Лайонс Стив

Ледяная гвардия

Стив Лайонс

ЛЕДЯНАЯ ГВАРДИЯ

41-Е ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ. Уже более ста веков Император сидит неподвижно на Золотом Троне Земли. Он — Повелитель Человечества по воле богов, и Господин миллиона миров благодаря мощи Его неисчислимых армий. Он — гниющая оболочка, незримо поддерживаемая могуществом Темной Эры Технологий. Он — Мертвый Владыка Империума, которому каждый день приносят в жертву тысячу душ, поэтому Он никогда не умирает по-настоящему.

ДАЖЕ в своем бессмертном состоянии Император сохраняет свою вечную бдительность. Могучие боевые флоты пересекают наполненный демонами варп, единственный путь между далекими звездами, их путь освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат — Адептус Астартес, Космические Десантники, генетически усиленные супер-воины.

Их товарищей по оружию множество: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус — лишь одни из многих. Но, несмотря на всю их многочисленность, их едва хватает, чтобы сдерживать вечно существующую угрозу со стороны чужаков, еретиков, мутантов — и худших врагов.

БЫТЬ человеком в такое время значит быть одним из бесчисленных миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Это история о тех временах. Забудьте о власти технологии и науки, ибо столь многое забыто и никогда не будет открыто заново. Забудьте о перспективах прогресса и взаимопонимания, ибо во мраке темного будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечность бойни и кровопролития, и смех жаждущих богов.

ГЛАВА 1

Время до уничтожения Крессиды: 48 часов

ТАК ПОГИБАЛ мир.

Силы Хаоса, Забытые и Проклятые, ворвались в Улей Альфа, разрушив его стены. Сотни тысяч имперских гвардейцев отдали свои жизни, чтобы отбросить их, хотя бы остановить во внешних районах, но враг неумолимо наступал. И когда генераторы были взорваны, и производство остановилось, был отдан приказ об эвакуации. Гражданских забирали первыми — тех немногих, кого еще можно было спасти, кто не был убит и не стал предателем. После наступила очередь имперских гвардейцев.

Когда-то Крессида была великолепным миром. Ее рудники были богаты, а перерабатывающие заводы и фабрики считались самыми производительными в секторе. Уровень жизни был очень высок по стандартам миров-ульев, и даже в подулье смертность была гораздо ниже нормы. Граждане Крессиды были законопослушны и довольны, численность населения постоянно увеличивалась. Уже начали строить тринадцатый улей, а командование Имперской Гвардии планировало призвать с планеты еще один полк в следующие десять лет.

Прошло меньше половины этого срока, и Крессида была атакована, опустошена, потеряна, и, в конце концов, оставлена.

ПОЛКОВНИК СТАНИСЛАВ Штель стоял в помещении, которое когда-то было офисом смотрителя рудников на 83-м уровне Улья Альфа. В помещении недавно разорвался снаряд, и две стены были вырваны взрывом. Потолок опасно нависал над полковником, и каждые несколько секунд вибрации от новых взрывов, раздававшихся достаточно далеко внизу, сотрясали его, угрожая обрушением.

С этого ненадежного наблюдательного пункта полковник мог видеть, что происходило во внешних районах улья — приливы и отливы боя, огонь, дым и металл, и темно-зеленые ряды его полка — Валхалльского 319-го, отмечая продвижение противника через руины.

Конечно, был смысл в том, чтобы Валхалльский полк оставался на линии фронта до конца, ведя арьергардный бой, чтобы выиграть время для эвакуации. Температура на Крессиде последние несколько лет постоянно понижалась — какой-то побочный эффект вторжения сил Хаоса, хотя никто не мог объяснить, почему именно — но соотечественники Штеля привыкли к смертельному холоду.

Ледяные воины, как они называли себя, также прославились отчаянным упорством в обороне. Сражаясь в плотных боевых порядках, они удерживали позиции даже в таких условиях, когда полки с большинства других миров давно отступили бы.

И тем не менее, враг теснил их. Снова и снова огненные цветы взрывов распускались в их рядах, зеленые линии разрывались и опять смыкались, понемногу уменьшаясь и отступая еще на шаг назад, но продолжая сражаться так же стойко, как и всегда.

Штель плотнее укутался в свою бронированную шинель, спрятав руки в перчатках в длинные рукава. Он мог бы поклясться, что за прошедший день температура упала еще на два градуса. Полковник проверил свою аугметику, но она не реагировала. Так что ему приходилось полагаться на свое чутье.

Полосы света пересекали покрытое тучами серое небо: следы космических кораблей, эвакуирующих войска с Крессиды. По крайней мере, они могут выжить и сразиться в другой раз и на другом фронте — там, где у них будет шанс на победу.

Штель услышал приближающиеся шаги. Его аугметические слуховые устройства выделили этот негромкий звук из шума боя и взрывов тяжелых снарядов. Он повернулся и увидел сержанта Ивана Гавотского, высокого задумчивого человека средних лет, всегда невозмутимого.

Гавотский четко отсалютовал и объявил:

- Все готово, сэр. Приказы направлены восьмерым солдатам из нашего списка, и еще четверым, на случай если кто-то из тех восьми уже убит или его невозможно найти. Запрос насчет «Термита» я направил в Департаменто Муниторум, и упомянул имя кардинала, как вы и советовали. Думаю, я внушил интенданту, что этот запрос достаточно важен.

Штель кивнул и сказал:

- Я лишь надеюсь, что люди, которых мы выбрали, хороши именно настолько, насколько о них говорят их послужные списки. Возможно, это самое важное задание, которое приходилось выполнять 319-му. От того, как мы его выполним, зависит, сохранится ли память о нас навечно.

Он снова устремил взгляд на поле боя, где множество танков Хаоса — «Леман Руссы Разрушители» — добились некоторого преимущества в своем наступлении через руины. Танки Ледяных воинов реагировали на угрозу, медленно выдвигаясь на позиции, пытаясь организовать линию обороны на этом новом, неожиданно появившемся фронте.

- Во всяком случае, — вздохнул Штель, — кажется, это будет последнее наше задание.

Он не преувеличивал. Война на Крессиде была долгой и трудной, и солдаты его полка, уже обескровленного после кампаний на Делленосе IV и Темпесте, несли большие потери. Он слышал шепот среди солдат, что, когда все закончится, выживших из 319-го направят в другие полки, что славная история их полка на этом завершится.

Пошел снег — но в отличие от чисто-белого снега его родного мира, этот снег был грязно-серым.

СОЛДАТ ПОЖАР прищурился, глядя в прицел лазгана, и нахмурился, когда пронизывающий до костей ветер взметнул шквал серого снега, мешая прицелиться в противника.

Палец на спуске зачесался от этой вынужденной задержки. На фронте человек мог погибнуть мгновенно, даже не увидев, что его убило. И Пожар намеревался не тратить зря ни одной секунды. И боеприпасы он тоже не хотел тратить зря — не только потому, что это грех против Императора, но еще и потому, что у него остался последний аккумулятор. Он только что зарядил его в лазган, прочитав Литанию Заряжания, чтобы почтить машинных духов.

Поэтому Пожар не стрелял, пока во мгле не появились темные силуэты, и только тогда он переключил лазган на огонь очередями и выпустил смертоносную очередь по руинам, израсходовав четверть заряда аккумулятора.

Многие силуэты свалились, скошенные огнем, но, как всегда, врагов оставалось еще много, очень много. Они карабкались по телам своих убитых, устремляясь к нему. Их встретил залп сотни лазганов, товарищи Пожара последовали его примеру, и множество осколочных гранат, взрываясь, наполнили воздух брызгами крови и кусками разорванных тел, но все же противник продолжал наступать.

Сейчас Пожар мог хорошо их разглядеть, и при виде их рваной грязной формы он ощутил, как его захлестывает волна ярости. Это были худшие из врагов: гвардейцы-предатели. Он не мог определить, из какого они полка. Много полков на Крессиде перешло на сторону врага за последние несколько лет, и Пожар не мог знать их все.

Они подошли уже настолько близко, что укрытия почти не защищали валхалльцев. Предатели подняли оружие, и уши Пожара заложило от треска лазерных выстрелов с обеих сторон. Он прятался за полуразрушенной стеной, но она была почти полностью расколота лазерными лучами. Меткий выстрел пробил меховую шапку и голову солдата рядом с ним, и Пожар остался без укрытия.

Теперь это вопрос нескольких минут. Скоро придет приказ снова отступить, снова отдать врагу немного пространства… Но Пожар был Ледяным воином Валхаллы, и пока он не получит приказ, не отступит ни на сантиметр.

Предатели мчались прямо на него, казалось, едва замечая, что он еще жив и боеспособен. Возможно, они ожидали, что он будет сбит с ног и растоптан, но вместо этого он врезался в живот ближайшего предателя, и обезоружил его, повалив на землю. Еще двое предателей набросились на Пожара, но он поднырнул под их штыки и размахнулся лазганом, как дубинкой, нанеся два ощутимых удара в подбородок и в лоб. В этот момент включился наушник его микро-вокса, и Пожар услышал голос вокс-оператора, приказывающего ему отступить и доложиться взводному.

Он почти рассмеялся, насколько вовремя поступил этот приказ. Предатели окружили его со всех сторон, и жить ему оставалось секунды. Но это не важно. Все заволокло красным туманом, и Пожар почувствовал, что он словно вышел из своего тела, руководствуясь одним лишь инстинктом, он дрался кулаками и ногами, и, всадив ствол лазгана в живот одному предателю, разорвал ему кишки…

Но скоро все закончилось. Врагов было слишком много, и его сбили с ног. Он достал из шинели осколочную гранату, приготовившись погибнуть во вспышке взрыва, забрав с собой десяток или больше предателей.

- Слышишь, Пожар? Тащи свою несчастную задницу обратно, бегом! Говорят, тебя назначили на новое задание по приказу самого полковника Штеля.

Взрыв оглушил его, жар опалил кожу, и на секунду он подумал, что чувства обманывают его, потому, что он еще не выдернул чеку.

Разорвавшаяся граната была не его. Ее бросил кто-то из товарищей, видимо, не зная, что там свой.

И очень удачно, потому что, милостью Императора, Пожара защитили от взрыва тела предателей. Он лежал на спине, еще не придя в себя после неожиданного спасения, почти незаметный в куче трупов. И воистину это было дважды благословение, потому что теперь его не замечали остальные предатели.

Они шли мимо него, ноги в ботинках топали рядом с его головой, новые трупы падали на землю, увеличивая груду мертвецов — его товарищи-валхалльцы снова закрепились, и залпы лазерного огня косили предателей. Голос вокс-оператора все еще звучал в ухе Пожара, и тогда он рассмеялся, в этой почти истерической вспышке смешались страх, облегчение и отчаянный вызов.

Ему понадобилась минута, чтобы успокоиться и оценить ситуацию, в которой он находился. Он был один, за вражеской линией фронта, и единственный способ выжить в таком положении — оставаться там, где он находится сейчас, притвориться мертвым. Но этот вариант даже не рассматривался — не только потому, что это было бы нарушение долга, но еще и из-за этого внезапного вызова к полковнику и волнующей перспективы, что он был избран для некоей особо почетной миссии.

Если полковник Штель вызывал его лично, если у него было задание, которое может выполнить только Пожар, тогда Пожар придет. Чего бы это ни стоило.

ОНИ ЗАХВАТИЛИ врага врасплох.

Силы Хаоса отвели свою артиллерию с этого фланга, полагая, что он хорошо защищен развалинами городских зданий, думая, что имперские танки не смогут прорваться сюда. Но они недооценили Ледяного воина по имени Грейл.

Грейл понимал машины — конечно, не так, как их понимали техножрецы, знающие их внутреннее устройство, — но он понимал их интуитивно. Он был словно связан с духом машины, и эта связь помогала действовать с невероятной эффективностью. И сейчас он сидел за рычагами боевого танка «Леман Русс Аннигилятор», шестидесятитонную машину от резких маневров швыряло из стороны в сторону, танк едва не разваливался от вибрации, и все же как-то находил путь сквозь руины.

Солдат Баррески, высунувшись из башни, оглядывал поле боя — и когда резкий порыв ветра на секунду разорвал снежную завесу, он представил себе выражение ужаса и изумления на лицах предателей, культистов и мутантов, когда они увидят, кто к ним приехал.

«Леман Русс» подпрыгнул, и Баррески показалось, словно танк улетел из-под него, забрав с собой его желудок.

- Эй, Грейл! — крикнул он сквозь оглушающий рев двигателя. — Поаккуратнее там. Если продолжишь в том же духе, этот гроб будет украшен остатками сегодняшнего завтрака.

Пока он говорил, танк проломился сквозь хрупкие остатки здания, бульдозерный отвал с легкостью сокрушал стены. Бетонная балка отскочила от башни, и Баррески пригнулся, на сантиметр избежав удара, который мог снести ему голову. Он успокоился, вдохнув и медленно выдохнув. Но больше он боялся не себя, а за оружие — сдвоенные лазерные пушки, объект его неустанной заботы. Было бы жаль заехать так далеко и не использовать их по назначению.

Но, милостью Императора, они не были серьезно повреждены. Балка скользнула по левой пушке, оставив вмятину на стволе, была немного сбита настройка, но он мог это исправить.

После еще одного резкого удара они вышли на относительно ровную поверхность, увеличили скорость, и Баррески заметил противника. Теперь между ними не оставалось препятствий.

Солдаты Хаоса были недисциплинированны, некоторых из них парализовал страх при виде надвигающегося джаггернаута, некоторые пытались сражаться, а другие просто повернулись и побежали. Они сбились в кучу, сталкиваясь, и падая друг на друга, их сопротивление было сломлено еще до того, как Баррески сделал первый выстрел.

Стрелки в спонсонах опередили его, открыв ураганный огонь из тяжелых болтеров. Баррески ждал подходящего момента, оглядывая из башни поле боя в поисках достойной цели, зная, что из-за медленной перезарядки лазерных пушек на счету будет каждый выстрел.

Он прицелился в великана, возвышавшегося над толпой, лицо монстра было сплошь покрыто прыщами, волосы клочьями липли к голове. Баррески почти ощущал зловоние Хаоса, исходящее от мутанта. Он выстрелил из обеих лазерных пушек, чувствуя, как вибрация отдачи проходит через его кости, наполняя его энергией. Два луча с громким треском, казалось, рассекли небо, и когда один из них попал в цель, мутант испарился.

«Леман Русс» врезался в ряды солдат Хаоса, толкая их массу бульдозерным отвалом, давя тех, кто не успел спастись из-под гусениц, размалывающих кости и плоть.

Неизбежно, некоторые еретики все же выжили — те, кому повезло. И те, кто оказался позади танка, в мертвых зонах, не простреливаемых тяжелыми болтерами. Зная, что их стрелковое оружие бесполезно против пластальной брони корпуса, они сосредоточили огонь на единственной уязвимой цели, которую видели: голове Баррески.

Он скользнул обратно в башню, с неохотой оставив лазерные пушки; как и у болтеров в спонсонах, у них был ограниченный сектор обстрела — сорок пять градусов. Развернув турельный тяжелый стаббер, Баррески выпустил длинную очередь в направлении кормы танка, хотя и не мог точно прицелиться.

Он встревожился, когда над краем люка появилась голова.

Культист, вероятно, увернулся от гусениц, и, оказавшись рядом с танком, позади спонсонов, использовал появившуюся возможность залезть на танк. Он был плохо снаряжен, надетая на нем броня была собрана из частей разных комплектов, некоторые были слишком малы ему, некоторые велики, и единственным его оружием, казалось, был нож. Но все же элемент внезапности делал его опасной угрозой.

Баррески успел вскинуть лазган. Культист с рычанием бросился на него, когда лазерный луч пробил его сердце. По инерции еретик летел вперед, но когда врезался в Ледяного воина, то был уже мертв. Баррески рискнул высунуть голову из люка, и увидел, что на башню карабкается еще один культист. Хватило одного выстрела из лазгана, и культист с воплем слетел вниз, под гусеницы танка.

Армия Хаоса реагировала, хотя и медленно, на действия одиночного имперского танка, начиная разворачивать свои боевые машины. Это было именно то, чего хотели Ледяные воины. Их атака должна была отвлечь противника, ослабить его давление на линию фронта валхалльцев, дать их товарищам время перегруппироваться, укрепить оборону на полосе земли, которая иначе была бы потеряна.

На пути танков Хаоса оказались сотни своих пехотинцев, но их механиков-водителей это волновало не больше, чем Грейла; казалось, им было все равно, кого давить гусеницами. На бронированной шкуре «Леман Русса» начали разрываться фугасные снаряды, но именно здесь как нельзя кстати оказались лазерные пушки с их превосходной дальнобойностью и огневой мощью. Они не просто так заслужили славу убийц танков.

Баррески был в своей стихии, когда его пушки стреляли. Он сосредоточил огонь на захваченной еретиками «Саламандре», которая вырвалась вперед, обогнав остальные машины, ее автопушка яростно изрыгала огонь. Одно попадание, два, три, четыре, пока «Саламандра» не взорвалась. В пылу боя Баррески почти забыл, где он находится, видя перед собой только цели, выстроившиеся, как на полигоне.

И сейчас эти цели были уже достаточно близко, чтобы стрелять в ответ, и их пушки могли причинять настоящие повреждения. Грейл резко дал задний ход, но Баррески знал, что среди руин так не получится далеко уйти.

У пушек кончилась энергия. Баррески крикнул заряжающему внизу, подключавшему новый тяжелый аккумулятор, чтобы он работал быстрее, что надо стрелять, пока есть возможность. Танки Хаоса образовали полукруг перед ними, постепенно сжимая его, тяжелый болтер в спонсоне левого борта был выведен из строя, и, конечно, выбраться отсюда уже не было никакой надежды.

Но он не сетовал на судьбу. Весь экипаж знал, на что они шли, когда Баррески предложил это, когда Грейл подтвердил, что сможет вывести танк на позицию через руины, и командир танка одобрил их план.

Они добились своей цели, нанесли успешный, сильный удар противнику, и замедлили его наступление — и это было все, на что они могли рассчитывать.

С самого начала это была самоубийственная атака.

ВОЙНА НА КРЕССИДЕ была проиграна.

Солдат Михалев знал это еще несколько недель назад. Было что-то такое в запахе, в ощущении, в воздухе, словно сама планета уже сдалась. Он слышал, что целые континенты преображались за считанные дни, цветущие поля превращались в арктическую тундру — и даже здесь, где стены цивилизации лишь недавно начали рушиться, на обломках прорастали клочки замораживающей пурпурной плесени.

Михалев присел на постаменте статуи — кому была статуя, теперь уже нельзя было сказать, после разрыва снаряда от нее остались только ноги по колени — и поднял на плечо реактивный гранатомет. Он увидел силуэт вражеского танка и выстрелил бронебойной ракетой, пролетевшей над головами бойцов его отделения и рядами других Ледяных воинов. Михалев не стал дожидаться, когда ракета попадет в танк — он был слишком занят трудным процессом заряжания гранатомета. Для этого у него должен быть помощник, но помощник был убит во время последней вражеской атаки, а нового еще не назначили.

Когда он попытался выстрелить еще раз, гранатомет заклинило, и, обреченно вздохнув, Михалев взялся за лазган. Судя по тому, как быстро гибли вокруг его товарищи, он в любом случае скоро окажется слишком близко к врагу.

«Конечно, чиновникам из Командования Флота на это все плевать», думал он. «Они могут позволить себе тянуть время, им так не хочется терять богатый мир, вот они и цепляются за надежду, хотя надежда уже умерла. Они давно должны были приказать эвакуироваться. Они могли бы спасти миллионы гвардейцев — но для них жизни этих гвардейцев не более чем цифры на экране инфопланшета, так почему это должно их волновать?»

Михалева не слишком пугало то, что сегодня он должен умереть. Было лишь досадно, что умирать придется ни за что.

А потом в наушнике его микро-вокса раздался голос, изменивший его судьбу.

Он соскользнул с постамента и направился в тыл, в глубину улья, волоча за собой бесполезный гранатомет, на случай, если техножрец сможет починить его. Он думал о приказе, который получил, и его немного приободрила мысль, что его командир будет очень разозлен необходимостью отпустить его.

Значит, полковник Станислав Штель собирает команду для специального задания, и ему понадобился Михалев. И единственный вопрос, который возник у Михалева… «Почему я?»

ГЛАВА 2

Время до уничтожения Крессиды: 47 часов 4 минуты 33 секунды

ШАГОХОДЫ ТИПА «ЧАСОВОЙ», оборудованные грузовыми манипуляторами, не предназначались для участия в бою. Забытые и Проклятые достали где-то пару таких машин — или захватили их, или их пилоты просто перешли на сторону врага, как многие гвардейцы во время этой войны — и имперских эмблемы на машинах были осквернены.

Теперь эти «Часовые» шли в бой, чтобы сеять смерть. Они шагали среди полчищ мутантов и других тварей Хаоса, сокрушая защитников Улья Альфа своими металлическими клешнями.

Взвод солдата Борща занимал позиции на окраине опустевшего жилого района. Пока им удавалось сдерживать поток врагов, но появление «Часовых» угрожало изменить ситуацию.

Устранить эту угрозу было поручено отделению Борща. Его сержант, Романов, выкрикивал команды, приказывая своим девяти солдатам сосредоточить огонь на левом из двух шагоходов. Первые выстрелы Борща безнадежно прошли мимо, и он выругался, проклиная ненадежный прицел своего лазгана. Многие из его товарищей попали в цель, хотя лазерные лучи не причинили серьезных повреждений, по крайней мере, сначала.

Наконец постоянный обстрел начал давать результаты, и Борщ заметил, что из левого коленного сустава двуногой машины сыплются искры. Ледяные воины без приказа сосредоточили огонь на этой точке — и, спустя долгую, мучительную минуту, «Часовой» рухнул, раздавив своим корпусом несколько неудачливых мутантов.

Это заняло слишком много времени.

Сержант Романов снова выкрикнул приказ, и отделение сосредоточило огонь на втором «Часовом». Но прежде чем они успеют повалить его, мутанты доберутся до них.

Борщ обдумал возможные варианты и опустил лазган. Заметив подозрительный взгляд Романова, он пожал широкими мускулистыми плечами.

— Простите, сержант, — крикнул он. — Лазган накрылся, его заклинивает на морозе. Что солдат может тут поделать?

После этого он достал свой длинный нож, пригнулся и огромным прыжком выскочил навстречу первому из атакующих мутантов.

Мутант, врезавшись в него, едва не упал, и Борщу показалось, что на уродливой морде твари мелькнуло удивление. Пока мутант еще шатался, Борщ схватил его, ударом сбил с ног и швырнул в двух других мутантов, подбегавших к нему. Еще двое бросились на него, он уклонился от их неуклюжих ударов, и бросил одного через плечо прямо в другого.

Борщ знал, что мутанты сильнее, чем он. Он использовал их неуклюжесть, заставляя их терять равновесие, но долго так продолжать не мог.

Ему и не пришлось.

Второй «Часовой», больше чем в три раза выше его ростом, навис над ним. Шагоход поднял ногу, чтобы наступить на него, и мутанты попытались удержать солдата на месте, схватив его своими отвратительными щупальцами.

Борщ испустил громкий рев из своих могучих легких, и рубанул по щупальцам ножом. Разрубив их, он рванулся вперед, и в этот момент огромная нога опустилась на место, где он только что стоял. Тогда Борщ снял с пояса противотанковую гранату и с мрачным торжеством бросил ее под бронированную ногу «Часового».

Мутанты видели, что он сделал, и даже их крошечных мозгов хватило, чтобы сообразить, что сейчас будет взрыв, и надо бежать. Это дало Борщу возможность тоже убежать, направляясь обратно к бойцам своего отделения, которые с изумлением наблюдали за ним, и как могли, прикрывали его лазерным огнем.

Через секунду раздался оглушительный взрыв, и над ним нависла тень падающего «Часового». Борщ рванулся в сторону, и кабина шагохода с грохотом врезалась в землю рядом с ним. Борщ видел свое отражение в потрескавшемся плексигласе кабины, свою лохматую черную бороду и безумную ухмылку, а за плексигласом он видел пилота с белым от ужаса лицом, понявшего, что внезапное падение привело его прямо в руки врага.

Пилот лихорадочно дергал рукоятки управления, пытаясь использовать единственное оружие, что у него осталось. Гигантская клешня «Часового» повернулась и с лязгом попыталась схватить Ледяного воина. Борщ поднырнул под нее и разбил своими могучими кулаками плексиглас. Схватив пилота за шиворот, Борщ вырвал его из кресла и ударил головой о твердую землю, сломав ему шею.

Лишившиеся своего преимущества мутанты снова были отброшены. Борщ с покрасневшим лицом вернулся к своим товарищам и подобрал свой лазган. Вдруг он почувствовал, что на его плечо опустилась твердая рука, и. обернувшись, увидел, что на него устремлен суровый взгляд имперского комиссара.

На секунду Борщ испугался, что его накажут за неподчинение приказу. Они с сержантом Романовым за долгие годы службы научились понимать друг друга — Романов знал, что действия Борща, хотя и не всегда соответствуют уставу, зато всегда результативны. Но сторонний наблюдатель мог иметь на этот счет другое мнение.

К удивлению Борща, комиссар не стал говорить о его поведении. У него было сообщение для Борща, и, судя по хмурому виду комиссара, оно ему совсем не нравилось. Это был приказ явиться к полковнику Штелю.

СОЛДАТ АНАКОРА услышала приближение псов Хаоса, прежде чем увидела их — топот их когтистых лап в туннелях, и голодный вой, когда они учуяли свежее мясо, несмотря на вонь подулья.

Повернувшись, она увидела первого из них — искаженный черный силуэт в свете ее фонаря — когда пес прыгнул на Петровского и разорвал ему горло.

За ним бежали еще три пса. Анакора выругалась и бросила мину, которую пыталась прикрепить к разрушающейся стене здания в подулье.

Ее отделение из восьми солдат было направлено в подулье с целью подрыва туннелей. Командиры были обеспокоены тем, что в процессе отступления Имперской Гвардии с Крессиды уже не хватало солдат, чтобы удерживать все участки фронта. Разрушив стратегически важные секции подземных уровней, можно было, по крайней мере, закрыть один путь в сердце Улья Альфа, предотвратив проникновение сил Хаоса через подулье в тыл Имперской Гвардии.

Но враги, как выяснилось, были на шаг впереди. Они проникли в подулье глубже, чем кто-либо рассчитывал. Анакора и ее товарищи не успели установить и половины мин.

Один из псов прыгнул на нее. Но Анакора выстрелила из лазгана с необыкновенной меткостью, лазерный луч попал в левый глаз пса, мгновенно убив его. По инерции пес продолжал лететь вперед и, врезавшись в Анакору, сбил ее с ног. Она упала на землю, слюнявые клыки зверя оказались почти у ее лица, и ее едва не стошнило от зловония из его пасти. При падении она выронила фонарь, и он разбился, но туннель был освещен фонарями шести еще живых ее товарищей и вспышками выстрелов их лазганов. Это создавало странный и пугающий эффект, словно в замедленной съемке, Анакора видела, как оставшиеся два пса Хаоса приближаются к своим жертвам.

Она снова подняла к плечу лазган, пытаясь точнее прицелиться. Но когда упал второй ее товарищ, и его растерзанное тело как в капкане сжали челюсти зверя-убийцы, она сдавленно вскрикнула и нажала спуск, злясь на себя за промедление.

Еще два солдата поддержали ее, и пес, попавший под огонь с трех сторон, корчась и поджариваясь в лазерных лучах, наконец, упал замертво, сжимая в пасти ногу валхалльца.

Третий пес преодолел сопротивление сержанта Кубрикова, повалил его и прижал лапами к земле. И снова Анакора не могла стрелять без риска задеть сержанта, но на этот раз она не медлила ни секунды. Она прыгнула на спину пса, и почувствовала, как шипы на его шкуре вонзились в ее ноги. Развернув лазган, она просунула его через голову пса, так, чтобы ствол оказался под горлом твари. После этого она сжала зубы и потянула лазган на себя изо всех сил. Она ощущала, как толстые мускулы шеи пса сопротивляются, но была твердо намерена не подвести, не проявить снова слабость. И наконец, она почувствовала, как хрустнули кости. Чудовищное черное тело осело на землю, и благодарный Кубриков вырвался из когтей умирающего монстра.

За это время товарищи Анакоры убили последнего пса, хотя еще двое из них были растерзаны при этом. Однако опасность не исчезла. На стенах туннеля появились новые тени: темные, зловещие. Спустя секунду первый из тех, кому принадлежали эти тени, появился из-за поворота, и при виде его Анакора затаила дыхание.

Гигантские воины из Ока Ужаса, облаченные в причудливую броню, излучали угрозу и мощь, от которой у смертного кровь стыла в жилах. Они подняли болт-пистолеты и открыли огонь, и Анакора бросилась к стене, используя изгиб туннеля, чтобы укрыться. Она отстреливалась, хотя знала, что это безнадежно. По сравнению с таким противником горстка уцелевших валхалльцев была не просто слабой, а ничтожно, почти смехотворно слабой. Сержант Кубриков тоже это знал, и приказал оставшимся трем своим солдатам отступать. Но было и что-то еще: другой звук, назойливое жужжание в наушнике Анакоры. Голос, приказывающий что-то, но его слова заглушались морем помех.

