ела что придется. Недавно она первый раз купила вяленую воблу. В ее городке вяленой рыбой гиляки кормили только ездовых собак, и Надя полагала, что воблу едят самые последние бедняки.

Она возвращалась из университета по главной улице одна со своими грустными думами. Вот и пришла настоящая жизнь. Еще, быть может, не закрутила, но чувствует Надя, что закрутит, и хотя она и кончила университет с дипломом первой степени, но, как жить, не знает и, кто ее этому научит, тоже не может понять.

Глава VIII. БОЛЬШЕВИКИ

Дней через десять Надя получила диплом в какой-то казенной палате и зашла от нечего делать в университет. В одной из аудиторий было шумно. Группа курсисток что-то взволнованно обсуждала. Громче всех кричала смуглая брюнетка. Ее Надя мельком видела на сессии: они были на разных отделениях.

— Мы не должны идти работать в совдепы! — убеждала с кафедры курсистка. — Это было бы недостойно. Скоро все станет на свое место. Чехи уже около Симбирска. Мы не можем изменить себе, поступая на службу к большевикам.

У курсистки горели глаза и презрительно дергался уголок губ, опушенных темными усиками.

— Инициативная группа студенчества решила пойти на помощь окончившим университет. Открывается летний сад «Пчелка». Это ресторан. Обслуживать его будет только интеллигенция. Лучшие представители русской интеллигенции не гнушаются там служить. Это честнее, чем получать хлеб от большевиков. Кто хочет, записывайтесь. Вакантных мест мало. Завтра будет поздно. А кто будет в «Пчелке» работать, там может и питаться, получать обед и ужин.

«Ну что ж, — подумала Надя, — в самом деле, поступлю и я туда. Ведь работают там известные лица. А потом я устроюсь и уйду оттуда. А пока все-таки заработаю себе на жизнь». И, голодная, в страхе и сомнениях перед жизнью, Надя подошла к девице, ратовавшей за «Пчелку», и попросила записать ее.

— Хорошо! — властно заявила брюнетка с мужественным лицом. — Будете мыть посуду, — быстро и решительно объявила она, сверкнув черными глазами. — Приходить к семи утра. Ресторан открывается с восьми.

На другой день Надя надела свое шелковое лиловое платье, на котором уже был прикреплен эмалевый синенький ромбик. Открыла калитку сада «Пчелка». Ее встретила разодетая полная дама из организационного комитета. А еще через несколько минут Надя за стойкой принимала грязные стаканы.

И надо сказать по справедливости: работала Надя хорошо. Она тщательно мыла стаканы, ложечки, блюдца, до блеска протирала их полотенцем. Выносила ведра, бегала за горячей водой. И, хотя руки ее не знали покоя, горы стаканов вырастали на стойке. А барышни в изящных передниках с тонкими кружевами и прошивками всё подносили и подносили стаканы и пренебрежительно говорили: «Надо скорее поворачиваться, посетители ждут».

Но полотенца быстро мокли, горячая вода обжигала руки, беленькие волокна прилипали к тонкому мальцевскому стеклу рюмок и бокалов. У Нади в глазах мелькали чьи-то руки, высоко державшие над головой подносы, она уже ничего не разбирала.

Кто это обедает в саду? Откуда эти люди, так развязно сидящие за столиками, мужчины во френчах без погон, дамы в белых нарядных платьях?

Наде хотелось только как можно скорее мыть и чище вытирать посуду. Она не умела плохо работать и стремилась, чтобы на ее стойке было все сделано аккуратно. Поэтому она и не заметила, как наступил вечер, а за ним пришла ночь.

Когда Надя вымыла последний стакан, было так поздно, что не только обед, но и ужин давно окончился, все было съедено другими, и ей никто ничего не оставил.

В два часа ночи она вернулась домой. Ноги горели с непривычки. За весь день Надя ни разу не присела. Она легла на кровать и задумалась. О чем были ее думы? Мысли путались. Быть может, она смутно догадывалась, что означает эксплуатация.

Больше двух недель Надя ходила в «Пчелку». Трудилась, как и в первый день. Вероятно, поэтому она и не видела, что ее соседки справа и слева работают без всякого удовольствия и не делают и сотой доли той работы, которую выполняла Надя. Все они аккуратно ходили на кухню и добивались там своих порций, простаивая часами.

А Надя по-прежнему не успевала обедать или пропускала ужин. Ей всегда сначала хотелось убрать нагроможденную на стойке посуду. И, так как ей хотелось, чтобы стаканчики ее сверкали, а полотенец давали мало, она успевала сама стирать полотенца и сушить их на солнце.

Однажды, возвращаясь пешком поздно ночью домой, она, к ужасу своему, увидела, что ее единственные прочные туфли порвались и стоптались. И ей не в чем уже ходить в «Пчелку».

Ноги ее ныли, ломило все тело. Но это теперь не удручало Надю. Ее пугали туфли. Об остальном она не разрешала себе думать. Она твердо решила мужественно все переносить. Призывала на помощь всю свою жизнерадостность и силилась не отчаиваться. О доме, о матери, о тете, о Павле Георгиевиче она отгоняла мысли. Она боялась, что если позволит вырваться отчаянию, то не найдет уже в себе сил, чтобы жить.

А жизнь без привычных условий, без любящих людей, которые бы ею восхищались и которых она сама любила, не доставляла Наде радости.

Должно быть, юности так чуждо сознание, что каждый человек должен умереть, молодой организм так переполнен избытком сил, что, не веря в смерть, молодость считает себя как бы бессмертной. Не потому ли она столь беспечна, не дорожит самой жизнью, если она приносит обиды, и порой так легко расстается с нею.

И Надя не дорожила жизнью. А иное счастье жизни было ей пока недоступно. Это был ее собственный тесный, замкнутый мир, и за ним не сверкали вдали горизонты. А люди, которые теперь окружали Надю, были ей чужды и безразличны. И все же отчаяние порой овладевало ею при мысли, что она одна. Совсем одна! И никому до нее нет дела.

Надя решила продать свою последнюю ценную вещь — серебряные часы с бантиком фирмы Бурэ, подарок матери за окончание института.

Одну комнату у Лобановых, куда Надю устроили Самарцевы перед своим отъездом в Сибирь, отнял ревком. Там жил студент-медик Кузнецов. Надя никогда не интересовалась, кто он и чем занимается. Он рано уходил и поздно возвращался. Носил потертую тужурку и студенческую фуражку с голубым околышем медика. Своей сутулой спиной он напоминал Наде старика.

Надя решилась его спросить, не знает ли он кого-нибудь, кому нужны часы.

Вернувшись из «Пчелки», Надя поджидала соседа. Вскоре он пришел. Надя робко постучала в его комнату.

— Войдите! — ответил спокойный низкий голос.

Надя вошла, поздоровалась и, с трудом превозмогая неловкость, объяснила свою просьбу.

— Скажите, — спросил Кузнецов, — откуда вы теперь так поздно возвращаетесь?

Надя ответила, что работает в «Пчелке». И сама удивилась. С этим человеком, которого она, собственно, толком даже не разглядела, она разговаривала без ложного стыда.

— Почему же вы решили пойти в «Пчелку»? Ведь там одна контрреволюция засела. Они ждут белых. А вы?

— Ах, я ненавижу их! — воскликнула Надя и замолчала, устыдившись своей горячности.

— Тогда зачем же вы там?

— Я не могу. Не знаю! Как мне устроиться? Все закрыто. Куда мне обратиться? — с отчаянием, сдерживая слезы, сказала Надя.

Путаясь и смущаясь, она стала быстро рассказывать Кузнецову о своем горе. Но постепенно ее смущение, ее робость проходили. Она уже не испытывала ложного стыда и не выбирала слов. Она говорила и удивлялась: словно это говорил кто-то другой, мать или тетя Дуня, кто-то мудрый, мужественный, какой бы и ей хотелось стать. Но это было несбыточной мечтой.

Кузнецов слушал внимательно. Он давно узнал в Наде ту девушку, которую встретил с ребенком в холодное утро 26 октября. Ему нравились ее скромность и трудолюбие. Проходя мимо ее комнаты, он всегда через стекло видел силуэт, склоненный над книгой. Его привлекали ясные, солнечные глаза, в которых он замечал испуг, когда она спрашивала, отогнали ли белых, и ее печальная, сникшая тоненькая фигурка, когда он не мог ей сказать ничего утешительного.

— А вы пошли бы работать к большевикам? — неожиданно спросил Кузнецов, глядя прямо в глаза Наде.

И вдруг она увидела его синие-синие, ясные глаза, словно омытые слезой, какие бывают только у детей. Это так не подходило к его стариковской сутулой спине.

— К большевикам? — переспросила Надя. — К каким большевикам? Ах да! К большевикам. А почему же нет? Конечно бы, пошла. Но меня никто не возьмет.

— Нет, возьмут, — сказал Кузнецов. — Я дам вам записку. Вы пойдете с ней завтра в ревком. А в «Пчелку» больше совсем не ходите. Вы знаете, где ревком?

Конечно, Надя знает. Это большой красивый дворец на углу главной улицы.

— Спросите там товарища Семина. В секретариате. К сожалению, я сам завтра еду в командировку.

Кузнецов быстро написал что-то на клочке бумаги и подал Наде. Она протянула руку и с благодарностью посмотрела ему в глаза.

* * *

Ясное холодное утро. Цвела черемуха, и распускался дуб. В эти дни всегда свежеет. Надя надела драповое темно-зеленое пальто и белую фетровую шляпу и опустила черную шелковую вуаль.

Вот он, красивый белый дворец! Витая лестница с чугунными перилами привела Надю к парадной двери. Она была раскрыта.

Вид вестибюля не соответствовал внешнему впечатлению дворца. В вестибюле темно: маленькая запыленная электрическая лампочка тускло освещала его. Грязные кресла в стиле рококо стояли около стен. Валялись бумажки, окурки, семечки. Налево дверь вела в приемную секретариата.

Там тоже мрачно. Народ толпился возле столов. Солдаты в шапках, в шинелях, с винтовками. Все громко и бестолково разговаривали, и трудно было понять, кто кого слушает.

Направо возле белой изразцовой печки стоял небольшой ломберный столик. Надя подошла к нему, потому что он был свободнее и виднее. Молодой человек среднего роста, военной выправки, в черном суконном френче говорил по телефону. Наде понравились его ясные и спокойные ответы, такие ясные, что и она поняла, о чем идет разговор... Человек в черном костюме повесил трубку на аппарат, и Надя, воспользовавшись этим, подала ему записочку Кузнецова.

Оказалось, что это и был товарищ Семин, к которому посылал Надю Кузнецов.

Семин внимательно прочитал записку, сложил ее аккуратно и положил в левый карманчик своего френча...

— Что ж, — сказал он, вскинув светлые глаза, — работа есть. Только нужна одна формальность. — Он кивнул головой Наде, и они вместе отошли от столика в сторонку.

И Семин вполголоса сказал Наде, что требуется ее заявление с просьбой предоставить работу в ревкоме и, кроме того, — тут он еще более понизил голос, — нужна подписка, что Надя стоит на платформе Советской власти.

Семин сказал это почти шепотом, но его пытливые глаза так и впились в Надю.

Совершенно твердо, без всякой запинки Надя согласилась написать заявление и дать подписку о платформе и опять, как при разговоре с Кузнецовым, открыто и благодарно ответила взглядом на испытующий вопрос Семина.

Семин понял ее. Его глаза сверкнули лаской, и все лицо на мгновение осветилось умной улыбкой.

Тяжесть и неловкость были устранены. Он свободно задавал Наде вопросы, и она охотно отвечала ему.

— Значит, вы только что окончили университет по историко-филологическому факультету. Чудесно! Будете работать у нас в ревкоме.

Он вырвал лист бумаги из блокнота и дал Наде ручку. Она тут же написала обе нужные бумаги, даже не присев на стул, а только немного отойдя к концу маленького, сложенного пополам ломберного столика.

Надя поставила свою подпись и подняла глаза, ища пресс-папье... И в это время ее глаза из-под вуали встретились с глазами человека, стоящего возле нее с правой стороны, который внимательно смотрел ей под руку.

Взгляд Нади небрежно скользнул по нему, но на всю жизнь она запомнила то брезгливое ощущение, которое мимолетно ощутила при этом.

Человек стоял без кепки — он вертел ее в руках, — в выжидательной позе, угодливо вытянув лысеющую, коротко остриженную голову. Старое, засаленное коверкотовое пальто сидело на нем точно с чужого плеча.

Но не это не понравилось Наде. Ее поразили его глаза. Быстрые, бегающие, с острым злым огнем, который он сразу тушил, как только к нему кто-нибудь обращался.

Эти глаза, темно-карие, сливались со зрачком и были неприятны. И Надя постаралась скорее отвести от них свои глаза.

— Товарищ Семин, — вдруг обратился неизвестный к секретарю ревкома, — вот приятное разрешение моего вопроса. Назначьте товарища к нам преподавательницей в семинарию. Нам ведь не хватает словесника. А кроме того, и устроиться у нас несравненно легче. У нас хлеба в Людоговке хоть отбавляй. Овощи, фрукты, мед. Человеку, входящему в жизнь, все это облегчит на первых порах устройство на новом месте. И квартира готовая, в самой семинарии. Сейчас каникулы. Можно отдохнуть и сил набраться к учебному году. А у вас в губернии нелегко будет зимой. И с питанием и с топливом.

Речь неизвестного удивительно не вязалась с его внешним видом. Он говорил уверенно, интонация его была приветлива. Видно было сразу, что это человек образованный и с опытом жизни.

— Познакомьте меня с товарищем, — предложил человек в коверкотовом пальто, столь прочно усвоивший советскую терминологию.

— Это товарищ Ромашов, — сказал Семин, обращаясь к Наде. — Он директор учительской семинарии. Я действительно упустил из виду, что туда нужна преподавательница, и как раз словесница. Можно подумать и об этом. Конечно, не надо закрывать глаза на то, что здесь вам будет житься труднее. Конечно, в Людоговке сытнее и спокойнее, а для вас это играет немаловажную роль. Подумаем, подумаем. Впрочем, последнее слово остается за вами.

— Это было бы замечательно и тем более приятно, что совершенно неожиданно. Вы не пожалеете, Надежда Алексеевна. — Ромашов уже успел узнать ее имя и отчество. — Меня все знают. Вы кончили университет. Я тоже окончил здесь свое высшее образование, в академии, правда в духовной. У меня много друзей среди университетской профессуры. Ректор мой приятель. Вы можете у него узнать все, что вас заинтересует.

Он говорил много и быстро.

Все смешалось в Надиной голове. То не было службы, а то вдруг представлялось сразу два случая. И она не знала, как надо решить.

Она и сама понимала, что в большом губернском городе жизнь для нее не будет легкой. Вероятно, придется голодать. Но почему-то ее тянуло остаться здесь, в ревкоме.

По дороге, возвращаясь домой, взволнованная неожиданностью, Надя хотела успокоиться и обдумать все не торопясь.

«Думать правильно трудно, действовать труднее, а действовать согласно своим мыслям — самое трудное», — говорил Гёте.

Трезвый голос говорил Наде, что надо ехать в семинарию. Но, как только она вспоминала Ромашова и его острые бегающие глаза, ей становилось противно.

А самое главное, в чем ей страшно было сознаться, она чувствовала в себе что-то общее с этим столь не похожим на нее человеком. «Быть этого не может!» — ужасалась Надя. А какое-то другое чувство подсказывало ей, что это общее есть.

Она вспомнила Семина и представила себе его твердый голос, его спокойные, честные глаза. Вспомнила и Кузнецова. Как они не похожи друг на друга! Кузнецов сутуловатый, нескладный, студенческая куртка ему коротка и тесна, шапка колпаком, сапоги кургузенькие. Семин стройный, все на нем прилажено, щеголевато, сапоги блестят. Но что же все-таки в них общего?

Надя пыталась разобраться в этом и все спрашивала себя: «Чем они походят друг на друга — Семин и Кузнецов?»

И опять вспомнила глаза Семина: правдивые, строгие и уверенные. Как будто он знал что-то такое, чего не знала Надя, и это давало уверенность его словам и поступкам. Вот и у Кузнецова в его синих детских глазах та же уверенность, твердость и спокойствие. Ах да... Они большевики!

И сейчас же Надя представила Ромашова, его хитрые, бегающие глаза. Злой вспыхивающий огонек, который он моментально тушил, как только обращался к Семину, и заискивающий, угодливый тон.

