Урядова Екатерина

Unknown

Автор: Кристен Каллихен

Книга: Ведомые

Серия: VIP #2

Переводчик: Алёна Мазур (1-12),

Orlicca (13-28, Эпилог)

Редактор: Наталья Губачёва (1-12),

Анастасия Васильченко (13-28, Эпилог)

Вычитка: Ксюша Попова

Русификация обложки: Алекс

Специально для группы:

Книжный червь / Переводы книг

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации, ссылки на группу и переводчиков запрещено.

Аннотация:

Наша история началась с противоборства. Я — обычная девушка, которая за словом в карман не полезет, против него — сексуального ублюдка с большим... эго.

Я думала, что выиграла джек-пот, когда на рейсе в Лондон меня перевели из эконома в первый класс.

Пока он не уселся рядом. Габриэль Скотт красивый, как грех, и холодный, как лед. Никто не способен пробудить в нем чувства. И ничто. Абсолютно. Он сам по себе легенда. Менеджер крупнейшей рок-группы в мире и высокомерный осёл, который смотрит на меня свысока.

Я думала, что устрою ему адский перелёт. И не ожидала, что парень мне понравится. Не предполагала, что захочу его. Но, знаете, в чем состоит самый большой сюрприз? Он тоже хочет меня. Вот только в том смысле, в котором я даже не ожидала.

Если я соглашусь на его предложение, то открою душу нараспашку и влюблюсь в единственного человека, с которым не могу справиться. Но как же соблазнительно ответить «да». Потому что за этим идеальным костюмом и маской безразличия скрывается настоящий мужчина. Быть может, ему суждено стать самым лучшим, что когда-либо случалось со мной. И я могла бы стать единственной, кто растопит лёд в его сердце.

Да начнётся сражение…

Глава 1

Софи

Вы же встречали людей, которых мисс Удача буквально расцеловала в обе щеки? Тех, что получают повышение на следующий день после трудоустройства? Тех, что выигрывают невероятные призы в лотерею? Людей, которые постоянно находят на земле стодолларовые купюры? Ага, ну так это не обо мне. И, вероятно, не о большинстве из нас. Мисс Удача — избирательная сука.

Но сегодня? Она наконец повернулась ко мне лицом. И мне хотелось бы поклониться ей в знак благодарности. Потому что сегодня меня перевели в первый класс на рейсе до Лондона. Возможно, всему виной завышенные предпродажи билетов. Кто ж знает, почему они выбрали именно меня, но вот я здесь. Гребаный первый класс, детка! Я так рада, что практически танцую, сидя на месте.

О, какое же это прекрасное место — кресло из кремовой замши с деревянными панелями, хотя, думаю, из соображений безопасности дерево искусственное. Но это и не важно. Здесь есть встроенный отдел с ящичком для моей сумки и обуви, бар, настоящая лампа для чтения и широкоэкранный телевизор.

Вздыхая, я усаживаюсь в кресле. Место у иллюминатора — оно отделено от моего соседа панелью из матового стекла, но ее можно убрать одним нажатием на кнопку. Так что два места становятся одной уютной кабинкой, которую от прохода отделяет другая глянцевая панель. Лично мне всё это напоминает старомодные роскошные поезда.

Я поднялась на борт одной из первых, так что поддаюсь искушению и роюсь во всех тех приятных мелочах, что дали мне в первом классе: мятные леденцы, теплые носки, маска для сна и... о... маленький пакетик со средствами для кожи лица.

Потом я играю с креслом, поднимая и опуская разделяющую перегородку. И так, пока она не издает зловещее «щелк». Перегородка замирает в дюйме над основанием панели и отказывается снова подниматься.

Съеживаясь, я отдергиваю руку и занимаю себя тем, что снимаю кеды и листаю меню блюд первого класса. Оно объемное, и все варианты кажутся вкусными. О, боже, как же после всего этого я смогу вернуться к посредственной говядине или мясу курицы — с бог знает чем — в эконом классе?

Я как раз размышляю, заказать ли перед полетом коктейль с шампанским или бокал белого вина, когда слышу мужской голос. Глубокий, хриплый, с британский акцентом. И очень злой.

— Что это за женщина на моем месте?

Я напрягаюсь, но не поднимаю взгляд. Полагаю, он имеет в виду меня. Его голос звучит прямо у меня над головой, а все пассажиры здесь, кроме меня, — мужчины.

И он ведь ошибается, ошибается, ошибается. Я на своем месте. Я проверила дважды, ущипнула себя и проверила снова, и только после этого села. Знаю, я там, где и должна быть. Эй, я была, как и все, удивлена, когда подошла к стойке регистрации, и мне сообщили о переводе в первый класс. Теперь я ни за что не вернусь на галерку.

Мои пальцы сжимают меню, пока я притворяюсь, что листаю страницы. А на самом деле подслушиваю. Стюардесса отвечает слишком тихо, в отличие от мужчины.

— Я купил два места на этот рейс. Два. С одной простой целью — чтобы не сидеть с кем-то рядом.

Ну, это... до неприличия странно? Ебануто? Я стараюсь не скорчить рожицу. Кто он такой? Неужели так страшно сидеть с кем-то другим? Этот парень вообще видел кресла в экономе? Там мы можем сосчитать количество волосков в носу друг у друга. Здесь же мое кресло очень широкое, да и находится в добрых тридцати сантиметрах от его дурацкого места.

— Мне очень жаль, сэр, — отвечает стюардесса, почти мурча, и это еще более странно. Она ведь должна злиться. Возможно, всё это — часть программы поцелуйте-задницу-пассажирам-первого-класса-потому-что-они-заплатили-тонну-бабок-за-возможность-оказаться-здесь. — На рейс продано слишком много билетов, и все места заняты.

— Именно поэтому я оплатил два места, — кричит он.

Она снова мурчит ему что-то успокаивающее. Мне не слышно, так как двое мужчин проходят мимо, чтобы занять свои места, болтая о вариантах вложения акций. Когда они удаляются, я снова слышу мистера Сноба.

— Это неприемлемо.

Слева от меня что-то мелькает, и я почти подпрыгиваю. Я вижу красный костюм стюардессы, когда она наклоняется ближе и нажимает на кнопку поднятия панели-экрана между нашими креслами. Жар заливает мои щеки, даже когда она начинает объяснять:

— Этот экран обеспечит уединение...

Девушка смолкает, так как панель не поднимается.

Я прячу лицо за меню.

— Эта гребаная штука не работает? — слова исходят от Сноба.

Дальше всё идет именно так, как вы и ожидаете. Он причитает, она его успокаивает, я прячусь между первой и второй страницами меню.

— Возможно, я смогу уговорить кого-то поменяться местами? — услужливо предлагает стюардесса.

Да, пожалуйста. Подсуньте его кому-нибудь другому.

— А что это изменит? — кричит Сноб. — Смысл был в том, чтобы рядом со мной было пустое место.

Мне бы хотелось предложить ему подождать следующего рейса и уберечь нас всех от головной боли, но этого не случится. Противостояние подонка со стюардессой заканчивается тем, что он плюхается в свое кресло, раздраженно выдыхая. Должно быть, парень не маленький, так как я чувствую поток воздуха с его стороны, когда он делает это.

Я буквально ощущаю жар его взгляда перед тем, как он отворачивается.

Уёбок.

Бросая меню на столик, я решаю: к черту, я извлеку из всего этого веселье. А что они могут поделать? Самолет переполнен, мое место в безопасности.

Нахожу пластинку жвачки в сумочке и забрасываю ее себе в рот. Еще несколько пластинок — и у меня во рту супер-пупер жвачка. Только теперь я разворачиваюсь в его сторону.

И моментально застываю с полуоткрытым ртом, потрясенная видом сидящего рядом мужчины. Потому что, святой боже, ни у кого нет права быть таким красавчиком и капец каким мудаком. Этот парень на сто процентов самый прекрасный из всех виденных мною мужчин. И это странно, так как его черты не идеальные или мягкие. Нет, они выразительные и сильные — линия подбородка такая острая, что можно резать сталь, высокие скулы и ровный нос, который вроде бы не маленький, но при этом отлично вписывается в его лицо.

Я ожидала безликого, серого аристократа, но этот парень загорелый, а его черные волосы падают до самой линии бровей. Идеальные по форме губы сжимаются от раздражения, когда мужчина перелистывает журнал перед собой.

Но, очевидно, он чувствует мой взор — и то, что я глазею, словно пронзенная гарпуном рыба, отнюдь не помогает — так что парень поднимает на меня вопросительный взгляд. И вот, я поражена полной силой этой мужской красоты.

Его глаза цвета морской синевы. Выразительные темные брови сходятся на переносице, выражение его лица словно надвигающийся шторм. Он вот-вот поразит меня взглядом насмерть. За этой мыслью следует еще одна: лучше бы мне как-то исправить ситуацию.

— Иисусе, — выпаливаю я, поднимая руку и прикрывая ею глаза. — Будто смотришь на солнце.

— Что? — восклицает он, прищуривая эти свои яркие глаза-лазеры.

О, как же будет весело.

— Просто прекрати, сможешь? — я кошусь на него. — Ты слишком сексуален. Я не в силах это вынести.

Это правда, хотя мне бы никогда не хватило смелости произнести подобное при нормальных обстоятельствах.

— С тобой всё нормально? — его тон говорит об обратном.

— Нет, ты почти меня ослепил, — я машу рукой. — У тебя есть выключатель? Это можно прикрутить?

Его ноздри расширяются, а кожа будто становится темнее.

— Мило. Я застрял рядом с сумасшедшей.

— Только не говори, будто не знаешь, какой ослепляющий эффект производишь, — я бросаю на него взгляд, широко открыв глаза. По крайней мере, надеюсь, что это так выглядит.

Он вздрагивает, когда я хватаюсь за разделитель между нами и наклоняюсь немного вперед. Черт, а парень приятно пахнет — что-то вроде смеси одеколона и хорошей шерсти.

— Женщины, наверное, падают к твоим ногам, словно дохлые мухи.

— По крайней мере, дохлые мухи молчат, — бормочет он, резкими движениями перелистывая журнал. — Мадам, сделайте мне одолжение и воздержитесь от разговоров на оставшуюся часть полета.

— А ты герцог? Говоришь реально, как герцог.

Его голова дергается, будто парень хочет взглянуть в мою сторону, но умудряется удержать взгляд перед собой. Его губы сжимаются, белея по краям. Бурлеск.

— О, или, может, принц. Я знаю! — щелкаю пальцами. — Принц Очарование!

Из его носа вырывается порыв воздуха, словно мужчина одновременно хочет засмеяться и возмутиться, но на самом деле это скорее возмущение. А затем он замирает. И на мгновение мне становится не по себе, потому что, очевидно же, что я над ним издеваюсь. До сих пор я не заметила, какая хорошая у него конституция тела.

Вероятно, его рост больше шести футов, ноги длинные и сильные, что заметно даже под брюками цвета древесного угля.

Боже, на нем свитер: бледно-серый и обтягивающий торс. Он должен выглядеть как полный кретин, но нет... Этот свитер лишь подчеркивает силу его рук и рельеф мышц под рубашкой. Как же несправедливо.

У него такие широкие плечи, что даже огромное кресло первого класса кажется ему маловатым. Но при этом всё тело длинное и худощавое. Думаю, все остальные мышцы под красивой и придирчиво подобранной одеждой тоже достойны слюнопускания, черт их побери.

Я разглядываю всё его тело, включая то, как прямо сейчас парень напрягает руки. Правда, не думаю, что он станет использовать свою силу против меня. Его поведение кричит: «Я напыщенный придурок», но он не кажется задирой. В разговоре со стюардессой он ни разу, на самом деле, не повышал голос.

И всё же мое сердце бьется быстрее, когда мужчина поворачивается ко мне лицом. Злобная улыбка изгибает его прекрасные губы.

Не смотри на них. Он затянет тебя в водоворот греха, и дороги назад оттуда нет.

— Ты меня разгадала, — откровенничает он низким и таким теплым голосом, что можно было бы растопить масло. — Принц Очарование к твоим услугам. Простите за краткость, мадам, но я нахожусь на исполнении очень важного задания, — он наклоняется ближе, окидывая салон взглядом, перед тем как снова взглянуть на меня. — Я ищу свою невесту, знаешь ли. Увы, на тебе нет хрустальных туфелек, так что ты не она.

Мы разом смотрим на мои босые ноги и красные чаксы, стоящие рядом на полу. Он качает головой.

— Ты же понимаешь, что мне нужно оставаться сосредоточенным на поисках.

Он широко — хоть и фальшиво — улыбается, и на одной его щеке появляется ямочка, так что я задерживаю дыхание. Двойной пиздец.

— Вау, — я мечтательно вздыхаю. — Всё стало еще хуже, когда ты улыбнулся. Тебе и вправду нужно нацепить на себя предупреждающую табличку, Солнышко.

Его улыбка исчезает так же быстро, как из ваших рук выпала бы горячая картошка, и парень открывает рот, чтобы ответить, но вдруг рядом с ним оказывается стюардесса.

— Мистер Скотт, может, вы хотите что-то выпить перед полетом? Шампанское? Или «Пеллегрино»?

Я почти удивлена, что она не предлагает саму себя. Но это явно подразумевается по тому, как девушка наклоняется над ним, как ее рука ложится на сидение рядом с его плечом, а спина изгибается настолько, что грудь подается вперед. Я не могу ее винить. Чувак эффектный.

Но он едва ли смотрит в ее сторону.

— Нет, спасибо.

— Вы уверены? Возможно, кофе? Или чай?

Он изгибает одну бровь так надменно, как могут только британцы.

— Мне ничего не нужно.

— Шампанское было бы здорово, — говорю я.

Но стюардесса не отводит взгляда от своей добычи.

— Я искренне извиняюсь за путаницу, мистер Скотт. Правда. Я предупредила начальство, и они сделают всё возможное, чтобы компенсировать вам неудобства.

— Неактуально, но спасибо, — парень поднимает свой журнал со спортивной элегантной машиной на обложке. Как типично.

— Ну, тогда, если вам ничего не нужно...

— Не знаю насчет него, — перебиваю я, — но я бы с удовольствием... Эй! Алло? — я машу рукой, когда она уходит, чрезмерно виляя бедрами. — Бьюллер?

Я чувствую его улыбку и бросаю на парня взгляд.

— Это твоя вина, знаешь ли.

— Моя? — Приподнимая бровь, он не отводит взгляда от журнала. — И какие же жизненные злоключения привели тебя к данному выводу?

— Ты охренительно хорош собой, так что она не видит никого, кроме тебя, Солнышко.

Его лицо не выражает ни эмоции, хотя губы изгибаются.

— Если бы моя внешность могла еще и лишать женщин способности говорить.

На это я не могу сдержать усмешки.

— О, спорю, ты бы очень этому радовался: все эти беспомощные женщины просто улыбаются и кивают. Хотя, боюсь, на мне бы это не сработало.

— Конечно, нет, — заявляет он. — Я застрял рядом с тем, кто, очевидно, страдает неизлечимым случаем словесного поноса.

— Сказал мужчина, у которого явно социальный запор.

Он снова замирает, а его глаза округляются. И опять странный звук срывается с его уст, напоминая сдерживаемый смешок.

— Господи, — мужчина сжимает переносицу, стараясь сдержаться. — Я обречен.

Я улыбаюсь, желая рассмеяться, но тоже сдерживаю порыв.

— Так и есть, — я глажу его по предплечью. — Но всё закончится через каких-то семь часов.

Он стонет, поднимая голову. Веселье в его глазах настоящее, и это еще сильнее усугубляет для меня ситуацию.

— Я не переживу это...

Самолет слегка вздрагивает, начиная отъезжать от гейта. Лицо мистера Солнышко бледнеет, приобретая милейший оттенок зеленого цвета, перед тем как его заменяет бледно-серый. Боязнь полетов. Но он явно из тех, кто предпочтет авиакатастрофу признанию в своем страхе.

Чудно. Скорее всего, еще до взлета у него случится гипервентиляция.

Возможно из-за того, что моя мама тоже боялась летать, или потому что мне нравится думать, будто ужасное поведение мистера Солнышко основано на страхе, а не на его мудозвонском характере, я решаю ему помочь. И, конечно же, еще больше повеселиться в процессе.

Габриэль

Я в аду. Это знакомое мне место — длинная узкая труба с приклеенными к ней крыльями. Смертельная ловушка на пять сотен мест со спертым воздухом и жужжащими двигателями. Я часто тут бывал. Только на этот раз дьявол собственной персоной составляет мне компанию.

Я верчусь в индустрии развлечений довольно долго, чтобы знать: дьявол всегда идет в красивой обертке. Ведь лучше всего бросать приманку в спокойный пруд. Этот конкретный дьявол выглядит так, будто она родом из пятидесятых — платиновые волосы обрамляют ангельское личико, большие ошалелые карие глаза, красные-красные губы и фигура в форме песочных часов, на которую я изо всех сил стараюсь не обращать внимания.

А ведь отнюдь не просто игнорировать такую грудь. Всякий раз, когда девушка что-то говорит, эти пухлые губки двигаются так, будто у них есть собственный разум. А с учетом того, что эта странная болтливая девица никак не заткнется, мне грозит опасность оказаться очарованным фантастической выпуклостью ее, несомненно, большой груди.

Боже, а она всё продолжает болтать. Словно в каком-то кошмаре, где вокруг вас звучит полнейшая абракадабра с одной единственной целью — свести вас с ума.

— Послушай, ты... — ее грудь еще выше вздымается, а красные губки надуваются... — Я знаю эту игру, и она на мне не сработает.

Я поднимаю взгляд выше.

— Что?

— Не чтокай на меня этим своим вычурным британским акцентом, думая, будто из-за него я в тебя втюхаюсь, — тонкий палец размахивает перед моим носом. — Меня не волнует, насколько у тебя сексуальный голос, это не работает!

Я не стану улыбаться. Ни за что.

— Не представляю, о чем ты говоришь, но если бы я был тобой, то хотел бы получить консультацию медиков сразу после приземления.

— Пф. Ты притворяешься, будто боишься полетов, лишь бы я тебя пожалела.

Уродливое чувство пронизывает мои внутренности, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы не закричать — не то чтобы я мог вообще вымолвить хоть слово. А она всё продолжает нести несусветную чушь.

— Думаешь, раз ты сидишь здесь, выглядя напряженным и скованным, я предложу тебе минет в роли отвлечения от всего происходящего?

Мое унизительное положение отходит на второй план, когда я слышу слово «минет».

— Что?

— Ну так вот, этого не случится.

Игнорируй свой член. Игнорируй его. Он — идиот. Сосредоточься на актуальной проблеме.

— Ты ненормальная. Абсолютно двинутая.

— А ты красавчик, но при этом хитрый ублюдок. К сожалению для тебя, хорошей внешности будет маловато. Я не стану этого делать.

Я наклоняюсь ближе, будто бросая вызов.

— Послушай, даже если бы я хотел, чтобы твой рот оказался рядом со мной, на какой черт мне просить о минете здесь? — я машу рукой в сторону прохода. — Когда это может видеть весь салон. Кто бы так делал?

— Не я, — восклицает она в ответ, морщась от отвращения. — Но это милая отговорка. Ты, очевидно, размышлял о реализации данного плана.

Только не души эту больную на голову женщину.

Сжав челюсть достаточно сильно, я бросаю на нее сердитый взгляд.

— Мадам, даже если бы эта смертельная ловушка-транспорт летела в сторону земли в огненном шаре, а мой член у тебя во рту был последним моим шансом на секс, я предпочел бы пристегнуть ремень и броситься в объятия смерти.

Она моргает, ошарашено округляя глаза и даже немного выпучивая их.

— Ого, так много слов, Солнышко. Но, думаю, ты лжешь. Потому что сильно этого хочешь.

Мой рот открывается и закрывается, как у рыбы, хватая воздух. Не могу придумать ни одной колкой реплики в ответ, а это редкость. Может, я не общаюсь с кучей людей, но уж точно не лезу за словом в карман, когда этого требует ситуация.

Над нашими головами раздается звуковой сигнал. Я поднимаю взгляд и отмечаю, что сигнал о необходимости пристегнуть ремни выключился. Значит, мы уже набрали высоту и нужную скорость.

Когда я возвращаю свое внимание к дьяволице, то вижу, что она уткнулась носом в журнал, довольно переворачивая страницы, тогда как ее губы вздрагивают от легкой самодовольной улыбки.

И тут меня как кулаком в живот поражает мысль: она снова выебала мой мозг. Отвлекла от взлета. Да так эффектно, что я даже не почувствовал момент подъёма самолета. Теперь меня накрывает смесь сдержанного восхищения, нежеланной благодарности и жгучей потребности в мести.

Месть — громкий голос у меня в голове, и я прикусываю щеку изнутри, чтобы не улыбнуться. Наклоняясь вперед, я вторгаюсь в ее личное пространство, игнорируя витающий вокруг девушки запах лимонного пирога.

Она нервничает, ее голова дергается назад, а тело выпрямляется. Как же мне это нравится.

— Всё верно, — бормочу низким голосом ей на ухо, тогда как девушка дрожит и пытается отстраниться. — Ты меня подловила. Я хочу заняться оральным сексом. Очень хочу. Будешь так добра помочь мне с разрядкой?

Она ахает, бархатная кожа бледнеет.

— Ты издеваешься?

— Мы это уже проходили, — я тянусь к своему ремню безопасности и отстегиваю его. — Мне нужно это... с тобой.

— Ух, постой минутку, дружище. — Она прижимает руку к моей груди и быстро отдергивает, словно от огня.

Как ни странно, прикосновение было скорее теплым, чем горячим. Я до сих пор ощущаю отпечаток ее ладони сквозь слои одежды. Игнорирую и это, излишне выразительно выгибая бровь.

— Не волнуйся. У меня есть план. Просто притворись, будто у тебя болит голова и тебе нужно прилечь мне на колени. Я накрою тебя одеялом, чтобы заблокировать свет. Они даже не станут спрашивать, почему ты стонешь.

Я убираю ремень безопасности в сторону, словно собираюсь достать член.

— Еще лучше, если я закрою дверцу к нашим сидениям, и у нас будет абсолютный интим. Тогда ты спокойно сможешь отсосать мне.

С ее губ срывается странный звук.

— Ты... мерзкий... Не верю, что это...

— Да ладно, дорогая. Сделай нам обоим одолжение, а? Давай, хоть разочек лизни мой кончик?

Вот дерьмо. Мне не стоило этого говорить. Мой член поднимается, ему по душе эта идея. Ее красные, мягкие, полные губы приоткрываются... Сомкни их, негодница.

Я усмехаюсь во все зубы, наклоняясь ближе, даже несмотря на то, что девушка уже ярко-красного цвета.

— Немного вверх и вниз. Я так напряжен, что это займет не больше пяти-десяти минут.

От нее исходит сдавленный гортанный звук, и я издаю болезненный стон.

— Избавь меня от мучений, сексапильная малышка.

Вот так. Ее брови высоко приподнимаются.

— Сексапильная? Малышка?! — ее нос ударяется о мой, а глаза темнеют и прищуриваются от гнева. — Отсосать тебе? Напыщенный, высокомерный...

— Эти два слова имеют практически одинаковое значение, сладенькая.

— Членоголовый... — она смолкает, немного отстраняется и разглядывает мое лицо. А затем улыбается. Широко и довольно, и я, блин, впадаю в ступор от того, как быстро могут меняться ее эмоции. — О, хорошо сыграно, Солнышко, — тянет она слова, усмехаясь. — Хорошо сыграно. Усвоил мой урок, а?

Я не могу встретиться с ней взглядом, иначе она догадается о моих мотивах. Возможно, эта женщина — самый несносный человек, с которым мне доводилось встречаться во время полетов, но она определенно умна.

— Какой урок?

Она фыркает.

— Тебе стоит купить мне напиток в знак признательности.

— В первом классе напитки бесплатные, болтушка.

— Таков принцип.

Я бы добыл ей целую бутылку шампанского, лишь бы она только прекратила трещать. Но обычно алкоголь еще сильнее развязывает язык. Я вздрагиваю от мысли, что эта девица начнет болтать еще больше.

И в следующий момент, будто услышав мои мысленные сомнения, к нам направляется стюардесса с бокалом шампанского на серебряном подносе. Она широко мне улыбается.

— Мистер Скотт. Ваше шампанское.

— О, Христа ради, — бормочет под нос моя болтливая соседка.

На данном этапе жизни сохранять нейтральное выражение лица, что бы ни случилось, стало для меня рутиной. Но прямо сейчас реально приходится приложить усилия. Каким-то образом эти мучения будто забирают у меня лет пять возраста, и хочется, как в школе, дернуть ее за волосы. Но я не делаю этого. Забираю напиток у стюардессы и ставлю его перед собой.

— Спасибо, — говорю ей, передавая бокал Болтушке. — Однако это моя соседка просила шампанское, а не я.

Стюардесса бледнеет.

— О. Я... мне жаль, — говорит она, обращаясь к женщине рядом со мной, чье имя мне бы стоило узнать, а может и нет.

Продолжать с ней разговор — не лучшая идея. Может девушка и веселая, но всё равно безумная. А я не люблю непредсказуемость.

— Я не поняла. Думала... — растерянно говорит стюардесса.

— Всё верно. — Моя соседка наклоняется вперед, нарушая мое личное пространство, и понимающе улыбается стюардессе, тогда как меня окутывает аромат сладкого лимона и теплой женщины. — Солнышко и меня так взволновал, что я почти достала свою кредитку и предложила заплатить ему за секс.

Я давлюсь собственной слюной.

— Ебаный ад.

Стюардесса становится пурпурного цвета.

— Да. Гм. Вам еще что-нибудь принести?

Парашют.

— Мне ничего не надо, — говорит сумасшедшая пташка слева от меня, счастливо попивая шампанское.

— Содовая со льдом, — отвечаю я. На этом этапе мне уже хочется попросить целую бутылку джина. Но алкоголь в самолете лишь повышает мою взвинченность. Просто дыши, расслабься, переживи этот адский рейс.

Стюардесса бросает на меня сочувственный взгляд. А с другой стороны от меня снова раздаются звуки счастья. Я жду следующего залпа неприятностей, но, как ни странно, оказываюсь разочарован тем, что моя соседка достает свой телефон и наушники. Итак, она собирается устроиться поудобнее и отключиться. Блестяще. Именно то, что мне нужно. Я благодарен за это.

Поднимая свой журнал, я смотрю на снимок красной Lamborghini Centario. У меня есть такая же, но графитового цвета. Перелистываю страничку. Черт.

Ее девичье пение шепотом звучит достаточно громко, чтобы я слышал его поверх шума двигателей. Миленько, давайте петь хором. Чертова женщина заразила меня странным случаем незрелости, потому что я чувствую соблазн подколоть ее, указав на то, что она не попадает в ноты, и всё это лишь ради возможности услышать ее ответ. Данная идея наполняет меня предвкушением. Вот только я знаю эту песню.

Разочарование и то, как резко оно меня одолевает, шокирует. Этого я не ожидал. Не так сильно. Потому что она слушает группу «Килл-Джон» и, очевидно, любит ее. Я тоже люблю «Килл-Джон». На данный момент они — самая популярная группа во всем мире, а ребята — часть меня самого. Они связаны со мной кровью, потом и слезами.

Потому что я их менеджер. Киллиан, Джакс, Уип и Рай — мои ребята. Я сделаю для них что угодно. Но единственное, что отказываюсь когда-либо делать, так это взаимодействовать с их поклонниками. Никогда.

Я давно выучил этот урок. Фанаты, не важно, кто они, слетают с катушек, когда узнают, что я управляю «Килл-Джон». Я отказываюсь быть их проводником.

Еще одна строчка песни слетает с уст Болтушки. Она кивает головой, закрыв глаза и выглядя так блаженно. Я отворачиваюсь. Нет, не разочарование. Облегчение.

Я продолжаю говорить себе это, когда приносят мою содовую, пока пью ее с большим, чем обычно, энтузиазмом. Я. Чувствую. Облегчение.

Глава 2

Софи

Я абстрагируюсь в безопасный кокон от своего сексуального соседа. Приходится это сделать. Было очень весело его доставать, но мне известны предупреждающие звоночки. Скоро я начала бы в него влюбляться; он ведь так горяч и слишком суров, чтобы сопротивляться притяжению. Вы думаете, что суровость не возбуждает, но каким-то образом в нем эта черта буквально ставит меня на колени...

Ага. Так что я поступила разумно и достала свои наушники. Сейчас я слушаю музыку, параллельно листая журнал Vogue.

Он делал то же самое, читая журнал о машинах, пока не отбросил его в сторону, заменив ноутбуком. Мучительно тяжко не заглядывать в его экран. Чем этот парень занимается по жизни? Возможно, он настоящий герцог; клянусь, он бы подошел на эту роль. Или, быть может, миллиардер? Но полагаю, оба данных типа мужчины владели бы собственными самолетами.

Я теряю счет времени, представляя, как Солнышко управляет каким-то поместьем в Англии или катает нелепых девственниц на своем личном вертолете, когда к нам подъезжает тележка с закусками и коктейлями — так как, очевидно, богатые люди предпочитают летать бухими в хлам. И хотя мистер Счастье не желает ни того, ни другого, я стягиваю наушники и собираюсь узнать весь перечень меню.

— О, да, пожалуйста, — говорю я.

Рядом со мной Солнышко фыркает себе под нос.

Я его игнорирую. А что? Я люблю поесть. Люблю. Я. Это. А вот эта штука выглядит реально неплохо. Стюардесса передает мне серебряный поднос с множеством сыров, орешков, крошечных шариков прошутто и жареных томатов на тостах. Чудесно.

— Ты реально профукал, — говорю я ему, когда мы снова остаемся одни. — Эти штуки очень хороши, — бросаю шарик мяса в рот и сдерживаю стон.

Официально ненавижу первый класс. Как я смогу летать дальше после сегодняшнего дня? Бедные неудачники на галерке.

— Позже ты об этом пожалеешь, — говорит он, не отрывая взгляда от экрана, — когда твой желудок будет полным, а эта оловянная махина начнет прыгать по волнам неизбежной турбулентности.

Он едва сдерживает дрожь.

— Почему-то турбулентность всегда случается во время обеда,— я откусываю кусочек кремового сыра. — Ты когда-нибудь замечал это?

— Не особо.

— Может, они подстраивают время турбулентности под авиарейсы, — я хмурюсь. — Не удивилась бы.

Он издает непонятный звук.

На этот раз скорее похожий на смех.

— Знаешь, расслабься, тебя это не убьет.

Вздыхая, он закрывает ноутбук и прячет его.

— Почему ты думаешь, что я никогда не расслабляюсь? — эти убийственные синие глаза приковывают меня к месту одним своим взглядом.

Боже, реально очень сложно смотреть прямо на него. Мое дыхание замирает где-то в животе, а бедра сжимаются. Нормальная же реакция на сексуальность. Вот и всё.

Но, тем не менее, отстойно, что мой голос звучит вот так:

— Полагаю, что эти морщинки у тебя между бровей не от смеха.

Упомянутые морщинки углубляются, когда он хмурится.

Не могу сдержать улыбку.

— Не волнуйся, несмотря на раздражительность, ты и вправду выглядишь молодо.

Он трясет головой так, будто пытается прочистить мысли.

— В этом потоке словесной рвоты был где-то скрыт комплимент?

— Такому горячему парню, как ты, не нужны комплименты. Сколько тебе, кстати? — давлю я, потому как дразнить его настолько весело, что не могу остановиться.

— Это довольно личная информация. Я же не спрашиваю у тебя, сколько...

— Мне двадцать пять, — довольно отвечаю я.

Его губы кривятся, и я знаю, парень пытается удержать свой крутой фасад на месте. Но в глазах заметны признаки капитуляции.

— Мне двадцать девять.

— Двадцать девять недалеко от девяноста.

— Ты специально пытаешься меня спровоцировать?

— Возможно, это и есть ответ на мой первоначальный вопрос. Ты когда-нибудь расслабляешься, солнышко?

— Что нужно сделать, чтобы ты прекратила меня так называть?

Его голос слишком прекрасен — хриплый, глубокий и приятный. Мне хочется найти в телефоне книгу и попросить парня почитать вслух. Но я отбрасываю эту мысль.

— Тебе нужно назвать своё имя. И я заметила, что ты не ответил на вопрос.

Он сильнее хмурится. Это так мило. Хотя, вероятно, скажи я ему подобное, парень бы зарычал. Хмурое выражение его лица говорит о сомнениях, словно мужчина ведет войну с самим собой.

— Послушай... — я пожимаю плечами, поедая еще один мячик дыни. — Если не хочешь говорить — ладно. Многие до странности параноики.

— Я не параноик.

Сопляк.

— Конечно. Понимаю. Я могла бы оказаться международным хакером популярных навыков, который только и ждет возможности влезть в твои личные дела. И всё, что мне нужно для начала операции, — это твое имя.

— Я ожидал чего-то вроде беженца, — говорит он перед тем, как выпить остатки напитка из стакана и сердито уставиться на него.

— Просто попроси ее принести тебе коктейль, — предлагаю я.

Но вместо этого парень берет одну из бесплатных бутылок с водой, что стоят перед нами в маленьком персональном баре. Резкий поворот крышечки, и вот он уже пьет воду так, будто только что выполз на четвереньках из пустыни. А я вообще не глазею. Ну, совсем чуток. Это горло. Как вообще чье-то горло может казаться сексуальным? Должно быть, он принимает какие-то волшебные таблетки или что-то типа того.

Я сую в рот тост с жареными томатами и энергично жую.

— Габриэль, — вдруг отвечает он, пока я смотрю на него в ответ. Его лицо прямо передо мной, и, хоть парень молчит, он глазеет на меня так же, как и я на него. — Мое имя. Габриэль Скотт.

Никогда в жизни не видела, чтобы человеку было так неудобно называть своё имя. Может, он шпион. Я только наполовину шучу.

— Габриэль, — повторяю, не упуская того, как при этом вздрагивает парень.

Не знаю, ему неудобно или что-то вроде того, но лично у меня такое ощущение, будто он поведал мне какой-то грязный секрет.

Может, это шампанское так на меня действует. Я ставлю его в сторону и тянусь за водой.

— Я Софи, — говорю я, почему-то не в силах взглянуть парню в глаза. — Софи Дарлинг^1.

Он моргает, и напряженное, сильное тело передвигается на капельку ближе ко мне, но затем мужчина явно осознает свои действия и замирает.

— Дарлинг?

Я встречала бесчисленное количество мужчин, которые пытались произнести мое имя в духе фразы «Да не может быть». Но Габриэль так не делает. На самом деле его тон скорее скептичен, но почему-то кажется отчасти нежным. Нет, не нежным. Он произносит это не мило. Скорее как что-то греховное, будто мое собственное имя ласкает мою кожу, как чьи-то руки.

Дерьмо на палочке. Я ж не могу втюриться в этого чувака. Он мудак. Сексуальный, но всё же мудак. Даже если бы я могла с этим смириться, Солнышко уйдет из моей жизни так же быстро, как и появился в ней. Я представляю версию развития событий, в которой всё было бы иначе. Приличную версию, конечно.

— Это я, — говорю ему притворно весело. — Софи Дарлинг.

Еще один звук вырывается из его горла. Что-то вроде: «Боже, помоги мне».

Хотя, может, я неправильно интерпретирую.

— Ладно, мисс Дарлинг, — говорит он, возвращаясь к хриплому, суровому тону, который, думаю, использует, чтобы разорвать на куски новенького подчиненного, — отвечаю на твой предыдущий вопрос: ты права в целом, я не расслабляюсь.

— Вау, ты не стал изворачиваться и признал, что увяз в грязи.

— «Увяз в грязи» не вписывается по смыслу. Кто вообще использует подобные нелепые идиомы? — парень крадет тост с томатами с моей тарелки. — И, думаю, ты способна на большее.

Я наблюдаю, как парень сует тост в рот и запивает его. В уголках его глаз появляются морщинки. Сомневаюсь, что многие заметили бы это. Но прямо сейчас для меня они кажутся полноценной самодовольной ухмылкой.

— Хочешь, чтобы я тебя оскорбила? — удается произнести мне.

— По крайней мере, прояви больше творчества. — Он снова достает свой ноутбук, отмахиваясь от меня. — Скажи что-то, чего я еще не слышал.

Что-то в этом парне активизирует мой извращенный разум не с лучшей стороны, потому что я невольно наклоняюсь вперед и шепчу ему на ухо:

— Думаю, ты яркий пример Неистового Роджера. Но однажды твоей руки будет мало для удовлетворения.

Голова Габриэля дергается так, будто я его толкнула. Я слышу тихий вдох и отказываюсь возбуждаться от этого звука. Даже несмотря на то, что его отчетливый аромат накатывает на меня волной. Кожа подлокотника скрипит под моей рукой, когда я отодвигаюсь.

Парень долго смотрит на меня искоса.

— Неистовый Роджер?

— Ты же знаешь, как пользоваться интернетом. Так погугли, Солнышко.

Теперь моя очередь самодовольно усмехаться и прятать лицо за журналом.

Звуки шума двигателей заполняют тишину между нами, и мне четко слышны щелчки его компьютерной мышки, а затем сдавленный гортанный звук.

Моя усмешка становится шире. Знаю, он читает определение парня, который так много и так отчаянно дрочит, что стер себе член до ран. К сожалению, этот образ далёк от сексуального, поэтому мне немного неудобно.

Голос Габриэля раздается рядом: тихий, напряженный и слегка хриплый.

— Хорошо сыграно, мисс Дарлинг.

Перед тем, как наступит время спать, нас приглашают посетить лаунж первого класса — да, у этих ублюдков есть свой лаунж в самолете. То есть я знала о барах в самолетах... как все мы знаем о единорогах и смурфиках. Но испытать это на себе? Черт возьми.

Я поднимаюсь по спиральной лестнице на верх семьсот сорок седьмого и сажусь в баре, чтобы выпить коктейль вместе с другими людьми из первого класса. Даже Солнышко поднимается сюда, хотя держится в сторонке и заказывает стакан воды со льдом.

— Они готовят салон, — говорит мне пожилой мужчина в слегка помятом костюме, пока мы пьем напитки.

— К чему? — я забрасываю в рот орешек в сахаре и отпиваю Космополитен.

Если вам посчастливилось сидеть в баре-лаунже на высоте тридцати пяти футов над землей, то не грех воплотить сюжет «Секса в большом городе» по полной программе.

Он наклоняется ближе, на краткий миг опуская взгляд к югу от моей шеи.

— Ко сну.

— О, верно, — признаю я. — Я буду наслаждаться этим.

— Комфорт и интим никогда не надоедают, — говорит он, кивая и наклоняясь ещё ближе. — Знаете, у меня кабинка на одно место. Но её размера хватило бы для двоих.

С секунду я просто смотрю на него.

— Вы на самом деле предлагаете мне это в баре самолета?

Он пожимает плечами.

— Слышал, твой сосед поднял шумиху. Он кажется настоящим придурком. Так что, думаю, ты бы не отказалась от компании получше.

Я собираюсь извиниться за то, что подумала о мужчине плохо, когда он выгибает бровь и добавляет:

— Но если посчитаешь мои слова предложением, я не стану возражать.

— Я предпочитаю остаться сидеть рядом со своим соседом, — заявляю я.

Он фыркает.

— Не может быть.

Я, было, собираюсь спросить у него, какого черта, когда между нами появляется чье-то мускулистое плечо. Я знаю эту руку, этот запах, дорогой и надменный. Габриэль пристально смотрит на мужчину в возрасте. Удивительно, сколько презрения и отвращения он вкладывает в свой взгляд.

— На самом деле, — произносит он, — я скорее мудак, чем придурок,— Габриэль натянуто улыбается, обнажая зубы, но при этом использует свой обычный скучающий тон. — А это значит, что я отличный эксперт по борьбе с надоедливыми засранцами.

Я чуть ли не давлюсь.

Мистер Костюмчик удерживает взгляд Габриэля, но, в конце концов, сдается. Он ускользает, бормоча: «Мудак».

— Я думал, мы уже поладили, — говорит мне Габриэль.

— Я так горжусь твоими методами истинного мудака. — Я толкаю его в плечо. — И всё же ты здесь, спасаешь меня от распутников.

— Едва ли, — бормочет он в свой стакан. — Я защитил свою собственную честь. И это было довольно скучно. Я думал, что он хотя бы завяжет со мной спор.

— Зачем? — вынуждена спросить я, хотя на самом деле удивлена тем, что он говорит со мной сейчас, тогда как это наш единственный шанс разбежаться по разным углам.

Габриэль отпивает воды до того, как ответить.

— Он генеральный директор компании из списка «Фортуна 500» с репутацией безжалостного барсука, — его губы изгибает усмешка. — Хотя, как по мне, больше похож на хорька.

Я гляжу на него.

— Откуда ты это знаешь?

Наконец Габриэль обращает на меня взгляд, снова поражая этими ярко-голубыми глазами.

— Только что читал о нем статью в «Форбс».

С моих уст срывается тихий смешок. Я больше не в Канзасе.

— Ну, — говорю, — возможно, немного позже тебе удастся найти, с кем скрестить члены.

Теперь его очередь подавиться выпивкой, хотя парню отлично удается это скрыть. Одним точным движением он ставит стакан на стол и поправляет идеально выглаженные манжеты.

— Абсолютно уверен, что теперь могу с тобой справиться.

— Ой, комплимент.

Он опускает на меня взгляд, медленно кивает, и темная дуга его ресниц почти касается щеки. Но затем парень шокирует меня, молча наклоняясь так близко, что его губы почти касаются моего уха.

— Да, Болтушка, это комплимент.

Я всё ещё прихожу в себя от низкого рокота его голоса, который щекочет мой позвоночник и разжигает пламя между моих бедер, когда Габриэль отстраняется.

— Не пей слишком много, а то голова будет болеть, — советует он перед тем, как направиться к лестнице вниз.

Ненавижу признавать, что вместе с ним из бара исчезает вся шумиха. Теперь это место пахнет устаревающей новизной. Я отодвигаю полупустой бокал и спрыгиваю с барного стула.

Внизу, в салоне самолета, маленькие кабинки реально превратили в спальни с кроватями. Я сдерживаю визг радости. Потому как передо мной настоящая кровать с полноценной подушкой и идеальным белым одеялом в пододеяльнике с алой окантовкой. А на каждой подушке лежит по одной красной розе. Клянусь, я почти начинаю прыгать вверх-вниз, но замечаю мистера Счастье, который стоит возле нашей кабинки, уперев руки в боки и хмурясь так, что брови почти касаются друг друга.

— Что не так? — спрашиваю я. — Тебе не откинули уголок в знак приглашения?

Он бросает на меня долгий косой взгляд, а после возвращает свое внимание к кроватям.

— Я просил не преобразовывать мое место. И стюардесса, очевидно, неверно поняла мою просьбу.

Заглядывая в кабинку, я наконец понимаю, о чем он говорит. Я так радовалась наличию кровати, что даже не осознала — два наших кресла превратили в одну большую двуспальную кровать. На ней даже стоит ведерко со льдом и шампанским.

Из меня вырывается смешок до того, как я могу его сдержать.

— Специально для молодоженов?

— Ты находишь это забавным? — его ноздри раздуваются, хотя парень даже не смотрит на меня, а лишь мысленно разрушает эту кровать своим лазерным взглядом.

— Честно? Да, нахожу. — Я сбрасываю обувь и забираюсь на кровать. Она твердая и даже на грани жесткой, а посередине есть небольшой хребет. Но я не собираюсь жаловаться. Сев со скрещенными ногами на свою сторону, поднимаю взгляд на его нависающую надо мной фигуру — парень всё никак не зайдет в кабинку. — Давай же. Ты должен признать, что это немного забавно.

— Ничего я не признаю, — сердится он. Но затем его плечи поникают, Габриэль входит в кабинку и закрывает дверцу, так что та издает финальный щелчок. — А эта женщина ещё и флиртовала со мной.

В его голосе столько отвращения, что мне снова приходится рассмеяться.

— Я не понимаю.

Он садится на свою сторону кровати и сбрасывает туфли, всё ещё хмурясь.

— Очевидно, стюардесса предположила, что мы вместе, и всё равно всего несколько минут назад... — он слегка краснеет, что мило, кажется даже, что парень почти смущен. И всё же.

— Она клеилась к тебе в холле? — моя злость нарастает быстро и сильно — не ревность. Это дело принципа.

Он ворчит, смотрит на кровать, недовольно морщит нос и снова разворачивается ко мне и кровати спиной.

— Вот же маленькая шлюшка, — говорю я, глядя на двери.

Габриэль оглядывается на меня через плечо. В его глазах мерцает блеск.

— Ревнуешь, мисс Дарлинг?

— Эй, ты указал на то, насколько это было неправильно!

— Оскорбительно, — поправляет он. — Она предположила, что я отношусь к тому типу, который не прочь дважды сунуть свой стручок. И очевидно, такому скользкому, чтобы сделать это на виду у моей нынешней дамы сердца.

— Уверен, что ты не герцог?

Я почти вижу, как он закатывает глаза, хоть парень и отвернулся от меня.

— Я её сейчас позову.

— Нет, не надо,— я становлюсь на колени.

Он наполовину поворачивается, закидывая одно бедро и колено на кровать. У него озадаченное выражение лица.

— Почему?

— Потому что кровать — самая клевая вещь в этом рейсе, и я не хочу её терять.

Уголок его губ слегка приподнимается.

— Они устроят тебе односпальную кровать.

Ага, и хитрожопая стюардесса будет всё время усмехаться.

— Если ты попросишь ее убрать кровать — откроешь двери для ещё больших приставаний.

Его глаза прищуриваются.

— Если, конечно, ты не этого хочешь, — говорю я легкомысленно. Не-а. Совсем не ревную.

— Она не в моем вкусе, — говорит он, фыркая.

— А у тебя есть вкус в женщинах? — эта фраза срывается с губ до того, как я могу себя остановить.

— Да, — он растягивает слово. — Тихая, достойная и сдержанная. Вот мой типаж.

— Ложь.

Он поворачивается, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

— Прошу прощения?

Я забираюсь под одеяло. Идеальный вес и мягкость. Миленько.

— Прости себя сам. Ты сказал, что поставишь меня на место. Но я не кусаюсь.

— Ты надумываешь, — ворчит он, откидываясь на спинку и с явным нежеланием поднимая ноги на кровать. — И это раздражает.

— Ты просто не можешь мной управлять. И это тебя раздражает.

Я достаю маленькую маску для сна из выданного комплекта мелочей и натягиваю ее на голову, счастливо вздыхая. Просто буду игнорировать его до конца полета. Без проблем. Тишина звенит в ушах, а звуки работы двигателя лишь дополняют ее.

Но его хриплый голос берет и всё портит:

— Ты собираешься пить шампанское?

— Нет. На меня наехали за то, что я слишком много пью, помнишь?

Следует тихое ворчание. А затем кровать прогибается, когда он наклоняется ближе и убирает поднос. Звон стекла, кровать еще раз прогибается, а затем всё замирает.

— Я никогда не встречал кого-то, с кем не мог бы управиться, — через несколько секунд следует его резкий ответ.

Не утруждая себя тем, чтобы снять маску, я протягиваю руку в его сторону.

— Софи Элизабет Дарлинг.

И в следующее мгновение край моей руки кусают его зубы. Я так потрясена, что вскрикиваю и отдергиваю руку. Отстраняясь, стягиваю маску и обнаруживаю, что Габриэль смотрит на меня совершенно невозмутимо.

— Ты только что меня укусил? — данная фраза выходит как один возмущенный писк. Не то чтобы мне было больно. Он просто прикусил кожу, играя с ней. Но тем не менее. Серьезно?

— Звучит как описание некоего незрелого поведения, — отвечает он, ложась на подушку.

— Вопрос был риторическим, — восклицаю я. — Ты меня укусил!

Его губы изгибаются так, будто парень изо всех сил пытается не рассмеяться.

— Тогда на будущее: тебе лучше не совать руки людям в лицо.

Я сердито гляжу на него почти в течение минуты.

— И ты ещё называл меня сумасшедшей.

Его голубые глаза встречаются с моими.

— Ты не согласна? Я пытаюсь тут отдохнуть.

— Ты мне не нравишься, — бормочу, натягивая маску.

— Ложь, — указывает он, имитируя мой же тон голоса. — Ты неоднократно говорила, что находишь меня ослепительно привлекательным.

— И это не значит, что ты мне нравишься. Кроме того, твоя фирменная красота будто оружие. Нападаешь ею на жертву, как делает вампир. Не удивлюсь, если ты вспыхнешь от солнечных лучей.

— Не могу поверить, что спорю с женщиной, которая ссылается на «Сумерки»,

— А то, что ты понял мои отсылки на «Сумерки», выдает в тебе тайного поклонника Эдварда.

Он громко и отчетливо фыркает.

— Команда Джейкоба вперед.

Не могу сдержаться и открываю глаза, приподнимая уголок маски и глазея на Габриэля.

— Ну вот. Теперь нам никогда не стать друзьями.

Он делает вид, будто ранен в самое сердце, но невероятно фальшиво.

— Слова ранят, Болтушка.

Бормоча что-то о мудаках-британцах, отворачиваюсь от парня и игнорирую его плохо замаскированные смешки. Но я предаю саму себя, потому как очень хочу посмеяться вместе с ним. Вот только боюсь, что, как только сделаю это, он снова возведет свои стены и вызовет у меня чувство неловкости.

Габриэль Скотт может и не понимает, как справиться со мной, но я до чертиков уверена, что когда дело касается него, от меня тоже мало толку.

Понимая это, я решаю сосредоточиться на дыхании и тихом гуле самолета, так что вскоре отключаюсь.

Глава 3

Софи

Думаю, меня разбудил звук сигнала «пристегните ремень». Сперва я так растеряна, что даже с трудом понимаю, где нахожусь, чувствуя лишь вибрацию и слыша шум. А еще здесь очень темно. Затем я вспоминаю, что сплю в маске. Приподнимаю ее и несколько раз моргаю, чтобы проснуться.

Самолет трясется, будто кулак, которым размахивает в воздухе злой великан, отчего моему желудку не по себе. А тот факт, что я лежу, лишь усугубляет странное ощущение, создавая иллюзию, будто вот-вот достигну невесомости.

Но я слышала звук сигнала или нет? Вот только где на этой кровати ремни безопасности? Я ощупываю всё рядом с собой и натыкаюсь на нечто твердое. Бедро. Вспоминаю о Габриэле и том, что он очень плохо переносит полеты. Бросаю взгляд в его сторону и понимаю: дело — дрянь. Он лежит, замерев, будто доска, прижав кулаки к бокам и не выражая ни эмоции. Вы бы подумали, что парень помер. Вот только он еще и задыхается, а его кожу покрывает заметный слой пота.

Я не виню его, в таких-то условиях. Ужасная турбулентность. Самолет так сильно бросает, что моя задница рискует слететь с кровати.

— Солнышко, — шепчу я.

Он меня не узнает. Уверена, его челюсть заклинило.

Подвинувшись ближе, я осторожно касаюсь его плеча и обнаруживаю, что парень дрожит.

— Эй, — говорю успокаивающим голосом. — Всё в порядке.

В этот момент самолет бросает на несколько футов вниз, словно насмехаясь над моим заявлением, так что в результате его голова откидывается от меня чуть дальше. Кожа Габриэля абсолютно бледная, а его дыхание учащенное.

— Отвали. Блин.

— Не могу, — я придвигаюсь ближе. — Послушай, знаю, ты не хочешь, чтобы я это видела. Но я уже здесь. Позволь мне помочь.

Он втягивает воздух через стиснутые зубы.

— Отвлечение в виде шуток о минете сейчас не сработает.

— Знаю. — Я и правда переживаю о нем. Похоже, парень действительно на грани серьезной панической атаки. — Вот что мы сделаем.

Я отодвигаю одеяло и ползу к нему.

Глаза Габриэля округляются, когда он резко спрашивает:

— Что ты делаешь?

— Обнимашки, — говорю я ему.

Можно сказать, что он становится даже более взволнованным, и, уверена, если бы мог двигаться, то уже отстранился бы.

— Что? Нет.

— Да.

Я устраиваюсь рядом с ним. Боже, а он холодный. Я сажусь. Парень вздыхает с заметным облегчением, но я просто укрываю его ноги и себя одеялом и снова ложусь рядом.

Он ерзает, без толку пытаясь отстраниться, но уже лежит на краю. Дальше двигаться некуда.

— Это очень против правил...

— Ага. Но мы это делаем.

В нормальной ситуации я бы не осмелилась принуждать кого-нибудь к подобному. Но он уже сосредоточился на мне вместо турбулентности, а это шаг в верном направлении. Я опускаюсь щекой ему на бицепс. Мышца твердая, но прямо сейчас вздрагивает.

Он откашливается.

— Я не...

— Ты в шаге от полной потери самоконтроля. Прими истязания телесной неги.

Его руки вздрагивают, когда Габриэль пытается не поднять их, хоть и на самом деле хочет. А затем он сдается и поднимает руку, давая мне возможность устроиться поближе. Победа. Я опускаю голову ему на плечо, оборачивая свое тело вокруг его бока.

Контакт кажется таким приятным. Даже слишком. Потому что, черт побери, от прикосновения к нему — настоящего прикосновения — меня накрывает прилив тепла и удовольствия. Все нервные окончания в моем теле, кажется, воспаляются и требуют внимания. И это столь неправильно в данной ситуации. Я же тут ради помощи бедному мужчине, а не для того, чтобы трахнуть его.

Не представляю даже, о чем он думает. На секунду Габриэль обнимает меня. Или, скорее, держится за меня, будто за спасательный круг. Дрожь пронзает его тело, но, очевидно, он борется с ней.

— Ш-ш-ш, — бормочу я, гладя его по груди. Такой красивой груди под всей этой одеждой — широкой и рельефной. Его сердце бьется под моей ладонью, и я чувствую, как парень глубоко вдыхает. — Просто подумай обо мне, как о твоей дружелюбной соседке.

Он снова смолкает, прежде чем из него вырывается очередной вопрос.

— То есть ты утверждаешь, что сделала бы подобное для кого угодно?

Я устраиваюсь поудобнее.

— Нет. То, что ты безумно сексуален, безусловно, сыграло свою весомую роль. Мне повезло облапать тебя, прикрываясь гражданским долгом.

— О, да ради бога.

Улыбка растягивает мои губы.

— Повтори это с ноткой возмущения. — Знаю, большинство людей с удовольствием прижались бы к горячему парнишке. Мне не сложно в этом признаться.

Он фыркает, даже когда его ладонь накрывает мою руку. Длинные пальцы поглаживают мою кожу, пока не замирают.

— Твоя честность поражает.

— Знаю. А теперь цыц, я наслаждаюсь процессом облапывания, — я провожу рукой немного вниз, ощущая твердый пресс и влюбляясь в то, как напрягаются его кубики, когда Габриэль задерживает дыхание.

Я дразню его, но, черт, у него отличное телосложение. Вынуждаю себя остановиться. И только когда я так делаю, он напрягается, а дрожь возвращается. Я осознаю, что мои поглаживания всё же успокаивали его.

Так что воспринимаю это в роли зеленого света. Устраиваясь в его объятиях, я глажу парня по груди и напеваю себе под нос. Он медленно расслабляется, его тело чуть сильнее поворачивается к моему, а моя грудь прижимается к его ребрам. Самолет продолжает прыгать и трястись, и приходится постараться, чтобы сохранить его спокойствие. Каждый выигранный мною дюйм турбулентность крадет прямо у меня из рук.

— Думаю, нам стоит назвать наших детей цифрами, — говорю я Габриэлю.

Его мышцы бугрятся и двигаются у меня под щекой. Мне почти слышно его размышление насчет ответа.

— Осмелюсь спросить, почему? — наконец-то говорит он.

— Потому что у нас их будет столько, что так проще. Мы сможем сделать, как король в «Звездной пыли». Уна, Секундус, Септимус...

— Это кажется чересчур жестоким. Подумай о том дерьме, которое ждет их в начальной школе.

— Они будут слишком суровыми, чтобы над ними осмелились издеваться. И вижу, ты воодушевился данной идеей.

Я усмехаюсь, когда парень ворчит. Но его слова скорее похожи не на «нет», а на «да ты сумасшедшая». С этим можно работать.

— Ненавижу это, — говорит он.

— Обнимашки? — но я и так понимаю, о чем он.

Его смех ироничен и недолог.

— Слабость.

— Все чего-то боятся.

— А чего боишься ты? — переводит он тему, выглядя сомневающимся.

Никогда не стать лучшей в чем-либо. Быть использованной и брошенной.

Я напряженно сглатываю.

— Прилива. Меня преследуют кошмары, что всё сносит приливом. Я виню в этом фильмы о катастрофах.

— Почему-то подозреваю, что ты окажешься в числе выживших.

На это я улыбаюсь.

Тепло на моей макушке вынуждает меня осознать, что Габриэль прижался губами к моей голове и вдыхает мой запах.

— Какой у тебя натуральный цвет волос? — спрашивает он почти бездумно.

— Ужасный вопрос, мистер Скотт.

Если отбросить турбулентность, наша маленькая кабинка довольно уютна, благодаря кремовым цветам салона и приглушенному свету.

— Предположим, я — отец, по крайней мере, семерых твоих детей. И тогда данный вопрос становится довольно справедливым.

Самолет очень отвратительно подбрасывает, и Габриэль резко втягивает воздух через нос. Я придвигаюсь ближе, мой нос наполняет запах одеколона, а под ним — пота и страха.

Закрыв глаза, я протягиваю руку и прижимаю ладонь к его животу, мышцы которого вздрагивают прямо сейчас.

— Я блондинка.

— Это я вижу, — заявляет он.

— В смысле натуральная блондинка. В этот раз я выбрала цвет на пару тонов светлее. На прошлой неделе у меня были голубые волосы, — я слегка улыбаюсь, представляя его реакцию на это.

— По крайней мере, я не удивлен.

— М-м-м... — кончиками пальцев касаюсь кашемирового свитера, и меня всё еще возмущает тот факт, что парень столь хорош собой. Подол его свитера задрался, обнажая рубашку под ним. Мои пальцы перемещаются к одной из пуговок.

И как только касаются маленького кружочка, воздух вокруг нас, кажется, сгущается. Мое тело наливается тяжестью, будто одно намерение каким-то образом возбуждает и заводит его. Потому что я ощущаю под рубашкой его твердые кубики пресса и теперь знаю, как могу к ним прикоснуться. Из-за чего мне становится еще жарче? И я осознаю, что он отлично это понимает. Кажется, мы оба задержали дыхание.

Я расстегиваю пуговку.

Но, кажется, будто вместо этого я дернула струну. Вибрация между нами настолько сильная, что мне практически слышен ее звук. Габриэль замирает, его пресс напрягается, а пальцы у меня в волосах прекращают двигаться.

Какого хрена ты делаешь, Софи? Прекрати сейчас же.

Но сообщение, похоже, не доходит до моих пальцев. Они проскальзывают в появившуюся прорезь рубашки и касаются горячей, гладкой кожи под ней.

Вот черт. Потому что парень реально горяч, его тело крепкое и упругое, и мне хочется большего. Мои пальцы едва двигаются. Как будто хитря, он не замечает, что я его лапаю. Размечталась.

Откашливаясь, я пытаюсь вернуть себе возможность говорить. Но голос выходит хриплым.

— Рыжие волосы — это всегда весело. Существует так много оттенков рыжего.

Да, болтай и не попадаешься, как чертова извращенка. Отличная идея.

Кажется, я не могу заткнуться:

— Ярко-рыжие. Каштановые. Рыжие с розовым отливом.

Отлично, ты болтаешь, словно Птица-Говорун в сфере окрашивания.

Он фыркает, его тело замирает, будто превращаясь в камень, но Габриэль не протестует против действия моих любознательных пальчиков. Не говорит ни одного чертового словечка. А это весомее множества слов. Правда. Потому что этот парень не относится к тому типу людей, которые хранят молчание против собственного желания.

Кольца жара сжимают мой живот от осознания, что он позволяет мне продолжать это исследование.

Я нежно поглаживаю небольшой участок кожи, до которого могу дотянуться. Кончик пальца скользит по гладкой коже и натыкается на грубые волоски.

Иисус Христос верхом на мотоцикле, у Габриэля есть блядская дорожка.

Желание проследовать вниз по ней пальцами настолько сильное, что я почти испускаю стон. Но сжимаю зубы и втягиваю воздух.

— Еще у меня были фиолетовые волосы. Хотя зеленый меня никогда не привлекал.

Без моего ведома пальцы скользят ниже, туда, где находится следующая пуговица, та, что ожидает, когда же ее расстегнут. Всё его тело напрягается, будто парень приказывает себе не шевелиться. Но когда я начинаю расстегивать маленькую пуговку, он выдыхает, и его рука ложится поверх моей.

Она такая теплая, крепкая и очевидно заявляет «не двигайся».

Ничто другое не могло бы привести меня в чувство от этого безумия столь же эффективно. Потому что, правда, какого хрена я делаю? Мне же даже не нравится этот парень. Ну или типа нравится. Хотя в следующую секунду это отходит на второй план. С таким же успехом слово Безысходность могло быть напечатано на лбу Габриэля Скотта.

Самолет снова начало сильно подбрасывать. Габриэль вздрагивает, наша неловкая пауза уходит в прошлое, и он снова крепко цепляется за меня, прерывисто дыша.

Поддержка. А не облапывание. Лишь поддержка.

Я могу с этим справиться. Или так думаю.

Габриэль

О, как же нас бросает. Если бы кто-нибудь запечатлел мои нынешние перипетии, то моя репутация бесстрашного ублюдка канула бы в лету. Сейчас мне практически слышен звук злорадного смеха — великий, безжалостный Скотти прижимает к себе женщину, будто малыш своего пушистого кролика.

Киллиан бы никогда не забыл этой истории. А реакцию Бренны я даже представлять не хочу.

В некотором роде скорая кончина была бы лучшим исходом.

Глупо было об этом думать. Так как дрожь проносится через мое тело, вызывая покалывание в грудине и конечностях. И я понимаю, что еще чуть крепче сжимаю странную женщину с красивыми округлостями, лежащую рядом со мной. Возможно, это и правда кошмарный сон — всё кажется нереальным и бессмысленным.

Я не веду бесед с незнакомцами, особенно неконтролируемо болтливыми, дерзкими дамочками. И уж точно не обнимаюсь с ними. Не могу вообще вспомнить, когда в последний раз обнимал женщину. Ощущение такое незнакомое, но всё же приятное.

Всё мое тело, кажется, напряжено от этого приятного соприкосновения, кожа чувствительная и горячая под всеми слоями одежды. Я так сильно хочу ее снять. Хочу, чтобы кожа соприкасалась с кожей, теплом и бархатистой плотью Софи.

Не стану думать о том факте, что ее чертовы пальцы проникли под рубашку и гладили мой живот. Призрак этого прикосновения всё еще обжигает, словно клеймо на моей коже.

Как только она начала играть с пуговками моей рубашки, я стал чувствительным и болезненно твердым. И сейчас на грани того, чтобы позволить ей обнаружить данный факт. И что же тогда случится? Я бы стал умолять ее сжать мой член и по-дружески погладить его вверх-вниз. Вероятно, я бы пообещал ей всё что угодно, лишь бы она продолжила ко мне прикасаться.

По крайней мере, я не решаюсь сказать всё это вслух. Не имею ни малейшего понятия, что эта женщина скажет или сделает в следующую секунду. И для человека, чья жизнь вращается вокруг контроля всех и всего, это странное влечение кажется нежелательным и вызывающим беспокойство.

Хотя всё это намного лучше, чем безумный страх, что одолевал меня до того, как Софи Дарлинг приклеилась к моему телу, словно пиявка.

Я пользуюсь нашей близостью, чтобы хорошенько разглядеть ее. Сперва я думал, что она симпатичная, и ничего особенного в ее внешности нет. Как же я ошибался.

Ее четкий профиль на фоне моей серой жилетки представляет собой изящные кривые, мягкие дуги и тонкие линии — не просто симпатичное лицо, а прелестно красивое. Однако меня захватывает вид ее кожи.

Я бывал с женщинами различного цвета кожи — от насыщенно шоколадного до бледно-молочного — и это никогда не служило фактором общей основы женской красоты. Короче говоря, кожа, ее цвет и фактура никогда не значили для меня ничего особенного.

Но кожа Софи Дарлинг прекрасна. Потому что она сияющая, невероятно гладкая и красивая, далеко не просто приятная на вид. Золотой оттенок напоминает мне о песочном печенье. И опять же, всё в Софи напоминает мне о каких-то сладких лакомствах. Заманчивых, но по итогу негативно сказывающихся на вашем здоровье.

Хотя не важно. Чем дольше я смотрю на ее кожу, тем больше хочу коснуться ее и понять, и на ощупь ли она, как атлас. Думаю о Мэрилин Монро, о том, как она выглядела на экране — мерцающая и безупречная. Но ее красота была основана на макияже и хорошем освещении. Я же почти с уверенностью могу сказать, что Софи не использует тональный крем или пудру.

Без моего на то разрешения, моя собственная ладонь движется вдоль ее руки к изгибу плеча, явно направляясь к обнаженной коже девушки. Софи замирает и не двигается, будто концентрируясь на моем действии. Я тоже не шевелюсь, мое сердце бьется о ребра. Я почти могу слышать его крик: «Остановись, стоп, стоп». Но не прислушиваюсь.

Всего одно прикосновение. Всего лишь. Я постараюсь удовлетворить свое любопытство и двинусь дальше.

Кончик пальца легко скользит по краю ее ключицы. И я закрываю глаза, сдерживая стон. Изящнее атласа. Мягче бархата. Гладкая и теплая. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Моя рука падает на кровать, в безопасную зону.

Так тихо, и этот гребанный самолет продолжает трясти.

Продолжай болтать. О чем угодно.

Я не мастак ведения легких бесед. А это значит, что я погряз в дерьме.

— Зачем ты летишь в Лондон? — мямлю я. — На праздники?

Откровенно говоря, я удивлен, что такая женщина, как Софи, путешествует одна. Она похожа на тот тип, который нуждается в компании кого-то, с кем можно поделиться переживаниями. Сама мысль о том, что она одна бродит по Лондону, не укладывается у меня в голове, и это нелепо. Она же взрослая женщина.

И словно услышав мои мысли, девушка испускает смешок.

— Вообще-то, я лечу по работе.

— Правда? — к сожалению, удивление отражается в моем голосе.

И она фыркает.

— Да, у милашки с большими сиськами есть ум.

Господи, не упоминай о своей груди. И так довольно сложно игнорировать то, как она прижимается к моим ребрам.

— Какое отношение к наличию мозга имеет размер груди?

Ее щека скользит по моей рубашке, и я понимаю, что Софи смотрит на меня.

— Ты и правда кажешься оскорбленным.

Я наклоняю голову в ее сторону, разглядывая большие карие глаза и красные губы.

— Так и есть. Ты подразумевала, что я сексист. А это не так. Хотя соглашусь с частью о милашке. Просто не могу себе представить тебя серьезной на ту или иную тему.

Она морщит нос, хмурясь, и кончик ее пальца тыкает меня в бок. Мне едва удается не вскрикнуть. Боже, помоги мне, если Софи поймет, что я боюсь щекотки.

— Забавно, — говорит она, снова опуская голову мне на плечо.

Ебаный ад, это слишком приятно.

Ее голос доносится до меня, отвлекая.

— Но думаю, что заработала это.

Она заработала мою благодарность и снова спасла мой зад от унижения. Я вздыхаю и позволяю своей руке опуститься на ее затылок. И даже не пытаюсь найти себе оправдание.

— Расскажи о своей работе.

Мы прижаты так близко друг к другу, что я могу ощутить, как напрягается ее тело.

— О, ну, тут нечего рассказывать.

Когда я ничего не отвечаю, но многозначительно смотрю на девушку в ожидании, ее округлые щечки краснеют, и Софи откашливается.

— Я еду на собеседование.

— И прямо сейчас корчишься, как рыба на крючке, потому что?

Она снова морщит нос. И мне неистово хочется поцеловать его кончик. Вероятно, это до чертиков бы ее шокировало и перевернуло нашу честную игру с ног на голову. Но я держусь за свое чувство достоинства. Потому что она снова начинает болтать.

— Ладно, на самом деле я не знаю, что это за позиция. То есть у меня есть предположения, но если хочешь услышать детали, ничем не могу помочь...

— Хочешь сказать, что едешь в другую страну на собеседование на бог знает какую позицию? — мой голос стал выше на пару октав. Ну что за девушка? У меня не слов. — Ты хоть знаешь, с кем собираешься встретиться? Скажи, что ты не потратила все свои деньги на билет первого класса, не зная наверняка, почему вообще летишь.

— Эй, — она тыкает меня пальцем, — не наезжай на меня снова. — С ее губ срывается вздох, когда Софи толкает меня. — Нет, я не знаю, с кем собираюсь встретиться. Мне известно его имя и несколько рекомендаций от общих знакомых, с которыми мы работали. И нет, я не потратила все свои деньги...

— Ну, это...

— Они оплатили мой перелет.

— Черт возьми.

Ее голова приподнимается, светлые локоны рассыпаются по моей серой жилетке.

— Что? Почему это плохо?

— Полагаю, ты слышала фразу «чем больше знаешь»? Если кто-то предлагает оплатить твой международный перелет ради одного собеседования, то стоит узнать точно, почему они хотят заплатить за эту возможность и что именно от тебя ожидают.

— О, я знаю, почему они предложили заплатить.

— Страх, как хочу об этом услышать.

Еще один толчок в бок, на этот раз слишком близко к зоне щекотки. Я вздрагиваю.

— Потому что я лучшая в своем деле, — говорит она.

— И что же это за дело?

Прошу, не говори, что ты стриптизерша.

Ладно, возможно, я сексист.

Гордость наливает ее голос сталью:

— Маркетинг в социальных сетях и лайфстайл фотосьемка.

— О, да. В это я могу поверить.

Она прищуривается.

— Ты же думал, что я из оплачиваемого эскорта, да?

— Ничего такого.

Впечатляюще, как женщина с таким милым личиком пупсика умудряется смотреть на вас так пронзительно сердито. Приходится сдержаться, чтобы не признаться в этом вслух. Я выгибаю бровь и возвращаю ей такой же взгляд.

Она еще сильнее прищуривается. Клянусь, это похоже на события из фильма «Ровно в полдень», но в самолете.

— В наши дни социальные медиа — важнейшая составляющая любого бизнеса, — заявляет она.

— Мисс Дарлинг, попридержи коней. Я полностью с тобой согласен.

По правде говоря, группа могла бы использовать несколько приемов раскрутки через социальные медиа, и я уже несколько месяцев говорю это Бренне.

Не то чтобы ребятам не хватает поклонников, но, когда Джакс совершил попытку самоубийства, группа вышла из-под света прожекторов, оставив своих фанатов и всю индустрию заполнять пробелы и делать неверные предположения, что лично меня очень даже волнует. «Килл-Джон» представляют собой гораздо больше, чем о них думает весь мир.

Софи всё еще смотрит на меня с таким странным выражением на лице, будто ее часто критикуют за выбор профессии. То, что кто-то попытался искоренить надежды и мечты этой жизнерадостной и одаренной интуицией женщины, — преступление.

Я стараюсь смягчить тон голоса:

— Возможно, тебе стоит начать с самого начала.

— Только если ты не станешь читать мне лекции, — говорит она, фыркая.

— Ничего не обещаю, — я слегка тяну ее за волосы. — Рассказывай, Болтушка. Нам больше ничего не остается в этой машине смерти.

Она сжимает губы. Ее ярко-красный блеск для губ исчез, оставив лишь слабый оттенок. Теперь она выглядит нежнее, в странном смысле уязвимее. Небольшой шрам от уголка верхней губы теперь становится слегка заметным. Будто выцветшая дьявольская линия, крошечная насмешка: поцелуй прямо здесь, дружище. Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы сдержать желание прикоснуться к ней. Держи себя в руках, Скотт.

— Верно, — говорит она, выгибая спину с грацией кошки. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на звуке ее голоса. — В прошлом году я работала посредником между клиентами и социальными медиа, помогая людям написать контент для твиттера, инстаграма, фейсбука, снапчата и так далее.

— Ты учишь их быть остроумными.

— Прозвучало опасно близко к комплименту.

— Это и был комплимент.

Звук ее легкого смеха достигает моей сердцевины.

— Два за одну ночь? Я в шоке. Никогда не оправлюсь от этого.

Я еще раз дергаю ее за волосы. Локоны такие мягкие и прохладные вокруг моих пальцев.

— Продолжай.

— Да, я учила их, как продемонстрировать свою личность с лучшей стороны и привлечь новых фолловеров. Мне повезло захомутать последнего клиента, — она называет мне имя восходящей телевизионной звезды, с которой мы с Бренной выпивали в Нью-Йорке всего месяц назад. Мир до странного тесен.

Длинные ресницы Софи откидывают тень на ее щеки, когда она фокусируется на какой-то точке вдали от нас.

— В любом случае, с ним я повысила свои ставки, а еще занималась фотографией. Забавно, я делала его снимки на сцене, в студии и тому подобные фото, но его поклонникам они понравились, и люди посчитали их откровенными.

— Мы видим то, что хотим увидеть, — бормочу я.

— Да, и мы строим свои хрупкие мечты вокруг знаменитостей. Окно в их жизнь — всё, что нам нужно, чтобы начать мечтать.

— Именно это ты им и предоставляешь.

Она кивает и трется щекой о мою грудь.

— В любом случае я получила письмо от своего клиента, в котором он сообщал, что хотел бы пригласить меня на собеседование для крупного клиента в Европе. Он дал нам контакты друг друга, и меня пригласили приехать в Лондон, оплатив все расходы. Думаю, это кто-то очень известный. Мне сказали, что сообщат все детали лично, дабы защитить конфиденциальность клиента. А вот история с первым классом — счастливый сюрприз. Я пришла на стойку регистрации, и мне сказали, что переводят меня в первый класс.

— Так это авиакомпания перевела тебя в первый класс?

Она хмурится в замешательстве.

— Я ожидала, что меня встретят в аэропорту Лондона. Но, блин, кто покупает билет первого класса соискателю работы?

— Зависит от соискателя. Возможно, твой билет изначально был первого класса, — отмечаю я. — Хотя я всё еще не понимаю, почему они отдали мое дополнительное место.

— Всё еще злишься из-за этого?

— Ничего личного, — произношу я тихо.

Независимо от того, что обо мне думают, я не лезу вон из кожи, чтобы быть сволочью.