У Анакоры не было времени думать об этом. Ее прижали огнем болт-пистолетов, но вдруг в голову пришла спасительная мысль, и Анакора крикнула Кубрикову:

— Мины, сержант! Взорвите мины!

Кубриков, догадавшийся раньше нее, уже работал с детонатором. Здания с обеих сторон от космодесантников Хаоса взорвались, подняв тучу пыли, устремившуюся к Анакоре. Она уже бежала, когда туча накрыла ее. Позади Анакора услышала хриплый рев цепных мечей, и поняла, что взрыва было недостаточно, что их преследователи по-прежнему рвались вперед, и все, чего добились Ледяные воины — ненадолго замедлили их продвижение, и затруднили прицельный огонь из болт-пистолетов.

Она почти хотела, чтобы это было не так.

Из отделения в живых остались лишь она и Кубриков. Анакора добежала до лестницы первой, оглянулась и увидела стекленеющие глаза сержанта. Кровь хлынула из его рта, а потом его тело распалось на две части, разрубленное поперек. На секунду пыль рассеялась, и показалось мертвое лицо космодесантника Хаоса, выдергивающего меч из тела своей жертвы.

Анакора полезла наверх, каждую секунду ожидая, что холодные пальцы сомкнутся вокруг ее лодыжки и стащат ее вниз. Загремели болтерные выстрелы, попадая в лестницу, и Анакора бросила вниз осколочную гранату, чтобы отбить у противника желание продолжать огонь. Поднимаясь, она увидела над собой открытый люк, и поняла, что спасена. Она должна была испытывать облегчение — по крайней мере, теперь ее товарищи будут предупреждены, что космодесантники Хаоса проникли в центр улья — но вместо этого упала духом, потому, что знала — задание провалено. Ее отделение погибло.

И что хуже всего, что труднее всего было Анакоре принять — она выжила. Снова…

СОЛДАТ ГРЕЙЛ шел, спотыкаясь о камни и обломки, кашляя от дыма, щипавшего горло, кровь текла из раны на его руке от случайного попадания шрапнели. Он ослеп и оглох, но стрелял вслепую из лазгана через плечо, и, шатаясь, шел дальше. Он надеялся и ждал — ждал, что Баррески бросит его, перестанет тащит за собой, и он, наконец, упадет.

Он не знал, сколько они уже так шли. Его последним воспоминанием были удары и вспышки, единственное, что помнилось ясно — обжигающая, мучительная боль после того, как панель приборов «Леман Русса» взорвалась, брызнув осколками ему в лицо.

Потом он очнулся, лежа на земле, глядя в серое небо Крессиды, последние хлопья снега падали на его щеки и остужали ожоги. Он тяжело дышал, рука болела, и на секунду он подумал, что Баррески уже убит, и сейчас настанет его очередь.

Потом он увидел обеспокоенное лицо товарища, склонившегося над ним, кожа на лице была бледно-розовой, опаленная щетина на подбородке выглядела более неровной, чем обычно.

— Мы… мы убили последнего из них? — спросил он.

— Думаю, да, — сказал Баррески. Вдруг он напрягся, повернулся и выпустил очередь из лазгана, в кого — Грейл не видел, но расслышал резко оборвавшийся вскрик.

— Да, — повторил Баррески, снова поворачиваясь к нему. — Да, вот теперь мы убили последнего.

Немногие еретики решились преследовать их среди руин. Большинство тех, что выжили, остались зализывать раны, слишком ошеломленные внезапностью и свирепостью нападения валхалльцев. Ледяные воины могли не опасаться здесь и вражеских танков — если, конечно, предположить, что никто из их механиков-водителей не был так же искусен, как Грейл, а на это можно было рассчитывать.

— Думаю, капитан выбрался, — сказал Грейл пытаясь вспомнить. — Кажется, я видел его с… с кем-то еще, не помню…

— Кампанов, наверное. Как только он услышал приказ покинуть машину, так выпрыгнул из люка как снежный леопард с гранатой в заднице.

Грейл приподнялся на локтях, перевел дыхание и сказал:

— Лазерные пушки накрылись, да?

— Холод вывел из строя первую, осколки вторую. Думаешь, был бы я здесь, если бы у меня была исправная лазерная пушка? Это же были настоящие произведения искусства. Продержись они еще хоть минуту, и я без проблем разделал бы еще пару танков.

— Ничего, Баррески. Я уверен, мы скоро найдем тебе новую игрушку, может, и побольше прежней.

— Думаешь, нам дадут новый танк? — спросил Баррески. — С прежним мы не очень хорошо обошлись. Точнее, с тремя прежними.

Грейл улыбнулся, глядя на товарища-танкиста с самодовольным видом человека, знающего важную тайну.

— Да, — сказал он. — Нам дадут новую машину. Мы снова пойдем в бой, и раньше, чем ты думаешь.

И он рассказал Баррески о сообщении, которое получил по вокс-связи «Леман Русса» прямо перед тем, как танк был подбит. Грейл не успел ни ответить, что сообщение принято, ни передать его тому, кому оно предназначалось — капитану, командиру танка. Но теперь об этом сообщении знали оба Ледяных воина, чьи имена в нем упоминались.

— Тогда живее поднимайся на ноги, приятель, — сказал Баррески. — Потому что если мы хотим доложиться полковнику Штелю вовремя, нам предстоит долгий и опасный путь.

КОСМОПОРТ КАЛХАС был битком набит гвардейцами, многие из которых заблудились и отстали от своих частей, не в силах расслышать адресованные им приказы из-за рева двигателей посадочного модуля. Корабль пытался втиснуться в узкое пространство между другим таким же транспортным судном и старым поврежденным броненосцем. Флот направил на эвакуацию все что мог, все корабли, которые были способны долететь до Крессиды вовремя.

Модуль, наконец, приземлился, и его двигатели выключились, но тут взревели двигатели другого, взлетающего корабля. Сержанты орали до хрипоты, пытаясь перекричать непрерывный шум, выстраивая своих солдат у трапов. Из окна рядом с солдатом Блонским гвардейцы в космопорту казались разноцветными муравьями, бегущими по каменной чаше в брюхо огромных металлических чудовищ.

Его допросчик ударил его по лицу, так, что выступила кровь, возвращая его внимание к маленькому серому помещению, в котором он находился.

— Я задал тебе вопрос, Блонский, — лейтенант был из Валидийского полка. Королевский Валидийский полк, как они сами себя называли. Его форма была красной с отделкой из сияющего золота, и он излучал то же самое высокомерие, которое Блонский так часто видел у его соотечественников. Возможно, этот лейтенант был сейчас одним из самых старших офицеров на Крессиде. Большинство остальных офицеров уже эвакуировались — кроме, разумеется, валхалльцев.

Блонский посмотрел на свои руки в наручниках, поднял глаза, встретив яростный взгляд лейтенанта, и спокойно сказал:

— Со всем уважением, сэр, думаю, я ответил на него. Я дал вам полный отчет о моих действиях сегодня утром. Я казнил сержанта Аркадина…

— Ты убил его, — прошипел валидиец. — Хладнокровно убил!

— Я казнил его, — возразил Блонский, — потому что он был дезертиром.

У лейтенанта ноздри задрожали от ярости.

— Аркадин был моим хорошим другом. Если у тебя были причины усомниться в его храбрости, ты должен был прийти ко мне или к кому-то из других его командиров. Какие у тебя доказательства? Что ты можешь предъявить в подтверждение своего обвинения?

— Только то, что я видел, сэр. Мой взвод сражался с ордой мутантов, взрывом меня отрезало от моих товарищей. Я укрылся на старом складе. Там я нашел сержанта Аркадина. Думаю, он прятался там уже некоторое время.

— Это он тебе сказал? — резко спросил лейтенант.

— Нет, сэр, — ответил Блонский. — Но это было видно по его жестам…

— Я ничего не хочу слышать о его жестах.

— Хорошо. Мутанты, вероятно, заметили, как я заходил в здание. Я забаррикадировал дверь насколько возможно, но они начали ее ломать. Я приготовился встретить их лазерным огнем, но сержант Аркадин бросил свой лазган и попытался вылезти через окно.

— Я не верю! — лейтенант разочарованно стукнул кулаком по столу. Ты ошибся, солдат Блонский. Сержант Аркадин… был… отличным тактиком. Несомненно, он решил, что если выберется со склада, то сможет зайти в тыл атакующему вас противнику, и…

— Он бросил оружие, сэр!

— Какое ты имеешь право судить одного из нас? — прошипел валидиец.

— Могу я снова спросить, сэр, — сказал Блонский. — извещены ли мои командиры о том, что я задержан? По правилам, один из них должен присутствовать здесь.

Судя по молчанию лейтенанта, ответ был «нет».

Блонский вздохнул, и повторил, кажется, уже в сотый раз:

— Сержант Аркадин был дезертиром. Я расстрелял его в соответствии с инструкциями, прежде чем он мог бы…

— Нет! — взревел лейтенант. Блонский замолчал. Все равно его никто не слушал.

Наступила долгая тишина, во время которой лейтенант наблюдал из другого окна за суетой в космопорту внизу. Возможно, он беспокоился о том, останется ли для него место на одном из тех кораблей, думал, сколько ему еще придется ждать эвакуации.

— Тебе повезло, — наконец сказал лейтенант, уже более тихим голосом, — что там оказался мой взвод, и те мутанты были убиты прежде чем им удалось проломить дверь и добраться до тебя. Хотел бы я, чтобы наши оказались там вовремя, чтобы спасти моего сержанта.

— Я тоже хотел бы этого, сэр.

— Мое мнение таково, солдат Блонский: ты убил сержанта Аркадина без каких-либо оснований. Я не знаю почему. Может быть, это ты собирался дезертировать, а он хотел тебе помешать. Единственный способ удостовериться — созвать официальный трибунал, на котором, как ты сказал, должны присутствовать твои командиры. Но при сложившихся обстоятельствах это займет слишком много времени. Кроме того, обнародование таких оскорбительных обвинений очернит имя честного человека.

— Как скажете, сэр.

Блонский видел по поведению лейтенанта, по тому, что он больше не смотрел в глаза арестованному, что лейтенант хочет верить в то, что говорит, очень хочет, но уже не убежден в этом.

Лейтенант тяжело вздохнул и сказал:

— Ладно. Проваливай отсюда. В любом случае, для тебя было бы милостью оказаться подальше от передовой. Ты из Валхалльского 319-го? Этот полк остается, чтобы прикрыть эвакуацию, он обречен. Что ж, солдат Блонский, если ты настолько усердный и преданный Императору гвардеец, вот тебе возможность доказать это, не так ли? Несомненная возможность умереть за Него!

ГЛАВА 3

Время до уничтожения Крессиды: 45 часов 57 минут 14 секунд

ЗРЕЛИЩЕ «ТЕРМИТА» вызвало странное волнение в сердце Ивана Гавотского.

Это была просто небольшая машина, ее шасси почти перевешивал огромный цилиндрический бур, установленный на нем — но у нее был характерный валхалльский вид, с окраской в бело-зеленый камуфляж. По бортам машины были установлены шесть огнеметов, и еще четыре огнемета — на самом буре.

Конечно, Гавотский много раз слышал истории о том, как его далекие предки боролись за выживание после того, как на Валхаллу обрушился астероид, и ее цветущие поля превратились в ледяные пустоши. Вторжение орков тогда многим казалось еще одним несчастьем — но оно дало валхалльцам причину сражаться, осязаемую цель, которую можно достигнуть.

Точные чертежи машины, бурящей лед, которую они разработали, были давно утрачены. Но этот «Термит» из всей современной техники был по конструкции ближе всего к той древней машине, которая помогла валхалльцам выиграть их войну — к машине, которая дала людям власть над изменившейся окружающей средой, позволяя бурить туннели в сердце ледников, и атаковать орков там, где они меньше всего ожидали.

Один-единственный «Термит» не сможет выиграть эту войну — но, когда Крессида с каждым днем все больше и больше становилась похожей на Валхаллу, он хотя бы мог доставить одно отделение Ледяных воинов туда, куда им необходимо добраться. Конечно, если Гавотский сможет найти это отделение.

Он отправил приказы больше двух часов назад. Солдат Михалев явился первым: спокойный, худощавый человек с тонким лицом, совсем не то, что Гавотский ожидал от специалиста по тяжелому оружию. Следующей прибыла Анакора, ее лицо было бесстрастным, а глаза пустыми, даже тогда, когда она сказала Гавотскому, что это честь для нее — быть назначенной в его отделение. Потом пришел Блонский, его прищуренные черные глаза смотрели настороженно, как у ястреба.

И пока это было все, за исключением нескольких искаженных вокс-сообщений. Двое из списка Гавотского значились убитыми, трое — пропавшими без вести, хотя попытки найти их продолжались. Об остальных четырех, включая тех, кого сержант выбрал как резервных, не было слышно вообще ничего. Поэтому он с некоторым облегчением увидел приближающуюся «Химеру», но не смог скрыть удивления, когда увидел, что за ее борт уцепился широкоплечий мускулистый солдат.

Попутчик не стал ждать, пока «Химера» остановится. Он спрыгнул и легким шагом подошел к Гавотскому, в его черной бороде сияла широкая зубастая ухмылка.

— Солдат Борщ, сержант, — представился он. — Простите за опоздание, но ваше первое сообщение не дошло. Техника, понимаете…

Гавотский представился, поднял руку, останавливая нетерпеливые вопросы Борща, и указал ему подождать у «Термита» вместе с остальными. Когда новичок повиновался, сержант заметил, что Борщ, как и остальные, бросил взгляд на мрачную фигуру полковника Штеля.

Штель стоял в нескольких метрах поодаль, с силовым мечом в ножнах у бедра, наблюдая за происходящим холодным, но проницательным взглядом. Его бионический правый глаз ярко вспыхивал в свете взрывов в небе, но больше не было заметно никаких признаков его аугметики.

Некоторые говорили, что из-за своей аугметики Штель утратил эмоции, стал холодным, бесчувственным. Гавотский знал, почему появился этот миф. Он был одним из немногих, кто знал правду.

«Химера» остановилась, и из нее вышли еще два Ледяных воина, обмениваясь добродушными шутками. Они представились как солдаты Баррески и Грейл. Теперь их собралось шесть — а считая сержанта и самого полковника, восемь. Этого было достаточно, но не хватало еще двоих, чтобы собрать полное отделение, как надеялся Гавотский. Он взглянул на Штеля, ожидая приказаний, но полковник, как всегда, доверял решениям своего сержанта.

И Гавотский решил подождать еще десять минут. Палинев, если повезет, еще мог успеть, и тогда на задание отправятся девять человек. А дальше…

Гавотский очень надеялся на прибытие еще одного Ледяного воина. Он добавил в список имя Пожара, несмотря на его неровный послужной список, несмотря на сомнения Штеля, потому что Гавотский служил с этим парнем раньше, и знал, на что он способен. Пожар был одним из трех пропавших без вести — а это значило, что Гавотский сейчас надеялся на чудо.

Или, если сказать иначе, ему предстояло узнать, оправдана ли его вера.

ПОЖАР ПОТЕРЯЛ всякое представление о времени.

Он был так близок к своей цели, к тому, чтобы вернуться к товарищам, вернуться героем. Казалось, уже много дней прошло с тех пор, как он был разлучен с ними, казалось, много дней с тех пор, как он лежал на поле боя, задыхаясь от вони мертвых поклонников Хаоса, чьи тела защищали его. А теперь ему оставалось пройти лишь несколько метров.

Несколько метров — но с таким же успехом их могло быть несколько тысяч.

Молодой солдат не мог долго лежать неподвижно. Кроме того, приближавшийся рев моторов предупредил его о новой опасности. Армия Хаоса продолжала наступление, большинство пехотинцев прошли мимо Пожара, не заметив его, но за ними двигалась тяжелая артиллерия, танки и орудия, и Пожару следовало действовать быстро, чтобы не быть раздавленным колесами и гусеницами.

Пожар, выбравшись из кучи трупов, поднялся на ноги, чувствуя, как холодный воздух обжигает его лицо, и ожидая, что в него сейчас же начнут стрелять. Однако, хотя враги были кругом, его словно не замечали. Он понял, что его форма растрепана и изорвана, покрыта грязью и кровью, и поэтому внешне он не слишком отличался от любого из гвардейцев-предателей на поле боя.

Быстро сообразив, что надо делать, он сорвал с формы эмблему полка, чтобы усилить это сходство, и подумал, не снять ли с одного из убитых предателей шинель с намалеванными символами Хаоса, но при одной мысли о том, чтобы надеть такую вещь, желудок чуть не вывернулся наизнанку, и по коже поползли мурашки.

Он понял, что не может просто стоять здесь. Он должен что-то делать, казаться своим в этой толпе, это даст ему время подумать, найти путь к спасению.

Оглядевшись вокруг, он увидел пару культистов, ругавшихся над перевернутой тележкой. Украденная плазменная пушка, слишком тяжелая, чтобы нести ее, вывалилась из расшатанной тележки, и Пожар подбежал к ним, чтобы помочь поставить ее на место. Помогая, он случайно задел руку культиста, и почувствовал, как что-то шевельнулось под его плащом. Когда Пожар увидел, как мелькнуло черное склизкое щупальце, его чуть не стошнило прямо здесь.

Пожару до боли — до настоящей физической боли — хотелось вытащить лазган и отправить этих уродов на тот свет, или во что они там верили, и он непременно так и поступил бы, если бы не это вокс-сообщение… если бы не тот факт, что он был нужен полковнику Штелю.

Хотел бы он знать, насколько давно пришло это сообщение.

Он ускользнул от культистов при первой возможности, на прощание засунув последнюю осколочную гранату в ствол их пушки. Когда пушка выстрелит, граната взорвется, вызвав, как надеялся Пожар, мощный плазменный взрыв. Он пробирался к краю поля боя, пытаясь выглядеть одним из еретиков, при возможности находя укрытие в покинутых, полуразрушенных зданиях.

Он совсем не ожидал наткнуться здесь на гражданских. Четыре женщины и шесть детей прятались в темном углу в одном из таких зданий, скрываясь от еретиков, которые сожгли их дома и убили их мужей.

Сначала они показались Пожару ненужной обузой, потому что как только он выйдет с ними на открытое пространство, он сразу станет мишенью. Но женщины, ободренные появлением имперского гвардейца, их спасителя, показали ему безопасный путь: люк в подулье.

И вот Пожар оказался здесь, у выхода из туннеля, по щиколотку в отбросах бессчетных обитателей подулья, ныне мертвых, а женщины стояли и ждали немного позади него, пытаясь успокоить детей. Лестница, по которой можно было выбраться обратно на поверхность, к товарищам Пожара, была лишь в нескольких метрах впереди… но охранялась.

Пожар не ожидал обнаружить культистов в подулье. К счастью, женщины хорошо знали путь, и до сих пор им удавалось избегать противника, хотя из-за множества обходов и блокированных туннелей Пожар уже изнывал от нетерпения. Больше всего он боялся, что полковник Штель уже перестал его ждать — или, хуже того, счел его трусом или предателем.

Четыре культиста. Он мог бы справиться с ними, учитывая то, что их оружие было нацелено на люк над ними. Они ждали нападения сверху, а не снизу. Они не ожидали его. Он может справиться с ними.

Но они могут поднять тревогу, и сюда прибегут еще культисты. Сможет ли он вывести женщин и детей по лестнице через люк, и сдерживать противника достаточно долго, чтобы выйти самому?

Более осторожный человек мог бы подождать немного дольше, поискал бы другую возможность, может быть, даже другую лестницу. Но не Пожар. Он уже потерял достаточно времени.

Хотя он знал, что этот бой будет трудным, что его шансы на выживание невелики, он схватил лазган и бросился вперед, стреляя. И не только потому, что у него не было иного выбора, но с улыбкой на лице и безумным смехом, вырывающимся из глотки.

СТУПЕНЬКА СЛОМАЛАСЬ под ногой солдата Палинева, и он, подпрыгнув, ухватился за поручень и подтянулся. Остаток лестницы под ним был разрушен, но он добрался до балкона на верхнем этаже очистительного завода, как и планировал.

Он усмехнулся, вспомнив, что товарищи считали его сумасшедшим потому, что он не носил обычной валхалльской тяжелой шинели. Его бронежилет не обеспечивал такой же защиты от холода, но был несравненно более легким и гибким, и ловкость Палинева только что спасла ему жизнь.

Он добрался до высокого, узкого окна — того, к которому направил его сержант снаружи. Присев за окном, Палинев прикладом своего снайперского лазгана выбил стекло. Порыв ледяного ветра ворвался в душный мрак завода, отчего румяные щеки Палинева еще больше покраснели.

Он уложил длинный тонкий ствол своего оружия на подоконник и стал ждать.

Бои в этой части улья начались лишь недавно, и многие здания были еще целы. Взвод Палинева пытался заманить противника в тесную улицу, узкое место, в котором у защитников было бы преимущество, и эта стратегия сработала. Первая волна войск Хаоса разбилась о позиции Ледяных воинов, и противник был остановлен. Это сделало его легкой мишенью для Палинева и девяти других валхалльских снайперов, стрелявших из окон окружающих домов. Палинев выпускал выстрел за выстрелом, убивая одного врага за другим.

И вдруг, в одну секунду, все изменилось.

Сначала Палинев не понял, что произошло, только то, что в течении боя произошла какая-то перемена, что его товарищи сражаются с чем-то, чего он не видел. С чем-то, появившимся у них в тылу. Потом он увидел, как в их ряды врезаются лазерные лучи. Стреляли из зоны, в которой не должно быть противника. Валхалльцев застали врасплох. Это была бойня.

С замирающим сердцем, Палинев оставил свой пост и побежал по круглому балкону, его шаги громко звенели по металлической решетке. Через три окна он нашел лучший обзор, и, к своему ужасу, увидел, что культисты и гвардейцы-предатели лезут из люков подулья, атакуя фланги валхалльцев. Ледяные воины сражались храбро, но удержать позиции у них не было никаких шансов. Палинев делал все что мог, чтобы помочь товарищам, отстреливая еретиков одного за другим, пока у него еще оставалось время.

Где-то внизу с грохотом обрушились ворота очистительного завода, и шум боя стал гораздо громче, гораздо ближе к Палиневу.

Враги заметили его. Осколочная граната перелетела через перила балкона и подкатилась к ногам Палинева. Он уже бежал, спасаясь от взрыва, вырвавшего часть стены. Балкон был изломан, частично остался без поддерживающих опор, дрожал и скрипел под ногами — и, когда Палинев добежал до последней уцелевшей лестницы, он увидел, что к нему поднимаются четыре культиста, узнаваемые по их черным плащам и богохульным татуировкам.

Он поднял оружие, но культисты были слишком быстры, и ему пришлось упасть на живот, чтобы избежать их лазерного огня. Палинев не привык к ближнему бою, не был приспособлен для него. За годы своей службы он оттачивал навыки скрытности и меткости. А здесь был наихудший его кошмар: враг, который видел его!

Вдруг секция решетки под ним загремела и скользнула вниз. Он лихорадочно откинул ее и полез вниз по опорным конструкциям. С высоты шести метров он спрыгнул на первый этаж, перекатившись, чтобы амортизировать удар. Культисты на качающемся балконе искали его, и он решил избавиться от них их же средством. Еретики увидели летящую гранату, и один из них попытался бежать, а трое других, видя, что это бесполезно, спрыгнули с балкона.

Палинев выстрелил, пока они летели вниз, и ранил одного из культистов, который приземлился явно неудачно — с хрустом костей. Потом граната взорвалась, и балкон рухнул, прихватив с собой и две стены. Палинев успел только упасть на колени и прикрыть голову руками, и его накрыла волна скрипа, треска и грохота.

Когда все закончилось, и последнее эхо затихло, Палинев поднял голову и увидел, что один из культистов выжил и наводит на него лазган. Палинев закрыл глаза, услышал знакомый треск лазерного выстрела, и подумал, что это, наверное, последнее, что он слышит в жизни.

Потом он снова открыл глаза и увидел, что культист лежит мертвым на полу.

Над трупом стоял Ледяной воин, имени которого Палинев не знал.

— Ты разведчик Палинев? — спросил солдат, и Палинев безучастно кивнул.

— У тебя что-то со связью, — сказал Ледяной воин. — С тобой пытаются связаться уже полчаса. Тебя ждет Штель.

ОНИ ПОСТРОИЛИСЬ рядом с «Термитом» — Штель и отделение выбранных им бойцов, девять солдат, которым он мог бы доверить свою жизнь, и, что более важно, успех этого задания.

Они стояли в молчании, опустив головы, сняв шапки и шлемы, и священник благословлял каждого из них, даруя им благословение Бога-Императора. Штель проклинал свое обостренное обоняние; приходилось напрягать всю силу воли, чтобы не закашляться от едкого дыма, струившегося из кадила святого человека.

Появление священника стало неожиданностью для них всех. Конечно, Штель знал, что Экклезиархия особенно заинтересована в успехе их задания, но это… Чтобы целое отделение освящали вот так, это было почти неслыханно. Однако ритуал принес редкое чувство спокойствия, внутреннего мира, несмотря на слышимые неподалеку выстрелы, взрывы, рев двигателей и крики умирающих — звуки не столь уж далекой войны. Штель был рад этому, ритуал словно оживил его.

Он заметил, что Пожар отнюдь не был воодушевлен. Молодой солдат пришел последним из всего отделения, разрываясь от желания рассказать, через что ему пришлось пройти, чтобы добраться сюда. Его тело было подобно сжатой пружине, руки дергались от желания поскорее закончить с этой церемонией, пойти в бой и убить кого-нибудь. Когда пришла очередь Блонского, он преисполнился гордости, и на его тонких губах появилась улыбка праведника. Михалев, напротив, был напряжен, сдержан и никак не отреагировал на благословение. Анакора, стоявшая рядом с ним, в ответ на прикосновение священника слегка вздрогнула, из ее опущенных глаз упала единственная слеза.

Церемония завершилась — и, в последний раз кивнув и улыбнувшись Штелю, священник удалился. Полковник глубоко вздохнул — мгновение мира кончилось, и пора было возвращаться к делам. Он кивнул сержанту, показывая, что время пришло — и Гавотский шагнул вперед, прочистил горло и обратился к солдатам.

— Возможно, вы слышали об исповеднике Воллькендене, — сказал он. — Возможно, вы слышали, что он прибыл на Крессиду месяц назад, чтобы позаботиться о душах ее людей, чтобы помочь им сопротивляться скверне, охватившей их мир. Возможно, слышали вы и то, что исповедник — один из лучших людей, что когда-либо рождались в Империуме. В частности, благодаря ему была выиграна война в системе Артемиды.

На самом деле Штель не слышал имени Воллькендена до этого утра, и сомневался, чтобы Гавотский или кто-то из солдат слышал его ранее. Однако он не сомневался, что, судя по тому, как была заинтересована в спасении исповедника Экклезиархия, Воллькендена считали фактически святым.

— Три дня назад, — продолжал Гавотский, — исповедник отправился в отдаленное поселение к северу отсюда, намереваясь установить связь с группой партизан-лоялистов. Его челнок был обстрелян. В последнем вокс-сообщении от пилота говорилось, что челнок совершил аварийную посадку и исповедник Воллькенден жив. Связь внезапно прервалась, и с тех пор от них ничего не слышно. Район, в котором был сбит челнок исповедника, представлял собой лесной массив, пока не был захвачен силами Хаоса три с половиной года назад. С тех пор, конечно, природные условия там сильно изменились. Разведданные скудны, но нам известно, что в районе значительная ледниковая активность, вследствие чего большая его часть почти непроходима. Почти… — при этом Гавотский с гордостью похлопал по броне «Термита».

— Конечно, возможно, что исповедник Воллькенден мертв. Наша задача, товарищи, узнать это наверняка, и, если он жив, вернуть его. В настоящий момент Имперская Гвардия не может предоставить силы и средства для полномасштабной поисково-спасательной операции — в любом случае, похоже, что скрытное проникновение небольшой группы в тыл противника имеет больше шансов на успех. Вот почему полковник Штель и я поведем через ледники только одно отделение, и вот почему каждый из вас был выбран для этого задания: потому что, по мнению ваших командиров, вы — лучшие солдаты, каких только можно найти в Валхалльском 319-м.

— Простите, сержант, — сказал солдат Борщ, — Нас поведет на задание сам полковник Штель?

— Именно так, солдат, — сказал Гавотский, — а у тебя с этим проблемы?

— Никак нет, сержант, — на самом деле Борщ был в восторге от этого, и, когда он смотрел на Штеля, в его голубых глазах сияло восхищение.

Полковник прочистил горло и сказал:

— Есть одно обстоятельство, о котором сержант Гавотский еще не упомянул, — солдаты в первый раз слышали голос полковника, и каждый из них прислушался гораздо более внимательно.

— Вы знаете, — сказал Штель, — что Крессида эвакуируется. Но вам не сказали — потому что эта информация строго секретна — что подписан приказ на Экстерминатус.

Палинев глубоко вздохнул, остальные приняли эту новость в мрачном молчании.

— Корабли флота уже в пути, — сказал Штель. — Крессида подвергнется вирусной бомбардировке с орбиты, будет полностью стерилизована… Планета богата минеральными ресурсами, и есть надежда, что когда-нибудь ее снова можно будет колонизировать. А пока…

Гавотский закончил мысль за него.