«Неужели и я такая же?» — подумала Надя. Нет. Она не хитрит. Она не заискивает. Но откуда это чувство? Противное чувство неуверенности, робости, страха перед жизнью.

Не это ли роднит ее с Ромашовым, делает похожей на него? А может быть, она неправа? Может быть, внешний вид Ромашова так подействовал на нее? Нет. Кузнецов тоже одет плохо, но в нем все естественно. А этот точно нарочно откуда-то вытащил свой засаленный костюм, как будто этим хочет расположить всех в свою пользу, показаться пролетарием.

«Что же, однако, делать? Или в самом деле я неправа и избалованна? Ведь, кажется, так просто: какое мне дело, что Ромашов хитрит? А я не буду хитрить. Я буду учительствовать. Теперь не он начальник, а педагогический совет. А жить в уезде проще».

Так говорила Наде ее трезвость. А сердце — сердце говорило другое.

«Зачем ты хитришь, кого обманываешь? Ты боишься жизни. Ты ехала на простор, искала ветра и свободы, а чуть занепогодило, уже испугалась. Остаться надо здесь, с людьми, которые тебе по душе, которые тебе сразу внушили уважение. Ну и пусть трудно, зато ты не будешь одна».

И опять искушала трезвость: «А вдруг одна, опять одна? Какое им дело до меня! У них свои заботы. Сейчас выступили чехи. Мало ли что еще случится! Город готовится к эвакуации. Все уедут и меня бросят. А в уезде проще, там и люди проще. Ах! Посоветоваться бы с Кузнецовым!»

Так в сомнениях она подошла к дому. Время было обеденное. Но хлеба не было ни крошки, и опять представила себе Надя, как много хлеба и меда в Людоговке, и опять не могла решить, как же ей правильнее поступить.

Глава IX. В ЛЮДОГОВКУ

В пасмурный, неприветливый день уезжала Надя с Ромашовым в Людоговку. Ветер гнал рыжие клочья сорванных объявлений, поднимал пыль и шелуху от семечек. Извозчичья кляча трусила словно на похоронах. Да и впрямь это были похороны — конец всей прежней Надиной жизни. Брезгливо отодвигалась Надя от Ромашова, который со своей приторной любезностью был особенно ей противен.

Долго тащились до пристани.

Пароход уже стоял у причала и дымился. Невзрачный, грязный и старый. Люди с узлами на спинах взбирались по сходням. Помощник капитана в засаленной тужурке и мятой шапчонке проверял билеты и с ненавистью осматривал пассажиров. Каждый старался выглядеть пролетарием — погрязнее и незаметнее. И только Надя в зеленом пальто и белой шляпе с зеленой бархоткой выделялась из этой толпы. Это было так не ко времени! И она старалась поскорее пробраться в свою каюту. Однако ехать пришлось в общей грязной каюте второго класса. Мягкие оборванные диваны, из которых торчала пыльная мочалка, завалены были узлами и кошелками. Пахло воблой.

«Вот она, «жизнь на Таити», — с горькой усмешкой подумала Надя. И мир, такой прежде манящий, постепенно утрачивал для Нади свое очарование.

Пришел Ромашов. Его бегающие глаза были невыносимы. Надя ушла на корму. Серые тусклые волны показались ей тоже отвратительными. Несколько чаек летело за кормой. Кто-то бросал им хлебные крошки. Все это было чужое, ненужное и такое тоскливое... Надя опять вернулась в кают-компанию. Чтобы не разговаривать с Ромашовым, прислонилась головой к портпледу и закрыла глаза.

Темной ночью пароход уныло загудел и остановился у крошечной пристани. Засуетились люди и при свете фонаря, толкая друг друга, стали выходить на берег.

Городишко расположился на крутом глинистом берегу Волги. Ветхая лестница с гнилыми скрипящими ступеньками, бесконечная и отвесная, лезла вверх, словно в ад. С тупым оцепенением взбиралась по ней Надя.

Долго шли по темной улице.

Заспанная, испуганная толстая девка открыла парадный вход в семинарию, держа во рту огарок зажженной свечи. Ручьем лил на пол растопленный стеарин.

Ромашов показал Наде ее комнату. Там стоял только диван. Не раздеваясь, Надя прилегла на него, затушив небольшую лампу на подоконнике, и заснула. Но через несколько минут вскочила: несметное количество клопов лезло на нее из дивана, падало с потолка, ползло по крашеному полу.

Надя схватила свой портплед, раскрыла окно и прыгнула наружу. И на улице, присев на портплед, провела около стены первую ночь своей новой трудовой жизни.

Глава X. ЖИЗНЬ ЗАКРУТИЛА

Чехи продвигались. С трепетом бежала по утрам Надя к газете, стараясь найти в ней хоть какое-нибудь утешение. Но — увы! — крошечный лоскуток коричневой бумаги, кое-где наклеенный на грязных заборах, немедленно срывался на раскурку. А если и случалось ему задержаться, то скупая информация только усиливала и без того испуганное воображение Нади.

Все было плохо. Части Красной Армии отступали. Уже заняты были и Самара и Симбирск. И Казань находилась под угрозой. Кто же будет отстаивать этот мерзкий городишко!

О подготовке к занятиям нечего было и думать. Дни тянулись бесконечно, бессмысленно. Надя целые дни проводила на Волге, на ее высоком берегу. А на другой стороне, за Волгой, беспредельно тянулись луга, исчезая в сизом мареве горизонта. Однажды рано утром, придя на Волгу, Надя увидела: река вся забита пароходами, катерами и баржами. Они упирались бортами. И мачты без флагов торчали, будто голые деревья глубокой осенью в лесу. Нигде никакого просвета! Не видно даже узенькой полоски воды. Только вдали Волга темнела свинцом, угрюмая. Ей было скучно смотреть на это бегство столь огромного количества кораблей.

Красные эвакуировали свой речной флот. Учреждения тоже эвакуировались. В городишке началась паника. Те, кто сердцем был предан большевикам, уходили заранее пешком. Другие не скрывали своей радости и ждали белых.

Надя побежала в уотнароб[13]. Она твердо решила уйти с красными. Занятий уже нигде не было. В учреждениях жгли архивы. И Наде предложили в пять часов утра с самыми необходимыми вещами явиться в уотнароб.

Надя быстро собралась. Ромашов ходил хмурый и озабоченный. Он утверждал, что отступление вздор. Красные не отдадут Казани. А у него дети. Куда же бежать с детьми? В лес? Это невозможно.

Не дожидаясь зари, Надя вышла со своим узелком. На улицах стояла настороженная тишина. Два солдата в бескозырках сдирали с забора последние распоряжения Советской власти. Чехи без выстрела ночью взяли городишко и, не останавливаясь, с ходу заняли Казань. И Волга теперь как будто стыдилась, своей наготы.

Несмотря на ночной час, какие-то дамы в белых платьях, с букетами живых цветов спешили к зданию, где расположился штаб. У входа стоял караул. Священники надели чесучовые рясы, чиновники вытащили из сундуков припрятанные белые кители и фуражки с кокардами. А на углу толстый бородач уже торговал водкой, колбасой и белым хлебом.

Дома Надя бросила на кровать свой узелок и стала у окна. Ей хотелось умереть, только сразу, сейчас же, без мучений. Она словно была ранена насмерть и истекала кровью.

Светало...

Раздались торопливые шаги. Кто-то постучал в дверь. Надя не ответила и не обернулась. Вошел Ромашов.

— Положение трудное, но не безнадежное, — сказал он, подходя к Наде. — Чехи не удержатся. Это вопрос времени. А красные вернутся. Требуется только все силы напрячь, чтобы уцелеть. Меня, конечно, никто не тронет.

Ромашов помолчал. Надя даже не повернула головы. Он уже снял свою засаленную кепку и грязный пиджак. Выбрился и надел летний костюм.

— Я человек, не занимающийся политикой, — продолжал Ромашов, — и за себя и за своих детей не опасаюсь. Вам, конечно, хуже.

Он опять помолчал. Прокашлялся, подергивая острую небольшую бородку. Подошел к двери. Закрыл ее. И таинственным шепотом сказал:

— На вас в штабе есть донос, вы ведь давали подписку в ревкоме о вашей платформе.

Надя с презрением посмотрела на Ромашова. В нарядном костюме он показался ей еще омерзительнее. Но она не предвидела и не могла понять смысла его значительного сообщения.

— Мне все равно, — безучастно сказала она. — Лучше умереть.

И такое безразличие почувствовал Ромашов в ее словах, что сразу прибегнул к другим доводам.

— Умереть — не задача. Хотя это тоже бессмыслица. Не смерть страшна, говорят. Страшна дорога к ней. Вы натерпитесь мучений. Вас посадят в душегубку, начнут ломать кости и суставы, выпытывая тайны. Над вами будут измываться десятки негодяев: вы не знаете этих скотов, — стараясь скрыть злой огонь в глазах, говорил Ромашов. — Они уже надругались над вашей знакомой, учительницей Серебрянской. Она тоже не успела выехать. Придут и за вами. Мне страшно за вас.

Надя села на кровать и, озираясь, сжалась в комочек.

— Бежать некуда! — сказал Ромашов. — Кругом заставы. Но и для вас есть выход. Если только вы будете благоразумной.

Надя с трудом подняла на него глаза. У нее не хватало сил с ним разговаривать.

— Да, да, выход есть. Выходите за меня замуж. Не пугайтесь! — успокоил он Надю, заметив ужас и брезгливость на ее лице. — Я ведь прекрасно знаю, что могу быть только вашим отцом. Брак будет фиктивный. Это теперь часто бывает. Я сегодня заявлю, что вы моя невеста, и тогда вас никто не посмеет тронуть: моя репутация вне всякого подозрения. А потом, недели через две, красные вернутся. Сообщение наладится. и вы сможете пробраться к матери, на Дальний Восток. Я буду только ширмой. Знать это будем только вы и я.

Надежда, как роса в пустыне, вдруг освежила Надину душу. Неужели это возможно? Неужели можно вернуться домой, к маме, к любящим ее людям! Как она дурно думала о Ромашове! А он хочет ее спасти.

И желание без борьбы спрятаться за чью-нибудь спину так овладело ею, что она старалась не думать, не слышать своего сердца, которое вдруг тревожно стукнуло, как удар колокола при пожаре.

— Оставьте меня! — сказала она.

Прошел и этот день. Тяжкий. Невыносимый. И пришла мрачная ночь. Надя не спала. Луна сквозь рваные тучи беспокойно заглядывала к ней в окно.

В самый темный час, перед рассветом, мимо окна протопали тяжелые сапоги. В парадной затрещал звонок. Сонная Даша долго возилась в передней, отыскивая огарок и спички.

Ромашов выскочил услужливо, опережая прислугу. Выхватил свечку и зажег ее.

Молодой русский прапорщик, в сопровождении двух чешских солдат, назвал фамилию Нади и предъявил бумагу.

Прапорщик постучал в комнату Нади. Она открыла дверь. И отошла к окну.

В пустой комнате было нечего обыскивать. Не было даже корзинки для вещей.

Ромашов засуетился.

— Господин поручик! Это какое-то недоразумение. Все надо уладить! Дело в том, что Надежда Алексеевна моя невеста. Я за нее ручаюсь. Я готов сию минуту вместе с вами проследовать в штаб и все объяснить. Начальник контрразведки мой личный друг. — На бледном лице Ромашова лихорадочно блестели черные глаза.

Поручик козырнул. Надя стояла в оцепенении у окна. Ромашов взял фуражку и вышел с конвоем из дома.

Он скоро вернулся. Подошел к Наде.

— Успокойтесь, — сказал он, — вас никто не тронет. Но придется согласиться, что вы моя невеста.

Надя хотела крикнуть. Но спазма, как во сне, сдавила ей горло. Она упала лицом на кровать и затихла.

Ромашов на цыпочках вышел и прикрыл дверь.

* * *

Слух о том, что Надя — невеста директора, быстро разошелся в городишке. И Надя видела странные, недоуменные взгляды ее немногочисленных новых знакомых.

Особенно к ней приглядывался сутулый военный врач, полковник медицинской службы, с длинной рыжей бородой и лохматыми бровями, под которыми прятались чистые синие глаза. И порой Наде чудилось, что где-то она его встречала. Но когда это было?

И еще Даша, чувашка, прислуга Ромашова, со страхом смотрела на Надю и шепотом торопливо повторяла:

— Я боюсь хозяина. Как он кричит! Как он дерется!

— Глупая! — успокаивала ее Надя. — Ну когда же он на тебя кричал? Он добрый человек.

Но Даша не верила и с ужасом твердила свое:

— Как он кричит! Как он кричит!

А между тем чехи взяли Казань. Красные отступили к Свияжску.

Глава XI. ВОЗМЕЗДИЕ

30 августа в городишке разнесся слух, что в Москве, на заводе Михельсона правая эсерка Каплан выстрелом из револьвера тяжело ранила в плечо Ленина, когда он возвращался после митинга с завода.

Красные в Москве объявили террор. А в ночь на 1 сентября в Людоговском лесу крестьяне убили кольями белых офицеров: они возвращались в город верхами после очередной порки непокорных мужиков.

Обыватель насторожился. Значит, размышлял он сам с собой, власть-то белая еще не устоялась. Как бы не повернуло на старое. Теперь времена «красных» многим стали казаться более привычными, старыми. Среднему горожанину, у которого не было ни мучных лабазов, ни крупорушки, ни мельницы, ни маслобойки, белые, кроме налогов, ничего не принесли. Другое дело богачи и толстосумы-купцы. Они вернулись в свои дома, в свои владения, правда уже потерявшие былой блеск, но собственные. И долго по ночам, несмотря на закрытые окна, из этих особняков доносились пьяные крики, а порой стрельба перепившихся бравых офицеров.

Барышни в белых с английским шитьем платьях, в широких шляпах с восторженными лицами подносили иностранным офицерам букеты живых цветов.

Убийство в лесу напомнило, что жить беспечно еще нельзя.

В городишке ввели осадное положение. После шести часов вечера ходить по улицам запрещалось.

В нескольких километрах от Людоговки находилось бывшее имение бывшего министра иностранных дел, который вскоре после февральских дней уехал за границу.

Прекрасный каменный белый дом стоял никем не занятый, и Ромашову еще весною удалось убедить уотнароб передать имение, как опытный участок, для учительской семинарии.

В эти тревожные дни Советской власти было не до имения. И, пожалуй, в ревкоме были даже рады, что все-таки хоть кто-нибудь да присматривает за этим брошенным на произвол огромным хозяйством.

Дом был окружен старинным парком с липовыми аллеями, клумбами с редкими цветами, в тенистых уголках парка весной распускались крупные душистые ландыши. К парку примыкал большой фруктовый сад с яблонями, грушами, сливами и вишнями, а за садом простирались десятины прекрасной пахотной земли и лугов.

Кое-что в имении было уже расхищено. Вывезена прекрасная богатая обстановка. Реквизирована редкая библиотека. Весной восемнадцатого года поля остались незасеянными, парк и сад были заброшены. Дом не отапливался, окна были выбиты, разбиты дорогие зеркала и мраморные умывальники. Растащили и цветные изразцы и дорогой узорный паркет. Весной в теплицах все-таки зацвела виктория. Пышно цвели и яблони.

Ромашов, получив разрешение на охрану имения, прежде всего постарался все строения запереть на замки, забить досками окна и двери. В тайниках своей души он надеялся прибрать имение для себя.

Но, как только чехи заняли городок, новая власть передала имение военному госпиталю.

В войсках свирепствовала испанка. А имение, отдаленное от города, с многочисленными службами, кухнями, кладовыми, погребами, можно было легко приспособить под заразный лазарет.

Летом в саду зрели вишни, смородина, малина. Было чем кормить больных. Богатые пастбища давали много сена.

Ромашов упорно сопротивлялся. Но штаб не внял его жалобам, и военный госпиталь имение занял.

Главный врач, приземистый сутулый человек с рыжей длинной бородой, несколько раз заезжал к Ромашову. Тот перед сдачей вывез уже из имения ванны, белье, посуду и разный другой ценный инвентарь.

Ромашов ходил мрачный. Его глаза сверкали недобрым блеском. Он резко переменился. С Надей не разговаривал. Сбросил с себя лицемерную личину и открыто говорил о своей ненависти к большевикам.