Она сильнее прижимает ладони к моему животу.

— Понятно, — говорит Софи. — Ты не хотел, чтобы кто-то это видел.

Проницательная девочка.

Она слегка улыбается.

— Хотя, к твоему сведению, я рада быть здесь.

Я тоже.

Когда я ничего не отвечаю, Софи слегка меня толкает в бок.

— Признай это. Я помогла тебе переносить перелет чуть легче.

— У меня до этого не было схожего перелета, — говорю ей искренне. — Если забыть о мерах безопасности, уверен, пригласившая тебя в Лондон компания назвала тебе хоть одно имя.

— Да, они назвали мне имя, — она ослепительно улыбается, словно это должно унять мое волнение. — Я встречусь с мистером Брайаном Джеймсоном в... Почему ты позеленел? Дерьмо, тебя сейчас стошнит?

Может и так. Я почти смеюсь, слетаю с катушек и от всей души хохочу. Я даже не удивлен, что у нее назначено собеседование с этим «Брайаном». Это кажется почти неизбежным — вишня на верхушке всего этого знакомства с болтливой девчонкой.

Рядом со мной Софи приподнимается на локте, и нимб ее локонов цвета луны, кажется, сияет вокруг лица девушки, хотя на самом деле всему виной освещение самолета и мое хорошее воображение. Она просто девушка с осветленными волосами и талантом вести легкие беседы.

Ложь. Она больше этого. Она неприкасаемая.

— Солнышко, не своди меня с ума.

— Прости, — говорю я, отстраняясь. — Просто адаптируюсь к тому факту, что обнимаюсь тут с потенциальной коллегой.

Глава 4

Софи

Невероятно удивительно, как быстро и просто понимание того, что ты обнимаешь мужчину, который работает с твоим потенциальным боссом, способно в корне убить хорошее настроение. Не то чтобы я ожидала чего-то от скучного, но, бог мой, какого сексуального Габриэля Скотта. Я не питала иллюзий, будто мы не разойдемся, как в море корабли, сразу же после приземления.

И, правда, это было бы к лучшему. Я поклялась не ввязываться в интрижки, так как, в конце концов, они приводят меня к депрессиям. Или хуже — к поеданию огромного количества печенья и примитивному сексу. Даже если бы это было не так, Габриэль всё равно не на повестке дня. Я никогда не встречала более сдержанного и сложного человека.

Я бы даже задалась вопросом: может он, мужчина с идеальным телом, просто высокомерный и не падет так низко, чтобы водиться с такими женщинами, как я. Но довольно очевидно, что это его манера поведения со всеми.

Так что да, в мои планы входило расставание с парнем на взлетно-посадочной полосе. Возможно, именно поэтому я чувствовала себя вольной быть с ним самой собой. Какая разница, узнает он о моих желаниях и потребностях или нет, если мы лишь незнакомцы, что вынуждены терпеть компанию друг друга одну ночь в пути?

Но теперь всё перевернулось с ног на голову. Я увижу его в Англии. Он работает с Брайаном Джеймсоном, а это, по его словам, фальшивое имя Бренны Джеймс, руководящей PR-отделом в его организации.

Бог знает, зачем Бренна Джеймс назвала мне фальшивое имя, мне больше интересно другое.

Габриэль не теряет времени и размыкает объятия, отодвигаясь от меня как можно дальше. Турбулентность стихла, так что теперь нет предлогов быть рядом. Остаток полета мы проводим в неловком молчании.

Прямо перед приземлением в Лондоне я пытаюсь вынудить его поговорить о работе и Бренне. Но Габриэль отказывается выдать мне хоть каплю информации, ссылаясь на то, что она сама всё пояснит.

Единственная польза от моего приставания с вопросами в том, что, будучи занятым ответами, парень не замечает процесса приземления.

— Я попрошу своего водителя забросить тебя в отель, — говорит он, как только мы выходим в терминал Хитроу.

Так как я в чужой стране посреди ночи, то не склонна с ним спорить. На самом деле, я рада и более чем шокирована его предложением.

— Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

Габриэль бросает на меня такой взгляд, будто я веду себя нелепо, но затем понимающе кивает.

— Полагаю, у тебя есть багаж?

— Конечно, — говорю ему, осматривая закрытые магазины по пути. — А у тебя нет? Или, думаю, ты живешь в Лондоне.

— Сейчас мое основное место жительства в Нью-Йорке. Но я держу немного вещей дома в Лондоне.

Размышляя о жизни, в которой летаю по всему миру, и везде у меня есть дом с гардеробом, я почти пропускаю эскалатор к лентам выдачи багажа. Как всегда изящно.

Однако Габриэль шагает в такой манере, как я и ожидала: как мужчина, перед которым все расступаются в разные стороны. Его шаг уверенный, быстрый, спокойный.

Здесь, на земле, я в полной мере могу понять эффект, производимый им на других. Люди реально уступают ему дорогу. Так очаровательно — они просто расходятся, словно пресловутое Красное море, и глазеют, пока он проходит мимо.

И хотя мужская красота Габриэля поистине захватывает, сила его естества почти сбивает с ног. Очень харизматичные люди вызывают у вас желание войти в их близкое окружение, почувствовать себя особенным. С Габриэлем дело обстоит немного иначе: это мужчина, с которым шутки плохи.

Он не разговаривает со мной, пока мы идем, оставаясь сфокусированным на своем телефоне. Видимо, ему нужно ответить на миллион и одно письмо. Его навыки набора сообщений во время ходьбы реально впечатляют, хотя, думаю, всё проще, когда не нужно волноваться о том, чтобы с кем-то столкнуться.

Мы останавливаемся у ленты выдачи багажа.

— Видишь свои чемоданы? — спрашивает он, уткнув нос в телефон.

Наряду с ручной кладью, в которой ношу свою камеру и оборудование — ни за что не выпущу малышей из виду — у меня есть еще два больших чемодана. Обычно я езжу налегке, но «Брайан» предложил мне собрать вещи на длительный период пребывания в стране, если всё же получу эту работу.

— Пока нет.

— Цвет?

— Красный.

Уголок его губ приподнимается.

— Неудивительно.

— Дай угадаю, — спрашиваю я, пока он продолжает что-то набирать в телефоне. — Если бы у тебя был чемодан, он был бы черным, как и твоя бессмертная душа.

Габриэль прячет телефон в карман и бросает на меня взгляд. Веселье отражается в чертах его лица.

— Когда мне всё же нужен багаж, мой чемодан выполнен из темно-коричневой кожи аллигатора.

— Даже не знаю, зачем тебя дразню, — бормочу я.

Опять же, в уголках его губ мелькает намек на улыбку.

— Ты настойчива. Должен отдать тебе должное.

Я замечаю свои чемоданы, но до того как успеваю их схватить, он подталкивает к нам тележку, и мы снова движемся по терминалу. Сейчас десять вечера, и это странно, учитывая, что мы уже провели в самолете целую ночь. С такси не густо, и большинство людей радуются, если удается поймать машину.

От путешествия в одиночку мне становится дурно. Ненавижу приземляться в новом городе среди ночи. Всегда кажется, будто я могу потеряться и остаться спать на лавочке в аэропорту.

Но не сегодня. И еще одна волна благодарности накрывает меня, когда Габриэль ведет нас к черному «Роллс-Ройсу» на обочине, водитель которого уже открыл дверцу.

Габриэль жестом приглашает меня садиться. Но затем хмурится.

— Ты же не собираешься прыгать на сидении и кричать «яхуу»?

Я сердито гляжу на него.

— Знаешь, я не абсолютная деревенщина.

Ладно, возможно, я могла бы так сделать, если бы он не стал об этом упоминать.

— Я находился вместе с тобой в самолете в течение семи часов, — напоминает он, усаживаясь следом за мной в машину.

Приходится стиснуть зубы, потому что машина так хорошо, что пизде-е-ец! Мне хочется потереться щекой о мягкую кожу и поиграть с кучей пуговок на сидении так сильно, что пальцы дергаются.

Габриэль смотрит на меня в течение длительного мгновения, пока водитель закрывает дверцу, издающую глухой тихий звук.

— Валяй, — говорит он, шутя. — Попрыгай уже немного. Ты же до смерти этого хочешь.

Из-за его тяжелого взгляда полуприкрытых глаз и глубокого рокочущего голоса эти слова звучат почти что противозаконно. Я скрещиваю ноги, и взгляд Габриэля следит за этим движением. Веки парня опускаются еще ниже, и вспышка незваного жара проникает под мою рубашку.

— Я в норме, — говорю ему с притворной легкостью.

Он фыркает в ответ. Машина отъезжает от тротуара так плавно и стремительно, что я со вздохом откидываюсь на сидение. Что бы ни случилось дальше, сейчас у меня есть маленькое мгновение абсолютного комфорта.

Мы сидим в тишине, пока авто направляется к Лондону. Я не могу выглянуть в окно без чувства дезориентации просто от того, что здесь левостороннее движение. Так что постоянно продолжаю ждать столкновения со встречной машиной.

Габриэль снова сосредоточился на своем телефоне. На этот раз он разговаривает с кем-то по имени Джулс, засыпая его или ее вопросами о том, готов ли его дом, прибыли ли определенные люди и так далее. Его всё еще прохладный тон голоса успокаивает меня в уютной тишине салона машины.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза, пока не слышу его последний вопрос:

— Гостиничный номер готов и полностью обустроен для мисс Дарлинг?

Данная фраза насчет места моего проживания выводит на уровень реальности тот факт, что я и правда собеседуюсь в его компанию. И не могу решить, разочарована этим или взволнована. Может, немного от обоих чувств.

— Ты же не попытаешься поговорить с мисс Джеймс насчет моего найма? — спрашиваю, когда он заканчивает разговор с Джулс.

— Ну, из-за того, что мы провели вместе время в полете? — его бровь приподнимается, а губы сжимаются в линию. — Я был бы полным идиотом, поступив так.

— Твои слова, не мои.

— Ты говоришь, что считаешь меня идиотом? — он выглядит настолько искренне оскорбленным и даже слегка уязвленным, что я тут же чувствую себя крошечной и незначительной.

— Нет-нет. Прости. Не знаю, какого хрена я вообще говорю, — я машу рукой, так как не могу не двигаться. — Я взволнована. Не каждый день раздражаешь своего будущего работодателя в течение нескольких часов.

Небольшая улыбка отражается в уголках его глаз.

— Да ладно, технически я не твой работодатель. Мы с Бренной в некотором роде партнеры. Но я приму к сведению твое раскаяние.

— Раскаяние означает, что я сделала что-то не так. А это еще более неловко.

Улыбка затрагивает его губы, слегка растягивая их. Но он не позволяет ей полностью расцвести. Интересно, увижу ли я когда-то, как этот человек просто берет и улыбается. Интересно, как долго буду иметь возможность узнавать его. Мои шансы на получение этой работы в компании, частью которой он является, кажутся мизерными. Я несдержанный человек.

— Ты так и не скажешь мне, чем занимаешься? — спрашиваю я.

— Можешь загуглить мое имя или Бренны в любое удобное время, — Габриэль указывает на мою сумку, высокомерно кивая. — Давай же. Достань телефон и проверь.

О, меня привлекает эта идея. Очень. Но кажется, будто это жульничество.

— Быть может, я хочу, чтобы ты доверял мне настолько, что рассказал сам.

С его губ срывается тихий звук.

— Дело не в доверии. Я едва ли считаю это секретом, учитывая, что ты и так всё скоро узнаешь. Дело в уважении к чрезмерному, но, видимо, непреклонному желанию Бренны держать тебя в неведении до момента собеседования.

Я откидываюсь на кожаное сидение, издавая звук «пф».

— Ты прав. Я тоже буду уважать ее желание. Но это означает, что мне придется включить свое воображение.

— Не сомневаюсь, что, когда мы прибудем, ты станешь приглядывать за мной, словно за международным шпионом, — заявляет парень, хотя в его глазах заметно веселье.

— Я лишь однажды об этом подумала.

Уголок его губ вздрагивает, а затем начинает звонить телефон. Габриэль опускает взгляд перед тем, как набрать сообщение.

— Это Бренна?

— Болтливая и назойливая, — он не отрывает глаз от телефона. — Выигрышное сочетание.

— Ты любишь это во мне, — заявляю с притворной наглостью. От нервов начинаю подпрыгивать, как на иголках. И серьезно подумываю о том, чтобы прямо сейчас тыкнуть его пальцем в бок, просто чтобы добиться ответа — того, о чем он, думаю, знает, так как смотрит в мою сторону, и это суровое выражение снова возвращается.

— Да, это была Бренна. Я сообщил ей, что посылка на борту и готова к отправке.

— Ха.

Габриэль поворачивается ко мне на своем сидении, наклоняется в сторону, его тело изгибается так, словно один из мужчин-моделей Армани сошел с обложки. Вся эта суровая мужская красота прет на меня, будто сценические софиты — выставляя на обозрение, ослепляя, распаляя.

Я пытаюсь не ерзать на месте. Интересно, смогу ли когда-нибудь смотреть на него, не задерживая дыхание и не чувствуя, как плавится мозг.

К счастью, наши гляделки прерываются, когда машина останавливается перед небольшим отелем со скромной подъездной дорожкой. Дверь выполнена в викторианском стиле с блестящей зеленой краской, стеклянными окошками и простым черным крыльцом для защиты посетителей от дождя. Здесь чисто и мило, но не то, что я представляла, глядя на Габриэля Скотта, с его идеально подогнанной одеждой и напыщенными манерами. Здесь даже нет швейцара. Габриэль определенно относится к тому типу, который нуждается в швейцарах.

Ну, в общем, мы на месте. Я приглаживаю руками свои простые черные штаны для йоги. Господи, следовало надеть в самолет что-то получше. Я не могу даже вспомнить, что из одежды взяла для собеседования. Сработает ли это? Чего Бренна будет ожидать, получив предупреждение Габриэля? Я думала, что до встречи с ней у меня есть время до завтрашнего утра.

— Софи, — говорит Габриэль, его голос глубокий и низкий. — Тебе не о чем беспокоиться.

— Я не беспокоюсь.

Одна бровь выгибается, будто бросая мне вызов.

Я одергиваю край рубашки.

— Ладно, возможно, немного беспокоюсь.

— Ты отлично впишешься. Идеально, на самом деле, — он хмурится, как будто это его волнует.

Или, может, он так успокаивает меня.

— Если она такая же, как ты...

— Она не такая, — Габриэль выпрямляется и поправляет манжеты. Словно у него нервный тик. Но не знаю, почему он может нервничать. — Ни один из них не похож на меня. Ты их полюбишь.

Хочется спросить, кого «их». Но мне не нравится та роль, которую он отводит себе.

— Ты мне очень даже нравишься, — говорю ему.

— Ну, ладно, — он стучит в окошко дверцы. Водитель открывает ее, так как, очевидно, ожидал сигнала Габриэля. — Если всё пройдет хорошо, ты будешь видеть меня намного чаще.

Он говорит это так, будто в этом нет ничего хорошего.

В остаток ночи, после того как Габриэль убедился, что меня нормально поселили в номер — он отказывался оставлять меня на обочине и обиделся, что предположила подобное — я так устала, что добрела до своего номера и заползла под одеяло.

Но не уснула ни на минуту, отчего сильно злилась. Вместо этого я лежала в темноте и слушала звуки машин за старыми огромными окнами, что напоминали мне о доме.

Сейчас же, при дневном свете, я оделась в любимое синее платье в стиле шестидесятых годов с рукавом три четверти. Черные пуговицы образуют линию к одному из бедер, а внизу красуется маленький игривый черный разрез. Обула черные туфли на каблуке и собрала волосы в пучок на затылке.

Я могла бы надеть нечто более консервативное, но это было бы подобно лжи. Я не консервативная и никогда такой не стану. И правда, если Бренна Джеймс наймет меня, чтобы заниматься ее кампанией в социальных медиа и быть фотографом, я в основном буду ходить в джинсах.

Я верчусь перед зеркалом до последней минуты, а затем направляюсь в лаунж отеля. Это старая гостиница в викторианском четырехэтажном особняке. Лестница узкая — изношенные ступени скрипят у меня под ногами. Также имеется крошечный лифт, которым я воспользовалась вчера вечером, когда портье заносил мои вещи.

Меня поселили на четвертом этаже, а лаунж-зона расположена на втором. Она больше похожа на классический джентльменский клуб с различными кожаными креслами вокруг маленьких деревянных столиков. Изумрудно-шелковистые обои переходят в белые панели, а приглушенный шум разговоров исходит от небольших групп завтракающих гостей.

Я должна встретиться с Бренной через час. И хотя не голодна, умудряюсь заказать кофе после того, как официантка подробно рассказывает мне всё меню. Видимо, мне нужен кофе с молоком, так как я не в настроении для пенистого капучино.

— Почему в нижней части меню нет фото? — спрашиваю у официантки, пока она готовит мой кофе.

— Это частный клуб, — отвечает она с выраженным восточно-европейский акцентом, — для профессионалов в индустрии развлечений. Члены хотят чувствовать себя комфортно, обедая без риска быть сфотографированными.

Я осматриваюсь, широко открыв глаза, и замечаю женщину, которая, клянусь, восходящая певица. Она завтракает с мужчиной; они тихо и мирно смеются. Мне не видно его лица, но есть что-то знакомое в его повадках. Или может, я просто себя накручиваю.

— Клуб? Правда?

— В основном музыка, сцена и ТВ, — отвечает мне официантка. — И, думаю, несколько футболистов.

После этого я не могу сосредоточиться. Пью свой кофе и слушаю разговоры вокруг: продюсер документального фильма оплакивает свою неспособность найти нормальный закадровый голос, менеджер студии звукозаписи упоминает, что направляется в студию для работы над новым альбомом, телевизионный репортер жалуется своему агенту на плохие условия контракта.

Мне приходится задаться вопросом (снова), с кем же мне предстоит пройти собеседование. Актер? А Габриэль тоже его агент? Могу представить, как он с легкостью справится с подобной задачей. Или, может, он работает на киностудии.

Я так бесстыдно подслушиваю и размышляю о Габриэле, что не замечаю стильно одетую женщину, пока она не присаживается на свободное кресло у моего столика.

— Привет, — говорит она. — Я Бренна. Или Брайан, — женщина смеется. — Скотти рассказал мне, что загадка моей тайной личности была раскрыта.

Бренна Джеймс высокая и худая, очень красивая, с медово-рыжими волосами, которые сегодня собраны в идеальный конский хвост. На ней шикарный костюм цвета меди и бирюзовые туфли на каблуке.

— Боже, милейшее платье, — она плюхается в кресло напротив меня. — Было бы неправильно принять тебя, основываясь лишь на этом платье?

— Я бы не стала жаловаться, — говорю, качая головой. — Но не стесняйтесь задать мне больше вопросов, если нужно.

— Знаю, мы должны были встретиться через тридцать минут, но я увидела, что ты сидишь здесь, и подумала, что грубо не подойти, — Бренна широко мне улыбается, отчего кажется такой озорной. — Простишь меня за вторжение?

— Это вовсе не проблема, — я даю знак официантке до того, как спросить Бренну: — Ты сказала Скотти. Ты имела в виду Габриэля?

У нее отвисает челюсть так, словно я дала ей пощечину.

— Гм... да. Габриэль Скотт. Все зовут его Скотти.

— О, я не знала.

Она наклоняется вперед, ее глаза широко открыты и полны любопытства.

— Он, гм, назвал тебе свое имя?

Это какой-то ужасный секрет? Я снова возвращаюсь к мысли о том, что они — международные шпионы. И только наполовину шучу.

— Ну, узнать его имя было сродни вырвать парню зуб, но да.

Кажется, это ее успокаивает, потому что девушка расслабляется в своем кресле и проницательно смотрит на меня после того, как заказывает черный кофе.

— Хотите взглянуть на мое резюме? — спрашиваю, передавая толстую кожаную папку, которую взяла с собой.

Но она отмахивается.

— Нет нужды. Я видела твои работы до того, как пригласила сюда.

— Конечно, — жар заливает мои щеки. — Прости, я нервничаю.

Она касается моей руки.

— Не нужно. Ты пережила поездку, сидя рядом со Скотти. Это уже говорит о многом.

Я внимательно на нее смотрю.

— Это вы усадили меня на то место? Я думала, что меня перевели случайно, но теперь сомневаюсь.

Официантка приносит кофе Бренны, и та быстро наливает себе чашку.

— Конечно, я. — Она делает глоток и облегченно вздыхает, а затем снова переводит взгляд на меня. — В роли приманки работать на нас. Не то чтобы тебе приходилось иметь с ним дело. Я не так жестока.

— Не понимаю, что в этом жестокого.

— Ну, большинство людей тоже сказали бы так до того, как он открыл свой рот и выпотрошил их бедные души всего несколькими словами.

На это мне приходится улыбнуться.

— Не знаю, нужно ли ему для этого вообще говорить. Один его взгляд способен на подобное.

— Но ты выжила, — повторяет она, глядя на меня так, словно я редкая птица.

Во мне поднимается странного рода желание защищать. Не то чтобы Габриэль в этом нуждался, но я не могу удержаться от того, чтобы вступиться за него.

— Мне было весело.

Ее рыжие брови приподнимаются.

— Весело?

В ее голосе столько скепсиса, что Бренна практически давится им.

— Это был прекрасный полет, — уверяю я. — Спасибо, что перевела меня в первый класс. Я никогда этого не забуду.

Она откашливается.

— Да, ладно, это... хорошо. Я рада. И, в любом случае, я подумала, что Скотти поднимет эту разделительную перегородку до того, как усадит свою отличную задницу в кресло.

Я не упоминаю о сломанной перегородке.

Бренна бросает взгляд на свой телефон.

— Ребята готовы. Можем уже идти на собеседование?

Живот скручивает от нервов.

— Ребята? Меня будет собеседовать группа?

— Больше, меньше, какая разница? — она слегка улыбается. — Увидишь. Пойдем. У нас здесь забронирована приватная комната.

— Ладно. — Мои ноги вдруг начинают дрожать, когда я встаю. — Габриэль тоже там будет?

Маленькая часть меня не хочет, чтобы он стал свидетелем этого. Не знаю, буду ли способна сосредоточиться под его лазерным взглядом. Но нуждающаяся, основная часть меня, хочет снова его увидеть. Он знакомый. И странно, но я чувствую себя уверенно, когда парень рядом.

Бренна останавливается в полушаге.

— Да, Габриэль будет там. — Мы проходим пару метров до того, как она бросает на меня взгляд из-под ресниц. — Хотя, возможно, теперь зови его Скотти.

— Зачем? — Я не понимаю прозвищ, или почему кто-то вроде Габриэля позволяет это.

Скотти вовсе ему не подходит. Скотти это чувак, который орет: «Нам нужно больше времени, Капитан!», а не безупречно одетый мужчина, который выглядит как модель и разговаривает, будто вспыльчивый герцог.

Каблуки туфель Бренны стучат по полу, когда она ведет нас в комнату за обеденным залом.

— В этом бизнесе все зовут его так. Честно говоря, я годами не слышала, как кто-то обращается к нему по имени.

Я рада, что не сказала ей о данном мною прозвище — Солнышко. Бренна, вероятно, померла бы со смеху. Или может, я бы просто не получила эту работу. Я решаю не говорить о Габриэле, так называемом Скотти, ни слова больше необходимого.

Мы входим в комнату, и группа мужчин поворачивается в нашу сторону. Моей первой мыслью становится то, что, возможно, Габриэль и Бренна управляют модельным агентством, потому что все эти ребята красивы, хоть и каждый по-своему. Но затем я присматриваюсь к ним, и ужас ударяет меня, подобно ледяной пощечине. Я знаю этих парней. И очень хорошо.

«Килл-Джон». Самая известная рок-группа в мире. Мой взгляд обращается к ним. Выражения лиц ребят варьируются от приветственного до умерено любопытного и сексуально-заинтересованного. Басист Рай Петерсон, накачанный и по-мальчишески красивый, откровенно улыбается мне. Барабанщик Уип Декстер вежливо кивает. Джакс Блэквуд, знаменитый гитарист и местами солист, проявляет любопытство, хотя не кажется расстроенным.

Я избегаю взгляда его зеленых глаз, ощущая тошноту и слабость в коленях.

Еще здесь находится Киллиан Джеймс. Темноволосый, кареглазый, мрачный мужчина. Он встал, как только мы вошли, а его голова наклонилась так, будто парень пытается разгадать меня.

Мое сердце начинает быстро колотиться. Блять. Мне нужно отсюда выбираться.

Я отступаю назад и сталкиваюсь с телом. Аромат дорогого парфюма и хорошей шерсти достигает моего носа.

— Идешь не в ту сторону, Болтушка, — бормочет мне на ухо Габриэль, осторожно подталкивая вперед.

Но мне же нужно сбежать.

Киллиан всё еще странно смотрит на меня, будто на почти решенную головоломку. Рядом с ним красивая женщина с русыми волосами — та же женщина, что ранее завтракала в общем зале. Она — Либерти Белл, наконец осознаю я. Жена Киллиана и певица на собственных правах. Мне стоило узнать ее раньше. Стоило понять, что со мной никогда не случается ничего хорошего.

Я бросаю взгляд на Габриэля. Выражение его лица типично нейтральное, но в глазах мерцают искорки. Не хочу отводить от него взгляд. Вскоре он уйдет, и от этого больно. Слишком много боли для столь короткого знакомства.

Бренна представляет меня. Забирает резюме из моих потных пальцев и передает его ребятам.

— Софи работала фотокорреспондентом...

Киллиан издает сдавленный звук, перед тем как взорваться:

— О, бля, нет! Теперь я ее узнаю. Вы стебетесь надо мной со всем этим дерьмом? — он делает шаг в моем направлении, от гнева его щеки краснеют. — И у тебя, дамочка, хватило смелости заявиться сюда.

Я стою ровно, даже несмотря на то, что моя гордость разбивается о пол. Другого выхода у меня нет.

Но Габриэль встает между нами.

— Успокойся, — кричит он на Киллиана. — Мисс Дарлинг приехала сюда не для унижения.

— О, охуенно верно, — говорит Киллиан, смеясь. В его глазах нет ни капли доброты. — Разве это не работа папарацци?

Другие ребята кажутся смущенными.

— Килл, мужик, — говорит Рай. — Уймись. Многие фотокорреспонденты не являются навязчивыми папарацци.

О, если бы это касалось и меня.

— Нет, — Киллиан взмахивает рукой в воздухе. — Она не просто папарацци. Именно она сделала те снимки Джакса. Разве не так, сладенькая? Думала, я не видел тебя там, с твоей чертовой камерой? Когда ты совала ее мне в лицо, пока он умирал у меня на руках?

Габриэль резко поворачивает ко мне голову.

— Что?

— Ты меня слышал. Это была она. Она продала те снимки Джакса.

— Невозможно, — выплевывает Габриэль. — Их продал Мартин Шер. Я точно знаю — я потратил добрый кусок года на работу с нашими юристами насчет этого пьянчуги.

Он поднимает руку, словно говоря: «Забудьте, я прав». Не могу решить, то ли он пытается рационализировать мои поступки, то ли просто такова его логика. Боюсь, что последнее. Его холодное поведение не становится теплее. И он ожидает ответы, высокомерно и нетерпеливо изогнув бровь.

Я неглубоко вдыхаю.

— В то время Мартин был моим парнем.

Голова Габриэля откидывается назад, будто я его ударила. Выражение его лица отражает полнейшее разочарование с примесью нарастающего отвращения — в его глазах я повержена. Я четко это вижу. И не виню его. Мне тоже отвратительно. Удивительно, насколько низко жажда любви может утащить человека, когда он думает, что отыскал желанное.

Если бы земля могла меня сейчас поглотить, я была бы рада. Но это не изменит густой, песчаный осадок, что наполняет мои внутренности всякий раз, как думаю о той ночи, о том, как сделала снимки Джакса Блэквуда, пока он находился без сознания, покрытый рвотой. Я всё еще слышу, как Киллиан кричит его имя, пока к ним спешит охранник. Тогда я была так слепа, сосредоточена лишь на своей следующей зарплате. Мартин подначивал меня никогда не думать о предмете, как о человеке, а лишь как о потенциальном знаке доллара.

Я была самой уродливой, самой темной версией самой себя. Так запуталась и потерялась. А сейчас это прошлое смотрит мне прямо в лицо.

— Мартин был... есть... ублюдком, — говорю я. — Теперь я это понимаю. Тогда... ну, у меня нет хорошего оправдания. Я встретила его не в лучший момент жизни, и у него была странная харизма. С его уст работа казалась весельем: легкие деньги, предоставление услуг фанатам.

Несколько раздраженных смешков наполняет комнату.

— Я позволила себе поверить этой лжи, — признаюсь я. — Я хотела уволиться, но не находила ничего подходящего. И тогда случилась та ночь. Когда я вернулась домой, то рассказала Мартину, где была. Он... — я откашливаюсь. — Он был в восторге и сказал, что эти снимки обеспечат нас, по крайней мере, на год.

Не могу не заметить, как ребята вздрагивают, или как Габриэль опускает голову, сжимает челюсть, как будто сражаясь с внутренним взрывом. Мой желудок переворачивается, а пальцы коченеют. Но я продолжаю:

— Господи, я хотела те деньги. Не буду лгать. У меня был хреновый год, я выживала на лапше быстрого приготовления. А с этими деньгами могла уволиться, воспользоваться временем, чтобы найти достойную работу. Но я посмотрела снимки, и они оказались ужасными. Болезненными.

Даже сейчас больно о них вспоминать.

Очевидно, они ранили и этих людей. Намного больше, чем меня. Мне хочется заплакать.

— После этого я засомневалась, продавать ли их. Но Мартин всё решил для себя, и когда я пошла спать, забрал снимки.

— Он украл их у тебя? — голос Габриэля кажется ровным. Он не смотрит мне в глаза.

— Ага, — шепчу я. — Я хотела судиться. Но не долго. Потому что снимки появились буквально повсюду, и мне было... стыдно.

Габриэль издает звук, словно хочет сказать, что не зря.

Но Киллиан не настолько молчалив.

— Она не может здесь находиться. Это слишком, Бренна.

— Думаю, это будет нам на руку, — отвечает Бренна. — Мы все сможем закрыть данную дверь и двигаться дальше.

Киллиан насмехается и смотрит на Бренну так, будто не может поверить ее словам.

Не знаю как, но мне удается заговорить:

— В свое оправдание скажу, что не знала, к кому еду на собеседование. Мне не стоило приезжать.

— О, конечно, это всё меняет. Потому что мы не потратили больше года на борьбу с тем дерьмом, что ты выложила в публичном доступе, — кричит Киллиан.

В одно мгновение все начинают разговаривать, слова смешиваются в кучу, нападая на меня. Я вздрагиваю.

Джакс резко свистит.

— Все заткнулись к чертовой матери и, нахрен, сели.

Полагаю, кричит он не часто, так как все замирают и тут же садятся, хотя Киллиан бросает на парня сердитый взгляд, пока плюхается на свое место.

Джакс смотрит на меня. Когда я впервые его встретила, в нем было что-то мальчишеское: поцелованные солнцем волосы, как у типичного американского спортсмена, и это было забавно, потому что, насколько известно, он наполовину англичанин. Почти два года спустя, вся эта мальчишеская нотка сошла на нет, ее заменила жесткая, четкая красота. Жизнь побросала, но не избила его.

— Ты помнишь ту ночь, — говорит он. — Я имею в виду до.

Мне очень хорошо известно, что Габриэль смотрит на меня, но я всё равно отвечаю на вопрос Джакса, не отводя взгляда.

— Ага.

Джакс кивает, прикусывая нижнюю губу так, словно стыдится.

— Я всё выяснил. Хотел найти тебя. Чтобы извиниться.

— Что? — выпаливает Киллиан, почти подпрыгивая.

— Заткнись, — кричит на него Джакс, затем вздыхает и проводит рукой по взлохмаченным волосам. — По крайней мере, пока не выслушал меня до конца.

— О, — я откашливаюсь. — Должна согласиться с мнением Киллиана на сей счет. Тебе абсолютно не за что передо мной извиняться.

Улыбка Джакса усталая и неровная, но он удерживает мой взгляд. Я вижу борьбу в его глазах. Он не хочет говорить всё, что чувствует.

Габриэль разрушает этот момент:

— Давай к сути, Джакс. — Выражение его лица такое злое, словно он вырезал его из камня. — И начни с разъяснения того, откуда ты знаешь мисс Дарлинг.

Он не беспокоится обо мне. Словно меня здесь уже нет.

Джакс пожимает плечами и прислоняется к стене.

— Мы повстречались в баре отеля в ночь «инцидента».

Габриэль бросает взгляд на руки Джакса, когда тот делает в воздухе жест кавычек. Под его правым глазом вздрагивает мышца.

— Продолжай.

— Ты предложил купить мне выпить, — вступаю я, потому что чертовски устала от игнора. И не позволю Джаксу сделать это самостоятельно.

Он улыбается.

— И ты предупредила меня, что пришла туда, чтобы тайком меня сфотографировать.

Жар взгляда Габриэля обжигает. Но я не обращаю на него внимания.

Уип качает головой.

— Вы двое переспали. Конечно.

Киллиан смеется. Я не смею взглянуть на Габриэля.

— Нет, — говорит Джакс. — Мы выпили водку с тоником и лаймом и посмеялись над нелепыми людьми, что платят тысячи долларов за хороший снимок знаменитости, — он нежно улыбается в ответ. — Софи не возражала против того, что я, по сути, назвал ее работу идиотской...

— Она и есть идиотская, — перебивает Киллиан.

Мы его игнорируем.

— Ей нужны были деньги, чтобы заплатить кредит за учебу и аренду, и мы согласились, что способы заработать бывают куда хуже.

— Серьезно? — спрашивает Киллиан, всё ещё злясь.

И не виню его. Это он нашел Джакса. После попытки суицида Джакса группа распалась на год. Сомневаюсь, что испытывала бы долю милосердия к тому, кто выставил мою боль на обозрение всего мира.

Хотя Джакс бросает на него серьезный взгляд.

— Да, Киллиан. И тебе это известно, — его взгляд снова встречается с моим. — Помнишь, что я сказал тебе тогда?

Вот черт. Ком встает поперек горла, и я конвульсивно сглатываю. Габриэль хмурится так, будто вот-вот взорвется. Его взгляд приклеивает меня к полу, но мужчина не произносит ни слова. Как и все они. Они ждут моего ответа.

Мой голос тихий и хриплый:

— Ты сказал... Ты сказал... Дерьмо... — я отвожу взгляд, мой голос надламывается.

— Приходи ко мне в номер сегодня ночью, — говорит Джакс, — и я дам тебе нечто стоящее продажи.

— Ебаный ад, — бормочет Рай.

— Черт побери, Джакс, — кричит Киллиан.

Потому что они понимают. Наконец-то. Как и я. Но тогда я не осознавала.

Перед глазами всё размывается, и я быстро моргаю, глубоко вдыхая.

— Я думала, ты просто издеваешься надо мной, а затем ты дал мне ключ от номера, — из меня вырывается плаксивый смешок. — После я подумала, что ты хочешь трахнуться.

Теперь следует смешок от Габриэля, и он пронзает мне бок, будто копье. Сейчас я не могу на него посмотреть. Возможно, никогда уже не смогу.

— Знаю, что подумала, сладкая, — нежно произносит Джакс. — И теперь ты знаешь: я рассчитывал на то, что ты объявишься.

— Почему? — шепчу я. — Почему я?

Он пожимает плечами.

— Я подумал, что ты милая девушка. Слишком милая для этой дерьмовой работы. Тебе нужны деньги. И меня здесь не будет... так почему бы не уйти, сделав хорошее дело?

Киллиан вскакивает на ноги, толкая кресло изо всех сил. Он вылетает из комнаты, не сказав ни слова. Либби сразу же следует за ним, бормоча:

— Я с ним поговорю.

Последующая тишина такая тяжелая, что мне хочется сжаться, сбежать. Но я не могу скрыться от собственных ошибок. Хоть и пыталась ранее. Это не сработало.

— Мне так жаль, — хриплю я. — Та ночь... была худшей ночью в моей жизни. Худшим, что я когда-либо делала.

Джакс качает головой.

— Ты делала свою работу...

— Нет! — я стискиваю зубы. — Нет, я продала свою человечность и твою. Мне стоило бросить камеру и помочь. Стоило сделать что-нибудь, а не фотографировать и позволить снимкам увидеть свет.

— Мы все делаем что-то, о чем сожалеем, — говорит Джакс. — Я просто хочу, чтобы ты и все остальные знали, что я не держу на тебя зла. Я не против твоей работы с нами сейчас.

Боже. Я не заслуживаю его спокойного принятия.

— Останься, — лицо Уипа бледное, но он наклоняется вперед и кивает, словно пришел к решению. — Джакс прав. Очевидно, ты хороша в своем деле, иначе Бренна не притащила бы тебя сюда.

— Ага, — вставляет Рай. — Это пойдет нам всем на пользу. И тебе тоже. Очищение, знаешь ли?

Кто эти парни? Серьезно. Я ожидала, что на этом этапе меня забросают тухлыми яйцами.

— Послушай, я не против, — заявляет Рай. — Надеюсь, ты к нам присоединишься. Всё, что помогает утрясти прошлое, не может быть плохим.

Уип тоже встает.

— Киллиан смирится. Джакс с ним поговорит.

Они оба подходят, чтобы пожать мне руку.

— Прости за драму, — говорит Уип, подмигивая. — Но здесь немного сложно выяснять отношения.

Джакс подходит ко мне, когда Уип и Рай покидают комнату. Его теплая рука ложится на мое плечо.

— Рад, что смог с тобой поговорить. Я всегда хотел найти тебя и извиниться. Говняно было тебя так использовать.

— Рада, что тебе это удалось, — говорю поспешно. — И что ты здоров и здесь.

Его улыбка натянутая, но дружелюбная.

— Что бы ты ни решила, пошли тусить с нами сегодня вечером. Повеселимся, Соф. Поверь мне.

Он целует меня в щеку и бросает на Бренну взгляд, который я не могу понять, как раз перед тем, как выйти.

— Это ошибка, — произносит Габриэль, как только двери закрываются.

Я вздрагиваю, и он встречается со мной взглядом. Всё, что я видела в нем прежде, исчезло. Теперь он холодный, как лед, — такой отполированный, твердый. Удивлена, что не вижу свое отражение на его коже. Его голос уверенный, но монотонный, как будто это обычный день на работе.

— Ты сожалеешь о своих поступках. Джакс берет на себя ответственность за свои действия. Но это не имеет значения, когда дело касается данного тура.

— Я не улавливаю твою мысль, Скотти, — говорит Бренна. В основном, она молчала, позволяя всем высказаться. Но теперь в ней чувствуется сталь.

Габриэль садится на свое место, закидывая лодыжку на колено второй ноги. Такая забавная ситуация, словно он не выбрасывает меня на обочину, тогда как обещал не вмешиваться.

— Мы только достигли точки, в которой группа снова начала полноценно функционировать. Они наконец-то зализали старые раны. И ты привносишь элемент недоверия во всю эту смесь, рискуя всем достигнутым.

— Я человек, а не элемент. — Не стоило показывать ему, что я расстроена, но, черт побери, так и есть. Я думала, что у нас был, по крайней мере, проблеск взаимного... Не знаю, уважения. Я поддерживала его в самый мрачный миг и теперь вдруг стала сраным элементом? — Но если ребят всё устраивает, почему ты протестуешь?

— Потому что моя работа — мыслить рационально, когда все остальные не могут или не хотят, — мужчина смотрит на меня так, словно я мебель в этой комнате. — Это вопрос бизнеса, мисс Дарлинг. Ничего личного.

— Чушь собачья. Всё это личное. Особенно бизнес. Ты судишь человека и решаешь, доверяешь ли ему настолько, чтобы работать вместе, или нет. — Меня начинает трясти от гнева и боли. — И вы приняли свое решение, мистер Скотт. Не ослабляйте его, притворяясь, будто в этом нет ничего личного.

Боже, он даже не вздрагивает, не моргает. Просто сидит тут, глядя мне в лицо глазами цвета мерцающего льда.

— Мне жаль, мисс Дарлинг.

— Ага, — говорю я. — Спорю, так и есть.

Если бы я не смотрела прямо на него, то не заметила бы, как задрожал уголок его рта. С апатичным изяществом он поднимается и застегивает пиджак. Коротко кивая мне, Габриэль выходит из комнаты, даже не оглядываясь.

— Дерьмо, — говорит Бренна, когда он уходит. — Всё прошло хорошо.

Я смотрю на двери.

— Мне жаль, что потратила ваше время...

— Ты нанята, Софи.

Моя голова поворачивается в ее сторону, и, уверена, челюсть отвисает.

Бренна долго и напряженно смотрит на меня.

— Это шанс всей жизни. Ты знаешь. И я знаю. Не смей спасовать из-за небольшого усложняющего фактора. Поверь моему опыту, ты пожалеешь об этом.

Я могу ответить десятком разных способов — от злости до жалости к себе. За пределами этой закрытой частной комнаты знаменитые и влиятельные люди попивают кофе и направляют свои жизни в нужное русло. Я в Лондоне, у меня есть шанс отправиться в тур по Европе с одной из моих любимых групп. Это будет неловко, и придется снова столкнуться с Габриэлем, что откажется отдельной пыткой.

Жизнь в Нью-Йорке была бы проще. Более знакомой.

Ничего личного, ну-ну.

— К черту, — говорю я. — Я в деле.

Глава 5

Габриэль

На то, чтобы выйти из конференц-зала, покинуть отель и дойти до конца квартала, у меня ушло две минуты и тридцать шесть секунд. Знаю, потому что считал каждую секунду. Я иду уверенно и целенаправленно.

И даже если у меня немного и дрожит рука, никто, черт возьми, этого не увидит, так как я засунул ее в карман. Проблема решена.

Урок №1 в мире бизнеса: У каждой проблемы есть решение.

Урок №2: Никогда не поддавайся эмоциям.

Никогда не веди себя эмоционально.

Как только заворачиваю за угол, мой самоконтроль начинает разваливаться на куски. Я спотыкаюсь. Перед глазами поднимается багровый туман. Еще один шаг и я задыхаюсь. Разглядываю газетную выкладку, и вдруг меня озаряет.

— Дерьмо собачье!

Я сильно ударяю рукой по металлическому стенду и ускоряю шаг.

— Я отреагировал так же, чувак, — звук голоса Киллиана останавливает меня. Он прислонился к стене сырной лавки, попивая кофе на вынос. — Я вышиб дерьмо из мусорного бака.

Рядом с газетным киоском осталась вмятина. Я фыркаю, хотя не вижу в этом ничего веселого.

— Из всех мусорных баков и газетных киосков...

— Это ты пришел ко мне, — указывает Киллиан.

Я бросаю взгляд вдоль улицы.

— Где Либби?

— Дала мне время остыть, — Киллиан невесело смеется. — Мне запретили возвращаться в гостиницу, пока не буду готов извиниться перед папарацци.

— Ее зовут Софи.

Не думай о ней. Не делай этого, чтоб тебя.

Но невозможно стереть то, что я ей сказал. Гнев снова накрывает меня. Я стискиваю зубы и считаю до десяти. Медленно.

Урок №3: Действуй от имени клиента, а не от своего.

Я справился с ситуацией, как делаю всегда — решив в пользу группы. Защитив их в первую очередь и оставив в стороне личные потребности.

Чушь. Всё это личное.

О, теперь-то я это понимаю, Болтушка.

Справиться с этой проблемой казалось плевым делом. Я же едва знаю эту женщину. Границы четко обозначены. Она легко может разрушить то равновесие, за восстановление которого мы боролись.

Вот только это не поясняет, почему каждое сказанное мною слово казалось чертовой кислотой на моем языке. И то, почему боль в ее глазах практически причиняла мне физические муки. Мне едва удалось пережить это адское собеседование и не врезать кулаком в стену.

А затем я просто взял и оставил ее. Ушел, не оглядываясь, покинул ее с ощущением, будто она недостойна ни одного из нас.

— Бесхребетный засранец, — бормочу я, сражаясь с желанием врезать по чему-нибудь еще.

— Тебе нужно найти способ простить Джакса, — Киллиан отпивает кофе. — Так сказала мне Либби. Я думал, что простил его. Но он всё равно находит способы выбесить меня.

Уперев руки в колени, я разглядываю свои туфли. Не заморачиваюсь, чтобы исправлять предположение Киллиана. Я не злюсь на Джакса за то, что тот причастен к присутствию Софи на месте происшествия. Я его понимаю. Он хотел получить свидетельство содеянного. Или, быть может, на самом деле не желал умирать, а хотел, чтобы кто-то нашел его до того, как станет слишком поздно.

Не уверен, но не стану винить его за то, что повел себя, как человек. С губ срывается вздох, и я провожу рукой по лицу. Я не спал нормально уже несколько недель, и усталость меня доконает. Вокруг нас лондонцы следуют вдоль улицы к ближайшей станции метро. На улице уже пасмурно и прохладно.

Мать толкает серую коляску с малышом и останавливается возле витрины книжного магазина. Это напоминает мне о фото, где моя мама присела возле моей коляски. Мне было около двух лет, и даже тогда на моем лице красовалось непростое выражение. Но мама улыбалась мне так, словно я представлял собой весь ее мир.

Я тру рукой ноющее место в груди.

Джакс, Киллиан, Уип и Рай подарили мне дружбу, которой у меня не было, стали моей семьей, когда моих родных не стало. Они дали мне возможность жить — любимую работу и опыт, который есть лишь у нескольких людей на Земле. В ответ я поклялся всегда защищать их интересы. Последние несколько лет я дерьмово справлялся с работой. А могу лучше. Я должен сделать всё в лучшем виде.

Не желаю думать о Софи Дарлинг. Но она заразила мой разум. Звук ее дразнящего смеха преследует меня. Отражение боли в ее глазах, когда я назвал девушку «ошибкой», опустошает меня.

Она ответственна за разоблачение самого личного момента и самой низкой точки в жизни Джакса. Бесчисленное количество раз я проклинал подонка, сделавшего эти снимки. А теперь осознание того, что это была Софи, женщина, которой я позволил обнимать меня и таким образом унять мои страхи, чего не позволял со смерти мамы, вызывает более чем простое разочарование. На этом интервью она ударила меня в спину.

Я начинаю метаться туда-сюда, не в силах стоять на месте.

Киллиан наблюдает за мной, вертя головой вправо-влево в такт моим движениям.

— Хочешь, можем затеять драку?

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Я не настолько испорченный.

Он поднимает руку.

— Я лишь спросил.

Когда «Килл-Джон» только начали, я платил за свои костюмы выигранными в подпольных боях деньгами. Небольшой оксюморон, если принять во внимание необходимость драться, чтобы одеваться как джентльмен. Шли годы, я дрался, когда был напряжен, и мог выплеснуть это лишь через секс или выбив из другого человека всё дерьмо. По правде говоря, секс никогда не помогал так, как неистовая боль.

— Я в норме, — говорю, отмахиваясь от него.

— Бренна собирается ее нанять? — спрашивает у меня Киллиан.

— Конечно. Она перевела мисс Дарлинг в первый класс. Бренна не заморачивалась бы, если не планировала бы ее нанять.

На это Киллиан усмехается.

— Спорю, это тебя взбесило — пришлось сидеть рядом с кем-то.

Я ворчу, не в состоянии сказать ему правду. Лучший чертов полет в моей жизни.

Он начинает смеяться.

— Бля, Бренна — ходячее зло.

Я размышляю обо всем том дерьме, что устроила мне Софи. Улыбка растягивает мои губы, но быстро угасает, когда разум напоминает мне: я только что сломал все шансы на то, что она захочет снова оказаться со мной рядом.

— Блядство, — я пристально смотрю на Киллиана. — Она нанята. Мы оба это знаем. Вне зависимости от ее прошлого, я видел ее портфолио и работу в социальных медиа. Она хороша. И остальные ребята хотят с ней работать.

— Хрень, — Киллиан отводит взгляд.

— Ты будешь работать с ней в тесной связке, — что-то в моей груди вспыхивает от мысли о возможности видеть Софи день ото дня. Я заталкиваю это чувство поглубже. — А это значит, что ты станешь относиться к ней с офигенным уважением, которого заслуживает профессионал своего дела.

— Да, сэр, — Киллиан салютует мне.

Я уже разворачиваюсь в сторону гостиницы.

— В четыре часа у нас назначена встреча по FaceTime с новым спонсором.

— Что за спонсор? — спрашивает он в ответ.

— Какая-то компания по производству гитар, — бросаю я через плечо.

— Черт, Скотти, десять лет прошло, а ты всё ещё не можешь запомнить, какие бренды я предпочитаю? Детали, мужик.

Я знаю какие, но дразнить Киллиана так легко.

— Спонсор есть спонсор. Не опаздывай.

На полпути к отелю я пишу сообщение Бренне.

ГС: Полагаю, мисс Дарлинг остается?

Она отвечает достаточно быстро: Да. Не благодаря тебе. В следующий раз лично обсудим твои опасения насчет моего персонала.

Я обхожу мужчину с двумя пуделями, нюхающими мои лодыжки.

ГС: Понимаю. Где она сейчас?

Бренна: А что?

Моя челюсть сжимается.

ГС: Хочу поприветствовать ее на борту шоу, забыв все обиды.

Бренна: Для этого мог бы и ей написать.

И вправду ненавижу, когда Бренна на меня злится. Жизнь становится сложнее, а эта женщина — эксперт в вопросе принуждения меня к работе над моими согрешениями.

ГС: Я случайно не упоминал, что сегодня вечером встречаюсь с Нэдом?

Нэд — местный промоутер и вонючий засранец, страдающий склонностью приставать к Бренне. К сожалению, еще он отвечает за лучшие места в городе, и мне приходится иметь с ним дело всякий раз, как приезжаем с туром в Лондон. Вместо Бренны.

ГС: Вместо этого подумываю пригласить его с нами.

Я почти улыбаюсь, представляя, как сейчас злится Бренна. На экране появляются маленькие точки, а затем и ее ответ.

Бренна: Мудак. Джулс повела ее пообедать в этом гастропабе, чуть дальше по улице.

ГС: Разве не рано для обеда, а?

Бренна: Серьезно? Расшифрую: она повела ее, чтобы выпить и загладить ваше с Киллианом дерьмовое поведение.

О, вина. За последнее десятилетие мне стали чужды эмоции. И переживая их сейчас, не могу сказать, что наслаждаюсь ощущениями. Вовсе. Засовывая телефон в карман, я разворачиваюсь и направляюсь вдоль улицы.

Не сложно найти Софи и Джулс в пабе. Они будто яркие точки среди моря старых деревянных панелей на стенах. Заняв угловой столик, две женщины близко склонили головы друг к другу. Светлые волосы Софи напоминают лунный свет рядом с насыщенно-пурпурными кудрями Джулс.

Они сидят спиной ко мне, попивая из литровых кружек Guinness — завтрак чемпионов, как часто называет это крепкое пиво Рай.

— Не стану лгать, — говорит Джулс. — Если ожидаешь от него похвалы и добрых слов, то этого не произойдет. Он просто не такого рода босс.

— Он не будет моим боссом, — бормочет Софи перед тем, как сделать большой глоток. Кремово-белая пена остается на мягком изгибе верней губы до того, как она ее слизывает, и у меня встает.

Черт.

— Не обманывайся, — говорит Джулс. — Он босс для нас всех. Даже для ребят. Все всегда, как говорит Скотти. Но не волнуйся. Он не тиран. Просто...

Не могу сдержаться и наклоняюсь ближе, гадая, что же она скажет. Они всё ещё меня не замечают, и прямо сейчас я не собираюсь себя выдавать.

— Требовательный, — выдает Джулс.

Софи отнюдь неженственно фыркает.

— Он — высокомерный говножуй.

Как мило.

— И почему, черт возьми, все называют его Скотти? Это имя ему совсем не подходит. Вельзевул подошло бы куда лучше.

Софи от раздражения разводит руками, и я изо всех сил сдерживаю фырканье.

Джулс смеется, прижав к губам бокал.

— Девочка, я считаю так же. Согласно легенде, Киллиан и Джакс придумали это имя, когда всё только начиналось. Это какая-то шутка о «Стартреке».

— Я собирался учиться на инженера, — говорю я, поражая их обеих.

Они разворачиваются на месте, открыв рты.

— Скотти был инженером в Энтерпрайз, — продолжаю я, обходя стол и занимая место напротив девушек. — Мы смотрели «Стартрек», и Рай указал на то, что у нас со Скотти одинаковые фамилии. Вот так. Маленькие ублюдки стали называть меня Скотти.

Я бросаю на девушек серьезный взгляд, будто весь этот бизнес слишком утомителен, но скрытая истина состоит в том, что я никогда не пытался избавиться от этого прозвища. Оно укрепило мое место в их группе, а до того момента я никогда не был частью чего-то стоящего. Тогда впервые кто-то решил дать мне прозвище, и это значило, что меня приняли.

Во второй раз со мной случилось подобное, когда я летел на самолете с прекрасной болтушкой, что смотрит на меня сейчас так, будто я плюнул в ее пиво.

— Софи. Джулс, — я киваю им по очереди.

Веснушки на щеках Джулс начинают блекнуть, так как ее загорелая кожа вдруг становится бледно-серой.

— Я... гм... Это... Я объясняла Софи, что...

Я спасаю ее от мучений:

— Всё в порядке, если хочешь сбежать. Не буду держать на тебя зла.

Джулс выпрыгивает с места и хватает огромную зеленую сумку, с которой постоянно ходит.

Софи садится ровнее, выгибая брови.

— Эй! Ей никуда не нужно уходить. Фактически это тебе стоит уйти, — она указывает на меня пальцем, будто пистолетом.

— Нет-нет, — говорит Джулс, уже отходя от стола. — Он прав. Я очень хочу сбежать.

Так она и делает, почти мчась на всех парах к двери. Софи откидывается назад, фыркая и скрещивая руки на роскошной груди.

— Боже, ты будто Дарт Вейдер или кто-то в этом роде.

Я скучал по тебе. В этой незваной мысли даже смысла нет — прошло меньше часа с нашей последней встречи. Но от того, что я сижу здесь с ней, такое чувство, словно меня помиловали.

— Мы уже выяснили, что я инженер этого производства, — говорю налегке. — И ты путаешь космические драмы.

Она морщит нос и отводит взгляд, поворачиваясь ко мне боком. Я использую момент, чтобы украсть ее Guinness и сделать глоток. Пиво комнатной температуры, густое, темное и идеальное. Настоящий завтрак чемпионов.

— Эй! — она крадет у меня бокал. — Закажи себе свое.

Софи вытирает ободок бокала влажной салфеткой.

— Боишься, что у меня вши?

— Удивлена, что ты вообще знаешь это слово.

— Я знаю несколько таких.

Больше всего я скучал по перепалкам с ней. Софи... это весело. Когда в последний раз я веселился?

— И это напоминает мне... — я наклоняюсь ближе. — Что хоть время от времени наслаждаюсь анальным сексом с женщиной, я никогда не лизал ее анус.

Софи давится пивом, отчего разбрызгивает его по столу, а ее щеки становятся ярко-алыми. Пытаясь не улыбаться после достигнутой победы, я передаю девушке еще одну салфетку.

Она сердито смотрит на меня, вытирая подбородок.

— Если ты пришел, чтобы попытаться уговорить меня уехать домой, то не утруждайся. Я остаюсь, и ты ничего с этим не поделаешь.

Она приподнимает подбородок, будто бы говоря «Вот так-то!»

Я откидываюсь на свое кресло.

— Знаешь, а ты права, — когда она хмурится, я продолжаю, — бизнес — это дело личное. Я просто не думал об этом в данном ключе, пока ты не представила ситуацию в таком свете.

Выражение ее лица становится мрачным. Я убираю бокал с пивом так, чтобы она не могла его достать, и девушка закатывает глаза, но на ее губах появляется невольная улыбка. И меня поражает то, что этот день стал куда лучше от одного вида ее улыбки. Слабость. Вот чего я не хочу. Но некоторые вещи сильнее нас.

Честь. Честность. Потребность.

— Я ненавидел эти снимки и то, что они собой представляют, так же сильно, как ненавидел случившееся с Джаксом, — говорю ей тихо.

Гнев сходит с ее лица, и Софи смотрит на меня полными боли и широко открытыми глазами.

— Нет, — поправляю себя я. — Я ненавидел их даже больше. Они создали памятник этому уродству. Этой... — мое горло сжимается, и приходится откашляться. — Боли.

— Мне жаль, — шепчет она. — Ты никогда не поймешь, как сильно.

— Я тебе верю. Знаю, что такое потеряться в работе. Мы все игнорировали важность самоконтроля до случившегося с Джаксом. Бывало, я просыпался и не помнил, в какой стране нахожусь. Потому что всё казалось размытым в веселье и вере в то дерьмо, которым кормили нас окружающие. Я понимаю ложь, которую ты рассказываешь себе, чтобы пережить тот день.

— Не могу передать словами.

— Болтушка, ты вращаешь горы в социальных медиа. Я ворочаю их для музыкального бизнеса. Костюмы, манеры, весь этот чертов фасад — часть арсенала. В той комнате ты увидела их во всей красе. — Мой палец касается капельки пива. — Я отреагировал на основе давнего гнева.

Когда она отвечает, ее голос тихий и нерешительный:

— Уверен, что это давний гнев, а не новый?

Я встречаюсь с ней взглядом и снова чувствую этот непривычный толчок прямо под ребрами. Боль, обида, угрызения совести, нежность — всё так запуталось, отчего сложно разобраться в собственных эмоциях. Мне хочется извиниться за то, что ранил ее. Хочется отослать ее куда подальше, чтобы больше не испытывать этого дискомфорта.

Она опасна, так как я не могу ее контролировать. И невероятно красива, будто расплавленное стекло, что так и манит вас к нему прикоснуться, хоть и знаете, что обожжетесь.

Но среди всего хаоса есть одна эмоция, которой не чувствую.

— Я не злюсь на тебя.

Когда девушка кивает, неуклюже дергая головой, я сую руку в карман и достаю несколько фунтов. Мои пальцы дрожат, когда роняю деньги на стол.

— Езжай в тур, — говорю ей. — Я не буду стоять у тебя на пути, а поприветствую тебя в качестве нового ценного достояния группы.

И затем сбегаю так же отчаянно, как несколько минут назад это сделала Джулс. Потому как я только что подписался на несколько месяцев ада и искушений.

Софи

Мы остаемся в Лондоне на наделю, так что я работаю с ребятами, прочесывая их социальные медиа и внося коррективы. Иными словами, добавляя себя администратором во все их социальные аккаунты и время от времени выступая от их лица.

Ну и делаю снимки. Всё время. Это не сложно с «Килл-Джоном» в роли предмета для съемки. Все ребята очень фотогеничны. Я часто задавалась вопросом славы. Редко встретишь известного человека, который еще и фотогеничен, даже если обладает классической красотой. Почему так? Делает ли их более привлекательными блеск славы? Или есть нечто внутри них, отчего глазу приятно смотреть, а слава становится легкой добычей?

В чем бы ни было дело, сглаживать некоторые мгновения съемки с «Килл-Джон» — настоящее удовольствие. Не то чтобы всё проходит совсем без споров.

Киллиан всё ещё довольно сильно злится. Он бросает на меня сердитые взгляды, когда я делаю фото того, как они с Джаксом смеются, пока работают над музыкой в арендованной на неделю студии.

— Не мешаю?

— Нет, — я делаю еще один снимок. — Фактически, если хочешь широко и мило улыбнуться и задержать это выражение на своем лице, я буду признательна даже еще больше.

— Господи. Ты безжалостна. Убирайся.

— Киллс, — говорит Джакс, вздыхая. — Просто уймись нафиг.

Он поворачивается ко мне и вываливает изо рта язык, сводя зрачки зеленых глаз к носу.

Я послушно делаю снимок.

— Отлично! — опуская камеру, сажусь на пол студии. — Послушай, никто из нас не в силах изменить свое прошлое. У нас всех есть лишь настоящее. Нравится тебе это или нет, вы два фронтмена группы, а значит, вдохновляете своим примером. Люди до смерти хотят увидеть вас с Джаксом снова счастливыми. Им нужна эта уверенность.

— И ты думаешь, мы сделаем несколько снимков в процессе пофиг чего, и всё станет лучше? — спрашивает Киллиан. Его тон высокомерен, но он явно сомневается.

— Ты мне скажи, — парирую я удар. — Ты находишься в этом бизнесе дольше меня. Не считаешь публичный образ важным?

С секунду парень просто смотрит на меня. Но затем смеется и улыбается. Когда он это делает, зрелище захватывает дух. Киллиан Джеймс очень сексуален. К счастью, у меня есть иммунитет к сексуальным мужчинам. Ну, к большинству из них.

— Ладно, — говорит Киллиан, разрушая мои размышления об озлобленных менеджерах. — Я был мудаком. Это важно, даже если мне это не по душе.

— Вот. Неужели было так тяжело? — спрашиваю я.

Он подается вперед, наклонив голову так, будто собирается рассказать секрет.

— Знаешь, на самом деле мне неловко вести себя с женщинами как засранец.

— Правда? — спрашиваю я, прикусив уголок губы, чтобы не улыбаться. — Но у тебя так хорошо получается.

Джакс смеется так сильно, что откидывает голову назад, прижимая свою Telecaster к животу. Боковым зрением я замечаю, как голова Габриэля поднимается и поворачивается в нашем направлении. Он сидит в соседней студии, разговаривая с Уипом, пока тот репетирует на барабанах.

Все студии соединяются стеклянными стенами, окружающими производственную рубку. Всё это время я осознавала его присутствие, но не думала, что он осознавал мое. Очевидно, Габриэль не слышит нас, но всё же заметил смех Джакса. Опять же, становится всё более и более очевидным тот факт, что Габриэль следит за всем и вся.

Киллиан тоже смеется, а затем подталкивает мою ступню своим ботинком.

— На тебя сложно продолжать злиться, Софи.

— Помни это, когда я следую за тобой по пятам, как за собачьей попкой.

Он снова смеется — такой глубокий рокочущий звук.

— Говоришь, как Либби.

— Ох-ох, — смеется Джакс, беря пиво. — Он только что сказал тебе наивысший комплимент по шкале его оценок. Берегись, скоро ты станешь предметом насмешек и шалостей, как и все мы.

Я притворяюсь, что в ужасе, но внутри меня наполняет нежное тепло. У меня есть много друзей и знакомых. Знакомство с новыми людьми никогда не было для меня проблемой; это не сложно, когда ты от природы болтушка. Но я никогда не становилась частью дружной, тесной семьи из друзей. Возможно, все эти парни тоже не примут меня по-настоящему. Время покажет. Но мне бы этого хотелось.

Странно осознать, что я одинока, несмотря на то, что на самом деле никогда не бываю одна. Но это так. Мне хочется, чтобы кто-то знал меня настоящую, а не блестящую оболочку, которую я показываю миру.

Я оставляю Киллиана и Джакса репетировать дальше и направляюсь к Райю, а затем — к Уипу. Когда заканчиваю с фото, загружаю их на компьютер и отбираю те, что хочу использовать сегодня в социальных медиа.

Время проходит быстро, а потом мы едем проверить место, где во вторник пройдет ночное шоу. Ребята взволнованы и энергичны. Клянусь, должно быть, они берут силу в музыке, так как чем больше говорят о ней, чем больше играют, тем кажутся более наполненными силой.

С другой стороны я? Я всё ещё чувствую последствия смены часовых поясов — с момента прибытия у меня плохой сон по ночам — и почти не обедаю. К слову, когда это мы пропустили ланч? Как я его пропустила?

Мой желудок рычит в знак протеста, и я пытаюсь игнорировать его, потому что никто ещё не готов уходить отсюда. Я делаю перерыв и сажусь на сцену, прислонившись к неподключенному амперу. У меня болит голова, и я бы с удовольствием вздремнула. Только обычно сонливость тоже как рукой снимает, как только захожу в свой номер.

Мой желудок снова урчит и, клянусь, начинает поедать самого себя, потому что внутренности сжимаются от боли. Я дергаю за молнию на чехле для камеры и матерюсь себе под нос. Ну вот, меня поглощает голод. Скоро начну рычать. А этим ребятам, кажется, нет, блин, никакого дела до того, что мы тут торчим уже несколько часов с тех пор, как ели в последний раз...

— Держи.

Мне под нос суют упакованный сэндвич из Pret A Manger. Через секунду рядом со мной на сцену садится Габриэль.

Мне одновременно хочется схватить сэндвич и восхищаться лёгкостью его движений.

«Что просто нелепо, — молча ворчу я, вонзая зубы в пшеничный хлеб. — Пускать слюни на то, как движется этот мужчина. И что дальше? Начну писать стихи о его щетине?»

К сожалению, я могла бы. Правда.

Как только еда попадает ко мне в рот, я вздыхаю от облегчения.

— Спасибо, — бормочу во время пережевывания.

— Ничего такого.

Габриэль немного приподнимает плечо, пока наблюдает за стадионом.

Он принес мне яичный салат с аругала. Мой любимый. Я сжимаю сэндвич в руках, словно драгоценный подарок, и делаю еще один укус. И еще. Черт, какая же я голодная.

— Это нечто.

— Не болтай с полным ртом. — Он достает из сумки бутылку воды, покрытую капельками конденсата, и откручивает крышку перед тем, как передать ее мне. — Боже упаси, еще подавишься едой и не сможешь больше болтать.

Вода ледяная, и я чувствую, как она охлаждает меня изнутри. Сладостная влага.

— Откуда ты узнал, какой сэндвич мой любимый?

Он смотрит вдаль, но его подбородок слегка опускается.

— Моя задача — знать всё о своих людях.

Его людях. Его стаде.

— Не вижу, чтобы ты принес еду еще кому-то.

Он наконец-то поворачивается в мою сторону. Мерцающие голубые глаза искрятся язвительным весельем, кривая линия губ слегка изгибается. Как всегда у меня перехватывает дыхание. Изгиб углубляется.

— Никто не выглядит таким голодным, как ты, Дарлинг. И ради всех нас лучше накормить тебя.

Я подозреваю, что он назвал меня по фамилии в виде насмешки, но Габриэль всегда произносит мое имя, будто ласку. Я отмахиваюсь от этого чувства, передергивая плечами.

— Меня даже не волнует то, что ты говоришь оскорбления в мой адрес. Это правда. Я была готова съесть собственные руки.

— Нам бы этого не хотелось. — Его рука почти касается моей. — Ты нужна нам для работы.

Мой телефон звонит.

— Замри на этой мысли, — говорю, отвечая на телефон. — Желтый?

— Желтый? Вот как ты отвечаешь на звонки? Это твоя мама, к слову.

Я закатываю глаза.

— Да, мам, я узнала твой голос.

— Ну, с тобой никогда не знаешь наверняка, — отвечает она, глубоко вздыхая. — Ты очень давно звонила, могла и забыть.

Улыбаясь, я опускаю сэндвич.

— Мам, ты могла бы сделать чувство вины видом Олимпийского спорта.

— Я пытаюсь, мой ангельский пирожочек. А теперь расскажи о своей новой работе. Они с тобой милы? Тебе всё нравится?

Это не тот разговор, который мне хотелось бы вести рядом с Габриэлем и его супер острым слухом, не говоря уже о его явно веселом обращенном ко мне взгляде. Но не могу же я заявить об этом вслух.

— Конечно, все они мило ко мне относятся. В противном случае, я бы не осталась.

Не совсем правда. За последние годы я работала на многих дерьмовых работах с даже еще более дерьмовым начальством, но решила начать с чистого листа: не воспринимать ничего, что не приносит мне радость.

— И я рада этому, ма. Правда.

— Ну, тогда хорошо. А те ребята из группы? — ее голос становится ниже. — Они настолько же секси, как выглядят по телевизору?

Я рассказывала ей, чем занимаюсь, в своих смс. Но не ожидала, что мама знает о «Килл-Джон». Я фыркаю в трубку.

— Серьезно? Ты пытаешься травмировать меня на всю жизнь? Тебе не нужно спрашивать о секси рокерах.

Рядом со мной Габриэль фыркает и откусывает немного от моего сэндвича. Я краду его обратно, бросая на парня косой взгляд, пока мама продолжает говорить:

— Прошу, — тянет она. — Если бы я не любила секс, ты бы даже не появилась...

— Ла, ла, ла... Я тебя не слышу!

Габриэль хихикает так тихо, что слышно только мне. Но для меня этот звук должен быть под запретом, так как посылает покалывание туда, где я в нем не нуждаюсь.

— На свет! — решительно заканчивает мама.

— Мам.

— Не скули, Софи. Это некрасиво.

Слышится щелчок, и затем в разговор врывается голос отца.

— Моя деточка не скулит.

— Видишь? Папа знает, — вставляю я, усмехаясь. Это наша с ними старая игра, и кого волнует, что мне двадцать пять лет; здорово продолжать вести себя как ребенок. Безопасность и комфорт.

Вот так, сижу на сцене, собираясь отправиться в тур по Европе с самой известной в мире группой. Но на несколько минут я могу быть просто Софи Дарлинг, единственной дочерью Джека и Маргарет Дарлинг.

— Ты ее испортишь, Джек, — говорит мама. — Я должна противостоять дурному влиянию дозой твердого реализма.

По сути, я — это моя мать, только моложе и с меняющими цвет волосами. Мне приходится прервать родителей до того, как они смогут продолжить это. Препираться они могут хоть вечность, а у меня тут обед с сексуальным и любознательным боссом — сама мысль об этом наполняет меня острым предвкушением.

— Послушайте, мой обеденный перерыв почти закончился. Давайте перезвоню вам завтра, когда мы остановимся на денек.

— Ладно, сладкая, — говорит папа. — Просто помни, мужчины любят тех женщин, которые играют жестко. Тех, которых сложно заполучить.

Мне не нужно бросать взгляд на Габриэля, чтобы знать, что он закатил глаза.

— И, тем не менее, у вас с мамой всё началось с секса на одну ночь...

— Черт побери, Маргарет. Ты слишком много ей рассказываешь.

Всё еще смеясь, мы прощаемся, и как только я кладу трубку, Габриэль начинает говорить:

— Ну, теперь твои слегка сумасшедшие словесные атаки становятся более понятными.

— Подсушивать невежливо, ты же знаешь...

— Мне пришлось бы закрыть уши, чтобы не слышать этого трещания. — Он смотрит на меня с ясно читаемым весельем в глазах. — Они болтают так же громко, как и ты.

— Разве правильно сказать не наоборот?

— Детали.

Я улыбаюсь, хоть и хотела бы сдержаться, и толкаю его плечо своим. И это подобно толканию плечом кирпичной стены.

Габриэль снова берет мой сэндвич, и так как я чувствую себя щедрой, то оставляю его ему, вместо этого принимаясь за вторую половину. Он приканчивает свой кусок за два укуса, затем вытирает рот салфеткой.

— У тебя милые родители, Болтушка.

Тепло наполняет мою грудь.

— Спасибо. Я по ним скучаю.

Он сочувствующе кивает.

— Не получается с ними часто видеться? Ты говорила раньше, что выживала на лапше быстрого приготовления...

— Я люблю своих родителей, — перебиваю я. — И вижусь с ними так часто, как могу. Но есть предел тому, что я могу у них взять. Они... немного слишком усердствуют, пытаясь присмотреть за мной.

Я поднимаю телефон и прокручиваю фото, пока не нахожу нужный снимок. Это мое давнее фото, на нем я широко и болезненно улыбаюсь, сидя между родителями на диване. Передаю мобильный Габриэлю.

Он долго разглядывает снимок.

— Ты немного похожа на них обоих.

— Да.

Мне это отлично известно. У меня темно-карие глаза мамы, наглая улыбка и курносый нос. От папы мне достались структура тела и волнистые русые волосы. Я опускаю взгляд на маму — ее карамельные окрашенные волосы ниспадают прямыми локонами. Мне тоже всегда хотелось такие волосы.

— Это мое фото на вечеринке в честь выпускного из колледжа.

Мужчина хмурит брови, ожидая услышать пояснения.

Я качаю головой и кривлю губы.

— Это была вечеринка с пивом в бочонках. И они оказались там единственными родителями.

От него исходит краткий шокированный смешок, а затем Габриэль сглатывает.

— Это объясняет твое кривое выражение лица.

— Ха. Это выражение того, кто строит планы долгой и мучительной смерти своих родителей.

Он издает веселый звук.

— Они всегда были такими — вникающими во всё-всё. Мама наполовину филиппинка, наполовину из норвежских американцев. Она обычно готовила мне пакеты с перекусами: яичные рулеты и копченную лосятину.

— Яичные рулеты?

— Филиппинские спринг-ролы, в основном. Очень вкусные. Но добавь к ним копченной лосятины? И уже не очень, — я кривлюсь. — А еще и папа. Этот большой и чокнутый, наполовину шотландский американец, наполовину армянин, профессор социологии. Он обычно дразнил меня, называя уникальной малышкой и объясняя мою запутанную родословную умирающим от скуки друзьям, — я вздыхаю. — Так что общение с ними лучше дозировать.

— Тебя любили, — произносит он нежно. — Это замечательно.

— Так и есть. — Я обвожу взглядом огромный стадион, наблюдая, как дорожная команда пакует инструменты, пока «Килл-Джон» сворачиваются. — И это тоже было проблемой. Я не хотела, чтобы они узнали, что их дочь потерпела неудачу. Или что я не могу себя прокормить. Я не лгала, когда сказала, что стыдилась своей работы. Лишь в прошлом году я снова стала хотеть их увидеть, понимаешь?

Он медленно кивает, неодобрительно кривя губы.

— Теперь я не стыжусь. Рада, что мама почти поклонник «Килл-Джона».

— Может мне стоит отправить твоей маме подписанное фото группы? — в его глазах вспыхивают мерцающие огоньки.

— Боже, не поощряй ее. А то не успеешь моргнуть, как она окажется здесь, и ты сойдешь с ума.

— Звучит, как нечто очень стоящее.

— Я натравлю ее на тебя, — предупреждаю я. — Ты намного красивее всех парней. Она будет ходить за тобой по пятам, кормить и щипать за зад, когда ты не видишь.

— Она же замужем, — говорит он так, будто это важно.

— И у нее слабость к красивым мужчинам. Просто вообрази себе, — уверяю я.

Он корчит рожицу.

— Мужчины не бывают красивыми.