— Силы Хаоса, возможно, и выиграли этот бой, — сказал он, — но насладиться победой они не успеют.

— Все это, — сказал Штель, — означает, что на выполнение нашего задания отведен ограниченный срок. Сегодня утром мне сообщили в недвусмысленных выражениях, что вирусная бомбардировка начнется через сорок восемь часов, независимо от того, будем мы — точнее, исповедник Воллькенден — еще на Крессиде, или уже нет. С того момента прошло чуть более трех часов. Джентльмены и леди, предлагаю всем занять места в «Термите». Время идет.

ГЛАВА 4

Время до уничтожения Крессиды: 44 часа 49 минут 9 секунд

— ТЫ НЕ ДОЛЖЕН был возвращаться.

В десантном отделении было шумно из-за рева двигателя «Термита» и голосов десяти валхалльцев, оказавшихся вместе в тесном пространстве, знакомившихся, присматривавшихся друг к другу. Но голос Блонского перекрыл шум и заставил других умолкнуть.

— Ты не должен был возвращаться, — повторил он, на его угловатом лице застыло каменное выражение, взгляд темно-зеленых глаз пронзал жертву.

Пожар рассказывал о том, как оказался за линией фронта, и о своем героическом возвращении — хотя Гавотский думал, что иные свои подвиги парень несколько преувеличивает. Молодой солдат замолчал на полуслове и, не зная, что сказать, изумленно воззрился на своего обвинителя.

— Твои шансы на выживание были минимальны, — сказал Блонский, — и если бы тебя убили, то убили бы выстрелом в спину: смерть бессмысленная и позорная в глазах Императора. Он привел тебя к сердцу врага. Вместо того чтобы думать о своем спасении, ты должен был использовать возможность нанести удар врагу в сердце.

— Но… но я выжил, — сказал Пожар, — я выжил, и спас гражданских, и… и доставил важную информацию о противнике в подулье, — он украдкой бросил взгляд на Штеля, боясь, что полковник согласится с обвинениями Блонского. Однако выражение лица полковника оставалось нейтральным.

— Думаю, нет смысла рассуждать о том, что могло бы быть, — сказал Гавотский. — Солдат Пожар доказал, что ситуация не была безнадежной. Он смог вернуться к нам, чтобы снова сражаться на службе Императору.

Воодушевленный поддержкой сержанта, Пожар сам набросился на Блонского:

— И вообще, ты думаешь, долго бы я прожил, окруженный предателями, если бы сразу начал стрелять? Сколько бы успел уложить? Пятерых? Шестерых? Да я сегодня до завтрака убил в три раза больше, и завтра убью столько же, и на следующий день. Вот как я служу Императору! А как насчет тебя, солдат Блонский? Сколько врагов ты убил сегодня? Ты действительно хочешь поговорить о том, чья жизнь более ценна?

Взгляд Блонского не дрогнул.

— Ты не должен был возвращаться, — повторил он с непоколебимой убежденностью охотника на ведьм.

«Термит» встряхнуло, и Грейл, сидевший за рычагами управления, оглянулся через плечо.

— Мы только что выехали из улья, сэр. Противника все еще не видно.

- Нас будет кто-нибудь сопровождать? — спросил Гавотский.

— Похоже, мы можем рассчитывать на две «Химеры», — сказал Грейл. — Ждем сообщения от взвода «Урса», может быть, их будет три.

— Ты только заметь врага, Грейл, — сказал Баррески, — только укажи мне, где он находится. И я покажу им, что нам не нужны телохранители!

Он сидел у одного из шести огнеметов, установленных в корпусе, осматривал его ствол, регулировал прицел. Его энтузиазм был понятен, но Гавотский знал, что «Термит» не создан для боя. У него не было необходимой огневой мощи. Поэтому они выехали из улья через восточные ворота, из района, еще не затронутого боевыми действиями, происходившими ближе к северу. Первую часть пути им придется ехать по поверхности, и они надеялись вообще избегать боя, насколько это возможно. Однако из-за нехватки времени нельзя было обойти зону боевых действий настолько далеко, насколько хотелось бы.

— Если нас атакуют, — сказал Борщ, — я лучше выйду отсюда и доверюсь силе своих рук, чем буду задыхаться или замерзать до смерти в этой жестянке.

Он явно чувствовал себя стесненно в машине, его массивное тело было зажато между Баррески и Анакорой. Однако Борщ, одним из первых севший в «Термит», выбрал это место специально, чтобы не сидеть за огнеметом.

— Думаю, ты согласишься со мной, друг, — продолжал он, с излишней фамильярностью хлопая Палинева по плечу. Удар был такой силы, что чуть не повалил невысокого худощавого разведчика на пол. — Как разведчик, ты должен полагаться лишь на свои способности, чтобы оставаться скрытым и незаметным. А когда ты сидишь в огромной шумной машине, от тебя немного пользы.

- Ты шутишь? — сказал Баррески. — Без машин наши предки не выиграли бы Великую Войну. Именно машины, подобные этой, изменили ход войны, и позволили им изгнать грязных орков с нашего мира.

— От машин было бы мало пользы, — возразил Борщ, — если бы ими не управляли сильные, смелые люди. Не в машинах наши предки нашли волю победить захватчиков, солдат Баррески, но в своих сердцах.

АНАКОРА ПОЧТИ не участвовала в этой беседе. Она представилась другим, точно, но кратко отвечала на их вопросы о ее службе, но это было все. Она знала, что они были выбраны на это задание потому, что каждый из них был опытным специалистом в своем деле. Она не имела права быть среди них.

Лишь немногие валхалльские женщины служили в Имперской Гвардии. Когда так много мужчин уходило на войну, и так мало возвращалось, женщины исполняли свой жизненно важный и почетный долг — поддерживать численность населения их мира, рожать и воспитывать новые поколения Ледяных воинов. Это была жизнь, которой ожидала для себя Анакора, и эту жизнь разбили на куски несколько холодных слов равнодушного медика.

Ей понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя после этой новости, чтобы понять, что ее жизнь теперь не имеет цели. Даже бывшие подруги, даже семья, отныне смотрели на нее с презрением, считая ее бесполезной обузой, напрасной тратой ресурсов общества. Но гораздо хуже были те немногие, кто смотрел на нее с жалостью.

Никто не принуждал Анакору вербоваться в Имперскую Гвардию. Но она сама скоро поняла, что у нее нет иного выбора. Худший грех, который ты можешь совершить как имперский гражданин — служить Императору хуже, чем ты можешь, а у нее осталась только одна возможность послужить Императору.

Она ожидала, что основной курс боевой подготовки будет тяжким испытанием. Она просто пыталась сохранять спокойствие и пройти через это, ее единственной целью было не оказаться хуже по сравнению с мужчинами, которые всю жизнь готовились к этому. Она усердно трудилась, закаляя себя, чтобы быть такой же крепкой и упорной, как любой из них, и никто не был удивлен больше, чем Анакора, когда она с честью прошла подготовку.

Но все же она чувствовала себя так, словно смошенничала, словно обманом проникла в мир, частью которого не была, и она знала, что первый же бой разоблачит ее. Средняя продолжительность жизни имперского гвардейца в первом бою — пятнадцать часов, хотя для Ледяных воинов она могла быть больше, возможно, семнадцать часов. Анакора не ожидала, что проживет так долго, но если она сможет убить хотя бы одного врага, уничтожит хотя бы одного еретика, она оправдает свое существование.

Спустя четыре года она все еще была жива, и не знала почему.

Она должна была погибнуть в своем первом бою. Она должна была погибнуть в подулье пару часов назад. Она должна была неминуемо погибнуть столько раз на стольких планетах — но вероятнее всего она должна была погибнуть два с половиной года назад, на Астарот Прайм.

Астарот Прайм… настоящий ад с озерами огня и реками расплавленной лавы; мир, на котором никогда не должны были оказаться гвардейцы, привыкшие к низким температурам Валхаллы; мир, на который все-таки направили роту Ледяных воинов, чтобы противостоять вторжению их древних врагов, орков; мир, на котором эта рота Ледяных воинов была уничтожена.

В лучшие времена Анакора пыталась убедить себя, что выжила не случайно, что Императором для нее уготована высшая цель. Когда ей было тяжело, она всегда заново переживала тот момент, когда ее товарищ, хороший друг, бросился под орочий топор, чтобы спасти ее.

В ее послужном списке говорилось, что она специалист по выживанию в самых опасных условиях; в Имперской Гвардии эта способность встречалась нечасто, и потому высоко ценилась. Но Анакора знала правду. Она знала, что не смогла бы выжить так долго, полагаясь лишь на свои усилия. Она выживала потому, что всегда находился кто-то, кто жалел ее, думал, что ее нужно защитить.

И вот сейчас вместо безнадежного арьергардного боя она попала на это задание, и тем самым получила некоторый шанс выжить, именно благодаря своему послужному списку. Она не могла не думать о том, что, возможно, на этот раз ее удача закончится, и ее товарищи увидят, чего она стоит.

Анакора ждала, что смерть освободит ее. Она боялась лишь того, что, умирая, потянет за собой других солдат своего отделения.

МИХАЛЕВ ПРИСОЕДИНИЛСЯ к общему разговору. Он соглашался со своими новыми товарищами, что силы Хаоса не ожидают внезапного нападения, что исповедник Воллькенден уже почти спасен. Собственные мысли на этот счет он держал при себе.

Он был встревожен. Он знал, что за напускной храбростью они все волновались. Возможно, кроме Пожара или Борща — они казались теми гвардейцами, которые живут лишь для того, чтобы погибнуть, идеальными солдатами с промытыми мозгами. Им и в голову не приходило усомниться в приказах, подумать, не могли бы их жизни быть потрачены с большей пользой.

Сам же Михалев задавал себе такие вопросы. Он обдумывал детали задания, логику жертвования десятью жизнями ради небольшого шанса на спасение лишь одной. Если исповедник Воллькенден настолько важен, почему Инквизиция так мало заботится о его спасении? Почему нельзя ради него отложить вирусную бомбардировку на несколько дней?

Разумеется, он не мог сказать об этом вслух. Даже если кто-то из других солдат согласится с ним, они не посмеют признаться в этом. Нет, говорить будут такие, как Блонский, изрыгающий свои обвинения, заявляя, что усомниться в своих командирах, хотя они всего лишь люди, означает усомниться в самом Императоре. Эти самые командиры хотят, чтобы он думал именно так.

Хотя, Блонский даже не услышит его. Нет, как только Михалев откроет рот, Штель или Гавотский исполнят свой долг и расстреляют его.

Так что он держал язык за зубами, говорил то, что от него ожидали услышать, и делал что прикажут, словно он тоже был идеальным солдатом с промытыми мозгами. И тот факт, что он был здесь, в «Термите», в этом отделении, был доказательством того, что Михалев играл свою роль просто превосходно. Он делал все это потому, что у него был лишь один выбор, куда более опасный, чем служить Империуму… И выбор этот — не служить ему.

«ТЕРМИТ» ПОПАЛ под обстрел, его встряхнуло взрывной волной. Если бы не оглушительный рев двигателей, Штель смог бы по звуку определить, что это за снаряды, выпущены они «Василиском» или бомбардой…

— У нас проблема, сэр! — крикнул Грейл, сидевший за рычагами. — Нас обстреливает дальнобойная артиллерия. Видимо, решили пострелять по близкой цели. Но они хорошо замаскировались. «Химеры» не видят противника и не могут отвечать огнем. Командир одной из них запрашивает вашего разрешения покинуть строй и направиться на поиск противника.

— Отставить, — сказал Штель. — Делай что можешь, Грейл. Найди нам укрытие, выведи из-под огня. Не атаковать, повторяю, не атаковать противника.

— Есть, сэр, — ответил Грейл. «Термит» резко развернулся, более резко, чем Штель полагал возможным. Полковник был уверен, что левая гусеница на секунду оторвалась от земли.

— Нам нужен дымовой гранатомет, — сказал Баррески. — У нас есть хотя бы дымовые гранаты, что-нибудь, что можно выкинуть через амбразуры огнеметов?

— В этом гробу мы для них как мишень, — волновался Борщ, — Если бы мы вышли наружу, противнику было бы труднее прицелиться по десяти небольшим быстро движущимся целям.

В этот момент страшной силы взрыв слева-сзади встряхнул «Термит». Прямое попадание. Удар был, словно их машину таранил танк, и Штель не врезался в спину Грейла только потому, что Ледяные воины были крепко пристегнуты на своих сиденьях.

Грейл прошептал молитву, когда двигатель закашлял, зафыркал, и потом снова взревел в полную силу. Подвеска «Термита» была повреждена, его трясло так, что, казалось, он сейчас развалится, десантное отделение наполнялось дымом.

— Палинев, Михалев, — сказал Гавотский, — посмотрите в контейнерах со снаряжением, может быть, сможем поставить дымовую завесу, как предлагал Баррески. А ты, Баррески, проверь бур, убедись, что он еще работает. Грейл…

— Я знаю, сержант, — сказал Грейл, — скорее выводить нас отсюда.

Никому не понадобилось говорить о том, о чем думал каждый из десяти валхалльцев: второго такого попадания они не выдержат.

Штель наблюдал, как они бросились исполнять приказы. Ему не было необходимости вмешиваться, он доверял способности Гавотского справиться с ситуацией. Так что он пользовался возможностью понаблюдать за тем, как каждый боец его новой команды действует в чрезвычайной ситуации. Чем больше он сможет узнать о них, тем более эффективно он сможет командовать ими, а официальные послужные списки сообщали о них не все.

Так, например, что-то в позе и жестах Михалева — его сгорбившиеся плечи — говорило о том, что он не верит в успех задания, что он, возможно, лишь делает вид, изображая дисциплинированного солдата. Этого не было отмечено в его послужном списке, и это было причиной для тревоги. За Пожаром тоже стоило присматривать, хотя в его случае характеристики, представленные его командирами, были вполне ясны.

Пожар был непредсказуемым человеком. Он был пламенно предан Императору, но, кажется, не представлял себе границ своих возможностей. Если послать его против армии тиранидов, он отправится искать тирана улья, чтобы плюнуть ему в глаз. На такого рода задании подобная самоуверенность может привести к смерти их всех.

Пожар был здесь потому, что за него поручился Гавотский. Он когда-то был командиром отделения, в котором служил молодой солдат, и утверждал, что Пожар — один из лучших рукопашных бойцов, которых он когда-либо видел. Гавотский также клялся, что знает о недостатках Пожара, и сможет удержать его в узде, а Штель знал, что его опытный сержант редко ошибался.

Если Пожар был излишне самоуверен, то у Анакоры была прямо противоположная проблема. Из всех солдат отделения у нее были лучшие рекомендации, но Штель видел уже достаточно, чтобы понять, что она не верит в себя так, как верят в нее другие. Полковник чувствовал, что из всего отделения он один разделял это недоверие.

Потом Блонский, солдат, на которого не мог пожаловаться ни один из его командиров, но, судя по тону их докладов, они были более чем рады избавиться от него.

Блонский казнил как минимум шестерых своих товарищей на поле боя, обвинив их в ереси. Три подобных обвинения он выдвинул против старших офицеров, причем один из них был генералом. Внешне все его действия казались безупречно оправданными — но, читая между строк, Штель заметил, что командиры считали Блонского помехой и опасным человеком.

Блонский был одним из резервных кандидатов, выбранных Штелем и Гавотским на это задание. Гавотский справедливо заметил, что Имперская Гвардия на Крессиде страдает от слишком частых случаев дезертирства и измены. Когда девять пар глаз сосредоточены на поиске исповедника Воллькендена, было бы разумно, чтобы десятая пара глаз присматривала за остальными.

НАКОНЕЦ ОБСТРЕЛ стал затихать. Казалось, Грейл был прав: наводчики противника стреляли наугад, и, видимо, не решились покидать свою позицию ради преследования маленькой группы вражеских машин.

Последние несколько минут единственной защитой «Термита» была дымовая завеса, поставленная Палиневым и Михалевым, бросавшими дымовые гранаты. Милостью Императора, этого было достаточно. Еще несколько разрывов сотрясли десантное отделение, но ни один из снарядов не упал достаточно близко, чтобы причинить реальные повреждения, и Баррески, сидевший на переднем сиденье рядом с Грейлом, доложил, что бур — самое важное оружие «Термита» — исправен.

Грейл вел машину, с трудом пробивавшую себе путь по земле, которая когда-то была плодородными полями, но теперь была покрыта грязно-серым снегом и вездесущей фиолетовой плесенью. Ему отчаянно хотелось вдавить педаль газа, выжать еще немного скорости из ревущего двигателя, наверстать время, которое они потеряли из-за незапланированного отклонения с маршрута. Однако он не хотел опережать «Химеры».

«Химер» было четыре, они прикрывали «Термит» со всех сторон, и уже начали буксовать — земля под ними становилась все более мерзлой и скользкой.

По мере продвижения конвоя снег становился все глубже, пока не начал доставать почти до верха гусениц. «Химеры» были оборудованы бульдозерным отвалами, управляли ими опытные Ледяные воины, но все же их продвижение было мучительно медленным. С разрешения Гавотского Грейл связался по воксу с водителями «Химер» и сообщил, что «Термит» пойдет впереди.

Вскоре после этого Грейл увидел ледники — и даже он, выросший среди ледяных ландшафтов Валхаллы, присвистнул от удивления. Ледники стояли непрерывной линией, машины рядом с ними казались крошечными. Грейл поймал себя на недостойной имперского гвардейца мысли, с которой, вероятно, согласился бы солдат Борщ: мало что из построенного Империумом Человека могло сравниться с таким великолепием природы.

Они ехали по дну U-образной долины, и Гавотский предупредил солдат, чтобы были поосторожнее с огнеметами, иначе они рискуют обрушить на «Термит» лавину. Почти целый час они двигались без всяких происшествий, и, наконец, Штель приказал «Химерам» возвращаться.

«Химеры» ушли, их водители на прощание связались с Грейлом, пожелав их отделению удачи. «Термит» остался один, и Грейл повел его прямо на ледяную стену, возвышавшуюся перед ними.

Согласно тактическим картам, ледники сформировали почти непрерывное кольцо вокруг значительного района территории, удерживаемой силами Хаоса. Грейл не сомневался, что немногочисленные дороги в этом районе усиленно охраняются. Последнее, чего могут ожидать силы Хаоса — что их противники нанесут удар прямо через огромные ледяные стены. Как и орков, которые когда-то напали на Валхаллу, еретиков ждет неприятный сюрприз.

— Эй, Борщ, — крикнул Баррески через плечо. — Мы уже почти приехали. Мне включить бур, или может, ты выйдешь и прокопаешь нам путь сквозь лед голыми руками и зубами?

— Столкновение с ледяной поверхностью через тридцать секунд, — сообщил Грейл. — Баррески, ты готов?

— Всегда готов, — ответил Баррески, его руки работали с управлением с отработанной легкостью, хотя, насколько было известно его товарищу-танкисту, Баррески никогда раньше не работал на машинах, подобных этой. Огромный белый бур «Термита» был приведен в рабочее положение, блокировав обзор Грейлу. Но Грейл знал, что смотреть там особенно не на что. Последние несколько минут все, что он видел из машины — серая плоская поверхность приближающегося ледника.

Он начал обратный отсчет, а Баррески включил бур.

— Столкновение через десять… девять… восемь…

— Кто-нибудь хочет поспорить со мной и Грейлом, что мы проскочим через эту гору и даже не задержимся?

Баррески включил все четыре огнемета, установленных на буре, и Грейл увидел яркий оранжевый ореол, вспыхнувший вокруг наконечника бура. Огромная серая стена покрылась ручейками, от нее пошел пар, но все же она казалась твердой, как камень, надвигаясь на «Термит», и Грейл с трудом подавил дрожь.

— Три… два… один… — считал он сквозь стиснутые зубы.

И, отвечая на хвастливый вызов Баррески, он вдавил педаль газа, когда отсчет достиг нуля.

ГЛАВА 5

Время до уничтожения Крессиды: 43 часа 15 минут 8 секунд

«ТЕРМИТ» ВСТРЯХНУЛО, дрожь прошла по его пластальному корпусу, когда бур вонзился в огромную ледяную стену.

Но удар был лишь началом, потому что потом на лобовую броню посыпались ледяные осколки, полилась талая вода, двигатель протестующе взвыл, пытаясь преодолеть силу природы, которая казалась непреодолимой… и преуспел.

Баррески снова включил огнеметы на буре, жалея только, что приходится управлять ими дистанционно, и он не может почувствовать, как они работают. «Термит» грохотал и трясся, еще одна волна талой воды обрушилась на его лобовую броню, но гусеницы уверенно цеплялись за лед, и машина двинулась вперед.

Самый твердый лед был пройден. Они были внутри ледника, и бур успешно пробивал путь, разрывая лед, как бумагу. Теперь все, что им оставалось делать — поддерживать движение и следить за курсом.

В отсутствие обзора из машины взгляд Грейла был прикован к компасу — тогда как Баррески, в свою очередь, жаждал чего-то более интересного, чем просто следить за работой бура. Скоро его желанию суждено было исполниться.

Лед начал сжиматься вокруг «Термита», и стены и потолок проделанного машиной туннеля стали давить на нее. Конечно, этого следовало ожидать — и сначала Баррески не слишком обращал внимание на стон и скрип пластальной брони, хотя чувствовал, что давление увеличивается, словно сам воздух в машине становился плотнее. Особенно выразительный тяжелый вздох, раздавшийся позади него, Баррески отнес на счет кого-то из товарищей — скорее всего, это был Борщ.

Но скрипы сдавливаемого корпуса становились все чаще и громче.

И вдруг Грейл сообщил, что скорость падает.

Баррески знал, что делать. Он снова включил огнеметы, чтобы облегчить прокладывание пути сквозь лед, и водитель, казалось, был удовлетворен результатом. Но как только Баррески выключил огнеметы, Грейл нахмурился, покачал головой и сказал, что скорость снова упала.

Они включали огнеметы еще два раза с теми же результатами, и Баррески уже начал опасаться, что баки с прометием для огнеметов скоро опустеют.

— Похоже, мы проиграем этот спор, Грейл, — сказал он сквозь сжатые зубы.

Внезапно корпус издал особенно сильный треск. Борщ встревоженно вскочил на ноги, ударившись головой о крышу.

— Вы уверены, что машина это выдержит? — жалобно спросил он.

— Пару минут назад, — сказал Грейл, — я бы гарантировал это. А сейчас…

— Что сейчас? — полковник Штель тоже встал на ноги. Двумя большими шагами он подошел к Грейлу и Баррески, и, наклонившись, взглянул на руны, светившиеся на панели приборов. — Что происходит, Грейл?

— Не знаю, сэр. «Термит» работает с максимальной эффективностью. Даже более того. Это все лед, он…Я знаю, это кажется невозможным, но думаю, он восстанавливается сам по себе, вновь формируется с той же скоростью, с какой мы идем сквозь него.

— Возможно, он прав, — сказал Гавотский. — Мы знаем, что изменение климата на Крессиде происходит не по естественным причинам. Мы знаем, что скверна Хаоса проникла в землю этого мира, наделив ее неестественными свойствами. Почему бы ей не проникнуть и в воду?

— Я так и знал, — простонал Борщ, опускаясь на сиденье. — Туннель закрывается за нами. Мы будем заперты здесь в этой жестянке как в гробу.

— Нет, мы справимся! — прорычал Баррески. Он снова включил огнеметы, и, управляя буром, заставил его наконечник описать небольшой круг, расширив туннель.

— Это работает, — сообщил Грейл. — Но мы все равно идем не так быстро, как должны.

— И долго мы так не выдержим, — добавил Баррески, помня об уменьшающихся запасах огнесмеси.

— Лед! — воскликнула Анакора. — Он проникает сюда!

Оглянувшись через плечо, Баррески увидел, что она была права.

Раскрошенный лед просачивался сквозь амбразуры огнеметов в бортах «Термита», словно его толкала какая-то внешняя сила. Шесть солдат бросились к огнеметам, делая все возможное, чтобы остановить проникновение льда, но сразу же Палинев и Михалев доложили, что их огнеметы не действуют.

— Как считаешь, Грейл, — спросил Штель, — сможем добраться до другой стороны ледника?

— Нет, сэр, — ответил Грейл. — Думаю, теперь уже не доберемся.

— Ну, вернуться мы точно не сможем, — сказал Гавотский. — Тут не хватит пространства, чтобы развернуть бур.

— Если мы изменим направление на 0-7-9, - сказал Грейл, — то пройдем ледник гораздо быстрее. Правда, тогда мы сильно собьемся с курса.

Штель вывел на экран инфопланшета тактическую карту, кивнул и сказал:

— Это наша единственная надежда. Изменить курс, солдат.

Когда Грейл исполнял приказ, раздался новый сильный треск, и десять пар взволнованных глаз устремили взгляды вверх. В корпусе появилась тонкая трещина длиной в половину десантного отделения.

— Видишь, Борщ, — нервно сказал Михалев, — тебе не стоит волноваться о том, что мы будем заперты здесь. Лед раздавит машину, как яйцо, и нас с ней заодно.

— Думаешь, эта трещина из-за льда? — невесело пошутил Пожар. — Нет, это потому что Борщ ударился о броню своей башкой.

— Ты можешь немного опустить другой конец бура? — спросил Гавотский у Баррески. — Попытайся прикрыть им крышу. Я знаю, это замедлит бурение, но…

— Не получится, сержант, — ответил Баррески. — Я пытался, но лед уже слишком плотно сжат. Бур заклинило под этим углом.

— Тогда это будет гонка, — сказал Штель удивительно спокойным для такой ситуации голосом. — Гонка между нами и льдом. Грейл и Баррески, я надеюсь на вас. Делайте то, что должны. Просто выводите нас отсюда как можно быстрее.

— Да, сэр, — сказал Грейл. Потом он повернулся к Баррески. — Я могу перенаправить энергию с двигателя на бур. Чем лучше работает бур, тем меньше усилий требуется от двигателя.

— Еще один огнемет вышел из строя, — сообщил Блонский из десантного отделения.

— Я справлюсь с одной этой штукой здесь, — крикнул Баррески, оглянувшись. — Сорви его со станка, если надо.

Огнеметы на буре работали теперь почти постоянно — только три из них, потому что четвертый тоже заклинило — но по лобовой броне все равно стучали куски льда, и не маленькие осколки, а огромные куски, которые били в броню, как камни.

Крыша «Термита» начала деформироваться под все усиливавшимся давлением льда, и валхалльцы в десантном отделении сидели по щиколотку в ледяной крошке. Баррески был так занят работой бура, что едва услышал голос Грейла, сообщавшего, что на текущей скорости они выйдут из ледника через одну минуту. Казалось, это была самая долгая минута в жизни, особенно, когда два последних огнемета израсходовали остатки прометия до конца и замолчали.

Баррески обернулся и увидел, что рядом стоит Палинев с ручным огнеметом, как ему и было приказано. Баррески вскочил с сиденья и выхватил у него огнемет, и в этот момент лед проломил лобовую броню и обрушился на них, как лавина.

У Грейла не было выбора. Он не мог покинуть свой пост, иначе им всем конец. Он встретил обрушившийся лед, опустив голову, закрыв глаза, затаив дыхание и мертвой хваткой вцепившись в рычаги. Баррески окатил лед струей огня, сдерживая его напор. Талая вода хлынула на панель приборов, разозлив машинных духов, ответивших серией маленьких взрывов — но теперь это было уже не важно.

Борщ стоял, удерживая крышу на своих плечах, но теперь начали вдавливаться и борта «Термита». Наконец левый борт треснул, и двигатель издал последний вздох.

Носовая часть «Термита» с треском и грохотом вырвалась из ледника, и машина остановилась.

Гавотский приказал покинуть машину, и солдаты, обгоняя друг друга, спешили исполнить приказ. Баррески ожидал, что Борщ выскочит первым — но кормовая часть «Термита» была все еще в леднике, и могучий Ледяной воин продолжал удерживать крышу, грозившую обрушиться в любой момент.

Баррески был не меньше удивлен, увидев, что полковник, оказавшийся ближе всех к Грейлу, вместо того, чтобы спасаться самому, откапывал водителя из засыпавших его ледяных обломков. Баррески подбежал помочь, и вместе с полковником освободил своего приятеля-танкиста. Наполовину оглушенный Грейл выплюнул лед изо рта и носа, и прошептал:

— Мы прошли?

Вдруг что-то ударило в «Термит» сзади, и его корма проломилась, превратив десантное отделение — к счастью, теперь уже пустое — в массу изломанной пластали.

Баррески и Штель, поддерживая Грейла, выбрались из люка, и, обнаружив, что нос «Термита» оказался на высоте двух метров от земли, спрыгнули на серый снег.

Удар был сильным для обоих, но Баррески досталось больше. Ощущение было такое, словно его лягнул в живот экваториальный як. На секунду все, что он мог видеть — лишь красный туман перед глазами. За него цеплялись руки Грейла, сверху его придавил массивный корпус Борща, а над головой слышался треск и грохот ломающейся пластали. Баррески испугался, что обломки «Термита» сейчас упадут на него. И вдруг послышался еще один звук. Звук, который заставил Баррески испытать еще больший страх.