Утром 9 сентября в отсутствие Ромашова зашел к нему опять главный врач из военного госпиталя. Узнав от прислуги, что барина нет, он спросил, дома ли Надя. Даша провела его в столовую. Надя вышла поздороваться. Морщась от мучительной головной боли, опустилась в плетеное кресло и уронила на колени исхудалые, прозрачные руки.

— Вы больны? — спросил полковник, пристально всматриваясь в ее лицо.

— Это все равно, — с трудом сказала Надя.

— Нельзя так отчаиваться! — тихо заметил полковник. — Иначе болезнь скрутит вас. Слышали про вождя большевиков Ленина? Ведь как его опасно ранили! В ключицу! А он превозмог боль и сам дошел до автомобиля. И подумайте — он жив! И будет жить! — Что-то дрогнуло в голосе полковника, и на мгновение словно слеза сверкнула в его ясных глазах.

Надя взглянула на врача и невольно вздрогнула, встретив взгляд этих ясных синих глаз. Что это? Да где же она видела эту детскую ясность синих лучистых глаз? И голос как будто тоже знакомый... Неужели?!

Но раздался в передней звонок. Даша зашлепала босыми ногами... и в столовую торопливо вошел Ромашов.

Надя сейчас же поднялась с кресла.

Прощаясь с ней, военный врач сказал:

— Э! Да у вас, пожалуй, начинается испанка. Я завтра утром навещу вас обязательно.

А Ромашов, приглушив гнев и раздражение, угодливо приглашал полковника к себе в кабинет.

В штабе Ромашов узнал, что именно сегодня, 9 сентября, красные отдали приказ своей 5-й армии, бывшей свияжской группе войск, наступать и во что бы то ни стало Казань взять. Ромашов решил действовать быстро. Пользуясь Надиной болезнью, он уже получил пропуска на выезд и предполагал это сделать на другой же день.

* * *

А полковник, вернувшись в госпиталь, прошел в свой кабинет и позвонил в колокольчик.

На звонок явилась старшая сестра милосердия Евлампия Ивановна, или сестрица Лапочка, как ее звали русские солдаты. Евлампия Ивановна работала в палатах, где лежали русские раненые и больные.

Моя руки под умывальником, полковник грубо и громко кричал на сестру:

— Черт знает что такое! Сколько раз говорил, чтобы больные не выходили за пределы госпиталя! Опять я встретил двоих из первого корпуса! — Он рванул с вешалки полотенце и три раза кашлянул.

Сестра сейчас же прикрыла дверь и подошла к врачу совсем близко.

Прислушиваясь к звукам в коридоре, врач тихо сказал, наклоняясь к сестре:

— Сегодня с Верхнего Услона ночью будут выбивать чехов из Казани. Узнал в штабе. Казань беспрерывно обстреливается из шестидюймовок. Масса разрушений. В штабе паника! Бегут. Будьте начеку. Надо сделать вид, что мы готовимся вывозить лазарет. Кстати: приготовьте в отдельной палате койку. Завтра рано утром я привезу одну больную испанкой. — И опять громко крикнул: — И чтоб все мои приказы выполнялись неукоснительно! — Он с шумом раскрыл дверь, услышав в коридоре голос начальника госпиталя.

Вместе с начальником главный врач прошел в особый флигель — приемную начальника.

Двое вестовых вскочили, как заведенные, и почтительно раскрыли двери.

— Прошу вас, полковник, ко мне! — сказал начальник, сбрасывая пальто на руки вестового. — У вас, полковник, все подготовлено, чтобы в случае необходимости вывезти госпиталь? Лошади? Подводы? Провиант, медикаменты?... Я это говорю на всякий случай...

— Как только будет приказ, ваше превосходительство, — спокойно отвечал главный врач.

Между тем генерал быстро просматривал в своем столе бумаги, рассовывая по карманам френча деньги и документы. Потом достал из несгораемого шкафа портфель и сверток.

— Эй! Кто там из вестовых? — крикнул генерал.

Сейчас же, будто из-под земли, выпячивая грудь, вскочил и остановился в дверях кабинета молодой русский солдат.

— Пальто и этот сверток ко мне в коляску! — приказал генерал.

Солдат почтительно взял вещи:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Я в штаб, ненадолго... — как бы между прочим, заметил начальник госпиталя, не глядя на главного врача и нервно рассовывая по карманам спички и папиросы. Потом взял портфель, чуть коснулся козырька фуражки и вышел.

Главный врач проводил начальника до коляски. Кучер тронул. И серые в дышлах лошади быстро помчали блестящий экипаж, но не в город, а по проселку, который уходил к Симбирску.

Главный врач пошел к себе в кабинет и вызвал сестру Лапочку.

— Видели? — спросил он, кивая головой в окно.

— Неужели удрал? — удивилась сестра.

— Конечно! Что же ему делать на Симбирском тракте. Заодно уж и весь денежный ящик ограбил. Сейчас их всех из города как ветром сдует. Однако осторожность необходима. Будьте, повторяю опять, начеку.

* * *

Бежавшие с верховьев Волги в Людоговку с опаской рассказывали, что оба Услона, и Верхний и Нижний, заняты красными. В Казани весь центр разрушен. Оперный театр зияет огромным проломом. И, вероятно, скоро красные ворвутся на окраины, так как очень уж много расклеено белыми воззваний к населению с призывом соблюдать порядок и с заверениями, что белые город ни при каких обстоятельствах красным не сдадут.

10 сентября ночью чехи оставили Казань. Отступив на Симбирск, они захватили огромные запасы золота, которое награбили еще в Пензе. Все, кто мог, бежали на пароходах, иные пешком брели по Чистопольскому тракту, надеясь, что красных вновь прогонят через несколько дней.

В ночь на 10 сентября Надя проснулась от звериного крика. Кричал мальчик Коля, сын Ромашова, в столовой, рядом с комнатой Нади.

Она с трудом поднялась с кровати, плохо понимая, что происходит. Уже несколько дней у нее болела голова, из ушей шла кровь и нестерпимо ныло все тело. Шатаясь, подошла Надя к двери, осторожно вынула ключ и посмотрела в замочную скважину: на полу, извиваясь в корчах, лежал Коля и пытался укусить руку отца. Тот бил его железной пряжкой ремня и пинал ногой в живот. Свеча горела на обеденном столе. Временами вспыхивая, она освещала искаженное страхом и ненавистью лицо мальчишки.

Пьяный Ромашов, совершенно обезумевший, бросился на пол и, дико вращая черными глазами, пытался грызть от бессилия крашеный желтый пол.

Неужели Надя пережила и эту бесконечную ночь! Что это? Тяжелый кошмар! Она просто больна и бредит: проснется, и ничего этого не будет.

Но прошел новый день. Лучи осветили сгоревшую бурую траву возле тротуаров, шелуху семечек, валявшуюся всюду, и весь этот отвратительный город.

Шатаясь, Надя вышла на крыльцо.

Даша с тупым страхом, озираясь, шла с помойным ведром. Поравнявшись с Надей, тихонько сказала:

— Колька-то ночью кудысь-то убег из дому. Сказывают, хотел вдариться к красным. Ночью его поймали и привели к отцу.

Отчаянная мысль мелькнула в голове Нади: бежать! Бежать или умереть. А ноги не слушались и, будто ватные, подкашивались.

Надя вернулась к себе. Даже не прикрыла дверь.

Без стука вошел к ней Ромашов. Не глядя, опершись спиной о комод красного дерева, он нагло, еле сдерживая себя, чтобы не ударить Надю, сказал:

— Вы, вероятно, считаете меня совершенным дураком. Я думал, вы умнее. Неужели вы, окончив университет, могли серьезно поверить, что найдется такой идиот, который предложит вам платоническую любовь? Но вы ошиблись. Я не позволю себя дурачить и делать посмешищем для других. Выбирайте: или вы станете моей женой и уедете со мной отсюда, или я прикажу вас сейчас же бросить на растерзание солдатам, как вашу прелестную подружку Серебрянскую.

Он еще что-то говорил, угрожал, издевался.

Но уже ничто не могло более устрашить Надю. Возмездие приближалось. Она вдруг с необыкновенной ясностью вспомнила всю свою жизнь, милые картины детства, мать, дом, любимых, дорогих людей.

Время остановилось. И вечность прошла перед нею.

Но, если бы Надя могла взглянуть на стрелки часов, она убедилась бы, что стрелка передвинулась всего лишь на минуту.

И еще вспомнила Надя, что в кабинете Ромашова она накануне видела склянку с синильной кислотой.

В открытое окно столовой кто-то резко окликнул Ромашова. Это был полковник — главный врач госпиталя.

Не отвечая Ромашову, Надя, собрав все силы, как будто и не была больна, твердым шагом пошла из своей комнаты прямо в кабинет Ромашова.

Он выскочил в переднюю, сразу придав лицу угодливое, подобострастное выражение.

— Извините, пожалуйста! Я вас на минутку оставлю. Присядьте, — приглашал Ромашов военного врача, пододвигая ему стул.

Но в это время в кабинете что-то тяжелое грохнуло на пол.

Военный врач бросился туда. Надя лежала без сознания. На губах ее выступила кровавая пена. А в правой руке была крепко зажата неоткрытая бутылочка с синильной кислотой.

— У нее испанка, — сказал доктор, — я сейчас же забираю ее к себе в заразный барак.

И, не глядя на Ромашова, осторожно вынул из руки Нади темную скляночку, положил ее к себе в карман и бережно вынес Надю из дома, около которого дожидались санитарные дроги.

Глава XII. ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Прошло около года. И опять в мир пришла весна. Но какая удивительная, какая буйная весна! Еще только начало мая, а уже цветут яблони. Нежные цветы пеной покрыли все ветки. Сладкий тонкий аромат струится от яблонь и кустов сирени. Солнце, еще не знойное, но горячее, заливает весь сад больницы, и, не будь это ранней весною, когда земля еще полна соков, растения уже томились бы от жажды. А сейчас они все тянутся к лучам. Клейкие лакированные листочки тополя сбросили желтые пряные почки. Они липнут к одежде и к ногам. Если их растереть пальцами, надолго остается чудесный запах весны.

Бабочки с мохнатыми брюшками садятся на цветы китайки. Тяжелый шмель, перегнув спинку, весь залез в чашечку еще не распустившегося цветка яблони и раздвинул лепестки.

В парке людоговского госпиталя под тенью столетних лип лежат больные и жадно ловят целебные струи весеннего благовонного воздуха.

На одной из кроватей лежит и Надя. Она лежит на спине, лицом к небу. И не может еще пошевелить даже рукой. Только глазами следит за полетом бабочек. И слышит, как перебирает своими лапками толстый шмель, копошась деловито в пыльце между красными тычинками.

Она так тихо и так неподвижно лежит, что темно-красная бабочка на миг присела на выбившуюся прядь ее волос и покачалась на ней. Улыбка чуть тронула Надины губы. Эта милая бабочка вернула ее к светлым мыслям о детстве.

Кудрявый листочек тополя блестит на солнце, и на нем сверкает капелька ночной росы. Медленно летит лепесток яблони. Он упал Наде на щеку. И она чувствует, как он горяч и весь напоен солнцем.

Высоко в небе со свистом летают ласточки, их острые крылья разрезают весенний воздух.

Эта буйная жизнь согревает больную душу Нади. Крошечные существа, так дружно и серьезно работающие вокруг, ползающие, летающие, снующие в траве, пробуждают и в сердце Нади желание двигаться. Она пытается шевельнуть исхудалой рукой. Ее робкое движение вспугнуло воробья. Он сидел на ветке яблони и долбил гусеницу. Воробей бросил гусеницу, вспорхнул, усевшись повыше, на другой ветке. Ветка качнулась, ударилась о другую, и целый рой лепестков посыпался Наде на руки и на лицо, точно хлопья первого снега...

Прошло еще несколько недель. И, когда Наде разрешили встать с постели, на тонких ветках вишен уже наливалась ягоды.

Глава XIII. У СЕСТРИЦЫ ЛАПОЧКИ

Чуть брезжил рассвет, и стайка гусей важно направлялась к реке. А Надя с сестрицей Лапочкой давно шли по узенькой меже.

Луга цвели, и ветер летел навстречу с Волги, поднимал с цветущих медуниц золотой дымок. Жаворонки звенели в вышине, и одна ласточка все время летела рядом, то опережая, то немного отставая, гоняясь за мошками, которых вспугивали в траве шаги путников.

Ласточка так доверчиво, так близко и низко летала, что было удивительно, как она не касалась острыми крылышками босых Надиных ног.

Красные жучки хлопотали в разных направлениях по тропинке. Муравьи взбирались на пепельно-голубые цветы цикория.

Надя, словно прозревшая после долгой слепоты, с удивлением разглядывала каждую травинку, каждый цветок.

Вот яркая, как огонек, гвоздичка раскрывает глазок. На пушистом одуванчике тончайшие бисеринки росы. Шиповник пышно цветет. И в сердцевинке розовой чашечки, как шарик ртути, крупная капля росы. Голубая стрекоза прицепилась на кончик подорожника и стряхнула с его белых цветочков несколько капель.

Надя старательно обходила каждый кустик, чтобы не нарушить его покоя. Ее израненной душе казалось, что вся жизнь замерла, что нет в мире и не может быть радости, что счастье покинуло землю.

Заря охватила небо. Оно было безоблачно, и только по горизонту протянулась узкая лента синих предутренних туч. Но вот их верхние тонкие края сверкнули. На селе громко запели петухи, и целая стайка маленьких птичек поднялась с осокорей и, зашелестев крыльями, полетела навстречу солнцу.

Огненный ободок блеснул над краем розово-синих туч, и они сразу растаяли.

Солнце быстро выплывало из-за горизонта. Стало меньше и такое ослепительное, что мокрое картофельное поле показалось Наде черным.

Косые длинные лучи побежали по росистым лугам и засверкали в нитях паутины, а она, отяжелев от росы, гамачками отвисла между стеблями цветов и травы.

Солнце поднялось уже высоко, когда путники подходили к калитке сада Евлампии Ивановны. С цветущих лип падали бледно-желтые метелочки, и ветер разносил волной их медовый аромат. Пчелы копошились около ульев. Одна пчелка ударилась и ужалила Надю в открытую шею. Сестрица Лапочка осторожно взяла пальцами мохнатую, уже погибающую пчелку, а Наде потерла свежей землей укушенное место.

А Надя даже и не заметила укуса.

Тенистый сад был разбит на южном пологом холме, и узенькие дорожки поднимались вверх ступеньками, как коричневые лесенки. В саду пробивался родник. Надя опустилась перед ним на колени. Наклонила разгоряченное лицо к его студеным струйкам, и они ласкали ее щеки, глаза, руки, губы. Она жадно пила эту душистую прозрачную воду вместе с розовыми лепестками шиповника, как будто хотела вобрать в себя ту силу жизни, тот покой и отраду, которой был полон сад. Поджав под себя ноги, она сидела на траве у родничка и смотрела, как быстро высыхают золотые капли на ее теле. А слабый ветерок все кружил и кружил вокруг душистым ароматом.

И припомнился ей тихий летний вечер дома, когда однажды они с Маней сидели в маминой спальне на кровати. Маня тонкими, худыми пальцами перебирала струны гитары. Ветер играл зеленой занавеской у открытого окна, и уходящее солнце заливало комнату зеленым фантастическим светом. Звон вечернего колокола доносился издалека. Девочки сидели и наслаждались вечерней тишиной. Сердца их были спокойны и безмятежны, как тот тихий вечер. Ясными глазами смотрели они тогда на уходящее солнце и вслушивались в вечерние задумчивые звуки. Им ничего не хотелось. Или, быть может, они верили, что весь мир принадлежит им. И оттого так трогательны, так невинны были их молодые лица. Они были тогда счастливы.

Теперь вечерами, как бывало в детстве с матерью, Надя сидела в саду, а Евлампия Ивановна не торопясь вспоминала, как Надю в тяжелой испанке Кузнецов привез в заразный барак, где работала подпольная группа большевиков. Как было внезапно наступление красных, и как бежали чехи из Казани, из Симбирска, из Самары. Как бежала с ними буржуазия и напуганные, обманутые жители. И сколько их погибло от голода, замерзло от стужи в темных лесах по нехоженым тропам, на Чистопольском тракте.

— Боже мой! Как страшен был восемнадцатый год! — говорила Евлампия Ивановна.

