Ахмед Саадави

Франкенштейн в Багдаде

Но я не прошу пощадить меня, только выслушать. Потом, если сможешь, уничтожь творение собственных рук.

Мэри Шелли. Франкенштейн

Тогда Диоклетиан велел принести великое колесо, под которым были помещены доски, истыканные железными остриями… На том колесе царь велел привязать обнаженного мученика и, вращая колесо, срезать все тело его этими железными остриями. Святой Георгий, разрезаемый на части и сокрушаемый, как тростник, доблестно переносил муки. Сначала он молился Богу громким голосом, затем все тише, потом уже совсем молча, не испустив ни одного стенания. Сочтя святого умершим, царь насмешливо спросил: «Где же Бог твой, Георгий?» Но вдруг настал мрак, прогремел страшный гром, и многие услышали глас свыше: «Не бойся, Георгий, Я с тобою».

(Из жития Святого Великомученика Георгия Победоносца)

Вы, кто слушает сейчас эти записи! Если нет в вас храбрости встать рядом со мной и помочь довести мою миссию до конца, хотя бы уберитесь с моего пути!

Безымян

Ahmed Saadawi

Frankenstein in Baghdad

Перевод с арабского В. Зарытовской

© Зарытовская В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ДОНЕСЕНИЕ

Специальная Следственная комиссия, в состав которой были включены кадровые офицеры Национальной службы безопасности и разведывательного управления Минобороны Ирака (с привлечением в качестве консультантов американских военных наблюдателей), завершила расследование по делу Информационно-аналитического отдела гражданской администрации союзных войск в Ираке со следующими результатами.

1. 25 июля 2005 года под прямым давлением иракского правительства работа Отдела на период следствия была приостановлена. Эффективность ведомства с момента его учреждения союзниками в апреле 2003 года до настоящего времени подверглась критическому пересмотру. Его главе полковнику Суруру Мухаммеду Маджиду, а также заместителям предъявлено официальное обвинение. Доподлинно установлено, что сотрудники Отдела взяли на себя выполнение задач, которые выходят за рамки их полномочий, ограниченных кабинетной работой с архивами, обработкой новостных лент, а также хранением досье с грифом «Секретно» и других документов особой важности. По личной инициативе полковника Сурура в штат Отдела были приняты маги и астрологи. Им за счет государственного бюджета Ирака (а не американских партнеров!) выплачивались неоправданно высокие оклады. Как следует из протоколов допроса полковника нашими следователями, перед предсказателями была поставлена задача – предвидеть преступления, угрожающие безопасности в столице и ее ближайших пригородах, и сообщать о предугаданных ими планах злоумышленников в Отдел. При этом следствию до сих пор не удалось выяснить, обладали ли на самом деле представители этой службы какими-либо экстрасенсорными способностями и как повлияли их прогнозы на развитие реальных событий.

2. Комиссией был подтвержден факт утечки единичных размещенных на хранение в Отделе документов, в связи с чем произведены аресты виновных сотрудников.

3. По итогам проверки жестких дисков изъятых в Отделе компьютеров обнаружено, что копии пакета файлов отправлены на электронную почту неизвестного лица под ником «Автор». Скрывающегося под данным ником уже удалось задержать по месту пребывания – отель «аль-Фанар», улица Абу Нувас. Однако при обыске в его вещах не найдено каких-либо документов, принадлежащих ведомству, или их следов.

4. Среди личных бумаг «Автора» внимание наших специалистов привлек художественный текст из семнадцати глав, по всей видимости написанный на основе переданных ему работниками Отдела материалов. Как заявили аналитики после знакомства с произведением, его составление юридически не может быть квалифицировано как преступление ни по одной из статей действующего законодательства. Учитывая чрезвычайный характер дела, члены Комиссии рекомендуют конфисковать все экземпляры текста, а у «Автора», прежде чем изменить ему меру пресечения, взять подписку о неразглашении содержания собственного сочинения, а также письменное обязательство не воспроизводить роман или какую-либо его часть в дальнейшем.

Постановляется:

1) отстранить полковника Сурура Мухаммеда Маджида и его помощников от занимаемых должностей;

2) возобновить архивную и аналитическую работу Отдела в прежнем режиме;

3) освободить арестованных по делу экстрасенсов и астрологов;

4) принимая во внимание ошибки, допущенные Отделом за последние годы, засекретить связанные с данным делом сведения о характере его деятельности;

5) в свете вновь открывшихся обстоятельств, а именно того, что «Автор» предъявил властям фальшивое удостоверение личности, провести оперативное задержание «Автора» и начать новое расследование до установления его настоящих паспортных данных. Назначить дополнительную проверку лиц из Отдела, с которыми мог контактировать «Автор», и поручить экспертам оценку того, какую степень опасности могут представлять действия «Автора» для Государства.

Подпись

Председатель Комиссии

Глава 1

Помешанная

1

Взрыв прогремел спустя две минуты после того, как старушка Илишу Умм Даниэль села в маршрутку. Все в автобусе резко обернулись. От увиденного глаза пассажиров наполнились ужасом: за толпой, ближе к парковке у центральной площади ат-Таяран клубился столб зловещего черного дыма. К эпицентру бегом бросились какие-то молодые люди, несколько машин вылетели на тротуар, две столкнулись лоб в лоб. Водители в них, оцепенев от страха, остались сидеть, вжавшись в кресла. Истошные крики, лязг, скрежет, автомобильные гудки – все слилось в невыносимый шум.

После соседки Илишу по Седьмой улице скажут, что женщина, как всегда рано утром в воскресенье, покинула квартал аль-Батавин и направилась на службу в церковь Святого Одишо, что рядом с Технологическим университетом. Поэтому, они могут поклясться, и случился взрыв. Многие в квартале верят: блаженная старушка оберегает их от всяческих несчастий, и то, что стены их жилищ сотряслись именно в ее отсутствие, они считают не случайным…

Илишу с отсутствующим видом сидела в маршрутке, погруженная в раздумья. Будто оглохнув, она не слышала страшного грохота в двухстах метрах от себя. Сухонькая старушка, съежившись, прислонилась к окошку и уставилась в никуда. Горький вкус на губах и болезненная сдавленность в груди не отпускали вот уже несколько дней.

Во время литургии горечь скорее всего растворится, потому что после она будет говорить по телефону с дочками и внуками. Ей полегчает, а в глазах вместо зыбкого тумана блеснет огонек. Каждое воскресенье отец Иосия ждет звонка на мобильный, чтобы сообщить Илишу, что с ней будет говорить Матильда, либо Илишу сама через час ожидания после условленного времени просит священника набрать номер дочери. И так в течение двух лет. До этого она созванивалась с детьми нерегулярно по стационарному телефону в церкви. А после ракетного удара американцев по Багдаду, за которым последовало вторжение пехоты США, связи не было несколько долгих месяцев, за которые город словно скосила смертельная эпидемия. Тогда родным каждую неделю надо было посылать кого-то навестить старушку, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Когда же самое тяжелое время миновало, Илишу представилась возможность пользоваться спутниковым телефоном, подаренным церкви Святого Одишо и молодому отцу Иосии японской благотворительной организацией. Затем страну покрыли сотовые сети, отец Иосия приобрел мобильный, и разлученные семьи прихожан с тех пор общались только по нему. По окончании литургии они выстраивались в длинную очередь, чтобы услышать голоса своих детей, которые разбрелись во все концы света. Так же часто, только ради того чтобы бесплатно поговорить с родственниками, в храм Ассирийской церкви Востока заглядывали жители примыкающих к кварталу переулков – христиане других конфессий и мусульмане. Полегче отцу Иосии стало, когда мобильные телефоны прочно вошли в жизнь простых обывателей Багдада. Только старая Илишу по-прежнему являлась на воскресный телефонный разговор.

Рукой со вздутыми венами Илишу брала крошечный «Нокиа», прикладывала его к уху и ждала – вот-вот раздастся знакомый голос. Он приносил успокоение, на душе становилось светлее. После полудня она возвращалась на площадь ат-Таяран, чтобы убедиться, что жизнь там течет так же размеренно и монотонно, как и утром, когда она уходила из дома. Тротуары подмели, сгоревшие автомобили эвакуировали, мертвых доставили в морг, а раненых отвезли в госпиталь аль-Кинди. Только местами попадаются осколки стекла, грязный дым полностью не рассеялся, а в асфальте зияет дыра – когда огромная рытвина, когда поменьше. Это все, что она замечала вокруг. То ли зрение ее подводило, то ли она просто не обращала ни на что больше внимания…

Литургия закончилась. Прошел час. Илишу оставалась сидеть в зале для церемоний при церкви. Женщины расставили на столе тарелки с принесенной из дома едой. Она подошла и поела со всеми, чтобы скоротать время. Отец Иосия последний раз тщетно попытался связаться с Матильдой, но абонент был вне зоны доступа. Скорее всего Матильда потеряла телефон или его вытащили у нее на рынке Мельбурна. А номер отца Иосии она непредусмотрительно не записала. Но какое-то объяснение было?.. Что случилось на самом деле, отец Иосия не мог знать. Он поддерживал беседу с Илишу, чтобы как-то ее утешить. А когда прихожане стали расходиться, пожилой дьякон Надир Шмуни вызвался отвезти ее домой на своей дребезжащей старой «Волге». Но Илишу промолчала в ответ на его предложение. Вторую неделю она не дожидалась звонка. Нет, она не так нестерпимо истосковалась по голосам родных, к одиночеству она уже привыкла. Было нечто более важное. Со своими девочками она могла поговорить о Даниэле. Никто, кроме них и, пожалуй, священника церкви Святого Георгия, так искренне не сопереживал ей, когда она вспоминала сына, погибшего двадцать лет назад. Священник молился за душу Даниэля, и именно его она считала своим духовником. Да еще дряхлый облезлый кот по кличке Набо, дремавший сутки напролет… А прихожанки храма, когда она касалась в беседе с ними пропавшего без вести на войне сына, оставались безразличны к ее горю. Как и соседки, – ведь старуха твердила одно и то же! Не все, кто знал Даниэля, мог припомнить, даже как юноша выглядел: он был одним из многих ушедших в мир иной на их памяти за долгие годы. Еще меньше со временем оставалось тех, кто поддерживал в Илишу, опустившей в землю на кладбище Ассирийской церкви пустой гроб, безумную надежду на то, что сын ее до сих пор жив.

Илишу уже не пробовала об этом с кем-нибудь заговорить, просто ждала звонка от Матильды или Хильды. Только они терпели от нее любую чушь. Дочери понимали, что благодаря вере в чудесное возвращение сына в старушке теплится жизнь. Только и всего. И не нужно ее в этом разубеждать, пусть обманывается, хотя бы душу отведет…

Дьякон Надир Шмуни довез ее до перекрестка, где брала начало Седьмая улица квартала аль-Батавин. Несколько шагов, и она на пороге дома. В квартале тихо. Пиршество смерти завершилось уже давно, но следов ее кровавого буйства нельзя не заметить. Наверное, это был самый мощный взрыв, прогремевший в квартале за всю его историю. Дьякон держался. Сохраняя внешнее спокойствие, он молча припарковал машину у столба. Кровь и вырванный с кожей клок волос на нем дьякон не мог не видеть. Поэтому, когда его нос и пышные усы оказались на расстоянии меньше метра от прилипших к столбу электропередачи человеческих останков, Надира Шмуни сковал ужас.

Илишу вышла из машины, не проронив ни слова, подала на прощание дьякону руку и направилась в глубь притворяющегося тихим переулка. Слышалось только эхо ее неспешных шагов по каменной кладке, по обочинам которой были разлиты зловонные нечистоты. Сейчас она откроет ключом дверь, Набо поднимет мордочку в ее сторону, она спросит его «Эй, как дела?» и сама же шепотом ответит.

Но самое главное: она собиралась выразить обиду святому Георгию. Вчера ночью она попросила своего покровителя исполнить одно из трех – либо принести благую весть, либо утешить ее душу, либо наконец положить конец этим страданиям.

2

Умм Салим аль-Бейда, соседка Илишу, как никто другой неистово верила в то, что старушка блаженна, что Бог поцеловал ее в темечко и что она хранит любое место, куда бы ни пришла. Доказательств тому Умм Салим могла привести сколько угодно. Бывало, Умм Салим и упрекнет старушку за то и за се, что могло разрушить благочестивый образ Илишу в глазах окружающих, но потом Умм Салим всегда отзывалась о ней с трепетом и оказывала знаки уважения. Стелила перед ней ковер, сплетенный из тканевых полосок, подкладывала под оба бока мягкие подушки, подливала чай в ее чашку на женских посиделках, проходивших под тенистым навесом во дворе ее дома. Может, Умм Салим и преувеличивала, но всегда приговаривала, что Аллах давно бы сровнял с землей их квартал, если бы среди его жителей не было таких праведников, как Умм Даниэль.

Эта безоглядная вера была подобна клубам кальянного дыма, который пускала Умм Салим аль-Бейда вечером за болтовней: густые затейливые кольца сначала зависали над головами белым тяжелым облаком, а потом устремлялись вверх и мгновенно растворялись в воздухе, рождаясь и исчезая в тесном дворе ее старого дома, но никогда не улетая за порог.

Остальные же видели в Умм Даниэль лишь запуганную, тронувшуюся умом старушку. Ведь она не удерживала надолго в памяти их имена и иногда с таким изумлением смотрела на тех, с кем знакома уже полвека, как будто первый раз в жизни видела их в квартале, недоумевая, как они могли там оказаться.

Когда Илишу принималась нести вздор, говорить нечто странное, несообразное, что лишний раз указывало на ее безумие, Умм Салим и другие впечатлительные женщины квартала, поддакивавшие ей обычно, испытывали разочарование. А если Илишу откровенно выставляла себя посмешищем, Умм Салим с соседками вовсе охватывало отчаяние. Потому что они осознавали: одна из них потеряла разум и шагнула в бездну, значит, такая же участь скоро постигнет и остальных.

3

Уж кто-кто, а эти двое в аль-Батавин не расстраивались по поводу помешательства старушки и ясно понимали, что Илишу никакая не блаженная. Обыкновенная сумасшедшая, на которую жалко смотреть. Одним из них был Фарадж ад-Далляль – владелец агентства недвижимости «Пророк», окна которого выходили на центральную торговую улицу квартала. Вторым – Хади Барышник, ближайший сосед Илишу из совсем покосившегося дома.

За последние годы Фарадж ад-Далляль не раз предпринимал попытки уговорить Илишу продать ему старый дом, но тщетно. Она отвечала твердым «ни за что», не объясняя причин. Что заставляло одинокую женщину оставаться на пару с котом в большом доме? Там же целых семь комнат! Почему не переехать в дом поскромнее, который лучше проветривается и ярче освещается, да к тому же отложить круглую сумму на безбедное существование до конца дней? Эти вопросы задавал себе Фарадж ад-Далляль, не находя на них внятного ответа.

Что касается Хади Барышника, то это был мужчина лет пятидесяти, неряшливый и неприветливый старьевщик, с вечным запахом перегара. Он просил у Илишу уступить ему антикварные вещи, которыми ее дом был буквально напичкан: двое настенных часов, столики разных форм и размеров из тикового дерева, порядка двадцати расставленных по всем комнатам статуэток из гипса и слоновой кости, изображающих Деву Марию с младенцем, и многое другое, что Барышник не успел разглядеть и пересчитать.

Зачем ей эта рухлядь сороковых годов? Не лучше ли продать, чтобы хотя бы легче было убираться и вытирать пыль? Так размышлял Хади, проходя с вытаращенными глазами по ее комнатам. Но старушка проводила его до порога и, ничего не добавив к своему сухому «нет», выставила старьевщика вон, хлопнув дверью. Это был единственный раз, когда Хади удалось попасть в дом к Умм Даниэль, но он хорошо запомнил его убранство: такое впечатление, будто очутился в музейных залах или забрел на склад любопытных вещиц.

Мужчины не прекращали попытки. Однако если корыстные интересы Хади уже давно вызывали неодобрение у жителей квартала, то Фарадж ад-Далляль не раз действовал как раз через соседок Умм Даниэль, которые по его замыслу должны были склонить старушку к продаже имущества. Дошло до того, что армянку Веронику Муниб Умм Андро однажды в гостях у Умм Салим обвинили в том, что якобы она взяла у ад-Далляля задаток, пообещав уговорить Илишу переехать к ней с мужем и продать собственный дом. Но Фараджа ад-Далляля было не остановить. Он проявлял упорство и привлекал в союзники всех, в том числе Умм Салим, проворачивая все возможные варианты. Что касается старьевщика, то он подкарауливал Илишу на улице, повторяя, что предложение в силе, и раз за разом встречая отпор, до тех пор пока не стал молча провожать старушку испепеляющим взглядом, если та попадалась ему в переулке на глаза.

Илишу не просто говорила им «нет», она вкладывала в свой ответ презрение. «Катитесь куда подальше!» – слышалось в ее раздраженном голосе. Она ненавидела их алчность, их грязные души, хотела, чтоб они убирались с глаз долой, но отвадить их было так же трудно, как вывести чернильное пятно с дешевого коврика.

Список проклинаемых ею людей был бы неполным без парикмахера Абу Зейдуна, члена бывшей правящей партии, который однажды вломился к ним в дом, схватил ее сына за шиворот и уволок в неизвестность. По вине этого человека она потеряла Даниэля. Абу Зейдун уже много лет сам избегал ее, и даже случайно она не сталкивалась с ним на улице. С тех пор как Абу Зейдун разорвал свой партийный билет, он превратился в затворника, занялся своими бесчисленными болячками и больше ничем происходящим в квартале не интересовался.

4

Взрыв застал Фараджа ад-Далляля дома на площади ат-Таяран. Тремя часами позже, где-то в десять утра, отперев свой офис в аль-Батавин, он обнаружил огромную трещину в витражном стекле. Ад-Далляль выругался с досады, хотя по дороге видел разбитые окна в квартирах и обходил осколки магазинных витрин на асфальте. Напротив его офиса по другой стороне стоял растерянный Абу Анмар – владелец давно нуждающейся в ремонте гостиницы «аль-Уруба». Прямо на него с верхних этажей старого здания продолжала сыпаться стеклянная крошка.

Фарадж остался безучастным к выражению ужаса на лице Абу Анмара. Особой симпатии к нему ад-Далляль не испытывал, да и друзьями их нельзя было назвать. Расположение друг против друга только придавало соревновательности их отношениям. Абу Анмар, как все владельцы гостиниц в районе, сдавал комнаты работягам, студентам, больным, проходящим лечение в клиниках поблизости, и провинциалам, приехавшим в столицу закупиться разом всем необходимым. Последние десять лет, после оттока египтян и суданцев, полагаться приходилось только на непостоянных клиентов, тех, кто приезжал подработать в ресторанах Баб-аш-Шарки и кафешках по улице ас-Саадун, в сапожных и других мастерских, на рынке и в такси. Еще можно было брать в расчет пару-тройку первокурсников, которых не устраивало университетское общежитие. Большинство же постояльцев исчезли после апреля 2003 года. С того времени многие гостиницы стояли полупустые. Вот тогда и появился предприимчивый Фарадж ад-Далляль, принявшийся подготавливать плацдарм для вторжения, переманивая и без того немногочисленных реальных и потенциальных клиентов у Абу Анмара и хозяев других небольших отелей.

Ад-Далляль извлекал выгоду из наступившего хаоса, пользуясь отсутствием государства как такового. Он уже наложил лапу на те дома в квартале, собственники которых были неизвестно где или непонятно кто. Подходящие дома переделывались в дешевые меблирашки и сдавались сезонным рабочим, семьям, которые спасались от конфессиональных чисток, и бедолагам, в страхе скрывающимся от кровной мести, – традиции, которая снова вошла в жизнь с падением режима.

Абу Анмар обижался и жаловался, но пребывал в бездействии. Он сам был беженцем с юга, перебравшимся в столицу в семидесятых годах, не имея здесь ни родственников, ни знакомых и рассчитывая только на закон, гарантом которого и был режим. В отличие от него хваткий ад-Далляль обрастал связями, родственников и приятелей у него тоже было не счесть. С наступлением смутных времен они заставили себя уважать и составили силу, с которой простым людям приходилось считаться. Ад-Далляль возвел захват покинутых жилищ практически в норму, хотя все знали, что бумаг, подтверждающих право собственности или хотя бы аренду помещений у государства, у него нет.

Чтобы отобрать дом у Илишу, Фарадж мог прибегнуть к помощи своих влиятельных друзей. Он дважды побывал внутри ее дома, и этого оказалось достаточно, чтобы загореться идеей его отобрать. Судя по всему, дом был построен иракскими евреями, по крайней мере по их излюбленному образцу: уютный внутренний дворик, в который выходили двери комнат на обоих этажах, подвал под самой правой комнатой со стороны переулка, деревянные резные колонны, подпирающие галерею второго этажа. Под ней на первом облицована стена – пространство под столовую. Кроме того, двери из натурального дерева с тяжелыми железными замками и засовами, деревянные оконные рамы, темные ставни на окнах, разноцветные витражи, двор вымощен тротуарной плиткой, а пол в комнатах выложен мелким кафелем в черно-белой гамме наподобие гигантской шахматной доски. Раньше над прямоугольным двором в жаркий период натягивали навес из белого полотна, но сейчас он отсутствовал. Дом был уже не тот, но стоял крепко. От сырости, как другие по этой же улице, он не сильно пострадал. За последние годы подвал просел, его пришлось засыпать, но это не важно. Больше беспокоило другое – на втором этаже одна из комнат была на грани обрушения. С внешней стороны в этом месте кирпичи сыпались во двор соседнего ветхого дома, где жил Барышник. От ванной на втором этаже тоже мало что осталось. Фараджу придется раскошелиться на ремонт, но затея того стоила.

Время от времени на ум ему приходила мысль, что выгнать отсюда беспомощную христианку, за которой никто не стоит, займет полчаса, не более. Но внутренний голос подсказывал ад-Даллялю, что на самом деле, преступая закон таким вероломным образом, он заходит слишком далеко. На это люди не будут смотреть сквозь пальцы и безнаказанным не оставят, лучше сбавить обороты и разузнать, как относятся к ней соседи. Ведь может выйти, что, обидев ее, он навлечет на себя гнев жителей квартала и только навредит себе. Разумнее подождать, пока старуха помрет, а там никто, кроме него, не посмеет занять ее дом. Каждому известно, что он уже положил на дом глаз. Все в курсе, что он следующий владелец, сколько бы ни протянула еще Илишу!..

– Бог дал, Бог взял! – прокричал, растягивая каждое слово, Фарадж Абу Анмару, увидев, как тот, подсчитывая потери, сложил ладони в знак покорности судьбе.

Абу Анмар в ответ воздел руки к небу, словно взмолился, соглашаясь с ним. Хотя в действительности, кто знает, возможно, он причитал: «Да возьмет тебя Аллах к себе!» – имея в виду ненасытного Фараджа, которого нелегкая принесла в этот момент крутиться поблизости.

5

Она согнала Набо с дивана в гостиной и, не глядя, смахнула с обивки шерсть. Каждый раз, когда она гладила пригревшегося у нее на коленях кота, он линял так сильно, что можно было не сомневаться – диван после него надо чистить. Она могла и не обращать уже на это внимания, но это место в гостиной было для нее особенным – напротив висел огромный образ святого Георгия, а по бокам от него приклеены две небольшие черно-белые фотографии в деревянных рамках с резьбой – сына Даниэля и мужа Тидароса. Рядом репродукции – «Тайная вечеря», «Снятие Иисуса с креста» и три копии с подлинных средневековых икон размером с ладонь, написанные пером и чернилами. Краски на них поблекли, да и имен всего сонма святых разных церквей она уже не помнила. Муж много лет назад прибил их здесь на стене в гостиной, а также в спальне, в комнате Даниэля, которая теперь заперта, и в других помещениях, где никто уже не живет.

Здесь она проводила почти каждый вечер и тщетно обращалась с мольбами к ангельскому лику святого, которого почитала особо трепетно. Его облачение – тяжелые доспехи, полностью покрывающие фигуру серебряными чешуйками. На голове сияет шлем с пером, из-под него выбивается светлый локон. Длинное острое копье устремлено вверх. Воин сидит на белом мускулистом коне. И всадник, и конь изогнулись в порыве сразить зловещего Змея, выползающего из угла картины и угрожающего поглотить их обоих со всем снаряжением.

Однако детали Илишу не замечала. Надев очки с толстыми линзами, болтавшиеся на цепочке на шее, она всматривалась в безмятежное, не выражавшее ни единой эмоции лицо святого. На нем трудно было поймать искру гнева, найти следы печали, отыскать надежду или заметить проблеск счастья. Он выполнял свой долг с одним-единственным чувством – непоколебимой верой, которой было исполнено его сердце.

Илишу рассматривала изображение своего небесного покровителя иначе, чем других святых. Она относилась к нему, как к близкому человеку, как к члену ее разлученной и рассеянной по разным уголкам света семьи. Он один все это время оставался с ней рядом, за исключением кота Набо… И не считая тени ее сына Даниэля, который в конце концов непременно вернется домой. Люди видели в ней одинокую женщину, разговаривающую с призраками, но для нее они были реальными, живыми существами, которые не давали окончательно сойти с ума.

Она была разочарована, так как святой не исполнил ни одно из ее заветных желаний. Ведь она же вымолила, он же обещал ей после стольких бессонных ночей, проведенных в слезах! Илишу понимала, что жить ей остается недолго, и мечтала только об одном – получить знак свыше о судьбе сына. Если он жив, пусть вернется домой. Если мертв, она должна знать, где его могила. А если могилы нет, пусть ей укажут место, где он встретил свою смерть. Она хотела посмотреть в глаза покровителю и спросить его про обещанное. Да, днем это было изображением святого Георгия, в котором нет ничего необычного. Замеревшая бессловесная фигура. Но с наступлением ночи приоткрывалось окно в другой мир. Божественный дух нисходил и через святого говорил с несчастной, чтобы она не скатилась в пропасть безысходности и не утратила веру в Бога.

В мерцающем свете керосиновой лампы ей показалось, что изображение за мутным стеклом колыхнулось. Она вгляделась в глаза и красивое гладкое лицо святого. В этот момент кот раздраженно мяукнул и покинул комнату. Покровитель остался в той же позе, рука так же высоко заносила копье, но глаза уже смотрели на нее.

– Ты торопишься, Илишу!.. Я сказал тебе, Господь успокоит твою душу или положит конец мукам… Или ты услышишь радостную весть… Но никто не вправе указывать Ему, когда этому суждено произойти…

Полчаса она умоляла святого и спорила с ним, пока черты его лица вновь не застыли в недовольной гримасе, показывающей, что он не желает продолжать бессмысленный разговор. Прежде чем лечь в постель, она прочитала молитву перед большим деревянным крестом в спальне и удостоверилась, что Набо уже дремлет в углу на своем коврике, похожем на шкуру тигра.

На следующий день, как только Илишу закончила завтракать и помыла за собой посуду, с оглушительным ревом над кварталом пронесся американский апачи. Через мгновение перед ней предстал сын. Или ей показалось?.. Нет, это он… Дани… Так она звала его в детстве… Сбылось предсказание святого Георгия… Она окликнула его… Иди сюда, мальчик мой!.. Сюда, Дани!.. Ну же!

Глава 2

Враль

1

Чтобы сделать свою историю еще более ошеломительной, Хади Барышник старался привнести в нее больше реалистичных деталей. Как только припоминал что-нибудь, сразу вставлял в свое повествование то, что с ним на днях стряслось. Он садился на диванчик в углу у окна в кофейне Азиза аль-Мысри, разглаживал непослушные усы и топорщащуюся бороду, потом чайной ложечкой стучал по подстаканнику и, отхлебнув пару глотков чая, снова приступал к рассказу. На этот раз он устроил представление в честь нескольких гостей, которых Азиз аль-Мысри заманил в свое заведение послушать его байки.

Среди посетителей оказалась немецкая журналистка – щуплая блондинка с очками в толстой оправе на остром носу и тонкими сжатыми губами. Ее сопровождали переводчик-иракец и оператор из Палестины, который положил переносную камеру прямо напротив Хади. С ними пришел также Махмуд ас-Савади – смуглый молодой человек, корреспондент, приехавший с юга Ирака и остановившийся в гостинице «аль-Уруба», принадлежащей Абу Анмару.

В тот день немка, продюсирующая документальный фильм о буднях иракских журналистов в Багдаде, всюду следовала за Махмудом на протяжении его рабочего дня. Оператор снимал, как Махмуд бродит по улицам в поисках материала, комментирует последние события и рассказывает о трудностях, с которыми ему приходится ежедневно сталкиваться. Немка вовсе не планировала тратить время на длинные и запутанные россказни какого-то старьевщика, от которого несло перегаром, с глазами навыкате, да еще в поношенной одежде с прожженными сигаретами дырками. К тому же лишний выход на улицы Багдада женщины с такой привлекательной внешностью, как у нее, был риском. Поэтому она решила не включать камеру и просто послушать. Каждый раз, отпив из стаканчика чай, она поворачивалась к переводчику, и у того занимало очень много времени объяснять, что говорил Барышник.

Эта весна выдалась мучительно душной, и она надеялась провести оставшийся день, глотнув немного свежего воздуха. К тому же ей надо еще успеть заглянуть в пресс-центр, организованный для журналистов в гостинице «Шератон», чтобы передать пленку, отснятую за сегодня с Махмудом.

Она не дослушала рассказ до конца, подала знак Махмуду, и они вышли. Прежде чем попрощаться, она подметила:

– Этот чудак пересказывает фильм… Перевирает картину с Робертом де Ниро.

– Да… Кажется, он насмотрелся кино… Да его тут все знают!

– Тогда ему прямая дорога в Голливуд, – рассмеялась она и села в белый «протон» переводчика.

2

Для Хади в ее поступке не было ничего предосудительного. Всегда найдется кто-то, кто покинет кинозал посреди сеанса. Привычное дело.

– Так на чем мы остановились? – как ни в чем не бывало спросил Хади у Махмуда, который вернулся в кофейню и усаживался на диван напротив.

Азиз аль-Мысри, замерший с пустыми стаканами в руках посреди зала, расплылся в широкой улыбке, предвкушая продолжение истории.

– Мы дошли до взрыва, – подсказал он.

– До первого или до второго? – переспросил Хади.

– До первого… На площади ат-Таяран, – заторопил Махмуд рассказчика.

Он ждал, когда Хади начнет сбиваться, забудет какую-нибудь мелочь, сам себя утопит в несоответствиях и его можно будет уличить во лжи. Только ради этого Махмуд терпел его бредни по второму или даже третьему кругу.

– Взрыв был страшный, – произнес Хади. Он покосился на Азиза, рассчитывая на подтверждение своих слов, и продолжил…

В то утро он, как обычно, завтракал фасолью в масле, которую стряпает Али ас-Сейид в соседней кафешке. Хади опрометью вылетел из заведения и, сталкиваясь с людьми, плотным потоком бегущими ему навстречу, устремился к месту взрыва. Нос издалека учуял расплавленный пластик, вонь автомобильных покрышек и запах горелого человеческого мяса. Последнее ни с чем нельзя спутать. Такое врезается в память раз и навсегда…

Небо затянуло хмурыми тучами. Вот-вот должно было полить. Рабочие выстроились на тротуаре напротив величественной белой армянской церкви с многогранной маковкой и увесистым крестом. Время от времени они бросали взгляды на погруженный в безмолвие храм, а между тем курили, болтали, пили чай со сладостями, заказывая его у торговцев, разложивших свой товар на ковриках тут же, на тротуаре. Кто-то покупал с тележек фасоль, другие наедались вареной репой. Все ждали, когда какая-нибудь из проезжавших машин остановится и из нее предложат разовую работу – что-то подлатать, отремонтировать или, наоборот, сломать, разобрать. Водители припаркованных чуть поодаль маршрутных автобусов «киа» и «тойота-коастер», зазывая пассажиров, громко выкрикивали: «Аль-Каррада! Технологический университет!» На другой стороне улицы происходило то же самое: подъезжали и отъезжали машины, торговцы выкладывали на землю сигареты, пахлаву, нижнее белье и приставали к прохожим со всякой всячиной.

У толпы притормозил полноприводный автомобиль серебристого оттенка. Большинство рабочих, сидевших на тротуаре, привстали. А когда часть из них подошла к машине поближе, прогремел мощный взрыв. Никто не мог точно сказать, в какой момент это произошло. Все случилось за доли секунды. Те, кто остался цел, так как стоял далеко от машины, те, кто спасся только благодаря тому, что их прикрыли своими телами раненые и убитые, те, кто оказался в защищенном месте за другими автомобилями, и те, кто еще не вышел на площадь, но шел по переулку в ее направлении и все слышал, сотрудники офисов в здании рядом с армянской церковью, водители, уже миновавшие площадь, – все они вздрогнули в тот момент, когда пламя и гарь поглотили машины и людей вокруг. Провода электропередач оборвались, с неба замертво упала стая птах. В соседних домах выбило стекла, вылетели двери и треснули стены. А в старых квартирах квартала аль-Батавин обвалились потолки. В один миг все было кончено.

Когда наступила тишина и гигантская дымовая завеса рассеялась, от машин, объятых языками пламени, еще продолжали тянуться вверх черные нити, а с неба с грохотом приземлялись пылающие искореженные детали. Хади стоял на площади и наблюдал. Подоспевшая вскоре полиция оцепила место. Мертвые лежали на асфальте кучей, словно легли спать, обняв друг друга. Раненые стонали. Казалось, все они были вымазаны черной и красной краской.

Хади утверждал, что когда он добрался до места, то остановился у торгового ряда со стройматериалами и хозтоварами и оторопел от увиденного. Он прикурил, будто его сигаретой можно было перебить этот чудовищный запах…

Рассказчику, похоже, нравилось выставлять самого себя этаким суровым мужчиной, и он предвкушал, вглядываясь в лица слушателей, какое впечатление произведет…

«Скорые» забрали раненых и увезли убитых. Затем примчались пожарные и начали тушить тлевшие автомобили, позже эвакуатор оттащил их в неизвестном направлении, а улицу продолжали поливать из шлангов, чтобы стереть разводы копоти и лужи крови. Хади следил за их действиями очень внимательно. Он что-то высматривал среди всего этого хаоса и разгрома. Когда он нашел, что искал, то отбросил окурок в сторону на тротуар и поспешил поднять находку, пока ее не унесло мощной струей по желобу водостока. Он завернул подобранное в полотняный мешочек, сунул его под мышку и пошел прочь.

3

Хади был дома раньше, чем начался дождь. Быстрыми шагами он пересек казавшийся заброшенным двор, плотно прикрыл за собой дверь комнаты и положил сверток на кровать. Он не мог отдышаться – грудь вздымалась, нос шумно сопел. Осмотрев мешочек, Хади протянул было к нему руку, но передумал. Немного повременил, вслушиваясь в шум дождя, который сначала, словно боясь чего-то, капал редко, потом застрочил чаще и буквально через минуту превратился в настоящий ливень, смывающий потоками грязь со дворов и улиц и уничтожающий следы ужасного события, произошедшего сегодня днем на площади.

Хади вернулся домой, хотя домом это вряд ли можно было назвать. Лучше всех о том, что представлял собой его дом, знал Азиз аль-Мысри. До того как расстаться с вольной жизнью и обзавестись семьей, он частенько до поздней ночи выпивал с Хади за единственным в его жилище столом. Время от времени Азиз заставал у него дома одну-двух проституток с Пятой улицы, и тогда их вечер становился вовсе чудесным. На удовольствия Хади денег не жалел и спускал все без счета.

Это не было домом в полном смысле слова. Точнее, здесь было просто нельзя жить: практически все негодное – развалено и поломано. Войти можно лишь в одну комнату с растрескавшимся потолком, которую Хади Барышник со своим партнером Нахемом Абдеки три года назад превратили в нечто вроде кабинета.

И Хади Барышника, и Нахема Абдеки в квартале знали давно. Они ездили по району на телеге, запряженной лошадью, и скупали старые вещи, закопченные кастрюли и вышедшие из строя электрические лампы. Завершая круг с утра по кварталам аль-Батавин и Абу Нувас по другой стороне улицы ас-Саадун, они заправлялись завтраком и пили чай у Азиза аль-Мысри. Потом на лошади, принадлежащей Нахему Абдеки, продолжали путь и исчезали из виду, проехав по узким улочкам аль-Каррады.

С началом беспорядков после вторжения американцев Хади и Нахем взялись ремонтировать свою «иудейскую развалину», как они называли этот дом, хотя ничего иудейского в нем не было – ни семисвечника, ни звезды Давида, ни надписей на иврите. Хади переложил наново внешнюю стену из оставшихся кирпичей, поправил слетевшую с петель деревянную дверь, соскоблил с нее засохшую глину, вынес камни со двора и привел в порядок единственную уцелевшую в доме комнату, стерев со стен в ней несколько слоев пыли. Торчащая стена комнаты этажом выше могла в любой момент рухнуть во внутренний двор и погрести под собой заживо того, кто там окажется, но пока Бог миловал. Жители квартала и не заметили, как Хади и Нахем стали одними из них. Даже Фарадж ад-Далляль, который, как всем было известно, прибирал к рукам любую недвижимую собственность, брошенную хозяином, не обращал внимания на Хади и Нахема. Он этот дом тоже считал не более чем «иудейской развалиной».

Откуда взялись эти двое? Никто и не задавался этим вопросом. В квартале полно было пришлых, которые уже много десятилетий подряд селились друг у друга на головах. Так что никто не мог претендовать на то, чтобы называться здесь коренным жителем.

По прошествии года или двух Нахем женился и снял жилье где-то во внутренних переулках квартала. Он оставил Хади одного, хотя продолжал работать с ним, как прежде, колеся по району.

Нахем был моложе Хади, ему едва исполнилось тридцать пять, и их можно было принять за отца с сыном, если бы они не были так непохожи. У Нахема выделялись большие уши, маленькая голова с густыми приглаженными волосами, жесткими, как проволока, и широкие, почти сросшиеся на переносице брови. Хади даже подшучивал над ним:

– У тебя и в сто двадцать волосок к волоску лежать будет!

Возраст Хади было трудно определить на глаз, но ему было больше пятидесяти. Борода вечно спутанная, топорщится в разные стороны. Он был тощий, но крепкий, подвижный, со скуластым лицом и глазами-щелками.

Хади называл Нахема «выпендрежником»: тот, в отличие от товарища и учителя, был человеком богобоязненным, не курил, не притрагивался к алкоголю и не знал женщин до брака. На его молитвах и держался дом, который они с Хади подлатали. В единственной их общей жилой комнате Нахем повесил картонку с аятом «аль-Курси», посадил ее на клей так, что отодрать от стены, не порвав в клочки, было невозможно. Хади мало интересовала религия, но прослыть противником ислама или атеистом он тоже не желал, поэтому не стал мешать товарищу и ученику и не снял со стены аят, который стал первым, что он видел с утра, продрав глаза.

К сожалению, Нахему не довелось дожить до седых волос, чтобы убедиться, насколько были верны слова Хади по поводу его шевелюры. За несколько месяцев до тех событий, когда Барышник сидел в кофейне Азиза аль-Мысри перед Махмудом ас-Савади и парой стариков, подходя к финалу своего фантастического рассказа, перед штаб-квартирой одной из партий религиозного толка в аль-Карраде взлетел на воздух начиненный взрывчаткой автомобиль. От осколков погибли прохожие, среди которых оказался Нахем. Его вместе с лошадью буквально разворотило и перемешало, как в мясорубке.

От пережитого потрясения Хади сильно переменился. Он стал нервным, агрессивным, часто бранился, подбирал с земли булыжники и швырял их вслед проезжающим американским «хаммерам», нарядам полиции и автомобилям Национальной гвардии, нарочно ввязывался в драку с тем, кто касался в разговоре Нахема Абдеки, напоминая о его гибели. Через какое-то время жизнь вернулась в прежнее русло. Хади вновь смеялся, травил байки и пересказывал анекдоты. Но нельзя было не заметить, что у него появилось второе «я». Как только он оставался наедине с собой, черты его лица искажались в печальной гримасе, словно он надевал угрюмую маску, прежде ему не свойственную. Хади стал злоупотреблять спиртным днем. В кармане у него всегда была припасена четвертинка анисовой водки или виски. Он насквозь пропах алкоголем, и от этого ужасного душка никак было не избавиться. Постепенно он превращался в еще большего неряху, перестал стричь бороду и стирать грязное постельное белье.

Имя Нахема Абдеки вовсе прекратили упоминать в присутствии Хади, чтобы лишний раз не раздражать его и не выводить из себя. Поэтому до Махмуда ас-Савади эта история дошла много позже, и то в пересказе Азиза аль-Мысри.

4

– Так на чем мы остановились? – громко спросил Хади, вернувшись из уборной за кофейней.

– На большом носе в полотняном мешке, – вяло отозвался Махмуд ас-Савади.

– Ага!.. Нос…

Хади подтянул штаны и пролез на свое место на диване у окна. Усевшись, он вернулся к своему рассказу, полностью разочаровав Махмуда, так как не перепутал ни одной мелкой детали. Перед тем как отойти в туалет, он сделал паузу и остановился на том, что дождь перестал капать и он, прихватив мешочек, вышел во двор…

Хади посмотрел на небо: тучи расползались в стороны рваной ватой, словно силы их иссякли, они одумались и отступали сейчас прочь. Отдельные предметы старой мягкой мебели и деревянные шкафы во дворе были затоплены пролившимся дождем, а значит, безвозвратно испорчены. Но Хади не было до этого дела. Он зашел под небольшой самодельный навес, державшийся на уцелевшей половине стены и сколоченный из обломков мебели, железных прутьев и фанеры, и присел на корточки с самого края. Остальное пространство под навесом занимал внушительных размеров мертвец. Труп мужчины был совершенно голый, из ран по всему телу сочилась какая-то липкая белая слизь. Крови на нем почти не было, за исключением нескольких запекшихся пятен на руках и ногах. На плечах и в районе шеи были заметны крупные синяки и ссадины. Тело казалось какого-то неопределенного, по крайней мере неоднородного цвета. В этом тесном пространстве Хади придвинулся к мертвецу еще ближе и склонился над самой его головой. Нос отсутствовал. Место, где он должен был быть, раскурочено, словно его вырвал с мясом своими клыками хищник. Хади развернул сложенное несколько раз полотно и вынул то, за чем охотился все последние дни и на что так страшился взглянуть. Это был только что оторванный от живой плоти нос, на нем еще держались густые застывшие капли свежей крови. Дрожащей рукой Хади наложил его на место чернеющей выемки на лице мертвеца. Он пришелся как влитой, казалось, что это и был тот самый недостающий нос.

Хади убрал руку и обтер пальцы об одежду. Он смотрел на мертвое лицо без удовлетворения, но с чувством исполненного долга. Теперь все кончено… Нет… Не совсем. Еще нужно накрепко пришить нос, чтобы он не отвалился.

Труп был полностью, фрагмент за фрагментом, собран, не хватало только носа. И сейчас Хади завершал свою невообразимо жуткую работу, которую от начала до конца он проделал без посторонней помощи и смысл которой нельзя было никак ни объяснить, ни оправдать, несмотря на все приводимые им слушателям доводы.

– Я хотел передать его судебным медикам… Труп я нашел на улице, его выбросили, словно отходы какие-то… Это же человек. Вы не понимаете? Человек! Очнитесь, люди!

– Это не целый труп был. Ты сшил его по кускам.

– Я собирал его, чтобы похоронить достойно, как всех! Разве он не заслуживает этого?! Боже мой!

– И что случилось потом?

– С кем? Со мной или с Безымяном?

– С вами обоими.

Хади реагировал на замечания слушателей по ходу рассказа, не выходя из образа. И если бы кто-то из них посмел ему противоречить, то лишился бы всего удовольствия от этого длинного и извилистого повествования. Поэтому слушатели откладывали все отмеченные ими нестыковки, не перебивая рассказчика и не вмешиваясь в его выступление, даже когда тот отклонялся от основного сюжета и вводил побочную линию…

В аль-Карраде у него была назначена встреча. Несколько дней ему ничего не подворачивалось для перепродажи, поэтому карман совсем опустел. А этот человек, которого он уже давно обрабатывал, мог стать источником неплохого заработка. Еще один одинокий старик, живущий в большом доме, как Илишу. Только этот подумывал о том, чтобы насовсем переехать в Россию, где его ждала старая любовь, уговорившая друга продать все вместе с мебелью и перебраться к ней, чтобы вдвоем доживать свой век.

Дело было на мази, и сделка должна была состояться, но вот только старик, как только доходило до расставания с имуществом – комодами, подсвечниками, лампадами, радиоприемниками, хватался за них, как утопающий за соломинку, шел на попятную и каждый раз переносил встречу. Хади не хотел давить на него или, еще хуже, спугнуть. Он давал ему время и заходил позже в надежде найти его полным решимости.

Хади отмыл руки от налипших на них сгустков крови и кусочков кожи, переоделся в более или менее чистую одежду и отправился на разговор с этим аль-Амерли, полным противоречий. Он боялся, что кому-то вперед него удастся заставить старика продать ценные вещи или появится делец, который предложит сдать в аренду дом со всей мебелью, соблазнит тем, что собственность останется за прежним владельцем и деньги будут поступать на его счет каждый месяц. А между тем арендатор будет надеяться, что имущество отойдет к нему, когда хозяин отправится в мир иной.

Это недалеко, в одном из переулков, берущих начало от площади аль-Андалус. На автобусе можно доехать за пять минут. Но в часы пик Хади шел пешком, покупая по дороге пепси или другую газировку, а также спиртное и складывая все в полотняный мешок. Потом он это продаст дороже или подождет, пока соберется много пакетов, и отвезет целую партию на арендованной машине в один из баров по улице ар-Рашид…

– А труп, боже мой!.. Что с ним стало?

– Подожди ты! Имей терпение!..

Хади стоял у дома аль-Амерли и колотил в дверь, но никто не открывал. Может, старик спит? Или вышел куда? А может, вообще умер, не дождавшись встречи с любимой в России, так и не сжав в своих ладонях ее тонкие морщинистые пальцы? Хади стучал, пока не привлек внимание любопытных соседей. Тогда он вернулся на улицу ас-Саадун и зашел в кафе рядом с госпиталем аль-Рахма, где съел сэндвич-кебаб и попросил завернуть еще половину порции с собой.

Тучи рассеивались, дул порывистый ветер. Завоет, перестанет, потом сменит направление, никак не успокоится. У торговца сигаретами с лотка опрокинулся тряпичный зонтик и намертво застрял между бетонными ограждениями. Ветер то упирался в прохожих, мешая им идти, то будто хлестал их невидимой рукой по лицу и толкал вперед, чтобы они шли быстрее. Посетители кофеен, сидевшие на диванах вдоль тротуара, поспешили зайти внутрь. Стекла автомобилей, наполовину опущенные, чтобы было чем дышать в салоне, сейчас решительно поднимали. Продавцы газет и журналов скрылись, а торговцы сигаретами и сладостями, стоявшие на перекрестке у светофора, второпях, чтобы упаковки не размякли, засовывали товар в пластиковые пакеты, болтающиеся у них на шеях. Прохожие в головных уборах схватились за головы, боясь, что обнажатся их лысины и люди, прячущиеся за витринами магазинов и в автомобилях, будут хохотать над тем, как они вприпрыжку бегут за своими уносимыми ветром кепками и шапками.

Листья пальм, высаженных на газонах гостиницы «Новотель» на площади аль-Андалус, пригибало к земле. А охранник, молодой парень, продолжал стоять у главного входа, изо всех сил сохраняя военную выправку. Совсем необязательно было оставаться в такую непогоду на улице. Однако его грубо сколоченная из досок кабинка не защищала ни от холода, ни от жары. Будь он действительно солдатом или полицейским, посты которых расставлены по всему Багдаду, он мог бы развести огонь в пустой жестянке, согреться и высушить одежду. Но администрация гостиницы это строго воспрещала…

– Ну вот! Теперь он еще отвлекается на охранника!

– Терпение! Все по порядку!..

Хади докурил самокрутку, последний раз отхлебнул пепси, смял с хрустом банку и закинул ее в мешок. Наружу ему выбираться совсем не хотелось, и он принялся ворошить мусор в баках за кафе в поисках жестяных банок. Когда ветер стих, он вышел, чтобы погреться на солнышке, но оно тут же скрылось. Небо было серым и быстро темнело. Мысли Хади блуждали от одного к другому. Вдруг он вспомнил о трупе, оставленном дома, и у него все поплыло перед глазами. Ни о чем больше не думая, он устремился домой напрямик через площадь аль-Андалус… Это был необычный день. По телевизору в кофейне Хади услышал, что сегодня прогремело большое количество взрывов: в районе аль-Каземийя, в Мадинат ас-Садр, квартале аль-Мансур и в Баб-аш-Шарки. В эфир пустили кадры с пострадавшими из госпиталя аль-Кинди, затем показали площадь ат-Таяран, где пожарные замывали следы трагедии. Хади ожидал, что камера захватит и его, стоящего у магазина с хозтоварами и хладнокровно, с сигаретой в руках, словно злодей на месте преступления, наблюдающего за суетой вокруг. Затем выступил чиновник из городской администрации. От имени правительства он с улыбкой на лице отвечал на вопросы журналистов и докладывал, что предотвращена другая серия взрывов, запланированных на сегодня. Согласно данным разведки, террористы из «аль-Каиды» и оставшиеся не у дел военные, служившие прежнему режиму, намеревались подорвать не менее сотни автомобилей. Но союзным войскам и спецслужбам Ирака удалось сработать на опережение. Поэтому число терактов по всему городу не превышает пятнадцати! Всего лишь!

Толстый владелец кафе выдавил только громкое и длинное баранье «бе-е-е» на все это. И ничего не добавишь! Однако в этот день, справедливости ради надо сказать, произошло не пятнадцать, а шестнадцать терактов. Последний взрыв раздался, когда представитель администрации уже отправился домой, поэтому он не попал в отчет за прошедшие сутки.

Хади шагал, перекинув мешок с выуженными жестянками через плечо. Поравнявшись с гостиницей «Новотель», он не перешел на другую сторону улицы, как обычно делал, опасаясь сердитых окриков охраны, а продолжил свой путь вдоль ограды. То ли забылся, то ли глубоко ушел в себя, вспоминая об истекающем липкой слизью теле под навесом у себя во дворе. Что теперь, когда задуманное доведено до конца? Нанять машину и самому отвезти тело в морг? Подбросить его ночью на площадь или оставить на каком-нибудь перекрестке, чтобы полицейские забрали его и определили куда следует?

Через несколько секунд, когда Хади приблизился вплотную к массивным железным воротам, ведущим на парковку гостиницы, до него наконец дошло, в какую жуткую историю он впутался. Единственным разумным решением было вернуться как можно скорее домой, распороть труп на части, как было, и подложить органы жертв недавних терактов туда, где он их нашел. Его долг вернуть их обратно, именно в те места, где взял.

А в это время охранник в кабинке дрожал от холода. Ему в голову пришла мысль, что движение его согреет, и он поспешил выйти наружу, чтобы размяться. У ворот он заметил подозрительного субъекта с мешком, схватился руками за прутья и уже собрался прогнать его, но понял, что тот и так уходит…

– Да разве ты видел, как все это случилось?!

– Конечно! Мы стояли с приятелями на другой стороне улицы, когда к воротам «Новотеля» подкатил грузовик.

– Ха! Да ты вообще ничего не смог бы оттуда разглядеть!..

Метрах в двадцати от ворот в поле его зрения попал мусоровоз, который мчался по направлению к гостинице с такой скоростью, что едва не сшиб его. Буквально через мгновение в нем сдетонировала взрывчатка, и Хади с его мешком, в котором он нес ужин, отшвырнуло далеко в сторону. Он кувырнулся, с силой ударился головой об асфальт, и его присыпало землей. Прошло не менее минуты, прежде чем он осознал, что произошло. Сквозь дым Хади различил фигуры молодых людей, с той стороны дороги бежавших к нему на помощь. Среди них был Махмуд ас-Савади. Они подняли Хади на ноги и принялись стряхивать с него грязь. Но тот, как только оказался в вертикальном положении, тотчас отдернул их руки и, испуганный до смерти, бросился прочь. Они что-то прокричали ему вслед. Возможно, он был ранен. Но от шока Хади не чувствовал боли и несся, ничего не соображая.

Темнело. Было слышно, как издалека сюда мчатся машины «Скорой помощи», пожарные и полиция. Дым рассеивался, поднятая взрывом пыль оседала и превращалась в туман, который приглушал свет их фар. Махмуд и другие свидетели происшествия, почти не видя ничего перед собой, топтались по битому стеклу и железкам, которые разбросало взрывом на много метров вокруг. Потрясенные и полные ужаса, они покидали это место.

5

Он шел вперед, терпя адские боли в плечах и бедре. От удара об асфальт на лбу и на щеке разбухали кровоточащие ссадины. Ровно идти не получалось, он прихрамывал, и каждый шаг давался с трудом. Остановить машину и попросить водителя отвезти его в Баб-аш-Шарки на ум не приходило. Он вообще ни о чем не мог думать, как будто кто-то нажал на кнопку и отключил ему мозги. Хади просто упрямо ломился к цели. Казалось, он будет бороться, пока силы не иссякнут и он не рухнет на землю.

Он всегда приговаривал, что так запросто не погибнет. Столько взрывов он пережил и остался невредим! Больше его беспокоило, не зацепило ли его где осколками. А царапины, полученные при падении, – ерунда!

Уже у дома он обнаружил, что забыл мешок с купленной в кафе едой на месте происшествия. Он толкнул тяжелые деревянные ворота и вошел, не заперев их. Остановившись в изнеможении, Хади взглянул на дверь комнаты – расстояние до нее было как будто в несколько раз больше, чем всегда, – и заковылял к ней по разбитой плитке двора, боясь упасть замертво либо потерять сознание. Как далеко! Он желал только одного – оказаться в кровати. Наконец Хади переступил порог комнаты, свалился в постель и через мгновение забылся в тяжелом сне. Возможно, это был глубокий обморок, который ему еле-еле удалось оттянуть до дома.

На следующий день его разбудил голос, читающий выпуск новостей по радио. Шум шел то ли от жильцов с линии позади его дома, то ли это Умм Салим аль-Бейда сидела на лавочке у ворот дома напротив в обнимку с приемником и, как повелось, следила, кто входит к соседям и кто от них выходит.

Он оторвал голову от подушки и увидел, что наволочка вся заслюнявлена и испачкана пятнами засохшей крови от ран на лице. «Слишком много выпил вечером», – подумал сначала Хади, но тут же резко вспомнил про вчерашний взрыв и про труп у себя под навесом. Наверное, за день он уже начал разлагаться и смердит так, что проходящие мимо чуют его запах.

Хади приподнялся и по яркому свету, бьющему в глаза, понял, что уже середина дня. Он умыл лицо, смочил шею водой из крана в коридоре рядом с туалетом и попробовал потянуться, но сразу ощутил ломоту во всем теле, а когда обернулся, увидел, что случилось во дворе, пока он отсутствовал. Пронесшийся вчера ураган разбросал вещи. Несколько шкафов завалены назад, деревяшки от крыши навеса раскидало по всем углам, а сам навес девался неизвестно куда. Подойдя ближе, Хади понял, что исчез не только навес.

Тело пропало. Где труп, который он закончил штопать вчера днем? Ну не мог же он испариться! Не унесло же его со двора ветром! Хади перевернул все вверх дном. Потом засомневался, вернулся в свою комнату и стал искать там. Снова выскочил во двор. Сердце забилось чаще, до боли ему уже не было дела. В следующую секунду его охватила паника. Куда мог деваться труп? Ну не ушел же он ногами! Хади встал, крайне взволнованный, посреди двора, посмотрел в чистое синее небо, перевел взгляд на высокие стены соседних домов, а затем на то место, где обвалившаяся комната Умм Даниэль образовывала скат к стене его жилища. Там сидел старый облезлый кот и смотрел на него, не отводя взгляда, как будто все это время, притаившись, наблюдал за ним. Кот пронзительно мяукнул, словно хотел сообщить что-то Хади, медленно повернулся и скрылся за обрушенной стеной…

– Э-э… И что дальше?

– Вот… Это все.

– Как все? А с трупом-то, Хади, что?

– Не знаю.

– Какая-то нескладная история, Хади… Тебе бы другую сочинить.

– Ну, не верите – как знаете!.. Ладно, пошел я. За чай мой заплатите тогда.

Глава 3

Неприкаянная душа

1

Хасиб Мухаммед Джаафар, двадцати одного года от роду, смуглый, худощавый, взявший в жены Дуа Джаббар и недавно ставший отцом малышки Захры, проживал в 44-м квартале Мадинат ас-Садр в доме родни. Он успел проработать охранником в гостинице «Новотель» семь месяцев, прежде чем погиб при взрыве. Террорист с гражданством Судана, как выяснилось потом, на заранее угнанном в одном из районов Багдада мусоровозе, начиненном динамитом, намеревался прорваться через главные ворота, въехать прямо в холл гостиницы и, чтобы жертв было как можно больше, только там уже подорвать себя. Лишь благодаря тому, что охранник проявил мужество и успел несколько раз выстрелить в водителя, оглушительный взрыв прогремел раньше. Вещи охранника передали семье: гражданскую одежду, пару носков, не вскрытый еще флакон туалетной воды и первый томик поэм ас-Сайяба, отпечатанный в ливанском издательстве «аль-Ауда». В гроб положили его сгоревшие черные туфли, лоскуты измазанной кровью одежды и обугленные фрагменты тела – все, что осталось от сгинувшего Хасиба Мухаммеда Джаафара. Его самого в гробу, доставленном на кладбище ан-Наджефа, не было. Молодая вдова обняла пустой ящик, с надрывом всхлипнула и завыла. Зарыдала мать, за ней расплакались сестры, братья и соседи. Только маленькая дочка Хасиба со слюнками в уголках рта удивленно смотрела вокруг, когда люди, теряя от горя самообладание, передавали ее с рук на руки, боясь уронить.

Все в доме, обессиленные после выплаканных слез, заснули с тем чувством, что Хасиб вот-вот должен постучаться и войти со своим рюкзаком через плечо. Хасиб снился им всем одновременно. Их видения сплетались в причудливое полотно, один сюжет накладывался на другой, повторялся в воображении родственника, подхватывался памятью друга и снова всплывал во сне знакомого. А неприкаянная душа Хасиба парила над головами спящих в поисках подходящего тела, обретя которое она могла бы вернуться в этот мир в прежнем виде.

Кто-то из спящих время от времени непроизвольно взмахивал руками, пытаясь отогнать от себя эти навязчивые образы, то склеивающиеся в картины, то рассыпающиеся на частицы, ускользающие в потустороннее пространство, о существовании которого никто из них даже не догадывался.

2

Оторопевший Хасиб уставился на надвигающуюся махину: что делать? Одни предположения в его голове моментально сменялись другими. Это был самый обычный мусоровоз, шофер мог засмотреться, отвлечься, потерять управление, и его сейчас против его же воли несло прямо на ворота. Либо, чтобы избежать столкновения с другим автомобилем, он выкрутил так неудачно руль… Нет, это террорист… Он притормозил… Стоит… Огонь… Еще огонь… Прямо в водителя он не целился, так как не имел достаточной смелости, чтобы убить человека, но помнил наизусть предписанную внутренней инструкцией последовательность действий в чрезвычайной ситуации и механически выполнил все пункт за пунктом. В гостинице могли проживать американцы и руководители крупных международных компаний, поэтому начальство разработало строгий устав для охраны в случае нападения на объект и выдало разрешение стрелять на поражение. За доли секунды в голове у Хасиба промелькнуло столько мыслей! Пальцы сами уже жали на курок, а ответ на вопрос, как поступить, так и не был найден… У него на глазах мусоровоз подбросило в воздух и уронило. Но на вспыхнувшее пламя, дым и разлетающиеся в разные стороны железки он смотрел не с того места на полдороге между деревянной кабинкой и главными воротами гостиницы, а откуда-то сверху, ощущая при этом необыкновенную легкость и умиротворение.

Хасиб заметил, как мужчину с белым полотняным мешком в руках отшвырнуло взрывной волной в сторону и он приземлился далеко от ворот. Видел, как посыпались стекла в номерах и треснули огромные витражи на первом этаже гостиницы. Через минуту облака дыма осели, и прошло не менее часа до приезда пожарных и скорой.

Все было кончено, а он продолжал глазеть в эту темноту, накрывающую город. Вдалеке включали в домах свет и зажигали огни автомобильных фар, чуть ближе вспыхнули фонари на мосту, засияло освещение стадиона, и в ослепительном свете прожекторов утонули минареты.

Перед ним текла река. В сумерках она казалась глубокой и спокойной. Ему захотелось дотронуться до водной глади рукой. Он никогда этого не делал, так как всю жизнь прожил далеко отсюда и лишь однажды проезжал по мосту на машине, даже не ведая, насколько вода внизу прохладная и какой у нее пресный привкус.

Вдруг на поверхности воды он заметил грузного мужчину в белой футболке и коротких белых шортах, обращенного лицом вверх. Всевышний! Какое наслаждение плыть так, созерцая звезды на ясном небосводе! Волнами мужчину сносило в его сторону. Поравнявшись, он взглянул на Хасиба и произнес:

– Что ты тут делаешь, сынок?.. Ступай, посмотри, что с твоим телом стало… Не следует здесь оставаться…

Чуть поодаль на воде качался другой мертвец, повернутый лицом вниз. Тот в гнетущей тишине медленно проплыл мимо.

3

Хасиб вернулся обратно к воротам гостиницы, к тому самому месту, где в земле после взрыва чернела огромная яма. Он огляделся вокруг, наткнулся на свой сожженный бумажник, но тела нигде не было. Он прошелся по соседним улицам, пересек площадь аль-Фирдаус и добрался до площади ат-Тахрир, на которой монумент Свободы был облеплен дремлющими голубями. Вдруг его осенила идея, и он свернул по направлению к кладбищу.

В Вади ас-Салям в ан-Наджефе Хасиб просмотрел все могилы, но ничего не нашел. В конце кладбища на плите у самой высокой насыпи, закинув ногу на ногу, сидел парень в красной футболке. На обоих его запястьях блестели серебряные браслеты, а на шее болталось украшение, сплетенное из черной веревки.

– Ты чего здесь?.. Не надо далеко уходить от своего тела.

– Но оно исчезло.

– Как так исчезло?! Нужно его отыскать… или найти любое другое… А то останешься неприкаянным!

– Как это неприкаянным?!

– Не знаю… Так говорят.

– А ты сам-то что здесь делаешь?

– Это моя могила… Здесь лежит принадлежавшее мне тело… Через какое-то время я уже не смогу выбираться наверх. Тело превратится в прах, и я навеки буду заперт здесь, под землей.

Разволновавшись, Хасиб присел рядом с парнем. Как быть? Он оказался совершенно неготовым к такому испытанию! Никто его не предупреждал, не рассказывал, что бывает с нами после смерти. Какая еще беда его ждет?

– Может, ты и не умер вовсе, а просто спишь?.. Да… Спишь, и все дела… Душа вышла из тела, но она вернется в него…

– Да что ты такое говоришь?! Мне нельзя… У меня ребенок маленький… Дочка…

Время шло, а он продолжал разговаривать с парнем с серебряными браслетами, который пытался образумить его и заставить идти искать тело. Ведь могло случиться так, что ему была предназначена жизнь заново…

– А иной раз душа покидает тело, ты умираешь, а потом Израэль меняет свое решение, видит, что допустил ошибку, и возвращает душу обратно. А Всевышний повелевает телу, и оно оживает… То есть душа – это как бензин в машине: чтобы она поехала, нужно включить зажигание, нужна искра.

Они молча сидели в кладбищенской тишине, пока до их слуха не донесся собачий лай и они не увидели приближающихся к ним грызущихся между собой черных, как сажа, псов. Парень с браслетами бросил в их сторону тревожный взгляд и приказал:

– Торопись! Ищи свое тело! Что с ним?.. Помоги себе! Иначе будешь блуждать!

4

Хасиб направился обратно к гостинице и возобновил поиски. Через несколько часов, побывав на всех улицах в округе и зайдя в конце концов домой, он застал жену, дочь и остальных членов семьи спящими. Перед рассветом с тяжелым предчувствием того, что на самом деле он мечется по замкнутому кругу, из которого не суждено вырваться, он был уже на полпути к тому месту, где душа рассталась с телом… Минуя квартал аль-Батавин, во дворе одного из домов он случайно заметил спящего голым человека, подошел ближе и обнаружил, что тот мертв. Каким странным, неестественным показался ему этот мужчина! Хасиб рассмотрел внимательнее его несообразную фигуру и жуткое лицо, поднял глаза к небу, меняющему цвет, и осознал, что с восходом солнца с ним произойдет нечто ужасное. Опять начинать поиски от ворот гостиницы и обходить все площади и улицы не было уже ни сил, ни воли. Он прикоснулся к мертвецу своей прозрачной рукой и ощутил, как его стало засасывать внутрь. Сначала в тело нырнула рука, за ней осторожно вошла голова, а потом и все остальное. Он чувствовал, как тяжелел и становился будто ватным. Погрузившись в тело полностью, он понял, что в нем нет души. А у его души как раз не было тела.