— Существует множество видов красоты, Солнышко, — я перечисляю их на пальцах. — Красивые девочки — такие милые и симпатичные. Красивые женщины, которые редко становятся проститутками с золотым сердцем, несмотря на то, что нам показывают в фильмах. Красивые мальчики — привлекательные, но в основном тебе просто хочется ущипнуть их за щечки. И красивые мужчины, — я многозначительно смотрю на него. — Знаешь, такой вид мужчин, который часто путают с известными по всему миру моделями...

Чертов ублюдок сует мне в рот сэндвич.

— Будь хорошей болтушкой и поешь.

Я сердито кусаю и медленно жую, мой многообещающий взгляд грозит возмездием. Но глубоко внутри моя кровь кажется шампанским, что течет по венам, пузырясь и шипя счастьем. Мне весело. Слишком, потому что не хочется, чтобы всё это заканчивалось.

Возможно, он чувствует то же самое, потому что удовольствие на лице Габриэля нарастает. Он сидит со мной в тишине, пока я не доедаю обед и не выпиваю всю воду. Когда заканчиваю, Габриэль передает мне салфетку и убирает мусор в пакет, который принес с собой. Всё так просто, аккуратно и молча. Ничего не могло бы привлечь внимание к этому его действию. Словно этот мужчина всегда заботился обо мне — здесь ничего такого, просто часть его работы.

И всё же это ложь. Габриэль Скотт может знать всё о каждом из его подчиненных, но для них он лишь неприступная тень в углу комнаты. Ему так нравится. Тот факт, что он заботится обо мне, вызывает тепло у меня в груди.

И до того, как парень успевает уйти, я наклоняюсь и нежно целую его в щеку. Он вздрагивает, но смотрит на меня из-под полуопущенных век, пока отстраняюсь.

— Спасибо за обед, Габриэль. Теперь мне значительно лучше.

Его взгляд перемещается к моим губам, и они приоткрываются, будто он облизал их. Глубоко вдохнув, он медленно выдыхает и кончиком большого пальца касается уголка моих губ. Прикосновение отдается напряжением в самом центре моего естества. Все интимные места моего тела сжимаются, распаляются и сладостно ноют.

— У тебя на лице остаток яйца, — у него хриплый голос с ноткой веселья. Габриэль на секунду зло усмехается мне, а его палец задерживается на мгновение, прежде чем он убирает его и быстро спрыгивает со сцены. — Возвращайся к работе, Дарлинг.

Я улыбаюсь наигранно весело, хотя мое тело буквально превратилось в сплошной горящий, дрожащий ком плоти.

— Да, дорогой.

Пара работников сцены поднимает головы, услышав, как я назвала великого Скотти дорогим, и смотрит на меня в ужасе. А это значит, что я единственная, кто замечает, как Габриэль спотыкается. Он быстро приходит в себя, но этого достаточно, чтобы я могла улыбаться до конца дня.

Глава 6

Габриэль

Время от времени я играю сам с собой в игру, откладывая удовольствие на потом. Если хочу чего-то по настоящему, то стараюсь отсрочить момент получения желаемого. Свою первую хорошую машину я ждал год, говоря себе, что не важно, есть у меня авто или нет; моя жизнь не стала бы лучше или хуже от покупки транспортного средства. Время от времени я разглядывал фото Астон Мартина DB9 и тем самым подкармливал свою потребность. Я позволил себе выбрать цвет — стальной серый с красными тормозными колодками — а затем, наконец, когда уже минул год, я купил ее. К тому времени мое возбуждение ослабло, а потребность в машине не была ощутима. Я победил собственное желание.

И так я поступаю по жизни с каждой несущественной потребностью: машины, дома, маленькая картина Сингера Серджента, которую так желал купить. И мне это было на руку. Когда ничего не желаешь, ничто не может тебя погубить. И я прекрасно понимаю, что эта игра берет начало в потере моей матери в раннем возрасте. Мне не нужно часами сидеть на диване для понимания того, что я использую контроль для самозащиты. И мне плевать на то, что обо мне говорят. Это работает, конец истории.

Я говорю себе это снова и снова, пока мечусь по своей гостиной. Вокруг меня молчаливый дом. Слишком тихо. Я могу слышать собственные мысли, но кто ж, черт возьми, хочет слушать самого себя в час ночи?

Мне стоит пойти спать, но я не могу уснуть. В буквальном смысле не могу. И в таком состоянии я нахожусь со времени прибытия в Лондон. Просыпаюсь по ночам и к утру оказываюсь выжат как лимон. Короче говоря, я в лишенном сна аду.

Клянусь, я еще раз разворачиваюсь и иду через комнату, как какой-то психически неуравновешенный персонаж романа Остин. Вот только я тут в одиночестве. В первом доме, который вообще себе купил. Восемь миллионов фунтов за то, чтобы обезопасить частный заповедник Челси. Я люблю каждый дюйм этого места, каждую половицу и старые штукатуреные стены. И всё же стоя посреди комнаты, за декор которой я заплатил дизайнеру, чувствую себя, будто в могиле.

Мне стоит позвонить кому-то из ребят. Кто-то точно не спит; они все ночные совы. Но я не хочу с ними разговаривать. Мне хочется совершенно иного.

— Черт, — я оттягиваю воротник. Кашемир отдается теплом на моей коже, но мне кажется, что он меня душит.

Она не будет спать. Я знаю. Чувствую это до мозга костей.

Так тихо, что звук моих шагов отдается эхом. Я беру телефон до того, как могу остановиться.

Не делай этого. Это занятие не приведет ни к чему хорошему. Она твой сотрудник.

Я опускаю телефон и обхожу комнату еще трижды до того, как мои ноги несут меня прямо к буфету, где лежит мобильный. Рука хватает эту чертову штуку.

Просто отпусти. Она увидит в этом слишком много.

— Черт. Черт. Черт.

Я сжимаю затылок, который так и ноет от напряжения и гнева.

У себя в голове слышу ее легкий смех. Вижу ее лицо и то, как слегка морщится переносица, когда девушка усмехается. Мой взгляд скользит по комнате с удобной мебелью, моими и парней снимками на стенах. Несмотря на дизайнера, я внес свое слово в каждую деталь. Этот дом — отражение меня в самом личном смысле. Что бы она сказала, увидев его? Нашла бы его холодным или гостеприимным?

И почему меня это вообще ебет?

— Потому что ты наконец сломался, приятель.

И говоришь с самим собой. Чудесно. Просто великолепно.

Софи

Моя комната такая милая, я все еще наполовину уверена, что сплю. Кремово-белые панельные стены, ковры из сизаля на полу, кровать с четырьмя резными столбиками. А есть даже викторианская ванная с золотистыми ножками напротив кровати. Это и правда романтично. Своего рода мечта — купаться в ванной, соблазнительно высунув ножку, пока мой мужчина полулежит на кровати, наблюдая, а затем не может более терпеть этой пытки и забирается ко мне в ванную. Мы устроили бы бардак на полу, разбрызгав воду и смеясь во время секса.

Прекрасный образ.

Вот только я тут одна в темноте, лежу под хрустящим бельем, абсолютно проснувшись и глядя на огни, что отбрасывают на потолок проезжающие мимо отеля автомобили. Мне стоило бы поспать, но перепад времени крадет у меня сон на удивление жестоко. Я так возбуждена, мое тело гудит от потребности встать с постели. Плохая идея. Мне нужен сон.

Я так сильно сосредотачиваюсь на попытке уснуть, что меня пугает звук телефона. Шаря в темноте, нахожу его на прикроватной тумбочке. Даже не уверена, от кого ожидала получить сообщение в два ночи. Но, конечно, не рассматривала его в роли отправителя.

Солнышко: Если ты сейчас не спишь, то будет еще сложнее перестроиться на другой часовой пояс.

Я тут же пытаюсь сдержать нелепую усмешку, будто он может видеть меня по телефону.

Я: Если ты так переживаешь о моем сне, то тебе не следовало писать мне посреди ночи.

Он тут же отвечает.

Солнышко: Шансы разбудить тебя были малы. Я знал, что ты не спишь.

Я: О? Так ты экстрасенс?

Солнышко: Нет. Просто тоже не сплю. И вспомнил о твоей неспособности успокоиться.

Я: Ошибочка! Я могу успокоиться!!!!!

Солнышко: Именно это и подтверждает твоё чрезмерное использование восклицательных знаков.

Я смеюсь в темной комнате, подтягивая колени к груди. Мое сердце начинает биться быстрее. Хихикаю, как школьница. И разве это не хреново?

Он твердо дал мне понять, что мое место среди сотрудников, а затем принес тот сэндвич. Я даже не уверена, что он мне доверяет, и все же Габриэль пишет мне посреди ночи. Возможно, ему одиноко. Или, быть может, он хочет с кем-то перепихнуться. Он не похож на знакомых мне ранее мужчин, так что не могу быть уверена. Но не могу притвориться, что мне не нравится с ним флиртовать, даже если, в конце концов, это ни к чему не приведет.

Я: Твой сарказм пахнет кровью погибших интернов и душами потерянных записей сотрудников.

Солнышко: Ошибочка. Это я ем на завтрак. Держись, Дарлинг.

Я смеюсь, хотя он меня не слышит. Почти могу представить его выражение лица, всегда серьезное, но с этим намеком на морщинки в уголках глаз и полных губ. Эта крошечная улыбка, которую большинство людей даже не заметили. Мир восхищается Габриэлем Скоттом, но он до чертиков много работает, притворяясь, что это не так. Вот как много я уже знаю.

Я: Ох... уже стал ко мне так нежно обращаться?

Солнышко: Это твоя фамилия.

Я: Удобное оправдание.

Солнышко: Законное.

Я: Меня никто никогда не называл по фамилии. Может, мне стоит звать тебя твоей? Ну, Скотти, как зовут тебя все остальные?

Солнышко: Нет.

Я лишь дразню его, так как не хочу называть парня Скотти. Для меня это не его имя. А скорее какого-то незнакомца. Но энергия и сила его ответа вызывает у меня вопрос о том, почему он не хочет, чтобы я использовала это имя, тогда как всё его окружение зовет Габриэля именно так. Большой палец слегка дрожит, пока набираю ответ, принимая более серьезный тон, так как, ну правда, какого хрена я флиртую с главным боссом?

Я: Ну, ты меня поймал. Я, блин, не могу уснуть. Мне придется жить с последствиями.

Внизу экрана моего телефона пляшут маленькие точечки. Они исчезают, затем снова появляются. Интересно, какого черта он пытается написать и стирает текст.

Я почти решаю написать Габриэлю, просто чтобы подтолкнуть его зад к тому, что он там пытается сказать, когда наконец появляется сообщение. И я ахаю. И задыхаюсь. Мое сердце останавливается, а затем снова колотится. Я ничего не вижу. Вот оно, ясное, как день.

Солнышко: Не хочешь приехать?

Что. За. Черт?

Я застываю в шокированном состоянии на добрые несколько минут, потому что он успевает написать кучу неубедительных пояснений.

Солнышко: На чай.

Солнышко: Чтобы тебе легче было уснуть.

Солнышко: Я готовлю вкусный чай.

Он готовит чай? Габриэль у-меня-нет-времени-на-простых-смертных Скотт реально готовит чай? И пьет его? Не трахайте мне мозг, с таким же успехом меня можно назвать балериной.

Он продолжает писать.

Солнышко: Черт. Очевидно, что уснуть не удастся.

Солнышко: Игнорируй приглашение.

Я быстро набираю ответ, выручая беднягу из этой передряги.

Я: Где ты?

Я: Твой дом, в смысле. Где он?

Он молчит. Знаю, стоит там и хмурится на телефон. Вероятно, уже некоторое время. Я сдерживаю еще одну улыбку.

Солнышко: Через несколько кварталов. Могу отправить машину.

Я: Нет. Я пройдусь.

Солнышко: Ты не станешь. Я тебя встречу.

От моей усмешки уже болят щеки. Я выбираюсь из кровати и натягиваю джинсы.

Я: Ладно. Где?

Солнышко: Перед твоим отелем. Через десять минут.

— Это сумасшествие. Сумасшествие, — бормочу я, застегивая джинсы и роясь в чемодане в поисках лифчика и майки. Я не беспокоюсь о свете, как будто это могло бы стать причиной включения моего здравого смысла, и в результате я бы написала Габриэлю забыть обо всем. Потому что, вашу мать, что я творю?

Он и правда хочет приготовить мне чай?

Да. Знаю, хочет. Габриэль говорит то, что имеет в виду. Он приготовит мне чай. Но желает ли большего? Почему он вообще меня пригласил?

— Прекрати думать.

Разговаривать с собой это не к добру. Я надеваю свободную кремовую рубашку с длинным рукавом и натягиваю чаксы.

А затем оказываюсь в лобби до того, как вспоминаю, что не причесалась и не накрасилась.

— Усраться.

Ночной портье бросает на меня такой взгляд, будто я свихнулась, и я натянуто улыбаюсь ему перед тем, как поспешить мимо. В любом случае, нет времени возвращаться в номер, а то могу упустить Габриэля. Он может струсить, если придется подождать.

Мне нравится погода в Лондоне. Плевать, что я единственная в мире, кому она нравится. Прохладно и свежо, и влажность такая, чтобы мои волосы на кончиках закрутились. И черт подери, если на тротуаре нет подмерзшего слоя тумана. В два ночи буднего дня здесь еще и довольно тихо, улицы пустынны.

Моя рука так и чешется от желания сжать камеру. Эта потребность нарастает, когда Габриэль появляется из тени. Его руки засунуты в карманы темных слаксов. Серый кашемировый свитер обтягивает широкие плечи и большие бицепсы. Этот мужчина мог бы продавать лодки в пустыне лишь благодаря своему прекрасному виду.

Он направляется ко мне, слегка опустив подбородок и глядя на меня из-под слегка нахмуренных бровей.

Я почти проглатываю язык.

— Привет, Солнышко.

— Болтушка.

Он останавливается в нескольких футах, и мы глазеем друг на друга. Мое сердце бьётся как метроном. Он окидывает меня взглядом с ног до головы, а затем останавливается на лице. Не знаю, что сказать. Возьми меня прямо сейчас, — вероятно, не покатит. Или даже очень.

Его голос такой низкий и хриплый.

— Не знаю, почему я здесь.

Мне стоит обидеться. Но поскольку он буквально озвучивает мои мысли, не могу бросать в парня камни. Вместо этого я борюсь с улыбкой, тогда как он просто такой недовольный.

— Ты написал, пригласив выпить чая в два ночи, затем предложил забрать меня.

Его губы сжимаются.

— Я не... Я не очень общительный.

Нет, блин.

— И все же мы здесь.

Что-то вспыхивает в его глазах.

— Видимо, так. — Он не двигается. Еще один раздраженный звук вырывается из его горла. — Я, черт возьми, не могу уснуть.

От того, что он обратился ко мне по этой причине, у меня в груди расцветает тепло.

— Так пойдем чем-то займемся.

Он, очевидно, не хочет наслаждаться этим. Его плечи сутулятся под свитером.

— Это не касается секса.

Я смеюсь.

— Надеюсь, что так. Было бы неловко тебя отвергнуть.

Лгунья, лгунья, твои трусики сейчас сгорят.

Его губы изгибаются.

— Извини. Я в этом не силен.

— В заявлении очевидного, Солнышко.

Фыркая, он поворачивает голову, но я вижу, как на его губах появляется и затем исчезает улыбка. После он резко кивает, будто приходит к какому-то решению.

— Пойдем?

Подбородком он указывает в ту сторону, откуда пришел.

Мы идет в тишине, достаточно близко, чтобы наши плечи касались при каждом сделанном шаге. Я не против молчания. Оно дает мне возможность скрыть свои мчащиеся на всех парах мысли.

— Сразу за следующим поворотом, — говорит он тихим и мрачным голосом.

— А ты, правда, хочешь приготовить мне чай?

— Разве я не сказал, что приготовлю? — его взгляд встречается с моим. — Что не так с чаем?

— Ничего. Просто... — я пытаюсь подобрать подходящее слово. — Как-то в духе бабушки.

Он смеется, даже слегка фыркая.

— Я англичанин. Чай — лекарство от всех наших проблем. Плохой день? Выпей чашку чая. Голова болит? Чай. Босс придурок? Чай.

— А, — говорю я с триумфом. — Так у меня есть причина пить чай.

Габриэль застывает на ходу и пристально смотрит на меня.

— Мы согласны, что я твой босс? Или у тебя болит голова?

— Не знаю. А ты согласен с тем, что можешь быть придурком? — я улыбаюсь так широко и фальшиво, что мои щеки каменеют.

— Придурком, который принес тебе обед и собирается приготовить чай, — указывает он мягко, а затем подталкивает меня локтем в бок.

Я собираюсь толкнуть его в ответ, когда тишину разрезает резкий звук. Он такой громкий, что я почти визжу, подпрыгивая на месте. Рука Габриэля касается моей так естественно. Не знаю, собирался ли он схватить меня или просто вздрогнул от неожиданности. Но наши пальцы касаются, когда на небе вспыхивают молнии. А затем оно разверзается. И холодный дождь начинает идти так быстро, что у меня перехватывает дыхание.

Мы стоит посреди улицы, глядя друг на друга, пока нас заливает потоком воды. А затем я начинаю хохотать. Сильно. Потому что, ну а что мне еще делать? Дождь заливает мне глаза, рот. Я могу утонуть. Уверена, что вся насквозь промокла.

Габриэль как статуя — очень красивая, когда мокрая. Его черные волосы прилипают к голове, и капли дождя струятся по чертам лица, мерцая в уличном свете. Он моргает, длинные ресницы сейчас слиплись.

— Конечно, — говорит он, хрипло выдыхая.

— Ты же не собираешься винить меня в этом, правда? — кричу я громче рева грозы, все еще смеясь.

— Начиная с событий в самолете, все выходит из-под контроля из-за тебя, Софи Дарлинг, — он хватает меня за руку. — Пойдем, Болтушка, а то утонем.

Мы бежим по скользкой брусчатке лондонского тротуара. Я смеюсь до последней капли воздуха в легких. Он оглядывается на меня через плечо. Все размывается, кроме линий его лица, которые почему-то в этот момент кажутся кристально ясными, и мое сердце переворачивается в клетке ребер, когда вижу веселье в его глазах.

Он еще раз дергает меня за руку, его пальцы такие теплые и сжимают мои. Мы поворачиваем за угол, и затем все летит коту под хвост. Габриэль поскальзывается, его ботинки насквозь промокли. Одна рука, будто ветряная мельница, взлетает вверх, он хватается за меня. Мой рот складывается в слово «нет!», но оно вырывается скорее писком.

Габриэль падает, его большее твердое тело валится, утягивая меня с собой. В моей голове все происходит в замедленной съемке, а в реальности все так быстро, что мы оба представляем собой переплетенные конечности и рухнувшие на землю тела.

Я приземляюсь сверху, и мои бедра оказываются прямо напротив его. Он выдыхает что-то вроде болезненного «уф!» до того, как обнимает меня сильными руками, фиксируя верхом на своем теле.

Дождь падает на нас сверху, и Габриэль несколько раз моргает, глядя на меня.

У меня выбило весь дух, и теперь я пытаюсь отдышаться.

— Бля.

И затем мои легкие просто отказываются работать, когда на устах парня появляется яркая усмешка, я вижу все его белые зубы и становлюсь ослепленной мужской красотой.

— Видишь? — бормочет он. — Твоя вина.

— Моя? Это ты упал. Ты и твои шикарные туфли.

— Шикарные, — насмехается Габриэль. Конец света наступает, когда он переворачивается. Мои плечи встречаются с мокрым тротуаром, а дождь заливает глаза. А затем Габриэль нависает надо мной. Не думая, я раздвигаю бедра, и его ноги оказываются между ними. И вот я оказываюсь под воздействием этого крепкого, высокого тела, прижатого к моему так сильно и тепло. Мысли летят кувырком.

— Ты меня отвлекла, — говорит он, и в его глазах мерцает жар.

Сейчас Габриэль настолько близко, что я ощущаю нежное тепло его дыхания, улавливаю запах его кожи.

Он двигает бедрами, и на один краткий миг его член оказывается напротив моей киски, затрагивая чувствительную точку и посылая по моему телу волну возбуждения и искры тепла. Мои бедра раздвигаются шире, и я ахаю. Боже, он такой толстый там, и, клянусь, более чем наполовину возбужденный. Или может, все это у меня в голове, потому что Габриэль уже вскакивает на ноги так легко, как свойственно только ему.

А я тупо валяюсь на земле с налившейся тяжестью грудью, твердыми сосками и влагой между ног.

Выражение лица Габриэля возвращается к нейтральному, но в его взгляде на меня есть нечто самодовольное. Ублюдок. Он протягивает руку и поднимает меня до того, как могу даже сообразить.

— А теперь прекрати путаться под ногами. — Ага, он определенно самодоволен и смеется надо мной. — Чай сам себя не приготовит.

Остаток дороги он тянет меня как в тумане.

Таунхаус Габриэля великолепен. Ничего удивительного, эта часть Лондона прекрасна. По сравнению с остальными, его дом довольно скромный по размеру и расположен на очень тихой площади, все дома стоят вокруг маленького парка с мигающими викторианскими газовыми лампами. Опять тоскую по своему фотоаппарату. Я бы с радостью могла потратить кучу времени на съемку деталей и особенностей Лондона.

Распахивая и входя в калитку до пояса высотой, Габриэль двигается к входу в дом. Внутри нас ждет выдержанный потертый пол из дерева, доски которого пережили явно не одно столетие, и я боюсь накапать на них дождевой водой. Хотя Габриэль, кажется, не обращает на это внимания. Возможно потому, что с него тоже стекает вода.

Сбросив обувь, мы проходим мимо ярко-белых стен с кучей обрамленных в рамки эклектических работ — большинство из них представляют собой черно-белые снимки ребят за кулисами и в дороге. Я ожидаю увидеть фото других известностей, с которыми Габриэль явно знаком, но нет. Здесь только ребята и Бренна. Все это перемешано с изображениями разных городов и сельской местности. Есть даже вставленные в рамку почтовые открытки из Брайтона. Я бы задержалась и разглядела все это, но Габриэль не замедляет своего стремительного хода.

Мы направляемся прямо по узкой лестнице, которая скрипит под нашими ногами. Очевидно, данный этаж дома основной. Я заглядываю в гостиную, столовую, которую преобразовали в библиотеку, хотя тут все еще стоит обеденный стол, и еще одну комнату отдыха — все обустроено удобно, и в то же время мебель кажется слегка своеобразной. А затем мы снова поднимаемся по лестнице.

Мое сердце начинает хаотично колотиться в груди, когда осознаю, что мы направляемся в спальню. Нелепо. Конечно, мы идем в спальню; мы же до нитки промокли, и нам нужны полотенца. Мои босые ноги шлепают по приятному на ощупь деревянному полу. Габриэль не произносит ни слова, так что я смотрю на его широкую спину и крепкие руки, прилипшую к его телу грязную одежду. Не подумайте, что вид не стоящий. Я бы сделала снимок и назвала его так: Грязный и мокрый.

Тихо фыркая, я почти пропускаю тот факт, что твердая древесина сменилась пушистым, цветастым ковром. Мы в его комнате.

Я останавливаюсь на пороге. Не могу ничего с собой поделать; войти в комнату Габриэля это как будто открыть дорогу в Эльдорадо или Атлантиду. Когда он останавливается и выгибает бровь, глядя на меня, я так ему и говорю.

В ответ мужчина косится на меня, будто напрочь не понимает, что со мной делать.

— У тебя самое дикое воображение из всех, кого я встречал.

— Воображение. Верно. Спорю на крупную сумму, что в этой комнате бывала только ты, — бросаю вызов я. — Скажи, что ошибаюсь.

Он хитро улыбается.

— Ошибаешься. Здесь бывали дизайнеры. И горничная.

— Смешно.

Я тихо хихикаю, делая шаг вперед.

Могу поверить, что здесь бывали декораторы. Вместо белых стен, комната окрашена в цвет темного шоколада. Мягкие, сливочно-клетчатые шторы закрывают окна, а огромная кровать с кожаным изголовьем доминирует у дальней стены. Это место буквально кричит «логово богатого мужчины». Я с легкостью представляю его здесь, сидящего у мраморного камина цвета слоновой кости и попивающего скотч.

— Идеально.

— Идеально? — его брови сдвигаются, будто от замешательства.

— Эта комната, — я указываю вокруг нас. — Не могла бы вообразить для тебя более идеальной комнаты, даже если бы попыталась. Она тебе подходит.

Он сильнее хмурится.

— Не могу решить, комплимент ли это.

— А ты ждешь комплимента?

— Нет.

— Хм...

Он смеется — явно от раздражения — и направляется к еще одной двери.

Мои пальчики ног зарываются в ковер.

— Мне нравится твоя комната, Габриэль.

Он ворчит в ответ, пока мы заходим в гардеробную с орехового цвета панелями на стенах. Здесь пахнет деревом, шерстью и одеколоном с острыми нотками. Пахнет им. Я отказываюсь потакать своему желанию сделать глубокий вдох и вместо этого позволяю взгляду скользить по бескрайним рядам костюмов, блестящих кожаных туфлей и радуге шелковых галстуков.

— Это будто мужская версия гардероба Кардашьян.

Я прикасаюсь к рукаву костюма из угольного цвета шерсти.

— Хотелось бы думать, что у меня вкус получше, — отвечает он, открывая ящик. Достает две пары бледно-серых спортивных штанов, а затем две футболки. Он передает мне штаны и белую футболку, оставляя себе черную. — Можешь переодеться вон там. Не стесняйся использовать полотенце.

Как и он, я покрыта уличной грязью. Моя кожа замерзла и вспотела, а душ кажется раем небесным.

Он указывает на ванную в другом дверном проеме.

— Я воспользуюсь гостевой ванной.

Габриэль не дожидается, когда я запротестую и стану настаивать на том, что это мне нужно в гостевую ванную — в конце концов, я здесь гость — а просто выходит за двери со свежей одеждой в руках.

Так что я пользуюсь ультрасовременной ванной Габриэля, моясь в огромном душе со стеклянными стенами и используя его дорогущий, пахнущий им самим гель для душа. Все это напоминает сон. Очень странный сон. И мог бы им оказаться. Не могу поверить, что я здесь. Что он привел меня сюда.

Вытираю волосы одним из толстых, пушистых полотенец и надеваю его одежду.

Знаете эти книги и фильмы, где девушка надевает штаны парня, и они висят на ее крошечной фигурке? Ага, не уверена, какая фея это выдумала, но точно не я. Штанины настолько длинные, что приходится их подворачивать. Но штаны обтягивают мой зад и бедра довольно неплохо.

Футболка подошла получше, но выглядит скорее подобно мешку. Отнюдь не сексуально. А еще я не надела лифчик, так как он мокрый и холодный. Не думаю, что мои груди были бы от подобного в восторге. Я выгляжу странно с висящими мокрыми волосами и без макияжа.

Хотя начинаю смеяться, ведь разве мой внешний вид имеет значение? То, как Габриэль смотрит на меня, не зависит от надетых мною нарядов. И он прояснил данный вопрос, сказав, что все это не касается секса.

В памяти вспыхивает случившееся на улице, его крепкое тело и прижатый ко мне на краткий миг твердый член. Происходящее казалось реальным. Но было ли реакцией на меня? Или просто ответ на тот факт, что он оказался между женских ног?

— Ты слишком много думаешь, — бормочу своему отражению, а затем возвращаюсь в комнату.

Его нигде не видно. И я совсем не представляю парня в душе. Очень скоро мне придется увидеться с ним лицом к лицу, и этот образ в голове мне ни к чему.

В комнате довольно темно, свет исходит лишь от прикроватной лампы и мерцающих угольков, гаснущих в камине. Дрожь прошла, и теперь мое тело согрелось и расслабилось.

Я бездумно бреду к его кровати. Такая огромная и мягкая. Льняное одеяло немного помято, будто Габриэль лежал на нем, пытаясь устроиться поудобнее, до того, как встал. Как ни странно, я не могу представить, как он расслабляется и спокойно спит. Это нелепо, даже богам приходится иногда спать.

Я сажусь на кровать. Это кажется таким греховным, запретным. Не могу сдержать улыбки от мысли, что он станет хмуриться, глядя на то, как я вторглась в его личное пространство. Провожу ладонью по одеялу, приглаживая складки. Такое мягкое и прохладное под моей ладонью. И вдруг вот так просто я беру и ложусь на кровать, позволяя его подушкам поддерживать мою голову. Потому что сейчас все кажется таким тяжелым: тело, мои конечности, веки.

Его кровать пахнет свежим постельным бельем. Такая мягкая. Дождь барабанит по крыше, убаюкивая. Мои глаза закрываются. Делаю глубокий вдох и пытаюсь открыть веки. Но мне так удобно. Здесь все так неподвижно и спокойно. И Габриэль где-то дальше по коридору. Что бы он ни думал обо мне, парень сделает так, что я буду в безопасности; он присмотрит за мной. На него можно положиться.

Мои ноги распрямляются, вытягиваясь на кровати. Вздыхая, я замираю. Просто отдохну, пока он не придет.

Глава 7

Габриэль

Сколько раз можно задать себе вопрос о том, что же ты делаешь, прежде чем этот вопрос покажется бессмысленным? Такой упрямый ублюдок, как я, сдался только после сотого раза. К черту. Я хочу, чтобы Софи была здесь. Отрицать это глупо. Как только она согласилась прийти, тяжесть, что почти постоянно давит мне на грудь, вдруг ослабла. Еще легче стало, когда я увидел ее на туманной улице возле отеля. Ее светлые волосы, вьющиеся от влажности, веселые звуки голоса и непоколебимая честность подействовали будто бальзам на душу.

Груз почти полностью спал с моих плеч, когда я навалился на девушку верхом и прижал член между ее ног. От шока ее губы приоткрылись, а нежно-карие глаза округлились. Я имел в виду именно то, что сказал, заявляя, будто дело не в сексе. Было бы крайне глупо связаться с этой женщиной. Но в том, чтобы шокировать Софи Дарлинг, есть какое-то извращенное удовольствие.

Мне почему-то все время хотелось это делать.

Ради бога, я же готовлю чай. Для сумасшедшей болтушки, с которой познакомился в самолете. Если до сих пор я не свалился с обрыва, то, конечно же, уже стою на его краю.

Закончив с приготовлением подноса с чаем, я несу его в свою спальню. Стоило позвать Софи и выпить чай в относительно формальной обстановке моей гостиной. Но не стану себе лгать, мне хочется, чтобы она оставалась в моей спальне, чтобы ее запах задержался там и после ухода девушки. И, быть может, мне удастся с легкостью дышать еще немного дольше.

Где-то над Атлантическим океаном, на высоте в тридцать пять тысяч футов, она обняла меня, и мой разум решил прировнять ее запах, звук голоса, ощущение ее кожи к чувству комфорта.

Не представляю, как отказаться от этого, и пока что даже не готов пытаться. Так что мы будем пить чай в гостиной зоне моей спальни. А затем я отведу ее обратно в гостиницу, хочу того или нет.

Чайные чашки слегка звенят, когда я проскальзываю в комнату. Здесь слишком тихо. Входя в комнату, я ожидал услышать болтовню Софи. Но причина данной тишины тут же становится очевидна: она спит в моей постели, светлые волосы разметались по моей подушке. Пресловутая Златовласка удобно устроилась в незнакомом логове.

Я опускаю поднос и подхожу к ней. Девушка спит подобно ребенку, небрежно растянувшись и вполне обосновавшись. К ее груди и животу прижата одна из подушек, от чего попка девушки слегка торчит вверх, а ноги разведены.

— Софи, — шепчу я нерешительно. Мне не очень хочется ее будить. Это кажется жестоким, учитывая круги под ее глазами.

Она не движется. Даже не шелохнется.

Я осторожно сажусь рядом на кровать. Во сне выражение её лица несколько озадаченное, и я гадаю, что же ей снится. На что похожи сны этой женщины? Я представляю какие-то чудные места с розовыми деревьями, хорьками и странными трубачами и едва сдерживаю улыбку.

На улице дождь продолжает стучать по окнам. Тихие звуки сна Софи наполняют пустоту комнаты. Она дышит ртом, и каждый выдох приподнимает прядку волос на ее губе.

Кончиком пальца я убираю локон и делаю еще одну слабую попытку разбудить Софи.

— Болтушка?

Приглушенное ворчание служит мне ответом, а ее колено приподнимается так, словно ей холодно. Смиренно вздыхая, я вытягиваю одеяло из-под ее ног и укрываю девушку. Она тут же зарывается поглубже, и черты ее лица разглаживаются.

Беру чашку, остаюсь сидеть рядом с Софи и пью чай. Она достаточно близко ко мне, чтобы жар ее тела согревал мою кожу, а исходящий от нее запах мыла щекотал мои ноздри. Однако девушка не пахнет так, как я. Почему-то на ней этот запах кажется совершенно иным, свойственным ей.

Она снова ерзает, а ее бедро прижимается к моей спине. Через одеяло контакт наших тел кажется теплым и основательным.

Сонливость накатывает на меня, ложится на плечи, подобно тяжелой руке. Я так чертовски устал в данный момент, все тело болит. Но я сижу здесь с Софи, и знакомое чувство сопротивления сну начинает улетучиваться. Я едва могу поднести чашку ко рту.

Так что ставлю ее, наклоняюсь вперед и опускаю голову на руки. Впервые за несколько дней мне хочется спать. Стоит встать и пойти в гостевую спальню.

Но тут Софи издает еще один тихий звук, и одеяла шелестят, когда она эффектно переворачивается. Я оглядываюсь через плечо и обнаруживаю, что она лежит посередине кровати, будто бы освободив для меня место.

Я фыркаю. Нахожу отговорку. И плюю на всё с высокой горки. По моему телу растекается сладостное облегчение, когда растягиваюсь на постели, проскальзывая под одеяло. Я даже не пытаюсь уговорить себя выключить прикроватный светильник.

Рядом со мной Софи снова ерзает и поворачивается ко мне. Мое тело замирает, дыхание становится прерывистее. Не представляю, что скажу. Прости, любимая, ты не заметила, что лежишь в моей кровати? Ты себе все это вообразила, засыпай снова. Так?

Но она не просыпается. Нет. Она прислоняется ко мне, будто мы спим так каждую ночь. И, черт возьми, если мое тело не гармонирует с ее — рука моментально поднимается, чтобы Софи могла опустить голову мне на плечо, а затем обнимает ее и притягивает ближе.

Все внутри меня расслабляется. Вот оно. Это именно то, в чем я нуждался. Она такая мягкая и ароматная, теплая и радушная. Знаю, если девушка проснется, то как обычно просто рассмеется и скажет мне смириться и наслаждаться моментом. Так что так я и делаю.

Закрываю глаза и позволяю себе уснуть.

Софи

Прогулка позора становится намного веселее, когда утром ты покидаешь дом своего босса. Мои волосы похожи на крысиное гнездо, так как я заснула с мокрой головой, и это так мило. На лице нет макияжа, а глаза выглядят припухшими и болезненными без маскировки косметикой. По крайней мере, на мне моя собственная одежда. Габриэль оставил ее аккуратно выстиранной и сложенной у изножья кровати.

Ха, кровати. Я проснулась в его постели отлично отдохнувшей, выспавшейся и в одиночестве. И все же знаю, что он спал со мной. В какой-то момент посреди ночи я повернулась и обнаружила себя в объятиях прекрасных сильных рук, а моя щека прижималась к твердой груди. И это было подобно раю. Так хорошо, что я даже не поставила под сомнение, сплю ли, удовлетворенно вздохнув, когда он крепче прижал меня к себе, будто тоже наслаждаясь данным контактом наших тел.

Но все это было в покрытой мраком ночи, когда мой разум взял отгул и отдал власть желаниям тела. А теперь? Теперь я проснулась и, жмурясь от ярких солнечных лучей Лондона, пытаюсь пробраться в вестибюль своего отеля незамеченной. Было бы не сложно сказать, что выходила погулять и уже возвращаюсь, если бы не эти глупые волосы. Невозможно не заметить корону из сахарной ваты у меня на голове.

К счастью, в вестибюле пусто. Только дежурный консьерж, и ей на меня плевать. Я облегченно вздыхаю и поднимаюсь на лифте. Хочется злиться на Габриэля за то, что не был рядом, когда я проснулась, но, по крайней мере, он оставил мне завтрак — вареное яйцо, имбирную булочку и чайник с чаем на подносе, все это покрыто поддерживающей тепло салфеткой. Сверху лежала записка с инструкциями съесть все, так как завтрак — самый важный прием пищи за день.

Габриэль Скотт, он же курица-мать в костюме за десять тысяч долларов.

Фыркаю в ответ на свою же шутку, когда двери лифта открываются, и я оказываюсь лицом к лицу с Райем. Дерьмо собачье.

Его бровь изгибается, когда парень осматривает меня сверху донизу.

— Софи Дарлинг, — тянет он слова. — Мои глаза меня обманывают, или твоя прогулка позора в самом разгаре?

Я протискиваюсь мимо него.

— Не знаю, о чем ты. Я всегда так выгляжу.

— Помятая и после того, как легла спать с мокрой головой?

Мои ноги замирают, и я сердито гляжу на его самодовольно усмехающееся лицо.

— Это не то, что ты хочешь сказать женщине, способной треснуть тебя по голове через две секунды.

Парень морщится, но не кажется слишком раскаивающимся.

— Бренна постоянно говорит, что мне нужно подтянуть свои манеры.

— Тебе стоит к ней прислушаться.

— И разве это будет весело? — он следует за мной, пока я мчусь по коридору к своему номеру. — В любом случае, я на твоей стороне. Гастроли довольно сильно выматывают. Нужно веселиться, пока можешь, понимаешь?

Этот большой чувак кажется таким серьезным, что я похлопываю его по накачанной руке.

— Спасибо за совет.

— Так... — он двигает бровями. — Кто счастливчик? Или счастливица? Прошу, пусть это будет девушка. Данная фантазия даст мне сил на недели вперед.

— Какая фантазия? — раздается голос Уипа у нас за спиной, и мы оба подпрыгиваем.

Боже, неужто они все чертовы жаворонки?

— С какого пекла ты явился? — спрашивает Рай, ударяя Уипа в грудь.

— Из своего номера, — Уип кивает на дверь, рядом с которой мы стоим, подразумевая «прикиньте!» — А вы двое издаете столько шума, что и мертвого поднимете.

Еще одна дверь открывается, и выныривает голова Бренны.

— Какого хрена? Совещание посреди коридора?

— Уип прав, — говорит Рай. — Мертвецы уже начали вставать.

Бренна шипит на него, обнажая зубы подобно вампиру.

Я использую этот момент, чтобы отойти в сторону. Моя дверь так близко.

— И куда это ты собралась? — красивые синие глаза Уипа приковывают меня к месту. — Ты не ответила на вопрос.

— Какой вопрос? — трубит Бренна.

— Какого рода фантазии у Райя насчет Софи, — говорит Уип со злой усмешкой на устах. Козлина. Теперь я знаю, кто инициатор этой группы.

Рай показывает ему средний палец, пока с лица Бренны сходит счастливая мина.

Рай совсем не легонько ударяет Уипа в плечо.

— Мы говорили о перепихе Софи с другой девушкой. Сомневаюсь, что я единственный считаю эту фантазию сексуальной, — его взгляд обращается к Бренне.

На ее щеках появляется румянец, но девушка пожимает плечами.

— Софи определенно стоит фантазий.

Ладно, хорошо.

Все они разворачиваются в мою сторону, и Бренна мило улыбается.

— Но ее сексуальная жизнь не наше дело.

— Типа нас это останавливает, — говорит Уип, смеясь. Он подталкивает меня локтем. — Я шучу, Соф. Беги, пока можешь.

— Ни за что, — говорит Рай. — Рассказывай правду. А то мы сделаем свои предположения.

Еще одна дверь в коридор открывается, и перед нами предстает Джакс, он красноречиво смотрит на меня.

— Софи выходила, чтобы принести мне кексик. Но забыла деньги, — он держит в руках пачку налички. — Прости за это.

Я вздыхаю.

— О, ради бога. Не нужно прикрывать меня, Джакс. У меня всего лишь бессонница, ладно? — я двигаюсь к своему номеру. — Я шлялась по улицам всю ночь.

— В дождь? — Рай косится на меня так, будто видит насквозь.

— Ага. — Я наконец дохожу до своей двери. — В дождь. Всю ночь.

Уип смотрит на Джакса.

— Ты последний, на кого бы я подумал, мужик.

Джакс хмурится.

— Почему это? Софи секси, — он улыбается мне. — И я всецело уважаю тебя этим прекрасным утром, Софи. Даже не сомневайся, — он подмигивает.

Я стону, ударяясь головой о дверь.

— Я посреди кошмара. Хренового ночного кошмара.

— Не волнуйся, Софи, — говорит Рай. — Все мы сожалеем о своих ошибках в сексе.

— Ага, — тянет слово Джакс. — Просто спроси Райя. Он оставил тысячи женщин плакать о своих.

Рай показывает ему средний палец.

Уип усмехается мне.

— Видишь? Нет причин не признаться в содеянном.

— Ладно, — вставляю я. — Я была с Джаксом. И этот опыт был настолько волнующим, что мне пришлось бегать вокруг квартала, чтобы избавиться от бушующей бури эмоций!

Я вхожу в свой номер и захлопываю дверь до того, как они смогут еще что-то добавить.

Голос Джакса доносится через деревянное полотно двери:

— Когда захочешь повторить, дорогая, дай знать. Я и мой впечатляющий член приходим по вызову на дом.

Глава 8

Габриэль

Поддерживать группу в состоянии готовности к началу тура подобно содержанию дикой кошки. Здесь есть место шуму, ссорам, и, конечно, все находятся не там, где должны находиться в данный момент. Я уже давно не пытаюсь контролировать все детали. Теперь я делегировал эту неблагодарную задачу. И хорошо плачу за ее выполнение. Но мне всё равно приходится делать контрольные проверки.

Я наблюдаю, как снуют и двигаются подсобные рабочие, перевозя ящики и попутно смеясь. Для них это опыт всей жизни — шанс потусить с группой, которую идеализируют. Я завидую их радости. Моя радость закончилась около шести утра, когда проснулся и осознал, что я снова в крепких — таких крепких, будто от этого зависела моя жизнь — объятиях женщины, которую собирался ненавидеть. И это осознание оказалось чертовски неловким.

А еще чертовски неловко было убрать свой ноющий и налитый кровью член от ее попки и выбраться из теплой, уютной кровати, тогда как я хотел лишь валяться там, раздвинуть ее бедра и погрузиться...

— Куда мы разместим Софи? — спрашиваю у Бренны, которая стоит рядом, пока идет погрузка в автобусы.

— А какая тебе разница? — она делает большой глоток кофе.

Не знаю. Я съехал с дороги в пропасть безумия.

Бросаю взгляд на Бренну.

— Она новенькая. Это нарушает баланс. Размещение придётся перераспределять.

— У нас пять новых сотрудников, — отвечает Бренна. — Ты знаешь имена остальных четверых? — один с рыжими бровями и фиолетовыми узкими очками. — Или назначение?

Черт. Нужно искусно уклониться от ответа.

— У тебя трусики перекрутились и застряли в заднице? — спрашиваю я. До того как она может ответить, мимо нас проходит Рай. Ребята как обычно игнорируют друг друга, и острый носик Бренны поднимается чуть выше. Я стараюсь не закатить глаза.

— Вам двоим и вправду нужно потрахаться и покончить с этим.

Мне практически слышно, как она сжимает зубы. Однако ее голос звучит беззаботно, когда Бренна наконец отвечает:

— И так очень много секса для такой маленькой компании, но большое спасибо.

— У кого это? — не могу удержаться от вопроса.

Взгляд Бренны встречается с моим.

— Ну, во-первых, Софи и Джакс.

Она будто выдернула коврик у меня из-под ног. Ощущение падения настолько реальное, а резкая боль в груди такая острая, что я могу четко представить себя на полу с двумя прижатыми к моей груди заточенными каблуками. Один принадлежит Бренне, второй — Софи.

— Что? — вопрос выскакивает из уст, словно хлыст. И Бренна заметно вздрагивает.

Она медленно опускает чашку от лица и отступает назад.

— А, ты не знаешь? Это просто гипотеза.

— Основанная на чем? — с трудом произношу я.

Бренна оглядывается, будто бы пытаясь найти путь отступления. Да ни за что.

Я делаю шаг в ее личное пространство.

— Говори.

— Сегодня утром Джакс сказал, что переспал с Софи, и она это подтвердила, — выпаливает Бренна. — Хотя, на самом деле, голос Софи казался саркастичным, когда она назвала секс «опытом», так что всё могло быть просто шуткой...

Слова Бренны стихают, так как звон у меня в ушах становится громче. Мое сердце стучит о ребра так сильно, что я чувствую вибрацию в горле. Джакс? Она с Джаксом? Она, блин, спала в моей постели, пока трахалась с гребаным Джаксом?

Я разворачиваюсь, не зная, черт побери, куда иду, когда мой взгляд натыкается на человека, о котором идет речь — он собирается забраться в свой автобус.

— Джон, — рявкаю я достаточно громко, чтобы мой голос отдался эхом на парковке.

Услышав, что я назвал его по настоящему имени, парень останавливается и оглядывается через плечо.

— Что?

Что бы он ни увидел на моем лице, это вынуждает его подойти ко мне. Я стискиваю зубы.

— Что там у вас с Софи?

Этот гад тупо усмехается мне.

— О, да просто немного веселимся, — он бросает взгляд на Бренну, и та медленно качает головой. — Верно, Брен?

Я не даю ей ответить.

— Разве не ты читал Киллиану лекции о том, что не стоит спать с коллегами, когда Либби только пришла в группу?

Он трет подбородок, и у меня появляется желание врезать другу.

Джакс щелкает пальцами.

— Верно. Очевидно, он их слушал.

Придурок.

— Хороший совет применим и к тебе, верно?

Джакс кивает, все еще усмехаясь этой тупой дерьмовой улыбочкой.

— Ну да.

Я делаю вдох, чтобы успокоиться, но воздух вырывается из легких, когда Джакс улыбается шире и добавляет:

— Но не волнуйся, в программе было немного сна.

Мое дыхание сбивается.

— Осторожнее, — шепчет Бренна мне на ухо. — А то, кажется, твои трусы перекрутились.

Я поворачиваю голову в ее сторону, и она бледнеет.

— Ой, шутка не зашла, не зашла, — воет Бренна, размахивая руками. — Убегай. Бежим.

Джакс наблюдает за тем, как она уходит, все еще улыбаясь.

— Что это с ней? Эй, мужик, — он поднимает руки. — Полегче с безумными взглядами. Это же просто Софи.

Не это ему стоило сказать.

— Что просто я? — спрашивает Софи, появляясь рядом со мной.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты.

— Я, — девушка указывает на себя, а затем на Джакса. — Джакс.

Вот и славно поговорили.

Джакс давится со смеху, но когда я сердито смотрю на него, парня вдруг осеняет, и он мчит к Либби и Киллиану.

Софи хмурится.

— Что это было?

— Ты трахаешься с Джаксом?

Ее глаза округляются от шока. Вина? Не могу сказать наверняка. Это еще сильнее раздражает.

Ее щеки заливает румянец.

— Ты это серьезно?

Да. Нет. Нахрен, я не знаю.

— Ответь на вопрос, Софи.

Она оглядывается перед тем, как схватить меня за руку. Я позволяю девушке увести меня отсюда, так как хочу получить ответ. Она останавливается в узком пространстве между моим автобусом и автобусом группы.

— Послушай, — шипит Софи, толкая меня в плечо. — Я не обязана отчитываться перед тобой о своей личной жизни.

— У тебя больше нет этого права, если ты начала трахаться с членами группы.

— Членами? — пищит она. — Так что же? Теперь я сексом пробиваюсь через них? Так обстоят дела?

От этой мысли мой желудок наполняет желчь. Кулаки сжимаются.

— Джакс. Давай сейчас сосредоточимся на Джаксе. Ты с ним спала?

— Не могу поверить, что ты спрашиваешь об этом, — кричит она. — Что ты на самом деле вынюхиваешь, будто какой-то разгневанный бык, и ожидаешь, что я отвечу.

— Ничего я не вынюхивал. Просто задал вопрос, на который хочу ответ. Сейчас же.

Румянец распространяется на верхнюю часть ее груди.

— Иди к черту, Скотти. Я не знаю, кем ты себя возомнил, но позволь сказать, что я не пустоголовая дурочка, на которую ты можешь гавкать. И я больше не принимаю участия в данном разговоре.

Она разворачивается, а выражение ее лица абсолютно непроницаемое впервые с момента нашего знакомства. Но до того как девушка закрывается, я вижу причиненную мною боль. И мои внутренности ухают вниз.

— Софи, — я хватаю девушку за руку и разворачиваю.

Ее плечо ударяется о бок автобуса до того, как могу привести девушку в равновесие. Софи вырывается, даже когда я подхожу к ней ближе. Моя щека касается ее, и она замирает. На долгий, болезненный момент мы остаемся стоять на месте, просто дыша, тяжело и взволнованно.

— Ты права. Я не должен был такого говорить, — шепчу напротив ее волос. Мои веки опускаются, и я утопаю в еще одном вдохе ее сладкого аромата. — И я не считаю тебя дурочкой. Я просто хотел... Это... — я давлюсь проклятиями. — Не с одним из парней, понимаешь? Не с ними. Пожалуйста.

Из нее вырывается прерывистый вздох, и я чувствую его своей щекой. Моя спина напрягается, кожу покалывает. Это всё, что я могу сделать, чтобы оставаться неподвижным и не погрузиться в ее нежность. Знаю, Софи гадает, почему я требую этого. Но я не могу сказать, что она выпотрошит меня, сделав подобное, и я не могу сосредоточиться на работе, если она с одним из ребят. Если она была с Джаксом...

Дрожь проходит через мое тело, пока я пытаюсь собраться.

Её дыхание снова касается моей кожи. Если Софи ко мне прикоснется, я могу распасться на куски. Но она не делает этого. Лишь вздыхает.

— Ты такой мудак.

— Это точно.

— Реагирующий мудак, — произносит она горько. — Который, видимо, не может прийти в себя и осознать, что раз я была с тобой прошлой ночью, то никак не могла быть с Джаксом.

Моя голова ударяется о бок автобуса, издавая глухой звук, а тело оседает напротив нее. Облегчение и смущение наполняют мою кровь, будто теплый и липкий коктейль.

— Дерьмо.

— Ага, дерьмо, — отвечает она с легким сарказмом. — Он прикрыл меня, когда все поймали меня за возвращением в номер во вчерашней одежде. Хотя ему неизвестно, с кем я действительно была, — ее маленький кулачок врезается в мои ребра. — А сейчас отвали от меня, пока кто-нибудь нас не увидел, и все не начали болтать на самом деле.

Ворча, я отталкиваюсь от автобуса и отступаю. Ее щеки пылают ярко-розовым цветом, а глаза мерцают гневом. Я же чувствую себя на два фута выше прежнего. Я не такой мужчина — не теряющий контроль, не одержимый, не глупый.

Провожу рукой по своему галстуку.

— Я говорил, не подумав.

Она сжимает полные губы, взгляд прищуренных глаз требует большего.

Я напряженно сглатываю.

— Мне стоит попросить...

— Нет, — выкрикивает она. — Тебе стоило подумать о своих делах.

Мои щеки начинают пылать.

— Мисс Дарлинг, я не могу отказаться от сделанного ранее заявления. Связь с кем-либо из членов тура — плохая затея, которая может повлиять на всех. А это значит, что данный вопрос всегда будет моим делом.

Всё верно. И я говорю как полный ублюдок. Но к черту.

— Ты снова говоришь, подобно герцогу. — Софи выпрямляется и убирает волосы с лица. — А это значит, что ты чувствуешь себя виноватым.

— Уже так хорошо меня изучила, Болтушка?

— Да, — она собирается пройти мимо меня, но останавливается. — Ты никого не обманешь. И я подожду, пока ты захочешь признать, что ревнуешь.

На этом она уходит, виляя бедрами. Я рад данному виду, несмотря на то, что мысленно даю себе пинок.

— Долго ждать придется, — бросаю я вдогонку.

Софи показывает мне средний палец и спотыкается.

Черт, мне нравится эта девушка. Слишком сильно.

Софи

Мужчины могут идти на хрен! Особенно сексуальные, командующие, ревнующие мужчины в костюмах, от которых у вас перехватывает дыхание. А он был ревнующим. Габриэль может всё отрицать, если ему так угодно, но случившаяся истерика не имела никакого отношения к его «мальчикам»,

Возможно, с моей стороны будет слабостью признавать, что данный инцидент был бы очень секси, если бы он сделал что-то физическое со своей ревностью — перебросил меня через плечо, заявил на меня свои права, прежде чем выебать мозг. Ага, это было бы довольно страстно. Но нет, всё прозвучало намного хуже: «Держись подальше от моих друзей, а я буду держаться подальше от тебя». Совсем не круто.

И постыдно, потому что, как только я оставляю его заканчивать нашу беседу в одиночестве, то знаю: люди видели начало этого спора. Ты не можешь откусить голову главному гитаристу группы у всех на глазах и ожидать, что народ не начнет трепаться. Особенно, когда твой гитарист сбежал так, будто от этого зависела его жизнь. Огромное спасибо, Джакс-трусишка.

Я все еще кипячусь, когда меня находит Бренна.

— Мне так жаль из-за этого, — бормочет она, шагая вместе со мной в мой номер.

— Ты вообще собиралась распределить меня в какой-то автобус? — спрашиваю, застегивая чемодан. — Или просто бросить под один из них?

Она вздрагивает и морщит носик.

— Знаю, знаю. Я сплетница. Мне не хватало кофеина, и я была в хреновом настроении. — Она окидывает меня взглядом так, будто ищет боевые шрамы. — Я не думала, что Скотти вот так вывалит свое дерьмо. Обычно он не страдает дурными нравами, но в последнее время его немного несет.

— Несет? — спрашиваю, несмотря на то, что не желаю обсуждать этот инцидент.

— Ну, он рассеянный. Грубоватый, — Бренна мотает головой, так что ее хвостик поочередно касается плеч девушки. — Он всегда довольно непоколебим и хладнокровен, будто камень.

У меня в голове вспыхивает образ того, как Габриэль наклоняется ко мне, его дыхание касается моей щеки, и он шепчет «пожалуйста». Этот мужчина не казался непоколебимым или хладнокровным. Но мне не хочется размышлять о данной версии Габриэля. Мое влечение к нему недопустимо и раздражающе. У меня есть работа, за которую другие фотографы убили бы.

Но Бренна все еще разглядывает меня с раскаянием и тревогой во взгляде.

— Мне жаль, Софи. Я не хотела натравливать его на тебя. Хочешь, поговорю с ним?

И потыкаешь палкой в глаз спящего дракона? Могу себе представить, куда нас это заведет.

— Нет, все нормально. Мы разберемся.

Она смотрит на меня с сомнением, а затем кивает.

— Тогда ладно. Ты будешь путешествовать с ребятами.

— Правда?

Я не знала, куда именно меня разместят, но не думала, что с группой.

— Они любят путешествовать в одном автобусе, и твоей работой станет снять их дружбу. В этом есть смысл.

— И они на это согласны?

Бренна хватает одну из моих сумок, и мы выходим из номера, направляясь к ожидающим машинам, которые отвезут нас к автобусам.

— Ага. Они довольно открытая группа, так что ребята готовы рассмотреть и обсудить все опции. И они верят мне, когда я утверждаю, что ты не станешь постить фото без разрешения.

Перевод: Не смой в унитаз мое доверие.

— Я снова хочу поблагодарить тебя за эту возможность, — говорю ей. — Я не подведу тебя или ребят.

Бренна улыбается.

— Знаю. Я хорошо разбираюсь в людях.

На это мне приходится рассмеяться.

— Я тоже. Я просто, кажется, игнорирую свой здравый смысл, когда больше всего в нем нуждаюсь.

— Дерьмо, если мы начнем говорить о личной жизни, то я точно тебя переплюну. Я настоящая катастрофа с бомбой в роли вишенки на торте.

До того как входим в автобус, Бренна передает мне маленький ключ для дальнейшего использования. Пару минут мы находимся здесь одни, так что она всё мне показывает. Здесь не так много всего. Зона отдыха в передней части автобуса с открытой кухней сбоку. Темные и гладкие поверхности, три телевизора на разных стенах.

— Парни хранят инструменты и несколько маленьких амперов в ячейках, — говорит Бренна, указывая на деревянные ящички над головой. — А вот тут кровати.

В средней части автобуса, по обе стороны от узкого коридора, расположены четыре койки. А за ними, в самом конце автобуса, главная спальня с еще меньшей ванной перед ней.

— Спальня достается Киллиану и Либби, — говорит мне Бренна. — Вот эта верхняя койка твоя. Вместе с ребятами, — ее разноцветные глаза прищуриваются от волнения. — Ты же не против? Потому что если против, то всё в порядке. Я могу переселить тебя в автобусы к дорожной команде.

— Все они тоже с койками, верно? — спрашиваю я.

— Да, боюсь, во время тура придется потесниться. Если не считать Скотти, у которого целый автобус в собственном распоряжении.

— Ни на грамм не удивлена.

— И к слову о предупреждении, не пытайся навещать его там. Он рычит, если встретит кого-то возле своего личного пространства.

Сегодня он оставил меня у себя дома. Затем удерживал на расстоянии вдоха. Я начинаю думать, что этот мужчина просто не знает, как впустить в свою жизнь других людей.

— Я поживу с ребятами, всё в порядке.

— Хорошо, — соглашается Бренна. — Время от времени они могут быть свиньями. Но в целом они хорошие ребята. Лучшие. Обещаю, они дадут тебе почувствовать себя комфортно.

— Кто что обещает? — говорит Рай, затаскивая огромную сумку в автобус.

— Обещаю, что вы будете милыми с Софи, — отвечает Бренна, бросая на парня суровый взгляд.

Здоровяк относится к тому типу людей, на лице которых сразу видны эмоции. Рай напоминает мне щенка, милого и жизнерадостного.

— Конечно, — его широкая улыбка образует ямочки на щеках. — Добро пожаловать на борт, милая Софи.

Уип заходит следом за другом, его голубые глаза мерцают озорством.

— Ты рассказала ей о ритуале посвящения?

— Если это как-то связано с чем-либо сексуальным, — произношу я вежливо, — я готова предложить бесплатно врезать по яйцам так, что пострадавший стопроцентно останется нетрудоспособен как минимум на час.

Уип смеется.

— Спорю, что так. Нет, просто нужно напиться и выставить себя дураком, хотя бы раз. — Он проводит рукой по угольно-черным волосам, которые доходят до воротника. Очень крутой рокер. — Но я обещаю взять на себя ведущую роль.

Джакс поднимается следом за парнями и подталкивает их вперед.

— С дороги, красавчик.

Киллиан и Либби следуют за ним, и вскоре мы оказываемся все в сборе.

Бренна покидает нас, как только автобус готов выдвигаться. Но она права: все они дают мне почувствовать себя комфортно и в своей тарелке. Если я собираюсь жить в автобусе с минимумом личного пространства и приватности, то оказаться набитой в одну консервную банку с этими парнями — явно не худший вариант.

Я напоминаю себе это и отказываюсь думать о Габриэле Скотте в его личном автобусе, или том, сколько места ему потребуется, чтобы наматывать круги.

После расселения я присоединяюсь к ребятам и Либби в зоне отдыха. Либби наполняет поднос печеньем, но останавливается и предлагает мне одно до того, как я присяду.

— Возьми сейчас, — ее голос тянется из-за мягкого южного акцента, — потому что эти шакалы проглотят все за секунду.

Я беру салфетку и слоистое, горячее печенье.

— Ты сама пекла?

Она криво усмехается, ее глаза мерцают светом.

— Сделала тесто заранее и заморозила. Тут особо не развернешься.

Между нами проскальзывает рука Киллиана, и он хватает два печенья.

— Лучший пекарь всех времен, — он чмокает Либби в щеку. — Люблю тебя, Элли Мэй.

Она закатывает глаза и ставит поднос перед ребятами.

— Я думаю, что прямо сейчас ты больше любишь мое печенье, газонный бродяга.

— Да ни за что.

Они усмехаются друг другу, и я делаю снимки до того, как сажусь. Киллиан прав, Либби — отличный пекарь. И Либби права, еду проглотили в мгновение ока. Я нахожу себе место и просто наблюдаю за общением ребят. В том, чтобы находиться рядом со старыми друзьями, пока они наслаждаются компанией друг друга, есть что-то уютное.

Но ребята не оставляют меня в покое. Очень скоро Уип обращает на меня внимание.

— Итак, Бренна бросила тебя прямо в логово льва?

— А вы кажетесь довольно обузданными.

Он смеется, и меня поражает тот факт, что парень выглядит очень похожим на Киллиана, только с голубыми глазами вместо карих.

— К сожалению, сейчас так и есть.

— Скучаешь по диким временам? — спрашиваю, делая снимок, поскольку парень такой симпатичный в этом кресле из черной кожи, и его загорелое тело в комплекте с винтажной футболкой с концерта Деф Леппард смотрится отлично.

— Неа, — говорит он. — Мне в некотором роде нравится такая остепененность. По крайней мере, это более продуктивно.

— Он просто стареет, — говорит Рай, открывая мини-холодильник и доставая несколько бутылок пива.

— Ты на шесть месяцев меня старше, — указывает Уип.

— Я лучше сохранился.

— Как заплесневелый сыр, — отвечает Уип.

Рай плюхается рядом со мной на маленький диван.

— Удивлен, что Скотти согласился на то, чтобы ты спала в этом автобусе.

Киллиан передает мне пиво.

— А почему бы нет? Ее работа — снимать нас.

— Миленько же ты описал мою работу, — говорю ему, закатывая глаза.

Парень усмехается, обнажая зубы так фальшиво, что я делаю снимок до того, как эта улыбка исчезнет. На что он сердито смотрит на меня, но в этом взгляде маловато жару.

— Дружище. Я не говорю, что мне нравится, когда снимают каждый мой шаг и постят эти глупости на свой страх и риск, но признаю, что данный аспект необходим для тура, понимаешь?

Я быстро моргаю, прижимая руку к груди.

— Не могу. Ответить. Слишком. Шокирована.

Либби смеется.

— Видишь? Ты отлично нам подходишь.

— Спасибо, — я чокаюсь с ней пивом.

— Все равно не понимаю, почему Скотти мог быть против размещения Софи в нашем автобусе, — вставляет Киллиан. — Он был непреклонен в вопросе отношения к ней... — его голос становится хриплым и стихает, имитируя акцент Габриэля, — как к заслуживающему уважения квалифицированному профессионалу.

Он так сказал? Теперь я злюсь на него немного меньше. Но лишь немного.

Рай глубоко вздыхает.

— Потому что тупица Джакс растрезвонил, что переспал с ней.

У Киллиана отвисает челюсть, он смотрит на Джакса так, будто у того выросли рога.

— Ты сказал Скотти, что переспал с Софи? — пищит он так, что становится интересно, как его низкий голос способен на подобный звук.

— Это была шутка, — отвечает Джакс со своего места на диване по другую сторону автобуса. — Успокойся.

Киллиан качает головой.

— Чувак. Не о чем тут шутить. Ты покойник.

— Скотти нужно расслабиться. И тебе тоже.

— У него есть все права надрать тебе зад, — Киллиан машет бутылкой в сторону Джакса. — Ты нарушил первый закон мужской дружбы, мистер Ходячий Мертвец.

Джакс хмурится.

— Да ладно.

— Ага, — добавляет Уип, смеясь.

Даже Рай качает головой.

— Ты же не знал? Кто подставил тебя, рассказав Скотти об этой истории?

Джакс садится ровнее.

— Бренна всё ему вывалила.

Рай издает звук, будто пришел в ужас.

— Это подло. Даже для Бренны.

— Эх, — вздыхает Джакс, потирая затылок. — Думаю, он отчитывал ее за что-то.

— Очевидно, чувак сыграл с огнем, — заявляет Рай.

— Верно.

— Что за, черт побери, первое правило мужского кодекса? — перебиваю я.

Киллиан делает глоток пива перед тем, как ответить:

— Никогда не посягай на территорию своего друга.

— Территорию, — повторяю я. — Говорите, как какие-то кобели.

— Соф, — торжественно произносит Уип, — когда дело касается парней и секса, мы все кобели.

— Верно, — добавляет Рай.

— Я не захожу на территорию Габриэля, не желая его злить.

Кажется, никто мне не верит.

Темные глаза Киллиана мерцают весельем.

— Ты — единственная, кому он позволяет называть себя Габриэлем.

— Дерьмо, — говорит Джакс, вздрагивая. — Ты прав. Я упустил это.

— Значит, ты слепой, — Уип похлопывает Джакса по животу. — Чувак, он увидел ее первым. Это как крикнуть...

— Если ты скажешь «чур», — перебивает Либби, — у меня начнется рвотный позыв.

Киллиан смеется и обнимает ее.

— Ой, дорогая, никаких рвотных позывов без моей помощи.

На это у нас всех начинаются рвотные позывы.

— И все же, — говорит Джакс, когда ребята успокаиваются. — Откуда мне было знать? Ради бога, мы же говорим о Скотти.

— И что в этом странного? — чувствую себя вынужденной спросить.

— Ему не свойственно... гм... причащаться, — говорит Рай, пожимая плечами.

— Причащаться? — я бросаю взгляд на ребят.

— Трахаться со всеми вокруг, — поясняет Киллиан. — Он вроде монаха.

Уип кивает.

— Когда кто-нибудь в последний раз видел его с женщиной?

— Гребаную вечность тому назад. — Рай вздрагивает, будто данная мысль его ужасает. — Если он и занимается с кем-то сексом, то держит это в тайне.

У меня ужасно скручивает живот. Не хочу думать о Габриэле с другими женщинами. И на самом деле, мне не нравится то, что парни обсуждают его сексуальную жизнь, или ее отсутствие. Габриэль — гордый мужчина, он возненавидел бы данный разговор.

— Нам не стоит говорить о нем вот так.

— Ты права, — отвечает Киллиан. — Не сомневаюсь, что прямо сейчас у Скотти обострилось чутье.

— Нам не стоит говорит о нем, — настаивает уверенно Либби, — потому что это грубо и не наше дело.

Я знала, что мне понравится эта женщина.

Киллиан целует ее в щеку.

— Ты права, Либс, — он бросает на Джакса предупреждающий взгляд. — Спи теперь с одним открытым глазом, мужик.

— Он в другом автобусе, — ворчит Джакс.

— Ты кажешься обеспокоенным, — говорю я. Признаю, от этого мой внутренний ребенок получает удовольствие.

Джакс самокритично улыбается.

— Маленький хорошо известный факт, дорогая, Скотти-бой до чертиков полон решимости. Я видел, как он вынуждал мужиков вдвое больше него рыдать и звать мамочку от одного комбо-удара ноги и кулака. Чертова легенда боев голыми руками...

Киллиан громко откашливается и слегка качает головой.

Но я уже будто идущий по следу пес.

— Постой, кто-кто?

— Крепкий хладнокровный засранец, — говорит Рай. — Но ты не слышала от нас ни слова об этом. Серьезно, он может надрать нам всем задницы... ага, больше ни слова о Скотти, ладно?

Он смеется, произнося это, но у меня такое чувство, будто парень и правда не хочет, чтобы Габриэль выяснил, что я слышала о его драках. Я могу это уважать. Что не спасает меня от размышлений о его крепком теле, мускулах, что бугрятся под обтягивающими футболками. Вот как он их заработал? Как боец? Не могу представить, как он в гневе дерется с кем-то, но контролируемый бой? Это я могу представить, и от этого становлюсь по странному мрачной.

Ребята переходят к другой теме, но я не могу прекратить выглядывать в окно. Там лишь тьма и мерцание света фар случайных авто. Где-то за нами Габриэль один в своем автобусе. Я отлично знаю, что он так хочет, но мне все равно обидно за него. Изолированный от друзей, и почему? Почему он скрывается? Одиноко ли ему?

Ненавижу эту участь для него. Желание быть с ним такое сильное, что я представляю, как прыгаю из окна и каким-то образом приземляюсь на его автобус в духе супер-герл. Нет, Чудо-женщины. Так я могла бы связать его своим лассо, когда он начнет протестовать против моего вторжения в его крепость одиночества.

Я посреди косплей-фантазии в духе Кларка Кента/Дианы Принс, когда Джакс прерывает мои мечты громким заявлением:

— Никто не сможет достойно исполнить песню Son of a Preacher Man.

Рай откидывается на спинку кресла и лениво касается струн гитары, будто бы возвращаясь мыслями из другого места.

— Ладно, я сделаю это для тебя.

— Сыграем эту песню, — говорит Джакс, — и женщины буквально растают.

— Ну хоть кто-то спасите меня от выслушивания еще большего количества бредней Джакса о совращении женщин, — Рай отчаянно оглядывается.

— Возьми на заметку, сынок, и усвой урок, — напевает Джакс.

— Этта Джеймс, песня At Last, — вставляет Киллиан. — Охрененно вечный хит.

— У Бейонсе была неплохая версия, — говорит Либби.

— Очень хорошая, — отвечает Киллиан. — Но не лучше оригинала. Этта все еще рулит этой песней.

Уип постукивает по коленям так, будто не может больше сидеть неподвижно.

— Только не говори этого при Бихайв. А то они тебя покусают, братан.

Киллиан вздрагивает.

— Ты прав. Мне жаль, Би, — кричит он в воздух. — Не убивайте меня! Я люблю Королеву Би!

— Мужик, я все жду, когда она порвет с Джей Зи. А затем вступлю в игру.

— Чувак, твоя мечта обречена, — вставляет Джакс. — С ней у тебя нет ни единого шанса.

— Тебе придется проглотить свои слова обратно, — обещает Уип. — Наша любовь предначертана свыше. Она точно подмигнула мне во время того благотворительного концерта, в котором мы принимали участие в прошлом месяце.

— Там было ветрено, — говорит Киллиан, фыркая. — Ей соринка в глаз попала.

— Нет, это я ей на глаза попал.

Рай качает головой, а затем обращает на меня взгляд своих голубых глаз.

— А ты что, Софи? Есть песня?

Они все поворачиваются ко мне. Я должна сыграть? Блять. Я люблю музыку, но мои познания не так глубоки, как у этих ребят. Я размышляю минутку.

— «Саботаж».

— «Бисти Бойз»? — Рай дает мне пять. — Отлично!

— Никто не может переиграть «Бисти Бойз», — соглашается Джакс, чокаясь со мной своей бутылкой. Он расслаблен, его красивые зеленые глаза кажутся сонными. Знаю, ребята волнуются о нем, и я их не виню, но он, кажется, относится ко всему проще. — Черт, мне нужно взбодриться, а то усну, — он смотрит на Киллиана. — У тебя есть «Саботаж» на телефоне?

— Спрашиваешь? — Киллиан подхватывается и подключает телефон к разъёму в стене. — Держитесь за свои задницы.

Знакомый звук тяжелых басов доносится из динамиков, следом идут шумы записи и злой крик о вызове. Киллиан тут же начинает танцевать, вынуждая Либби присоединиться. Она смеется и толкает его бедром.

Джакс ловит мой взгляд.

— Рискуя тем, что Скотти позже поджарит мне яйца... — он протягивает руку.

Джакс должен больше других обижаться на меня. Мне должно быть стыдно даже находиться с ним в одной комнате. Но в его обществе мне комфортно. Он смотрит на меня так, будто точно знает, насколько дерьмовой была тогда моя работа, насколько бездушной я стала, и ему жаль. И это очень важно для меня, когда я беру его за руку.

Я танцую от души, мотая головой, прыгая, будто безумная — мы не столько слушаем песню, сколько сходим с ума. Все ребята вокруг меня прыгают и толкаются, из-за чего весь автобус раскачивается, несясь по шоссе. Но нам плевать. Мы молоды и свободны. И это прекрасно. И мы танцуем так еще очень много песен.

Я почти забываю о мужчине в другом автобусе. И лишь когда ребята наконец устают, когда забираюсь на свою крошечную койку у ванной и не могу уснуть, я смотрю во тьму и думаю о Габриэле.

Глава 9

Габриэль

— Во Франции всё почти готово, но звонила Кристи. Говорит, в Риме заканчиваются футболки. Поставщики ожидают хороший спрос, и... Скотти? Скотти? Мистер Скотт? — голос Джулс звучит у меня в ушах подобно гулу мухи, тем самым вырывая из живущего в моей голове тумана. Я моргаю, пытаясь сосредоточиться. Она глазеет на меня, хмурясь.

— Почему ты замолчала? — почти ору я и от выражения её лица не ощущаю восторга. Босс не может позволить себе волноваться. Я держу всё под контролем. Всё время.

Джулс вздрагивает, и я ощущаю это нутром. Чудно. Я расстроил девушку без веской на то причины.

— Простите, сэр. Я подумала... — она морщится.

— Что ты подумала?

Мне приходится запретить себе откидываться в мягкие объятия кресла. Не стоило садиться. Слишком соблазнительно расслабиться, так что обычно я выслушиваю отчет о ходе работы, стоя на ногах. Так легче сосредоточиться.

Веснушки Джулс выглядят подобно капелькам корицы на ее округлых щеках.

— Я подумала вы... — она напряженно сглатывает. — Ну, подумала, вы не слушаете.

Я не слушал. Не так внимательно, как обычно. У меня чертовски раскалывается голова, словно мозг пытается пробить себе дорогу из черепа. Здесь полы то ли кривые, то ли под наклоном, или же я всё придумываю. С учетом того, что больше никто на это не жалуется, полагаю, дело во мне.

— Ты говорила о поставщиках.

Я знаю, что слушал что-то о футболках. Черт. Мне хочется упасть лицом в ближайшую подушку. Но это не сработает. Я не могу уснуть. Не могу, блин, спать. А я так устал. Каждую чертову ночь я пытаюсь. Но ничего не помогает, за исключением той ночи в Лондоне. Сегодня мы уже в Шотландии.

На данном этапе всё стало так хреново, что сегодня в три ночи я почти заплакал, когда опять лежал, глядя в потолок, не в силах выключить разум.

— Да, поставщики, — счастливо произносит Джулс. Она снова тараторит, а я стараюсь держать глаза открытыми.

Хотя не велика беда, если я их закрою. Мое тело все равно не сможет отключиться. На грудь будто давит кирпич, затрудняя мое дыхание. Слабость. Ненавижу ее. Но становлюсь слабее с каждым днем и не знаю, что делать.

Бренна бы сказала сходить к врачу. От простой мысли об этом по позвоночнику бежит холодок. В сознании звучат крики протеста. Никаких врачей. Никогда. У меня и так была куча врачей в детстве. И ничто, кроме смерти, не сможет заманить меня в больницу.