Но и девятнадцатый не принес облегчения народу: чехов прогнали, а весной пришел из Сибири адмирал Колчак. Дошел и до просторов Камы. Опять «бегали» красные с Камы, вновь собирали силы для борьбы, теснили Колчака, освобождали города и села, и тогда вновь было паническое отступление, но уже белые «бегали» за Урал. Мужики бросали свои домишки, села пустели, надвигался страшный голод, разорение.

Остатки колчаковского войска еще бродят за Камой, сеют смуту на Урале. Туда, в Сибирь, бежали все: контрреволюция, кулачье. Бежал с ними и Ромашов, бросив своих детей. Их устроили в детский дом.

...Весь остаток лета работала Надя в саду у Евлампии Ивановны. Взрыхляла вокруг яблонь и груш землю, на утренней заре поливала и полола грядки, ухаживала за коровой и курами. И весь день за ней по саду бегали два пушистых котенка и ходил старый пес Жучок.

Сестрица Лапочка, как и прежде, работала в лазарете, и Надя одна в саду думала о своей прошлой жизни.

Сколько людей дарили ей свою привязанность! Как нежно ее оберегали мать и тетя Дуня, как преданно любили ее Павел Георгиевич и Петр Иванович! И чем же она ответила на эту любовь, так щедро ей даримую? И что же она сама сделала, чтобы быть достойной такой преданности? Она, как в евангельской притче, зарыла свой талант.

Ее считали доброй. Но добро — это ведь действие. Она хорошо училась. Но училась для своей пользы и только для своего счастья.

И теперь она в ином свете видела и страдания Павла Георгиевича, и Петра Ивановича, и Марии Гавриловны, и тревоги матери и тети Дуни.

Как ей хотелось теперь броситься на колени перед матерью и просить у нее прощения, чтобы она не отвернулась и по-прежнему считала Надю любимой дочерью и гордилась бы ею. На миг казалось это возможным, но она опять впадала в отчаяние, не видела впереди для себя света, и как «Ученик»[14] слышала только слова смерти и печали: «Де профундис».

Осенью Надя с помощью Кузнецова была назначена учительницей в единую трудовую школу второй ступени в далеком прикамском селе.

* * *

Перед отъездом Надя пошла попрощаться с Волгой.

На землю тихо спустился вечер, и на бледном, но все еще голубоватом небе застенчиво теплилась одинокая звезда. Ее слабый луч качался на легкой волне реки. С отвесного берега, как и прежде, спускалась дряхлая лестница с бесконечными ступеньками,

Надя стояла на самом верху лестницы, облокотившись на покривившуюся подставку у перил; когда-то, в мирные годы, тут красовался вазон с огненными настурциями.

Седой, как волосок, луч то ломался на волне, то вновь блестел ровной стрелкой. Небо серело. Дружнее зажигались звезды, и в воздухе чернели прибрежные ивы.

Надя смотрела на Волгу, на луч, он еще сверкал на волне, на лодку бакенщика, плывшую к маякам. Скрип уключин и всплески воды от ударов весел доносились все слабее и слабее.

Засветились окна и на пристани. Вдруг из открытого окна раздались звуки музыки. Несмотря на шипение пластинки, Надя узнала голос Собинова: он исполнял <Серенаду» Шуберта.

«В тишине дрожат уныло листья в поздний час», — пел великий артист, и в ответ ему действительно трепетали ивы темными листьями. В звуках слышалась мольба, призыв и всесильная молодая любовь. Когда-то в счастливые годы эту серенаду пел Курбатов. Так же тихо всходила полная луна. Курбатов стоял, прислонившись к стене около рояля, и, откинув немного голову, просто, без аккомпанемента, пел, весь отдавшись вдохновению.

А Надя сидела на балконе, смотрела на лунную дорожку, на тонкие ветки березы, за которыми сверкала луна. Ветер качал концы ветвей, и казалось, что береза дышит.

Неужели все это было? Неужели она слушала серенаду, смотрела на звезды и полагала, что все, весь мир существует для нее? Для нее дышит береза, для нее вдали шумит прибой, из тайги льются запахи хвои...

Теперь все это умерло. А звуки лились, рассыпались в воздухе и уходили далеко за Волгу, в луга, откуда навстречу им вместе с росистой влагой в самом деле неслась песнь соловья.

И так тревожно билось сердце, так вспоминалось счастье, утраченное безвозвратно! Звуки пели, дрожали то сладко, то с укором. И вставали перед глазами Нади иные берега иной, далекой реки, и слышался шум векового леса.

Чувства, затаившиеся глубоко в душе, неожиданно выплывали, словно из тумана теплые лучи. Они распирали грудь, сжимали горло. И слезы, благодатные, как струи дождя в засуху, посыпались из воспаленных глаз Нади. Она их не вытирала, этот обильный поток. И они, сломив преграду, струились, будто торопились облегчить, освободить ее от мучительных сомнений, рассеять и отогнать их прочь.

Вот уж последний звук замер. Но и река, и луга, и ночной влажный воздух — все было напоено музыкой, и само небо, полное звезд, вспыхивало временами огненными полосками и роняло на землю звезды, а луна с высоты лила свой загадочный свет.

Снизу раздался свисток парохода. Сначала глухо, смутно, а потом все отчетливее слышался стук машины, колес и шипение воды.

Надя очнулась, медленно провела рукой по лицу, задержав ее на закрытых глазах, и, точно на кладбище, где она оставила бесконечно дорогих, навсегда утраченных людей, простилась со своими детскими грезами и пошла тихо по залитой лунным светом дороге.

Глава XIV. В ШКОЛУ

Старомодная плетеная открытая таратайка, подскакивая на кочках, катилась по проселку. Аркадий Андреевич Фонарев, сгорбившись, курил козью ножку и морщил черные брови. Наконец он усмехнулся и добродушно сказал Наде:

— А я, признаться, боялся, что у вас, как у всех женщин, узлов будет куча. Где же ваши вещи?

— У меня нет вещей, — сказала Надя.

— С вещами плохо, а без вещей тоже не лучше, — серьезно заметил Аркадий Андреевич. — У нас осенью грязь непролазная. Нужны сапоги. Обязательно. Да и без шубы не обойтись.

Он не расспрашивал, почему у Нади нет вещей. Время было такое, удивляться не приходилось. Только что отогнали с Камы Колчака. Сколько жизней погибло! А о вещах и думать было нечего.

— Мне ничего не надо. Как-нибудь проживу, — спокойно ответила Надя.

Аркадий Андреевич задумался.

Через какие испытания прошло это юное существо, если уж теперь ей ничего не надо!

Стояли последние дни августа. Богатейшие нивы Чистополья были не убраны. В прозрачном воздухе далеко виднелись застывшие крылья ветрянок. Поблескивали кресты колоколен.

— Значит, начнем трудиться, — отвечая на свои думы, продолжал Фонарев. — Вот интересно, в университете кто читал вам курс истории и литературы?

Надя назвала известных профессоров Петроградского университета.

— Да, — в раздумье сказал Аркадий Андреевич, — имена хорошие. Только ведь перестраиваться надо. Все это преподносилось с идеалистических позиций. А надо, надо подковывать молодежь материализмом.

Надя смущенно слушала. Она не понимала, о чем говорит Аркадий Андреевич, и, чтобы выйти из неловкого положения, сказала:

— Когда я поступила на Высшие курсы, то первое, что я услышала от Ивана Александровича, было следующее: «Выкиньте, пожалуйста, весь вздор, которым вам забивали голову в гимназии. Вы уже не дети и приехали не в куклы играть, а наукой заниматься». Боюсь, что опять мне придется начинать все сначала. Литературу я знаю, но как ее освещать по-современному, не знаю. Надеюсь на вашу помощь. Заведующий в уотнаробе сказал, что вы не оставите меня.

— Конечно, конечно, — торопливо сказал Аркадий Андреевич. — Будем вместе искать пути. Беда, что нет ни программы, ни учебников, даже чернил нет. А в нашей глуши после Колчака и вовсе плохо. Во всем идет здоровая ломка. Но честные сердца дорогу верную не потеряют. Будем вместе учиться и переучиваться. Педагогов у нас маловато. Я преподаю общественные науки, читаю по Липперту «Историю культуры». Есть учитель пения, бывший дьякон. Снял сан. Но когда разучивает с хором «Уж как пал туман на сине море», то хор его все смахивает на «Господи помилуй». Что делать! Надо перевоспитывать людей. Есть учитель математики. Инженер, бежал из Баку в хлебные места. Тут у него родственнички, из кулаков. Учительница немецкого языка и француженка с институтским образованием. Оркестр разнохарактерный. А управлять им надо. — Он опять закурил. — Село наше кулацкое, — продолжал он, — еще много осталось толстосумов. Хлеб попрятали. Надеялись на Колчака, да вот не вышло. И учителя с отсталыми настроениями. Так что будьте осторожны. Меня здесь недолюбливают. Я их насквозь вижу. Прямо скажу: будет трудно. Но в волостном партийном комитете крепкие ребята, умницы, хоть и без высшего образования. Особенно Ершов, председатель комитета. Такая интуиция, что и марксист позавидует. Вы Плеханова читали?.. Так. Не читали. А надо читать обязательно. Для начала — «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Ну и «Основные вопросы марксизма». А потом и Ленина надо доставать. Книг у нас мало. И еще: если я вас буду ругать, не сердитесь, — значит, вижу в вас толк. Если буду очень вежливый, так и знайте: не сошлись мы с вами характерами.

Его прямота понравилась Наде. Она так устала от хитрости и всякого притворства, что суровое, честное слово ее согревало больше, чем самая утонченная вежливость.

Смеркалось. Солнце село. Потянуло холодком из соседнего овражка.

— Скоро приедем. Остановитесь пока у нас. Двое ребят у меня и жена крикливая, но ничего, женщина правильная.

* * *

В длинном, пустом коридоре школы по вымытым и еще не высохшим половицам гулко раздаются шаги. Впереди — худой, со впалой грудью высокий мужчина с сутулой спиной. Это Аркадий Андреевич. А за ним в черном сатиновом платьице с белым воротничком — Надя. У дверей четвертой группы школы второй ступени Аркадий Андреевич остановился, пропустил Надю. Потом вошел сам и, не подходя к кафедре, тихим, глухим голосом сказал:

— Ребята! Представляю вам нового вашего преподавателя литературы — Надежда Алексеевна Морозова, — и ушел.

Ученики поднялись, зашумели откинутыми крышками парт и снова сели с таким же шумом. Перед глазами Нади мелькнули рослые юноши в шинелях солдатского серого и защитного сукна, другие — в черных бушлатах. Мальчики сидели по левую сторону, девочки — у окна, с правой. Тут были ученики от семнадцати до двадцати лет. Сорок человек вперились глазами, рассматривая Надину прическу, ее пышную кудрявую головку, ее ноги в крошечных ботинках, ее скромное, монашеское платье. А Надя старалась хоть бегло охватить состав группы. На кафедре не было ни журнала, ни списка учеников, ни чернил.

Надя стала около первой парты посреди комнаты. Выждала и, улучив спокойную минуту, спросила:

— На чем вы остановились по литературе?

Чей-то бойкий голос с задних парт крикнул:

— Читали «Евгения Онегина»!

— И что же, прочли до конца?

— Нет! — отвечал уже другой, пискливый голос.

— На третьей главе остановились, — сказал ученик в чаплышке. — Только книги нет. Александр Петрович свою книгу приносил.

— Мне книги не надо, — сказала Надя. — Начнем с третьей главы.

— Нет. Не с третьей, а с четвертой! — пытался сбить Надю озорной голос.

— Хорошо, можно и с четвертой.

— Нет, с пятой! — опять пропищал сзади мальчик.

— Перестаньте, мальчики! — с укоризной сказала низенькая девочка, Ная Лучанкина. Она была старостой класса.

Однако Надя не волновалась. Она с интересом наблюдала молодые глаза учеников, шаловливые и лукавые, но не испорченные. И вглядывалась в эти глаза, которые беспечно и доверчиво смотрели на мир, ожидая найти в нем свое счастье, и с печалью думала о том, что многим из них придется испытать жестокие разочарования. С тех пор как она сама прошла сквозь жизненные тернии, она старалась больше думать и приучала себя к мысли, что могут встретиться еще бо́льшие испытания, и училась быть сильной и мужественной. Как подготовить к жизни этих молодых девушек, которые столь независимо смотрели сейчас на нее?

И, занятая своими размышлениями, Надя не обращала внимания ни на перемигивания ребят, ни на их попытки поставить ее в тупик, вызвать в ней смущение и замешательство.

Она была почти ровесницей многим из них, но насколько старше она чувствовала себя! Весь мир, вся жизнь и люди переменились теперь для нее. Она видела и понимала все иначе. Она узнала, что и болезнь и смерть — это еще не самое страшное в жизни. Что есть страдания невыносимые — муки позора, бесчестья и трусливой слабости. Она узнала, что есть падение, но есть и восстание, что бывают минуты горькие, невыносимые, когда кажется, что нет никакого просвета, но, вспоминая людей, которые помогли ей подняться, она слышала уже не только слова отчаяния — «Де профундис», но явственно улавливала звуки бодрости и надежды.

И сознание это придавало ей силы, чтобы начать жить снова.

Ее радовало, что ей доверили этих молодых девушек и юношей. Это наполняло ее гордостью. Она не чувствовала теперь себя одинокой, затерянной в мире, никому не нужной. И впервые мелькала мысль, что она, быть может, ближе к той дороге, которая ведет в далекий край Золотого Василька.

С этими мыслями она и начала читать на память «Евгения Онегина». Ее голос, мягкий и душевный, в котором было много теплоты, сразу насторожил внимание класса. Знакомые стихи звучали неожиданно по-новому:

«Куда? Уж эти мне поэты!» —

«Прощай, Онегин, мне пора». —

«Я не держу тебя; но где ты

Свои проводишь вечера?»...

Перед классом будто в самом деле появилась богатая комната с камином, около которого два приятеля вели «беседу сладкую друзей».

С задней парты поднялся в черном бушлате и в татарской чаплышке ученик Николаев. Способный юноша, он паясничал на уроках, не занимался и только проводил время в школе. У него было очень подвижное лицо, как у молодой обезьянки, и он вечно потешал класс. Николаев и сейчас состроил соседу гримасу и демонстративно вышел из класса.

Долго ходил он по коридору. Потом приоткрыл дверь в класс и в щелку наблюдал за товарищами. Класс не сводил взора с учительницы. А она свободно, без книги, на память, воспроизводила величайшее творение поэта:

Как грустно мне твое явленье,

Весна, весна! пора любви!

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!..

Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна

Иная, старая весна

И в трепет сердце нам приводит

Мечтой о дальней стороне,

О чудной ночи, о луне...

Николаев неожиданно почувствовал силу и неотразимую власть поэзии. В стихах было так много неизъяснимой грусти, но не унылой, а высокой и светлой, такая красота вдруг открылась ему в гармонии звуков, вся глубина чувств и мысли, что он все слушал и слушал. Тряхнув головой, он, как мышь, вошел незаметно в класс и сел на свою парту у дверей.

Загремел звонок. Но никто в классе не шелохнулся. Надя дочитывала последние строфы:

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал..,

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал...

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала, полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Надя замолчала, сама завороженная волшебством Пушкина. Молчал и класс.

— Ну что же! — прервала тишину Надя. — Подите отдохните.

Класс поднялся. Но уже никто не стучал партами и никто не сказал ни одного слова. Но и без слов Надя видела победу в увлажненных глазах, в той тишине, которая вдруг посетила класс, в тех чувствах, которые пробудил поэт и которые можно только понимать, но не выразить словами. И, когда, уходя из класса, она поравнялась с партой Николаева, он, смущенный, снял свою грязную чаплышку.

Глава XV. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ ПРОПАГАНДЫ И ПРОСВЕЩЕНИЯ

Жизнь понемногу налаживалась. Солнечный, безветренный стоял сентябрь — настоящее бабье лето. И здоровье Нади окрепло.