Лазерные выстрелы.

ЧУДОВИЩА ЖДАЛИ их.

Анакора не знала, как такое было возможно, как они могли узнать о приближении Ледяных воинов, но как только она выпрыгнула из «Термита», как только встала на ноги, твари набросились на нее, их было трое.

Они были похожи на тех псов Хаоса, с которыми она сражалась в подулье — сплошные зубы, когти и шипы. Главным различием было то, что у этих шерсть была белой со светло-зелеными и светло-коричневыми пятнами: снежный камуфляж. От него было бы больше пользы, если бы твари могли сдерживать свое алчное рычание в предвкушении убийства. Но даже так было трудно определить, где заканчивался расплывчатый силуэт монстра и начинался снег, а прицелиться в них было почти невозможно.

Анакора все-таки сделала три выстрела из лазгана, в направлении каждой из тварей. А потом она побежала — не из трусости, а чтобы отвлечь монстров от обломков «Термита» и девяти других Ледяных воинов, которые выпрыгивали из машины с высоты, оглушенные и растерянные. Она не потеряет сегодня еще одно отделение. Нет, на этот раз она не позволит…

Первый зверь прыгнул на нее сзади, погрузив когти в ее плечи. Сбитая с ног его ударом, Анакора начала падать лицом в снег, но она была готова к этому и, изменив угол падения, упала на бок, перекатилась на спину и навалилась на тварь.

Зверь завизжал и заскреб когтями по ее ногам. Анакора чувствовала его горячее дыхание на своей шее, и, хотя она отчаянно читала Литанию Защиты, она знала, что через мгновение тварь вонзит зубы в незащищенную плоть между шлемом и воротником шинели.

Анакора перехватила лазган и ударила прикладом почти вслепую, с удовлетворением услышав треск — удар пришелся по огромным клыкам монстра. Зверь взвыл, его хватка ослабела. Анакора вырвалась из когтей как раз в тот момент, когда вторая тварь присоединилась к первой.

Анакора увернулась вовремя. Второй зверь по инерции врезался в первого выпущенными когтями и фактически выпотрошил его. Это дало Анакоре еще секунду, чтобы защититься от третьего зверя. Когда монстр бросился на нее, она успела хорошо его рассмотреть. Заметив кошачьи черты и усы, Анакора поняла, что это за существа, точнее — кем они были раньше.

Это были снежные леопарды, почти такие же, что бродили по валхалльской тундре.

Она открыла огонь по зверю и добилась не менее трех попаданий, но это существо было живучим — крепче, чем псы Хаоса, и не упало. Оно рванулось к горлу Анакоры, и ей пришлось развернуть лазган боком, используя ствол для защиты. Как только когти снежного леопарда лязгнули по стволу, Анакора подняла его над головой, как штангу, одновременно упав на колени. Огромное тело леопарда проскочило над ее головой, но зверь отреагировал быстро, быстрее, чем она рассчитывала, и, когда Анакора снова встала на ноги и взяла лазган на плечо, снежный леопард уже остановился, развернулся и опять бросился на нее.

Оставалась единственная надежда убить его одним выстрелом, прямо через глаз в мозг.

Это было невозможно.

За долю секунды, тянувшуюся словно вечность, Анакора поняла, что не успеет поднять лазган и прицелиться, не успеет развернуть его для защиты, не успеет сделать ничего, прежде чем ее выпотрошат. Она смотрела в лицо смерти без страха, но с тяжким чувством покорности. Она отвернулась, чувствуя, как удар в грудь валит ее с ног, чувствуя, как струя горячей липкой крови заливает ее лицо…

… и с удивлением поняла, что это не ее кровь.

Леопард стоял над ней, черная жидкость лилась из ран на его голове, заливая глаза, одна из его ног была оторвана ниже колена, превратившись в кровавый обрубок. Он не мог видеть, не мог бежать, корчился от боли и смятения и, казалось, совсем забыл о своей жертве.

Потом его поразили сразу три лазерных луча. Кровь и внутренности хлынули из ран между ребрами и зверь рухнул замертво.

Товарищи Анакоры снова спасли ее.

ШТЕЛЬ ЕЩЕ РАЗ усомнился в своем решении.

Он должен был ожидать, что при выходе из «Термита» возникнут проблемы. Он ожидал этого. Но не должен ли он был тогда оставить солдатам спасение Грейла? Не должен ли он был выйти первым, готовым к бою? Теперь не было смысла думать об этом. Гавотский и другие пока держали ситуацию под контролем.

Только один мутировавший леопард еще стоял на ногах, воя и корчась под перекрестным огнем пяти лазганов. Штель неожиданно подумал, что эти звери, вероятно, были коренными обитателями планеты, жившими в полярных регионах до того, как стало распространяться похолодание. Или же они действительно могли эволюционировать в течение того недолгого времени, когда вечная зима господствовала над Крессидой, чтобы приспособиться к изменению климата?

Штель воспользовался секундной передышкой, чтобы осмотреть местность.

В двух метрах над ним из ледника выступала носовая часть их разбитой машины. И пока Штель наблюдал, корпус «Термита» с треском сминался от давления, втягиваясь обратно в ледник. Через секунду ледник полностью поглотил его, и на месте туннеля сформировался свежий слой льда. От «Термита» не осталось и следа.

Борщ, Баррески и Грейл, выпрыгнув из «Термита», свалились в одну кучу рядом со Штелем, и теперь пытались подняться. Борщ вскочил первым и с удовольствием присоединился к уже почти оконченному бою.

Перед Штелем был лес. Его граница шла почти параллельно леднику, между ними была только узкая полоса открытого пространства, метров восемьдесят или меньше. Как и ледник, лес простирался очень далеко, гораздо дальше, чем мог видеть даже бионический глаз Штеля.

Это был лес не из деревьев, но изо льда — отвратительные искаженные ледяные скульптуры, пародия на настоящие деревья, которыми они, возможно, когда-то были, с толстыми стволами и ветвями, превратившимися в цепкие, острые когти, тянувшиеся вверх. Ледяные деревья были высоки и стояли плотно, закрывая и без того скудный дневной свет, тени между ними были темными и зловещими. Деревья были покрыты все той же вездесущей фиолетовой плесенью, и Штель поморщился, ощутив ее застойное зловоние.

Он уловил и еще кое-что: движение. Что-то было там, в лесу.

Он активировал функцию увеличения изображения в своем бионическом глазу. Аугметике понадобилась целая секунда, чтобы отреагировать на мысленный приказ, но когда взгляд полковника проник в темные глубины ледяного леса, там…

Он увидел… по крайней мере, на секунду: человекоподобное существо, покрытое светло-серой шерстью, или, может быть, просто одетое в меховую шубу. Штель не разглядел — потому что, прежде чем он успел настроить фокусировку, чтобы рассмотреть существо более четко, оно снова исчезло, быстро мелькнув, несмотря на свою странную волочащуюся походку. Оно скрылось за особенно толстым деревом, и полковник потерял его из вида.

«Если», подумал он, «не принять меры прямо сейчас…»

Не было времени обдумывать решение, подсказанное интуицией. Существо могло быть разведчиком Хаоса, и в этом случае нельзя было позволить ему уйти и доложить своим хозяевам о появлении в этом районе Ледяных воинов. Поэтому Штель схватил лазган и бросился преследовать его, приказав солдатам Блонскому, Палиневу и Пожару следовать за ним. Остальные могут присоединиться, когда последний снежный леопард будет убит.

Когда Штель пересек линию деревьев, он оказался в жуткой темноте, и апертура бионического глаза расширилась, чтобы компенсировать плохую видимость. Последний снегопад почти не коснулся земли здесь. Земля была черной и бесплодной, но корни многих ледяных деревьев выступали из нее, как проволока, и везде были лохмотья скользкой плесени. Штелю пришлось идти медленнее и смотреть под ноги. Но даже так он едва не упал — и, когда споткнулся, почувствовал острую режущую боль в левом плече. Он задел ствол дерева, и тот оказался острым, как бритва. Лед прорезал шинель, прорезал слои пласфибра и термопласта, и вонзился в кожу. Полковник обернулся, чтобы предупредить солдат, но увидел, что они уже обнаружили эту опасность сами.

После этого они продвигались настолько осторожно, насколько могли. Штель своим силовым мечом срубал самые запутанные ветви на пути — даже без включенного силового поля хорошо заточенный клинок с легкостью рубил лед. И все же понадобилось еще несколько минут, чтобы добраться до того места, куда скрылось существо с серой шерстью — и полковник был совсем не удивлен, увидев, что там никого нет.

Блонский и Пожар отстали, но невысокий и более ловкий Палинев шел так же быстро, как и полковник, скользя через лес так, словно его западни и ловушки были лишь небольшой помехой.

— Тут что-то было, сэр, — доложил он. — Видите, его дыхание немного растопило лед на этом дереве. Я могу пойти по его следам, хотя их трудно разглядеть на такой земле.

— Нет, сказал Штель. — Спасибо, солдат Палинев, но у нас нет времени.

— Сэр, если позволите мне сказать, ситуация выглядит мрачной. Мы потеряли «Термит». Наш путь к спасению через ледник закрыт, так что даже если мы найдем исповедника Воллькендена, то не сможем вернуться с ним в Улей Альфа. До места крушения его челнока не менее двадцати километров, и, кажется, враги знают, что мы здесь.

Штель и сам не мог бы обрисовать ситуацию более сжато.

— Мы должны вернуться к остальным, — сказал он. — Нам предстоит тяжелая работа.

ГЛАВА 6

Время до уничтожения Крессиды: 40 часов 42 минуты 39 секунд

ПОЖАР НАЧАЛ задумываться, что он вообще здесь делает.

Он был линейным бойцом, а не разведчиком. Скрытность была свойственна ему не больше, чем терпение. Плохо, что Штель приказал «Термиту» бежать от одной-единственной артиллерийской батареи противника; плохо, что они позволили врагу считать это победой. По крайней мере, Пожар надеялся, что, когда они достигнут цели, когда он сможет, наконец, выбраться из машины, у него будет возможность поразмяться.

Мутировавшие снежные леопарды оказались приятным развлечением — и Пожар был уверен (хотя это невозможно было знать наверняка), что его лазерные выстрелы прикончили двоих из них. Но потом Штель направил отделение в ледяной лес и предупредил о необходимости соблюдать особую осторожность.

И Пожар увидел, что в ледяном лесу почти так же тесно и трудно двигаться, как в «Термите».

Чем дальше они шли между зловещими деформированными деревьями, тем гуще становились эти деревья. Пожар уже три раза был ранен их острыми ветвями, и ему надоело идти, прижав локти к бокам, опустив голову и глядя под ноги на каждом шагу из опасения наступить на предательскую фиолетовую плесень.

Но как бы ни было ему трудно, гораздо хуже приходилось Борщу, которому было тяжело управлять своим массивным телом, и каждые несколько минут он огорченно вскрикивал. Шинель Борща была так изрезана ветвями, что Пожар думал, что с нее вот-вот начнут отваливаться куски ткани.

Ему очень хотелось найти еще снежного леопарда или двух, хоть кого-нибудь, на кого можно напасть — но ледяной лес казался стерильно безжизненным, лишенным даже птиц, во всем районе не осталось ничего живого, если не считать фиолетовую гниль, погубившую этот мир.

При этой мысли Пожар вздрогнул и решил, что это куда хуже, чем быть запертым в битком набитой машине. Здесь он ощущал скверну Хаоса в воздухе, давящую на него почти с физической силой, сминающую его. Ему хотелось кричать, сопротивляться. Хотелось вырубить и сжечь все в этом проклятом месте.

— Дайте мне пару огнеметов, — бушевал Баррески, которого, видимо, мучила та же мысль, — и я гарантирую вам, через десять минут здесь ничего не останется. Остаток пути до места крушения мы бы прошли вброд по воде.

— И силы Хаоса заметили бы наше приближение за десять километров, — сказал Борщ.

— Я просто предполагаю, — сказал Баррески. — Я верю в превосходство имперского оружия над всем, что может выставить против нас Хаос.

— Забыл, что случилось с «Термитом»? — спросил Михалев, криво усмехнувшись.

Как бы то ни было, сейчас у них не было огнеметов — а для того, что Баррески успел снять с «Термита» не было огнесмеси. Ледяные воины, выбираясь из погибающей машины, успели взять с собой только то, что несли в руках или вещевых мешках. Михалев был особенно подавлен потерей своего гранатомета — специалист по тяжелому оружию остался без тяжелого оружия.

Пожар, услышав шум впереди, заметил движущийся силуэт и отреагировал с молниеносной скоростью. К тому времени, когда он узнал солдата Палинева, Пожар уже смотрел на него сквозь прицел лазгана. Еще секунда, и Пожар нажал бы спуск. Его злила необходимость сдерживать себя.

Палинев приспособился к окружающей местности с завидной легкостью. Он двигался между ледяными деревьями как призрак, казалось, инстинктивно зная, куда шагнуть, и когда надо увернуться, или подпрыгнуть, чтобы избежать острой ветви или выступающего из земли корня.

— Я провел разведку в двух километрах впереди, сэр, — доложил он Штелю, — но там ничего нет, вообще ничего. Ледяной лес простирается насколько хватает взгляда.

Гавотский разочарованно сжал губы.

— Может быть, нам все-таки стоит поискать, где лес кончается. Если он станет гуще…

Штель прервал его:

— Если он станет гуще, мы все равно пройдем, сержант. Если предположить, что лес занимает весь район до самого места крушения, если мы продолжим идти с той же скоростью и не встретим противника… если предположить все это, мы доберемся до места крушения… — на секунду он замолчал, и оба его глаза — настоящий и аугметический — стали неподвижны. Пожар смотрел на командира с восхищением, но глаза Штеля прояснились, и он договорил:

— … приблизительно за четыре часа сорок семь минут.

И Пожару хотелось кричать.

ПАЛИНЕВ СНОВА был один.

Он не боялся этого. Он привык к одиночеству, даже был рад ему. Уже много времени прошло с тех пор, как он был в обстановке такой же тихой, как ледяной лес, далеко от шума боя и даже рева двигателей машин. Но он знал, что нельзя позволить тишине обмануть его. Более того, он внимательно осматривал каждое ледяное дерево, попадавшее в его поле зрения, хотя их чудовищные силуэты уже давно не вызывали ни страха, ни даже отвращения.

Палинев не мог доверять здесь ничему, не мог ни на секунду ослабить бдительность. От него зависели жизни других. Собранная им информация могла оказаться жизненно важной для них. Но здесь был и риск. Если он попадет в засаду, если его поймают, враги узнают, что его товарищи здесь, и будут готовы к бою.

Палинев знал, что, совершив хотя одну ошибку, он может погубить все отделение.

Он оставил их почти час назад. Пришло время возвращаться и снова доложить Штелю, просто чтобы полковник знал, что все в порядке, и путь впереди все еще безопасен. Покрутив в руке стандартный гвардейский компас, Палинев определил свое местонахождение. Он был уверен, что запомнил путь обратно, но дополнительная проверка не помешает. Если он отклонится от курса хотя бы на полградуса, скорее всего, он не встретится с товарищами.

Он уже собирался повернуть назад, когда услышал звук, заставивший его застыть на месте.

Звук был почти неощутим — еле слышный шорох, возможно, шелест ткани — и это не был естественный звук. Палинев знал это потому, что настроил свой слух на естественные звуки леса: легкий свист ветра между деревьями, раздававшийся иногда треск, когда ледяные деревья оседали, или, возможно, даже росли? Максимально быстро и тихо Палинев спрятался за ближайшим деревом и присел на корточки. Вытащив из-за голенища боевой нож, он прочитал Литанию Скрытности, убедился, что его дыхание не громче дуновения ветерка, и стал ждать.

Как он и ожидал, вскоре показался и источник шума. Это был человек, такого же худощавого телосложения, как и Палинев. На нем был обычный гвардейский шлем и бронежилет, тоже как у Палинева, только форма валхалльца была темно-зеленой, а у этого — ярко-красной с золотом. Не самый лучший камуфляж.

Палиневу показалось, что он узнал цвета, хотя не мог вспомнить, у какого полка такая форма. Очевидно, этот человек был имперским солдатом — по крайней мере, был когда-то. Он держал лазган наизготовку и крадучись перемещался от одного дерева к другому: разведчик. Вопрос в том, для кого он ведет разведку? У него не было заметных признаков мутаций Хаоса, но это ничего не значило.

Палинев ждал, пока человек поравняется с ним, ждал, пока отвернется в другую сторону. Потом валхаллец выскользнул из-за дерева и спрятался в тени другого. Он повторил этот маневр еще дважды, приближаясь и заходя в тыл к ничего не подозревающей жертве.

Когда, наконец, он приблизился настолько, что, протянув руку, мог коснуться шеи чужого разведчика, Палинев прыгнул. Его жертва слишком поздно услышала его приближение и даже не успела обернуться. Палинев левой рукой сжал его плечи, а правой приставил нож к горлу.

— Дружеское предупреждение, — прошипел он. — Если ты попытаешься позвать на помощь, если будешь говорить что-то кроме ответов на мои вопросы, я перережу тебе голосовые связки.

Он бы уже сделал это, если бы был уверен, если бы увидел хоть какое-нибудь доказательство, что этот человек — предатель.

— Кто ты такой? — спросил Палинев. — Отвечай!

— Солдат Гарровэй, — с вызовом ответил чужой разведчик, — 14-го Королевского Валидийского полка Имперской Гвардии. Убей меня, если так хочешь. Убей нас всех, но это тебя не спасет. Сюда пришлют еще сто тысяч таких как я — еще миллион — и мы не успокоимся, пока этот мир не будет очищен от вашей скверны и возвращен Золотому Трону!

— Ты имперский гвардеец? — спросил Палинев. — Что ты здесь делаешь? Это территория противника.

Его пленник немного расслабился, и это сказало Палиневу больше, чем любые слова. Гарровэй чувствовал облегчение, а не страх, узнав, что Палинев — имперский гвардеец. Валидиец говорил правду.

— От нашей роты осталось меньше четырех сотен человек, — сказал Гарровэй. — Мы помогали эвакуировать гражданских из Улья Йота к северо-западу отсюда. Когда противник захватил его, нам приказали возвращаться в Улей Альфа, но ледники уже сомкнулись и блокировали путь. У нас не осталось вокс-аппаратов, и мы не могли вызвать помощь. У нас не было карт. Мы просто пытаемся пробраться сквозь ледник, но армия Хаоса преследует нас, и нам пришлось укрыться в этом… этом лесу, чем бы он ни был.

Палинев отпустил его.

— Солдат Палинев, — представился он, — Валхалльский 319-й.

Гарровэй повернулся к нему, прищурив глаза.

— Ты Ледяной воин?

— Если на мне нет шинели, это еще ничего не значит. Просто без нее мне удобнее.

— Да? Я бы не стал отказываться от дополнительной защиты. Когда мой полк впервые прибыл на Крессиду, конечно, было холодно, но не так, как сейчас. Может быть вам, уроженцам ледяного мира, легче переносить холод, но мы теряем людей каждый час. Но… но вы нашли нас, значит, нам, наконец, прислали помощь!

— Нет, — сказал Палинев. — Боюсь, что вряд ли. У нас свое задание, — он нахмурился. — А если противник преследует вас, это может стать проблемой и для нас.

— По крайней мере, вы можете вывести нас отсюда, — сказал Гарровэй. — Вы нашли путь сквозь ледники, и можете рассказать нам, как выбраться… нет?

— Надо сообщить нашим командирам, — сказал Палинев. — Думаю, они захотят поговорить.

ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ спустя некоторое время после этого: валхалльцы в зеленой форме, валидийцы в красной, их пути сошлись в сердце ледяного леса.

Конечно, эта встреча произошла благодаря их разведчикам. Некоторые солдаты обменялись напряженными приветствиями, а полковник Штель и командир валидийцев, молодой капитан, отошли в сторону для конфиденциальной беседы.

Остальные гвардейцы использовали эту остановку для отдыха, насколько это было возможно. Хотя условия к этому не располагали. Невозможно было сесть, не прикоснувшись к смертоносному ледяному стволу или корню — и после неоднократных попыток отдохнуть в неестественных позах, пока мускулы не начинали болеть, многие оставили эту идею и снова встали. В любом случае, мало кто из валидийцев мог сидеть. Они топали ногами, размахивали руками, делали все возможное, чтобы отогнать жгучий холод. Михалев наблюдал за ними, их яркая форма мелькала в лесу повсюду, и валхаллец покачал головой и вздохнул. Эти храбрые люди сражались здесь за Императора, а те, кто послал их сюда, даже не позаботились о том, чтобы обеспечить их соответствующей одеждой.

Конечно, в идеальном Империуме валидийцы вообще не должны были оказаться на этой замерзшей планете — такие условия были слишком непривычны для них. Несомненно, где-то какой-то клерк, глядя на экран инфопланшета, подсчитал, сколько гвардейцев погибает на Крессиде от переохлаждения, сравнил эту цифру со стоимостью нескольких миллионов бронированных шинелей и решил ничего не делать.

Михалев стоял с тремя своими товарищами, Анакорой, Борщом и Пожаром.

— Как думаете, о чем они говорят? — спросил Борщ, кивнув в сторону Штеля и капитана.

— Планируют предстоящий бой, — сказал Пожар, больше с надеждой, чем с уверенностью. — Палинев сказал, что валидийцев преследуют войска Хаоса. Значит, они окажутся на нашем пути. Нам придется прорываться сквозь них.

Анакора покачала головой.

— Предполагалось, что это задание будет выполняться скрытно. Если мы ввяжемся здесь в полномасштабный бой, это привлечет внимание всех еретиков в этом районе. Даже вместе с валидийцами мы безнадежно уступаем врагу в численности.

— Я говорю о молниеносном ударе, — сказал Пожар. — Застать хаоситскую мразь врасплох и уйти до того, как к ним прибудут подкрепления. Еретики думают, что здесь, за стенами льда, они в безопасности. Мы покажем им, что это не так.

Борщ улыбнулся.

— Как наши предки, да? Мы ударим в самое сердце врага, как те древние герои атаковали вторгнувшихся орков.

— Мы научим их бояться нас! — воскликнул Пожар, его глаза сияли в предвкушении боя.

— Ага, — сухо сказал Михалев. — И этот урок они будут помнить целых полтора дня, пока на них не посыплются вирусные бомбы.

— Михалев прав, — сказала Анакора. — Зачем искать боя и, возможно, смерти, если это никак не поможет выполнению нашего задания?

— Так что вы предлагаете? — спросил Пожар. — Поджать хвост и бежать?

— Полковник Штель найдет способ, — преданно заявил Борщ. — Он завел нас так далеко не для того, чтобы сейчас опустить руки.

— Нет, — сказал Михалев с напряженной улыбкой. — Думаю, нет.

«Анакора тоже заметила это», подумал он. Она смотрела на группы солдат в красной с золотом форме и видела на их лицах надежду на спасение.

— У них не было вокс-связи уже несколько недель, — сказала она. — Они не знают об эвакуации, о… о том, что скоро произойдет. Они не знают, что уже слишком поздно, что без воздушного транспорта они не успеют добраться до Улья Альфа вовремя, чтобы эвакуироваться.

— Значит, они уже покойники, — сказал Борщ, пожав плечами. — Тем больше у них причин умереть как солдаты, сражаясь.

- Кто-нибудь хочет поспорить, что валидийцы именно это и сделают? — тихо спросил Михалев.

Трое других солдат уставились на него.

— Анакора права, — сказал он. — Эти люди уже мертвы, их не спасти. Но даже если бы это было не так, все равно для Империума они и мы все — расходный материал. Единственный на этой планете, чья жизнь имеет значение — это Воллькенден. А мы единственные, кто может спасти Воллькендена. Значит, если надо пожертвовать четырьмя сотнями жизней, чтобы спасти наши десять… ну, это просто цифры, не так ли?

— И как жертва этих четырех сотен жизней поможет нам? — спросил Борщ.

— Подумай, — ответил Михалев. — Мы не можем идти вперед, не можем идти назад. Есть только одна возможность. Мы не можем прорваться сквозь войска Хаоса, но, вероятно, можем обойти их. И чтобы мы смогли их обойти, нужно отвлечь противника… чем-то большим.

Анакора побледнела, она казалась потрясенной. Ее взгляд упал на бродивших вокруг валидийцев, но она быстро отвернулась, когда один из них посмотрел на нее. Ей было стыдно. Пожар, напротив, закрыл глаза и разочарованно вздохнул. Михалев подумал, что Пожар сейчас с радостью перешел бы служить в Валидийский полк, только бы скорее пойти в бой.

— Ты хочешь знать, о чем сейчас говорят наши командиры, Борщ? — мрачно спросил Михалев. — Предлагаю тебе другое пари. Спорим на дневной паек, что Штель просит валидийцев умереть за нас?

КОНЕЧНО, МИХАЛЕВ оказался прав.

Анакора молилась, чтобы он ошибался, чтобы полковник Штель и валидийский капитан нашли другой способ. Но чем больше она об этом думала, тем больше понимала, что предположение Михалева — единственное, что имело смысл.

Офицеры разошлись, и Штель созвал свое отделение для короткого инструктажа. Анакора едва вслушивалась в его тихие слова. Она уже знала, что он собирается сказать. Ее взгляд обратился на капитана, который говорил о том же своим сержантам — их было четырнадцать или пятнадцать. Анакора смотрела, как они восприняли новости: что они напрасно вынесли те страшные испытания, которые выпали им в последние несколько недель, что выдержав все это, они все равно не смогут вернуться, что Император требует от них последней службы. Конечно, они приняли это стоически, но Анакора видела печальные лица и ссутулившиеся плечи, когда сержанты разошлись сообщить об этом своим солдатам.

Логически она понимала, что у нее нет оснований испытывать чувство вины. Валидийцы жертвовали собой не ради нее и не ради ее отделения. Они отдавали свои жизни за исповедника Воллькендена, за Экклезиархию, за Императора. И все же она не могла не спрашивать себя, почему из всех хороших солдат она оказалась среди тех очень немногих, у которых есть шанс спастись — почему все это повторяется снова.

Если Император уготовил ей иную, особую службу — а казалось, что так оно и есть — если Он сохраняет ей жизнь по какой-то важной причине, то Анакора могла только догадываться, что это может быть за причина.

КОГДА ВСЕ было сказано, пути солдат двух полков разошлись.

Истощенная рота валидийцев повернула обратно — навстречу своим преследователям, от которых они еще недавно так отчаянно пытались уйти. Отделение валхалльцев направилось на северо-восток, собираясь обойти зону неизбежного боя, как и в Улье Альфа. Теперь они шли пешком, но и это поле боя было меньше.

Колонну возглавлял Штель. У него было безошибочное чувство направления, еще один дар его аугметики, но все же он часто останавливался, чтобы свериться с Палиневым. Гавотский знал, что полковник смотрит на хронометр, оценивая, во сколько времени им обойдется еще одно отклонение от курса. Штель молчал со времени разговора с капитаном — но это для полковника отнюдь не было необычно.

Для него нелегко было сообщить настолько плохие новости, требовать от своего товарища по оружию вести подчиненных на верную смерть. В конце концов, лишь несколько дней назад то же самое потребовали от него.

Мысли Гавотского снова и снова возвращались к Улью Альфа, сколько хороших товарищей там осталось, сколько людей, рядом с которыми он был горд сражаться. Он думал, сколько из них еще сражается, сколько успеет попасть на последний эвакуационный корабль. Гавотский уже не надеялся встретиться с кем-то из них снова.

Баррески, по крайней мере, казался счастливым. Он как-то уговорил одного из валидийцев отдать ему новый ручной огнемет, и теперь с помощью Грейла разбирал оружие прямо на ходу, старательно чистил и смазывал его части.

Вскоре отделение повернуло на север, а потом снова на северо-запад, пока они не пошли курсом, параллельным тому, которым они двигались ранее. С того направления, куда ушли валидийцы, в течение часа ничего не было слышно, но вскоре тишину ледяного леса нарушили отдаленные звуки; привычные звуки, которые уже давно сопровождали жизнь Гавотского, жизнь всех Ледяных воинов.

Выстрелы, взрывы, крики. Звуки войны. Звуки боя, в котором погибали четыре сотни хороших солдат.

ГЛАВА 7

Время до уничтожения Крессиды: 38 часов 24 минуты 44 секунды

КАЗАЛОСЬ, прошло много времени, прежде чем в ледяном лесу снова наступила тишина.

Для Штеля с его аугметическим слухом времени прошло еще больше. «Это хорошо», сказал он себе. Это значило, что валидийцы выиграли ему больше времени, чем он от них ожидал. Это значило, что они умерли как герои, и ни один гвардеец не мог желать от жизни большего.

Это значило, что Штель поступил правильно, пожертвовав ими.

Он в этом и не сомневался. Штель шесть раз обдумывал свое решение, и был удовлетворен тем, что ничего не упустил. И, кроме того, с ним сержант Гавотский, который всегда был надежным советником.

Ледяные воины совершили полукруг, обходя поле боя. Сейчас они находились позади войск Хаоса, и снова направлялись к месту аварийной посадки челнока. Штель молился лишь о том, чтобы противнику понадобилось время, чтобы зализать раны, прежде чем возвращаться. Достаточно времени, чтобы отделение валхалльцев успело оторваться от них.