«Лучше постучи по дереву», — шепчет мерзкий голосок моего подсознания.

Боль в голове распространяется дальше, заражая шею, охватывая плечи.

Джулс продолжает трещать о контрактах и датах.

А у меня дрожит челюсть.

Дыши. Переживи это. Затем сможешь заползти в свою комнату и принять горячий душ.

В этот момент мысль о сне настолько сильно манит, что руки сжимаются в кулаки. Джакс почти умер, проглотив бутылку этих чертовых таблеток вдобавок к героину. Когда думаю об этом — а я изо всех сил стараюсь не думать об этом — тошнота скручивает желудок и гонит желчь к горлу.

Я напряженно сглатываю, хватая бутылку с водой. Рука дрожит, когда поднимаю воду к губам. И скрыть это можно, лишь попытавшись пить быстрее и сразу же опустить руку. Дрожь становится все хуже.

— Что мне ему сказать?

Вздрагивая, я бросаю взгляд на ожидающую ответа Джулс. Блять.

— А что, по-твоему, тебе стоит ему сказать? — учебный момент. Это работает.

Она хмурится, в замешательстве сводя брови на переносице.

Или не работает.

— Однажды тебе придется принимать все эти решения, да? — подсказываю я.

Черт. Ну, ты напортачил. Возвращайся в игру.

Ее рот открывается и закрывается до того, как девушка осторожно произносит:

— Я... гм... не думаю, что Джакс спросит у меня, хочу ли сыграть с ним в покер. Я подумала, это ваша... гм... фишка.

В жопу.

— Ну, никогда не знаешь, — я откашливаюсь. — И, по правде говоря, ему нужно было персонально пригласить меня по личному делу. Стоило ответить ему так.

Я поднимаюсь с кресла, игнорируя то, как качнулась комната.

— Ты мой ассистент, а не гребаный личный календарь. Так и передай Джаксу.

— Верно.

Скорее всего, она мысленно посылает меня в задницу.

Это тоже приводит меня в чувство. Я никогда не филонил на своей работе, а моя команда отдавалась на сто процентов. Мне стыдно за самого себя. Если бы только мне удалось отдохнуть.

— О, и у меня скоро будут те личные файлы, так что отправлю их вам до конца дня, — бросает Джулс мне вслед.

— Очень хорошо.

Не представляю, о чем она говорит. По углам моей памяти разбросана куча каких-то данных, но я слишком отвлекся.

В воздухе появляется аромат лимонного пирога и теплой женщины. И мой член реагирует так, будто этот запах манит его. Злясь на себя, я поднимаю голову, точно зная, что увижу.

В какой-то момент Софи пропала и перекрасила волосы. Теперь они бледного розово-золотистого цвета и сияют, как ореол, вокруг ее улыбающегося лица. От этого цвета ее глаза кажутся темнее и теплее, а губы выглядят более розовыми. Черт.

— Привет, Солнышко, — говорит она дерзко, как и всегда. Ее округлая грудь едва помещается под странным вязаным свитером с оголенными плечами. А это значит, что ткань держится только за счет ее груди. Один резкий рывок вниз...

— Подними глаза, дружок.

За секунду мой подбородок дергается вверх. Она усмехается, как Чеширский кот.

— Это подходящий наряд?

Заткнись. Заткнись сейчас же, засранец.

Она, очевидно, думает то же самое. Так как рука упирается в округлое бедро.

— По сравнению с чем? С парадом сисек, что мы все наблюдаем тут день и ночь? По крайней мере, на мне есть рубашка.

В ее словах есть смысл. Черт возьми.

— Или, может, мне стоит сменить эти джинсы на микро мини-юбку? Кажется, ребятам они нравятся.

Ни за что. Возможно, ее обтягивающие джинсы и облегают ноги, подчеркивая задницу в чрезвычайно волнительной степени, но они, по крайней мере, хоть что-то прикрывают.

И какого хрена я взялся комментировать ее одежду?

— Извини, — бросаю я. — Я бы надрал зад тому, кто сказал бы такое женщине.

Глаза Софи округляются, и она глазеет на меня.

Я считаю секунды до того, как смогу безопасно сбежать.

Но слишком поздно. Софи встает на пальчики ног и прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу. Мне хочется отмахнуться, сказать ей отвалить. Но она сейчас так близко, ее мягкая грудь почти касается моей, а запах витает вокруг. Ее пальцы прохладные, успокаивающие.

— Нормально себя чувствуешь? — спрашивает она, очевидно насмехаясь.

— Отвали, — бормочу я. Ложь. Мне хочется наклониться и опустить голову на подушку ее фантастической груди. Зарыться в нее лицом и счастливо умереть.

Но она все равно меня игнорирует.

— В смысле, я слышала извинение, так ведь? Мне же это не приснилось?

— Если бы тебе это приснилось, то сон оказался бы кошмаром.

Ее ягодно-розовые губы приподнимаются в улыбке.

— Вот Солнышко, которого я знаю.

Мне хочется заткнуть ее рот своим. Брать. И брать. И брать. Слизывать ее слова, пить ее смех. Я не могу. Не стану.

— Я сегодня не в себе. — Это правда. — Думаю, кто-то из ребят подсыпал мне что-то в воду. Им просто до жути хочется выяснить, смогу ли я работать с застрявшими в заднице трусами.

В ее смехе присутствует хрипотца. И опять мне хочется прильнуть к ее губам. Ее пухлым, двигающимся, вечно болтающим что-то в ответ губам.

— Да, нам всем хочется это выяснить. — Ее тонкие пальчики подцепляют пояс моих брюк, и мой член приходит в движение. — Давай, — бормочет она, и в ее глазах мерцают злые искорки. — Дай гляну одним глазком. Обещаю, я расскажу только... всем.

Я гадаю: а что бы она сделала, если бы я провел ее рукой по своему толстому члену, приказывая так приятно надавить на него.

Ее последующие действия — не то, чего бы мне хотелось, это точно.

Софи — задира. Не в плохом смысле, а лишь потому, что по своей натуре делает из жизни веселье. Я завидую ее способности смеяться над миром. Но не стану путать ее сексуальные намеки с чем-то большим, чем простое удовольствие от возможности задеть меня.

Я застегиваю пуговицу на пиджаке, прикрывая свой нарастающий интерес.

— И разрушишь тайну? Не думаю.

— Я выясню это однажды, — бросает она мне вслед, пока я ухожу.

Только на это и надеюсь. Не могу повернуться, потому как она увидит мою улыбку. Но когда ее смех стихает, я осознаю, что провёл несколько минут, не думая о боли и истощении. Мои шаги замедляются, пока сердце ускоряет бег.

Софи.

В последний раз мне удалось хорошенько поспать, пока она храпела у меня в постели. В моей постели. Она помогла мне уснуть.

Данная мысль приходит в голову и кажется такой четкой и требовательной. Но я выбрасываю ее, так как это чушь несусветная. Отчаяние толкает мужчин на глупости. И даже если я скажу себе, что не в состоянии понять, о чем умоляет меня мое же тело, это не так.

— Чтоб меня, — бормочу я.

Еще одна ночь пройдет в раздумьях. Но я доведенный до ручки мужчина. И сделаю все, лишь бы вернуться в строй, даже опозорив себя наихудшим из возможных образов.

Софи

На следующее утро я упаковываю камеру, когда замечаю Габриэля. Он так напряжен, его спина, кажется, сломается, стоит подуть лёгкому ветерку. А это уже о чем-то говорит. Я не видела его настолько напряженным с момента полета.

— Что случилось, Солнышко? — я бросаю на него взгляд. — Кто-то нагадил тебе в кашку?

— Мило. — Он наблюдает за мной с секунду, морщинки между его бровями становятся глубже, пока не складываются в пугающе хмурое выражение.

— Серьезно, ты выглядишь еще грознее, чем обычно. Кто тебя так разозлил? — я усмехаюсь ему. — Чью голову мне стоит расквасить?

Он наконец издает краткий смешок, а его плечи немного опускаются.

— Я прямо вижу, как ты дергаешь кого-то за лодыжку, будто злой померанский шпиц.

— Так ты знаком с моими методами.

Его грудь вздрагивает от слабого смеха, и он наклоняется, передавая мне мою вспышку. Слишком быстро его расслабленное выражение лица возвращается к серьезному. Не то чтобы я против — этот мужчина чертово произведение искусства, когда злится. Такой горячий, что мне приходиться держать свое желание в узде. Я занимаю себя упаковкой техники.

— Хотел с тобой поговорить, — наконец-то произносит он довольно тихо.

То, как тревожно Габриэль смотрит на меня, будто боится того, что собирается сказать, заставляет мое сердце биться чаще. Боже, он меня увольняет? Но он же не может. Бренна — мой босс.

Постарайся оставаться спокойной.

— Валяй.

Его пальцы сгибаются, и мужчина выпрямляется одновременно со мной.

— Не здесь. Ты сейчас свободна?

Я замираю, действительно глазея на парня. Он нервничает. Я бы не поверила, если бы не стояла перед ним, наблюдая, как краска заливает его загорелую кожу, а руки беспокойно двигаются по бокам. Тот факт, что он хочет поговорить прямо сейчас, сводит с ума еще сильнее.

— Конечно, — говорю, глотая ком в горле. — Что такое?

Его губы сжимаются.

— Я бы хотел поговорить наедине. Пойдем в мой автобус?

Я так шокирована тем, что он хочет остаться со мной наедине, что даже не могу пошутить, лишь пропищать краткое «окей».

Прогулка до автобуса подобна Зеленой Миле. Я ступлю одной ногой в автобус Габриэля — тот, в который он пускает лишь своего водителя и горничную — и мне на голову упадет топор. От этого я вдруг начинаю злиться. Я ведь не сделала ничего плохого. Зачем нам разговаривать наедине?

Я сжимаю зубы и шагаю рядом с молчаливым Габриэлем, который услужливо несет мою сумку с камерой. Его вторая рука нависает над моей поясницей, не касаясь, но настолько близко, что я ощущаю тепло. Он ведет меня.

«Видимо, опасаясь, что сбегу», — думаю мрачно.

Но нет, я собираюсь со всем этим справиться. Думаю, мы... ну, не совсем друзья. Не знаю, позволял ли он еще кому-то, кроме Бренны и ребят, стать его другом. Однако можно сказать, что между нами что-то есть.

Я в ужасе осознаю, что вот-вот заплачу. Так больно думать, что скоро он меня уволит.

Может, конечно, и нет. Возможно, тебе стоит расслабиться.

Я бросаю взгляд на автобус, когда тот появляется в поле зрения, но прикусываю язык. Ну, пока он не открывает двери. Потому что в этот момент я останавливаюсь, не в силах сделать следующий шаг.

— Ты меня увольняешь? — это звучит довольно смущенно.

Он тоже останавливается и хмурится, глядя на меня.

— Что? — улыбка озаряет его глаза. Говнюк. — Вот к какому выводу тебя привело твое дикое воображение.

— Не вали всё на меня. Это ты привел меня под руку для личной беседы. Что я могла подумать?

— Что я хочу поговорить с глазу на глаз, — предлагает он так, будто я сумасшедшая. — К тому же, это Бренна наняла тебя.

— И ты об этом не забывай.

Он закатывает глаза и наконец-то касается рукой моей спины, подталкивая вперед.

— Ты не могла бы войти и успокоиться?

— Ты ведешь себя странно, — протестую я, но все равно захожу в автобус. — Вау.

Я ожидала увидеть черную кожу и серые стены — стандартную роскошь тур-автобуса менеджера. Но вместо этого меня встречает блеск чистых деревянных панелей, молочные стеклянные бра и бархатные кресла. Здесь все оформлено как в авто тридцатых годов.

— Присаживайся.

Габриэль указывает на маленькую зону гостиной в самом начале автобуса. Я опускаюсь в клубное кресло в стиле арт-деко и сжимаю его подлокотники. Рядом со мной находится маленький столик, куда Габриэль положил свой ноутбук и кучу бумаг.

Он собирается убрать их, но тут звонит телефон. Бросая взгляд на экран, он морщится.

— Одну секунду. Я ждал этого звонка.

Я молча киваю и наблюдаю, как он шагает к задней части автобуса. Низкий звук его голоса успокаивает, но недостаточно, так что продолжаю ерзать на месте. Мои глаза скользят по предметам вокруг. Помимо его работы и двух засунутых в боковую панель журналов, здесь нет ничего личного.

Не знаю, то ли от любопытства, то ли от нервов, я поднимаю один из документов на столе и читаю. Но как только делаю это, мои глаза закрываются от чтения скучного языка договоров. А затем я замечаю папку под бумагами. Мое имя на ней мерцает, как неоновый знак. Я отбрасываю контракт и поднимаю этот файл, очевидно, созданный на меня.

Габриэль заходит в комнату, и его шаги замедляются, когда он видит то, что я держу в руках. Но не произносит ни слова.

В отличие от меня.

— У тебя есть на меня файл.

— Конечно. У меня есть файлы на всех наших сотрудников, — он кивает на стол. — Джулс отправляет файлы на новых соискателей для собеседования.

— Почему тебе?

— Потому что, как говорят в Америке, крайним оказываюсь я.

Я пролистываю папку, хоть и знаю большинство имеющейся в ней информации. В конце концов, я заполнила кучу анкет.

— Иисусе, у тебя есть моя медкарта. Ты и правда это читал?

Его густые брови сходятся друг к другу.

— А что тут такого?

— А то, что это вторжение в личную жизнь, — предлагаю я довольно резко. Я была не против предоставления этой информации Бренне, но он прочел все-все, включая мой последний анализ на ЗППП.

— Софи, почему ты расстроена? Это же стандартная процедура, — он наклоняет голову так, словно я какая-то специфическая головоломка. — Ты смущена тем, что мне известно, что ты здорова и никогда не привлекалась за преступления?

— Прости, что чувствую себя хреново от того, что ты знаешь обо мне все, включая тот факт, что я делаю инъекции контрацепции.

Я даже не упоминаю то, что ему теперь известен мой точный рост и вес. Дерьмо собачье.

От него исходит волна раздражения.

— Ладно, — Габриэль быстро шагает ко мне, я напрягаюсь, но он поворачивается, открывает ноутбук и несколько раз резво кликает, открывая файл. — Вот, — говорит мужчина, поворачивая ко мне экран. — Мой медицинский отчет. Или ты думала, меня от него освободили?

— Честно говоря, так и думала. — Я не могу сдержаться. И читаю. Ну, подайте на меня в суд. Его медицинская история прямо передо мной, плюс, он уже читал мою. Теперь мне известно, что он шесть футов и три дюйма ростом, весил сто восемьдесят пять фунтов в момент последнего взвешивания, и его здоровье в идеальной форме. — Зачем ты это делаешь?

— Страховка для некоторых случаев. И это мера безопасности. Если ты работаешь на один из самых крупных брендов в мире, то мы должны знать все, что можем, о тебе, — его взгляд встречается с моим. — Я не стану за это извиняться, если ты этого ждешь.

— Нет, — я захлопываю ноутбук. — Я просто слегка психанула, понимаешь? Так ты поэтому привел меня сюда? Узнал, что я не преступница и у меня нет долгов?

Заткнись, Соф. Ты бормочешь, словно псих.

— И, к слову, никаких глистов.

Веки Габриэля опускаются, и он бросает на меня расчетливый взгляд.

— Никаких глистов, да, — соглашается он.

Я краснею, думая о том, как мы могли бы жестко и быстро трахаться, не опасаясь никаких последствий. И, лишь возможно, он размышляет о том же.

Вот только внезапно встает и подходит к бару напротив двери.

— Хочешь выпить?

— Не чай?

Теперь я нервничаю, зная, что дело идет не к моему увольнению.

Он оглядывается на меня через плечо.

— Ты хочешь чаю?

— Нет, — мне нужно что-то покрепче. — Бурбон?

Одобрительно кивая, он наливает нам обоим добрую порцию. Я не упускаю из виду то, как дрожит его рука, когда парень передает мне стакан. Он натянуто улыбается и садится напротив.

Автобус погружается в полнейшую тишину, пока мы пьем бурбон и с опаской наблюдаем друг за другом. Он по-прежнему ничего мне не говорит, и я практически уверена, что выставила себя идиоткой. Так что да.

Габриэль шумно выдыхает и осторожно опускает стакан на маленький хромированный столик. Звон стекла о металл, словно выстрел в мои доведенные до грани нервы.

— Я не могу спать, — говорит Габриэль, слегка самокритично качая головой. Я пялюсь на него, не в силах ответить, а он смотрит мне в глаза. — Даже на чертовы пять минут заснуть не могу.

— Мне жаль, — шепчу я.

Я и вправду ему сочувствую. Я тоже не могу спать. Стала какой-то чокнутой принцессой на горошине. У меня слишком твердая кровать, а подушка очень мягкая. Я кручусь и верчусь с широко открытыми глазами. Мне то слишком холодно, то жарко. Это гребаный кошмар. Плюс, я слишком много думаю об одном сварливом мужчине, который в данный момент сидит передо мной и выглядит как лишенная сна ходячая смерть.

Его улыбка короткая и слабая.

— Я спал в ту ночь, — голубые глаза встречаются с моими, — когда шел дождь.

Что-то горячее и сильное проносится по моим конечностям. Я тоже тогда спала. Так хорошо. Так тепло и уютно, в объятиях сильных мужских рук. Иногда, когда по-настоящему слаба, я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как именно ощущалось твердое тело Габриэля у меня за спиной. Стараюсь вспомнить его точный аромат. Если мне везет, я засыпаю, думая о той ночи.

Он тоже думает о ней. Сейчас я могу растаять и превратиться в лужицу. Но все же умудряюсь стойко держаться.

Габриэль наклоняется вперед, упирая руки в колени.

— Я хочу тебя нанять.

Мои сантименты слегка выветриваются. Этого я не ожидала. Поспешно глотаю бурбон и облизываю пересохшие губы.

— Я... Ладно, я не догоняю.

Неяркий румянец заливает верхнюю часть его щек.

— Я хочу, чтобы ты спала со мной.

— Гм... что? — не могу сформулировать ничего получше.

— Просто спала, — разъясняет он быстро. — Я... черт... я сплю, когда ты здесь. А мне нужно поспать. — На секунду мужчина кажется таким слабым, круги вокруг глаз становятся глубже и темнее. Такой уставший. — Ты можешь оставаться здесь, путешествовать со мной. В роли компенсации...

— Солнышко, — перебиваю я. — Ты серьезно пытаешься заплатить мне за то, что буду спать в кровати с тобой каждую ночь?

И, гребаный боженька, язык его напряженного, уставшего тела говорит именно об этом, парень хочет этого очень сильно. Я так шокирована, что должна сделать еще один глоток алкоголя. Боже, сама идея кажется довольно соблазнительной. Но опасной. Он ведь не сказал: «Софи, я хочу тебя и не могу пережить без тебя еще одну ночь». Он пытается меня нанять, Христа ради.

Габриэль садится ровнее, его челюсть сжимается.

— Послушай, я знаю, что это нелепо.

— Ага, — соглашаюсь я искренне.

Выражение его лица становится нечитаемым.

— Ты права.

Он собирается встать, но я протягиваю руку и опускаю ладонь на его твердое предплечье.

— Это нелепо, потому что ты не станешь платить мне за подобное.

После этого он кажется еще более смущенным.

— Нет, стану. Это не... Если я не буду платить... — он качает головой, раздраженно выдыхая. — Неправильно не платить в данной ситуации.

Мои пальцы сжимаются вокруг крепких мышц его руки.

— Тебе это нужно?

Он поправляет манжету.

— Тот факт, что я унижаюсь, прося у тебя о подобном, говорит сам за себя.

Я слабо улыбаюсь.

— Я лишь пытаюсь сказать, что даже если ты не считаешь меня другом, я тебя считаю. А я помогаю друзьям. И для меня было бы неправильно брать деньги у друга. К тому же, ты предлагаешь мне остаться здесь. А это роскошь по сравнению с сожительством еще с пятью людьми.

Выражение лица Габриэля настолько озадаченное, что у меня болит за него сердце.

— Ты это сделаешь? — спрашивает он.

А разве я не это только что сказала? Я даже не обдумала все, просто вывалила свой ответ. Мне стоило все осмыслить. Как я смогу жить с этим мужчиной? Меня тянет к нему, и это полнейшее приуменьшение. А он ожидает, что мы станем спать рядом друг с другом каждую ночь? Ну и пытка. И все же очень соблазнительная. Я хочу этого. По причинам, которые лучше проигнорировать. Сосредоточься на настоящем. Я всегда действовала инстинктивно. И мои инстинкты меня еще не подводили. Сейчас они велят мне соглашаться. И я не дам задний ход.

Габриэль молча сидит, нервно теребя манжеты, хотя, очевидно, пытается этого не делать. У него самый свирепый взгляд, и хмурый взгляд никогда не казался мне настолько сексуальным. Непристойные фантазии о непослушной школьнице и наказании от директора школы прокрадываются в мой разум. Остынь, девочка.

Габриэль издает звук с нотками нетерпения и отвращения к самому себе.

— Извиняюсь, что поставил тебя в неловкое положение. Это некрасиво с моей стороны. Позволь проводить тебя обратно...

— Покажи мне спальню.

Он моргает, глядя на меня так, будто я говорю на незнакомом ему языке.

Я встаю и направляюсь в заднюю часть автобуса, попутно сбрасывая туфли. Он наблюдает за мной так, как другой наблюдал бы за прокравшимся в дом бездомным енотом. Но я отмечаю, что парень тоже встает и не спеша следует за мной.

Спальня столь же роскошна, как и гостиная. С блестящими натертыми деревянными панелями она выглядит уютной и теплой. Его кровать королевского размера, так что занимает почти все пространство. Я забираюсь на нее, погружаясь в кремовые одеяла из сатина.

Габриэль стоит на пороге, глядя то на меня, то на место у меня за спиной. Я ложусь на бок, опуская голову на руку. Это будет нелегко. Растягиваюсь на кровати, смотрю на него, и всё кажется мне чем-то большим.

Будто это соблазнение. А я никогда не была спецом в самообмане. Я хочу почувствовать вес его тела поверх моего, твердую силу его мышц, что двигаются и растягиваются по мере того, как он раскачивается у меня между ног. Я хочу этот жар — чувствовать, как его толстый член скользит в мою изнывающую, жаждущую плоть.

Но он не просил о подобном. И тот факт, что я нужна ему не для секса, что-то для меня значит. Я не просто пара сисек и задница, которые он мог бы поиметь. Подобное он может получить где угодно. Мы оба это знаем. Я нужна ему для другого.

Так что позволяю голове повалиться на подушку.

— Не оставляй меня в подвешенном состоянии, Солнышко.

— Сейчас... — он бросает взгляд на наручные часы. — Десять пятнадцать утра.

— И я устала. Мне нужно вздремнуть.

Так и есть. Я не осознавала насколько устала, пока не произнесла это вслух.

В его глазах мерцает вспышка расчетливости. В ответ мои соски пульсируют. Черт.

Он не спеша снимает пиджак. Это будто порно. Затем вешает его на стул, сбрасывает туфли и расстёгивает запонки. Его мышцы бугрятся под красивой белой рубашкой. Я лениво наблюдаю за ним. Интимность его действий странным образом успокаивает, и мои веки тяжелеют.

Он останавливается у края кровати.

— Каждую ночь? — хриплый голос, в котором слышится больше желания, чем осознает его владелец.

Тепло расцветает в моем сердце.

— И короткий сон днем, если хочешь.

В его глазах заметен жар.

— Хочу.

Он забирается в кровать. Осторожного, неуверенного мужчины как не бывало. Габриэль двигается с грацией, почти подкрадываясь, сексуально глядя на меня и согревая теплом своего тела. Я начинаю чаще дышать, когда он умело поворачивает меня лицом к стене и устраивается за моей спиной, крепко прижимая наши тела друг к другу. Он делает это так, будто заранее распланировал всё у себя в голове, будто обдумал всё до мелочей касательно того, что сделает со мной, когда мы окажемся в одной постели.

Его рука обнимает меня, проскальзывая между моими грудями до того, как я успеваю моргнуть. Он накрывает ладонью мое плечо и притягивает ближе, лаская меня.

Я дрожу, и рой пчел бушует в моем животе. Это слишком приятно. Моя кожа горит, сердце колотится. Он, должно быть, замечает это. Я чувствую быстрые удары его сердца напротив своих лопаток и знаю, что он тоже взволнован.

Мы несколько секунд боремся с новизной данной ситуации, а затем он вздыхает, его теплое дыхание колышет мои волосы, а твердое тело устраивается поудобнее. Это так умиротворяюще — этот звук — что я тону в его объятиях. Мы лежим на одеяле, но мне настолько тепло, настолько спокойно, что все кажется неважным.

Губы Габриэля прижимаются к моей макушке.

— Каждую ночь, Болтушка.

Одержимость в его голосе столь всепоглощающая. Так что у меня охренительная проблема.

Глава 10

Габриэль

— Итак, что мы скажем остальным?

Большие карие глаза Софи смотрят на меня с волнением, пока мы идем к репетиционной комнате, созданной в местной студии звукозаписи.

«Килл-Джон» собираются отрепетировать новую песню перед тем, как мы снова двинемся в путь, и мне хочется проверить, готовы ли они задать жару. Софи, конечно, идет, чтобы сделать несколько новых снимков.

После пары часов сна — по моему мнению, это ебаное чудо — я чувствую себя таким расслабленным и невозмутимым, что почти напеваю одну из мелодий ребят. Должно быть, я рехнулся, но мне, блин, пофиг.

— О чем?

— О том, что я живу с тобой. — Она раздраженно машет руками.

Такая очаровательная. И невероятно мягкая, теплая и с офигенно округлыми формами. Боже, она согревала меня, пока мы спали, а ее аромат лимонного пирога почему-то казался одновременно сильнее и легче. Мне хотелось перевернуться вместе с ней на другой бок и потребовать еще больше времени на дневной сон.

Но пришлось заставить себя прийти в чувство.

— Ты не хочешь, чтобы они знали?

— Ну, — медлит Софи. — Не знаю. Это вроде как... — ее коричневые глаза прищуриваются. — А ты хочешь, чтобы все узнали о твоей потребности во мне для простого сна?

— Не особо.

Она останавливается на пороге комнаты. Пока что нас никто не заметил, так что есть немного уединения.

— Они подумают, что мы встречаемся.

Милый румянец заливает ее щеки. Мой палец горит от желания их погладить.

— А это станет проблемой? — спрашиваю к собственному удивлению.

Ее полные губы приоткрываются, затем закрываются, и лишь после она отвечает:

— Это проблема, если всё не так. И нет, мне не нравится мысль о том, что мои коллеги станут судачить о нас.

— Понимаю, — кивая, я поворачиваюсь в сторону комнаты. — Эй, послушайте. Софи будет путешествовать со мной в моем автобусе. И не ваше хреново дело, почему так, поэтому лучше, чтобы я не слышал ни слова на этот счет. Ясно?

Рядом со мной Софи издает приглушенное бульканье, схожее со звуками утопленника.

Однако мои парни просто тупо глазеют в ответ, после чего усмехаются.

— Ну, значит всё хорошо, Скотти, — растягивает слова Рай. — Рады видеть, что ты взял инициативу в сфере личной жизни.

Уип качает головой.

— Бля, я знал.

— Ничего ты не знал, — шипит Софи.

Джакс дает пять Райю.

— Ты должен каждому из нас по пятьдесят баксов, Киллиан.

— Черт, а я ведь был так уверен, что он продержится подольше. Огромное спасибо, Скотти, — Киллиан сердито смотрит на меня. Придурок.

— Что я сказал насчет сплетен? — предупреждаю я. — Еще одно слово, и я заставлю вас сниматься в ролике с синхронными танцами быстрее, чем успеете произнести Backstreet Boys.

Уип поднимает руку.

— Ладно, чувак. Мы поняли. Вы двое — непробиваемая крепость, в которую никому не заглянуть. Не надо относиться к нам в духе Саймона Коуэлла.

У меня нет времени ждать реакцию остальных. Так как Софи щипает меня за бок.

— Ауч. Я сделал что-то не то? Это смесь шелка и шерсти. А ты его помнешь.

— Вот-вот порежу на кусочки, — шипит она на меня, метая взглядом молнии. — Ты только что выставил наши дела на общее обозрение.

— Я же сказал им не болтать об этом.

Она морщит нос.

— А это значит, что они будут обсуждать это еще больше.

— Нет.

— Да, — кричит Рай.

Я указываю на него пальцем.

— Начинай тренироваться танцевать под Running Man.

— Кто-то еще впечатлен тем, что он знает танцевальные движения?

С каждым словом тыкая в меня пальцем, Софи произносит:

— Это всё твоя вина.

Бренна берет на себя сглаживание углов. Она широко и самодовольно усмехается.

— Что я тебе говорила, Скотти-бой? Я нанимаю лучших.

Бедная Софи теперь красная, как свекла. Я чувствую укол сожаления за то, что втянул ее в эту неловкую ситуацию. Но я ведь знаю этих людей. Они — моя семья. Лучше, чем семья. Поддразнивая, они сделают, как я прошу, даже если только потому, что раньше никогда не просил их ни о чем личном.

Я бы сказал это Софи прямо сейчас, но думаю, подобное поставит ее в более неловкое положение. Так что встречаюсь с ней взглядом и вкладываю в свой голос всю трепетную благодарность, которую переживаю в данный момент.

— Да, Бренна, говорила.

Моя награда — то, как смягчается и озаряется выражение лица Софи. Что-то в моей груди щелкает, открываясь. Не знаю, что это, но одно понимаю четко: моя Болтушка даже не представляет, во что ее втянули. Потому что я никого не отпускаю.

Софи

— Ты волнуешься насчет турне? — спрашивает Джулс, пока мы валяемся на лужайке в парке Принсес-Стрит-Гарден.

Над нами почти безоблачное голубое небо. Если подниму голову, то увижу темный каменный фасад Замка Рок, вырастающего практически из земли и закрывающего нижнюю часть Эдинбургского замка, что выглядывает поверх Рока.

Прошлой ночью «Килл-Джон» играли в эспланаде — открытом U-образном стадионе на вершине холма Рок, со сценой на фоне самого замка. Я никогда не присутствовала на подобном концерте: огни города мерцали у нас за спиной, средневековый замок создавал ощущение потери чувства времени, пока «Килл-Джон» превращали фанатов в орущую толпу. У меня по коже побежали мурашки.

Так что сегодня утром, сделав несколько снимков репетиции парней в студии звукозаписи, я взяла остаток дня в роли выходного. Поскольку у Джулс тоже было свободное время, а мои мысли вертелись вокруг обнародования информации о нашем совместном проживании с Габриэлем, я уговорила Джулс сбежать со мной и прогуляться по городу до того, как уедем сегодня вечером. Воспользовавшись данной возможностью в полной мере, в этот прекрасный день мы наслаждаемся струящимися лучами солнца.

— Однозначно, — отвечаю я, открывая один глаз, чтобы взглянуть на нее. — Хотя для тебя это не первый тур. Но ты все еще хоть немного испытываешь волнение?

— Конечно. Я живу ради этого. — Она поворачивается в мою сторону. В солнечном свете я вижу, что ее глаза не просто карие, а с зеленым оттенком. — Это больше, чем работа, это воплотившаяся мечта. И однажды я буду отвечать за свои собственные группы.

— Я тебе завидую. У меня нет такой мечты.

Джулс перекатывается на бок, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, ее голова ложится на большую зеленую сумку, которую девушка вечно таскает с собой.

— Ты о чем?

Пока думаю, как это пояснить, одетый в смокинг мим останавливается посреди широкой дорожки парка и ставит на траву портативное радио, из которого начинает играть песня Майкла Джексона Thriller. Я наблюдаю за тем, как он танцует, и с трудом сдерживаю улыбку. В дальнем конце парка, у фонтана Росс, парень в килте грает на волынке. Их музыка смешивается, абсолютно не гармонируя. Это по-замечательному ужасно, и я бы никогда не пережила подобного, если бы не сделала огромный шаг и не села на самолет, имея на руках лишь каплю информации.

— У меня никогда не было понимания, какое занятие — работа моей мечты, — говорю Джулс, наблюдая за танцем мима. — Никогда не было огромных амбиций. И иногда я задаюсь вопросом: может, в данной области со мной что-то не так.

— С тобой все нормально, — говорит сочувственно Джулс. — Может, ты еще просто не нашла то, что любишь делать.

Я качаю головой и улыбаюсь.

— Нет, не так. Меня просто не сильно волнует, чем я занята, пока могу жить, быть счастливой и наслаждаться новыми вещами. Зарабатывать деньги круто, так как за счет них я могу путешествовать, платить за крышу над головой. Но, в конце концов? Я не амбициозна и никогда не буду, — я пожимаю плечами и выдергиваю острую ярко-зеленую травинку из земли. — Что еще хуже? Со временем я захочу дом и разделить его с кем-то, кто получит меня без остатка, того, от кого не смогу оторваться. Я хочу детей и украшать крыльцо своего дома на Хэллоуин и Рождество.

Джулс хмурится.

— Тогда почему ты с этой группой?

— Ладно, само по себе это не плохо, но все мои сверстники, кажется, прошли подобный путь, чтобы оставить свой след в мире. И вот я думаю, что стоит жить ради такой простой вещи, как этот призрачный вид в духе Викторианской живописи.

Джулс разглядывает сцену перед нами, и на ее лице расплывается улыбка.

— Ну, тогда я завидую тебе больше. Потому что мне стоит жить в данный момент. Волнения о том, что может пойти не так в будущем, лишь доводят до чертовой изжоги, — она хихикает, и фиолетовые локоны подпрыгивают вокруг ее лица. — И мне нужно прекратить волноваться о том, что не оправдаю ожиданий Скотти.

— Это легко, — отвечаю я. — Просто помни, что он всего лишь лает.

Боже, как я люблю, когда он лает, доводя меня до дрожи и возбуждения. Что само по себе говорит обо мне, как об очень извращенном человеке.

Джулс, конечно, бросает на меня взгляд.

— Девочка, я чувствовала его укус. Поверь, он очень даже настоящий и пугающий, — но затем девушка вздрагивает. — Черт, я забыла, что вы сейчас вместе.

— Ты имеешь в виду, что я якшаюсь с врагом? — дразню я.

— Типа того. — Судя по всему, ее это не волнует.

Я прикладываю руку ко лбу.

— Во-первых, мы не вместе. Мы... ну, это сложно.

— Ну да.

Я смеюсь.

— Ладно, действительно сложно. Но даже если бы я была с ним, то не выбирала бы сторону и не стала бы обсуждать с ним наш разговор.

— Черт, прости, — говорит она на выдохе. — Я не это имела в виду, ты же понимаешь. Я просто... ну, мы все немного удивлены, что ты и Скотти... всё усложнили.

Я знала, что разговоры будут, несмотря на безумное заявление Габриэля, будто если он скажет им молчать, ребята послушают. Обманывающий себя мужчина. Я не удивлена смущением Джулс. Как ни странно, мне все равно, будут ли все сплетничать и поймут ли нас. Потому что у меня есть обратная сторона медали — я буду спать в постели Габриэля.

И острое чувство предвкушения щекочет мою кожу, а живот стягивает от мысли оказаться в его объятиях; как же офигенно лежать с ним вот так. Он настолько большой, что я чувствую себя маленькой и хрупкой. И все же этот парень нуждается в моем присутствии, из-за чего чувствую себя сильной и ценной.

Прижиматься к его твердому телу станет пыткой, мои губы слишком близко к его гладкой, упругой коже, пылающей теплом. Мне нравится, как он пахнет, его ровное дыхание. Все это оставляет неизгладимый след в моей памяти и под кожей.

Но больше всего я люблю наблюдать за той стороной этого мужчины, которую не видят другие. Мне хочется его узнать. Я только что сказала Джулс, что жажду жить моментом, но впервые за годы смотрю в будущее с некой толикой желания и чувством страха.

Я закрываю глаза, пока песня Thriller начинает играть снова.

— Я не слишком хороша в делах со сложностями, — говорю Джулс. — Но ради Габриэля готова попытаться.

— Ради его блага, надеюсь, у тебя получится. — Любовь в ее голосе заставляет меня подумать, что Габриэль нравится девушке сильнее, чем она может признаться. — Потому что этот мужчина больше всех остальных моих знакомых нуждается в социальной жизни.

Глава 11

Софи

Я тяну до последнего, не решаясь войти в автобус Габриэля. Сумерки опустились на парковку, где, выстроившись в извилистую колонну участников тура «Килл-Джон», стоят уже заведенные автобусы. Автобус Габриэля, блестящий и черный на фоне оранжевого неба, расположен ближе к концу колонны.

Его водитель, очень милый пожилой джентльмен по имени Даниэль, приветствует меня кивком и улыбкой.

— Чуть не опоздала.

Думаю, он знает, что я тянула до последнего.

— Спасибо, что везете нас, — отвечаю ему, замирая в дверях. — Вам что-то нужно? Кофе? Может, обед?

— Нет, мисс. У нас ещё будет остановка в хорошем месте. Скотти обо всем позаботился.

Как и должен был, учитывая, что Габриэлю приходится полагаться на Даниэля в том, чтобы мы остались целы и невредимы во время ночного передвижения. Я спрашивала у Бренны насчет водителей. Они спят в течение дня в ближайшем к месту остановки отеле, а потому бодры всю ночь в дороге. Большинство из них уже не раз участвовали в турах группы.

Опять же, Габриэль действительно продумывает все мелочи тура. Сегодня рано утром он отправил Сару, одного из интернов, собрать мои вещи и перенести их в его автобус, пока я гуляла с Джулс. Думаете, я посчитала этот жест посягательством на мою личную территорию? По правде, я живу с чемоданом бок о бок, и у меня нет желания его распаковывать, тем более спрашивая, куда мне стоит положить это или то прямо у Габриэля на глазах. Так что я испытываю облегчение.

Вместо напряга с переездом я получила смс от Сары, в котором она сообщает, что где лежит. Я поблагодарила ее и отправила девушке подарочный сертификат в Starbucks. Ее удовольствие от выпитого бесплатного фраппе вызывает у меня желание отправить такие сертификаты всем сотрудникам Габриэля. Все они будто вращаются в беличьем колесе большой слаженной машины под названием «Тур Килл-Джон», у руля которой стоит Габриэль. И даже если он с ними не жесток, то уж явно не раздает похвалы за проделанную работу. Очевидно, что он ожидает идеального выполнения работы с первой попытки, в том числе это касается и его самого.

Двери других автобусов закрываются, все уже готовы к поездке.

Я не могу торчать в дверях и дальше, так что, пожелав Даниэлю спокойной ночи, вхожу в относительную прохладу и тишину автобуса и, издавая четкий глухой удар, закрываю за собой дверь. Нетронутый интерьер пуст, а Габриэля нигде не видно. Признаю, я неприятно шокирована. Ожидала, что он будет сидеть в кресле, а на его лице будет красоваться изящное и нечитаемое выражение. Может, он опаздывает?

Я оглядываюсь, пока автобус начинает движение вперед. Расставив ноги шире, жду, пока привыкну к легким толчкам. Я уже собираюсь позвать его или, может, предупредить Даниэля о том, что он оставил босса, когда из спальни доносится глубокий голос Габриэля.

— Ты почти опоздала. Пыталась пропустить автобус, Дарлинг?

Меня так сильно накрывает волной облегчения, что приходится опереться о столешницу.

— Я по-старомодному люблю опаздывать, — отзываюсь я.

— Просто помни, — отвечает он, так и не выходя из спальни, — караван никого не ждет.

— Он ждал меня только что.

Я шагаю к спальне, но внезапно замираю на полпути. С секунду я тупо глазею на открывшуюся передо мной картину. Она столь шокирующая, что поворачиваюсь, чтобы проверить, нет ли скрытой камеры.

— Почему ты так на меня смотришь? — тянет слова Габриэль, не отрывая взгляда от телевизора.

— Просто проверяю, не оказалась ли я в альтернативной реальности.

— Ты как всегда забавная, Дарлинг.

Кто мог бы обвинить меня в подозрительности? Габриэль Скотт вылез из костюма и надел мягкую серую футболку с длинным рукавом и черные спортивные штаны. Это достаточно шокирующе, но, по крайней мере, я видела подобное и раньше. Тот факт, что он развалился в кровати, пережевывая какой-то десерт из миски, я нахожу изумительным.

— Ты глазеешь, — говорит он сухо, пока...

— Ты смотришь «Баффи»? — я почти пищу.

Он же закатывает глаза.

— Смирись.

— Я просто... — моя рука взлетает к груди. — Уверен, что меня не снимают на скрытую камеру?

С его уст срывается смешок.

— Ты не знаменита, так что нет. С другой стороны, я мог бы и засомневаться — может, ты здесь для розыгрыша.

Я так счастлива, что приходится сдерживать улыбку психопата, пока сбрасываю обувь и забираюсь на край кровати.

— Если бы я хотела тебя разыграть, то заменила бы все твои костюмы на костюмы из полиэстера.

В ответ на это его глаза, наконец, обращаются ко мне, а кожа бледнеет.

— Это было бы жестоко, Дарлинг.

— Прекрати так меня называть. — Я краду у него ложку.

— Это твоя фамилия.

— Ты уверен, что именно поэтому зовешь меня так? — спрашиваю подозрительно, пока Габриэль передвигает миску так, чтобы я не могла дотянуться.

— А почему ещё мне так делать?

Блеск в его глазах заставляет меня ответить на вопрос нараспев.

— Знаешь термин «нежность»? Говорящий о твоей бессмертной любофи ко мне.

Он морщит нос.

— Ты собираешься украсть у меня мой пудинг.

— Пудинг? Вот что ты ешь? — я тянусь за миской, но Габриэль более быстрый и ловкий, так что, в конце концов, я оказываюсь поверх его груди.

Мы оба замираем, в одной руке у меня ложка, вторая ладонь прижимается к его твердым кубикам пресса, тогда как одна его рука вытянута в сторону с миской, а вторая оказалась подо мной.

Его дыхание становится глубже и интенсивнее, пока Габриэль глазеет на меня. Мое внимание привлекают его губы, идеальной формы и слегка приоткрытые. Интересно, как он целуется? Начинает ли всё неспешно, слегка касаясь, пробуя на вкус? Или его можно отнести к тому типу, который берет всё и сразу, завладевая моим ртом?

Жар наводняет мое тело, бабочки трепещут в животе.

Веки Габриэля опускаются, а дыхание перехватывает.

По телевизору кто-то кричит имя Баффи. И этого достаточно, чтобы вытащить меня из тумана, в котором я оказалась, соприкоснувшись телом с Габриэлем.

— Ты пахнешь как яблочный пирог, — неосознанно шепчу я.

Его взгляд мечется от моих губ к глазам.

— Это крэмбл. Яблочный крамбл.

— Почему ты назвал его пудингом?

— Так мы, британцы, называем десерт. — Он всё ещё глазеет на мои губы. Десерт забыт.

Мой рот приоткрывается, от переживаемой похоти я слегка надуваю губы.

— Дай попробовать кусочек.

Шумно сглатывая, он медленно забирает ложку у меня из рук. Я не отвожу взгляда от его глаз, пока Габриэль зачерпывает кусочек крамбла.

Ложка слегка дрожит. Прохладный металл скользит по моей нижней губе, и горячий крамбл заполняет мой рот. Я едва сдерживаю стон, мои губы смыкаются вокруг ложки, пока он медленно вынимает ее у меня изо рта. Габриэль ворчит в ответ, издавая краткий беспомощный звук, который ему быстро удается заглушить.

— Пальчики оближешь, — говорю я, облизывая уголок губ.

Стена между нами возвращается на место, и Габриэль снова становится типичным самоуверенным парнем. Он осторожно отодвигает меня в сторону.

— Убирайся, — говорит он легкомысленно. — Ты мешаешь мне смотреть «Баффи».

Мне требуется момент, чтобы прийти в себя. Я убираю волосы с лица и плюхаюсь в кучу подушек напротив изголовья кровати.

— Не могу поверить, что ты смотришь это. И даже гордишься.

Его большое плечо приподнимается, когда парень пожимает плечами и снова поедает крамбл.

— Теперь ты живешь здесь, так что я не могу скрывать свои предпочтения в ТВ-шоу. А я не собираюсь отказываться от маленьких удовольствий.

— Имеешь в виду странную тягу к фантастике и поеданию десертов? — я испускаю смешок. — Попытайся сдерживаться, парень-вечеринка.

Он перебивает меня взглядом.

— В первые несколько лет существования «Килл-Джон» я трахался, напивался и посещал вечеринки по всему земному шару. Так что могу спокойно заявить, что устал от такой жизни, и она мне наскучила.

Мой разум спотыкается о слетевшее с его уст с хриплым акцентом слово «трахался». Габриэль употреблял это слово раньше, но во время нашего спора. Теперь же оно привлекает мое внимание. Так и хочется попросить его повторить, но вместо этого я прикусываю щеку изнутри.

— К чему такой взгляд? — спрашивает он, замечая мою борьбу с самой собой. — Я выучил многие твои взгляды. Но не этот.

— Выучил мои взгляды? Не думаю.

Габриэль толкает меня локтем.

— Ты покраснела.

— Черта с два.

Мои щеки горят.

От гула его наполненного весельем голоса у меня волоски на руках встают дыбом, а соски твердеют. Черт возьми. Ему нельзя вот так на меня воздействовать.

— Ребята понарассказывали мне небылиц, — выпаливаю я, мой здравый рассудок помутнел от его близости. — О тебе. Намекали, что ты не заинтересован во всем, что связано с сексом. Что ты не... эм... больше этим не занимаешься.

Боже, я не могу на него смотреть. Готовлюсь к его гневу, но Габриэль смеется. Не долго и не громко, но его грудь дрожит, и парень трет руками лицо, будто пытается это контролировать.

— И ты что? — спрашивает он, его глаза мерцают весельем. — Подумала, что я девственник?

— Нет, — я слегка пинаю его ногу. — Нет. Я просто... тьфу! Ты сказал «трахаться», и я вспомнила об этом.

— Трахаться? — спрашивает Габриэль, усмехаясь довольно широко и демонстрируя белые зубы.

Я отвожу взгляд, так как не могу показать свое очарование.

— Ненавижу тебя.

— Нет, не ненавидишь, — дразнит он не свойственным ему, но свойственным мне тоном, и встречается со мной взглядом.

— Нет, не ненавижу, — соглашаюсь я тихо.

И сейчас его очередь вздрогнуть. Он зачерпывает ложку крамбла, но не ест.

— Это так? — я не могу сдержаться от вопроса. — Ты... воздерживаешься?

— Господи, — говорит он, позволяя ложке звякнуть о край миски. — Пожалуйста, пожалей мой аппетит — пытайся перефразировать всё более тонко, Болтушка. А то больно слышать.

Прямо сейчас я бы не прочь измазать его этим десертом.

— Тогда ответь на вопрос, Солнышко.

На секунду мне кажется, что он откажется, но Габриэль вздыхает, признавая свое поражение, и откидывается на изголовье кровати.

— Секс всегда был для меня... — он хмурится, будто пытается придумать пояснение, а затем пожимает плечами. — Предполагаю, разрядкой. Жестко, быстро, взаимно, но ничего личного.

Это не должно звучать так заманчиво, но звучит — по крайней мере, когда я представляю Габриэля в деле. Он достаточно силен, чтобы секс с его участием был груб в лучшем понимании слова. Я тоже сажусь ровнее, скрещивая ноги перед собой.

Габриэль продолжает повествовать своим типично беспристрастным тоном:

— Живя такой жизнью и выглядя как я, легко отключиться от всего, когда мне того хочется. Не буду лгать. Я часто пользовался преимуществом. Но затем случился инцидент с Джаксом, — он смотрит на свои ладони, крепко сжимая миску. — И всё стало казаться ложным, уродливым. Будто мы все были испорчены ложью, будто вокруг нас остались лишь лжецы. Количество так называемых близких друзей, запрыгнувших на корабль, всех тех, кто отвернулся от Джакса, удручает.

Габриэль смотрит на меня, и я замечаю, что его глаза в уголках покраснели.

— Не пойми неправильно, я ожидал этого. Просто не думал, что меня это станет волновать.

— Конечно, станет. Они — твоя семья. Любому очевидно, что ты их любишь.

Он замирает, будто впитывая мои слова.

— Большинство людей уверены, что я не способен чувствовать.

Гнев бьет меня в грудь, будто обжигающий кулак. В этот момент я знаю, что ради этого мужчины готова начать войну. Даже если он возненавидит каждую ее секунду. Никто не должен встречаться с этим миром без поддержки у себя за спиной. Особенно никто столь преданный, как Габриэль.

— Идиоты, — рычу я.

Он медленно качает головой.

— Нет, милая, я хочу, чтобы они видели меня таким.

— И тебя это не волнует?

— Это полезно. Я никогда не был слишком любящим человеком. Но после Джакса не мог вынести чужих прикосновений. Особенно от незнакомцев. У меня от этого всё чесалось, словно меня душила собственная кожа.

Я со стоном плюхаюсь на подушки.

— А я-то в самолете буквально обвила тебя собой, как липкая лента.

Он кривит губы и смотрит на меня из-под линии густых ресниц.

— Ну да, ты меня, считай, вылечила. Назовем это испытанием огнем. Или терапией неприятия.

— Мило. Теперь я чувствую себя такой теплой и пушистой. Нет, — я поднимаю руку. — Не бери назад своих слов насчет настоящих переживаний.

Габриэль фыркает и хватает меня за руку так, что его длинные пальцы оборачиваются вокруг моих тонких. Он сжимает их до того, как осторожно опустить мою руку к себе на бедро и убрать свою.

— Наша ситуация — совсем другое, обычный контакт раздражает меня, а это значит, что типичный секс мне больше неинтересен. По правде, теперь я нахожу его отталкивающим.

Наверное, хреново, что я чувствую облегчение. Но если бы я должна была смотреть на его интрижки с женщинами в течение тура, то не знаю, справилась ли бы. Ревность — это совсем не круто, и ее сложно контролировать. И всё же меня беспокоит мысль о том, что он обрекает себя на одиночество.

— А как насчет отношений? — спрашиваю я.

— Большинство людей мне быстро надоедают.

Я смеюсь, но мое сердце ноет.

— Это ты отлично даешь всем понять.

Его брови сходятся на переносице.

— Я никогда не был милым или нормальным, Софи.

Он произносит это как предупреждение или, может быть, словно это почетный знак. И всё же я слышу в его словах беспокойство, словно парень боится, что может быть дефектным. Мне отлично знаком этот страх.

— Эй, а что такое норма? Мы все слегка безумны.

— Некоторые чуть больше других, — кажется, он не смог сдержать ответной реплики, улыбаясь дразнящей усмешкой. — И обычно мне редко перепадает десерт. Крамбл занимает особое место в моем сердце.

Это привлекает мое внимание.

— Почему же?

Он зачерпывает десерт перед тем, как ответить мне, таинственно улыбаясь.

— Его для меня готовит Мэри.

— Мэри.

Имя отдается горечью на моем языке.

Габриэль бросает на меня взгляд, его брови сходятся, прежде чем выражение лица разглаживается, отражая веселье.

— Славная женщина. Отлично готовит выпечку. На самом деле, она лучшая.

— Я предпочитаю яблочный пирог.

Ублюдок лениво облизывает ложку. Я игнорирую этот язык. И эти красивые губы, что прямо сейчас слегка блестят и явно имеют вкус яблока и корицы.

— Как по-американски. Но не переживай, любимая. Уверен, Мэри отлично может справиться и с яблочным пирогом.

— Может, тебе стоит попросить её спать с тобой по ночам. А после ты мог бы и пирог свой съесть.

— Хорошее предложение, Мария Антуанетта. Вот только, думаю, она меня отвергнет. Мэри постоянно твердит, что я слишком молод для нее, — он пожимает плечами. — Она довольно вспыльчивая для восьмидесятилетней женщины.

Я хватаю его ложку и набираю огромный кусок любимого им крамбла, пока Габриэль хихикает, а в уголках его глаз образуются морщинки. Не могу поверить, что позволила ему себя подстрекать.

— Задница, — говорю ему с полным ртом еды.

— Тебе идет ревность, мисс Дарлинг. От нее ты краснеешь и прерывисто дышишь.

— Погрязшая в заблуждении задница, — поправляю я себя. Когда он не прекращает усмехаться, я толкаю его в грудь. — Так почему крамбл столь особенный для тебя?

Всё самодовольство сходит с его лица, и у меня в груди зарождается чувство сожаления. Габриэль отводит взгляд, когда отвечает:

— Моя мама обычно готовила его в роли специального угощения. Мне удалось найти очень похожий на мамин крамбл только у Мэри, в ее пекарне здесь. Я всегда заказываю целую партию, когда приезжаю в город.

Мне хочется спросить его о семье и том, почему мама больше не готовит ему крамбл. Но волнение искажает его черты лица, накрывая Габриэля, подобно тяжелому одеялу, которое он старается сбросить. Я не могу заставить себя надавить на его больную мозоль.

Так что, имитируя легкомыслие, я забираю миску из его уже несопротивляющихся рук, после чего ем ещё одну ложку крамбла. У него насыщенный, маслянистый вкус, крошки хрустящие и приправленные специями.

Прямо как сам Габриэль.

— Значит теперь, — говорю ему снова с полным ртом, — ты потерял все очки за участие в команде Джейкоба.

Он фыркает.

— Так что тебе придется реабилитироваться, — я угрожающе машу ему ложкой. — Кто лучше подходит Баффи? Энжел или Спайк?

Габриэль забирает ложку и миску назад.

— Энжел — мечта девочки-подростка, все эти грустные вздохи и умственные расстройства. Спайк же хорош для нее, когда Баффи повзрослеет и осознает, что дело в удовлетворении.

Моя усмешка становится шире.

— Да вы, сэр, романтик.

Он смотрит на меня с оскорбленным выражением лица.

— Я просто сказал, что романтическая болтовня для детей.

— Только романтик вложит столько смысла в этот ответ.

— Ты меня раздражаешь, — ворчит Габриэль без тепла в голосе. — И к слову, я не лгал о Джейкобе. Думаю, они оба — идиоты.

Я смеюсь и смеюсь, наслаждаясь тем, как он, в конце концов, толкает меня локтем. Затем забираю миску с крамблом и кормлю его с ложки, затем ложусь рядом и смотрю «Баффи».

Чувствую себя так, будто мне снова шестнадцать, и я лежу в подвале дома родителей с самым сексуальным мальчиком школы. Вот только я лежу на простынях за несколько тысяч долларов в автобусе стоимостью в миллион, разъезжая по Европе. И Габриэль не мальчик-подросток.

Его длинное подтянутое тело растянулось во всю длину кровати, и мне приходится игнорировать этот факт, иначе сделаю что-то необдуманное. Например, начну поглаживать его накачанный пресс и проскользну рукой в свободные спортивки.

К тому времени, как он тянется к пульту и выключает телевизор, я — чертова размазня. Во рту пересохло, сердце пытается выпрыгнуть из груди.

— Можешь помыться первой, — сдержанно предлагает он, не встречаясь со мной взглядом.

Если бы не тот факт, что Габриэль ждет своей очереди, я бы разнюхивала всё в ванной намного дольше. Но, по факту, умываюсь, чищу зубы и натягиваю самую большую из моих футболку и шорты.

Мое лицо пылает, когда я забираюсь под одеяло так неловко и неуклюже, что одна из подушек падает на пол, пока пытаюсь натянуть простыню до самого носа.

В полнейшей тишине я жду, пока он в ванной. И когда Габриэль возвращается, не могу на него взглянуть, не говоря уже о том, чтобы наблюдать, как он забирается в кровать. Это слишком интимно, слишком реально.

Габриэль более грациозно проскальзывает под одеяло. Я чувствую, как он, наверное, не нарочно задевает меня, но воображаю, что это происходит не со мной. Зачем бы ему делать это специально? Он прояснил то, что я для него просто напарник по сну. Наверное, меня можно прировнять к чему-то вроде плюшевой зверушки или большой подушки.

Комната погружается во тьму. Я слышу собственное дыхание — слишком громкое и быстрое. Слышу его дыхание — слишком ровное и контролируемое.

Черт. О чем я думала? Я не могу этого сделать.

Молчание между нами настолько напряженное, что я начинаю им задыхаться.

Габриэль поворачивается в мою сторону, и я тут же переворачиваюсь на другой бок, отвернувшись от него. Это примитивная самозащита. Если бы мы лежали сейчас лицом к лицу, я бы не знала, что делать. Но уверена: это закончилось бы тем, что мне стало бы очень стыдно.

Хотя, кажется, Габриэль не обращает внимания. Нет, он пододвигается ближе. Мурашки бегут по коже, когда его тело соприкасается с моим. Тяжелая, мускулистая рука ложится мне на талию. И я забываю, как дышать.

Какого хрена со мной не так? Я и раньше спала с ним, и всё было нормально. Ну, не нормально. Мне хотелось остаться в его объятиях навечно. Но я не теряла самоконтроля.

Я не боролась с дрожью, как сейчас.

Его теплое дыхание касается моей макушки.

— Расслабься, Софи.

Я выдыхаю.

— Пытаюсь.

Его голос — шепот во тьме.

— Тебе неудобно?

Неудобно? Его большая ладонь осторожно прижимается к моему животу, к слегка выпуклой части, и это отстой. Но по тому, как он касается меня, кажется, словно Габриэль не замечает, или ему нравится то, что чувствует. Или мне нравится так думать.

Добавьте то, что он слишком близко. Мне стоит только повернуться, и я окажусь обернутой вокруг него, как бумага вокруг подарка.

— Нет, — пищу я. — Я в порядке.

Чувствую, как Габриэль кивает. Кровать скрипит, когда он пододвигается ещё ближе. А затем я чувствую это.

Вот же гребаный ад. Просто нет. Он не может так со мной поступить.

Он большой, твердый и толкается в мою попку.

Мы оба замираем. Ну, Габриэль замирает. Его член? Он снова толкается, его головка упирается мне в поясницу, словно говоря «Приветики».

— Невольная реакция, — говорит Габриэль напряженным голосом. — Игнорируй.

Его твердый член говорит иное.

Я напряженно сглатываю.

— Твой твердый член тыкается в мою попку. Я могла бы игнорировать это ещё сильнее, разве что начни ты бить меня им по лицу.

Он застывает, из его горла вырывается странный звук. Я собираюсь извиниться за грубость, когда Габриэль разражается смехом.

О, как же он смеется. Он смеется всем телом, трясет кровать, плюхаясь на спину и просто хохоча. Несдерживаемый, глубокий, раскатистый смех — это так ему несвойственно, что я начинаю усмехаться.

В приглушенном свете его тело кажется немного крупнее силуэта, а зубы выделяются белизной на фоне лица. Он вытирает глаза, хихикая, фыркая и смеясь, как ветреный мальчишка. И я влюбляюсь в каждую секунду его смеха.

Габриэль всегда должен быть таким несдержанным и свободным. И если ради этого смеха моей заднице придется страдать от прикосновений его члена, я более чем готова принести себя в жертву.

Габриэль

Я так давно не смеялся до боли в животе. Видимо, отвечающие за смех мышцы не прорабатываются во время утреннего качания пресса. Эта ноющая боль кажется иной. Хорошей и полноценной, словно она возвращает мне что-то, что я давно утратил. Я опускаю руку на живот и смотрю в полоток, позволяя себе насладиться ощущением.

Софи плюхается на подушки рядом со мной, привлекая к себе мое внимание. Она смотрит на меня так, словно я улучшил ей настроение на всю ночь, и прямо сейчас Софи настолько офигительно прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.

Эта девушка. Я могу потерять себя в ней. Кто бы подумал?

Моя улыбка увядает от осознания реального расклада, всё сложно и неловко.

— Болтушка, что мы делаем?

Свет в её глазах меркнет.

— Ты о чем?

— Это, — я указываю на нас и вздыхаю. — Я попросил тебя стать моим партнером по сну. Это было ошибкой.

— Что? — она приподнимается на локтях, двигаясь в свете, струящемся из окна. — Почему это? Что происходит, Солнышко?

Я ненавижу ту боль, что отражается на её милом личике, но делаю нам обоим услугу. Щипаю уголки глаз, пытаясь избавиться от начинающейся головной боли.

— Недостаток сна затуманил мои суждения. Было несправедливо просить тебя спать со мной, будто чертов талисман, ночь за ночью.

— Габриэль...

Я не могу вынести почти что нежную жалость в её голосе, так что перебиваю Софи.

— Мы взрослые, а не дети. Совместный сон каждую ночь приведет к ожиданиям. К ошибкам.

Наступает молчание. Я не хочу видеть выражение её лица.

— Меня тянет к тебе, — выпаливаю я. Жар заливает мои щеки, царапая когтями внутренности.

Софи напряженно сглатывает, и я рискую взглянуть на нее. Ее глаза широко открыты и смотрят на меня, но улыбка растягивает губы девушки. Я ненавижу эту улыбку. В ней слишком много надежды.

— Софи, у меня нет возможности строить отношения. И у меня их никогда не было, мне никогда не хотелось.

Она морщит нос.

— Звучит очень одиноко, если ты меня спросишь.

Я хочу согласиться.

— Я слишком занят, чтобы почувствовать себя одиноко.

Это правда. Месяцы иногда пролетают в мгновение ока, а я даже не замечаю.

Кровать скрипит, когда она пододвигается ближе. Аромат сладостей и лимона окутывает меня. Знаю, насколько гладкая у нее кожа и какое мягкое тело. Я стараюсь не двигаться, отказываясь поддаваться.

Ее лицо зависает над моим.

Не делай этого. Не болтайся передо мной, как какая-то морковка перед кроликом. Я же держусь из последних сил.

Зажмуриваю глаза. Ее нежные пальцы касаются моего плеча.

— По правде, Габриэль? Меня тоже тянет к тебе. Но думаю, ты это знаешь.

Конечно, знаю. От этого искушение ещё острее. Было бы так просто использовать ее. Но Софи заслуживает большего.

— Эта работа — моя жизнь и центр моего внимания, — говорю я. — А этот тур долгий и сложный. Я не могу сожалеть о чем-то или волноваться о том, что ранил чьи-то чувства. И не могу быть с тобой без обязательств, Софи. Ты заслуживаешь лучшего.

Ее голос полон нежности и заботы.

— Я понимаю это. И тоже не хочу отношений без обязательств. У меня были отношения веселья ради. Теперь я хочу большего.

Я горжусь тем, что она требует от жизни большего. Но по-прежнему не могу на нее посмотреть.

— Вот почему я сказал, что глупо было просить тебя об этом.

Девушка угукает в знак согласия. И хотя именно я решил всё прояснить, ненавижу этот звук. Я не хочу, чтобы она уходила. Впереди меня ждут холодные, одинокие и бессонные ночи. Я могу не пережить это. Я более расслаблен, чем был за много лет, а ведь ещё даже не имел удовольствия полноценно поспать рядом с ней.

— Дело в том, — говорит она. — Что я не хочу возвращаться в другой автобус.

Я резко поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, моя челюсть сжимается.

Софи встречается со мной взглядом, не вздрагивая.

— Мне нравится быть здесь с тобой. И возможно... Ну, может, ты тоже мне нужен. Может, мы нужны друг другу для того, что между нами есть, всё равно, как это называть, — румянец покрывает ее округлые щеки. — Так что, возможно, нам не стоит всё анализировать или ожидать чего-то друг от друга. А просто... ну знаешь... проводить вместе время.

— Проводить вместе время, — повторяю я в шоке, как попугай.

— Ага, — шепчет она, обнадеживающе улыбаясь. — Смотреть низкопробные передачи, есть десерты...

— Десерты были и правда всего на раз...

— Они в списке, дружище. Эти бедра не вырастут сами.

— Я не хочу нести ответственность за их кончину, — мурлычу я.

Не-е-е, никакого флирта. Не думай о ее потрясающей попке.

Софи игриво шевелит бровями. Это восхитительно и нелепо одновременно.

— И мы обнимаемся.

Я хочу обниматься с ней. И не важно, если от этого я становлюсь слабым или глупым. Я так сильно хочу с ней обниматься, что игнорирую то, насколько мне бы понравилось нависнуть над ней и погрузиться в глубины ее тела. На данный момент я могу вынести это. Думаю, я могу вынести почти что угодно, если немного отдохну в ее компании.

— Верно, — мой голос хриплый и прерывистый. Я откашливаюсь. — Но, полагаю, нужно обсудить ещё один вопрос.

Напряжение заметно покидает ее тело вместе с выдохом, и Софи опускает голову на ладонь, любознательно глядя на меня.

— Какой?

— Ты предпочитаешь спать на левой или на правой половине кровати?

Глава 12

Габриэль

Либерти Белл Джеймс совсем не трудно отыскать. Я просто иду туда, где сейчас Киллиан, так как знаю, что она окажется неподалеку. Сегодня мы на стадионе Шарля-Эрманна в Ницце, Франция — наша остановка на эту неделю — прямо сейчас «Килл-Джон» проводит тут саунд-чек.

Либерти находится посреди зала, удобно устроившись в одном из кресел по центру ряда, по-видимому, играя в Candy Crush на своем телефоне.

Я склоняюсь над сидением перед ней.

— Сегодня утром мне звонили с одного кабельного канала. Они хотят использовать «Зеркальный пруд» в роли стартовой мелодии к одному из шоу в этом сезоне.

Ее щеки покрываются легким румянцем. Этой женщине не по душе успех, но она справляется.

— Это кажется и правда... выгодно.

Безусловно.

— На самом деле, автомобильная компания хочет использовать еще и «Лимонную каплю». Я думаю, мы должны сказать «да» обоим.

— Гм. И подвергнуть себя риску слышать свой голос всякий раз, как включу ТВ? — Она морщится.

Я скрещиваю руки на груди, широко расставив ноги. На это потребуется время.

— Мы поработаем над контрактом, решим, как долго ролик сможет находиться в ротации, чтобы при этом избежать перебора.

— Ты упускаешь суть, Скотти.

— По-моему, это ты упускаешь суть, миссис Джеймс.

— В последний раз предупреждаю: называй меня Либби или Либерти, Скотти.

— Но теперь ты миссис Джеймс. Я выказываю тебе уважение.

Она слегка ударяет меня по руке.

— Твоя формальность убивает меня, мистер Скотт.

— Придерживайся ее, пожалуйста. На этом этапе в твоей карьере она нам пригодится. Рекламные ролики автомобилей использовали множество музыкантов просто потому, что люди слышат песню и хотят купить машину. Разве мне нужно напоминать тебе о Sia?

— А я типа могу тебе запретить, — бормочет она.

— Программа «На шесть футов ниже» сыграли Breathe Me в одном чертовом шоу, и эта песня дала старт программе в США.

Подбородок Либерти морщится в кривой упрямой гримасе, но в ее глазах я вижу капитуляцию.

— Я понимаю, что ты хочешь держать все в тайне, — говорю я. — И это хороший способ добиться желаемого. Никаких выступлений в ток-шоу, медиа-роликов и прочего. Ты просто позволяешь другому большому медиа взять на себя этот функционал вместо тебя.

Я не добавляю, что планирую разработать мини-тур, когда публика начнет жаждать увидеть Либерти вживую. С Либерти нужно двигаться мелкими шажками. Но, несмотря на ее протесты, эта девушка по-настоящему любит сцену. Киллиан отлично это понимает, и потому в этом туре они представят несколько песен вместе.

— Ладно. Ответь им «да».

— Энтузиазм, миссис Джеймс. Именно он делает мой день лучше.

Она смеется.

— Да, спорю на это, — Либерти встает и с минуту смотрит на меня. — А твои ночи? Как они проходят теперь, когда ты обзавелся соседкой?

Хитрое маленькое дерьмо.

Я хочу сказать, что это не ее ума дело. Но теперь думаю о Софи. Как у меня дела? Я просыпаюсь, держа в объятиях округлые формы теплой женщины. В течение дня я чувствую ее запах на своей одежде. У меня почти не осталось личного пространства в автобусе или номере гостиницы, а мне бы хотелось иметь хоть каплю приватности. Я начинаю ненавидеть тишину, потому что она — признак того, что Софи не рядом.

И меня окружает куча вещей Софи. Ее потасканные маленькие кеды. Оборудование для фотоаппаратов. Косметика, расчески, лосьоны и средства для волос.

Мой воротник вдруг стал слишком туго сжимать шею.

— Скажи мне, миссис Джеймс, — говорю я, не думая. — Есть ли причина, по которой вы, женщины, ощущаете потребность постирать свое белье в раковине и повесить сушиться на дверцу душа, словно это какое-то языческое рождественское украшение?

Я был подвергнут этим визуальным пыткам ранее, например, когда шел принимать душ утром и находил разбросанные по ванной кружевной лифчик и тонкие маленькие трусики. Что мне оставалось делать? Снять их? Мне пришлось бы прикоснуться к ним.

Но если я и коснусь трусиков Софи, то они, черт возьми, в этот момент будут на ней. Мой воротник снова сжимает горло.

Либерти смеется.

— Просто прачечные не принимают дорогие лифчики и трусики. Их можно стирать только вручную.

— Но ты же не должна оставлять их на видном месте?

Черт, теперь я точно знаю, какой размер бюстгальтера у Софи. Я всего лишь человек. Я смотрю и вижу. А как иначе? В частности, когда она оставила красивые кружевные белые трусики с красной ленточкой, они всем своим видом показывали, насколько хорошо облегали бы ее тело, даже не находясь на нем.

— Ты помял галстук, — говорит Либерти, возвращая меня к настоящему.

Я несколько раз моргаю, глядя на нее с минуту и пытаясь отбросить тот факт, что Софи предпочитает кружевные трусики, которые идеально облегают ее округлый зад.

Либерти нежно улыбается мне.

— Иди сюда, я поправлю его. Знаю, ты ненавидишь носить мятые вещи.

Она подходит, чтобы поправить мой галстук, но я отмахиваюсь.

— Оставь.

Суету я ненавижу еще сильнее. Но не поправляю свой галстук и самостоятельно. Мне хочется снять эту чертову штуковину и бросить в ближайшее мусорное ведро до того, как она меня задушит. Либерти смотрит на меня так, словно я с ума сошел.

— Ладно, — говорит она, явно сопротивляясь желанию подразнить меня. — Ты всегда можешь попросить Софи отдавать ее вещи в сухую чистку.

И пропустить шоу после стирки?

— Это было бы грубо, — бормочу я.

Выражение лица Либерти слишком нейтральное, чтобы быть серьезным.

— Зато это хорошая идея, чтобы не сорваться на нового соседа по комнате.

Я пожимаю плечами, снова дергаю галстук, а потом отпускаю всё это, потому что, черт, я не буду нервничать.

— Всё нормально. Я просто не думал, что будет так много... аксессуаров. Раньше я никогда не жил с женщиной.

Следует неловкое молчание. Я смотрю на Либерти, ожидая увидеть ее усмешку. Ее улыбка становится шире, когда я поднимаю на девушку взгляд.

— Приятно видеть тебя в отношениях с девушкой, — говорит она.

— Нам что, шестнадцать? — усмехаюсь я. — Она мне не девушка!

— Ладно, любовница.

— Господи. Мы друзья. Вот и всё.

— Точно, — она закатывает глаза.

— Я миллион раз говорил тебе не совать нос в чужие дела.

Либерти смеется.

— О, да ладно, Скотти. Ты привел женщину в свою Крепость Одиночества. И действительно думал, что мы не будем это обсуждать?

— И какова твоя роль во всем этом? — спрашиваю я. — Тебе выпала участь проверять, как обстоят дела?

У Либерти на лице расплывается улыбка.

— Я добровольно вызвалась. Остальные слишком трусили, чтобы спросить.

— Мило. Теперь можешь вернуться и рассказать остальным курящим в сторонке струсившим, что мы с Софи просто дружим.

— Эй, — говорит Джакс, неспешно шагая мимо. — Это было в рифму.

Он целует Либерти в щеку.

— Киллиан ищет тебя. Устроила Скотти мясорубку за всех нас?

— Он сейчас в настроении.

— У меня нет настроения, — лгу я, но все мы понимаем, что это ложь. Напряжение сковывает мою челюсть и распространяется на щеку.

— У него галстук перекосился, — говорит Джакс, нахмурившись. — Он почти развязался.

Либерти кивает, уставившись на мой замученный галстук.

— Он не позволил мне его поправить.

Я показываю им оба средних пальца, что ребята находят забавным, и ухожу. Сейчас желание поправить галстук становится сильнее, но я не трогаю его уже из принципа.

Не знаю, куда направляюсь. Мне нужно найти Джулс и спросить о том, как идут дела. Я бы позвонил ей, но забыл свой телефон. Меня реально раздражает, что я вышел из автобуса без телефона и даже не подумал о нем. Мою голову заполняли... другие вещи.

Словно по зову моих мыслей в конце прохода появляется Софи, у нее на лице играет широкая и яркая улыбка, на плече болтается сумка с камерой, а в руках бумажный стаканчик.

— Эй! Я искала тебя.

Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы мое тело заслонило ее от остальных. Я пока что не хочу, чтобы они ее видели.

— Правда? — спрашиваю я, глядя на нее.

На Софи ярко-красные чаксы, джинсы с порезами на коленях и белый камзол, ткань которого натягивается поверх ее груди. Мы не смогли бы одеться еще в больший разнобой, даже если бы попытались. Я впитываю ее образ и запах так жадно, что во рту пересыхает.

— Вот, — говорит она, протягивая мне стаканчик. — Я принесла тебе чай. Один сахар, немного молока.

Я шокировано моргаю. Ей известно, какой чай мне нравится. Она принесла мне чай. Даже если он в бумажном стаканчике, от которого напиток становится на вкус как дерьмо.

Словно читая мои мысли, она фыркает и кривит губы.

— Это керамика, просто дизайн сделан под бумажный стаканчик на вынос.

— Зачем кому-то создавать дизайн чашки, которая похожа на что-то не...

— Просто бери чай, Солнышко, — она сует мне чашку, и у меня нет выбора, кроме как повиноваться. Пока я осматриваю стакан, Софи вздыхает. — И до того, как ты снова успеешь начать жаловаться, крышка резиновая. Ты мог бы выпить через эту маленькую дырочку, но знаю, что не станешь. Так что сними крышку и пей.

Боясь разочаровать ее, я поступаю так, как сказано. Чай горячий, не очень крепкий, но он смягчает внезапно возникшее ощущение кома в горле. Я делаю еще два глотка, прежде чем сжимаю чашку в руке и смотрю на темный чай. От поднимающегося пара у меня затуманивается зрение.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. О, эй, твой галстук развязался.