5

Ничто не происходит случайно, все имеет свой смысл. Они были нужны друг другу… Он лежал и дожидался, когда родственники покойного отвезут тело на кладбище и погребут его, вернее их обоих, засыпав землей. Не важно, чье имя будет высечено на могильной плите.

Глава 4

Корреспондент

1

В половине восьмого утра Махмуд резко очнулся от раската взрыва, прогремевшего на площади ат-Таяран. Из-за мучительной головной боли он не смог подняться с постели сразу и еще долго крутился под одеялом, пока около десяти не запищал мобильный.

– До сих пор дрыхнешь? – спросил главный редактор журнала «аль-Хакыка», где он числился внештатным сотрудником.

– Э-э-э… Я…

– Давай вставай и отправляйся в госпиталь аль-Кинди! Сделай фотки раненых, разговори медицинский персонал, пообщайся с полицейскими, нужен материал… Понял?

– Ладно… Сейчас соберусь.

– Давай быстро! Как говорится, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. О’кей?

На выходе из гостиницы он столкнулся с Абу Анмаром, стоящим посреди кучи битого стекла и почему-то хлопающим в ладоши. Проходя по центральной улице квартала, Махмуд завернул в кофейню Азиза аль-Мысри наскоро выпить чашку чая. С собой он уже прихватил все необходимое – в черной кожаной сумке, перекинутой через плечо и хлопающей его по спине при ходьбе, лежали фотоаппарат, диктофон, блокнот и ручки…

Наконец на площади ат-Таяран перед ним воочию предстали последствия утреннего теракта. Место совсем опустело, словно вымерло. Котлован был не более чем два метра в диаметре, но обуглившиеся прилавки и тележки по периметру говорили о чудовищной разрушительной силе взрыва и о том, что жертв должно было быть множество.

Махмуд остановился в центре площади и, почувствовав, что настал момент записать свои впечатления, сделал глубокий вдох. Он достал диктофон, поднес его к губам и нажал на кнопку:

– Будь ты проклят, Хазем Аббуд! Вечное проклятье тебе!

Свободный художник-фотограф Хазем Аббуд должен был, по идее, жить на втором этаже гостиницы «аль-Уруба» в номере вместе с Махмудом. Но заглядывал он туда редко, в исключительных случаях, когда нуждался в тихой гавани для отдыха или убежище, если что-то случалось. Абу Анмар считал Хазема другом и не относился к нему как к клиенту, наоборот, был даже благодарен, что тот привел нового постояльца именно в его гостиницу. Махмуд стал третьим или четвертым проживающим в ней. А в лучшие времена заполняемость доходила до семидесяти человек!

Вчера к вечеру Хазему захотелось праздника. Хотя повода что-либо отмечать не предвиделось, он потащил своего приунывшего товарища в одно из заведений на Пятой улице квартала аль-Батавин. Махмуду все это пришлось не по душе, но он уступил под напором Хазема. Друзья выпили несколько банок холодного пива, и к ним присоединились две светлокожие девушки, несмотря на прохладную погоду одетые по-летнему. Они налегали на пиво еще часа два. Каждый раз, когда сидевшая рядом девушка задевала его, подняв бокал или потянувшись к закуске, у Махмуда учащался пульс так, что, казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он никогда не участвовал в подобных застольях и не сидел, так близко придвинувшись к женщине. А Хазем все подливал ему, время от времени приговаривая:

– Если тебя что-то не устраивает, можешь идти хоть сейчас.

Но уходить Махмуд уже не собирался. Он пил, пока девушки сами не встали из-за стола и не потянули его за руку за собой. Совершенно пьяного, они отвели его в спальню на втором этаже. Через полчаса одна из них вышла из комнаты и, смеясь, вернулась обратно к столу. Вторая задержалась еще на целый час.

– Почему ты не пошел с ними? – спросил Махмуд Хазема, когда они выбрались на свежий воздух.

– Я?! Позже зайду. Самое главное, ты получил удовольствие?

– Да… Ты настоящий друг, – сказал Махмуд и нервно улыбнулся.

От количества выпитого у него слегка кружилась голова, руки и ноги как будто одеревенели, инстинкты вырвались на свободу, эмоции переполняли его. Когда они собирались уже заходить в «аль-Урубу», Хазем задержался у входа и закурил сигарету. Он с силой выпустил дым через нос, посмотрел на друга, перевел взгляд на свои пальцы, держащие сигарету, и произнес:

– Что я хотел сказать… При мне больше не упоминай Наваль аль-Вазир… Хорошо?.. Пусть проваливает!

– Хорошо… К черту ее!

Наваль аль-Вазир сама себя называла кинопродюсером. Полноватая сорокалетняя брюнетка, обладающая настоящей восточной красотой, которую подчеркивал легкий макияж, нанесенный точными и уверенными штрихами, – темно-красная помада на губах и подведенные черным карандашом широкие изогнутые брови. Платок она накидывала на голову небрежно и предпочитала однотонный костюм-двойку, каждый раз подбирая новую яркую бижутерию. И если спросить Махмуда ас-Савади, он назовет еще много деталей ее туалета, которые запомнит разве что одержимый. Но на одно крайне раздражающее обстоятельство Махмуд закрывал глаза: Наваль аль-Вазир была близкой подругой главного редактора Али Бахера ас-Саиди, известного журналиста и писателя, оппозиционного прежнему режиму и приближенного к политикам сегодняшнего дня, часто мелькающим на экране телевизора.

В редакции журнала, расположенной в квартале аль-Каррада, Наваль появлялась после полудня, проводила там чуть более получаса и уезжала вместе с ас-Саиди на его машине. В эти полчаса Махмуд вынужден был лицезреть ее в кабинете редактора, когда тот приглашал его разобраться с текущими вопросами. Махмуд всегда соглашался с мнением шефа и не обсуждал его поручения, потому что в присутствии этой женщины сидел как на иголках.

– У шефа очередная кукла для секса! – сказал ему однажды Фарид Шавваф.

Махмуд повздорил сначала с коллегой, доказывая, что тот строит свои обвинения лишь на домыслах, но затем, поразмыслив, признал его правоту, поскольку ну что еще могло связывать эту красавицу с Али Бахером ас-Саиди, если не постель?

Затем несколько раз так совпадало, что ас-Саиди не приходил на работу или сильно запаздывал и Махмуд оказывался в кабинете редактора с Наваль аль-Вазир один на один. Из беседы с ней Махмуд узнал, что она приступает к съемкам полнометражного художественного фильма о преступлениях прежнего режима. Ее творение обещает стать наиболее значимым событием отечественной киноиндустрии за последние годы. Ас-Саиди, со своей стороны, улаживал для нее некоторые формальности и добивался в различных государственных структурах, где у него имелись связи, разрешения на съемки… Наконец все объяснилось! У Махмуда как гора с плеч упала – он отбросил все грязные подозрения, которые вбивал ему в голову подлец Фарид Шавваф.

Он успокоился и вновь начал присматриваться к этой женщине, каждый день открывая для себя в ее внешности что-то новое. И опять он надоедал разговорами о ней своему близкому другу Хазему Аббуду. Но как ни странно, с того дня Махмуд стал незаменимым для ас-Саиди сотрудником, более того – безотказным: пойди туда, проведи интервью, следи за развитием событий, посети пресс-конференцию, и так без конца. Махмуду приходилось вкалывать, как всем остальным в редакции, вместе взятым.

3

Карьеру журналиста Махмуд начал в апреле 2003 года в аль-Амаре с должности редактора местного еженедельника «Сада аль-Ахвар». Когда же Али Бахер ас-Саиди пригласил его в свой журнал, он писал для небольшой столичной газеты «аль-Хадаф». В Багдад он приехал именно тогда, когда масса народу из него бежала. В последнем накануне отъезда из аль-Амары телефонном разговоре Хазем Аббуд предостерег его:

– Пережди у себя, пока тут все не успокоится, потом приезжай!

Однако спокойнее в Багдаде не стало, стало только хуже. Махмуд не последовал совету товарища. Была крайняя необходимость уехать из этого городка. Если сказать точнее – нужно было скорее уносить оттуда ноги. О настоящих причинах столь внезапного переезда друга Хазем Аббуд узнает после.

Ас-Саиди связался с ним через их общего знакомого Фарида Шаввафа, уже принятого в штат журнала. С первой же встречи с ас-Саиди Махмуд проникся симпатией к начальнику, который был старше его как минимум на два десятка лет, однако сохранял прекрасную физическую форму и одевался с завидной элегантностью. За эти месяцы ас-Саиди не дал повода усомниться в своей профессиональной состоятельности: всегда бодр, энергичен, улыбчив, способен погасить любой конфликт, из-за чего бы ни разгорелась ссора и как бы далеко она ни зашла. Его настроение передавалось окружающим.

Наверное, поэтому Махмуд не мог сказать ас-Саиди «нет» и изо всех сил старался угодить, исполняя все его поручения от и до. Он изматывал себя, но продолжал доказывать шефу свою преданность, будучи глубоко убежденным, что все делает правильно, что так и надо.

– Да будь ты проклят, Хазем Аббуд! Отныне и во веки веков! – повторил он на диктофон, на этот раз нараспев, будто шиит, оплакивающий Хусейна.

Головная боль не отпускала. Надо было позавтракать сначала как следует, а не бежать на работу сломя голову голодным. Да и выпил он вчера через край, не смог сдержаться после того, как во взвинченном состоянии покинул бордель… Махмуд уже стоял у стойки регистратуры в госпитале аль-Кинди, но по-прежнему испытывал возбуждение. Он пялился на всех проходивших мимо медсестер и уборщиц, представляя каждую из них в развратной позе… От утомления он протер глаза и разгладил ладонями мягкую бороду. Если бы ас-Саиди увидел его в таком виде, то непременно бы сделал замечание:

– Ни к чему нагонять скуку на людей, с которыми общаешься! Будь позитивен! Излучай положительную энергетику! Сбрей бороду, смени рубашку и уложи по моде волосы! Используй каждую возможность, чтобы взглянуть на собственное отражение в зеркале, не проходи мимо даже припаркованной машины! Дай в этом деле фору бабам! Не будь таким традиционалистом!

– Что значит традиционалистом?

– Как у Антара бен Шаддада: «Дивись, любимая, уже два лета как я не мылся, а о маслах молчу».

Махмуд, в этот день не принявший душ, узнал, что уподобился сегодня поэту. Он впервые слышал эту строчку, но она произвела на него впечатление, и потом он не раз цитировал ее по делу и без дела.

Добиться допуска в палату к пострадавшим сегодня при взрыве на площади ат-Таяран не получалось. Увидев, что два журналиста и операторы нескольких спутниковых телеканалов уже работают с ранеными, Махмуд незаметно проскользнул внутрь, присоединился к их группе и прошел всюду по коридорам больницы за ними. Им достаточно было фактов и обрывочной информации, а ему нужна была полная картина, детали и мнения для еженедельного выпуска. И не забыть сделать качественные снимки для иллюстраций!

Махмуд выполнил кое-как задание и, будучи не уверенным в успехе, поспешил все-таки покинуть госпиталь, поскольку валился с ног от усталости. По дороге он купил электробритву и зашел в кафе на улице ас-Саадун. Пообедав, он вымыл руки, сполоснул рот и стряхнул крошки с бороды, затем вытащил бритву и на глазах у изумленных официантов и посетителей быстрыми движениями сбрил бороду. Влажными пальцами он зачесал жесткие волосы назад и вышел. Через несколько шагов Махмуд снова достал диктофон и наговорил следующее:

– Рияд ас-Савади!.. Отец!.. Да помилует Всевышний твою душу!.. Из-за тебя я оказался здесь. По твоей вине пришлось сюда переехать… Как я вымотался! Ноги ноют, не получается нормально выспаться. Надо разобраться со всем этим до дня рождения. Мне скоро двадцать три…

По правде говоря, история была уже близка к развязке. Все вот-вот должно было закончиться… В редакции Махмуд, не теряя времени, приступил к написанию статьи, сбросил на рабочий компьютер отснятые кадры и уже болтал с Фаридом Шаввафом и остальными коллегами, когда за ним зашел Абу Джони и пригласил к главному редактору.

Махмуд переступил порог роскошного кабинета ас-Саиди. Тот одной рукой держал пульт и переключал каналы на огромной панели, закрепленной на стене, а пальцами другой, поднятой высоко вверх, словно ручку, сжимал толстую тлеющую сигару. Шеф спросил у него, что удалось сделать за утро, потом напомнил про серию эссе, о сдаче которых в тираж шла речь на днях, и выложил перед собой на стол высокую стопку бумаг. Он хлопнул по ней рукой, пролистнул и посмотрел на Махмуда:

– Вот сколько твои коллеги написали за месяц!.. Но, не будем кривить душой, это все не годится для печати.

Он закурил, глубоко затянулся и с наслаждением выдохнул густой дым. Махмуд уже начинал нервничать. Похоже, шеф собирался сообщить нечто важное.

– Уволю Зейда Муршида, Аднана аль-Анвара и эту тощую швабру… Мейсу… Своему приятелю Фариду скажи, чтоб за ум взялся… Пишет он сносно, но не выкладывается здесь по полной.

– Что я могу с ним сделать?.. Я думал, вы с ним на дружеской ноге.

– Не хочу с ним связываться… Он тот еще спорщик, перечить мне станет, дай только повод… Лучше б все силы отдавал работе… Намекни ему сам, как сумеешь… Прямо не надо говорить.

Махмуд тут же попытался представить, как он мог бы сделать Фариду намек, но у него ничего не вышло, и он молча уставился на ас-Саиди, который внимательно следил за телевизионной картинкой.

– Вот еще что, дружище… Ты, как я вижу, в поте лица трудишься…

Этого Махмуд никак не ожидал. Он был крайне удивлен после всех упреков и выговоров услышать такое от ас-Саиди. Для него самого не новость, конечно, но чтобы шеф оценил! Похоже, главный сменил гнев на милость.

Сигара в руке у ас-Саиди потухла, он смял ее в большой керамической пепельнице и взглянул на часы. Махмуд догадывался: Наваль аль-Вазир должна была появиться к этому времени, но не пришла. Он вспомнил о гнусных предположениях Фарида Шаввафа. Молчание затянулось. Но это было в стиле ас-Саиди – тот любил выдержать театральную паузу, придавая таким образом значимости собственным словам.

– Ты напористый… С завтрашнего дня приступаешь к работе в должности ведущего редактора журнала «аль-Хакыка»!

5

Все трое сидели напротив него за деревянным столом, накрытым красной скатертью и непромокаемой пленкой. Перед каждым стояла банка «Хайнекена», стеклянная кружка и тарелка с жареным арахисом. Себе Махмуд заказал содовую. Им так и не удалось уговорить его хотя бы на одно пиво. Махмуда так и подмывало рассказать им. Он разглядывал их смеющиеся лица: Зейд Муршид, Аднан аль-Анвар и Фарид Шавваф. Насчет первых двух ас-Саиди уже все решил, да и третьего могли скоро выгнать из журнала – его судьба висела на волоске. Что касается самого Махмуда, то он стал вторым лицом в редакции. Как им сказать об этом потактичнее, чтобы они сгоряча не перевернули на него стол? Сообщить о решении ас-Саиди сейчас, прежде чем они напьются и потеряют над собой контроль? Или подождать, пока расслабятся и смогут выдержать удар? А может, ему тоже выпить для храбрости и ошарашить эту троицу плохими новостями? Махмуд никак не мог выбрать и в конце концов отложил разговор до завтра.

Они дурачились, Фарид Шавваф был особенно весел, время от времени мечтательно задумываясь о чем-то своем. В последние дни он дописывал сборник удивительных историй из жизни современного Ирака.

«Жаль, что не успеешь закончить книжку, друг… Потом не до этого будет!» – подумал про себя Махмуд, слушая воодушевленную речь Фарида о том, как важно эти фантастические, но действительно имевшие место случаи описать и сохранить для потомков, иначе весь этот интереснейший материал пропадет.

– А почему бы тебе не вести колонку в нашем журнале? – спросил Махмуд. – Страничка пользовалась бы успехом.

– Что?! В журнале? Прочитали, выбросили и забыли? Я говорю о книге!

– Одно другому не мешает. Сначала мог бы опубликовать их в журнале, потом выпустить книгой.

– Нет, не то… Надо сразу настраиваться на большой формат.

– Ну хорошо, тогда издавай сначала книгу, после напечатаем по частям у нас.

Зейд Мурщид и Аднан аль-Анвар переглянулись и громко расхохотались. Фарид же от обиды завопил:

– Да идите вы со своим журналом! Нужен он мне!

Интерес у Махмуда к этой теме мгновенно испарился… В заведении царил полумрак. В задымленном зале не протиснуться, полно молодых людей, еще больше мужчин в возрасте, с животами, усами и блестящими залысинами, почти все они, как узнал потом Махмуд, приехали из пригородов Багдада, а кто-то даже издалека. Все прелести подпольного бара без лицензии, скрываемого за вывеской обычного кафе. Убогое место, однако часто посещаемое Фаридом Шаввафом и компанией.

Друзья вышли слегка навеселе, то и дело отпуская шутки по поводу содовой, которой ограничился сегодня Махмуд, и вразвалку направились к площади. Оттуда Фарид Шавваф собирался взять такси до аль-Каррады, где снимал квартиру, а Зейд Муршид и Аднан аль-Анвар на другой машине планировали поехать в Баб-аш-Шарки.

Грязно-серый оттенок неба предвещал скорый закат. Они встали на площади аль-Фирдаус со стороны, противоположной гостинице «Новотель», и посмотрели налево, где парковались машины. Фарид без умолку трещал о своей книге, вместо того чтобы перейти дорогу и проголосовать. Но если бы в ту секунду он оказался на другой стороне, то нашел бы верную смерть. Там как раз разворачивался, чтобы на полной скорости устремиться к металлическим воротам гостиницы, оранжевый мусоровоз, груженный десятками килограммов динамита, способными произвести такой чудовищный взрыв, который эти четверо за всю свою жизнь не видели.

Фарид не мог совладать с собой: а что, если бы он оставил приятелей и перебежал улицу? Он раз за разом прокручивал в голове этот вполне реальный сценарий, ведь именно в десятке метров от главных ворот гостиницы он обычно ловил такси.

В момент взрыва они упали навзничь, и их присыпало землей и камнями. Первое, что пришло каждому на ум, что он ранен. Но уже через минуту, придя в себя и осмотревшись, они, движимые каким-то бессознательным порывом, спешили к месту взрыва. На приличном расстоянии от воронки на асфальте лежало тело мужчины без признаков жизни. Махмуд ткнул его пальцем, и мужчина зашевелился. Они подняли его на ноги, и Махмуд тут же узнал его – это Хади-враль, как прозвали его завсегдатаи кафе Азиза аль-Мысри. Хади обвел молодых людей взглядом, полным ужаса, вырвался из их рук и, несмотря на последовавшие крики, быстро зашагал прочь. Они были уверены, что он ранен, но ничего не соображает от шока.

Больше нечего было рассказывать. Других жертв теракта они не видели. Понятно, что смертник, сидевший за рулем взорвавшегося мусоровоза, сгорел дотла. Так они думали, наблюдая за служащими гостиницы, высыпавшими на площадь перед входом. Послышался вой сирен полицейских автомобилей, и они решили поехать в направлении Баб-аш-Шарки.

На площади ан-Наср Зейд Муршид и Аднан аль-Анвар сели в такси. Фарид передумал идти пешком и тоже остановил машину. Он был рассеян и крайне встревожен, от выпитого в подпольном баре спиртного не осталось и следа.

– Сейчас ты мог быть мертв… Язык без костей, поэтому жив остался… А все благодаря твоей книге и этим мистическим историям, – сказал ему Махмуд, расставив в своей речи такие же эффектные театральные паузы, как ас-Саиди.

То ли от потрясения от пережитого, то ли осмысливая последние слова Махмуда, Фарид продолжал сидеть с широко распахнутыми глазами, уставившись прямо перед собой.

Когда машина с Фаридом Шаввафом тронулась, Махмуд ощутил небывалый прилив сил и решил преодолеть расстояние до гостиницы «аль-Уруба» пешком. Он достал сигарету и сунул ее так и не зажженной в рот. Ему казалось странным, что в этих обстоятельствах, да еще после разыгравшейся на его глазах трагедии, он испытывает чувство полнейшего удовлетворения. Но копаться в себе и выяснять причину такого противоречия он не стал. В голове крутилась только одна фраза. Внезапно нахлынуло вдохновение, он вытащил диктофон и нажал на кнопку записи:

– Будь позитивен!.. Излучай положительную энергетику!.. Вот путь к спасению… Будь позитивен!.. Излучай положительную энергетику!.. Путь к спасению… – повторял он раз за разом как одержимый, пока не понял, что батарейка села.

Глава 5

Тело

1

Она позвала:

– Даниэль!.. Поднимайся, Дани!.. Сюда, сынок!

Он тут же привстал. Все произошло именно так, как описывал ему вчера на кладбище ан-Наджефа парень с серебряными браслетами. Старушка своим голосом заставила очнуться и вздрогнуть это собранное из фрагментов разных тел существо, в которое вселилась неприкаянная душа охранника. Женщина вернула его из небытия, даровав ему имя – Даниэль.

«Даниэль» посмотрел в ее сторону. Старушка появилась в дверном проеме полуразрушенной комнаты второго этажа. Седые пряди, выбившиеся из-под небрежно повязанного на голову черного платка, развевались на ветру. Края тесной шерстяной кофты были обтрепаны. В ногах у нее терся кот с исколтунившейся шерстью, который, поджав от страха хвост, таращился на него расширившимися зрачками. Взбудораженное животное издавало короткие сдавленные звуки, словно разговаривало само с собой. Было почти шесть утра, в округе стояла тишина. Сон Хади Барышника, который лежал в постели по соседству, постанывая от боли, должен был продлиться до полудня.

По сваленному в кучу кирпичу, как по лестнице, он перебрался на просевший потолок комнаты, а затем, следуя за старухой и котом, спустился к ней в дом.

В гостиной она придвинула печку к нему поближе, вышла и через несколько минут принесла пропахшую нафталином белую мятую рубашку, старый зеленый пиджак и джинсы. Все это, бережно хранившееся у нее долгие годы, она достала из шкафа Даниэля. Илишу положила вещи перед ним, попросив их надеть, взглянула на него последний раз и оставила одного, ни о чем не спросив. Она обещала своему покровителю не задавать лишних вопросов. Даже без очков, которые она не надела, хотя они висели у нее на шее, Илишу разглядела, что этот человек не слишком похож на Даниэля. Но это было неважно. Не все возвращаются к нам в прежнем облике. Она слышала много историй, которые могли бы объяснить все эти несоответствия. Сколько всего рассказывали женщины о спасенных и вернувшихся, трудно узнаваемых родных, черты которых, казалось, бесследно стерлись из их памяти. Илишу верила, что случившееся с ней было чудом, а в каком виде оно ниспослано – не нам судить. Она решила достать забытую в углу одной из пустующих комнат большую икону своего покровителя и повесить ее на видное место, но обнаружила, что изображение покрылось пылью, налетевшей через неплотно прикрытые ставни. Теперь она раскаивалась, что бросила ее здесь на годы, и до смерти была напугана, что в наказание ее связь с тем миром будет оборвана.

Илишу оставила этого странного нагого человека рассматривать стены и мебель. Он приподнялся и подошел к одной из фотографий – мужчина пятидесяти лет с черными ниточками усов в европейском костюме. Рядом – гладко выбритый молодой человек с копной непослушных волос и взглядом, как будто в полудреме, направленным поверх объектива камеры. Он прильнул к фотографии на стене еще ближе. Нет сомнений, снимки сделаны лет двадцать назад. Вдруг в стекле от рамки он заметил собственное отражение. Потрясенный первым знакомством с самим собой, он стал ощупывать пальцами швы на лице и шее. Какой урод! Почему же старуха не испугалась его вида? Он перевел взгляд на икону – святой воин на белом коне вонзал копье в глотку мифическому Змею – и вгляделся получше: у воина было чистое, нежное лицо с утонченными чертами, как, впрочем, на изображениях всех святых… Старуха что-то готовила к завтраку, было слышно, как она гремит посудой. Он не спеша оделся, все пришлось ему впору, посмотрелся в стекло от фотографии Даниэля, и тут до него дошло: молодой человек на снимке одет в точности так же – белая рубашка с широким стоячим воротничком и пиджак с лацканами, напоминающими латинскую букву v. Если бы не шрамы на лице, то теперь между ними можно было найти сходство. Именно этого добивалась старуха! Вот что она хочет увидеть, когда вернется в гостиную!

Он еще раз повернулся к изображению святого, на которое через окно падал дневной свет. Его внимание привлекло мастерство, с каким были прорисованы складки ярко-красной накидки, разлетающейся за спиной готового нанести удар и застывшего в напряжении воина. Что за чудная икона! Какие тонкие красивые губы! Неожиданно они пришли в движение:

– Будь осторожен!

Да, действительно, он говорил:

– Эта женщина несчастна!.. Если причинишь ей боль или обидишь, клянусь, воткну копье тебе в глотку!

2

Даниэль, или, вернее, его двойник, заснул на диване в гостиной. Старушка накрыла его мягким пледом и вернулась к хлопотам по хозяйству, которые обычно ограничивались протиркой уже отмытого до блеска накануне, стряхиванием пыли с мягкой мебели, икон и рамок от фотографий и перекладыванием с места на место ненужного скарба во дворе. Все эти дела, в которых не было никакой нужды, отнимали у Илишу добрую половину дня.

Кот опять улизнул на крышу и оттуда наблюдал за тем, что творилось во дворе соседнего дома: Хади Барышник от отчаяния рвал на себе волосы и сновал туда-сюда в поисках сшитого им тела, которое, как он уже начинал думать, ветром прибило к какой-нибудь стене или до сих пор носило в чистом небе.

Превозмогая ноющую боль в суставах и затылке, Хади вышел за ворота. По дороге он тщательно исследовал каждый метр и обращал внимание на всех проходивших мимо в надежде заметить что-то необычное. Просто так остановить соседей и спросить у них: «Извините, вы тут не видели труп мужчины, совсем голый? Мертвец не попадался?» – он не мог. Ведь все знали, какой он враль. Даже если бы Хади поклялся, что сегодня завтракал яичницей из двух яиц, чтобы ему поверили, он должен был бы предоставить свидетелей, которые подтвердили бы его слова. А что говорить о голом трупе, собранном по частям из обезображенных тел?

Он осмотрел с улицы крышу дома Умм Даниэль и провел взглядом поверх соседних домов. Можно было предположить, что кто-то затащил тело туда, но ничего подозрительного не обнаружилось. Хади опрометью вернулся домой, пооткрывал все серванты и шкафы, сваленные во дворе, и опять выскочил на улицу. Он несся по узким переулкам, пока не споткнулся обо что-то напротив старика Абу Зейдуна. Тот сидел, развалившись, на белом пластиковом стульчике у входа в собственную парикмахерскую и с безразличием смотрел перед собой в одну точку. Хади хотел было к нему обратиться, но понял, что старик ничего и никого бы не заметил даже перед своим носом. Зато у остальных удалось выяснить следующее: владелец прачечной «аль-Ахавейн» сообщил, что полиция с утра вламывается в дома к жителям квартала в поисках членов вооруженной банды, промышляющей похищением женщин и переправкой живого товара за границу. Парень, работающий в пекарне, поделился, что спецслужбы вместе с американцами охотятся на террористов, которые пробрались в столицу из провинции, и прочесывают один отель в районе за другим. Между делом Хади шепнули, что две молоденькие проститутки, с которыми он раньше проводил время, сегодня утром уехали в Сирию работать в одном из борделей, поскольку здесь они не делали выручки. Потратив на сплетни полдня, он узнал еще много всяких новостей, но о пропавшем трупе – ничего.

3

Умм Салим аль-Бейда несказанно обрадовалась, встретив соседку у мясника и увидев, что та берет четверть кило говядины и килограмм хорошо промытых бараньих кишок, а потом направляется в лавку к зеленщику. На голове у нее, как в молодости, был повязан красный платок с белыми нежными бутонами. Что же должно было стрястись, чтобы она сняла с себя черное покрывало вдовства и скорби?!

Женщины вместе закончили делать покупки и медленно направились вниз по переулку в сторону дома. Умм Салим описала последствия прогремевшего вчера ужасного взрыва – в некоторых домах стены покрылись паутиной трещин, а с потолка осыпалась штукатурка. В ответ от Илишу она услышала, что в это самое время старушка была на полпути в церковь, грохот раздался у нее за спиной, но видеть она ничего не видела. Для Умм Салим этого было достаточно, чтобы найти объяснение всем свалившимся на них напастям и еще больше убедиться в том, что перед ней блаженная.

А когда Умм Салим спросила у нее о красивом красном платке, Илишу тихо ответила, устремив взгляд куда-то вдаль:

– Траур окончен… Господь услышал мои молитвы.

– Слава богу! Слава богу! – как из пулемета застрочила, причитая, Умм Салим, однако голос ее резко оборвался, когда соседка сообщила о возвращении сына. Умм Салим остановилась на месте как вкопанная и не могла взять в толк, что именно Умм Даниэль имеет в виду.

Когда они дошли до дверей, Умм Салим, прежде чем попрощаться, спросила:

– А сейчас он дома?

– Да. Он спит. Устал.

Губы Умм Салим скривились, как у человека, который глубоко о чем-то задумался, но в дом, чтобы удостовериться в словах Илишу, она не вошла. И в этом она впоследствии будет сильно раскаиваться. Хозяйка торопилась приготовить обед мужу, который целый день молча сидел на балконе второго этажа над переулком и был поглощен перечитыванием старых газет и книг. Признание старушки Умм Салим не приняла всерьез: слишком странные вещи как бы между прочим она говорила, чтобы вот так сразу их осознать. Она разберется с этим потом, ну уж точно после обеда.

Однако, судя по всему, Умм Салим так ничего и не поняла. К вечеру она совсем забудет об этом, когда ее средний сын неожиданно заявит, что хочет жениться, и назовет ей имя будущей невестки. И тогда Умм Салим будет уже не до сына старой соседки, который вернулся с войны спустя двадцать лет. А дальше последуют такие удивительные события, что она сама встанет во главе тех, кто будет настаивать на помешательстве Илишу. Таким образом старушка потеряет последних из сочувствующих ей.

4

Барышник вернулся домой и обшарил двор метр за метром в поисках пятен крови или человеческих органов, которые он, держа в своих руках, сам заштопывал. Но ничего обнаружить не удалось. Ливень, обрушившийся вчера на город, смыл все следы, если они, конечно, были. До конца дня он провалялся на кровати, уставившись в потолок, изъеденный сыростью. Время от времени он переводил взгляд на стену, где висел аят «аль-Курси», приклеенный его покойным товарищем Нахемом Абдеки. Один из краев картонки от влаги отстал от стены и загнулся внутрь. Если с силой дернуть, возможно, получится содрать ее со стены целиком. Хади размышлял о том, что все не так уж и плохо для него складывается. Ведь он хотел в конце концов избавиться от тела, а теперь не нужно ломать голову, как это сделать, не нужно рубить его на части, выдергивать нити из швов и прятать органы по помойкам в темных закоулках или подбрасывать их на площади, поскольку труп испарился сам собой.

Вечером Хади собрался было зайти в кафе Азиза аль-Мысри, но увидев, что там полно народу и его друг не сможет с ним поговорить по душам, он развернулся и направился к аль-Амерли еще раз попытаться уговорить старика продать мебель. Начали с того же – с обсуждения цены. Уже в десятый раз аль-Амерли рассказывал ему о том, когда был сделан старинный граммофон, где и при каких обстоятельствах он его приобрел, и так про каждую вещь по порядку.

Что, если этот аккуратно одетый и гладко выбритый старик узнает, что перед ним стоит преступник, копавшийся в человеческих останках? Да он просто проводит его по коридору до порога и выставит за дверь.

Хади будет пересказывать эту историю во всех подробностях не один раз. И не упустит ни малейшей детали, делающей ее еще более жуткой. Опишет он и этот самый тревожный в своей жизни день. А слушатели подумают, что это, пожалуй, самая удачная за все время выдумка Хади-враля.

Он сидел в кафе, и ему не надоедало каждый раз возобновлять свой рассказ с того места, где он прервал его накануне. Рассказчик погружался в хитросплетения своей волнующей истории и, доставляя удовольствие другим, сам начинал верить в то, что весь сюжет от начала до конца – это плод его необузданной фантазии и ничего такого на самом деле и в помине не было.

5

Илишу сделала курт, затем смешала очищенную полбу с булгуром, добавив нут и приправы, и скатала мясные шарики. Для традиционных блюд, которые она так виртуозно готовила, было мало поводов. Ну не коту же их скармливать! Однако в этот раз все было по-другому. Сегодня в ее доме самый дорогой гость, и она должна соблюсти все традиции. Наконец ее молитвы дошли до Господа Бога и она получила обещанное. Старушка возблагодарила судьбу и прошептала:

– Благодать-то какая! Господь наш, Иисус Христос, возлюбивший нас до того, как мы возлюбили Его!

Прожив в квартале аль-Батавин столько лет, Илишу впитала все привычки его обитателей. Она верила, что свершившееся – ее уговор с Богом, несмотря на то что отец Иосия не раз учил ее ложности этого убеждения:

– Мы не ставим условия Богу, как мусульмане… Ты – мне, я – тебе, если дашь то, я тебе сделаю это…

Она, конечно, кивала священнику, но все равно не видела никакого греха в том, чтобы заключить со Всевышним сделку, как это делает Умм Салим аль-Бейда и другие соседки. Бога она понимала не так, как отец Иосия. Бог, он не где-то высоко и далеко, властвующий и суровый. Он здесь, это добрый старый товарищ, от дружбы с которым никуда не денешься.

Гость Илишу не притронулся к блюдам, которые она перед ним расставила. Сама она проглотила кусочек, остальное бросила коту, облизавшему все тарелки, и сделала вид, что не заметила, что сын, или его призрак, даже не испачкал руки маслом. Может быть, он не голоден? Нет, она не будет задавать вопросов, чтобы не сбежал.

Все оставшееся время до поздней ночи она без умолку болтала перед своим притихшим гостем, как будто обращалась к самой с себе, коту или изображению святого на стене гостиной. Ни о чем важном она с ним заговорить не решалась. Прервалась она, только когда постучал доставщик газа, чтобы заменить ей пустой баллон на полный, который сам донес и помог старушке установить. На низкой высоте пронеслись американские самолеты. Дом от их вибрации сотрясся, а в открытое окно налетели пух и перья голубей соседского мальчишки Абдель Раззака. Никто из знакомых – ни Умм Салим, ни даже красавица армянка Диана, которую мать Вероника Муниб Умм Андро выпихивала всегда из дома к Илишу разузнать, не нуждается ли та в чем, – не навестил ее в тот день.

Она продолжила говорить перед призраком сына, который наконец обрел человеческий вид. Один за другим она открывала ему тайники своей души, словно исповедовалась, пока не задремала на кушетке напротив дивана, где сидел этот странный, словно набравший в рот воды человек. А когда очнулась, застала его наблюдающим за уходящим в окне светом.

Илишу вспомнила, как она рассорилась с мужем, когда тот согласился принять пустой гроб. Тидарос, мелкий чиновник в транспортном управлении города, в сопровождении родственников, друзей и коллег привез на столичное кладбище Церкви Востока гроб с одеждой и щепками сломанной гитары Даниэля, установил надпись на ассирийском и арабском «Оох курах Даних» (Здесь покоится Даниэль) и вернулся домой.

Она не пошла с ним, потому что сердце подсказывало ей – сын жив. Просто невозможно, немыслимо, чтобы он умер вот так. Она ни за что не признает его смерть, не будет туда ходить и ухаживать за этой могилой. Однако на место погребения сына ей пришлось однажды взглянуть – когда в землю рядом опустили Тидароса. Все внутри сжалось, как только она прочитала имя Даниэля на известковой табличке на соседнем бугорке. Но все равно она не поверила, даже по прошествии стольких лет.

В то время одну из комнат на втором этаже ее дома занимала семья Ниноса Малико. Матильда была замужем за младшим брата Ниноса, и они волею судеб в какой-то момент стали ближайшими родственниками Умм Даниэль после всех пережитых ею потерь и отъезда обеих дочек за границу. Новые члены семьи Илишу разделяли ее веру в возвращение Даниэля. Людей в то время пропадало без вести очень много, и некоторые из них позже все же объявлялись. О таких случаях можно было слышать до сих пор. У самого Ниноса один из братьев вернулся живым после многолетнего иранского плена, но со сломанной психикой и обращенным в ислам шиитского толка. Молодому человеку понадобилось несколько лет, чтобы прийти обратно к своей вере. Хотя кто знает, не притворился ли он, что перестал быть шиитом, чтобы пресечь все пересуды, преследующие семью после его освобождения.

Пленники воссоединялись с родными и в девяностых, после второй войны в Заливе. А с введением санкций против Ирака мужья Хильды и Матильды окончательно решились на эмиграцию. Дочери не желали уезжать без матери, но та категорически отказывалась бросать дом, оставаясь твердой как скала. Препирательства продолжались целый год, здесь жить становилось все тяжелее, но старушку было не побороть. В конце концов она заставила дочерей поверить, что приедет к ним, как только они обустроятся на новом месте и когда она убедится, что Даниэль не отыщется. Но надежду на это она не теряла.

Семья Ниноса была для нее напоминанием о ее девочках, пока однажды его жена не обвинила Илишу в том, что та ведьма, сглазила обоих ее детей и именно она виновата в том, что их шестилетний сын до сих пор не говорит. Женщина стала побаиваться старушки, ее трясло от страха, когда она заходила к ней в комнату и заставала Илишу разговаривающей с иконами или котами, которые со всей округи сбегались тогда в ее дом и ощетинивались на каждого, кто к ним приближался, чтобы прогнать прочь. Она сказала мужу, что ясно слышала, как один из хвостатых отвечал Илишу. «Они заколдованы! Старуха заточила человеческие души под кошачьи шкуры!» – в истерике визжала она.

Нинос, конечно, не принял всерьез все эти сказки, но не стал перечить доведенной до нервного срыва жене и согласился на переезд. У него были и другие причины, чтобы с вторжением американцев в Багдад направиться в Эрбиль. Дочерей Илишу он в известность не поставил, а сама хозяйка не возражала против его отъезда, сделав вид, что ее это не касается. Скорее всего она была даже рада. То, что мать осталась одна в огромном пустом доме в центре неспокойного города, для дочерей стало настолько неожиданной новостью, что все их черные мысли и страхи разом выпрыгнули наружу, как черт из табакерки.

Тогда они созванивались с матерью каждое воскресенье по спутниковому телефону, установленному в церкви Святого Одишо. И если Умм Даниэль по какой-то причине не являлась, то их спешил успокоить отец Иосия. Сеанс связи длился, как правило, не больше минуты, поскольку священник заботился о том, чтобы все желающие прихожане, которых было немало, успели по нему поговорить. Через полминуты после начала разговора с любой из дочерей у нее разгорался спор, который достигал высшей точки кипения именно на шестидесятой секунде, когда связь обрывалась либо отец Иосия сам вытаскивал телефон из рук Илишу. Дочери якобы хотели прилететь в Багдад и увезти мать силой. Но это были просто слова, никогда не доходившие до конкретных дел. Вероятно, потому, что не так уж велико было их желание забрать мать к себе. Прерванный на полуслове разговор старушка продолжала вести сама с собой или хватала за руку какую-нибудь женщину в церкви и принималась горячо ей доказывать, что не может бросить родной дом и отправиться неизвестно куда. Отец Иосия поддерживал ее, так как считал, что оставаться здесь – религиозный долг каждого, иначе страна опустеет. Да и когда раньше ассирийцам жилось лучше? Но они терпели и продолжали здесь жить. Думать только о себе неправильно. Так говорил им отец Иосия в своих проповедях.

Дочери сыпали угрозами, что приедут, заставят ее продать дом и увезут с собой. Но, в сущности, их обещания были пустым звоном. В январе отец Иосия попросил Илишу приютить членов семейства Санхиро, бежавших от конфессиональной чистки в одном из южных пригородов Багдада. Они заселились в ту же комнату, в которой когда-то жил Нинос Малико. Через несколько недель беженцы эмигрировали в Сирию и оттуда просили убежища в Европе. Однако после их отъезда бесследно пропали три ее кота. Раздувшийся труп четвертого она обнаружила на крыше и подумала, что животное задело осколком либо кот проглотил кусок тухлого мяса.

Полчаса Илишу рассказывала о своих питомцах и том, как в конце концов с ней остался один Набо. Затем неожиданно она заговорила об Абу Зейдуне, том партийном активисте, который затащил ее сына в армию и заставил воевать. Он сдавал властям дезертиров и уклонистов, как Даниэль, который отказывался брать в руки оружие и проходить военную подготовку в лагере. Мальчик мечтал получить музыкальное образование. Как он любил играть на гитаре! Хотя ему не все давалось легко, он бережно хранил инструмент в платяном шкафу… Абу Зейдун силой отвез его в лагерь, откуда Даниэля очень скоро бросили на передовую, и дальше от него вестей не было. С того самого времени Абу Зейдун стал ее заклятым врагом. Когда к дому привезли пустой гроб с остатками одежды Даниэля и какими-то личными вещами, Тидарос поднялся, вытащил гитару из шкафа и от отчаяния с размаху расколол ее об пол. Он не хотел ломать ее, единственную память, оставшуюся от сына, но в голове у него помутнело и он не смог сдержать себя.

Обломки гитары положили вместе с вещами в другой гроб, из красного тика, который специально заказал Тидарос, его и спустили в могилу. Щепки в пустом ящике, дом, из которого навсегда ушел единственный сын, и враг, расхаживающий по улицам с наглой ухмылкой и хлыстом в руках, которым он бил всех, кто преграждал ему путь. Люди в страхе разбегались, и только Умм Даниэль продолжала стоять и глядеть ему прямо в лицо. Она окликала его и проклинала при каждой случайной встрече. Так продолжалось до тех пор, пока сам Абу Зейдун не начал ее сторониться и прятаться, только завидев. Когда он проходил по Седьмой улице, то весь скукоживался, ожидая, что она выскочит из дома и обрушится на него с новыми страшными ругательствами. Перед свидетелями она пообещала, что в день смерти этого мерзавца принесет в жертву Всевышнему барана. Умм Даниэль дала еще один обет, но хранила его в тайне, боясь, что об этом узнает отец Иосия и пристыдит ее. Ее молчаливый гость стал первым, кому она об этом сказала.

Когда стемнело, Илишу закончила один свой путаный рассказ и приступила к следующему, растянувшемуся до глубокой ночи. Тысячу раз она повторила гостю, что сердцем знала, что он вернется, а ей никто не верил – ни кума Антуанет, ни сноха Явариш. Кто-то из родственников не дожил до сегодняшнего дня, другие уехали за границу. Она достала и показала ему в желтом свете лампы альбом со старыми фотографиями. Вот он в детстве стоит на хорах в церкви в нарядной одежде. Вот он в компании одноклассников в каком-то кафе. А вот он широко улыбается в спортивном костюме, поставив правую ногу на футбольный мяч и лихо подбоченясь. Так делали все мальчишки, копируя позу знаменитого бомбардира Али Казема. Иначе, как они думали, фотография выходила неудачной. На другом снимке, бледном, с пятнами от влаги, он стоял по центру среди игроков своей футбольной команды и пытался сзади обнять руками всех сразу… Гость долго всматривался именно в это фото, а когда закончил перебирать альбом, резко вскочил. Им овладело любопытство, и он пошел побродить по другим комнатам дома. Илишу же осталась сидеть на диване, рассматривая неподвижное изображение своего покровителя. Она предчувствовала, что в эту ночь оно не оживет и святой ничего ей не скажет.

Раздался грохот падающей посуды. Наверняка в темноте он обо что-то споткнулся. Затем заскрипела лестница: он поднимался по ступенькам наверх. Через несколько минут он спустился с какой-то вещью в руке и наскоро спрятал ее в карман брюк. Вдруг он заговорил! Наконец она услышала его голос! С хрипом он проговаривал слова так, будто открывал рот в первый раз за всю жизнь. Речь давалась ему с трудом. Он сообщил ей, что ему надо отойти. Она уже собиралась спросить у него: «Куда же? Ты только вернулся! Зачем куда-то идти? Все, кто выходит через эту дверь, уже не возвращаются! Как будто, переступая порог, проваливаются в никуда!» Она была готова кричать… Но вместо этого Илишу, онемев, ухватилась за край его зеленой рубашки. Она прикоснулась к его руке, показавшейся ей безжизненной, как ветка усохшего дерева, захотела взглянуть ему прямо в лицо, но ничего там не увидела, потому что было слишком темно. Он отвел глаза. К нему подошел кот и, сладко мурлыча, стал тереться об его ногу.

– Не переживай!.. Я вернусь, – невозмутимо сказал он, выдернул рубашку из ее рук и направился к двери.

Она слышала, как он, тяжело ступая, удалялся, пересекая двор, а затем, стараясь не шуметь, прикрыл за собой ворота. В ее большом доме снова стало тихо и одиноко. Она почувствовала, что очень устала. Сильно хотелось пить. Со свербящим сердцем Илишу присела напротив изображения святого Георгия. Она собралась задать ему вопрос, но не нашла для этого сил, взглянула на него еще раз и заметила, что его доспехи переливаются ярким светом, словно кто-то натер их до блеска. Сияние пробежало и погасло. Она ничего не смогла выговорить. Она была опустошена. Следующие несколько дней Илишу будет хранить молчание. Она всматривалась, то и дело моргая, в тусклый луч лампы, направленный на святого. Кот в поисках тепла свернулся клубочком у нее на коленях.

Глава 6

Удивительные события

1

Два полицейских пикапа перегородили Первую улицу на въезд и на выезд. Из них выскочили пять вооруженных полицейских, тут же оттеснивших зевак за ограждения, и американец из военного патруля. С самого утра улица была пуста, лишь изредка любопытствующие и испуганные граждане осторожно выглядывали со старых балкончиков, которые, казалось, в любой момент рухнут вместе с ними. В гробовой тишине один из полицейских вытащил фотоаппарат и начал щелкать затвором.

Несколько минут спустя появился запыхавшийся, трясущий при каждом шаге густой бородой Фарадж ад-Далляль. Под мышкой у него была зажата кожаная папка, из которой он при всех проверках доставал ворох разрешений и справок.

Американец тотчас приступил к допросу: знает ли он, что это за дом и кто в нем живет, что он может сообщить о случившемся. Переводчик, также одетый в военную форму, перевел слова американца, обращаясь к трепещущему ад-Даллялю таким тоном, словно читал приговор. Несмотря на свой авторитет в районе, перед американцами ад-Далляль терял всю прыть. Он понимал, что им предоставлена полная свобода действий и ни перед кем в этой стране они отчитываться не будут. Поэтому лучше не попадаться им под горячую руку. Ад-Далляль еле разомкнул пересохшие губы и выговорил, что это его дом. Точнее, он уже пятнадцать лет арендует его у государства и исправно вносит плату на счет финансового управления города. При этом он вытащил из папки бумажки и дрожащей рукой протянул их стражам порядка.

Американец развернулся, указал пальцем на стену – там в положении сидя окаменели трупы четырех местных попрошаек – и снова спросил Фараджа, знаком ли он с ними. Ад-Далляль кивнул и ощутил, как кровь стынет в жилах. И это только начало дня! Кто-то расправился с беднягами! В каких странных позах настигла их смерть! Что за Божья кара!

Они сидели друг против друга, их тела соединялись в правильный квадрат, причем каждый из них держал за горло соседа, к которому был повернут лицом. Все это скорее походило на какую-то страшную картину или сцену из безумной театральной постановки. Рваная грязная одежда. Головы свешены на грудь. Если бы Хазем Аббуд сделал снимок этой жути и участвовал с ним в международном конкурсе, нет сомнений, получил бы приз.

С обеих сторон улицы толпилось все больше зрителей, трусливые головы с балконов высовывались все чаще. Свидетелей становилось много, и это не нравилось американцу. Он подал полицейским знак рукой, чтобы они поторапливались. Они записали номер телефона ад-Далляля и предупредили, что, если ему станет что-либо известно о преступлении или отыщутся очевидцы, он должен передать информацию в отделение полиции на улице ас-Саадун. Фарадж с облегчением выдохнул. Он разгладил бороду, взял в руки четки, осмелев, приблизился к попрошайкам и взглянул на них сверху вниз с нескрываемой брезгливостью.

Полицейские, надев белые резиновые перчатки, расцепили руки и шеи убитых, затем в спешке погрузили трупы в пикап и уехали.

Улица тут же заполнилась людьми, окружившими Фараджа ад-Далляля и забросавшими его вопросами. Кого-то он отпихнул, мальчишку хлестнул длинными черными четками и зашагал по делам.

А сверху из разрушающегося старого дома прямо напротив логова попрошаек за всем происходящим через щели в деревянных ставнях, ничего не упуская, следил старик. Точно так же он наблюдал за улицей вчера ночью, когда было совершено убийство. Старик сидел у окна, и уже половина бутылки арака «аль-Асрийя» было выпито, когда он услышал, как в темном переулке завязывается драка. Сначала он не придал этому значения, так как к потасовкам подвыпивших попрошаек, возвращавшихся в свои обшарпанные комнаты к полуночи, он уже привык. Обычно сначала они бранились друг с другом, потом, опомнившись и разозлившись на свою горькую долю, кидались на первого попавшегося прохожего, как будто он перед ними в чем-то виноват. Тем более им мог оказаться такой же, как они, несчастный.

Но потасовка затянулась, грубые ругательства стали громче, к ним добавился визг, чья-то тяжелая одышка и стоны. Старик решил выглянуть на улицу, но не смог там ничего разобрать. Только когда в конце переулка развернулась машина и луч от ее фар пробежал по стене, он различил тени пяти схватившихся друг за друга фигур, будто крутящихся в хороводе.

Вечером того же дня, когда были обнаружены трупы, старика приволокли в офис Фараджа ад-Далляля, который на этот раз был красноречив и пользовался сложившейся ситуацией для того, чтобы утвердить свою власть в квартале. Старик еще не проспался как следует после вчерашней бутылки арака. Да он вообще редко трезвел, так что на его слова вряд ли можно было положиться. Но все равно, пусть расскажет, что знает.

Ад-Далляль сразу обрушился на него с бранью, заодно проклиная на чем свет стоит всех пьянчуг. Да избавит Аллах нашу страну от этой мрази! Потом упрекнул правительство, что они поджали хвост перед американцами и не придерживаются норм шариата, как того жаждет народ. Старик слушал и, часто мигая, смотрел на ад-Далляля глазами напуганной мыши.

Ад-Далляль спрашивал его, и он в который раз повторял одно и то же, о чем поведал соседям после отъезда полицейских: среди дерущихся он заметил страшенного человека с кривым широким ртом.

– Их же четверо было!

– Нет, пять!.. Эти четверо пытались тому пятому порвать глотку, но у них получалось схватить только друг друга.

– Да что ты несешь!.. Бред какой-то. – Фарадж ад-Далляль отпил чай, не сводя презрительного взгляда со старика…

В это же время еще один человек спокойно попивал чай – полковник Сурур Мухаммед Маджид, глава Информационно-аналитического отдела. Один из помощников вошел к нему в кабинет и положил на стол досье с наклейкой «Попрошайки». Полковник отставил большую кружку в сторону, придвинул папку и пролистнул страницы, чтобы убедиться, что дело не по ошибке попало в его ведомство: судебный медэксперт приложил заключение, что попрошайки удавили друг друга.

2

Махмуд покинул редакцию вместе с Али Бахером ас-Саиди на его черном «мерседесе». Главный не оставлял ему шанса: вызывал к себе в кабинет, а когда он поднимался, ждал его уже с портфелем в дверях.

– Хочу немного прогуляться… Ты со мной или нет? – спрашивал ас-Саиди у сгорающего от любопытства Махмуда.

Умел ас-Саиди заинтриговать собеседника двусмысленными фразами. Он не выкладывал всю информацию сразу, а выдавливал ее по капле. Иногда ас-Саиди вел его на охраняемую территорию, их подвергали строгому досмотру при входе, потом они поднимались на лифте, и Махмуд узнавал в стоящих рядом людях известных государственных деятелей. А однажды они столкнулись в лифте с министром планирования, и Махмуд стал свидетелем того, как они с ас-Саиди перебросились парой шуток… Да они же приятели! Вот это да! А сколько женщин здоровались за руку с ас-Саиди: обслуживающий персонал, переводчицы, журналистки и даже члены парламента, пусть и не записные красавицы. Махмуд прилипал к своему отражению в каждом зеркале, но был настолько рассеян, что ничего в них не видел. От знакомств ас-Саиди у него голова шла кругом…

– А куда мы едем? – поинтересовался Махмуд, садясь в машину.

Солнце уже клонилось к закату, темнело. Махмуд вынужден был отменить встречу с Хаземом Аббудом. Тот еще утром пригласил его в «Галери» в квартале аль-Вазирийя на выставку своих друзей, новостных фотографов. Может, завтра еще успею?

– Встретимся со старым приятелем. Возможно, у него есть для нас полезная информация.

– О чем?

– Уже давно пытаюсь выудить. Творится что-то, о чем мы даже не догадываемся. К чему все эти чрезвычайные меры безопасности? Что они все так переполошились? Мы должны быть в курсе всего, что поможет дискредитировать американцев и наше правительство.

Из сказанного Махмуд ничего не понял. Он-то вообразил, что ас-Саиди поддерживает американцев и в правительстве у него одни друзья-приятели. «Зачем их дискредитировать?» – недоумевал Махмуд, но смелости задать этот вопрос ас-Саиди напрямую он не нашел. Все встанет на свои места, когда они встретятся со знакомым ас-Саиди. Машина свернула на аль-Карраду и тут же попала в пробку: поток еле двигался из-за каравана американских «хаммеров». Высунувшиеся из люков солдаты взяли на прицел автомобили, которые держались за ними на расстоянии двадцати метров. Ас-Саиди, не показывая раздражения, включил магнитолу, и из нее полился голос Уитни Хьюстон. Казалось, его вообще было трудно чем-либо вывести из себя. Как говорил, посмеиваясь, Фарид Шавваф, ас-Саиди верит в светлое будущее, имея в виду, что тот готовит его для себя, а на то, что происходит в стране, шефу наплевать. Махмуд пропускал слова Фарида мимо ушей, не сильно задумываясь о том, какую роль он сам играет при ас-Саиди. Ведь, чтобы найти ответы на эти вопросы, нужно иметь свежую голову, нужно остановиться, выдохнуть и бесстрастно рассудить – все это Махмуд не мог себе сейчас позволить. Только самообманом заниматься… Ну и тип этот Фарид Шавваф! Использует людей в своих интересах. И никакой благодарности за все усилия, которые прикладывает Махмуд ради того, чтобы его оставили в журнале и не выставили на улицу, как Зейда Муршида, Аднана аль-Анвара и худущую Мейсу, которая, узнав об увольнении, разревелась прямо на рабочем месте.

Автомобиль ас-Саиди притормозил у высокой бетонной стены с бронированными железными воротами. Махмуд и не подозревал, что в Багдаде есть такие места. Было уже темно, и их машина долго петляла по улочкам квартала аль-Джадирийя, объезжая заторы, поэтому Махмуд не мог сообразить, куда именно они подъехали. Ворота с грохотом разъехались в стороны, и перед ними открылась пустая длинная дорога с ухоженными эвкалиптами по обеим сторонам. Чем дальше они углублялись на территорию, тем глуше становился рев машин и вой полицейских сирен.

Наконец они свернули в узкий проезд, и Махмуд увидел полицейские наряды, американский «хаммер» и несколько личных авто. Один из полицейских указал им, где можно припарковаться. Они вышли из машины и в сопровождении человека в гражданском проследовали в двухэтажное здание. Ас-Саиди обернулся и, как всегда с улыбкой, спросил Махмуда:

– Надеюсь, дружище, у тебя на сегодня ничего не намечено? Поужинаем вместе?

Они вошли в роскошный кабинет и мгновенно ощутили разбрызганный по нему яблочный освежитель воздуха. Навстречу поднялся невысокий мужчина с блестящей залысиной. Что-то продолжая тщательно пережевывать, он подошел и обнялся с ас-Саиди. Они оба рассмеялись. Потом он пожал руку Махмуду и пригласил всех присесть на мягкие диваны у рабочего стола. Махмуд узнал, что хозяин кабинета – полковник Сурур Мухаммед Маджид, начальник Информационно-аналитического отдела. Что здесь анализируют? Какую информацию? Махмуд надеялся, что после сегодняшней встречи все прояснится.

Разговор, который, как уверял ас-Саиди, будет коротким, занял два с лишним часа. О чем только они не говорили и смеялись до слез. Махмуд, которому некуда было торопиться, улыбался вместе с ними. Его никто не ждал, только затхлый гостиничный номер в квартале аль-Батавин. Единственная проблема – ему хотелось курить. Но, судя по яблочному благоуханию в кабинете, хозяин не одобрил бы. Да и ас-Саиди до сих пор не вытащил сигару.

Из их беседы Махмуд понял, что полковник – давний друг шефа. Они учились в одном заведении, потом жизнь развела их, и вот они снова вместе на службе Новому Ираку.

В бывшей иракской армии Сурур служил в ранге подполковника разведывательного управления. А на новом месте он, так как работа его ведомства засекречена, сразу получил следующее звание, став ответственным лицом Информационного отдела, сформированного американцами и им же подчиняющегося. Его задача – отслеживать незаурядные тяжкие преступления, а также проверять все сплетни и мифы, которыми они обрастают, устанавливая таким образом реальную картину происшествия. Не менее важно также предугадать и предупредить теракты – подрыв автомобилей, убийства государственных деятелей, покушения на первых лиц. За последние два года, работая под прикрытием, они принесли немалую пользу государству. Информация, которую они добывают, не афишируется, и, конечно, нигде Информационный отдел не указан как источник. Секретность работы строго соблюдается, безопасность сотрудников службы прежде всего.

Махмуд не понимал, почему ас-Саиди заставляет его вникать во все эти подробности. С чего вдруг он стал ему доверять настолько, что берет с собой на важные переговоры? Это не первый раз и, что-то подсказывало ему, не последний. Уже два месяца ас-Саиди всюду таскает его за собой на черном «мерседесе». Махмуд в курсе, как, впрочем, и ас-Саиди, что взрывные устройства подкладывают в авто не только важных чиновников, на воздух может взлететь любая машина престижной марки с водителем в дорогом, как у ас-Саиди, костюме. Махмуд был уверен, что для шефа все именно так и кончится. А вместе с ним в мир иной отправится тот, кто составит ему в тот день компанию. Не судьба Махмуду сделать карьеру, и о покорении журналистской профессии можно не мечтать.

Ас-Саиди то ли дурак, то ли герой. Он либо вообще не понимает, что вокруг происходит, либо отчаян и храбр до безрассудства. Себя же Махмуд считал вертопрахом, хотя, возможно, окружающим он таким не казался. Все повороты в его судьбе вышли исключительно по глупости и совсем не были обдуманы или рассчитаны. Даже в Багдад из аль-Амары он попал из-за своего ребячества.

Мускулистый парень с грохотом поставил на столик поднос с чашками чая. Махмуд очнулся… Сурур извинялся перед ас-Саиди за то, что не может предоставить материала для печати.

– У нас работают парапсихологи, астрологи, медиумы, одна из них говорит с джиннами, всякого рода предсказатели…

– Ты действительно во все это веришь?

– Это работа. Ты не представляешь, как часто мы сталкиваемся с необъяснимым. По правде говоря, только и имеем дело с историями из ряда вон. Нет, ну конечно, мы собираем информацию об актах насилия, подстрекательстве, разжигании розни – обо всем, из-за чего может вспыхнуть гражданская война.

– Гражданская война?

– На информационном поле уже давно кипят боевые действия… Да и настоящие не за горами, как мне шепчут наши экстрасенсы. Они дают еще шесть-семь месяцев.

У Махмуда участился пульс. Голова закружилась. Сидя на диване с зажатой в руке чашкой чая, из которой он так и не отпил, Махмуд пытался осмыслить услышанное. Ему казалось, что он напрягся настолько, что превратился в одно большое подслушивающее устройство.

– Так мне покупать ту типографию, о которой я тебе рассказывал? Стоит расширяться? – спросил ас-Саиди.

Полковник встал, чтобы сбросить звонки на одновременно затрещавших у него на столе телефонах. Он взглянул на ас-Саиди поверх очков и ответил:

– Пока – не думаю. Давай не будем сейчас об этом.

Ас-Саиди никак не отреагировал на это и перешел к новостям, которые могли быть взяты в работу. Сурур взял со стола папку и потряс ею:

– Вот дело о попрошайках, задушенных на днях в квартале аль-Батавин. Друг друга удавили. Там есть приписка. Похоже, кто-то этим нам хочет что-то сообщить, на что-то намекнуть. Но больше ничего не известно. Ты мог бы связаться с отделением полиции на улице ас-Саадун и следить за их расследованием.

Ас-Саиди посмотрел на Махмуда, будто говоря: «Ты этим займешься!» – потом перевел взгляд на своего друга Сурура, который сел за стол, не пожелав возвращаться к гостям. Ас-Саиди спросил у него, есть ли другой материал, и Сурур ответил, что иную информацию не вправе рассекречивать, потом немного помолчал и вышел на середину комнаты:

– Есть сведения о бандитах, которых пуля не берет, будто они бессмертны. И это не один человек утверждает, не в одном районе Багдада такое видели. Пуля пробивает ему грудь или попадает в голову, а он продолжает идти как ни в чем не бывало. Убегает, а кровавый след за ним не тянется. Мы сейчас оперативно собираем все эти сообщения в одно досье, потому что не думаю, что это все вымыслы и бабушкины сказки.

Он подошел к краю стола, нажал на звонок и, прежде чем, поигрывая мускулами, вошел помощник, готовый исполнить любой его приказ, покосился на ас-Саиди:

– Все это ради типографии или все-таки папочку собираешь для журналистского расследования?

– Да я тебя зашел проведать, брат! Какая там типография! Ну их, этих бандитов!

Они рассмеялись. Махмуд не сдержался и тоже захихикал.

3

Вечером, лежа на кровати в гостиничном номере, Махмуд ас-Савади включил диктофон и начал наговаривать свои наблюдения:

– Ну и дела! Ас-Саиди будто высмеивал то, чем занимается его товарищ. Издевался над всеми этими духами и гаданиями. Очевидно, что встреча была затеяна ради покупки типографии. И что-то ему удалось разузнать. Ведь не стал же он спорить с полковником, наоборот, вроде даже был удовлетворен его ответом. Скорее всего на этих встречах он получает какую-то обнадеживающую информацию, поэтому и передвигается так спокойно по улицам Багдада. Он не боится за свою жизнь не потому, что он такой бедовый или бесшабашный, он уверен, что с ним ничего не случится.

О гражданской войне они говорили так, будто это фильм, выход которого на экраны они с нетерпением ждут. Да еще хохотали. Наверняка знают, что не все так плохо. По крайней мере для меня, пока я остаюсь при ас-Саиди.

Ас-Саиди – исламист, а его приятель – баасист. Бывший исламист, за время эмиграции он кардинально изменился. Полковник тоже из бывших, бывший партиец. Между ними крепкая связь. Они старые знакомые и, похоже, до сих пор близкие друзья. Только вот почему ас-Саиди смеялся над ним по дороге обратно? Над этим ароматом яблока, который распылялся каждую минуту из флакона, прикрепленного к стене. Шутил, что баасисты неравнодушны к яблокам… Такой специфический запах имели химические бомбы, которые сбрасывали на Халабджу…

О, господи… К чему он потащил меня все это слушать?.. Я расспросил Абу Анмара о попрошайках, и он сказал, что, действительно, было такое. Все в квартале уже знают. Жители напуганы, ждут чего-то плохого. Потому что тот, кто убил бедолаг, прославившихся своей смертью, а не жизнью, сначала хладнокровно удавил каждого из них, а потом, чтобы навести ужас на жителей, придумал прицепить руки одного к шее другого…

– Есть такие китайские иглы, если воткнуть их в определенные точки на шее, в плечо, спину, позвоночник, мышцы деревенеют и все тело скручивается, можно даже умереть… Их могли так убить…

– Попрошаек? Не смеши…

– Да, попрошаек…

– Без них будет скучно на перекрестках. Кто будет развлекать нас в толпе? Таксисты точно расстроятся… Ах-ха-ха… – рассмеялся ас-Саиди, когда машина остановилась у поворота на Седьмую улицу, где жил Махмуд.