Однажды в учительской Аркадий Андреевич с особо важным видом ей сказал:

— Надежда Алексеевна! Волостной комитет просил меня с вами поговорить. Дело в том, что в одно из воскресений будет проводиться День советской пропаганды и просвещения. Жизнь входит в русло. Надежды некоторых на Колчака рассеялись. Но есть еще много колеблющихся элементов. Надо разъяснить, растолковать, что дает им власть Советов, а что было при Колчаке — они сами на своей шее почувствовали. Утром на селе проведем демонстрацию, а вечером — торжественное собрание и концерт. Надо составить программу. Ну, там декламация, сольное и хоровое пение. Сценку в одном акте. Поговорите с Николаем Николаевичем. Хор у нас ученический прекрасный, есть очень интересные голоса, и мужские и женские. Программу составьте легкую, но из хороших классических номеров: Чайковский, Глинка, Рахманинов. Вам объяснять это не нужно. И еще одно. Собрание откроет председатель волостного комитета партии товарищ Ершов. А потом с докладом о Дне советской пропаганды и просвещения выступите вы. Да, вы, — повторил Аркадий Андреевич, увидев испуганные глаза Нади. — Могу вас заверить, что лучше вас никто не сделает. Я бывал на ваших уроках. У вас есть все, что для этого требуется. Память. Искренность. Свежая мысль и голос душевный. Подумайте, о чем надо сказать. Если понадобится, посоветуйтесь со мной.

Надя разволновалась. Доверие комитета было ей дорого, оно вливало в нее новые силы, но все-таки было страшно.

Начались репетиции, подготовка к концерту.

До торжественного дня оставалось времени немного. Вечерами, гуляя по школьному садику, Надя обдумывала свой доклад и не знала, о чем же ей надо говорить.

Солнце опустилось за поля. Узкий серп месяца сверкнул на небосводе. Потянуло ржаным хлебом, навозом, молоком. Поднимая пыль, прошло домой стадо. Лихо промчались мальчишки на конях, размахивая в воздухе ивовыми прутьями.

Надя вдыхала эти мирные запахи. И мысль, что ночь принесет всем отдых, что и она теперь не одна, что она со всеми, ободряла ее, и она училась радоваться не только своим удачам, а в общем деле находить счастье и покой.

Настал знаменательный день. Как в тумане видела Надя со сцены, освещенной лампами-молниями, темный зал, до отказа заполненный людьми. Кто это? Ученики или крестьяне? Служащие? Издалека услышала она, как председатель волостного партийного комитета Ершов сказал: «Слово для доклада о Дне советской пропаганды и просвещения предоставляется товарищу Морозовой».

Ноги не слушались. Надя боялась, что ни за что не сможет встать со стула. Но вот она уже стоит у рампы перед суфлерской будкой и без всякого конспекта, чувствуя на себе пристальное внимание зала, говорит:

— Товарищи, сегодня, в День советской пропаганды и просвещения, мы собрались здесь, чтобы понять, подумать о том, что мы пережили за эти страшные месяцы, когда колчаковские банды в безумии пытались повернуть жизнь по старинке. Нужно ли говорить, сколько мук они принесли народу? Оглянитесь вокруг! Ведь в каждой трудовой семье невозвратимые утраты. Здесь убили отца-кормильца, тут сгноили в тюрьме сына, там изнасиловали сестру и мать. Сожгли амбары с хлебом, которого они не сеяли, украли ценности, которых не создавали. Они увели с собой людей. Но посмотрите! Кто это? Ушли купеческие сынки, прапорщики, поповские дочки.

Она говорила о рабочих и крестьянах. Что их ждало при Колчаке? Как и прежде — нужда, каторжный труд и ранняя смерть. «Трудно свой хлеб добывал человек».

Мысль цеплялась за мысль. Воспоминания роились. Надя подумала и о себе, и о своей судьбе. Что было бы с нею, если бы не Советская власть? А дети? Она вспомнила ту страшную ночь, когда на полу в столовой лежал Коля, а Ромашов избивал его, вспомнила безумные глаза мальчика, как у звереныша, и искаженное злобой лицо Ромашова, когда он пинал сына в живот ногами. Вспомнила и «Золотой Василек», и разговор с Маней о фатере. Нет, таких отцов любить невозможно.

Теперь все это уйдет. Советская власть карает за истязание детей. Да. «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам». Старые, привычные представления о жизни, о долге, о своей семье, о счастье, в душе Нади были поколеблены и рушились в бездну.

Но есть хорошие бездны, сказал поэт, — это бездны, в которые проваливается зло. И бездна, куда проваливались старые Надины понятия о мире, была тоже хорошая — в нее провалилось ее одиночество, слабость, ее страх. А грезы о лучшей жизни, о счастье, о Золотом Васильке не растаяли, нет, они светлым облаком подымались над этой бездной и властно манили вперед.

Она сама себе удивлялась, ибо говорила совсем не то, что прежде, в саду, думала сказать. Это было не так красиво, но мысли эти — она ясно понимала — ближе доходили до сердец, чем те возвышенные слова, которые ей приходили в голову в саду. Она и не докладывала, а просто размышляла, и сердце, переполненное настоящими чувствами, само подсказывало слова, правдивые и чистые, как вода в роднике.

Она кончила, сошла с кафедры и не слышала рукоплесканий, которые долго не прекращались в зале. Но по тому, как ласково на нее посмотрел Аркадий Андреевич, как с ней уважительно разговаривал товарищ Ершов, бывший обуховский рабочий, воевавший с Колчаком и с чехами, она поняла, что говорила правильно.

На другой день Надя подала заявление в волостной партийный комитет с просьбой записать ее в ряды сочувствующих Советской власти, а вместе с нею подали заявление в комсомол девяносто мальчиков из старших классов.

Глава XVI. С БОЛЬШЕВИКАМИ

Февраль двадцатого года пришел ясный и морозный. Бездонное синело небо, и сверкали белые поля, уходя далеко к горизонту. И весь этот край чистых полей погружен был в ожидание весны, медленно нараставшей и незаметно приближавшейся издалека.

Морозный воздух был напоен хотя и отдаленным, но уже сочным ароматом солнца, влаги, блеском ясной лазури и прозрачной тишиной первых предвесенних дней.

Как-то Надя, как обычно, пришла к восьми часам утра в школу.

Странное безмолвие, столь необычное в эти часы, поселило в ее сердце тревогу. Надя открыла дверь в учительскую. Аркадий Андреевич стоял спиной и упорно смотрел в окно. Эта согбенная спина говорила, как был озабочен Аркадий Андреевич. Он даже не заметил, как вошла Надя, и вздрогнул, услышав ее приветствие.

— Что случилось? — спросила Надя, пристально вглядываясь в его глаза.

Он быстро отошел от окна, провел рукой по лицу, словно отгоняя что-то от себя, и протянул Наде руку.

— Вот какое дело, Надежда Алексеевна! — сказал он, овладев собою, уже спокойно. — Занятий сегодня не будет. Всех старших комсомольцев надо оставить. Проведем собрание. Вопрос один, серьезный: колчаковские банды спровоцировали крестьянское восстание. Конечно, использовали продразверстку. Скрывать не хочу — положение опасное. В нашем пригороде кулаки только и ждут сигнала, чтобы соединиться с бандитами. Мятежники заняли уже село в пяти верстах от нас. Пригород приказано оцепить. Выставить везде у воротец караулы, по улицам — патруль, и немедленно установить дежурство на колокольне, днем и ночью. Я не сказал самого главного. У нас нет никакого гарнизона. Защищать пригород будем мы — коммунисты и наши комсомольцы. Их ведь около ста человек. И они проходят всеобуч. Вам все понятно?

— Да. Надо организовать комсомольскую боевую дружину.

— За догадку хвалю.

Резко и продолжительно загремел звонок. В огромный зал тихо входили в валенках и шубах учащиеся. Робко прижимаясь к стенке, подошли и учителя. Немка Ольга Сергеевна, учительница французского языка Вера Николаевна — изможденная молодая женщина с прекрасными печальными глазами. Математик — инженер Ширин и Николай Николаевич — учитель пения, бывший дьякон, во френче и галифе. Не входя в зал, учителя остались у двери.

Аркадий Андреевич открыл собрание.

— Ребята! Внимание! — Но и так было тихо в зале. — Колчаковское охвостье и кулачье одурачили малосознательных крестьян и подняли их на восстание. В соседних с нами селах все коммунисты зверски замучены. Их обливали на морозе холодной водой и делали из них ледяные столбы... — Тишина в зале усилилась. — Наше волостное село — последнее на пути к уездному центру. Мы должны задержать восставших. Продержаться надо несколько дней. Помощь уже идет из губернии. Сейчас слово предоставляю товарищу Морозовой.

Надя подошла к рампе. Лихорадочно сверкали ее глаза.

— Друзья! — тихо сказала Надя и остановилась, чтобы перевести дыхание, но сейчас же овладела собой, и голос ее зазвучал уверенно и проникновенно. — Вот и настал час, когда каждый из нас может проверить себя, готов ли он выполнить свой долг. Мы должны задержать мятежников, защитить свое село и подступ к городу. Надо сколотить боевую комсомольскую дружину. Подумайте все об этом и дайте себе честный ответ. Кто колеблется, пусть отойдет назад, к выходной двери.

Кто готов — остается на своем месте. Сейчас без пяти девять. Мы ждем пять минут.

И в зале стало так тихо, словно сердца людей перестали биться.

Надя не смотрела на большую стрелку стенных круглых часов. Аркадий Андреевич мрачно сдвинул черные брови.

Томительно и долго тянулись минуты. А тишина все нарастала. И в этой тишине вдруг громко зашипели часы и медленно пробили девять раз.

* * *

Дом священника на селе был самый просторный. В нем помещался волостной партийный комитет.

Одна из больших комнат была отведена под столовую, там уже пахло горячей пшенной кашей, гремели ложки. То и дело входили и выходили комсомольцы, сменяя очередные караулы. В самой маленькой комнате разместился штаб — члены волостного комитета и начальник всевобуча. Рядом в комнате на полу спали сменившиеся часовые.

Надя с Аркадием Андреевичем следили за сменой дежурных, днем и ночью проверяли посты у воротец, на улицах и на колокольне. Въезд и выезд из села был воспрещен.

Особенно следили за колокольней. По ночам небо огромной хрустальной чашей висело над землей, сверкал и скрипел снег под ногами, а патруль внимательно всматривался — не струится ли где дымок. На селе ночами не разрешалось разводить в избах огонь, и кулачье тайком собиралось в банях. Деревня притихла. Даже собаки не лаяли. И только ученики с незаряженными винтовками, потому что не было патронов, ходили по селу из конца в конец. Проходило два часа. Вступала новая смена, а отдежурившие возвращались в комитет, грелись у печки, ели дымящуюся пшенную кашу и ложились спать, не раздеваясь, на полу.

Так прошла неделя.

Разведка донесла, что мятежники собираются выступить дня через два, а помощь из губернии все не приходила. Телеграфная связь была прервана, и узнать, когда придут воинские части, не представлялось возможным.

Наступили критические дни. Все советские учреждения выехали. На селе оставался только волостной комитет партии. Коммунистов немного, всего лишь десять человек, однако народ стойкий, испытанный.

В один из вечеров, когда особенно злился мороз, Надя грелась у печки, перед тем как идти проверять караулы. Ее вызвали в комнату, где помещался штаб.

— Садитесь, — сказал ей председатель комитета Ершов, указывая на диван, и несколько времени помолчал.

Сам он стоял около Нади, высокий, в кожаной тужурке. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах, но лицо было выбрито и черные бурки начищены до блеска. Ершов никогда не носил валенок.

Он поправил кожаный ремень, на котором висели наган и планшетка, и внимательно посмотрел на Надю.

— Становится круто, — сказал наконец Ершов. — На рассвете бандиты выступят. До нас пять километров. Если наши опоздают, бандиты войдут в село. Но держаться надо до последней минуты. Иначе кулачье устроит страшную резню. У них условлено, как только выступят из Татарской, захватить колокольню и бить в набат. Значит, колокольню надо охранять ценой жизни. И караулы должны ходить как ни в чем не бывало. Досадно! Мы тут одного кулака, главаря, прозевали. Треков его зовут, Егор. Скрылся, негодяй! Но знаю, где-то недалеко прячется. А меня сегодня ночью не будет. На случай, если помощь опоздает, есть укрытие. Аркадий Андреевич укажет. Он остается с вами. А начальник всевобуча будет вместо меня.

Ершов говорил отрывисто. Трудно выбрать слова, когда душа переполнена чувствами. Каждое слово кажется холодным, не подходящим к моменту. Время, видно, не создало еще новых слов для выражения новых чувств.

— Я не могу вам больше ничего сказать. Но хочу, чтобы вы правильно поняли меня и доверяли мне.

Он пристально посмотрел Наде в глаза. Она доверчиво подняла на него свой взор. Лицо его было усталое, брови суровые, но в темных глазах горел огонь и непоколебимость.

— Верьте и вы мне, — тихо сказала Надя. — Где бы вы ни были, вы будете с нами. А на колокольне дежурить буду я сама. Мне поможет Николаев. Другим мы пока ничего не скажем. Помощь придет! Не тревожьтесь за нас. Я ведь понимаю: если мы снимем караулы, на селе сразу догадаются, что мы отступаем.

Ершов молча пожал ей руку:

— До встречи завтра!

— Мы будем вас ждать, — ответила Надя.

У Ершова полегчало на сердце. Он опасался, что Надя не поймет, подумает, что он оставляет Аркадия Андреевича и ее одних с учениками, безоружных. И хотя Аркадий Андреевич уверял, что опасения эти напрасны, что подозрение никогда не закрадется в душу Нади, Ершов беспокоился. Ведь не мог же он сказать ей, что остается здесь, в подполье, с несколькими товарищами коммунистами и, кроме того, в ночь сам пойдет в разведку — проверить точно, когда выступят бандиты и как далека помощь.

Ершов попросил Надю задержаться еще несколько минут в штабе, вышел куда-то и скоро вернулся, уже не один, а со стариком священником, бывшим хозяином этого дома.

— Вот что, поп! Я буду краток: если хоть одна душа узнает, что мы сегодня отступаем, и если хоть один волос упадет с головы тех, кто здесь останется из дружинников, ты ответишь жизнью. Я вернусь и найду тебя на дне морском. И тогда пощады уж не жди ни себе, ни родичам. Завтра мы вернемся. Ясно?

Старик испуганно закивал головой, заикаясь и бормоча слова молитвы.

— Ну, то-то! Можешь быть свободен.

Так закончил Ершов свой разговор.

Старик пятился к двери, словно еще не веря, что он остался жив, выбежал на улицу, на мороз, без шапки и, крестясь мелкими крестами, по-старчески шлепая валенками, торопился к себе во флигель. «С нами бог! С нами бог!» — шептали его посиневшие губы, и ветер трепал редкие седые пряди его волос.

К двенадцати часам ночи Надя поднялась на колокольню сменить дежурного. С ней вместе поднялся связной Николаев, ее любимый ученик.

Небо, усыпанное бесчисленными звездами, приблизилось к ней. Огромный колокол висел одинокий. Когда-то он без устали работал, то приветствуя появление в мир нового человека, то печально ударял, провожая его в последний путь; торжественно гудел в дни пасхи и зеленой благодатной троицы и медленно отбивал двенадцать часов, начиная долгую зимнюю ночь.

Теперь он висел безмолвный и угрюмый. Его медный огромный язык был замотан тряпками, сверху на колокол накинули старые кошмы, а язык толстым гужом подтянули и закрепили к стропилам, чтоб не качался.

Надя в меховой шапке-ушанке, в нагольном овчинном тулупчике и в тяжелых валенках, приобретенных на первый заработок, села в амбразуру окна колокольни, обращенного на восток.

Николаев ни о чем ее не спрашивал. Все было ясно и так. Он спустился вниз и сменил постового у входа на колокольню.

Было ли страшно Наде? Да. Было страшно.

Но это не был прежний презренный страх за себя, только за себя и за свое благополучие. Сейчас она не думала о себе: она тревожилась за своих учеников, за их судьбу, за их жизнь. Они так доверились своей молодой учительнице, и на это доверие, как на несокрушимую твердыню, опиралась Надя и в нем черпала бодрость, силу и готовность жизнь отдать за общее дело.

Долго не приходил рассвет. Но вот наконец забелелась на востоке узенькая полоска. Небо чуть забрезжило, луна клонилась к закату, гася свой свет, и звезды небесной реки стали потихоньку меркнуть.

Оттуда, с востока, должны были двинуться восставшие. Внизу в определенные часы проходил караул. Аркадий Андреевич, сутулясь, один проверял посты. Надя отчетливо различала его худую высокую фигуру, быстро и бесстрашно шагавшую по снежной дороге.

Одинокая птица тревожно прошумела крыльями над колокольней. Воздух серел, стали выделяться избы. Засинелся снег, и небо с каждой минутой поднималось выше. Заря алела, алели снега, ясно обозначалось яркое колечко, и солнце поднялось над землей.