Она опускает сумку с камерой и тянется к моему галстуку. Я наклоняюсь к девушке, чтобы ей не пришлось вставать на носочки, и замираю. Или пытаюсь. Я невольно пододвигаюсь ближе, пока мои легкие не наполняет ее сладкий лимонный аромат, а тепло ее тела не успокаивает мою кожу.

— Как ты это сделал? — бормочет она, пока дергает за галстук и прячет кончик под мой жилет. — Ты никогда не бываешь растрепанным.

— Не помню, — говорю я, борясь с желанием прислониться своим лбом к ее.

— Трудный день?

Я думаю о том, где мы, и всё внутри сжимается.

— Бывало и лучше.

— Хорошо, выпей свой чай, — она проходит рукой по моей груди и плечам. — Пусть он сотворит свое волшебство над твоей британской душой.

Погладь меня еще. Гладь меня без конца.

Но она останавливается и бросает на меня еще один счастливый взгляд.

— О, я нашла твой телефон на комоде.

Она вытаскивает его из кармана и отдает мне.

Я смотрю на мобильный, держа его в одной руке, чай — в другой, и понимаю, что не могу сформулировать ни слова.

Софи похлопывает меня по плечу.

— Не могу поверить, что ты его забыл.

Я же больше ни в чем себе не доверяю. Не знаю, бежать отсюда или схватить ее и никогда не отпускать.

— Прогуляешься со мной? — спрашиваю я, пряча телефон в карман.

— Куда?

Куда угодно.

— Прогуляемся по городу. Мне нужно подышать.

Никто из нас не упоминает, что мы уже находимся на открытом воздухе. Она просто берет меня за свободную руку.

— Веди нас, Солнышко.

Софи

Район, в котором расположен стадион, находится в промышленной зоне, и это не благоприятствует нашей прогулке. Разумеется, Габриэль, не будь он иначе Габриэлем, пишет сообщение своему водителю, чтобы тот забрал нас и отвез в ближайшую гавань.

Здесь великолепно: сверкающая на солнце Ривьера, шелест веток пальм. Габриэлю так идет этот серый сшитый по фигуре костюм, плюс он надел солнечные очки, уложив волосы назад, так что они не закрывают ему лицо. У меня в голове всплывает образ танца Кэри Гранта.

Я не Грейс Келли, судя по моим джинсам и чаксам. Но с ним я никогда не чувствую себя неловко или не соответствующе одетой. Даже сейчас он шагает рядом, слегка касаясь моей поясницы, пока направляет вокруг пожилой пары, прогуливающейся, как и мы, рука об руку.

Как только мы проходим мимо них, Габриэль сует руки в карманы и смотрит на море. Он так красив на этом фоне, что почти больно смотреть.

Но еще этот мужчина кажется чем-то отвлеченным и неуверенным.

— Ты в порядке, Солнышко?

С секунду он молчит.

— В моем детстве у нашей семьи не было больших денег. Отец работал механиком. Родом из Уэльса, но осел в Бирмингеме.

Понятия не имею, почему он говорит о своем отце, но не собираюсь его перебивать. Я прекрасно понимаю, что Книга жизни Габриэля не открывается очень часто, если вообще открывается.

— Работал? Он ушел на пенсию?

Он фыркает.

— Уход на пенсию означает, что он работал на одном месте хоть какое-то время. Но мой отец никогда не задерживался на одной работе надолго. Он предпочел жить на пособие, — Габриэль сжимает челюсть. — Я не знаю, жив ли он на данный момент, так как отец ушел из моей жизни, когда мне было шестнадцать.

— Ох, — я больше ничего не говорю, чувствуя, что его потребность выговориться сильнее моего желания расспросить обо всем.

Он продолжает идти в медленном и уверенном темпе, глядя при этом на море.

— Моя мать была француженкой. Ее родители эмигрировали в Бирмингем после того, как ее отец занял руководящую должность на заводе «Ягуар». Некоторое время она работала бухгалтером. Она встретила отца, выбирая книги в одном из магазинов, где работал отец.

— Любовь к цифрам досталась тебе от нее? — тихо спрашиваю я, потому что Габриэль, кажется, витает в своих мыслях, выражение его лица напряжено.

— Полагаю, так, — он бросает на меня взгляд. Я не вижу его глаз за очками. — Мама умерла, когда мне было пятнадцать.

— О, Габриэль. — Я хочу взять его за руку, но они все еще в карманах брюк.

Я оборачиваю пальцы вокруг его крепкого предплечья, слегка склоняясь к парню. — Мне очень жаль.

Он пожимает плечами.

— Рак легких. — Глубоко вздыхает. — Скорее, ей поставили диагноз на четвертой степени, немелкоклеточный рак легких. Однако... она, хм, решила уйти на своих правах.

Я останавливаюсь, и он тоже, так как я до сих пор сжимаю его руку. Ком встает у меня в горле.

— Ты имеешь в виду...

— Покончила с собой, — отвечает он кратко. — Да.

— О черт.

— Я не... обвиняю ее, — усмехается он. — Я просто… Ах, пустяки, я обиделся на мать из-за того, что она быстро ушла от меня. Знаю, это эгоистично, но как есть, — он раскидывает руки, словно хочет так сбросить боль.

Мне приходит в голову мысль, и от ужаса по коже бегут мурашки.

— А потом Джакс...

— Да.

Слово — пуля, его лицо краснеет и выражает ярость, прежде чем стать пустым.

Я делаю шаг вперед, чтобы обнять его, но Габриэль поворачивается и снова начинает идти, все еще контролируя себя, но его темп становится быстрее.

— Как я уже сказал, у нас было мало денег. Но мама всегда хотела вернуться во Францию. Ее родители умерли, и, по-моему, она скучала по своей родине. Как-то раз отец посадил нас в машину и отвез сюда, в Ниццу, на выходные, — он останавливается и смотрит на море. — Мне было десять лет. Это был последний раз, когда мы отправлялись куда-то всей семьей.

Он позволяет мне взять его за руку, и холодные пальцы Габриэля переплетаются с моими.

Я держу его крепко.

— Мне жаль, Габриэль.

Кивнув, он всё равно не смотрит на меня.

— Я помню, что был счастлив здесь. Но это возвращает другие воспоминания, которые я бы предпочел забыть.

— Конечно.

Некоторое время мы ничего не говорим, просто идем.

— Теперь я чувствую себя хреново, — признаюсь я. Когда он смотрит на меня с замешательством во взгляде, я кипячусь. — Я всё жаловалась и жаловалась на то, как меня достали родители...

— И я был рад слушать, — перебивает он. — Не смей думать иначе. И не смей меня жалеть. Я не вынесу этого.

— Я не жалею, — тихо говорю я, сжимая его руку. — Просто... — Мое сердце болит за тебя. — Черт, не знаю. Я чувствую себя дерьмово из-за этого, ясно?

Он взрывается смехом.

— Ну ладно. И у меня есть семья.

— Ребята и Бренна?

— Да. — Его рука выскальзывает из моей, и он откашливается. — После смерти мамы папа появлялся рядом еще реже. Но я всегда хорошо учился в школе. Получил стипендию для независимой школы. Полагаю, ты бы назвала это подготовительной школой или школой-интернатом.

— Я читала Гарри Поттера, — отвечаю я.

Он почти улыбается.

— Думаю, все мы предпочли бы Хогвартс.

— Там было плохо?

— Не хорошо, — говорит он с резкой ноткой в голосе. — Не знаю, много ли тебе известно о Британии, но признаем мы это или нет, классицизм в этой стране процветает. Мне нужно было лишь открыть рот и заговорить, как другой ученик уже знал, что я из рабочего класса.

— Ты? — не могу сдержать смех. — Ты говоришь со мной как принц Уильям.

Его едва заметная улыбка с привкусом горечи.

— Это всё имитация. Учишься приспосабливаться, чтобы выжить. И бывают дни, когда я ненавижу исходящие из моих уст звуки. Потому что мне стоило и дальше быть верным себе. Однако в тот момент я просто хотел вписаться. Хотя это не сработало.

— Они устроили тебе те еще времена?

— Стипендия Скотта тому, чей отец живет на пособие? Конечно! И я был слегка недоростком, пока не достиг двенадцати лет. Худой, как дрыщ, и сантиметров на пятнадцать ниже.

Мне приходится улыбнуться, когда я представляю Габриэля в подростковом возрасте, такого костлявого и по-юношески красивого.

— Я был затюкан в край, когда повстречал Джакса, — он произносит это почти ласково. — Джакс ворвался в ту мою жизнь, бешенный, как дикий пес. А затем были Киллиан, Рай и Уип, которые выбили дерьмо из всех и каждого.

Он смотрит на меня и смеется — первый по-настоящему забавный звук, который я слышала от него с начала нашей прогулки.

— Я был в шоке. Кто такие эти мудаки? Они меня не знали. Зачем им мне помогать?

У меня сжимается горло.

— Тебе никто никогда не помогал только потому, что так было бы правильно?

Глаза цвета моря встречаются с моими.

— Нет. Во всяком случае, я сказал им отвалить.

— Но они не сделали этого.

— Конечно, нет! Во-первых, они слышали, что я могу достать травку...

Мои ноги замирают на полушаге.

— Ты? Курил? Нет.

— Кажется, ты в шоке, Дарлинг, — говорит Габриэль, слегка улыбаясь. — Я был подростком, застрявшим в школе-интернате с кучей элитарных чудаков. Пребывание нескольких из этих долгих часов в забвении считалось частью выживания.

— Теперь я представляю, как ты сгорбился на диване, покуривая травку через бонг, — я усмехаюсь, думая об этом. — А у тебя бывало, что просыпался дикий жор?

Он тупо смотрит на меня.

— Да, но только после того, как катался на Тайной машине в поисках злодеев. Трудная работенка.

Усмехаясь, я снова шагаю вперед.

— Значит, после этого ты стал поставщиком ребят?

— Смешно, — бормочет он. — Дело было не в наркотиках. Не совсем. Они тоже были изгоями. Родом из богатых семей, но они все либо были на половину американцы, либо большую часть своей жизни жили по ту сторону океана.

— Это ясно. У них практически американское произношение. Особенно у Киллиана и Райя. Я имею в виду, что иногда улавливаю английский акцент у Джакса, — говорю я, вспоминая наши разговоры. — А у Уипа есть легкий ирландский говор.

— Джакс и Уип, или Джон и Уильям, как они были известны тогда, проводили в Великобритании больше времени, чем Киллиан и Рай, так что это не удивительно. Во всяком случае, они решили, что меня нужно принять в компанию, и не отступали. Я был обречен.

— Бедный малыш.

Габриэль останавливается и поворачивается лицом к ветру со стороны воды.

— Это... сложно позволить людям стать ближе к тебе. Мой отец был пьяницей, его почти никогда не было дома. Мама умерла. И вот эти четыре богатых мальчика пытались втянуть меня в свою компанию, как какого-то чертового Оливера Твиста.

— И всё же вот мы, здесь, — произношу я нежно.

Габриэль почти рассеянно кивает.

— Кое-чему сложно противостоять, как сильно ты бы не пытался держаться на расстоянии. — Он снова начинает идти, возвращаясь к ожидающему нас авто. — Я проводил лето в доме Джакса, ездил в отпуск с семьей Киллиана, Райя или Уипа. И видел, какой может быть жизнь.

Мы оказываемся возле машины, и он бросает на меня взгляд.

— И когда они создали группу, их талант был неоспорим. Даже тогда. Но организация оказалась дерьмовой. Так что я вмешался, пообещав их родителям, что сделаю для своих друзей всё в лучшем виде. И буду делать так всегда.

Я на миг останавливаюсь.

— Габриэль.

Он тоже останавливается, его бровь изгибается. На фоне французской Ривьеры с ее огромными яхтами и изящными парусниками, что качаются на кристально-чистых водах, бледный костюм Габриэля подчеркивает его загорелую кожу, и всем в нем говорит о том, что передо мной иностранец-плейбой. Я даже не могу себе представить его бедным и с кучей проблем. Пока наши взгляды не встречаются.

Мой взгляд и его такие красивые глаза. Но тонкие морщинки вокруг них и усталость, которая, кажется, поселилась в этих глубоких озерах, теперь рассказывают мне новую историю. Всё, что ему известно, это то, как сражаться и защищать себя и тех, кому предан.

— Ты не виноват.

Габриэль моргает, медленно распахивает длинные ресницы, и выражение его лица становится пустым.

— Я серьезно, — я делаю шаг ближе. — Ни в чем из случившегося. Ни в ситуации с твоей мамой. Ни с Джаксом.

Реакция такая, будто я его ударила. Его голова откидывается назад, а губы сжимаются. На секунду я думаю, он может на меня закричать. Но затем парень одаривает меня одним из своих супер-фальшивых вежливых взглядов, которые обычно припасает для спонсоров и менеджеров студий звукозаписи.

— Я не планировал этот разговор. Не собирался болтать о своем бедном-несчастном прошлом.

— Стоп! — я касаюсь его щеки и обнаруживаю, что Габриэль очень напряжен, воображаю, как он может разлететься на осколки. — Нам больше не нужно об этом говорить. Но я не отступаю от того, что сказала. Мы не можем контролировать действия других. Никогда не сможем. В наших силах лишь контролировать свои собственные поступки. «Килл-Джон» не стали бы теми, кто они есть, без тебя. И эти парни не полюбили бы тебя, как любят, если бы ты не стоил этого.

Его плечи не расслабляются ни на йоту. Во всяком случае, Габриэль, кажется, напрягается еще сильнее, его броня формируется прямо у меня на глазах. Но затем уголок его рта приподнимается.

— Так вот как всё будет? — спрашивает он слегка хриплым голосом. — Ты защищаешь меня, хочу я того или нет?

— Кто-то же должен, Солнышко.

Я нежно поглаживаю его по щеке, а потом забираюсь в машину до того, как Габриэль сможет еще что-то сказать.

Глава 13

Габриэль

— Как... мать... твою... я... согласился... пойти с тобой на эту смертельную пробежку? — Задыхающийся скулеж Джакса трогательно слаб, когда мы прокладываем путь через парк El Retiro в Мадриде.

— Сам напросился, — отвечаю я, не сбиваясь с темпа. По коже струится пот, сердце бьется ровно и уверенно. — Сказал, что нуждаешься в тренировке. — Смотрю на ковыляющего рядом Джакса, грудь которого блестит от пота. — И ты не ошибся.

Он показывает палец, очевидно, не в состоянии говорить, и я, сжалившись над ним, замедляюсь.

— Наслаждайся пейзажем.

Киваю на искусственный пруд, в котором отражается памятник Альфонсо XII. Вокруг него прогуливаются пары, смеясь, целуясь и наслаждаясь солнцем.

Думаю о том, была ли здесь Софи. Она, вероятно, направилась бы прямо к лодке, требуя, чтобы я греб, пока она фотографирует все это.

Качаю головой. Я не катаю женщин в лодке как классический болван.

Хотя для нее ты бы это сделал. Лги себе, сколько хочешь. Ты бы сделал это и наслаждался каждой секундой.

Говорю себе заткнуться.

— Сложно быть признательным за поблажку, — брюзжит Джакс, — когда мои ноги горят, а легкие размахивают белым флагом. В смысле, какого хера? Я каждый день выступаю на сцене. Ебаными часами.

В Джаксе нет ни унции жира, но за последние полтора года он настолько замкнулся в себе, что стал слабее, чем был.

— Другой тип нагрузки, приятель.

Он ворчит, и мы замолкаем. Несмотря на жалобы, я рад, что Джакс здесь. Хотя он никогда не бегал со мной, раньше мы вместе поднимали тяжести, подстегивая друг друга, потому что были одинаково сильны. Это одна из немногих вещей, которые мы делали как друзья, не ставя во главу угла бизнес. Сам того не осознавая, я скучал по тем временам.

Пробегаю еще несколько шагов.

— Возможно, тебе лучше найти другой тип нагрузки.

Даже не глядя в его сторону, отчетливо слышу насмешку.

— Не смей так со мной обращаться, Скотти. Я рассчитываю, что ты надерешь мне задницу.

Приходится бороться, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.

— Что ж, отлично, шевели своей ленивой задницей и перестань жаловаться.

Мы снова восстанавливаем темп. Ну, или только я. Джакс стонет и тащится следом с отвратительной скоростью.

Перед нами маячит отель.

— Предупреждаю, — говорю, когда мы минуем медленно прогуливающихся людей, — в комнату я поднимаюсь по ступенькам.

— Ох, блять, нет, — отзывается Джакс, выглядя испуганным. — Я остаюсь в лобби. — Он сверкает редкой теперь широкой улыбкой. — Буду ходить, тяжело дыша и жадно глотая воду. Возможно, уйдет меньше минуты, чтобы найти ту, которая меня оботрет.

Конечно, так и будет. Нужно быть абсолютным слепцом, чтобы не заметить, сколько внимания на нас обращают, даже сейчас, когда потеем под горячим испанским солнцем. Куда бы мы ни пошли, за нами следуют взгляды.

Могу поступить как Джакс. Найти сексуальную разрядку было бы так же легко, как щелкнуть пальцами. В последние дни тело этого жаждет, яйца болят от невозможности расслабиться. Однако мысль найти согласную женщину в лобби отеля вызывает боль в животе. Потребность в сексе — это не совсем та проблема, вопрос скорее в постоянном искушении одной конкретной женщиной.

Как только мы заходим в отель, оставляю Джакса охотиться и поднимаюсь по лестнице, заставляя себя идти быстрее, резче. Бедра протестующе вопят, легкие горят, когда двигаюсь вперед. Я не останавливаюсь. Хочу этой боли. Я хочу быть настолько измученным, чтобы тело перестало просить того, что не может иметь, и я смогу прожить день с болью в мышцах, а не в члене.

К тому времени, как добираюсь до номера, я настолько уставший, что практически спотыкаюсь. В прохладе комнаты чувствую блаженство от отсутствия Софи. Хватаю бутылку воды из мини-холодильника и прохаживаюсь по комнате, тяжело дыша. Кровь пульсирует в ушах, перед глазами все плывет, пока бреду в ванну, попивая на ходу.

Сбросив шорты и сняв кроссовки, я поворачиваюсь, чтобы дотянуться до крана и опрокидываю маленькую корзину для белья, стоящую на раковине.

Вытирая пот с глаз, оказываюсь лицом к лицу с очередной партией трусиков Софи, теперь разбросанных по всему полу лоскутным радужным шелком.

Блядское блядство! На моей ноге лежит пара крохотных белых трусиков, украшенных красными вишенками. Моя рука сжимает прохладный шелк и член поднимается так быстро и сильно, что я стону.

Я не готов, в этот раз я слишком слаб для того, чтобы остановить себя и не поднести трусики к носу, сделав глубокий вдох. Волна желания захлестывает настолько сильно, что колени практически подгибаются.

Потому что это использованные трусики Софи. А я извращенный ублюдок, который получает удовольствие от мускусного запаха ее киски.

Из меня вырывается очередной стон, когда прислоняюсь к прохладной облицованной плиткой стене. Зажмуриваюсь, борясь с желанием сделать еще вдох. Не делай этого, чувак. Брось их и забирайся в душ.

Я не могу. Член настолько твердый, что пульсирует в такт сердцебиению. Боже, ее запах... Терпкая сладость ее духов не исчезает, вызывая в памяти золотистый оттенок ее кожи. Только на этот раз я представляю ее на кровати в вишневых трусиках, с торчащими сиськами и широко раздвинутыми бедрами, жаждущими, чтобы я уткнулся носом между ними.

Рука без разрешения скользит по моей груди, проводя грязными крохотными трусиками по коже, как будто я могу впитать этот запах и оставить его на себе.

Меня трясет, дыхание сбивчивое и глубокое, когда рука опускается. Гладкий шелк оборачивается вокруг члена. Я сжимаю его и зажмуриваюсь, делая резкий рывок.

По животу стекает пот, на шее ритмично бьется пульс. Дергаю свой нуждающийся член, ноющие мышцы напрягаются с каждым толчком. Это так чертовски хорошо, и не достаточно хорошо. Я почти ненавижу ее в этот момент. Ненавижу ее за то, что она делает меня таким нуждающимся. Только это не так. Ни капельки.

Хочу. Хочу. Хочу.

Слова повторяются в моей голове, пока я трахаю ее трусики как какой-то испорченный школьник. Если бы она знала, чем я занимаюсь... Жар поднимается по позвоночнику вверх от бедер.

— Габриэль? — Звук ее голоса и стук в дверь успокаивают мой жар.

На одну долгую секунду каждая мышца застывает. Взгляд в ужасе мечется к двери. Я запер ее. Правда?

— Ты там?

Блять, не пытайся открыть дверь.

— Да! — выкрикиваю я, булькая от отчаяния. — Господи, воспользуйся другим туалетом.

Если она откроет дверь, мне конец. Я завалю ее на спину и за считанные секунды погружусь в ее жар по самые яйца. Я практически хочу, чтобы дверь открылась.

Ее приглушенный голос звучит немного раздраженно и слегка насмешливо:

— Брюзга. Я просто хотела сказать, что оставила там свою стирку...

Смотрю вниз на белый шелк, зажатый в кулаке, из-под которого выглядывает распухшая красная головка члена. Я дрожу и медленно поглаживаю, ресницы трепещут от мучительного удовольствия.

— Уходи, Софи.

— Но...

— Я принимаю душ. — Свободной рукой нащупываю краны и включаю их.

— Ты только включил воду.

Господи, ее голос. Это неправильно. Так неправильно. Зажмурившись, я продолжаю терзать член, отказывая ему в удовольствии от настоящего проникновения.

— Могу я просто зайти и забрать ее, пока ты не начал?

Уже начал, дорогая. Почему бы тебе не войти и не помочь мне закончить?

Мысленная картинка ее губ вокруг моей пульсирующей головки настолько яркая, что на трусики в руке выплескивается немного предсемени. Моя сперма на трусиках Софи. Я втягиваю воздух.

— Если не свалишь от двери, я всю оставшуюся поездку буду смотреть полный сборник «Стар Трек». Все тринадцать.

Слышу стон.

— Это жестоко.

Жестоко трахать шелк, когда это могла бы быть реальная девушка. Горячая, тугая, гладкая. Я сжимаю зубы.

— А в конце будет викторина, — произношу сдавленным голосом.

Я бы прижал Софи к стенке, расспросил о том, как она любит получать удовольствие, а потом воплотил бы ее желания одно за другим. Не в силах сдержаться, я дрочу жестко и быстро, кусая губы, чтобы она не услышала меня.

— Отлично, — говорит она, не обращая внимания на сотрясающую меня дрожь, когда яйца сжимаются, и похоть засасывает меня. — Не понимаю, зачем тебе быть таким грубияном.

Ее голос следует за мной в небытие. Я кончаю жесткими струями, которые разбрызгиваются по животу и груди, пока я выдаиваю каждую каплю нечестивого, украденного удовольствия, которую могу. Клянусь, я хнычу.

По другую сторону двери тишина. Опускаюсь на колени и пытаюсь отдышаться. Позади меня шумит душ, а пар наполняет комнату.

Заползаю в кабинку и позволяю горячей воде смыть мои грехи. Только когда тянусь за мылом, я понимаю, что все еще сжимаю ее трусики, как будто никогда не собираюсь отпускать. Клянусь, эта женщина меня убьет.

Софи

Что можно полюбить в Мадриде, так это архитектура: великолепные, богато украшенные здания вне времени. Еда — пикантная, соленая, насыщенная, пряная. Café con leche^2. Не заставляйте меня пускаться в пояснения. Настолько богатый кремовый вкус, будто насыщенный кофейным ароматом горячий шоколад. Однажды я выпила три чашки и потянулась за следующей, но Габриэль заметил сухо, что я прыгаю как перевозбужденный кролик.

И лучшее, что есть в Испании? Сиесты. Благословенна будь каждая страна, которая сказала: «Да, мы должны закрыть бизнес и немного вздремнуть в середине дня». Как можно не любить их за это?

Это значит, у меня есть санкционированное правительством оправдание, чтобы прилечь возле Габриэля. Вчера, когда я указала ему на это, он немного и не очень убедительно поворчал. А потом быстро стянул пиджак и проскользнул в ванную, чтобы переодеться в спортивные штаны и футболку.

Извращенка во мне хочет предложить ему не прятаться и раздеваться прямо в моем присутствии. Черт, я хочу медленно расстегивать сначала его накрахмаленные рубашки, а потом добраться и до молнии на прекрасных брюках. Хотя это нарушит статус-кво, а я понятия не имею, на какую сторону склонятся чаши весов.

Странно не знать. Обычно я специалист в понимании мужчин, в конце концов, они довольно простые существа. Во всяком случае, большинство из них. Они хотят вас и дают знать об этом.

Габриэль? Он не большинство. Правда, такому потрясающему мужчине, как он, не нужно напрягаться, чтобы заполучить женщину. Он может собирать приглашения, просто стоя на месте. Я видела, как это происходит, много раз. Женщины только посмотрят на него, и все.

Только он никогда не ведется. Никогда даже не утруждается внимательно посмотреть на ту, которая к нему пристает. Выражение его лица всегда мягкое с намеком на скуку, когда он небрежно, но вежливо отмахивается от нее. Это вид искусства, то, как эффективно он избавляется от нежелательных предложений. Я это замечала.

И я была бы склонна думать, что он асексуален на данный момент, но это не так. Даже близко, учитывая количество раз, когда его взгляд сталкивался с моим, а жар в нем захватывал дыхание. Боже, он смотрит на меня, будто обжигает. Этот алчный и собственнический взгляд.

Габриэль смотрит так, будто мысленно срывает с меня одежду. Зубами. Он смотрит так, что желудок обрывается, сердце уходит в пятки, а соски моментально становятся до боли твердыми. И это чертовски приятно, эта тугая пульсация, знание, что единственное, способное облегчить ситуацию — это его рот, горячий и влажный, тянущий за соски.

Проигрывая в уме грязные мысли о Габриэле на коленях, его щеках, втянутых от силы всасывания, его руках на моих бедрах, держащих меня неподвижно, чтобы я не могла пошевелиться и ослабить напряжение между ног, у меня немного кружится голова.

Габриэль должен знать. Он должен видеть, что со мной делает. Я блондинка. Я краснею. Слишком часто я видела этот горячий взгляд голубых глаз, устремленный вниз, к моим возбужденным соскам. Они не стесняются показаться, черт их раздери.

Его ноздри всегда слегка раздуваются, а за этим следует глубокий тяжелый вздох, словно он собирается с силами. Однако на этом все неизбежно заканчивается, потому что он не хочет продвигаться дальше.

И все же его толстый твердый член толкается мне в задницу каждый раз, когда мы забираемся в постель. Он никогда не отстраняется, чтобы скрыть эрекцию, и не прижимается, чтобы двигаться дальше. Нет, он просто оставляет все как есть, прижимаясь к моей заднице, его большая, широкая рука мягко касается моего живота, подбородок на макушке. Он обнимает меня, как мог бы любовник, нежно и томительно. И он относится ко мне как к другу, уважительно, доброжелательно, без злоупотреблений.

А я позволяю ему это. Лежу здесь день за днем, ночь за ночью, мое тело ему поддается, впитывает его тепло, наслаждаясь собственническими объятиями. Было бы так легко развернуться в его руках, прижаться к его губам своими, скользнуть рукой вниз по его груди и под штаны. Я представляла, как сжимаю его большой член (а теперь я знаю, что он большой) так много раз, что ладони покалывает от фантомных воспоминаний.

Между тем, сегодня, не будет сиесты. Вместо этого Габриэль пошел на пробежку. Странно, учитывая, что утром он уже бегал.

Боже, это утро... Щеки вспыхивают от воспоминаний. Ладно, ну, я прервала его «мужское время» стуком в дверь ванной. Не стоило этого делать. Господь знает, я была бы раздражена, если бы он так сделал, но я не ожидала, что он так быстро вернется и пойдет мыться. Представьте себе мой ужас, когда я вернулась и поняла, что он заперся с моим нижним бельем.

И он однозначно обнаружил его. Он был не в состоянии посмотреть мне в глаза с момента, когда наконец выбрался из душа, практически рыча ответы каждый раз, когда я заговаривала с ним.

Так неловко! Даже не знаю, почему решила, что постирать их в ванной — хорошая идея. Когда Габриэль покинул комнату, я даже не потрудилась постирать белье, просто затолкала в сумку и отправила вниз с горничной. Только потеряла любимую пару — симпатичные шортики с нарисованными на них вишенками. И никто из персонала не может их найти. Короче, одна сплошная радость.

Заработавшись, я практически выпрыгиваю из кожи, когда звонит телефон. Печально, но я надеюсь, что это он. Однако это моя подруга Кэти из Нью-Йорка.

— Привет тебе, — отвечаю я с улыбкой. — Не рановато ли для звонка?

Здесь два часа пополудни, а в Нью-Йорке восемь утра, и Кэти, как и я, сова.

— Могло бы быть, — отвечает она, — если бы я была в Нью-Йорке.

Откидываюсь на кровати. Тупая пустая кровать, которая не будет использована для сиесты.

— А где ты?

— Сейчас в Лондоне. Есть одна поп-звезда, которая порвала со своим знаменитым парнем, и все хотят сенсации.

Кэти — репортер в музыкальной индустрии. Она была той, кто втянул меня в съемки знаменитостей и кто поддержал мое решение покинуть бизнес, когда увидела, насколько я стала опустошенной.

— Напряженная жизнь? — спрашиваю я.

— Худшая, — соглашается она со смехом. — И, могу добавить, что шокирована твоим возвращением.

— На этот раз, к счастью, в гораздо лучшем качестве. — Я перекатываюсь на живот, свесив голову с кровати. Крошечный проблеск красного, торчащий между матрасом и рамой, привлекает мое внимание. Нахмурившись, придвигаюсь ближе. — А как ты узнала, что я снова работаю с музыкантами?— спрашиваю, отвлекшись.

— Это маленький мир. Люди говорят... — Слушая ее, тянусь вниз и касаюсь клочка красной ткани, выглядывающего из-под матраса. Он шелковый и не полностью красный. Красный с белым. Голос Кэти то затихает, то становится громче у меня в ухе.— ...и не только музыканты. «Килл-Джон»? Как это, черт возьми, случилось? Они знают о... ну, твоих снимках?

— Знают. Мы это обсудили и все круто.

Закусив губу, я вытаскиваю ткань. Она на секунду застревает, а потом высвобождается. Какое-то время я просто пялюсь на трусики, висящие на моей руке. Белые с маленькими красными вишенками. Мои трусики.

Они слегка влажные и сильно помятые от того, что были засунуты под матрас. На стороне Габриэля. Не в состоянии сопротивляться, подношу их к носу и нюхаю. Они пахнут его гелем для душа.

Габриэль постирал мои трусики? Зачем?

В голове проносятся возбуждающие мысли: Габриэль трогает мои грязные трусики и делает с ними то, после чего их необходимо постирать.

О, да, могу я, пожалуйста, в следующий раз посмотреть?

Хотя нет, он не мог. Не крутой, собранный Габриэль Скотт. Так ведь?

Может, он нашел их на полу ванной и постирал для меня?

Но сохранил их. Спрятал, как будто смог бы... Что? Использовать снова?

Вспыхнув, я прижимаю прохладный гладкий шелк к щеке. И снова краснею.

— Софи? Алло? Ты там?

— Дерьмо, — выдыхаю я, возвращаясь к реальности. — Прости. Я... м-м-м... уронила телефон за пазуху. Ты же знаешь, как я это ненавижу?

Кэти смеется.

— Дурында.

— Прости. — Задумчиво смотрю на свои контрабандные трусики. — О чем ты говорила?

— Я сказала, что Мартин рассказал о твоем туре с «Килл-Джон».

Все мысли о трусиках улетучиваются, я сажусь прямо, сердце грохочет.

— Что?

— Ага. Как-то раз он пришел в мой офис и начал разглагольствовать о том, как гордится, что ты смогла выбраться в тур. И он не подозревал, что ты такая авантюристка. Его слова. — Ее тон сухой с примесью отвращения.

— Вот засранец. Я не пытаюсь извлечь выгоду из близости к группе. Я отвечаю за их социальные сети, черт возьми.— Даже то, что я вынуждена это говорить, сжигает меня. Может ли человек по-настоящему стряхнуть свое прошлое? Или нас всегда будут судить по былым поступкам?

— Будь у него мозги, он бы это понял, — произнесла Кэти, явно пытаясь успокоить. — Я упомянула об этом только потому, что ты знаешь, каким он бывает. Теперь он почуял историю и заинтересовался. Не знаю, попытается ли он наладить контакт, но подумала тебя предупредить.

— Спасибо, Кей.

Я сворачиваю разговор с Кэти так быстро, как могу, так как точно уверена, что меня сейчас стошнит. Мы с Мартином давно в прошлом. Он не сможет меня обидеть. Я это знаю, но даже мысль о нем возвращает чувство отвращения от того, кем я была.

Теперь я лучше, человек, который несет ответственность за свои действия. Я больше не порхаю по жизни, как современная Скарлетт, клянясь думать о последствиях завтра вместо сегодня.

Хотя другая ли я на самом деле? У меня все еще нет цели в жизни, кроме как наслаждаться ею. Моя естественная склонность — сначала смеяться и забавляться, а потом быть серьезной.

Внезапно меня перестают заботить украденные трусики или подавленные сексуальные потребности, я хочу, чтобы Габриэль был дома. Хочу прижаться к нему, оказавшись в его объятиях. И часть меня пока не хочет смотреть ему в глаза.

Габриэль недоверчив по натуре. В этом бизнесе доверию не место, но мне все равно больно и обидно, что он не хотел меня видеть в этом туре.

Глядя в глаза своему прошлому, осознаю всю значимость того, что сделал Габриэль, пригласив меня в постель, в свою жизнь. Он впустил, несмотря на мои ошибки, и ни разу не пытался использовать ни для чего другого, кроме комфорта и общения.

Он заботится обо мне. Доверяет мне.

Понимание этого будто укутывает меня в плюшевый плед. Я и раньше дразнила его тем, что была его чемпионом, желая разрядить обстановку и заставить Габриэля улыбнуться, но правда в том, что он стал моим главным приоритетом в жизни. Кем бы мы ни были, кем бы мы ни стали, это не изменится.

Глава 14

Габриэль

— Что лучше? — негромко спрашивает Софи в тишине комнаты. — «Звездные войны» или «Стар Трек»?

Мы лежим в номере на кровати лицом к лицу. Снаружи за открытыми дверями на террасу — Барселона и гавань. С соленым запахом моря доносятся смех ночных гуляк и время от времени крики чаек.

Здесь, однако, тихо и спокойно. Рассеянный свет с улицы окрашивает изгибы Софи в нежно-голубые и серые тона. В ее глазах светится спокойное счастье, о котором знаю только я. Потому что это наше время, ничье больше.

— Что лучше? — Я усмехаюсь, хотя втайне люблю ее расспросы. — Во-первых, «Звездные войны» — это космическая опера, а «Стар Трек» — космическая одиссея. У них совершенно разные подходы к повествованию.

Время приближается к трем утра, а я на ногах с пяти. Ирония в том, что Софи здесь, потому что мне нужно, чтобы она спала. Но большую часть дня я провожу с ней в постели и не хочу тратить его впустую, расходуя на сон больше, чем нужно. Особенно теперь, когда она в настроении поговорить.

Последние полтора дня Софи немного унылая и подавленная. Поскольку я избегал прямого зрительного контакта после того, как использовал ее трусики, чувство вины тяжестью осело у меня в животе. Хотя, возможно, ее настроение совсем не связано со мной. Теперь она кажется счастливой, даже довольной. Поэтому я борюсь со сном и любуюсь моей болтливой девочкой, нежащейся в плюшевом комфорте нашей кровати.

— Ты такой недотепа, — говорит она, улыбаясь. — Они оба о космосе и лазерном оружии.

— Ты издеваешься, — отвечаю я со смехом. — Отказываюсь верить, что ты не можешь отличить одно от другого.

— Я не... — Она поднимает палец и показывает воздушные кавычки. — Издеваюсь. Просто не вижу в этом большой разницы. Выбери любимый, наконец.

— Нет. Это как старая дилемма: «Битлз» или «Роллинг Стоунз». Она не может быть разрешена.

Ее упрямый носик морщится, и я испытываю непреодолимое желание поцеловать его.

— Конечно, может, — говорит она. — «Битлз» — для наслаждения и ностальгии. «Стоунз» — для пьянства и секса.

На слове «секс» мой член подпрыгивает, как бы напоминая, что я его игнорирую. Я наклоняю бедра к кровати и прижимаю его к матрасу. Похотливый ублюдок протестующе дергается. Я сочувствую своему нуждающемуся стволу. Правда. Однако некоторые вещи стоят больше.

Продолжай говорить себе это, чувак.

— Почему «Битлз» не подходит для секса?

Не могу удержаться от вопроса. Ошибка. Поворот любого разговора в сторону секса — это игра с огнем. И, очевидно, мне нравится сладкая боль от медленного сгорания.

Софи пожимает плечами, белая простыня еще ниже сползает по ее плечу.

— Назови хоть одну песню «Битлз», которая будет сексуальнее песни «Стоунз».

Я пялюсь на ее плечо. Это гребаное плечо очаровывает. И она даже не голая. Каждый вечер Софи надевает в постель футболку большого размера и коротенькие шортики. Я отдаю себе отчет в том, что она считает это самым бесполым нарядом, в котором можно спать. Я пробовал то же самое, обычно надевая свободные брюки и футболку. Но она ошибается.

Ее сиськи, не скрытые лифчиком, мягкие и округлые. Не замечать, как они раскачиваются и подпрыгивают под тонким хлопком, который любовно цепляется за ее фигуру, невозможно. Каждую ебаную ночь я воображаю, как переворачиваю Софи на спину и стягиваю футболку с ее фантастической груди.

Я столько раз представлял себе, как она держит руки над головой, выгибает спину и высоко поднимает пухлые холмики. Я бы упивался ею, просто смотрел, заставляя извиваться в ожидании первого контакта. Я бы делал это медленно, покрывая поцелуями каждый дюйм, оставляя бутоны ее сосков напоследок, когда она начнет хныкать, чтобы я уделил им внимание.

При мысли о том, чтобы пососать сиськи Софи, язык прижимается к небу. Дерьмо! Я прочищаю горло, пытаясь сосредоточиться на ее вопросе. Какой был вопрос?

— Не могу придумать ответа, — признаюсь я честно.

Она победно хмыкает.

— Видишь? Я всегда права.

— Продолжай повторять себе это, Болтушка. От этого слова не превратятся в правду.

Наши руки так близко, что пальцы почти соприкасаются. Я не двигаюсь. И это волевое решение. Упражнение, которое проделываю каждую ночь. Есть правило: я могу держать ее, но не могу исследовать. Никаких поглаживаний ее кожи, никаких движений моих рук. Я могу прижать ее к себе или прижать спиной к животу, но не позволю своему твердому члену вонзиться в ее аппетитную задницу.

А когда мы лежим вот так, общаясь поздно ночью, я никогда, совсем никогда не сосредотачиваюсь на ее губах. Этих губах, пухлых и розовых, которые все время двигаются: говорят, поджимаются, улыбаются. Хочу слизать ее улыбку, вобрать ее слова, смех.

В то же время именно ее улыбка и смех удерживают меня от того, чтобы взять желаемое. Потому что если бы речь шла только о сексе, я бы уже трахнул ее. Это более некомфортно.

У меня никогда не было интимного опыта. Я не знал, насколько приятным может быть ощущение, когда кто-то просто рядом с тобой и пусть весь мир подождет. Мир может отвалить нахер, когда я с Софи Дарлинг. Есть только мы. Мне не нужно быть никем, кроме как Габриэлем.

Если уступлю своим низменным желаниям, это все усложнит. Я не знаю, как быть парнем. Черт, ненавижу это слово. Оно звучит по-детски. Если я заявлю права на Софи, она будет моей. Я буду принадлежать ей. Но я могу все испортить.

Моя жизнь — это «Килл-Джон». Куда это приведет Софи? К холодному, эмоционально недоразвитому ублюдку, который едва ли рядом?

— Люблю Испанию, — теперь шепчет она, вырывая меня из раздумий.

Смотрю на нее в темноте.

— Почему?

— Не знаю. Что-то такое в воздухе. Мне хочется танцевать, есть тапас, пить сангрию.

— Короткий список, — бормочу я. — Танцы, да?

Она смотрит в мою сторону, взгляд вспыхивает в приглушенном свете.

— Знаю, звучит адски стереотипно, но, когда думаю об Испании, представляю себя танцующей фламенко, одетой в юбку с рюшами и с цветком в волосах.

Я издаю тихий смешок.

— Ты умеешь танцевать фламенко?

— В голове — да. И я невероятная.

— У тебя всегда было богатое воображение, Болтушка.

Она напевает что-то радостное, соглашаясь со мной, а потом откидывает подушку на другой бок, как делает, когда готова заснуть. Это прохладная гелевая подушка, которую она купила после того, как стала жертвой рекламной кампании Либби и Киллиана об этой «волшебной» подушке и о том, как она подарит ей лучший сон в жизни.

Софи купила мне такую же, потому что хотела создать и мне такие же удобства. Она и не подозревает, что такая забота вырвала мое сердце из груди и положила его на блюдо, чтобы она могла его забрать.

— Ты должен потанцевать со мной, — бормочет она.

— В твоих мечтах, милая.

В ответ я слышу довольный смешок.

Не обращая внимания на то, что я медленно выпутываюсь, она прижимается ближе, укладывая голову на изгиб моего плеча. Теперь это ее место рядом со мной. Рукой Софи легонько касается области сердца. Когда ее палец лениво рисует узоры на моей груди, я крепко зажмуриваю глаза.

Сейчас я испытываю боль, настоящую физическую боль — в яйцах, животе, груди. Все болит с пульсирующей настойчивостью, вызванной воздержанием. Я хочу эту женщину больше всего на свете. Однако я хочу, чтобы она осталась. Понятия не имею, как удержать кого-то рядом. Потому что совсем не знаю, как открыть свое сердце.

Софи продолжает рисовать на мне, и мое одинокое сердце бьется быстрее, сильнее. Мне нужно, чтобы она остановилась. Нужно ее притормозить. Я сильно прикусываю губу и пытаюсь сосредоточиться на воздухе, входящем и выходящем из легких.

— Чем планируешь заниматься, когда закончится тур? — обнаруживаю, что спрашиваю, хотя бы для того, чтобы отвлечься.

Ее голос немного охрип ото сна.

— Не уверена. Все еще буду помогать группе с соцсетями. Но, очевидно, что меня не будет рядом, чтобы делать снимки. — Она пожимает изящным плечиком. — Бренна разговаривала с агентом Харли Эндрюса. Похоже, он ищет эксперта по соцсетям.

Я резко распахиваю глаза.

— Харли Эндрюс — звезда кино? — Чертов «самый сексуальный мужчина на свете» по версии журнала People? Я убью Бренну. Брошу ее лабутены в гавани.

— Да, он. Можешь поверить в это? — ее голос звучит так чертовски счастливо, пока я борюсь с болезненными ощущениями. — Через несколько месяцев у него выходит фильм. Стартует в глуши в Австралии. Так что идея в том, что сначала он отправится на пресс-конференцию. Всегда хотела поехать в Австралию.

Сжимаю зубы, когда слышу ее мечтательный вздох. Учитывая, что в среднем перелет в Австралию занимает более двадцати часов, мои шансы побывать там равны нулю. И Софи хочет путешествовать по стране с Харли Эндрюсом и его предполагаемым неотразимым очарованием.

Под видом того, что устраиваюсь удобнее, притягиваю ее ближе, а затем прочищаю горло.

— Хорошая возможность. Однако чтобы у тебя был выбор: я знаю, что Малия тоже кого-то ищет.

Сутенер. Ты — грязный беспринципный сутенер.

Софи приподнимает голову.

— Правда? Мне нравится ее музыка!

— О? — Я всего лишь был свидетелем, как она слушала ее примерно тысячу раз. — Что ж, могу замолвить словечко.

— Ох, Солнышко, ты лучший.

Не совсем. Просто ревнивый ублюдок.

Она наклоняется, чтобы подарить мне быстрый, дружеский поцелуй. Тело реагирует прежде, чем мозг может остановить это. В мгновение ока она оказывается в моих объятиях, руки скользят в ее волосы, удерживая голову, чтобы она не отступила. И она замирает, от удивления распахиваются глаза, губы зависают в дюйме от моих.

Не могу пошевелиться. Просто в шоке глазею и не отпускаю ее.

Освободи ее, придурок.

Пытаюсь ослабить пальцы, но тело заклинило, протестуя. Мягкое тепло ее прерывистого дыхания ласкает мою кожу. Софи так близко, что я почти дотрагиваюсь до ее губ. Этих сочных, пухлых губ, которые я хочу почувствовать на себе. Где угодно, я не привередлив. Нет, сначала я хочу поцеловать их, лизать и сосать их нежные изгибы. Я хочу ощутить, как ее язык касается моего.

Живот сжимается, и я проглатываю стон, грудь вздымается. Глубоко внутри меня зарождается дрожь, а член пульсирует. Он хочет войти, устроиться глубоко и уютно.

Отпусти ее. Поцелуй ее. Отпусти ее. Поцелуй ее.

Меня переполняет ярость от того, что так взвинчен, что не могу вести себя как нормальный человек.

Не знаю, что она читает в моем взгляде, но ее губы раскрываются, с них слетает легкий вздох, который я практически могу попробовать. Господь всемогущий, дай мне сил отпустить ее или помоги поступить с ней правильно!

Софи отступает, выскальзывая из моих цепких объятий, лишая меня выбора.

— Мне нужно в туалет, — произносит она открыто.

Паника в ее голосе будто царапает кожу, и я вздрагиваю. Но она уже встала и бежит в ванную.

Когда дверь закрывается, переворачиваюсь на спину и тяжело вздыхаю. Что, черт возьми, я наделал?

Через открытые окна слышен женский смех. Я морщусь и закрываю глаза рукой. Хотел узнать, как отреагирует Софи, если сделаю шаг вперед? Бегство в туалет, кажется, и есть ответ.

В животе зарождается тошнота.

Из ванной слышен шум воды, и я понимаю, что скоро она вернется. Часть меня этого не хочет. Однако я должен извиниться.

Она молча забирается в кровать, аккуратно проскальзывая под одеяло.

Горло сдавливает.

Впервые с момента, когда мы начали вместе спать, Софи не подвигается ближе. Ее отсутствие чувствуется, словно холодная рука на моей коже. Поворачиваюсь, чтобы что-то сказать, но она меня опережает.

— Спокойной ночи, Габриэль.

Решительность в ее голосе и явное предупреждение, что она не хочет говорить, камнем ложатся на мое сердце.

Я тяжело сглатываю.

— Спокойной ночи, Софи.

Лежу молча на другой стороне, прислушиваясь к ее дыханию. Она медленно засыпает, и меня наполняет страх.

Я не могу так больше. Не могу продолжать отрицать очевидное и точно не могу удержать от нее руки. И все же мысль о том, чтобы перестать спать рядом с ней снова наполняет меня необъяснимым страхом.

С тяжелым вздохом Софи поворачивается во сне и тянется ко мне рукой. Я не шевелюсь, но всем существом концентрируюсь на прикосновении ее пальцев к моему предплечью. Такая мелочь — ее прикосновение — едва ли даже настоящий контакт, и все же ни за что на свете я не могу отстраниться.

Быть ее другом. Я смогу. Это мучительно, но лишиться ее навсегда — такое меня прикончит. Так что я отброшу свои потребности куда подальше и направлю усилия на то, чтобы Софи чувствовала себя счастливой и в безопасности.

Глава 15

Софи

— Ты в порядке, дорогая? — кричит Джулс мне в ухо.

По-другому в этот момент я бы ее не услышала. Выступление «Килл-Джон» в самом разгаре и вокруг нас пульсирует музыка.

Должно быть, я выгляжу несчастной, раз она сейчас о таком спрашивает. Широко ей улыбаюсь, чувствуя боль.

— Просто немного устала, — кричу в ответ.

Она кивает и больше ничего не говорит, но я ловлю ее быстрый взволнованный взгляд.

Я ужасная лгунья. И что мне сказать? Эй, думаю, Габриэль практически забрался на меня сегодня ночью. Только насколько это правда? Потому что я не уверена.

Боже, я, наверное, схожу с ума, если даже не могу понять, делает мужчина шаг или нет.

Я разбита. Мозг застрял на прошлой ночи, прокручивая в деталях каждый момент.

Я повернулась, чтобы поцеловать Габриэля в щеку. А он схватил меня и притянул ближе, как будто не в состоянии оторваться. Сердце подскочило к горлу, меня охватил пылающий восторг. Я хотела его поцелуя больше, чем следующего вдоха.

Однако он этого не сделал. И смотрел на меня так, будто я причинила ему боль, будто злится на меня. Этот взгляд перевернул все с ног на голову.

Я зашла слишком далеко, целуя его в щеку? Он говорил мне прекратить? Я запаниковала и так смутилась, что чуть не расплакалась.

И можете назвать меня куриным дерьмом, но я просто не смогла спросить, что означает его взгляд. Не тогда.

Я могла бы сделать это сегодня утром, но к тому времени Габриэль вернулся к своему состоянию «слегка раздражен, но всегда заботлив».

Теперь я в растерянности. Он настаивает, что дело не в сексе. Может быть, это действительно не для него. И я ни за что не скажу ему, что хочу большего. Не Габриэлю «Ледяному человеку» Скотту, вернувшему контроль.

Называйте это гордыней, инстинктом самосохранения, как хотите, но я не сдаюсь. Не важно, как сильно хочу этого.

Так что теперь я сосредоточилась на работе. И это совсем не наказание.

Сегодняшний концерт жаркий, неистовый и энергичный. Парни играют с энтузиазмом и воодушевлением. Клянусь, в воздухе витает магия. Я пробираюсь и суечусь вокруг их движущихся тел, делая захватывающие снимки. Киллиан в воздухе, с гитарой в одной руке, пинает ногами воздух. Джакс склонился над своим гибсоном, его мускулистые предплечья напряглись, обнаженная грудь блестит в красном свете ламп. Рай стоит на массивном усилителе, выпятив бедра и закусив нижнюю губу. И Уип: руки парят, мокрые от пота волосы липнут к лицу, когда он выбивает дерьмо из своих барабанов.

Я снимаю столько, сколько могу — маленькие кусочки жизни, навеки запечатленные в снимках. Чистые, честные и хорошие моменты, которые никогда не повторятся. Меня наполняет гордость за то, что я их сохранила.

И когда Киллиан поет Hombre Al Agua песня Soda Stereo, испанской рок-группы девяностых годов, толпа становится абсолютно безумной.

Вот какой властью обладает «Килл-Джон» в этот момент, удерживая тысячи людей в абсолютном плену. Это красиво. Я настолько захвачена, что опускаю объектив и просто улыбаюсь, пританцовывая. Чувствую взгляд Габриэля, что неизбежно, и поднимаю глаза.

Наши взгляды встречаются — двойной удар в сердце и живот. Он никогда не улыбается на работе, никогда не показывает эмоций. Но сегодня я почти теряю равновесие, потому что он делает это. Он еще как это делает!

Его зубы сверкают белизной на загорелом, совершенном лице, на одной стороне появляется маленькая ямочка. Черт возьми, я не могу дышать.

Габриэль спрятан в тени. Он так красиво сложен, что выглядит неприкасаемым. Скала. И эта улыбка — моя погибель. В ней вся радость толпы. Она отражает мои трепет и волнение. Он знает, что я чувствую. Он знает, потому что — невероятно — он тоже это чувствует.

Я понимаю, что он любит эту часть жизни, просто никогда не показывает. Теперь он позволяет мне это увидеть. Этот мужчина за кулисами.

Они его неправильно понимают. Габриэль не холодный и бесчувственный. Он просто прячется. Я хочу выпустить на свободу всю мощь и бурлящие эмоции, которые он скрывает.

Однажды я получу их. К черту гордость, я буду давить и дразнить. Это единственный известный мне путь, чтобы разрушить его стены. И если он, в конце концов, меня не захочет, я найду возможность пережить потерю.

Рабочий сцены встает между нами, торопясь подготовить следующую гитару Джакса. К тому времени, как он проходит, Габриэль удаляется, прогуливаясь по краю сцены, его орлиный взгляд блуждает в поисках потенциальных проблем. Его перехватывает музыкальный продюсер, и они останавливаются поговорить.

Киллиан играет жесткий рифф, и я вырываюсь из тумана, возвращаясь к концерту. Время летит в вихре звуков и красок.

К моменту окончания концерта во мне бурлит энергия. Обычно я уставшая, но не сегодня. Ребята говорят о походе в клуб, и я обеими руками за. После прохладного душа, в котором так нуждалась, переодеваюсь и рвусь в бой. Наношу красную помаду и покидаю ванную, чтобы обнаружить ждущего меня Габриэля.

Я никогда не привыкну видеть его. Этот мужчина слишком красив. Он прислонился к двери в ванную, руки в карманах отлично сидящих джинсов. Белая футболка плотно обтягивает его широкие плечи и натягивается на бицепсах.

Если бы в мире существовала хоть какая-то справедливость, без костюма он выглядел бы нелепо. Однако любая одежда на нем сидит хорошо. Осматривая меня, он искривляет уголок рта.

— Я думал, что обнаружу тебя в пижаме.

Слова звучат почти расстроенно.

— Хочешь установить для меня комендантский час, Солнышко?

Взяв со столика маленький клатч, забрасываю в него помаду и ключ от комнаты.

— Ты будешь его придерживаться?

— А ты как думаешь?

Он недолго смеется низким смехом.

— Думаю, тогда мне придется спать с одним открытым глазом.

Боже, не напоминай, что мы спим вместе. Не сейчас, когда только я могу видеть его таким в уединении нашей комнаты. Когда он наблюдает за тем, как я собираюсь, как будто имеет на это право.

Мне становится все труднее и труднее не наброситься на него.

Вместо этого я долго-долго его оглядываю, и не потому что в этом есть необходимость, а потому что вид уж слишком хорош.

— Никогда бы не догадалась, что у тебя есть джинсы.

— Таскал их с десяти до двадцати одного года, — легко отвечает он.

— Пока не стал «Мужчиной в костюме».

— «Мужчина в костюме» сегодня отсутствует. — Он следит взглядом за моими движениями. — Куда собираешься?

— Парни хотят потусоваться по клубам.

— Я такое слышал.

— Думала к ним присоединиться. Ты тоже идешь?

— Нет. У меня другие планы. — Он отталкивается от двери и выпрямляется. — Пойдем со мной.

Звучит как приказ, но с мягким, словно масло, напором, скрытым за требованием.

— А куда ты собрался?

Это тактика затягивания, потому что, ну кого я обманываю? Пойду с ним, куда бы он ни направлялся. Однако я не хочу, чтобы он это знал.

Габриэль сверкает еще одной редкой полноценной улыбкой, еще сильнее разрушая мою решимость.

— Это секрет. Чтобы узнать, ты должна пойти.

Драматическим жестом я кладу руку на сердце.

— Черт с тобой, Солнышко, ты использовал против меня мою же слабость.

— Любопытство сгубило кошку. Да, я знаю. Это означает, что сопротивляться ты не можешь. — Он кивает на дверь. — Идем, Болтушка. Вся ночь впереди.

Сейчас два часа ночи, но Мадрид только разогревается. Я собираюсь застегнуть крошечные пряжки босоножек на высоких каблуках, но останавливаюсь.

— Они подходят для того места, куда ты меня ведешь, о, таинственный?

Скользнув взглядом по моим голым ногам к месту, где небесно-голубой сарафан прикрывает бедра, он слегка прикрывает веки и делает непроницаемое выражение лица.

— Ты красавица.

О, этот голос, такой рокочущий и грубый, глубокий и богатый, как горячее какао и намазанный маслом тост! Одному мужчине не стоит обладать такой властью. Два слова не должны заставлять мои бедра сжиматься, а кожу — становиться чувствительной.

Может, именно это заставляет мои ступни подняться на носочки, чтобы представить ноги в наилучшем свете?

— Уверен?

Провожу рукой по бедрам, приподнимая подол, чтобы показать немного больше кожи.

Ноздри Габриэля трепещут. Широкая мускулистая грудная клетка расширяется и медленно сужается, когда он выдыхает. Столь явная попытка успокоиться посылает через меня поток чистого тепла, а колени почти подгибаются.

— Софи, — произносит он тихо и натянуто.

— Да?

Черт, слова звучат с таким придыханием!

— Кончай валять дурака.

Я широко улыбаюсь. Попался. Пожимаю плечами и позволяю подолу опуститься на ноги прежде, чем направиться в сторону двери, немного сильнее покачивая бедрами.

Он идет следом с ворчанием, которое может означать как раздражение, так и веселье, трудно сказать. Но я знаю одно: этого человека нужно дразнить и бросать ему вызов больше, чем кому-либо из моих знакомых. Иногда я спрашиваю себя, не ждал ли он этого, не сходил ли с ума от скуки?

Или ждала только я? Теперь все ощущается странным и вовсе не таким, как было раньше. До того, как я начала двигаться по жизни. Теперь я осознаю каждый шаг. Я ощущаю его руку, зависшую над моей поясницей, когда он идет рядом, и ровное дыхание, когда мы спускаемся в лифте.

Предвкушение пронзает меня, и это не потому, что мы выходим вечером, это потому, что я с ним.

Молча мы спускаемся по лестнице и идем к арендованной машине. Не важно. Это комфортная тишина, такая, какая бывает с человеком, которого знаешь вечность. Полагаю, совместный сон сделал происходящее таким.

Он привозит нас в клуб с длинной очередью снаружи. Не удивляюсь, когда подъезжаем прямо к входу, и кто-то проводит нас внутрь к огромному негодованию людей в очереди.

Внутри клуб забит. Красивые женщины, практически раздетые, извиваются и раскачиваются в такт музыке. И с явным интересом наблюдают за передвижением Габриэля. Несколько рук протягивается, чтобы погладить, пробегая по его плечам и рукам. Одна смелая дама даже умудряется схватить его за задницу.

Я даже не осознаю, что шиплю на нее, словно кошка, пока Габриэль не берет меня за локоть и не уводит оттуда.

— Спрячь когти, Болтушка. Моя честь в безопасности.

— Я почти уверена, что называть женщин кошками — это сексизм, — отзываюсь я, не обращая внимания на то, что сама секунду назад думала о себе так же.

Он не удостаивает меня взглядом.

— Сдам свою карту феминиста по возвращении домой.

Домой. Нет, не буду слишком сильно наслаждаться этим словом. Это временно. Все это временно. И если буду повторять достаточное количество раз, в конце концов, сама в это поверю.

Габриэль прокладывает дорогу в бар, а я осматриваю сцену, пока делает заказ. Затем возвращается с двумя холодными коктейлями.

— Черный мохито, — произносит, передавая мне один. — Очевидно, фирменный.

Видеть его выпивающим — настолько редкое событие, что, когда он это делает, я замечаю:

— Ты не увлекаешься выпивкой, потому что твой отец...

— Был алкоголиком? — подсказывает он сухо. — Частично. И мне не нравится терять контроль.

— Нет. Я и не предполагала, что ты станешь.

Хотя я бы хотела это увидеть. Не в уродливом виде, а становится ли Габриэль в постели неконтролируемым? Вся эта ледяная сила, превращающаяся в пороховую бочку тепла и желания.

В этот момент своими голубыми глазами он рассматривают мое лицо.

— Почему ты зарделась?

— Не зарделась. Мне жарко, вот и все.

Делаю большой глоток напитка. Боже, он хорош. И опасен. Не могу напиться с Габриэлем. Боюсь, мой рот будет извергать всевозможные непристойные предложения.

Он с сомнением смотрит на меня, но больше ничего не говорит.

Пока мы пьем, несколько техников возятся на сцене, готовясь к концерту. Я наклоняюсь ближе к Габриэлю, чтобы быть услышанной сквозь шум музыки.

— Ты знаешь, кто играет?

Он самодовольно смотрит на меня.

— Терпение, Болтушка.

К тому времени, как мы заканчиваем с напитками, свет гаснет. Габриэль ставит наши бокалы на барную стойку и берет меня за руку. Я чувствую тепло его ладони и то, как крепко он сжимает мою, пока ведет через толпу, ближе к сцене. И не удивительно, что люди расступаются перед ним.

Он не останавливается прямо перед сценой, а идет немного в сторону, так что мы протискиваемся между людьми. Погаснувший свет резко вспыхивает красным и желтым. Группа выходит на сцену и люди приветствуют ее. Фронтмен группы — женщина. Рядом с ней три гитариста, ударник и парень за микшером.

Габриэль потихоньку движется мне за спину, как будто становится преградой между мной и остальными людьми. Я чувствую кожей тепло его тела.

А потом группа начинает играть. Это не совсем та музыка, которую я ожидала услышать. Фламенко, смешанное с современными стилями — фанком, хип-хопом, даже с нотками Болливуда, создающее звук, не похожий ни на что услышанное мной ранее. Счастье пронзает меня, словно молния. Я вздрагиваю и поворачиваю голову.

Габриэль смотрит на меня с улыбкой. Он не говорит ни слова, нет необходимости. Достает бутон розы из заднего кармана. Когда поднимает его, не успеваю уловить. Я слишком потрясена, стоя с разинутым ртом, пока он заправляет его мне за ухо.

— Вот так, Дарлинг, — говорит Габриэль. — А теперь потанцуем.

Он кладет руки на мои бедра и начинает двигать нас под музыку, подхватывая ритм. Мое тело отвечает. А я настолько шокирована тем, что он добровольно танцует, что даже не могу связно мыслить. Поэтому не делаю этого. Позволяю музыке захватить меня, отдаюсь умелым рукам и покачивающемуся телу Габриэля.

А он умеет танцевать. Не знаю, почему я удивлена. Его поступь лучше моей, и я следую его примеру, смеясь и проявляя больше энтузиазма, чем изящества. Кажется, он не возражает. Наши глаза встречаются, и танцующие люди вокруг меня отступают. Есть только он. Его бедра двигаются вместе с моими, сердце колотится в груди.

Теплые руки гладят мои бока, едва касаясь. Я дрожу, льну ближе, руками обнимая его шею. Его тело твердое и горячее. Ладони скользят по моим рукам. Переплетая пальцы, он поднимает мои руки над головой, полностью контролируя ситуацию.

Этот танец не грязный. Всегда вежливый и сдержанный Габриэль сохраняет между нами небольшую дистанцию. Не важно. Он танцует со мной, и я оживаю, наслаждаясь моментом.

Одним движением запястья он разворачивает меня так, что юбка закручивается вокруг бедер, а затем возвращает назад, опрокидывает и снова кружит.

Я смеюсь и смеюсь. Никогда так не танцевала, движения традиционные, но немного изменены. Мне нравится. Он взял мою мечту и осуществил ее. Для меня.

Наши взгляды встречаются и замирают. В его глазах улыбка и вопрос: «Ты этого хотела?»

И как сказать, что я смотрю на то, чего хочу? Бойфренды всегда давались мне легко. Они хвалили мое тело, говорили, что со мной хорошо проводить время, со мной просто. На самом деле они имели в виду, что я не та, к кому привязываются. И если честно, я тоже не привязывалась.

Сейчас все иначе. Я уже прикипела.

Габриэль видел все, что я могу предложить, но не взял то, что я бы дала ему с радостью. По уши влюбиться в него — все равно, что броситься с крутого утеса. Падать, ни за что не держась и без пути назад на твердую землю.

Моя улыбка яркая и болезненная, но нельзя показать ему свое беспокойство. Не хочу отвечать на эти вопросы. Он выглядит удовлетворенным, улыбка зарождается в его глазах и озаряет все лицо.

Мы танцуем до рассвета и, смеясь, возвращаемся домой, я уже порядком навеселе.

И ни разу он не попробовал большего.

Что подтверждает теорию. Я должна отступить и по его примеру воздвигнуть стены вокруг сердца. А когда защитная башня будет готова, нужно настолько отдалиться от Габриэля Скотта, насколько смогу.

Глава 16

Софи

В попытке занять себя работой, а не мыслями о соседе по комнате, я рано выхожу на место, которое мы выбрали для сегодняшнего представления. Это небольшое пространство, на котором состоится широко разрекламированная встреча перед концертом.

Когда я прихожу, воздух уже влажный и плотный. Толпа снаружи возбуждена и не в хорошем смысле. Высока угроза, что все выйдет из-под контроля. Проведя всего лишь год в качестве папарацци, я могу уловить признаки. По толпе пробегает волнение с ноткой отчаяния, и мне это не нравится.

Я выбрала хорошее место, чтобы поймать парней, когда они будут выходить из лимузинов, а также чтобы сфотографировать зевак. Они расскажут об этом вечере лучшие истории, а еще это удержит меня от Габриэля. Пытаюсь не сожалеть о своем решении, учитывая неприятную атмосферу, витающую в воздухе.

Девочки-подростки ведут борьбу за место, не так уж изящно толкаясь локтями. Происходящее пока не переросло в драку, но шанс близок. Вспышки и толчки усиливаются. Охрана выглядит раздраженной. Они не так уж любезны, расталкивая людей в попытке сдержать толпу.

Меня окружают фотокорреспонденты. Многие из них не знакомы, но некоторых я знаю.

Вопреки желанию, я осматриваю толпу в поисках лица Мартина, опасаясь его решения нанести визит «Килл-Джон» и мне. Лучше увидеть его приближение, чем быть застигнутой врасплох появлением. Я проделывала это каждый вечер, все время, пока посылала парня к черту. Но его, к счастью, нет.

— Как ты получила работу с «Килл-Джон»? — спрашивает меня Томпсон, один из старых коллег, затягиваясь сигаретой. Его лицо выглядит распухшим, а кожа отливает серым в ярком свете под навесом. — Ты с ними трахаешься?

— Ага, со всеми. — Я даже не утруждаюсь повернуться к нему. — По очереди. Слышала, они ищут и мальчика для развлечений, если тебе интересно.

— Мило. — Он бросает окурок, не потрудившись затушить его. Жар на кончике находится близко к моим босоножкам с открытыми пальцами. — Мне бы стоило процитировать тебя, соплячка.

— Потому что на тебя можно положиться, — бормочу я.

Проныра тушит сигарету, едва не задев мой палец. Я не реагирую, хотя и хочу.

Никогда не поддавайся эмоциям. Отличная мантра, но не из тех, которым легко следовать. Я сожалею о своем плане все больше и больше, поскольку воспоминания о днях отчаяния заполняют мою голову и заставляют желудок сжиматься. Я ненавидела работу папарацци. Ненавидела себя за то, кем была. И за то, что чувствовала себя покрытой грязью изнутри.

Мой телефон вибрирует.

Бренна: Мы подъезжаем к зданию.

Время идти. Я собираюсь засунуть телефон обратно в карман, когда звучит сигнал об еще одном сообщении.

Солнышко: Расчетное время прибытия 30 секунд.

Его сообщение делает со мной то, что не смогло сообщение Бренны — заставляет почувствовать заботу и порождает желание заботиться в ответ.

Держаться от него на расстоянии не получается, во всяком случае, когда мы находимся в постоянном контакте. Однако сейчас нельзя беспокоиться. В поле зрения попадает кортеж «Килл-Джон».

Толпа превращается в столпотворение. Девчонки кричат, толкаются, становятся грубыми. Все мы так тесно прижаты друг к другу, что, кажется, колеблемся, как бушующее море.

Я поднимаюсь на носочки и начинаю снимать, пытаясь запечатлеть хаос.

К тротуару подъезжает первый большой внедорожник. В нем ребята. Габриэль, Джулс и Бренна прибудут в следующем.

Первым выходит Джакс и как будто прикасается проводом к толпе. Все усиливается. Изображение в камере дрожит, когда меня толкают. Но я успеваю сделать снимок выражения лица Джакса: вздрагивание, а потом черты разглаживаются, демонстрируя некое смягченное равнодушие. Он улыбается, но мысленно находится не здесь.

Остальные ребята не улыбаются. Не в этот раз. Толпа слишком дикая, чтобы задерживаться. Они ровным шагом приближаются ко мне. За моей спиной люди толкаются и толкаются. Я стою в хорошем месте и очевидно, что этим недовольны несколько девушек.

— Мне не видно!

— Свали с дороги!

— Свали, я пришла сюда первая!

— Пошла ты.

Последние двое не были нацелены на меня, но я оказалась в центре событий. Внезапно руки замахали, ладони захлопали. Уклоняюсь от нескольких ударов, но этот ублюдок Томпсон толкает меня обратно. Я свирепо смотрю на него, когда кто-то хватает меня за волосы и тянет. Сильно.

Слезы покалывают веки, кожа головы горит. Наклоняю голову и разворачиваюсь, мой локоть встречается с животом той, кто схватила меня за волосы. Девушка с визгом их отпускает.

Кто-то хватает мою камеру, и я шлепаю его по руке. Вокруг вспыхивают новые драки.

Периферийным зрением вижу Джакса. Встречаясь взглядом со мной, он хмурится и замедляется.

Нет, нет, нет. Убирайся отсюда.

Остальные ребята тоже останавливаются, замечая меня в рукопашной. Не хорошо. Толпа снова напирает, прижимая меня к Томпсону и охране. Удар приходится мне прямо в глаз, и я вижу звездочки. Мне так больно, что вскрикиваю. Прилетает другой удар. Искры боли и слезы.

Сдаётся мне, Томпсон дважды толкнул меня локтем. На самом деле ударил.

Я собираюсь налететь на него, когда между нами с достаточной силой, чтобы Томпсон растянулся на заднице, втискивается тело. Габриэль стоит передо мной с выражением такой ярости, что по коже бегут мурашки.

Я успеваю только моргнуть, прежде чем он хватает меня и поднимает на руки.

Я не упаду в обморок.

Однако моя голова падает на его плечо. И я льну. Потому что он — стена, отделяющая от мира. Моя стена. Он безостановочно движется через толпу, и она расступается, инстинктивно понимая, что он сметет всех на своем пути.

Один злобный взгляд на охрану, и нас оттесняют к двери, ведущей в тихий темный коридор. По сравнению с яркими огнями и шумным хаосом снаружи это как бальзам для моего напряженного тела. Я еще сильнее расслабляюсь в руках Габриэля.

Он не останавливается и продолжает шагать, бормоча что-то себе под нос. Это поток «раздражающих ублюдков», «чертовых тупиц» и «сукиных сыновей», смешанных с другими словами. Я позволяю его тихому голосу обволакивать меня, словно теплые руки.

Сердце все еще скачет, и я дрожу. Не хочу. Хочу быть сильной. Но адреналин сходит на нет, и мне ничего не остается, кроме как обмякнуть.

Одна сторона лица пульсирует в такт сердцу, боль распространяется во всех направлениях. Я думаю о Томпсоне, ударившем меня локтем. И впадаю в уныние, несмотря на гнев.

Руки Габриэля сжимаются.

— Тише. Я держу тебя.

Мы входим в гримерную «Килл-Джон», ребята быстро встают и окружают нас.

— Какого хрена это было? Что случилось с Софи? — спрашивает Джакс, указывая на меня. — Ты в порядке, милая?

— Предельно ясно, что нет, — рявкает Габриэль, проходя мимо и усаживая меня на стул.

— Блять. Это была катастрофа, — бормочет Киллиан. — Толпу накрыло дерьмом. Нам стоило потянуть тебя с собой, Софи.

— Нет, не стоило, — вяло сопротивляюсь я, когда Габриэль становится передо мной на колени и изучает мое лицо. — На вас бы напала толпа.

— Они бы нас не обидели, — Рай выглядит больным, всегда золотистый цвет его лица тускнеет, когда взгляд задерживается на мне.

— Ты этого не знаешь.

Габриэль хмурится и убирает прядь моих волос.

— Попалась, Болтушка. — Его тело излучает гнев. — У тебя кровь.

— Держи. — Уип протягивает ему аптечку и улыбается мне. — Детка, с этого момента ты остаешься с нами, верно?

Моя губа дрожит.

— Точно.

— Хочу вернуться туда и надрать пару задниц, — бурчит Бренна. Она потеряла очки, а на голове у нее бардак. В потасовке я даже не заметила ее. Она передает мне холодный компресс. — Ублюдки.

За ней стоят Либби и Джулс. Они смотрят с грустью на мое лицо. Я опускаю голову.

— Ладно, — произносит Габриэль фирменным тоном. — Давайте найдем Софи комнату. Займитесь своими делами.

Никто не спорит, а Джакс сжимает мое плечо перед уходом.

Благодаря телу Габриэля, закрывающему меня от всех, ощущение такое, будто мы одни. Он открывает дезинфицирующую салфетку, хмурясь, осторожно касаясь моего нижнего века. Оно горит, но я не двигаюсь.

Когда, наконец, он начинает говорить, его голос мягкий.

— Я мог бы убить его.

— Ты сядешь в тюрьму из-за человеческого мусора, и это будет цирк. И напрасная трата сил.

Прохладная ткань скользит по моему разбитому лицу.

— Нет, не будет.

Хватаюсь за его широкое запястье, чувствуя под рукой быстрое биение пульса. Его потемневший от ярости взгляд встречает мой. Мое сердце смягчается, даже несмотря на то, что именно я здесь должна быть рациональной.

— Никакой мести, Солнышко. Обещай мне. — Когда он не отвечает, я глажу пальцем его запястье. — Пожалуйста, Габриэль. Ради меня.

Его губы сжимаются, пока не белеют, но он кивает, взглядом скользя к моему глазу. Осторожными касаниями очищает рану, а потом смазывает порез толстым слоем мази.

— Продолжай накладывать, пока не заживет. Мазь поможет предотвратить рубцы.

Он передает тюбик с мазью и прикладывает холодный пакет к моему лицу.

— Ты специалист по ушибам? — шучу я.

Приходится шутить или я расплачусь.

Он смотрит на меня с мрачным выражением лица.

— Да.

Накрываю его руку своей, чтобы продолжать удерживать компресс на месте, но он не отпускает. Скользит по моему лицу большим пальцем, царапая уголки губ.

— Уип прав. Больше никаких прогулок в одиночку.

— Я большая девочка. Могу постоять за себя. — Он демонстративно осматривает мое лицо. — Гребаная случайность, — парирую.

И его палец снова поглаживает мою щеку, касается губ. Его веки немного опускаются, когда он резко вдыхает.

— Ты попросила меня об одолжении. А вот моя просьба. Не заставляй меня переживать о том, что это снова случится. — Он пристально смотрит и чувство от этого как удар под дых. — Пожалуйста. Я не смогу нормально работать.