Он спросил, браться ли ему за материал, и ас-Саиди ответил:

– Найдем что-нибудь поувлекательнее… Забудь про этих побирух…

Махмуд вышел из машины в плохом самочувствии. Внутренности скручивало от переедания, из головы не выходили все эти разговоры, которые велись за ломившимся под тяжестью блюд столом. В честь своих друзей-журналистов полковник Сурур закатил знатный ужин. Чего только не подавали, за исключением алкоголя. Махмуд догадывался, что полковник боялся запятнать свою репутацию перед начальством. Должность у него была очень деликатная. Он шпионит за людьми, но за ним тоже ведут наблюдение и передают информацию наверх, откуда до сих пор смотрят на него с подозрением из-за того, что в недалеком прошлом он служил режиму. От работы его не отстраняют, потому что он профессионал и на хорошем счету у американцев.

За ужином они обсуждали беды страны так, будто одни знали ключ к решению всех проблем. Политиков нового поколения они называли узколобыми и тупыми. Ведь, если по-настоящему захотеть, говорили они, можно найти выход и, не дрогнув, положить конец этому хаосу.

Они упомянули, что в стране идет борьба между двумя силами. Кто они? Американцы с одной стороны баррикад, а по другую правительство? Террористы и всякого рода силовые структуры, которые за ними охотятся? Тех, кто выступает против американцев и правительства одновременно, можно назвать только одним словом…

Махмуд нажал на кнопку диктофона, поднес его ближе к губам и записал:

– Ведь в конце концов они работают на американцев! Зачем пускать пыль в глаза и разыгрывать из себя патриотов?.. Бред какой-то… Уффф!.. Надо сказать уже ас-Саиди «нет», когда он в очередной раз позовет прогуляться. От этих вылазок голова кругом идет. Мои присутственные часы в журнале – до трех, ну максимум до четырех. В это же время должны заканчиваться всякие отношения с ас-Саиди. Я работаю в журнале. Я не работаю на него лично, в конце концов.

С утра Махмуд надел единственный чудесным образом залежавшийся чистый и отутюженный костюм, остальные он в большом пакете отнес накануне в прачечную «аль-Ахавейн», расположенную рядом с гостиницей. Он спустился в холл и вдруг увидел Хазема Аббуда, Абу Анмара и Лакмана, наверное, единственного алжирца в Ираке сегодня, тоже постояльца гостиницы «аль-Уруба», сидящими в креслах. Лакман разговаривал на иракском диалекте как на родном. Перед ними на столике стояли чашки с черным чаем. В это время толстая горничная Вероника и ее сын-подросток со шваброй и ведром обходили номера и производили еженедельную влажную уборку. Бывало, они являлись и реже, скорее всего по просьбе самого Абу Анмара.

Разве Хазем ночевал в гостинице? Он поздоровался со всеми, и его пригласили на завтрак. Махмуд присел, ему налили горячего чая. То, о чем вчера вечером говорили ас-Саиди и полковник, не давало покоя. Махмуд сделал большой глоток в надежде смыть все эти неприятные воспоминания.

Он повернулся к Хазему, чтобы спросить, где тот провел ночь, когда приехал и как прошла вчерашняя фотовыставка, но Абу Анмар опередил его:

– В квартале полно полицейских… Сегодня нашли здоровенного мужика убитым.

4

«Мужиком» оказался костлявый парикмахер Абу Зейдун, последнее время страдающий старческим слабоумием и часто впадающий в беспамятство. Его обнаружили на белом пластиковом стуле перед входом в собственную парикмахерскую, которую он передал младшему сыну лет десять назад, когда ноги ему отказали. Тому, кто проходил в то утро мимо, не обращая на него особого внимания, он казался спящим. Но если присмотреться, сзади, чуть ниже шейного отдела, у него из спины торчали стальные ножницы из набора инструментов, которыми пользовался его сын. Когда тот отлучился буквально на минуту взять себе чая в ларьке за углом, один из клиентов зашел подстричься. Ножницы вонзили так глубоко в загривок Абу Зейдуна, что их не удалось вытащить с первой попытки.

Среди жителей квартала были те, кто хотел, чтобы парикмахер умер не своей тихой смертью в постели, откровенно желая, чтобы его настигла страшная Божья кара. Дети приносили Абу Зейдуна из дома на садовом стуле, небрежно опускали его у входа в салон, разворачивались и, не сказав доброго слова отцу, уходили по своим делам. А он целый день затуманенным взглядом глазел на прохожих, иногда отвечая на приветствия знакомых, а иной раз поднимая руку помахать пустоте. Его сын, работавший внутри, слыша, как отец здоровается с кем-то, выглядывал наружу и убеждался, что на улице ни души.

В заключении эксперта было написано, что старик скончался от обширного инфаркта. Не исключалось, что нападавший нанес удар уже мертвому человеку. Детей Абу Зейдуна вполне устроило это объяснение, поскольку разыскивать убийцу отца и мстить они вовсе не собирались.

– Бедняга… Да его только чуть толкнуть нужно было, чтобы душу вышибить, – узнав о смерти Абу Зейдуна, высказался Фарадж ад-Далляль, причмокнув на слове «толкнуть».

Многие в эти дни вспоминали, что Абу Зейдун натворил за свою жизнь, скольких ребят из квартала он отправил прямиком на фронт, каким ярым баасистом он был, как терпеливо караулил и с каким азартом гонялся за теми, кто уклонялся от военной службы, упираясь ногами и руками от отправки в лагерь боевой подготовки. Это по его наводке военные врывались в дома и забирали детей из семей. Врагов, люто его ненавидящих, у Абу Зейдуна было множество. Однако жители и предположить не могли, кто совершил убийство, которое явно не было случайным… На поминках говорили только о благодеяниях покойного, как он помогал нуждающимся, как верно, до самозабвения, служил партии в первые годы войны с Ираном. Все это, по мнению распорядителей, должно было убедить людей, каким хорошим человеком был усопший, и заставить их простить его, смириться и склонить голову перед лицом смерти.

По крайней мере один человек был точно не готов простить и забыть все прегрешения Абу Зейдуна. Да и от запоздалого возмездия какой был толк? Нужно было его гораздо раньше наказать, а если позже – пусть бы помучился, месть должна была быть страшной! Вечных мучений здесь, на этом свете, у всех на виду – вот что заслужил Абу Зейдун! Так думала Илишу, когда Умм Салим взволнованно рассказывала ей о том, как был убит гадкий старик. Умм Салим сама раньше клялась, что зарежет барана у ворот собственного дома, когда судьба жестоко отплатит Абу Зейдуну, но сейчас она уже не помнила об этом. После гибели на фронте ее старшего сына Салима прошло двадцать лет, как и после пропажи Даниэля. Но Илишу не успокоилась. У Умм Салим еще трое детей, в ее шумном доме бурлит жизнь. А у нее только облезлый кот, старые фотографии и скрипучая мебель. Услышав о смерти Абу Зейдуна, Илишу воздала хвалу небесам и исполнила данный ею обет: зажгла двадцать розовых свечей в алтаре Девы Марии в армянском храме поблизости. Двадцать свечей – по числу прожитых ее сыном лет, вся жизнь мальчика, вырванного из ее объятий Абу Зейдуном. Она стояла, пока не догорели все свечи и огонек последней не потух в растаявшем воске вместе с ненавистью, пылающей в ее сердце. Только тогда она приняла правосудие Господа и возблагодарила Его.

Нет, она не будет молить Бога о прощении души Абу Зейдуна, как говорит отец Иосия, она даже не расскажет об этом священнику. Святому Георгию, коту Набо и призраку сына, с которыми она поделится наболевшим, она заявит, что в том будет высшая справедливость. И на это у нее есть полное право, только так она укрепится в вере, только тогда найдутся силы, чтобы продолжать жить.

5

Напротив Хади Барышника на диванчике в кофейне Азиза аль-Мысри сидели два молодых человека. Оба крепкие, с пышными усами, выстриженными на один манер, ровными бакенбардами, и одеты одинаково, как члены закрытого клуба или игроки спортивной команды – в розовые рубашки и черные хлопковые брюки. Они много смеялись, рассказывали анекдоты и успели выпить уже по четыре стакана чая, так как пришли сюда рано утром и сразу взялись за Хади. Один из них положил на середину стола диктофон. Они переглянулись и в один голос попросили:

– Расскажи нам свою историю про труп.

– Про Безымяна, – поправил их Хади, который назвал так собранное им по частям существо, поскольку оно не было трупом в привычном понимании. Может быть труп какого-то конкретного, одного человека. Но Безымян был чем-то иным.

Хади приступил бы к своему рассказу, но перед ним включили диктофон, и он встревожился. В квартале в последние дни и так происходили странные вещи, напряжение буквально витало в воздухе. С очередным стаканом чая для Хади к столику подошел Азиз аль-Мысри. Он так многозначительно посмотрел на друга, что тот сразу понял, что Азиз хочет ему сообщить: ему не нравятся эти двое. Они явно из службы безопасности или военного ведомства. Их встреча с Хади закончится арестом последнего.

– Безымян помер, да помилует Аллах его душу!

– Что помер… Нет… Ты нам с самого начала давай. Как ты собирал труп…

– Безымяна.

– Что за Безымян… Хватит нам сказку про белого бычка рассказывать!

– Помер он. – Хади резко поднялся и прокричал Азизу, чтобы тот забрал чай.

Хади выбежал из кофейни, оставив в смятении посмеивающихся над ним молодых людей. Они попытались разговорить Азиза, но тот отвел взгляд и отошел в сторону. Еще полчаса они перешептывались, пока их беспечные улыбки не исчезли, заплатили пять тысяч динаров, оставив щедрые чаевые, и ушли.

В полдень Хади снова вернулся в кофейню. Он занял свое место, и вскоре из соседнего кафе Али ас-Сейида ему принесли блюдо с рисом и фасоль в подливке. Закончив мыть стаканы и тарелки, Азиз аль-Мысри с озабоченным лицом подошел к обедающему Хади:

– Довыступался?! Прекращай тут всякую чушь молоть!

– А чё случилось?

– Чё случилось?! Они ищут, кто убил этих попрошаек, расправился с Абу Зейдуном и удавил офицера у шлюх в борделе Умм Рагад.

– Да я тут при чем?!

– Эти твои фантазии до добра не доведут… Когда американцы тебя сцапают, знаешь, что с тобой сделают? Один Аллах ведает, что они на тебя повесят…

Сердце Хади заколотилось, но он закончил обед и поклялся сам себе, ничего не сказав своему приятелю Азизу, что с этого дня даже упоминать не будет про труп. Азиз же рассказал ему о выпивохе, который якобы видел, как бандит разделался с попрошайками. Он смог рассмотреть, что у преступника неуклюжая фигура и уродливый, будто распоротая рана, рот. А вот Умм Рагад и ее девочки сообщили полиции, что разбойник, который напал на них в темноте и задушил храпящего в кровати у одной из них офицера, был какой-то липкий, измазанный чем-то вроде крови, а может, томатным соком. Когда он, убегая, взобрался на крышу, парни, у которых было с собой оружие, а сейчас много кто его носит, по нему с десяток пуль выпустили. Все прошли навылет, а преступник как ни в чем не бывало с легкостью перепрыгнул с одной крыши на другую и пропал из виду. И последнее. Умм Салим на днях сказала… Хотя один Аллах ведает, что нам готовит завтрашний день! Может, это еще не конец. Так вот, Умм Салим утверждает, что, когда она сидела у ворот своего дома на лавочке, мимо прошел очень странный человек в полинявшей куртке, как у военных, и кепке, надвинутой на глаза так, чтобы скрыть лицо. Он шел как раз со стороны салона Абу Зейдуна и смотрел себе под ноги. Когда он поравнялся с ней, она разглядела его. Такое страшилище! Не приведи господь! От одного взгляда мурашки по коже. Умм Салим трезвонила о незнакомце всем, кто перед ней останавливался, и уверяла, что это и был убийца Абу Зейдуна. В тот же вечер к ней домой заявились сыновья убиенного и угрожали расправой всей ее семье, если она еще хоть раз заикнется об этом. Их отец умер от инфаркта! И точка!

– За себя не боишься? – закончил Азиз аль-Мысри и пошел обслуживать вошедших в кафе посетителей.

Хади Барышник остался сидеть на своем месте, рассматривая через стекло проезжающие по центральной улице машины. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Курил молча не менее получаса, чего раньше с ним не бывало. О своих делах, которыми он обычно занимался после полудня, он сегодня позабыл. Страх разрастался. А ведь, может статься, это не выдумка! Он глубоко задумался, повторяя про себя по порядку все, о чем только что узнал от Азиза аль-Мысри. И чем больше он сопоставлял факты, тем тверже убеждался, что только ему одному ведомо, что происходит на самом деле. Он все понял, когда услышал о томатном соке, да и фигура эта ему знакома, судя по описаниям, и рот, как рана от уха до уха, швы на лбу и веках, крупный нос…

Попрощавшись с Азизом аль-Мысри, он вышел из кофейни. Один Азиз оказался настоящим другом. Остальные, пропади он, даже не хватятся. А в наше время люди то и дело исчезают при невыясненных обстоятельствах. Нет, этого с ним не должно случиться. Он будет цепляться за жизнь. Будет покупать старые вещи, чинить их, перепродавать. О том, чтобы сколотить большие деньги и сделать бизнес, и думать забудет. Шуршит в кармане бумажка – и то хорошо. С женщинами спать и спиртное пить больше тоже не будет. Поел, запил водичкой, выспался, и никаких проблем…

Он отправился прямиком в Баб-аш-Шарки. Там в одном магазинчике он накануне оставил несколько радиоприемников и магнитофон. Владелец отказался заплатить ему сразу и отдавал деньги по частям. Продал – отдал, Хади мог забрать нереализованный товар в любое время.

Вернувшись в квартал до захода солнца, Хади был ошарашен происходящим: по улочкам, бросая подозрительные взгляды на жителей, в шлемах и полном обмундировании разбегались военные. Фарадж ад-Далляль в своей пепельного оттенка галабее, с длинными черными четками в руках стоял и беседовал о чем-то с одним из переводчиков. Хади догадывался, что они прочесывают квартал в поисках оружия, тем более что вчера передавали о перестрелках в городе. Хади осторожно продвигался вдоль стены, стараясь не смотреть никому из солдат в глаза. Очутившись у себя во дворе, он с усилием запер ворота на тяжелый засов и замер, вслушиваясь в шорохи снаружи – не постучат ли к нему с обыском. А могут и вышибить дверь ногой, как показывают иногда в телевизионных репортажах. Эти минуты, пока он не убедился, что они покинули его переулок, казалось, длились вечно.

Хади взял в руки молоток, отыскал гвозди и принялся за починку деревянных столиков, которые затем покрыл лаком и выставил на солнце обсыхать. Вечером он вышел из дома и направился к Эдварду Болсу – торговцу алкоголем, который вынужден был прикрыть свою лавочку напротив входа в Национальный парк после того, как туда влетела ручная граната и весь товар сгорел. Поскольку ничем другим у него заниматься не получалось, Болс стал сбывать клиентам бутылки прямо из дома. Хади взял у него половинку арака, прикупил в соседнем магазине сыр и оливки и побрел обратно домой.

Расставив перед собой на железном высоком столе закуски и усевшись поудобнее на кровати, Хади пил, никуда не торопясь. Практически в темноте, если не считать коптивший в углу фонарь, он слушал негромко работающее радио. Последний стакан, по традиции, прежде чем осушить, он высоко поднял, будто гулял в шумном баре и произносил тост перед невидимыми приятелями. Когда призраки приятелей испарились, Хади остался один в четырех стенах, кишащих мышами. Он поставил пустой стакан на стол, и тут ему послышались за дверью шаги. Хади повернулся и увидел, как дверь тихонько приоткрылась. На пороге в полутьме проявились очертания высокой фигуры, и Хади похолодел от ужаса – она надвигалась прямо на него.

Когда лицо незваного гостя попало в полоску света от фонаря, Хади явственно разглядел шрамы от швов, мясистый нос и рассеченный рот.

Глава 7

«Оззо» и «Кровавая Мэри»

1

С рассветом к Фараджу ад-Даллялю примчался один из подручных и доложил, что какие-то люди обходят квартал и голубым спреем наносят метки на стены именно тех домов, которые принадлежат ему. После того как выяснилось, что это представители Ассоциации по сохранению культурного наследия Багдада, а также входящие в комиссию стражи правопорядка и члены городского совета, Фарадж ад-Далляль встревожился не на шутку. Он прихватил кожаный портфель, в котором держал важные документы, и вместе со здоровяками, обычно охраняющими его, когда он передвигался по району по делам, отправился им навстречу.

Он нагнал их у дома Умм Даниэль. Они стучали в ворота, но никто не отзывался. На шум из дома напротив вышла Умм Салим и сообщила, что Илишу на службе в церкви. Один из молодых людей встряхнул баллончик с краской и поставил на стене голубой крест. Затем группа перешла к дому Хади Барышника. На нем они начертили черный значок, что означало, что дом не подлежит восстановлению и его рекомендуется снести. Из их переговоров между собой Фарадж ад-Далляль уловил только одно – они хотят отнять у него имущество, в том числе те дома, которые он на законных основаниях уже много лет арендует у государства. Ему объясняли, что это формальности и что им для статистики надо подсчитать число объектов, которые подходят под определение культурного наследия, особенно их интересуют здания с традиционными деревянными балкончиками. Но ад-Далляль, заявивший уже свое право на самые старые дома в квартале, все равно видел только, что дело идет к отъему его собственности. Не помня себя от ярости, он кинулся на стоящего перед ним собеседника, на что молодой человек погрозил ему пальцем и предупредил, что покушение на государственного служащего при исполнении будет преследоваться по закону. Вмешавшиеся соседи разняли их, и чиновники поспешили покинуть квартал.

Потом до ад-Далляля дойдут слухи о том, что члены Ассоциации по одному посещают квартал и наведываются к Умм Даниэль с предложением продать дом государству, оставаясь в нем без арендной платы до конца жизни, да продлит Аллах ее годы! Ведь после ее смерти или отъезда участок все равно перейдет на баланс города!

Что, если она согласится?! Для него это будет катастрофа. Однако, похоже, старуха, как всегда, отказала. Она ответила им, что не может решать такие вопросы, не посоветовавшись с сыном. Чем дольше они ее слушали, тем непонятнее для них становились ее слова, поэтому молодые люди не стали задерживаться, тем более что им надо было успеть еще по другим адресам в центральных кварталах Багдада. Они отметили в списке дом галочкой, записали фамилию владелицы и проставили дату следующего визита, когда можно будет поговорить со старушкой более обстоятельно. Но в отличие от юнцов из Ассоциации по сохранению культурного наследия Фарадж ад-Дялляль сообразил, о чем толковала Илишу, хотя доказательств на руках у него еще не было. Она останавливалась у пекарни или у лотка с сыром и рассказывала, что и как будет готовить вернувшемуся сыну. Радостью его возвращения она поделилась уже с соседками, собравшимися во дворе дома Умм Салим на чай со сладостями и орешками. Пожилые женщины обомлели и опустили сначала глаза, подумав, что бедная Илишу, обвязавшая голову причудливым красным платком, лишилась остатков разума. Но вечером некоторые из них видели, как из дома Умм Даниэль выходил молодой мужчина, черты лица которого в темноте было трудно разглядеть.

Как только новость облетела квартал, нашлись те, кто взялся сторожить дом Илишу. Но подозрительный человек больше не появлялся. Через неделю, когда все уже позабыли об этом, из дома вышел посторонний и прикрыл за собой ворота. Несколько мужчин бросились следом за ним, но не смогли догнать – тот как в воду канул за поворотом.

Тогда на первый план выступила Умм Салим, которая всем доказывала, что ее муж – единственный, кто все знает. Он целыми днями сидит на балконе второго этажа, листая старые газеты, и нет-нет да и глянет на улицу, поэтому в курсе, кто и когда навещает соседей или выходит от них. Муж ее может подтвердить, что этот человек – мошенник или, хуже того – маньяк, который прикинулся перед старушкой ее пропавшим родственником, чтобы использовать ее дом как логово. На это одна молодая женщина, изредка бывающая в гостях у Умм Салим, завопила, что за всем этим стоит не кто иной, как Фарадж ад-Далляль. Умм Салим открыла от изумления рот. Она знала, что ад-Далляль в свое время выгнал эту женщину с детьми из дома, который она у него снимала, когда она отказалась платить за аренду больше. Не скрывая ненависти к ад-Даллялю, женщина пыталась заставить присутствующих поверить в то, что концы всех преступлений в квартале ведут именно к нему. Только такой злыдень мог выгнать ее на улицу в ночь и детей не пожалел… История эта после каждых посиделок во дворе дома Умм Салим становилась только запутаннее…

В следующий же раз женщина рассказала, что своими глазами видела, как преступник вскарабкался по стене дома Барышника и перепрыгнул на второй этаж к Илишу. Наверняка он задушит ее спящую прямо в постели. Все равно ведь подумают, что она скончалась от старости. Так и уйдет тихо, во сне. А люди посудачат и забудут…

Он спустился по ступенькам и в свете керосиновой лампы увидел, что Илишу сидит в большой комнате, служившей гостиной. Она молилась святому Георгию. Слова ее брали за душу, хотя языка, на котором она говорила, он не понимал. К огромной иконе, закрепленной на стене, она обращалась по-ассирийски. Ему померещилось, что кто-то ей ответил. Он встал поближе у двери, прислушался и убедился, что разговаривают двое. Однако в скудно освещенной комнате, кроме старой женщины, страстно прижимающей металлический крест на четках к губам, никого не было. Она обернулась и заметила его. Облезлый кот потерся об него и сел в ногах у Илишу. Он застыл, не зная, куда деваться – старушка смотрела на него глазами, наполненными материнской лаской. «Иди сюда, сынок!» – позвала она, и он, как маленький, послушно подошел к ней, упал в ее объятия и расплакался…

Умм Салим и соседки, конечно, не поверили женщине, но от ее рассказа дрожь пробежала по телу, и они в один голос вскрикнули: «О, Всевышний!» История произвела впечатление, и не важно, что она была выдумана от начала до конца. Ведь именно для того, чтобы убежать от рутины жизни в квартале аль-Батавин и перенестись в чудесный мир воображения, они проводили по полдня во дворе у Умм Салим и были благодарны этой осуждающей ад-Далляля женщине за то, что она их же и обманывала.

– Да покарает тебя Аллах, Фарадж ад-Далляль! На том свете тебя уже заждались! – заголосила Умм Салим, и остальные подхватили ее проклятья, припомнив все возможные ругательства. Женщина осталась довольна тем, что ее поддержали, и неожиданно для себя поняла, что не так уж она и злится на Фараджа ад-Далляля.

2

Было тепло, поэтому Илишу сняла темную кофту, которую всегда носила, оставшись в легком голубом платье с узором из черных цветков по кайме, напоминавших о скорбном периоде ее жизни. На прошлой неделе она не навещала отца Иосию, вместо этого ходила в церковь Мар Кардага, чтобы исполнить, уже с опозданием, свои «исламские» обеты. Она не забыла прилепить к железному гонгу на воротах Англиканской церкви Святого Георгия в Баб-аш-Шарки смесь из разведенной водой хны и оставить лепешки из нее же на стене одной из заброшенных синагог, а также при входе в соборную мечеть аль-Орфали в начале улицы ас-Саадун. В заключение Илишу разбрызгала воду над цветами в саду у сиро-яковитского православного храма. Все эти сложные ритуалы заняли у нее целую неделю.

Прежде чем увидеться с отцом Иосией, она зажгла ароматические палочки в алтаре Девы Марии в церкви Святого Одишо. Это был последний ее обет. За прошедшую неделю отцу Иосии дважды звонила младшая дочь Илишу, и он уже собирался посылать за ней дьякона Надира Шмуни, если сегодня она не появится.

Перед молитвой отец подошел к Илишу и с улыбкой сообщил ей, что в полдень должна позвонить Матильда. Она обрадовалась и поблагодарила отца. Во время службы Илишу шептала за священником: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволения», в то время как на самом деле вспоминала последний разговор с дочерью, который состоялся три недели назад.

Она помогла прихожанкам расставить на широких столах в зале для церемоний принесенную ими еду. После трапезы отец Иосия, молодые дьяконы, служка и двое полицейских, которые на входе охраняли храм, попрощались со всеми, кроме Илишу, которая присела на скамейке в ожидании звонка. Тишина в храме действовала на нее угнетающе. Телефон отца Иосии пищал уже трижды – ему по очереди звонили родные, друзья и другие священнослужители. Наконец раздался долгожданный звонок. Услышав голос Матильды, отец Иосия просиял и протянул телефон Илишу.

– Хильда была больна… Мы не хотели тебе говорить… Психическое расстройство… Она в больнице, но ей уже лучше.

– Матильда… Даниэль вернулся… Мой сын вернулся…

– Вообще Хильда обижена на тебя. Она сказала, что не будет с тобой больше разговаривать… Нет, ее здесь нет… Она не слышит наш разговор… Она рассердится, если узнает, что я звонила.

– Сейчас он со мной… Он не хочет никому показываться, выходит из дома только ночью, через крышу… Пропадает на несколько дней, но потом все равно возвращается.

– У тебя все в порядке? Я столько раз пыталась связаться, но не получалось. Чуть с ума не сошла!

– Я в порядке… Как Хильда, как ее мальчики? Как твои детки? Растут потихоньку?.. Дай я с ними поговорю.

– Хильда в больнице… Ей лучше… Ее старший сын – копия Даниэля! Он в этом году в медицинский собирается поступать.

– Даниэль, душа моя… Сынок мой любимый…

– Я отправила тебе пятьсот долларов. Их можно будет забрать в обменном пункте Айада аль-Хадиди в аль-Карраде… На имя отца Иосии. Он получит и передаст… Тебе еще что-нибудь нужно?

– Мне нужно, чтобы вы вернулись домой, чтобы дом ожил…

– Мы не вернемся… Это ты должна переехать к нам. Тебе здесь будет лучше.

Вспомнив про то, что могла задеть религиозные чувства матери, Матильда добавила:

– Здесь в Мельбурне есть ассирийская церковь… Храм Святого Георгия. Тебе это о чем-то говорит? Я рассказала отцу Антуану Михаилу о тебе, он будет рад тебя видеть.

– Я никуда не поеду. Я останусь с сыном, с Даниэлем.

– Скажи этому своему Даниэлю, что дочери хотят повидаться с тобой, он поймет…

– Это ты должна понять, Матильда!

– Да ведь эта страна в огне… Господи! Вот как мне не плакать, как не расстраиваться?! Ты меня просто убиваешь! Как ты любишь нас мучить!

– Не расстраивайся и не мучайся!.. Не звони, пока в себя не придешь!

– Что значит «не звони»?!

Илишу передала трубку отцу Иосии и почувствовала, что от стояния затекли ноги. Она всегда разговаривала с дочерью стоя. В груди у нее все клокотало от гнева. Она присела и посмотрела на отца Иосию, который, выслушав инструкции, как получить перевод, дал Матильде отчет о том, регулярно ли получает Илишу пенсию и помощь малоимущим через церковь. «У нас не так все хорошо с финансами, но мы постараемся приехать в Ирак и забрать ее, пока не стало еще хуже, – добавила она. – Мы силой ее увезем… Она не имеет права над нами так издеваться».

Отец Иосия подбирал мягкие слова, чтобы успокоить расстроенную Матильду. Но согласиться с ней он не мог, долг не позволяет ему поощрять прихожан, которые хотят уехать. Запрещать он, конечно, никому не будет. Он ни разу не отказался заверить свидетельства о венчании и крещении, необходимые тем, кто намерен искать убежище в ассирийском храме на чужбине…

Разговор закончился. Илишу выглядела поникшей. Отец Иосия проводил ее до ворот и предложил довезти до дома на машине, но она отказалась. Она, как всегда, возвратится домой на маршрутном автобусе с остановки в начале улицы напротив Технологического университета. Перед тем как попрощаться, Илишу сняла толстые очки и с глазами, полными слез, решительным тоном заявила, что не хочет больше разговаривать ни с кем по телефону, что ей не нужны эти звонки. Отец Иосия улыбнулся и положил руку на ее сухое плечо. Если он не принимает ее просьбу всерьез, то со следующей недели она будет ходить в церковь Мар Кардага. Сюда больше не придет.

3

При отключенном электричестве воздух в номерах «аль-Урубы» нагревался быстро, и Махмуд ас-Савади, пытаясь заснуть, уже несколько часов ворочался в кровати. «Летом, похоже, будет сущее пекло! – подумал он. – Куда смотрит Абу Анмар? Если не подключит кондиционер, потеряет последних постояльцев».

Он знал, что в других гостиницах квартала аль-Батавин и на улице ас-Саадун, где много клиентов, полным ходом идут приготовления к жаркому сезону: владельцы заказывают у местных умельцев дизельные генераторы, которые те мастерят из мотора от «киа» и продают на порядок дешевле импортных. Кроме того, на ночь они уже не вырубают электричество в целях экономии. Но Абу Анмара это будто не волнует, у него все равно нет денег, чтобы приобрести генератор и заплатить за потребляемую им электроэнергию. В его отеле живут четверо. Каждый платит десять долларов в сутки, и этого недостаточно, чтобы покрыть все расходы.

В конце концов Абу Анмар должен будет найти какое-то решение. Махмуду уже надоели эти раскаленные ночи, когда и заснуть невозможно, и организм не отдыхает, а потом ходишь вялый весь день. Сейчас, когда он прикладывает столько усилий, чтобы оставаться в журнале на хорошем счету и заслужить доверие главного редактора, эти проблемы Махмуду не нужны.

Ас-Саиди берет его с собой на все встречи, и это помимо правки текстов и работы над дизайном номера. А в его отсутствие Махмуд сидит в кресле шефа и отвечает на звонки из типографии или рекламного отдела. Шеф всегда оставляет один из своих мобильных в кабинете включенным в розетку. И никто не смеет брать трубку, кроме Махмуда, который даже носит его телефон с собой, когда приходится перемещаться по редакции. Перед уходом он опять ставит его на подзарядку.

Однажды, ответив на звонок, Махмуд услышал, что с ним говорит представитель партии парламентского большинства, который имеет претензию к журналу по поводу лживой публикации. Якобы вооруженная банда по его приказу занималась устранением конкурентов. Махмуд испугался и не нашел ничего лучше, как принести извинения и сослаться на то, что материал был подготовлен на основе данных французского агентства новостей, а главного редактора сейчас нет на месте.

– Но вы-то наш журнал, а не французский! Зачем своих так очернять? – продолжал политик.

Махмуд снова рассыпался в извинениях, мысленно проклиная себя, что вообще взял трубку и оказался в таком неловком положении. Он рассказал обо всем ас-Саиди, но тот не придал случаю никакого значения и посоветовал Махмуду не брать в голову.

А однажды он ответил на звонок со скрытым номером. На экране высветилось имя абонента – 666. В одном из американских фильмов, которых насмотрелся Махмуд, это число символизировало Зверя, ставленника Сатаны, упомянутого в Откровении святого Иоанна.

Что может быть нужно от журнала Антихристу? Мы что, напечатали что-то дискредитирующее и его? Странно… Алло!

Голос Наваль аль-Вазир! Судя по всему, она не предполагала, что говорить будет вовсе не с ас-Саиди, и, не дождавшись ответа, на эмоциях выпалила все, что собиралась сказать. Ее слова для Махмуда стали громом среди ясного неба. Она столько всего сразу выболтала! Но Махмуд не хотел, чтобы она узнала, с кем на самом деле разговаривает, и не выдал себя.

– Почему не отвечаешь? Ответь мне! – разозлилась Наваль, и, растерявшись, Махмуд прервал звонок, сбросив его.

А если ас-Саиди взбесится, когда узнает?! Сам виноват, зачем оставляет здесь свой мобильный? Почему не проведет для нужд журнала стационарный телефон? Наваль аль-Вазир наверняка посчитает, что это ас-Саиди бросил трубку. Похоже, они и так в ссоре. Фарид был прав, между ними, кроме секса, ничего и не было.

Махмуд погрустнел, представив, как ас-Саиди обнимает ее упругое тело. Конечно, они много раз уже спали друг с другом… Такая женщина! Чтобы ее добиться, можно пойти на все!

После полудня сотрудники, в их числе и Фарид Шавваф, закончили свои дела и разошлись по домам. Старик Абу Джани, подрабатывающий в редакции разнорабочим, принес ему обед из соседнего ресторана. Махмуд так устал, что уже ничего не соображал. Из кондиционера, включенного на полную мощность, прямо в лицо ему дуло холодным воздухом. Его клонило ко сну, ни выходить встречаться в кафе с друзьями, ни тем более возвращаться в номер гостиницы «аль-Уруба», где от сырости воздух в жару становился невыносимо удушливым, совсем не хотелось. Он прилег на красный кожаный диван в кабинете ас-Саиди и закрыл глаза. Пытаясь заснуть, Махмуд отгонял встающие в его воображении навязчивые картины того, как Наваль входит в кабинет, снимает с себя одежду, ложится с ним рядом на диван и обвивает его тело гибкими полными руками.

4

На закате его разбудил ас-Саиди. До этого шеф много раз тщетно пытался дозвониться до Махмуда. Живущий неподалеку Абу Джони, который должен был отключить генератор и запереть двери, как все уйдут, куда-то отлучился в этот момент из офиса.

Ас-Саиди был в приподнятом настроении, поэтому не стал выяснять, почему Махмуд не отвечал. Пробудившись, Махмуд сразу вспомнил о странном звонке Наваль аль-Вазир, но решил пока скрыть этот факт от шефа. Ас-Саиди прошел к широкому письменному столу, выдвинул ящик, переложил из него какие-то бумаги себе в портфель и сообщил Махмуду, что сегодня заключил выгодную сделку.

– А полковник Сурур оказался прав! – сказал он, не пояснив, о чем идет речь.

Ас-Саиди закрылся в уборной и надолго там задержался, чем Махмуд воспользовался. Он с трудом поднялся, так как тело ныло, и стал приводить себя в порядок – умылся, причесался и разгладил помявшийся костюм. Вновь появившийся ас-Саиди объявил, что Махмуд должен съездить с ним по делу, а потом они пойдут на одну вечеринку.

Не успел престижный автомобиль ас-Саиди отъехать, как словно из-под земли вырос Абу Джони и повернул ключ в дверях редакции. Сначала они отправились в агентство недвижимости в аль-Карраде, где ас-Саиди обсудил с владельцем покупку участка земли на берегу Тигра. Махмуду показалось, что шеф настроен крайне решительно.

В агентстве пришлось задержаться. Махмуд успел выпить четыре чашки чая и продолжал смотреть телевизор, пока ас-Саиди вел переговоры. Здание они покинули, когда уже стемнело. Махмуд был голоден. Какие планы у ас-Саиди? И что это за предстоящая вечеринка?

Черный «мерседес» нырнул во тьму и взял курс на аль-Арасат. При выезде с парковки Махмуду ударила в глаза подсветка минарета на улице Абу Нувас. Его яркие фонари будто перекликалась с танцующими по поверхности реки огоньками, отражающимися с противоположного берега. Махмуд полагал, что они едут ужинать в элитный ресторан с заоблачными ценами. К его удивлению, они вошли в высотку с обыскавшей их на входе двойной охраной. С другого конца длинного коридора доносилась шумная народная музыка и чувствовался аромат, в котором смешивались вино, кальянный табак и дым сигарет. Как выяснилось, ас-Саиди забронировал столик у сцены в главном зале. Обычно он делал заказ заранее по телефону, не скупясь ни на что. «Деньги – наш ключ ко всему! Деньги – вот настоящая лампа Аладдина!» – шепнул ас-Саиди, подмигнув Махмуду. Тот ничего не смог расслышать в гудящем зале, однако одобрительно закивал в ответ. Ас-Саиди не заметил этого и, осклабившись, уставился на выступавших на сцене музыкантов. Что может испортить ему настроение? На его месте любой бы улыбался во весь рот. «Завидую ему», – признался Махмуд сам себе.

Он хотел рассказать ему о звонке Наваль аль-Вазир и куче других проблем, связанных с журналом, рекламой и сотрудниками редакции. Но в этом гаме ас-Саиди вряд ли что-то разберет.

Официант поставил перед ними два стакана с чем-то ярко-красным. Ас-Саиди отпил и придвинулся к Махмуду:

– «Кровавая Мэри»!

Точно! «Кровавая Мэри»! Изысканный вкус! Волшебный напиток! Умеет ас-Саиди извлекать удовольствие из мелочей! Выглядит вполне счастливым. Значит, послал Наваль аль-Вазир к чертям. Может, вообще уже нашел ей замену? Такой один не останется! Еще бы! Ну и отлично!

Затем официант принес большую бутылку виски из темного стекла, стаканы и ведерко с кубиками льда. Другой, откуда ни возьмись, расставил перед ними закуски, пока первый открывал бутылку и разливал. Он наклонился к ас-Саиди, тот сказал что-то ему на ухо, официант признательно улыбнулся и отошел.

Внезапно музыканты перестали играть, и Махмуд смог расслышать, что происходит в зале – приглушенные разговоры за соседними столиками, звон бокалов. Как они могли общаться в такой кутерьме? Это вообще в Багдаде?!

Фарид Шавваф предупреждал его, чтобы он не следовал слепо за ас-Саиди. «Что ты ходишь за ним как хвостик?!» – звенело в голове у Махмуда. Хотя именно эту фразу Фарид Шавваф не произносил другу в лицо, но Махмуд как будто слышал ее в его словах.

Ничьим хвостом он не был и не будет. Он вовсе не бегает за ас-Саиди. Ас-Саиди сам приглашает его. Он нужен шефу, а не наоборот. Но… зачем?!

На сегодняшний день шеф представил его половине членов правительства, свел с военными и зарубежными дипломатами. О некоторых таинственных знакомых ас-Саиди он впервые слышал, например о полковнике Суруре Маджиде. Махмуд предчувствовал, что скоро ему откроется страшная тайна. Какую цель преследует ас-Саиди? В чем его интерес? Махмуд хотел получить ответы, но для этого надо было иметь изрядную дерзость. В любом случае, рано или поздно, все тайное станет явным.

– Так вы говорите, полковник Сурур не ошибался насчет типографии? – решился Махмуд.

Ему показалось, что поначалу ас-Саиди растерялся, как будто вспоминал что-то, потом обнажил зубы в широкой улыбке:

– По поводу типографии… Действительно дурная идея… Есть оборудование более современное… Немецкого производства… Да многие в этом бизнесе сейчас выжидают, пока все устаканится… Если не станет хуже, будут расширяться… Ведь скоро выборы. Уйму заказов можно получить на плакаты, листовки, брошюры…

– Так вы будете покупать другую типографию или вообще не будете?

– Нет… Я уже вложил деньги, купил особняк на площади аль-Андалус. Удачная сделка, кстати! Дом со всей мебелью, старик один продал из рода аль-Амерли. Слышал?

Махмуд убедился, что ас-Саиди от него ничего не скрывает и охотно отвечает на все вопросы. Очевидно, шеф пребывает в добром расположении духа после «Кровавой Мэри» и виски. Махмуду захотелось попробовать спросить у него нечто более личное. О Наваль аль-Вазир, например. Но неожиданно снова загудел оркестр. Махмуд узнал мелодию из песни Хусейна Ниамы, только слишком быстрый темп был взят музыкантами. Махмуд поднес стакан к губам, сделал большой глоток, закусил и повернулся к ас-Саиди. Ему нравился этот человек, он мечтал стать похожим на него…

«Ты должен понять, Фарид Шавваф, я хочу стать таким, как он, а не его хвостиком, – скажет он другу при следующей же встрече. – И не нужны мне твои дурацкие советы! Только воду мутишь!»

Он спокойно пил, пока не заметил, что ас-Саиди как-то странно на него уставился. Шеф медленно потягивал из стакана. Казалось, он собирается сказать что-то очень важное и крайне деликатное:

– Как я хочу оказаться на твоем месте! Эх, если можно было махнуться! Но увы! Ха-ха-ха…

Махмуд остолбенел. Ас-Саиди угадал его заветную мечту! Что за наваждение! «Да я сплю и вижу! Давайте поменяемся! Жизнь пройдет мимо, если я не стану вторым Али Бахером ас-Саиди!» – подумал про себя Махмуд…

Хади Барышник пал духом от такой несправедливости, когда узнал, что аль-Амерли продал дом со всей мебелью и через две недели улетит в Москву, чтобы жениться на своей давнишней возлюбленной, с которой познакомился еще в студенческие годы на химическом факультете.

Какая надобность была все это ему рассказывать! Хади столько времени и сил потерял, пока уговаривал его продать старье! А тому все жалко было расстаться с деревяшками. Как же! Это же память! А сейчас он берет и заявляет, что все распродано! Все! Распрощался одним махом с домом, вещами и жизнью в Багдаде, чтобы насладиться запоздалым медовым месяцем. И зачем он только это слушал! Единственное, что ему нужно – немного денег на свои скромные нужды. Все последние дни, после той ночи, когда он увидел на пороге комнаты страшного гостя и понял, что это творение его рук, а не игра воображения, Хади беспробудно пил.

Обратно он возвращался через площадь аль-Андалус. А когда проходил мимо гостиницы «Новотель», замедлил шаг. Он вспомнил, как взрывной волной его ударило об асфальт, и пожалел, что действительно не погиб в тот день. Хади присел на край тротуара и закурил, представляя, что в этот самый момент действительно может громыхнуть машина со смертником или сработать заложенная террористами бомба. Если оставаться здесь, шансы увеличиваются. Он просидел так до темноты, размышляя о том, что сегодня в городе прогремел не один взрыв. А сколько еще удалось предотвратить! Ни дня не обходится без трагедии! В новостях передают о многочисленных жертвах, а он все еще жив. В один прекрасный день и он попадет в сводку. Он это чувствует. Так предначертано судьбой…

Вернувшись в квартал, от Азиза аль-Мысри Хади узнал, что он срочно понадобился по делу владельцу гостиницы «аль-Уруба» Абу Анмару. Хади застал его в холле гостиницы сидящим на диване в просторной галабее, скрывающей большой живот. Абу Анмар был занят чтением какой-то толстой книги. Он снял очки, захлопнул томик, встал и протянул Хади руку.

Хади не помнил, чтобы жал руку Абу Анмару. Видел его мельком в квартале, пару раз за все годы поздоровались. Но Хади был в курсе слухов, которые ходили о хозяине «аль-Урубы». Самый главный из них, как считал сам Хади, это то, что у него давно уже была связь с армянкой Вероникой – приходящей раз в неделю уборщицей. Поговаривали даже, что мальчик, которого она приводила с собой на работу, Андро, на самом деле от Абу Анмара.

Абу Анмар сообщил ему, что хочет продать мебель из некоторых номеров, поскольку собирается закупать новую – двуспальные кровати, тумбы, зеркала, просторные шкафы, керамическую плитку для ванны – и вообще сделать капитальный ремонт, поэтому ищет, кому бы сбыть старые вещи. У Хади от этих слов загорелись глаза. «Готов найти покупателя на все!» – выпалил он. И Абу Анмар, чтобы Барышник имел представление о том, на что подписывается, провел его наверх.

Хади ждало полное разочарование. Оказывается, те номера, которые занимали Махмуд ас-Савади, пожилой алжирец Лакман и еще двое, были самими лучшими! Мебель там еще можно было использовать, тогда как в других предметы были либо изъедены грызунами, либо испорчены сыростью. Однако решения своего Хади не поменял и уверил, что на все отыщутся покупатели.

Они спустились в холл, и Хади впервые обратил внимание на небольшой деревянный столик, который еле виднелся за громоздкой стойкой регистрации. На нем стояла непочатая бутылка арака и блюдо с нарезанными огурчиками. Хади нельзя было пить, его организм был просто отравлен алкоголем. Он еле встал сегодня после полудня, чтобы сходить к старику аль-Амерли, и с трудом дошел до его дома. Только после прогулки тяжесть в голове немного отпустила. Но что поделаешь? Его мучила жажда. А эта сверкающая литровка, стоящая в гордом одиночестве на маленьком деревянном столике, так и притягивала его взор.

Абу Анмар продолжал делиться своими планами по реконструкции гостиницы, вовсе не собираясь угощать Хади араком. Хади был не из тех людей, которым благоволил Абу Анмар. Да, он надевал очки, когда читал, но совсем слепым он не был. Он знал, что Барышник – неуравновешенный и психованный тип. И если однажды до него дойдет, что Хади – вор или убийца, Абу Анмар совсем не удивится. Чему удивляться? Ведь у человека все написано на лице, все ясно по его манерам. Но бизнес есть бизнес, тут не выбираешь, с кем иметь дело.

Абу Анмар сказал все, что хотел, но Хади не спешил уходить. И он попал бы в неловкую ситуацию, если бы в этот момент в гостинице не появился Махмуд ас-Савади.

Махмуд был пьян и изо всех сил пытался это скрыть. Как только он попал под струю теплого воздуха от вентилятора, его охватило прежнее уныние, от которого он искал спасения в течение всего дня. Несмотря на неработающий кондиционер и удушающую влажность, он хотел только одного – пройти в номер и прилечь. Но неожиданно встретив в холле гостиницы Враля, он поднял руку в знак приветствия, расплылся в широкой улыбке, присел рядом на диван, хлопнув Хади по коленке, и спросил, как дела. Время было не позднее, ас-Саиди что-то рано закончил отмечать свою выгодную сделку. Скорее всего из-за объявленного комендантского часа. Шеф высадил Махмуда в начале Седьмой улицы квартала аль-Батавин и, резко развернувшись, умчался на своем автомобиле.

Махмуд не обратил внимания на недовольное выражение лица Абу Анмара. Тому присутствие Хади было в тягость. Он хотел уже вернуться к чтению книги о предсказаниях и пророчествах, которыми был одержим, и сидеть, потягивая спиртное. Махмуд продолжал болтать с Хади. Абу Анмар проскользнул за стойку регистрации и тихонько, так, чтобы никто не видел, налил себе арака, кинул в стакан кубик льда и сделал глоток. Раньше он приглашал присоединиться Махмуда и Хазема Аббуда, чтобы послушать их разговоры. Но в этот раз – другое дело.

Махмуд был взбудоражен, а в области желудка его мучило такое неприятное ощущение, что он думал, пока шел по темному переулку в сторону гостиницы, как доберется до номера и сразу пройдет в ванную и вызовет рвоту. Но очутившись внутри, он решил немного посидеть, занять себя – может, полегчает. Махмуд посмотрел на жалкую фигуру Хади и спросил, чем закончились его перипетии с трупом, который он сам сшил. Абу Анмар поднял голову и с любопытством посмотрел на Махмуда поверх очков.

До сегодняшнего вечера Хади держал обещание, данное самому себе в кафе Азиза аль-Мысри, о том, что он забудет историю с трупом и никогда больше не будет упоминать о нем. Особенно после недавнего разговора с двумя парнями в кофейне.

Но никто не знал, даже Азиз аль-Мысри, что Безымян, как назвал его Хади, вернулся к нему ожившим, на своих ногах. Происходили удивительные и важные события. И Хади был их проводником. Он выступил в роли родителя, который дал жизнь пророку или тирану, сам не ведая того, какие беды его дитя принесет людям или как изменится после него этот мир. Хади, видимо, был нужен высшим силам как слепой инструмент судьбы.

Что ответить сейчас на это подвыпившему молодому журналисту, клюющему носом, который пытается скрыть свое состояние, то подпирая подбородок кулаком, то меняя позу, чтобы удержать равновесие?

Махмуд, конечно, спросил его о трупе между прочим, несерьезно. Он ожидал от Хади привычной усыпляющей байки, которой заслушивались посетители кофейни, а потом намеревался подняться в номер, завалиться в кровать покойником и проспать до утра следующего дня.

Но Хади сделал непривычно хмурое лицо:

– Я расскажу тебе, чем закончилась эта история. Только тебе. Но есть два условия.

Глаза Хади загорелись безумием, которое Махмуд приписывал старику с самого начала. Абу Анмар не вытерпел. Он отложил книгу, которую держал в руках, и ожидал продолжения их странного разговора.

– Какие? – спросил Махмуд.

Хади разгладил усы и густую бороду, прежде чем уверенно и четко произнес:

– Секрет за секрет… И еще… Купи мне ужин и бутылку арака «Оззо».

Глава 8

Секреты

1

В предварительных докладах, которые подготовила команда экстрасенсов полковника Сурура Маджида, говорилось о том, что над мостом аль-Аимма на реке Тигр, связывающим два района – аль-Каземийю и аль-Аземийю, скапливаются сущности. Сурур Маджид отнесся к их выводам скептически. Вечно они путают – призраки, духи, сущности, а может, это вообще люди, которые как раз пару дней назад начали стекаться со всего Багдада в аль-Каземийю на мероприятия и обряды, посвященные памяти имама Мусы аль-Казема.

Наконец ближе к полудню в розовой папке ему принесли заключение главного астролога, который пришел к выводу, что сущностей не менее тысячи. Читая это, полковник поднял глаза на экран телевизора – в эфир пустили срочную новость о десятках погибших на мосту, согласно рабочей версии, в результате действий смертника, затесавшегося в поток паломников. Взрыв вызвал такую панику, что были еще жертвы, раздавленные толпой, сорвавшиеся с высоты и утонувшие в реке.

Полковнику стало плохо – он не смог предотвратить эту катастрофу! Еще в большем отчаянии он пребывал от того, что вся ценная информация, которую он предоставлял начальству, будто бы специально игнорировалась. Сколько раз он докладывал о преступниках и сообщал место их пребывания, которое устанавливалось неимоверными усилиями всех сотрудников Отдела, но ни одного из них так и не арестовали. А если кого и задерживали, то делали вид, что возглавляемый им Информационно-аналитический отдел тут ни при чем и никакой личной заслуги полковника в этом нет. В телевизоре появлялся какой-нибудь офицер из Национальной гвардии или представитель Министерства внутренних дел и на фоне плотных рядов своих подчиненных изображал, что только благодаря его гению операция прошла успешно. Никому не понятный Информационно-аналитический отдел и его команду, возглавляемую бравым полковником Суруром Мухаммедом Маджидом, СМИ не упоминали.

Американцам он тоже не доверял. Они оказывали ему поддержку только потому, что имели свой корыстный интерес – им нужна была карта передвижений противников и союзников. То, что заказывали они, не совпадало с тем, как сам полковник представлял пользу от своей деятельности.

Почти каждый будний день он ночевал у себя в кабинете, к которому примыкало крохотное помещение, куда удалось втиснуть лишь кровать и платяной шкаф. У него на работе было все, что нужно для жизни, кроме женщины, но на этом он не зацикливался. Его волновал успех дела и то, чтобы сам он оставался «незаменимым» и «бесценным». Он ждал, когда подвернется резонансное дело, после триумфального расследования которого будет подписан приказ о его награждении и повышении. Надо было поймать опасного бандита, за которым тянулся бы длинный шлейф ужасных злодеяний. Он уже два месяца над этим работает. Его группа астрологов и аналитиков пришла к выводу, что все загадочные преступления в Багдаде, произошедшие за последнее время, совершаются одним и тем же лицом. Своих жертв он убивает одним и тем же способом – душит. И приблизительно одинаково его описывают свидетели.

Нет сомнений, за всеми этими преступлениями стоит один и тот же человек. Каждый день он совершает одно-два сходных убийства. И за месяцы получается очень много жертв… За день до теракта на мосту аль-Аимма главный астролог принес хорошую новость. Ему удалось узнать имя этого бандита. Уж какие только древневавилонские гадательные практики он не применял, пока не получил его имя.

– Его зовут – Безымени… – сообщил главный астролог, со значением воздев руки вверх, напомнив полковнику своей длинной заостренной бородкой и широкими одеждами какого-то сказочного персонажа.

– Что?! Что значит без имени? Как его имя?

– Безымени, – произнес астролог и осторожно отступил на несколько шагов назад, собираясь развернуться и покинуть кабинет.

Полковник не стал его задерживать и не потребовал объяснений. Такое дерзкое поведение в порядке вещей в стенах его ведомства. Он привык спускать все этим гадателям, которые были основными его информаторами. «Как так без имени? – задумался он. – Документов нет? Или намек на то, что мы его никогда не достанем и в камеру не закроем?»

Однако сегодня он должен был забыть о деле преступника без имени и заняться составлением отчета по теракту на мосту аль-Аимма, поскольку его на днях потребуют либо американцы, либо кто-то из иракского правительства.

Сразу после полудня он собрал заместителей на совещание. Один из них доложил о важном дополнении, поступившем двумя часами ранее, что эти призраки, которые кружили над мостом, – сущности, живущие в человеческом теле. Человек их не замечает, носит в себе повсюду и может проходить с ними внутри всю жизнь до самой смерти. Но при определенных обстоятельствах сущность может выходить из тела, оставаясь рядом с ним и паря вокруг. Прежде всего, когда человек испытывает животный страх. Поэтому экстрасенсы называют их сущностями страха… Помощники закончили читать доклады, подвели итоги, внесли предложения – пять страниц убористого текста в розовой папке легли на стол перед полковником Суруром.

Он вовсе не был уверен, что членам правительства или американцам понадобится его отчет. Но работа есть работа – будь готов к любому повороту…

Экстрасенсы вернулись в жилой корпус в ведомственном комплексе, офицеры покинули здание по окончании рабочего дня, а охранники приняли посты по периметру территории. Полковник отключил телефоны, удалился в смежную комнату за кабинетом, включил кондиционер и прилег на кушетку. Он закрыл глаза и лежал так минуту, вслушиваясь в жужжание работающего кондиционера. В голове роились мысли. Непонятно, откуда у него возникло такое ощущение, будто они стайкой поднимались вверх и вертелись под потолком комнаты и что среди них была сущность его страха. Его личного страха. У этой сущности не было имени. Вернее, ее имя было – Безымени… Страх кружил и кружил над ним. У полковника было нехорошее предчувствие, что скоро он увидит приказ о своем увольнении, подписанный премьер-министром, или что американцы, потеряв интерес к его структуре, бросят его на растерзание членам парламента. Был у него и еще более сильный страх – что все эти энергетические защиты, которые ставят на него экстрасенсы и ведьмаки, – ничто по сравнению с той порчей, которую могут навести его враги. Может даже, страхи, которые сейчас изъедают его изнутри, – дело их рук.

Он инстинктивно вытянул руки вверх, будто пытаясь удушить витающий над ним дух. Полковник резко разомкнул веки, но не увидел ничего, кроме белого потолка.

2

Махмуд признался, что влюблен в женщину своего начальника и жаждет переспать с ней, но Хади не нашел в этом ничего необыкновенного.

– Я доверил тебе страшный секрет, рассказал о Безымяне и о том, что он содеял. Если полиция узнает – мне конец. Ты должен поделиться со мной настоящей тайной, сокровенной…

Махмуд долго молчал, уставившись в полуразрушенную стену во дворе дома Барышника. Перед глазами у него всплывали картины из прошлого.

– Хорошо, я расскажу тебе кое-что. Я подозреваю, что моя семья… мы не арабы… Не арабы и не мусульмане…

– А кто же?

– Сабии… Думаю, что один из наших предков три-четыре поколения назад принял ислам ради любви, сменил веру, чтобы жениться. Отец вел дневник и все это там описал, а сразу после его смерти братья и мать сожгли его бумаги.

– Ну и в чем проблема?

– Как в чем?! Мы не арабы… Вот я болтал в кофейне давеча, что мой предок служил в войсках Османской империи, а получается, я лгал… Сам не знаю, правда ли это… Да и ты меня сейчас водишь за нос! Верно?

– Нет… Если так думаешь, мне очень жаль.

– А чем докажешь? Представь доказательства, и тогда я тебе поверю. Докажи!

– Какие тебе нужны доказательства?

– Хочу встретиться с этим Безымяном.

– Нет, это невозможно… А если он тебя убьет?

– Спрячешь меня среди коробок, а я буду подсматривать в щелочку…

– Да я даже не знаю, когда он придет… И придет ли вообще…

– Отговорки!

– Нет! Скажи мне, что делать, я сделаю!

– Сфотографируй его! Я дам тебе фотоаппарат, и ты снимешь его.

– Не получится! Он прикончит меня!

– Ну вот опять! – простонал Махмуд и поднялся со стула, который Хади поставил для него во дворе, так как в комнате у него воздух был спертым до невыносимости.

Когда Махмуд затевал этот разговор, он и не предполагал, как далеко они зайдут. Вечером предшествующего дня, когда он случайно столкнулся с Хади в холле гостиницы и одолжил ему десять тысяч динаров на ужин и бутылку арака, они условились, что встретятся завтра и поведают друг другу страшные тайны. Махмуд дал обещание и, пребывая в веселом настроении, остался посидеть в компании Абу Анмара с четверть часа. Абу Анмар, будучи щедрым человеком, пригласил клиента и друга своего друга пропустить по стаканчику. Но Махмуд вежливо отказался, вспомнив, сколько он выпил в этот день с ас-Саиди.

А на следующий день из-за этой суматохи с усилением мер безопасности после взрыва на мосту аль-Аимма данное накануне обещание вылетело у Махмуда из головы. Шеф взвалил на него ответственность за новый выпуск журнала, а сам отбыл утром в Эрбиль, куда на форум съезжались политики и экономисты для дискуссий по проблемам, касающимся нефти. Ас-Саиди на прощание сказал, что всецело полагается на него, наделяет полномочиями и передает все дела.

Почти все улицы были перекрыты из-за чрезвычайного положения, объявленного в связи с паломничеством, и до здания редакции большой отрезок пути Махмуду пришлось идти пешком. В офисе не было никого, кроме старика Абу Джани. Запасной мобильный ас-Саиди стоял на подзарядке. Махмуд взял его в руки и обнаружил четырнадцать пропущенных звонков от номера 666.

Что, если перезвонить тотчас? Сказать ей, что в прошлый раз трубку брал он и что он знает об их отношениях с ас-Саиди? И он даст ей хороший совет. Забудь этого мужчину! Потому что у таких, как он, память коротка! Найдешь себе другого, если только захочешь. Можешь испытать судьбу со мной, чертовка!

Он еле сдерживал себя, чтобы не перезвонить. Настолько было сильно желание просто услышать ее голос. Он не видел ее уже десять дней. В итоге он решил, что дождется ее звонка. Только за сегодня она звонила семь раз, значит, будет еще. Тогда он ответит и назовет себя.

Дел было немного. Старик предложил ему заварить чай или кофе, но Махмуд отказался и попросил не мешать и закрыть плотно за собой дверь. Оставшись один, он занялся сначала тем, что переложил все канцелярские принадлежности на столе ас-Саиди с места на место, затем бросил взгляд на лежавший рядом мобильный шефа, и его непреодолимо потянуло совершить глупость… Самую малость… Просто услышать голос Наваль аль-Вазир. Он никому об этом не расскажет. Никто и не узнает.

Он взял в руки мобильный, открыл список последних контактов и нажал на три шестерки. Звонок пошел. Кровь в его венах вскипела, пульс участился. Через несколько секунд на другой стороне ответили:

– Алло!.. Алло!

Сам голос был таким сладостным, а интонации его настолько манящими, что причиняли Махмуду боль. Он не смог произнести ни слова. В горле пересохло, губы не шевелились, даже моргнуть у него не получалось. Что произошло в следующий момент, он даже осмыслить не успел.

– Алло!.. Бахер, слушай, кто-то твоим телефоном пользуется, пока тебя нет.

– Алло!.. Ну-ка, дай мне сюда трубку!.. Алло! Алло! Абу Джони, ты?

Махмуд нажал на отбой, выключил телефон совсем и швырнул его на стол так, что, казалось, из него посыпались искры. Значит, она с ним! На этом политическом, как его, экономическом форуме?! Но она же режиссер! А может, она поехала, чтобы отснять кадры для своего нового фильма, о котором столько болтает? А может, это фильм как раз о том, как связаны политика, большие деньги и нефть? И вообще, ничего удивительного, что, пока паломники парализуют движение в Багдаде, она уехала из города. Хотя не исключено, что они снимут пару постельных сцен для своего гениального фильма…

Махмуд очнулся и увидел стоящего перед ним и внимательного на него смотрящего старика Абу Джони. Тот ждал, когда Махмуд покинет офис, чтобы запереть его и отправиться домой.

Почти час он молча бродил по улицам и где-то по дороге пообедал. Он думал о том, чтобы позвонить Фариду Шаввафу и специально завести разговор о Наваль аль-Вазир. Нет, не надо выставлять себя посмешищем! Лучше он наберет Хазема Аббуда. Тот сразу опустит его с небес на землю. И отругает как следует. Опять не послушал его? На те же грабли наступил?!

– Твоему другу уже успокоиться надо, найди ему дырку для постоянных утех, – в который раз повторит ему эту скабрезную фразу Аббуд, чтобы обидеть высокие чувства Махмуда.

Он заглянул в кофейню Азиза аль-Мысри, увидел там Хади и вспомнил об их вчерашнем уговоре. Махмуд попросил чая и, чтобы обо всем забыть, сел слушать россказни полоумного старьевщика. Тот говорил тихо, часто прерывался, с опаской оборачивался, будто выдавал большой секрет, и совсем не был похож сам на себя, на повелителя интриги и гипнотизера публики. А дойдя до кульминации, Хади сообщил, что ему неудобно здесь разговаривать, и пригласил Махмуда к себе домой.

Когда Хади окончил рассказывать во всех подробностях о том, что дальше случилось с Безымяном, Махмуд еще с полминуты сидел без движения под впечатлением от услышанного. Какая чудовищная история! Нет, недоумок Хади не мог все это нафантазировать. У него мозгов бы не хватило так запутать сюжет.

– Ну, твоя очередь! Давай свою тайну! – прервал его размышления Хади.

3

Ничего не выдумывая, Махмуд поделился с ним своим секретом, о котором до сих не знала ни одна душа, даже самый близкий его друг Хазем Аббуд. Его действительно грызли сомнения относительно собственного происхождения – кем были его предки всего несколько поколений назад? Не то чтобы удобного случая поговорить об этом с другом не подворачивалось, просто Махмуд не находил в себе смелости. Хади он не соврал. Но тот не оценил его признания. Что касается перипетий Безымяна, то они оказали на Махмуда столь сильное воздействие, что с того дня он не мог ни о чем другом больше думать и, оставшись один в своем номере, решил наговорить эту историю на диктофон, чтобы ничего не забыть. Махмуд боялся, что эмоции, которые били из него ключом, смоют из памяти важные детали. Просто необходимо, пока он все помнит, записать рассказ Хади, ничего не упустив.

Сколько всего он наговорил на диктофон фирмы Panasonic, купленный полгода назад в одном из магазинчиков Баб-аш-Шарки! Тревоги, размышления, наблюдения… Все это когда-нибудь пригодится, рассчитывал Махмуд. Диктофон был для него последним словом техники по сравнению со школьными тетрадками, в которых вел дневник его отец Рияд ас-Савади. После его смерти осталось двадцать семь тетрадей, каждая по сотне листов. Махмуд успел просмотреть лишь несколько страниц перед тем, как мать самым преступным образом отправила их в топку и подлила туда еще керосина, чтобы они пылали синим пламенем, а потом испекла на этом же огне, обжигающем воспоминаниями, ровно двадцать семь лепешек…

Отец записывал все происходящее. Вся правда без прикрас, черными чернилами и ровной, будто ученической прописью. Об изменах, когда он был уже женат, и о тех женщинах, с которыми он только мечтал провести страстную ночь. Многие из них были старше его и жили по соседству… Трудно поверить, что эти записи сделаны им, настолько все это было на него, того, каким его знали люди, не похоже. В квартале аль-Джидейда в аль-Амаре он пользовался безусловным уважением. Скорее всего образ, созданный людьми, был ему ненавистен. Он был ему навязан, отец вынужден был ему соответствовать, приспосабливаться к нему, находить отдушину в ведении дневника.

Братья после прочтения записей были потрясены до глубины души, но единственное, что они испытали – стыд. Махмуд подслушал, как они говорили что-то о смене веры и корнях. Но тема была под запретом, и после того, как все двадцать семь тетрадей обратились в пепел, об этом даже не заговаривали. Однако Махмуд время от времени вспоминал отрывки из записей отца и пытался связать их в воображении с событиями из его жизни, о которых, к сожалению, сын не мог знать доподлинно, потому что о них умалчивали. Махмуд лишь строил догадки. Отец, будучи преподавателем арабского языка, сам придумал прозвище ас-Савади, от слова «сумрак», отказавшись от имени рода, и вскоре многие действительно знали их семью как ас-Савади. Однако со смертью отца умерло и само слово, братья сразу вернули себе родовую фамилию, которой сильно гордились. Только Махмуд наперекор им, назло их жестокости к памяти родителя, сохранил за собой это имя и подписывал им все свои статьи в газетах и журналах.