И вдруг среди ослепительно сверкающего снега Надя заметила вдали черную полоску. Она все разрасталась и превратилась в черный ручеек, который разливался все шире и шире по санной дороге к восточным воротцам пригорода.

Надя считала минуты. Через час ручей достигнет села. Она тихо свистнула. Николаев ответил ей, и по железной лестнице сначала глухо, потом все явственней заскрипели знакомые легкие шаги мальчика.

— Посмотри, — сказала ему Надя. — Беги к Аркадию Андреевичу. Надо ли снимать посты? А потом возвращайся ко мне.

Николаев спустился.

Сколько прошло минут? Казалось, очень много. Внизу, у входа, послышалась какая-то возня. Надя прислушалась: на лестнице застучали грузные незнакомые шаги. Кто бы это мог быть?

Успели ли предупредить постовых и указать им укрытие? До восточных воротец оставалось менее версты. Видно было лошадей, дровни, дымок походной кухни. И на утреннем солнце поблескивали отточенные железные вилы.

Кто-то подошел к порогу. Надя обернулась. И сердце ее дрогнуло. Перед ней, нагнувшись под притолокой, стоял заросший черной бородой, в лохматой шапке, с пьяными глазами Треков. За поясом у него торчал топор. И острая ножовка.

— А! Ты вон что придумала, бесово отродье! — злобно захрипел он.

Треков увидел, что язык колокола обмотан тряпками и привязан гужом.

Надя в ужасе прижалась к окну.

Треков выхватил топор и ударил обухом Надю по голове.

Надя упала. А Треков с остервенением начал рубить топором гуж. Он кряхтел, обливался по́том. Часть гужа оборвалась. Он обвис и удлинился. Егор глянул в окно. Мятежники разбирали плетень. Егор засмеялся. Поплевал на руки и снова замахнулся острым топором.

И в это самое время гул потряс воздух. Над колокольней пронесся тяжелый снаряд. Егор присел крестясь. Приподнялся, с опаской выглянул в окно. Снаряд упал в самую середину обоза. Лошади шарахнулись. Черный ручей разлился по снежному полю. Гул повторился, и снова снаряд лег в гущу мятежников.

Это из-за холма, с запада, била советская артиллерия.

Воздух гудел. Ряды мятежников редели. Они бросились вспять. Мимо колокольни пролетела конница. Егор спрятал топор и кубарем скатился с крутой лестницы колокольни.

Внизу он споткнулся о труп убитого им Николаева и, проклиная все на свете, упал. А когда поднялся, прямо перед собою увидел жесткое лицо Ершова. Егор выхватил топор. Ершов выстрелил. И Егор повалился на убитого. Ершов ногой отпихнул Трекова и осторожно высвободил из-под него ученика. Оттащил его в сторонку. Быстро поднялся на колокольню. За ним побежал подоспевший сапер. Вдвоем они вынесли Надю, и Ершов положил ее на дровни. Николаева увезли на других санях.

* * *

На другой день к вечеру восстание было подавлено по всей округе. А еще через день хоронили погибших и провели траурный митинг.

И село, взволнованное налетевшей бурей, снова налаживало мирную жизнь. В школе начались занятия. На селе готовились к севу: весна была не за горами. Люди, прежде недоверчиво относившиеся к Советской власти, узнали ее силу, несокрушимость и дружней принялись за работу.

Вышла из больницы и Надя, хотя голова ее не переставала болеть. Когда Надя поднялась в зал, ей бросился в глаза большой портрет Николаева в траурной рамке. Надя с грустью долго всматривалась в него. Но в ясные вымытые окна лился по-весеннему радостный свет, день сиял, и снизу доносились звонкие голоса учеников. И молодые глаза погибшего юноши задорно смотрели на учительницу. Не о печали, не о тлении говорили они, а о вечном торжестве вечных идей и бессмертной силе жизни, перед которой бессильна сама смерть.

* * *

Ершова на уездном партийном съезде выбрали делегатом на Девятый съезд РКП (б), который должен был открыться в конце марта 1920 года в Москве.

Из уезда Ершов привез радостное известие, что школа награждена почетной грамотой; все ученики награждены дорогими подарками — по сорок метров мануфактуры, что было дороже в те времена всяких денег. А Надя постановлением уездного партийного комитета была принята сразу в члены РКП (б).

И Ершов выхлопотал для нее командировку в Москву, чтобы Надя могла там подлечить свою больную голову.

Надя получила мандат и с удивлением читала о том, что всем партийным, советским и профсоюзным организациям «предлагается оказывать ей в пути всяческое содействие».

И она поехала с Ершовым в Москву в своем нагольном полушубке, в огромных мужских валенках, как и прежде без всяких вещей.

Весна стояла ранняя. В Москве ручьи заливали улицы и тротуары. Валенки Надины набухли, и таскать их было нелегко. Надя с удивлением видела нарядных женщин в котиковых и каракулевых манто, которые еще не перевелись в Москве. А Надя-то думала, что это все давно уже ухнуло в преисподнюю! Но эти наряды не только не вызывали в душе Нади какой-либо зависти, нет, она смотрела на них как на что-то чуждое, как в давние годы относилась к чуждому курцевскому богатству, которое к ее, Надиной, жизни не имело никакого отношения.

Когда-то Надя курсисткой бывала в Москве с матерью. Но теперь она не узнала эту новую, советскую Москву. И все-таки, хотя столица была измучена и голодна, Надя в ней не чувствовала себя чужой и ничтожной песчинкой. Она тоже, как Ершов, смотрела на улицы, дома и скверы и радовалась, когда он рассказывал, что Моссовет собирается столицу благоустраивать и что сам Ленин одобрил первый субботник, организованный железнодорожниками в прошлом году.

Надя шла с Ершовым по узенькой Тверской вниз, к Дому союзов. Солнце сверкало в черных лужах и ласкало красные кирпичи, которыми была вымощена Тверская.

Ершов старательно выбирал дорогу посуше, помня, что у Нади плохие валенки.

Он по-хозяйски наблюдал Москву и не скрывал от Нади своих мыслей. Удивительное у него было чутье на все новое, и он обращал на это Надино внимание.

— Посмотрите, — говорил он, — конечно, везде еще вылезает нужда и разруха, но какие люди стоят теперь у власти и ведут народ к свободной жизни! Как они обновились нравственно! Каждый чувствует себя человеком. И каких чудес уже добились они! Всюду сквозь тлен и пепел пробивается это новое: и в городе на заводах, и в деревнях, и в отношениях между людьми. Нужно только, чтобы народ твердо понял, что он хозяин над всей страной и по-хозяйски берег каждый гвоздик, каждое зернышко и умножал свое богатство. Тогда и жизнь наладится.

Надя понимала Ершова, и ей было радостно, что их соединяет это одинаковое восприятие мира и новой жизни, как мира своего, который ей дорог, и она тоже по-хозяйски примечала все и оценивала в душе, что вот это, мол, хорошо, а это не годится.

Она старалась вобрать в свое сердце и память, что узнавала и видела, и уже не могла раздельно думать о своем далеком селе и о Москве. И, вспоминая свою прежнюю ушедшую жизнь с ее удобствами и удовольствиями, в чем видела прежде смысл жизни, блеск и роскошь старого Петрограда и Москвы, она другими глазами смотрела на эту роскошь: все это теперь казалось ей мишурной завесой, за которой скрывалась вечная неуверенность и тревога о завтрашнем дне, и, несмотря на то что сейчас нужда и голод заявляли о себе всюду, на каждом шагу, за этой неустроенностью Надя ощущала скрытые богатства народные. И как на старинном полотне сквозь пыль веков открывается взору сияние драгоценных красок, так настоящая жизнь сквозь невзгоды представлялась твердой, несокрушимой, полной надежд и уверенности.

Наде дали место в Третьем доме Советов по Каретному. Там она получала воблу, гороховое пюре, немного кипятку с сахарином и даже кусок настоящего черного хлеба.

В комнате размещено было около пятидесяти человек, съехавшихся в Москву из разных краев Советской России по разным советским делам: кто на съезд, кто в командировку, кто на учебу...

Ершов получил комнату во Втором доме Советов. Он пришел вечером в Каретный, вызвал Надю и показал ей какой-то билет.

В темноте Надя не разглядела. Ей показалось, что это пропуск в театр. Но Ершов качал головой и говорил: «Подымайте выше». Но выше было невозможно. Тогда Ершов сказал, что он достал Наде пригласительный билет на открытие Девятого съезда РКП (б).

Это было так невероятно, что Надя совсем перестала понимать, возможно ли это, не шутит ли Ершов. Но как можно этим шутить! Билет был настоящий, и на нем было указано: действителен на одно заседание.

— Но в чем же я пойду? — вдруг спросила Надя. — Меня же не пустят в мокрых валенках? Может быть, незаметно просто пройти в шерстяных чулках?

Ершов, ласково улыбаясь, сказал:

— Не смущайтесь, там многие будут не то что в валенках, а с рваными подошвами, привязанными веревочками.

Всю ночь Надя приводила свой туалет в порядок. Выстирала свое единственное черное сатиновое платье в умывалке, где, к ее удивлению, все время шла вода. Кто-то одолжил ей кусочек черного, как сажа, мыла. Кастелянша разрешила платье прогладить утюгом. Надя приняла душ и вымыла голову, и ее пепельные кудряшки совсем повеселели.

Посушила в кухне валенки и в таком торжественном виде отправилась с Ершовым на съезд.

Глаза разбегались, и Надя не знала, как усмирить свое волнение.

Долго выбирали президиум и утверждали порядок дня. И вдруг зал загромыхал. Аплодисменты, словно тысячи выстрелов, раздались в зале. Все встали и кричали:

— Ленин! Ленин! Ура!

А он стоял на трибуне, вынимал какие-то бумажки из левого карманчика жилета, несколько раз смотрел на часы, пытался что-то говорить, поднимая левую руку, чтобы умерить эту овацию. Но она ширилась, и рукоплескания еще больше сотрясали зал заседания.

И вот Ленин начал свой отчетный доклад. После неслыханных испытаний гражданской войны страна наконец получила передышку и смогла заняться своим хозяйством.

Дальнозоркая Надя видела, как порой прищуривал Ленин глаза, как заложил левую руку за борт своего жилета, как иногда простирал руку вперед, к делегатам, обращая их внимание на свои мысли. То, горячась, произносил слова очень быстро, то, напротив, говорил раздельно, отделяя каждое слово. Он сошел с трибуны к самой рампе, чтобы еще ближе быть к делегатам.

Огромный ум, страстность, опыт и сила гения и вместе с тем настоящая человечность, простота и скромность покоряли каждого, кто слушал Ленина.

Окрыленная уходила Надя с заседания. Как она была благодарна Ершову!

Они вернулись в свое село, когда уже прилетели птицы. Верба цвела, и скотина мычала, просилась на волю.

Впервые село готовилось встречать Первое мая. В школе шили красные знамена. Николай Николаевич с хором разучивал «Интернационал», ноты которого привез Ершов из Москвы.

А Надя с делегацией была избрана для участия в майской демонстрации в уездном городе.

Он раскинулся на высоком берегу. Большая северная река катила свои полные воды, напоминая Наде просторы давно покинутых родных мест.

В первый раз Надя участвовала в майской демонстрации.

Массы народа лились со знаменами и цветами, с ветками зелени, как могучий поток, и в этом потоке больше всего шло молодых людей нового, советского поколения, и вместе с ними шла и Надя, тоже девушка нового поколения, к своей новой судьбе, которая не таилась в туманных далях и перед которой горизонт не ограничивал, а раздвигал, конечно, не легкие, но все новые и великие просторы.

Глава XVII. ГИБЕЛЬ ГОРОДКА

В самом начале 1920 года в далекий городок, затерянный среди сопок и волн и тысячеверстных льдов, вошли партизаны. Это был I Интернациональный полк. Партизаны выбили японский гарнизон, захвативший городок якобы для защиты японских граждан.

С третьей ротой этого полка прошел по главной улице и Гриша Михайлов, прошел мимо курцевского дома, мимо гимназии, мимо аптеки с высоким крыльцом и синими шарами на окнах.

Теперь городок и крепость в руках партизан. С японцами заключено мирное соглашение; но в городке остались японские экспедиционные войска — эти полки и батальоны низеньких большеголовых людей в меховых шлемах.

Они свирепо дерутся и покорно умирают по приказу своих фельдфебелей и майоров. Они замерзают на посту, если их через час не сменит разводящий, но они не сдаются в плен и распарывают себе живот, когда бессильны ответить на обиду.

«Презирают они смерть или не любят жизни? — думал Гриша, лежа на нарах в казарме и прислушиваясь к бурану. — И чего это они табунами ходят по улицам? Да еще в боевом снаряжении. По мирному соглашению, они должны находиться в казармах».

Беспокоит Гришу и многое другое. Начальник партизанских отрядов Возницын жестокий человек. Анархист, пришлый. Кто он? Откуда? Никто не знает. Партизаны — старые амурские волки, сахалинские рыбаки, амгунские приискатели, китайцы, корейцы из Нижней слободки. Они беспечно шатаются по городку и, нацепив черные ленты, кричат пьяными голосами: «Анархист я! Вот тебе и все!»

А рабочих в городке мало. И Возницын большевикам не дает объединиться.

Беспокойно били в стены снежные волны пурги. В комнате поминутно гасла и вновь загоралась электрическая лампочка. Где-то под ветром смыкались и размыкались провода.

К утру буран стих. Гриша в башлыке и старой студенческой фуражке пошел в штаб. На улицах уже откапывали двери и ставни. Дым из труб поднимался невысоко, и его нельзя было отличить от мутного безветренного неба. Тротуары лежали белыми траншеями, и на противоположной стороне видны были только головы проходящих людей.

В штаб из верховой деревни приехал знакомый гиляк и рассказывал, что тайга шумит и что к ним в деревню пришли большевики. «Это хорошо! — подумал Гриша. — Больше наших будет».

В реальном училище, куда перебрались партизанский штаб и лазарет, шел съезд Советов. В коридорах слышался небрежный стук прикладов, пахло йодоформом, ворванью и снегом.

Ворванью пахло от гиляка, с которым рядом у стены присел на корточки Гриша. Гиляк шумно сопел трубкой и мешал слушать.

Гриша видел над трибуной крутой лоб и черные волосы приехавшего большевика Селезнева.

Он говорил недовольным голосом, что Возницын творит в городке беззаконие.

— Что, кроме вреда, — спрашивал он, — может принести бессмысленная расправа с японцами? Кто дал распоряжение расстреливать всех без разбора? Кто такой Возницын и его помощники, которые орудуют в городе? Уголовники!

В зале задвигали скамейками. Кто-то крикнул: «Верно!» Но в дверях, гремя прикладами, гудели в кулаки.

— Почему, — продолжал Селезнев, — Возницын не хочет держать связь с общим партизанским командованием? Я и Рощин, как представители этого командования, приехали, чтобы объединить все партизанские силы. Возницын не имеет никаких полномочий ни от большевистского центра, ни от командования. Он самовольничает. Ему наплевать на большевистскую партию и на Москву.

— Да, наплевать! — кричала Гусева, подруга Возницына, вскакивая со скамьи и скрипя своей кожаной одеждой. — Во Владивостоке ваши большевики-соглашатели с японцами сговариваются, а вы пользуетесь, что Возницын лежит раненый! Где ваши раны?

Селезнев ее не слушал. В дверях все еще продолжали греметь прикладами и гудеть в кулаки.

Гриша ушел за сцену, в комнату, заставленную пюпитрами. Но и здесь были слышны крики. Неожиданно в комнату заглянул Селезнев. Он по-детски, ладонью снизу вверх, вытер нос и улыбнулся Грише.

— Что же это будет? — тревожно спросил Гриша.

— Ералаш! Анархисты! — ответил Селезнев и, заглянув в темное окно, протяжно вздохнул. — Эх! Нет у меня теплой одёжи и хороших собак!.. Я бы им показал анархизм. Сколько дней на собаках до области? — и, не дождавшись ответа, вдруг упрямо хлопнул дверью.

Гриша устало вышел вслед.

* * *

В городке стало еще тревожней, когда узнали, что и в «верховьях» города́ тоже захвачены японцами. Партизаны отступили.

Через день на городской площади Возницын, прихрамывая на раненую ногу, обходил отряд, посылаемый на помощь областному городу.