Я сглатываю комок в горле. В глазах собираются слезы. Глупые слезы. Начинаю трястись, все наваливается одновременно.

— Мне было страшно.

Он втягивает воздух и касается своим лбом моего. Его свободная рука путешествует к моему затылку, удерживая меня на месте. Спокойно, твердо.

— Как и мне, — шепчет он, шокируя настолько, что я вздрагиваю.

Неправильно истолковав мое удивление и подумав, что это от боли, он шепчет проклятия. Его пальцы нежно поглаживают меня.

— Ты в безопасности, Софи. Такое больше никогда не повторится.

— Я знаю. — Судорожно вздыхаю и закрываю глаза, когда чувствую его запах. — Ты обеспечиваешь безопасность своим людям.

— Я забочусь о своих людях. — Его губы скользят по моей неповрежденной щеке, касание настолько легкое, что это может быть игрой моего воображения. Только это не так. Я чувствую его до кончиков пальцев. Оно гудит на моей коже, даже когда он слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я защищаю свое.

Габриэль

Мне нужно чертовски много времени, чтобы прийти в себя. Слишком много, чтобы сдержать ярость, чтобы начать дышать как нормальный человек, говорить спокойным тоном. К тому времени, как выхожу в переулок, руки так сильно дрожат, что едва могу открыть дверь.

Теплый влажный воздух тяжело оседает на моей коже. Я делаю вдох, чувствуя кислый запах мусора, смешанный с мускусным запахом мокрых камней. Не важно. Я снова вдыхаю, медленно, долго. Кружится голова, и я прислоняюсь к стене позади театра.

Костюм будет испорчен. Люди заметят.

Я не обращаю внимания на это. Больше нет.

Глядя на тусклый оранжевый свет, выбивающийся из-под двери, спрашиваю себя, кто я теперь, черт возьми. Скотти распадается. Трещины его доспехов проступают по всему моему усталому телу. А Габриэль? Теперь только один человек называет меня этим именем. Только один человек заставляет чувствовать себя человеком из нежной плоти, а не машиной. И я подвел ее.

Поврежденное лицо Софи заполняет мои мысли. Как этот ебаный челеносос ударил ее локтем. Дважды. Прежде, чем я смог добраться до нее.

Сердце бьется настолько сильно, что рубашка ходит ходуном. И вот я снова задыхаюсь, изо всех сил стараясь набрать в легкие больше воздуха. Земля подо мной качается и кренится. Сейчас меня стошнит.

Два быстрых шага, и я склоняюсь над мусорным баком. Меня рвет, пока ничего не остается. Пока горло не начинает гореть.

Блять, ненавижу, что у меня уходит вечность на то, чтобы выровняться. И даже когда удается, голова пульсирует, ощущение, будто она слишком тяжелая и слишком легкая одновременно. Ненавижу, что рука все еще дрожит, когда из нагрудного кармана достаю шелковый платок, чтобы вытереть рот.

Теплая влага стекает по губе. Белый шелковый платок в малиновых пятнах. Снова кровотечение из носа. Мои пальцы холодеют. Я думаю о маме, когда ее не стало. Головокружение, обмороки, кровотечение из носа.

Меня снова обдает холодом.

В ночи раздается женский смех. Просачиваются обрывки разговоров: как жарко было Джаксу во время его соло, как кто-то предпочитает смотреть на Уипа, играющего на ударных, другая хочет иметь ребенка от Киллиана. Слушатели покидают шоу, насладившись им. Они называют эту ночь лучшей в своей жизни.

Я помог им достичь этого. Эти девушки никогда этого не узнают или им наплевать. Так и должно быть. Однако гордость, которую испытываю от осознания того, что подарил им крохи счастья, присутствует.

Если уйду я, кто-то другой будет делать эту работу. Но будет ли он делать ее хорошо? Будет ли он присматривать за моими парнями и следить, чтобы все шло как по маслу? Или будет думать только о собственной выгоде?

Тот факт, что нет никаких гарантий, раздражает.

Снова раздается хрипловатый смех, ничем не сдерживаемая женственность. Это напоминает мне о смехе Софи, хотя в нем всегда присутствует толика самоуничижения, как будто она является частью шутки, но не насмешки.

Я никогда не мог свободно смеяться и часто находил тех, кто это делает, раздражающими. Жизнь — это не шутка, не для меня. Но я все равно хочу купаться в звуке смеха Софи, позволить ему очистить меня и смыть всю тяжесть моей жизни.

Не знаю, как попросить об этом или даже позволить себе спросить.

Я назвал ее своей. Она захочет объяснений. У меня их нет. Это просто так. Не важно, трахаю ее или нет, я уже принадлежу ей. Даже если она меня не хочет.

Мой телефон вибрирует от полученного сообщения.

Бренна: Машина на месте. Где ты, черт возьми?

Мысль о том, чтобы сидеть в машине с Бренной, Джулс и Софи в то время, пока от меня воняет рвотой и, скорее всего, на лице пятна крови, добавляет в рот кислоты. Мне не хватает воображения, чтобы придумать нормальное оправдание своему внешнему виду и не то чтобы я хотел лгать или говорить правду.

Однако я вру. Большим пальцем быстро печатаю сообщение.

ГС: Уже уехал. Была пара дел. Будьте осторожны.

Последнее предложение предназначается Софи, и Бренна знает об этом.

Софи. Ей больно и она, вероятно, расстроена. Ясно дело, она не привыкла к побоям или жестокому обращению, и спасибо Господу за эту маленькую милость. Мне стоит находиться с ней, даруя утешение. Наша кровать — она и есть наша и стала таковой с того момента, как только Софи легла на нее — будет прохладной и мягкой.

Однако если сегодня вечером лягу с ней в постель, не ручаюсь за свою реакцию. Я и так показал ей слишком много себя. Разоблачение никогда не было простым. Прямо сейчас я не могу больше продолжать делать как прежде и не потерять контроль, которого придерживался годами.

Софи. Мою грудь пронзает сожаление.

Печатаю последнее сообщение Бренне.

ГС: Я ненадолго. Убедись, что Софи устроилась и приложила лед к глазу.

На экране появляются маленькие точки.

Бренна: Будь уверен, босс. Береги себя.

Я подозреваю, что Бренна точно знает, чем я собираюсь заняться, хотя это желание секунду назад возникло в моей голове. Но мне это нужно. Я нуждаюсь в освобождении.

Прокручиваю контакты и нахожу нужный.

ГС: Какие планы на сегодня?

Меньше, чем через пять секунд приходит ответ.

Кармен: Прошло столько времени, С. Начала думать, что ты забыл обо мне. Есть окошко. Два часа ночи.

И дальше адрес.

Убираю телефон, чувствуя себя грязным, развратным. Не стоит. Мне нечего стыдиться, но я стыжусь. Так всегда происходит, когда поддаюсь слабости.

Глава 17

Софи

В автобусе Габриэля я одна, и ощущается это неправильно. Ох, он довольно ясно дал понять, что это место и мое тоже, но я так не считаю. Здесь в каждом дюйме Габриэль, и я на самом деле этим наслаждаюсь. Надоело жить одной. Мне не нужно чувствовать себя как дома. Мне нравится находиться в его владениях.

Обычно, когда вхожу в его автобус, появляется ощущение, что я обернута в этого мужчину: все такое прохладное, спокойное, упорядоченное. Пахнет им, дорого и свежо. Ощущение безопасности.

Однако сейчас все совсем не так. Потому что его здесь нет. И, признаюсь, я желаю его присутствия. Он нужен мне здесь. Как бы я ни ненавидела свою слабость, тело еще не отошло от происшествия. Я продолжаю дрожать, пальцы рук и ног ледяные. Несмотря на болеутоляющее и лед, лицо болит.

Мне нужно отвлечение в виде Габриэля. И, честно говоря, я выполнила обещание ложиться с ним в постель в награду за то, что пережила этот отвратительный вечер.

Он не поехал с нами домой, сказав Бренне, что есть дела. Выражение лица, когда она читала сообщение, подсказывало, что она знает больше, чем рассказывает. И чем бы он там ни занимался, она этого не одобряет.

Я не писала ему. В первую очередь, мне бы не позволила гордость. Он бросил, когда мне было страшно и больно. Возможно, мне не стоит так на это смотреть, но стряхнуть это чувство оказалось невозможным.

Хуже того, Габриэль не вернулся в автобус.

Наступило утро, а моя голова болит после долгой бессонной ночи из-за того, что я крутилась на постели в попытке отключить мозг и дать телу отдохнуть.

Он заставлял меня сдерживать обещание каждую ночь. Каждую чертову ночь.

Разве для него это не значит то же самое? Что он будет здесь. Каждую. Чертову. Ночь.

Ставлю кофейную чашку на гладкую поверхность стойки и наливаю ее доверху. Ага, именно кофе. Не чай. Чай не является решением всех жизненных проблем. Иногда черный, охренительно горький американский кофе — это и есть решение.

Не отрывая глаз от двери, демонстративно делаю глоток, потом кривлюсь. На самом деле не люблю черный кофе. Я отношусь к поклонникам кофе со сливками и двумя кусочками сахара.

— Чертов британец в костюме, вынуждающий меня пить черный кофе, — бурчу я, хватая сахар и сливки.

Капля сливок падает на стойку. Я ее игнорирую. Ха. Могу себе представить, как он ухмыльнулся бы, увидев это.

К сожалению, мелкие, жалкие победы не приносят удовлетворения.

Когда беру чашку и взбираюсь на один из стульев, он присылает сообщение. Очевидно, я потеряла всякий стыд, потому что бросаюсь к телефону.

Его слова как удар в грудь.

Солнышко: Уехал на несколько дней по делам. Уже предупредил остальных. Увидимся в Риме. Веди себя хорошо с моими мальчиками.

Несколько дней? Уже предупредил всех?

Обескураживает, насколько я расстроена. Как это... больно.

Так не пойдет. Он делает свою работу, а я готова топнуть ножкой, как обиженный ребенок.

Прикусывая губу, отвечаю.

Софи: В твое отсутствие устраиваю вечеринку с группой в твоем автобусе.

Очевидно, что быть мелочной еще не значит выбыть из игры.

Его ответ приходит незамедлительно.

Солнышко: Хорошо. Тебе не стоит быть одной. Пускай Джулс все запишет на мой счет. Или найди черную кредитку, которую я засунул в ящик с носками.

Это... это... Я сжимаю зубы. Даже не могу подобрать ругательство, которым могу его обозвать. Оплачивает мою вечеринку, как будто он мой отец. Иди, Софи. Веди себя хорошо, пока меня нет. Однако он ведет себя мило. Святая подливка, он согласился впустить людей в свой автобус. Или он поймал меня на блефе?

Софи: Отлично. Но не полезу в твой ящик с носками. Я могу перепутать цвета, и что тогда ты будешь делать?

Непримиримый придурок с легкостью отвечает.

Солнышко: Переберу носки. Повеселись, Болтушка. Тебе это пойдет на пользу. Увидимся через несколько дней.

И вот так просто он ушел.

Мне нужно задушить это липкое чувство в зародыше. Отложив телефон, я допиваю кофе и иду одеваться. Больше не собираюсь хандрить. Мне нужно планировать вечеринку.

Габриэль

Локоть попадает мне в скулу. Белым светом, как вспышка фотоаппарата, за веками взрывается боль. Проходит через меня, звенит в ушах. Пинок в бок заставляет отшатнуться.

Вокруг насмешки и крики, пятно из лиц. Мне это знакомо. Это удовольствие от насилия и алчности подпитывает меня с самого детства как молоко с тостом, намазанным маслом.

Прилетает еще один удар. Я отхожу и уклоняюсь от него. Блокирую новый коленом. Возьми себя в руки. Сфокусируйся.

Мой противник ожесточен, вероятно, дерется каждую ночь. В молодости я был лучше него, но теперь меня смягчила комфортная жизнь. И все же я знаю, сколько смогу выдержать. Нужно измотать его, подождать, пока устанет. Хотя придется вытерпеть несколько ударов.

Синяки можно спрятать, а вот открытые раны и разбитые губы — уже другая история. На боях это моя вторая ночь. Я уже избит. Если появится еще больше повреждений, придется отдалиться от Софи слишком надолго.

Софи. Софи ударили в лицо. Дважды.

Ярость пульсирует горячим пламенем, пронизывает меня.

Сдерживай ее.

Новым ударом задевает челюсть. Будь это профессиональный бой, меня бы уже нокаутировали. Однако мы участвуем в любительском развлечении, сражаясь друг с другом в чистой белой гостиной — мраморные полы, окна во всю стену выходят на гавань — пока скучающие богачи смотрят.

Это извращение. Попахивающее привилегиями. Кровь забрызгивает белые кожаные стены.

Мне насрать на них. Все, в чем я нуждаюсь — это боль.

Передо мной испанец, высокий, стройный и быстрый. В моей голове он меняет обличие. Теперь это фотограф, жирный и приземистый, тот, что ударил Софи.

Я дал слово не мстить. Она взяла с меня обещание не причинять ему боли.

Я и не буду. Но этому мужику? Он хочет драки.

Ярость, беспомощность и ебаное разочарование нарастают. Гнев становится холодным и бесшумным.

Мой кулак соприкасается с мясистыми мышцами и костями. Это другой вид боли — яркое, чистое освобождение.

Снова и снова. Контролируемые удары. В лицо, коленом в почку, локтем в челюсть.

Пот, горячая кожа и металлический привкус крови. Твердая плоть под костяшками пальцев. Я наслаждаюсь этим.

В драке есть определенный момент, когда ты перестаешь быть человеком. Становишься машиной. Больше никаких мыслей, только реакция, полагаешься на мышечную память и технику.

Мы сталкиваемся, сцепляемся и отталкиваемся. Он отступает, прежде чем атаковать.

Удар с разворота в челюсть прекращает бой.

Мой противник отлетает и с грохотом падает на пол.

Он остается лежать, грудь вздымается, голова опущена.

Раздаются аплодисменты. Вырывая меня из тумана, они раздражают слух.

Я стою, вдыхая и выдыхая. Мое тело пульсирует, горит. Это ощущение чистое и реальное, я подобрался к облегчению настолько близко, насколько смог.

Никто не подходит ко мне, теперь они знают лучше.

Кто-то помогает моему противнику встать.

Посмотрев в окно, вижу, что ночь окрасилась в черный, появились звезды. Софи здесь нет. Она на пути в Рим.

Я уже чувствую ее отсутствие. В моей душе незаживающая прореха. Я избит и истекаю кровью. Придется несколько дней держаться подальше. Пропасть во мне растет. Я игнорирую это чувство. Мне в любом случае нужно время. Чтобы перегруппироваться и успокоиться.

— Скотти, mi hombre hermoso^3, еще одна победа для меня, si? — Кармен улыбается мне кроваво-красными губами, ее волосы цвета воронова крыла блестящие и гладкие. — Ах, как я скучала по твоим боям. Я и забыла, каким хладнокровным ты при этом становишься. Идем. — Выкрашенные в золотой цвет ногти скользят по моей руке. — У меня готова комната. Пойдем?

Из-за предвкушения и похоти ее веки опускаются. Она осматривает меня, задерживая взгляд на обнаженной груди. Утонченность никогда не была стилем Кармен.

Отстраняюсь.

— Я нуждаюсь только в такси.

Надув губы, она щелкает пальцами и появляется женщина.

— Тереза отведет в комнату, где ты сможешь переодеться в костюм. — Теперь, когда ее отшили, Кармен — сама деловитость. Я уважаю ее за это. — А твой выигрыш?

— Сделай обычные пожертвования.

Слабая улыбка появляется на ее губах.

— В приют для женщин — жертв насилия. У тебя, mi amigo, извращенное чувство юмора.

Софи считает меня балбесом. Я скучаю по ней. Я нуждаюсь в ней. Не могу вернуться в таком виде.

— Так говорят. Buenas noches (прим пер.: спокойной ночи, исп.), Кармен. Я не вернусь завтра.

Я выхожу в темноту и возвращаюсь в отель. Но не засыпаю.

Глава 18

Софи

Устраивать вечеринку у него дома — это как в школьные годы пригласить друзей, пока родителей нет в городе. Во всяком случае, ощущение именно такое.

Парни, Либби, Джулс и Бренна заходят с осторожностью, осматриваясь, будто в любую секунду из-за угла может выскочить Габриэль и отругать их.

— Ты смелая цыпочка, — произносит Киллиан, занося кулер, полный пива. — Мне нравится.

— У меня есть согласие папочки, — парирую, закатывая глаза.

— Продолжай убеждать себя, — Джакс присаживается и берет охапку чипсов. — У тебя даже подставок нет. За это придется заплатить. — Он широко улыбается, явно получая удовольствие от этой ситуации.

А потом я понимаю, что они хотят быть пойманными. Потому что хотят, чтобы и Габриэль был здесь. Ох, ребята любят дразнить его, но радуются, когда он рядом. Почему он не видит этого?

Бренна запускает караоке, и Рай помогает его настроить.

— Не знаю, почему согласилась это принести, — говорит она. — Условия абсолютно не равны.

— Мы дадим тебе фору, Брен, — обещает Рай и подмигивает.

— Фора не поможет, — отвечаю я.

Их присутствие делает меня счастливой. Автобус наполнен смехом, болтовней и теплом тел. Совсем не то холодное и безмолвное место, каким оно было, пока я оставалась в одиночестве. Однако это не облегчает всепоглощающую боль в груди. Я скучаю по нему.

Но больше не собираюсь вспоминать даже его имя. С глаз долой, из сердца вон. Это должно сработать.

— У меня есть приложение, — произносит Бренна, сворачиваясь рядом со мной на диване. — В нем высвечивается категория и тебе остается только подобрать подходящую песню.

— Ладно, — Рай делает большой глоток пива. — Я готов. Жги.

Она нажимает кнопку на телефоне, и все вытягивают шеи, чтобы посмотреть. Я слишком далеко, но она начинает хихикать, а Джакс с Киллианом стонут. Бренна поднимает телефон и объявляет:

— Йоу! Рэп из плейлиста MTV.

— Как удобно, — тянет Киллиан, даря ей взгляд, который я не могу прочитать. Она избегает этого взгляда, слегка шмыгнув носом.

— Гребаная «А», — говорит Рай, ударяя себя по груди, звук выходит глухим. — Я сделаю вас, ублюдки.

Джакс изображает рукой мастурбацию.

— Конечно, сделаешь!

— Ты дрожишь от ужаса, Джей-Джей.

— Разве не ты копируешь Джей-Джея? — возражает он.

И я едва сдерживаю смех, потому что Рай выглядит как полузащитник Джей-Джей Уотт. Он показывает Джаксу средний палец и потирает руки.

— Ладно-ладно, это должно быть интересно. — Он осматривает комнату. — Выбираю Уипа для музыкального сопровождения и, Джакс, раз уж ты так вдохновлен, будешь со мной на вокале.

Тот изображает мученическое выражение лица.

— Черт!

Рай кивает.

— Будем играть против Киллиана и Либби.

Бренна садится рядом со мной.

— Он замышляет что-то.

— Ты знаешь, детка, — подмигивает ей Рай.

Она вздрагивает, будто он ущипнул ее, а потом возвращается в привычное состояние.

— Ладно, продолжайте.

— Walk this Way в версии Run-D.M.C.

Все начинают смеяться.

Киллиан хватает гитару.

— Понял. Мы с Либби исполняем партию Aerosmith правильно? Потому что кто-то считает, что может читать рэп.

— Знает, Киллиан. Не считает — знает. — Рай берет микрофон и смотрит на Уипа. — Ты справишься с битом? Или нам использовать караоке?

— Ты серьезно меня об этом спрашиваешь? — усмехается парень. Он взял только маленькую ударную установку, но уже возится с ней. — Не беси меня, Райланд.

— Это инструмент, — легко отвечает Рай.

— Получится здорово! — произносит Либби, ее взгляд вспыхивает.

Она не выглядит как человек, приходящий в восторг от перспективы подражать группе Aerosmith, но девушка определенно в своей стихии.

Они с Киллианом склоняют головы, чтобы договориться, и ребята в противоположном углу делают то же самое.

— Знаешь, мы следующие, — говорит мне Бренна.

Я издаю смешок.

— Я в ужасе от перспективы выступать перед этими ребятами. Мое пение как кошачьи завывания, и это еще мягко сказано.

Она улыбается.

— Это раздражает, правда? Ведь они делают это с такой легкостью.

— Ужасно, — соглашаюсь я. — Но читать рэп? Ха. Это я могу.

Бренна поднимает идеально выщипанную бровь, и в сердце я чувствую укол боли. Этот взгляд напоминает мне о Габриэле. Хотя его брови широкие и густые, оба обладают способностью в такой элегантной манере выражать мысли простым взглядом.

— Большинство боятся читать рэп, — говорит она.

— Им нужно овладеть. Кроме того, моя няня любила хип-хоп. Это в буквальном смысле музыка моего детства.

Внезапно Бренна улыбается и придвигается ближе.

— Мне тоже нравится хип-хоп. Вот почему я смухлевала, чтобы выбрать это.

— Ты — злой гений, — задыхаясь, признаю я.

Ее улыбка становится шире прежде, чем она берет ее под контроль.

— Я почти уверена, что Киллиан меня раскусил.

Так вот о чем говорил его взгляд. Я не упоминаю, что Рай тоже выглядит довольным выбором Бренны, будто она и ему сделала одолжение.

— Я думала, ты будешь переживать, — говорит она, встречаясь со мной взглядом.

— Теперь ты знаешь.

Я толкаю ее плечо своим. Она толкает в ответ.

— Если бы Скотти не заявил на тебя права, это сделала бы я.

Настроение резко портится, и это ясно видно по выражению моего лица, потому что Бренна морщится. К счастью, мне не придется выслушивать неловкие извинения или успокаивать ее эго. Уип начинает с бита.

Киллиан заводит партию на гитаре, и они ловят ритм.

Мы с Бренной визжим от радости, когда Джакс и Рай принимаются читать рэп. Я ожидала, что это будет делать Рай, а не Джакс. Мы не можем перестать смеяться, но прекращаем, когда Либби, а не Киллиан берет на себя роль Стивена Тайлера, искажая голос до визгливого и гортанного, как у легендарного солиста Aerosmith.

Киллиан широко улыбается, кажется, скоро у него лопнут щеки. Однако играет он превосходно.

Мне всегда хотелось жить необычной жизнью, видеть мир таким, каким его видят немногие. И я знаю, что не одинока в своем желании. Кто не хочет сбежать от обыденности? Но я всегда понимала, что обычная. Не в плохом смысле, но я просто Софи Дарлинг: в основном счастлива, люблю людей и обладаю талантом делать снимки повседневной жизни. Ничего выдающегося. Я пыталась впитать блеск славы, будучи журналистом индустрии развлечений, но от этого чувствовала себя лишь испорченной и грязной.

Я не уверена в будущем. Однако здесь и сейчас я живу на полную катушку. И моя жизнь неповторима. Для меня поет в караоке одна из лучших рок-групп на планете. Что может быть лучше? Эти забавные, талантливые, щедрые люди — мои друзья. Я им несмотря ни на что нравлюсь.

Я наслаждаюсь моментом, смеюсь и смотрю, как они танцуют. И все же где-то в груди гнездится неприятное чувство, которое не уходит. Я скучаю по тому, единственному. По мужчине, которого здесь нет. По мужчине, который покинул меня.

Это приносит боль и мне приходится проглотить ее, сохранив ускользающую улыбку.

Песня заканчивается, и ребята радостно дают друг другу «пять», пока мы с Бренной кричим и свистим.

Уип плюхается рядом со мной, на его лбу блестит пот. Он откидывает прядь черных волос с лица и улыбается.

— Нас будет трудно побить.

— Выпендрежник, — отвечаю я.

У меня внутри все трепещет от нервов. Песня, которую мы будем исполнять, выбрана сердцем. Тем не менее, я должна спеть ее перед этими долбанными музыкальными виртуозами.

— Не тормози, — произносит Рай, усаживаясь с другой стороны от меня. — Теперь ваша очередь.

Бренна встает и разглаживает юбку, забирая у него микрофон.

— Мы исполняем Shoop.

Все нас приветствуют, и я поднимаюсь на дрожащих ногах. Либби передает микрофон.

Бренна берет на себя партию Пеппы, а я — Солта. И поскольку никто из нас даже ради спасения жизни не сможет играть на инструментах, мы используем караоке-машину. Глаза Бренны блестят, но улыбка нервная.

— Готова?

— Готова, — отвечаю и ударяюсь с ней кулаками.

Песня начинается, и больше я уже не могу нервничать. Бренна, верная своему слову, дерзко исполняет свою партию, вращая бедрами. Она шлепает по своей попе и Рай воет, смеясь так сильно, что по его лицу текут слезы.

И все они смотрят на нее с гордостью и восхищением.

А потом наступает моя очередь.

Я не задумываюсь. Песня захватывает. Я танцую, кружусь и Бренна присоединяется ко мне. Это освобождает, я понимаю, почему ребята ночь за ночью надрывают свои задницы.

— Жги, Софи, — кричит Джакс, аплодируя.

Так я и делаю. Я читаю рэп о красивых мечтах, широких штанах, трясу задницей, когда заходит он.

Это действительно впечатляет, что мужчина может просто войти в комнату и все вокруг останавливается.

В смысле, на заднем плане еще играет музыка, но все застыли, будто он нажал на паузу.

Габриэль тоже застывает, брови сходятся над высокомерно задранным носом. Безупречно одетый в синий костюм, с платиновыми запонками, поблескивающими в тусклом свете, он король всего, что видит. Парни в этой комнате, может, и самые знаменитые рок-звезды в мире, но они стоят перед ним и молчат, как упрямые дети, пойманные на краже спиртного из запасов отца.

Словно подчеркивая эту мысль, Рай внезапно указывает на меня.

— Она заставила нас!

— Мы ничего не трогали, — драматично вопит Киллиан, размахивая руками. — Замок на баре уже был сломан!

Сказанное снимает напряжение, и все смеются. Ладно, все, кроме меня и Габриэля.

Потому что его взгляд сосредоточен на мне. И я не могу отвести своего.

Почему он? Почему один прямой взгляд этого мужчины способен парализовать мое тело, отобрать дыхание, делая кожу горячей и липкой?

Тогда в самолете я не лгала. Он самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо встречала. Но то, что я чувствую, когда мы молча оцениваем друг друга, не имеет ничего общего с тем, как он выглядит.

Вовсе не его мужская красота заставляет мою душу болеть как незаживающую рану. Не она заставляет сердце опуститься в пятки, а губы стать чувствительными. И однозначно не она порождает во мне желание преодолеть короткую дистанцию между нами, обнять его и крепко прижаться.

Он выглядит изрядно потрепанным. Худое лицо, тени под аквамариновыми глазами. Взгляд выражает боль, тоску, потребность. Я вижу, хотя и уверена, что он не хочет этого. Я всегда замечаю одиночество.

Может, потому что оно отражает мое собственное.

Мы оба эксперты в сокрытии себя настоящих за публичными масками. Я шучу и улыбаюсь. Он прикидывается роботом.

Караоке-машина со щелчком останавливается. Я все еще не могу отвести взгляд от Габриэля. Я скучаю по нему. Слишком сильно.

Он ни с кем не здоровается, даже не двигается с места в дверном проеме.

— Время уходить, — бормочет Джакс, и все шаркают, хватают инструменты, вещи, Киллиан забирает текилу.

Они выходят без единого слова.

Голос Габриэля звучит хрипло, когда он наконец решает заговорить:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Его взгляд скользит к микрофону, который я все еще держу в руке, и вспышка смеха озаряет его глаза, прежде чем возвращается нейтральное выражение.

Я вспотела и покраснела, мое сердце учащенно бьется от резкой остановки танца.

— Я так плохо выгляжу? — это дешевая тактика, но неуверенная часть меня нуждается в какой-то подсказке. А он так и не сдвинулся от входа.

Он смотрит на мою грудь, изгиб бедер, заставляя все эти места ожить, стать чувствительными и нуждающимися в прикосновениях. И снова встречается со мной взглядом.

— Вообще-то очень хорошо.

Черт, это не должно распалять меня. Я кладу микрофон, делаю глоток пива. Теперь оно теплое и выдохшееся.

— Тебе стоило позволить им остаться.

— Я не просил их уходить, — мягко произносит он со слегка раздраженным и при этом озадаченным выражением лица.

— А тебе и не надо. Ты появляешься, и все разбегаются, как тараканы на свету.

Его ноздри раздуваются от явного раздражения. Я игнорирую это.

— Почему так? Почему ты не позволяешь здесь никому находиться? — Делаю шаг ближе. — Почему ты никого не впускаешь?

— Ты здесь, — горячо возражает он и отводит взгляд, будто ему больно смотреть на меня. — И я впустил тебя.

— В самом деле?

Теперь мое сердце грохочет, разгоняя кровь по венам со слишком большой скоростью. Что заставляет меня нервничать.

Габриэль хмурится.

— А ты не заметила?

Делаю еще шаг, отчего он напрягается.

— Ты действительно уезжал по делам?

— А по какой другой причине?

Еще шаг. Достаточно близко чтобы уловить его запах. От него исходит жар, несмотря на внешнюю холодность. Он смотрит на меня свысока. Высокомерный ублюдок.

— Выглядишь дерьмово, — говорю я.

Он усмехается.

— Что ж, спасибо, Дарлинг. Я всегда могу рассчитывать на твою искренность.

— Да, можешь. — Я смотрю вверх на него. — Ты похудел. Цвет выго...

— Софи, — со вздохом прерывает он. — Я целый день был в дороге. В гребаном самолете. Я устал и хочу спать. — Он наклоняет голову, вызывающе вздернув подбородок. — Ну что, пойдем?

Секунду я могу только моргать.

— Ты, в самом деле, рассчитываешь, что я теперь буду спать с тобой?

Упрямый твердый подбородок поднимается.

— Ты обещала мне каждую ночь, если я захочу. Что ж, я хочу.

— Нет, пока не скажешь, где был.

— Что?

Я наклоняюсь, почти касаясь носом лацкана его безупречного костюма, и делаю глубокий вдох. Выпрямляюсь с сердитым взглядом.

— Ты мог принять душ, но твой костюм пахнет сигаретами и парфюмом.

Его глаза сужаются, превращаясь в узкие щелочки.

— На что ты намекаешь?

— Ты уезжал, чтобы с кем-то потрахаться?

Вот. Я сказала это. И от этой мысли меня тошнит.

— Это не твое дело.

Хоть он и говорит это без интонации, ощущение все равно как от пощечины.

— Мое, если я сплю с тобой, — огрызаюсь в ответ.

Он подходит ближе.

— С самого начала я говорил тебе, что речь не о сексе.

Мои соски задевают его грудь с каждым взволнованным вздохом.

— Ты прав. Это больше, чем секс. Мы — больше этого. И ты, мать твою, это знаешь. — Я тычу его в плечо. — Так что перестань быть трусом и признай это.

С настоящим рычанием он прижимает меня к стене, заключая в капкан своих рук. Наши носы соприкасаются, когда он наклоняется.

— Вот что я признаю: я никого не трахал и меня бесит, что твоя первая мысль была именно об этом.

Он так близко, его гневный жар ощущается как мой собственный. Я не могу пошевелиться или отвести взгляд. И не пытаюсь.

— Почему я не должна об этом подумать, если ты пахнешь другой женщиной?

— Потому что есть только ты! — кричит он отчаянно.

Меня передергивает от его ярости. Словно Габриэль ненавидит правду.

И все равно его признание повисает между нами. И я не могу не положить руку ему на талию. Его тело вибрирует от напряжения. Однако он не отстраняется, просто смотрит на меня, тяжело дыша.

— Габриэль, ты думаешь для меня все по-другому?

Он отшатывается, выражение его лица становится пустым.

Я не позволяю этому остановить меня. Мой голос остается нежным.

— Почему, как ты думаешь, я давлю?

— Потому что не можешь ничего с собой сделать, упрямая Болтушка. — Его взгляд блуждает по моему лицу. — Даже когда тебе стоило бы.

— Почему стоило бы, Габриэль? — Использую его имя, чтобы удержать от бегства. Знаю, как он жаждет его услышать. Даже сейчас, когда злится, его веки трепещут каждый раз, как я произношу его. — Я устала притворяться, что не хочу тебя. Хочу. Мы танцуем вокруг этого ночь за ночью. И это гребаная ложь. Я устала ото лжи. Скажи, почему ты сопротивляешься.

Он поджимает губы.

— Я уже говорил, что подведу тебя, Софи. Господи, посмотри на меня. Я оставил тебя, когда ты в этом нуждалась.

— Ты поступил так, чтобы доказать это мне? — давлю я, из глаз угрожают пролиться слезы. — Поэтому?

Ему такой расклад явно не нравится.

— Нет. Мне нужен был перерыв, время для себя.

Ох, это ранит. И все же Габриэль так долго был одинок, могу ли я винить его за то, что он хотел немного пространства?

Усталость прорезает черты лица, когда он настороженно смотрит на меня.

— Софи, я не могу быть тем мужчиной, какого ты ожидаешь.

Бледно-желтый синяк на щеке привлекает мое внимание. Я поднимаю руку, чтобы дотронуться до него, но Габриэль делает шаг назад, уклоняясь.

— Не можешь или не станешь?

— А есть разница? — парирует он. — В конце концов, результат тот же.

Мне стоит уйти, сохранить остатки гордости. Но я никогда не могла держаться подальше от этого мужчины.

— Ты собираешься сказать мне, где был?

— Нет.

Господи, я хочу топнуть ногой. По его ноге.

— Почему нет?

Теперь он полностью отстраняется от меня, отходит на кухню, берет чайник, чтобы наполнить водой.

— Потому что не хочу.

— Придурок!

— Старая новость, любимая.

Мои зубы щелкают, когда он возится с заваркой.

— Время для чая? — выдавливаю из себя. — Есть проблемы, которые нужно уладить?

— Да, — не поворачиваясь, отвечает он. — Ты.

Я испускаю болезненный вздох еще до того, как могу остановить его.

Он поворачивается на звук и его брови удивленно взлетают.

— Болтушка?

Я быстро моргаю.

— Ты придурок. И здесь нечем гордиться.

Хватаю туфли и направляюсь к двери.

— Софи.

Он делает попытку схватить меня за руку, но я уворачиваюсь.

— Не надо, — говорю, рывком открывая дверь. — Мне нужно немного побыть вдали от тебя.

Он пробегается рукой по густым волосам и хватается за концы, будто ему нужно за что-то держаться.

— Хотя бы скажи, куда идешь, чтобы я не волновался.

Я издаю смешок.

— О, какая ирония! — смотрю на него. — Знаешь что, Скотти? Не скажу. Потому что, черт возьми, не хочу!

Хлопаю за собой дверью и выхожу в ночь.

Глава 19

Габриэль

— Дернешь манжеты еще сильнее, и они отвалятся.

Я даже не поворачиваюсь, чтобы поприветствовать Киллиана. Его это только поощрит. А сейчас у меня нет сил притворяться непробиваемым. Прошлым вечером я обидел Софи. Испортил ей все веселье, а потом заставил думать, будто она — проблема, которую нужно устранить.

И даже не понял, как сильно напортачил, пока она не убежала. Желая защитить свою личную жизнь я, как и всегда, воздвиг стену и отстреливал любого, кто пытается заглянуть за нее.

Способ все еще работает. Софи ушла. Поставив меня на чертовы колени. Словно я прогуливаюсь на обрубках и притворяюсь, что это не агония.

Вокруг суетятся рабочие сцены, светотехники и звукооператоры, готовясь к концерту. По другую сторону массивного экрана, за которым мы стоим, толпа заполняет стадион. Разговоры и смех сливаются в неясный гул.

— Разве ты не должен находиться в гримерной, создавая художественный беспорядок у себя на голове? — спрашиваю я.

— Либби делает его для меня одним особенным способом, — спокойно отвечает он.

— Конечно, делает.

Каждый гребаный человек слышал, как Киллиан и Либби готовятся к концерту. И празднуют окончание каждого шоу. Не знаю, как они могут допустить мысль о том, что делают это тайно.

— Тогда иди и найди свою жену, — говорю я. — Почти уверен, что она ждет тебя в туалете.

— Мужик, не упоминай при ней, что знаешь о нашем трахе в ванной, иначе она больше никогда мне там не даст.

— Было бы здорово, если бы ты сейчас не снабжал меня подробностями.

Он замолкает, стоя с моей стороны и глядя на то, как слаженно трудятся работники сцены. Я знаю, что он делает. Нянчится. Киллиан знает меня слишком хорошо. Так же как я могу сказать, больно ли ему, он может сказать то же самое обо мне. Конечно, прошло больше десяти лет с тех пор, как мне делали больно. Мысли о том времени добавляют еще один булыжник к куче камней в моем желудке.

Сегодня ночью Софи не пришла домой. Дом. Я так долго не называл этим словом ни одно место, и удивлен, что даже помню суть. Мои дома — это жилища, в которых я отдыхаю, когда не работаю. Учитывая, что работаю я всегда, едва ли провожу время хоть в одном из них. Однако в первый же вечер, когда Софи сложила свои вещи рядом с моими и заполнила эти тихие, упорядоченные пространства своей экспансивной натурой, где бы она ни находилась, это место ощущается как дом.

Прошлую ночь в одиночестве лежа на кровати, я провел, будто в аду. И не мог усмирить свою гордость настолько, чтобы спросить у персонала, где Софи. Но был близок к этому. Меня так и подмывало начать умолять. И это тоже бесит.

В конце концов, тур подойдет к концу. Она перейдет в другие проекты, а моя жизнь вернется в нормальное русло. Почему эта мысль заставляет мой желудок сжиматься, словно я не хочу останавливаться на этом?

Зная Киллиана, я не удивляюсь, что он не может слишком долго оставаться тихим. Он издает нетерпеливый звук.

— Серьезно, чувак, из-за чего твой член завязался в узел? — Краем глаза я могу видеть его широкую самодовольную улыбку. — Я был уверен, что твой автобус будет качаться несколько часов.

— Не будь омерзительным, — огрызаюсь, оставляя чертовы рукава в покое.

— Занятие горячим сексом не бывает омерзительным. — Он слегка толкает меня локтем.

— Я могу получить психологическую травму на всю жизнь, услышав, как ты произносишь «занятие горячим сексом». И занимайся своим делом.

— Ох, пожалуйста. Ты вроде как ничего не скрываешь.

Наконец посмотрев на него, вижу, что самодовольная улыбка никуда не делась.

— Ты запал на Софи, — счастливо провозглашает он. — И был таким с тех пор, как выбрался из того самолета.

Она была счастлива, танцевала, как секс-бомба и читала рэп. Слова слетали с ее губ слаженно, без запинки и смущения. Зрелище показалось неожиданным и прекрасным. Мне хотелось смеяться от радости. Хотелось перекинуть ее через плечо, затащить в постель, чтобы Софи покачнулась и прижалась своими бедрами к моему рту. Мой член шевелится от одной мысли об этом, и я вспоминаю, что Киллиан стоит, глядя на меня, будто впервые видит.

— Почему ты лыбишься как идиот? Тебе она даже не нравится.

— Эх. — Он пожимает плечами. — Я злился из-за старого дерьма. Она крутая. Просто мне понадобилось немного времени, чтобы рассмотреть это.

Несмотря на желание содрать с себя кожу и броситься под колеса машины, признание Киллиана немного смягчает это чувство. Для меня оно много значит, и это тоже раздражает.

— Она всем нравится, — добавляет он, словно пытается убедить меня.

— Сложно удержаться, — бормочу я. Ошибка. Это дает Киллиану зеленый свет.

— Так... — начинает он, махнув рукой. — Почему прямо сейчас ты не совокупляешься с Софи? Абсолютно ясно, что вы оба умираете от желания трахаться, словно озабоченные кролики...

— Один хороший удар, Киллиан. Это все, что нужно, чтобы заставить тебя замолчать до конца ночи.

— Чувствительный. Деликатный.

Он явно наслаждается. Броситься под колеса с каждой минутой кажется все привлекательнее.

— Просто говорю, — продолжает он. — Никогда не видел человека, настолько нуждающегося в хорошем, жестком сексе, как...

— Захлопни свою ебаную пасть.

— Ты, — грубо заканчивает он, отодвигаясь на расстояние, слишком большое для удара. — Но приятно знать, что ты защищаешь репутацию Софи. Это значит, что ты заботишься.

Моя рука сжимается в кулак. Киллиан отходит еще на несколько футов, одаривая меня дерзкой улыбкой.

— Я закончил. Больше не буду дразнить медведя. Я ухожу.

— В последнее время в песне Distractify ты нарушал время. Опаздывал с риффом на пару секунд.

Киллиан смеется.

— Подъебал, мужик. Но в тему. Не знаю, почему сбиваюсь, но работаю над этим. — Он замолкает, готовый развернуться. — Что бы ты ни сделал, заставив Софи ворваться в автобус Бренны, просто скажи, что сожалеешь.

На душе разлилось облегчение. Я пытаюсь дышать. Наконец знаю, где она. В безопасности с Бренной.

— Женщинам нужно знать, что мы признаем нанесенную им обиду, — говорит Киллиан, вонзая нож глубже.

— Думаешь, я не знаю?

Его темные глаза внезапно становятся серьезными, и я понимаю, что он собирается выпотрошить меня.

— Она скучала по тебе. Софи видит тебя насквозь и все равно волнуется. Не просри это, мужик. Поверь мне.

Я не киваю. Мне нечего сказать. Я уже все просрал.

Софи

— Возьми свободный вечер, — говорит Бренна не терпящим возражений тоном.

Это не значит, что я не буду пытаться.

— Это абсурд, — говорю, слегка промокая под глазами одолженный у нее тональный крем.

Ни за что на свете не позволю Габриэлю увидеть меня с опухшими, воспаленными глазами. Я плакала не из-за него, но провела большую часть прошлой ночи, попивая водку с тоником и проклиная его имя. Бренна и Джулс сочувствовали и соглашались, что мужчине следует отвалить нахер.

— Я в порядке.

Бренна подкрашивает губы темно-сливовой помадой и протягивает мне тюбик розовато-красной.

— Знаю. Это не значит, что ты не можешь насладиться свободным вечером.

Мы таращимся друг на друга в отражении зеркала ее ванной, у обеих на лице написана непреклонность.

Джулс просовывает голову внутрь.

— Ага, почитать книгу и посмотреть низкопробные фильмы.

Упоминание низкопробных фильмов заставляет меня думать о Габриэле. И его угрозе заставить меня участвовать в марафоне по «Стар треку». Прошло меньше суток, а я уже скучаю по нему как по потерянной конечности.

— Если останусь здесь, — говорю им, — сойду с ума.

Бренна собирает волосы в свой фирменный хвост.

— Тогда иди на концерт и насладись им в качестве фанатки.

Мне эта идея не нравится. Я должна выполнять работу, а не малодушничать из-за того, мои чувства задеты.

К сожалению, если хочу трудиться, нужно вернуться в автобус и забрать свое оборудование. Не могу. Может, я и слабачка, потому что мне нужно еще немного зализать раны.

— Мне нечего надеть.

Бренна меньше меня, по меньшей мере, на три размера, а Джулс — ниже на четыре дюйма.

— Отговорки, отговорки, — говорит Джулс. — Я подберу что-нибудь. Подожди.

Она исчезает, а потом возвращается с развевающейся зеленой эластичной юбкой из джерси и майкой.

— Мне юбка доходит до середины икр, так что тебе, вероятно, будет до колен, но это лучше, чем одежда в пятнах от шоколадного мороженого.

Она широко улыбается, демонстрируя ямочки на щеках.

— Не напоминай.

Вчерашний вечер закончился налетом на их запас мороженого. Меня все еще немного подташнивает.

Надеваю юбку с майкой и смотрю на себя.

— Выгляжу, будто собралась на пляж.

— Ты выглядишь горячо, — произносит Джулс, шлепая меня по заднице. — Я ухожу. Человек, имя которого нельзя называть, написал, что уже на стадионе и злится, если его сотрудники не приходят вовремя.

Она качает головой, но в выражении ее лица нет настоящего раздражения. Если не ошибаюсь, она торопится начать вечер. Я ей завидую.

Подавив вздох, провожу рукой по волосам. Все еще цвета розового золота, они ниспадают волнами по плечам. Крохотная линия более темного блонда показывается у корней. Скоро придется выбрать другой цвет, но сейчас я просто устала.

— Отлично, я пойду, — говорю Бренне. — Но сделаю это по принуждению.

— Как интересно. И слушай, по поводу Скотти...

— Не волнуйся, — прерываю я, ненавидя жалость в ее глазах. — Я с этим покончила.

— Нет, не покончила. — Нежно улыбаясь, она качает головой. — Но ладно. Он... ладно, он может вести себя как задница, но он — один из лучших людей, которых я знаю. За всем этим крахмалом кроется зефир, за который любая из нас убила бы.

Я откидываюсь на стойку.

— Знаю. Слишком хорошо, к сожалению. Просто в настоящее время эта мудацкая натура становится на пути. Как можно заботиться о ком-то, кто тебя не впускает?

Красивое лицо Бренны становится непроницаемым, пока она делает вид, что быстро собирает косметику назад в дорожную сумку.

— Думаю, зная ответ на этот вопрос, все мы стали бы счастливее.

— Черт. Давай просто вернемся к позиции «мужики могут облажаться» и на этом пока остановимся.

Бренна смеется.

— Ага, исключая ту часть проблемы, что нам нравится, когда мужики лажают.

— Правда.

Со смехом мы направляемся к месту проведения концерта. И всю дорогу я притворяюсь, что одновременно не боюсь и не жду встречи с Габриэлем.

Отработав на нескольких концертах, я знаю места, где он бродит за кулисами и как его избежать. Что не мешает мне время от времени мельком видеть этот суровый, четко очерченный профиль. И каждый раз, когда я это делаю, желудок сводит судорогой, а сердце неистово колотится.

Хочу смотреть дольше, но знаю, что он меня заметит. Клянусь, этот мужчина обладает шестым чувством. Даже прячась в тени, я могу сказать, что он, мрачно хмурясь, осматривает местность. Ищет меня? Или просто работает в обычном режиме? Трудно сказать, не рассматривая его слишком долго.

Ненавижу, что мое сознание постоянно настроено на Габриэля. Я едва замечаю концерт, прячась за грудой ящиков в дальней части сцены. Прислонившись к бетонной стене, закрываю глаза и позволяю музыке струиться по телу, а пульсирующим басам вибрировать в костях.

Не думаю, что смогу вынести, если он разыщет меня, только чтобы извиниться и будет ожидать, что все вернется на круги своя. Нельзя вернуться к тому, кем мы были.

Может, из-за того, что у меня закрыты глаза, а остальные органы чувств обострились, или потому что я просто на него настроена, но когда Габриэль подходит ко мне и встает рядом, я чувствую это в ту же секунду.

Смотреть нет необходимости, знаю, это он. Даже в сырой влажности за кулисами я улавливаю его запах. К тому же никто, кроме него не может заставить мое сердце пуститься вскачь, просто находясь рядом.

Габриэль стоит так близко, что я касаюсь лопаткой его пиджака.

Продолжая держать глаза закрытыми, тяжело сглатываю и стараюсь оставаться недвижимой. Тело предает меня, посылая маленькие счастливые мурашки по груди и всей коже.

Я зла на него, но это все равно не останавливает мысль: «Наконец-то ты здесь. Почему так долго?»

Мы стоим, слушая «Апатию», никто из нас не двигается, несмотря на то, что толпа сходит с ума. Последний куплет заканчивается, и Джакс с Киллианом начинают рассказывать о новой песне, которую собираются играть.

За кулисами достаточно тихо, чтобы я услышала Габриэля, когда он заговаривает, голос звучит натянуто, будто он буквально выдавливает из себя каждое слово:

— Я холодный мужчина. Любые счастье и теплота, которые я когда-либо чувствовал, умерли, когда Джакс пытался покончить с собой. До тебя. — Его прерывистое дыхание касается моей щеки. — Ты — мое тепло. — Мое сердце останавливается, дыхание болезненно прерывается. Его голос набирает силу. — В секунду, как ты исчезаешь из поля зрения, я хочу вернуть тебя туда, где снова смогу видеть.

Мне хочется повернуться и сказать, что я тоже скучаю по нему. Все время.

Но потом он двигается. Кончиками пальцев проводит по изгибу моего плеча, и я в шоке застываю. Мы обнимали друг друга ночь за ночью, без колебаний и страха. Однако вне постели Габриэль редко вступает в продолжительный физический контакт.

А это прикосновение не дружеское и не мимолетное. Это исследование — нежное, но собственническое. Мои колени слабеют, голова падает вперед, когда он ласкает шею, медленно скользя по коже, словно наслаждаясь моментом.

Я слышу его тихий, но властный голос:

— Когда вижу тебя, знаю, что ты в порядке, могу дышать немного легче, чуть больше чувствовать себя человеком.

Я льну к нему, и он обхватывает мой затылок, удерживая. Держа меня. Я так нуждаюсь в его прикосновении, что это ранит.

— Тогда почему ты меня оставил? — Мой голос слабый, кажется, я не могу восстановить дыхание.

Он слегка сжимает пальцы. Прежде чем успевает ответить, начинается другая песня. Музыка обрушивается на нас, и разговоры заканчиваются. Я могу только стоять в темноте с Габриэлем.

Он не двигается несколько секунд, а затем, в попытке успокоить, пальцами медленно проводит вверх по моим волосам. Я не сопротивляюсь, когда он притягивает меня ближе, поворачивая к себе.

Я со вздохом прижимаюсь к его боку, положив голову ему на плечо, пока он размеренно поглаживает меня.

Не в силах удержаться, кладу руку на его твердый живот. Он вздыхает, и хотя не двигается, мне кажется, что все его тело сливается с моим.

Мы прячемся в темноте. Вокруг пульсирует музыка. Громкие, ритмичные звуки страха, ярости и вызова... но здесь тишина. Я закрываю глаза, вдыхаю запахи тонкой шерсти, пряного одеколона и неуловимый запах его тела. Габриэль — мой наркотик.

Когда он касается моей щеки, нервы покалывает от осознания. Он деловой человек и должен иметь гладкие руки, но его кожа немного шершавая и очень теплая.

Кончики пальцев он прижимает к челюсти, отклоняя мою голову назад. Я ловлю на его лице выражение боли и сожаления, будто он сделает все, чтобы вернуть нас к жизни. Потом его лицо слегка напрягается.

Я не могу дышать. Потому что этот взгляд хочет завладеть мной. Он проникает в самое сердце и крепко его держит.

А затем он наклоняется. Порхая губами по моей щеке, он легкими поцелуями прижимается к виску. Я хватаюсь за край его пиджака и держусь. Если не буду, то сползу на пол. Потому что Габриэль прикасается ко мне, словно все время испытывает боль.

Он кусает за мочку уха, и я дергаюсь в ответ, придвигаясь ближе. Теплое дыхание щекочет мою кожу.

— Я не могу тебя бросить, Дарлинг. Ты всегда здесь.

Он нежно берет мою руку и прикладывает к своей голове.

Я запускаю дрожащие пальцы ему в волосы. Густые и шелковистые. Габриэль издает стон удовлетворения, утыкаясь носом мне в шею, продолжая прокладывать дорожку из поцелуев по моей челюсти.

— А еще ты здесь, — говорит он, передвигая другую мою руку на грудь, где под массивной стеной мускулов грохочет его сердце.

— Солнышко, — шепчу я, поворачиваясь, чтобы поцеловать его в щеку.

Он содрогается, крепко обнимая меня за талию. Я снова целую его, нащупывая челюсть. Свежий запах и немного солоноватый вкус его кожи заставляют меня хотеть большего. Но он прижимает меня слишком близко, дрожа и делая все более глубокие вдохи.

Подушечкой большого пальца Габриэль находит нижнюю губу, и мое дыхание тоже прерывается. В течение долгого времени он просто водит по моей губе, прослеживая ее изгиб, немного приоткрывая рот. И с каждым поглаживанием я загораюсь сильнее, слыша, как в ушах шумит кровь.

Губы наливаются и пересыхают. Не думая, я облизываю их и задеваю кончик его пальца.

Габриэль хмыкает, сжимая руку. Он оставляет большой палец касаться моей губы, слегка толкаясь им в рот, словно умоляя еще раз лизнуть. Я пробую на вкус его кожу, посасываю кончик.

Он тихо гортанно стонет, его тело напрягается. Взгляд мужчины находит мой, и жар в его глазах зажигает мою кожу.

Мы смотрим друг на друга, тяжело и часто дыша, а потом его взгляд опускается к моему рту.

— Софи...

Кто-то врезается в нас. Габриэль группируется, но чары разрушены. Он оборачивается, чтобы посмотреть через плечо.

— Простите! — кричит парень в плохо сидящем белом костюме.

Габриэль выпрямляется, скользит рукой вниз, чтобы взять меня за локоть. Я остро ощущаю потерю тепла его тела.

Парень смотрит и делает шаг ближе.

— Скотти! Именно тебя я и искал.

Я начинаю подозревать, что чувак точно знает, с кем столкнулся, и по мрачному выражению лица Габриэля предполагаю, что он тоже так думает.

— Эндрю,— произносит он, голос отчетливо слышен сквозь музыку.

На лице Эндрю отражается свет от сцены, и я понимаю, что он один из руководителей звукозаписывающей компании. Делаю шаг назад, осознавая, что момент закончился и мужчинам нужно поговорить о делах. Но хватка Габриэля становится крепче, и он, хмурясь, поворачивается ко мне.

— Иди, работай, — говорю я.

Он хмурится сильнее. Отрицательно качает головой.

Я сжимаю его руку.

— Не хочу, чтобы это произошло здесь.

Потому что если он сейчас меня поцелует, я не смогу остановиться... Не захочу.

На мгновение кажется, что Габриэль меня не отпустит. Однако потом маска возвращается на место, и он уверенно кивает мне. Я начинаю отходить, но внезапно он снова притягивает меня, наклоняясь, чтобы прорычать на ухо:

— Один час. Приходи домой, иначе я разыщу тебя и сам притащу назад.

Глава 20

Софи

Этой ночью мы остановились в отеле. У меня трясутся руки, когда вхожу в номер. Нутром чувствую, что он ждет.

В гостиной пусто, включена только боковая лампа, освещая буфет, кремовые кожаные кресла, глянцевые деревянные столы и серый мягкий диван. На одной стене расположены французские двери, пара из которых распахнута, и газовый белый тюль развевается на теплом вечернем ветерке.

Слышу, как открывается дверь ванной.

— Болтушка?

Спустя секунду заходит Габриэль.

У меня отпадает челюсть, и слабый писк вырывается наружу.

— Гребаный ад.

Он останавливается на полпути в комнату.

— Что не так?

Не так? Ничего. Ничегошеньки. Я с трудом сглатываю, испугавшись, что стою с вывалившимся языком.

Он снял ботинки, носки, ремень. Пуговица на его прекрасных брюках расстегнута, показывая черную полоску трусов. Не знаю, боксеры или обычные. Я хочу знать. Пальцы дрожат от желания потянуть молнию вниз и исследовать.

Но не это заставляет онеметь, а жар, вспыхнувший между моих бедер. Нет. Пиджак и галстук исчезли, рубашка расстегнута и распахнута.

За все время я ни разу не видела Габриэля без рубашки. Он прячет свое тело, как благочестивый викторианец, позволяя мне видеть себя только полностью одетым и отполированным. Теперь я знаю почему. Взгляни я на него хотя бы мельком, наверное, никогда, находясь рядом, не смогла бы сформулировать связную мысль.

Грудь Габриэля — произведение искусства. В ней воплощены все мои фантазии о мужчинах. Даже не знаю, как это возможно, но не собираюсь жаловаться. Боже, его хочется касаться. Оливковая кожа, тугие коричневатые соски, немного темных волос на груди поверх самых невероятно отточенных...

— Ты таращишься, — произносит он сухим тоном.

— Да, таращусь.

Поднимая глаза, вижу, что он озадачен. Широкая бровь поднята. Я пытаюсь подражать ему и терплю неудачу, когда обе брови поднимаются как одна. Его губы подергиваются от удовольствия.

Он переступает с ноги на ногу, заставляя пресс сжиматься. Господи. Это не какой-то чрезмерно развитый поклонник тренажерного зала, просто твердый и сильный. Идеальный баланс между выраженной мускулатурой и здоровым мужчиной...

— Софи, ты все еще таращишься.

— Думаешь, легко отвести взгляд от всего этого великолепия? — спрашиваю я его пупок.

Габриэль фыркает от смеха, открывая чуть больше нижнего пресса, я облизываю губы, наклоняясь к толстой выпуклости его члена, которая прискорбно скрыта брюками.

— Ты невозможная, — бормочет он, хотя в голосе слышится смех.

Он проходит дальше в комнату, а затем практически убивает меня, когда садится в одно из низких кресел. Раскинувшееся тело, широкие, вытянутые бедра напряжены, словно для того, чтобы усадить меня на колени... это слишком.

Я хочу оседлать его и языком проложить путь от впадинки на шее до кончика члена.

Габриэль смотрит так, будто знает, о чем я думаю, и воздух сгущается. Мы многое оставили невысказанным. Теперь я вспоминаю его губы, удивительно мягкие, но сильные.

Глядя, как он опускает веки, я задаюсь вопросом, о чем он думает. Но мужчина не двигается. Напряжение скользит по его телу и змеится по комнате. Я чувствую его в горле и вдоль спины. Мы снова закрываемся, отступаем.

Не прерывая зрительного контакта, медленно стягиваю туфли и ставлю их на пол.

— Я откровенна, — говорю ему. — Смотрю на тебя такого и хочу глазеть вечность.

Он фыркает и качает головой, опершись виском на костяшки пальцев.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «такого»?

— Раздетого.

Габриэль напрягается. И это прекрасно сказывается на его груди. Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, в основном для поддержания некоторого подобия приличий.

— Ты думаешь, что я сейчас раздет? — тихо спрашивает он.

— Это начало. — Я тянусь к сумке с фотоаппаратом. — Позволишь тебя сфотографировать?

Если камера разделит нас, станет безопасней. Это даст возможность каждому спрятаться, пока нам комфортно друг с другом.

— Ты серьезно?

— Звучит, будто ты удивлен. — Поднимая камеру, сажусь на диван напротив. — Не говори, что прежде никто не просил сделать твое фото.

— Просили. Я никогда не видел смысла. — Он пожимает плечами. — Я не история.

Ты — моя история. И всегда ею был.

— Это только для меня, — вместо этого говорю я. — Ни для кого больше.

Проницательным взглядом он пригвождает меня к месту.

— Зачем тебе это?

Чтобы я смогла сохранить кусочек тебя навсегда.

— Фотографии запечатлевают моменты времени. Я хочу сохранить этот, когда ты, наконец, позволяешь мне увидеть частичку себя, скрытую под одеждой.

Он раздувает ноздри на вдохе и медленно выдыхает. А потом хрипло произносит:

— Фотографируй.

Так я и делаю, пробуя разные ракурсы. Теплый свет лампы освещает плоскости и впадины его тела. Он сидит неподвижно, как король, развалившись на троне, исполняя мою маленькую прихоть.

Габриэлю это не нравится, мускулы дергаются с каждым щелчком затвора. Однако он не останавливает меня, просто смотрит, как я работаю.

Этого мужчину легко снимать. Камера его любит. Более того, у меня есть уважительная причина смотреть на него, сколько душе угодно.

— Чувствую себя ушлепком, — ворчит он.

— Кем?

Румянец заливает его щеки.

— Придурком. Идиотом. Позером. Делай фото.

Я смеюсь.

— Такой чувствительный.

— Попробуй оказаться по другую сторону этой штуки. — Подбородком он указывает на камеру.

— Не буду извиняться, — говорю я. — Ты красивый, Габриэль.

Он мрачнеет.

— Это оболочка. Ничего общего с тем, что внутри.

Я сжимаю пальцы на гладких краях камеры.

— Думаешь, я тебя не вижу?

Габриэль просто смотрит своими голубыми глазами, поразительными и напряженными под темными бровями. Я никогда не видела столько силы в лице мужчины, его черты сплошная твердость и решительность.

Поднимаю камеру, снимая, пока говорю.

— У тебя крупный ястребиный нос.

Он заметно вздрагивает, и я понимаю, что задела его за живое. Однако не останавливаюсь.

— Горбинка немного смещена в сторону. Я всегда думала, она у тебя из-за поломанного в какой-то момент носа.

Делаю еще снимок, отмечая, что его брови удивленно поднимаются.

— Мне было пятнадцать, — произносит он. — Трое мальчишек набросились, когда я возвращался в комнату.

Мое сердце ускоряется.

— Упрямый нос. Ты принимаешь удар за ударом, но никогда не отступаешь. Бьюсь об заклад, ты не позволил этим парням сломить себя.

— Я не покорился, — шепчет он. — Поэтому они сломали мне нос.

Делаю еще снимок, фокусируясь на его глазах. Они потрясающие, в зависимости от настроения могут показаться холодным льдом или Карибским морем. Сейчас они горят синим пламенем.

— Это они наградили тебя тусклым шрамом, который пересекает левую бровь?

— Нет. Это мой отец.

Габриэль смотрит на меня, словно подзадоривает пожалеть его.

Я этого не делаю. Но сочувствую ему.

— У тебя между бровями две линии, — говорю я, двигаясь. — Ты хмуришься, когда читаешь с телефона, смотришь телевизор или слушаешь, как говорят другие. Это заставляет тебя казаться строгим и слегка раздраженным, но на самом деле все происходит потому, что ты концентрируешься на всех делах.

Его дыхание ускоряется, широкая мускулистая грудь поднимается и опускается.

— Твое тело.

У меня в горле образуется комок, во рту пересыхает.

Наступает тишина.

— Мое тело? — повторяет он тихо и уверенно.

Он откинулся на спинку кресла, разлегся как гребаный пир, но мышцы напряжены.

— Оно безупречное. Произведение искусства. — Лизабельное. Я судорожно вдыхаю, опускаю камеру и делаю снимок его торса: рельефный пресс, твердые грудные мышцы, маленькие соски. Совершенно лизабельное. — Ты тяжело работаешь, чтобы поддерживать форму, некоторые могут, думаю, принять это за тщеславие.

— А это не так? — Его голос грубый, взволнованный и хриплый.

— Нет. Ты используешь свое тело как оружие, идеальная боевая единица, чтобы никто не посмел рассмотреть настоящего тебя.

Габриэль ерзает в кресле, словно борясь с желанием убежать. Я продолжаю:

— И ты делаешь это, чтобы быть сильным. Потому что ненавидишь слабость.

У него перехватывает дыхание, и он расслабляется в кресле.

— Да, — хрипит он. — Только доверие к тебе, Болтушка, сейчас моя самая большая слабость.

Камера опускается, и я смотрю на него, не в состоянии скрыть свою боль.

— Ты ненавидишь меня?

Он моргает, словно пытается вырваться из тумана. Румянец заливает его щеки, дыхание сбивается.

— Думаю, «обожаю» здесь подойдет больше, — говорит он.

Ох. Черт.

Он фокусирует на мне пристальный взгляд, обнажая душу, наполненную болью и потребностью.

— Ты — моя самая большая слабость, потому что я беззащитен перед тобой.

Внутри разливается тепло. Быстро моргаю, губы дрожат, я разрываюсь между желанием широко улыбнуться и заплакать. Он расколол меня на части. И я точно знаю, что он чувствует, потому что внезапно мне тоже хочется спрятаться от этого.

Секс — это одно, но сейчас происходит нечто большее. Я думала о нем как о друге, мужчине, которого хочу заполучить в постель. Однако позволив себе это, потеряю сердце из-за человека, который не позволяет себе впустить кого-то.

Я заставляю себя поднять камеру, направляю на него, пытаюсь сказать мягко. Вероятно, у меня не получается, руки трясутся, голос хриплый.

— Но ты все равно не хочешь трахнуть меня.

Мне хотелось подколоть Габриэля. Мы оба знаем, что это не так. И я проклинаю себя за эти слова, зная, что он тут же ответит. Это витает в воздухе, и мое сердце начинает биться сильнее.

А потом Габриэль улыбается. Это улыбка хищника: легкий изгиб губ, взгляд с прищуром. В его груди звучит глубокий рокот.

— Ты в это правда, веришь? Болтушка, стоит ли мне рассказать обо всех способах, которыми я хочу тебя трахнуть?

Я издаю бессвязный звук, внутренности скручивает.

— Расскажи.

— Ты говорила о шрамах, — произносит он. — У тебя тоже есть один. На верхней губе, справа.

— Когда мне было шесть, игра в Индиану Джонса пошла наперекосяк.

У его глаз появляются морщинки, но Габриэль не улыбается. Выражение его лица граничит с болью.

— Я хотел пососать это маленькое уплотнение с того самого момента, как заметил его в самолете. Каждый раз, когда ты говоришь, мне хочется облизнуть эту губу и попробовать твои мягкие уста.

Я дышу тяжелее, откладывая камеру.

— Меня сводит с ума, — говорит мужчина, — желание охотиться на тебя сутки напролет. Просто чтобы слышать твой голос, видеть, как двигаются твои губы.

Теперь я не могу сказать ни слова, рот приоткрывается, наливаясь от желания.

Похоже, он не возражает против моего молчания. Его взгляд скользит по мне, как горячая рука.

— Ночами тяжелее всего. Но, полагаю, ты и сама это знаешь.

— Да. — Ответ выходит как сдавленный всхлип.

— Обнимая тебя, я лежу и пытаюсь убедить себя, что нельзя перекатить тебя на спину. Нельзя поднять эту тоненькую футболку, под которой просматриваются твои формы, чтобы, наконец, узнать, какого цвета у тебя соски: нежно-розовые или розово-коричневые.

Габриэль делает глубокий вдох, его пресс сжимается, привлекая мой взгляд к очертаниям члена, который становится значительно тверже после его слов.

— Иногда я издеваюсь над собой, думая об этих фантастических сиськах. Как лизал бы их, словно мороженое, пробуя каждый сладкий изгиб. Долго и медленно. — Он опускает веки, глядя на мою грудь, и соски болезненно напрягаются. — Какие они будут на вкус? Понравится ли тебе, если я буду сосать их жестче? Или нужно ласкать их ртом настолько нежно, что ты едва почувствуешь, и будешь вынуждена умолять о большем?

Боже. Теперь я ерзаю от потрясающих ощущений.

Из глубины его горла слышен низкий гул, словно он наслаждается шоу.

— Иногда по ночам все так плохо, что я не хочу затягивать с прелюдией. Хочу поднять твою ногу, устроиться между бедер и двигаться как эгоистичный, жадный ублюдок. Я хочу трахнуть твою сладкую дырочку, почувствовать, как она становится влажной от моего члена.

Его грубый голос звучит так недовольно, что я издаю задыхающийся смех... потому что голова уже кружится, кожа такая горячая, что я чувствую слабость.

— Думаешь, я стала бы возражать?

Он бросает на меня пылающий взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я использовал твое тело для своего удовольствия?

Черт, да.

— Настолько сильно, насколько сможешь.

Дрожь сотрясает его тело, и Габриэль впивается пальцами в подлокотники кресла, словно сдерживая себя.

Не могу этого допустить. Я еще больше опускаюсь на диване, слегка раздвинув ноги. Воздух холодит мою разгоряченную кожу.

Его взгляд незамедлительно скользит к прикрытому пространству под юбкой, и я сжимаю бедра.

— Но ты не можешь почувствовать, как она становится влажной, — шепчу я, сердце громыхает. — Потому что я заведомо влажная с тобой в постели. — Он издает низкое, сдавленное ворчание. — Такая охренительно влажная, Габриэль. Каждую ночь. Всю ночь напролет.

Когда он откидывает голову на спинку стула и смотрит томным взглядом, я слабо улыбаюсь.

— Почему, как ты думаешь, я стираю так много трусиков?

Он смотрит на меня почти сонно, но я вижу расчетливый блеск его глаз.

— Они и сейчас мокрые?

— Они стали такими в тот момент, когда ты вошел.

Он раздувает ноздри, будто с такого расстояния может почувствовать мой запах.

— Покажи мне.

Клитор набухает, плотно прижимаясь к ластовице трусиков. Чувствую такое возбуждение, что внутри все дрожит. Я раздвигаю ноги, мягкая ткань юбки скользит по коже. Дрожащими руками задираю юбку выше, полностью открываясь его взгляду.

Румянец заливает его острые скулы, губы приоткрываются. Я представляю свои потемневшие от желания белые трусики, бесстыдно очерчивающие распухшую сердцевину, и хнычу, покачивая бедрами.

— Еще, — отрывисто говорит он. — Дай мне взглянуть на мед, которого я так жажду.

Вот дерьмо. Не могу дышать. Дрожащим пальцем я цепляю трусики и почти застенчиво оттягиваю их в сторону. Чувствую себя настолько непослушной, грязной девчонкой, бросающей недозволенный взгляд, что моя кожа раскаляется добела.

Габриэль стонет, тихо и болезненно, его тело напрягается в кресле. Взгляд остается прикованным к моей обнаженной плоти, когда рука скользит по твердому прессу и останавливается над огромной эрекцией, натягивающей брюки. Он нетерпеливо сжимает себя.

— Красавица, — говорит он, надавливая сильнее.

— Достань его, — произношу, дрожа. — Я тоже хочу видеть тебя.

Он не колеблется. Просто расстегивает молнию и спускает брюки с бельем вниз по бедрам. Его член качается, поднимаясь, чтобы поцеловать впадинку пупка.

Член Габриэля. Секунду я не могу поверить, что действительно смотрю на него. Взглядом скольжу по нежному изгибу тяжелых яичек вплоть до мощной выпуклости члена, налитого настолько, что заметна пульсация. Словно чувствуя боль, он ласкает себя, медленно поглаживая. Всего лишь раз.

Я тяжело сглатываю.

— Я хочу сделать это.

Он снова медленно, лениво поглаживает. Издевается.

— Если ты прикоснешься к этому члену, будешь оттрахана им.

Я так сильно хочу этого. Практически ощущаю его у себя между ног, как он, такой горячий, толстый и твердый, толкается. Каким-то образом я обретаю голос.

— Тебе стоит знать, что я не могу довольствоваться интрижкой. Не с тобой. Если ты меня хочешь, то должен отдаться полностью.

Габриэль хмурится, а когда заговаривает, голос звучит хрипло:

— Я прожил всю жизнь, отказывая себе в том, чего действительно хочу. И все же не могу отвернуться от тебя. Ты еще не поняла этого? Я твой. И всегда буду твоим, независимо от того, прикасаюсь к тебе или нет.

Что-то внутри меня ломается. Хватит ждать. В оцепенении я поднимаюсь со своего места. Юбка развевается вокруг ног, кожа такая чувствительная, что ткань щекочет.

Габриэль смотрит, как я подхожу. С каждым медленным шагом его дыхание становится глубже, точно он изо всех сил старается набрать достаточно воздуха.

Я седлаю его, и это первое соприкосновение — мои обнаженные бедра скользят по его — заставляет меня хныкать. Господи, он ощущается так хорошо. Горячая кожа, покрытая блестящим потом грудь, дрожащее от напряжения тело, тяжелый и толстый член, который лежит между нами, прикасаясь к моему трепещущему животу.

Он рычит и опускает свою большую руку к моей заднице, сжимая ее, словно ничего не может с собой поделать, а потом притягивает меня ближе. Я прижимаюсь грудью к его груди. Второй рукой он хватает меня за волосы, держа именно так, как хочет.

Мы смотрим друг на друга, дыхание смешивается. Габриэль рассматривает мой рот и дрожит всем телом. Когда наши взгляды снова встречаются, в его глазах пожар.

— Я не был готов к тому, чтобы нуждаться в этом настолько сильно. Больше не знаю, кто я без тебя.

Он снова дрожит, едва сдерживаясь.

—Ты тоже нужен мне, — шепчу я, поглаживая его шею. — Так сильно, что это больно. Габриэль, забери эту боль.

— Софи.

Усиливая хватку в волосах, он легонько касается своими мягкими губами моих. Я так долго ждала этого прикосновения. Оно что-то делает со мной, заставляет пульс ускоряться. Живот сладко сжимается, я прерывисто вздыхаю.

А он вздыхает так, будто ждал этого слишком долго. Я закрываю глаза, позволяя себе просто чувствовать, как мужчина неспешно исследует меня: нюхает нижнюю губу, медленно и деликатно посасывает верхнюю.

Мы крепко прижаты друг к другу, его член пульсирует между нами, наши сердца грохочут так сильно, что я могу чувствовать ответное биение напротив своей груди. А он все еще целует меня так, словно запоминает этот момент, наши губы сливаются, а затем отдаляются.

Голова кружится, тело тяжелеет. Я целую сильнее, нуждаясь, просто нуждаясь. Он ощущается так хорошо. Каждый раз, когда я прикасаюсь к нему, внутренности расслабляются от облегчения, а затем сжимаются от жадной потребности.

Кресло скрипит под нами. Второй рукой Габриэль скользит по моей спине и зарывается в волосах. Его поцелуй становится более голодным, глубже, влажнее. Он рычит, а потом перестает быть нежным или почтительным.

Что бы его ни удерживало, оно ломается. Он наклоняется, чтобы поглотить меня с такой силой, что начинает кружиться голова.

Мужчина издает такие звуки, словно смертельно голоден. Нет конца и нет начала, только беспорядочная встреча наших ртов.

Больше и больше, я хнычу от нетерпения, сгораю от нужды и похоти. Своим ртом он движется к моей челюсти и вниз по шее, где находит место, которое скручивает мои пальцы. Грубые руки хватают меня за задницу, притягивая ближе.

Толстая округлая головка его члена прижимается к моей сердцевине и толкается внутрь, едва сдерживаемая трусиками. Но он во мне, кончик пульсирует и растягивает меня. Я балансирую на краю, не желая отстраняться, но не в состоянии получить больше.

Габриэль впивается зубами в мое голое плечо, руками проскальзывая под футболку, поглаживает мои бока.

— Сними.

Он стягивает футболку через голову и швыряет ее через всю комнату. Не утруждаясь снятием лифчика, с ворчанием просто тянет чашку вниз. Грудь высвобождается, и его горячий рот оказывается на моем соске, жадно посасывая его.

— Ох, черт.

Я хватаю его за волосы и качаю бедрами над его членом. Он толкается чуть дальше, натягивая мои трусики. Мне нужно их снять. Хочу его в себе.