4

Махмуд поднялся с деревянного стула, стоящего посреди захламленного двора Хади, посмотрел на небо, которое начало бледнеть перед закатом, сделал глубокий вдох и сказал хозяину, что он не верит его болтовне от начала и до конца, поскольку тот не предоставил никаких материальных доказательств существования Безымяна.

Он вытащил из кармана диктофон, протянул его Хади и попросил записать разговор с этим существом, спросить его, куда ходил, что делал и так далее. Махмуд показал Хади диктофон поближе, объяснил, как его включить и на что нажать, чтобы остановить запись, и дал Хади несколько раз попробовать записать и прослушать собственный голос, чтобы убедиться, что старик все понял.

– Экономь батарейку… Она быстро садится, – дал он последний совет, перед тем как уйти.

Махмуд засомневался – не продаст ли завтра утром Хади его вещь на рынке. Опрометчиво, но, видно, сегодня он утомился и не отдает отчета в своих поступках, либо так увлек его Хади своими вымыслами, что ему требуются доказательства любой ценой. А что, если Хади сделает запись голоса этого существа? Тогда он поверит?.. Махмуд шел по направлению к гостинице «аль-Уруба» и размышлял об ас-Саиди, чертовке Наваль, своих друзьях и отце, умершем десять лет назад.

Перед входом в гостиницу на тротуаре стоял генератор. Наконец-то Абу Анмар притащил его! Этого достаточно, чтобы подключить дополнительные вентиляторы в четырех заселенных комнатах, около стойки регистрации и в личных покоях Абу Анмара.

Махмуд поднялся в номер и провалялся на кровати целый час. От долгой ходьбы болели ноги. Он закрыл глаза и подставил лицо под крутящийся на самой быстрой скорости вентилятор, висевший на потолке. На память пришли воспоминания – отец в широкой галабее сидит в их гостиной, на носу очки, он ставит на колени деревянную доску, кладет на нее тетрадь и, никого не замечая, погружается в записи…

Неизвестно, сколько времени прошло, но, когда Махмуд очнулся, в комнате было уже темно. Он спустился поужинать в соседнее кафе, а вернувшись, застал в холле алжирца Лакмана, еще одного пожилого постояльца, самого Абу Анмара и мальчика-подростка Андро, который пришел помогать матери убираться. Все они сидели, уставившись в телевизор. Снаружи доносился гул генератора. Поприветствовав каждого, Махмуд присел рядом. И каково было его удивление, когда на экране он увидел своего друга Фарида Шаввафа, одетого в серый костюм с красным галстуком и черную рубашку. Никогда он раньше так не модничал!

Абу Анмар махнул рукой, подозвал мальчишку, и тот побежал вприпрыжку на улицу за чаем. Все в холле с бледными лицами продолжали смотреть программу. «Самое страшное из всего, что стряслось до сегодняшнего дня», – произнес Абу Анмар. Почти тысяча человек были раздавлены толпой или утонули в реке, и никто не мог назвать виновного. Как всегда улыбающийся спикер правительства объявил, что властям удалось предотвратить взрыв на мосту аль-Аимма, но преступник, собиравшийся привести в действие пояс смертника, скрылся.

– Если бы стражи порядка дали ему взорвать себя, жертвы исчислялись бы тысячами! – подчеркнул спикер. На этих словах с улицы послышался громоподобный автомобильный сигнал, эхом отозвавшийся в стенах гостиницы. Все замерли от неожиданности и тревожно переглянулись – так гудели водители грузовиков, проезжающих по центральной улице квартала, когда боялись задавить выскакивающих под их огромные колеса детей.

После репортажа из здания правительства зрители опять перенеслись в студию, где гости отвечали на вопросы ведущего. Лощеный Фарид Шавваф высказал свою точку зрения:

– Как я уже говорил, именно правительство несет ответственность за эту трагедию. Никто не выставил пропускные пункты с обеих сторон моста, чтобы сдерживать людской поток. Фильтр не позволил бы скопиться такому большому количеству людей на мосту одновременно…

Ведущий поднял руку, прерывая Фарида, и предоставил слово следующему гостю, лысому пожилому мужчине с жидкой седой бородкой, которому был задан тот же самый вопрос: кто будет отвечать за это преступление?

– Нет сомнения, – ответил тот, – что ответственность лежит на ячейках «аль-Каиды». Не меньше виноваты изгнанные из нашей армии военные, приверженцы старого режима. Даже если это не они совершили преступление, косвенная их вина очевидна. На их совести столько злодеяний, что только одно упоминание о них сеет в обществе смуту…

– Есть мнение, – прервал его ведущий, – что наказание должен понести тот, кто пустил слух, что на мост пробрался смертник. Разве не понимал этот человек, к каким последствиям все это приведет?

– Нет, не думаю… Не надо перекладывать всю вину на него… Да и был ли он вообще? Подобные слухи носятся в воздухе всюду… Возможно, наоборот, этот человек хотел предупредить остальных об опасности…

Ведущий обратился к Фариду Шаввафу за комментарием, и тот продолжил:

– Как я вижу ситуацию, мы можем обвинить в случившемся всех и каждого. Все виноваты, прямо или косвенно… Но вот что я скажу: все эти трагедии, у них один источник – страх. Эти несчастные люди на мосту, они погибли, потому что боялись умереть. Каждый день мы умираем от одного только страха перед смертью. Жители тех населенных пунктов, которые допустили к себе «аль-Каиду» и оказали ей молчаливую поддержку, они сделали это из-за страха… Легче дрожать от страха, вместо того чтобы сплотиться, сопротивляться… Машина смерти запущена страхом… И мы увидим еще смерти. Правительство и союзники должны положить конец животному страху и оборвать эту бесконечную вереницу смертей…

Полковник Сурур в это время также сидел перед включенным телевизором и следил за интервью. Неизгладимое впечатление на него произвел костюм Фарида Шаввафа – сочетание черной рубашки, красного галстука и пепельно-серой двойки. «Надо послать помощника, – думал он, – достать такой же» – и вместе с тем вздыхал, что его все равно некуда будет надеть, целыми днями он заперт на работе, как в тюрьме.

Он пролистнул все иракские каналы и обнаружил, что главная тема на них – по-прежнему теракт на мосту аль-Аимма. Со всех сторон звучат обвинения в адрес политиков и спецслужб, но нехорошее предчувствие подсказывало ему, что настоящий преступник улизнул и его нужно как можно скорее поймать. Возможно, он схватит его сегодня ночью.

Полковник сделал глоток чая и услышал, как тихо постучали. Дверь открылась, и вошли двое молодых людей, оба коренастые, с редкими шевелюрами, в розовых рубашках и черных хлопковых штанах. Они отдали честь и вытянулись перед полковником.

Сурур отпил еще из чашки и заговорил с ними властным, полным решимости голосом, ведь сегодняшняя ночь могла стать судьбоносной. Никакой необходимости вызывать их к себе на ковер не было, но полковник хотел лишний раз убедиться, что контролирует ситуацию. Между ними состоялся бессмысленный диалог:

– Готовы?

– Так точно!

– Без всяких проволочек! Работаем, как обычно! Все как по команде! Арестуйте его и мигом сюда! Чтоб сражались как львы у меня! Давайте! С богом!

– Будет сделано!

Парни со всем усердием отдали честь еще раз и поспешно вышли из кабинета. Сурур взялся было за чашку с чаем, но тот оказался уже холодным. Он снова открыл лежавшее перед ним на столе досье и перечитал его. В нем содержалась записка от команды его экстрасенсов и предсказателей, которую принесли только четверть часа назад. Из-за нее полковник и приказал срочно готовиться к аресту Безымени, как лаконично назвал его главный астролог.

Сегодня он проведет ночь у себя в кабинете, ожидая с задания группу захвата. Он очень надеется на то, что сегодня все закончится – вся эта головная боль, нервное напряжение, переживания. Он отличится перед американцами, а также партиями парламентского большинства, которые смотрят на него с подозрением и недоверием. Даст бог, он пойдет на повышение, или, по крайней мере, ему позволят выйти из тени, где он прозябает уже целых два года, и станет публичной фигурой.

«Интересно, как выглядит этот бандит?» – размышлял Сурур, меряя кабинет широкими шагами. Что за чудо-человек, который каждый раз выживает и даже не истекает кровью от всаженных в него пуль? Сможет ли он, изрыгнув огонь, обратить его людей в пепел? Или улетит на крыльях от преследователей? Или исчезнет на их глазах, словно под землю провалится?

Через пару часов он получит ответы на все свои вопросы.

Глава 9

Записи

1

Стеклянная дверь балкона на втором этаже гостиницы «Дильшад» по улице ас-Саадун скользнула по рельсам, и Махмуд тотчас ощутил, как его обдало потоком горячего воздуха. Казалось, асфальт на проезжей части внизу вот-вот начнет плавиться. Яркий солнечный свет, отражающийся от машин, причинял глазам жгучую боль. Одного взгляда на то, что творилось снаружи, было достаточно, чтобы желание выйти сегодня куда-либо из номера пропало.

Наконец, не без участия ас-Саиди, который не мог позволить своему заместителю жить в таких стесненных условиях, ведь ему предстоит проделать большую работу, он съехал из «аль-Урубы» и перебрался в приличный отель.

Как только Махмуд задвинул дверь, гам и автомобильный рев с улицы заглохли. Он взял со стола пульт от кондиционера, установил его на двадцать четыре градуса, сел в кресло, закинул ноги на круглый столик кофейного цвета, поднес диктофон к губам, подобно героям американских фильмов, нажал кнопку и стал наговаривать свои мысли. Он хотел записать события прошедших двух дней, особенно его волновал разговор с Барышником.

Хади был готов на все, чтобы убедить Махмуда в правдивости своей истории. Он выкладывал все секреты и припоминал мельчайшие детали, касающиеся Безымяна, с таким рвением, словно исполнял свой гражданский долг или диктовал важное письмо.

Безымян нанес Хади визит в тот самый день, когда в квартале аль-Батавин произошла серия убийств, а Азиз аль-Мысри предостерег друга от того, чтобы рассказывать о собранном из останков мертвеце. Нет, история не перестала быть захватывающей, просто, как рассуждал Азиз, сейчас она может вызвать ненужные подозрения. Хади допивал как раз последний стакан арака, когда в дверном проеме всего в нескольких шагах от него нарисовался силуэт Безымяна. Хади почудилось, что ему снится кошмар и идущее на него существо имеет явно недобрые намерения. Он пришел не иначе как убить Хади!

– Из-за тебя погиб охранник Хасиб Мухаммед Джаафар. Если бы ты не проходил так близко от ворот гостиницы, он не подбежал бы к ним, стоял бы у своей кабинки, и стрелять ему в террориста на мусоровозе пришлось бы с приличного расстояния. Он мог быть легко ранен или отброшен волной, заработал бы синяки и царапины, но остался бы жив! На следующий день он вернулся бы домой к жене и дочери и скорее всего за семейным завтраком решил бросить эту опасную работу, устроиться продавцом семечек и встать с лотком на 44-м перекрестке, – сказал Безымян, подтверждая догадку Хади о цели своего визита.

Хади пытался спорить с ним, находя себе тысячу оправданий и напоминая, что именно он по праву должен считаться отцом родным для Безымяна, пустившим его на свет. Разве не так?!

– Ты всего лишь слепой инструмент, Хади. Знаешь, сколько бездарных отцов и глупых матерей породили героев и гениев? В том не было никакой их заслуги, все происходило без их участия. Ты просто инструмент, одноразовая резиновая перчатка на руке судьбы, которая передвигает фигуры по шахматной доске жизни.

Вот так-то! Все проделанное Хади, что обычный человек даже не в силах уразуметь, – все это ничто, асфальтовая дорожка, по которой несется махина предопределения. И сейчас от нее за ненадобностью камня на камне не останется.

Спор затянулся, и Хади стало понятно, что Безымян настроен не так уж решительно. Если бы у него было твердое намерение убить Хади, он вообще не стал бы с ним разговаривать. Ворвался бы к нему и расправился, как с теми попрошайками, принялся бы душить своими могучими руками, а когда Хади испустил бы дух, швырнул его обмякшее тело на грязную кровать и был таков. Тело Хади нашли бы только через месяц, так как после смерти Нахема Абдеки к нему никто не заглядывает.

Безымяну попался на глаза аят «аль-Курси», висевший на стене напротив. Ему нужно было отвлечься на что-то, чтобы потом он смог еще раз все обдумать и принять единственно правильное решение. Безымян сделал несколько шагов, застыл перед картонкой с растрепавшимся краем, потянул за него, высохший клей треснул, и она поддалась. Безымян сорвал ее со стены с такой легкостью, будто бумага, прикрепленная Нахемом Абдеки во время ремонта комнаты, только и ждала, пока подойдут и дернут. Безымян отбросил аят в сторону. Под ним чернело прямоугольное углубление высотой в полметра и шириной в сантиметров тридцать. Его секрет Хади разгадает на следующее утро.

Время шло медленно, настолько тяжелым и неприятным был посетитель Хади. Безымян действительно был полон сомнений. В конце концов он признался Хади, что душа Хасиба Мухаммеда Джаафара требует отмщения. Виновный в его смерти должен быть наказан.

– Его убил смертник из Судана, – уверенно произнес Хади, пытаясь отвести от себя возмездие.

– Да… Но он же погиб. Как я могу убить уже мертвого человека?

– Тогда… Администрация гостиницы, где он работал… Компания виновата…

– Да… Возможно… Но я должен выйти на настоящего убийцу, только тогда его душа успокоится, – ответил Безымян, присев на большой сундук в углу.

2

Махмуд держал в руках последний номер журнала «аль-Хакыка» и знакомился с еженедельным уголком главного редактора: «Есть законы природы, над которыми обывателю незачем задумываться – для чего дуют ветры, как выпадают дожди, почему от твердой скалы откалывается кусок и летит вниз. Но эти явления, благодаря тому что повторяются, человек волей-неволей анализирует, систематизирует и получает им четкое объяснение, на чем успокаивается. А есть законы, действие которых мы наблюдаем крайне редко и только при том условии, что обстоятельства складываются определенным образом. И когда такое случается, человек удивляется, воспринимает это как нечто необыкновенное, как чудо. Он не признает, что эти законы ему попросту неизвестны. Нет! Он горд собой и не хочет прослыть невеждой!»

Как предположил Махмуд, абзац, если следовать его логике, мог касаться факта существования такого чудовища, как Безымян. Однако Барышник настаивал на более фантастичной версии – что Безымян, в которого вселилась застрявшая в нашем мире душа, сшит из фрагментов тел погибших в терактах людей. Он стал олицетворением жертв, которые требуют покарать виновных, погубивших их жизни. Они жаждали, чтобы этот монстр был собран и стал машиной мщения.

Безымян поделился подробностями той ночи, когда на его пути повстречались подвыпившие попрошайки. Он обошел бы их стороной, но они были настроены агрессивно, прицепились к нему из-за его уродливой внешности и набросились с кулаками. Их охватил приступ необъяснимой ненависти к незнакомцу, ведь они видели его первый раз в жизни. Схватка продолжалась с полчаса. Попрошайки пытались забить его до смерти кулаками, пробовали удушить. Но случайно один из них, не разобравшись впотьмах, схватил за горло другого и с силой сжал. Следом таким же образом ошибся еще один. Двое из них были мертвы по вине своих же товарищей, ставших их убийцами по нелепой случайности. Остальных удавил он, почувствовав, что они сами хотят покончить с этой жизнью, что они не хотели его убить, а хотели быть убитыми. Каждый раз, когда напивались до беспамятства, как в тот день, попрошайки искали того, кто избавит их от горькой жизни. Они как будто ждали, когда он пройдет по переулку в старой одежде Даниэля. Поэтому в таких странных позах – это он их так рассадил – утром их тела обнаружили соседи.

Махмуд остановил запись, пересказав на диктофон то, о чем Хади узнал от самого Безымяна, и не удержался от собственных комментариев:

– Трудно заставить кого-либо поверить в эту чушь. Но разве не ловко преподнесенной чушью объясняется любое преступление? – добавил к записи Махмуд и опять вернулся к подробностям, выведанным у Безымяна.

Безымян вовсе не планировал связываться с этими бедолагами, которые не были причастны ко взрывам. Он не сомневался, что мог от них убежать, как делал уже не раз, сталкиваясь с кем-то, кто хотел его поймать. Он не ищет огласки, не жаждет публичности и не получает удовольствия от демонстрации силы. И запугивать людей он тоже не собирался. Он выполняет благородную миссию. Только не надо становиться у него на пути! После этого происшествия, а также после того, как его чуть не сбила полицейская машина недалеко от монумента Свободы, он решил передвигаться по городу как можно незаметнее для посторонних глаз.

Безымян, устроившийся на деревянном сундуке в комнате Хади, внимательно слушал, какие слухи о нем ходят не только в квартале, но и по всему Багдаду. Его заклеймили самым опасным преступником. Но ведь он им не был! Смерть Абу Зейдуна – это месть за Даниэля. А тот полицейский в борделе – с ним он расправился за то, что тот причастен к смерти человека, пальцы которого подобрал и пришил ему Хади. И он продолжит мстить до конца!

– До какого конца? Что будет в конце? – спросил Махмуд.

Хади, помолчав, ответил:

– Он убьет всех. Всех, кто грешен перед жертвами…

– А после? Что будет после?

– Ничего. Вернется в свое прежнее состояние, умрет, разложится, сгинет…

Хади тоже был в его списке. И времени у него мало, надо действовать! Сейчас он поднимется, навалится и станет душить Хади тут же, на кровати, пока его не вырвет выпитым араком прямо на подушку. Но Хади со своим лисьим чутьем догадался, что Безымян не уверен в его виновности, и решил рискнуть:

– Оставь меня напоследок… Я и сам не хочу жить… Что у меня за жизнь? Кто я и что стоит моя жизнь? Я ничто… Что живу, что помру. Какая разница? Просто пустое место… Убей меня! Но пусть я буду последним… Оставь меня на потом!

Безымян посмотрел на него, и в его черных глазницах Хади прочитал, что сегодняшней ночью он не умрет.

3

На следующий день Хади встретился с Махмудом и отчитался перед ним, сообщив, что отдал диктофон Безымяну. В воображении Махмуда тут же всплыла картинка, как Хади продает его вещь на стихийном народном рынке в Баб-аш-Шарки. Однако через десять дней, к его удивлению, Хади вернул ему вещь. Значит, он не вор! И не враль! Махмуд проверил диктофон и убедился, что память заполнена на все сто процентов…

Хади, как всегда, проводил время, выдвинув кровать с матрасом из комнаты во двор и разлегшись на свежем воздухе. Вечером он занимал себя тем, что разглядывал редкие сверкающие на темном небосводе звезды. Ближе к полуночи, в то самое время, когда Махмуд ворочался в тесном душном номере в «аль-Урубе» под гул вентилятора и тщетно пытался заснуть, тишину в аль-Батавин разорвали выстрелы.

Ничего необычного, да только громыхнули совсем близко. Хади разнервничался и соскочил с кровати, ведь шальная пуля могла задеть и его, лежащего у входа в комнату.

Два коренастых парня в розовых рубашках, руководившие группой захвата Информационно-аналитического отдела, допустили непоправимую ошибку. Полковник предупреждал, чтобы они не поднимали шума. Однако им с помощью одного из штатных астрологов удалось установить точное местонахождение опаснейшего преступника, на поимку которого они были отправлены. Они сжимали кольцо вокруг него, пока не засекли силуэт в одном из темных переулков. Поймать они его не сумели и, совсем позабыв о том, что ему нипочем их пули, погнались за ним, паля без разбору из всех автоматов и пистолетов. Одному из них удалось прорваться наперерез и ухватить преступника за край одежды. Между ними завязалась минутная схватка. Была надежда, что остальные подоспеют и нацепят на бандита наручники, но перевес был не на стороне офицера. Злодей так сдавил ему глотку, что, казалось, сейчас глаза вылезут из орбит. Когда же Безымян увидел, что преследователи близко, он с размаху впечатал противника головой в стену, тот закачался и рухнул на землю. Безымян поспешил спрятаться.

Через полчаса в квартале стало тихо. Хади выглянул из своей раскаленной комнаты, где к тому же стоял неприятный запах сырости, и собрался опять завалиться на кровать. Однако место было занято. Там сидел Безымян.

Хади представил на мгновение, что Безымян уже отомстил всем по списку и теперь расправа ожидает его самого. Он открыл было рот, но Безымян опередил его, сообщив, что квартал оцеплен полицией и какими-то спецслужбами. Пока они не уйдут, он переждет у него.

Безымян рассказал Хади, какое важное открытие сделал на днях. Он обнаружил, что куски мертвой плоти, из которой сшито его тело, отваливаются сами по себе, если он вовремя не воздает обидчику хозяина этого органа. Но и в случае свершения возмездия эта часть тела отпадает, как будто в ней нет больше необходимости.

Хади успокоился, присел на кровать рядом с Безымяном – от него действительно несло смрадом – и предложил помощь. Безымяну требовались новые органы взамен утраченных. Ему была нужна свежая плоть недавних жертв. Хади пообещал придумать что-нибудь завтра, замышляя при этом совсем иное – ему на руку было, если Безымян развалится и исчезнет совсем, а вместе с ним испарится страх.

Безымян повернулся к нему:

– Но что еще хуже, обо мне ходят слухи как о бандите… Кто их распускает?.. Они не понимают, что я делаю… Что я единственный, кто озабочен правосудием в этой стране.

В этот момент Хади вспомнил о диктофоне, который передал ему Махмуд. Он поднялся и пригласил Безымяна выпить, но тот отказался. Хади зашел в полутемную комнату, зажег керосинку, плеснул себе в стакан немного арака и, вернувшись, сказал:

– Надо встретиться с журналистом, который напишет о тебе правду.

– С журналистом? Нет! Я не хочу привлекать к себе внимания.

– Ты уже его привлек. Теперь ты должен защищаться. Необходимо срочно заиметь сторонников, потому что сейчас для всех ты враг.

– Мне что, придется явиться на телевидение? Что за бред!

– Вовсе нет. Я сам возьму у тебя интервью, – сказал Хади, вытащив из кармана диктофон.

Он попробовал его включить, но забыл все, чему его учил Махмуд. Безымян отобрал у него диктофон и стал его вертеть в поисках нужной кнопки. Хади же в это время безуспешно пытался наслаждаться теплым и без закуски араком. Вдруг послышались выстрелы, и гость Хади вскочил на ноги.

– Я сам проведу интервью. Сгодится?

– Сгодится, – прокричал Хади вслед Безымяну, который уже взбирался по камням на стену дома Умм Даниэль. Выстрелы прозвучали ближе, отчетливее стал слышен топот полицейских и их переговоры между собой.

4

На следующее утро Махмуд не смог покинуть квартал, по границам которого были выставлены силы Национальной гвардии и американской военной полиции. Когда он попытался подойти поближе, чтобы выяснить, что случилось, он же все-таки журналист, солдат-афроамериканец пихнул его и пригрозил оружием. Махмуд испугался и вернулся в гостиницу, где в холле Абу Анмар и еще несколько человек как раз обсуждали события прошлой ночи – отчаянная погоня за неизвестным преступником, преследователи врывались в дома, вышибали двери, срывали замки, светили людям в глаза ярким светом фонарей и даже нескольких подозрительных задержали. Однако бандит улизнул, и квартал решили перекрыть, пока он из него не выбрался.

Махмуд позвонил главному редактору и, извинившись за свое отсутствие, рассказал о происходящем в аль-Батавин. Ас-Саиди тут же поручил ему не засиживаться почем зря, а выйти на улицу, разузнать мнение людей, постараться наладить контакт с иракскими военными и поинтересоваться у них, что за операция идет.

Задание Махмуду не понравилось, но пришлось выйти из номера. То, что ему удалось узнать, оказалось бесполезным – офицер спецслужб получил травму головы во время преследования террориста, который проник ночью в квартал, и его доставили в госпиталь.

К середине дня поиски прекратились и оцепление сняли. Махмуд своими глазами видел, как нескольких мужчин среднего возраста с руками в наручниках за спиной погрузили в военные грузовики. Он обратил внимание на то, что между ними угадывалось кое-что общее – отталкивающая внешность. Один из них имел врожденные уродства, у второго лицо было обожжено, скорее всего в результате какого-то взрыва, а третий вообще считался местным сумасшедшим, он не понимал, что вокруг делается, и выглядел вполне довольным тем, что его куда-то ведут.

Махмуд вернулся к себе. Ближе к вечеру вентилятор на потолке заглох, так как генератор, купленный недавно Абу Анмаром ради четверых постояльцев, по всей видимости, сломался. Его долго не могли починить, и Махмуд уже обливался потом, когда решил выйти в кофейню к Азизу аль-Мысри, где еще в начале лета закрепили на стене над витражным стеклом мощный кондиционер. На прежнем месте у окна он застал Хади Барышника, курящего кальян.

Подсев к нему, Махмуд также попросил кальян и стакан чая. Хади пребывал в хорошем настроении, как прежде, и поспешил сообщить Махмуду, что вся операция была затеяна ради поимки Безымяна, но им, конечно, не удалось его догнать. Кроме того, он смог убедить Безымяна наговорить интервью на диктофон.

– Он сам все сделает, – заявил Хади, и в этот момент Махмуд подумал, что не увидит больше свой диктофон стоимостью в сотню долларов. Вот враль! Смеется, как всегда, в лицо! Каким был вруном, таким и остался! Недаром тебя пройдохой за глаза называют!

Однако через десять дней диктофон был уже у Махмуда, и он потратил несколько часов, внимательно, раз за разом, прослушивая записи. Голос наговорившего все эти поразительные вещи вызвал у него любопытство – в нем чувствовались бесстрашие и дерзость. Нет сомнений, что его обладатель – такой же человек из плоти и крови, как сам Махмуд, как Хади, как Абу Анмар и остальные, а не фантастическое существо, описанное Барышником.

Махмуд слушал и вникал в его историю в душном номере отеля «аль-Уруба». А на следующий день ас-Саиди обратил внимание на черные круги у него под глазами.

– У тебя много работы… Будут еще важные поручения… Давай, выбирайся из этой пещеры в «аль-Урубе»! – сказал ас-Саиди и предложил переехать в «Дильшад».

У Абу Анмара был такой жалкий вид, когда он увидел Махмуда в холле с чемоданом, связкой книг и несколькими пакетами под мышкой и понял, что он выезжает из его отеля. Однако Абу Анмар, не сказав ни слова, произвел все формальности, необходимые при выписке, и, получив с Махмуда причитающуюся задолженность, закрыл ему счет. Своего друга Хазема Аббуда Махмуд не предупредил о переезде, потому что того не было видно уже больше недели: он по заданию агентства снимал материал в провинции.

Услышав от Махмуда об истории Хади, ас-Саиди бросил все дела, пригласил его на разговор во внутреннем дворике редакции и попросил Абу Джони заварить им чай. Он слушал рассказ Махмуда, уставившись перед собой, и проявлял терпение: от влаги, скопившейся во всюду расставленных кадках с растениями и кустами, стояла невыносимая духота.

– Просто необходимо каждый день какое-то время проводить среди зелени. Полезно и для физического здоровья, и для нашей психики, – попытался оправдаться ас-Саиди. – Невозможно жить в этой серости, смотреть на бетон и вдыхать пыль.

Ас-Саиди отвлекся, и Махмуд не знал, завершать ли рассказ или подождать, пока шеф сам не попросит. После минутной паузы ас-Саиди предложил:

– Сделаем что-нибудь на эту тему… Напиши статью-расследование или проведи интервью с этим человеком. Давай запустим в следующий же номер!

Спустя два дня Махмуд положил редактору на стол эссе «Легенды иракской улицы», которое тот сразу одобрил. При верстке к тексту приставили кадр из фильма о Франкенштейне с Робертом Де Ниро, но поменяли название статьи, что очень расстроило Махмуда.

– Франкенштейн в Багдаде! – воскликнул ас-Саиди и осклабился.

Махмуду пришлось сдержать себя, ведь шеф старался привлечь внимание к журналу и поднять его рейтинг. К тому же он дополнил выпуск собственным сочинением по мотивам этой истории.

Махмуд лежал на кровати на втором этаже в номере отеля «Дильшад» и ощущал покусывание холодного ветерка из кондиционера. Чтобы не подхватить насморк, он отрегулировал температурный режим и лег обратно. Планы на этот выходной – выспаться. Махмуд взял в руки свежий выпуск журнала – Роберт Де Ниро с грустью глядел на этот враждебный мир с обложки – и подумал о том, как Безымян, если, конечно, он существует, примет его статью? Без искажений ли Махмуд донес до читателей его идею?

А что скажет Хади Барышник, если ему попадется номер? Отругает Махмуда или похвалит?

5

Махмуд потягивался в постели. Наконец-то он был доволен собой!

А в это самое время полковник Сурур Маджид неистовствовал в своем кабинете, подставив лысину прямо под кондиционер. Он знал, что рискует расхвораться, но ничего не мог поделать – ему казалось, что голову надо остудить, иначе она взорвется. Наверное, давало о себе знать давление. Помощники не набрались смелости с утра пораньше разбудить его, чтобы сообщить неприятную новость. Дождались, пока он сам очнется, и принесли свежий выпуск «аль-Хакыки» под редакцией друга его детства Али Бахера ас-Саиди.

Он дважды перечитал текст, подписанный ас-Савади. В статье были изложены сведения явно секретного характера. На их разглашение надо было получить разрешение Информационно-аналитического отдела. Но что ты сделаешь со свободой слова, которая так внезапно свалилась на страну?! Ас-Саиди выбрал не ту тему и даже не посоветовался с ним, прежде чем подписать номер в печать.

У полковника уже щеки отмерзли, а он все стоял под холодом и страдал от того, что внутри все горело. Он швырнул журнал на стол, снял трубку одного из служебных телефонов и набрал ас-Саиди.

Ас-Саиди ответил, как обычно, в приподнятом настроении:

– А что случилось?

– Этот твой корреспондент, он встречался с преступником?!

– Нет, конечно. С каким-то забулдыгой, но с буйной фантазией. Врун, одним словом.

– Возможно, он и есть тот, кто нам нужен. Насколько он смуглый? У него есть на лице шрамы от пуль? А раны зашитые, швы есть?

– Я не в курсе… Да просто развлекается дурачок. Выдумывает невесть что.

– Нет, это не выдумки… Автор статьи, он далеко?

– Сегодня пятница, друг, выходной… А ты разве не дома?

– Где он живет?

Полковник записал адрес в блокнот, нажал отбой и дал звонок, на который явился накачанный парень. Он приложил руку к козырьку и вытянулся по стойке «смирно».

– Вызови Ихсана!

Через минуту перед полковником стоял гладко выбритый крепкий юноша с редкими волосами, в розовой рубашке и черных хлопковых брюках.

– Вот адрес… Доставить Махмуда Рияда Мухаммеда ас-Савади! Немедленно!

Глава 10

Безымян

1

– Алло! Алло!.. Раз-два, раз-два…

– Запись пошла!

– Знаю!.. Алло! Раз-два…

– За батарейкой следите!

– Замолчи!.. Алло! Алло! Да!..

Времени у меня немного. Возможно, его у меня уже нет. Скорее всего сегодня ночью тело мое рассыплется на части, когда я буду блуждать по городу, и я не смогу выполнить до конца миссию, которая на меня возложена. Пожалуй, я ничем не отличаюсь от этого диктофона, который передал моему бедному родителю Барышнику неизвестный журналист. Времени у меня – как зарядки в нем, иссякну прежде времени.

Бедолага Хади, считать ли мне его отцом? Нет, он просто инструмент в руках моего настоящего, вышнего отца. Но надо рассказать и о моей матери, Илишу. Вот кто истинно несчастен! Сколько вокруг обиженных! Я – ответ на их мольбы. Я избавитель, они меня звали, ждали меня, надеялись на мое пришествие. Вот и заскрипел скрытый механизм, который, казалось, уже покрылся ржавчиной. Механизм Справедливости! Не всегда он срабатывает. Но на этот раз стоны жертв слились в один пронзительный вопль и привели в движение невидимые колесики, сама Тьма всколыхнулась и извергла меня из своего чрева! Я – воплощение Правосудия, я тот, кто накажет виновных!

С Божьей помощью я отомщу всем душегубам. Да будет восстановлена справедливость здесь, на земле! К чему это мучительно долгое ожидание расплаты на том свете!

Сумею ли я завершить начатое? Неизвестно. Я постараюсь. По крайней мере, покажу, что такое идеальная месть. Месть за тех, кто не в состоянии себя защитить и чьи души беспомощно мечутся, призывая смерть на головы своих обидчиков.

Не уверен, что люди вообще должны знать о моем существовании. Я не ищу славы, и мне не нужна известность. С другой стороны, я не хочу быть неправильно понятым, потом объясняться будет еще сложнее. Из меня сделали бандита и уголовника, приравняв к тем, с кем я должен расправиться. Это неправильно! Долг каждого – встать рядом со мной, чтобы справедливость восторжествовала в этом мире, раздираемом алчностью, ненасытностью, безумием власти и жаждой уничтожения, которая оборачивается реками и реками крови.

Я никого не призываю брать в руки оружие или мстить вместо меня. Я лишь прошу – не мешайте! Отойдите! Дайте дорогу! Не пугайтесь, когда встретите меня! Просто сердцем пожелайте, чтобы я смог все довести до конца. Пока мое тело… И…

– Смотрите, батарейка села.

– Чего перебиваешь?! Что такое?

– Батарейка села, мой повелитель!

– М-да… Но не проблема… Собирайся и без полного мешка батареек не возвращайся!

2

Сейчас я обитаю в недостроенном здании недалеко от ассирийского квартала южной окраины Багдада. Место это неспокойное, здесь то и дело происходят стычки между тремя силами – Национальной гвардией и американскими военными с одной стороны и суннитскими и шиитскими отрядами с двух других сторон. Тот дом, в котором я обосновался, можно назвать нулевой отметкой, поскольку ни он сам и ни одна постройка на километр вокруг ни дня не переходили полностью в подчинение какой-либо из сторон. Это полыхающее огнем поле боевых действий, здесь нет жизни. Оно брошено людьми, поэтому я его и выбрал.

У меня есть безопасные проходы между стенами полуразрушенных домов, которые я использую для ночных вылазок, по ним же возвращаюсь обратно, с содроганием ожидая того момента, когда столкнусь с вооруженными бойцами одной из группировок. И я, и они – все мы носимся по этому лабиринту развалин, который в ночное время становится еще запутаннее и страшнее, преследуем один другого, на самом деле больше всего на свете боясь встречи друг с другом.

За последние три месяца я обзавелся помощниками. Прежде всего это старик по прозвищу Маг. Раньше он жил в своей квартире в квартале Абу Нувас на другом берегу от аль-Батавин и, как утверждает, входил в команду экстрасенсов, служивших бывшему нашему лидеру. Он проводил такие сильные обряды, что американцы никак не могли закрепиться на подступах к Багдаду. Но те, чтобы взять город, кроме тяжелой артиллерии также прибегли к магии. Их армии джиннов наш волшебник не смог противостоять.

Когда я повстречал его, он совсем пал духом и все переживал свое личное поражение, крах режима был ему безразличен. Он провалил самое важное испытание своей жизни и думал, что его способности – совершенно не нужная теперь вещь.

Однако джинны, уцелевшие после битвы за аэропорт Багдада, не покинули Мага и продолжали ему являться, скрашивая его одиночество. Они открыли ему, что в действительности Магу еще предстоит решающая схватка, и дали описание того, кого ему необходимо найти. Они описали меня.

От него я узнал, что его выгнали из квартиры, обвинив в пособничестве преступлениям старого режима. Но этого было мало, его все равно преследовали и не давали спокойно жить, и даже джинны не могли тут ему помочь. Сейчас он практически не выходит из нашего укрытия среди руин. Его задача – подтверждать мне надежность проложенного маршрута в тот или иной квартал Багдада, а также давать гарантии безопасного возвращения. Он очень старается для меня, так как считает, что только через меня будет отомщен и те, кто сломал ему жизнь, получат по заслугам благодаря мне.

Следующий по важности из моих помощников – Софист, как он сам представился. Вот уж кто мастер придавать умным мыслям блеск и остроту, но такой же фокус может легко провернуть и с дурными идеями. Опасный человек, как динамит. Однако я благодарен ему за то, что он разъяснил смысл возложенной на меня миссии. Я всегда могу обратиться к нему, когда меня гложут сомнения по поводу тех или иных моих поступков. Только такой человек, как он, ни во что не верующий, может вселить в нас уверенность. Когда я наткнулся на него случайно однажды вечером, он сидел подвыпившим на тротуаре на улице ас-Саадун. Он сказал, что готов поверить в меня, хотя и не уважает веру как таковую. Сделает это назло остальным, которые не способны осмыслить даже факт моего существования.

Третий по значимости для меня человек – Недруг, так мы его прозвали, офицер Отдела по борьбе с терроризмом. Он живое воплощение врага для меня. Я могу его прощупать, понять его логику, предугадать реакцию, а значит, реакцию ему подобных. Кроме того, я, пользуясь его служебным положением, получаю ценную информацию, которая помогает мне передвигаться по городу, не чувствуя угрозы. А привели его ко мне высокие моральные принципы. После двух лет работы в аппарате государственной безопасности он убедился, что справедливости, которую он ищет, на земле нет. Теперь он служит мне, единственному, кто, по его мнению, вершит правосудие.

Остальные трое не такие весомые персоны, я дал им прозвища – Дурачок, Дурак и Дурачина. Дурачок – это тот, кто постоянно перебивал меня, когда я начал надиктовывать свои записи. Это его я послал в магазин за батарейками. Чтобы их достать, надо пройти пешком несколько километров и пересечь ряд улиц под перекрестным огнем. Дурачок верит, что я – образец идеального гражданина и патриота, которого иракское государство не могло создать ни при короле Фейсале Первом, ни за время американской оккупации. Я собран по частям, во мне есть понемногу от всех народностей Ирака, от всех племен и сословий, поэтому я, смесь невозможного, стал для него иракским гражданином номер один.

Дурак же смотрит на меня как на разрушителя всего и вся, за которым грядет Мессия. Его прихода ждут все конфессии, и я расчищу ему путь, уничтожив заблудших и падших.

Что касается Дурачины, то именно меня он принимает за Спасителя. Он думает, что мы оба творим историю, что история разделится на до меня и после и что его имя будет навеки высечено рядом с моим.

Когда я спросил о нем Софиста, он сказал, что последний из них действительно самый большой дурак, достигший высшей степени безумия, что он чистый лист, на котором может быть записана несусветная чушь, и что он сам не понимает того, что несет.

3

Я выбираюсь только по ночам, через час-два после захода солнца, проползаю под шквальным огнем, который ведется без перерыва с разных сторон, и иду по пустынным улицам, где мне не попадаются даже бездомные кошки и бродячие псы. Когда на минуту затихает рокот канонады, я слышу только свои одинокие шаги. Сейчас у меня есть все, что надо: несколько фальшивых паспортов, не отличишь от настоящих, меня снабдил ими Недруг, точная и, главное, надежная карта передвижений по кварталам, расчерченная для меня Магом. Только благодаря ему я избегаю неожиданного столкновения лоб в лоб с противником, который, к слову, так же сильно остерегается встречи со мной, как и я с ним.

Дураки, от мала до велика, предоставили мне целый чемодан одежды на выбор, чтобы я не особо выделялся среди жителей того или иного квартала, куда собираюсь. Шрамы и швы на лице я тщательно замазываю и маскирую гримом. Обычно мне помогает в этом Софист. В конце проделанной работы он подает мне зеркало полюбоваться собой перед выходом. Но когда иду на дело, меня уже никто не сопровождает.

Скоро моя миссия будет завершена. За пределами Багдада в Абу Грейб скрываются один из членов «аль-Каиды» и венесуэльский наемник, солдат частной армии. Думал, расправлюсь с ними и все будет кончено. Однако события стали развиваться не совсем так, как я ожидал.

В ту ночь я вернулся насквозь прошитым пулями. Преследование было долгим, а схватка жесткой, мне насилу удалось дотянуться до шеи бандита, который поставляет всем вооруженным группировкам без разбору взрывчатку. Настоящий торговец смертью. Я настиг его с подельниками в центре Багдада, недалеко от рынка аш-Шаварджа.

Мои друзья Дураки извлекли из меня почти все пули, а Софист и Маг сумели сшить воедино рассеченные куски моего тела. Только фрагмент плеча был так сильно поврежден, что никак не вставлялся на место. Это мясо с давнишнего трупа совсем разложилось, и его нельзя было приделать обратно.

Когда я проснулся утром следующего дня, то обнаружил, что и некоторые другие мои органы отвалились. Они лежали рядом на земле, и от них шел отвратительный запах гниения. Никого из моих помощников рядом не было. Спасаясь от смрада, они взобрались на крышу здания.

Я перевязался широким платком и отправился на их поиски. Платок быстро пропитался в нескольких местах жидкостью, вытекающей из меня. Отыскав их на крыше, я, не приближаясь, спросил:

– Что происходит?.. Это конец?!

Маг обвел меня печальным взором. Остальные курили и напряженно следили из-за укрытия на крыше за тем, что творилось внизу на соседних улицах.

– Каждый раз, когда ты убиваешь, – обратился ко мне Маг, – жертва считается отомщенной, счет закрывается и орган исчезает, возвращаясь к прежнему владельцу. Похоже, время у тебя ограничено. После расправы с последним обидчиком ты превратишься в ничто.

– Что за бред! – произнес Софист, отбросив сигарету на землю. – Спаситель не может умереть. Ничто не исчезает совсем, ни один пук. Ты просто хочешь нас напугать.

Сказав это, он обернулся к Дурачине, который, по всей видимости, лучше других понимал, что Софист имеет в виду. Тот тут же поднял кулаки вверх и, потрясая ими, прокричал:

– Да! Спаситель не может умереть!

Пока они ссорились, остальные наблюдали за событиями внизу. Похоже, что между двумя группировками средь бела дня завязывалась яростная стычка. Оставаться на крыше даже в укрытии, если не хочешь нарваться на шальную пулю, было рискованно. Но все же любопытство брало верх над осторожностью.

Я расстелил платок и прилег обнаженным, подставившись солнечным лучам. Какая-то бесцветная липкая жидкость стекала капля за каплей из заштопанных ран в тех местах, где нити потрескались. Мне требовалось переложить швы, а также, что стало для меня совсем уж неожиданностью, полностью заменить некоторые органы на новые.

Вдруг послышался шум: автоматные очереди, дикие вопли – бой внизу начался. Я уже зажарился на солнце, поэтому поднялся, опять обернулся в грязный платок и подошел к краю. Противостояние было недолгим. Члены одной из банд побросали оружие и сбежали. Двоих из них схватили. Прикладами их оттеснили к полуразрушенной, испещренной отверстиями от пуль стене. У одного из пленников было серьезное ранение, и он громко стонал. Похоже было, что он умоляет о помощи или просит о пощаде. Второй стоял молча, гордо запрокинув голову, как герой, будто он знал, что сверху за ним наблюдают и о его подвиге будут с воодушевлением рассказывать… Медлить не стали. Поставили их вплотную к стенке, два или три раза прокричали «Аллах акбар!» и открыли огонь. Пленники тут же рухнули наземь. Стрелявшие ловко закинули автоматы на плечи, как крестьяне свои мотыги, и поспешно скрылись.

Я посмотрел на друзей – их лица были перекошены ужасом, у всех, кроме Мага, который о чем-то задумался.

– Жаль!.. А юноши хороши собой были, – сказал он, загадочно взглянув на меня. – Разве они не жертвы?

– Я не знаю, спроси у Софиста.

– Я полагаю, они оба определенно жертвы.

Через три часа у меня не стало большого пальца на правой руке и еще двух на левой. Нос таял на глазах. Плоть расползалась, и по всему телу образовывались дыры. Я почувствовал слабость, и меня стало клонить в сон. Все шестеро моих помощников собрались в зале аварийного дома, куда притащили мебель из соседних квартир, владельцы которых бежали, бросив пожитки. Они были крайне обеспокоены и держали совет, что делать со мной в таком состоянии.

Моя миссия должна была быть завершена сегодня ночью, когда я отплачу венесуэльскому наемнику, остановившемуся в одном из отелей аль-Каррады. Не исключено, что я попаду под обстрел прежде, чем доберусь до его глотки. Далее я рассчитывал скрыться с места на автомобиле спецслужб, который подгонит Недруг. На нем я отправлюсь в Абу Грейб, там в последний раз воздам по заслугам одному из лидеров «аль-Каиды», а потом покину ваш страшный, чудовищный мир.

Ближе к вечеру я впал в полуобморочное состояние. А когда открыл глаза, увидел, как мои Дураки, выпачканные кровью, склонились надо мной и омывают меня водой. Мы были в одной из квартир на третьем этаже нашего заброшенного дома.

После шумной перебранки они пришли наконец к единому решению. Дураки спустились, пересекли улицу и направились к площади, где днем казнили двух молодых людей. Они оттащили к нашему корпусу тело «героя», не тронув труп того, кто рыдал и умолял. На первом этаже они провели операцию, изъяли у «героя» необходимые мне органы и аккуратно поместили их в черный пластиковый пакет. То, что осталось от тела, они бросили среди руин соседнего дома, обрушившегося после прямого попадания американской ракеты.

Дурачина осторожно вынул мои разлагающиеся части, а двое других принялись пришивать мне новые на их место. Затем, взявшись все вместе, они отнесли меня в ванну на последнем этаже, отмыли мое тело от липкой крови и насухо вытерли. Недруг вручил мне американскую офицерскую форму и новое удостоверение личности. Софист толстым слоем наложил грим и подал зеркало. Я взглянул и не узнал сам себя. Мне пришлось в удивлении вздернуть брови и пошевелить губами, чтобы удостовериться, что это мое собственное отражение:

– Как так?!

– Мы тебя просто воскресили! – ответил за всех Маг. Он засунул в рот сигарету, с наслаждением затянулся, заложил руки за голову и откинулся на спинку дивана.

Маг был мозгом всего этого предприятия. Он убедил всех, что «герой» пал жертвой, что его дух требует мщения и что правильно будет разобрать его тело на запчасти, заменив его органами те, чьи владельцы уже удовлетворены жуткой смертью своих убийц.

Я приподнялся, испытывая совсем новые ощущения. Меня переполняла энергия, словно я очнулся после долгого сна. Они с недоумением на меня посмотрели. Я уже и забыл, что планировал с утра! Натянул шляпу, быстрым шагом вышел из здания и повернул на восток – в этом направлении скрылась банда, которая сегодня в полдень расстреляла двоих молодых солдат. Пальцы «героя» сами указывали мне дорогу, пока не привели туда, где члены шайки сидели на земле и пили чай. Дозор, выставленный на крыше соседнего здания, пропустил меня, даже не заметив, поэтому мое появление застало их врасплох. Они тут же схватились за автоматы, однако я был от них уже настолько близко, что смог вырвать оружие у них из рук и навязать им рукопашный бой. Раздались выстрелы, из здания выбежали еще несколько бандитов. Столько пуль просвистело и так неистово они орали, однако схватка решилась не в их пользу. На спине моей не было живого места, но я продолжал сворачивать им шеи одному за другим. Через полчаса из них остался целым лишь один. Он схоронился, забившись в угол комнаты. В слабом свете электрической лампы трудно было разглядеть черты его лица, но было очевидно, что он всхлипывал. Я приблизился к нему, он был похож на шедшего в страхе на заклание ягненка. Его трясло, он понимал, что тот, с кем они столкнулись сегодня, это не обычный враг. Это кара Божья! При плохом освещении в какой-то момент я все же поймал его наполненный ужасом взгляд, он осознал свой грех и совершил правосудие до того, как я успел до него дотронуться.

4

Потом я убил венесуэльского наемника, по легенде руководившего кампанией по обеспечению безопасности. На самом же деле они занимались вербовкой смертников. Их жертвами пали гражданские, ни в чем не повинные люди, в том числе охранник отеля Хасиб Мухаммед Джаафар. Своими руками я удушил одного из лидеров «аль-Каиды», который скрывался в Абу Грейб. Это он закладывал чудовищную бомбу, когда на площади ат-Таяран на воздух взлетел автомобиль и погибло большое количество случайных прохожих. Среди них был и тот человек, нос которого с тротуара подобрал и приставил мне Хади. Подготовка к этой вылазке, слежка и внедрение в их группу, которая пряталась от посторонних глаз, заняли у меня несколько недель. Да, много времени мне потребовалось, чтобы втереться к ним в доверие, но уж очень важную задачу я выполнял, очень надо было мне добраться до этого выродка.

Однако, после того как мне поставили новые органы, список разыскиваемых мною лиц пополнился. Когда плоть на мне стала расходиться и отпадать и мои помощники принесли мне куски тел других жертв, я понял, что счет никогда не будет закрыт.

Время было моим главным врагом, его бы мне все равно не хватило, чтобы завершить намеченное. Единственная надежда – что резня вокруг прекратится и мне не будут больше поставлять жертвы, тогда со мной тоже будет покончено и я расплавлюсь прямо на асфальте.

Но все дело в том, что это только начало. Так мне казалось, когда я смотрел на улицу с балкона нашего дома, в котором не оставалось уже ни одного целого окна, и так я думал, когда выходил наружу и мне приходилось буквально перешагивать, спотыкаясь, через убитых, валявшихся всюду, как мешки с мусором.

Чем больше было смертоубийств, тем длиннее планы нужно было выстраивать мне на будущее. Мои Дураки подбирали на улице оружие разного калибра и даже установили снайперские винтовки на крыше, направив их стволы во все четыре стороны. Затем они забаррикадировали вход в наш подъезд бетонными блоками и мешками с землей. Не знаю, откуда все это взялось. Они выкладывали заграждения несколько дней и даже привлекли каких-то мальчишек. Ближе к рассвету я обнаружил, что мы на казарменном положении, в укрепленном со всех сторон здании, и нас помимо всего прочего охраняют добровольцы. Один из помощников моих Дураков рассказал о моей миссии, как он ее представлял, своим, и люди, которым все уже опостылело и которые не видели света в конце туннеля, узрев спасение во мне, назвались моими последователями.

Дурачок занял весь первый этаж со стекающимися к нему со всех районов Багдада сторонниками, которые, как и он, верили, что я гражданин Ирака номер один. Позже я узнал, что и им он раздал порядковые номера. Сам он стал гражданином номер два, остальные же получили номера от трех до бесконечности, поскольку новички прибывали каждый день.

Дурак захватил несколько квартир на втором этаже. К нему примкнули те, кто убежден, что я темная сила, Азазель, которому Всевышний разрешает поглотить этот мир.

В двух помещениях на третьем этаже обосновался Дурачина. Своим сподвижникам, хотя у него их было меньше, чем у двух предыдущих, он диктовал священный текст, в котором утверждалось, что я – воплощение Бога на земле, а он – канал, через который эта сила проводится. Они смотрели на меня как на святыню. Когда я спускался по лестнице с третьего этажа и случайно сталкивался с кем-то из них на узкой площадке, они тут же падали ниц и, трепеща, прикрывались руками.

Маг был не рад тому, как все повернулось, и думал, что добром это не кончится, поскольку о нас узнали и мы стали слишком заметны.

– Сдается мне, что мы не от бомбы, угодившей в наше здание, погибнем… Но от нас все равно мало что останется, груда костей, – сказал он однажды и посмотрел на Софиста, чтобы тот подтвердил его слова, но тот промолчал.

Однако стоило Магу зайти в ванную комнату, Софист пересел ко мне поближе и, чтобы приободрить меня, шепнул:

– Завидует… Он хочет удержать над тобой свою власть, хочет, чтобы ты ему подчинялся… Не обращай внимания на его слова.

Софист недолюбливал Мага, поэтому его поступок я расценил как попытку занять почетное место Мага в моем окружении. Ему не давали покоя видения Мага, на основе которых он составлял для меня четкий маршрут, всегда оказывающийся безопасным.

Что касается Недруга, то он редко к нам наведывался, подолгу отсутствовал, но зато, если заезжал, привозил что-то дельное. Последний раз он передал нам мобильные телефоны и беспроводные камеры слежения, которые мы установили по периметру здания.

После этого он пропал, потом через несколько дней связался по телефону и взволнованным голосом сообщил, что он раскрыт и ведется внутреннее расследование, устанавливаются его последние перемещения. И самое плохое – американцы объявили его в розыск. Не исключено, что его обвинят в пособничестве какой-нибудь террористической организации.

Его и след простыл. Мы звонили ему по этому номеру, но он был вне зоны доступа.

5

Я понимаю, что дела идут не так, как надо. Поэтому и наговариваю эти записи, чтобы меня кто-нибудь услышал и пришел на помощь, чтобы я смог довести свою работу до конца и как можно скорее покинуть ваш мир. Я задержался здесь… Знаю, что у меня были предшественники, которые в разных уголках земли являлись в самое трудное для человечества время и, выполнив свою миссию, уходили. Я тоже не хочу здесь оставаться.

Я был предельно осторожен с органами, которые для меня добывали помощники на замену. Мне не нужно было «неправильное» мясо, я опасался заполучить плоть преступников.

– А как определить, кто из нас убийца, а на ком нет вины? – спросил меня как-то Маг.

– Каждый из нас в чем-то преступен и где-то невинен. Сегодня он погиб и вроде как страдалец, но кто знает, может быть, лет десять назад он выгнал свою несчастную жену на улицу или сдал мать против ее воли в дом престарелых. А может, перерезал электричество в доме, где выхаживали больного малыша, и тот умер… Вот так-то… – рассуждал Маг, куря кальян.

Софист, как всегда, принял его речь в штыки. Не желая слушать их спор, я встал и направился на крышу, чтобы убедиться в том, что американцы, как мне доложили, убрались из района. Спиной я чувствовал, что Софист следует за мной. Он обогнал меня, сделал серьезное лицо и сказал:

– Не верь тому, что говорит Маг!.. Он себя имел в виду. Он сам преступник. Это он десять лет назад убил человека, выгнал жену, сдал мать в дом престарелых и вырубил электричество больному ребенку. У него у самого совесть нечиста, он злодей, ты не должен ему доверять!

Я отвел взгляд, поднес к глазам бинокль, который передал нам Недруг в свой последний приезд, и стал разглядывать дальний конец улицы, где раньше концентрировались американские танки «Абрамс». Их не было. А вместе с ними исчезли казармы, огневые точки и наблюдательные пункты на крышах домов. Они действительно вывели свои подразделения, что казалось тем не менее странным.

– Не твоя забота! Выброси Мага из головы, – ответил я Софисту. – Разве я не послушал тебя, когда выходил в город в прошлый раз, и не взял с собой пистолет, как ты мне советовал?

– Да.

– Тогда замолчи! Закроем тему.

Я опять стал присматриваться в бинокль, но мысли были заняты другим. У меня появились сомнения, что при последней операции они использовали части тела преступника. Возможно, они и не знали об этом, когда ставили мне органы какого-нибудь террориста. Поэтому самочувствие у меня было неважное, как будто я содеял нечто ужасное. Я смотрел в бинокль на улицы, переулки и крыши зданий, пока картинка не стала мутнеть, и я не смог ничего перед собой различить, все закрыла белая пелена. Убрав бинокль, я принялся тереть глаза и попросил Софиста помочь мне спуститься вниз.

Через час зрение ко мне вернулось. Я боялся, что причиной тому были глаза, которые требовали немедленной замены. Однако я перестал доверять своим помощникам. Неизвестно, что они мне поставят. Перед нашим домом было трудно пройти из-за лежавших на земле трупов, а к вечеру их вырастали целые горы. Почти все они принадлежали бандитам, убивавшим друг друга.

Когда мне удалось побеседовать с Магом наедине, он признался, что сейчас мое тело наполовину состоит из органов этих преступников.

– Как так?! – воскликнул я.

Он не ответил, принес только что заправленный табаком кальян и глубоко затянулся, чтобы разжечь в чаше угольки. Он выпустил кольцо дыма через рот и спросил, нахмурившись:

– А ты думаешь, тот парень-герой действительно был такой хороший?

– Что ты хочешь сказать?!

– Если он носил с собой оружие, он преступник, – ответил Маг и невозмутимо взял в рот трубку кальяна.

Вдруг я заметил, что все это время Софист стоял у двери и подслушивал наш разговор. В тот вечер я готовился к очередной вылазке и не мог допустить никому не нужного спора между ними. Поэтому я быстро поднялся и попросил Софиста помочь мне собраться. Моей задачей на сегодня было отыскать командира отряда самообороны в одном из бедных кварталов на востоке столицы. Софист достал форму, похожую на их, усадил меня на стул, как артиста, который преображается в гримерке к выходу на публику, и начал рисовать мне новое лицо. При этом он не забыл про Мага и, колдуя над моей внешностью, проговорил:

– Он убедил тебя в том, что ты наполовину преступник, что половина твоей плоти принадлежала убийцам, а завтра он скажет о трех четвертях, а потом вообще назовет тебя стопроцентным преступником, да не простым – суперпреступником, потому что ты взял самое плохое от них! Каково?! А?!

Он болтал, пока я не ушел. Я никак не отреагировал на его слова и оставил его кипеть от злости. К моему большому сожалению, они стали врагами.

За последние несколько дней очень многое изменилось на улицах. Предсказания Мага начали сбываться. Последователей у всех трех Дураков прибавилось настолько, что уже все квартиры в нашем доме их не вмещали. Не говоря уже о том, что всей этой толпе требовались спальные места, еда и вода. Не знаю, где они все это доставали.

А после ссоры и драки между последователями Дураков им пришлось расселиться. Они освободили несколько помещений на первом этаже нашего здания, но расселились по всем соседним. Вечером того же дня меня напугало количество вооруженных молодых людей, которые преклонились передо мной, когда я вышел на улицу и прошел среди их рядов. Все они были убеждены, что я воплощение Бога на земле, согласно учению Дурачины, который напялил оранжевую чалму, отпустил бороду и стал пророком новой религии. Похожее творилось и в стане Дурака, только его приверженцы не были такими крикливыми и не разводили кипучей деятельности. При этом каждая из групп обвиняла оппонентов в отступлении от истинной веры и в ереси. Что касается «иракских граждан» Дурачка, то их число дошло до полутора сотен и они намеревались участвовать в предстоящих выборах.

Я покончил с главарем отряда самообороны, убив при этом еще пятнадцать человек, которые яростно его защищали. По совету Софиста я использовал пистолет. В загадочности смертей, бывшей поначалу моим фирменным знаком, уже нет особой необходимости. Я просто оставил тело главаря валяться во дворе его дома с пулями, застрявшими в кишках. Жена, мать и сестры в черных одеяниях окружили его бездыханное тело и от горя хлестали себя по щекам и колотили кулаками в грудь.

Чтобы вернуться, я взял один из его автомобилей. И когда был уже близко от своего логова, услышал выстрелы – группировки вступили в борьбу за клочок земли, с которого накануне отступили американские военные и армия Ирака. Я бросил машину и стал пробираться, прижимаясь к стенам, по маршруту, который подсказал мне Маг до выхода в город.

Белая пелена вновь заволокла мне глаза, и я перестал видеть перед собой. Я остановился и прислонился к стене. Простояв так несколько минут, протер глаза и нащупал правый глаз, который превратился в бесформенное тесто. Я осторожно потянул его, и он упал мне в ладонь. Если то же самое случится и с левым глазом, тогда совсем лишусь зрения. Я присел, прислушиваясь к перестрелке. Выстрелы раздавались со всех сторон. Провести эту ночь в эпицентре жаркого боя я не собирался. Через несколько тревожных минут левый глаз восстановился. Я просунулся в проем стены, образованный разорвавшимся снарядом, – улица была пуста, – поднялся, вышел из-за дома и стал поглядывать по обеим сторонам дороги. Издалека на меня надвигалась темная фигура. Я застыл и напряг зрение. Это был мужчина. Случайный луч скользнул по его лицу – на вид лет шестьдесят, грузный, с обвисшим животом, в рубашке с короткими рукавами и в парусиновых брюках. В руках он нес черные пакеты. Потом я узнал, что в одном из них был хлеб, в другом – фрукты. Появление его в этом месте стало для меня неожиданностью. Может, он заблудился? Откуда он взялся и куда направляется?

Я следовал за ним, пока он не свернул в один из узких переулков. Оказалось, он идет прямиком в то здание, где жил я. С той стороны все отчетливее доносилось, как боевики отвечали друг другу огнем. Неужели они окружили дом, где находятся сейчас Дураки?

Я следовал за мужчиной, держась на расстоянии, достаточном для того, чтобы он не обнаружил моего присутствия. Мне вспомнились слова Мага о том, что все в мире относительно, в том числе кто из нас злодей, а кто нет. Тут же пришли на ум возражения на этот счет Софиста. Но допустить, что могу лишиться зрения в любую минуту, не дойдя до дома, я не мог.

Грузный мужчина останавливался через каждые два-три шага, в страхе озираясь. У него было такое напряженное перекошенное лицо, будто он плакал, но слез не было. Что его влекло туда? Мне хотелось приблизиться к нему и задать этот вопрос, но я сдерживался. Он замер еще раз, услышав, как рядом с ним просвистели пули, прошившие стену соседнего строения. Расстояние между нами сократилось до двадцати метров. Если бы он, вжавший голову в плечи, обернулся, то увидел бы меня. Картинка справа опять стала мутнеть. Я почувствовал, что это конец, что сейчас глаз вытечет, поэтому вытащил пистолет и нацелил дуло в этого пожилого человека Он невинен в отличие от тех, чьи органы на замену мне приносят Дураки.

В ту секунду, когда у меня потемнело в глазах, я произвел одиночный выстрел. Наступила тишина. Боевики неожиданно прекратили перестрелку. Не было слышно ни звука – ни плача, ни даже дыхания. Ослепнув, я сделал несколько неловких шагов, наткнулся на что-то твердое, присел и нащупал еще теплое тело мужчины. Пуля пробила ему голову. Он дрожал и оглядывался в поисках источника опасности, но смерть пришла к нему не сверху, от боевиков на крышах, и не сбоку, из-за поворота, она настигла его сзади.

Я достал скальпель и приступил к делу. Что на это теперь скажет Маг? Новые глаза я вырезал себе у не совершившего никакого злодеяния человека. Значит, моя плоть не станет завтра еще более преступной, как он предсказывал. Это невинная жертва. Но как ему об этом сказать?

Софист непременно отметит, что ожидания Мага оправдались и что я сам стал отпетым негодяем, так как убил человека ни за что. Он заявит, что к такому концу меня подтолкнул Маг, ведь им овладели джинны. Они же заморочили разум и мне. Он именно так и скажет. На что Маг со спокойным видом возразит, что совершить убийство меня заставила плоть преступников, из которой по большей части сегодня состоит мое тело. И чтобы дальше не поддаться темным силам, мне нужно избавиться от этих органов. Иначе злая плоть подавит мое естество и все кончится для меня плачевно. Ох, я совсем запутался!

Мне удалось вставить новые глаза, и я вновь видел, что происходит вокруг. В первую очередь я рассмотрел тело убитого мною человека. Я думал только о том, что это высшие силы направили его ко мне и что сегодняшней ночью ему на роду было написано быть принесенным в жертву. Ему оставалось жить не более получаса, он не ушел бы от пули одной из воюющих сторон и смерть бы все равно настигла его, а тело затерялось бы среди горы трупов настоящих бандитов, и ни один из моих Дураков и их последователей не смог бы его потом отыскать.

Все, что я сделал, – только ускорил его кончину. Он и так был живой труп, ведь выбранная им в эту ночь дорога настолько опасна, что вела к неминуемой смерти.

Новые глаза нужно было закрепить еще нитями. Этим займутся мои помощники, когда я вернусь. А пока я не добрался до дома, надо постараться не смотреть вниз, чтобы яблоки не выкатились из глазниц. Для этого я воспользовался очками, которые нашел у убитого в кармане рубашки. Теперь глаза не выпрыгнут при ходьбе.

Вот и переулок, который заканчивался баррикадами из мешков с землей, выложенными моими сторонниками вокруг занятого ими и превращенного в казарму здания. Меня тяготили собственные мысли, но я до последнего придерживался того, что просто приблизил час смерти этого человека, что я не был убийцей невинного и способствовал тому, чему и так суждено было сбыться, – первым сорвал плод, который не сегодня завтра должен был упасть сам.