Он услышал приближающихся мутантов за шесть секунд до того, как увидел их.

Они и не пытались сохранять тишину, с шумом ломились через лес, визжа и завывая. Штель подумал, что они, наверное, бежали от боя. Мутанты не могли знать, что Ледяные воины здесь — и все же по странной случайности бежали прямо на них.

Штель шепотом предупредил остальных, приказав им найти укрытия. И хотя они сами еще ничего не видели, они не стали задавать вопросов. Они исполнили приказ полковника, укрывшись с различной степенью успеха. Борща не заметил бы только слепой — валхаллец был в два раза шире ледяного дерева, за которым пытался спрятаться. И все-таки Штель надеялся, что охваченные паникой слабоумные мутанты не увидят ловушку, пока она не захлопнется.

И, наконец, они показались — более двух десятков тварей, бегущих между деревьями, очевидные проявления их мутации и различные уродства оскорбляли взор Штеля. Он ждал, пока они подойдут ближе, еще ближе… и вдруг один из мутантов остановился, его большие розовые глаза расширились, глядя на выступающий из-за дерева живот Борща. Мутант открыл пасть и предупреждающе завизжал…

… И тогда Штель вышел из укрытия, поднял пистолет, и прострелил голову мутанту, прежде чем тот успел закончить свой визг.

Остальные солдаты быстро последовали примеру командира, Пожар, что неудивительно, был первым, на его лице сияла широкая улыбка, когда он выпускал заряд за зарядом по охваченным паникой мутантам. Баррески со своим новым огнеметом дождался подходящего момента, чтобы причинить противнику максимальный урон. Пламя охватило сразу трех мутантов, воздух наполнился вонью горящей плоти и дикими воплями.

— Не дайте ни одному из них уйти! — крикнул Штель.

Он увидел, как четверо мутантов повернули назад, решив, что вернуться будет меньшим злом. Метким выстрелом в спину Штель убил горбатого урода, покрытого щупальцами.

Трое других мутантов скрылись из вида, прежде чем Штель успел прицелиться — но через секунду прогремел мощный взрыв, и ледяные деревья, за которыми скрылись мутанты, обратились в тучу осколков. Баррески бросил вслед мутантам осколочную гранату, и, хотя Штель поморщился от грохота, почти перегрузившего его аугметические сенсоры, он не мог отрицать, что это была эффективная тактика.

Он подумал, есть ли хоть какая-то надежда на то, что никто из главных сил войск Хаоса не услышит взрыв, что ледяные деревья, возможно, заглушат звук, прежде чем он достигнет слуха противника. Может быть, по крайней мере, этот взрыв спишут на валидийцев или даже на драку между недисциплинированными мутантами.

Но никто из мутантов не должен выжить, чтобы рассказать правду.

Сосредоточив внимание на этих дезертирах, Штель упустил из вида более близкую угрозу. Услышав щелчок автопистолета, полковник обернулся и увидел, что в него целится тварь, лицо которой словно плавилось, глаза и нос как будто стекали к подбородку.

Прежде чем мутант успел выстрелить, Борщ толкнул его в бок и сбил ему прицел. В ответ мутант ударил рукояткой пистолета в челюсть Ледяного воина. Рукоятка врезалась в челюсть с громким треском, но Борщ, казалось, едва почувствовал удар. Он схватил беспомощного противника за плечи и толкнул на бритвенно острое ледяное дерево. Мутант завопил, пытаясь вырваться, из ран на его спине хлынула кровь, но Борщ, смеясь и сверкая белыми зубами, снова толкнул его. Ледяное дерево разрезало уродливую голову мутанта.

Еще трое мутантов попытались сбежать, но двое сразу были убиты огнем лазганов Гавотского и Анакоры. Палинев с ножом бросился за третьим. Баррески снова выстрелил из огнемета, и Борщ, уже собиравшийся прыгнуть на другого мутанта, протестующе вскрикнул, когда огонь опалил его бороду. Дисциплина и фактор внезапности были главными преимуществами Ледяных воинов, и многие враги были убиты, даже не успев закричать. Лучшим стрелком оказался Михалев, он целился так, что один лазерный выстрел часто пробивал два тела.

Ближайшие мутанты пытались оказать организованное сопротивление, четверо из них атаковали Блонского. Штель успел прикончить одного из пистолета, но трое других набросились на солдата. Другие валхалльцы не стреляли, опасаясь попасть в товарища, хотя Штель заметил, что Пожар был исключением.

Полковник вытащил силовой меч и включил его, клинок окутался потрескивающим энергетическим полем. Шагнув за спину одному из мутантов, Штель ударил его со всей силой аугметических мускулов, срубив ему голову.

Борщ оторвал третьего мутанта от его жертвы, а Грейл попытался проделать то же самое с четвертым, но обнаружил, что враг оказался сильнее. Все же он отвлек противника достаточно, чтобы Блонский успел всадить штык в брюхо твари.

И на этом бой закончился, все мутанты лежали мертвыми. Палинев вернулся, вытирая нож куском ткани, и доложил, что тот мутант, которого он преследовал, тоже убит. Валхалльцы оказались на расчищенном участке леса, но ледяные деревья, растаявшие от огня Баррески, сразу же начали расти снова. Пожар подпрыгнул, когда новый ледяной росток потянулся вверх с невероятной скоростью, едва не пронзив его ногу.

Прежде чем продолжить путь, Штель пересчитал трупы, чтобы убедиться, что все мутанты, которых он видел, убиты. Потом он потратил еще секунду, чтобы проверить снова. Для верности он пересчитал трупы четыре раза.

Такая привычка стала его второй натурой, и отнюдь не без причины. Он делал так потому, что не мог доверять своему разуму.

НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ он помнил слишком хорошо.

Он помнил каждую деталь своего пребывания в госпитале, все, что с ним там делали. Медики восстановили половину головы Штеля, вставили металлические пластины в череп, и вживили инородные объекты в его мозг. Они заменили расколотые кости правого плеча и руки пласталью, мышцы — гидравлическими системами.

Он помнил их уверения, что боль стоила того, что они сделали для него все, что могли. Он не верил им. Он думал, что медики скорее испытывали, проверяли, насколько далеко они могут зайти с этой аугметикой.

Штель помнил все это, но не мог вспомнить, как оказался в том забытом Императором месте. Он не помнил ничего о Карнаке, планете, на которой, согласно его послужному списку, он сражался больше двух лет. Он не помнил своих товарищей по той кампании, не помнил, с какими из многочисленных врагов Империума он там воевал, и какие приказы выполнял в тот роковой день.

Он не помнил того взрыва, который оторвал половину его лица.

Он не помнил глаза своего отца, или объятия возлюбленной, которую оставил на Валхалле, когда его призвали в Гвардию.

Иногда, спустя многие недели после своего возвращения в строй, Штель хотел, чтобы медики просто позволили ему умереть.

Он знал, что его считали спокойным, задумчивым человеком. Хладнокровным. Некоторые завидовали его аугметике, тем сверхчеловеческим способностям, которые она давала. Эти люди не знали настоящего Станислава Штеля. Они не знали о постоянном мучительном чувстве разочарования, сжигающем его сердце.

Он сейчас мог слышать хлопанье крылышек бабочки на расстоянии сорока шагов, видеть ее по тепловому излучению ее тела со ста шагов. Он мог выполнять сложные вычисления с молниеносной скоростью — или, точнее, небольшая чуждая ему часть его мозга могла выполнить эти вычисления и предоставить ему результат. У него была почти идеальная память, и множество тактических карт и маневров войск хранились в том же небольшом искусственном уголке его мозга.

Штель знал, о нем ходили слухи, что он может считать снежинки в метели, хотя он никогда не тратил время на это.

И, конечно, в его правой руке была сила трех человек — достаточно, чтобы разрубить двух еретиков в броне одним ударом силового меча.

В теории это все выглядело потрясающе, и новые способности Штеля определенно помогали ему в продвижении по службе. Но, как не преминул бы напомнить солдат Борщ, имперские технологии не всегда были надежны — особенно в таких условиях, на ледяных планетах, какой была Валхалла, и какой недавно стала Крессида. Глаз Штеля, его акустическая бионика, обонятельные сенсоры в носу, даже правое плечо — все они были подвержены неисправностям. Они могли подвести его в любой момент.

И сейчас, спустя девять лет после своего перерождения, он все еще пытался понять то, о чем медики не сказали ему. Он все еще не знал, какие из его мыслей — точно его собственные, а какие порождены влиянием аугметики на его сознание. Он подвергал сомнению и перепроверял каждое свое решение, на случай, если оно могло быть основано на неверной информации.

Он не мог сказать, где кончался настоящий Станислав Штель и начиналась аугметика.

НАКОНЕЦ ОНИ приблизились к краю ледяного леса.

Штель понял это потому, что его аугметика обнаружила, что расстояние между ледяными деревьями стало немного больше, чем было несколько минут назад. Полковник ускорил шаг, зная, что отделение и без приказа пойдет за ним быстрее. Не было никаких признаков, что кто-то следит за ними, но все же нельзя было исключать и такую вероятность.

Наконец они вышли на открытое пространство, и Штель видел, что другие так же рады этому, как и он. Борщ издал глубокий вздох облегчения и немедленно воспользовался возможностью потянуться и размять руки и ноги.

Перед ними простиралась огромная, покрытая снегом равнина — и даже на таком расстоянии Штель мог разглядеть шпили и башни Улья Йота.

Учитывая все препятствия, валхалльцы шли с хорошей скоростью. Место крушения было лишь в нескольких километрах отсюда, и теперь добраться до него казалось гораздо легче. Однако открытое пространство создавало другие проблемы. Темно-зеленые шинели Ледяных воинов могли быть отлично видны любому, кто смотрел бы на поле с близлежащих холмов. Кроме того, они оставляли заметные следы в сером снегу, но избежать этого не было возможности.

К счастью, небо уже начинало темнеть. Штель подумал, не подождать ли немного, пока ночь не наступит полностью, но потом решил, что риск ожидания перевешивает преимущества. Его внутренний хронометр неумолимо отсчитывал время, и это нельзя было игнорировать. Он считал секунды до конца этого мира, и Штель чувствовал каждую уходящую секунду.

Только когда Гавотский тихо шепнул ему на ухо, Штель понял, как сильно он торопил отделение, каким тяжелым оказался для них переход через ледяной лес. Он подумал, что можно устроить короткий привал, пока в темноте врагу труднее их заметить. Ледяные воины уселись на землю, достали пайки и фляги с водой, и в первый раз за много часов смогли отдохнуть. Отдых поднял их боевой дух, и вскоре Михалев и Грейл увлеклись оживленной беседой, обсуждая достоинства истребителей «Молния» и «Гром». Грейл с восторгом рассказывал о том, как ему довелось пилотировать «Гром», когда он на короткое время был откомандирован в Имперский Флот.

Гавотский тем временем рассказывал старые военные истории, Палинев и Пожар внимательно его слушали, а Баррески и Борщ возобновили свой добродушный спор.

— Предлагаю пари, — сказал Баррески. — Когда мы выполним миссию, устроим состязание: ты с голыми руками против меня с огнеметом. Посмотрим, какое оружие более смертоносно.

— Тогда тебе лучше молиться, чтобы твой огнемет не заклинило, — радостно сказал Борщ. — Или чтобы у него не кончилась огнесмесь, или чтобы ты не промазал первым же выстрелом. Потому что, когда мои руки сдавят твою глотку, исход состязания будет решен.

— О, я никогда не промахиваюсь, — сказал Баррески, — так что не надейся.

ВАЛИДИЙСКИЙ КАПИТАН предупреждал Штеля об озере.

Рота валидийцев обходила озеро — но на обход у них ушла большая часть дня, и по пути они несколько раз сталкивались с небольшими группами противника. Поэтому Штель решил пересечь озеро по льду; по сведениям валидийцев, в ширину оно было гораздо меньше, чем в длину.

После недолгого спокойного перехода от края леса, отделение Ледяных воинов подошло к берегу озера и остановилось. Штель опустился на одно колено, достал длинный нож и уткнул острие в поверхность льда. Медленно полковник вдавливал нож в лед, оценивая прочность льда, почувствовал, когда клинок пронзил лед и погрузился в воду. Штель был доволен, увидев, что нож погрузился почти по рукоятку. Лед был достаточно толстым, более чем достаточно, чтобы выдержать десять человек.

Но тяжелый Борщ все равно волновался. Он пропустил остальных достаточно далеко, прежде чем осторожно шагнул на лед. Сделав четыре или пять шагов, он пошел более уверенно, и вскоре догнал товарищей.

Ледяные воины шли развернутым строем, чтобы не сосредотачивать вес в одной точке. Они двигались медленно, следя за каждым шагом, понимая, что может произойти, если кто-то из них поскользнется и упадет. Штель внимательно прислушивался, ожидая услышать треск ломающегося под их тяжестью льда, надеясь, что звук предупредит об опасности, прежде чем станет слишком поздно.

Озеро было шириной с километр, но его отделение почти за полчаса прошло лишь половину пути. Штель уже мог разглядеть противоположный берег, черную массу в сгущавшейся тьме.

И вскоре после этого, именно тогда, когда Ледяные воины были наиболее уязвимы, раздался первый выстрел.

— Снайпер! — крикнул Палинев, когда лед справа от него разлетелся на куски.

Штель воспроизвел последнюю секунду в своем разуме, и его бионический глаз увидел кое-что, чего он не заметил вовремя: вспышку выстрела с темного силуэта холма к северо-востоку. Штель сообщил об этом солдатам и попытался увеличить изображение бионическим глазом.

На встроенном в глаз дисплее показались очертания головы и плеч человека и оружия, которое он держал: снайперский длинноствольный лазган.

К счастью, снайпер оказался не самым лучшим стрелком, по крайней мере, на таком расстоянии. К несчастью, ему не обязательно было попадать прямо в валхалльцев — достаточно было расколоть лед под ними. Еще два лазерных луча пробили лед, подняв фонтаны воды. Валхалльцы, пригнувшись, отвечали огнем — укрыться было негде. Как и ожидал Палинев, у их лазганов не было такой дальности — если бы их выстрелы и поразили цель, это были бы лучи половинной мощности. Все же их огонь не позволял снайперу слишком высовываться.

Палинев очень удивился, когда Штель подошел к нему и взял у него из рук снайперский лазган.

— Не в обиду, солдат, — сказал он, — думаю, я смогу прицелиться лучше тебя.

Гавотский видел, что делает Штель — и приказал остальным солдатам отступать, продолжая прикрывать полковника огнем, но следовать к дальней стороне озера — и на этот раз пожертвовать осторожностью ради скорости.

Штель пытался прицелиться в снайпера, когда еще один выстрел разбил лед прямо перед ним, сбив его с ног.

Штель тяжело упал на спину, задохнувшись и едва не выронив оружие. Лед под ним треснул, и какой-то момент Штель думал, что он провалится под лед прямо сейчас. Когда этого не произошло, он испытал облегчение, но оно длилось недолго. Еще два лазерных выстрела, и лед вокруг валхалльца быстро начал трескаться, Штель слышал, как разломы во льду становятся все глубже.

Другие бойцы отделения видели, как огромные трещины во льду вокруг Штеля начали сливаться, образуя маленькие ледяные островки.

Полковник не мог встать. Лед еще держал его лишь потому, что его вес был ровно распределен по поверхности, но скоро и это ему не поможет. Солдаты не смогут подойти к нему, не разделив его судьбу, кроме того, у них и без него проблем хватает.

Не в силах спастись самому, Штель сделал единственное, что мог, чтобы спасти их.

Он взял наизготовку лазган, поднял голову и прицелился, используя все возможности бионического глаза. Полковник улыбнулся, когда на дисплее показался силуэт снайпера, нажал спуск и почувствовал, как отдача от выстрела отбрасывает его вниз, вниз, вниз…

ЕСТЬ В ЖИЗНИ такие вещи, думал Штель, которых лучше не знать.

Ему не нужно было точно знать ни температуру ледяной воды, в которую он погрузился, ни вес бронированной шинели и тяжелого рюкзака, тянувшего его на дно озера. Лучше бы ему и не слышать, как лед над ним снова замерзает, замуровывая его в водяной могиле.

И все же его аугметика старательно собирала всю эту информацию, представляя ее ему, словно он еще мог сделать на ее основе какое-то полезное заключение, словно не знал, что заключение здесь может быть только одно.

Любой другой человек уже не чувствовал бы ничего, его мозг умер бы от холода. Любой другой человек уже получил бы благословенный покой. Но не Штель.

В его голове кружился вихрь цифр. Они переполняли ее, требуя его внимания, требуя, чтобы он знал все, каждую самую ничтожную деталь своей неминуемой участи. И, что хуже всего, проклятый внутренний хронометр безостановочно отсчитывал секунды…

… отсчитывал последние оставшиеся секунды жизни полковника Штеля.

ГЛАВА 8

Время до уничтожения Крессиды: 35 часов 14 минут 56 секунд

КОГДА ГАВОТСКИЙ увидел, что Штель провалился под лед, первым побуждением сержанта было нырнуть за ним. Удержаться от этого порыва было очень трудно, но Гавотский понимал, что не переживет погружения в ледяное озеро. Единственное, что он сейчас мог сделать для полковника — возглавить отделение вместо него, и почтить память Штеля, выполнив его последнее задание.

После шума и безумия последних нескольких секунд, наступившая тишина казалась неестественной, страшной. Вероятно, последний выстрел Штеля попал в цель, потому что огонь снайпера с холма прекратился — но сейчас никто об этом не думал. Валхалльцы стояли и смотрели на зияющий пролом во льду, поглотивший их командира. Лед быстро замерзал снова, и вскоре ни от ямы, ни от Штеля не осталось и следа.

Они давно привыкли к смерти, эти солдаты. Всю свою жизнь они жили в ее тени, знали, что смерть может прийти за ними в любой момент и откуда угодно. Но полковник Штель казался им самым сильным, не таким, как простые смертные, и его гибель стала потрясением для них всех.

— Все назад! — крикнул Баррески, и его огнемет изрыгнул струю пламени, расплавив свежий лед, подняв столб пара. Если Штель там, внизу, все еще был в сознании, если он пытался выбраться, тогда у него был шанс, еще несколько секунд — и, каким бы невероятным это не казалось, Ледяные воины не оставляли этой надежды, смотрели, ждали, уповали…

… к изумлению Гавотского, на поверхности воды появилась рука в перчатке, нащупывая точку опоры — и полковник Станислав Штель выбрался из воды и, обессилев, упал лицом на лед, его ноги все еще были в воде.

Все бросились к нему, но Гавотский предупреждающей поднял руку, и приказал одному Палиневу подойти вместе с ним к полковнику по ослабленному льду. Подхватив Штеля за плечи, они вытащили его с опасного места и принесли к остальным. Кожа Штеля была бледно-синеватой.

Анакора первой заметила, что он не дышит.

Гавотский опустившись на колени рядом со Штелем, вдувал воздух в его легкие и сдавливал грудную клетку, пока полковник не ожил. Штель сел прямо, так неожиданно, что все вздрогнули, и выплюнул воду изо рта. Его голова медленно повернулась, оглядывая встревоженные лица товарищей, собравшихся вокруг. С такого близкого расстояния Гавотский мог разглядеть, как вращаются и поворачиваются линзы в бионическом правом глазу Штеля. Левый же глаз, настоящий, был открыт, но смотрел неподвижно и безучастно, и казался мертвым.

— Как он остался жив? — выдохнул Блонский.

— Он не должен был выжить, — сказал Гавотский. — Его мозг должен был отключиться в такой воде. Думаю, какая-то часть его и отключилась, но… мозг полковника не полностью органический.

Баррески ухмыльнулся и толкнул Борща под ребра.

— Видишь? Его аугметика, машины в его голове, они спасли ему жизнь!

Оба глаза Штеля закатились в глазницах. Гавотский поддержал полковника, прежде чем тот упал, и осторожно опустил его на лед.

— Его надо одеть в сухую одежду, — сказала Анакора. — И отнести в какое-нибудь теплое место.

— Посмотри вокруг, — возразил Михалев. — Тут нигде нет такого места.

Однако он, как и другие Ледяные воины, начал копаться в своем рюкзаке в поисках запасной теплой одежды. Будучи почти одного роста со Штелем, Михалев отдал ему свою шинель, а себе взял промокшую шинель полковника.

Больше солдаты ничего не могли для него сделать.

— С полковником будет все в порядке, — сказал Гавотский, пытаясь одновременно убедить в этом себя и поднять настроение солдат. — Он был в воде только пару минут, а я видел, как люди выживали, пробыв там и в десять раз дольше. Он скоро очнется.

С ДРУГОЙ СТОРОНЫ холма слышались голоса.

Палинев прополз на животе остаток пути до вершины. Осторожно он поднял голову — и его сердце подскочило в груди.

Ночь наступила около часа назад. В небе не было луны, и мало звезд. Даже Палинев едва мог разглядеть свою руку, подняв ее к лицу. Но Гавотский приказал продолжать выполнение боевой задачи. Это было то, чего хотел Штель.

Гавотский приказал солдатам нести полковника по двое, посменно. Но Борщ вызвался нести Штеля один. Он взвалил бесчувственное тело Штеля на плечи и нес его с очевидной легкостью.

И сейчас они, наконец, достигли своей цели.

По крайней мере, ее достиг разведчик. Корабль исповедника был перед ними: челнок «Аквила», его красные крылья были гордо развернуты, как у имперского орла, по образу и подобию которого он был создан и именем которого назван. Но спина этого орла была сломана, ноги смяты. Корпус челнока прогнулся в середине и накренился, и лишь через минуту Палинев разглядел в прибор ночного видения оторвавшийся хвостовой стабилизатор, наполовину зарывшийся в снег.

Это был челнок, на котором летел исповедник Воллькенден, именно этот корабль было приказано найти полковнику Штелю и его отделению Ледяных воинов. И, в подтверждение худших опасений их начальника, здесь был бой. Бой, который Империум проиграл.

На снегу лежали обожженные и израненные тела. Тела в красно-золотой форме. Палинев направил на них прибор ночного видения, ожидая увидеть среди них одеяние служителя Экклезиархии. Был шанс, что Воллькенден успел сбежать, пока его верные охранники жертвовали жизнями в бою за него. Но без подробного осмотра поля боя ничего нельзя было сказать наверняка.

И сейчас Палинева больше беспокоили живые.

Культисты Хаоса. Пространство перед челноком просто кишело ими; некогда это были обычные мужчины и женщины, вероятнее всего, уроженцы самой Крессиды. Наверное, когда-то они работали на рудниках, служили Императору в обмен на Его помощь и защиту. Пока их души не были сломлены. Пока их не подчинила скверна, захватившая этот мир. Сейчас, облаченные в черные одеяния, они молились другим богам. На лицах некоторых была татуировка в виде нечестивой восьмиконечной звезды богов Хаоса.

Культисты разожгли костер и собрались вокруг него, чтобы согреться. Яркое оранжевое пламя мешало работе прибора ночного видения, но, с другой стороны, оно хорошо освещало врагов, а тьма вокруг казалась гуще, и им было труднее заметить валхалльца.

Культисты грабили подбитый челнок — точнее, они послали кучку презренных рабов-мутантов выполнять эту работу. Две особенно уродливых твари стояли в люке, пытаясь вскрыть ящик с оборудованием. Ящик вырвался у них из рук и с грохотом упал на землю. Разъяренный культист заорал на мутантов и ударил одного из них прикладом лазгана.

Одно Палинев понял точно: если исповедник Воллькенден жив, он далеко отсюда.

ГАВОТСКИЙ СОГЛАСИЛСЯ с такой оценкой ситуации.

— Нужно взять парочку еретиков живьем, — сказал он. — Заставим их говорить. Спросим, видели ли они исповедника? Где они его держат? — он говорил шепотом, потому что лагерь противника находился лишь в нескольких сотнях метров от них.

— Сколько ты их насчитал, Палинев? — нетерпеливо спросил Пожар.

— Трудно сказать, — ответил разведчик. — Темно, и они бегают туда-сюда. Не меньше десяти культистов, четыре-пять мутантов, хотя в челноке могут быть еще. Похоже, они не очень хорошо вооружены.

— Судя по твоему описанию, — сказал Михалев, — рельеф местности даст нам преимущество. Мы можем найти укрытие на вершине холма, начнем стрелять и перебьем половину из них, прежде чем они поймут, что мы здесь.

Палинев кивнул.

— Им будет некуда бежать.

Гавотский был встревожен тем, что отделению сегодня второй раз придется вступить в бой. Солдаты были изнурены, хотя никто из них не признался бы в этом. Гавотский и сам чувствовал страшную усталость. Но Михалев был прав, этот бой может быть для них легкой победой — и, возможно, именно это им сейчас и нужно.

И, конечно, челнок. Если Ледяные воины смогут отбить его, у них будет убежище, и, вероятно, какое-то тепло на ночь. Это важно для них всех, но особенно для Штеля. Во время разговора Борщ положил полковника на землю. Штель, казалось, спал, его дыхание было ровным, цвет лица улучшался.

— Хорошо, — сказал Гавотский наконец. — Атакуем их. Баррески, Михалев, занять позицию на вершине. Палинев, если обойдешь лагерь с другой стороны, как можно ближе, сможешь отстреливать культистов, если они начнут разбегаться. И постарайтесь не задеть челнок; ему и так досталось. Это значит — никаких взрывчатых веществ, Баррески. Есть небольшая возможность, что двигатели еще…

Сержант не договорил.

Глаза Штеля вдруг открылись, и он издал громкий протяжный крик. Крик, который не могли не услышать культисты.

ПОЖАР НЕ СТАЛ ждать приказов, не стал ждать даже, когда затихнет эхо крика. Теперь противник знал, что они здесь. Культисты в любой момент могли появиться на вершине холма и начать расстреливать валхалльцев, как мишени на стрельбище. Если только валхалльцы не успеют занять эту важную позицию первыми.

Пожар взбежал на холм так быстро, как только мог, достигнув вершины, упал на живот и начал стрелять, даже еще не разглядев, в кого он стреляет. В ответ раздались рев и визг. Культисты послали вперед мутантов, и прежде чем Пожар понял, один из них добежал до вершины, избежав лазерных выстрелов, и бросился на него.

Это была огромная неуклюжая тварь, покрытая серой шерстью. Она врезалась в Пожара и попыталась вырвать у него лазган. Пожар отбивался, и они вместе покатились по склону. Когда они достигли подножия холма, на помощь Пожару бросился Борщ, он схватил мутанта за голову, сжав ее руками, словно собирался раздавить его череп — но череп оказался слишком крепким, даже для Борща. С диким ревом монстр вырвался из захвата и бросился на валхалльца.

Мутант нанес удар кривыми когтями, и Борщ не успел увернуться. Три параллельных раны разорвали его грудь, и могучий Ледяной воин упал.

Мутант снова повернулся к Пожару, пока тот еще поднимался на ноги и подбирал свое оружие. Чудовище прыгнуло на него, валхаллец четырьмя выстрелами поразил его в живот, но этого было недостаточно, чтобы остановить монстра. Мутант снова повалил Пожара и встал над ним, истекая кровью. Безумные глаза под низкими нависшими бровями неотрывно смотрели на Пожара, пока тот пытался защититься прикладом лазгана от окровавленных когтей.

И снова на помощь ему пришел Борщ — невероятно, но тяжело раненый валхаллец сумел подняться с земли только благодаря своей силе воли и силе своих рук. Он напал на мутанта сзади, сжал его ребра между коленями, и обрушил свои могучие кулаки на его голову. Он бил снова и снова, пока монстр не потерял сознание. Пожар выскользнул из-под его туши, но в эту секунду мутант снова пришел в себя и попытался стряхнуть Борща, однако на этот раз у него не вышло: Ледяной воин вцепился во врага буквально насмерть.

Пожар снова начал стрелять, сделав три выстрела в упор, прямо в зияющую рану в животе мутанта. Должно быть, он задел какие-то жизненно важные органы, потому что мутант, наконец, упал — но упал на спину, придавив собой Борща. Для Ледяного воина это была последняя соломинка: его веки затрепетали и закрылись. Пожар видел, что товарищ еще дышит, но из ран на его груде текла кровь. Нужна была синт-кожа, чтобы закрыть его раны, и нужна срочно. Пожар мог бы помочь ему, но поиск аптечки в рюкзаке во время боя будет стоить ему драгоценных секунд.

Пожар оглядел поле боя. Еще четверо мутантов появились на вершине, тоже покрытые серой шерстью, и такие же крепкие, как первый. Двое из них горели — несомненно, работа Баррески — но продолжали сражаться. Один из них заключил Гавотского в медвежьи объятия, несомненно, надеясь поджечь его. Уже зная, как устойчивы эти твари к лазерному огню, Анакора и Блонский атаковали монстра штыками, пытаясь отвлечь его от сержанта. Второй мутант попытался так же схватить Палинева, но ловкость разведчика помогла ему ускользнуть от когтей твари.

Пожар видел, что еще один монстр корчился под огнем лазганов Грейла и Михалева — корчился, но не падал. Задачей мутантов было отвлечь врага, и они выполнили эту задачу хорошо. Ледяные воины оставили надежду занять вершину, и в этот момент на холме появился первый культист в черном одеянии. Он поднял лазган, выбирая цель — у него было время на это.