— Товарищи! — кричал он. — Там льется наша кровь. Почему, я спрашиваю! А потому, что есть на свете разные большевики: одни, как мы, анархисты, врага уничтожают, а другие, как Рощин и Селезнев, разговаривают про какие-то буферы. Я не знаю, про какие там буферы под Читой разговаривают. Но пускай хоть сам Ленин приедет и скажет: «Возницын! Не надо здесь Советской власти!» — не послушаюсь и японцам города не оставлю! А если уж оставлю, то горы трупов. Груды пепла! И наше черное знамя!

Партизаны стояли тихо. Гриша смотрел с тротуара на проводы и лиц уходивших не видел. Но тишина была зловещая. И Возницын это чувствовал.

В трибунале бессменно заседал председатель с распухшими от бессонницы глазами и истощенным лицом и приговаривал к расстрелу все новых и новых невинных людей.

— Жестокость и жертвы — все искупится нашей победой! — кричал Возницын.

Но, как шум тайги перед бураном, пугали его тревожные лица жителей и вечера́, когда в городке было пусто и нигде не горели огни. Казалось, что в темноте городок спасался от гибели. Но и днем было страшно: солнце поднимало набухший лед на реке, и он становился черным, как трупы, горами сваленные у берегов.

* * *

Весна долго не приходила в городок. Низкие тучи, тяжелые, нависли над тайгой и над рекой, и ветер гнал с востока их бесприютные вереницы. А снег, острый, колючий, сыпал и сыпал без конца. В верховьях и на среднем течении реки лед давно набух, зимняя почта не ходила. И городок был отрезан от всего мира.

Март. Темные ночи кажутся еще темней от горя и отчаяния — они поселились в каждом доме, в каждой семье.

Как ни скрывают анархисты списки смертников, кто-нибудь да сообщит, кому грозит казнь. Кто отважнее и моложе, бежит в тайгу, пробирается вверх по реке к большевикам. Кто слаб, того берут ночью и гонят вниз к реке.

И каждую ночь шли арестованные, раздетые, в нижнем белье, босые, мужчины и женщины, юноши, девушки, даже подростки. Шли по обледенелым буграм туда, к реке, где уже возвышались горы трупов.

Недалеко от берега конвоиры рубили проруби, прикладами оглушали приговоренных и бросали их в ледяные ямы.

Яма быстро заполнялась. Тогда убитых кидали поверх, и над прорубью поднимался скорбный холм.

На рассвете, не страшась запрещений, к этим холмам пробирались родные. Разгоняли одичавших собак и по приметам отыскивали своих. Молча, стараясь, по возможности, хоть немного закидать льдом и снегом погибших, прикрывали их страшную наготу. Никто не плакал. Пришедшие словно и сами были мертвы. Изредка слышались тихие, отрывистые слова: «Узнали? Ваш? Нашли?» И это уже казалось счастьем. Торопились на санках увезти убитого и тайком захоронить подальше в тайге, чтобы осталось хоть место, куда можно будет прийти и отдаться горю, если только сохранится возможность человека слезами выражать свое горе.

* * *

В городке еще жила Екатерина Николаевна. Реальное училище и гимназия были закрыты, и Екатерина Николаевна снова учила детей в начальной школе.

Тетя Дуня еще после выступления чехов, в восемнадцатом году, поехала разыскивать Надю и застряла где-то под Омском. От нее давно нет вестей. Уехала и Маня Курц. Она вышла замуж и теперь жила в Чите. Курбатов, как прежде, работал в порту. Когда пришел Октябрь, все богатство Курбатов потерял и стал обыкновенным служащим, как все. Но ясность духа его никогда не покидала. Он не жалел о прошлом, не возмущался, не обижался, что революция отняла все его чины, отличия и состояние. Он сразу стал обыкновенным «работником умственного труда» и все свои силы и огромные знания отдавал на устройство порта, не колеблясь признав новую рабочую власть. «Лишь бы только власть устоялась, — говорил он, — а силы в народе проснутся».

Курбатов перебрался в скромную портовую контору, взяв с собой лишь некоторые любимые книги. К нему в порт часто приходили Лиза Фомина и Гриша Михайлов.

Работал в мужской начальной школе и Петр Иванович Мохов. Но его невзлюбил Возницын, и Петр Иванович с часу на час ждал своего ареста. В списках против его фамилии стоял уже крест. Однако Петр Иванович еще ходил в училище. Во время перемены из коридора в учительскую доносился шум и даже беготня ребятишек. Петр Иванович садился у края длинного стола и ждал звонка. Придвигал к себе глобус на высокой ножке и медленно вращал его, глядя на далекие благодатные моря и теплые страны.

Молодая учительница русского языка громко возмущалась:

— Боже! Что творится кругом! Тюрьма переполнена! Дети-сироты голодают. Будет ли этому конец!

Петр Иванович входил в класс, ни на кого не глядя здоровался, открывал журнал и вызывал кого-нибудь к доске решать задачу.

Все чаще и чаще на вызов никто не откликался. Петр Иванович медленно поднимал глаза. Громко хлопала крышка парты, и детский робкий голос тихо говорил:

— Он не пришел. У него ночью папу расстреляли.

Петр Иванович молча опускал глаза. Вызывал другого и начинал диктовать задачу.

На улицах таяло. Под тротуарами стояла черная вода. По дорогам плыл навоз. Китайцы уже сняли ватные халаты и ходили в туфлях на толстых пробковых подошвах, высоко поднимая ноги. На реке надо льдом летали чайки. И жители говорили, что скоро тронется лед.

Петр Иванович теперь поздно возвращался домой. Было темно. Под ногами журчала вода. Он остановился и посмотрел на небо. Звезд не было, но с неба, словно из огромной печи, дул теплый ветер.

Вдруг с реки донесся протяжный грохот. Петр Иванович вздрогнул. Грохот был похож на орудийный. Но в темноте кто-то остановился рядом и тихо сказал:

— Вот тебе и лед тронулся. А говорили — завтра к вечеру пойдет.

Человек пошел дальше, что-то бормоча, и скоро его голос затих. А Петр Иванович медленно побрел домой.

* * *

Партизанское собрание началось с утра. Около реального училище было пустынно. Пулеметы по бокам каменного крыльца пронзительно смотрели на каждого, кто с площади подходил к зданию.

У пулеметчиков с черными нарукавниками были беспокойные лица. Среди них были и китайцы. Они изредка улыбались и казались равнодушными.

Гриша Михайлов прошел наверх, в актовый зал. Низко над головами качался сизый туман, едкий и горючий. В дверях толпились партизаны. Кто-то пробирался из зала к выходу и тревожно говорил:

— Убьет он его. Ей-богу, убьет!

Винтовки за плечами болтались, мешали слушать. И было непонятно, кто кого убьет.

На деревянном помосте впереди стоял Возницын. Огромный, с пустыми, жестокими глазами. Он говорил, помахивая своей лакированной палкой. За ним стоял человек с толстой шеей. Стоял неподвижно, в его вытянутой руке хищно поблескивала жестью бомба.

Возницын кому-то грозил:

— Хорошо! Значит, измена? Значит, мои помощники — уголовные? В тюрьме сидели? Так, значит!.. А я у тебя, Рощин, спрашиваю: ты почему не в тайге? Там партизаны в болотах тонут. — И Возницын грубо выругался, протянул вдруг палку, показывая куда-то вниз, и крикнул: — Арестовать его!

Стало так тихо, что слышны были голоса пулеметчиков у крыльца.

А Возницын все опускал и снова протягивал свою черную лакированную палку:

— И этого! И этого! И этого!!

Впереди под помостом безмолвно шевелились люди и что-то делали страшное.

Вдруг через открытое окно сверху вошел незнакомый назойливый звук.

— Японский аэроплан над городом! — крикнул чей-то дрожащий голос.

Близко треснуло стекло. Гришу сдавило в дверях и понесло вниз по лестнице.

У пулемета готовились стрелять и поворачивали дуло к небу. Там, над тайгой и сопками, мерцала точка, и за ней волочился дымок и жужжание, а рядом плыло облако, похожее на человека с бородой.

Но никто не стрелял. И было очень тихо.

Гриша выбрался из толпы и побежал в порт к Курбатову. Дорогой он встретил Петра Ивановича: тот шел босой, без шапки. Рядом с ним шли двое, размахивая наганами. Гриша почувствовал, как тяжело сжало виски. Подходить было бесполезно.

— Петр! — тихо сказал было Гриша и осекся.

— Отойди! Эй! — крикнул анархист слева и взмахнул наганом.

Другой спросил:

— Это кто еще? Из ваших?

Петр Иванович посмотрел на Гришу.

— Не знаю. Человек незнакомый, — спокойно ответил Мохов.

Гриша с трудом волочил ноги. Он видел, как провели худого Рощина и еще кого-то, бледного, с дыбом торчащими волосами...

На другой день в профсовете выступал Медницкий, член революционного штаба:

— Мы вовсе не против большевиков... И какой же дурак думает, что расстрелы и террор приятная вещь и что это нужно для меня, Медницкого, или для Возницына! Это нужно для революции, для вас, рабочие!

— Мы вас не просим, — сказал большевик Колуев.

Он работал в профсовете и сейчас сидел на своем обычном месте, с краю стола. Его отмороженные уши, смазанные салом, лоснились и пылали.

— Для вас, — повторил Медницкий, не отвечая. — И мы будем беспощадны со всяким, кто может всадить нам нож в спину.

Он остановился и посмотрел перед собой почти безумными глазами.

К столу подошел молодой анархист и, звеня ремнями и оружием, спросил:

— Кто здесь будет Колуев? Ты? Пойдем...

— Постой, шапку возьму. — Лицо у Колуева словно покрылось золой. Он, как слепой, шарил вокруг себя руками и не мог найти шапку...

После собрания к Грише подошел низенький бородатый, как гном, партизан:

— Вот так штука! Хоть как будто и не за что, а ведь этак могут и нас схватить.

— А, пусть! — ответил Гриша отчаянным голосом.

«Пусть!..» — повторял он уже на улице один, в тоске, тяжело шагая по доскам тротуара.

Было тепло. Темные дома уплывали к зеленому небу. Оно было полно звезд.

* * *

Городок готовился к эвакуации. В совдепе было много народу. Звонко где-то хлопала дверь и плакал ребенок. Изредка из комнаты президиума выбегал маленький секретарь и в отчаянии поднимал руки:

— Товарищи! Напрасно вы сюда ходите! Пропуска на эвакуацию выдают в штабе. Очередь устанавливается там же. Так зачем же вы сюда лезете? И еще с детьми? Дети здесь ни к чему.

И ему отвечали истерические женские голоса:

— Почему нас не отправляют? Портовые рабочие уже уехали. Все уехали! Город пустой. Вы скажите открыто, что нас на смерть оставляете. На смерть!

Голос переходил в крик, ровный, тонкий, как вой. Становилось тише.

Многие выходили на улицу.

А в президиуме Медницкий докладывал о распоряжении штаба:

— Завтра начнем эвакуацию служащих по нашему списку. С остальными церемониться не будем! Им место в реке. Ну, так вот... Беспощадно!

У штаба пулеметы всё так же стояли повернутые дулами на площадь. Но их было уже больше. Над пулеметами струился, как в поле, воздух и висело легкое небо без облаков. За пропусками сюда уже никто не приходил. И Екатерина Николаевна свободно прошла по прохладной лестнице, гулкой от шагов караула, прошла по сумрачным низким коридорам мимо часовых с бомбами, сидящих на подоконниках. И только у желтой двери один протянул бердану:

— Тебе к кому?

— К Гусевой, — сказала Екатерина Николаевна, отстраняя рукой тяжелую бердану.

Она даже не расслышала, как партизан сказал ей вслед:

— А ты не толкайся, а то по загривку получишь!

В первых двух комнатах она не нашла ни Гусеву, ни Возницына. Народу здесь было много: бегали, шумели. На паркетных полах, на бархатных диванах лежали пустые патронные ящики, на синем сукне стола валялись пулеметные ленты и холщовые патронташи. Только в третьей комнате Екатерина Николаевна увидела Медницкого. Он сгорбленный сидел в кресле за большим письменным столом, заваленным японскими консервами, и писал. Он взглянул на вошедшую и вдруг вскочил, пристально и даже как будто испуганно всматриваясь.

Слева, в углу, на плетеном диване сидела как-то боком, на кончике, Гусева, и черный узел ее волос закрывал кожаный воротник куртки.

— Садитесь! — сказала Гусева. — Вы зачем это к нам в штаб?

Екатерина Николаевна увидела близко ее темно-карие глаза навыкате и тонкий нос в веснушках. Голос показался даже приветливым.

— Что вам угодно? — спросила Гусева и подняла свои черные глаза.

Она встретила взгляд, полный самоотречения и огромной духовной силы.

— Я постою, — тихо сказала Екатерина Николаевна. — Я пришла просить, чтобы вы освободили девочек, моих учениц. Помилуйте! Ведь это дети! Чем они провинились? Среди них есть подростки. Боже мой! Как это бесчеловечно! Ведь вы сами молоды. Вспомните вашу мать. Что было бы с нею, если б вас постигло такое несчастье?

— Это все? — спросила Гусева, и насмешливая улыбка на миг скользнула по ее лицу.

Екатерина Николаевна молча наклонила голову.

— Я постараюсь, — отрывисто сказала Гусева. — Вы свободны.

Екатерина Николаевна медленно вышла. И опять шла через бесчисленные комнаты и коридоры бывшего реального училища.

А Гусева взяла список со стола, полистала его и твердо поставила против фамилии Екатерины Николаевны крест.

* * *

Утром готовились взрывать лед в бухте. В городском саду стояло несколько человек. Ледоход в городке всегда считался праздником. Бывало, даже арестантов выводили из тюрьмы смотреть на реку.

Но в эту весну на улицах никого не было. Ледоход не принес радости. С моря ждали японцев. Казалось, дым их крейсеров уже застилает горизонт и за черным мысом реки шевелится десант.

Внизу по льду бегали минеры. Курбатов указывал, куда закладывать динамит.

На фарватере было много чаек. Они летели вслед за уносящимся льдом, но криков их не было слышно. До фарватера было далеко. И видно было только черную узкую, как ремень, полоску воды.

Никто не смотрел вверх по реке, откуда каждый год, как чайки, шли длинные белые пароходы. Фарватер был пуст и холоден.

Курбатов с полевым биноклем следил за подвижкой льда, проверял в бухте его толщу и думал о том, как заложить мины, чтобы осталось небольшое пространство, укрытое огромными ледяными глыбами, прибитыми с фарватера к бухте. Она зимой всегда промерзала до дна.

Только сюда могли пригнать последнюю группу осужденных. В этой группе был и Петр Иванович Мохов.

Поздно вечером Курбатов пошел к Екатерине Николаевне. Дарьюшка осторожно стукнула в дверь.

— Войдите, Дарьюшка! — отозвалась Екатерина Николаевна.

— Господин Курбатов пришли. Уж очень, говорят, по важному делу.

— Просите, просите, Дарьюшка. Да лампы не зажигайте. Спичкой посветите. А то заметят свет с улицы — не дадут и поговорить.

Екатерина Николаевна зажгла маленькую электрическую лампочку и прикрыла темные занавески на окнах. В печке вспыхивали и потрескивали угли.

Вошел Курбатов, как всегда мужественный и спокойный. Он был в теплой тужурке и высоких охотничьих сапогах.

— Садитесь, — ласково пригласила Екатерина Николаевна. Курбатов с особой почтительностью поцеловал ее руку. Сел на край дивана и пристально посмотрел в глаза Екатерине Николаевне.

— Вы встревожены, — заметила она. — Успокойтесь. Я все знаю. И готова ко всему. И к аресту. И к смерти. Вы ведь об этом пришли меня предупредить?

Ее глаза были ясны, лицо приветливо и сердечно.

Курбатов с гордостью слушал эти слова.

— Нет, — сказал он, — я пришел сказать вам другое. Они могут вас арестовать. Но сегодня ночью большевик Селезнев захватил председателя трибунала и несколько видных помощников Возницына. И, как мне сказал Гриша Михайлов, ваши ученицы Лиза Фомина с подругами были у Селезнева. Он им твердо обещал, что потребует вашего освобождения в обмен на бандитов.

— Что вы! Зачем это! — горячо возразила Екатерина Николаевна. — И не думайте обо мне. Спасать надо молодых. Ведь арестован Петр Иванович, юноши и девушки. Их надо выручать.