Стрельба в округе стихла. Но мне все равно было как-то тревожно. Отряды самообороны не открывали огонь, когда их не атаковала иракская армия или американцы. Значит, по логике, стрелять могли лишь последователи Дураков. А это самое ужасное, что я мог себе представить. Именно об этом предупреждал меня Маг, когда первый из моих шестерых помощников привел последователя. К сожалению, с того дня у меня не было удобного случая поговорить с Магом о его предсказаниях. Он удалился от меня и все время дремал прямо на груде сложенных в кучу камней у входа в наш подъезд. Когда я наконец решился сам подойти к нему, обнаружил входное пулевое отверстие у него во лбу.

Я влетел впопыхах к себе в квартиру на третьем этаже, но она оказалась пуста. Вещи в комнатах были разбросаны, мебель поломана. Похоже, здесь произошла драка. Я выглянул с балкона – тело Мага лежало ровно под ним – и догадался, что уже мертвого его сбросили отсюда. Интуиция подсказывала мне, что это сделал Софист. Но где он сейчас?

Наутро я отправился посмотреть, что творится вокруг. Всюду валялись трупы – на проезжей части, на тротуаре, некоторые будто сидели, прислонившись к стене дома, другие свешивались с балконов, третьи лежали в обнимку на порогах квартир. В живых не осталось никого, кроме Дурачка, который в самом деле потерял остатки разума. Я притащил его за шкирку к себе на третий этаж, чтобы обо всем расспросить. Он рассказал, что началась страшная резня, настолько кровавая, что те, кто уцелел и убежал, вряд ли вернутся обратно. Дурак и Дурачина погибли. Мага убил Софист, а сам исчез.

Дурачок был бледен как полотно и с трудом выговаривал слова. Казалось, в любой момент с ним может случиться обморок. Когда я смотрел на него глазами того невинного – убитого мною мужчины, он представлялся мне злодеем, который остался жив только потому, что был самым ужасным преступником среди остальных…

– Батарейка сейчас сядет, мой повелитель!

– Знаю.

– Это последняя. Больше нет.

– Знаю. Больше и не нужно… Заканчиваю запись. Все!

– Все?! И что же мы будем делать дальше?

– Что-что… Вот что…

– Нет, господин… Нет, повелитель… Я твой раб… Я служу тебе… Не надо!.. Нет, гос-по…

– Раз-два, раз-два… Так вот…

Как же надолго я здесь застрял! Как все затянулось! Все из-за вас! Проклятье!

Глава 11

Расследование

1

Махмуд, трижды прослушав записи Безымяна, никак не мог прийти в себя от этой истории и вкрадчивого голоса, хрипящего в диктофоне. Он включил нетбук, который подарил ему шеф, и, ничего не меняя в этом волнующем рассказе, перепечатал его слово в слово в отдельный файл, скопировал на всякий случай на флешку и спрятал ее в карман брюк, висевших тут же на спинке стула. Будучи не в силах сопротивляться нарастающей снаружи августовской жаре, надоедливой вечерней суете на улицах и гудению машин, он снова улегся на мягкую кровать в своем номере на втором этаже гостиницы «Дильшад».

Махмуд уже проваливался в ленивый сон, как вдруг в комнате затрещал внутренний телефон. Пришлось снять трубку. Послышался голос администратора, круглосуточно стоявшего за стойкой внизу:

– Добрый день! Вас спрашивают… К вам гости.

Махмуд оделся и нехотя спустился в холл по лестнице, устланной зеленой ковровой дорожкой. Живот раздирало урчание – у него был поздний завтрак, а пообедать он еще не успел.

Его ожидали четверо мужчин в гражданском. Лицо одного из них показалось Махмуду знакомым, где-то раньше он его видел – молодой человек в бросающейся в глаза розовой рубашке, подстрижен так коротко, что не ухватишь за волосы, как ни пытайся. Парень отвел его в сторону и приглушенным голосом сказал:

– Полковнику Суруру вы срочно понадобились.

– Зачем? Что-то случилось?

– Не знаю… Он говорит, вы знакомы. Просил побыстрее приехать.

– Хорошо, – ответил Махмуд и перевел взгляд на стойку, где администратор, взяв в руки пульт, переключал один канал за другим, делая вид, что происходящее его не касается. Махмуду тут же пришло в голову позвонить ас-Саиди и посоветоваться, может быть он объяснит, в чем дело. Но мобильный, а вместе с ним паспорт и деньги Махмуд оставил в номере.

– Я поднимусь, захвачу документы и бумажник.

– Да не стоит. Мы же быстро. Туда и обратно, – сказал парень в розовой рубашке таким безапелляционным тоном, что Махмуд занервничал не на шутку. Он кожей чувствовал, что если не пойти сейчас с ними по-хорошему, то можно нарваться на неприятности, его скрутят и поволокут силой. Махмуд с грохотом бросил ключ от комнаты с тяжелым медным брелоком, на котором были высечены цифры, на стол администратора. Тот вопросительно посмотрел на него.

– Я выйду, – произнес Махмуд осипшим голосом, выдававшим его обеспокоенность. Он надеялся, это привлечет внимание служащего и тот запомнит, когда и с кем постоялец покидает отель, – по крайней мере, этот момент должен был врезаться ему в память.

Никакой реакции от администратора не последовало, будто того не было на месте вовсе. Возможно, если с Махмудом случится неладное, он ничего и не вспомнит, когда его придут допросить.

Новенький GMC с затемненными стеклами, куда впихнули Махмуда, ехал по тем же улицам, которые он проезжал с ас-Саиди, когда они направлялись на ту злополучную встречу с другом детства – загадочным полковником, занимающимся еще более загадочной работой. Из магнитолы гремела заезженная песня про апельсин. Под нее беспокойство Махмуда только нарастало. Со страху он запомнил на всякий случай служебные номера машины, но от этого не стало легче. Он был наслышан о случаях, когда люди пропадали после того, как их увозили на автомобилях именно с такими номерами. Тогда Махмуд стал вглядываться в лица парней. Он не был настолько наивным, чтобы не понимать, что его похищают и что надо готовиться к худшему. Наверняка с ним поступят, как там у них заведено. Маленькому человечку, которого везут в неизвестном направлении, не на что надеяться.

Песня про апельсин крутилась уже в который раз без перерыва. Один из сопровождающих барабанил пальцами по панели, попадая в такт. Наконец они притормозили у уже знакомого Махмуду здания Информационно-аналитического отдела.

Махмуда ввели в кабинет. Сурур ждал его, сидя в роскошном кресле, закинув ноги на стол. В зубах он держал незажженную сигару. В нос Махмуду опять ударил резкий аромат яблока. Не вытаскивая изо рта сигары, полковник поднялся, чтобы поприветствовать посетителя и пригласить его присесть. Помощник, поигрывая бицепсами, поставил между ними поднос со слабо заваренным чаем и удалился.

Полковник посетовал, что давно уже бросил курить, но последние дни его так и тянет к сигарам. Раньше он их прикуривал одну от другой, пока врачи не запретили. Но есть повод: не все складывается гладко, как хотелось бы.

– Один запах табака отбивает силу воли! – пожаловался полковник.

Махмуд сочувственно кивнул и начал приходить в себя из того кошмарного состояния, в котором покидал отель полчаса назад. Перед ним сидел дружески настроенный полковник Сурур, в его кабинете по-прежнему ощущался ярко выраженный аромат яблока, и они пили чай с горчинкой. На пустой желудок Махмуд очень хорошо различил этот привкус.

Однако то, о чем полковник заговорил, как только допили этот чай, застало Махмуда врасплох и заставило вновь покрыться потом от волнения. Полковник ему никакой не друг. Он человек власти, и этим все сказано. То, что Махмуда ему представил друг детства Али Бахер ас-Саиди, не имеет для Сурура ровно никакого значения. Махмуду наконец стало ясно, почему шеф посмеивался над своим приятелем. Потому что он слишком хорошо знал полковника и ему подобных, которые не гнушались ничем и, не церемонясь, применяли силу на службе властям, перед которыми сразу брали под козырек, будь то Саддам Хусейн, американцы или вновь сформированное правительство. Сурур Маджид, кстати, успел послужить всем по порядку.

То, что интересует полковника, можно спросить у него прямо, ведь Махмуд не преступник, да и предполагать, что он враг какой-либо государственной структуре, особенно той, которую этот человек представляет, нелепо. Однако полковник решил запугать гостя и лишить его веры в себя, чтобы выведать необходимые сведения было проще простого. Рассчитывает на то, что Махмуд потеряет самообладание, перестанет контролировать себя и выболтает все, сам того не желая. Так поступают со схваченным на месте преступления бандитом, но не со знакомым своего друга детства, которого зовут в гости и угощают чаем. Настоящим крепким черным чаем, как в прошлый раз, а не этой бодягой.

– А это и не чай, – улыбнулся Сурур, – это травяной сбор, специальная смесь. Я называю ее «Развяжи язык». Те, кто ее отведает, начинают безудержно болтать, не утаивая никаких секретов. Смотри, я тоже его пью. Но мне нужно это принять, чтобы раскрепоститься и задать тебе вопросы, которые я обязан спросить по службе, но просто так не смог бы произнести в силу нашего короткого знакомства.

Махмуд пребывал в недоумении. На что он намекает? Хочет сказать, что мы все-таки друзья? Или нет? Что за сбор? Какие такие секреты? Я сам не знаю! Что же такое он подсыпал мне в чашку?!

2

Полковнику Суруру действительно удалось выведать некоторые секреты. По своим каналам он собрал достаточно информации о Махмуде ас-Савади, в том числе поднял уголовное дело, заведенное на него несколько лет назад в отделении полиции аль-Амары. Жалобу подал влиятельный в провинции человек.

Махмуд был поражен. Вынужденный визит оборачивался для него настоящим допросом, да еще таким неприятным. Однако больше, чем известно о Махмуде остальным, полковник не знал, в особенности ту его тайну, которой он не делился даже с близким другом Хаземом Аббудом.

Речь шла пока только о заявлении на Махмуда в местном отделении полиции. Его обвиняли в том, что он через газету призывал людей к расправе над одним из жителей города. Сурур докопался и до того, что обнаружил эту самую статью Махмуда о природе правосудия в «Сада аль-Ахвар», где он тогда работал. Это все, что было на руках у Сурура, и Махмуду совсем не хотелось посвящать этого щеголя-полковника в остальные детали, поэтому он всеми силами сопротивлялся начинающему действовать на него напитку.

Выложив все, что знал об уголовном деле и о том, что никакого наказания по закону Махмуд в результате не понес, полковник повернулся, чтобы взять со стола лежащий поверх стопки бумаг последний номер журнала «аль-Хакыка». Он продемонстрировал его Махмуду и поджал губы, давая понять – вот главная тема нашего разговора… То была прелюдия, чтобы сбить с тебя спесь и поставить на место… За тобой грешок, и ты, голубчик, будешь отвечать на мои вопросы, а не то…

– Что это за история такая?

– А что не так?

– Кто тебе это рассказал?

– Да тип один, старье перекупает у нас в квартале… Большой выдумщик, оригинал… Главному редактору сюжет понравился, и он поручил написать.

– Выдумщик?! – вскричал полковник и стал нервно перелистывать журнал, засыпая Махмуда вопросами.

Махмуд отвечал уверенно, сохраняя спокойствие. Полковник же не мог открыть «обвиняемому» подробности своего расследования и сообщить, что Безымян, который в его статье фигурирует как Франкенштейн, вовсе не фантазия, а реальный человек, что вот уже несколько месяцев он все свои силы тратит на то, чтобы поймать этого преступника, что его жизнь и карьера зависят от того, наденет ли он на него наручники или упустит этого мифического убийцу. Главная цель полковника – развеять слухи о неуловимости злодея и показать его связанным по рукам и ногам по всем телеканалам, чтобы люди убедились – это человек, как все, бандит, маньяк, который сотворил себе легенду, воспользовавшись невежеством простого народа и посеяв хаос и страх среди населения.

– Этот старьевщик, он в вашем же квартале живет?

– Да, по Седьмой улице… Совсем старый дом, руины практически… Все его дом «иудейской развалиной» называют… Такой покосившийся…

– Хорошо, хорошо, ясно.

Махмуда тотчас пробило на откровенность, как только он смекнул, что основным подозреваемым становится не он и что своей словоохотливостью он вновь расположит к себе полковника Сурура. Чтобы вернуть его доверие, он вытащил из кармана брюк диктофон и протянул собеседнику:

– Вот записи Безымяна.

Полковник вызвал подчиненного и приказал сделать копию. Тот вернулся с диктофоном через десять минут и отдал его в руки полковнику. Сурур сидел, задумавшись, крутил диктофон на желтой ленте в руках и медлил, как будто потерял к Махмуду интерес.

У Махмуда у самого появилось к Суруру множество вопросов, но задавать их здесь был вправе только полковник. Он смутно представлял, насколько полковник заинтересован в поимке Безымяна, еще меньше его беспокоила судьба Хади Барышника, с которым он расстался буквально накануне. Ему не терпелось скорее покинуть этот вылизанный до блеска кабинет, поскольку полковник, даже переключив тему разговора на работу в журнале и ситуацию с безопасностью на улицах, не стал казаться Махмуду дружелюбнее, хотя и старался наладить контакт, который был окончательно потерян полчаса назад.

«Гнилой человек. Нельзя верить ни единому его слову», – думал Махмуд, надеясь, что эта встреча, которая вызвала жуткие колики в его голодном желудке, будет последней, что судьба их больше не сведет.

Сурур резко встал, взял сигару из пепельницы, стряхнул ее и засунул в рот. Обойдя стол, он выдвинул один из ящиков, достал оттуда серебряную зажигалку, поднес ее к сигаре и сделал глубокий вдох, чтобы кончик ярко вспыхнул. Выпустив густые клубы дыма, полковник застыл в нескольких шагах от Махмуда, чтобы тот понял – встреча окончена. Махмуд поднялся и впервые заметил, что полковник намного ниже его ростом и что его глаза с сеткой морщин на веках на самом деле небесно-голубого оттенка, отчего лицо кажется аристократически красивым. Уже у дальней двери полковник, затянувшись сигарой еще раз, сказал:

– Только сейчас понимаю, как был счастлив, когда дымил без перерыва. Стоило бросить – все пошло под откос. Поэтому нет-нет да и сделаю пару затяжек, чтобы привлечь удачу на свою сторону.

Он говорил с Махмудом, как с добрым знакомым, или хотел, по крайней мере, выглядеть таким перед гостем поневоле и «обвиняемым». Возможно, ему стало не безразлично, что расскажет Махмуд об этой встрече другу его детства Али Бахеру ас-Саиди.

Полковник перестал крутить в руках диктофон и вернул его хозяину. Но прежде, чем тот покинул кабинет, добавил:

– Кстати… Я пошутил. Нет такого напитка «Развяжи язык». Просто слабый чай с капельками от сердечного приступа. А то мало ли что… У нас тут бывает – на допросах и удары у некоторых случаются, за сердце хватаются. Для вашего же блага стараемся. Ну и нас чтоб в убийстве задержанного не обвинили.

Оба, будто друзья-приятели, расхохотались. Махмуд вышел и увидел, что те четверо его опять поджидают. Когда ехали обратно, было уже темно. Махмуду сам собой вспоминался их разговор с полковником. На том моменте, когда Сурур назвал его обвиняемым, память давала сбой. Что касается напитка с сердечными каплями – довольно мерзкая шутка, как с яблочным ароматом…

3

Все, что принес тот ужасный день, наполненный переживаниями, так это вновь охватившую его тревожность, связанную с отделением полиции в аль-Амаре и заявлением, которое написал на него один мерзавец, прозванный Дылдой за высокий рост.

Брат Дылды был головорезом, сколотившим небольшую банду. Однако он недолго не давал людям жизни. Вскоре его схватили и посадили в изолятор. Для многих это стало хорошей новостью, в том числе и для Махмуда ас-Савади, поспешившего разместить в газете «Сада аль-Ахвар», в которой он тогда работал, статью, где говорилось о неотвратимости наказания этого негодяя. В статье Махмуд не преминул пуститься в философствование и выдвинул теорию о трех типах общественной справедливости: правосудия закона, правосудия свыше и правосудия улицы. При этом автор утверждал, что одно из них должно неизбежно настигнуть бандита, несмотря на срок давности его деяний.

После той публикации Махмуд прослыл смелым и бескомпромиссным, а значит, профессиональным журналистом, отстаивающим интересы народа и несущим просвещение в массы, несмотря на то что он никогда не рисковал осуждать ни одного уголовника, пока тот был жив или все еще разгуливал на свободе. На такую глупость, чтобы потом в один прекрасный день в темном переулке посмотреть в дуло пистолета, Махмуд не решался. Курок-то спустить легким движением ничего не стоит! Махмуд сначала убедился в том, что виновного закрыли в камере и закон восторжествовал, а потом уже сел творить свою статью. Однако через пару дней этого опасного человека отпустили на свободу, и он стал колесить по району на пикапе с вооруженными, к слову, подельниками, празднуя вердикт о своей невиновности. Махмуд не находил себе места. А спустя еще пару дней появились двое в черных масках на мотоцикле. Сидящий за водителем держал в руках винтовку, из нее он выстрелил выходящему из своего дома в окружении дружков бандиту прямо в лоб. После первого же выстрела он свалился замертво, а люди в масках скрылись.

Махмуд обрадовался и тут же сочинил еще одну статью, в которой написал, что его теория о трех видах правосудия нашла подтверждение в жизни и на этот раз мы смогли лицезреть в действии правосудие улицы. Махмуд отнес готовую работу главному редактору, но тот, будучи заметной общественной фигурой и сторонником левых партий, материал отклонил. Он порвал статью в клочья и вызвал автора к себе:

– Ты что творишь? Лицом к лицу встречайся с ним, а не через газету надо выяснять отношения! Свалился Тарзан мне на голову! А мне это не нужно, меня заботит, чтобы рекламный отдел приносил доход!

Махмуд вскипел и сцепился с редактором, пригрозив, что уволится. Но от этого ничего не изменилось – редактор остался при своем. А спустя несколько дней произошло такое, что все равно пришлось бросить работу в газете и просидеть несколько месяцев, не выходя из дома.

После убийства брата к Дылде наведались его дружки, и на поминках один из них передал ему вырезку из газеты со статьей, подписанной Махмудом ас-Савади.

Семья погибшего искала любую ниточку, которая привела бы их к убийце. А тут вот – журналист открыто призывает людей к самосуду, подстрекает к расправе над уважаемым человеком, который так много сделал для нашего города, зачищая его от воров, пока полиция и армия бездействовали.

Им была неизвестна семья ас-Савади, но потом они быстро выяснили настоящую фамилию Махмуда, где он живет, кто его братья и дядья. И дело приняло совсем другой оборот – за убитого из их клана по старой традиции они потребовали выкуп. Дылда пытался их застращать. В конце концов Махмуд принял решение и поклялся перед родственниками, что не будет больше печататься, по крайней мере в изданиях родной провинции. Но этим дело не ограничилось, знакомые стали доносить до него угрозы Дылды, рассказывая, что тот ходит по всем кафе города в кармане с его статьей и зачитывает ее людям. Вытаскивает поистрепавшуюся уже бумажку и начинает цитировать слова Махмуда о справедливости свыше, в любом случае настигающей преступника, и о справедливости улицы, которая наступает в том случае, когда закон оказывается бессилен.

Чуть позже друзья передали Махмуду, что Дылда доказывает всем, что Махмуд баасист, а его отец, учитель арабского, и вовсе был атеистом, то есть безбожником. Махмуд затаился и не рисковал выходить из дома на улицу, опасаясь, что этот сумасшедший может с ним что-то сделать. Так продолжалось, пока ему не позвонил его давний приятель Фарид Шавваф и не предложил работу в багдадской газете «аль-Хадаф». Когда Махмуд рассказал об этом братьям, они сочли это наилучшим выходом из сложившейся ситуации, так как были более чем озабочены репутацией семьи. Пожалуй, им спокойнее будет, если Махмуд вообще покинет пределы провинции, и тогда Дылда перестанет бросаться угрозами и несусветными обвинениями в их адрес.

Сегодня Махмуд вспоминал все это нехотя, так как из-за тех событий он действительно потерял веру в себя. Он до сих пор творит глупости, за которые приходится дорого расплачиваться. Да вот только вчера – этот отвратительный допрос в кабинете полковника Сурура. Лишь благодаря Али Бахеру ас-Саиди, который оказывает ему всяческую поддержку и открывает перед ним все двери, Махмуд может иметь надежду на лучшее будущее, только благодаря этому человеку он вновь обретет уверенность в себе.

Махмуд спустился в ближайшее кафе и плотно позавтракал – взял густой каймак, горячий хлеб и сладкий крепкий чай. Затем положил деньги на телефон и позвонил старшему брату Абдулле. Домой он звонил нечасто, но каждый раз обстоятельно расспрашивал о здоровье матери. Дылды в разговоре, будто по негласному уговору, они вообще не касались. В глубине души Махмуд надеялся, что правосудие в том или ином виде настигло и его. Он либо мертв, либо сидит в тюрьме, ведь не может земля носить такого изверга вечно!

Послышался голос брата. Разговор длился несколько минут. Махмуд сообщил, что сегодня часть зарплаты переведет им, деньги можно будет забрать в обменном пункте на центральном рынке аль-Амары. Махмуд замолчал, потом, не выдержав, спросил о Дылде:

– Есть новости?.. Что с этим типом стало?

– Пути Господни неисповедимы, брат!

– А именно?

– Большим человеком стал, в галстуке ходит… Чиновник он при губернаторе.

– Как так?! Его не убили и не посадили?! За все, что он натворил?!

– Никто не может с ним ничего сделать… Видно, кара нам свыше…

– Но ведь он брат бандита!

– Он ему памятник собирается установить.

– Я по матери соскучился… Я приеду… Все дома в порядке?

– Не приезжай! Даже носа не показывай! Сиди где сидишь! Не работает твое правосудие, ни одно из трех. Не везет тебе! Забудь об этом вообще! Выдумал невесть что!

4

Ас-Саиди лыбился, слушая рассказ Махмуда о том, как вчера он побывал в гостях у полковника Сурура. Стоило Махмуду упомянуть о травяном чае, как шеф вовсе разразился хохотом. Он все воспринимал легко и весело, и никакая душераздирающая история не могла испортить его приподнятого настроения. Вот он сидит за широким столом, будто готовясь к важному телевизионному интервью, – сама элегантность, гладко выбрит, надушен дорогим парфюмом.

Чуть позже в кабинет заглянул Фарид Шавваф с макетом странички политических новостей, за которые он отвечал в журнале. Он положил свою работу на стол перед ас-Саиди, но тот переадресовал ее к Махмуду. Фарид не мог не замечать, какие изменения произошли с его старым другом за последнее время, и не желал иметь с ним отношения как с начальником, стараясь избегать подобных ситуаций. Он молча придвинул страницу к Махмуду и застыл в ожидании, но тот все одобрил. Махмуд воздержался от замечаний, чтобы не казаться высокомерным в глазах приятеля. После Фарида они приняли еще нескольких сотрудников, пока Абу Джони не принес им по чашке растворимого кофе. Когда все ушли, зависла неловкая тишина. Ас-Саиди поднялся с рабочего места, подошел к окну, отдернул штору и посмотрел на улицу, затем повернулся к Махмуду:

– Полковник Сурур – один из тех людей, с которыми придется иметь дело. Нужно привыкать к нему такому, каков он есть…

Махмуд ничего не ответил, ожидая разъяснений. Вот чего он точно не хотел, так это увидеться с полковником еще раз. Он будет всеми способами избегать этой встречи.

Ас-Саиди вновь взглянул на улицу, как будто выглядывал там кого-то, вернулся и сел на диван напротив Махмуда. Он отпил кофе, наслаждаясь его горьким вкусом, сдобренным молоком.

– Сурур вовсе не отслеживает нестандартные происшествия, – признался ас-Саиди. – Ему дела нет до преступлений, тем более тех, которые совершены при невыясненных обстоятельствах. Чушь!.. Он сотрудничает с временной американской администрацией. Руководит группой, занимающейся убийствами политиков.

– Убийствами политиков?!

– Да, уже больше года, наверное, он исполняет приказы американского посла. Подчищает ряды противоборствующих сторон так, чтобы между вооруженными суннитскими и шиитскими группировками держалось относительное равновесие, по крайней мере чтобы оно сохранялось за столом переговоров. Американская армия то ли не способна, то ли вообще не заинтересована в том, чтобы пресечь кровопролитие в Ираке. Они поэтому пока ставят задачей уравновесить насилие. Без этого они не могли бы проводить свою политику.

– А почему бы вам не предупредить об этом своих друзей в парламенте?!

– Все знают, но никто не располагает неоспоримыми доказательствами. Причем каждый усматривает свой профит в существовании такой структуры, как Информационно-аналитический отдел, всяк трактует его задачи по-своему.

– Неужели полковник Сурур Маджид такой зверь? Никогда бы не сказал!

– Да ты сам только что взахлеб рассказывал мне о его жестокости! Не так ли?

– Нет… Просто, ну, не похож он на такого изувера, как вы мне его описываете… Исполнитель политических убийств?.. Трудно поверить!

– В любом случае парадокс, но, чтобы хранить себя от этого зла, надо держаться к нему поближе… Я заискиваю перед ним, только чтоб он не становился на пути моих политических амбиций, чтобы один из его бритоголовых здоровяков не всадил мне пулю в затылок. Американцы могут отдать такой приказ.

– О, Всемогущий! Как это все опасно!

– Пока мы дружим с ним, от него угрозы не исходит… Ты ведь сам говорил, что он тебе жаловался на свои вредные привычки и вы даже посмеялись… Ты его не бойся! Он редкий человек!

– Но вы сами только что переубеждали меня, уверяли, что он бандит!

– Да какая разница! Бандит тоже может быть человек редкостной души! Вон, чаем тебя угостил! Ха-ха-ха…

Ас-Саиди рассмеялся, и Махмуд невольно улыбнулся, хотя на самом деле ему стало еще страшнее, будто в темноте за углом его поджидал неведомый враг, изготовившийся на него кинуться. Он сбежал из дома из-за угроз, но тут его настиг тот же страх расправы. Шефу он доверяет, но все равно невозможно осмыслить все, что он говорит. Может, он просто хочет напугать его или дурно пошутить, возможно, пытается спровоцировать Махмуда на действие, думает, что таким образом обнаружатся скрытые способности, нужные шефу для дела?

Через несколько минут в дверь постучал Абу Джони и доложил о посетителе. В кабинет вошла смуглая стройная девушка в джинсах, с крашеными волосами и множеством украшений. С ее приходом кабинет наполнился ароматом чарующих духов. Это была не Наваль аль-Вазир! Моложе, энергичнее, ярче! Они с ас-Саиди пожали друг другу руки и обменялись поцелуями в щеку. Ас-Саиди и не думал представлять ее Махмуду, но она все равно протянула ему свою маленькую влажную ладонь и оставила на его щеке страстный поцелуй. Присаживаться она не собиралась. У них с ас-Саиди была назначена встреча, поэтому он взял свой кожаный портфель, и они вышли. Шеф посмотрел на Махмуда, предупредил его, что оставляет офис на него, и помахал рукой на прощание:

– Давай, герой! Ладно!

5

Спустя неделю в компании этой девушки, а может, другой, но такой же красивой и стройной, ас-Саиди улетел в Бейрут, поручив Махмуду не только редактировать сорок пять страниц номера, но и кучу других мелких и крупных административных дел, которым, казалось, не было конца – сортировать депеши и посылки, подписывать командировочные сотрудникам редакции, принимать посетителей, которые могли заявиться и в девять утра, требуя встречи с ас-Саиди, отвечать на звонки по мобильному, стоящему на подзарядке. Что за люди звонили? Голову сломать! Имена на латинице, какие-то куцые, иногда сокращенные до двух букв. Например, TY, который спрашивал директора типографии «аль-Ансам», где печатался журнал, полагая, что ас-Саиди ее уже выкупил. Или SEE – девушка, которая назвала ас-Саиди хаджи. Непонятно, что у них за отношения! А сколько всяких докторов наук! Доктор Аднан, доктор Сабир, доктор Фаузи… Все они были из депутатских штабов либо представлялись спикерами партий. Что касается SМ, то с ним все понятно, это Сурур Маджид. Он звонил время от времени на этот номер, поэтому Махмуд стал подозревать, что между ним и шефом есть еще что-то, во что его не посвящают. Скорее всего их связывают какие-то финансовые дела или коммерческий интерес, а все эти страшилки про убийства политиков и басни про астрологов – не иначе как прикрытие их бизнеса, для отвода глаз.

Однако ас-Саиди, несмотря ни на что, не сходил с воображаемого пьедестала, куда его вознес Махмуд, всегда находящий шефу оправдание. Он сразил Махмуда наповал, как супермен публику, и без всяких экстраординарных способностей, будучи самым обычным человеком со своими недостатками. И даже всему этому нагромождению сомнительных фактов об ас-Саиди Махмуд отыскивал объяснение. Все мы не без греха, рассуждал Махмуд, а может, шеф вообще сам распространяет о себе нелестные слухи и у него есть на то веские причины? Или завистники о нем пускают всякие сплетни!

Разве сам Махмуд не становился их жертвой? Как только его не называли за глаза, когда он раздобрел и стал носить костюм с галстуком и яркие рубашки, над которыми раньше частенько сам посмеивался в присутствии Фарида Шаввафа и Аднана аль-Анвара. Раньше он считал, что это прерогатива политиков с чиновниками или представителей спецслужб, которые выходили из своих авто в костюмах с иголочки, хватали любого на улице и увозили в неизвестном направлении. Но как все поменялось в уме у Махмуда! Теперь он может поклясться – кто не носил делового костюма, не знает, как это здорово!

Фарид Шавваф откровенно издевался над старым приятелем, который, по его выражению, перебрался на другую сторону баррикад, туда, где чувства умерли, где прибыль на первом месте, а голос совести еле различим. Когда Махмуд пытался отшучиваться, Фарид говорил ему, словно вынося приговор:

– Ты уподобился им. Ну ничего, попробуй стать одним из них. Тот, кто примеряет на себя корону, – на полпути к самодурству и самоуправству.

Махмуд ничего не отвечал. Он сам видел, что и без короны живет в королевстве дураков и деспотов. Ситуация в стране становилась все хуже и хуже. Драки политиков на телеэкранах в реальной жизни дополнялись кровавой бойней на улицах, похищениями людей и чудовищными терактами. С наступлением ночи в городе безраздельно властвовали бандиты. А перебранки деятелей культуры и журналистов? Мы катимся навстречу гражданской войне. Мы уже проходим один из ее этапов. Война, но не в привычном ее понимании, идет полным ходом. Какой-то новый вид гражданского противостояния испытывают на нашем населении. Но жизнь продолжается, думал Махмуд, получая на руки солидный гонорар, который он за месяц весь проматывал, так как жил по совету ас-Саиди – на широкую ногу, наслаждаясь своей молодостью. Он оставил старых друзей – демагогов с принципами и обзавелся новыми, среди которых был сын владельца типографии «аль-Ансам», приглашавший его на закрытые вечеринки на частных квартирах. Чтобы пообщаться с женским полом, уже не было необходимости, чтобы закадычный друг фотограф Хазем Аббуд подначивал и подталкивал его. Махмуд знал, что бессменный администратор в отеле вопреки установленным строгим правилам, вывешенным для обозрения постояльцев в лобби, не возражает, если гости, не скупые на бакшиш, будут проносить в номер алкоголь и принимать друзей наверху, а не в холле. А на выходных, когда хозяина отеля в городе нет, некоторые постояльцы водят к себе подруг. За определенную сумму можно все! Как только Махмуд убедился в этом, он осмелел и поговорил с администратором. Тот, как всегда с безучастным видом, чтобы отвадить ненадежных людей, ответил, что ему не нужны проблемы. Однако стоило Махмуду положить перед ним красную бумажку в двадцать пять тысяч динаров, лицо его сменило выражение на деловое.

По прошлому опыту Махмуда, приобретенному в борделе, куда его водил Хазем Аббуд, времяпрепровождение с женщиной неизменно сопровождалось нервозностью и напряжением. Там он не чувствовал себя в безопасности, так как в это подозрительное место в квартале аль-Батавин стражи правопорядка в любой момент могли нагрянуть с проверкой. Кроме того, Махмуду казалось, что все эти дома терпимости так или иначе связаны с полицией и сдают своих клиентов, которых потом шантажируют, предъявляя немыслимые обвинения. Хватают всех скопом, не разбираясь, в чем человек провинился. Так, после участия в бытовой ссоре тебе могут приписать членство в банде, похищающей и продающей женщин в рабство, либо зачислят в шайку грабителей, орудующих кухонными ножами. Да упаси бог!

Его новый приятель, сын хозяина типографии «аль-Ансам», черкнул ему номер телефона Рагаиб – сводницы со своей клиентской базой, куда могли попасть люди только определенного круга.

– Да, много берет, но товар у нее отменный! – потешил самолюбие Махмуда приятель.

И вот с заходом солнца в номере зазвонил телефон, и администратор предупредил Махмуда, что к нему идет гостья, которая останется у него до утра. Махмуду казалось, что он уже не будет счастливее, чем в эту ночь в зашторенном номере отеля, когда снаружи все пылает и рушится, а страна медленно сползает в гражданскую войну, которая не за горами, как сказал полковник Сурур в тот злополучный вечер. Когда твоя дорога на работу полна опасностей и возвращаться с нее вечером тоже страшно, когда из-за какого-то Дылды ты не можешь приехать в родной город к матери и когда будущее твое покрыто мраком. Однако Махмуд, на все закрыв глаза, на вопрос «Как дела?» отвечал, что все отлично, он здоров, молод, устроился ведущим редактором в приличное издание, которое неплохо финансируется, у него в подчинении шесть журналистов даже старше его, еще технические сотрудники и Абу Джони. Он талантливо пишет и наговаривает на диктофон ежедневные впечатления своей насыщенной жизни, которые, он уверен, со временем будут иметь ценность. Живет в приличной гостинице в номере с кондиционером, веселится до поздней ночи с друзьями – любителями шуток и громких песен. Пьет с ними элитное вино, ест досыта. А ночью каждый четверг или пятницу до утра обнимает в своей постели девушку.

Сейчас он копия Али Бахера ас-Саиди. Он даже заметил, что, когда сидит в его кресле в кабинете и отдает распоряжения, держит сигару на его же манер, как толстый карандаш. А речь его пестрит словечками шефа – «дружище», «дорогуша», – который говорит с людьми так, будто кругом все добрые приятели.

Но внутренний голос подсказывал ему, что он не ас-Саиди, что он из другого теста. Ас-Саиди богат, правда никто не знает насколько, у него много источников дохода. Журнал этот – ширма, он даже серьезно им не занимается. А Махмуд полностью зависит от зарплаты, которую получает у ас-Саиди. И если ему перекрыть этот заработок – все вмиг рухнет…

Незадолго до окончания рабочего дня в редакции зазвонил мобильный ас-Саиди, который лежал в кабинете на подзарядке. Махмуд взглянул на экран – высветились три шестерки. Внутренности сжались: сейчас все решится.

– Алло!

– …

– Не делай из себя дурака! Али Бахер улетел в Бейрут. Я с ним говорила. Я знаю, кто ты! Отвечай же!

Глава 12

Седьмая улица

1

Выйдя из своей гостиницы, Абу Анмар взглянул на здание напротив, где под вывеской «Пророк» находился офис ад-Далляля, и расстроился. Конкурент решил обновить рекламу, заказал вариант с дизайном подороже и уже установил сверкающую табличку над входом, показывая всем и каждому, что бизнес его процветает. На другой же стороне, словно на другом далеком берегу, Абу Анмар в простой белой галабее и со стаканом чая в руке являл совсем иную картину на фоне своего захолустного отеля. Абу Анмар не понимал, почему на него сваливается одна неприятность за другой – больше месяца ни одного нового клиента. В гостинице жили только двое. Один из них – пожилой мужчина, у которого много лет уже не было средств к существованию и он расплачивался за свое пребывание тем, что выполнял мелкие поручения Абу Анмара. Другой, ставший практически иракцем алжирец, вел аскетический образ жизни, часто молчал, уходя в себя, каждую неделю посещал мавзолей Абд аль-Кадера Джейляни, слушая проповедников и участвуя в зикре, и на всем старался сэкономить, даже питался на бесплатной кухне для бездомных, которая работала в определенные часы в соседнем районе Баб-аш-Шейх. Что касаетя Хазема Аббуда, то он заглядывал все реже, да и то, чтобы сфотографировать обваливающиеся балконы и стены с отслоившимися от сырости слоями краски либо снять улицу с верхних этажей, захватив в кадр ассириек-католичек, идущих на службу в церковь Святого семейства, или ребятишек, играющих в футбол после объявления комендантского часа. Хазем Аббуд, когда заходил, садился с Абу Анмаром выпить чая, поговорить о дне насущном и о том, что нас ждет в будущем, но в гостинице он фактически уже не жил и не ночевал с лета. В последний его приход Абу Анмар с упоением рассказывал, какую реконструкцию в отеле он затеял. Аббуд не спросил его, откуда взялись деньги на такой проект. Поскольку мысли его были заняты чем-то своим, он просто порадовался тому, что его друг вдохнет новую жизнь в свой многолетний бизнес, а там, глядишь, и ему судьба улыбнется.

Обнаружив, что почти все обшарпанные комнаты в отеле остались без мебели, которая, правду сказать, и так пришла в негодность, Аббуд подумал, что это как раз идет подготовка к ремонту. Абу Анмар не рассказал ему, как трудно было сторговаться с Хади Барышником, чтобы выручить приличную сумму за старую мебель. Но ему все-таки удалось ее сбыть! Этот несносный трепач Хади, у которого рот не закрывается, а выдумки сведут с ума любого! Этот проклятый Барышник! Пытался сбивать цену вещь за вещью! Как только ни изгалялся! Будь у Абу Анмара другой вариант, он выставил бы его за дверь и не стал терпеть этого унизительного торга, будто его самого распродавали по частям!

Хазем Аббуд и не подозревал, что на самом деле его друг не собирался браться за отделку гостиницы и обновлять интерьер, что средств у Абу Анмара не хватит и на то, чтобы постелить новый ковер в холле или хотя бы заменить изъеденный жучками деревянный столик, за которым они обычно сидели, поставить новое окно или сменить гудящие до звона в ушах трубы в ванных. Для него накладно будет даже купить освежитель воздуха, чтобы приглушить гнилостный запах, идущий от отсыревших стен и ставший уже чуть ли не визитной карточкой его гостиницы.

Мебель из номеров он распродает для того, чтобы жить потом на эти деньги какое-то время и элементарно прокормиться. Но из гордости и памятуя о прежних временах, когда гостиница считалась престижной и здесь останавливались исключительные клиенты, он не может признаться в том, что стоит на грани краха, даже самому близкому из друзей. Он попытается сделать что-нибудь для своего спасения, но пока еще не знает, что именно. Если нужно, он готов ввязаться в любую авантюру и пойти на риск. Но он должен выстоять, иначе станет посмешищем в глазах окружающих и объектом издевательств этого рыжебородого мерзавца, сидящего в вылизанном офисе напротив под кондиционером и мозолящего ему глаза каждые утро и вечер.

2

Барышник нанял парня из Баб-аш-Шейх, который подогнал лошадь с телегой к гостинице Абу Анмара и погрузил на нее всю старую мебель, почти ничего не стоящую, за исключением стульев с металлическим каркасом и мягкими сиденьями, обитыми красной кожей. Десять сточенных жучками платяных шкафов продать не удалось, и теперь они загромождали двор Хади, дожидаясь, пока их почистят, перекрасят и вновь попытаются выставить на продажу на рынке подержанной мебели. Что касается потрескавшейся кафельной плитки и мутных зеркал, то Хади взял и их. Трудно понять, что заставляет людей приобретать такую рухлядь, которую кто-то шутя окрестил археологическими находками, но и на эти вещи нашелся хозяин. Если бы Абу Анмару стала известна общая сумма, которую в итоге выручил Хади за его товар, то старика хватил бы удар, по крайней мере Абу Анмар точно налетел бы на Хади с кулаками.

Хади, после того как Безымян перестал навещать его, вернулся к привычной жизни и вновь стал таким, каким его знали раньше, если не пародией на себя прежнего, будто задумав отыграться за длинные месяцы забытья и прозябания. Заметил это и его друг Азиз аль-Мысри, который по-прежнему хохотал над шутками «клоуна» Хади, однако недоумевал, почему в них тот теперь обязательно вставлял имена политиков и деятелей из телевизора. Только от Хади, который безустанно болтал и делился захватывающими историями с невероятными сюжетами, сидя в своем любимом углу у окна, он мог терпеть страшный запах многодневного пота, смешанный с алкоголем, принятым накануне. Скорее всего со временем Азиз аль-Мысри просто принюхался и перестал замечать это амбре, которое казалось ему уже не таким отталкивающим.

Хади откинулся на спинку длинного дивана и приступил к новой истории – о том, как вчера вечером в одном из переулков аль-Джадирийи он случайно столкнулся с самим президентом. Хади утверждал, что черный бронированный «мерседес» проехал прямо рядом с ним, потом остановился, из него вышел водитель в темно-синем костюме и поспешил открыть дверцу с другой стороны. Президент оказался чрезмерно тучным. Он еле вытащил из салона правую ногу, а сам остался сидеть внутри. Хади же, не обращая никакого внимания на все это, шел как ни в чем не бывало со своим мешком, звенящим бутылками со спиртным и газировкой.

– Хади! Хади!

– Да, господин президент!

– Что ж ты делаешь, Хади! Прекрати судачить о нас! Смуту сеешь, люди взбунтоваться могут против власти!

– Что поделаешь, господин президент! Народ за справедливость! Я ничего такого и не рассказываю.

– Поедем! Давай договоримся! Приглашаю на ужин в лучший ресторан! В Зеленой зоне!

– Нет, господин президент, я не голоден… Вот если арака – то можно выпить.

– Да ты что! Я пью исключительно дистиллированную воду. А ты, Хади, нехорошо себя ведешь!

Президент усмехнулся, захлопнул дверь, «мерседес» разогнался с места и исчез из виду.

Кто-то искренне смеялся над этими зарисовками фантазера Хади, а кто-то сидел молча и не понимал, что же рассказчик хотел этим сказать. Но Хади было все равно, как слушатели реагируют, он упивался собственным фразерством, с азартом рассказывая одну историю за другой. Любую ситуацию, свидетелем которой окажется, Хади мог обратить в увлекательный сюжет. И скорее всего эта байка про президента родилась в его голове в тот момент, когда мимо него проехала бронированная машина, вызвавшая у него подозрение.

Время от времени кто-то из посетителей подсаживался со стаканом чая напротив Хади и просил рассказать про Безымяна. Хади не отказывал и охотно вновь принимался за старую историю, которая теперь, однако, была наполнена совершенно другими деталями и разительно отличалась от той, которой он всех развлекал в конце прошлой весны. А однажды слушатель выложил перед ним номер журнала «аль-Хакыка» с фотографией загримированного до неузнаваемости Роберта Де Ниро на обложке и процитировал статью, вторящую рассказу Хади, но с подробностями, о которых тот умалчивал. Имя Хади в статье не упоминалось, однако Азизу аль-Мысри и некоторым завсегдатаям кофейни был знаком ее автор – Махмуд ас-Савади, и они точно знали, что он услышал о Безымяне от Хади. Барышник равнодушно просмотрел статью и не нашел в ней никаких совпадений – все автор сочинил сам, каждое слово от начала и до конца плод его воображения.

Однако у Хади остался неприятный осадок из-за того, что Махмуд использовал его в собственных интересах. Их последняя встреча состоялась, когда Хади вернул ему диктофон. Ас-Савади пообещал опубликовать правдивую историю Безымяна и совсем пропал из квартала. А через два дня Хади последний раз навестил Безымян. Он застал его вечером дома и рассказал, что между его последователями развязалась настоящая война. Американцы опять взяли район, где он прятался, в кольцо, несколько раз они выходили на его след с помощью иракских спецслужб и чуть было не поймали, поэтому он вынужден каждый раз менять убежище, не ночуя дважды в одном и том же месте. Что касается статьи, которую о нем напечатали в журнале, то она вовсе не помогла Безымяну, только выставила его выдумкой сумасшедшего.

Он ищет преданных людей, которые облегчили бы выполнение его миссии, а не тех, кто, как Дураки со своими сторонниками, использовали веру в него в своих целях, или как этот журналист, который сделал из Безымяна в своей жалкой статейке монстра. Хади пообещал передать его слова Махмуду при первом же удобном случае, но для Безымяна это было уже не важно. Положение его стало намного сложнее, чем раньше, и никакого толка от разговора с одним из тщеславных людишек, ежедневно строчащих бред для кучи изданий, где из Безымяна рисуют душегуба и приписывают ему все совершаемые в Ираке убийства, не будет.

– Но все равно предупреди его, чтобы больше обо мне не писал чепуху. Я буду мстить тем, кто порочит мой образ.

Хади пообещал все в точности передать Махмуду, и это был последний раз, когда он что-либо сделал для Безымяна, который после того дня не показывался. В тот вечер, когда Хади изумлял слушателей своей историей про президента, образ Безымяна в его памяти стал бледнеть, хотя он знал, что опаснейший преступник, которого разыскивают американцы и иракская полиция и которым постоянно пугают по телевизору, – его знакомый. Связывали этого злодея с Безымяном не только Хади и Махмуд. Догадывался и еще один человек, который с толстой сигарой в зубах со злостью мерил шагами свой огромный кабинет. Он был погружен в размышления о собственной судьбе, о деле всей жизни и о том, как поймать это чудовище, у которого не было даже имени, как утверждал астролог с заостренной бородкой.

Этим издерганным человеком был полковник Сурур Маджид, пославший двух своих «розовых» офицеров со спецгруппой в дом к Хади Барышнику, чтобы они его допросили и, если надо, вырвали признания силой. Он либо укажет им, где искать преступника, либо сознается, что матерым бандитом является он сам и, прикидываясь безобидным старьевщиком, живет двойной жизнью, как Кларк Кент из фильмов о Супермене.

3

В то время как два «розовых» офицера направлялись на черном GMC к Барышнику, Фарадж ад-Далляль через витражное окно своего офиса наблюдал за прохожими, не спуская глаз с парадной двери гостиницы «аль-Уруба». Пройти с два десятка шагов и зайти к Абу Анмару, что стало бы совершенной неожиданностью для последнего, он не собирался, ведь в это послеобеденное время Абу Анмар, как уже выучил ад-Далляль, имел обыкновение сам выходить наружу. Он оставлял свой отель без присмотра и шел к торговцу Эдварду за ночным запасом арака, а на обратном пути заходил в магазин за большой упаковкой хлеба, сыром, оливками и другими легкими закусками. Ад-Далляль хорошо знал привычки своего соседа и конкурента, не было для него тайной и то, что Абу Анмар пребывает в крайне затруднительном материальном положении. Нет, ад-Далляль не нанимал детективов вести слежку за владельцем гостиницы напротив – у него в квартале были уши, и ему докладывали обо всех новостях и слухах.

Вот Абу Анмар выходит из отеля, разворачивается своим тучным телом, чтобы прикрыть дверь, нерасторопно спускается по трем ступенькам на тротуар, поправляет куфию и идет по своей надобности, перебирая в пухлой руке черные четки из крупных блестящих бусин. У прачечной «аль-Ахавейн» Абу Анмар почувствовал, как кто-то сзади положил ему руку на плечо. Он обернулся – на него скалился рыжебородый Фарадж ад-Далляль.

Абу Анмару стало не по себе от того, что его заклятый враг подобрался близко настолько, что впервые он рассмотрел на его лице две большие родинки. Одну, раздувшуюся, на левой брови и вторую поменьше – чуть выше его жидких усов.

– С делами все на сегодня? Чая зайдешь со мной выпить, как вернешься? – протараторил ад-Далляль, торопясь закончить эту нелепую сцену.

– Возможно. На все воля Всевышнего! – ответил Абу Анмар. Он сжал в ладони четки и утвердительно кивнул, чтобы уже избавиться от руки ад-Далляля на своем плече.

Мужчины разошлись. Абу Анмар быстрее зашагал по тротуару, удаляясь от ад-Далляля на прежнее комфортное для него расстояние. Ад-Далляль тем временем, с довольным видом почесывая под подбородком, вернулся в офис. Еще бы ему не быть довольным! Сегодня днем он дал пощечину одному сопляку со спутанными волосьями и козлиной бородкой. Парень аж два раза крутанулся вокруг своей оси, прежде чем приземлиться. Стоявшие рядом молодые люди вытащили мобильные телефоны и стали записывать завязавшуюся драку. Однако бой как начался, так и закончился одной эффектной пощечиной. Юноша этот служил в Ассоциации по сохранению культурного наследия и занимался тем, что делал фото старых зданий по Седьмой улице. Он постучался в дом к Умм Даниэль, та открыла ему, пригласила войти и угостила чаем, как рассказала соседям Умм Салим аль-Бейда. Кто-то из них тотчас побежал передать ее слова Фараджу ад-Даллялю. Фарадж стремглав выскочил на улицу и увидел, как молодой человек, только что вышедший от Илишу, ищет удобный ракурс для съемки дома Умм Салим, также украшенного традиционными балкончиками. Он успел только пару-тройку раз щелкнуть затвором, как из окна высунулась голова Абу Салима. Мужчина, насупившись, посмотрел на фотографа. Парень сфотографировал и его, как будто искаженное недовольством лицо старого Абу Салима в кадре придавало еще большей исторической ценности его жилищу. На пятую фотографию он не смог настроиться, так как заметил, что с левой стороны на него кто-то надвигается. Он обернулся – к нему летел разъяренный Фарадж ад-Далляль, парень сразу узнал его. Затем последовала оглушительная пощечина, от которой член Ассоциации забыл, что ему вообще понадобилось в этом квартале.

Дело приняло, как считал ад-Далляль, такой оборот, что уговорами и угрозами было не обойтись. Молодой человек это понял, поэтому, когда крепкие ребята, которые на самом деле выполняли указания ад-Далляля, его обступили, подняли с земли и попросили убраться из квартала, он не стал препираться. Юноша предпочел не иметь дело с буйным ад-Даллялем, ведь не предугадаешь, что он предпримет в следующую минуту. Может, всадит пулю ему в грудь! Ребята подтолкнули его, прикрикнув, чтобы убирался подобру-поздорову. Юноша засеменил, все время оборачиваясь. Они замахали ему руками – беги, беги! И только когда один из них похлопал по плечу ад-Далляля, молодой человек, увидев это, действительно перешел на бег и исчез за поворотом на улицу ас-Саадун.

Ад-Далляль поправил тюбетейку, стряхнул с одежды пыль, развернулся и заметил, что Умм Даниэль смотрит на него из-за полуоткрытой двери своего дома. Она выглядела бледной, какой-то потухшей и чем-то даже походила на привидение. Ад-Далляль ткнул пальцем в ее сторону и прокричал:

– Жива все еще? Сколько веревочке ни виться…

Фарадж ад-Далляль вернулся в офис, а звон пощечины, которую он влепил худосочному молодчику, как будто все еще катился по улице. Абу Салим на балкончике второго этажа и некоторые другие жители квартала стали свидетелями происшествия, и слух о нем за считаные часы разнесся по всему району. Сам же виновник восседал с гордым видом перед телевизором со стаканом переслащенного крепкого черного чая и щелкал на пульте каналы, словно искал новости о своем во всех смыслах сногсшибательном поступке. Такое уж сильное впечатление он произвел на окружающих!

Менее чем через час Абу Анмар был уже в гостинице с пакетами покупок. К ад-Даллялю он не зашел – то ли забыв, то ли сознательно проигнорировав его приглашение. Увидев это, ад-Дялляль кликнул мальчишку, бывшего у него на побегушках, и приказал напомнить соседу о том, что его ждут.

Это был первый и последний раз, когда Абу Анмар переступил порог офиса ад-Далляля, который, к его изумлению, оказался не только просторным, но и, прямо сказать, помпезным. На стенах – выгравированный на трех медных табличках в рамках из массива дерева аят «аль-Курси», заключенные под стекло изображения Заповедной мечети и мечети Пророка друг против друга. Мягкие кушетки с подушечками по обеим сторонам от внушительных размеров рабочего стола ад-Далляля. Пол выложен дорогой кафельной плиткой, на столе расставлены пепельницы из цветного стекла, а по правой руке от ад-Далляля на стене нарисовано генеалогическое древо, доказывающее, что ад-Далляль с братьями ведут свой род от одного из борцов Восстания двадцатого года. За кожаным креслом владельца – новейший бесшумный кондиционер, бьющий холодом прямо в лица посетителей.

Абу Анмар нервничал, первый раз заглядывая в агентство своего недруга. Он предчувствовал недоброе. И действительно, вычурность и шик офиса ад-Далляля вызвали у него неприятные эмоции.

Мальчишка поставил перед гостем и хозяином по стакану чая, ад-Далляль размешал сахар и перешел сразу к делу:

– Абу Анмар, дорогой, ты знаешь, как работают на рынке, ты человек опытный. Мне бы хотелось с тобой сотрудничать.

– На все воля Аллаха!

– Вот! Я тут обратил внимание на твою гостиницу. Она не в лучшем, скажем так, состоянии… Ну так же нельзя!

– Сделаем ремонт, все починим с Божьей помощью.

– Но на это деньги нужны, Абу Анмар. А откуда им взяться?

– Аллах щедр.

– Щедр, щедр… Но я же знаю, что у тебя ни гроша за душой… Я тебе друг… Не надо меня стесняться… Я что хотел предложить… Давай будем партнерами. Я беру на себя ремонт и закупку мебели, будем работать пятьдесят на пятьдесят. Что скажешь?

4

– Кто такие?

– Из Управления дорожного движения, – ответили два офицера в розовом Хади Барышнику, который сидел на кровати у себя во дворе. Оставив черный GMC с водителем в начале центральной улицы квартала неподалеку от кофейни Азиза аль-Мысри, они в сопровождении еще трех бойцов бесцеремонно зашли к нему во двор.

– Э-э-э… Да я уже два года как перехожу улицу где положено!.. А машины у меня и не было никогда!

– Без тебя знаем! – сказал один из офицеров и строго на него посмотрел. Но своим видом – у него была туго забинтована шея – он только рассмешил Хади, который и не догадывался, что именно этого человека чуть не убил Безымян в ту ночь, когда за ним гнались по переулкам. И сейчас, пуская искры из глаз, он пытался примериться к Хади – тот ли рост, подходит ли телосложением, похож ли на того зверя, который его покалечил. Он обхватил Хади за предплечья, ощупал мышцы рук. Нет, не с таким костлявым и тощим соперником боролся он в ту ночь. Да и не мог старик с такой лихостью убежать от них. Однако сомнения оставались.

– Что, герой?! Объявил войнушку американцам?

– Да я старьевщик! Смотрите, вот эта мебель… – и Хади указал им рукой на десять шкафов, выставленных вплотную друг к другу в ряд вдоль стены. Это были те самые шкафы, которые он забрал из «аль-Урубы», но еще не успел подлатать и покрыть лаком.

– Лавку собрался открывать? «Все для террора: взрывчатка и глушители на любой вкус»?

– Глушители?!

– Ну-ну… Продолжай валять дурака!

Офицеры отпихнули его и направились в комнату, чтобы произвести обыск. Уже с порога несло гнилью, и они побрезговали углубляться в помещение. Вещи Хади были свалены в кучу у входа вперемешку с пустыми банками из-под пива, стершимися сандалиями, медными, алюминиевыми и пластмассовыми чайниками. Тут же были сложены деревянные столики со сломанными ножками, поверх них наброшены полинявшие, пропахшие табаком одеяла в куриных и голубиных перьях, а рядом – бидон с бензином, корзинка с луковицами и головками чеснока, смятые пакеты от молока и жестянки из-под рыбных консервов. Комната напоминала захламленный подвал, поэтому они поспешили ее покинуть, вновь окружили кровать Хади во дворе и стали расспрашивать его о преступлениях, которые он совершал в Багдаде и пригородах, ловко отводя от себя подозрения и сплетая легенду о каком-то монстре, которому и имени даже нет.

Вдруг их внимание привлек гипсовый барельеф воздевшей руки в призыве к миру Девы Марии. Краска на ее ниспадающих одеяниях совсем поблекла.

– Ты христианин?

– Нет… Мусульманин.

– Зачем тебе эта штука?

– Не знаю… Я нашел ее под картонкой с аятом «аль-Курси», он сорвался со стены, а там в глубине – это…

– Вот свистун! Ох и доиграешься же ты! – стал угрожать Хади офицер с перевязанной шеей.

Но Хади не испугался. Он предчувствовал, что этот момент рано или поздно наступит, что его длинный язык и дурацкие фантазии, которыми он развлекал посетителей кофейни Азиза аль-Мысри, до добра не доведут. Но эти, из Управления дорожного движения, ничего не могли смыслить в преступлениях, о которых расспрашивали, да и интересовались они вымышленным персонажем, созданным самим Хади ради того, чтобы завоевать расположение и благосклонность местной публики.

– У тебя с головой все в порядке?

– Какой труп?! Вы что, мне этот ужастик устроили из-за моего трепа в кофейне?

– Не умничай! А то измочалим щас тебя! – разошелся офицер, пострадавший от встречи с Безымяном.

Напарнику пришлось придержать его за руки и взять допрос на себя. Наматывая круги вокруг сидящего на кровати Хади, они закидали его вопросами, промучив до темноты. А когда лиц уже было не различить, их тон стал более резким и они стали приподнимать Хади с кровати за грудки и швырять его с силой обратно на матрас. Потом один из них ударил Барышника по лицу, и тот упал головой на плитку, которой кусками был вымощен его двор. И только тогда Хади осознал, что до этого допрос был не более чем разминкой, а сейчас начнется серьезный разговор наподобие тех, которые ежедневно происходят в отделениях полиции по всему Ираку и об ужасах которых Хади знал понаслышке. Двое помощников схватили его за локти, скрутили, и офицер с перевязанной шеей стал неистово пинать Хади в живот. Через две минуты у Хади не только болело тело, но и до тошноты кружилась голова. Второй офицер в розовом пытался утихомирить коллегу, но тот никак не мог успокоиться, видимо, вымещал таким образом позорное поражение, которое потерпел той злополучной ночью от неизвестного преступника.

Удары ногой в живот Хади безропотно сносил, пока его не вытошнило овощами с фасолью, которые он съел за час до прихода блюстителей закона, запив их двумя банками пива «Хайнекен». Отвратительно пахнущая жижа залила одежду разбушевавшемуся офицеру. С ругательствами и проклятиями он резко отпрянул назад. Двое державших Хади сзади за руки ослабили хватку, и он опустился на землю, продолжая блевать.

В темноте вспыхнули огоньки сигарет. Они разговорились, и через час до сих пор державший себя в руках офицер заключил, что Хади аморальный тип, врун, да к тому же еще и умом тронутый. Однако не исключено, что он скрывает настоящего преступника и не желает его выдавать властям. Он предлагает не забирать его в участок, поскольку в полиции старик опять начнет нести свою небывальщину и они не смогут ничего от него добиться. Им не останется ничего, как освободить его на следующий же день или передать американцам, в тюрьме у которых он вообще сгинет среди сотен арестованных, и тогда они потеряют единственную ниточку, которая ведет их к преступнику без имени.

В конце концов они решили отпустить пьянчугу на все четыре стороны, однако установить за ним слежку, чтобы узнать, куда он ходит и с кем встречается. Главное, чтобы он чувствовал себя в безопасности и не обнаружил хвост.

Они включили мощные фонари и осветили место. Хади лежал посреди двора на спине. Он был настолько обессилен, что, подними они его сейчас, не пришел бы в себя после жуткого приступа рвоты, вывернувшего его наизнанку.

Офицеры вновь учинили обыск и в стеклянной банке из-под кофе, заложенной между связок лука, обнаружили немного денег, принадлежащих Хади, которые он выручил за мебель Абу Анмара на рынке подержанных вещей. Второй офицер, все это время никак не проявивший себя, сунул деньги себе в карман, затем осмотрелся и захватил еще несколько безделушек, включая деревянный столик с металлическими ножками. Остальные растащили антиквариат – хрупкие люстры из стекла, овальные настенные часы с маятником. А один из подручных, набравшись смелости, вошел в глубь зловонной комнаты и отыскал картонную коробку с набором столовой посуды, на которую были нанесены портреты короля Гази и Фейсала Второго, изображение Абдель Карима Касема, здание международного вокзала, пейзажи и различные исторические сцены. Он оттащил свою тяжелую добычу к выходу и с ликующим видом распаковал коробку с сервизом на глазах у приятелей.

Аппетиты разгорелись, и офицер, чтобы еще больше запутать Хади, предостерег его:

– Этот барельеф с Девой – грех… Понимаешь?.. Разбей его!

Он направил яркий свет фонаря прямо в лицо Хади, который беззвучно зашевелил губами. Офицер подошел ближе и повторил свое требование.

– Не могу… Не могу… – с трудом проговорил Хади.

– Что значит не можешь? Не можешь или не хочешь?

– Нутро жжет все… Да будьте вы прокляты… Не могу подняться…

Рассердившись, офицер так пнул Хади в живот, что у того перехватило дыхание. Один из помощников несколькими ударами пистолета снес на барельефе, накрепко вмонтированном в стену, Деве Марии голову, но не смог его вытащить или хотя бы сдвинуть с места. Он посветил себе фонариком, чтобы посмотреть, что стало с вещью, и, увидев Деву без головы, воздевающую вверх руки, оторопел, поняв, что они зашли слишком далеко в своей игре.

Однако этим дело не кончилось. Прежде чем уйти, офицер с перевязанным горлом решил в последний раз попытаться выбить признания из Хади, применив к старику пытку, которой накануне он замучил задержанных в квартале аль-Батавин одиннадцать человек, тех, у кого были какие-то приметные изъяны на лицах. Хади, на его взгляд, тоже нельзя было назвать красавцем – борода торчит в разные стороны, глаза выпучены, кончик сломанного носа безобразно нависает над тонкими губами.

Помощники раздели Хади догола и поставили его в луч прожектора, чтобы убедиться, что на теле у него нет шрамов от заживших ран или хирургических операций. Рассвирепевший офицер вынул острый скальпель из никеля длиной не более пальца и, исхитрившись так, чтобы его коллега не смог даже спохватиться, вонзил его Хади сначала в предплечье, а потом в бок и бедро. Барышник завопил от нестерпимой боли. Офицер закончил допрос и застыл, уставившись на нанесенные им небольшие порезы, из которых вот-вот должна была хлынуть кровь. Как только Хади повернулся, почти черная липкая жидкость хлынула на плитку. Кровь вытекла несколькими толчками и остановилась. Черные капли остались на пальцах нападавшего. Второй же офицер не сдвинулся с места. Вид крови вызывал у него отвращение. Почему они должны этим заниматься? Разве их дело – не сбор информации? Чтобы получить ответы на вопросы, обязательно нужно пырнуть человека ножом?

Хади перетерпел несколько приступов боли, во время которых он будто слышал голос, говоривший о том, что все вышло в лучших традициях американского боевика. И что сейчас по сценарию откуда-то с крыши внезапно должен спрыгнуть непобедимый герой, чтобы врукопашную уложить обидчиков одного за другим и спасти своего друга, создателя и отца. Но этого не произошло. Помощник поднес к губам рацию и шепотом вызвал водителя, приказав подъехать прямо к воротам. Через две минуты они выносили награбленное добро из дома Хади. Офицер с перевязанной шеей по-прежнему был озлоблен, так как понимал, что задание, ради которого они наведались сюда, не выполнено. Уже у ворот он обернулся, как будто хотел возвратиться и еще раз ударить Хади, но коллега схватил его и потащил на улицу.

– Вот шельма! Только встреться мне, шкуру спущу! – сказал он, бросая взгляд в темноту, где на плитке было распластано тело Хади.

5

От предложения, которое сделал ему ад-Далляль, Абу Анмар потерял дар речи. Такого поворота он точно не ожидал! Однако, пока не спеша шел из офиса Фараджа к себе в гостиницу, собрался с мыслями и начал соображать: ад-Далляль выбрал самый хитрый и безжалостный способ окончательно его уничтожить!

Абу Анмар был крайне удивлен, когда понял, что у конкурента есть точное представление о том, что творится внутри его гостиницы. Откуда он все это узнал? Кто-то из бывших постояльцев поделился или толстуха Вероника со своим сыночком, которые каждую неделю проходят во время уборки по всем помещениям, разболтали? Нет, сам ад-Далляль не рискнул бы проникнуть в отель, пока хозяин отлучается в ближайший магазин за продуктами. В любом случае за время короткого отсутствия Абу Анмара у того не было бы времени, чтобы составить подробную картину отеля изнутри.