Этого было достаточно для Пожара. Он оставил истекающего кровью Борща и снова бросился в бой.

ГОРЯЩИЙ МУТАНТ больше не мог игнорировать Блонского и Анакору.

Он выпустил Гавотского, который упал и начал кататься по снегу, чтобы погасить пламя, перекинувшееся на его шинель. Мутант ударил когтями Анакору, но она парировала удар лазганом. На секунду монстр открылся для удара, и Блонский воспользовался этим, всадив штык ему в глаз. Мутант взвыл и дернулся, но Блонский упорно вгонял штык дальше в голову, проворачивая его, как штопор, и одновременно поливая лазерным огнем обезьянью морду мутанта.

От одного лишь прикосновения к этой мерзости, от клочьев шерсти, попавших на руки, капель крови мутанта, брызнувших на кожу, Блонский чувствовал себя оскверненным. Как культисты на той стороне холма, как все эти безумные поклонники Хаоса, этот мутант был когда-то человеком. Он должен был знать, какое будущее его ждет, должен был понимать, каким будет конец этого пути. Блонский не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. Мутант заслуживал того, что его боги сотворили с ним.

Наконец мутант умер, второй монстр тоже рухнул на снег, не выдержав еще одного выстрела из огнемета. Остались двое. Одного отвлекал на себя ловкий Палинев, другой только что потерял руку под непрерывным огнем лазганов Михалева и Грейла, и упал на колени. Блонский прицелился в того, что дрался с Палиневым, но вдруг его сильно толкнула Анакора. Падая на снег, Блонский на секунду подумал, что душа Анакоры тоже не выдержала, и она предала товарищей — но когда воздух над ним разорвал лазерный выстрел, Блонский понял, что Анакора только что спасла ему жизнь.

Культист занял отличную позицию на вершине холма, и если бы выстрелил еще раз, пока Блонский и Анакора лежали на земле, то убил бы кого-то из них. Но Пожар бросился на него, стреляя, и культист открыл огонь по молодому валхалльцу. Пожар получил скользящее попадание в плечо, сила удара сбила его с ног, и он второй раз за эти несколько минут покатился вниз по склону.

Воодушевленный этим успехом, культист потерял осторожность. Он встал, чтобы лучше прицелиться и добить упавшего врага — и в этот момент его тело разорвали два лазерных луча. Когда неудачливый снайпер упал, его убийцы — Блонский и Анакора — бросились вперед, вскоре к ним присоединился Гавотский. Другие культисты опоздали воспользоваться своим преимуществом, должно быть, они слишком долго прятались за спинами пушечного мяса — мутантов, и противники встретились на вершине холма. Ледяные воины отреагировали первыми, и трое еретиков были убиты, так и не успев выстрелить.

Культисты, несмотря на свое численное превосходство, уступали Ледяным воинам. Они были необучены, не защищены броней, некоторые из них даже не были вооружены. Исход боя уже не вызывал сомнений, когда Пожар снова присоединился к товарищам. Он стрелял, держа лазган в левой руке, правая бессильно свисала вдоль тела, и в основном его выстрелы шли мимо цели.

Один культист как-то проскользнул под выстрелами Ледяных воинов и атаковал Блонского, пытаясь пробить ножом его бронированную шинель.

— Ты опоздал, гвардеец, — прошипел мерзкий еретик, — Мангеллан владеет этим миром, и, если ты хочешь жить, ты отвергнешь своего прогнившего Императора, и обратишься…

Он не успел закончить свою угрозу. Блонский схватил его за руку и выкрутил, сломав ее. Культист взвыл, и клинок выпал из его онемевших пальцев.

Блонский приставил штык к горлу подонка, но вспомнил, что Гавотский хотел взять пленного. Хотя все его инстинкты сопротивлялись тому, чтобы оставить еретика в живых, Блонский развернул лазган и ударил прикладом по черепу культиста, вырубив его.

БАРРЕСКИ ОБОШЕЛ последнего мутанта, пытаясь найти позицию, с которой можно выстрелить из огнемета, не задев Палинева. Разведчик продолжал уворачиваться от когтей мутанта, приседая и отскакивая, уклоняясь и кружась. Но мутант непрерывно продолжал атаковать, и Палинев уже начинал чувствовать усталость.

Баррески подошел еще немного ближе. Он думал, что мутант слишком занят Палиневым, чтобы заметить его. Но он ошибался. Мутант внезапно развернулся и теперь объектом его внимания оказался Баррески. Сильным ударом монстр выбил из его рук огнемет. Баррески успел увернуться от второго удара когтями, который должен был разорвать ему горло. Сейчас Баррески было нечем отбиваться, у него не было времени снять с плеча лазган — и он знал, что он далеко не такой ловкий, как Палинев, и не сможет так долго уворачиваться от ударов.

На помощь ему пришли Михалев и Грейл. Они уже добили своего противника, и теперь огонь их лазганов обратился на последнего оставшегося монстра. Мутант вздрогнул, когда лазерные лучи прожгли его спину — но, к ужасу Баррески, красные глаза чудовища не отрывали взгляда от него. Где-то в глубине своего ничтожного разума мутант уже понимал, что ему конец, и был твердо намерен захватить с собой хотя бы одного врага.

Палинев видел, что происходит, и бросился на мутанта, невзирая на риск попасть под выстрелы лазганов. Он выиграл для Баррески секунду, не больше, прежде чем мутант небрежным движением отбросил его.

И тогда чудовище бросилось на Баррески. Хотя валхаллец приготовился к атаке, он упал на одно колено, пытаясь оттолкнуть от себя зловонную тварь. Мутант поднял когти, и Баррески понял, что этот удар будет смертельным.

И вдруг словно сам воздух взорвался. Мутант на мгновение застыл и рухнул, Баррески изумленно смотрел на его почерневший труп, еще не понимая, что произошло.

Его ноздри наполнились запахом озона, и он посмотрел на небо, на секунду подумав, что благодаря невероятному капризу судьбы или, возможно, даже божественному вмешательству, его спасла молния.

Потом он увидел Штеля, стоявшего и смотревшего на мертвого мутанта с мрачным удовлетворением — и Баррески заметил, что правый глаз полковника почернел и дымится.

— Небольшое усовершенствование, я сделал его на Пирите несколько лет назад, — хрипло сказал Штель, увидев, что Баррески, Михалев и Грейл изумленно смотрят на него. — Электрический разряд — оружие последней надежды. Для его перезарядки понадобится около двадцати часов, и все это время мой правый глаз будет бесполезен.

Он снова посмотрел на мертвого мутанта и улыбнулся.

— Но некоторые вещи стоят того, чтобы терпеть это небольшое неудобство.

ГЛАВА 9

Время до уничтожения Крессиды: 33 часа 16 минут 04 секунды

БОРЩ БЫЛ МЕРТВ.

Сначала это было нелегко определить. Он был покрыт кровью, но в основном это была кровь мутанта, которого убили они с Пожаром. Ледяным воинам пришлось убрать тушу мутанта, чтобы добраться до Борща, и только тогда они увидели, что он не дышит.

Анакора хотела похоронить его, но Гавотский напомнил, что у них нет инструментов, чтобы копать промерзшую землю. Они могли выкопать могилу, но на это у них ушла бы большая часть ночи.

— И это совсем не то же, что рыть могилу обычного размера, — проворчал Грейл.

Так или иначе, они все согласились, что особой разницы не будет. На земле или под землей, тело Борща после вирусной бомбардировки все равно превратится в жидкость, станет слизистой протоплазмой. И, в конце концов, последнее, чего ожидал любой гвардеец на войне — это приличные похороны; каждый знал, что его останки, скорее всего, будут просто втоптаны в грязь поля боя.

Они собрались вокруг погибшего товарища, и Гавотский прочитал короткую молитву за его душу — вот и весь обряд. Хотя Анакора настаивала, чтобы Борща занесли в «Аквилу» и закрыли в трюме — по крайней мере, тогда его тело не осквернили бы хищники.

— Если бы он лучше стрелял… — сказал Баррески, покачав головой, — если бы не спешил так броситься в рукопашную с этой тварью…

— Тогда бы вместо него здесь лежал Пожар, — решительно возразила Анакора. — Ты видел, как устойчивы эти мутанты к лазерному огню.

За исключением смерти Борща, потери были неожиданно легкими. Палинева слегка оглушил удар, когда последний мутант отшвырнул его, Гавотский получил пару ожогов второй степени. И правую руку Пожара пришлось подвесить на повязку, что очень огорчало молодого солдата.

Штель снова был на ногах, но выглядел очень уставшим — и, хотя никто не сказал бы это ему — даже слегка контуженным. Гавотский продолжал заменять его, командуя отделением. Сержант послал Анакору, Баррески и Грейла в челнок, чтобы убедиться, что никто не прячется внутри. Кроме того, Грейл должен был осмотреть двигатели и доложить об их состоянии. Двое культистов были взяты живыми, и Блонский с Михалевым связывали их веревками из рюкзаков.

Штель осматривал труп одного из мутантов.

— Он похож на того, — сказал полковник Гавотскому. Когда сержант удивленно посмотрел на него, Штель объяснил: — На тварь, которую я видел в лесу. У нее была серая шерсть, как и у этой. Адаптация к холоду, наверное. Но если тварь, которую я видел — такой же мутант, то куда он ушел? Эти культисты не знали, что мы идем, пока я… пока они не услышали нас.

— И кому он пошел доложить? — закончил мысль Гавотский. — Кто знает, что мы здесь? И сколько еще мутантов, подобных этому, мы встретим?

ШТЕЛЮ НЕ НУЖНО было спрашивать, что произошло, пока он был без сознания с того момента, как упал в озеро. Его бионический глаз записал все подробности — по крайней мере, все визуальные подробности — и сохранил их для дальнейшего просмотра.

И увиденное вызвало у него тревогу. Органические — настоящие — части его мозга отключились в ледяной воде, но аугметические части продолжали функционировать, поддерживая в нем жизнь. Конечно, он был рад, что остался жив — но мысль о том, что его аугметика может функционировать без него, заставила Штеля содрогнуться.

Двое пленников начали приходить в себя. Михалев и Блонский подтащили их к костру и встали над ними, охраняя. Несмотря на страшную усталость, Штель решил сам вести допрос. Он намеренно начал с того еретика, который выглядел более крепким, и сломить которого казалось труднее. Культист был коренастым, с татуированным лицом и сломанной рукой — результат схватки с Блонским — и смотрел на полковника с безмолвным вызовом.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Штель. — Ты думаешь, что ничего не выиграешь, отвечая на мои вопросы, потому что в любом случае я не оставлю тебя в живых. Ты прав. Но ты можешь умереть быстро и легко — или я заставлю тебя страдать.

Культист плюнул ему в лицо.

Штель кивнул Блонскому, который взял сломанную руку еретика и снова выкрутил ее, заставляя переломанные кости тереться одна о другую. Культист сдерживал крик почти целую секунду. Когда Ледяной воин закончил с ним, из глаза еретика лились слезы.

И все-таки он не сказал ни слова.

Однако допрос возымел эффект — не на этого культиста, но на его товарища. Второй пленник был меньше ростом, моложе, и явно был в ужасе от того, что видел.

— Хорошо, — сказал Штель спокойно, — похоже, этот сделал свой выбор. Можешь избавиться от него, Блонский. Поговорим с его приятелем.

Блонский знал, что от него требовалось. Он поставил ногу на спину старшего культиста и толкнул его лицом в костер. Еретик снова завопил и попытался встать, но нога Блонского неумолимо толкала его обратно в огонь.

Культист умирал долго, и когда он, наконец, умер, воздух был наполнен зловонием его сгоревшей плоти. Его младший товарищ был так напуган, что трясся от ужаса, и его стошнило прямо себе на колени. Казалось, его стошнит еще раз, когда Штель с волчьей улыбкой повернулся к нему.

— Я… я не хотел присоединяться к ним, — проблеял культист. — Просто… когда это только началось, и стало распространяться, и…

— Мангеллан? — напомнил Блонский.

Культист кивнул, казалось, он был рад, что Ледяной воин уже знает это имя, и ему не нужно выдавать его.

— Никто не знает, откуда он появился, он просто… внезапно его сторонники оказались везде, на всех улицах, и никто не мог остановить его, и моя семья, мои друзья… они все говорили, что Мангеллан прав, что мы ничего не должны Императору, что Он не может защитить нас… Они ворвались в наш дом, выволокли нас на улицу и под угрозой оружия заставили поклясться в верности Мангеллану… и у нас не было выбора.

— Выбор есть всегда, — прорычал Блонский.

— Когда этот корабль приземлился здесь, — сказал Штель, указывая на «Аквилу», — на его борту был важный иерарх Адептус Министорум. Он мог помочь вашему народу, мог вернуть их на путь праведности.

Культист кивнул.

— Я слышал, что нашли кого-то… исповедника… Поэтому вы здесь? Вы его ищете?

— Ты знаешь, где он? — спросил Штель.

— Он… он мертв, — сказал культист.

Штель видел, как Блонский и Михалев обменялись взглядами, но сам не отрывал пристального взгляда от пленника. Если бы бионический глаз Штеля сейчас функционировал нормально, он зафиксировал бы малейшие изменения в поведении культиста, вплоть до капель пота на его лице и руках, а акустические устройства услышали бы биение его сердца, и Штель мог бы определить, лжет культист или нет. Сейчас, когда глаз не действовал, решить это было труднее. Но, несмотря на это неудобство, Штель чувствовал себя странно свободным.

— Ты видел, как он умер? — спросил полковник.

— Я… я просто подумал… — сказал культист, — то есть, сейчас он уже, наверное, мертв. Исповедника привели в Улей Йота три дня назад. Я видел, как его вели по ступеням Ледяного Дворца. Мангеллан забрал его…

— Где он? — спросил Штель, — этот Ледяной Дворец? Можешь привести нас туда?

При этих словах пленник побледнел.

— Пожалуйста, — всхлипнул он, — Я сказал вам все, что знал. Не заставляйте меня… Я не могу идти против него, он слишком… слишком силен. Вы не сможете победить его. Мангеллану понадобилось меньше месяца, чтобы выбить Имперскую Гвардию из Улья Йота. Сотни тысяч… сотни тысяч погибли… а вы… вас всего горстка…

Штель принял решение, но посмотрел на Блонского и Михалева, желая знать их мнение.

— Вы верите ему? — спросил он, и солдаты подтвердили.

— Хорошо, — сказал Штель. — Я тоже.

Он достал лазерный пистолет и выстрелил молодому культисту в голову.

«АКВИЛА» БЫЛА выпотрошена. Даже роскошные кресла, предназначенные для перевозки сановников Министорума, были выдраны, и все испачкано слюной мутантов. Но когда в пассажирском отсеке было немного убрано, и расстелены одеяла, он показался подходящим убежищем для девяти смертельно усталых солдат.

Больше никакой пользы корабль принести не мог. Грейлу не удалось запустить двигатели, и это ни для кого не стало неожиданностью. Связь тоже не работала. Однако Баррески нашел переносную вокс-станцию, на вид не поврежденную. Единственное, чего ей не хватало для работы — энергии, но несколько часов под солнечным светом, несмотря на серые тучи, покрывавшие небо Крессиды, должны были это исправить. Баррески надеялся, что утром сможет привести вокс-станцию в рабочее состояние. Тогда Штель сможет связаться с кораблями флота, сообщить о потере «Термита» и запросить воздушную эвакуацию после того, как они найдут Воллькендена.

Впервые за все это время Грейл видел возможность спастись с обреченной планеты, и эта перспектива воодушевила его — почти достаточно, чтобы забыть, что между Ледяными воинами и их целью находится вся армия Хаоса. Он и Баррески вызвались первыми нести караул этой ночью — они были в лучшем состоянии, чем остальные. Грейл сидел у входного люка «Аквилы», готовый поднять тревогу при первых признаках появления противника, но слышал только глубокое дыхание спящих товарищей. Баррески остался снаружи, разложив в свете потухающего костра разбитые части оборудования «Аквилы». Едва ли здесь можно было найти что-то полезное, но он хотел убедиться наверняка.

Однако первым заметил опасность Грейл: движение за холмом, на котором сражались Ледяные воины и культисты. Он лишь краем глаза увидел, как что-то мелькнуло, и не был уверен, что там вообще что-то есть. Но Баррески заметил его настороженность и перестал возиться с запчастями.

Некоторое время они наблюдали за темным силуэтом холма, но не увидели и не услышали ничего. В конце концов, Грейл жестами просигналил товарищу-танкисту, что собирается подойти и взглянуть поближе.

Грейл начал осторожно продвигаться вперед, а Баррески прикрывал его, держа лазган наизготовку. Когда Грейл поднялся на холм, то упал на живот и последние несколько метров преодолел ползком. Несколько минут он неподвижно лежал на вершине холма, оглядывая поле, по которому сюда шло его отделение, чувствуя, как мокрый снег попадает под шинель. Глаза валхалльца всматривались в каждую тень во тьме, пока он не убеждался, что это не угроза.

И оно появилось снова!

И опять исчезло: существо, покрытое серой шерстью, передвигавшееся странной волочащейся походкой. Грейл быстро обдумал варианты действий. Если это мутант, и он здесь один, тогда Грейл и Баррески с ним справятся. Будить остальных нет необходимости — да и пока они вернутся к челноку, мутант может уйти и привести других. Но если он не один? Если он здесь, чтобы заманить их в засаду?

Грейл подумал, что это вряд ли. Мутант явно старался двигаться как можно незаметнее.

Быстрым жестом предупредив Баррески, чтобы он оставался на посту, Грейл пополз вниз, за мутантом.

- ПОЛКОВНИК ШТЕЛЬ! Полковник Штель, сэр!

Штель встал раньше, чем открыл глаза, какое-то внутреннее чувство опасности предупредило его об угрозе. Прежде всего, он сверился с внутренним хронометром, судя по показаниям которого, он спал около трех часов. Бионический правый глаз был все еще слеп. Рядом стоял Палинев, вокруг начинали просыпаться остальные валхалльцы.

В отсеке пахло горелым, но Штель пока не мог определить источник запаха.

— Я слышал выстрел, — доложил Палинев, и Штель видел, что Гавотский, Блонский и Анакора тоже были разбужены выстрелом. Штеля неприятно удивило, что он выстрела не слышал, видимо, акустические устройства снова подвели его.

— Стреляли близко, — сказала Анакора, — Может быть, совсем рядом снаружи.

— И я не вижу Баррески и Грейла, — добавил Палинев.

Гавотский и Пожар взяли лазганы и подошли к открытому люку. Выглянув из люка, Пожар доложил, что снаружи никого нет. Секунду спустя он добавил:

— Нет, подождите… Вижу, кто-то бежит к нам. Кажется, это… это Баррески, а за ним Грейл. Похоже, они в порядке.

— Может быть, они решили пострелять по крысам, — предположил Михалев.

— Вряд ли, — сказал Блонский, — Думаю, солдат Анакора ошибается. Мне кажется, стреляли совсем не снаружи.

Все повернулись к нему, и Штель увидел, что Блонский держит в руках вокс-станцию, превратившуюся в дымящиеся обломки. Ее части расплавились, это от них шел запах гари.

— Ты думаешь…? — недоверчиво начал Палинев.

— Я думаю, — сказал Блонский, — что стреляли именно по этому аппарату, и стреляли здесь, в этом отсеке.

Баррески залез в люк и увидел, что семь пар глаз смотрят на него.

— Что случилось? — спросил он. — Кто-то стрелял?

— Мы хотели у тебя спросить то же самое, — сказал Штель.

— Ведь это ты стоял на посту, — добавил Пожар — Ты и Грейл.

— Ты никого не видел? — спросила Анакора.

Следом за Баррески в отсек вошел Грейл.

— Там что-то было, — сообщил он. — Думаю, еще один мутант. Я пытался преследовать его, но он ушел. Я не знаю, как это у него получилось, он двигался быстро, как молния.

— Значит, вы позволили мутанту увести вас от корабля? — спросил Штель.

Баррески решительно покачал головой.

— За мутантом пошел Грейл. Я поднялся на вершину холма, чтобы проследить за ним, но челнок я не упускал из виду ни на секунду. Никто бы не смог подойти к люку так, чтобы я его не увидел.

— Ты уверен? — спросил Штель, указав на остатки вокс-аппарата в руках Блонского, и Баррески побледнел, поняв, какой удар им нанесен. — Потому что если это сделал не чужак, значит…

— Один из нас предатель, — закончил мысль Блонский.

— Поосторожнее с такими выводами, — сказал Гавотский. — Не будем слишком поспешно делать заключения.

Но Блонский настойчиво возразил:

— Доказательства говорят сами за себя. Один из нас проснулся, увидел, что другие еще спят, и воспользовался возможностью уничтожить вокс-аппарат, нашу главную надежду выполнить это задание.

— Почему ты смотришь на меня? — закричал Пожар. — Я видел, ты смотрел на меня, когда сказал это! С тех пор, как мы сели в «Термит», ты только и делаешь, что критикуешь меня и сомневаешься в моей верности.

— Мне кажется, тебя больше интересует твоя личная слава, — сказал Блонский, — чем служба Императору. Я считаю это опасным поведением.

— Даже если это и так, — сказал Гавотский. — Это еще не значит, что Пожар виновен.

— Ты обвиняешь меня, — с яростью сказал Пожар, — потому что тебе самому есть что скрывать. А, Блонский? Что-то я не видел тебя, когда тот мутант набросился на меня. Что ты делал, когда погиб Борщ?

— Он сражался рядом со мной, — сказала Анакора. — Он участвовал в бою.

— Да? — недоверчиво протянул Пожар. — Тогда, возможно, стоит присмотреться к тебе. Как ты ухитрилась выжить на Астароте Прайм, когда вся твоя рота погибла? Да, я знаю об этом случае, Анакора. Я помню твое имя.

— Сержант Гавотский прав, — прервал его Штель. — Никто из нас не может быть вне подозрений.

— Ну, мы с Грейлом можем поручиться друг за друга, — сказал Баррески.

— Можете? — спросил Палинев. — Я… я ничего не хочу сказать, просто… ну, ты знаешь, что Грейл не мог сюда пробраться. Но может ли он сказать то же о тебе? Он же не видел тебя, пока следил за мутантом.

— Я знаю Баррески с самого призыва, — сказал Грейл. — И, кроме всего прочего, последнее, что он мог бы сделать — это причинить вред одной из своих любимых машин. Это же он первым нашел вокс-аппарат, помните?

— Тогда остается наш товарищ Михалев, — сказал Блонский, — который пока ничего не сказал в свою защиту. Он вообще редко говорит — но уж когда начинает, то говорит больше, чем ему кажется.

Михалев, покраснев, прошипел:

— Я всегда следовал приказам.

— Но не всегда был согласен с ними, не так ли? Скажи мне, солдат Михалев, тебя так волнует, что Император считает твою жизнь менее ценной, чем жизнь исповедника Воллькендена?

— Есть еще одна возможность, которую никто из вас не рассматривал, — сказал Штель. — Предателем могу быть я.

После его негромких слов наступила тяжелая тишина. Как он и рассчитывал.

— Вы все знаете об аугметике в моем мозгу, — продолжал он. — Если скверна Хаоса не затронула мое сердце, то не могла ли она проникнуть в мой разум?

Первое потрясение прошло, Ледяные воины начали уверять командира, что такого не может быть, что Император не позволит этому случиться. Полковник поднял руку, приказывая им молчать.

— Я просто высказал предположение, — сказал он. — Мы ничего не знаем наверняка. И пока не будем знать, мы не добьемся ничего, бросаясь обвинениями.

— Полковник прав, — сказал Гавотский. — Я рад видеть наше отделение таким сплоченным. И мы должны ценить эту сплоченность. Завтра нам придется снова идти в бой, и нужно, чтобы мы могли доверять друг другу.

— И все же, — сказал Блонский, — я предлагаю, чтобы полковник проверил каждого из нас на предмет мутаций. И на оставшуюся часть ночи поставить одного часового снаружи корабля и двоих внутри.

ПОЖАР ПРИТВОРЯЛСЯ спящим.

Анакора и Михалев сидели рядом. Штель согласился с предложением Блонского усилить охрану. Пожар не хотел, чтобы они видели, что он проснулся, не хотел, чтобы заподозрили, что его тревожит совесть. Тыльная сторона его правой руки чесалась, но он не решался почесать ее.

Он не знал, почему он сделал это.

Он проснулся от яркого и беспокойного сна, и, возможно, был еще в полусне. Ему понадобилась целая минута, чтобы понять, где он находится, узнать в людях, спящих вокруг, своих товарищей, увидеть вокс-аппарат на полу рядом с люком, вспомнить…

В его сне Штель связывался по этому воксу с Имперским Флотом. И ему сказали, что поиск исповедника становится слишком опасным, что за отделением вышлют еще один челнок, что Крессиду надо покинуть. Подробности сна были словно в тумане, но Пожар помнил армию культистов и мутантов. Они смеялись… смеялись над Ледяными воинами, бежавшими с планеты, не выполнив свою миссию.

Он действовал инстинктивно. Он видел, что Грейл оставил свой пост. Никто не следил за ним. Все было именно так, как сказал Блонский: один лазерный выстрел, одно нажатие на спуск… Он даже не думал о том, что звук выстрела могут услышать. Когда другие валхалльцы проснулись, Пожар притворился, что тоже только что проснулся, хотя его сердце громко билось в груди, и он чувствовал, как холодный пот течет по спине.

Его правая рука стала чесаться просто невыносимо. Он осторожно повернулся, чтобы до нее можно было дотянуться левой рукой. Штель и Гавотский проверили всех на признаки мутации, как и предлагал Блонский. Пожар был уверен, что пройдет проверку, но все же испытал огромное облегчение, когда действительно прошел ее. Это укрепило его веру в себя, укрепило в мысли, что, хотя он не мог объяснить, что он сделал, но он сделал это правильно. Ради Императора.

Его пальцы почесали правую руку, и Пожар застыл в ужасе, почувствовав что-то незнакомое, что-то странное, чего не было еще час назад: на руке росла шерсть.

ГЛАВА 10

Время до уничтожения Крессиды: 23 часа 53 минуты 42 секунды

ПЕРВАЯ ЛАВИНА была небольшой.

Ледяные воины ждали ее. Но все, что они могли сделать — уцепиться покрепче, когда снег заскользил под их ногами, — и, конечно, надеяться, что эта маленькая лавина не вызовет большую.

Этим утром им пришлось делать выбор: идти в крепость Мангеллана, бывший Улей Йота, по хорошо проторенной дороге, где вероятность встречи с противником была гораздо больше, или попытаться подойти к городу по предательским, покрытым снегом холмам. Штель и здесь поступил не так, как сделало бы большинство командиров — он вынес этот вопрос на открытое обсуждение. За исключением этого обсуждения солдаты сегодня почти не разговаривали друг с другом, сказав едва ли больше, чем пару слов.

Обвинения и подозрения предыдущей ночи висели над ними, как темная туча. Даже Палинев, который вел разведку впереди, возвращался для доклада гораздо чаще, чем вчера, словно думал, что длительное отсутствие может возбудить подозрение. Возможно, он был прав. Все следили друг за другом, и Штель едва ли мог их в этом упрекнуть. Он тоже следил за ними.

Они подождали, пока снег после лавины уляжется, и двинулись дальше в полном молчании.

Когда они обогнули холм, на горизонте снова показались очертания улья, теперь до него было лишь несколько километров. От этого зрелища у Штеля скрутило желудок. Все горизонтальные поверхности города были покрыты толстым слоем снега, все вертикальные заледенели. Город казался нереальным, словно модель в натуральную величину, вырезанная изо льда. Не осталось никаких сомнений, что зараза Хаоса крепко держит Улей Йота в своих когтях, и осквернила город так, что не осталось никакой надежды на его освобождение.

На утреннем обсуждении солдаты решили, что противостоять природным опасностям не так рискованно, как последователям Мангеллана. Даже Пожар не слишком активно спорил, отстаивая продвижение к городу по главной дороге. Он вообще казался необычно тихим, но из-за событий ли прошлой ночи, или из-за раненой руки — Штель не мог сказать.

Он уже начал думать, не сделали ли они неправильный выбор.

Все его солдаты выросли на Валхалле, окружающая среда здесь казалась им почти знакомой. Они думали, что знают все об опасностях, которые могут нести снег и лед, внимательно следили за признаками надвигающейся угрозы — а если случится худшее, как на замерзшем озере, они думали, что знают, как минимизировать последствия. Солдаты с любой другой планеты уже давно были бы мертвы; но для Ледяных воинов Валхаллы это была лишь утренняя прогулка.

Но, как заметил Гавотский еще во время прохождения сквозь ледник на «Термите», вода на этой планете тоже была заражена скверной Хаоса. И снег и лед не всегда вели себя так, как должны.

ВТОРАЯ ЛАВИНА была больше. Гораздо больше.

Штель не мог винить своих солдат за то, что они вызвали ее. Она началась высоко над ними, и обрушилась на них как прилив. Возможно, лавина была естественным последствием сильного снегопада — но то, как «вовремя» она сошла, было подозрительно.

Ледяные воины, за исключением Палинева, рассеялись по склону горы на небольшом расстоянии друг от друга — на всякий случай, — но лавина шла прямо на них, и была достаточно широкой, чтобы угрожать каждому из них.