Сжимая мою задницу, Габриэль жестко толкается, тоже сгорая от нетерпения. А потом мир кренится, когда он встает, поднимая меня. Моя спина встречается с прохладной стеной, а его рот оказывается на моей шее.

Я прикована, поддерживаемая его бедрами. Издавая нетерпеливый звук, он хватает сбоку мои трусики. Эластичная ткань натягивается, а потом рвется. Еще один вздох, и он отбрасывает ее в сторону.

Мужчина не ждет, не спрашивает. Я такая влажная, что его член легко скользит внутрь. Большой, толстый и увесистый. С каждым дюймом, который преодолевает, его бархатная гладкость растягивает меня. И он должен потрудиться, толкаясь и проникая, используя стену как рычаг. Бездыханная, я развожу ноги шире, давая ему достаточно места.

От каждого толчка глубоко в его груди зарождается рык, наши бедра встречаются с тяжелым шлепаньем. Он чертовски сильно трахает меня, и мне это нравится.

Не успев даже подумать об этом, я достигаю оргазма. Он не похож ни на что испытанное мною прежде — сумасшедшее крещендо, которое поднимает все выше и выше. Удовольствие настолько сильное, что даже больно. Мне остается лишь скользить, насаживаясь на него, крича от беспомощной потребности.

И чем больше я двигаюсь, тем сильнее он становится, словно питаясь моим отчаянием. Стены дрожат от силы наших рывков. Картина с грохотом падает.

Габриэль прижимается ко мне, погружая член так глубоко, что кажется, едва не достает до горла. Он стонет долго и болезненно, когда кончает. Тело наполняет жар, и рвано выдыхая, я падаю, приваливаясь к стене.

Тяжело дыша, он наклоняется ко мне, его губы приоткрыты и дрожат у моего плеча. Я смотрю в потолок и провожу трясущейся рукой по влажным волосам. Сердце бьется как барабан.

Потные и дрожащие, мы остаемся на месте. Он шевелится, и это движение посылает укол в мою ноющую сердцевину.

— Без презерватива, — хрипло произносит он. — Я не подумал.

Чувствую, как улики стекают по моей попке. Издаю сдавленный смешок.

— Думаю, тогда хорошо, что мы оба чисты, а я на таблетках.

Габриэль сгибает пальцы, проводя вверх по моему бедру, будто не может остановиться.

— Ты не расстроена?

— Бесполезно запирать конюшню, когда лошадь сбежала, — произношу я все еще потрясенно. — Или как там это звучит.

Он поднимает голову, и наши глаза встречаются. Меня охватывает странная застенчивость. Черт возьми, у меня никогда не было такого секса, как сейчас. Словно жизнь зависела от того, как я буду кататься на члене. Секса, который сводит с ума от похоти, и я забываю о защите. Черт, если честно, я забыла даже свое имя. Жар во взгляде моего партнера говорит, что он это знает.

Я чувствую его там, глубоко во мне, все еще пульсирующего. Слегка покачиваюсь, и он дергается, длинный член становится тверже.

— Больше никого, — говорит он хриплым голосом.

Габриэль не объясняет, говорит он обо мне или о себе. Это не имеет значения. И так понятно, что теперь есть только мы.

Однако я все равно облизываю припухшие губы и отвечаю:

— Только ты.

Глава 21

Габриэль

Разрушены. Мои отполированные доспехи. Мое упорное сопротивление. Мое закаленное сердце. Она прорвалась через первые два и заявила права на третье. И у меня нет желания бежать.

По правде, я едва могу двигаться. Часы получения одновременных оргазмов, отдыха, встречи взглядами, а потом снова оргазмов взяли свое. Мы уподобились жадным демонам, которые трахаются так, словно мир вот-вот рухнет.

Я сытый и потный завернут в клубок из крохотного тела Софи и простыни, давно уже стянутой с кровати. Ее голова, как и должно, покоится на изгибе моего плеча, и я играю с золотисто-розовыми прядями ее влажных волос.

Сегодня из-за собственной глупости я мог потерять ее, упустить это совершенство. Благодарность нарастает в груди и перекрывает горло. Софи Дарлинг не ушла от меня. Она дала мне шанс.

— Спасибо, что пришла домой, — говорю я, не в состоянии сдержаться.

Дом. Осознает ли она, сколько раз я называл своим домом то место, где мы отдыхаем? Не хотелось так себя выдавать, но не могу остановиться. Хочу, чтобы она знала, что значит для меня. И все же ощущение разоблачения моего сердца настолько чуждо, что мне трудно дышать, когда ловлю ее взгляд.

Выражение ее лица смягчается, карие глаза сияют. Когда Софи тянется, чтобы убрать волосы с моих бровей, меня захлестывает облегчение, оно словно прохладная вода для напряженных мышц.

— Ты первым пришел домой.

У меня не было дома, пока она не вошла в мою жизнь. Эта женщина, не колеблясь, дала мне его, будто ждала все это время, зная, что я предназначен ей. Я касаюсь ее щеки, напоминая себе о том, что она реальна.

Ее голос — связующее звено в темноте.

— У тебя синяки на боку и на лице.

Я не шевелюсь. Понимая, что еще не полностью исцелился, я держался подальше настолько долго, насколько мог.

— Они едва заметны, — медленно произносит она, явно подбирая слова. — Но я заметила их, когда мы были в душе.

Где свет оказался слишком ярким, чтобы удалось что-то скрыть.

Рукой она гладит мой бок. Кожа уже не так чувствительна, но от ее прикосновений появляется гусиная кожа.

— Ты собираешься рассказать мне, где был?

Она не обвиняет, и от этого еще хуже.

Голос звучит грубо, когда я наконец заговариваю:

— Дрался.

— Дрался? — Она приподнимается на локте. — С кем? Где? И какого хрена?

Ужас в ее глазах заставляет почувствовать себя ребенком.

— Я вырос в драках. Когда был моложе, я этим зарабатывал, а еще потому, что они помогают отпустить во мне нечто, нуждающееся в освобождении.

Ее взгляд мечется по моему лицу.

— И тебе снова требовалось расслабиться?

— Да.

— Из-за меня.

Я не могу лгать ей. Больше никогда.

— Да.

Софи с шумом втягивает воздух, а я хватаю ее за затылок, боясь, что она уйдет.

— Потому, Софи, что я идиот, который не мог, не сломавшись, вернуться той ночью в отель. Тогда я не мог сказать тебе правду.

Она не отодвигается, а наоборот, мягко произносит:

— Какую правду?

Я просто говорю:

— О том, что хотел тебя до боли. Что нуждался в тебе больше, чем в чем бы то ни было.

Она вздыхает и прислоняется лбом к моему.

— Габриэль, я тоже в тебе нуждаюсь. Признание этого — не слабость.

Я молча киваю.

Софи гладит мой бок, где потихоньку сходят синяки.

— Пожалуйста, не делай этого снова. Я не смогу вынести мысль о том, что тебе причинят боль.

— А тот факт, что я выиграл, поможет?

В моих словах лишь доля шутки, ненавижу, что из-за меня в ее глазах появилась грусть и хочу, чтобы она исчезла.

— Нет. — Ее мимолетная улыбка дрожит. — Да, немного. — Она проводит большим пальцем по моей травмированной щеке. — Обещаешь, Солнышко? Что вместо этого, когда будешь нуждаться, придешь ко мне.

— Дарлинг, кончать с тобой намного лучше той краткосрочной разрядки, которую я получаю в драке.

Ужасная шутка. Но вот что она делает со мной: я стал болтливым идиотом.

Кажется, это не имеет значения. Выражение ее лица смягчается, становится довольным.

— Тогда ладно.

— Ладно, — согласно шепчу я, чувствуя освобождение от ее простого принятия.

Софи притягивает меня ближе и целует, легко прижимаясь губами — сладкие стрелы, которые достигают моего сердца и заставляют его трепетать.

Посмотри я на себя со стороны, не узнал бы мужчину, который признает, что его сердце трепещет. Мужчину, который улыбается напротив губ Софи, когда она продолжает целовать. Мне нравится это. Я это люблю.

— Больше, — требует она, посасывая мою нижнюю губу. — Целуй меня еще.

Я ухмыляюсь, и она вместе с дыханием ловит этот звук.

— Ты меня целуешь, — напоминаю ей.

— Потому что ты вкусный. — Она просовывает язык между моими губами, медленно поглаживая, лениво пробуя. — Люблю твой рот.

Я наклоняю голову, смакуя ее.

— Я твой больше.

— М-м-м. — Она растворяется во мне, забирает, а потом возвращает мое дыхание. — Дай мне еще.

Проникаю языком глубже, разум затуманивается, рот чувствителен к каждому прикосновению.

— Снова, — говорит она, улыбаясь, целуя.

Я кладу руку на ее щеку.

— Моя жадная Болтушка.

С очаровательным ворчанием она толкает меня на спину, целуя так, словно я кусочек ее любимого шоколада. И я смеюсь, тихое дыхание на ее губах, мое сердце все еще чертовски трепещет. Я бы не удивился, появись в моих глазах мультяшные сердечки, но мне все равно.

Мы дрейфуем, довольствуясь простыми поцелуями и прикосновениями, будто убеждая себя, что это реально. От удовольствия тело становится тяжелым и теплым, движения замедляются.

— У тебя неплохо получается извиняться, — через какое-то время говорит она.

Мы лежим нос к носу, наши конечности так тесно переплетены, что она ощущается как часть меня.

— Неплохо? — Пальцем поглаживаю изящную линию ее ключицы. — Я множество вещей делаю неплохо.

— Даже великолепно, — соглашается она, целуя меня в переносицу. — Тогда отделай меня хорошенько.

Со злой усмешкой я провожу рукой вниз по изгибу ее бедра и хватаю за колено, приподнимая к своему бедру. Обнаженная, она блестит влажной розовой плотью. Мой член одобрительно пульсирует.

— Как пожелаешь, — произношу я, направляя себя в ее теплое, влажное средоточие зависимости, и толкаюсь глубже.

Софи ахает и стонет, звук настолько эротичный, что я толкаюсь сильнее, чем планировал. Но она только усмехается.

— Цитирует «Принцессу-невесту», и у него большой твердый член. Я сорвала джек-пот.

Знаю, что на самом деле это я победитель. Однако это не останавливает меня от того, чтобы взять ее руки и задрать их над ее головой, отчего прекрасные сиськи поднимаются выше.

— А теперь замолчи и раздвинь свои прелестные ножки шире, как хорошая, болтливая девочка. У меня здесь есть над чем поработать.

Утром, когда мы спускаемся на лифте в вестибюль, Софи отходит от меня. Я тяну ее назад — туда, где ей место, и обнимаю за талию, чтобы удержать.

Она улыбается, глядя на меня, и мягкий румянец заливает ее щеки.

— Никогда бы не подумала, что ты любитель распускать руки.

Если смотреть с этой точки зрения, то мои руки касались каждого дюйма ее тела, и этот опыт я хочу повторять. Часто. Я поглаживаю восхитительный изгиб ее бедра просто потому, что могу.

— Я не любитель. Это исключительная привилегия для Софи. Тебя это беспокоит?

Не знаю, что буду делать, если ей это не нравится. Вероятно, придется постоянно ходить с руками, засунутыми в карманы, чтобы удержаться от прикосновений к ней. Но она широко улыбается и кладет голову мне на плечо, рукой скользя по моей груди. Ощущения настолько приятные, что я невольно тянусь к ней.

— Думаю, прошлая ночь прояснила, что мне нравится, когда ты меня касаешься, — говорит она.

Прошлая ночь. Пробежавший по коже жар сосредотачивается в члене. Мы трахались, пока нас не начало трясти. Пока мы не лишились дыхания. Я целовал ее, пока не перестал чувствовать собственные губы. И после тоже немного целовал.

Теперь я хочу большего. Но не уверен, что смогу выдержать. Полученные в драке увечья, бессонница, когда я боялся, что потерял шанс с Софи и недостаток сна, когда я, наконец, получил ее, настигают меня.

Голова кружится, слегка туманится, я испытываю эйфорию и просто усталость. Однако я бы ничего не изменил. Не когда у нас все хорошо и она наконец моя.

Лифт достигает лобби, и мы выходим. На другой стороне ребята вместе пьют кофе в лаунже. Они привлекают к себе внимание, но, похоже, им все равно.

Софи рядом со мной замедляется.

Я тоже.

— Что такое?

Она бормочет уголком рта:

— Как ты хочешь это обыграть?

— Это? — непонимающе спрашиваю я.

Она зыркает на парней.

— Я думаю, ты не большой любитель публичных проявлений любви. Если хочешь, мы оставим все в тайне.

Я приближаюсь, беру ее за щеки и целую. Есть ли мне дело до внимания? Нет. Могу ли я удержать руки и рот от Софи? Черт, нет.

Когда ее губы поддаются, мир рушится. Издав стон, наклоняю голову и углубляю поцелуй, наслаждаясь ощущением ее рта и вкусом ее языка.

Я целую ее, пока не лишаюсь воздуха. И даже тогда, чтобы остановиться, приходиться прикладывать усилия.

Она счастливо вздыхает, снова и снова возвращаясь к моим губам.

Позади нас кто-то по-волчьи воет. По звуку я определяю Рая. Пусть идет на хрен.

Я заканчиваю поцелуй, прикусывая ее нижнюю губу.

— Считай, что ты выдала себя, — шепчу я ей в губы.

Софи улыбается, в карих глазах ошеломление.

— Вот это да, ты действительно пойдешь на все.

— Ради тебя? Да.

Она улыбается.

— Пока комфортно тебе, со мной все в порядке.

У меня снова кружится голова, я немного потею. Мне нужен крепкий чай и хороший завтрак. Но потребности Софи превыше всего. Я успокаивающе чмокаю ее в нос.

— Не волнуйся, Болтушка. Теперь все хорошо.

Я делаю два шага, и мир становится черным.

Глава 22

Софи

— Мне не стоит находиться здесь, — произносит Габриэль. — Вытащи капельницу из моей руки.

Габриэль Скотт — самый худший пациент всех времен. Этого стоило ожидать. Бренна, похоже, разделяет мое мнение.

— Заткнись и лечись, Колосс.

Он предупреждающе хмурит брови.

— Колосс?

Бренна дарит ему лукавый взгляд.

— Ну, знаешь, Колосс Родосский? Одно из чудес Античного мира. Поговаривают, что он очень зрелищно падал.

— Уморительно, — бесстрастно произносит он.

Но я смеюсь, благодарная за эмоции. Когда он потерял сознание, я пришла в ужас. В моих глазах Габриэль вечен. Супермен в костюме. Он не может упасть. Видеть, как он делает шаг и внезапно валится на землю, словно нити жизни перерезаны — зрелище, повторения которого я больше не хочу.

Теперь он сидит на нашей кровати, напряженный и злой. По словам Бренны, компания строго запрещает ставить в известность прессу о попадании в больницу, если ты не умираешь. Это бесило меня, когда любимый мужчина лежал ничком на полу, но оглядываясь назад, я оценила резонность требования. Точно знаю, что Габриэль пришел бы в ярость, очнись он в больничной палате.

Сейчас он настолько разъярен, что распугал парней. Остались только мы с Бренной. Думаю, это потому что Габриэль не кричит на женщин.

В дверь тихонько стучат, и входит доктор Стерн, дежурный врач группы. Очевидно, она много лет гастролирует с «Килл-Джон». Мы встречались однажды. Она держится особняком и летает во все города вместо того, чтобы пользоваться автобусом.

Элегантная, но приземленная, доктор напоминает мне мамочек из Верхнего Вест-Сайда, которые работают полный рабочий день, но все равно по воскресеньям водят детей в Музей естественной истории.

— Как мой пациент?

— Раздражен. — Габриэль приподнимает руку. — Не могла бы ты, пожалуйста, убрать это?

У доктора иммунитет на его дьявольский взгляд.

— Когда закончится. Не мог бы ты рассказать мне, что чувствовал перед тем, как упасть в обморок?

— Будто собираюсь упасть в обморок, но очень надеюсь, что этого не произойдет.

— Упрямец, — бормочу я себе под нос.

Доктор Стерн кивает.

— У тебя бывало такое чувство прежде?

На лице Габриэля появляется упрямое выражение. Когда он не произносит ни слова, Бренна встает.

— Я выйду.

Как только она уходит, доктор Стерн повторяет вопрос.

Он со вздохом отвечает:

— Да.

— Как часто, Скотти? — настаивает она. — И как долго это длится?

Секунды тикают.

— С начала тура. Время от времени. Наверное, раз десять.

— Господи, — выпаливаю я, вставая с кресла и подходя к окну, чтобы не наброситься на него. — Какого черта, Габриэль?

Он отводит взгляд.

Доктор Стерн вздыхает.

— Я бы сказала, что ты очень напряжен и перегружен работой. Ты хорошо спал?

Легкий румянец заливает его щеки.

— В последнее время нет.

Боже, настала моя очередь краснеть.

— Тебе нужно больше, чем просто хороший ночной сон, Скотти. На самом деле я бы прописала длительный отпуск.

— По окончании тура я уеду на выходные.

Обещание звучит не очень убедительно.

Доктор Стерн думает то же самое.

— Ты игнорируешь состояние здоровья, а это не хорошо.

— Я не игнорировал, — огрызается Габриэль. — Я был готов перевернуть свою жизнь с ног на голову, чтобы нормально высыпаться ночью... — Он резко замолкает и щиплет себя за переносицу. — Дерьмо.

— Попросив меня разделить с тобой постель, — заканчиваю за него.

Его взгляд скользит к моему, и я вижу, как он вздрагивает.

— Разочарована? — спрашивает мужчина.

— С чего бы? Ты с самого начала прояснил, по какой причине хочешь, чтобы я была рядом.

Габриэль не может скрыть удивления. Но не говорит ни слова, только смотрит на меня, будто в ожидании взрыва.

Я смеюсь.

— Как я могу злиться? Ты во мне нуждался. Если честно, мне приятно. — Он начинает улыбаться. — Но я злюсь на тебя.

— О, ради бога! — восклицает он, раздраженно поднимая руки, и поворачивается к доктору. — Видишь? Lei è completamente pazza^4.

Что бы он ни сказал, это заставило доктора Стерн хихикнуть.

Глядя на них, я подхожу к кровати.

— Не болтай по-итальянски. И пусть это звучит горячо, я все еще злюсь.

Габриэль качает головой.

— Почему? Я не понимаю.

— Ты никогда не говорил мне, как сильно страдаешь, упрямый осел. Ты позволил этому зайти так далеко. — Я наклоняюсь, пока мы не оказываемся нос к носу. — Я забочусь о тебе. И не хочу больше видеть тебя без сознания.

— Поверь мне, Дарлинг, я не планирую снова упасть в обморок.

— Обещание должно меня успокоить, в то время как ты, плохо себя чувствуя, отказываешься идти к врачу? Ты не можешь контролировать все.

Ответом мне служит его упрямо вздернутый подбородок и сжатые губы. Но я вижу вспышку страха в его глазах, прежде чем он скрывает ее. Я так волновалась, что пропустила знаки. Габриэль в ужасе. Я смотрю на доктора Стерн.

— Оставите нас на минутку?

— Конечно.

Как только она выходит, я сажусь рядом и беру его за руку. Холодная и липкая.

— Поговори со мной.

Он гладит пальцем костяшки моих пальцев.

— Не о чем говорить.

— Мне нужно проводить терапию обнимашками?

Мы встречаемся взглядами, и я вижу в его глазах усталость. Он явно думал, что хорошо скрывает свои чувства. И это заставляет меня грустно улыбнуться.

— Я знаю тебя, Солнышко. Прямо сейчас мы могли бы быть в самолете. — Я сжимаю его пальцы. — Ты не в порядке.

Со вздохом он откидывается на спинку. У него дергается кадык.

— Ненавижу докторов.

— Доктор Стерн очень милая.

— Нет. — Он качает головой. — Не в этом смысле. Придурок... Я не проверялся, потому что ненавижу докторов. — Габриэль смотрит на меня голубыми, наполненными болью, глазами. — Моя мама... Она переутомилась и уснула навсегда. Упав в обморок.

У меня внутри все холодеет.

— Думаешь, ты мог...

Я не произношу этого. Не могу. Не могу в это верить. Я забираюсь к нему в постель и обнимаю.

Он льнет ко мне.

— Я боюсь этого. Всегда боялся.

Я вижу, каких усилий ему стоит это признание, и прижимаюсь ближе. Он обнимает меня за плечи, губами прижимаясь к моей макушке.

— Пройди обследование, Габриэль. — Когда он напрягается, я отстраняюсь. — Происходящее беспокоит тебя и усугубляет ситуацию. Сделай это, чтобы избавиться от страха.

Он не отвечает, просто дышит мне в волосы, поглаживая плечо.

Я поднимаю голову.

— Что бы ты сказал, будь я на твоем месте?

— Пройти гребаное обследование, — ворчит Габриэль.

Я целую его в губы.

— Не брошу тебя. Никогда.

Наверное, он замечает решимость в моих глазах, потому что коротко кивает.

Когда он зовет доктора Стерн и озвучивает ей решение, та звонит в ближайшую больницу и договаривается о сдаче анализов.

Ожидание результатов занимает пару дней. Это время Габриэль проводит, топая, как разъяренный медведь в попытке скрыть свой страх. Два дня я отвлекаю его сексом и крепкими обнимашками во сне, чтобы не показывать, как сильно боюсь.

Несмотря на то, что Габриэль настаивает, чтобы все занимались своими делами, ничего не делается. На данный момент он для всех в приоритете, нравится ему это или нет.

В день, когда должен позвонить доктор, я перестаю притворяться, что все в порядке. Не вылезая из пижамы, сажусь в кресло и листаю журнал, глядя на него невидящими глазами.

Каким-то образом Бренна, Рай, Джакс, Киллиан и Либби нашли способ находиться с ним рядом. Закончилось все тем, что все собрались в нашем номере. В ожидании мы все кружим по комнате. И, как ни странно, Габриэль никого не выгнал. Он нуждается в друзьях, хоть и не признает это.

Тишина, что окутала нас, настолько густая, что лишает кислорода.

Когда наконец звонит телефон, кажется, что все мы слегка выпрыгиваем из кожи. В один миг я перестаю дышать. Не могу двигаться. Габриэль отвечает тихим голосом. А я, не имея возможности слышать разговор, иду к нему, беру за холодную руку. Мое сердце так громко стучит, что я слышу вибрацию в ушах.

Дрожь пробегает по его телу, рука дергается. У меня перехватывает дыхание.

Когда он кладет трубку, все взгляды прикованы к нему. Тишина нарастает, а потом он говорит:

— Все чисто.

Я рыдаю и бросаюсь в его объятия. Вокруг нас парни и Бренна разговаривают, смеются... не знаю. В данный момент для меня есть только Габриэль, звук его колотящегося сердца, слабая влажность его рубашки и запах одеколона, смешанного с потом.

Он обнимает меня так крепко, что становится больно ребрам. Но вскоре, разрывая объятия, он отпускает меня и подходит к окну. Габриэлю меня не обмануть. Я вижу блеск пота на лбу и то, как дрожит его рука, прежде чем он засовывает ее в карман.

Джакс заговаривает первым.

— Тогда решено. Ты берешь отпуск.

Габриэль даже не поворачивается к нам.

— Нет.

— О, да, — рявкает Киллиан. — И если ты снова откажешься, клянусь, я тебя тресну. И мне насрать, можешь ты надрать мне задницу или нет.

Габриэль фыркает и поворачивается к нам, холодная маска возвращается на место.

— Я не нуждаюсь...

— Стерн четко озвучила, что ты нуждаешься в отпуске, Скотти, — вмешивается Уип, выглядя раздраженным. — Так что перестань валять дурака.

Габриэль на грани взрыва: глаза становятся ледяными, щеки краснеют, ноздри раздуваются. Но голос остается спокойным:

— Слишком много дел.

— Джулс справится, — твердо кивает Бренна. — Ты сам говорил, что она хорошо справляется. Работа налажена, так что, если можно так сказать, все, что ей нужно делать — это поддерживать лодку на плаву.

Он хмурится.

— Да, спасибо за это замечание, Бренна.

— Пожалуйста.

Он раздраженно дергает свои манжеты.

— В отпуск. Это абсурд. Куда я поеду?

Рай безрадостно смеется.

— Ты в Италии, придурок. Бездельничай, наслаждайся вкусной едой, пей вино, трахайся...

— Не заканчивай это предложение, Райланд, — предупреждающе смотрит Габриэль.

Рай пожимает плечами.

— Ты меня понял.

— Думаю, это отличная идея, — начинаю я.

О, Габриэль смотрит на меня так, будто я ужасная предательница. Подвигаюсь и кладу руку ему на предплечье. Под его пиджаком словно скрыта скала.

— Да ладно, Солнышко. Анализы хорошие. Давай праздновать жизнь, бездельничать, как предлагает Рай и... — Я широко улыбаюсь. — Есть. Зависать в номере, только ты и я.

— Да ладно, — Джакс качает головой. — Он найдет способ улизнуть и поработать.

Уип кивает.

— Правда.

— Видишь? — Габриэль показывает на них. — Уже решено.

— Поезжай на виллу, — решительно произносит Киллиан.

— У тебя есть вилла? — Я представляю себе виноградники и холмы Тосканы.

Челюсть Габриэля сжимается.

— На побережье. В Позитано, — он смотрит на Киллиана, — но там закрыто.

— Ее могут проветрить по одному звонку. Давай, мужик, сопротивляйся сильнее.

— Говнюк.

— Там, наверное, красиво, — произношу я. Учитывая стиль жизни Габриэля, она, наверное, безупречна.

— Мы не узнаем, — с драматичным вздохом произносит Рай. — Он никогда никуда нас не приглашает.

— Потому что я работаю, идиот.

Рай играет бровями.

— Держу пари, ты возьмешь с собой Софи.

Если бы взглядом можно было убивать!

— Софи тоже нужно работать.

От боли мой голос звучит приглушенно.

— Ты не хочешь, чтобы я увидела твою виллу?

Габриэль поднимает брови.

— Что? Нет. Мой дом — твой дом, Софи. Я думал, что ты в курсе.

Я улыбаюсь нежному упреку в его голосе.

— Или возьми ее в какой-то другой из своих домов, — встревает Джакс.

— Как много у тебя домов? — спрашиваю я, потому что ну, правда.

Габриэль смотрит в сторону.

— Пять.

Каждый раз, когда думаю, что знаю все об этом мужчине, он удивляет меня еще больше.

— Где?

Со страдальческим вздохом он отвечает:

— Квартира в Нью-Йорке. Таунхаус в Лондоне. Квартира в Париже.

— Домик в Сент-Моритц, — добавляет Бренна.

— Вилла в Позитано, — напоминает Рай.

Взгляд Габриэля мечется по сторонам, сверкая, словно он не может понять, как остановить их болтовню.

— А разве ты не купил недвижимость в Ирландии в прошлом году? — спрашивает Джакс.

— Точно. — Киллиан щелкает пальцами. — Тот маленький коттедж в графстве Клэр.

— Возле меня, — с улыбкой говорит Уип. — На Скалах безумия.

— Они называются Утесы Мохер, — произносит Габриэль, кривясь. — Господи, ты наполовину ирландец. Изучи свою страну.

— Чувак, да какая разница? Скалы безумия звучит круче.

— Значит, шесть домов, — говорит Либби, молчавшая все это время.

— Святая подливка, — бормочу я.

Я арендую квартиру размером с гардеробную.

Разница между нашими положениями ошеломляет. И все же я не воспринимаю его иначе, как своим.

Габриэль наклоняет голову и пожимает плечами.

— Недвижимость — это хорошая инвестиция.

Джакс подходит и обнимает меня за плечи.

— Софи, девочка, ты и половины не знаешь. Скотти — гений касаемо денег. Парень несет полную ответственность за то, что все мы неприлично богаты. Серьезно, держись его.

Я закатываю глаза.

— Я бы застряла с ним, даже будь он нищебродом.

Габриэль поднимает голову, и резкие черты его лица смягчает слабая улыбка. Я улыбаюсь в ответ, и мое сердце слегка ускоряется. Облегчение от отсутствия у него смертельной болезни ослабляет мои колени, а в горле нарастает ком.

Я останусь рядом с ним в болезни, здравии, до конца жизни. И я все еще рада тому, что он в безопасности. Мой голос становится грубым и хриплым:

— Учитывая, что Позитано — это единственное место, куда нам не придется лететь, голосую за то, чтобы ехать туда.

Он одаривает меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты, правда, хочешь поехать?

Я могла бы закатить скандал за попытку отвертеться, оказывая мне услугу, но тут будет уместно упомянуть о выборе собственного сражения. Так что я киваю и смотрю щенячьим взглядом.

— Сделаешь это для меня? Пожалуйста, Солнышко.

Он вздыхает и пораженно опускает плечи.

— Хорошо, Болтушка. Ты выиграла.

— Потрясающе, — говорит Джакс, поднимая руку, чтобы дать «пять». Габриэль не двигается. — Вечно ты меня подводишь, — качает парень головой.

— Только одно условие, — Киллиан поднимается со своего места, чтобы быть лицом к лицу с Габриэлем. — Свой телефон ты оставляешь Бренне.

— Что? — рычит этот трудоголик. — Абсолютно исключено.

Киллиан убирает руку.

— Подчинись, Скотт, и никто не пострадает.

— Только через мое избитое, окровавленное тело.

Ребята встают, и Рай разминает шею, издавая череду хрустящих звуков.

— Парни, — говорит он, — давайте сделаем это.

И они делают. На самом деле ребята прыгают на него.

Эта драка: громкая, наполненная проклятиями куча-мала из замахивающихся конечностей и борющихся мужчин.

Все заканчивается разбитой губой Рая, уколом в глаз Джакса, Киллианом без футболки, Уипом без ботинка и Габриэлем на полу — костюм помят, а его драгоценный телефон унесла Бренна, которая на удивление быстро бегает на каблуках.

— Подонки, — бурчит он, когда все выходят за дверь.

— Это черта твоего характера, — отзывается Киллиан.

— И мы тебя любим, Скотти-малыш, — выкрикивает Джакс.

Я опускаюсь на колени и целую царапину на лбу Габриэля.

— Бедный малыш. Я облегчу твои страдания. Обещаю.

Он не выглядит умиротворенным, но его губы искривляются.

— Ловлю на слове.

Глава 23

Софи

Габриэль должен был что-то собрать для нашего путешествия, поэтому отсутствует, когда я просыпаюсь. Он оставил записку, в которой сказано, что я должна быть готова к девяти. Курица-наседка, которой он и является, даже установил будильник на моем телефоне на семь, на что я жалуюсь в течение десяти минут, пока плетусь в горячий душ.

Ближе к восьми прибывает обслуживание номеров с капучино и маленькой мисочкой сливочного, невероятно густого йогурта, посыпанного лесными орехами и политого золотистым медом. Мне не очень хочется попробовать его, но все равно съедаю все, слегка постукивая по стеклянной миске.

Решимость заполняет меня. Предполагалось, что я буду заботиться о Габриэле, помогая ему расслабиться, а он балует меня, упорядочивая мое утро, даже без своего присутствия. Нельзя забывать, что борюсь с профессиональным менеджером, устраивающим жизни людей. Мне нужно нарастить темп игры.

Я нисколько не удивляюсь, когда в девять сорок пять приходит посыльный, чтобы забрать мои вещи и провести в лобби. Он говорит, что меня ждет мистер Скотт.

Преувеличенное веселье заставляет меня подпрыгивать, пока пересекаю лобби. Будь я на высоких каблуках, они бы стучали по мраморному полу. Но я в белых шлепанцах и красном хлопковом сарафане. Габриэль предупредил, что дорога до Позитано займет примерно четыре часа, и я намерена устроиться поудобнее.

Посыльный проводит меня к подъездной дорожке, и я замедляю шаг, когда вижу ожидающего там Габриэля.

— О, охренеть, — вырывается из меня.

Коридорный издает булькающий звук, но я слишком занята, чтобы волноваться, потому что разглядываю своего мужчину.

Он одет в накрахмаленную белую футболку поло, демонстрирующую глубокий золотистый оттенок кожи и обтягивающую его огромные бицепсы. На нем также свободные серые брюки, подчеркивающие узкие бедра и крепкие ноги. Он прислонился к красному «Феррари», засунув руки в карманы.

К черту Джейка Райана.

Когда Габриэль улыбается полноценной улыбкой, в комплекте с которой идет милая ямочка на левой щеке, а в уголках глаз появляются морщинки, я испытываю искушение оглянуться по сторонам и спросить: «Кому? Мне?»

Но я так не делаю. Просто бегу к нему как ненормальная. С легким «ух» он подхватывает меня и обнимает, пока я целую его щеки, уголок глаза, скулу. Посмеиваясь, он захватывает мой рот и дарит полноценный поцелуй.

У него легкий привкус чая. Его тело теплое и крепкое, и он — мой.

Я еще раз прикусываю его губу, прежде чем отстраниться.

— Знаешь, Сексуальное животное, однажды ты растопишь меня.

Габриэль быстро целует меня в кончик носа.

— Если принимаешь заявки, то я бы предпочел, чтобы ты растворилась у меня во рту.

— Сладкоречивый. — Я смотрю на машину, только теперь, когда заполучила своего мужчину, по-настоящему обратив на нее внимание. — Твою мать, это же «Феррари» 488GTB «Спайдер».

Он моргает, слегка покачиваясь.

— Только что ты обеспечила меня стояком.

Он не обманывает, я могу почувствовать, как его член встает, упираясь мне в живот. Я улыбаюсь, еще немного прижимаясь к нему.

— Ты будешь в состоянии вести? Или нам стоит сразу позаботиться об этом?

Его губы сжимаются, но в глазах появляется блеск, обещающий возмездие. Легким движением бедер он толкается в мой живот твердым членом, затем отодвигает от себя.

— Забирайся в машину, Болтушка, прежде чем я отменю поездку и верну тебя в постель.

— Как бы замечательно это ни звучало, машина манит меня.

И он нуждается в этом отпуске. У меня на него планы. Большая часть из них грязная, а все они разом — веселые.

Габриэль открывает для меня дверь.

— Брошен ради машины, красотка.

Я улыбаюсь.

— Не просто ради какой-то машины.

И какая же это машина. Сидения из темно-серой кожи, блестящие, мягкие. Они предназначены для того, чтобы удержать вашу задницу на месте, когда автомобиль мчит по дороге, но я не жалуюсь. Я касаюсь серо-красной панели, едва Габриэль закрывает дверь.

Когда наши вещи укладывают в передний багажник, он дает на чай посыльному и спустя мгновение скользит на свое сидение. С нажатием кнопки машина оживает.

— Так вот что ты забирал? — спрашиваю я, поглаживая кожаное сидение.

— Да. — На секунду выражение его лица становится настолько удовлетворенным, что он выглядит почти мальчишкой, но вскоре возвращается холодное высокомерие, которое он использует, когда поучает. — Если поедем по побережью вдоль города Амальфи, то сделаем поездку эффектной.

Габриэль такой Габриэль.

— Как тебе удалось заполучить эту малышку? Разве ее можно купить?

— Возможно, если ты в списке, — отвечает он, вливаясь в движение.

Боженька, есть что-то сексуальное в мужчине, который знает, как обращаться с автомобилем. Если бы руководители «Феррари» увидели, как он ведет ее, уверена, они бы пригласили его в качестве главной модели.

— Естественно, ты в списке. Почему я не удивлена?

Он поглядывает на меня.

— Кстати, откуда ты знаешь об этой машине? Из того, что я слышал, ты даже не умеешь водить.

— Эй, большинство ньюйоркцев не умеют.

— Это печальное положение вещей должно быть исправлено, как только я куплю подходящую машину, чтобы научить тебя. А теперь отвечай на вопрос.

— Однажды мне стало скучно, и я читала твои автомобильные журналы. — Я немного поворачиваюсь на сидении, чтобы быть лицом к нему. — Понимаешь, они как мужской эквивалент Vogue.

Он лукаво улыбается.

— Но гораздо сексуальнее.

Поездка проходит быстро, отчасти потому, что машина быстрая и роскошная, отчасти потому, что пейзаж так ослепительно красив, но в основном потому, что я с Габриэлем.

У нас не заканчиваются темы для разговора, будь то музыка или фильмы, или рассуждения об истории, когда мы проезжаем через область, где во время раскопок найдены части Помпеи и Геркуланума — оба места, куда он обещает взять меня в однодневные поездки на их исследование. И я понимаю, что никто другой не видит их такими, как видит человек, у которого есть тонны лакомых кусочков знаний, который часто и легко улыбается и дразнит меня шутками, такими же фиговыми, как и мои собственные.

После полудня мы приезжаем в Позитано — настолько живописный город, что у меня в горле образуется ком. Оштукатуренные красочные здания, архитектура которых похожа на мавританскую, цепляются за зеленые горы, которые погружаются в бирюзовое море. Воздух свежий с оттенками сладкого лимона и соленого океана.

Дом Габриэля стоит немного в стороне, укрытый между двумя горными утесами и скрытый за высокими воротами. С подъездной аллеи о нем мало что можно сказать, но внутри все стены оштукатурены и покрашены в белый, а открытые пространства с видом на море — с бесконечными французскими дверями, распахнутыми навстречу морскому бризу.

Нас встречает невысокая пожилая женщина. Габриэль целует ее в щеки и общается с ней на итальянском. У меня никогда не было фетиша иностранных языков, пока я не услышала, как он говорит на таком. Он представляет меня женщине. Мартина, горничная и повар, не говорит на английском, но ей и не надо. Ее приветственная улыбка выражает достаточно. Она оставляет нас, спеша укрыться в задней части дома.

— Как много языков ты знаешь? — спрашиваю я. В туре слышала, как он разговаривал на французском и испанском.

— Английский, понятное дело. Итальянский, французский, испанский, немного немецкий и немного португальский. Несколько фраз на японском.

— Ты меня убиваешь.

— Мне всегда легко давались языки. — На его лице появляется самодовольная улыбка. — Твое выражение лица, Дарлинг... Тебе это нравится.

— Я собираюсь потребовать, чтобы в постели ты говорил со мной на итальянском.

Выражение его лица становится задумчивым, он наклоняется и шепчет в мое ухо голосом, похожим на горячие сливки:

— Sei tutto per me. Baciami^5.

Клянусь, мои колени превратились в желе.

— Боже, ты хоть предупреждай. Что ты сказал?

Его улыбка становится таинственной.

— Я попросил поцеловать меня.

Прозвучало как нечто большее, но я приподнимаюсь на носочки и дарю ему нежный, томительный поцелуй. Он целует меня в ответ, держа аккуратно и нежно.

— Идем, — говорит он. — Давай накормим тебя, пока ты не стала злой от голода.

— Ты так хорошо меня знаешь.

Положив руку на поясницу, он ведет меня на террасу. Она высечена в скале и настолько огромна, что огибает здание. Часть занимает сад с лимонными деревьями и шелестящими пальмами, другая часть выложена сланцем с панорамным бассейном, нависающим над скалой, а также обеденной зоной, скрытой за решеткой, заросшей бугенвиллией. Солнечный свет, пробиваясь сквозь цветы фуксии, окрашивает пространство в розовый цвет.

Габриэль наблюдает за тем, как я упиваюсь всем этим, потом подходит, становится сбоку от меня и засовывает руки в карманы.

— Ты владеешь кусочком рая, — говорю я, глазея на море.

Он трется своим плечом о мое.

— Рай — это состояние души, а не место.

— Справедливо. У тебя есть идеальное место для воссоздания рая.

Перед нами Мартина накрывает на стол. Она отмахивается от моей помощи и вскоре мы потягиваем лимончелло.

— На вкус это как солнце в бокале, — говорю я Габриэлю.

Он располагается в кресле, вытягивая перед собой длинные ноги.

— Подожди, пока попробуешь стряпню Мартины.

Когда она ставит две миски с пастой, я понимаю почему. Моллюски и мидии, смешанные с лингвини, все блестящее от оливкового масла и ароматное благодаря кусочкам чеснока, петрушке и лимонной цедре. Это лучшее, что я ела в своей жизни и я макаю сок хрустящим белым хлебом.

Некоторое время мы молчим, просто наслаждаясь едой и морским бризом, охлаждающим кожу. Приходит Мартина и забирает тарелки, и Габриэль снова что-то говорит ей.

Просто смешно, что я нахожусь в предобморочном состоянии, когда он заговаривает. Он, вероятно, произнес что-то типа «Эй, спасибо за еду». Но звучит так, будто из его рта выходит чистый секс.

Я со вздохом откидываюсь назад. Он выглядит таким же довольным, его руки сложены на плоском животе, выражение лица спокойное, когда он смотрит на море.

— Я этого не понимаю, — произношу я.

Он смотрит на меня.

— Чего не понимаешь?

— Этого. — Я указываю рукой на окружение. — У тебя есть потрясающий дом, который ты редко посещаешь, и другие дома, которые, по-видимому, одинаково великолепны, и все же никто из парней не гостил ни в одном из них. Почему?

Между его бровями образуется мрачная складка.

— Однажды отец Киллиана сказал мне, что лучшей инвестицией для мужчины может стать недвижимость. Она осязаема, истинна, вечна. Я согласен.

— Это я поняла, но зачем это имущество, если ты не собираешься им наслаждаться, никогда не приводишь сюда друзей? — Я наклоняюсь вперед. — Почему ты не впускаешь их, Габриэль? Они тебя любят, а ты держишь их на расстоянии вытянутой руки.

Его щеки заливает румянец, он вскакивает и начинает расхаживать.

— Я не общительный, Софи. Ты это знаешь.

Я смотрю, как он мечется.

— Я не говорю о том, чтобы устраивать дикие вечеринки. Я спрашиваю тебя о стенах, которые ты систематически выстраиваешь вокруг себя перед самыми близкими людьми. — Он смотрит на меня через плечо, и я смягчаю тон. — И, думаю, ты это знаешь.

Наши взгляды встречаются, но я не моргаю. Он ругается с придыханием и сжимает затылок.

— Габриэль, ты очаровательный, остроумный, внимательный мужчина... Не закатывай глаза, ты такой и есть. — Я встаю и подхожу к нему. Не слишком близко, потому что прямо сейчас он закрылся. — Ты милый. Ребята, Бренна — они все твоя семья, и ты так хорошо обращаешься с ними, заботишься о них лучше, чем кто-либо. Почему бы тебе не позволить им заботиться о тебе?

Резко выдыхая, он поворачивается ко мне.

— Я не знаю как, — рявкает он.

— В каком смысле?

— Чертов... — Он пропускает руку через волосы и хватается за них. — Моя мама, отец... они... они, нахрен бросили меня, так? Два человека, которые должны были любить меня больше всех. Оставили. Я знаю, что ребята и Бренна меня любят. Но если я впущу их, а потом...

Он отходит прежде, чем вернуться, его глаза большие и полны боли.

— Если они целиком в деле, то и я. Это будет еще больнее, Софи. Ты понимаешь? Еще больнее будет, если...

Он отводит взгляд, хмурясь так сильно, что его губы сжимаются.

— Габриэль, они не уйдут...

— Я едва могу переносить то, что впускаю тебя. Открыться — это так чуждо для меня. Я понятия не имею, какого черта творю. Но ради тебя я стараюсь, потому что ты... — Он прерывается на полуслове, выглядя так, будто паникует.

Я обнимаю его и прижимаю ближе. Ожидаю сопротивление, но он сдается, зарываясь носом в мои волосы и вдыхая глубоко, обнимая так, словно я сейчас испарюсь.

— Все в порядке. — Поглаживаю его напряженную шею. — Прости. Мне не стоило давить.

— Нет, стоило. То, как я себя защищаю, ранит их. Я это вижу. Но не знаю, как измениться.

Кончиками пальцев я провожу по ямке внизу его шеи и далее по сильной груди.

— Просто поступай с ними так, как поступал со мной.

То, как его покидает напряжение, неуловимо, но значительно. Я практически могу почувствовать его улыбку и уж точно ощущаю жар, зарождающийся между нами.

Его голос становится намеренно глубоким.

— Не думаю, что они одобрят такой подход, Дарлинг.

Рукой он скользит вниз, чтобы взять меня за задницу.

Я улыбаюсь.

— Вероятно, будет лучше, если этот особый подход ты оставишь только для меня.

— Всегда только для тебя, — обещает он, вторую руку опуская вниз. И хватает меня за попку, разминая ее с одобрительным рычанием.

Я запрыгиваю ему на руки, обхватывая его талию ногами.

— Отнеси меня в постель, Солнышко.

Он начинает идти, но не в дом. Опускает меня на большой шезлонг под тенью бугенвиллии, а потом крадется сверху, губами находя мою шею. Единственный хороший рывок сарафана — и одна грудь выскакивает наружу.

— Габриэль... — стону я, когда он втягивает сосок в свой горячий влажный рот. — Не здесь.

— Именно здесь, — отвечает он над жесткой горошинкой, щелкая по ней языком.

Я извиваюсь и пальцами нахожу путь к его волосам, крепко удерживая, пока он продолжает лизать и сосать. Еще один рывок, и обнажается другая грудь.

Я смотрю на открытую дверь, ведущую в кухню.

— Я не смогу смотреть Мартине в глаза, если она застанет нас здесь.

Он целует мою оставленную грудь, хватает зубами затвердевший сосок и тянет ровно настолько, чтобы этого хватило, и я практически сошла с ума. Я выгибаюсь, молча умоляя о большем.

В его груди зарождается мрачный смех. Покрывая сосок смачными поцелуями, он опускает руку под мое платье и проводит между ног, где я уже мокрая, и все болит.

— Я отпустил ее на остаток дня.

Стоном отвечаю на его прикосновение, вытянув голову, чтобы поцеловать в висок.

— Блять... я скажу ей, что она выходная всю неделю.

Он издает рычание, запуская пальцы под мои трусики.

— Хороший план.

После этого мы не разговариваем.

***

— Ты куда собралась? Я с тобой еще не закончил.

Его голос как песня о любви, нежная и деликатная, глубокая с собственническими нотками и обещанием сладостного греха. Он движется надо мной как ласка, и я дрожу от его прикосновения.

— Я хочу потрогать тебя, — скулю я, хотя не жалуюсь. Как я могу, когда он превратил меня в эту дрожащую, бескостную массу, теплую и вялую?

Его темный смешок выражает осознание.

— Позже. Сейчас моя очередь.

Большие горячие ладони скользят по моим ногам и берут за задницу. Я закрываю глаза и сжимаю скомканные простыни, когда эти талантливые руки пробираются между моих бедер и раскрывают их шире.

Выставленная напоказ. Опухшая и влажная. Он уже дважды брал меня. Один — на террасе, второй — на кровати, где двигался медленнее, был более основательным, неспешным, заставляя меня умолять. И я умоляла, упрашивала, задыхалась, теряя разум.

Он вознаградил меня за это, заставляя кончать, пока я не заплакала, поглаживая мою кожу, говоря, что я вела себя как хорошая девочка тем низким, строгим голосом, который я всегда буду приравнивать к сексу и удовольствию.

Сейчас он использует именно этот голос.

— Такая красивая, — говорит он, находясь между моими бедрами. — Я знал, что ты будешь настолько красива.

Во мне поднимается потребность доставить ему удовольствие. Я двигаю бедрами, поднимая попку выше, показывая ему больше себя. Он одобрительно мурлычет, руками лаская мою поясницу, затем под коленом. Дыханием щекочет внутреннюю поверхность бедра, а потом дует на клитор.

Я стону, борясь с потребностью опуститься и поймать его рот.

Он знает. Грязный ублюдок понимает, что делает со мной. Я чувствую улыбку на его губах, когда он прижимается поцелуем к моей попке. И правда, стоило бы отплатить ему за это, но он рукой скользит вниз по моему бедру, и дыхание застывает, когда он кончиком пальца медленно водит по моей сердцевине.

— М-м-м, — произносит он, кружа пальцем, слегка надавливая. — Так красива.

Габриэль погружает в меня палец, едва ли ощутимо, потом отодвигает назад, собирая влагу, только чтобы снова погрузиться, на этот раз глубже.

Нежный поцелуй в чувствительный клитор заставляет меня вздрогнуть. Нежно, так нежно. Едва ощутимо, но это все равно захватывает все внимание. Ленивое движение языка, медленное посасывание, нежные поцелуи — и все это во время того, как трахает меня пальцем.

Я закрываю глаза, концентрируясь на его прикосновении и том, как он продолжает дразнить, собирая скользкую влагу у моего входа, потом снова глубоко погружаясь.

Я распахиваю глаза, издавая шокированный возглас. Он собирает свою сперму и возвращает ее в меня.

Происходящее так грязно, запретно, оно распаляет, и похоть крадет мое дыхание. Я испускаю дрожащий выдох. Извиваюсь от его прикосновений, умоляя. Медленнее. Глубже. Жестче. Быстрее. Мне все равно, пока он дает мне больше.

На моей коже мягкое дыхание, почти смешок, но ниже, будто он тоже нуждается в большем. Медленные поцелуи следуют по спине, когда он прижимает меня к кровати своим горячим телом. Он не ложится всем весом, только достаточно, чтобы я его почувствовала.

Затем целует меня в шею, его дыхание ускоряется, когда он вставляет второй палец. В этот раз входит глубже, растягивая меня почти до боли. Но этого не достаточно.

— Габриэль, — выкрикиваю я, шире раскрывая бедра.

— Ш-ш-ш, — шепчет он, целуя мою щеку, проскальзывая бедрами между моими. На моей заднице лежит его тяжелый горячий член. Пальцы трахают меня, медленно погружаясь, дразня сопротивлением.

— Сейчас, — произношу скрипучим голосом. — Сейчас.

— Дарлинг, — шепчет он. Мое имя и нежное слово. Теперь это одно и то же.

Я лежу под ним, задыхаясь и дрожа, так жарко, что едва ли могу дышать. Но он здесь со мной, его дыхание жесткое, дрожь передается от него ко мне. Он приподнимает бедра и его член погружается в меня, теперь плотнее, потому что он не убрал пальцы.

От того, как растянута, я горю и кончаю еще до первого толчка. Оргазм омывает медленной накатывающейся волной. Я кричу, всхлипывая.

Габриэль вытаскивает пальцы и берет мои руки в свои.

— Софи, — произносит он и начинает двигаться, все еще в медленном ритме, словно не хочет останавливаться.

— Не надо, — говорю я, не в состоянии сформулировать нормальное предложение. — Не останавливайся.

Он вздрагивает и стонет, его губы напротив моей горящей щеки. Он отвечает одним словом:

— Моя.

И это все.

Габриэль

— Слушай, это не ракетостроение. Просто подними ногу и сядь на него...

— Я бы лучше попробовала заняться ракетостроением.

— Ты придаешь этому слишком большое значение.

— Это смертельная ловушка на двух колесах. Крохотных колесиках.

— Это «Веспа», Дарлинг. На нем мы поедем в тур по городу. Большие Римские каникулы.

— Мы не в Риме.

— Хватит придираться. Давай, поймай дух. Тебе понравится.

— Правда. Из тебя получается отличный Грегори Пек, но я, к сожалению, не Одри Хепберн.

— Ты однозначно больше похожа на Мэрилин.

— Я не считаю это комплиментом, мистер.

— Поверь мне, это он. А теперь забирайся на скутер, Болтушка. Я хочу почувствовать, как твои потрясающие сиськи прижимаются к моей спине.

— Я начинаю думать, что ты зациклился на моей груди.

— Я зациклился на твоем всем. Перестань упираться. Время идет, милочка.

— Ты это так не оставишь, правда?

— Предполагалось, что мы расслабимся...

— Гонка по горной дороге на этой цацке — это не расслабление.

— Это будет весело, и для меня это отдых. Разве ты не хотела, чтобы я расслабился?

— Боже. Не надо на меня смотреть этим дурацким щенячьим взглядом.

— Я не знал, что смотрю на тебя каким-то особым взглядом.

— Сбавь обороты, Солнышко. Ты сжигаешь мою сетчатку.

— Сбавлю, если сядешь на скутер.

— Ладно. Только не слети с обрыва и не позволь нам умереть.

— Я планирую умереть очень старым, когда буду трахать тебя, приняв «Виагру».

— Ты на самом деле произносишь милейшие речи.

— Sono pazzo di te^6.

— Ладно, и что это значит? Звучит чертовски сексуально.

— Я скажу, если в целости доберемся до города.

— Габриэль Скотт... а-а-а!

***

— А теперь послушай. Я приехала на этой бешеной скорости, будто демон мчался из ада...

— Это скутер. У него ограничена скорость.

— У него максимальная скорость шестьдесят миль в час. Я проверяла. Это быстро.

— Едва бы я назвал это словом «быстро».

— Полагаю, что так и есть, учитывая, что произносит это человек, который водит «Феррари».

— Именно.

— Флаг тебе в руки. В этом споре ты выиграл, но не победишь во втором. Мы едим здесь.

— Дарлинг, это место — дыра. В его стенах буквально есть дыры.

— Может, это дыры от пуль со времен войны.

— Какой?

— Ха. Но ты уловил суть.

— Что место деградирует?

— Что оно здесь достаточно давно, чтобы иметь свою историю. Посмотри, оно заполнено старыми итальянцами, которые едят.

— Я не заметил. Меня слишком отвлекла пробегавшая мимо крыса.

— Это была не крыса, а кот.

— Крыса размером с кота.

— Перестань быть таким снобом. Разве не ты рос в нищете?

— И это означает, что я знаю достаточно, чтобы держаться подальше от забегаловок.

— Агр. Слушай, ты хочешь потрясающей еды и идешь туда, где готовят бабушки. Видишь? Вон маленькая бабулька на кухне.

— Ладно, полагаю, это...

— Мы едим здесь.

— Ты только что ущипнула меня за сосок?

— Этот вопрос риторический?

— Берегись, Болтушка. Я могу отомстить.

— Обещаешь? Ох, мне нравится этот очаровательный взгляд, так в стиле Флинна Райдера.

— Теперь ты сравниваешь меня с персонажами мультфильмов?

— Героем анимации. Огромная разница. И это так мило, что ты знаешь, кто он. Идем, Солнышко.

— Погоди...

***

— Видишь? Разве я тебе не говорила? Потрясающая еда.

— Да, ты очень умна. Заткнись.

— Еще одна цитата из «Принцессы-невесты». Ты, Габриэль Скотт, мой идеальный мужчина.

— Ты произносишь самые милые фразы, Болтушка.

— А теперь расскажи, что ты говорил на итальянском, сидя на скутере смерти?

— Sono pazzo di te. Я без ума от тебя.

— Габриэль...

— Ешь, Дарлинг.

Глава 24

Габриэль

Думал, что мне будет сложно бросить работу и просто существовать. Никогда так прежде не делал и, откровенно говоря, не уверен, кем стал бы, если бы не работал часами.

Софи в высшей степени упрощает наслаждение простыми радостями.

Дни проходят, и установился своего рода ленивый ритм. Мы спим до момента, пока один из нас не проснется, занимаемся любовью, потом снова засыпаем. Едим, когда голодны. А когда возбуждены, снова трахаемся, что происходит постоянно и по всему дому. Мое любимое место на террасе, где солнце золотит тонкую кожу Софи, а ее крики эхом отзываются от скал.

Если чувствуем особый энтузиазм, берем «Феррари» или «Веспу», которую, несмотря на первоначальную панику, она теперь любит, и едем в город исследовать его. И мы спорим. Обо всем: где поесть, где закупиться, как быстро мне ехать на скутере. Итальянцы одобряют, понимая, что это прелюдия.

И действительно, нет ничего более привлекательного для меня, чем глаза Софи, которые сверкают умом и растущим желанием, ее щеки пылают, а грудь поднимается и опускается с каждой словесной пикировкой. Клянусь, большую часть времени я брожу наполовину твердым или с полноценным стояком. Но это точно того стоит.

По молчаливому соглашению ежедневно мы находим время заниматься каждый своим делом.

Хотя Софи общительна там, где я скрытен, обоим требуется минутка, чтобы восстановить силы. Даже когда путешествовали и застряли вместе в автобусе, мы находили способ дать друг другу пространство. Теперь у этого есть свои преимущества, так как наши воссоединения намного слаще, ведь несколько часов порознь больше похожи на недели.

Вот и сейчас я один, жду. Софи уехала в город с дочкой Мартины, Элизой. Поскольку мой телефон конфискован, Софи не может мне написать, но я уверен, что скоро она вернется. Не понимаю, откуда у меня такая уверенность, я просто знаю.

Спустя считанные минуты на подъездной дорожке я слышу машину Элизы.

Передвижение Софи легко отследить: женщина двигается как мародерствующий йети. Входная дверь открывается и захлопывается, туфли с грохотом падают на пол. Она напевает Ruby Tuesday, не попадая в тональность и неверно произнося текст.

Я борюсь со смехом.

— Солнышко? — раздается ее счастливый голос. — Ты где?

Получаю полнейшее удовлетворение от того, как Софи, приходя домой, в первую очередь ищет меня.

— Твоя речь ужасна, — отзываюсь, борясь с улыбкой. Есть некое очарование в том, чтобы скрыть всю полноту моего счастья. Я позволяю ему нарастать, пока она топает по ступенькам.

— Ты хочешь меня не из-за речи, — говорит она, находясь на вершине ступеней.

— У твоих сисек и задницы, несомненно, преимущество.

— Не стесняйся показать им свое расположение.

Она становится в дверном проеме спальни, синий сарафан помялся, розоватый свет заката, пробивающийся сквозь широкие двери, отражается в золоте ее волос.

Слова застревают в горле, а дыхание спирает.

Я не поэт, но теперь хочу им стать. Хочу отдать должное ее красоте и тому, как она наполняет меня странной смесью полного покоя и всепоглощающей потребности.

С Софи так всегда. Глядя на нее, одновременно и хочется притянуть ее ближе, лелея, будто это последний день нашей жизни, и бросить ее на кровать, трахать, пока не сотрется член. Что довольно извращенно, полагаю.

Не важно. Не тогда, когда она смотрит на меня так, словно хочет того же. Но потом ее сладкое личико хмурится.

— Ты работаешь.

Трудно отрицать, держа в руке контракт.

— Просто немного легкого чтения.

Пока Софи была в городе, я ходил на пробежку. Как только вернулся, выпил протеиновый коктейль и принял душ, прежде чем развалиться на кровати в боксерах и прочитать контракт. Я не рассматриваю это как работу, потому что лишь скольжу взглядом по документу.

Софи, кажется, не согласна.

Она упирает руки в бока.

— Мне стоило проверить твои сумки на предмет контрабанды. Предполагалось, что ты будешь расслабляться.

— Принудительный отдых — это оксюморон. — Я возвращаюсь к чтению, зная, что ее это возбудит. Я чертовски люблю, когда Софи заведена. Результат всегда голый, потный и в мою пользу. — Кстати, это стандартный документ, ничего слишком сложного или детализированного.

Она вздыхает.

— И что мне с тобой делать?

Трахни меня. У меня есть потребности.

— Забирайся в постель и почитай что-нибудь рядом со мной.

Она делает шаг в мою сторону, но останавливается.

— На тебе очки.

В ее голосе слышится подавляемая нотка вожделения, что заводит и меня самого. Я не отрываю взгляд от контракта.

— Так случается, когда кто-то нуждается в очках для чтения.

— Умник. Я тысячу раз видела, как ты читаешь, но ты никогда не надевал очков.

— Я ношу линзы. Но сегодня мои глаза особо чувствительны.

Полагаю, это как-то связано с утренним походом с Софи в бассейн. Это был своего рода эксперимент, проясняющий, как долго я могу задерживать дыхание. Мы рассмеялись и с большим энтузиазмом принялись за дело.

— Тебе всегда стоит надевать очки во время чтения, — говорит она, направляясь ко мне. — И я имею в виду всегда-всегда.

Знал ли я, что Софи благосклонно отнесется к моим очкам для чтения? Нет. Но по широко раскрытым глазам со слегка мечтательным взглядом я почти уверен, что она их оценила. Я являюсь мужчиной в достаточной степени, чтобы признаться, что хочу ее соблазнить.

Она садится на кровать, и ее теплое бедро располагается рядом с моим. Мое тело приходит в состояние боевой готовности, но я этого не показываю. Пока нет. Не так проходит наша игра.

Боже упаси, если я больше не буду играть с Софи. Это одна из лучших частей моего дня.

— Знаешь, — произносит она, проводя пальцем по моей коленной чашечке, — существует «Тамблер». Горячие парни в очках...

— Даже не думай о том, чтобы сделать снимок.

Я притворяюсь, что не обращаю внимания на то, как ее прикосновение посылает волну похоти прямо к члену. Гиблое дело. И знаю, что она видит мой растущий интерес. Она движется выше.

— Что насчет горячих читающих парней? Они даже выпустили книгу. Ты — однозначно кандидат на обложку.

Я смотрю на нее поверх очков. Она бросает на меня дерзкий взгляд, наклонив голову и поджав губы. Ненасытность горячим обручем сжимает живот и делает резкий рывок. Член быстро подскакивает.

Софи облизывает нижнюю губу, не разрывая зрительного контакта.

— Ты играешь нечестно, Солнышко. — Ее голос становится хриплым. — Я не могу принять молчаливый упрек в сочетании с этими очками. Ты заставляешь меня воспламениться.

— Хм. — Возвращаю взгляд к контракту, как будто я не твердый как чертов барабан. Награда будет намного лучше, если я заставлю Софи заработать ее. — Только я не понимаю, по какой такое причине это моя проблема.

— О, нет?

Кровать скрипит, когда она подползает ближе.

Мой член пульсирует в такт сердцу и некомфортно толкается в трусы.

— Это вредит только тебе, — говорю я. — И лучше тебе что-то с этим сделать.

Ее низкий смешок прокатывается по моей коже. Шелковистые волосы щекочут мою грудь, пока она пробирается под документы, которые я держу. Да, милая, добро пожаловать в мой кабинет.

— И этот огромный стояк под тем, что называется... — она бросает взгляд на контракт в моей руке, — лицензионное опроцентование?

— У меня страсть к деталям, — бормочу я, дыхание прерывается, когда она прикасается легким поцелуем к моей груди.

— Тогда... — Она снова меня целует. — Не позволяй мне тебя сдерживать.

Я притворяюсь, что читаю, пока она медленно, тщательно прокладывает поцелуи по моей груди. Каждое прикосновение ее губ к коже заводит меня еще больше. Нежность, смешанная с жаром, словно она одновременно поклоняется и наслаждается мной, заставляет сердце сжиматься, а член — пульсировать.

Она щелкает языком по соску, мои руки начинают дрожать, дыхание прерывается.

— Боже, ты сейчас такой горячий, — произносит она.

Софи ловит зубами мой сосок и тянет.

Я бормочу, жидкий жар охватывает мои бедра. Контракт падает на кровать, моя голова с глухим стуком ударяется о стену.

Она спускается ниже, прослеживая выпуклости моего пресса.

— Так. Охренительно. Сексуально. — Каждое слово подчеркивается поцелуем. — Габриэль, я хочу, чтобы ты трахнул меня в этих очках.

Эта женщина меня убьет.

Я тяжело сглатываю, обретая голос.

— Будешь хорошей девочкой, я, возможно, так и сделаю.

Я не упускаю того, как сжимается ее попка в форме персика. Что-то примитивное и низменное зарождается внутри. Голос становится грубее.

— Достань мой член. Ты станешь сосать его.

Из ее горла раздается негромкий звук, и я знаю, что добрался до нее, что отражается на мне самом. Моя кожа настолько горячая, что я едва ли могу дышать.

Руки Софи скользят к боксерам, поддразнивая. Член грубо толкается в ткань, и она стягивает резинку с талии. Пульсирующий кончик цепляется за нее. Женщина высвобождает меня, настолько твердого, что член шлепает по животу.

— Люблю этот звук, — шепчет она.

Хорошо. Он только для тебя.

— Возьми его в руку.

Теплыми пальцами она обхватывает меня и сжимает. Мои глаза практически закатываются. Сглатываю стон, поднимая навстречу ей бедра.

— Мягче, — задыхаюсь я.

— Мягче? — Она снова целует мою грудь, ослабляя хватку.

Я практически плачу, настолько это хорошо.

— Заставь меня умолять об этом.

Она взмахивает ресницами, дыхание покидает раскрытые губы. Кончики ее пальцев гладят мою длину, поддразнивая.

Пытаюсь не шевелиться, но она нежно берет меня за яйца и слегка их сжимает. В моем горле грохочет стон. Он превращается в откровенный всхлип, когда она наклоняется и целует головку.

Не достаточно.

— Софи...

— М-м-м? — Звук вибрирует на коже, и меня пронзает пульсация болезненного наслаждения.

Я толкаюсь вверх, но она уклоняется. На моем кончике блестит слюна.

— Блять... Пососи его, Дарлинг. Соси как следует.

С улыбкой во взгляде карих глаз она делает это, одним великолепным толчком заглатывая меня глубоко и сжимая. Я со стоном приподнимаюсь с кровати. Но тут она останавливается и продолжает играть со мной, ее припухшие губки едва ли касаются моей плоти.

Кожу обдает жаром, и я даю ей желаемое.

— Пожалуйста. Пожалуйста...

И она действительно радует меня, окружая вниманием, вытягивая мое удовольствие, словно с ним связано и ее собственное. Я теряюсь в ней, пока горло не сжимается от эмоций, а яйца — от предстоящего освобождения.

Не хочу кончить ей в рот. Не в этот раз. Отталкиваю ее, пытаясь быть нежным, но руки дрожат. Она издает протестующий звук, который я проглатываю поцелуем, когда переворачиваю ее на спину, неуклюже задирая юбку.

— Я не закончила, — говорит она, задыхаясь между поцелуями.

Мои пальцы проскальзывают под крошечные розовые трусики. Сладкая влага приветствует их.

— Мне нужно быть здесь.

Я ласкаю ее мягкую, набухшую сердцевину, прежде чем погрузиться глубоко. И она кричит — прекрасная мольба, которая заставляет меня жадно впитывать больше.

Целую ее, пальцами двигаясь внутри нее под плотно прилегающими трусиками. Она двигается вместе со мной, бедрами толкаясь и опускаясь на мою руку. Наше дыхание смешивается, становясь беспорядочным.

Больше никакого ожидания. Срываю с нее трусики, перекатываюсь между широко раздвинутых бедер. Первый толчок в нее — это агония и рай, потому что ничто никогда не будет чувствоваться так хорошо, как располагаться внутри Софи. Мы оба обезумели, задыхаемся. Я знаю, она ждет, что я буду трахать ее жестко и быстро.

Замедляюсь, беру ее щеки и нежно целую, медленно заполняя влажный центр.

— Габриэль, — хнычет она мне в рот. — Больше.

Я знаю, что она имеет в виду быстрее. Проникаю так глубоко, насколько могу, и застываю, пока она не начинает дрожать, и только потом отстраняюсь назад.

— Я дам тебе все, — шепчу.

Она поглощает мои губы, ее тело извивается подо мной в попытке изменить темп. Но я держу ее там, где хочу. Двигаюсь в ней, позволяя прочувствовать каждый дюйм. Она выдыхает наполовину смех, наполовину — жалоба.

— Софи. — Мой голос ясен и тверд, требует ее внимания.

Она встречается со мной взглядом, и я позволяю ей увидеть все — что она значит для меня, что со мной делает.

Ее дыхание прерывается, глаза широко раскрыты и светятся. Я чувствую, как ее тело уступает, становится мягче.

— Габриэль. — Дрожащими пальцами она касается моей щеки.

И внезапно мне становится страшно. Потому что она видит меня, каждый темный уголок и несовершенный край. Это зажигает что-то между нами. Я не могу отвернуться или перестать входить в нее, телом говоря то, что боюсь произнести вслух.

Возьми меня, держи меня, люби меня.

Но мне не нужно произносить это вслух, потому что в этот момент я знаю, что она уже так и делает. На смятых льняных простынях она требует меня — тело и душу, а затем предлагает себя в ответ. В этот момент я уже не Скотти и не Габриэль, я нечто большее. Я дома. В конечном счете. Наконец-то. Навсегда.

Софи

Все хорошее подходит к концу. Я знала, что время наедине с Габриэлем ограничено. Он слишком трудолюбивый, чтобы долго находиться в отпуске. И, несмотря на то, что у нас были две потрясающие недели для себя, ощущение, словно этого недостаточно. Но все же не могу не признать, что на него это хорошо повлияло.

Сон до обеда дни напролет, ленивое времяпрепровождение в постели, занятия любовью, или отдых у бассейна, подарили ему здоровое свечение и легкую улыбку во взгляде.

Дни, когда он пил насыщенное красное вино и смачивал оливковым маслом хрустящий хлеб, ел спелые помидоры и сливочный сыр, заполнили впадины на его щеках.

Я думала, что Габриэль был красивым, когда я его встретила. Теперь понимаю, что это не все. Он крепкий, загорелый и такой привлекательный в своем сшитом на заказ льняном костюме, что у меня слегка кружится голова, когда я смотрю на него.

Он одаривает меня быстрой, счастливой улыбкой, когда ведет «Феррари» по горному серпантину вдоль итальянского побережья, и я благодарна, что сижу.

— Я практически могу слышать, как ты думаешь, — говорит он, переходя на пониженную передачу. Дорогой боженька, то, как напрягаются его бедра в этих брюках...

Я скрещиваю ноги.

— Клянусь, только грязные мыслишки.

Улыбка становится шире, но он удерживает взгляд на дороге.

— Веди себя хорошо, Болтушка. Мне нужно сосредоточиться.

— Будто я попала на обложку порно-журнала «Костюм и секс в авто».

Он издает низкий смешок.

— Нет такого журнала, Дарлинг.

— А стоило бы.

Смеясь, он снова поворачивается и ускоряется. Я прижимаюсь к сиденью, когда машина рвется вперед. Визжа, вскидываю руки вверх и позволяю ветру подхватить мои волосы, пока мы мчимся по побережью.

Мы приезжаем в отель в Неаполе слишком скоро. Сегодня вечером у «Килл-Джон» выступление, а потом мы едем в Милан, и затем — Берн в Швейцарии.

По дороге к лобби Габриэль берет меня за руку. Я этого не ожидала, но ему нравится держаться за руки. Всякий раз, когда мы оказываемся в непосредственной близости, он находит способ соединить наши пальцы. Его большой палец ласкает мои костяшки или тыльную сторону ладони, словно прикосновение ко мне успокаивает его.

Однажды вечером во время отпуска мы сидели на террасе, пили вино, а он играл с моей рукой, глядя на нее так, будто не понимал, как дошел до того, чтобы свободно меня касаться.

Тогда я улыбнулась, и он усадил меня к себе на колени. После этого он нашел своей руке лучшее применение. А я слизывала вино с его кожи, пока он не начал дрожать и рычать, и требовать грязных действий в своей властной, мужественной манере.

У меня вырывается тоскливый вздох, и Габриэль сжимает меня в объятиях.

— Что случилось, Болтушка?

— Не хочу говорить.

— Это заставляет меня хотеть узнать больше. Поговори со мной, Дарлинг.

Мы подходим к лифтам, и он нажимает нижнюю кнопку. Я качаю головой, но все равно начинаю:

— Я просто смешная и жадная. Уже скучаю по тому времени, когда нас было только двое.

Нахмурившись, он подходит на шаг ближе, окружая своим запахом и силой рук. Теплые пальцы скользят к моему затылку.

— Где мы находимся — это только вопрос расположения. — Мягкие губы трутся о мою щеку, и его голос рокочет у меня в ухе. — Помнишь, Болтушка? Я никогда на самом деле не буду отделен от тебя, потому что ты всегда здесь. — Он берет мою руку и прикладывает ее к своему виску, как делал в тот вечер за кулисами.

Я улыбаюсь и прижимаюсь щекой к его груди, где уверенно и четко бьется сердце.

— И здесь.

— Именно.

Люблю его. Я так сильно люблю его, что это кажется нереальным. Так сильно люблю, что это слегка пугает. Раньше я никогда не влюблялась. У меня нет ни малейшего опыта, как справляться с эмоциями. Как это чувство может делать человека настолько счастливым и в то же время таким напуганным? Я не могу его потерять. Не могу. Мое сердце не выдержит.

Но он здесь, держит меня, словно готов стоять так и успокаивать меня столько времени, сколько понадобится.

Лифт звенит, и я делаю шаг назад. Вот тогда-то и вижу его. Он выглядит немного хуже из-за одежды, с загаром на лице, но я узнаю его где угодно.

Сердце проваливается в пятки, и я тяжело сглатываю, чувствуя себя в опасной близости к рвоте.

Со своего места по другую сторону лобби он смотрит прямо на меня. Расчетливый блеск в глазах подсказывает, что он точно знает, кем является Габриэль, и раздумывает о том, как использовать осведомленность о том, что мы, похоже, вместе.

Холодный пот обдает мою кожу, когда Габриэль кладет руку мне на поясницу и проводит в лифт. Последнее, что я вижу перед закрытием дверей — самодовольную улыбку Мартина и мерзкое подмигивание, как будто говорящее: «До скорой встречи».

Глава 25

Софи

«Нам нужно поговорить».

Я пялюсь на сообщение в своем телефоне, и ярость превращается в черную дымку, которая размывает края зрения. Внутри все переворачивается. У этого мудака все еще есть мой номер. Сожалею, что давным-давно не поменяла его. Но это не имеет значения, Мартин всегда находит возможность получить желаемое.

Желудок переворачивается, и я кладу на живот руку.

Следовало бы сказать Габриэлю, что Мартин таится в лобби. Но я не хочу. Называть его имя — это как вызывать дьявола. Не хочу напоминать о том, что я сделала. Габриэль, конечно, знает, но, увидев Мартина, визуально сопоставив меня с ним — все это сделает ситуацию более реальной. Более острой. Потому что Мартин именно такой: вокруг распространяется отвратительный запах, воняет повсюду. Этот ублюдок хочет поговорить. Требуется совсем немного воображения, чтобы понять, о чем именно.

Из гавани дует легкий ветерок. Съеживаюсь в шезлонге на балконе, подтягивая колени к груди. Здесь не холодно, но я замерзаю изнутри, в то время как кожа горит.

— Софи.

Передо мной мелькает хмурое лицо Габриэля.

Вздрогнув, я моргаю и оглядываюсь вокруг, рассматривая темное море и огни вдоль берега.

— Да?

Он садится на край шезлонга.

— Я звал тебя трижды.

— Прости. Я... — Не знаю, что сказать, потому пожимаю плечами.

Он взволнованно смотрит на меня.

— Что творится в этой головке, Болтушка?

— Чувствую себя нехорошо. — Это правда. Мне хочется залезть под одеяло и плакать. — Думаю, из-за горных дорог.