Вопрос этот не давал покоя Абу Анмару до тех пор, пока он не сел на свое привычное место за стойкой регистрации и не налил себе стакан арака. Да главное было даже не в том, насколько осведомлен ад-Далляль о плачевном состоянии гостиницы. Ад-Далляль предложил вроде бы выгодную сделку. Само здание добротное, и фасад не подпорчен. Нужно только избавиться от рухляди, соскоблить старую краску и нанести новую, переложить пол, подлатать электрику, начистить до блеска ванны и заказать приличную мебель. Они будут партнерами. Абу Анмар вносит в общее дело стены и потолок, отделка ложится полностью на ад-Далляля, доля которого будет больше. Роль управляющего берет на себя Абу Анмар. Однако Абу Анмара смущало выдвинутое партнером условие смены названия гостиницы с «аль-Уруба» на «Великий Пророк».

Мужчины не могли сговориться битый час, и Абу Анмар в конце концов отверг идею ад-Далляля, покинул его офис, не торопясь, несмотря на невыносимую жару, пересек улицу и с силой хлопнул стеклянной дверью при входе в свой отель, будто отгораживаясь от конкурента и не желая больше видеть его сидящим в роскошном кресле в офисе напротив.

Абу Анмар делал глоток за глотком и, надев очки из толстого стекла, перелистывал объемную книгу пророчеств о конце света. Однако на самом деле, пробегая глазами строки, он не читал текста. Перед его взором вставали картины времен его молодости и благополучия, когда он, компаньон в успешном предприятии, садился в поезд, идущий с юга в Багдад, и навещал своего партнера, владельца этой гостиницы; а потом, после его смерти, наследники предложили выкупить долю, и бизнес достался Абу Анмару целиком… Вдруг он явственно осознал, что стоит на краю, что его жизнь или по меньшей мере какой-то важный ее этап подходит к завершению. Он захлопнул книгу, не дойдя до страницы, где содержалось самое важное из всех предсказаний – не о судьбе человечества, не о пришествии Спасителя, не о столкновении Земли с небесным телом и даже не пророчества майя, а слова о его собственной жизни, о нем самом, смотрящем сейчас на свое отражение в закрытой стеклянной двери гостиницы. Его жизненный путь, описав дугу, должен был вот-вот замкнуться…

Отражение Абу Анмара в стекле задрожало, и дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся и обливающийся потом его старый знакомый Хазем Аббуд. На плече у него моталась чем-то набитая тряпичная сумка. Хазем поздоровался с Абу Анмаром за руку, обнял его, присел рядом и заговорил. Абу Анмару полегчало, его словно подняли на поверхность из темной ямы, куда с утра его заточил Фарадж ад-Далляль. Разговор с другом отвлек его.

Хазем рассказал о том, как трудно было ему поймать машину и выбраться из района, где ему угрожали оружием бандиты. Он не знает, насколько все это серьезно, поэтому сегодня переночует в гостинице, а возможно, и завтра, пока все не уладится.

Абу Анмар предупредил его, что комната осталась за ним, но в гостинице практически нет мебели. Ему пришлось признаться другу во всем, что приключилось с ним за последние недели, не умолчал он и о предложении Фараджа ад-Далляля. Хазем, недолго думая, сказал, что гостиницу в любом случае можно заложить, имеет смысл попытаться получить кредит у государства под залог собственности, чтобы сделать ремонт и купить мебель.

– Это значит влезть в кабалу… А кто даст мне гарантии, что бизнес пойдет и ремонт будет окупаться? Опять окажусь по уши в долгах. И в итоге государство отберет у меня гостиницу. Нет, все складывается к худшему…

– Тогда соглашайся на предложение ад-Далляля.

– Нет! Ни за что! Не пойду в подчинение к этому ворюге. Мне, в моем почтенном возрасте, терпеть от него унижения?! Я же был королем этого района! Королем! Когда он сдавал комнаты под притоны…

Абу Анмар под грузом собственного тела с трудом наклонился, достал из нижнего ящика огромный альбом с черно-белыми фотографиями и открыл его перед Хаземом – молодой и худой Абу Анмар в костюме и при галстуке позирует с игроками волейбольной сборной провинции Майсан. А вот он сидит рядом с группой коротко стриженных девушек из церковного хора Мосула. Еще несколько снимков с известными в то время людьми, имена которых Абу Анмар не мог сейчас припомнить, как и вряд ли кто другой сегодня. Фото выцветшие, часть из них с растрепавшимися краями, но они были полны жизни и излучали радость. Наверное, в этих воспоминаниях в альбоме и черпал Абу Анмар силы, чтобы продолжать жить в своей полутемной и сырой пещере.

– Но что же ты все-таки будешь делать? Сидеть сложа руки, пока последние деньги кончатся?

– Нет! – ответил Абу Анмар.

Он отпил из стакана и стал медленно наливать другой, чтобы, хлопнув им, поставить на столик перед другом.

– Нет! Я не приму условий этого сводника!.. Но я сделаю встречное предложение – продам ему гостиницу!

Глава 13

Иудейская развалина

1

Умм Даниэль, как обычно, сидела в гостиной с заметно полинявшим котом на коленях и через толстые очки всматривалась в играющие на красивом молодом лице своего святого покровителя отблески желтой керосиновой лампы. В их бледном свете казалось, что губы на изображении шевелятся и святой с ней разговаривает. Она не сводила с иконы взгляда все время, пока до ее слуха из соседнего дома доносились стоны. Офицеры в розовых рубашках били кулаками и пинали Хади Барышника. Четверть часа она, как прикованная, вопрошающе смотрела на икону под крики боли и призывы о помощи, которые, пробивая несколько рядов толстых стен, нарушали ее одиночество. Она зажмурилась, и шум резко прекратился. Илишу погладила старого кота по спине, не обратив внимания на оставшуюся на ладони шерсть. Открыв глаза, она в который раз задумалась над словами Умм Салим аль-Бейда, заглянувшей к ней в полдень после происшествия со звонкой пощечиной, которую Фарадж ад-Далляль влепил бедному юноше, служащему в Ассоциации по сохранению культурного наследия Багдада.

Илишу должна была присутствовать в церкви в день поминовения святой Шимуни и ее семерых отроков, но не нашла для этого сил и осталась дома. К ней зашла Умм Салим, заявившая, что ад-Далляль – коварный человек, он ни перед чем не остановится, может даже изготовить фальшивую бумагу. А точно ли есть у нее свидетельство, подтверждающее право на этот самый дом? А не дом ли это одного из иракских евреев, которые массово эмигрировали из страны в пятидесятых годах прошлого века? Не путает ли она, дом всегда принадлежал ей, ее мужу или кому-то из их семьи, от которой уже почти ничего не осталось?

Зачем она приходила? Чтобы обидеть? Соседка предложила ей следующее: Умм Даниэль переселяется в любую комнату в ее доме, они специально для нее все побелят и обставят. Пусть не волнуется, все сделают как надо! А один из сыновей Умм Салим займется тем, что перестроит дом Илишу в мотель. Старушка будет получать доход с аренды комнат каждый месяц и сможет вести достойную жизнь, даже роскошную, а не бедствовать, как сейчас. Уж Умм Салим позаботится о том, чтобы ей никто не мешал и не надоедал! Таким образом они разрушат корыстный план ад-Далляля, замышляющего зло против Умм Даниэль. Аллах только ведает, что может сделать со старой слабой женщиной, живущей одной в доме, человек, лишенный остатков совести! Пусть ад-Далляль и ему подобные почувствуют, что люди не дадут ее в обиду и что она находится под их надежной защитой!

А может, Умм Салим сама вынашивает коварные планы? Не мечтает ли она сама захватить ее дом? Волчица в овечьей шкуре! А часом не работает ли она на ад-Далляля?

Умм Даниэль ничего не ответила соседке. Во всех трудных ситуациях она входила в ступор и замолкала. Умм Салим же решила, что старушке нужно время на обдумывание. И вот она размышляла, уставившись в висевшую на стене перед собой икону и поглаживая сонного Набо. Но призадумалась она вовсе не над предложением соседки, а над ее отношением к себе. Почему она, да и другие говорят, что ей нужно во что бы то ни стало продать дом? С чего они взяли, что у нее катастрофическое положение и единственный выход из него – избавиться от дома? Она вполне довольна собой и своим, да, скромным, образом жизни. Каждые три месяца она получает пенсионные выплаты, дочери посылают ей денежные переводы время от времени, есть помощь от Церкви. Она хорошо питается, а новая одежда ей ни к чему, очень редко когда приходится покупать обновку, особых запросов у нее нет. Она уверена в том, что спокойно может дожить свой век и не столкнется с серьезными проблемами. Если только не случится ожидаемое ею чудо…

Даже этот тщедушный юнец, который предложил от имени государства выкупить у нее дом, он тоже ничего не смыслит. Разве не ясно в первое же его посещение она сказала ему, что дом не продается? Разве будет она унижать себя, живя в доме, ранее принадлежавшем ей, а теперь отошедшем государству? А деньги, которые она за него получит! Да куда ей столько?!

Она прикрыла глаза. Голова была будто свинцовая. Набо спрыгнул с колен. Илишу почти уже засыпала, когда во дворе ее дома кто-то зашумел и послышались тяжелые шаги. Она обернулась в сторону двери и увидела призрак Даниэля.

2

Он уже думал, что это конец и что он вот-вот испустит дух, когда чьи-то сильные руки подняли его, лежащего на плитке во дворе, из лужи липкой крови. Он ничего не смог разобрать, потому что была непроглядная темень. Руки бережно опустили его на мягкий матрас на кровати, стоявшей рядом. Затем послышался звон посуды и копошение. Его тело обтерли влажным полотенцем, чтобы смыть запекшуюся кровь, натянули на него обратно рубашку и штаны.

– Надеюсь, с тобой все в порядке… Хотя ты заслужил хорошей взбучки!

Сказавший это исчез. Через несколько минут со стороны ворот стал нарастать топот. Руки-ноги у Хади обмякли, и ему показалось, что он теряет сознание, когда в лицо ударил свет фонарей и он увидел людей, окруживших кровать.

– Что вам от меня нужно? Что надо?! – выкрикнул от отчаяния он, думая, что это вернулись те, кто его допрашивал, чтобы на этот раз уже прикончить его.

– Что с ним?! – произнес один из них и наклонился рассмотреть раны на теле Хади. Остальные поспешили посветить ему.

Абу Салим, сидевший на своем балкончике, сразу приметил подозрительных типов, зашедших во двор к Барышнику. О том, что происходило внутри, он знать не мог и оставался на своем месте, следя за воротами, пока не подъехал «Юкон» и из дома Хади не стали выносить вещи. Абу Салим приподнялся и увидел, как посетители в спешке погрузились в машину. Вдруг окно автомобиля опустилось и оттуда вылетел, разбившись о стену дома, прикроватный ночник из цветного стекла. Все это озадачило Абу Салима. Мужчина позвал сыновей и собрал соседей. Все вместе они постучали Барышнику в ворота, которые оказались незапертыми, вошли внутрь и обнаружили избитого в кровь Хади. Младший сын Абу Салима побежал домой за бинтами, антисептиками и обезболивающими, которые он сбывал крепким парням на рынке аш-Шаварджа, поэтому хорошо знал, как оказывают первую помощь. Только с раной на бедре он ничего не мог поделать – ее надо зашивать, а он не умеет, поэтому перевяжет до утра, а там Хади обязательно надо будет добраться до поликлиники или травмпункта. Ночью с такой раной лучше не ворочаться во сне, чтобы ненароком не разбередить. Они приподняли Хади вместе с матрасом и перенесли в комнату, расположив больного у стенки. Его устроили поудобнее, напоили водой и убедились, что пострадавшему стало лучше. Соседи проявляли заботу о нем, но вместе с тем старались разузнать, что же с ним случилось и за что его так отходили неизвестные. Они пытали Хади, пока тот, придя в себя, не стал снова извергать брань – еще одного допроса за вечер он не пережил бы. Когда Хади попросил их заткнуться, всю их любезность и заботливость как рукой сняло. Они ушли, прихватив с собой фонари и оставив Хади лежать практически в темноте при тусклом свете его коптившей керосинки.

Хади откинулся на спину и попытался вспомнить, что произошло после того, как он ударился головой о плитку. Картинки, приходившие на память, путались, он злился на того человека, которого толком и не разглядел, сказавшего ему, что он заслуживает взбучки. Кто это был? Один из навещавших его жителей квартала? Или вообще это все ему померещилось? Но кто тогда поднял его с земли на кровать и одел? Или соседи нашли его голым?!

У Хади было много вопросов… Он ощутил холодный ветерок, гуляющий по переулку между высокими стенами двухэтажных домов. Обезболивающее, которое принес сын Абу Салима – две таблетки валиума и какая-то капсула с противовоспалительным эффектом, – начало действовать, от него Хади пребывал в легком опьянении. Они дали ему еще что-то выпить, прежде чем забинтовали руки, бедро и наложили перевязку на поясницу. Хади был им благодарен и сейчас раскаивался, что сорвался и наговорил им гадостей прямо в лицо… Хади не мог успокоиться. Вернутся ли те, кто устроил ему допрос с пристрастием? Почему они так внезапно, ничего не добившись от него, уехали? Зачем надо было его калечить ножом? И вещи его зачем они вынесли? Кто их направил к Хади? Тот журналист? Или один из завсегдатаев кофейни Азиза аль-Мысри?

Хади еще не знал, что они забрали сбережения, которые он потом и кровью заработал на прошлой неделе. И не знал, что у барельефа Девы Марии, установленного в нише, отколота голова, а самый ценный его сервиз и другие дорогостоящие приобретения украдены. Когда он обнаружит пропажу, будет исходить гневом на офицеров, но ничего сделать с ними он не сможет.

Все это случится завтра в полдень, а сейчас он отдастся дремоте, которая нашла на него под действием лекарственных препаратов. Он будет лежать, глазеть на звезды на летнем небе и прислушиваться к своему расслабленному телу и пустому после приступа рвоты, вызванного жестоким допросом, животу. Однако при такой вялости в ватном теле разум Хади стал проясняться, и он не смог заснуть, как ни пытался, наоборот, даже почувствовал прилив бодрости. Все, что произошло с ним за последние часы, словно сжалось в один большой кулак и ударило его по голове, чтобы он очнулся наконец. Словно его взяли за шкирку и хорошенько встряхнули, чтобы он открыл глаза на свою жизнь и увидел, что путь, которому он следует, ведет прямо в пропасть.

Он начнет все сначала. Подождет, пока раны заживут, потом обязательно сходит в хаммам в Шейх Умр, не менее трех часов простоит под горячей струей, побреется, пострижется и купит себе новую приличную одежду, кожаные сандалии, бросит уже наконец эту иудейскую развалину и снимет просторную комнату с кондиционером в отеле Фараджа ад-Далляля. Потом можно открыть лавку, он будет скупать подержанные вещи и на месте их ремонтировать, это неплохо у него получается. Встретит женщину, которой понравится, женится. А пить вино будет только по выходным. Ведь ночью нужно хорошо высыпаться, чтобы утром вставать полным сил, а не разбитым и еле живым.

2

Он наблюдал за всем сверху. Видел, как Хади, сидящего на кровати, окружили офицеры в розовом, как завязался разговор на повышенных тонах, как его стали бить по лицу, потом нанесли удар, от которого Хади свалился на землю, как его пытали. Но с места он не сдвинулся, спустился только после отъезда этих людей, которые назвались представителями службы дорожного движения, раскололи изображение Девы Марии, украли деньги Хади и растащили его ценности.

Он знал, что эти пинки, какими бы жесткими они ни казались, и скальпель, которым можно было нанести лишь неглубокие порезы, не угрожали жизни Барышника. Они явно хотели его только запугать и заставить дать нужные показания. С другой стороны, Хади получил по заслугам за все свои ошибки и многочисленные грешки. Так думал Безымян, когда спрыгивал во двор, чтобы одеть нагого Хади и переложить тело своего создателя на кровать. Услышав снаружи шум шагов приближающихся соседей, он поспешил взобраться обратно на стену дома Умм Даниэль.

Безымян застал старушку сидящей в гостиной и блуждающим взглядом водившей по изображению святого Георгия. Когда она заметила его в дверном проеме, выражение ее лица не изменилось, на нем не дрогнула ни одна мышца. Действительно, похожа на безумную! Илишу смотрела на него так, как будто он все время находился здесь, никуда не отлучаясь, и просто был в ванной, а теперь вышел из нее и направляется обратно к себе в спальню.

Ему было одиноко. Уже несколько недель он ни с кем не перемолвился словечком. Да и не осталось у него никого, с кем можно было бы поговорить, кроме Барышника, распластанного на кровати у себя во дворе, и этой старой женщины, разговаривающей с покойными и обращающейся к иконам… Он мог эффектно появиться из ниоткуда во дворе Барышника и, глазом не моргнув, отколошматить и двух офицеров в розовых рубашках, и всех их трех подручных разом. Однако этим он сделал бы Барышнику только хуже. Там же был еще водитель. Он бы встревожился, если бы офицеры опоздали, пошел бы посмотреть, что случилось, и обнаружил бы их трупы во дворе у Хади. Да даже если тела надежно спрятать, все равно проблем не избежать. Барышника бы обвинили в убийстве и сокрытии следов. И будет ли от этого старику лучше? Только хуже! Надо потерпеть, пусть у них останутся сомнения, кто же на самом деле является преступником. О его существовании они не должны даже догадываться. А доходяга Хади стойко перенес удары острого ножика и не выдал им ничего! Да он любой допрос сможет выдержать!

Точно, это не последний их визит к бедному старику. Они ему еще устроят казни. Но чтобы помочь Хади вернуться к нормальной жизни, не стоит показываться ему на глаза. Нужно оставить его в покое. Да и нет надобности его больше навещать. Даже в сегодняшнем тайном посещении не было никакой необходимости… Он выполняет свою миссию и каждый день убивает людей, не зная, кто они и за что их надо уничтожить. Плоть невинно убиенных, из которой было сначала сшито его тело, уже полностью, с того дня как он покинул здание в квартале ад-Даура, взятое в кольцо американцами и прикрывающими их горстками иракских солдат, была заменена останками тел его же жертв, которые оказались преступниками. Уйти от них было не так просто. Они ворвались в подъезд, который Дураки со своими последователями превратили в казарму, но нашли только его личные вещи, брошенные им в спешке.

Безымян вынужден был теперь постоянно скрываться и путать преследователей, меняя места для ночлега. Он желал прекратить эту череду убийств и сам себе обещал остановиться, но как это сделать, даже не представлял. Он волновался, что все закончится тем, что он не успеет отомстить и заменить устаревшие органы, сгниет, разложится и покинет этот мир, в который вошел таким мистическим образом.

Однако кто ему сказал, что конец будет именно таким? Он сам это решил? Нет, нужно сделать правильный выбор. Ведь он не обычный убийца, его нельзя пристрелить или заколоть, как простого смертного. И он должен использовать свой дар, чтобы помочь невинным восстановить справедливость. Пока он не придумает выхода, будет стараться выживать и выполнять свой долг. Он будет заимствовать органы, в которых нуждается, у тех, кто бесспорно заслуживает смерти. Это, конечно, не панацея, но ничего другого не остается.

Ему захотелось рассказать все это Хади Барышнику, но тот сам получил такой удар судьбы, что должен был в первую очередь разобраться с собственной жизнью. Ни сегодня вечером, ни даже в ближайшие дни он не будет в состоянии выслушать его и посочувствовать, тем более дать дельный совет.

Пришлось поделиться своими опасениями со старушкой. Она внимательно смотрела на него, нежно поглаживая кота, спящего у нее на коленях. Непохоже, что она понимала такие сложные вещи, о которых ей толковал Безымян, но Илишу старалась дать ему возможность выговориться. Именно это ему сейчас было нужно.

Он рассказал ей, что иногда узнавал на улице кого-нибудь из последователей Дураков, уцелевших и сбежавших после того, как сами развязали гражданскую войну в занятом ими здании. Но от своих убеждений они не отказались и вели себя точно так же, как их учили Дураки.

А однажды вечером где-то в переулках аль-Вазирийи он столкнулся с гражданином 341. Тот сам назвал ему свой порядковый номер, склонился перед ним и поцеловал руку. Он признался, что не знает, что случилось с остальными, кто погиб, а кто выжил под градом обрушившихся на них пуль. Он продолжал верить, что можно восстановить прежний порядок, но где искать номер 342 или 340, кто они вообще и с какого номера вести счет новеньким, сколько вообще сегодня насчитывается граждан и какие номера освободились, он не знал.

Ночью тело Безымяна стало источать тошнотворный запах гнили. А на следующий день его ждала случайная встреча с одним из тех, кто уверовал в него как в Спасителя. Тот человек смог провести его в свой дом в квартале аль-Фадаль незамеченным. Как только ворота за ними закрылись, этот уверовавший направился на кухню, вернулся оттуда с большим ножом и протянул его Безымяну, предложив себя в жертву. Пусть Безымян убьет его и возьмет необходимые части его тела. Безымяна сначала ошеломили его слова, но после некоторых колебаний, взвесив все «за» и «против», он согласился с тем, что это неплохая идея. Другого пути у него не было! Так не поднимется шума, на который могут сбежаться соседи, а ему нужно время, чтобы провести себе несколько операций.

Пришлось вскрыть уверовавшему в него вены, чтобы тот умер тихо и не в страшных муках, впав в беспамятство, прежде чем отойти в мир иной. Безымян решил не убивать его одним из тех способов, которыми он расправлялся с врагами, вспарывая им животы или перерезая горло. Как и любой на его месте, он вскрикнет от боли, инстинкт подскажет ему держаться за жизнь из последнего, и он привлечет к ним ненужное внимание.

Безымян засомневался, что старушка, слушающая его, или, как она сама считала, призрака сына, пропавшего двадцать лет назад, проявляла искренний интерес к тому, о чем говорит ей ее страшный гость.

Она уже давно собиралась лечь спать, а Безымян был настроен на разговор до самого утра. У него столько всего ей рассказать! Но зачем? Чего ему от нее надо? Если бы в нем было хоть что-то от ее кровиночки, он почувствовал бы, что она сама стоит на пороге смерти. Все вокруг ждут ее кончины, но она еще поборется.

– Почему бы тебе не отдохнуть, сынок? Давай постелю тебе во дворе, – сказала она, чтобы прекратить эту затянувшуюся, казавшуюся ей никчемной беседу.

Он не мог не понимать, что она, настаивая на своем, пытается вернуть его в реальный мир. Ему действительно захотелось согласиться с ней, прилечь на мягкий матрас и уставиться в клочок неба над головой. Но такая жизнь не для него!

Илишу сняла очки и протерла глаза, отгоняя сон, но вместо того чтобы прийти в себя, охнула и притулилась к спинке дивана. Когда она очнулась, ее разговорчивого гостя перед ней уже не было. Она взглянула на изображение святого – тот заносил копье, метя им в глотку словно выросшему из-под земли Змею. «Почему за все эти годы мой покровитель так и не вонзил его в это исчадие ада? – подумала она. – Почему он застыл, замахнувшись? Это же несподручно – все время так держать копье! Нужно бросить его, опустить руку и не бояться больше этой пустоты, когда из любого угла может выползти зверь». Глядя на святого, она еще больше встревожилась. Икона будто служила доказательством того, что все на свете так и останется недоделанным и недосказанным. Что все, как и она, останавливаются на полдороге и замирают навеки полуживыми.

– Ты мучаешь меня! – произнесла она, подняла кота с пола и переложила его спящего к себе на диван.

Кот приоткрыл глаза, широко зевнул и потянулся всем телом.

– Ты ведь так и не убил этого Змея. Да, воин?! – снова обратилась она к святому и вгляделась в его изображение. Она приподнялась и направила взгляд прямо в лицо молчащему покровителю.

– Все кончается рано или поздно, Илишу… К чему спешка? – ясно услышала она в ответ. Но губы его не шевелились. Изображение даже не колыхнулось.

4

Он не спал, наблюдая ярко-голубое небо над головой. Туда-сюда проворно сновали воробьи, с улицы доносились еле слышные помехи радио, чьи-то голоса и автомобильные сигналы. Хади прикрыл было глаза, но через секунду вздрогнул от рева пролетевшего над ним американского вертолета. Он попытался подняться, но тут же без сил свалился обратно на кровать. Голова как чугунная, шея затекла, ни влево ни вправо не повернуть. Оставалось только лежать без движения, слушая, как нарастает утренний гул просыпающегося города, как улицы оживают и по ним, словно кровь по венам, течет людской поток. Шум становился все громче и отчетливее, пока Хади не показалось, что сама земля сотряслась.

В квартале ас-Садрийя в старой части Багдада, в нескольких километрах от аль-Батавин, прогремел взрыв, но о заминированном автомобиле он узнает только днем. Хади захотел перекатиться на другой бок – правое бедро пронзила острая боль. Он отдышался, приподнялся, упершись руками, сменил положение на сидячее и застонал от пульсирующей боли, прошившей все тело, – саднили раны, нанесенные офицерами, раскалывалась голова и жег желудок. Его клонило в сон, но голод не давал ему вздремнуть.

Хади сидел в кровати, размышляя о незаметно подкравшейся старости, которая, как он раньше уверял сам себя, никогда не наступит. Вдруг снаружи послышалась возня. Вошли Азиз аль-Мысри и двое соседских юношей. Азиз, ругаясь и проклиная все на свете, еле сумел запереть за собой тяжелую деревянную входную дверь. Наконец справившись, он развернулся к Хади, улыбнулся, протянул ему термос с чаем, тарелку густого каймака с хлебом и дружески похлопал его по плечу.

– Ну, хвала Аллаху, все обошлось! – вздохнули все трое.

Менее чем через час явился парень, с которым Хади ранее условился о встрече, чтобы узнать, что делать с остальной мебелью, вывезенной накануне из гостиницы Абу Анмара. Увидев своего «учителя» лежащим в беспомощном состоянии на кровати в бинтах, он опешил, открыв рот от изумленивя. Что касается Азиза аль-Мысри, то он еще утром от посетителей в кофейне узнал, что с его другом стряслось несчастье, и, оставив заведение на молодого помощника, поспешил к Хади, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. Хади не дал ни одного внятного ответа, что привело их в еще большее замешательство. Что за дорожная служба? О каком преступнике он говорит? И почему из-за этого бандита так издевались над самим Хади? Окончив завтрак, Хади поднялся, чтобы, как предложил ему Азиз, осмотреть как следует дом. Пропажа сбережений и ценных вещиц стала для него ударом. Сначала Хади засомневался, но, припомнив галдеж, что слышал минувшей ночью, валяясь во дворе в полуобмороке, он понял, что именно вчерашние визитеры прихватили его имущество. От вида барельефа Девы Марии с разбитой головой всем, не только Хади, стало не по себе.

– Как же можно было так с тобой поступить, Богородица-Дева?! – прошептал Азиз аль-Мысри, подходя к нише. Он схватился за барельеф рукой, заглядывая в полость, открывшуюся в месте скола, и вдруг нечаянно сдвинул его вместе с задней панелью, которая, как оказалось, не была закреплена в стене. Азиз отдернул руку, боясь, что барельеф рассыплется, и взглянул на Хади, который с рассеянным видом копался в кучах своего барахла, перебирая одну тряпку за другой.

У Хади подкашивались ноги, стоило ему только вспомнить украденную сумму, вырученную от продажи старой мебели. Он был готов завыть и разрыдаться, но смог взять себя в руки. Азиз пытался его успокоить и уложить на кровать, советуя забыть пока обо всем и выспаться либо съездить в лечебницу обработать раны. Но Хади отказался.

Через час он пришел в себя, смирившись со свалившимися на него несчастьями, и отправил молодого человека купить жидкость для полировки, гвозди, наждачную бумагу, клей и другие мелочи, необходимые ему для починки старой мебели, попросив обернуться быстрее и помочь подготовить к обработке шкафы, источенные жучками, чтобы скорее выставить их на продажу.

После ухода всех посетителей Хади обратил наконец внимание на разбитый гипсовый барельеф Девы Марии и вздохнул над этой потерей тоже. Ведь он время от времени порывался аккуратно вытащить его из стены и предложить выкупить одной из церквей или сбыть кому-то из собирателей церковного антиквариата. Он сунул ладонь в образовавшееся на месте лица отверстие с острыми краями и потянул на себя. Материал сразу поддался, и часть барельефа осталась у него в руке. После Хади легко смог вынуть его целиком из проема стены. Но когда ставил на пол, нижняя часть откололась. Хади смог удержать только руки святой Девы, в то время как кусок гипса со ступнями и складками одеяний упал и разбился.

Хади заглянул в прямоугольную нишу, оставшуюся в стене на месте извлеченного барельефа, и обнаружил там нечто, покрытое толстым слоем пыли, который он тут же начал стирать прямо рукой. Перед ним постепенно появлялась доска темного дерева приблизительно семьдесят на тридцать сантиметров. Когда Хади стал тереть еще сильнее, он увидел на доске очертания выдолбленного долотом древа, которое на его глазах превращалось в семисвечник с надписями сверху и снизу на непонятном ему языке. Хади не был настолько глуп, чтобы не понять, что это иудейская реликвия. За свою долгую жизнь он не раз видел подобные изображения на стенах в некоторых домах квартала аль-Батавин. Хади быстро сообразил, что и эту вещь можно вытащить из стены и продать. Он слышал, что есть люди, которые занимаются скупкой иудейской символики и вывозом ее из страны. Когда он уже обдумал все детали своего предприятия, его внезапно охватил страх – он вспомнил мучивших его вчерашней ночью офицеров. Что он им скажет, когда они нагрянут в следующий раз? А они точно вернутся, может, и сейчас они наблюдают за ним. Следующего раза он не выдержит. Если они снова примутся избивать его, он умрет. Ему не выстоять. Все его рассказы посетителям кофейни Азиза аль-Мысри о собственной силе и стойкости – бахвальство от начала до конца и наглый обман простодушных слушателей. Даже свой полет и падение после взрыва у ворот гостиницы он описывал не так, как было на самом деле. Что он не сильно пострадал – просто чудо, в которое он сам до сих пор не может поверить. Что говорить, старость приближается, и он это чувствует. Одним тупым ударом кулака в живот можно вышибить из Хади дух. Такую ли судьбу он заслужил? Что плохого он сделал за свою жизнь? Да только врал! Кому навредили его глупые выдумки? Вот только Безымян! Самая большая ложь Хади! Ложь! Как только Хади вспоминал, что все это правда, тут же на него сваливались проблемы. Да, это страшная ложь, созданная его извращенным умом в не самый легкий период жизни. И об этом нужно забыть. Он вспомнил, о чем размышлял прошлой ночью, и еще больше укрепился в намерении изменить всю свою жизнь.

Из-за двери послышался шорох. Скорее всего, это его юный помощник вернулся с рынка. Хади схватил коврик, стоявший свернутый столбиком в углу комнаты, и прикрыл им свою находку в стене.

5

Дьякон Надир Шмуни насилу добрался до дома Умм Даниэль. Американцы перекрыли движение как раз в том месте, где улица ас-Саадун вклинивалась в площадь ат-Таяран, – у бензоколонки аль-Киляни, недалеко от скоростного шоссе, накануне подорвали машину. Другой взрыв, унесший жизни десятка торговцев и их покупателей, прогремел сегодня на рынке ас-Садрийи. Чуть позже союзники обнаружили заминированный автомобиль, разворачивающийся у монумента Свободы, чтобы устремиться в Зеленую зону за мостом. Никто так и не узнал, что стало с ним и его водителем-смертником. В городе царил хаос, повсюду сновали толпы людей, бегущих непонятно куда и зачем, – то ли в панике они спасались от заложенной бомбы, то ли любопытство тянуло их к месту очередной трагедии. Управлять ими было невозможно. Обезумевшие люди не внимали тому, что им говорили. «Но в то же время всяким сплетням они охотно верят», – подумал дьякон, наблюдая, как подразделения Национальной гвардии входят в квартал аль-Батавин. Пронесся слух, что там прячутся разыскиваемые преступники.

Дьякон припарковался рядом с армянской церковью и собирался уже выйти из машины, как заметил полицейского, который сигнализировал ему, чтобы он немедленно покинул место. Не лучше ли позвонить отцу Иосии и сказать, что не сможет выполнить его поручение? Придется оставить машину в гараже и вернуться домой. Но ведь и завтра, и послезавтра будет то же? Скорее всего… Если не хуже. Любой ценой надо завершить начатое сегодня. И чтоб глаза уже не видели всего этого! Он давно задумал покинуть Багдад вместе с семьей, сообщил об этом отцу Иосии, но отъезд все время откладывался. Сердце ныло каждый раз, когда он осознавал, что вскоре бросит дом, попрощается с соседями и переедет в Анкаву, где уже несколько лет как обосновались его родственники. Решение покинуть Багдад давалось дьякону непросто, пока однажды утром он не обнаружил, что замочная скважина входной двери залеплена какой-то тягучей жвачкой. Дьякон растерялся. Он не понял, что это ему послание, и пытался сначала отрегулировать замок и вытащить из него замазку. Ничего не вышло, и через несколько дней он поменял замок целиком. Через неделю с новым замком приключилось то же. Он убеждал семью не брать в голову это недоразумение – наверняка это обычные уличные хулиганы, дети, подростки. Выковыривать массу из замка было бесполезно, и они заперли дверь на ночь на засов изнутри.

Два дня спустя этим неподдающимся клеем была испорчена дверь, ведущая из кухни во внутренний дворик. Дьякон и разозлился, и обеспокоился одновременно. Он срочно собрал всех членов семьи в зале, чтобы выяснить, кто занимается этим безобразием. Подозревал сначала, что это сделали дочки или жена. Для чего? Нет. Дьякон исключил домашних, но от этого стало еще страшнее. Значит, пока они спали, кто-то перелез через забор, проник на кухню и запихал в замок липучку.

Было нехорошее предчувствие, что их не оставят в покое. Кому-то приглянулось их имущество, и их пытаются выжить. За последние три года подобные случаи в округе участились. Люди не надеялись нигде найти защиты в это тревожное время. В Багдаде находиться становилось просто опасно, на дочек уже несколько раз нападали. У одних прихожан был похищен отец семейства. Мужчина вернулся домой только после того, как близкие собрали огромный выкуп.

А у Надира Шмуни и денег таких не было. Он трясся над девочками, и нервы были уже на пределе, когда он дозвонился до родственников в Анкаве и сообщил им о своем намерении.

– Это временные трудности… Как только все закончится, вернемся в Багдад, – повторял он, утешая и подталкивая самого себя к действию. Он и не предполагал, что уже больше не вернется в столицу и что всего через несколько дней переезд станет единственным выходом для его семьи.

Наконец он дошел до дома Умм Даниэль, оставив свою «Волгу» в начале улицы. О планах уехать из города и своем волнении по поводу предстоящего в ближайшие дни переезда он не сказал, почти наверняка зная, что это будет их последняя встреча с Илишу. Поэтому он выполнит поручение отца Иосии со всем старанием. Он знаком с Илишу и ее детьми уже несколько десятилетий, дружил и с ее покойным мужем. Как жаль, что им приходится расставаться при таких печальных обстоятельствах! Сразу бросилось в глаза, как она постарела за эти дни и сколько морщин добавилось вокруг ее глаз за толстыми стекляшками очков. Или он действительно давно ее не видел? Она не появлялась в церкви целый месяц.

Хильда и Матильда регулярно выходят на связь с отцом Иосией, и он каждый раз уверяет их, что с матерью все хорошо. Но они хотят слышать ее голос, догадываются, что она на них обиделась, и хотят помириться. Дьякон рассказал обо всем этом Илишу и передал, что отец Иосия просит ее прийти в следующее воскресенье на службу. Она хмуро посмотрела на него, ничего не ответив.

– Матильда приедет за тобой. Она сказала, что заберет тебя.

– Да ничего она не будет делать! Она ни на что не способна.

– Вот увидишь! Последний раз, когда она звонила отцу Иосии, она плакала.

– Я никуда не поеду. Не брошу дом!

– А что толку от этого дома, Умм Даниэль? Что толку? Сидишь здесь одна, будто в пустыне.

– Здесь соседи рядом. Здесь вся моя жизнь прошла!

– Знаю! Но разве ты по детям не соскучилась?

– У них все в порядке. Почему я дом свой должна оставлять? Не понимаю!

– Господи! Да времена-то какие настали тяжелые! К чему этот дом, если жизнь невыносима?! Кругом страх и смерть! Бандиты орудуют на улицах средь бела дня. Даже во снах нас мучают кошмары. Все вот-вот рухнет и нас погребет под собой, Умм Даниэль! Все вот-вот посыплется, как та иудейская развалина по вашей улице.

– Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить.

– Что?!

Дьякон ничего не смог возразить старушке, будучи поражен ее знанием священного текста. Он не стал дальше уговаривать ее и закончил этот разговор. Его самого при мысли о переезде охватывала нервозность. Оставалось только передать ей слова отца Иосии.

– Нужно прийти в следующее воскресенье, Умм Даниэль, прошу вас! Если хотите, я заеду за вами. Хорошо?

– Да!

До воскресенья оставалось еще три дня. Надир Шмуни за это время забрал документы детей из школы, учебный год как раз заканчивался и наступали летние каникулы, и предложил ад-Даллялю выкупить или взять в аренду его дом. Он распродал почти всю мебель, а что осталось, сложил в чулане на втором этаже. Дьякон был так занят, что пропустил воскресную службу, а в понедельник утром его семья на старой «Волге» уже покидала город. Ключи от дома, которые из-за испорченных замков все равно не открывали и не закрывали ни одной двери, он передал другу, который, как они условились, должен был вскоре отправить спрятанные вещи в Эрбиль.

Надир Шмуни утешал себя тем, что все преходяще, что рано или поздно беспорядки прекратятся и он вернется обратно в Багдад. Через год, год с лишним. Смерти он не боится. Но если одну из дочек похитят и будут издеваться над ней, он не переживет.

Выехав из Багдада, он позабыл про Умм Даниэль. А может, специально гнал от себя мысли о старушке. В их последнюю встречу ему показалось, что она похожа на призрак, видимо, жить ей оставалось недолго. И полугода не протянет. Илишу тоже думала о том, что ей не суждено увидеть больше дьякона с его пышными турецкими усами. Но оба они ошибались.

Глава 14

Информационно-аналитический отдел

1

Полковник Сурур внимательно слушал выступление Фарида Шаввафа по телевидению, посвященное преступнику Икс, как журналисты прозвали опаснейшего бандита, за которым он охотился. Сделали из серьезной проблемы шоу! Все эти передачи, которые полковник по долгу службы должен был анализировать, если они касались вопросов государственной безопасности или политики, последнее время вызывали у него только раздражение. На каналах каждый день обсуждали мистера Икс, но никто не мог дать его точный портрет, и за любую информацию, которая поможет его задержать, было объявлено вознаграждение. Полковник злился оттого, что до сих пор не смог схватить его. Арест бандита без имени будет венцом его карьеры. Более того, ставший практически телезвездой мистер Икс, когда будет нейтрализован, уступит место в лучах софитов полковнику, который наконец-то прославится.

– Деньги предлагают! Ведь знают, что не заплатят, – сказал полковник Сурур, повернувшись к одному из заместителей, и тут же поймал себя на том, что повторяет интонации этого журналиста, элегантные костюмы которого он так хотел примерить на себя, но не мог, так как сидел взаперти в своем же ведомстве.

Время от времени из ящика стола он вытаскивал небольшое зеркальце и рассматривал свое отражение: черные круги под глазами, впалые щеки, свисающие брылья – все указывало на хроническую усталость. Когда он оставался в кабинете один, растирал кожу лица ладонями, чтобы она выглядела свежее. Последние три года он занимался на работе одним и тем же – выстраивал со своими чудаковатыми помощниками схему, когда именно в ближайшее время в столице прогремят взрывы. Специальная команда занималась сбором слухов, ходивших по городу, и их анализом. Под большим секретом они составляли политикам прогнозы о том, какие из партий на следующих выборах сольются в коалицию. Могли дать рекомендацию, с кем строить бизнес, а кого надо остерегаться, какой клочок земли стоит выкупить у государства под видом инвестиций и какой вставший завод может в будущем принести владельцам прибыль, если сейчас его приватизировать. Он обижался на тех деятелей, кто, невзирая на его славное боевое прошлое и высокий ранг полковника, бесцеремонно звонил ему среди ночи и просил растолковать тот или иной сон. Сколько драгоценного времени от тратил на всякую ерунду! Он молча выполнял их просьбы, скрипя зубами от еле сдерживаемого гнева. Помощник с атлетической фигурой приносил ему стакан чая, который он, не вынося таких оскорблений, разбивал об стену либо проливал все его содержимое на пол, о чем, конечно, тут же жалел.

До появления преступника без имени, когда график был не такой напряженный, к нему время от времени заглядывали персоны государственной важности. Из-за своей занятости он уже не различал их по должностям, смотрел только на количество охранников в сопровождении и приблизительную стоимость костюма. По именам он их всегда путал, за исключением тех десяти, которые каждый день упоминались в телевизионных передачах.

Сначала он был шокирован темами, которые их интересовали, но потом привык ко всему. Вопросов к полковнику Суруру было очень много, будто он сам раскидывал карты или считывал будущее по лицам. По опыту он знал, что большая их часть надумана и вовсе не волнует политиков. Каждый из них обычно приходил с одним и тем же, о чем осторожно спрашивал напоследок, отняв у полковника массу времени.

– Когда и как я умру? – спрашивал политик, притворяясь, что это лишь один из пунктов в длинном списке серьезнейших вопросов, который он держал в руках.

Однажды какой-то депутат дозвонился до Сурура, только чтобы выяснить – бороться ли ему за один из трех бронированных автомобилей, которые на днях получил его блок на всех?

Другой бы на месте полковника ловко использовал всех этих озабоченных деятелей, чтобы сделать себе карьеру, и уже не сидел бы в стенах Информационно-аналитического отдела, а пошел бы выше. Но полковник не хотел унижаться, более того, он мечтал доказать всем, насколько важна работа, которой он сейчас занимается. Его настоящая работа – не предсказывать судьбу членов правительства, а ловить опасных для общества бандитов.

Но этой весной, с началом цепочки загадочных убийств, совершаемых типом, имя которого так и не установили, все изменилось. Люди поддались панике и столько всего нафантазировали, что развеять мифы о неуловимости преступника и его неуязвимости не представлялось полковнику возможным.

Если звонили с просьбами предсказать судьбу или растолковать дурной сон, Сурур уже не снимал трубку. Своему секретарю он дал распоряжение не переключать на него эти звонки и как-то раз даже пожаловался американскому связному, что ему осточертели любопытные местные политиканы.

Выступление Фарида Шаввафа подошло к концу, и в эфир пускали последние новости, когда один из заместителей полковника, сидящих тут же, в кабинете, ошарашил всех вопросом, который, как ни странно, не приходил раньше никому в голову:

– Пули его не берут, и он знает, что мы его разыскиваем. Что будет, если он ворвется сюда, чтобы прикончить нас всех?

2

Этим же вопросом мучился главный астролог. Присев за рабочий стол, который делил со своим учеником, он приступил к гаданию: вытащил карты из колоды одну за другой, потом собрал их обратно в кучку, ловко перетасовал, не хуже профессионального игрока в покер, выдвинул одну из них, схватил ее, поднес прямо к глазам, устремил на нее проницательный взгляд и на несколько секунд застыл, перестав моргать, словно увидел на картинке разверзающуюся бездну или врата, распахивающиеся в иной мир.

Ему открылось, что сегодня же он встретится лицом к лицу со злодеем и узнает наконец, что представляет собой это чудовище во плоти. Когда удастся его рассмотреть, все встанет для него на свои места.

Он пригладил длинную белую бороду, зажмурился и в который уже раз не смог собрать воедино возникший перед ним окутанный тьмой, размытый образ преступника. Бандит, дух которого он вызывал, несся в этот самый момент по крышам в одном из густонаселенных кварталов Багдада. Но эта информация для полковника Сурура окажется бесполезной. Бандит нигде не задерживается подолгу, меняет места ночлега и передвигается по городу с нечеловеческой скоростью.

Младший помощник астролога наблюдал за учителем, внимательно изучая его манипуляции с картами, после которых к тому являлся дух неизвестного, не имеющего имени, как он утверждал, маньяка. Без лишних слов помощник понял, что учитель не удовлетворен результатами и что добытые им сведения не пригодятся.

Астролог взглянул на скучающего ученика – тот даже не пытался помочь ему. Сдался!

– Велика вероятность, что он войдет сейчас в эту дверь и набросится на нас, – напугал астролог нерадивого помощника.

– Ну если того не миновать, зачем стараться? Какой смысл? Мы не сможем его остановить. Мы же не боги!

– Если Всевышний даровал тебе способность предвидеть, значит, он предупреждает тебя о беде, которую ты в силах предотвратить. Он открывает тебе вероятный сценарий будущего для того, чтобы ты начал сейчас же что-то предпринимать. Но если сидеть сложа руки, именно то и случится, что тебе показали. Нужно работать, и Всемогущий даст тебе шанс избежать надвигающейся катастрофы.

– Да-а… Вы всегда так говорите, – отмахнулся ученик, не желая больше слушать назидания астролога. Ничему новому тот давно его уже не учил.

Юноша встал, потянулся, взял со стола свой мешочек с магическим песком, сунул его в карман и пошел спать. И так в который раз. Учитель и ученик все больше отдалялись друг от друга, несмотря на попытки астролога навести мосты. Он задавал ученику вопросы, но тот отвечал всегда невнятно, нехотя, не было похоже, что он заинтересован в общении с учителем. Возможно, он возомнил себя мастером, не нуждающимся в опеке наставника.

3

Несколько красных песчинок из мешочка ученика налипли на поверхность стола, за которым сидел главный астролог. Он попробовал стряхнуть их, но они пристали к пальцам. Астролог взглянул на помощника, который спал, отвернувшись лицом к стене. Неестественная тишина в комнате будто говорила, что враждебность между ними нарастает. Учитель едва превозмогал желание взять и скинуть мальчишку с кровати на пол, чтобы заставить себя уважать. Закричать на него? Что же с ним сделать?

Он вытер пальцы о свое просторное одеяние и предпочел выйти из комнаты, несмотря на прохладу, чтобы прогуляться, покурить и перевести дух в саду под кронами высоких деревьев. Ему было просто необходимо подышать свежим воздухом.

Как только за учителем хлопнула дверь, его подчиненный тут же присел на кровати. В этот вечер он поклялся себе довести до конца одно дело.

Ученик вернулся к столу, думая, что в ближайшее время учитель не вернется, достал из кармана красный песок и ссыпал его весь на стол, затем стал рисовать фигуры по песку пальцами, складывая из частичек сначала диск, потом холм, расчищая пространство в середине стола, затем выкладывая в этом месте тоненькую дорожку. «Что за детские шалости!» – сказал ему однажды полковник Сурур, застав за этим занятием. Как он ошибался, недооценивая всю серьезность этой работы!

Этот непростой песок ему привезли из Руб-эль-Хали. Песчинки обладали магической силой, но воспользоваться ею мог только тот, кто знал, как ее высвободить и подчинить. Для непосвященных же это был просто мелкий песочек красноватого оттенка из аравийской пустыни.

С каждым днем запасы ученика истощались, так как крупинки всюду падали и рассыпались по рабочему столу. Он находил их даже в постели. А входившие в общий туалет ведомства сотрудники по красным горсткам на полу сразу догадывались, в какой кабинке побывал недавно младший астролог. Над ним посмеивались, сравнивая со зверьком, который метит территорию и столбит границы владений, оставляя следы своего пребывания.

А сегодня утром по пробуждении главный астролог нащупал песчинки у себя на подушке и простыне. Нет, не по расхлябанности ученика они туда попали. Видно, он задумал выжить учителя, чтобы заполучить кабинет в свое распоряжение и спокойно играть в свои дурацкие игры.

Ночной холод пробрал главного астролога до костей. Он бросил окурок и решил вернуться в спальню. В это самое время ученик уже подходил к концу сеанса и, пока астролог тщился мысленно представить черты лица разыскиваемого преступника, общался с духом погибшего при взрыве у отеля охранника Хасиба Мухаммеда Джаафара, который вселился в собранное по частям тело, лежавшее во дворе дома Хади Барышника.

В этот вечер ему на удивление легко удалось связаться с духом. Ученик посылал ему невидимые волны, и тот словно слышал голос по воображаемому мобильному телефону. Голос заставил его на минуту остановиться. Если бы астролог гадал в этот момент на картах, они сказали бы ему, что преступник замер на месте. Он прислонился к стене высотного дома где-то на южной окраине города. Справа и слева от него тянулись автомастерские, а прямо перед ним – глухой забор начальной школы.

Помощник убедился, что он превзошел навязанного ему учителя и обладает такими силами, что не нуждается ни в ком, чтобы завершить свою работу.

Главный астролог вошел в комнату, тихонько прикрыл за собой дверь и взглянул на кровать ученика – тот спал, по-прежнему отвернувшись лицом к стене. Он прошел к столу и обнаружил на нем остатки мелкого песка, которые, как он мог поклясться, смахнул час назад.

4

Он неожиданно остановился как вкопанный посреди темного переулка и обернулся в ту сторону, откуда пришел. По центральной улице проезжали редкие машины. Очнувшись, он огляделся, не помня, зачем его привели сюда ноги. Куда он шел? Где собирался заночевать? Люди, встречавшие его случайно на улице, бежали от него прочь, кроме тех, в которых он узнавал последователей своих Дураков. Эти предлагали ему помощь.

Список подлежащих уничтожению, который он носил в голове, никак не становился короче. После очередного убийства он пополнялся новыми именами и скорее всего даже становился длиннее. Казалось, он будет мстить вечно и его миссия не будет выполнена до тех пор, пока однажды утром он не проснется и не поймет, что в этой стране уже никого не осталось, мстить некому. Преступника сегодня не отличишь от жертвы. Ему было уже все равно, кому принадлежал тот или иной вшитый ему орган, он начинал осознавать, насколько все в этом мире относительно.

«Не существует кристально чистого человека, как нет преступника, в котором не было бы ничего человеческого».

Чужие слова прошли через его мозг, словно выпущенная ему в голову кем-то пуля, и он подумал о том, что если уж его задача невыполнима, то и необходимости в нем самом у Вселенной нет. Безымян остановился и поднял глаза к небу. Он ожидал, что в эту секунду все закончится и он вернется в свое прежнее состояние – куски человеческого мяса, сбитые в неуклюжую фигуру. Именно таким будет его конец. Все преступники, убитые им, стали жертвами. Были среди них и те, в ком жертвенности было больше, чем злодейства. Именно их невинность, как он считал, толкала его подбирать части тел убитых им бандитов и приставлять их себе.

«У кого совесть не запятнана? Нет таких. Как нет законченных преступников, не оставляющих надежды на исправление», – эта мысль будто застряла у него в голове.

Что-то снова дернуло его остановиться. В переулок въехал автомобиль, ослепивший его светом фар. Водитель притормозил. Через несколько секунд, достаточных для того, чтобы разглядеть переулок и Безымяна в нем, он медленно развернулся и укатил в обратном направлении.

5

Главный астролог вошел в кабинет полковника Сурура Маджида в сопровождении помощников, среди которых, однако, не было ученика. Полковник завтракал, сидя на кушетке, придвинутой к рабочему столу. Астролог, не медля, вручил ему розовый конверт. Для полковника неожиданные визиты подчиненных в любое время суток были в порядке вещей. Он понимал, что в их общем деле счет идет на минуты и любая проволочка, если он заснет, будет трапезничать, ворковать с женой по телефону и не получит в нужный момент важной информации, приведет к краху.

Астролог, не дожидаясь, пока полковник вскроет конверт, изложил его содержание:

– Сегодня, в одиннадцать часов утра, перед Министерством финансов взорвется заминированный автомобиль. Машина подъедет со стороны скоростного шоссе.

Полковник закинул в рот кусок хлеба, от души намазанный каймаком, и вскочил. Он набрал номер на мобильном и несколько минут прождал ответа. Когда на том конце взяли трубку, он попросил перевести звонок вышестоящему, сообщил о предсказании и вернулся к столу.

Уже два года у полковника подскакивало давление каждый раз, когда с докладом в кабинет стучался главный астролог. Он оповещал все службы о возможной трагедии, попеременно всех обзванивал, чтобы убедиться, что никто не сидит сложа руки, а затем, посмотрев в очередной раз новости о страшном взрыве, о котором он предупреждал, испытывал сильнейшее потрясение.

– Идиоты! Они просто убираются с дороги начиненного взрывчаткой автомобиля, вместо того чтобы попытаться задержать его и обезвредить.

Поначалу полковнику было очень трудно сдерживать гнев, но сегодня он воспринимал все спокойнее. Многих преступлений и его группа быстрого реагирования не смогла предотвратить.

– Минимизировать число пострадавших в наших силах, но избежать происшествия практически невозможно… Они, видимо, должны добраться до власть держащих, чтобы те озаботились безопасностью в стране.

Полковник был слишком уверен в себе и в команде предсказателей, работающих у него в подчинении. А зря…

По знаку главного астролога помощники удалились. Как только за ними закрылась дверь, он присел напротив полковника, который не спеша пил чай глоток за глотком. Астролог был взволнован, он хотел объясниться.

– Господин полковник! Вы помните, когда впервые мы обнаружили призрак преступника без имени?

– Ну… В начале года… Весной, точнее… В последних числах апреля.

– А вы помните, в какой именно день этот монстр был создан?

– К чему этот вопрос?.. Не помню. Ох уж эти слухи! Да и твои гадания я за выдумки считаю, пока доказательств своими глазами не увижу… В каком веке мы живем? Оборотни, русалки… Люди навыдумывают, а ты хочешь заставить меня в это поверить, – раздраженно ответил полковник. Он ждал, что главный астролог сам скажет ему, что скрывает.

– Он на самом деле существует. Ваше право пока не верить. Но когда мы его схватим, попомните мои слова.

– Ради этого ты пришел или есть что-то, что недоговариваешь?

– Есть… Я думаю, мы сами приложили руку к его созданию тем или иным образом… Кто-то из наших способствовал появлению этого чудовища на свет.

Астролог уставился на Сурура. Тот замер, не донеся стакан чая, – ни отпить из него, ни поставить его обратно на стол он не мог.

– Не понял!

– Кто-то внушил его непосредственному создателю саму идею! Что мы имеем, чего добились, угадывая место и время преступления? Надо не бесконечно предотвращать трагедии, а уничтожить исполнителя.

– А конкретнее? – Полковник так и держал стакан на весу. Он был крайне раздражен и вместе с тем настолько растерян, что не мог взять в толк, на что намекал главный астролог. Он сделал над собой усилие, чтобы на минуту поверить в то, над чем он в молодые годы так насмехался, в особенности ухахатываясь над передающимися в народе из уст в уста легендами.

Полковнику нужны были неопровержимые доказательства. Если уж он продает правительству карточные расклады, песочные гадания, зеркальные отражения и кофейную гущу, то должен отвечать за свои слова. На веру ничего принимать не будет!

Глава 15

Неприкаянная душа

1

Махмуд разглядывал ее ладонь, крепко зажатую в своей руке. Пальцы их сплетались. Такая же, только кожа намного светлее, чем у него. Как гармонично они смотрелись вместе! Он чувствовал: она в ответ тихонько поглаживает его. Это было больше чем сцепление рук. Через них будто проходил электрический ток. Пульсация зарождалась где-то в душе и прямо оттуда стремительно растекалась по венам. Не голое физическое влечение! Похоть здесь вообще ни при чем, одна она ничего не стоит… Они медленно шли мимо гостиницы «Шератон» в сторону улицы Абу Нувас. Неспешные короткие шаги. Наступал полдень. Необходимости болтать без умолку у них не было. Губы не шевелились. Руки говорили за них. Через бегущее в них напряжение словно передавались зашифрованные послания. Махмуд то смотрел на нее, ожидая взгляда, полного взаимности, то устремлялся вперед, думая о том, как мир вокруг прекрасен, чудесно даже все старое, пыльное, и как ярко сияет над ними солнце в безоблачном небе.

И будто бы не было никакой суеты, ни гула автострады, ни рева американских «хаммеров». Мир был невесомым, красочным и радостным, и будущее выглядывало не из мрака неизвестности. Казалось, что все будет хорошо. Неясно пока как, но будущее их ждало замечательное. И эта наивная убежденность придавала жизни ценности, подобно тому как волшебный посох царя Мидаса превращал все, к чему прикасался, в чистейшее золото.

– Ты думаешь, что кусок дерьма из золота – это золото или все-таки дерьмо?

Он сам не знал, почему задал ей этот глупый вопрос. Когда он снова обернулся к ней, ее образ стал испаряться на фоне старых, с потрескавшейся корой эвкалиптов, высаженных вдоль улицы Абу Нувас. В горле запершило. В нос ударило едким запахом покрышек проезжающих рядом машин. В руке он нащупал только свой мокрый платок, который было впору выжимать.

Махмуд проснулся, обливаясь потом, в мрачном расположении духа, так как проспал очень долго, а подниматься с кровати, чтобы отправиться на работу в редакцию, совсем не хотелось. Он снова закрыл глаза, пытаясь еще раз вызвать приятные ощущения, которые только что пережил во сне. Он сам не знал, продолжал ли он спать или ворочался в постели просто так, но уже миновал полдень, когда он наконец направил себе в лицо струю холодного душа. Он позвонил Рагаиб и стал ждать гостью – уселся смотреть телевизор, иногда прерываясь, чтобы выкурить сигарету у окна, наблюдая за проезжающими по улице ас-Саадун машинами. Так прошло время до захода солнца, пока не появилась Зейна.

Снаружи воздух был горячим и влажным. Хотя солнце уже скрылось, казалось, что от раскаленной земли до сих пор идет жар. Поэтому первое, что сделала Зейна, когда вошла в номер Махмуда в отеле «Дильшад», закрылась в ванной и простояла под душем с четверть часа. Она вышла к Махмуду с намокшими волосами, заколотыми розовым гребешком, совсем нагая, даже ее кричащий макияж смылся под струей прохладной воды. Она совершенно не стеснялась его, показывая свое увлажненное чистое тело и излучая полное умиротворение.

Как и в прошлый раз, она напомнила, что ее зовут Зейна. Но ему было все равно. Он будет называть ее Наваль аль-Вазир. Она рассмеялась: «Наваль – как скучно! Какое допотопное имя! Очень изобретательно! Песок прям сыплется!» Она разлеглась на кровати и раздвинула ноги, обнажив бритый лобок. «Твои сравнения тоже не верх остроумия», – ответил он ей. Но ему нравилось, как она произносила это имя. В этот момент она, расслабленная и манящая к себе, становилась для него еще красивее. Он жаждал обнять ее и провести рукой вдоль всего ее чистого тела. «Как я ждал этого! – сказал он сам себе. – Перехожу на новый уровень! Как в компьютерной игре! Сегодняшняя ночь уже не повторится».

Зейна, которая превратилась в Наваль, попросила погасить лампу. Он скинул одежду и прилег рядом. Оставался мигать лишь свет, отбрасываемый от экрана телевизора. Она захотела выключить и его. Но Махмуд, как и в прошлое ее посещение, стал настаивать на том, чтобы сначала она станцевала для него халиджи. Нет, она устала. Но она готова сделать это на нем.

– Танцуй, Наваль!

Она усмехнулась и позвала его к себе:

– Опять Наваль?!

Он обхватил ее полные икры и потянул ее на себя, забыв о своей просьбе. Он был возбужден, сердце будто отбивало барабанную дробь. Когда он обнял ее за плечи и выдохнул громкое «ах» удовлетворения, одной рукой она взяла с подушки пульт, подняла его высоко вверх и выключила работающий телевизор. В номере стало темнее, но приглушенный свет проникал в комнату с балкона. Махмуд, пришедший в себя на мгновение после первого опьянения от обладания женским телом, его не заметил. Лучи его были настолько бледны, что его гостью можно было принять за любую женщину на свете. Для него она была по-прежнему единственной, Наваль аль-Вазир, которую он мечтал заключить в свои объятия. Чем он сейчас и занимался, несмотря на то что женщина ему твердила, что ее зовут Зейна.

Он покрыл ее тело поцелуями. Она засмеялась, но ему это не понравилось. Он хотел, чтобы напряжение, которое нарастало с самого утра и было вызвано преследующими его образами Наваль аль-Вазир, отпустило.

Махмуд продолжил, наслаждаясь ею все больше и больше. Но она торопилась и стала стонать, притворяясь, что получает удовольствие, для которого было еще рано. Темп, взятый Махмудом, был нарушен, он понял, что она хочет от него побыстрее отделаться. Она была не с ним, думая о том, чтобы он поскорее закончил и слез с нее.

– Замолчи! – попросил он ее.

Она замолкла. Он перевернул ее, закрыл ей рот рукой и прилип к ее телу сзади. Ей это было не по нраву, и, когда он закончил, она тут же, пыхтя от негодования, выскочила из кровати, не одевшись, плюхнулась в кресло рядом с закрытой балконной дверью и засунула в рот сигарету. Злой она казалась еще красивее. Он позвал ее, и тогда она вскричала:

– Какая я тебе Наваль?! Я же сказала, меня зовут Зейна! Какого черта ты продолжаешь называть меня Наваль?!

В полутьме она казалась действительно похожей на Наваль. По крайней мере, с ее помощью Махмуд стал к Наваль ближе.

2

Он вытащил сигарету из пачки и тоже закурил, вспоминая прошедший день. Зейна оставалась сидеть у балконной двери.

С утра любопытство привело его в кофейню к Азизу аль-Мысри. Махмуду хотелось вспомнить былые беззаботные деньки и немного переключиться с мыслей о работе. Зал был полупустой. Он сердечно приветствовал хозяина и развернулся к углу, где на привычном месте ожидал увидеть Хади Барышника, но старика не было. Азиз аль-Мысри нехотя отвечал на расспросы и с безразличием на лице поставил перед ним чашку чая.

– Он дома сейчас?

– Не ходите к нему! Дайте ему покоя! – неожиданно резко ответил ему Азиз.

Ведь он всегда был весел, что с ним? Когда почти не осталось посетителей, Азиз подошел к Махмуду уже с совсем другим лицом. Неужели Безымян и есть тот опасный преступник, о котором все говорят? Нет, конечно, за уши притянуто! Азиз посвятил Махмуда в подробности, связанные с покойным ныне близким другом Хади Нахемом Абдеки, о котором тот и не знал. Хади столько горя пережил за свою жизнь, но всегда находил силы превратить все перипетии в захватывающие истории, смешившие людей до слез.

– Безымян, о котором рассказывает Хади, это и есть Нахем Абдеки! Да помилует Аллах его душу!

– Как так?!

Нахем Абдеки погиб в чудовищном взрыве в квартале аль-Каррада, прогремевшем в начале этого года. Семья у него была небольшая, только жена да две дочки остались. Больше из близких никого, поэтому Хади сам отправился в морг, чтобы получить его тело. Хади пришел в неописуемый ужас, когда увидел, что осталось от друга. Ему показали лежавшие вперемешку куски мяса, непонятно кому и скольким людям вообще принадлежавшие. Хади стоял в оцепенении, и тогда сотрудник морга подсказал ему собрать тело по частям – взять вот эту кисть и вон ту ногу. Хади был на грани помешательства.

Он взял те органы, которые, как думал, были от Нахема, и вместе с его вдовой и соседями отвез их на кладбище Мухаммеда Сакрана, где их и захоронили. По возвращении с кладбища Хади стал сам на себя не похож, словно лишился разума. Две недели рта не раскрывал, затем снова заговорил и даже стал выдумывать истории, а когда он впервые попытался развлечь публику в кофейне рассказом о Безымяне, Азиз аль-Мысри сразу догадался, откуда Хади взял сюжет. Видно, в его сознании собранный по частям Безымян заменил погибшего Нахема.

– Ладно, ну а записи как же?! Я же ему диктофон давал, и он вернул мне его с записями Безымяна.

– Да проще простого! Мало ли у Хади знакомых?! Попросил кого-то, кого мы и не знаем…

– Нет! Ну как же! Там такие записи, простой человек такого не придумает, чувствуется и смысл, и глубина…

– Ей-богу, тогда не знаю… Хади, старый черт, на все способен.

Тем не менее Махмуд поверил Азизу аль-Мысри, который не дал ответов на все вопросы. По дороге обратно Махмуд, минуя Седьмую улицу, застыл у ворот Барышника. Вопреки настояниям Азиза его что-то тянуло постучаться в эту «иудейскую развалину», навестить Хади и самому выяснить, как все было на самом деле. Однако Хади мог оказаться хитрее Махмуда, как утверждал его приятель Азиз, и все равно обвести его вокруг пальца, разубедив в правдивости слов Азиза. От этого у Махмуда голова могла пойти кругом. Ему бы из своих проблем выпутаться!