Баррески и Грейл оказались в самой рискованной ситуации. Они были ближе всех к центру лавины, точке, в которой снег двигался быстрее всего. Они знали, что не смогут убежать — лавина такого размера достигала скорости двухсот километров в час — но они использовали последние несколько секунд перед ударом, чтобы отбежать к краям лавины, как и их товарищи.

Гавотскому и Штелю, следовавшим, соответственно, во главе колонны и в арьергарде, было почти некуда бежать. Штель бежал изо всех сил, но этого было недостаточно. Никаких усилий не было бы достаточно. Когда лавина докатилась до него, Штель повернулся к ней спиной и приготовился к удару.

У него словно выбили почву из-под ног. Он удерживал равновесие, пока мог, но вскоре лавина смела его. Он действовал руками и ногами, словно плывя, он знал, что сопротивляться потоку бесполезно, и вместо этого пытался скользить на нем. Мимо с обеих сторон мелькали холмы, и Штель мог только надеяться, что не врежется ни во что твердое.

Он знал, что Блонского лавина несет где-то рядом с ним — и увидел, что Анакора ухватилась за крепкое дерево и, держась за него изо всех сил, осталась позади. Штель отчаянно пытался не упускать солдат из виду, и знал, что солдаты тоже стараются следить за своими товарищами.

Лавина несколько раз накрывала Штеля с головой, и его воспоминания снова вернулись к замерзшему озеру. Он был полон решимости на этот раз не потерять сознание и не оказаться похороненным заживо. И каждый раз, когда его накрывало, он отчаянно боролся, прилагая всю силу, чтобы выбраться на поверхность.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все закончилось. Лавина едва не похоронила Штеля заживо, он задыхался, но все же нашел в себе силы освободиться и встать на ноги. Его протащило лавиной на небольшое расстояние, но окружающая местность сильно изменилась. Снег образовал новые очертания местности, скрыв старые ориентиры. Закрыв зрячий глаз, полковник ориентировался по внутреннему компасу.

Первой он увидел Анакору, в трехстах метрах выше на склоне, она все еще держалась за дерево, хотя была по грудь в снегу. Штель подумал, что она сильнее чем кажется. По крайней мере, с ней было все в порядке.

О Блонском этого сказать было нельзя. Его просто нигде не было видно. Должно быть, он был глубоко под снегом. Штель поспешил к тому месту, где видел его в последний раз, и вскоре увидел руку в перчатке, торчавшую из снега, ее пальцы шевелились в слабой попытке позвать на помощь. К счастью, снег здесь был не слишком твердый, и Штель смог раскопать его и освободить голову Блонского. Спустя минуту он освободил из снега его руку, и поднялся, зная, что солдат теперь сможет выбраться сам.

— Г-Грейл… — выдохнул Блонский, подняв руку. И, пока он с помощью Анакоры вставал на ноги, Штель откапывал из-под снега четвертого Ледяного воина. К счастью, Грейл смог проделать в снегу отверстие для дыхания, иначе он задохнулся бы.

КОГДА ЛАВИНА обрушилась, Пожар находился в нескольких метрах позади сержанта Гавотского. Но он был молодым и быстрым, и легко перегнал сержанта. Будучи в относительной безопасности на краю лавины, он скользил по снегу с удивительной легкостью и наслаждался скоростью. Слишком поздно он заметил, что потерял из виду сержанта. Взбираясь на гору снега, оставленного лавиной, он звал Гавотского, его желудок скрутило при мысли, что он так подвел своего учителя и покровителя. Рука под перчаткой снова начала чесаться, и Пожар мог поклясться, что чувствует, как шерсть разрастается по руке.

Наконец он нашел Гавотского, боясь, что сержант был погребен под снегом слишком долго. Пожар попытался откопать его, но из-за раненой руки работа шла слишком медленно. К счастью, Палинев, ушедший далеко вперед, видел лавину и вернулся, чтобы помочь товарищам.

Гавотский не спрашивал, почему его так долго искали, несомненно, считая, что у Пожара и своих проблем хватало. Вместо этого он молча направился на помощь другому Ледяному воину, и они с Палиневым откопали Михалева. Пожар отстал, боясь им помешать. Он чувствовал себя бесполезным. Бесполезным и опозоренным. И впервые он подумал, что, возможно, заслуживает того, что происходит с ним, что шерсть на руке — предупреждение, что он может исполнять свой долг лучше, что делает не все, что может на службе Императору. Что он мог бы спасти Борща…

Он поклялся себе, что с этого момента будет служить еще лучше, что станет еще более усердным в исполнении своего долга. Если нужно, он в одиночку очистит Улей Йота от скверны Хаоса — или умрет, сражаясь.

Вдруг Пожар услышал звук позади — мягкий хруст шагов по снегу. Обернувшись, валхаллец увидел мутанта, покрытого серой шерстью — тот сразу пригнулся и исчез из виду. Пожар ухмыльнулся и вознес благодарственную молитву Императору за то, что Он предоставил солдату такой шанс доказать свою верность.

Его товарищи еще были заняты, выбираясь из снега, и ничего не заметили — и что-то остановило Пожара от того, чтобы позвать их на помощь. Это было его испытание, не их. Осторожно он отполз в сторону, и только когда убедился, что остальные не видят его, пошел быстрее, направляясь вниз по склону холма.

Возможно, это был тот самый мутант, который следил за Ледяными воинами у «Аквилы» и еще раньше, в ледяном лесу. Баррески и Грейл не смогли убить его, даже сам Штель не смог. Но Пожар сможет.

Его противник совершил ошибку. Снег после лавины был глубокий и гладкий, словно только что выпавший. Мутант пытался скрыться, но оставлял четкие следы. На этот раз ему не уйти.

ВСЕ ЛЕДЯНЫЕ воины были найдены, кроме одного.

Они собрались на том месте, где Михалев и Грейл в последний раз видели Баррески. Вероятно, он был под снегом где-то здесь, в радиусе ста метров, но быстрый поиск не дал никаких результатов.

«Дурной знак», подумал Штель. Это значило, что солдат был полностью погребен под снегом, и сейчас у него, наверное, заканчивался воздух для дыхания.

— Начинайте копать, — приказал он. — Вот с этой точки. Каждый пусть исследует квадрат в пять метров.

Его аугметика уже проанализировала скорость лавины, соотнесла эту скорость с предполагаемой траекторией движения Баррески и расстоянием от того места, где он находился в начале схода лавины — что позволило прийти к заключению, что они не могут сузить зону поиска больше, чем уже подсказала интуиция его товарищей.

Внезапно Штель услышал звук прямо под ногами, звук, который он, спустя секунду, определил как приглушенный хлопок от осечки огнемета.

Он схватил Анакору за воротник шинели и дернул ее назад, а на том месте, где она стояла, из-под снега вырвался кипящий гейзер. Остывающая вода фонтаном хлынула на Ледяных воинов. Когда ливень прекратился, солдаты подошли и увидели большую яму в снегу, и на ее дне — покрасневшего, тяжело дышащего Баррески.

— П-простите, сэр, — выдохнул он. — Дышать было нечем, и я не мог дальше ждать. Знаю, что это было рискованно, но…

Он прижал к груди огнемет.

Вдруг они услышали лазерные выстрелы с другой стороны холма — и в тот же самый момент Штель заметил, что один из его солдат отсутствует.

ПОЖАР БЕЖАЛ за мутантом, стреляя. Монстр пытался убежать — но как бы ни был он быстр, валхаллец оказался быстрее. Когда первый лазерный выстрел попал в цель, мутант взревел от боли и повернулся к Пожару, подняв руки. Казалось, он пытается сдаться — но Пожар сомневался в этом, да и все равно не собирался брать пленных.

— Не то… что ты… думаешь…

Пожара очень удивило, что с ним говорит существо, которое он считал неразумной тварью во всех смыслах. Голос мутанта был хриплым и грубым, звуча, словно гравий, перекатывавшийся по каменной поверхности, мутант произносил слова медленно, словно каждое слово давалось ему с тяжелым усилием.

— Я вижу, что ты такое, — сплюнул Пожар, и снова выстрелил.

Его следующие два выстрела прошли мимо. Он еще не привык стрелять с левой руки, и это дало мутанту шанс. Видя, что обмануть валхалльца не получится, мутант снова атаковал его — по крайней мере, так решил Пожар.

Мутант присел, вытянув когти, и Пожар приготовился защищаться. Когда мутант двинулся на него, валхаллец всадил два выстрела точно в грудь монстра. На серой шерсти появились ярко-красные раны. Мутант рванулся к нему, пытаясь вцепиться в горло, но на этот раз Пожар не позволил твари повалить себя, и, хотя удар отбросил его, он устоял на ногах и вонзил штык в брюхо мутанта.

— Слушай… — прохрипела тварь, хватаясь за лазган, и пытаясь вырвать его. — Я… пытаюсь… помочь. Я знаю… где исповедник… Воллькенден! Могу… провести вас…

Мутант дышал ему прямо в лицо, дыхание было горячим и зловонным, и Пожар, отшатнувшись, не удержал в руках лазган. Молодого солдата охватила паника, он стал бояться, что оказался недостаточно сильным, чтобы пройти испытание, посланное Императором.

— Думаешь, что я тебе поверю?! — закричал он. — Ты грязный вонючий мутант, и я не хочу тебя слушать, я не буду осквернен, нет!

Откуда-то у него взялись силы отшвырнуть врага, и Пожар прыгнул вперед, чтобы подобрать свой лазган, лежавший на снегу. Мутант тоже прыгнул за ним, но Пожар успел первым. Он схватил оружие, перекатился на спину и открыл огонь, поражая мутанта в грудь и в живот, расширяя рану от штыка.

Мутант потерял слишком много крови, он не мог выжить после таких ран. И тем не менее, он еще сражался. Он бросился на Пожара с яростным ревом, глаза монстра сверкали красным огнем, и Пожар понял, что на этот раз не сможет отразить атаку. Он знал, что мутант убьет его, но это ничего не значит, потому что мутант уже почти мертв, а Пожар умрет чистым перед Императором. Мутант повалил его, прижал его здоровую руку к земле и занес когти для удара, чтобы разорвать валхалльцу горло.

Вдруг он остановился, огонь в его глазах погас, и когда мутант снова заговорил, его голос звучал более ясно.

— Несколько месяцев назад, — печально сказал мутант, — я бы тоже пытался убить такое существо.

— Не смей говорить это! — прошипел Пожар. — Не смей говорить, что у тебя есть что-то общее со мной! Чего ты ждешь? Мне не нужна твоя… твоя жалость. Убей меня!

Но мутант рухнул на него и умер, и Пожар издал вой разочарования. Барахтаясь и толкаясь, он выбрался из-под трупа, встал и, схватив лазган, начал бить прикладом по телу мутанта, снова и снова, ломая его кости.

Он остановился только когда полностью лишился сил. Красные глаза мутанта, казалось, обвиняющее смотрели на него, и Пожар чувствовал, как зуд в правой руке усиливается и распространяется. Правая перчатка задралась, отойдя от рукава, и молодой валхаллец испытал тошноту, увидев, что из-под перчатки выбивается серая шерсть. Он быстро поправил перчатку и спрятал руку в повязку. Пожар едва не заплакал. Разве он не сделал того, чего хотел от него Император? Это не его вина, что мутант прекратил сражаться и не убил его. Пожар ожидал искупления, но вместо этого чувствовал пустоту.

Здесь и нашли его немного позже Штель и остальные: Пожар стоял, глядя на труп мутанта, не в силах отвести взгляд, и не мог найти ответ на мучивший его вопрос, немыслимый вопрос:

«Это — мое будущее?»

УЛЕЙ ЙОТА был немного меньше, чем Альфа, но все же оказался чудовищно огромным, когда Ледяные воины, перейдя холмы, вступили в его тень. Его размер обманул Михалева, заставив подумать, что они подошли к улью ближе, чем на самом деле. И чем ближе они подходили, тем больше — и дальше — казался улей. Но даже отсюда валхалльцы ощущали зловоние фиолетовой плесени, покрывавшей заледеневшие поверхности улья. Казалось, город давно был покинут.

«Если бы это было так», подумал Михалев.

В чернокаменной внешней стене улья была пробоина, но когда Палинев разглядел в полевой бинокль чьи-то силуэты среди развалин, Штель приказал обойти ее.

Наконец, улей перестал расти, и все поле зрения Михалева заполнила огромная стена. Валхалльцы собрались под ней, стараясь не коснуться зловонного льда, и Штель повел отделение вдоль ее гладкой черной поверхности. Скоро Михалеву стало понятно, что они все-таки ищут хоть какой-то путь в улей.

Спустя некоторое время после этого полковник жестом приказал отделению соблюдать тишину. Они приблизились к цели, хотя Михалев еще ничего не видел. Вероятно, аугметика Штеля помогла ему рассчитать дистанцию до пробоины в стене.

- Мы не знаем, сколько еретиков может быть там, — сказал полковник, — но, как обычно, чтобы поднять тревогу хватит и одного.

— К счастью, — заметил Гавотский, — элемент внезапности на нашей стороне. Если бы кто-то заметил, что мы подходим к стене, не сомневаюсь, мы бы сейчас уже знали об этом.

— Мы глубоко в тылу противника, — сказал Блонский. — У их часовых есть основания быть не слишком бдительными. Да и мы все знаем, что слугам Хаоса не хватает самодисциплины.

Несколько солдат выразили согласие, и Михалев запоздало присоединился к ним. После того, что Блонский говорил прошлой ночью, после множества подозрительных взглядов со стороны других солдат Михалев подумал, что было бы разумно проявлять больше энтузиазма.

— Что нам сейчас нужно, — сказал Гавотский, — это послать вперед пару солдат провести разведку и, если получится, снять часовых. Пойдут Палинев и еще один.

— Я могу пойти! — воскликнул Пожар. Видя, что Гавотский недоверчиво смотрит на него, он сказал:

— Это будет разумно, сержант. После Палинева я самый легкий. И я знаю, что вы думаете — вы думаете, что эта повязка замедлит меня, но я уже привык к ней. Я знаю, одной левой рукой трудно стрелять, но работать ножом я могу и левой, давайте покажу.

Выражение его лица было умоляющим, почти отчаявшимся — и Гавотский посмотрел на Пожара долгим оценивающим взглядом, и, переглянувшись со Штелем, принял решение, коротко кивнув.

Михалев подумал, что сержант совершает ошибку. Пожар был слишком нетерпелив для такой работы, ведь он и вызвался добровольцем лишь по той причине, что ему хотелось скорее вступить в бой. Но Гавотский уже не в первый раз проявлял снисхождение к молодому солдату — и последнее, что Михалев мог позволить себе сейчас, это сомневаться в выборе сержанта.

В конце концов, его пессимизм оказался необоснован. Лишь несколько минут спустя после того, как Палинев и Пожар проскользнули в пробоину, Пожар вернулся, улыбаясь до ушей, и доложил, что проход охраняли четыре культиста, и все они уничтожены. Штель приказал отделению продвигаться вперед, и вскоре они, пробираясь через руины, прошли в пролом в стене.

Там действительно было четыре трупа в черных одеяниях. Похоже, культисты играли в карты, когда Палинев и Пожар набросились на них и мгновенно перерезали глотки двоим. Третий культист сопротивлялся, и ему сломали шею. Четвертый пытался бежать, и был убит броском ножа в спину.

— Надо спрятать трупы, — сказала Анакора. — Тогда, если кто-то будет проходить мимо, то подумает, что часовые просто дезертировали со своего поста.

Наконец они оказались внутри улья — улья Мангеллана.

И Михалев мрачно подумал, что здесь все будет куда опаснее.

ГЛАВА 11

Время до уничтожения Крессиды: 20 часов 32 минуты 13 секунд

СНАРУЖИ УЛЕЙ Йота казался относительно невредимым.

Внутри же все было совсем не так. Едва ли осталось хоть какое-то строение, нетронутое войной, бушевавшей здесь. Мосты были взорваны, галереи рухнули, резервуары для воды разрушены. Обгоревшая перевернутая «Химера» лежала на крыше, внутри скорчились трупы водителя и двух стрелков. Здесь было еще много трупов, целых и разорванных на куски, лежавших на улицах или наполовину погребенных под развалинами рухнувших зданий. Виднелись остатки собранных из чего попало и разрушенных баррикад.

Естественный свет не проникал так глубоко в улей — а электрический горел не везде, с перебоями, между фонарями оставались большие участки темноты. Грейл вел машину по узким улицам, которые когда-то были полны людей. Сейчас улицы были пусты, большинство людей мертвы — а те, что выжили, должно быть, присоединились к еретикам и ушли с ними в новый кровавый бой.

Но даже сейчас шум моторов машин и работающих механизмов все еще раздавался в улье. Иногда слышались и человеческие голоса — безумный смех или крики боли.

Это было скорбное зрелище — особенно для тех солдат, которые еще вчера сражались, защищая такой же улей. Разница была в том, подумал Грейл, что улей Альфа атаковали снаружи, обрушив его стены. Стены улья Йота еще стояли, и это потому, что его постигла гораздо худшая участь — улей Йота был атакован изнутри.

Когда Грейл попытался завести двигатель найденного ими грузовика, тот взревел, как лев, страдающий астмой. Неестественный звук, отразившийся от стен и потолка, был таким громким, что, казалось, сейчас обрушит их. Гавотский дал ему рваное черное одеяние, снятое с мертвого культиста, и еще одно такое же вручил Баррески, который сел рядом с Грейлом в кабину грузовика. Никто из них не хотел даже прикасаться к одежде еретиков, не говоря уже о том, чтобы надевать ее, но это было необходимо.

— Культист, которого я допрашивал, говорил о Ледяном Дворце, — сказал Штель — крепости вождя еретиков. Он не смог точно объяснить, где находится Ледяной Дворец, но, несомненно, это самое защищенное здание в городе. А это значит, что оно, скорее всего, расположено в центре и, вероятно, на одном из верхних уровней улья. Мы должны пройти к центру и подобраться как можно ближе к нашей цели, прежде чем враг узнает, что мы здесь.

Пока на их пути попадалось мало культистов — только иногда их силуэты мелькали в переулках, да однажды они проехали мимо фигуры в черном одеянии, лежавшей в сточной канаве, что-то напевая. Но когда грузовик завернул за очередной угол, перед ним вдруг оказалось не меньше двадцати культистов.

Похоже, еретики что-то праздновали здесь среди руин — кругом были пустые бутылки. Сейчас кутеж уже утих, и большинство культистов просто валялись пьяные. Но лишь до тех пор, пока они не увидели новоприбывших. Радостные крики раздались при виде тех, кого пьяные культисты приняли за товарищей, приехавших праздновать победу. Они окружили грузовик, раскачивая его и стуча по бортам.

Грейл, борясь с естественным отвращением к еретикам, заставил себя напряженно улыбнуться и показал через окно поднятый большой палец. Рядом с ним Баррески тоже попытался изобразить дружественный жест, но улыбнуться так и не смог себя заставить. Впрочем, культисты были слишком пьяны, чтобы это заметить, подумал Грейл. Настоящие проблемы начнутся, если они заберутся в кузов грузовика и увидят там отделение валхалльских Ледяных воинов.

Нужно скорее выбираться отсюда — но культисты были и впереди, и придется либо еле-еле ползти, либо раздавить трех-четырех. Искушение так и сделать было невероятным. Однако Грейл, сохраняя хладнокровие, сумел аккуратно проехать сквозь толпу.

Через секунду Баррески вдруг подскочил и закричал:

— Стой! Останови здесь!

Грейл резко затормозил, не понимая, что случилось.

Баррески выскочил из кабины и подбежал к трупу офицера Имперской Гвардии. Грейл чуть не рассмеялся от облегчения. Опасности не было, его товарищ-танкист просто заметил ценное снаряжение, которое можно снять с мертвеца, и не смог проехать мимо. Баррески снял металлическую перчатку с руки мертвого гвардейца, и его лицо светилось радостью, когда он снова забрался в кабину со своей добычей.

— Симпатичная штучка, — сказал Грейл. — Что это?

— Силовой кулак, что ж еще, — ответил Баррески, казалось, он был удивлен, что его товарищ не знает. — Надеваешь его на руку, он создает силовое поле, и ты бьешь с силой десяти человек. Похоже, он не слишком поврежден, поверхность немного обгорела, вот и все. Никогда не приходилось им пользоваться, но я видел, как он действует в бою. Уверен, что смогу его активировать.

— Активировать? — удивился Грейл. — Да ты его еле поднял!

— Когда эта штука включена, — сказал Баррески, — она сама поднимает себя.

В этот момент раздался стук по задней стенке кабины — полковник напоминал, что время идет. Грейл повел грузовик дальше, и вскоре они выехали на относительно нетронутые боевыми действиями улицы, ехать здесь было немного легче, и укрытий больше. Вокруг были дома жителей нижних уровней улья, ряды крошечных окон тянулись до самых крыш.

За пару часов они проехали большое расстояние до центра, но, неизбежно, им стало встречаться больше культистов. Чем дальше они ехали, тем больше врагов видели, как ни старался Грейл их объезжать. Казалось, передвижения противника сосредоточены вокруг большого черного здания. Очевидно, это был мануфакторум, и, судя по дыму из его огромных труб, он работал.

Грейл объехал здание полукругом, направив грузовик обратно, в темный жилой сектор. Он остановил машину в тени, куда не доставал свет фонарей, и когда Баррески спросил его в чем дело, объяснил:

— Там слишком много еретиков. Кто-нибудь обязательно заметит нас и начнет задавать вопросы.

Грейл собирался посоветоваться с полковником Штелем и попросить разрешения покинуть грузовик. Он удивился, увидев, что его товарищи уже высаживаются из кузова на улицу.

— Думаю, ты прав, Грейл, — сказал Штель, и Грейл понял, что полковник, благодаря своей аугметике, был отлично осведомлен обо всем, что происходит снаружи грузовика, и, возможно, слышал каждое слово водителя. — Слишком рискованно ехать через эту толпу. Пора подниматься на верхние уровни.

ПАЛИНЕВ ПЕРВЫМ нашел лифт.

Следуя приказам Гавотского, Ледяные воины разошлись на поиски пути на верхние уровни улья. Крадучись по темной улице, Палинев обнаружил, что оказался в опасной близости к мануфакторуму, о котором говорил Грейл. Он видел культистов, толпящихся в освещенной зоне, но пока он держался близко к стене, они не могли его заметить — и прямо перед ним была лестница.

Палинев осторожно поднялся по ней и с разочарованием обнаружил, что она ведет лишь на высокий мост. Он решил разведать путь дальше — но прежде чем он двинулся дальше, его внимание было привлечено тем, что происходило прямо под ним.

У мануфакторума не было крыши. И похоже, что это была такая конструкция, а не результат повреждений, полученных в бою, потому что все шесть стен мануфакторума были целы. Палинев видел внутри огромный круглый бак, наполненный чем-то, что можно было описать лишь как жидкий огонь. Сверху над ним висело множество толстых цепей, прикрепленных к системам блоков, многие цепи спускались прямо к баку, который окружали сотни культистов, что-то кричащих и поющих, некоторые из них работали с рычагами и рукоятками серых механизмов, нажимая их в какой-то таинственной последовательности.

Палинев ощущал жар огня, но его горло пересохло не только из-за этого.

Военная машина Хаоса работала, производя железо из богатой руды Крессиды, используя нечестивые знания для производства из этого железа оружия, брони, боевой техники. Крессида пала, но ее захватчики уже вооружались для новых завоеваний.

Двери лифта оказались за углом узкого коридора, культисты снизу не могли их видеть. Руна вызова светилась, Палинев нажал ее и быстро бросился в укрытие, когда с лязгом и скрежетом механизмов кабина лифта поднялась, казалось, с самых нижних уровней подулья. Лифт был пуст и находился в рабочем состоянии, и Палинев, осторожно перейдя мост, направился обратно, чтобы доложить о своей находке.

Через несколько минут девять Ледяных воинов собрались в тесной кабине лифта, и Штель нажал одну из самых высоко расположенных рун на стене.

Путь наверх, казалось, занял целую вечность. Руны на стене загорались в последовательности, когда они проезжали каждый из ста с лишним уровней улья. Палинев, тревожно вслушиваясь в шум лифта, знал, — и был уверен, что другие тоже знают — если кто-то услышит, как лифт поднимается, и сможет его остановить, сидящие внутри солдаты станут легкой добычей.

Его сердце дрогнуло, когда лифт вдруг остановился, но двери не открылись, и в кабине раздался негромкий, но настойчивый звуковой сигнал.

Гавотский вздохнул.

— Этого я и боялся. Мы не сможем подняться выше без кода доступа. Это сделано, чтобы жители подулья не могли проникать на верхние уровни.

— Дайте, я посмотрю, — сказал Баррески. Он достал нож и вставил его в вертикальный шов рядом с рунами. С некоторым усилием он поддел панель и открыл ее, за ней обнаружилось переплетение проводов. Палинев затаил дыхание, когда его товарищ бесцеремонно запустил в них руки.

Баррески оторвал несколько проводов, не обращая внимания на искры и треск, которыми машинные духи выражали свое недовольство. Танкист ухмыльнулся, когда звуковой сигнал прекратился, и лифт снова поехал вверх.

— Маленький фокус, которому я научился в детстве, — сказал Баррески.

НАКОНЕЦ ОНИ достигли своей цели, двери с шумом открылись, и девять солдат вышли на широкую пустую улицу.

Контраст с нижними уровнями был огромный. Хотя вокруг по-прежнему были здания, между ними располагались широкие аллеи и площади, через прозрачные панели в крыше улья, находившейся на десять уровней выше, сюда проникал солнечный свет. Внизу архитектура была строго утилитарной, а здесь были статуи, резные колонны, фонтаны и горгульи.

Многие здания были украшены гребнем с орлом над входом — административные офисы — но Баррески видел и жилые дома с широкими окнами и балконами.

Хаос и здесь оставил свои следы. Многие стены были осквернены нечестивыми знаками, большинство зданий явно были разграблены, а некоторые сгорели. И воздух был холодный, гораздо холоднее, чем внизу — почти так же холодно, как снаружи.

Штель обнаружил кое-что: прямоугольную белую инфопанель на поворотной подставке. Полковник жестом подозвал Баррески, и тот подтвердил, что это общий терминал. Его интерфейс был спроектирован максимально доступным, встроенные руны просты для понимания, и вскоре Баррески смог вывести на экран инфопанели план улья, и показал Штелю, как выводить более подробный обзор каждого уровня и сектора. Потом он с восхищением наблюдал, как полковник быстро просматривает карту за картой, казалось, едва прочитывая их названия, но — Баррески был уверен — все подробности каждой карты оставались в аугметической памяти Штеля.

— Космопорт, — прошептал Штель, задержавшись на секунду. — Полезно знать. Если повезет, мы сможем выбраться отсюда.

— Но Ледяного Дворца нигде нет, сэр? — спросил Баррески.

— Я и не ожидал найти его на картах. Думаю, Ледяной Дворец появился в городе лишь недавно, Мангеллан построил его для себя.

Гавотский предложил послать кого-нибудь на разведку дальше наверх, на крышу одного из более высоких зданий.

— Мы уже близко к центру, — сказал он. — Если дворец здесь, на этом уровне, он должен быть виден отсюда. Если нет, пойдем дальше и не будем тратить время.

Разумеется, первым в разведку вызвался идти Палинев. И все удивились, когда Штель послал вместо него Грейла.

— Поднимайся наверх, — приказал он, — быстро осмотри местность и бегом вниз. На тебе одежда культиста, так что если еретики заметят тебя, то, возможно, примут за своего. Но я бы на это не слишком рассчитывал.

Грейл скрылся в жилом здании, через несколько минут вышел на один из самых высоких его балконов и начал карабкаться по поручням на крышу. Только тогда Баррески понял, почему это задание поручили именно его товарищу-танкисту. Грейл был одним из тех, у кого было серьезное алиби на момент уничтожения вокс-аппарата, и это алиби обеспечил ему Баррески. Таким образом, Грейл был единственным, кому Штель мог позволить так далеко уйти от отделения в одиночку.

Через несколько минут Грейл вернулся, покрасневший и запыхавшийся.

— Да, он на этом уровне, — доложил он. — Ледяной Дворец. Он на всех уровнях дальше вверх. Его основание где-то на пару уровней ниже, но вверх он идет очень далеко. Он как будто… как будто живой, словно его не строили, а он… сам вырос.

— Как те деревья в лесу, — сказал Михалев.

— Да, как они, — кивнул Грейл. — Он огромный, не меньше километра в поперечнике, и все пространство вокруг него в развалинах, словно этот дворец просто… словно он пробивался вверх, разрушая все на своем пути. Я видел огромные ледяные мосты, ведущие к нему с улиц.

— И далеко он? — спросил Штель.

— Трудно сказать, — ответил Грейл. — В трех или четырех часах хода пешком, наверное. Но там на улицах патрули: гвардейцы-предатели, они охраняют подходы к дворцу, и их там полно. Думаю, ехать туда на машине слишком опасно.

— Мангеллан хорошо защищен, — сказал Штель, — меньшего я и не ожидал. Шум мотора обязательно услышат, и не думаю, что одеяния культистов смогут еще кого-то обмануть.