— Эту последнюю партию осужденных спасут, — сказал Курбатов. — К Селезневу в его боевую группу перешло много недовольных Возницыным и Гусевой. Ночью они отобьют арестованных. Селезнев просил меня провести его отряд по льду, чтобы не напороться на мины. Я охотно согласился.

— Помоги вам бог! — сказала Екатерина Николаевна. — Какое это было бы счастье!

— А с вами я все-таки хочу проститься, — сказал Курбатов. — В последние дни я много думал и старался понять и определить тот свет, который заронила в мою душу Надя. Этот свет помог мне многое уяснить в себе самом и в окружающей меня жизни. Если вы свидитесь когда-нибудь с Надей, скажите ей: я ее любил и был ей верен.

Екатерина Николаевна с трудом сдерживала волнение. Какие мысли, какие чувства переполняли ее душу?

Она еще хотела спросить Курбатова о его бывшей семье и не смела. Курбатов заметил ее беспокойство и пришел ей на помощь:

— Вы не решаетесь спросить о моей семье. Вы знаете — Люда вышла замуж за польского офицера. Недавно они все уехали на китайской канонерке в Харбин. Я им не судья. Но в тяжкие дни надо разделять свою судьбу с родиной... Однако мне пора.

Он простился и ушел. В камине потухли угли.

* * *

Той же ночью группу арестованных погнали из тюрьмы вниз к реке.

Петр Иванович шел крайним в первом ряду. Он ни на чем не мог сосредоточиться и не думал о том, что его ожидает. Но в хаосе мыслей чаще других мелькали думы о Наде. Она в России. Там строится новая жизнь. Может быть, Надя еще увидит эту грядущую зарю.

Морозило. Арестованные шли босые, в нижнем белье. Петру Ивановичу казалось, что он стоит на месте. Но он шел. Ноги двигались независимо от его воли.

Луна вырвалась из мрачных облаков и осветила на мгновение черную реку. Прорубь была мала. Конвоиры ломами подрубали ее края. Лед у берегов был по-зимнему еще крепкий. Группа осужденных стояла безучастно. Часовой подошел к яме, низко нагнулся.

Вдруг где-то раздался оглушительный взрыв. Взорвалась мина, и взлетел в воздух темный столб льда. И в этом шуме из-за ледяных торосов выскочила группа вооруженных партизан. Раздались выстрелы. Несколько конвойных упало. Другие стали отстреливаться. Нападавшие смешались с толпой осужденных. Конвой быстро обезоружили и связали.

— Петр Иванович! Где вы? — крикнул Курбатов. И неожиданно увидел его лежащим на льду.

Курбатов скинул с себя тужурку, вытащил из кармана теплые торбаса, нагнулся к Петру Ивановичу, чтобы помочь ему одеться, и в это самое время лежавший раненый конвоир — его сочли убитым — выстрелил Курбатову в спину из нагана. И Курбатов упал навзничь, еще держа в руке меховой сапог.

Гриша Михайлов — он был теперь в отряде Селезнева — подбежал к Курбатову. Наклонился к нему. Но жизнь уже покинула этого кипучего, смелого человека.

В битве жизни познается цена сплоченности и дружбы. Как часто Гриша в тяжелые минуты приходил в уныние, но, поднимая голову, видел, что близкий, преданный товарищ с тобою рядом. Какое это было счастье — среди тревог и смертельной опасности услышать его мужественный, ободряющий голос!

Курбатова положили на нарту. Больных, измученных людей усадили на нарты, спрятанные за торосами. И собаки, чуя опасность, помчались берегом вверх по реке.

* * *

Екатерина Николаевна была освобождена. Но баржи с эвакуированными уже ушли. Городок опустел. По приказу Возницына взрывали крепостные форты, деревянные дома обливали керосином, под каменные клали динамит. Городок как будто не хотел гореть. Ветра не было. Тайга молчала. И пламя нехотя перебиралось из дома в дом. Центр и южная часть города оставались еще нетронутыми, когда Екатерина Николаевна с крошечным узелком пробиралась по бывшей Большой улице. Курцевский дом и гимназия еще стояли, защищенные огромными вековыми деревьями, а дома на набережной уже горели. По реке стлался дым, и над ним мелькали чайки. Они казались то ослепительно белыми, то черными, то огненными. Впереди Екатерины Николаевны бежала по тротуару корова. В домах были открыты двери и окна. В одном видна была кухня и на плите кастрюли. Казалось, в тишине покинутого дома кто-то еще собирался обедать.

На китайских огородах под сопкой стоял последний отряд артиллеристов. Над городом качалось пламя. Отрываясь, оно вдруг поднималось, летело над домами и стремительно падало вниз на крыши.

Екатерина Николаевна спустилась к пристани. Слышались взрывы. Это горели пороховые склады в той самой крепости, куда когда-то, в далекие годы, китаец Ли Фу возил на своей водовозке воду.

— Гражданка! — раздался голос солдата. — Уходи куда хочешь. И часа не пройдет, как пристань взлетит на воздух.

На реке было пусто и мрачно. Куда идти? Екатерина Николаевна не хотела спасаться. Она устала и покорилась своей судьбе и просила только пощады для Нади и других. Сколько прошло времени? Кто знает?

Чьи-то нежные руки обняли Екатерину Николаевну.

— Екатерина Николаевна! Какое счастье! Мы с ног сбились, разыскивая вас по городу. Уж какой-то артиллерист сказал, что на пристани сидит пожилая женщина!

Екатерина Николаевна подняла глаза и увидела Лизу Фомину. Она была с другой девушкой и с ними два молодых партизана.

— Скорее! Скорей в лодку! Она тут, у пристани, — торопил партизан.

Екатерину Николаевну бережно усадили в лодку. Она отчалила от пристани. Поставили парус, и попутный ветер понес лодку на фарватер.

Она была уже далеко, когда страшный гром прокатился по реке. Бухта закрылась черным дымом. А пристани — почтовая, торговая, общества «Самолет», морская, небелевская — все взлетели на воздух.

Но лодка уходила все дальше, и волна водоворота докатилась до нее ослабленной.

Через несколько часов путники высадились у заимки.

Сумерки упали на землю.

Городок остался далеко. Над ним по-прежнему висела черная завеса и полыхало зарево.

На заимке стояла тишина, и небо безлунное казалось высоким, полным великого покоя. Екатерина Николаевна посмотрела в сторону покинутого городка. И на нее глянула с неба вечерняя звезда. Одинокая и лучистая, она победно сияла в небе, словно божественный огонь из чудесного мифа о Прометее.

И река, бледно-зеленая, как и вечернее небо, покойно шуршала легкой волной.

Лиза Фомина с подружкой и партизаны молча выгружали лодку, закрепляли ее у причала.

А Екатерина Николаевна все смотрела на городок, и в голове ее вереницей теснились раздумья. Погиб городок. Погибли люди. Все проходит, все преходяще. Но жизнь бессмертна и вечна. Пройдут года... И на этом месте, где пламя пожара уничтожило некогда веселый, шумный городок, как сказочный феникс из пепла, возродится новая, молодая жизнь. Придут новые хорошие люди и вновь построят прекрасный город! И вновь над ним будет шуметь вековечный лес, и могучая река будет катить свои волны.

* * *

А Гриша и Петр Иванович в отряде Селезнева целый месяц шли тайгой, и тунгусы, боясь за свои оленьи стада на моховых нагорных пастбищах, вели отряд низами, по топким марям. Бродили по колено в воде, ели черемшу, спасаясь от цинги, о хлебе было запрещено даже говорить. У партизан шатались зубы, было трудно кусать черемшу, и шла кровь из белых десен.

Тем временем Возницын со своим штабом сидел на реке, на главных складах золотых приисков.

Однажды с лимана пришел пароход с большевиками. Снял заслон и быстро пошел по реке выше, на склады. На пароходе было тихо. Впереди, на капитанском мостике, можно было видеть стриженую голову Селезнева.

На рассвете пароход подошел к складам. Над берегом и волнами сопок вставала колодная заря. Отряд бесшумно высадился у первых домов. Невдалеке у пристани серела корма другого парохода, в котором помещался Возницын, его штаб и охрана.

Селезнев надел свою солдатскую шапку, надвинул ее на уши и тихо сказал:

— Слушай мою команду!

Но партизаны сами уже рассыпались цепью и охватили пристань. Часовой-кореец из охраны Возницына, стоявший на сходнях, вдруг поднял винтовку, звякнул затвором и широко открыл рот.

— Ирбо! — негромко и угрожающе крикнул кто-то.

Кореец закрыл рот, положил винтовку на сходни и, став на колени, поднял желтые руки...

Утром беженцы, жители и дети приходили смотреть на баржу, где в трюме сидел арестованный Возницын. Всем казалось, что он может еще вырваться, и его заковали в якорную цепь.

На суде — его судили выборные от партизан и населения — Возницын держался спокойно и на вопросы отвечал угрюмо:

— Так находил нужным.

Гусева плакала, а Медницкий, дрожа высохшим подбородком, говорил о мировом пролетариате. Его не слушали.

На расстрел Возницын шел первым, в одном белье, спокойный и страшный.

Гриша и Петр Иванович весь день ходили по поселку из дома в дом. Они видели избы, набитые беженцами, детей, умирающих на полу под лавками.

И снова были походы и новые муки. Но над всем этим была уже другая рука. Неслабеющая, опытная, умная рука большевистской партии.

* * *

Случаются в жизни людей незабываемые, невозместимые утраты, неизгладимые потрясения!

Но жизнь продолжается: минуты складываются в часы, сутки, месяцы, годы...

Просто удивительно, как много в жизни забот и важных мелочей. Их невозможно отбросить. Они требуют внимания, занимают время и словно приковывают человека к жизни. Они не дают замкнуться человеку в горе, погрузиться в него и защищают от отчаяния.

Кто знает, может быть, и в самом деле это к лучшему! Это и есть тот лекарь, который исцеляет души не только усталых, страдающих, но даже и одиноких людей. Потому что одиночество, полное одиночество — самый страшный враг человека.

Конечно, большое горе, утраты любимых не забываются. Но и не убивают душу человека: ведь и самая черная туча лишь на время закрывает солнце, а не уничтожает его света и тепла.

Печаль живет, хотя и таится где-то глубоко в сердце человека. И чем человек нравственнее, тем долее хранит он верность дорогим существам, хотя и ушедшим уже в иной мир.

Не так ли бывает и с целыми народами? Великие народы дают миру великих людей. И чем древнее мудрость народная, тем священней для народа память о великих и тем долее чтят их грядущие поколения.

И Надя тоже жила. Жила новой жизнью, оберегая в тайниках души память о прошлом и вспоминая любимых наедине с собою в лучшие, светлые минуты.

Где они, любимые? Что с ними? Живы ли? Или великое небо уже только смотрит с высоты на те места, где они когда-то трудились, любили, страдали, а теперь и след их давно затерялся на земле и лишь ветер шумит и развеивает прах когда-то веселых, счастливых людей?! Хоть бы они были живы! Пусть измученные, постаревшие, пусть далеко. Но ведь и они видят те же звезды, одинокие, ясные звезды на темном небе.

Так думала Надя, идя с легкой тростинкой облепихи росистым полем ранней утренней зарею. Она провожала хозяйскую коровку на пастбище. Рыжая скотинка с отломленным рогом не торопясь пробиралась межой к лесу, где паслось деревенское стадо.

Стояло лето, лето 1920 года. Советское государство проводило первую перепись населения. И Надя ходила по большому селу, раскинувшемуся вдоль берега широкой реки, которая несла свои воды из неведомых краев.

Утренние зори для Нади были любимым временем дня. Свежий, влажный воздух, тишина, негромкое мычание коров, первая песня жаворонка и туман, улетающий ввысь, — все это утверждало непобедимость жизни.

И хотя мысли Нади были невеселые, но, глядя на разгорающуюся зарю, она ощущала внезапный прилив радости, счастья просто жить, видеть, слышать и желание действовать. Кругом все живое уже готовилось к труду. И Надя, стосковавшаяся по радости, которую приносит человеку физический труд на воле, с завистью смотрела на крестьян, которые с отточенными литовками торопились на косьбу.

Проводив Рыжанку, Надя шла проселком, где гоняли овечек и коз, и остановилась полюбоваться ими.

Козочки, как девочки в белых передниках, шли чинно парочками одна за другой, не выходя из ряда, шли серьезно, понимая, что тоже идут на работу.

Ведь им надо найти самую хорошую и вкусную траву, чтобы вечером дать хозяйке сладкое молоко. И возвращались на вечерней заре так же степенно домой.

И Надя невольно вбирала в себя эту силу жизни, эту чистоту и, вспоминая знаменитую картину Рафаэля, шептала сама себе: «И да будет свет!»

Ответственный редактор И. В. Пахомова. Художественный редактор С. И. Нижняя. Технический редактор Л. В. Кржижановская. Корректоры Л. М. Николаева и Э. Н. Сизова.

1966 г

Издательство «Детская литература»

Notes

1

Лесные жители — овены, орочи — пользуются для этого таранами, которые раскачивают на руках все мужчины стойбища

2

Мальчик-слуга

3

Мошенник

4

Убить

5

Искаженное портмоне (кошелек)

6

Имеется в виду роман «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» знаменитого английского писателя XVIII века Лоренса Стерна

7

Видный римский ученый и писатель 1 века н. э.

8

Траурная вуаль на шляпе

9

Удостоверение о зачислении в высшее учебное заведение, служившее также зачетной книжкой

10

Один из героев романа И. С. Тургенева «Дым»

11

Имеется в виду немецкий философ Кант, который всю жизнь прожил в Кенигсберге

12

Совет депутатов

13

Уездный отдел народного образования

14

Имеется в виду произведение французского писателя XIX века Поля Бурже

Content

Фраерман Рувим Исаевич Золотой Василек

Фраерман Рувим Исаевич ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I. ТАИНСТВЕННЫЙ ДОМ

Глава II. ГОРОДОК

Глава III. ЗЕЛЕНАЯ КОМНАТА

Глава IV. ДЕВОЧКА НАДЯ

Глава V. ОБЕЗЬЯНКА

Глава VI. СЕМЬЯ ГОСПОДИНА КУРЦА

Глава VII. «ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК»

Глава VIII. ФАТЕР И ОТЕЦ

Глава IX. ВОЙНА

Глава X. ТРЕВОЖНЫЙ ГОД

Глава XI. СКАЗКА ПРО «ЗОЛОТОЙ ВАСИЛЕК»

Глава XII. ШКОЛА

Глава XIII. ПОДРУГИ

Глава XIV. ТЕТЯ ДУНЯ

Глава XV. ПЕРВЫЕ НЕВЗГОДЫ

Глава XVI. СВЯТКИ

Глава XVII. БОЛЕЗНЬ

Глава XVIII. СВЯТАЯ ЧАША

Глава XIX. ВАНЯ КУКИН

Глава XX. ЯКОВ ГУРЬЕВИЧ ГРЕБЕНКИН

Глава XXI. ВЕСНА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I. ПЕРЕМЕНЫ

Глава II. ПРОГУЛКА

Глава III. ДОМА

Глава IV. КУРБАТОВ

Глава V. ИМЕНИНЫ

Глава VI. ЛЮБОВЬ

Глава VII. ССОРА

Глава VIII. ВЫСТРЕЛ

Глава IX. О ЛИЗЕ ФОМИНОЙ

Глава X. СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ

Глава XI. ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

Глава XII. В ПЕТРОГРАДЕ

Глава XIII. СВОБОДНАЯ ЖИЗНЬ

Глава XIV. ВСТРЕЧИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I. РЕВОЛЮЦИЯ

Глава II. ПРИЕЗД ЛЕНИНА

Глава III. СНОВА В ГОРОДКЕ

Глава IV. МАТЬ И ДОЧЬ

Глава V. В ДОРОГЕ

Глава VI. ВЕЛИКИЙ ПОВОРОТ

Глава VII. 1918 ГОД

Глава VIII. БОЛЬШЕВИКИ

Глава IX. В ЛЮДОГОВКУ

Глава X. ЖИЗНЬ ЗАКРУТИЛА

Глава XI. ВОЗМЕЗДИЕ

Глава XII. ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Глава XIII. У СЕСТРИЦЫ ЛАПОЧКИ

Глава XIV. В ШКОЛУ

Глава XV. ДЕНЬ СОВЕТСКОЙ ПРОПАГАНДЫ И ПРОСВЕЩЕНИЯ

Глава XVI. С БОЛЬШЕВИКАМИ

Глава XVII. ГИБЕЛЬ ГОРОДКА

Notes