3

С отъезда Али Бахера ас-Саиди прошло уже несколько дней. Все это время в журнал наведывались разные люди – практически все усатые и пузатые – и спрашивали о нем. Взволнованный Махмуд принимал их, не догадываясь, какие между ними и шефом отношения. И вообще, добрые ли у них намерения или это недруги ас-Саиди? От Махмуда потребовали номер ас-Саиди в Бейруте, но он не знал его. Тогда ему учинили настоящий допрос – дай адрес ас-Саиди, назови его родственников и партнеров. Махмуд от всего открещивался. Это были тяжелые гости. Они даже к чаю, который поставил перед ними Абу Джани, не притронулись. А когда поняли, что ничего от Махмуда не добьются, с недовольными минами покинули редакцию.

Съедаемый беспокойством, после полудня Махмуд набрал номер ас-Саиди. Гудки долго шли, и ас-Саиди не отвечал. Махмуд звонил еще и еще, пока как всегда невозмутимый и благодушный шеф не снял трубку. Махмуд рассказал ему все о подозрительных посетителях и о том, как он сам их выпроваживал. Ас-Саиди посоветовал ему и впредь быть начеку с подобными типами, но не пояснил, какими, зачем они приходили и требовали встречи с ним и из-за чего именно их следует остерегаться. Ас-Саиди поручил вызвать свою секретаршу в редакцию и посадить ее перед входом в кабинет, чтобы она стала для непрошеных гостей непреодолимой преградой.

– Уж она знает, как с ними себя вести! А ты займись делом! Твоя забота – новый номер!

Ас-Саиди закончил разговор, оставив Махмуда, не решившегося набрать шефа повторно, чтобы задать еще кучу вопросов, в замешательстве.

Легко сказать, да трудно сделать! Махмуд связался на следующий день с секретаршей, но она озадачила его, сообщив, что уволилась. Ее жених настоял – по улицам стало опасно ходить, а уж работать в конторе с одними мужчинами вовсе нехорошо. Он не знал, как ей возразить, и не стал спорить.

Махмуд был вынужден являть чудеса собранности: просыпался в восемь, умывался, тщательно брился, надевал чистый костюм, не простой, а «стильный», как говорил ас-Саиди, открывал блокнот, изучал список дел на сегодня и вызывал личного шофера ас-Саиди Султана, который приходился шефу еще и родственником, чтобы тот возил его по делам журнала. Садясь в машину, Махмуд сразу принимался обзванивать людей по мобильному, не снимая его с подзарядки. По телефону шефа, который все время лежал в кабинете, он ежедневно отвечал на шквал звонков. И только потом приступал к написанию текстов и занимался вопросами сотрудников, выстраивавшихся к нему в очередь и, в отличие от Фарида Шаввафа, смотревших на него как на большого начальника, доросшего до ас-Саиди. Однако день Махмуд жил в тягостном напряжении, ожидая каких-нибудь неприятностей или подвоха. Он боялся, что сделает что-то не так, и не мог уже дождаться возвращения шефа, чтобы наконец сбросить с себя ответственность и стать вторым, а не первым лицом в журнале, которое просто выполняет данные хозяином поручения.

Он был как раз очень занят, когда на мобильный ас-Саиди позвонила Наваль аль-Вазир – на экране загорелись три шестерки. Махмуд нажал кнопку, но с ним не стали разговаривать. Связь оборвалась. Ему даже послышался вздох разочарования на той стороне.

Через пару дней в кабинет к нему зашел Абу Джони с новостью, имевшей эффект разорвавшейся бомбы: Наваль аль-Вазир в редакции! Она припарковала свою белую «судзуки» у входа в здание и направляется в кабинет главного редактора. Войдя, Наваль сняла большие солнцезащитные очки и села, как всегда, на красный кожаный диван. Она улыбнулась. Сердце его затрепетало. Она была сама свежесть. За два месяца, на которые пропала, Наваль неимоверно похорошела.

– Что, шеф тебя бросил дела разгребать? Шут этот, куда уехал хвостом вертеть?

– Он на конференции «СМИ и права человека» в Бейруте.

– Ага, конечно… Кинул он тебя. Вернется ли? Большой вопрос! – сказала она, смяв в пепельнице недокуренную сигарету. – Да хвостом он поехал крутить. Конференция?! Не смеши!

– Ну не знаю.

– Ты хороший парень, Махмуд. Как только тебя увидела с ним, про себя подумала: «Волк коню не свойственник»!

– Так ведь у вас с ним дружба! – осмелел он.

Она усмехнулась:

– Дружба? Не в ту сторону думаешь! Он просто помогает мне снимать фильм, над которым я работаю. Это он вообще-то подсказал идею.

Она взглянула на часы на руке, открыла сумочку причудливой формы, напоминающую яйцо, вытащила ключик и объявила Махмуду, что у нее есть дело. Наваль подошла к роскошному письменному столу ас-Саиди, легко нагнулась и выдвинула нижний ящик, тот самый, который был всегда закрыт и о содержимом которого Махмуд лишь строил предположения. Она стала разбирать его, вытащила какие-то папки, коробочку, похоже что от часов, серебряную шариковую ручку, большой бумажный конверт, вроде тех, что используют в продуктовых лавках или фотосалонах Баб-аш-Шарки. Сложив все это в полиэтиленовый пакет с рекламой сигарет «Житан», она приподняла его одной рукой, чтобы оценить вес. Наваль посмотрела на Махмуда, растерянно за всем этим наблюдавшего:

– Да не бойся!.. Он в курсе… Сам дал мне ключ… Это мои вещи, сценарий и кое-что по мелочи…

– А зачем их забирать? Что-то произошло?

– Все кончено. Тебе советую быть осторожнее. Ты мне напоминаешь братца моего, который пятнадцать лет назад в Швецию уехал, и мужа моего покойного, да помилует его Аллах!

– Ничего не понимаю!

Бросив беглый взгляд на закрытую дверь, Наваль уставилась на него:

– Не здесь!

Значит, она предлагала ему отлучиться из редакции и посидеть где-то вдвоем. Но, сам не зная почему, он сразу отказался под тем предлогом, что сегодня очень загруженный день, и пообещал перезвонить, чтобы договориться о встрече.

На самом деле его мучили сомнения, и он взял время, чтобы еще раз поразмыслить над тем, что увидел и услышал от Наваль сегодня. Он проводил ее до выхода, отметил про себя, что цвет машины, который она выбрала, – символ целомудренности, содержанка или развратница такую не возьмет, и тут же пожалел, что поспешил отказаться выйти с ней на разговор. Надо было все бросить, отложить дела до завтра и пойти с ней, куда она пожелает. Разве не мечтал он ее увидеть? Разве он не бредил ею и не рисовал ее обнаженное тело в своих фантазиях? Он даже переспал с одной только потому, что та была похожа на Наваль.

Стоило ей обхватить руками руль, как он, выставив себя полным идиотом, перегородил ей дорогу. Если бы она вовремя не остановилась, могла бы его сбить. Через стекло он показал ей, чтобы она подождала несколько минут. Махмуд побежал наверх в кабинет, сгреб в охапку кожаную сумку и рабочие принадлежности, дал поручения Абу Джони, вылетел обратно на улицу, открыл дверцу и сел рядом с ней на переднее сиденье. Машина тронулась, и он ощутил, как его возбуждение нарастает с каждой встряской от неровностей на асфальте, каждым вдохом терпкого аромата ее духов, а потом еще с каждым аккордом композиции Асали Насри, зазвучавшей из ее магнитолы.

От волнения ему было боязно повернуться к Наваль и взглянуть на нее, но вместе с тем он рисовал перед собой в воображении спокойные черты ее лица. На тот момент ему было достаточно просто сидеть рядом с ней, будто его сон, привидевшийся накануне и принесший столько разочарований с пробуждением, начал сбываться.

Перед выездом на главную дорогу они чуть не столкнулись лоб в лоб с огромным автомобилем Султана, сворачивающим в переулок. Наваль притормозила и уступила ему дорогу. Он медленно проехал мимо, стараясь разглядеть, кто сидит в «судзуки». Он заметил Махмуда и, не меняя угрюмого выражения лица, поздоровался, дважды просигналив, как делают водители грузовиков или автобусов, приветствуя друг друга.

4

Она сразу выпалила, что ас-Саиди самый гнусный тип из тех, которые ей встречались. Познакомилась она с ним через общих друзей, рассказала ему о недавно прочитанной книге, изданной в Лондоне под названием «Условия демократии в государстве-рантье», якобы ему понравилась идея и он может найти спонсоров для ее первого полнометражного фильма, у него есть связи в организациях, вхожих в американское посольство в Багдаде и готовых оказать поддержку женщине-режиссеру из исламского мира. Договорились, что сам он приступит к написанию сценария. Тогда ас-Саиди в своей театральной манере высказал «пророческую мысль»: это будет фильм о Зле, которое сидит во всех нас, притворяющихся, что мы с ним боремся. Зло срослось с нами, а мы хотим его искоренить. В той или иной степени мы все злодеи. И нет ничего чернее, чем наши души. Мы все частицы мирового зла, которое нас же и погубит.

Наваль сказала, что ас-Саиди воспользовался ее открытостью и простотой. Он несколько раз пытался сблизиться с ней как с женщиной. Она пресекала эти попытки, но вместе с тем как же зависима она от него была из-за фильма! Он уже вот-вот должен был уговорить спонсора.

Как только она поняла, что зашла в тупик, заморозила проект и прекратила всякие сношения с ас-Саиди. Хорошо, что успела забрать свои вещи из ящика его рабочего стола до его возвращения! Наваль внимательно посмотрела на Махмуда. Ведь, чтобы фильм получился, нужна помощь талантливого и амбициозного человека, а главное – профессионала. Правда?.. Махмуд согласился.

– Я перечитала все твои статьи в журнале. У меня оформлена на него подписка. Как ты пишешь! Махмуд, ты станешь великим писателем!

Глаза у Махмуда загорелись, и он расправил плечи. Он слушал так, будто перед ним сидела умудренная жизнью гадалка, чьи предсказания рано или поздно, но всегда сбываются… Но Наваль должна знать, его роль при ас-Саиди не так проста. Махмуд перенял у него некоторые уловки. Это зазря говорят, что он слепо копирует шефа. Его эти пересуды вообще не волнуют. Точной копией шефа он станет, когда перед ним откроется еще одна маленькая дверца. Он должен, как и ас-Саиди, заполучить Наваль аль-Вазир. Он даже, наверное, ею и не овладел, как она сама говорит. А Махмуду это под силу! Он оставит ас-Саиди далеко позади!

– Я согласен! Я закончу для тебя сценарий! Ради тебя!

Она улыбнулась, заметно повеселев, и продолжила пить сок из трубочки, поглядывая на улицу через стеклянную витрину. Они сидели в кафетерии на шестом этаже одной из гостиниц по улице аль-Арасат. Махмуд сам не знал, откуда вдруг у него взялась такая дерзость, но он накрыл ее ладонь своей рукой. Может, он думал, что это сон, а может, решил проверить – те же чувства, что нахлынули на него сегодня ночью, он испытает наяву. А поскольку ему и в голову не приходило, что все это может закончиться публичной пощечиной, он до сих пор пребывал в ловушке своих сладких сновидений.

Интуиция не обманула его. Наваль не подала виду, даже не отвернулась от окна, отпив еще из пакетика с соком манго.

– Ты утомился, Махмуд… Давай поговорим о сценарии, и только.

Он не убрал руки, наоборот, слегка надавил на ее ладонь, и Наваль тихонько вытащила ее из-под его пальцев.

– Что с тобой, Махмуд? Я тебе уже час рассказываю об ас-Саиди и всех этих низостях, а ты так ничего и не понял.

– Я понял… Извини… Но я не могу не думать о тебе.

– К чему все это? У тебя что, на работе девушек твоего возраста нет? Вот о них и думай!

Махмуд был в смятении. Внутренний голос подсказывал ему, что что-то здесь не так. Ведь она еще в редакции могла дать ему понять, что не примет ухаживаний… А что будет, если кто-то из сотрудников услышал ненароком, как она обзывала ас-Саиди? Ведь сам Махмуд не раз становился свидетелем того, как они высмеивали вычурный стиль костюмов шефа… Нет, он не верит, что все это ради сценария. Натянуто! Да она вообще не похожа на человека, который снимает полнометражный фильм. До сих пор о нем не обмолвилась! Да и до деловитости женщин-режиссеров она недотягивает. Больше походит на бизнес-леди, нет, жену бизнесмена, да, скучающую жену бизнесмена. Внешнему виду уделяет чрезмерное внимание. Наверняка часами сидит перед зеркалом, а не за режиссерским пультом.

Точно! Она ищет себе партнера. Ас-Саиди-то что-то запаздывает! Вот и закидывает удочку. Жаждет распробовать на вкус смуглого подтянутого красавца.

С этой мыслью Махмуд отпустил ладонь Наваль и откинулся на спинку кресла. Он отдалился, но на самом деле желал обратного – стать ближе к этой женщине, прильнуть к ее телу, хотя бы один-единственный раз.

5

Он просидел в баре, в самом углу зала, неизвестно сколько времени. На улице темнело, а он продолжал пить до бесчувствия. Махмуд размышлял о сегодняшней встрече с Наваль и о том, каким скомканным был ее финал. Они обговорили сценарий фильма, он держал себя в руках и старался быть серьезным. Затем вместе пообедали и даже шутили за столом. Он чувствовал, что Наваль может стать ему близкой подругой, несмотря на разницу в возрасте, и что и она желает его так же сильно и страстно… Есть надежда, если ас-Саиди никогда не вернется в Багдад. Как он мечтал об этом!.. Они назначили дату следующего свидания, когда он должен будет представить набросок сценария, вышли из кафетерия и вызвали лифт.

Как только оказались в кабине одни, Махмуд резко развернулся к Наваль, схватил ее обеими руками и поцеловал. Она не сопротивлялась и сдалась его натиску. Тогда он смелее стал облизывать ее красные губы и прижимать скользкое тело к себе. Наконец Махмуд, теряющий ориентир в пространстве и времени, почувствовал ее волнение. Однако она была более благоразумна и, терпя эти неловкие лобызания, выжидала, пока лифт спустится на первый этаж и перед открытием дверей зазвенит звонок. Тогда она оттолкнет Махмуда от себя. Двери раздвинулись, и она тотчас выскочила. Махмуд бросился догонять ее широкими шагами. Уже у самой машины она посмотрела на него с явным неодобрением.

– Как некрасиво! Если бы я любила тебя, я бы дала тебе гораздо большее. Постарайся просто уважать меня!

Он хотел было извиниться перед ней, но она уже села в машину, хлопнула дверью и быстро уехала.

На пьяную голову он перебирал в памяти ее слова, пытаясь понять их глубокий смысл. Зачем было городить эти странности? Ведь она могла обойтись с ним гораздо жестче. Почему тогда ему показалось, что она получала наслаждение, когда он обнимал ее? Он ощутил, как она прижалась к нему, словно давно звала его к близости… А может, в его поступке не было для нее ничего неожиданного и она не первый раз уже разыгрывала такую сцену? Зажгла в нем огонь, а затем безжалостно бросила!

Собравшись уже покинуть бар, Махмуд обнаружил, что еле стоит на ногах. Он сильно задержался, комендантский час вот-вот должен был наступить. Его охватила паника – как он доберется до аль-Батавин?

Махмуд еле доплелся до главной улицы, где можно было еще поймать редкий автомобиль. На случай ЧП у него был запасной план. И времени как раз хватало. Он достал мобильный и набрал Султана.

Полчаса ожидания, наполненного тревогой, и мимо него пронеслась машина, резко затормозив через несколько метров впереди. Махмуд быстро запрыгнул в автомобиль и посмотрел на водителя – он тоже был пьян! Махмуду стало неудобно, что потревожил Султана в до неприличия позднее время, и он рассыпался в извинениях, не в силах сдержать накопившиеся за день эмоции. На этот раз Махмуд был безмерно рад увидеть этого вечно насупленного человека, но сегодня тот был мрачен, как туча. Подавая громкие нервные сигналы, пронесся американский «хаммер». Султан завел автомобиль и сдвинулся с места, только когда он скрылся за поворотом.

Махмуд совсем обмяк, пока Султан крутил ручку магнитолы в поисках радиоволны, а потом, не найдя ничего, бросил эту затею. Без предисловий Султан вдруг заговорил с Махмудом таким тоном, будто его старший брат, а вовсе не водитель:

– Извините, но я видел вас сегодня с Наваль.

Махмуд не успел ответить, как он продолжил:

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, но другого случая может не представиться.

– Почему?

– Я завтра уезжаю.

– Уезжаешь?!

– Да, поэтому хочу с вами поговорить. Эта Наваль, она нехорошая женщина. Не слушайте ее! Она завела дружбу с шефом. Они вместе были в Тунисе. А потом она к нему так прилипла – не отдерешь. Хотела, чтоб он на ней женился. Но у ас-Саиди нет для такой ерунды времени, вы же понимаете!

– Да…

– Так вот, послушайте! Она столько проблем шефу создала, угрожала, всюду его преследовала, чтоб замуж за него выскочить… Подстилка у деятелей из Зеленой зоны. У нее родственники среди депутатов, они решили достать ас-Саиди… Вы думаете, он сейчас в Бейруте на конференции? Какой там! Спасается от этой курвы!

– А когда он вернется? Он что, вообще может не вернуться?! Хорошо, а ты почему с ним не поехал?

– Мне поручено отвезти его сестер и больную мать в Амман. Ей требуется лечение. Он ждет их там.

– Как?! То есть он не в Бейруте?

Махмуд высадился из машины у входа в гостиницу «Дильшад», поблагодарил Султана, который оказал ему неоценимую услугу, и попрощался с ним уже как с приятелем.

При входе в гостиницу Махмуда внезапно охватило беспокойство, и он решил сделать звонок. Он посмотрел на свой дорогой «ролекс» – часы показывали полночь. Но ведь для города, по которому ходит призрак смерти, не бывает поздно?

Он набрал бейрутский номер ас-Саиди, и через несколько секунд, которые ему показались слишком долгими, автоматический женский голос ответил, что абонент не обслуживается.

Губы Наваль аль-Вазир не давали ему заснуть. Они преследовали его, как только он закрывал глаза. Их поцелуй был настолько горячим, что он до сих пор, даже во сне, ощущал его жар. Махмуду приснился длинный и странный сон.

На следующее утро он вышел, чтобы пообедать в соседнем ресторане, и сразу после полудня связался с Рагаиб, попросив отправить к нему Зейну, в надежде, что на этот раз она никуда не уехала и не занята.

Зейна пришла незадолго до заката и показалась Махмуду даже красивее Наваль и моложе ее. Она много смеялась и была с ним ласкова. Он заказал ужин в номер. Они вместе поели, беспрестанно болтая, а потом долго занимались любовью, и она проспала у него на груди до утра.

Махмуд рассчитывал, что благодаря Зейне его перестанет мучить образ Наваль аль-Вазир и он забудет тот нелепый поцелуй в лифте. Но это был последний визит Зейны. После того как утром следующего дня она покинет его номер, многое изменится. Мир, который Махмуд так тяжело выстраивал кирпичик за кирпичиком, в одночасье рухнет.

Напоследок Зейна сказала, что прощает ему попытку придушить ее этой ночью. Она поцеловала его в последний раз, и это было самое сладкое удовольствие, которое он когда-либо испытывал.

Больше он не встречался с Зейной, а значит, через нее, и с Наваль аль-Вазир.

Глава 16

Даниэль

1

На рассвете, когда Зейна навсегда уходила из номера Махмуда ас-Савади в отеле «Дильшад», личный водитель Али Бахера ас-Саиди Султан гнал свою огромную «тойоту», в которой сидели мать и незамужние сестры шефа, по трассе, ведущей из Багдада в Амман. Однако до пункта назначения они не доехали. Дорога эта пользовалась дурной славой. Среди водителей ходили слухи о вооруженных бандитах, которые нападают на автомобили, оттаскивают пассажиров в заросли на обочине и жестоко расправляются с ними вне зависимости от конфессиональной принадлежности жертв. Ас-Саиди прождал их весь день, то и дело набирая номер Султана, но в трубке раздавались только длинные гудки.

За день до этого еще один человек безвозвратно покинул Багдад, взяв направление на юг. Это был Абу Анмар, бывший владелец гостиницы «аль-Уруба». Все его вещи уместились в два больших чемодана, которые он погрузил в GMC, купленный на деньги от сделки с Фараджем ад-Даллялем. Он завел двигатель, поправил на голове укаль, посмотрел на себя в зеркало и понял, что с плеч у него свалилась гора. Оставшиеся деньги он перевел детям своей сестры, которые жили на юге, в Кальат Суккяр. Именно туда он, умыв руки, как он сам выразился, и собирался. Багдад превратился в столицу насилия и смерти, где человеческая жизнь ничего не стоила. Последнее, чем ему врежется в память этот город, – уродливые раны, которые получил при взрыве в Баб аш-Шарки подросток, сын его горничной Вероники Андро. Абу Анмар навестил мальчика в больнице и, выходя из палаты, вложил в руку толстой Вероники пачку денег. Соседи тут же разнесли по кварталу, что, если бы Андро не был его ребенком, он не ходил бы к нему в больницу и не оказывал помощи. Абу Анмару было уже все равно, он попрощался навсегда с городом, который так и не принял его. Он прожил в нем двадцать три года, но так и остался здесь чужаком и теперь возвращался в провинциальный и бедный Кальат Суккяр, где родился, провел детство и где давно уже не был.

Через десять минут после отъезда Абу Анмара Фарадж ад-Далляль демонтировал вывеску «аль-Уруба», швырнул ее на землю, прошелся по ней ногами, затем позвал мальчугана и приказал ему отнести доску мастеру, который сведет буквы и нанесет краской новое название – «Великий Пророк». Ад-Далляль был уверен, что его ждет успех в том бизнесе, в котором не заладилось у Абу Анмара.

Для него это была горячая пора. Он заключил аж две крупные сделки, одна из них – договор о купле гостиницы Абу Анмара, и чувствовал, что и дальше ему будет сопутствовать удача. Устои прежней размеренной жизни трещали по швам, и повезти могло лишь дерзкому и рисковому человеку, как он. Люди все чаще бросали свои дома и заколачивали лавки, опасаясь ограблений, похищений или хуже того – что в живых бандиты их не оставят. Фарадж ад-Далляль не упускал такого шанса. Он же не виноват в том, что человек оставлял без присмотра свои пожитки и бежал в соседнюю провинцию или вообще уезжал из Ирака. И разве плохо он поступал, когда предлагал тому или иному запуганному собственнику выкупить его имущество? Да, он брал его дом по заниженной стоимости, но таковы были обстоятельства, это правила игры на рынке!

Так, в мгновение ока Фарадж ад-Далляль превратился в самого крупного владельца недвижимости в квартале и набрал целый штат помощников и подручных. Люди возмущались его «преступной» деятельностью, однако кроме пощечин и пинков, которыми он награждал вставших у него на пути особо несговорчивых граждан, ад-Дялляль не преступал буквы закона. Он никого не убил и ничего не украл, по крайней мере напрямую. Он знал, что в квартале есть места, где собираются бандиты, узнавал некоторых в лицо, но не вступал в открытый конфликт ни с одним из них, если не был уверен, что с противником легко справиться – сдать своим друзьям из полиции, способствовать, так сказать, его аресту. Он знал, что жители недолюбливали американцев, которые спокойно расхаживали по кварталу и могли зайти в салон к парикмахеру или в булочную купить горячих лепешек. Конечно, никакой проблемы он в том не видел, но держался от американцев подальше, чтобы не вызывать у местных еще большего недовольства.

Четверо молодых ребят, работающих на ад-Далляля, распахнули настежь двери гостиницы и приступили к выполнению его задания. Они должны завершить начатое прежним хозяином, Абу Анмаром, – избавиться от старой мебели. Прежде всего снести на помойку большой деревянный стол, за которым Абу Анмар просидел много лет. Взявшись вместе за края, они подняли громадину и с трудом потащили, проклиная Абу Анмара за то, какую тяжесть он им оставил. Наконец удалось выволочь этот хлам на тротуар.

Ад-Далляль перебирал в руке черные четки, наблюдая за их работой. Он даже крякнул от того, насколько доволен он был сам собой. Но наслаждаться ему пришлось недолго. Через день после отъезда Абу Анмара ад-Далляль стоял в половине седьмого утра напротив входа в гостиницу с тарелкой из китайского фаянса в руках. Он вышел с утра пораньше, чтобы купить хлеба и каймака на завтрак семье, и остановился на мгновение еще раз взглянуть на это враждебное ему здание, которое в конце концов он приобрел в собственность. Ад-Далляль смотрел на свое отражение в витрине гостиницы и любовался новой вывеской, заменившей «аль-Урубу». Внезапно тарелка выскользнула из рук и его оглушил взрыв. Самый страшный взрыв за историю квартала аль-Батавин.

2

В этом чудовищном теракте Фарадж ад-Далляль, которому не было суждено умереть в этот день, не погиб. Ему предстояло прожить еще достаточно для того, чтобы изменить свое отношение ко многим вещам на свете и начать совсем по-другому вести свои дела. Он еще должен будет испугаться до мурашек и поверить в то, что Илишу на самом деле блаженная, а не умалишенная, как он все это время ее называл. Она одержит над ним победу, так же как Абу Анмар и остальные соседи, у которых полученные им увечья вызовут искреннюю жалость.

За неделю до теракта он заключил еще одну выгодную сделку. С Илишу. Наконец старушка сдалась и согласилась продать свой дом, объяснив, что поменяла решение, потому что Даниэль вернулся. Ее сын, которого она ждала четверть века. Его возвращение совпало с двадцать девятой годовщиной восшествия на патриарший престол Церкви Востока Мар Дынха. Илишу посетила празднования, приуроченные к этому событию, в церкви Мар Кардага в Кемп аль-Киляни, и вернулась оттуда умиротворенная духом. По дороге туда она миновала площадь ат-Таяран, прошла через стихийный овощной рынок и шумную парковку в самом начале улицы Шейх Умр, после проделала пешком обратно тот же путь и ничуть не устала. Привычной боли в ногах как не бывало. О том, чтобы появиться у отца Иосии, она не стала даже думать, так как ей очень уж не хотелось вновь спорить с ним о дочерях. По крайней мере, они не увидят ее там до следующего церковного праздника. У нее было столько энергии, что она, зайдя во двор, задумала подмести его и полить из шланга, но ей помешало чуть слышное постукиванье в дверь.

Даниэль вернулся, и это стало неожиданностью для соседей по Седьмой улице, прежде всего для Умм Салим аль-Бейды, ее несговорчивого мужа, их детей и еще нескольких молодых людей, сгорающих от любопытства. Все это время они следили за Илишу и выжидали, когда же наконец появится Даниэль, о котором она им постоянно рассказывала. Но они так и не увидели ее сына, воскресшего после того, как давным-давно пришло известие о его смерти. Более того, они не нашли ни одного доказательства его присутствия в ее доме и предположили, что скорее всего кто-то из воровской шайки наведывается в дом старушки и потихоньку выносит оттуда ценности. И вот, когда они уже и думать забыли о Даниэле, сын Илишу появился на Седьмой улице – черные волосы с пробором, как на традиционных изображениях Христа, светлокожий, бледный, худощавый, словно двадцатилетний, в белой рубашке с воротничком-стойкой, в болтающихся на талии рваных джинсах, в спортивных белых кедах и с красной кожаной сумкой, похожей на те, что в восьмидесятых годах носили призывники. В этом печально-романтическом образе он был похож на любовника-неудачника. Даниэль шел медленно, неуверенно ступая и озираясь, будто не узнавал место, куда вернулся спустя столько лет, и пытаясь вытащить из памяти какие-то воспоминания о нем. За ним, нарочно замедлив шаг, чтобы парень успел все как следует рассмотреть, следовал дьякон Надир Шмуни.

Неужели Илишу все это не выдумала? Неужели Даниэль спасся тогда? Неужто это одна из тех историй чудесного воскресения, которые люди передают из уст в уста, рассказывая о выживших на той войне и вернувшихся к родителям детях, которые пропали без вести, но однажды появились перед дверьми безутешных родных? Приехавшие издалека, носящие уже другие имена. Женщины, которые всю юность провели в подземелье и которых учили прежде всего почтению и беспрекословному подчинению своему тюремщику. Выжившие при диктатуре и нашедшие глупую смерть в свободной демократической стране, как ребенок, перебегавший дорогу и сбитый мотоциклистом. Верующие, ставшие атеистами, так как проповедники, предавшие то, чему учили сами, бросили их на произвол судьбы. Атеисты, обратившиеся в веру после просчета всех дивидендов, которые сулила принадлежность к той или иной конфессии. За последние три года столько всего немыслимого стало реальностью, что можно было поверить и в возвращение домой худосочного гитариста Даниэля Тидароса.

Умм Салим и ее муж, высунувший голову с седыми бакенбардами в окно, онемели от удивления, увидев Даниэля. Разинули рты и пожилые женщины, сидящие вдоль улицы на лавочках с невестками и внуками. Мелкие лавочники повыскакивали из своих закутков. Даниэль прошел уже половину улицы, и только потом все заметили пожилого мужчину с пышными седыми усами, идущего за ним чуть поодаль и несущего небольшой чемодан. Да это же дьякон Надир Шмуни, который несколько месяцев назад уехал с семьей в Анкаву! Да где же они могли встретиться с Даниэлем? Как он его нашел?!

Мужчины подошли к дому Илишу, и Даниэль постучал в деревянные ворота. Он то и дело озирался по сторонам, чувствуя на себе взгляды удивленных соседей. Дверь открылась. К ним с палкой и в очках вышла немощная Илишу. День был солнечный, но, глядя на нее, можно было подумать, что старушка вышла из гнетущей темноты подземелья. Она подняла голову, вгляделась в черты молодого человека, но не узнала его. Она распахнула дверь до конца и, тяжело ступая, переступила порог, несмотря на обыкновение разговаривать с гостями через небольшую щель, не выпуская деревянный засов из рук. Илишу встала напротив юноши, чтобы разглядеть его лицо при свете дня. Это он! Здесь не могло быть ошибки! Та же едва уловимая улыбка, что на старой фотографии в гостиной. Та же одежда, фигура, все. Его взгляд наполнился теплотой, когда он встретился с ней глазами. Святой Георгий дал ей обещанное! Сын вернулся к ней после стольких лет разлуки! Он пришел к ней точь-в-точь таким, каким был запечатлен на своем последнем снимке, сделанном перед тем, как на рассвете, печальный и потерянный, он покинул родной дом и, стуча каблуками по мостовой, скрылся навсегда, завернув за угол.

Илишу обернулась и заметила Умм Салим, стоящую у своего дома, соседок с ребятишками и группу молодых людей, толпящихся в начале улицы. Сверху, с балконов на них тоже с интересом смотрели. Она хотела, чтобы все стали свидетелями ее чуда, чтобы они убедились, как ошибались, когда обвиняли ее во лжи и высмеивали ее слова. Вот мой сын! Перед вами! Любуйтесь! Даниэль Тидарос из плоти и крови! Можете потрогать! Можете с ним поговорить! Признайте наконец, что сын вернулся к ней!

Она прильнула к нему и, почувствовав, что слабеет, схватилась за него обеими руками. С какой любовью и грустью она его обняла, не проронив ни слова! Соседи глаз не сводили с этой трогательной сцены. Некоторые женщины даже всхлипнули, когда Илишу, чуть не падая, заключила сына в объятия, вцепившись в него из последних сил.

– Это Даниэль, Илишу! – сказал во всеуслышание дьякон.

Она не отпускала его, и они простояли так еще две минуты, пока Умм Салим и другие женщины не подошли поближе и не окружили их плотным кольцом. Умм Салим взяла Даниэля за локоть, чтобы удостовериться, что все это ей не мерещится. Даниэль освободился из объятий взволнованной старушки, улыбнулся ей и понял, что пришло время объяснить, что происходит.

– Как ты? – спросил он ее по-ассирийски.

Она посмотрела ему в лицо, погладила по плечам и, взяв нежно за руку, повела в дом:

– Я в порядке. Спасибо.

Уже в гостиной дьякон, чтобы вернуть старушку с небес на землю, заговорил решительным тоном. У него совсем нет времени. Он должен скорее вернуться к своей семье в Анкаву. От нее требуется ясный ответ. Отец Иосия ждет. Хильда и Матильда сейчас в Анкаве. Вместе с детьми они прилетели из Австралии только с одной целью – забрать ее с собой.

– Это Даниэль, твой внук, Илишу… Старший сын Хильды… Она же посылала тебе фотографию по почте… Ты признала его? – произнес Надир Шмуни, глядя ей прямо в лицо и понимая, что в голове у нее все перепуталось, что ей нужно время, чтобы осознать, кто этот молодой человек перед ней, от которого она глаз отвести не может.

Похоже, ее дочери нашли способ, как повлиять на мать. Они взывали к ее разуму, не понимая, что у Илишу своя логика, ему не подвластная. Так они решили, переговариваясь по телефону с отцом Иосией. Надежда на воскрешение и возвращение сына умрет только вместе с ней. Даже когда она в последний раз сомкнет веки, будет надеяться, что сын еще вернется, когда ее уже не будет. Она будет ждать до последнего часа, отпущенного ей Богом. Отказаться от этой мысли для нее значит предать сына, совершить тяжкий грех. Если она умрет прежде, такова воля Божья, но не ее. Забрать ее из дома силой, связав по рукам и ногам, просто невозможно. Последнее средство, предложенное отцом Иосией, – воспользоваться тем, что сходство ее внука Даниэля с покойным дядей настолько поразительно, что оно должно привести старушку в замешательство. Только этот юноша обладает силой, способной сдвинуть Илишу с места. Матильда и Хильда с сыном прилетели в Ирак и остановились в доме дьякона Надира Шмуни в Анкаве, а на следующий день дьякон с Даниэлем отправились в Багдад. Молодой человек, который плохо говорил по-арабски, но знал английский и ассирийский, сильно переживал, сможет ли он выполнить важнейшую миссию, возложенную на него семьей. Вместе с тем он испытывал теплые чувства к бабушке, которую плохо помнил, так как покинул ее дом маленьким мальчиком. Он ехал в Багдад в сопровождении дьякона, пытаясь отыскать в памяти какие-то впечатления детства. Перед поездкой он пересмотрел старые фото, которые показывала ему мать уже в Мельбурне.

Заговорщики рассчитывали только на одно – что старушка будет потрясена, когда увидит Даниэля, и последует за ним, куда бы он ни предложил ей поехать. Это было не совсем честно, но ловушка, в которую должна будет угодить Илишу, похоже, единственное верное средство. По задумке, Даниэль и дьякон не должны были дать ей времени опомниться, иначе она заупрямится, как раньше, и будет сопротивляться.

Даниэль сказал ей, что она должна поехать с ним, продав дом и вещи. Они должны жить вместе. Он говорил искренне и во время разговора почувствовал, что и ему дорог этот дом. Им овладела непонятная грусть, как только он провел взглядом по стене с черно-белыми фотографиями. Место было как будто знакомо, в памяти начали всплывать размытые образы, какие-то отрывки из детства, как он больше десяти лет тому назад навещал с мамой бабушку и деда. Казалось, воспоминания, которые до сих пор тонкой струйкой просачивались в его сны и приходили порой в виде тревожных знаков, вот-вот хлынут потоком, пробудь он здесь с Илишу какое-то время.

Дьякон оставил их наедине собирать по крупицам прошлое, а сам отправился в квартал Карадж аль-Амана. Нужно было разобраться с арендой брошенного им дома, навестить некоторых родственников и друзей, а также получить выписки из приходской книги для Илишу. В том, что она уедет из страны вслед за внуком, он уже не сомневался, поэтому даже не спросил ее одобрения.

Ее беседа с внуком затянулась до глубокой ночи. Чем больше они разговаривали, тем больше общих с этой сухонькой старушкой воспоминаний Даниэль находил. Илишу преследовало наваждение, что она действительно видит перед собой сына. Она могла поклясться, что именно бледный изможденный покойник мелькнул отражением в окне на кухне, когда она стояла у плиты при тусклом свете керосинки и повернулась еще раз взглянуть на внука. Столько лет уже прошло, а она все равно оставалась матерью двадцатилетнего юноши, так страшащегося войны. Поэтому она дала волю чувствам, которые кипели в ней, не находя выхода все эти годы, – потрогать, потрясти мальчика, погладить его волосы, вдохнуть его запах, притянуть за плечи к себе. Вот что придавало жизни смысл, и ради этого она была готова пойти на что угодно.

Она еще раз сполоснула и без того чистую тарелку, чтобы выложить на нее нарезанные помидоры и яйца. На запах еды на кухню явился Набо. Илишу подала блюдо на жестяном подносе и присела рядом, чтобы быть как можно ближе к внуку, провести по его голове рукой и ощутить так и не забытый ею запах детских волос.

3

Даниэль достал мобильный телефон и позвонил матери, которая предпочла дожидаться новостей в Анкаве. Когда она взяла трубку, он обратился к ней по-английски:

– Послушай, не правды ради, а для дела. Поговори с бабушкой, поддакивай ей. Соглашайся со всем!

Он передал телефон Илишу. Женщины мирно проговорили не менее четверти часа. Илишу была счастлива. Теперь она глядела на мир по-новому. Она заставила Даниэля прочитать благодарственную молитву перед образом святого Георгия, который исполнил свое обещание, а потом еще долго молча оставалась стоять перед иконой, сложив руки в молитве, надеясь, что святой, услышав голос Даниэля, заговорит. Но покровитель с невозмутимым ликом в полной тишине продолжал смотреть перед собой. Настолько невозмутимым было его лицо, как будто ему ничем не грозил Змей, притаившийся в нижнем углу. В нем не было возбуждения воина, который должен был пронзить ужасного аспида. Илишу не замечала этого несоответствия – святой не должен был отвлекаться на Змея, она ждала, что он заговорил с ней, и тогда она представит Даниэлю чудо воочию.

Свет в лампе почти потух, в комнате стало темнее. Возможно, святой перевел взгляд на Илишу, но сейчас уже трудно было разобрать, тем более с ее плохим зрением. Надо было долить керосина в лампу. Даниэль, помогая, осветил путь карманным фонариком. Они дошли до дальнего угла дома, где стояла бочка с керосином, но она оказалась совершенно пустой. Старушка и не заметила, что ее запасы закончились. Она застыла в молчании, подумав о том, что это еще один знак свыше, указывающий, что ее пребывание в этом доме также подходит к концу.

Утром следующего дня женщины постучали в ворота Умм Даниэль. Дом наполнился людьми, как в прежние времена. Наконец-то Умм Салим, не находящая себе места со вчерашнего дня, после того как муж и сыновья запретили ей приставать к гостям Илишу, смогла удовлетворить любопытство. История с внуком соседки растрогала ее до слез. Умм Салим погрустнела, вспомнив о своем погибшем двадцать лет назад, почти одновременно с исчезновением Даниэля, сыне. Возможно, она сокрушалась о том, что Аллах был к ней не так милостив, как к соседке.

Продать дом со старой мебелью оказалось не так просто. Сначала Умм Даниэль думала, что все купят те молодые люди, которые столько раз приходили к ней и интересовались домом с целью взять помещение под охрану государства и сделать из него нечто наподобие культурного центра. Она им отказывала, а затем они куда-то пропали. Может, и не вернутся вовсе. Тогда остается только Фарадж ад-Далляль.

До ад-Далляля дошли удивительные вести о возвращении сына старушки. Скорее всего его продержали все это время в плену в Иране. Может статься, он даже потерял память, как в кино, затем из-за какого-то нового потрясения вспомнил старушку мать и вернулся к ней. Однако парни, которые у него работают, клянутся, что он как был молодым, так молодым и остался, хотя по всем подсчетам сейчас ему не меньше сорока.

– Истинно говорю вам, его заморозили на двадцать лет. А сейчас растопили и вернули матери, – предположил младший сын ад-Далляля, за что тотчас же получил от отца смачный подзатыльник. Не желая слушать всякую ерунду и думая только о деле, ад-Далляль послал помощников разузнать все подробности.

Ад-Далляль по привычке не ожидал ничего хорошего, готовясь к худшему. Когда же прямо в офис к нему через двадцать четыре часа после появления Даниэля в квартале заявился сам юноша в сопровождении дьякона, ад-Далляль пришел в замешательство – с порога они предложили ему выкупить дом.

4

Прежде чем сговориться о цене и подписать договор с ад-Даллялем, который заново произвел дотошную ревизию всех стен, потолков и полов в доме, Умм Даниэль пригласила к себе Хади Барышника, сообщив, что согласна продать всю мебель. Барышник с полминуты не мог выговорить ни слова, ожидая объяснений. Но Илишу нечего было добавить. Он знал, что старая ассирийка на дух его не переносит. Так что же у нее такое случилось?

Вместе с ней он обошел комнаты. Вещей на продажу было много: ковры, железные кровати, деревянные столики причудливых форм. Все не новое, кроме плиты на кухне и техники. Быстро прикинув в уме, сколько это может стоить, Хади заключил, что не имеет нужной суммы на руках, но может занять у друзей, потому что грех упустить такую возможность.

Ни Илишу, ни ее внук, который плохо говорил по-арабски, торговаться не умели. Хади не обращал на него внимания, о возвращении Даниэля он не слышал, да и фотографии на стене в гостиной не помнил. Он уговаривал старушку назвать общую цену, ведь он забирает все вещи скопом, и дать хорошую скидку. Но Илишу настаивала на том, чтобы они назначили цену каждой вещи, перебирая которые Хади сошел бы с ума. Проспорив час, они наконец сошлись на определенной сумме, и Хади побежал по знакомым собирать деньги.

Единственное условие, которое поставила Илишу, – не выносить мебель у нее на глазах. Она не смогла бы наблюдать, как ее дом растаскивают по частям. После ее отъезда пусть делают, что хотят. Но в ее памяти дом останется таким, как есть, – аккуратным и чистым, наполненным умиротворением ходивших здесь по комнатам членов ее семьи.

Дьякон взял на себя перевод денег, вырученных с продажи дома и мебели, через контору в Анкаве. Ну не везти же деньги в чемоданах в другой город, как сказала Илишу?

В ночь перед поездкой Умм Даниэль легла в гостиной и никак не могла сомкнуть глаз. Она села перед образом святого Георгия, освещенным светом стеклянных лампадок по углам, и обратилась к нему. Она долго что-то ему говорила, но покровитель хранил молчание… А к чему разговоры? О чем? Чудо уже свершилось. Он выполнил свое обещание, как поняла наконец Илишу, вернул матери дорогой ей образ со старого поблекшего снимка… Вдруг старушке пришла на ум идея. Она пересчитала чемоданы, в которые были сложены семейные реликвии – фотографии, иконки, статуэтки Девы Марии, старые учебники Хильды, расчерченные ярким маркером, – все, что касалось ее семьи, даже ползунки для новорожденных, бережно ею хранимые. Осталась только эта икона святого Георгия, которую с ее тяжелой деревянной рамой, толстым закоптившимся за долгие годы стеклом и лампадками она не могла увезти с собой. Илишу встала на диван, обхватила икону и приподняла ее, чтобы скинуть веревку с гвоздей. На обнажившейся части стены в сетке паутины остался светлый квадрат. Она опустила икону на пол и принялась вытаскивать гвозди, освобождая из-под стекла бумагу, которая оказалась сильно потертой, и икона буквально рассыпалась у нее в руках, на глазах потеряв прежнее величие. Она впервые смогла так близко рассмотреть лик святого – тонкие брови и блеск на алых губах. При свете электрической лампы, если приблизиться вплотную, можно было подумать, что образ вообще подменили. Илишу хотела было свернуть бумагу в трубочку и засунуть между вещей в чемодан, но идея ее смущала. Она рассмотрела получше его доспехи, сверкающий щит, занесенное высоко копье, остроконечный шлем на голове, белого боевого пыхтящего скакуна и не узнала картину, будто она стала другой. Ей нравилось лицо святого, нежное и кроткое, но только не его воинское снаряжение из холодного металла. В конце концов она нашла выход и пошла в спальню за большими портновскими ножницами. Проходя мимо бывшей комнаты Даниэля, она заглянула туда, чтобы убедиться, что мальчик ее действительно дома и сейчас мирно спит в своей постели. Илишу вернулась в гостиную, отогнала прыгающего на нее кота, который так и норовил ей помешать, и стала резать бумажную икону. Сначала схватила край, взялась поудобнее, потом сделала надрез напрямую и, добиравшись до милого ее сердцу лика, повернула ножницы по кругу, повторяя очертания нимба. Вытащив вырезанную деталь, она взглянула на икону еще раз и ужаснулась – то, что осталось, казалось ей даже враждебным. Она отложила икону в сторону, взяла кругляшок с ликом и пошла упаковывать его. Кот последовал за ней.

5

Умм Салим аль-Бейда устроила такой переполох с утра пораньше, что на шум в переулке собрались люди. Женщина кричала вслед уходящей за внуком Илишу и вскидывала руки кверху так, что рукава спадали и обнажались голые локти. Изумленные соседи рассматривали белизну ее кожи, а некоторые злопыхатели, заметив, какие не по возрасту молодые у нее руки, возмущались: зачем надо было надевать одежду с такими широкими рукавами, если вызывающе размахиваешь ими? Другие уставились на ее мужа в пижаме, который впервые на их памяти выбрался из дома и плелся, не торопясь, за женой, спрятав руки в карманы и с недоумением глазея по сторонам.

Умм Салим подошла к своей старой соседке и, дав волю слезам, крепко обняла ее. Она выскочила из дома, как только увидела, что та с усилием запирает свои ворота и передает ключ парню, работающему на ад-Далляля. Илишу была опечалена, но до этого момента она не пустила ни одной слезинки. Старушка в последний раз обвела взглядом дом и хотела было уже взять на руки Набо, но тот вскарабкался по лестнице вверх. Кот понимал, что происходит неладное и что его хотят увезти. Она подозвала его, но он не сдвинулся с места, громко мяукнув, словно хотел сказать, что он не трус, как она, и ни за что не оставит дом. Взвизгнув еще раз, он прыгнул выше и спрятался.

Когда Умм Салим неожиданно вышла проводить соседку и заключила ее в свои широкие объятия, Илишу, почувствовавшей, как вздымается от всхлипов ее грудь, стало еще тяжелее на сердце. Теперь и у нее глаза были на мокром месте. Она хотела снять очки и утереть слезы, но Умм Салим так крепко ее держала, что она не могла высвободиться. Илишу сдалась и расплакалась. Думала, что уже выплакала все над своим пропавшим без вести мальчиком, но оказалось, что у нее еще оставались слезы, которые сейчас ручьями стекали по щекам.

С трудом она разжала объятия Умм Салим. Женщины оттащили ее, но она вырвалась и побежала следом за Умм Даниэль, уверенными шагами направлявшейся из родного переулка в сторону улицы ас-Саадун, где в такси ее уже ждал дьякон Надир Шмуни. Даниэль погрузил чемоданы в багажник, Илишу села на заднее сиденье, а запыхавшаяся Умм Салим, не в силах больше бежать на ослабевших ногах, опустилась на колени и смотрела вслед машине, навсегда увозившей ее старую подругу.

Соседки, приходившие к Умм Салим по вечерам на посиделки с чаем и орешками, пораженные до глубины души той эмоциональной связью, которая, как оказалось, была у Умм Салим с Илишу, несмотря на то что она не раз перемывала ассирийке косточки, попытались поднять ее, обмякшую и ставшую неподъемной, и довести до дома. Умм Салим действительно была растерзана, и искренность ее слез, в которую невозможно было не поверить, вызвала у жителей квартала только уважение.

Умм Салим прокричала им, что с отъездом Илишу на квартал обрушатся несчастья, но никто ей не поверил. Мало ли что взболтнет женщина, когда она не в себе! Да она бредит! Когда соседки вели ее под руки домой, им встретился Хади Барышник, который с помощью молодых людей выносил из дома Умм Даниэль мебель, и эта сцена напомнила Умм Салим те тревожные времена, когда в последние апрельские дни прежнего режима разграблялись дома богатых чиновников. Не помня себя, Умм Салим набросилась на них, требуя, чтобы они оставили вещи бедной старушки, и билась в истерике до тех пор, пока ее не втащили в дом и не захлопнули двери.

Хади перевез почти все вещи Илишу, за исключением нескольких безделушек, кусков старых ковров, обрезков труб, пустых банок из-под масла и кучи коробочек и тюбиков, к себе. Когда разбиравший вещи Хади наткнулся на икону с вырезанным ножницами ликом, он вздрогнул – что за чертовщина? Какие тут еще бесовские ритуалы проводились?

Ворота Хади весь день стояли открытыми, так как к нему приходило много людей, желавших присмотреть себе что-нибудь или просто поглазеть на богатства, брошенные старушкой. К середине дня большая часть ее вещей уже была раскуплена жителями квартала, и Хади, не испытывая мук совести, рассчитывал на хорошую прибыль. Складывая одну к другой купюры, он поднял глаза на стену, отделяющую его участок от дома Илишу, и заметил облезлого кота, сидящего неподвижно, словно статуя, и уставившегося сверху прямо на него. Хади стало не по себе от одного его взгляда – будто старуха оставила свои глаза следить за ним. Он поднял с земли кусок кирпича и метнул в животное, которое даже не вздрогнуло – кирпич пролетел мимо.

К вечеру Хади уже выбивался из сил. Он продал почти все, остальное завтра отвезет на рынок в Баб-аш-Шарки или сдаст своим приятелям-лавочникам. С мальчишкой они приладили старый вентилятор Умм Даниэль на потолке комнаты, Хади разлегся наконец на кровати, посмотрел на нишу от выломанного барельефа и вспомнил, что ему сказали – там в стену еще была замурована иудейская реликвия, которую тоже можно выгодно кому-нибудь пристроить. Однако вместе с этой мыслью почему-то пришло предчувствие чего-то нехорошего. «Ладно, пусть остается на месте, потом надо будет заделать стену», – решил Хади, пытаясь избавиться от внезапно охватившей его тревоги.

Он еще раз сопоставил все, что случилось за последнее время, – расколотый барельеф с Девой Марией, отъезд Умм Даниэль, допрос, – но факты не складывались в единую картинку. Он вспомнил пронизывающий насквозь взгляд кота и возникшее у него самого при этом чувство страха и вины одновременно, будто он совершил непоправимую ошибку, но не знал какую.

Глаза Хади слипались от усталости, а в это время по двору прошмыгнула тень, взобралась на стену и перепрыгнула в дом к Умм Даниэль, который уже стал принадлежать Фараджу ад-Даллялю. Безымян спустился по лестнице во внутренний дворик, где кот, завидев его, издал протяжное «мяу». Не обращая на животное внимания, он прошел в пустую гостиную.

Безымян, преследуемый спецслужбами и разыскиваемый повсюду полицией, опустился на колени перед брошенной на полу иконой святого Георгия, поднял ее и застыл перед изображением с вырезанными ликом. Он бережно сложил бумагу в несколько раз до размера ученической тетради, огляделся, и его взяла тоска. Он больше не увидит Илишу, ту, которая дала ему жизнь и которая назвала его именем своего пропавшего сына. Он считал себя живой памятью ее покойного чада. А с ее отъездом необходимость в нем отпадала. Она его бросила, сама не понимая, что обрывает последнюю нить, связывающую ее с сыном.

Безымян присел на пол, прислонившись к стене. К нему подбежал и стал тереться о его штаны, оставляя на них клочки шерсти, Набо. В поисках тепла кот свернулся клубком у его ног. Так и заночевали.

Глава 17

Взрыв

1

В половине шестого утра, пока Хади Барышник пребывал в глубоком сне, лежа под неработающим вентилятором, а призрачный Безымян с Набо дремали на грязном полу в доме Умм Даниэль, полковник Сурур Маджид боролся с назойливыми ночными видениями в своем кабинете в Отделе аналитики. В коридоре раздались гулкие шаги главного астролога. Он растормошил спящего у входа в кабинет охранника и обеими руками с силой заколотил в дверь.

Полковник вскочил и, увидев перед собой главного астролога с заостренной бородкой, как у мультяшного персонажа, сразу понял, что дело важное, не позволяющее подождать до рассвета. Астролог выложил перед ним розовый конверт. И прежде чем полковник смог предположить, что в нем, астролог сказал:

– Он здесь. В этом доме в аль-Батавин. Сейчас он спит, но вам надо торопиться, чтобы схватить его до того, как он проснется.

Полковник Сурур тотчас отдал приказ готовить машины к выезду и быстро засобирался. Поднимать группу захвата не было необходимости, он мог обойтись двумя офицерами в розовом. Полковник замечтался о том, как удачно сложится его судьба после того, как его фото с пойманным опасным преступником замелькает в СМИ. Вся страна тщетно искала, спецслужбам не удалось выйти на след, а вот полковник Сурур обезвредил его и доказал своим начальникам, что он способен на многое, что он достойнее остальных. И тогда кому-то, кто всегда припоминает ему службу старому режиму, придется прикусить язык. Возможно, его назначат министром внутренних дел или даже министром обороны, ну или дадут должность главы Службы национальной безопасности.

Так думал полковник, пока ехал в полноприводном автомобиле с затемненными стеклами. За ним по пустым в столь ранний час улицам Багдада неслись две машины поменьше. Пожилой астролог, числившийся в отделе в должности старшего предсказателя, сидел рядом с полковником на заднем сиденье. Казалось, он чем-то крайне озабочен. Ему не терпелось увидеть лицо этого опасного человека, имени которому нет, до того как при аресте его изуродуют до неузнаваемости молодчики Сурура. Он столько раз пытался представить его черты, но каждый раз они расплывались или менялись. Раньше ему всегда удавалось мысленно составить портрет того или иного человека на расстоянии, но на этот раз лицо преступника будто отворачивалось и ускользало от него. И это делало его еще более загадочным и жутким. Возможно, тот когда-то проходил мимо, но астролог не смог его распознать. Возможно, преступник знает, что астролог преследует его, хотя он не покидает Отдела. «Вышел ли я сегодня на встречу с этим бандитом, чтобы стать легкой добычей смерти?» – вот о чем размышлял астролог по дороге, пока они не доехали до улицы ас-Саадун и не увидели, какая суматоха там царит.

Полицейские машины и американские военные автомобили выстроились вдоль тротуара у мечети аль-Орфали и соседних с ней фотосалонов. После поворота у монумента Свободы полицейских нарядов стало еще больше. А когда они переезжали площадь ат-Таяран, поняли, что квартал аль-Батавин взят в кольцо. Что же случилось?

Искали заминированный автомобиль, который въехал в переулки. За рулем был один из главарей вооруженной группировки. Они должны были обезвредить его прежде, чем прогремит взрыв.

– Что тут происходит?! – вскричал разгневанный полковник Сурур. Он вышел из машины и направился к началу того переулка, который указал ему астролог.

Сурур переговорил со стоявшими там офицерами и предъявил им свое удостоверение, но они не разрешили ему пройти. Все дело было в новеньком белом «опеле», который припарковался прямо у дома Умм Даниэль.

Рассвело. Стрелки стояли почти на половине седьмого. Улицы оживали, и из-за расставленных всюду полицейских и армейских машин образовалась толчея. Астрологу стало не по себе, но он не вышел из автомобиля. Вид его мог вызвать подозрение: странная одежда с длинными рукавами, колпак с кисточкой, растрепанные волосы, густая начесанная борода с заостренным кончиком. По крайней мере, его засмеют. Или примут за актера с детского утренника. Поэтому он продолжал наблюдать через открытое окно, не зная, чем все закончится в точности.

Смертник сидел в белом «опеле», а переулок уже был перекрыт. Это видел Абу Салим со своего балкона с затейливыми резными ставнями, выходившего в переулок. Адская машина стояла прямо под ним вдоль стены дома Умм Даниэль. Оставаться тут было опасно. Абу Салим должен был спуститься, предупредить семью и покинуть дом как можно скорее. По крайней мере, отвести всех во внутренние комнаты дома. Нет сомнений, обломки обрушившегося здания погребут его под собой, если человек в машине приведет устройство в действие.

Абу Салим застыл, не находя в себе решимости что-либо предпринять. Его словно приковало к роскошной машине внизу, сверкающей белизной. От нее как будто не исходило никакой угрозы. Он не замечал сидящего в ней смертника. Абу Салим проснулся сегодня от криков в мегафоны, призывающих бандита выйти с поднятыми руками. Он взобрался вверх по лестнице, выглянул из окна балкона верхнего этажа и остолбенел, увидев машину прямо под собой. Вопреки всему из-за абсурдности происходящего он остался стоять на месте. Ничего другого он не мог сделать и даже не обратил внимания на то, что не обулся, чего раньше с ним не случалось.

А в это время Абу Анмар на своем новом внедорожнике покидал город. Он успел выехать до того, как аль-Батавин перекрыли силы безопасности. Фарадж аль-Далляль вышел из своего офиса и встал по-хозяйски перед гостиницей «аль-Уруба». Он сорвал вывеску с названием и стал раздавать приказы рабочим. Потом собрался было уже сделать несколько шагов по направлению к передвижной лавке с печкой, чтобы купить хлеба и тарелку сладкой сметаны, как прогремел взрыв.

2

Доска темного дерева с иудейской символикой вылетела из ниши. Хади-старьевщик наблюдал за ней доли секунды, пока она парила в воздухе. Он вспомнит потом, что видел, как деревянный семисвечник отделялся от фона того же цвета, на котором был изображен, а потом распадался в воздухе на мелкие кусочки. Или это все он придумал во время долгого пребывания в больнице?

Но в действительности могло быть и так. В его за мгновение обрушившейся от взрывной волны комнате смешалось все. Как оказалось, кроме пояса шахида на террористе, машина еще была дополнительно начинена взрывчаткой. И это самое страшное, что случилось в аль-Батавин за все время с момента его основания в начале прошлого века как образцового жилого квартала в центре Багдада. Даже упадок восьмидесятых – начала девяностых, когда здесь открылись дома терпимости и расцвели подпольные цеха по изготовлению алкоголя, когда отлавливали шайки, торгующие женщинами и детьми, а временами и человеческими органами, – даже этот упадок был не так чудовищен.

От взрыва сотрясся весь район. После журналисты, освещающие это ужасное происшествие, будут писать о трещине, которую в результате взрыва дал монумент Свободы, и предостерегать о скором обрушении памятника. Наиболее катастрофичными оказались последствия в домах тридцатых годов по Седьмой улице – их сровняло с землей.

Дом Умм Даниэль просел до основания, камня на камне от него не осталось. Именно по нему пришелся основной удар. Фарадж аль-Далляль, когда выйдет из больницы, узнает, что он существенно переоценил его крепость. И только благодаря чрезмерной заботе Умм Даниэль о своем жилище можно было подумать, что оно находится в хорошем состоянии. А на самом деле стены отсырели, основание подточено, словом, ветхое здание.

Не уцелела и захламленная комната, в которой жил Хади-старьевщик. Никто не знает, как от загоревшихся вещей в доме Умм Даниэль огонь перекинулся на деревянную мебель во дворе у Хади, а оттуда на матрасы, на которых спал он сам. О чудесном спасении Хади из огня еще долго будут судачить жители квартала, присовокупляя к этому всякие слухи о его неподвластности смерти ни после падения с высоты горы, ни после удара взрывной волны. «Хади смерть не берет!» – будут приговаривать соседи, навестившие его через несколько дней в госпитале аль-Кинди. Однако некоторые будут неуверенно пожимать плечами на вопрос, узнали ли они Хади в забинтованном с головы до ног неизвестном человеке, который лежал на кровати без сознания.

Внезапный взрыв подбросил Фараджа аль-Далляля на несколько метров, нанеся ему страшную рану и многочисленные ушибы. Все стекла в дверях и старых окнах с металлическими рамами гостиницы «аль-Уруба» осыпались. Пострадала и большая часть соседней с домом Умм Даниэль типографии. Несмотря на то что дом Умм Даниэль послужил заслоном и принял на себя основной удар, это не спасло дом Умм Салим аль-Бейда. Фасад его исчез, а внутренние комнаты пошли трещинами. К счастью, семейство спало глубоко внутри, и им судьбой, видно, было уготовано остаться невредимыми. Что касается самого Абу Салима, который наблюдал за белой машиной в переулке прямо под своим балконом, то ему переломало ноги, левую руку, все тело и голову покрыли рваные раны, но он остался жив. Часть рухнувшего деревянного потолка закрыла его, образовав прямой угол, когда он летел вниз вместе с балконом, и защитила от камней. Его отвезли в тот же ближайший госпиталь. И там он стал нести бред перед журналистами, которые пришли сфотографировать раненых и взять у них интервью. Он трещал и трещал, как раз заведенный механизм, который не может остановиться. Он рассказывал обо всем, что видел за эти годы со своего балкона. Кто входил и выходил из тех шести домов, чьи двери были ему видны. О проститутках, которые наведывались в типографию, о ворах, карабкающихся по стенам. И его не смутило, что он продолжает вещать обо всем этом сам себе, когда все уже ушли. Он с трудом повернул голову, чтобы увидеть больного на соседней койке, обвел глазами просторную палату с многочисленными кроватями, но не нашел никого, кто был бы готов слушать и дальше его болтовню. Однако через неделю он удостоился удивительного визита. Пришел со вкусом одетый мужчина лет сорока, сел на стул рядом, от всей души приветствовал его и вытащил диктофон, попросив все рассказать.

– Кто вы? – спросил его Абу Салим.

– Я автор.

– Автор чего?

– Автор историй.

– О чем вы хотите, чтобы я вам рассказал?

– Рассказывайте все, я слушаю.

3

Главный астролог из полуоткрытого окна автомобиля увидел, как полковник Сурур прошел в квартал за выставленное со стороны улицы ас-Саадун оцепление, и им овладело беспокойство. Преодолевая смущение, так как его одеяния могли показаться окружающим чудными, он открыл дверь и вышел из машины. Теребя длинную бороду, он подошел вплотную к охранявшим въезд в квартал полицейским и окликнул полковника. Сурур оглянулся и увидел, что астролог машет ему, требуя немедленно вернуться:

– Что вы творите? Вы умереть вздумали сегодня?

– Я должен лично надеть на него наручники!

– Вы погибнете! Прошу вас тотчас вернуться! Вернитесь! Дайте я посмотрю карты еще раз!

Полковник подчинился. Главный астролог присел на землю, поджав под себя ноги, как он делал всегда даже в кабинете, достал большую колоду и начал тасовать карты, затем бросил одну из них прямо на тротуар и начал вытаскивать по одной, поднося их близко к глазам, как будто пытаясь в них что-то разглядеть. Полковник опустился рядом с ним. Стоявшие в оцеплении полицейские, не понимая, чем они заняты, уставились на них, позабыв о белой машине с террористом, и внимательно следили за манипуляциями странноватого бородача.

Всмотревшись в одну из карт, астролог произнес:

– Тот, которому нет имени, он не в доме.

– Как так?! А зачем же ты нас сюда привел? А где тогда этот бандит?

– Четверть часа тому назад он был там. Но он ушел по крышам. Не могу сказать точно, в каком направлении. Возможно, он еще в квартале. Но в доме его нет. Сто процентов.

– Я должен убедиться.

С этими словами полковник поднялся и посмотрел в сторону переулка, где был припаркован белый «опель».

– Это будет стоить вам жизни, – предупредил астролог, быстро собирая карты с земли и засовывая колоду в карман длинного балахона. – Еще есть нюанс. Этот заминированный автомобиль. Тут не обошлось без вмешательства с нашей стороны.

Услышав это, полковник развернулся к главному астрологу:

– Как так?!

– Нужно немедленно вернуться в Отдел. Мой помощник, младший астролог. Это он направил сюда смертника, чтобы тот подорвал себя вместе с бандитом, которого мы разыскиваем. Но преступника здесь уже нет. И теперь мужчина в «опеле», который сам не осознает, что здесь делает, пребывает в смятении, жать ли на кнопку на поясе или нет.

– Да что за бред!

– Мы сейчас же должны вернуться! – настаивал астролог, уже готовый запрыгнуть обратно в машину.

В этот момент прогремел взрыв, и облако грязной пыли накрыло их обоих. Они вернулись в офис и собрали в кабинете всех экстрасенсов, гадателей и офицеров. Выяснилось, что сначала водитель «опеля» собирался въехать на территорию Полицейской академии и взорвать себя в толпе новобранцев. Но затем что-то заставило его поменять планы и привело именно на Седьмую улицу аль-Батавин. В стане гадателей начался разброд, они бросились обвинять в случившемся друг друга, позабыв о том, в каком солидном государственном учреждении они находятся. Не проявляя уважения даже к полковнику, пожалевшему, что дал им повод для перепалки, они обменивались ругательствами. Через час полковник убедился, что так они ни к чему не придут. Так и его ведомство могут наказать за вредительство. Поэтому полковник пресек галдеж гадателей, закрыл собрание и временно всех распустил.