Прохладное прикосновение его пальцев ко лбу почти заставляет меня плакать, и приходится несколько раз моргнуть, чтобы не начать.

Он хмурится сильнее.

— По ощущениям ты горишь.

— А ты чувствуешься приятно и прохладно. — Я выдавливаю улыбку. — Поцелуй и облегчи мое состояние.

Габриэль наклоняется и целует меня в лоб. Но он на задании.

— Я серьезно. Хочу, чтобы сегодня вечером ты осталась здесь. Я напишу доктору Стерн и попрошу ее прийти осмотреть тебя.

— Не надо, — говорю. — Я в порядке. Мне лучше выйти на работу.

— Чушь собачья.

Без видимых усилий он подхватывает меня и заносит внутрь. Несмотря на состояние, тело охватывает легкий трепет. Меня никогда не носили на руках и не обращались со мной как с драгоценностью. И хотя я на самом деле не больна, его забота заставляет меня захотеть прижаться к нему и выплакать свои проблемы.

Он укладывает меня на диван.

— Оставайся здесь.

— Да, сэр, — салютую я, но он уже уходит в спальню.

Возвращается с одеялом, в которое тщательно меня заворачивает.

— Вот так.

— Ведешь себя как наседка. — Которую я люблю.

— Куд-кудах, — невозмутимо произносит он, подхватывая телефон одной рукой и пульт от телевизора — другой.

Я впечатлена его многозадачностью. Он прокручивает список фильмов и выбирает романтическую комедию, одновременно заказывая суп и корзинку с хлебом в обслуживании номеров.

— И чай, — добавляет Габриэль, заканчивая звонок.

Мое бедное, разбитое сердце тут же превращается в кашу. Он готовит мне чай. Голос слишком хриплый, когда я говорю:

— Итальянцы не славятся своим чаем.

— Скорее всего, это будет бормотуха, — соглашается он. — Но должно сработать.

И хотя я упакована как сверток, он делает еще одно движение, усаживая меня на свои колени и укутывая нас обоих одеялом. Так намного лучше. Я прижимаюсь к его груди, а он меня обнимает.

— Не хочу оставлять тебя, — шепчет Габриэль мне в волосы.

— Я в порядке. Правда. И могу пойти с тобой...

— Нет. — Его голос нежный, но жесткий. — Даже если ты не больна, все равно нуждаешься в отдыхе. А теперь замолчи и хоть раз сделай как велено.

— Командир.

— Ты сожалеешь только о том, что пришла моя очередь командовать.

Не в состоянии удержаться, я поглаживаю его грудь. Касаться Габриэля — это роскошь, которая вряд ли мне когда-нибудь надоест.

— Что ты там говорил по поводу того, что отдых по принуждению — это оксюморон?

— Я такого совсем не помню. Ты бредишь от истощения.

Фыркаю, а он целует меня в лоб, посмеиваясь.

Начинается фильм, и мы затихаем.

— Как ты узнал, что я люблю «Когда Гарри встретил Салли»? — спрашиваю мягко.

Он слегка двигается подо мной, упершись одной ногой в стол.

— Ты мне сказала.

— Что? Когда?

— В третью ночь в автобусе. Ты обгадила мою любовь ко всему, что касается «Стар Трек», и я спросил о твоих любимых фильмах. И я все еще обижаюсь, что ты в один ряд со «Стар Трек» поставила «Космические яйца».

Улыбаюсь от отвращения в его голосе, но немного встряхиваюсь, когда вспоминаю ту ночь.

— Ты помнишь все это?

Он рукой скользит по моим волосам, распространяя приятную мелкую дрожь по позвоночнику.

— Я помню все сказанное тобой, Дарлинг. Ты говоришь — я слушаю.

Я практически признаюсь ему в любви. Слова поднимаются и танцуют на языке. Но рот не открывается. Меня останавливает страх, словно озвучь я это, положу начало концу. Оно не имеет смысла, но я не могу стряхнуть это ощущение.

Я целую нижнюю часть его подбородка, где запах одеколона смешивается с теплом его кожи, и крепко обнимаю мужчину.

Он держит меня до прихода обслуживания номеров. Учитывая скорость, с которой они появляются, думаю, у нас преимущество. Я полагаю, что это привилегия «Килл-Джон», арендующего весь этаж.

Габриэль натягивает пиджак и одергивает манжеты, пока я притворяюсь, что заинтересована в еде. Но у меня пропал аппетит.

— Не тыкай пальцем в суп, — говорит он. — Ешь.

— Я жду, пока он остынет.

Видимо, я ужасно вру, потому что он зависает на краю дивана, глядя на меня, будто может вытащить мысли из моей головы простым усилием воли.

— Мне стоит остаться, — наконец произносит он.

Когда Габриэль достает телефон из кармана, чтобы начать набирать сообщение, я касаюсь его руки.

— Нет, иди. Клянусь, я в порядке. Просто возьму выходной. Такое случается.

Он должен уйти, чтобы я могла выследить этого ублюдка Мартина и сказать ему съесть дерьмо и умереть, или что-то в этом роде. Невозможно это сделать, когда рядом Габриэль. Я почти уверена, что его версия о том, чтобы сказать Мартину сожрать дерьмо, будет больше похожа на то, чтобы на самом деле выбить из него дерьмо.

Заманчиво было бы на это посмотреть, но мысль о том, что у Габриэля будут проблемы с законом или его репутация будет запятнана, меня пугает.

Он, должно быть, видит мою непреклонность, потому что вздыхает и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Этот поцелуй не быстрый, он мягкий и томный, словно мужчина наслаждается моим вкусом. И я таю под его прикосновениями, целуя в ответ, зарываясь руками в его густые волосы.

Яркий цвет окрашивает его щеки, когда он отрывается от меня, мы оба дышим быстрее. Он прижимается лбом к моему и держит меня за затылок.

— Софи, — произносит Габриэль. — Моя дорогая девочка.

Грозят пролиться слезы. Он слишком нежный. Слишком потрясающий. Я закрываю глаза и провожу большими пальцами по его вискам.

— Я буду здесь к твоему возвращению.

Он издает одобрительный звук и снова меня целует. Потом еще раз. Нежным поцелуем. Поцелуем, в котором чувствуется любовь.

— Софи, я...

Габриэль делает вдох, качая головой. Когда он отходит, я чувствую потерю, словно прикосновение холодной руки к коже.

Он еще раз поправляет манжеты и изучает мое лицо. Не знаю, что он видит, но голос становится нежным, когда он, наконец, заговаривает:

— Поправляйся.

— Обязательно.

Но мое обещание пустое, потому что тошнота не пройдет, пока я выступаю против Мартина.

Габриэль

Ненавижу встречи и приветствия — бессмысленные вечеринки как до, так и после каждого концерта, где пресса, фанаты, члены фан-клубов, другие знаменитости и тяжеловесы индустрии звукозаписи собираются в одно скучное сборище с девизом «кто на кого смотрит». Они — проклятие моего профессионального существования.

На протяжении многих лет я совершенствовал взгляд, который держит людей на расстоянии вытянутой руки в эти мучительные часы. Только очень храбрые или очень глупые подходят ко мне. Очень храбрые пользуются моим уважением и обычно достаточно умны, чтобы коротко поговорить. С очень глупыми легко иметь дело.

Однако весь вечер общения избегать невозможно. А этот вечер чертовски длинный. Я несколько раз останавливал себя от написания сообщения Софи, чтобы не наседать на нее. Но я хочу.

Мне не понравилось бледное, но взволнованное выражение ее лица, или то, как она дрожала в моих руках, явно желая скрыть свое расстройство. Что-то не так. Что-то большее, чем укачивание в автомобиле, о котором она утверждает.

В чем бы ни заключалась проблема, я хочу ее решить. Мне необходимо сделать это. Вся моя жизнь посвящена заботе о людях, к которым я неравнодушен, а теперь она находится в верхней части списка.

Стоило остаться с ней. Я чувствую себя... собственником — еще одно чувство ранее мне незнакомое.

Мужчины не могут разгуливать и представлять свою женщину как «Моя. Коснешься ее — лишишься пальца». Или могут? Сомневаюсь, что Софи была бы признательна за такое клеймо. Или была бы, если бы я предложил ей заклеймить меня в ответ?

— Скотти, чувак, ты не здесь.

Возле себя обнаруживаю Киллиана.

— Прости?

— Ты витаешь в облаках, — раздражающе ухмыляется он. — Полагаю, отпуск совершил волшебство.

— Я излечился от навязчивого желания проверять телефон каждые две минуты, — отвечаю мрачно.

— Ага, это именно то, что я имею в виду.

Игнорирую его самодовольный взгляд.

— Это было... — Лучшее время в жизни. — ... Я очень наслаждался этим.

Киллиан довольно хмыкает.

— Рад слышать.

Он не развивает тему, но и не уходит.

Софи убеждена, что с ними мне стоит стараться сильнее. Я прочищаю горло.

— Подумываю взять Софи в шале на Новый год. Вы с Либерти хотели бы присоединиться к нам?

Кривлюсь. Это, вероятно, прозвучало так же неестественно, как и в моей голове. Кстати, губы Киллиана дергаются, я прав. Мудила.

Но он отвечает прежде, чем я произношу еще хоть слово.

— Мы с Либерти будем рады.

— А тебе не стоит спросить ее мнения прежде, чем соглашаться? — Я так много знаю о женщинах.

— Нет нужды. Мы мыслим одинаково. — Он наклоняется. — Кстати, она позади тебя.

Вздрогнув, я делаю шаг назад и вижу, что Либерти улыбается так широко, что ее щеки горят.

— Привет, Скотти. — Она шлепает меня по руке. — Мы сможем кататься на лыжах, есть фондю и делать другие штуки в стиле Джеймса Бонда?

— Например, прыгнуть со скалы и раскрыть парашют с изображением британского флага? — Я растягиваю слова.

— Да. Но нужно, чтобы на мне была одежда со звездами и полосами. Это мой гражданский долг.

— Внесу это в обязательный список.

— Юху! — Она обнимает меня прежде, чем я могу отойти. — Это будет самый лучший Новый год!

Киллиан смеется, а потом осматривается.

— Кто-нибудь видел Джакса?

Я высвобождаюсь из объятий Либерти и толкаю ее в сторону мужа.

— Не видел после окончания концерта. Сегодня он был немного не в себе.

Киллиан осматривает комнату.

— Он выглядел дерьмово. А теперь пропал.

Мы все волнуемся, когда Джакс исчезает. Теперь это автоматическая реакция, неважно насколько мы можем ему доверять. Я мгновенно настораживаюсь, поясница напрягается.

— Когда ты в последний раз его видел?

— Когда он уходил со сцены.

— Это было... — Я смотрю на часы. — Сорок две минуты назад.

Киллиан машет Уипу и Раю.

— Парни, вы видели Джакса?

Наше беспокойство заразительно. Рай хмурится.

— Нет, мужик.

— Когда мы закончили, я видел, как он шел в ванную, — говорит Уип.

Рай бежит искать ванную, а Киллиан направляется к Кипу, начальнику нашей службы безопасности.

Я тоже иду в ту сторону и подхожу как раз в тот момент, когда он рассказывает, что видел, как Джакс шел наверх, держась за поклонницу.

— И за какого-то парня, — добавляет Кип.

— Парня? — повторяет озадаченный Киллиан.

— Да, немного неряшливого вида. Он поддерживал Джакса под другую руку. Но Джакс от меня отмахнулся. — Кип пожал плечами. — Что я мог сделать?

«Делать свою чертову работу и рассказать мне о случившемся», — думаю я с тихим рычанием.

Взгляд Киллиана обращается ко мне.

— Джакс не по мужикам.

— Я знаю, — рявкаю, делая глубокий вдох. — Слушай, мы не знаем, что происходит, просто проявляем осторожность. И я не хочу привлекать внимание, так что давайте успокоимся.

Челюсть Киллиана сжимается, но он кивает.

— Продолжай выполнять свои обязанности, — говорю я Кипу. — Киллиан, идем со мной.

Рай находит нас по пути к комнате, у него мрачное выражение лица.

— В ванной его нет.

— Он, вероятно, пошел наверх, — говорю я. — Оставайся здесь и веди себя как обычно.

Он знает, что именно я имею в виду, но не выглядит счастливым.

— Иногда меня тошнит от роли клоуна. Напишите, когда найдете его или я разозлюсь. — Он салютует нам и убегает, запрыгивая на диван между двух девушек. — Дамы, кто хочет выпить?

Либерти с нами, и я касаюсь ее локтя, чтобы замедлить.

— Скажи Уипу оставаться здесь. Если мы все уйдем, люди заметят.

Мы с Киллианом ждем лифта в тишине.

— У нас нет реальной причины для волнения, — говорю ему.

— Он, вероятно, трахает какую-нибудь девчонку.

— Точно.

Ряд подсвечиваемых цифр отображает движение лифта по этажам. Мы смотрим на них.

— Почему у меня такое чувство, что здесь что-то большее? — шепчет Киллиан, глядя на цифры.

Мое сердце болезненно колотится.

— Я не знаю. Но чувствую то же самое.

Глава 26

Софи

Оказывается, мне и не нужно выслеживать Мартина. Он сам находит меня. Конечно, этот подонок делает это в собственном стиле, написав о том, что идет на концерт, куда я не могу пойти из-за риска быть замеченной Габриэлем, а затем самодовольно добавляет, что напишет, когда освободится.

Мудила. Гребаный ушлепок.

У меня нет другого выбора, кроме как сидеть смирно, ждать своего часа и все больше тревожиться.

Я нарисовала дьявольские лица на половине моделей в журнале, когда услышала звон лифта в холле. Раздается неприятный женский смех, за которым следует низкий голос Джакса. Концерт окончен, и он явно в настроении повеселиться.

Их голоса затихают, а я пытаюсь отвлечься на просмотр телевизора. К сожалению, ничего не происходит, и я ловлю себя на том, что смотрю «Элвин и бурундуки» на итальянском. Понятия не имею, почему детское шоу идет посреди ночи, но эмоциональная болтовня на иностранном языке определенно отвлекает.

Не знаю, сколько проходит времени, но ужасный, пронзительный визг, доносящийся из коридора, заставляет меня вскочить и побежать к двери.

Молодая женщина в истерике несется к лифту. Ее каштановые волосы растрепаны, макияж размазан. Брызги рвоты покрывают одну сторону ее груди. Что не мешает мне схватить ее за руку и резко остановить. Она бежит из комнаты Джакса.

— Что случилось? — рявкаю, мое сердце грохочет. Она пытается вырваться, но я крепко ее держу. — Отвечай.

— Меня не волнует его популярность. Его на меня вырвало. Фу... — Она машет рукой. — Так чертовски мерзко.

Американка, не старше девятнадцати. Торопясь, тащу ее за собой по коридору.

— Покажи, где он.

— Пусти меня.

— Нет. Сейчас у тебя нет такой роскоши. — И я сильнее. Такой эффект на меня оказывает волнение и страх за Джакса.

— Он с тем другим чуваком, — хнычет она. — Он о нем заботится.

Я не останавливаюсь, но ноги заплетаются.

— С каким чуваком?

— Не знаю. Каким-то парнем. Марти.

Чувствую, как от лица отливает кровь. И ловлю себя на том, что несусь вперед с девчонкой на буксире.

— Дерьмо, дерьмо.

Девушка вырывается. Не пытаясь поймать ее, бегу в комнату Джакса и тарабаню в дверь.

Мой худший страх подтверждается, когда Мартин открывает дверь со своей дерьмовой улыбочкой.

— Что ж, это было проще, чем я ожидал. Привет, красотка Софи.

Изо всех сил отталкиваю его.

— Какого хера ты наделал!

Он спотыкается, но потом восстанавливает равновесие, смеясь.

— Ни черта я не делал. Просто последовал за распиздяем по имени Джакс Блэквуд.

Из ванной доносится жалобный стон и звук рвоты. Я бросаю на Мартина убийственный взгляд и спешу прочь. Он следует за мной, словно не может дождаться, чтобы увидеть это.

Сначала меня поражает запах. Он такой отвратительный, что я пошатываюсь. Джакс лежит на полу у туалета, его кожа болезненно серая и покрыта потом, среди прочего.

— Джакс. — Я опускаюсь рядом с ним, не обращая внимания на беспорядок. — Милый, что ты принял?

Его голова качается, но он моргает, пытаясь сосредоточиться на мне.

— Ничего, детка. Клянусь. Чувствую себя неважно.

Он вздрагивает, затем вслепую тянется к унитазу, сбивая меня с ног. Я слышу характерный щелчок затвора фотоаппарата. Мартин достает сотовый и радостно щелкает.

— Опусти гребаный телефон или я затолкаю его тебе в задницу, клянусь богом! — Я бросаюсь за ним, но Джакс падает на пол.

— Джакс! Дерьмо. Отдай мне телефон, — рычу я на Мартина. — Мне нужно вызвать врача.

Мартин отходит, высоко держа телефон.

— Детка, я понимал, что стоило последовать за тобой, но не осознавал, что ты сделаешь меня таким счастливым. Спасибо, Соф. Еще раз.

Едва слова слетают с его губ, в дверном проеме появляются Габриэль и Киллиан. Меня охватывает облегчение. Они знают, как лучше помочь Джаксу. Но несколько событий происходят настолько быстро, что это мешает мне ответить.

Киллиан кричит от страха и бросается к Джаксу.

Взгляд Габриэля мечется между мной и Мартином. Прежде чем кто-нибудь может пошевелиться, он одной рукой хватает ублюдка за горло, впечатывая его в стену, а другой вырывает у него телефон и кладет в карман.

— Не рыпайся, — рычит он на Мартина, еще раз ударяя того головой о стену.

— Отъебись от меня, — отвечает он, пытаясь вырваться. — Я, блять, подам иск.

Габриэль просто прижимает его к стене одной рукой. И уже звонит по телефону.

— Стерн, ты нужна мне прямо сейчас. Захвати сумку.

Спустя секунду делает еще звонок.

— Кип, поднимись немедленно.

И ни единого раза не смотрит на меня.

Киллиан держит Джакса в руках.

— Ни за что на свете ты не сделаешь это снова, — скрежещет он, выглядя объятым паникой.

Джакс со стоном шевелится.

— Что он принял? — Грубый вопрос Габриэля обращен ко мне.

— Не знаю. Сказал, что ничего. Просто, что его тошнит.

Внимание Габриэля возвращается к телефону Мартина, и он прокручивает фотографии. При этом выглядит так, словно каждый его дюйм вибрирует от сдерживаемого гнева. Губы в уголках побелели, хватка на папарацци настолько сильная, что мужчина начинает цепляться за пальцы Габриэля.

— Ты накачал его.

Лично мне хочется, чтобы он выбил дерьмо из Мартина, но Габриэль слишком многое может потерять из-за серьезных увечий, нанесенных фотографу.

Его взгляд встречается с моим. И на лице так явно вспыхивает ярость, что я реагирую, инстинктивно закрываясь в себе.

— Хорошо, — рычит он, возвращая внимание к телефону. Ноздри раздуваются, когда он пролистывает, наверное, дюжину снимков, на последнем из которых я сгорбилась над Джаксом.

Несколькими движениями большого пальца он удаляет их все.

— Эй, — пытается протестовать Мартин и получает еще один удар по голове.

Спустя секунду вбегают доктор Стерн и Кип, и все становится размытым во время оказания помощи Джаксу. Обнаруживаю, что меня вытолкали из ванной и я, дрожащая и потная, падаю в кресло. На коленях рвота, на которую изо всех сил стараюсь не смотреть, и я боюсь за Джакса. А еще переживаю о поведении Габриэля.

Знаю, что он находится в состоянии боевой готовности, но мне не нравится, что он отказывается смотреть на меня.

Кип выводит Мартина из номера, подонок всю дорогу протестует. И я остаюсь в одиночестве.

Габриэль все еще в ванной с остальными. Я могу слышать их разговор.

— Это не передозировка, — говорит доктор Стерн. — Уверена, это пищевое отравление. У меня уже было несколько вызовов от дорожной команды, которые тоже заболели.

Голос Киллиана звучит подавлено.

— Он ходил на ужин с Тедом и Майком.

— Полагаю, это те двое, которых я осматривала, — говорит доктор Стерн. — Я буду поить его жидкостью, пока та не наполнит его организм.

Джакс стонет.

— Могут все свалить? Из моего организма еще должно дохера всего выйти...

Мужчины выходят из ванной и закрывают за собой дверь. Габриэль говорит по телефону, раздавая указания. Он повернут ко мне спиной.

Киллиан еще раз смотрит на дверь и испускает дрожащий выдох. Он проводит рукой по своему осунувшемуся от усталости лицу. Похлопав друга по плечу, выходит, ни разу на меня не взглянув.

Тошнотворное чувство в животе усиливается, когда Габриэль, наконец, направляется ко мне.

— Солнышко...

— Не здесь, — рявкает он тихим, напряженным голосом. Поворачивается и идет к двери.

У меня нет выбора, кроме как следовать за ним.

Он ждет, пока мы окажемся в номере, чтобы наброситься на меня.

— Ладно, какого черта происходит?

— Не рычи на меня, будто я одна из твоих лакеев.

— Отвечай на гребаный вопрос, — ревет он.

В ушах звенит от его ярости. Она так внезапна и настолько мощная, что я вздрагиваю. Никогда не видела его таким: с побелевшими губами и горящими глазами. Мои губы дрожат. Хочется плакать. Но я не из тех, кто прячется. И сейчас не буду. А потому обнаруживаю себя кричащей на него.

— Не знаю! Я попала туда за несколько минут до тебя.

Он фыркает, звук громкий и неприятный.

— Он прислал тебе первое сообщение, когда мы заселялись в номер.

Дерьмо.

— Это не имело никакого отношения к Джаксу.

Габриэль скрипит зубами.

— Ты ведь не больна, да? Ты солгала мне.

Мой желудок сжимается.

— Меня тошнило. От волнения и стыда. Одна только мысль о том, что этот червяк рядом и хочет поговорить, вызывала у меня тошноту.

Во всяком случае, он выглядит расстроенным, по его шее распространяется румянец.

— Если все так, ты должна была сказать мне. Вместо этого ты заставила меня переживать и расстраиваться из-за того, что бросил тебя. А в это время ты планировала встретиться с этим мелким мудаком.

Он прав, и я не могу ничего сделать, чтобы исправить свои ошибки.

— Мне жаль. Я просто хотела сама разрешить ситуацию, избавиться от него и продолжить жить своей жизнью. Я не хотела тебя обидеть.

Габриэль взмахивает рукой, будто убивает муху.

— Отлично.

— Звучит не так, будто у тебя все отлично.

Его взгляд останавливается на мне.

— Потому что у меня. Не. Все. В порядке. Я чертовски разъярен.

Я снова вздрагиваю от твердости его голоса и того, как он использует его словно хлыст. Никогда не испытывая на себе гнев Габриэля, не осознавала его силы. Мне стыдно, что я его заслужила. И больно, что он этого не отпускает.

Он подходит ко мне, но останавливается, словно не хочет находиться слишком близко.

— Достаточно того, что мне пришлось пережить то, что казалось повторением одного из худших моментов в моей жизни. Но я получаю явную привилегию быть свидетелем, как твой предполагаемый бывший парень благодарит тебя за то, что ты помогла ему снять все это гребаное дело!

Меня снова одолевают вина и стыд, но разум предлагает притормозить.

— И что это должно означать? Он мой бывший. Как ты можешь даже думать о том...

Он кривит губы в отвращении.

— Ты не глупая или слепая. Ты, черт возьми, знаешь, как это выглядит.

— И как это выглядит для тебя? — спрашиваю я, сердце громко барабанит в ушах. — Скажи, Габриэль, как думаешь, что здесь произошло?

Секунду я думаю, что он не ответит. Но затем в его глазах вспыхивает вызов, и Габриэль застывает, ледяные, деловые стены вырастают вокруг него. Это происходит так быстро и эффектно, что я почти слышу их призрачный лязг.

— Выглядит так, будто ты нас использовала.

С таким же успехом он мог ударить меня в живот. Секунду я не могу дышать.

— Точно. Все, что было между нами — лишь уловка, чтобы заполучить историю. Конечно, почему нет? Я могу сыграть шлюху, правда?

Я не расплачусь. Я не расплачусь.

— Не передергивай, Софи.

— Я не передергиваю. Ты прямо так и сказал. Просто уточняю твою теорию.

— Я бы не строил теорий, скажи ты мне, какого черта произошло!

Он ударяет кулаком по воздуху, словно слова вырываются из него против воли.

— Мне не нужно объяснять, что я не какая-то грязная шлюха! — кричу в ответ. — Ты должен доверять мне достаточно, чтобы не делать поспешных выводов.

— А если бы это был я? Застукай ты меня с кем-то, кто уже причинил боль твоей семье? С человеком, с которым, как ты знаешь, я был в отношениях тогда, когда причинил боль твоей семье? Ты бы и правда притворилась, что все в порядке, потому что доверяешь мне?

Габриэль смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и мое сердце сжимается.

— Что ж...

— Нет, не притворилась бы, — перебивает он, снова ожесточаясь. — В конце концов, ты бы ожидала объяснения без нужды спрашивать о нем. И я бы в лепешку разбился, чтобы дать его тебе, — выкрикивает он. — Потому что ты заслуживала бы такой любезности. Любой заслуживал бы. А тем более от человека, которого ты...

Его рот захлопывается, и он отворачивается, проводя рукой по волосам. Сгорбленный и дрожащий, он выглядит таким побежденным, что я подхожу к нему. Потому что если ему больно, мне нужно прекратить это.

Но Габриэль не дает мне шанса. Он снова выпрямляется и поворачивается ко мне.

— Я изо всех сил стараюсь дать тебе шанс. Потому что то, что мы застали сегодня вечером, выглядело не очень хорошо. — Он взмахивает руками в беспомощном жесте. — Господи, Софи, дай мне хоть что-то, чертову кроху объяснений, чтобы я мог рассказать Киллиану.

Мое лицо горит так сильно, что, кажется, пульсирует.

— Киллиану? Думаешь, мне есть дело до того, во что сейчас верит Киллиан?

— Тебе бы стоило чертовски сильно беспокоиться о том, какого хера Киллиан о тебе думает. Благополучие группы должно быть, черт возьми, твоим приоритетом.

— Очевидно, твоим, — огрызаюсь я.

— Естественно. — Он прорезает рукой воздух. — Я их гребаный менеджер! А ты как думаешь?

— Я думала, — отвечаю дрожащим голосом, — что достаточно значу для тебя, чтобы ты не строил уродливых предположений. И что значу для тебя достаточно, чтобы ты не щадил чувства Киллиана за счет моих.

Все эмоции исчезают с его лица, и он выпрямляется во весь рост, расправляя плечи, словно собираясь с силами.

— Это реальная жизнь, Софи. Не фильм. Ты не можешь использовать это как некую проверку, чтобы увидеть, как много я слепо приму, будто это сделает меня достойным тебя.

Я стою с открытым ртом, не способная вымолвить ни слова. Проверка? Габриэль думает, что это какая-то дурацкая проверка? Но маленькая темная часть меня думает о том, а не проверяю ли я его?

Я бы объяснила все, дай он мне хоть слово вставить.

А еще мне больно, потому что он тут же предположил обо мне худшее. А как иначе? Мы лучше этого. Я отдала ему свое сердце. Я бы никогда намеренно не причинила боль ни ему, ни тем, кого он любит. Если он сейчас этого не понимает, то я не уверена, что вообще понимал.

Он продолжает говорить холодным и рассудительным тоном, с каждым словом давя мне на сердце своей гребаной логикой:

— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Отдай мне должное. Я знаю тебя так же хорошо, как и ты меня. Стало ли забавным то, что ты можешь помыкать мной?

Эта боль тупая и пустая, и из-за этого почему-то еще хуже. Я закрываю глаза.

— Сначала я подлая интриганка, а теперь какая-то идиотка, наслаждающаяся тем, что вожу тебя по округе за яйца ради развлечения? Это все?

— Ты, черт возьми, не можешь быть пострадавшей стороной. Не в этот раз.

Я резко распахиваю глаза. Габриэль выглядит таким искренне расстроенным и обиженным, что не знаю, что сказать. Но сейчас я не буду извиняться, это уж точно.

— Что ж, это плохо, потому что я пострадала. И не тебе рассказывать, как мне себя чувствовать. — Делаю шаг ближе, сжимая руки в кулаки. — И прямо сейчас ты охренительно сильно усложняешь задачу не ненавидеть тебя.

Он качается на каблуках. Тишина поднимается между нами, как живое, темное существо. Когда он наконец заговаривает, голос звучит тихо и неуверенно:

— Ты всегда подталкивала меня к самовыражению. Это оно и есть. Я могу признать, что нужно жить моментом и наслаждаться жизнью. Но тебе, Софи Дарлинг, нужно, черт побери, повзрослеть и брать на себя ответственность, когда дела идут плохо. А если ты не можешь этого сделать, то в этом туре тебе нет места.

Я его слышу. Я знаю, что он прав насчет этого. Но вырисовываются также и его уродливые выводы и то, как он в них вцепился.

Облизнув пересохшие губы, я отвечаю настолько спокойно, насколько могу:

— Меньше всего меня сейчас беспокоит тур и то, должна ли я быть в нем.

Он хмурится, наклонив голову, будто не может понять. Часть меня хочет смеяться, но я знаю, что, в конце концов, заплачу. Может быть, мы слишком разные, наши приоритеты слишком различаются.

Стук в дверь номера заставляет нас обоих вздрогнуть. Габриэль поворачивается к двери, его рот сжат, лицо усталое. В этом свете он почти изможден. Он проводит рукой по глазам.

— Это Джулс. Она здесь, чтобы оповестить о последних новостях...

— Оставлю вас.

На негнущихся ногах я направляюсь в спальню.

Он не пытается меня остановить.

А я не начинаю плакать сразу, как за мной закрывается дверь. Я пакую вещи.

Глава 27

Габриэль

— Отчет? — спрашиваю я, сидя на одном из стульев гостиной номера.

Голова слишком тяжелая, чтобы самостоятельно держаться на плечах, поэтому я кладу ее на руки.

— Девушка, которую ты поймал в лифте — Дженнифер Миллер, из команды тура, работает осветителем, — отвечает Джулс неуверенно и мягко.

Прискорбно, но, видимо, я довольно хорошо умею пугать женщин. Копье боли пронзает сердце. Я прочищаю горло, с трудом обретая голос.

— Продолжай.

Она делает вдох, больше похожий на вздох.

— Согласно ее заявлению, она хотела переспать с Джаксом. Увидев, что ему трудно добраться до лифта, Дженнифер предложила свою помощь.

Ладно, добавьте девушке очков за то, что она приспособленка. Не следовало бы переживать по этому поводу, но сейчас мне настолько больно, что я едва сдерживаю смех.

— А этот дрочила? Как он попал внутрь?

Сквозь пальцы вижу, как губы Джулс кривятся в ухмылке прежде, чем она сжимает их.

— Он... э-э-э… подошел к ним у лифта. Сказал Дженнифер, что старый друг... — она покашливает, отводя взгляд.

— Софи? — подсказываю я.

Черт возьми, больно произносить ее имя. Не знаю, как мне удается сделать это без надлома.

Софи. Она отступила в спальню после того, как я налетел на нее хуже, чем кто-либо мне известный. Она ушла со спокойным достоинством, а я почувствовал себя маленьким и полным сожаления. Из всех людей, о ком заботился, не могу и вспомнить такого, с которым я действительно потерял самообладание. Для этого есть причина. Я, словно хирург скальпелем, вскрываю людей своими словами.

Однако этот членосос Мартин... сжимаю руки в кулаки. Это все, что я могу сделать, чтобы не выследить этого сосунка и не вырвать ему глотку. Меня пробирает дрожь. Возвращаюсь к своей дикой юности, когда был в нескольких шагах от того, чтобы стать малолетним головорезом.

Джулс устало смотрит на меня.

Мое лицо принимает, надеюсь, вежливое выражение.

— Ну?

— Да, так и сказала. И он предложил свою поддержку. Джакс впустил их обоих.

Когда провожу рукой по лицу, она холодная и липкая.

— Что случилось в комнате?

— По словам Дженнифер, она начала... э-э-э, зависать с Джаксом. Он не противился.

Значит, он был настолько в отключке, что позволил цыпочке делать все, что она хочет. Машу рукой, призывая Джулс ускориться. Я с трудом выношу сидение на месте, слушая это. Хочется пройтись. Хочется выследить Софи и забраться с ней в постель, умоляя простить меня за крик.

Нет, нельзя становиться тряпкой. Она тоже была не права. Лгала, отказывалась объяснять и попрекала меня взыскательностью. Мы никогда не двинемся вперед на равных, если я буду единственным, кто признает свои недостатки.

Не похоже, что ты дал ей шанс объясниться, приятель.

Не то чтобы она пыталась объясниться.

К черту все, я сейчас спорю сам с собой.

Джулс продолжает, и я заставляю себя сосредоточиться.

— Мартин начал делать их фотографии. Он подумал, что вместе они выглядят мило и Дженнифер хотела бы... — Джулс вздрагивает. — Сувенир.

— Гребаный ад.

— Ага, — тихо соглашается она. — В любом случае, Джакса внезапно стошнило. На Дженнифер.

Она замолкает, и наши взгляды встречаются. Не могу удержаться и немного улыбаюсь. Как и Джулс.

— Дальше, — говорю я, пытаясь скрыть улыбку.

— Она побежала, но ее поймала Софи, которая, видимо, хотела узнать, что происходит, и попыталась затащить ее назад.

Моя Софи. Вела себя так, как повел бы я. В горле, словно осколки стекла, скапливается вина.

— Дженнифер вырвалась, похоже, тогда вы и обнаружили ее в лифте.

— Да.

Это был неприятный сюрприз — увидеть бьющуюся в истерике, покрытую рвотой женщину, когда открылись двери лифта. Мы с Киллианом шокировано таращились на нее, прежде чем вытянуть наружу и доставить прямиком к охране, которая прочесывала территорию.

Со вздохом откидываюсь на спинку стула. Мне больно. Везде. И я знаю, что это от горя.

— Передай все это Киллиану и остальным парням. — Потому что я прекрасно знаю, что Киллиан им все уже рассказал. — Не хочу, чтобы они плохо думали о Софи.

Это больно произносить. Даже думать больно. Софи не понимала, что сама мысль о том, что они ее не любят, превратится в рану в моем сердце. Она слишком важна для меня, чтобы стать причиной раздора.

Джулс кивает.

— А Дженнифер?

— Уволена. Выплати ей выходное пособие за две недели и билет домой.

— Полагаю, не в первый класс? — Шутка Джулс проваливается. И ее улыбка гаснет. — Слишком рано?

Не утруждая себя ответом, я встаю и сжимаю напряженный затылок.

— И напомни ей о соглашении о неразглашении, которое она подписала. Убедись, что если заговорит, она осознает последствия.

Мы оба оборачиваемся на звук. Софи стоит на пороге столовой. Ее влажные волосы свободно падают на плечи. Она выглядит маленькой и ослабленной. Свет исчез из ее красивых глаз.

Я сделал это с ней. В груди колотится сердце, ударяясь о ребра, которые сжимаются при взгляде на нее.

— Софи. Мы закончили.

— Да, вижу, — она звучит как тень самой себя.

Смутно осознаю, что Джулс уходит. Я смотрю только на Софи.

Повисает тишина. Делаю шаг в ее направлении, но ее голос меня останавливает.

— Ты был прав. Мне не место в этом туре. Меня это больше не забавляет.

— Не забавляет? — Слова будто пощечина.

— Ага, забава. Ну, знаешь, идея, которую тебе трудно принять.

Я вздрагиваю.

И она вздрагивает.

— Прости. Прозвучало дерьмово. Я не это имела в виду.

— Ты бы не произнесла этого, если бы не имела в виду.

Она прищуривается.

— Так ты имел в виду каждое слово, которое сказал в мой адрес?

А вот и ловушка. Вижу, как она лежит, ожидая, когда я попадусь. Только понятия не имею, как обойти эту чертову штуку.

— Мне не стоило кричать на тебя, — говорю я. — Я сожалею, что был таким... — Злобным. — Агрессивным.

— Но не сожалеешь о сказанном.

Простая констатация факта.

Во мне вспыхивает раздражение.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Софи? Мы поссорились. Все пары ссорятся.

А потом мирятся. Почему мы не можем перейти к части с примирением?

Похоже, мы и близко не подобрались к этой части.

Выражение ее лица становится холоднее.

— Пары доверяют друг другу.

— Опять? Ты солгала мне, — рявкаю я.

Тем самым причинила мне боль. Почему-то это признать труднее.

— И я извинилась, — огрызается она.

Мне стоит отпустить ситуацию. Я знаю это.

— Ты солгала мне о ком-то, кто... к херам все, Софи. Он был внутри тебя.

Я даже не понимаю, что говорю, только мысль о нем с Софи сводит с ума, и мне хочется что-нибудь стукнуть.

Она открывает рот.

— Ты ревнуешь? К Мартину?

Ее голос, когда она произносит его имя, выводит меня из себя.

— Скорее чувствую отвращение к твоему жизненному выбору.

Дерьмо.

Она ахает. Я не могу забрать слова обратно.

— Софи... Я не...

— Сначала я незрелая, а теперь отвратительная?

— Ты не отвратительная. — Делаю еще шаг к ней. — Я ляпнул необдуманно. Я ревнивый придурок. Не ожидал, что таким стану, но это так.

Подхожу ближе. Если только смогу добраться до Софи, просто удержать ее, все будет в порядке. Должно быть.

Но она выставляет руку, удерживая меня на расстоянии.

— Слушай, сегодня я останусь у Бренны.

Это неправильно. Ей нельзя уходить.

— Тебе стоит остаться.

Горькая улыбка растягивает ее губы.

— Но я не хочу.

Я так тяжело сглатываю, что даже больно.

— Ох.

Блестящий ответ. Чертовски блестящий.

Она издает горловой звук, словно думает о том же самом.

— Как и сказала, в туре я тоже оставаться не хочу.

Я замираю напротив нее.

— Почему?

Больше похоже на мольбу, чем вопрос.

Она беззвучно смеется.

— Господи, ты не можешь быть таким тупым. Ты поставил мне ультиматум. Повзрослеть или убираться из тура. И судя по тому, что я слышала от тебя сегодня вечером, это в любом случае уже неактуально. И знаешь что? Я не хочу взрослеть. Нет, если это означает быть таким холодным циником, как ты, так что я сваливаю.

Она хватает чемодан, который я только сейчас замечаю, и направляется к двери. Мои ноги приросли к полу. Нужно заставить их двигаться, последовать за ней. Я чувствую себя опустошенным и онемевшим. В голове пульсируют сказанные ею злые слова.

— Подожди, — произношу я.

Софи не поворачивается.

— Знаешь, — говорит она, — ты нравишься мне таким, какой есть, с ошибками и все такое. Но ты точно не принимаешь меня такой, какая я есть.

— Это неправда! — Теперь я иду быстрее. Но она уже открывает дверь. — Софи.

Она останавливается, но не смотрит в мою сторону.

— Оставь меня в покое, Габриэль. Сегодня лимит исчерпан. Я больше не могу разговаривать с тобой.

Дать ей пространство. Разве не так должен поступить мужчина, когда женщина просит об этом? Не знаю. Прежде у меня никогда не было женщины, которую я хотел бы назвать своей. Мне кажется так поступать неправильно, но на данный момент я все сделал неправильно. Так что отбрасываю протесты в сторону.

— Хорошо. Спокойной ночи, Софи.

— Прощай.

С тихим щелчком дверь закрывается, и я остаюсь один.

Софи

Только доберись до двери. Только покинь комнату, а потом сможешь сорваться.

Он позволил мне уйти с мягким пожеланием доброй ночи. Словно не разрывал меня на части снова и снова.

Будто не сказал Джулс, что я вылетела. Без первого класса на этот раз? Тогда пошел ты и твои билеты в первый класс.

Рыдание пытается вырваться на свободу, но усилием воли я удерживаю его. Ноги несут меня дальше по коридору, но тело пульсирует от ужасной, тупой боли. Он уволил меня? А потом вел себя так, будто все произошло по моей вине?

Стоило бросить ему это в лицо. Но мне так больно, я так шокирована. Не знаю, что сказать. Не могу трезво рассуждать. Я думала, он меня любит. По правде, он никогда этого не говорил, но каждый взгляд, каждое действие... Это любовь. Должна была быть.

И все же я снова здесь, на втором месте для мужчины. Не то чтобы в этот раз не было тревожных звоночков. Я знала, что Габриэль поставил группу на первое место. Но надеялась, что для меня найдется место на той же ступеньке пьедестала.

Добираюсь до комнаты Бренны. Когда стучу в дверь, костяшки пальцев кажутся хрупкими.

Едва она открывает, я начинаю плакать.

— Милая, — произносит она, затягивая меня. — Милая.

Все происходящее извергается из меня, словно рвота. А она держит меня и позволяет всему этому излиться.

— Что он сделал? — кричит она, когда я рассказываю о том, как Габриэль приказал Джулс меня уволить.

— Он сказал ей напомнить о гребаном соглашении о неразглашении, которое я подписала, — грустно говорю я.

— Нет. — Бренна качает головой. — Ни за что. Это не тот мужчина, которого я с тобой видела. Он сходит по тебе с ума, Софи.

Я бы не была в этом так уверена. Судорожно вздыхаю.

— Я слышала его.

Вошла точно вовремя, чтобы услышать этот приказ четко и громко.

— Тебе нужно с ним поговорить. Потому что я не могу поверить в это.

Она провожает меня к стулу, когда я качаю головой.

— Я только что с ним говорила. Сказала, что покидаю тур, и он отпустил меня.

Почему он не пошел следом? Не сказал, что любит? Этого я хочу? Я настолько измотана и устала, что не могу нормально думать. Знаю только то, что мне больно, и я по нему скучаю. Даже когда хочется треснуть по его упрямой, тупой башке, я скучаю по нему. Жизнь — это пустынная дорога, если Габриэля нет рядом.

Ненавижу эту слабость. Влюбленность сродни потере рассудка и тому, что мое сердце целиком распахнуто. Полный отстой.

— Слушай, — мягко произносит Бренна, — у вас обоих был плохой вечер. Позволь этому улечься, и обсудим все утром. — Она замолкает, а потом наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня. — Ты действительно хочешь покинуть тур?

Тогда мне приходит в голову, что она не просто друг. Она — мой начальник.

— Мне жаль, — говорю, заламывая пальцы. — Дело не только в Габриэле. Киллиан не смотрел на меня вечером. По логике я не виню его. Но выглядит так, будто все, через что мы прошли, ничего не значит. — Качаю головой. — Назови меня слабачкой, но я просто хочу уйти и некоторое время зализывать раны в одиночестве.

Бренна, кажется, считает эту идею ужасной, но она достаточно добра, чтобы принять ее.

— Давай уложим тебя в кровать. Утро вечера мудренее.

Почти уверена, что Бренна собирается отговорить меня от чего-то или в чем-то убедить. В любом случае, я не могу столкнуться с просьбой пересмотреть вонючее соглашение о неразглашении, которое подписала. Подобное унижение сломает меня окончательно.

Может, Габриэль прав, и стоит отступить, чтобы защитить себя. Я всегда была ходячим комком эмоций. Возможно, если взять немного времени для себя, уйти от пьянящего опыта быть окруженной им, то удастся посмотреть на все трезво.

Бренна встает, обрывая мои мысли.

— Оставлю тебя, чтобы ты подготовилась. — Она делает несколько шагов, потом поворачивается. — Если ситуация станет хуже, Харли Эндрюс очень заинтересован в работе с тобой.

— Это лестно.

Не чувствую абсолютно ничего. Больше мне нет дела до того, что я могла бы работать с первоклассной звездой кино. Но сейчас путешествие в Австралию звучит как приключение. Я могла бы поехать, посмотреть на страну, открыть какие-то перспективы.

Тихий голосок шепчет, что я сбегаю как ребенок. Я его игнорирую.

Глава 28

Габриэль

Парни обнаруживают меня на диване, я жалкое создание с подушкой на лице. Я бы сказал, что дошел до низшей точки, но это уже произошло. В тот момент, когда Софи вышла за дверь и из моей жизни. Нет, в момент, когда я усомнился в ней и разрушил доверие ко мне.

— Господи, — произносит Джакс где-то у меня над головой. — Он одет в спортивки. Грязные.

И довольно вонючие при этом. Мне насрать.

— Он пьян? — с некоторым беспокойством спрашивает Уип.

— Неа, — протягивает Киллиан. — Я вижу только пустые бутылки из-под воды.

— Топит печаль в бутылках воды. Во всяком случае, он далек от клише, — бормочет Рай прежде, чем присесть рядом. Опуская руки мне на плечи, он слегка трясет. — Скотти, мужик, что случилось?

Требуется настоящее усилие, чтобы заставить рот двигаться. Но я знаю, что если не отвечу, они никогда не уйдут.

— Я уверен, что Софи хочет меня бросить.

Ребята затихают, что грызет меня еще больше.

Потом Джакс вздыхает.

— Блять, мужик. Это хреново.

С моего лица поднимается подушка, глаза ослепляет свет. Я щурюсь, а Киллиан хмурится, глядя на меня.

— Что ты сделал? — спрашивает он.

Не отвечаю. Мое тело словно налито свинцом, я не могу отыскать силы для разговора. Просто хочу, чтобы они ушли.

— Дело в сексе? — аккуратно вопрошает Уип.

Я смотрю на него так, что в идеальном мире он был бы мгновенно уничтожен.

К сожалению, воздействия хватает только на то, чтобы заставить Уипа вздрогнуть.

— Прости, прости. Просто решил спросить.

Я пялюсь в потолок. Позади меня Джакс шарит на кухне и находит несколько бутылок пива.

— Тебе разве стоит это пить?

Чувствую себя обязанным спросить. Он выглядит так же хорошо, как я себя чувствую.

Джакс ковыляет к другому дивану и падает на него.

— Это успокаивает мой желудок.

Сомневаюсь.

— Ты в порядке? — спрашиваю, отчасти страшась, что его стошнит в моем номере.

Он одаривает меня понимающим взглядом.

— Чувствую себя как дерьмо, нагретое и оставленное сушиться, но я выживу.

Рай передает остальным пиво, но я отмахиваюсь от предложенного. Не помню, когда последний раз ел, а в моем нынешнем настроении, если напьюсь, скорее всего, ударю кого-нибудь.

— Я однажды нашел книгу Бренны, — произносит Рай, кривясь. — В ней у чувака был член-монстр длиной в десять дюймов^7.

— Ага, точно, — усмехается Джакс. — Это было фэнтэзи? Вероятность того, что существует чувак с десяткой, очень мала.

— Говори о себе, — отзывается Киллиан с самодовольной улыбкой.

— Я и говорю, анаконда. Просто успокойся и держи его в кобуре.

Оба хихикают. Но Рай качает головой.

— Как чувакам из реального мира сравниться, если женщины читают о члене-питоне и том, как он всех имеет.

Уип фыркает и крутит одну из своих барабанных палочек.

— Средняя длина женского влагалища от трех до четырех дюймов. Десятидюймовый член ничего не значит, когда все сказано и сделано.

— Ты пытаешься оправдать наличие трехдюймового члена? — спрашивает Рай с растущей ухмылкой.

— Хорошая попытка, но ты не сможешь взглянуть на этот великолепный экземпляр, как бы сильно тебе этого ни хотелось.— Уип хватается за пах и приподнимает его в сторону Рая, закатывая глаза. — Я пытаюсь сказать, придурок, что мужчины должны беспокоиться не о том, насколько велики их члены, а о том, как их использовать. У меня были женщины, которые плакали от благодарности, потому что привыкли к ленивому члену.

Джакс смеется.

— Ленивый член. Так чертовски правдиво. Женщина кончает у тебя на члене и вот она уже на крючке.

— Кто-нибудь, остановите это, — ворчу я, возвращая подушку на лицо.

— Смотри, мужик, — произносит Уип где-то в районе моей головы. — Мы просто пытаемся дать тебе какой-то совет.

— Нахуй все... — Я подвигаю подушку в сторону, чтобы посмотреть на него. — Софи была вполне удовлетворена. Неоднократно.

Черт, теперь я думаю о том, как она выглядит, когда кончает: как морщится ее маленький носик, глаза крепко сжимаются, когда она выгибает шею и стонет... Я кладу подушку на колени и рычу.

— Уверен? — Рай играет бровями. — В смысле, она точно несчастлива по какому-то поводу...

— Она расстроена, потому что я налетел на нее, как ревнивый, недоверчивый мудак. А не потому, что не доводил ее до оргазма. Черт возьми.

— Ах.

Ага, ах. Будто это улучшит мое состояние.

Рай включает телевизор и садится на стул.

— О, «Сверхъестественное» идет.

— Нет, — вмешиваюсь я. — Только не он. У Софи слабость к Дину. Не могу смотреть фильм без ее вздохов и все такое.

Господи, я по ней скучаю.

Рай быстро переключает на автомобильный канал.

К сожалению, все, о чем я могу думать, это то, как Софи запала на мой «Феррари». Дерьмо. Все мое существование пронизано этой женщиной. Хочется пооткровенничать.

— Я люблю ее.

Слова выходят возвышенными, ощущаясь чужими на моем языке. Но они — самая сокровенная часть меня.

— Конечно, любишь, — отзывается Джакс с терпением отца, разговаривающего с капризничающим малышом.

Киллиан фыркает.

— Мы все в курсе с тех пор, как из-за нее ты угрожал убить Джакса.

— Не припоминаю таких угроз.

Я только думал об этом. Тогда я был ужасно слеп, пытаясь убедить себя, что Софи лишь мимолетная фантазия, хотя влюбился в нее с того момента, как она открыла рот. Моя умная Болтушка. Она вывернула меня наизнанку, сделала лучше, заставила жить сегодняшним днем.

Я осматриваюсь. Парни обеспечили мне уединение, глядя в телевизор. Однако они здесь. Со мной. Не бросают меня. Мои друзья. Моя семья.

— Вас я тоже люблю, — выпаливаю я.

И сразу же жалею об этом. Мое лицо горит, когда все они поворачиваются ко мне с разными вариантами шока на лицах.

Рай заходится смехом.

— Блять, — бормочу я. — Это не... Вы знаете, что я имею в виду. Вы мои друзья.

— В Ктовилле говорят, что в тот день сердце Гринча выросло на три размера, — растягивает Киллиан.

Они все смеются.

— Отвали, — рычу, пытаясь спрятать улыбку. Но больше я не отступлю. Софи права: когда я так делаю, причиняю боль и себе, и им. Я смотрю каждому из них в глаза. — Я сказал правду.

Уип бросается на меня, что чертовски больно, и ерошит волосы.

— Мы тоже тебя любим, Скотти.

Сбрасываю его на пол.

— Животные вы все. — Но я чувствую себя лучше. Хотя нет. Совсем нет. — Мне пиздец, да?

— Еще какой, — кивая, отвечает Киллиан.

— Я не влюблен, — провозглашает Джакс. — Я пережил чертово количество эмоций.

— Знаменитые последние слова, — говорит Уип с пола.

— Так ты извинился перед Софи? — спрашивает Джакс.

— Конечно. Но я облажался, и она попросила пространства.

— Ты же не дал его ей? — Киллиан звучит испуганно.

Вопрос заставляет меня прерваться и посмотреть на него.

— Разве не предполагалось, что я так и поступлю?

— Нет, ты не даешь им пространство. — Он медлит. — Они просто говорят это дерьмо, чтобы посмотреть, будешь ли ты за них бороться.

Ярость пронзает меня насквозь.

— Какого хрена они творят такое с нами?

— Чтобы посмотреть, обращаем ли мы внимание? — предполагает Джакс.

— Поиздеваться над нами? — наносит удар Рай.

— Это просто биология, — произносит Уип, словно внезапно стал экспертом. — Мужчины запрограммированы любить охоту, а женщины — любить, когда на них охотятся.

— Звучит как то, что некоторые женщины назвали бы сексизмом, — добавляю я.

— Они могут сопротивляться, — соглашается Уип. — Но в глубине души знают, что это правда.

— В комплекте к женщинам должна прилагаться инструкция. — Рай делает глоток пива и смотрит вниз на бутылку. — Или наклейка с предупреждением.

Киллиан смеется.

— Именно так, мужик. Тебе нужно только научиться читать их. Проблема в том, что большинство из нас не научатся, пока женщина не даст пинка под зад. Испытание огнем, друзья мои. И вы будете гореть.

— Киллиан Джеймс — пророк судьбы, — говорю я, понимая, что он прав. И ненавидя это.

— Слушай. — Он хлопает меня по ноге. — Ты облажался. Теперь нужно совершить поступок, который покажет, что она — самый важный человек в твоей жизни.

— Может, мне пойти и спеть песню, которая называет ее легкой добычей?— спрашиваю я. Это низко, потому что такую ошибку он совершил с Либби.

Парни хихикают, а Киллиан снова ударяет меня.

— Я женился на этой девушке, придурок, так что выиграл.

Брак — это не то, что я когда-либо хотел или даже рассматривал. Но я мог бы жениться на Софи. Представляю себе это: мое кольцо на ее пальце, все мои активы гарантированно достанутся ей. Она будет финансово обеспечена на всю жизнь. Она станет моей на всю жизнь. И будущее вместо глухой стены, которую я никогда не разглядываю, превратится в яркий солнечный свет. Ее счастливый смех и мягкое тепло. Совершенство.

Тоска усиливает боль в моем сердце.

Я поднимаюсь, морщась от боли в груди и животе.

— Все на выход. Мне нужно планировать поступок.

— Вот это парень, Скотти. — Рай хлопает меня по плечу. — Только что бы ты ни придумал, не делай в стиле «Стар Трек».

Поскольку я знаю, что это им понравится, щелкаю пальцами, направляясь в душ.

Мой путь прерывается, когда в комнату вваливается Бренна.

— Ты полнейший идиот, — произносит она вместо приветствия.

— Смотрю, ты пообщалась с Софи.

Я воздерживаюсь от вопросов о том, где она и все ли с ней в порядке. Пока что.

Бренна усмехается.

— Ты действительно велел Джулс отправить Софи домой? Будто она какой-то гребаный лакей, от которого можно отмахнуться, когда все становится сложным?

Кровь стынет в жилах.

— Что?

— Софи слышала, как ты говорил Джулс усадить ее в самолет. Никакого первого класса на этот раз? Позвонить в чертов колокол?

— Вот дерьмо, — произносит Рай откуда-то из-за моей спины.

Я игнорирую его, ужас покалывает кожу и вызывает звон в ушах. Софи думает, что я хочу, чтобы она ушла? Неудивительно, что набрасываясь на меня, она выглядела такой обиженной, словно сломленный человек. И я дал ей пространство для размышлений на всю ночь.

— Я говорил о Дженнифер из чертовой дорожной команды, которая впустила гребаного ублюдка Мартина в комнату Джакса! Ради бога, Софи — это моя жизнь.

— Ох, — сочувственно произносит Бренна. — Что ж, это хорошо. — Но потом довольное выражение покидает ее лицо. — Вообще-то это плохо.

— Почему? — Это все, что я могу сделать, чтобы не схватить Бренну и не начать трясти.

Она морщит нос.

— Она... э-э-э... оставила записку и сообщила, что отправляется «бродяжничать».

— Что значит эта херня с бродяжничеством? — реву я.

— «Крокодил Данди», — отзывается Киллиан из-за моей спины. — Знаешь, когда он бродил по окрестностям?

Черт возьми, моя девочка чокнутая. Прелестная маленькая сумасшедшая.

— Где она собирается бродяжничать? — скрежещу я.

Бренна кривится.

— В Австралии. Самолет вылетает в пять.

Моя девочка — восхитительная, заблуждающаяся, злая сумасшедшая, которую я собираюсь отшлепать, как только доберусь до нее. Мне нужно добраться до нее. О, боже помоги, мне нужно совершить тот поступок, о котором говорил Киллиан.

Когда все будет сказано и сделано, я, вероятно, по-настоящему заболею. Но я могу все сделать. Ради нее я сделаю что угодно.

Делаю вдох и запускаю руки в волосы в попытке удержать пульсирующую голову.

— Ладно, — говорю я. — Ладно, мне нужна помощь прямо сейчас.

И мои друзья, благослови их Господи, не разочаровывают.

— Что тебе нужно, Скотти?

— Мой адвокат и попасть на этот самолет.

Остальное сделаю по ходу пьесы.

Софи

Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Не уверена, насколько это точно. Знаю, что у нас с Габриэлем нечто особенное, связь, которую мало кому удается найти. Но я все же сижу в самолете, который готовится увезти меня от него.

Из всех опрометчивых, импульсивных поступков, которые совершала в своей жизни, этот действительно находится в топе.

Я настолько зла на себя, что ногтями впиваюсь в мягкую плоть ладоней. Мне стоило остаться и извиниться за то, что прямо не прояснила все, за то, что произнесла обидные слова, чтобы защитить себя. Габриэль заслуживает этого. Заслуживает целого мира. Отбрасывая несколько идиотских комментариев, он — лучший мужчина, которого я когда-либо знала. И я хочу продолжать узнавать его, заботиться о нем.

Пассажирка, идущая по проходу, толкает меня в плечо задницей и бормочет быстрые извинения, продолжая свой путь дальше. Это не первый класс.

С моей зарплатой я могла бы заплатить за билет премиум-класса. Но не хочу так летать. Не без него рядом. Роскошь потеряла свой блеск без Габриэля, с которым можно разделить этот опыт.

— Дерьмо.

Я хватаю сумочку и выдергиваю ее из-под переднего сиденья.

Сидящий рядом мужчина бросает на меня заинтересованный взгляд.

— Мне нужно идти, — говорю, будто он должен это знать.

Чувак салютует мне, когда поднимаюсь со своего места.

Непросто прокладывать себе дорогу по проходу, когда все грузятся в самолет. Я — лосось, плывущий против течения. Разочарование покалывает веки. Мне нужно выбраться из самолета. Мне нужен Габриэль.

Стюардесса замечает барахтанье и встречает меня возле аварийного выхода.

— Какая-то проблема, мисс?

— Нет проблем. — Продвигаю сумку вверх по плечу. — Мне просто нужно уйти.

Она медленно меня осматривает.

Отлично, я, наверное, с ума схожу. Не то, что вы когда-либо хотели сделать в самолете.

— Вы — мисс Софи Дарлинг?

— А... да.

Она улыбается, переходя от усталости к странной нежности.

— Bene. Я как раз собиралась вас искать.

— Правда?

Черт, что я сделала?

Она берет меня под руку.

— Пойдемте со мной.

Иду за ней, потому что ну что еще я могу сделать? Люди смотрят на меня, и я сморю в ответ. Привет, расскажете мою историю, если меня казнят на электрическом стуле, ладно?

Но она не выводит меня из самолета. Ведет в первый класс. Внутри поднимается сопротивление, и я замедляю шаг. Не знаю, какого черта здесь происходит, но я не принимаю никакой благотворительности...

А потом я вижу его. Идеальный серый костюм-тройка, льдисто-голубой шелковый галстук, угольно-черные волосы идеально уложены — мужчина моей мечты. Он сидит в кабинке, рассчитанной на двоих, сузив глаза и следя за моими движениями, будто ждет, что я развернусь и побегу.

Облегчение заставляет меня пошатнуться. От радости я постыдно близка к слезам.

Настолько удивлена, что теряю способность двигаться, и стюардесса чуть ли не толкает меня на место.

— Габриэль? Что ты здесь делаешь?

Он хмурит брови.

— Вообще-то пришел за тобой.

Боже, его голос такой низкий, богатый и рокочущий. И раздражительный. Я так скучала по этому.

— Но ты ненавидишь летать. Этот полет длится двадцать часов!

Он гримасничает, становясь зеленым.

— Да, знаю. Ты важнее.

Сердце трепещет, и я хочу прыгнуть к нему на колени и зацеловать до чертиков. Но экипаж явно готовится закрыть двери.

— Ты не можешь так долго страдать. Я этого не допущу. Мы должны выйти.

Я хватаю его за руку и тяну, но он тянет меня обратно.

— Я должен кое-что тебе сказать.

У него непоколебимое выражение лица, и я знаю, что он не пошевелится.

— Ладно...

Словно перед расстрельной командой он расправляет плечи и поднимает подбородок. Но взгляд его глаз уязвим, беззащитен.

— Первое и самое главное — я люблю тебя. Я никогда не говорил этого женщине и никогда никому кроме тебя не скажу. Я прожил достаточно, чтобы быть уверенным, что ты создана для меня. Это уже совершенная сделка — подписанная, нотариально заверенная и все такое.

В моих венах как теплое шампанское пузырится счастье.

— Габриэль...

— Я не закончил.

Он выглядит так восхитительно преданным своему слову, что я сдерживаю улыбку.

— Ладно.

Он со вздохом кивает.

— Периодически я буду произносить неправильные слова. И буду лажать. К сожалению, это данность. Но не наступит время, когда я перестану любить тебя или захочу, чтобы ты ушла из моей жизни.

Я быстро моргаю, ошеломленная до слез.

Он хмурится, словно досадуя на себя, и наклоняется, чтобы вытащить тонкую папку из своего кейса. Протягивает его мне.

— Это тебе.

Мои руки слишком сильно трясутся, чтобы открыть эту чертову штуковину.

— Что это?

— Мое завещание. Едва успел сделать его вовремя, — объясняет он. — Я все оставил тебе.

Я срываюсь на высокий писк.

— Что? Почему? Как?

Габриэль смотрит абсолютно спокойно, как будто только что не убил меня.

— Хочу дать тебе осязаемое доказательство того, что... выйдешь ты за меня замуж или нет — моя жизнь буквально связана с твоей до самой моей смерти. Вообще-то, еще долго после того, как я умру, если будешь бережливой.

— Выйти за тебя?

У меня горят щеки.

А он в замешательстве приподнимает брови.

— Я передаю тебе все, что имею, а ты зациклилась на этом?

Потому что остальное не имеет значения. Я никогда не смогу представить себе жизнь, в которой его нет.

— Отвечай на вопрос, Солнышко.

— Да, я хочу это сделать. Как можно скорее, если не трудно. — В его глазах появляется неуверенность. — Если ты, конечно, захочешь.

Я изумленно смотрю на него, слова застревают в горле.

Габриэль тянет манжеты.

— Если нет, то должен предупредить, что для тебя настанут тяжелые времена, если будешь пытаться избавиться от меня. Я могу быть настойчивым, когда хочу чего-то.

Я прижимаю руку к горящей щеке.

— Черт возьми. Я сбита с толку. Ты... это было предложение? Не могу понять.

— Черт возьми, — бормочет он, краснея. — Я же говорил, что все испорчу...

Я бросаюсь к нему, обнимаю за шею и целую в губы, чтобы заставить замолчать. Он замирает на секунду, будто слишком удивлен, чтобы реагировать, а затем целует меня в ответ, забирая контроль. Руками он держит мой затылок и поклоняется моему рту, словно я единственная, кто может дать ему воздух.

Ощущения настолько приятные, и я так отчаянно скучала по нему, что начинаю плакать... текут теплые слезы, которые он сцеловывает, шепча слова, ободряюще поглаживая мои щеки подушечками больших пальцев.

Когда мы отрываемся друг от друга, я слабо улыбаюсь ему.

— Ничего ты не испортил, — произношу, проводя рукой по его волосам. — Ты идеальный. Я люблю тебя, Солнышко. Таким, какой ты есть.

Он глубоко вздыхает и прижимается лбом к моему.

— Спасибо, Господи, за это. — Его крепкие пальцы сжимают мои бедра. — Скажи еще раз.

— Я люблю тебя, Габриэль Скотт.

Его довольная улыбка настолько сладкая, что я не могу не поцеловать ее, попробовать.

— Еще раз, — требует он. — Не уверен, что правильно расслышал.

— Я люблю тебя, Габриэль Солнышко Скотт!

Мой крик вызывает пару взглядов и несколько смешков.

Габриэль улыбается как в рождественское утро.

— И я люблю тебя, Софи Болтушка Дарлинг. Больше, чем ты можешь себе представить.

Я осыпаю его поцелуями, потому что он здесь, и он мой.

— Прости, что сбежала. И мне жаль, что не объяснила все правильно. Это причинило тебе боль, а я не хотела обидеть тебя.

— Спасибо, — произносит он между моими атаками на его рот. Но потом удерживает меня на месте, взяв за щеки. — Однако меня раздражает одна вещь. Как ты могла подумать, что я отошлю тебя?— Его взгляд теплеет, но выражение лица становится серьезным. — Ты моя жизнь, Болтушка. В ней нет радости без тебя.

Милый мужчина. Оставляю его навсегда.

— Я боялась, — признаюсь с содроганием. — Боялась, что ты значишь для меня больше, чем я — для тебя. Я рассуждала не совсем здраво.

— Как и все мы.

Со вздохом я целую его бровь, щеку, повсюду, куда, могу дотянуться.

— Почему, если мы так хороши в разговорах, настолько дерьмовы в спорах?

Потому что есть разница между нашими спорами и тем, когда мы действительно злимся. Мне не нужно объяснять это Габриэлю. По его веселому взгляду я вижу, что он прекрасно меня понимает.

Он кусает меня за мочку уха.

— Может, потому что ненавидим ссориться и рассыпаемся на кусочки, когда пытаемся. Честно говоря, я бы остаток жизни предпочел носить костюмы из полиэстера, чем снова ссориться с тобой.

Я задыхаюсь.

— Даже не шути про полиэстер!

Он усмехается напротив моей кожи, звук посылает мурашки по всему телу.

Но потом снова ворчит:

— И из всех мест в мире ты едешь в Австралию?

Вина скручивает мой желудок. Я была такой дурой, когда решила сбежать.

— Мне нужно было прочистить голову.

— Прочистить голову — значит, прогуляться. А не ехать на другую сторону планеты. — Габриэль смотрит на меня с подозрением, но выражение его лица слишком счастливое и довольное, чтобы он мог выразить свою подозрительность в полной мере. — Я начинаю думать, что ты хотела меня наказать.

— Я уже была на пути из самолета, чтобы найти тебя, Солнышко. Потому что быть вдалеке от тебя — настоящее испытание. — И это абсолютная правда. — Так что переосмысли свои слова.

Пока он с сомнением мурлычет, я проскальзываю рукой вниз по его телу и беру член в руку. Сдавленный вздох заставляет меня усмехнуться.

— Кроме того, — произношу я, слегка сжимая его. — У меня есть способы получше, чтобы тебя мучить.

Он кладет руку поверх моей.

— Веди себя хорошо, Дарлинг.

Но не убирает мою руку.

Я чувствую, как под пальцами член увеличивается.

— Все еще не могу поверить, что ты взошел на самолет до Австралии, — произношу я, медленно разминая его под нашими сомкнутыми руками.

Габриэль немного сдвигается, толкаясь ко мне.

— Это мой великий поступок, как говорит Киллиан. Если после этого ты не поймешь, насколько сильно я люблю тебя, тогда ничего не поделаешь.

Улыбаясь, я прижимаюсь поцелуем к его руке.

— Моим великим поступком будет минет во время этого полета.

Член дергается, когда я поглаживаю его, и голос Габриэля звучит немного грубо:

— Сексуальные действия во время полета, Дарлинг, запрещены законом.

— Тогда ты должен быть очень тихим, пока я тебе отсасываю.

Мне нравится сдавленный звук в его горле и то, как член упирается в мою ладонь, несмотря на его слабые протесты.

— Софи, — говорит он, возвращаясь к строгому тону, который я так люблю, — ты, кстати, так и не дала мне ответ.

— М-м-м? — Я прекращаю исследования и встречаюсь с ним взглядом. Он ждет, приподняв одну бровь, мускул дергается на его челюсти. — Ты имеешь в виду лажовое предложение?

— Дарлинг...

— Я захочу детей, — улыбаясь, произношу в ответ. — И на Хэллоуин захочу одеть их в Принцессу Лею и Хана Соло.

Его ответная улыбка такая довольная, взгляд такой предвкушающий, что у меня слегка кружится голова.

— Я с нетерпением жду возможности подарить тебе детей. И голосую за костюм Спока.

— Ладно. Тогда ты можешь одеться в Хана Соло, а я буду взятой в плен принцессой Леей в том маленьком золотом бикини.

— Я люблю тебя, — спешно произносит он. — Так сильно. Самым счастливым днем в моей жизни был тот, когда я сел рядом с тобой в самолете.

С довольным вздохом я прижимаюсь ближе.

— Я выйду за тебя, Габриэль Скотт.

Он облегченно выдыхает и целует мою макушку.

— А я собираюсь любить тебя до самой смерти, Софи Дарлинг.

— Знаешь, — говорю, — если я возьму твое имя, то перестану быть Дарлинг.

Габриэль наклоняется и захватывает мой рот. Поцелуй медленный и слегка грязный, его язык погружается глубоко. Когда он отстраняется, у меня кружится голова, и я объята огнем. Горячий, понимающий блеск в его глазах не помогает.

— Ты всегда будешь моей дорогой, — говорит он напротив моих губ. — Моя дорогая Софи.

Эпилог

Габриэль

— Думаю, я буду называть этот дом обувной коробкой, — кричит Софи с террасы.

В ее словах есть смысл. Большая часть дома представляет собой один длинный, выступающий в сторону гавани ровный прямоугольник, с глянцевыми деревянными полами, высокими потолками и раздвижными стеклянными стенами, которые впускают ветерок. По-моему, если сравнивать с сидением в набитом битком самолете, этот простор — рай.

Следуя на голос, я нахожу Софи, она прислонилась к укрепленным стеклянным перилам, которые опоясывают террасу. Позади нее в угасающем вечернем свете поблескивает Сиднейская гавань, справа виден знаменитый мост и, если присмотреться, белые паруса оперного театра.

Но я смотрю на Софи, ее тело золотистое от загара, бриз приподнимает кончики ее волос и заставляет танцевать вокруг улыбающегося лица.

Теперь волосы Софи розовые. Она говорит, что это цвет настоящей любви и чистой страсти. Мне он больше напоминает сахарную вату, но я никогда ей этого не скажу. За это время я многое узнал о женщинах. И, кроме того, я всегда буду сравнивать Софи с вкусностями, поэтому цвет ее волос идеален в этом отношении.

Подхожу к ней сзади и обнимаю за плечи. Ее кожа прохладная, она со вздохом прижимается к моей груди.

— До сих пор не могу поверить, что ты купил здесь дом.

— Двадцать гребаных часов самолетом до Австралии. Тебе лучше поверить, что я не тороплюсь возвращаться в Лондон. Некоторое время мы могли бы чувствовать себя комфортно.

— Эй, большую часть времени мы потратили на трах, так что все не могло быть так уж плохо.

Это правда. Попытки оставаться спокойным и страх быть застигнутыми способствовали поистине захватывающему примирительному сексу. Теперь я такой большой фанат такого, что планирую поругаться с Софи в каком-нибудь общественном месте, чтобы мы нашли возможность снова этим заняться.

— Знаешь, я мог бы излечиться от страха перед полетами, — говорю, наклоняясь, чтобы поцеловать изгиб ее шеи. — Однако нам придется провести эксперимент на обратном пути.

Софи толкает свою сладкую попку назад к моему пробуждающемуся члену. Он шевелится, желая поздороваться.

— Я слышала, теперь в первом классе есть полноценный душ. — Ее руки тянутся назад и скользят по моим бедрам. — Это могло бы оказаться интересным.

— Черт побери, давай сейчас примем душ, — требую я, приподнимая подол ее юбки.

В наш счастливый пузырь врывается голос Рая:

— О, боже, мои глаза. Они горят.

Я вздыхаю напротив кожи Софи.

— Зачем я опять пригласил их сюда?

— Потому что ты их любишь, — шепчет она.

— Люблю я тебя. А их терплю.

— Хочу назад старого Скотти, — хнычет Уип.

Софи смеется.

— Господи, — ворчу я. — Они сзади?

Она поворачивает голову, чтобы заглянуть за меня.

— Ага. Все.

— Скотти покинул здание, — говорит им Джакс. — Теперь вы имеете дело с Габриэлем и он, кажется, похотливый ублюдок.

На это я улыбаюсь, потому что он не ошибается.

— С тобой, Джон, это тоже случится.

— Даже не рассчитывай.

Бедолага, он не понимает, что теряет.

Я наконец разворачиваюсь и прижимаю Софи к своему боку. Джакс, Рай, Киллиан, Либерти, Бренна и Уип — все успели покинуть свои комнаты и собраться в огромной гостиной.

Киллиан и Либби сидят на диване, а Бренна раздает какой-то фруктовый коктейль. Они захватили мой дом. И это не неудобно или странно видеть. Так кажется правильно. Приятно.

Рай и Уип, судя по всему, собираются принести небольшую барабанную установку и портативные клавишные. Только тогда я замечаю, что у Джакса и Киллиана с собой гитары.

— Планируете петь за ужин? — спрашиваю я.

Джакс дергает струны гитары.

— Для Софи. — Он подмигивает ей. — Потому что она — самая лучшая хозяйка.

Она отправляет ему воздушный поцелуй.

— Какие-то пожелания? — спрашивает Джакс.

— Да. — Я наклоняюсь, чтобы назвать песню, которую задумал, добавляя: — От меня тебе.

Широко улыбаясь, он качает головой.

— Нет, мужик, именно эта от меня — тебе.

Я сажаю Софи к себе на колени, и мы поудобнее устраиваемся в низком кресле, пока ребята возятся с инструментами. Хотя я редко показываю это, когда слушаю, как играют мои друзья, наблюдая за их прогрессом от неуклюжих парней, которые едва могли скоординировать звучание, до опытных музыкантов, которые создают трансцендентную музыку, меня переполняет гордость.

Софи сияет, когда они начинают играть With a Little Help From My Friends.

— Beatles для радости, — произношу я мягко.

Ее голова покоится на моем плече, и она кладет руку мне на сердце.

— И для любви.

Я закрываю глаза и позволяю музыке окутать меня.

— Всегда ради любви.

Notes

[

←1

]

Дарлинг — Darling в переводе с англ. обозначает «дорогая, милая»

[

←2

]

café con leche — это испанский кофейный напиток, состоящий из крепкого и жирного кофе, смешанного с заваренным молоком в соотношении примерно 1:1

[

←3

]

Мой красавчик - испанский

[

←4

]

Она совершенно сумасшедшая - итальянский

[

←5

]

Ты для меня все. Поцелуй меня — итальянский

[

←6

]

Я без ума от тебя — итальянский

[

←7

]

Примерно 25,4 см

Content

Урядова Екатерина Unknown