Спустя две недели в Отдел наведалась группа офицеров из военной разведки и следователи в сопровождении американского связиста. Полковник догадался, что информация о том, что ниточка от взрыва в аль-Батавин ведет в его кабинет, каким-то образом утекла из ведомства в более высокие инстанции, причем с одной только целью – дискредитировать самого полковника и ослабить его позиции. И вот теперь он, мечтавший возглавить спецслужбы, скорее всего будет списан и отправлен в отставку раньше времени.

4

Махмуд ас-Савади и Зейна лежали в постели обнаженными, обнявшись, как вдруг их разбудил пугающий грохот. Махмуд открыл глаза – все стихло – и опять сомкнул веки. А в половине девятого утра, когда провожал Зейну из номера, узнал от служащего гостиницы о страшном происшествии. Махмуд сунул ему в руку двадцать пять тысяч динаров, чтобы тот молчал о его ночной гостье, и попросил рассказать подробнее, что же случилось сегодня утром.

– Там такая кутерьма из-за прорвавшейся канализации! Ас-Саадун затопило, в тоннеле Баб-аш-Шарки тоже вода стоит. Говорят, столько домов рухнуло от взрыва! Посреди Седьмой улицы осталась воронка – просто жуть! Кто-то якобы на дне разглядел там каменную стену. Представляете?! На дне!

Пока парень болтал, Махмуд думал об «аль-Урубе». Она, получается, оказалась в эпицентре. Не пострадал ли Хазем Аббуд? А Абу Анмар, что с ним? А остальные? Что можно сделать?! Махмуд позвонил Хазему и удостоверился, что тот сейчас не в Багдаде. Сопровождает подразделения союзников и снимает для американского новостного агентства. Абу Анмар тоже покинул город, продал бизнес и вернулся к родне в Кальат Суккяр.

«Это, конечно, все неожиданно, но главное, никто не умер», – подумал Махмуд, выходя на улицу, чтобы поймать такси до редакции.

За короткую поездку Махмуд прокрутил в голове все, за что срочно нужно было браться. Срок сдачи нового номера подходит, а материал не готов. И зарплату нескольким сотрудникам он не выплатил. Ас-Саиди не отправил ему денег. Его вечно смурной бухгалтер так и не появился, два дня, как не отвечает на звонки. Заботы опустили Махмуда, который пребывал в мечтаниях о Наваль аль-Вазир и ее двойнике одновременно, с небес на землю. Он припомнил также недавний разговор с Султаном, личным шофером ас-Саиди, последний свой телефонный звонок шефу и озадачился. Ас-Саиди должен в конце концов вернуться, только тогда Махмуд успокоится. При первой же возможности он скажет шефу, что требует перевода на прежнюю должность, будет опять работать рядовым редактором, такая нагрузка не для него.

Это был обычный день. Погода стояла хорошая, жара спадала. И если бы не новости о взрыве в аль-Батавин, все шло бы своим чередом. Над этим как раз и размышлял Махмуд, когда разглядывал улицу из такси. Люди торопятся по делам, торговцы выстраиваются вдоль тротуара с лотками, расхваливая фаляфель, девушки, направляющиеся на работу, ожидают маршрутки, а в чистом сияющем небе над головами прохожих проносятся птицы. Ничто не омрачало этот день, за исключением сожаления, которое Махмуд испытывал, вспоминая горячую ночь с Зейной: он так и остался наивным парнем из обшарпанной «аль-Урубы», который слушается во всем Хазема Аббуда и покупает любовь у проституток с Пятой улицы. Да, быстро он приобрел жизненный опыт. Но сколько сил это у него отняло! Последние месяцы он напрягался так, как иные за годы себя не утруждают. Даже круг его друзей полностью сменился. Тех, с кем он общался только год назад, уже не было на горизонте. Раньше он сам говорил, что это плата за успех. Кто не платит – остается в неудачниках. Те, кто за тобой не успевает, сами виноваты. Пусть страдают тогда от лености своей и глупости, пусть сгорают от зависти. Но сегодня он не знал, что на это и сказать. Махмуд уже начал сомневаться в тех красивых словах и остроумных выражениях, которыми блистал перед ним ас-Саиди.

Выйдя из такси у здания редакции, он заметил несколько припаркованных тут же машин с номерами госструктур. Он и предположить не мог, что они приехали к нему в офис. Первое, что пришло в голову, – в соседний банк «аль-Ахли» нагрянула финансовая инспекция. Однако как только Махмуд переступил порог редакции, а двери ее были распахнуты настежь, убедился, что гости пришли по его душу. На входе его остановили люди в штатском с кобурой наперевес и попросили предъявить удостоверение личности. Когда выяснили, что перед ними главный редактор журнала, сразу пропустили. По пути в кабинет Махмуд не встретил ни одного сотрудника редакции, за исключением старика Абу Джони, который смотрел на него с недоумением. Старик, не сказав ни слова, продолжил вытирать пыль со столов, будто ничего не случилось и шел обычный рабочий день. Остальные, похоже, прознав о чем-то, что было неизвестно Махмуду, сбежали из редакции, бросив свои рабочие места. Открыв дверь кабинета, Махмуд обнаружил, что его ждут четверо бородатых мужчин в костюмах. Они были приблизительно одного возраста с ас-Саиди. Махмуд поздоровался, представился. Его пригласили сесть и сообщили, что журнал будет закрыт, а его имущество конфисковано.

– А что происходит?!

– Да все то же, что по всей стране. Борьба с коррупцией за чистую совесть, – ответил один из бородачей визгливым голосом.

В животе у Махмуда забурлило. Один из них, с пышными усами, поднял вверх указательный палец прямо перед его лицом:

– Твой приятель украл тринадцать миллионов долларов американской гуманитарной помощи!

– Тринадцать миллионов? Да это ж фантастическая сумма! Как ее можно украсть? Он же писатель! Известная личность!

– Сам его спросишь! А сейчас давай ключи!

Мужчины деловито приступили к работе. Двое из них направились в другие помещения редакции, где на втором этаже хранился архив номеров. На глазах у Махмуда они, куда-то торопясь, перевернули все вверх дном – сдвинули шкафы и комоды в поисках тайников, куда ас-Саиди мог бы спрятать деньги, заглянули даже под ковер в зале.

Махмуд открыл им сейф, где хранились документы и договоры журнала. Денег там не оказалось, ас-Саиди никогда и не держал их в редакции, но они изъяли все бумаги подчистую.

«Как он мог такое провернуть?! Невообразимо!» – беспрестанно повторял про себя Махмуд. Все было как во сне, казалось, произошла какая-то нелепая ошибка и эти грозного вида мужчины рано или поздно ее обнаружат и принесут свои извинения.

Человек с пышными усами, который, по всей видимости, был у них главным, попросил Махмуда связаться с ас-Саиди. Махмуд поспешил набрать его номер, заранее зная, что шеф вне доступа, но механически выполняя эти бессмысленные действия, движимый страхом. Он позвонил ас-Саиди и с другого телефона, но также безрезультатно. Махмуд сказал им, что он искренне сожалеет, но усатый взглянул на него с недоверием.

Через сорок пять минут все уже закончилось. Абу Джони взял свою швабру с намотанной влажной тряпкой и покинул редакцию, пройдя мимо Махмуда и даже не повернув головы в его сторону. Старик направился к себе домой в соседний переулок, решив, что с этого момента он свободен. Но как быть Махмуду? Он ждал задержанное жалованье, чтобы расплатиться за гостиницу, поэтому продолжал названивать бухгалтеру ас-Саиди, его друзьям и знакомым. Кто-то из них не брал трубку, другие извинялись, что здесь они ничем помочь не могут. От отчаяния Махмуд обратился к усачу, который, похлопав его по плечу, ответил:

– На очной ставке встретитесь!

– На очной ставке?!

– Ага! Так что не переживай!

Совсем поникший духом, Махмуд сел с ними в машину, утешая себя тем, что его хотя бы не подвергли унижениям. До сих пор его и пальцем не тронули, а между тем он помнил, как ас-Саиди с полковником Суруром шутили, что встреча с правоохранительными органами Ирака вредна для здоровья. «Все пропало!» – стал убиваться Махмуд. Он будто летел в пропасть, теряя связь с реальностью и готовясь рассказать им все, абсолютно все, о чем бы они ни спросили, даже о Зейне, с которой он провел минувшую ночь. Он расскажет все, опишет все позы, в которых они занимались любовью. Он ничего не скроет! Он докажет свою невиновность!

– Тринадцать миллионов долларов! – сам не веря, твердил он про себя, пока автомобиль с номерами государственной службы увозил его на бешеной скорости в неизвестном направлении.

5

Расследование в отношении полковника Сурура еще не было завершено. Следственной группе из офицеров иракских спецслужб и представителей американской военной полиции требовались неоспоримые вещественные доказательства, чтобы предъявить ему обвинение. Пока еще можно было избежать катастрофы, полковник действовал. Его звонки друзьям в генеральских погонах помогли затянуть расследование. Но этого было недостаточно! Они обязаны принять во внимание то, какую неоценимую помощь он оказал государству в борьбе с терроризмом, как его чествовали, как прикалывали на грудь медали. Они должны все это вспомнить, прежде чем поднять на него руку.

Полковник был сильно расстроен из-за происшествия в квартале аль-Батавин, поэтому срочно собрал у себя в кабинете весь штат астрологов, включая ученика, но не для того, чтобы выслушать их предсказания и получить советы, а чтобы объявить свое окончательное решение. В погоне за преступником они заставили его совсем потерять голову, сбили с верного пути и запутали в мире метафизики. Что между ними самими идет подковерная борьба, которая уже вышла из-под контроля, он вовремя не раскрыл. И вот из-за них у него самого неприятности. Его отправят в отставку и, может, даже предадут суду вместо разыскиваемого ими бандита, на поимку которого они бездарно потратили несколько месяцев.

– Вы все уволены! – прокричал полковник, ожидая, что лица у них вытянутся.

Однако реакции не последовало.

– Нечего сказать?! Вы не удивлены?! – вскричал он на главного астролога.

– А я это предвидел! Это все из-за моего горе-помощника. Он меня люто ненавидит. Вы, мой господин, ни при чем. Вашей вины в провале операции нет.

Ответ застал полковника врасплох. Конечно, прежде чем явиться к нему в кабинет, они раскинули свои карты, посмотрели в зеркала и погадали на четках из фасолин. Они знали, что он им сообщит об увольнении. Но он-то рассчитывал на другое их поведение, что они станут оправдываться, просить его простить их и дать шанс загладить свою вину тем, что бросят все силы на решение его проблем. В глубине души он действительно лелеял надежду на то, что они мановением волшебной палочки избавят его от неприятностей, которые на него свалились. Но идти на попятную и забирать свои слова об их отстранении обратно он уже не мог. Иначе на него будут смотреть как на тряпку! Да и решить его проблемы не так-то просто! Ведомство его разваливалось на глазах, и поддерживать дисциплину полковник был не в силах. Приказ об увольнении его сотрудников стал логичным концом работы Отдела. Теперь он остался один…

Главный астролог вернулся в свою комнату и принялся не спеша складывать вещи в сумку. Он зашел в ванную, смочил бороду мыльной водой, достал ножницы, отрезал половину ее длины и подровнял то, что осталось. Теперь, в новом образе, он был похож на обывателя с аккуратной бородкой.

Он снял с себя балахон и бросил его в корзину для отходов, будто артист, отыгравший на сегодня роль сказочника в детском спектакле. Астролог надел хлопковую рубашку в нежно-голубую полоску, брюки из темного сукна и сандалии, взялся за ручку сумки и уже собирался навсегда покинуть стены этого учреждения и вернуться к себе в квартал аз-Заафранийя на южной окраине Багдада, как заметил на полу тонкую полоску из красного песка. А когда искал кожаный чехол от мобильного, обнаружил, что красноватые крупицы были буквально везде, даже в его постели. Не успел он выйти из комнаты, как туда зашел младший астролог. Неслыханная дерзость с его стороны! Он, похоже, желал присутствовать при его сборах, чтобы продемонстрировать, кто остается за хозяина. Ну, по крайней мере, он будет последним, кого отсюда выгонят. Главный астролог, за которым наблюдал ученик, еле сдерживался, чтобы не крикнуть ему в лицо: «Дурак! Все пропало из-за тебя!» – и не кинуться душить его. Но это было бы бессмысленно. Он отомстит ему при других обстоятельствах. Он может чувствовать человека на расстоянии, всюду мысленно следовать за ним и забрать его жизнь в любой момент. Просто раньше не доводилось прибегать к этому способу.

Ученик тоже переоделся, но в пижаму. Он готовился ко сну. Сегодня съезжать отсюда он и не думал. Младший астролог с вызовом взглянул на учителя и застыл, желая, чтобы этот момент, когда главный астролог летел вниз со своего пьедестала, превращаясь в обычного человека, длился бесконечно.

Вслух ни один не произнес ни слова, но каждый про себя прокручивал воображаемый диалог, сверкая глазами. Чуть не задыхаясь от обиды, главный астролог перекинул через плечо сумку и захлопнул за собой дверь.

Остальные собирались не так поспешно, решив уехать завтра с утра, ведь многие были родом из дальних провинций. Никто не видел, как главный астролог вышел из здания. Им ни до кого не было дела, ведь каждый из них считал себя самым могущественным экстрасенсом, заслуживающим звания главного. Полковник Сурур и не догадывался, что между его сотрудниками то и дело вспыхивали ссоры. Благодаря своей интуиции он принял единственно правильное, хотя и смелое решение – прогнать их всех.

О разладе среди гадателей сокрушался и главный астролог, когда ловил такси. Он остановил машину, назвал старику водителю адрес, договорился о цене и забросил сумку на заднее сиденье. Сам же сел рядом с таксистом, который, увидев, как одет его пассажир, пустился в рассуждения о религии. Когда старик коснулся вопроса конфессий и заговорил о политических партиях, астролог, позабыв, что он не на работе и с Отделом уже покончено, не выдержал:

– Для Аллаха нет конфессий и нет никаких партий!

Водитель замолк, и через несколько минут астролог заметил, что они едут по совершенно пустой дороге. Машина замедлила ход, как будто до водителя только-только дошло, что они заблудились. Сначала он вглядывался через толстые стекла очков вперед, потом резко повернул голову назад. Сглотнув слюну, он обратился к астрологу:

– Кажись, заплутали!

Он собрался уже сдать назад и вернуться туда, откуда приехал, как дорогу ему преградили американцы. Солдаты, светя мощным фонарем им в лицо, потребовали отъехать в переулок, освободив улицу. А там водитель совсем уж растерялся, не зная, куда теперь сворачивать:

– Прости, брат! Я тут недалеко живу… Сейчас на дорогах такая ситуация непростая… Благослови тебя Аллах! Тебе лучше поймать другую машину… Я не поеду…

Астролог попробовал воздействовать на него уговорами, но старик уперся и ни в какую не хотел везти его дальше. Он высадил пассажира и поспешно уехал. Астролог встал на обочине, ожидая, что мимо проедет такси. Но через две минуты он понял, что лучше пройти немного вперед и выйти на широкую улицу, где есть хоть какое-то движение. Путь оказался не короток, переулок уходил куда-то вдаль. Темнело, а фонари освещения почему-то не зажигали. Астролог был не из робкого десятка. Он привык полагать, что контролирует происходящее, даже если не знал, как будут дальше развиваться события. Он убеждал сам себя, что все идет так, как он вообразил, и именно так часто и получалось. Поэтому он уже не отдавал себе отчета, насколько объективно судит о том, чем чреваты те или иные его поступки.

Он знал, или по крайней мере обманывал себя, что ему известно, что за события ждут его сегодняшним вечером. И эти события его не страшили, хотя раньше ничего подобного он не испытывал – не пробовал вкуса смерти.

От жужжащего роя мыслей в голове он почувствовал усталость и вспомнил, что не пообедал сегодня в Отделе, а между тем приближалось время ужина, что немаловажно для человека в его возрасте. При его хрупком телосложении даже эта сумка тянула плечо тяжелой ношей. Он шел по темной улице, пока на полдороге через круглые очки, единственный оставленный им аксессуар от феерического образа колдуна в балахоне, он не разглядел силуэт мужчины. Силуэт не шевелился, мужчина не двигался ни в ту ни в другую сторону. Он просто стоял лицом к астрологу, будто ждал, пока тот подойдет к нему сам.

В горле у астролога пересохло, и он пожалел, что не захватил бутылку минеральной воды из холодильника в комнате. Он остановился в двух метрах от мужчины, фигура которого словно была окутана дымкой. Ну что, настало время обратиться к нему? Может, есть шанс молча пройти мимо? Астролог не был так наивен. Он понимал, что это именно та встреча, которую он много раз представлял. И главное, не дать слабину и не показать, что он боится. Он прожил жизнь достойно и сейчас, перед своим палачом, не унизится до роли потерявшей волю жертвы.

– За этой стеной, уходящей вдаль, две школы для девочек – начальная и средняя. А вон там жмутся лавки торговцев и мелкие автомастерские. Над ними – офисы. За час до захода солнца служащие покидают их и расходятся по домам. В это время улица пуста. Возможно, конечно, машина проедет, нарушив тишину, а может, и не проедет.

– Ты думаешь, я боюсь и решу позвать кого-то на помощь? – ответил старый астролог мужчине, чьи черты лица были погружены во тьму.

Астролог разжал руку, и сумка, выскользнув, мягко упала на асфальт. Он хотел, чтобы во время разговора с призраком опасного преступника, встретиться с которым он жаждал уже несколько дней и ради которого он и отправился на Седьмую улицу квартала аль-Батавин, его руки оставались свободны. Он не знал, как долго призрак будет с ним разговаривать, но все равно хотел до того момента, когда всему придет конец, увидеть его лицо. Почему он никак не мог нарисовать в воображении его лица? Почему даже сейчас он стоит, развернувшись спиной к тусклому свету, идущему с соседней улицы?

– Прежде чем ты что-либо сделаешь со мной, ты должен знать, что все это спланировано моим учеником, младшим астрологом. Ему не удалось уничтожить тебя с помощью смертника на «опеле», а сейчас он использует тебя, чтобы убить меня. Это битва между нами, мной и моим учеником. Ты просто инструмент в его руках.

– Ты хочешь сказать, что спас меня в то утро?

– Нет, врать не буду… Я хотел, чтобы тебя поймали. Хотел как минимум посмотреть тебе в лицо. Хочу знать, как ты выглядишь.

– А я хотел бы заиметь игральные карты, которые в твоих ловких руках указывали тебе, где я нахожусь.

– Я выбросил их в мусорку. Я не охочусь за тобой. Я больше этим не занимаюсь.

– Да… Дело не в картах, а в руках, которые их держат!

– Позволь мне взглянуть на твое лицо.

– Зачем? Оно всегда разное. У меня нет своего лица.

– Дай взглянуть!

– Хорошо.

Он сделал резкий шаг вперед, схватил астролога за руки и надавил на кисти с такой силой, что тот, потеряв равновесие, встал без сил на колени. Безымян упорно продолжал давить ему руки.

– Это не твоя битва!.. Ты ничего не смыслишь!.. Это не твоя битва! – проговорил астролог дрожащим голосом, будто взмолился, позабыв о том, что решил держаться достойно до конца.

В конце переулка развернулся автомобиль, и свет его фар ударил по ним. Астролог напряг зрение, хотя и был в очках. Перед ним в ярком свете предстало лицо Безымяна. Это в сущности тот конец его наполненной драматическими событиями жизни, который он желал и в который не верил до конца, несмотря на то что говорили ему карты. Внутренний голос твердил ему, что он прожил жизнь во лжи, заморочив себя чудесами и мистификациями, и чем глубже он увязал в этом обмане, тем больше сам в него верил, стирая грань между реальностью и выдумкой.

Это лицо, которое он видел первый и последний раз, показалось ему странным образом знакомым, напоминающим кого-то из прошлого. Если бы ему дали больше времени, он вспомнил бы, кого именно. Кто же это?! Кто, боже мой?!

Когда уже в пустынном переулке он медленно опускался на асфальт, до него дошло, что это лицо вобрало в себя черты многих людей, которых он раньше видел. Это лицо его прошлого. Прошлого, которое, как он думал, не имело своего лица. И сейчас, пусть и считаные секунды, за которые автомобиль в начале переулка разворачивался, оно смотрело в упор на него.

Водитель машины передумал въезжать в темный переулок, заметив, что в нем происходит нечто страшное – один человек, склонившись над другим, распростертым на земле, вытащил сверкающее широкое лезвие и одним резким взмахом отрубил ему кисти.

Глава 18

Автор

1

Мое знакомство с ас-Савади случилось в одной из кофеен аль-Каррады, которую облюбовала для встреч багдадская интеллигенция – писатели, актеры, художники и журналисты. Место было настолько людное, что все желающие, особенно в вечернее время, когда летнее солнце уже не жарило и погода становилась весьма сносной, не могли рассесться на выставленных в ряд вдоль тротуара металлических стульчиках.

Я сидел с чашкой чая, когда заметил, как он ходит среди посетителей и предлагает купить у него дорогущие часы «ролекс», нетбук и мобильный. С одним из молодых людей он уже почти сговорился. Выглядел он неважно – одежда несвежая, волосы всклокочены. Было похоже, что он не мылся и не стирался несколько дней кряду. Расхаживая туда-сюда по тротуару, он сделал несколько телефонных звонков, после чего извлек из аппарата сим-карту, отключил телефон и поспешил к группе парней, чтобы отдать мобильный одному из них. Махмуд с нетерпением следил за тем, как покупатель отсчитывает купюры. Значит, он продавал вовсе не лишние вещи. Ясно было, что деньги требовались ему очень срочно. Неужели для того, чтобы спустить их в баре?

Затем он вытащил из кармана какой-то маленький прибор на блестящей ленте. Мне показалось, что это диктофон. Он стал демонстрировать его молодым людям, что-то горячо доказывая. Те засмеялись. Он тоже захихикал, но тем смехом, который говорил не о веселье, а о крайней степени смущения и неловкости. Один из парней указал ему в сторону стульев, где посетители, в их числе и я, пили чай. Возможно, ему советовали попробовать продать диктофон кому-то из нас. Когда Махмуд подошел к стульям, мы встретились с ним взглядом, и он выбрал среди остальных именно меня, чтобы испытать удачу.

Он предложил более чем необычную сделку, запросив четыреста американских долларов за диктофон фирмы «Панасоник». Сто долларов за сам аппарат и триста за записи, хранящиеся на нем. Он пояснил, что там описывается самая удивительная история, которую он слышал за всю жизнь. «Хороший писатель сделает из нее бестселлер», – сказал он мне.

Еще до того, как он ко мне обратился, я решил купить у него вещь. Не потому, что мне был нужен диктофон. Мне хотелось просто помочь этому человеку, и желание мое оказать ему услугу только возросло, когда я узнал, что его тяготят ужасные долги, которые нужно погасить до отъезда в Майсан, где его ждет семья. Но, конечно, на то, что мне предложат купить роман и что он будет стоить триста долларов, я не рассчитывал. Сразу выложить такую сумму я не мог.

Любопытства ради я выслушал его до конца. Он не был похож на человека вне себя, страдающего психическими расстройствами. Да и за мошенника, который охотится за легкими деньгами, его не примешь. Махмуд производил впечатление умного, интеллигентного человека, ясно излагающего свои мысли. Было очевидно, что он попал в трудную ситуацию, поэтому я и вызвался сделать что-либо для него.

– Я дам тебе триста долларов. Это все, что я могу. Двести у меня с собой. Еще сотню займу у хозяина гостиницы, где я остановился.

– Деньги мне нужны сейчас… И мне нужно четыреста. Иначе я не расплачусь с наборщицей.

– С кем-кем?!

– С девушкой из редакции, наборщицей в типографии. Она проходу мне не дает, требует зарплату за прошлый месяц.

Он рассказал мне не только об этой девушке, но и об остальных сотрудниках журнала, которые преследовали его. После исчезновения ас-Саиди и главного бухгалтера они прознали, что Махмуд живет в отеле «Дильшад», и оккупировали холл, требуя положенных им выплат.

Я рассчитался за чай, который мы выпили с Махмудом, мы захватили в ближайшем ресторане ужин и вместе отправились в гостиницу «аль-Фанар» на улице Абу Нувас в мой номер. Выпили по стакану виски из бутылки, которую я на всякий случай держал в холодильнике, и приступили к ужину.

– А почему просто не сбежать? – спросил я его. – Ты же все равно собираешься уехать? Брось все, не ты виноват в их проблемах.

– Я не могу так поступить. У них беда. А я пользовался деньгами журнала без счета… И зарплату огромную получал, и премии всякие. Я, наверное, тоже виноват. Не хочу, чтобы они плохо обо мне думали, не хочу, чтобы ставили меня в один ряд с ас-Саиди и его бухгалтером.

Что я слышу! Да он идеалист! Я продолжил удивляться, когда за ужином попробовал прослушать что-нибудь через наушники из его записей. Махмуд сказал, что там больше десяти часов. Я был потрясен!

Я выложил на стол четыреста долларов, пообещал до завтра прослушать все записи, и мы договорились о встрече на следующий день. Я вызвался отвезти его на машине до «Дильшада», но он отказался, сказав, что в состоянии дойти пешком, ведь отель совсем рядом. Я не настаивал, однако мне не давало покоя ощущение, что парень где-то нечестен со мной. Скорее всего завтра на встречу он не придет. Он разыграл меня, выманив немалые деньги. Меня он, судя по всему, выбрал не случайно. Наверное, даже наводил справки обо мне. Подозрительно легко, без колебаний, пошел он с незнакомцем в гостиничный номер.

Похоже, он посмеялся надо мной. Да и не в обмане ли мы проживаем свою жизнь? Чем больше человеку доверяют, тем охотнее он становится обманщиком! Тем большее злорадство в глубине души испытывает! Сегодня он обвел вокруг пальца меня, завтра я посмеюсь, не со зла конечно, над кем-нибудь другим. Так и живем…

В то время я был занят написанием собственного романа, которому дал название «Последний неподтвержденный рейс», и мне не хотелось бросать его из-за пока темной для меня истории, записанной на диктофон. Однако наутро я получил по электронной почте сообщение от «второго ассистента». Человек писал, что знает меня, что у нас есть общие знакомые, что на меня можно положиться, но в моих же интересах, а также ради собственной безопасности, себя называть он не будет.

«Второй ассистент» стал ежедневно присылать мне на почту файлы, связанные с работой ведомства, именуемого Информационно-аналитическим отделом, которые считал нужным обнародовать. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что эти документы имеют отношение к записям, переданным мне ас-Савади!

Я поставил бутылку «Jacob’s Ghost» на пластиковый столик на балконе и сел расслабиться в тишине, совсем забросив свой роман, наслаждаясь ароматом, источаемым в ночном влажном воздухе пахучими деревьями, растущими у реки. Через какое-то время я вставил в уши наушники и снова приступил к прослушиванию записей, сделанных Махмудом ас-Савади и преступником без имени.

2

В первый же день ареста Махмуда допрашивали без перерыва несколько часов подряд. Добиться от него смогли немногого, однако задерживать его надолго не входило в их планы. Хотя они и угрожали ему судом, главное для них было получить необходимые сведения об Али Бахере ас-Саиди – с кем водил дружбу, где хранил деньги, в каких банках открывал счета, владел ли недвижимостью в столице?

Особняк на площади аль-Андалус, который он приобрел у старика аль-Амерли, уже был опечатан. В доме его семьи, который, как оказалось, он снимал, также был проведен обыск. Все автомобили и мебель, даже стулья в редакции были конфискованы. Но стоимость всего этого не равнялась и десятой доле того, что, как говорили, он украл.

– Я рядовой служащий, сидел у ас-Саиди на окладе, – твердил Махмуд следователям, и они почти ему верили.

Он отвечал искренне, хлопал невинными глазами, махал руками, убеждая, что его вины ни в чем нет. Его не били, как он сам ожидал, даже ничуть не потрепали. Ночь Махмуд провел в камере с другими арестантами, а рано утром его вызвали, чтобы подписать протокол об освобождении. Отдали бумажник, телефон и мелочь и проводили до дверей, взяв обязательство сообщить властям, если ему что-либо станет известно об ас-Саиди.

И это было лишь начало его бед! Ведь теперь, потеряв хорошую должность, он стал безработным. Махмуд рассчитывал на зарплату в конце месяца, чтобы погасить долги за гостиничный номер. Устроиться теперь обычным редактором в невесть какой журнал он не мог, ведь он всем раструбил, что занял позицию ведущего редактора «аль-Хакыки», рисовался перед всеми и так важничал, что сегодня, если он заикнется о месте обычного редактора, его поднимут на смех. Еще страшнее идти в подчинение одному из бывших товарищей, дружбой с которыми он пренебрег, как только пошел в гору. Сейчас он никак не мог думать о работе, тем более о работе в небольшом издательстве или заштатной газете, где жалованья не хватит на те прелести жизни, к которым его приучил ас-Саиди. Получается, Махмуд доверял шефу больше, чем тот заслуживал…

Помимо прочего на его голову свалились сотрудники журнала со своими проблемами – за этот месяц они не получили ничего. Как только в редакции случился скандал, они разбежались, но взяли Махмуда в заложники. Для него стало неожиданностью, когда самые наглые из них, которым было все равно, виноват ли Махмуд или его вины здесь нет, отловили его в холле «Дильшада» и потребовали денег.

Он продал старьевщикам из Баб-аш-Шарки свои шикарные костюмы и дорогую обувь. Насчет других вещей он договорился с приятелями, которые назначили ему встречу в кофейне «Эрхета». Прежде чем расстаться с мобильным, он сделал по нему последние три звонка. Первый – старшему брату Абдулле, чтобы предупредить, что на днях приедет.

– Разве плохо в Багдаде?! Зачем? Что случилось?

– Ничего… Я соскучился… Все идет к гражданской войне… Кругом взрывают…

– Но у тебя же там работа! Просто будь осторожен.

– Ты думаешь, те, кто гибнет на улицах каждый день, просто забыли об осторожности?

– Не пойму тебя, Махмуд. Ты же знаешь, что наш общий знакомый стал большим человеком тут… Он может тебе припомнить…

– Да он не вспомнит теперь обо мне. Ему теперь не до меня. Да и дело старое, быльем поросло…

– Ну, смотри… Мы тебе всегда рады.

– Хорошо. Тогда я возвращаюсь! Мне больше не звони. Я мобильный продал. Когда приеду, все расскажу.

– Ждем тебя! Благослови тебя Аллах!

Затем он позвонил своему другу Хазему Аббуду, который сказал, что в Багдад вернется не раньше следующей недели. Занят на съемках в одной из американских военных частей. Кстати, может выслать Махмуду по электронной почте удачные кадры для журнала.

– Какой журнал! Его закрыли! Я хотел повидаться с тобой перед возвращением в Майсан.

Новость ошеломила Хазема, и Махмуд, когда понял, что они уже вряд ли увидятся, проговорил с ним еще три минуты. Повесив трубку, он стал искать следующее имя в списке. Вернее, номер без имени. Наткнувшись наконец на 666, он нажал на соединение и приложил трубку к уху. Тут же раздался высокий женский голос, лишенный эмоций, сообщивший, что абонент не зарегистрирован или что он вне доступа… Махмуд не дослушал…

Он хотел услышать ее голос, а лучше где-нибудь встретиться с ней до того, как он навсегда покинет Багдад. Он не поверил ни словам ас-Саиди, ни тому, что сказал его шофер Султан. Оба лгали ему, говоря о Наваль гадости. А он любит ее! Он уверен, в другой ситуации у него был бы шанс. Сейчас дела идут из рук вон плохо. Но шанс-то остается! Мир вокруг рушился, а он находил в себе силы любить ее еще сильнее, несмотря ни на что и ни на кого. Чувства его будто обрели крылья! Себе он врать не станет. Она не самая красивая женщина. И старше его на несколько лет. Но если бы сейчас он вместо этого металлического писка услышал в трубке ее голос, он нашел бы предлог остаться в Багдаде. Даже если бы пришлось переселиться обратно в душные комнаты «аль-Урубы» с плесенью на стенах. Даже если бы был вынужден работать в газетенке или подвальной типографии за ничтожную плату. Только Наваль может заставить его пойти на безумие. Безумие и надежда – вот чем он сейчас дышит!

Он набрал ее номер еще раз, и ему снова ответил безучастный к его страданиям автомат. Махмуда охватило отчаяние. Приближалась ночь. Ужасная ночь, которая, казалось, накроет его своим темным покрывалом, и после этого уже никогда не взойдет солнце… Махмуд открыл заднюю панель телефона, приподнял аккумулятор и извлек сим-карту. Снова собрав телефон, он отдал мобильный знакомому, которому только что его продал. Махмуд спрятал сим-карту в карман и достал диктофон, чтобы предложить кому-нибудь и его.

Все эти подробности я узнал от самого Махмуда за те два дня, пока слушал записи. Однако еще большее впечатление на меня произвел голос второго рассказчика, которого Махмуд назвал Франкенштейном, – грудной, проникновенный, будто он принадлежал какому-то популярному диктору… Я полагал, что эта история – по большей части выдумка. Но неделю спустя в госпитале аль-Кинди я услышал очень похожий голос, с теми же интонациями, когда присел у кровати одного старика. Его звали Абу Салим, от него я узнал другие детали истории Франкенштейна. Я слушал и не понимал, голос ли это другого человека или тот же. Его рассказ настолько захватил мое внимание, что я пустился разыскивать остальных очевидцев.

Махмуд закончил все дела, избавился наконец от преследовавших его бывших коллег, уложил вещи в небольшую сумку, ту самую, с которой он приехал когда-то в Багдад из Майсана, и закрыл счет в «Дильшаде».

Скоро здесь полыхнет, разумнее уехать в безопасное место, куда-то на юг. Многие из знакомых Махмуда именно так и поступят. Фарид Шавваф, к примеру, которому придется на время забыть о сомнительной славе звезды спутниковых телеканалов и костюмах с иголочки, вернется в свою деревеньку севернее Багдада. Зейд аль-Муршид отправится обратно в аль-Хиллю, а Аднана аль-Анвара будут ждать родные в ан-Наджефе. Что касается Хазема Аббуда, то он после работы с американскими военными не сможет уже вернуться обратно в ас-Садр. А когда окажется в Багдаде, не найдет ни «аль-Урубы», ни Абу Анмара на прежнем месте и станет жить в другой простенькой гостинице, деля номер с одним из коллег.

3

Абу Салим вышел из госпиталя аль-Кинди на костылях. За ним заехали дети, но забрали они его не на Седьмую улицу, а в дом к зятю, поскольку их жилище с обрушенным фасадом требовало капитального ремонта.

Яму, образовавшуюся после чудовищной силы взрыва, археологические сообщества потребовали не засыпать. В ее глубине даже через хлынувшие из развороченных канализационных труб воды угадывались очертания древней стены. Инициативная группа ученых настаивала на том, что это часть городской стены Багдада времен Аббасидов и что ее раскопки станут самым громким археологическим открытием исламских древностей за последние десятилетия. Кто-то, воспользовавшись этим, пустил в массы идею о «благости террора», только благодаря которому вновь будут обретены утерянные реликвии. Однако службы безопасности, не обращая внимания на всю шумиху, пригнали грузовики и засыпали яму землей, а их представитель выступил по телевидению с заявлением о том, что ничего страшного не произошло – все находки сохранены для будущих поколений, им и решать их судьбу. Если потомки сочтут необходимым снести квартал аль-Батавин – их право. Нам же сегодня необходимо заново выложить камнем мостовую.

Абу Салим покинул госпиталь, однако там оставался еще один житель квартала – Хади Барышник. С его лица и рук врачи сняли повязки, но он был не в состоянии подняться с постели и вернуться домой. Хади лежал и думал, что делать теперь со своей жизнью и домом, который превратился в развалины. Останется ли дом за ним? Ведь он может здесь долго проваляться, а когда выйдет, обнаружит, что Фарадж ад-Далляль расчистил участок от обломков, отстроил новое здание и оформил на себя собственность.

Прежде всего надо думать о здоровье. Главное сейчас – пережить это испытание, а потом он что-нибудь придумает, найдет выход. Так рассуждал Хади, отгоняя от себя страхи и тщетно пытаясь встать с кровати на ноги и покинуть уже порядком надоевшую ему палату, где нечем было заниматься, кроме как пролеживать бока.

Однажды вечером, почувствовав, что мочевой пузырь переполнен, Хади попытался приподняться. В палате было тихо. Все больные уже спали, а медсестры сидели в своем кабинете в другом конце коридора. Он сдвинулся к краю, опустил ноги в тяжелых гипсовых колодках на пол и ощутил пальцами холод кафеля. Через несколько минут он уже стоял, удерживая равновесие, и намеревался сделать первый шаг. В любой момент Хади мог упасть и разбить лицо об пол. Медсестры обнаружили бы его лишь через пару часов. Однако он решил пойти, опираясь на спинки кроватей соседей, потом держась за стенку и потихоньку продвигаясь в сторону туалета.

Еще даже не подумав о том, как в своем положении он сможет приспустить штаны, Хади посмотрел на отражение в зеркале. Забыв о разрывающемся пузыре, он подошел ближе к мойке, над которой висело зеркало, и уставился расширившимися зрачками на лицо, которое отдаленно напоминало его собственное. Он знал, с того самого дня, как очнулся, что лицо повреждено, осознавал, когда сняли бинты, что огонь оставил на нем следы. Но то, что он увидел в зеркале, повергло его в ужас. В какое чудовище он превратился! И таким он останется на всю жизнь, даже после того как его выпишут из больницы! Он уже никогда не будет прежним! От отчаяния Хади начал тереть рукой зеркало и наклонился, совсем прилипнув к нему, чтобы поближе рассмотреть свои шрамы. Ему хотелось заплакать или закричать, но единственное, что он мог – стоять, уставившись на самого себя. И чем дольше он вглядывался в зеркало, тем больше убеждался, что это лицо не Хади Барышника. Но ему оно знакомо… Через несколько месяцев Хади со своей буйной фантазией сам поверит в то, что это лицо Безымяна, лицо кошмара, который ворвался в его жизнь и сломал ее, не оставив надежды на то, чтобы все вернулось на свои места.

У Хади вырвался пронзительный вопль, который напугал спавших в палате пациентов и его самого, потерявшего от неожиданности равновесие. Его нога в гипсе скользнула по полу, и он свалился на спину, разбив голову об унитаз и потеряв сознание.

4

Он менял лица, как сказал главный астролог в свой предсмертный вечер, но был одержим желанием постоянства и стремлением к вечности. Ради того, чтобы оставаться здесь, он убивал и оправдывал убийства тем, что не желает сгинуть в неизвестности. Никто не хочет умирать просто так, без смысла, не ведая, ради чего нужна его смерть и что с ним будет после. Вот и Безымян тоже не знал ответы на эти вопросы, поэтому хватался за жизнь. Скорее от страха и, может быть, даже сильнее, чем те другие, которые отдавали ему свои жизни и органы которых он забирал себе. Они не оказывали ему яростного сопротивления, поэтому не заслуживали жизни так, как достоин ее был он. Даже если они знали, что бессильны перед ним, они должны были пытаться спастись. Но они сдавались, даже не попробовав побороться, не попробовав защититься. И это имея лишь одну-единственную жизнь! Другой не будет! А ведь это единственный бой, когда человек не должен сдаваться, когда он просто обязан выстоять!

Люди пересказывали его историю друг другу, но даже в их рассказах он был многолик. В квартале ас-Садр его называли ваххабитом, а в аль-Аземийе шиитским террористом. Иракское правительство озвучило официальную версию, согласно которой он являлся агентом иностранных спецслужб. Американский Госдеп, со своей стороны, выступил с заявлением, что это опаснейший преступник, цель которого – ни много ни мало – сорвать планы союзников в Ираке.

Но что это за планы? Полковник Сурур, например, считал, что создание такого чудовища и было частью американского замысла. «За этим зверем стоят американцы, – настаивал он. – Собрать подобного Франкенштейна и выпустить в Багдаде на волю – это в их духе».

В кофейнях шептались, что его видели даже средь бела дня. Рассказчики соревновались, у кого страшнее получится его описать. Он может оказаться рядом с тобой за соседним столиком в ресторане или войти в тот же магазин одежды, а может сесть с тобой в ту же маршрутку. А ночью он передвигается по городу со скоростью света и одним прыжком забирается на крыши домов. Никто не знает, кто окажется его следующей жертвой… Несмотря на все заверения правительства, что бандит обезврежен, люди продолжали верить в то, что он бессмертен, ведь они слышали свидетельства очевидцев, как по нему стреляли, а он бежал, не замечая пуль. Они знали, что он не истекает кровью. Знали, что его лицо, которое он скрывает, можно увидеть лишь случайно, да и то на мгновение. Нарисованный народной фантазией образ страшилища подпитывался животным страхом и осознанием того, что череда смертей, одна порождающая другую, никогда не оборвется. Темная фигура разрасталась в воображении тревожных жителей Багдада, кладущих ночью свои сонные головы на подушки, до невероятных размеров.

Даже в меня, увлекшегося этой историей, вселился страх, и я каждый раз, когда доводилось идти вечером по темной улице, оборачивался – не мелькнет ли где силуэт самого опасного из преступников. А в голове навязчиво звучал жуткий вопрос: почему именно мне суждено принять смерть от него?

5

Последнее, что было известно о полковнике Суруре Маджиде, – это то, что он отправлен в отставку. Но полковник не сдался, как можно было подумать. Он задействовал все связи, подключил всех своих друзей-военных, которые оставались на плаву и при новых временах, и добился того, что его вернули на службу. Не в Информационно-аналитический отдел, конечно, который был распущен, а в одно из захолустных отделений полиции, и то как исключение.

В течение нескольких месяцев я регулярно наведывался в квартал аль-Батавин, чтобы составить полную картину развернувшихся в нем событий. Мне было любопытно, как на самом деле выглядел Франкенштейн. Я зашел в кофейню Азиза аль-Мысри и завел разговор с самим хозяином. Оказалось, что он ничего не знает о судьбе Хади Барышника после взрыва. Дважды он навещал друга в госпитале. В первый его визит Хади еще не приходил в сознание. Когда же Азиз пришел к нему во второй раз, Хади уже шевелил губами под бинтами, которыми было обмотано его лицо. Азиз решил, что Хади выживет. Но на следующий день врачи сообщили ему, что Барышник самовольно ушел из госпиталя, никого не поставив в известность о том, куда направляется.

С Фараджем ад-Даллялем мне поговорить не удалось. Он почти не выходил из дома, а управление всеми делами взял на себя один из его сыновей. Что касается Умм Салим аль-Бейда, то она не разрешила мне встретиться с ее мужем, поскольку наша с ним беседа тогда в госпитале аль-Кинди его сильно взволновала. Однако я легко связался по телефону с отцом Иосией и зашел к нему в церковь. От него я узнал недостающие подробности истории Умм Даниэль, ее пропавшего без вести сына, дочерей, живущих в Австралии, и дьякона Надира Шмуни.

Из провинции Майсан Махмуд ас-Савади присылал мне письма, где откровенно описал свою работу у ас-Саиди, который избежал-таки правосудия. Когда мне попалась на глаза фотография ас-Саиди над одной из его статей в старом номере журнала, в голове у меня промелькнуло, что я определенно видел его раньше. На съезде интеллигенции несколько лет назад! Да, тот съезд проходил в здании Национального театра. Ас-Саиди был красноречив, его выступление прошло блестяще, публика восхищалась красноречием этого оратора. Я возложил тогда на него надежды, подумав: что, если бы было больше таких, как он, если бы они обрели смелость и всколыхнули бы это политическое болото неучей и неудачников?!

Я ходил в госпиталь аль-Кинди еще дважды, чтобы разузнать у сотрудников, что же случилось с Хади Барышником после того, как он увидел свое изуродованное лицо в зеркале. Мне твердили только одно – что он сбежал и больше не появлялся.

«Второй ассистент» продолжал отправлять мне на почту документы, связанные с деятельностью Информационно-аналитического отдела, в частности со внутренним расследованием, которое там велось.

К последнему из полученных мной файлов прилагались признания младшего астролога – он называл себя виновным в смерти учителя, тело которого нашли в одном из багдадских переулков. Якобы он с помощью внушения на расстоянии руководил действиями преступника без имени, отрубившего главному астрологу кисти рук, чтобы приставить их себе. Единственное, от чего он открещивался, так это что был создателем монстра. Он утверждал, что мог только управлять им, но не сотворить такое. Он собирался и уничтожил бы его, если бы не вмешался учитель, поломавший его планы. В том и была суть их конфликта.

Работая над романом в гостиничном номере, я все время прерывался и вздрагивал, ожидая, что дверь моей комнаты распахнется и за мной придут, чтобы арестовать. Так и вышло в конце концов. Текст еще не был завершен, я успел написать только семнадцать глав, как в холле гостиницы на меня надели наручники и отвезли на допрос, который вели иракские офицеры и американские военные. У меня нашли и отобрали рукопись, после чего вопросов ко мне стало еще больше. Со мной обращались вежливо и, действуя мягко, предлагали стакан воды, чашку чая и даже разрешили закурить. Они осторожно расспросили, как ко мне в руки попали документы, как я ими распорядился и кто такой «второй ассистент». Значит, у меня есть и первый? Организатор ли я агентурной сети? Какие связи у меня в Ираке и кто со мной связывается из-за границы? Каковы мои политические убеждения?

Меня продержали в заключении несколько дней, пока их специалисты штудировали мой незаконченный роман. А утром снова вызвали в кабинет и, ничего не объясняя, попросили подписать бумагу, лежащую на столе следователя, даже не дав ее прочитать. Я хотел было запротестовать, но испугался, что снова буду брошен в камеру с отсыревшими стенами, где невозможно дышать. Я молча подписал. Мне вернули личные вещи, за исключением рукописи. Ее конфисковали, запретив мне дописывать текст и вообще как-то распоряжаться им.

Они выпустили меня, не проверив как надо паспорт, который я им предъявил. Он был фальшивый. Таких у меня лежало много, они позволяли мне беспрепятственно перемещаться по Багдаду, легко проходить через все пропускные пункты и спокойно переживать встречи с вооруженными отрядами самообороны различного толка, которые не ладили между собой.

«Какие-то ненастоящие следователи», – подумал я по дороге в гостиницу. Не очень-то они старались докопаться до правды, как будто выполняли рутинную, навязанную им работу.

Я снова сел за компьютер и приступил к восстановлению текста. Через несколько дней пришло очередное сообщение от «второго ассистента», к которому были прикреплены копии страниц моего дела и постановление об освобождении. Как ему удалось заполучить их?!

Я быстро пробежал файл глазами и похолодел – меня приказывали снова задержать! Уж в этот раз со мной церемониться не будут!

Я наспех собрал вещи, рассчитался с хозяином и опрометью выбежал из гостиницы. Уже в такси, вспомнив о поддельном паспорте, который показывал им, я приоткрыл окошко и выбросил его прямо на ходу. Теперь им не удастся меня поймать, меня бесполезно искать, так же как Франкенштейна!

Глава 19

Преступник

1

– Дылду убили! – радостно воскликнул Абдулла, распахнув дверь в комнату Махмуда, который еле уснул вчерашней ночью, зачитавшись допоздна.

После возвращения в аль-Джидейду он только и делал, что сидел, пока глаза не слипнутся, над книгами, которые, как оказалось, он покупал стопками, но не успевал одолеть. Отыскал он и те прочитанные книги, которые ему захотелось пролистнуть еще раз. Таким образом он нашел благовидный предлог, чтобы сидеть дома и никому не попадаться на глаза, успокоив мать, которая боялась, что Дылда, ровно год назад поклявшийся убить Махмуда, если встретит его в аль-Амаре, выполнит обещание.

Скорее всего Дылда забыл об этой клятве. Такие, как он, разбрасываются пустыми угрозами направо и налево, а через некоторое время даже не помнят, как запуганных ими людей зовут. Махмуду же нравилось вести затворнический образ жизни. Он действительно находил в нем успокоение после сумасшедшего ритма большого города. Матери нечего за него волноваться. Он никому не будет создавать проблем.

Так прошло около двух с половиной месяцев. Но с убийством Дылды этот период его жизни закончился.

На скоростном шоссе группа вооруженных людей преградила путь кортежу Дылды, возвращающемуся из провинции Васит, и встретила их шквалом из свинца. Погиб не только Дылда, но и его водитель, а также сопровождающие. Неизвестных, воплотивших в жизнь идею о правосудии улицы, не нашли.

Махмуд вспомнил свою теорию о трех видах правосудия, в которой к тому времени уже полностью разочаровался. Кругом царил хаос, никакой логики в происходящем не было. Он сделал глубокий вдох и со стоном выдохнул. Наконец-то он избавился от этого тяжелого камня на сердце.

Теперь он мог выходить из дома, не причиняя боли матери, которая уже не переживала за его жизнь. Он вышел за ворота и пошел пешком, не имея представления, куда направляется. Уже на центральной улице города он вспомнил, что давно не проверял электронную почту. Наверняка скопилось много новых писем.

Махмуд сел в автобус, идущий к рынку. Заметив в нем старых приятелей, он, сам не зная почему, приободрился, подошел к ним и горячо пожал всем руки. Свое хорошее настроение с происшествием на шоссе Махмуд не связывал.

Когда в интернет-кафе Махмуд открыл почту, обнаружил сто восемьдесят непрочитанных сообщений. Среди спама попалось на глаза письмо от Хазема Аббуда. В него был вложен десяток красивых фотографий, снятых в различных провинциях и деревнях, – пейзажи, старые лавки, исторические памятники. В самом письме Хазем объяснял, что, поскольку работает с американскими военными, попытается получить в Америке убежище. Домой он вряд ли вернется, там отряды самообороны устроили чистку. Махмуд подумал, что Хазем преувеличивает и просто ищет оправдание для того, чтобы исполнить свою давнюю мечту – переехать в Америку. Было очевидно, что Хазем шел к ней долгие годы и наконец достиг желаемого.

Махмуда заинтересовало другое письмо. В нем содержалось предложение от одной из крупных столичных газет поработать корреспондентом в Майсане. Еще одно письмо было от неизвестного лица. Каково же было его удивление, когда, открыв его, он увидел внизу подпись Наваль аль-Вазир. Она писала, что много раз пыталась дозвониться, но тщетно, затем случайно нашла под одной из его статей в журнале «аль-Хакыка» адрес этой электронной почты. В конце она оставляла свой новый номер телефона. Письмо заканчивалось так: «Обязательно позвони мне, Махмуд!»

Махмуд был в замешательстве. Ему тут же захотелось схватить мобильный, набрать этот номер и услышать ее голос. Он действительно сильно скучал по ней. Но то, что ждало Махмуда в письме, заставило его забыть обо всем. Оно было от Али Бахера ас-Саиди. Махмуд сначала пробежал его глазами – строчки устремлялись далеко вниз. Ас-Саиди нужно было потратить изрядно времени и сил на него. Махмуд прилип к экрану и погрузился в чтение.

2

Дружище Махмуд!

Как у тебя дела?

Я сто раз звонил тебе, но твой телефон выключен. Я немало беспокоился, услышав от друзей, что тебя вызывали на допрос. Что за звери! Я боюсь, что они такое обо мне тебе наплели, что мнение твое обо мне изменилось и мне вовек теперь не отмыться. Дорогой друг! Со мной столько всего приключилось! В первую очередь – моя мать, ее убили на шоссе близ ар-Рамади. Вместе с ней лишили жизни моих несчастных сестер! У нашего разоренного государства я не взял ни копейки, не воровал ничего я и у американских оккупантов. Я угодил в ловко расставленные сети и был вынужден спасаться от правосудия бегством. Меня выдавливали из страны за то, что я имел истинно патриотические планы. Они знали, что что-то готовится, что столкновение неизбежно, поэтому и закусили мной, прежде чем я смог вцепиться в них бульдожьей хваткой.

Ты, наверное, мне не веришь? Но позволь тогда спросить тебя. Хоть раз ты ловил меня на лжи? Не помогал ли я тебе двигаться вперед? Обидел ли я тебя или кого-то другого чем-то? Разве не старался я помогать людям? Вспомни все и подумай еще раз.

Возможно, ты спрашиваешь себя: зачем ему утруждать себя, описывая все это? Какой интерес мне переубеждать тебя? Мне плевать на слухи, что обо мне распускают, я переживу, что репутация моя в журналистике подпорчена, что меня объявили преступником международного масштаба и теперь меня разыскивает Интерпол. Справлюсь и с этим! У меня стальное сердце, мальчик мой, я готов сражаться и дальше с этими подонками. Победа будет за мной! В один прекрасный день ты услышишь об этом. Но мне не безразлично, за кого ты будешь меня принимать. Именно ты! Никто другой! Потому что в тебе я не перестаю видеть себя. Как ты похож на меня! Может быть, ты этого и не замечал никогда. Я же в этом твердо уверен. Ты чистый, благородный юноша. И я не хочу, чтобы ты думал обо мне дурное.

Ты, конечно, помнишь полковника Сурура Маджида? В тот день после ужина полковник рассказал мне о предсказании главного астролога. Мы ходили к нему не из-за типографии и не ради журналистского расследования. Я не хотел сразу тебе открывать всю правду, чтобы не ввергнуть тебя в шок. Я долго молчал об этом. Но сейчас нужно все рассказать как есть. Наш визит к полковнику имел только одну цель – чтобы главный астролог смог заглянуть в твое будущее. Будущее Махмуда ас-Савади. Представляю, как ты сейчас удивлен! Так вот, главный астролог сказал, что у этого молодого человека, то есть у тебя, – блестящее будущее. Ты сделаешь головокружительную карьеру и станешь очень важной персоной. Но тебе нужно помочь. Научить тебя переживать не лучшие времена и преодолевать трудности, с которыми ты должен столкнуться. Я не знаю, как ты воспримешь, Махмуд, что я тебе сейчас сообщу, но… Ровно через пятнадцать лет ты станешь премьер-министром. Премьер-министр тогда будет главной политической фигурой нашего государства. Как только я услышал об этом от предсказателя, я поверил в его слова. Я сделал тебя, Махмуд, моим главным проектом. Я играл свою роль. Роль Иоанна Крестителя при Помазаннике. Я должен был из чахлого побега вырастить могучее дерево с крепким стволом, развесистыми ветвями и пышной кроной.

Скоро я вернусь в Багдад, Махмуд. Я добьюсь, чтобы с меня сняли все обвинения. И ты увидишь, как те, кто меня преследовал, сами предстанут перед судом. Я свяжусь с тобой, и мы будем действовать вместе.

Я хочу, чтобы ты не забывал о предсказании астролога. Или можешь выбросить это из головы, но оно все равно сбудется.

3

Это не письмо. Это бомба! Махмуд вспомнил манеру ас-Саиди общаться и его талант убеждать окружающих в своей правоте. Эмоции захлестнули Махмуда. Этот человек действительно и помогал ему, и передавал свой опыт. Только благодаря ас-Саиди он созрел как личность и многому научился. Строки о предсказании и настоящей цели визита в Информационно-аналитический отдел привели Махмуда в трепет. Выходит, он был в самом эпицентре событий. А он-то считал себя сторонним наблюдателем.

Махмуд уже держал пальцы на клавиатуре, чтобы тотчас напечатать ас-Саиди ответ и извиниться перед ним за то, что плохо о нем думал, как перед ним предстала картинка, как он сам, выворачивая душу наизнанку, умолял следователей и доказывал свою непричастность к краже тринадцати миллионов. Вспомнил он и другие детали, в том числе те многочисленные моменты, когда ас-Саиди бесконечно противоречил сам себе. Махмуд еще долго просидел в интернет-кафе, но так и не смог прийти к выводу – каковы истинные намерения ас-Саиди. Это не человек, это какой-то поток красиво завернутых фраз и эффектных пустышек. В нем самом нет личности!

Махмуд стукнул пальцами по клавишам, но тут же стер буквы, так ничего и не написав. Он еле сдерживал эмоции, которые в конце концов обернулись внезапной яростью и раздражением, охватившими его не только из-за письма ас-Саиди, но и из-за того, что и сейчас, после всего того, через что Махмуд прошел, ас-Саиди почти удалось его обмануть и выйти самому в который раз сухим из воды. Ас-Саиди бил прямо в яблочко!

На длинное письмо ас-Саиди Махмуд написал в ответ одну короткую фразу большими красными буквами – FUCK YOU. Он уже был готов нажать на кнопку, чтобы отправить сообщение, но что-то его остановило. Он убрал эти два слова, скопировал письма ас-Саиди и Хазема Аббуда в один файл, отправил его Автору, закрыл почту и покинул интернет-кафе.

Позже он отправит Автору еще одно сообщение, в котором объяснит причины своей мнительности. А пока он достал, оказавшись на улице, сигарету, посмотрел на ставшее хмурым из-за черных туч небо и закурил. Скоро польет дождь. Ровно год назад в Багдаде, как раз когда он встретил Али Бахера ас-Саиди и Наваль аль-Вазир, стояла такая же погода.

Погруженный в свои размышления, он зашагал в сторону рынка. А что, если ас-Саиди говорит правду? Нет, очередные выдумки и вранье! Расставил сети и рассчитывает, что глупый Махмуд туда угодит. Ну, может быть, его слова были правдой хотя бы на один процент из ста? Разве жизнь не смешение возможностей, одна часть которых станет правдой, а другая никогда не воплотится? Так вот, поддержка ас-Саиди и есть тот пустой шанс. Все тогда зря?

Именно поэтому Махмуд и не отправил то ругательное письмо ас-Саиди и вообще не ответил ему ничего. Он ушел в тень, скрылся в сумраке, подобном тому, который царил на улицах аль-Амары в тот хмурый день. В сущности, он воспользовался уловкой самого ас-Саиди – оставлять человека в неведении и замалчивать собственные планы.

4

21 февраля 2006 года руководство служб безопасности заявило о поимке опасного преступника, которого в докладах называли «преступником Икс», а в народе – Безымяном.

Он был виновен в целой серии ужасных убийств, совершенных в Багдаде за последний год, и посеял среди жителей города такую панику, что весь процесс политического урегулирования был под угрозой. Его показали крупным планом по телевизору, назвали имя – Хади Хассани Идрус по кличке Барышник, житель квартала аль-Батавин.

Обвиняемый сознался во всех преступлениях, в том числе в том, что собрал банду, члены которой убивали людей, расчленяли трупы и подбрасывали куски тел людям, чтобы запугать народ. Он взял на себя организацию взрыва у гостиницы «Новотель», подтвердив, что груженным взрывчаткой мусоровозом управлял один из его головорезов. Не стал отрицать он и нападения на иностранных офицеров, обеспечивающих в стране безопасность. Назвал себя виновным во взрыве в квартале аль-Батавин, который повлек многочисленные жертвы и разрушения исторических зданий, чем государству нанесен значительный урон. Не остался преступник в стороне и от актов межконфессионального насилия, так как не гнушался брать деньги за расправу над представителями той или иной религиозной группы или народности, коих в Ираке насчитывается немало.

Азиз аль-Мысри, глядя на лицо своего друга на экране, не мог поверить, что это Хади. «Нет, не он это! – подтвердили ему завсегдатаи кофейни. – Это урод какой-то!» Однако, когда преступник из телевизора заговорил, признаваясь в содеянном, Азиз вовсе пришел в замешательство. Голос Хади! Но как он оказался убийцей? Не может быть, чтобы этим бандитом, о котором шепчутся люди, был Хади! Неужели все эти истории, которые он тут так увлеченно рассказывал, – правда? Значит, он брал сюжет тех же преступлений, которые сам и совершал, скрываясь от чужих глаз в темноте?

Сомнений не было только у Махмуда ас-Савади, который смотрел телевизор в зале с семьей и узнал в лицо Хади Барышника, несмотря на все его шрамы. Еще одна непоправимая ошибка! Торопятся закрыть дело! Не мог этим преступником быть пожилой человек. Махмуд общался с ним. Да, пьяница, неуравновешенный, воображение богатое. Одна только история про Безымяна чего стоила! Лихо закручено, да еще со смыслом! Но самим Безымяном он быть не мог. Махмуд внимательно прослушал его записи на диктофоне – жесткая, дерзкая речь. Это не старьевщик наговорил.

5

После выпуска новостей на улицах Багдада на радостях палили из оружия. Люди с ликованием высыпали из домов, в том числе и в квартале аль-Батавин. Никто не мог поверить, что опаснейший бандит жил по соседству, но все, о чем сообщало правительство, они привыкли принимать за чистую монету и сейчас вместе со всеми с облегчением вздохнули, узнав об избавлении от маньяка, который целый год наводил на них страх.

Умм Салим аль-Бейда вышла за ворота дома, подняла руки в золотых браслетах и затанцевала прямо на улице. Ее муж, одетый в пижаму, со стыдом наблюдал за ней в дверную щель. Старая армянка Вероника вынесла поднос со сладостями, чтобы раздать их детям. Веселящиеся, словно торжествующие победу, люди заполняли переулки и даже крыши домов, невзирая на сгущающиеся над их головами черные тучи, которые обещали пролиться на них настоящим ливнем. «Все беды позади!» – обманывали они сами себя. И это было простительно – сердца истосковались по радости, вкус которой они успели забыть за все эти годы, полные невзгод, напрочь отбившие память обо всем хорошем. Все были счастливы. Даже Фарадж ад-Далляль, который после взрыва на Седьмой улице погрузился во мрак уныния, теперь махал руками в праздничном настроении. Азиз аль-Мысри, убежденный в том, что его друг не мог совершить все эти злодеяния, и тот, завидев бурлящую яркую толпу, вышел из кофейни и присоединился к ним.

Жителей квартала, веселящихся как дети, будто накрыло облако долгожданного счастья. Но не всех. Были исключения, которых в общем шуме никто и не заметил. Да и не смогли бы они отыскать в этой суматохе глаза, следящие за ними из-за ставней балкона. Никому и в голову не приходило взглянуть повнимательнее на окна бывшей гостиницы «аль-Уруба», покинутой постояльцами, и убедиться, что на верхнем этаже никто не прячется.

Ад-Далляль не успел прибить новую вывеску и дать название своей гостинице, так и оставшейся для всех «аль-Урубой», а ему принесшей столько неприятностей. Он потратил на нее часть своего состояния, а после стены и полы потрескались. Теперь «аль-Уруба» требовала от него непосильных затрат. На полную реставрацию денег у него уже не хватало, да и рисковать тем, что оставалось, ради этого проклятущего отеля он не решался. Поэтому здание стояло заброшенное, полуразрушенное и в скором времени должно было вообще рухнуть. Ад-Далляль потерял к нему интерес и не следил за тем, наведывается ли туда кто-либо. Туда сбегались кошки, и иногда прятались по углам молодые парочки в поисках уединения. Если что и происходило внутри необычное, то об этом никто достоверно знать не мог. Там нашел прибежище кот Набо, а также тень неизвестного мужчины, который стоял уже целый час в одном из оконных проемов на третьем этаже и наблюдал за уличным гуляньем, молча куря сигарету и то и дело поглядывая на чернеющее небо.

Набо разлегся на рваном ковре, застилающем лестницу, затем перебрался на кресло со сломанными деревянными ножками и перепрыгнул к мужчине у окна. Кот потерся о его левую ногу, поднял к нему мордочку и чуть слышно, словно прося о помощи, мяукнул. Мужчина швырнул окурок за окно, не сводя глаз с шумной толпы, шествующей под народную музыку мимо гостиницы. За ними следовали под улюлюканье и аплодисменты дети. Раздался гром, и наконец хлынул дождь. Люди разбежались по домам. Музыка заглохла, крики утихли. Слышалось только, как все сильнее барабанит дождь.

Мужчина, оставшийся почти без волос, наклонился и погладил кота. Он долго еще играл с ним и ласкал своего лучшего приятеля.

Багдад 2008–2012

Примечания автора

Информационно-аналитического отдела в том виде, в котором он представлен в романе, никогда не существовало. Все персонажи и события выдуманы. Любое совпадение случайно.

Content

Ахмед Саадави
Франкенштейн в Багдаде

Глава 1 Помешанная

Глава 2 Враль

Глава 3 Неприкаянная душа

Глава 4 Корреспондент

Глава 5 Тело

Глава 6 Удивительные события

Глава 7 «Оззо» и «Кровавая Мэри»

Глава 8 Секреты

Глава 9 Записи

Глава 10 Безымян

Глава 11 Расследование

Глава 12 Седьмая улица

Глава 13 Иудейская развалина

Глава 14 Информационно-аналитический отдел

Глава 15 Неприкаянная душа

Глава 16 Даниэль

Глава 17 Взрыв

Глава 18 Автор

Глава 19 Преступник