Это было приятной новостью для Баррески, у которого от одного прикосновения к одежде культиста начинался зуд. Он немедленно сбросил ее с плеч, скатал в шар и зашвырнул в ближайшую канаву.

— Следует принять как факт, — сказал Гавотский, — что мы проникли в тыл противника настолько далеко, насколько возможно, используя лишь преимущество скрытности. Думаю, мы все знали с самого начала, что наши шансы выжить, выполняя это задание, весьма невелики. Когда же мы узнали, что исповедника Воллькендена доставили сюда, в улей Йота… наше задание из смертельно опасного стало самоубийственным. Многие из нас погибнут сегодня, но помните: если хотя бы один из нас преодолеет непреодолимое, если один из нас все-таки спасет исповедника, это будет победа, которую воспоют в веках. Мы сохраним память о Валхалльском 319-м на тысячелетия, и, я думаю, за это стоит сражаться.

ОНИ УСЛЫШАЛИ, как приближается первый патруль.

Валхалльцы укрылись в галерее огромной библиотеки, присев за колоннами, когда по прилегающей к ней площади дисциплинированно промаршировал взвод гвардейцев-предателей. Пока остальные Ледяные воины наблюдали за предателями, Блонский наблюдал за своими товарищами. Он думал, не настал ли тот момент, когда тайный предатель среди них проявит себя и выдаст их врагу? Или, возможно, кто-то из них просто потеряет самообладание от страха и побежит?

Когда взвод предателей прошел мимо, все Ледяные воины вздохнули с облегчением — все, кроме Пожара, которому, как всегда, не терпелось вступить в бой — и двинулись дальше.

Блонскому казалось, что чем глубже в улей они заходили, тем холоднее становилось, вопреки всякой логике. Это был долгий и тяжелый день, но Штель продолжал шагать вперед — и было заметно, что Гавотский уже начал слабеть, хотя изо всех сил пытался не показать этого.

Наконец, это случилось. Момент, которого они все боялись.

Штель, наверное, что-то услышал или увидел, потому что он бросился к Палиневу за мгновение до того, как все услышали треск лазгана, и отшвырнул его с того места, куда через секунду попал выстрел. Снайпер, должно быть, прятался на крыше поблизости, но Блонский не успел его обнаружить. Штель бросился бежать, крича солдатам, чтобы они следовали за ним. Вскоре раздались еще два лазерных выстрела, но валхалльцы уже были за углом, скрывшись из поля зрения снайпера.

— Мы не можем оставить это просто так, — возмущался Пожар. — Позволить этим ублюдкам безнаказанно стрелять по солдатам Императора! Мы должны…

Гавотский решительно прервал его:

— Мы не можем убить здесь каждого еретика, как бы нам того не хотелось. Мы должны сосредоточиться на том, чтобы добраться до Ледяного Дворца — а это значит, надо убираться отсюда, пока снайпер не вызвал подкрепления.

Они перебежали еще одну площадь, вышли через богато украшенную арку, и направились дальше по широкой улице. Штель шел впереди, но вдруг он остановился, и, прислушавшись на секунду, повернул, ведя отряд в другом направлении. Они вышли за угол генераториума ретрансляционной станции — и на этот раз даже Блонский услышал топот шагов впереди. Снова пришлось сменить направление.

Они подошли к широкой лестнице, ведущей на другой уровень улья. Но вдруг перед ними оказались четверо гвардейцев-предателей, которые сразу же открыли огонь. Ледяные воины скрылись в лабиринте примыкающих улиц, пробежав столько переулков и поворотов, что Блонский окончательно потерял чувство направления. Внезапно Штель снова остановился, прислушался и крикнул:

— Сюда!

Он приказал солдатам следовать к зияющему входу в жилой блок, и в этот момент Блонский услышал вой ранцевого двигателя и заметил серую тень, мелькнувшую по земле позади.

Он подавил дрожь. Кто-то… что-то охотилось за ними, используя прыжковый ранец. И они все знали, что ни один имперский гвардеец, предатель или нет, не сможет даже поднять это устройство.

Они побежали по коридору, покрытому ковром. С обеих сторон коридора двери в некогда роскошные комнаты были выломаны. Мебель в этих комнатах была разбита, среди обломков валялись мертвые тела. «Имперские граждане», подумал Блонский, «Они пытались спрятаться в своих домах, когда начались бои, и в них и погибли. Подлые трусы, все до одного. Они получили то, что заслужили».

Они снова вышли на улицу, но теперь везде вокруг был слышен топот шагов.

— Они повсюду! — выдохнула Анакора.

— Не совсем, — сказал Штель. — За нами охотится один взвод предателей, возможно, человек сорок, максимум пятьдесят — но они знают местность, и знают, куда мы направляемся. Они отрезали нас от пути к Ледяному Дворцу — и одновременно они следуют позади нас, чтобы быть уверенными, что мы никуда не свернем.

— Тогда мы пройдем по их трупам! — воскликнул Пожар.

Штель посмотрел на него, вздохнул и кивнул.

— Дворец в том направлении, — указал он. — Только не забывайте, что наша задача — добраться до дворца и спасти исповедника Воллькендена. Если это значит, что вам не удастся убить всех еретиков, которых вы увидите, пусть будет так. Все равно они все погибнут от вирусных бомб.

— Да, сэр, — хором ответили Ледяные воины.

— Мы ударим по врагу жестко и быстро, — сказал Гавотский. — Прорвемся сквозь их кольцо и идем дальше. Не останавливаться ни на секунду!

— Товарищи, — сказал Штель, — приготовьтесь к самому важному бою в вашей жизни.

Блонский стоял достаточно близко к Пожару, чтобы услышать, как молодой солдат прошептал:

— Чертовски вовремя!

ГЛАВА 12

Время до уничтожения Крессиды: 17 часов 12 минут 41 секунда

ОНИ ЗАХВАТИЛИ врага врасплох.

Предатели, вероятно, ожидали, что Ледяные воины попытаются затаиться, или занять оборону — возможно, в прочном здании — чтобы подороже продать свои жизни. Последнее, что враги предполагали — что валхалльцы сами могут их атаковать.

Некоторые из предателей погибли от первого залпа, некоторые вышли прямо под выстрелы, не успев остановиться. Некоторые повернулись и побежали — и Анакора подумала, что это вполне закономерно, ибо эти бывшие гвардейцы не стали бы предателями, будь у них достаточно храбрости.

Остальные же враги не растерялись и начали отстреливаться, одновременно пытаясь найти укрытие. Осколочная граната, брошенная Штелем, разорвала на куски еще двоих, заставив остальных дрогнуть. И едва успели разлететься осколки от взрыва, Ледяные воины бросились в атаку, зная, что этим подставляют себя под огонь противника, но так же зная, что оставаться на месте означает неминуемую смерть от рук тех предателей, что следуют позади, сжимая кольцо.

Они атаковали, полагаясь на скорость и внезапность — и на беглый огонь лазганов. Анакора бежала по трупам предателей, и вдруг увидела, что один из них еще жив — рука в перчатке схватила ее за ногу. Она споткнулась, выбросив вперед руки, чтобы задержать падение, и другой ногой ударила по руке еретика. К счастью, враг был ранен и терял силы, от удара он застонал и отпустил ногу.

Анакора увидела, что Палинев остановился, наполовину обернувшись, готовый прийти ей на помощь. Она решительно встряхнула головой, показывая, что не нуждается в его помощи, что не хочет, чтобы он рисковал жизнью из-за нее. Это было именно то, чего она боялась, после того, как Пожар открыл ее секрет остальным: не того, что другие будут подозревать ее в предательстве, а того, что они заподозрят ее в слабости.

Палинев, казалось, понял, и побежал дальше, остановившись на секунду, чтобы выхватить лазган из рук мертвого предателя. Анакора догадалась, что ему нужен аккумулятор, и это показалось ей хорошей идеей — поэтому, когда она догнала своих товарищей, то несла уже два лазгана, подобрав их с трупов врагов. Вынув из одного аккумулятор, Анакора бросила его Пожару, который, похоже, нуждался в боеприпасах больше, чем другие.

И тут на них набросилась вторая волна предателей, атаковав с обеих сторон, угрожая зажать в клещи. Пожар отреагировал первым, он бросился влево и ворвался в ряды предателей, бешено размахивая лазганом — и почти все валхалльцы последовали за ним. Анакора, оказавшись в гуще рукопашного боя, стала спиной к спине с оказавшимся поблизости товарищем — Михалевым, и они били предателей ножами, штыками, даже кулаками, но враги все прибывали с каждой секундой, и вскоре превосходство противника стало почти подавляющим.

ТОЛЬКО ПАЛИНЕВ не бросился в атаку. Прежде чем его успели заметить предатели, он скользнул в темный коридор и поднял свой снайперский лазган.

Он старательно выбирал цели. Восемь его товарищей сражались с более чем двумя десятками гвардейцев-предателей, но Ледяные воины действовали сплоченной группой, и в каждый момент боя одного валхалльца могли атаковать лишь один-два предателя. Кроме того, из-за своей многочисленности враги мешали друг другу, закрывая цели, и уже не один еретик, целясь в валхалльца, попадал в своего. У Палинева же такой проблемы не было.

Один предатель нанес сильный удар Гавотскому в подбородок, и сержант пошатнулся, но выстрел Палинева пробил голову еретика, прежде чем тот успел воспользоваться своим преимуществом. После этого Палинев подстрелил еще одного предателя на периферии боя, прежде чем враги поняли, что он здесь, и еще двоих, пытавшихся найти невидимого снайпера. Наконец еретики обнаружили, где он скрывается, и открыли огонь по коридору, лазерные лучи начали отбивать осколки от каменной кладки над головой Палинева — но, по крайней мере, он знал, что четверо или пятеро предателей теперь отвлечены от боя с его товарищами.

Он плечом открыл дверь рядом и заскочил в другой жилой комплекс, как раз в тот момент, когда в коридор, где он был секунду назад, влетела осколочная граната. Взрыв сорвал дверь с петель, и едва не сбил Палинева с ног. Ледяной воин остановился у окна, сделал еще несколько выстрелов с этой новой позиции и убил еще одного предателя. После этого Палинев побежал к другому окну, прежде чем противник успел прижать его огнем.

У следующего окна он увидел, что ряды врагов поредели, их превосходство было уже не таким подавляющим. Некоторые еретики уже начали выходить из ближнего боя, решив, что выгоднее занять позицию на расстоянии и обстреливать валхалльцев из лазганов.

Баррески атаковал сразу двоих предателей. Они пытались заколоть его штыками, но танкист включил силовой кулак на правой руке и одним точным ударом выбил оружие сразу у обоих.

Следующим ударом он погрузил силовой кулак в живот предателя, тот рухнул на пол, скорчившись от боли, кашляя кровью. Второй еретик вцепился в Баррески, пытаясь сорвать силовой кулак, но валхаллец схватил его за бронежилет и почти небрежным движением швырнул через плечо. Предатель с криком полетел, размахивая руками и ногами, и врезался в стену.

Пожар отстал от остальных, и его прижали к ограде балкона, угрожая сбросить с высоты десяти этажей. Действуя одной рукой, он не успел вовремя поднять лазган, и двое предателей набросились на него, пытаясь сбросить с балкона. Палинев открыл огонь по ним и попал одному между лопаток, убив наповал.

Его сердце дрогнуло, когда Пожар опрокинулся через ограду, сумев, однако, захватить с собой оставшегося предателя. Палинев выпрыгнул из окна и побежал по улице, боясь, что не успеет, понимая, что здесь ему негде укрыться, но зная так же, что остальные его товарищи слишком заняты боем с предателями. Он был единственной надеждой Пожара.

Его внезапное появление застало еретиков врасплох — и, так же, как и валхалльцы, они были слишком заняты. Палинев добежал до балкона и увидел, что Пожар вцепился в край балкона, держась одной здоровой рукой, а предатель висит у него на поясе и все еще пытается стащить его вниз.

Стрелять будет трудно. Палинев аккуратно прицелился, пытаясь не вспоминать о том, какой опасности подвергается он сам. Лазерный луч поразил гвардейца-предателя в лицо, тот отпустил пояс Пожара и с леденящим кровь воплем полетел вниз.

Палинев обернулся — вовремя, чтобы увидеть, как еретик с ножом бросается на него Валхаллец шагнул в сторону и перебросил противника через плечо. Предатель полетел с балкона, присоединившись к своему товарищу внизу.

УЖЕ ДАВНО Гавотский не замечал, где он находится, не видел других валхалльцев, кроме полковника Штеля рядом слева и Блонского справа, не считал, сколько предателей перед ним, не думал, как можно выбраться отсюда.

Все, что он мог делать — продолжать сражаться, бить прикладом, колоть штыком, уворачиваться от ударов, направленных в него. Гавотский всегда гордился тем, что в свои годы был очень сильным человеком, почти таким же сильным, как в молодости, и участь врагов, которые попадали под его удар, подтверждала это наилучшим образом. У ног сержанта уже лежала груда мертвых предателей, и с каждым новым трупом остальным врагам было все труднее добраться до него.

И вдруг, к его удивлению, перед ним никого не осталось. Он осмотрелся и увидел, что они сделали это, они прорвались, — и, хотя теперь, несомненно, против Ледяных воинов будет брошено еще больше сил, и, возможно, новые отряды врагов уже идут за ними, путь впереди был сейчас чист, и Гавотский приказал остальным следовать за ним. Снова они побежали по улицам, и Гавотский чувствовал надежду, зная, что каждый шаг ведет их ближе к цели.

Он знал, что недолго путь будет оставаться свободным. Но свободный путь окончился быстрее, чем надеялся Гавотский.

И снова Штель первым услышал приближающихся солдат противника, и попытался провести отделение в обход. Но на этот раз из-за остатков первого взвода гвардейцев-предателей, все еще преследовавших их, возможности обхода были ограничены.

Они оказались перед цензориумом, и Гавотский был разочарован, когда Штель повел валхалльцев в здание. Они шли по разгромленным офисам, разбрасывая ногами кучи пепла — все, что осталось от сотен тысяч имперских документов. Некоторые Ледяные воины заняли снайперские позиции у разбитых окон первого этажа, но Гавотский приказал Палиневу и Блонскому подняться на этаж выше и найти более подходящую позицию.

Он снова выглянул на улицу и увидел, что на нее с обоих концов выходят два отделения гвардейцев-предателей. Чувства Штеля снова спасли Ледяных воинов, предупредив их, что они окружены.

Предатели лишь спустя секунду поняли, куда скрылись валхалльцы. И к тому времени, когда еретики разобрались в ситуации, больше половины из них были уже мертвы. Гавотский высунулся из окна, выпуская луч за лучом в разбегающихся предателей, ощущая прилив радости, когда очередной враг падал мертвым. Но этого было недостаточно, чтобы заглушить мучительное чувство разочарования.

Последнее, чего хотели Ледяные воины — оказаться в осаде. Последнее, что они могли себе позволить — попасть в ловушку.

Гавотский заметил предателя с осколочной гранатой в руке. Сержант выстрелил, прежде чем тот успел метнуть ее, лазерный луч пронзил врага вместе с еще двумя лучами из окон внизу. Через секунду еще один еретик попытался метнуть гранату, но Палинев и Блонский пристрелили и его.

Однако все это никак им не поможет. На стороне предателей было время. Несомненно, сведения о появлении здесь Ледяных воинов уже распространились, и на место каждого убитого ими еретика встанет десять новых. Нужен выход, и как можно скорее.

И только Гавотский об этом подумал, все здание цензориума задрожало от мощного взрыва, сержант чуть не упал, с потолка на него посыпалась известка. На секунду он подумал, что какой-то предатель смог незамеченным проскочить под огнем Ледяных воинов и бросить гранату в здание. Но в этот момент Гавотский услышал голос Штеля:

— Все вниз! — крикнул полковник.

ОНИ ПРОБЕЖАЛИ, спускаясь вниз, десять пролетов металлической лестницы, которая громыхала и тряслась под ударами восьми пар тяжелых ботинок. Михалев принес подрывной заряд. Баррески помог ему установить его в подвале цензориума, поставив цилиндрический корпус на торец, чтобы направить взрывную волну вниз. У Грейла до сих пор звенело в ушах от взрыва, но валхалльцы добились желаемого результата.

Взрыв пробил брешь в фундаменте здания — и, заглянув в нее, Грейл увидел остатки жилого помещения. Ледяные воины один за другим спустились в эту комнату, некоторое время искали выход, и, наконец, выбрались на улицу, оказавшись на расположенном ниже уровне улья.

Их встретил лазерный огонь. Предатели, догадавшись, куда скрылись их враги, заняли балконы над улицей. Штель вел отделение дальше, ни на секунду не останавливаясь, избегая открытых площадей, прижимаясь к стенам зданий, укрываясь под арками и мостами.

Эта стратегия оказалась успешной. Огонь сверху прекратился, предателям было трудно отслеживать быстро движущихся валхалльцев, а прицелиться было и вовсе невозможно. Некоторые еретики начали спускаться по лестницам, чтобы добраться до противника, но это только сделало их легкой целью для лазганов Ледяных воинов.

Валхалльцы продвигались вперед, оставив врагов позади и приближаясь к Ледяному Дворцу, и на секунду Грейл подумал, что они в самом деле смогут выполнить это задание. Но в этот момент громкий рев двигателя возвестил о появлении новой угрозы.

Штель, должно быть, услышал, как приближается мотоцикл — но враг мчался слишком быстро, и у валхалльцев не было никакого шанса избежать его. Мотоцикл вылетел из узкого переулка, черный и приземистый, его сдвоенные болтеры изрыгали огонь и смертоносный металл.

Даже если бы мотоциклом управлял культист или гвардеец-предатель, он представлял бы собой серьезную угрозу. Но за рулем его был не просто предатель. Его глаза были безжизненны, лицо изуродовано шрамами от плохо зашитых ран, и черты его искажены так, что губы вечно кривились в презрительной усмешке. Мускулистое тело казалось еще более огромным, будучи облачено в угольно-черную силовую броню — и эта броня была украшена багровыми знаками Хаоса, и усеяна шипами, на которые были насажены расколотые черепа.

Космодесантник Хаоса!

Он привстал в своем широком седле, нетерпеливо перегибаясь через руль, рассекая воздух лязгающим цепным мечом. Грейл вдруг обнаружил, что бежит изо всех сил еще до того, как Штель отдал такой приказ, и Гавотский, Блонский и Пожар бежали вместе с ним.

До бежав до ближайшего угла, Грейл на секунду остановился, оглянулся и увидел, что Палинев бежит прямо на мчавшегося к ним монстра. Космодесантник Хаоса взмахнул цепным мечом. Палинев ловко уклонился, буквально на волосок избежав удара. Это был один из самых отчаянно смелых поступков, которые Грейл когда-либо видел, хотя его немного портило отчетливое выражение страха на лице Палинева. Похоже, разведчик несколько переоценил свою скорость и ловкость, и не ожидал, что меч пройдет так близко.

Палинев проскользнул позади мотоцикла и исчез в переулке, из которого тот появился. Космодесантник Хаоса попытался развернуть мотоцикл вокруг своей оси, чтобы последовать за ним, но лишь сам вылетел из седла — на что Палинев, несомненно, и надеялся. Космодесантник тяжело упал на плечо, а мотоцикл врезался в стену, но спустя секунду его всадник уже вскочил на ноги.

Грейл не стал ждать, что он сделает дальше, на кого набросится. Кого бы из Ледяных воинов он не выбрал, того уже можно считать мертвецом, и единственный шанс для остальных — бежать как можно дальше. Поэтому Грейл и Пожар побежали в одну сторону, Гавотский и Блонский — в другую, и Грейл так боялся того, что, возможно, гонится за ним позади, что почти не видел того, что впереди.

Он столкнулся с двумя гвардейцами-предателями, и они набросились на него с двух сторон. Грейл уклонился от удара первого и двинул прикладом в челюсть второму. Когда предатель зашатался, Грейл схватил его за плечо и толкнул его на его товарища. Оба еретика упали, Грейл шагнул назад и поднял лазган, но подумав, что выстрел произведет нежелательный шум, вонзил штык в почки первому предателю, и тот начал захлебываться кровью.

Второй еретик пытался сбежать, но Пожар — который, следуя примеру Грейла, не стал стрелять — свалил его подножкой. Предатель открыл рот, собираясь закричать, но Пожар заткнул его своим кулаком. Потом он начал методично колотить прикладом по голове предателя, пока не убедился, что тот мертв.

— Быстрее, сюда!

Грейл развернулся, подняв лазган, и увидел худого, светловолосого молодого человека. Человек был одет в обычный синий костюм рабочего, и определенно не был похож на гвардейца-предателя или культиста. Но Грейл был не единственным валхалльцем здесь, испытывавшим подозрения, и человек побледнел, увидев, что на него нацелены два лазгана.

Он поднял руки, показывая, что безоружен.

— Я могу помочь вам, — сказал он, — но вы должны пойти со мной. Медлить нельзя.

— Откуда мы знаем, что это не какой-нибудь обман? — спросил Пожар.

— Я не знаю, как убедить вас, — сказал человек, — но я храню верность Императору, да славится Его имя. Я один из немногих в этом городе, кто остался верен Ему. Предатели снова окружают вас. Если вы останетесь здесь, то наверняка погибнете. Ваш единственный шанс — пойти со мной.

Грейл посмотрел на Пожара и понял, что оба они думают об одном и том же: этот чужак прав. Он их последняя надежда. Поэтому Грейл, повернувшись к нему, кивнул и сказал:

— Ладно, показывай дорогу.

— Но если ты лжешь нам, — прошипел Пожар, — то неважно в какую ловушку ты нас ведешь и сколько твоих дружков ждут в засаде. Я все равно успею перерезать тебе глотку.

ШТЕЛЬ БЕЖАЛ с Анакорой, Баррески и Михалевым, когда снова услышал позади рев мотоцикла. Мотоцикл, с грохотом промчавшись мимо Ледяных Воинов, остановился на их пути, и управлявший им космодесантник Хаоса бросился на валхалльцев.

Они встретили его лазерным огнем, но лазерные лучи причинили ему не больше вреда, чем свет фонарика. Штель поднырнул под цепной меч космодесантника Хаоса, и в ту же секунду Анакора нанесла удар штыком. Она целилась в сочленение силовой брони, но промахнулась, и штык сломался. Космодесантник схватил ее за шинель, поднял и с легкостью отшвырнул.

Баррески воспользовался моментом, пока противник был отвлечен, и попытался ударить его силовым кулаком в живот. Космодесантник Хаоса перехватил руку Баррески и сжал ее, силовой кулак с треском сломался, брызнув искрами. Баррески едва успел выдернуть из него руку, иначе и она не избежала бы той же участи.

Штель целился из лазерного пистолета, ища уязвимые места в силовой броне, когда космодесантник снова взмахнул цепным мечом. Полковник ощутил запах машинного масла на жужжащих зубьях оружия, когда опять едва успел уклониться от удара.

Космодесантник Хаоса сосредоточил все внимание на нем. Должно быть, он заметил знаки различия на шинели Штеля и понял, что это командир. Его он и выбрал своей жертвой, остальные трое Ледяных воинов были не более чем небольшой помехой. Штель мысленно вознес молитву Императору — не за свою жизнь, потому что он знал, что не переживет этого боя, но лишь о том, чтобы он смог отвлекать этого монстра достаточно долго, чтобы солдаты успели уйти.

Штель побежал, зная, что далеко не убежит, но надеясь, что успеет пробежать достаточно. Он слышал за спиной грохот тяжелых шагов космодесантника Хаоса — меньше секунды ему понадобилось, чтобы отбросить Баррески и Михалева и броситься в погоню за самой ценной добычей — а потом Штель услышал вой ракетного ранца.

Штель бросился на землю, и космодесантник Хаоса пролетел над ним, явно не ожидая таких быстрых рефлексов от гвардейца. Вскочив на ноги, Штель бросился в усыпанный обломками переулок, проскользнул в ворота, через окно пролез в обгоревшее здание и выбежал в переднюю дверь.

Он присел за статуей имперского генерала, пытаясь восстановить дыхание, не производя лишнего шума.

И вдруг статуя взорвалась, разлетевшись на осколки под выстрелами болт-пистолета.

Космодесантник Хаоса снова бросился на Штеля в туче пыли и обломков, и в третий раз валхаллец едва успел увернуться, чтобы не быть разрубленным надвое цепным мечом. Теперь бежать было некуда, между ним и чудовищем в силовой броне не осталось ни одного укрытия, и не было никакой надежды победить космодесантника Хаоса в открытом бою.

Но все же Штель достал силовой меч и активировал его энергетическое поле.

Он был намерен сражаться до конца, и не сомневался, что погибнет в этом бою. Но когда полковник Станислав Штель падет, у его убийцы не останется никаких сомнений, что он сражался с Ледяным воином.

ГЛАВА 13

Время до уничтожения Крессиды: 16 часов 24 минуты 39 секунд

— ПОКЛОННИКИ ХАОСА не спускаются сюда, — сказал человек в одежде рабочего.

— Теперь понятно, почему, — проворчал Грейл.

Они шли по темному сырому туннелю, освещенному только желтым светом их фонарей. Их проводник, назвавшийся Толленбергом, провел Грейла и Пожара через замаскированный лаз в подвале здания Администратума.

Отвратительный запах был первым, что поразило Грейла. Он погрузился по щиколотку в холодную грязную воду, прежде чем понял, где оказался: это была канализация.

— О, они пытались раз или два, — продолжал Толленберг. — Мангеллан знает, что мы здесь, хоть и недооценивает нашу численность и стойкость. Он посылал своих культистов сюда искать нас. Но вряд ли он знает, насколько протяженны и запутанны эти туннели, какой огромный лабиринт тут внизу. Здесь очень легко заблудиться, но еще легче попасть в засаду.

Они поднялись на осыпающийся выступ и проскользнули в полуоткрытую ржавую железную дверь. Потом Толленберг повел их вниз по длинной лестнице, ее ступени были скользкими от того, что на них постоянно капала грязная вода. Когда лестница кончилась, внизу оказался еще один туннель, такой же, что и наверху.

— У нас тут было достаточно времени — у тех, кто еще свободен и верен Императору. У нас было время исследовать туннели, начертить карты, найти места, где лучше прятаться. Мы можем пройти весь улей сверху донизу, с одной стороны до другой, не выходя из этих труб больше чем на несколько шагов. Мы можем…

Толленберг внезапно остановился, замолчал и поднял руку, просигналив Ледяным воинам сделать то же самое. Они погасили фонари и молча ждали во тьме, и услышали это: хлюпающие шаги, приближающиеся к ним со стороны другого туннеля в кирпичной стене. Вдруг шаги прекратились, словно те, кто шел, тоже поняли, что они здесь не одни, остановились и стали ждать.

Толленберг осторожно постучал фонарем по стене три раза, подождал, потом еще два раза, стук эхом разносился в туннеле. Через секунду раздался ответный стук, четыре раза в быстрой последовательности, и Толленберг снова включил фонарь.

— Все в порядке, — сказал он, — это друзья.

Они встретились на перекрестке туннелей, Толленберг обнялся с рыжеволосой женщиной средних лет, тоже одетой в рабочий костюм, а Грейл и Пожар были рады увидеть, что она привела сюда двух их товарищей: Гавотского и Блонского.

— Наши люди могут обыскать весь этот сектор, — объяснил Толленберг. — Если повезет, они найдут и других ваших товарищей.

— Но зачем? — нетерпеливо спросил Пожар. — Что вы хотите от нас?

— Куда вы нас ведете? — спросил Блонский.

— В безопасное место, — сказал Толленберг.

АНАКОРА БЫЛА жива.

Ее бой с космодесантником Хаоса длился не больше трех секунд и остался в памяти лишь размытым пятном. Она помнила только, что сильно ударилась о землю, задохнувшись от боли, а сейчас она слышала рев цепного меча. Он наполнял ее слух, казалось, звуча где-то прямо рядом с ней. Но когда она поднялась и огляделась, то увидела, что она одна в сточной канаве.

Она слышала и треск лазерных выстрелов — из пистолета, если она не ошибалась.

Полковник Штель!

Не раздумывая ни секунды, она побежала по улице, не обращая внимания на то, какому риску подвергается она сама, и что где-то среди зданий могут скрываться предатели. И бежала она не подальше от звуков боя, что было бы разумно, и как уже поступили Баррески и Михалев. Нет, Анакора бежала туда, откуда эти звуки слышались — и вдруг поняла, что они уже давно должны были затихнуть, что простой смертный не может продержаться так долго в бою против космодесантника Хаоса. Это было просто невозможно.

Завернув за угол, она увидела, что происходит невозможное.

По сравнению с космодесантником Хаоса в черной силовой броне, Штель казался маленьким и беспомощным. И все же он как-то ухитрялся противостоять страшному врагу. Он уворачивался от ударов почти до того, как они начинались, или отражал их сияющим силовым мечом, заставляя противника выглядеть неуклюжим. Почти все свои удары Штель направлял в лицо космодесантника Хаоса, и некоторые из них достигали цели. Прямо на глазах Анакоры Штель снова пустил кровь врагу, красная линия рассекла нос космодесантника, свежий шрам добавился к его впечатляющей коллекции.

Космодесантник Хаоса даже не поморщился, казалось, не заметив рану, в его кровь, несомненно, были впрыснуты болеутоляющие средства. Анакора знала, что если хотя бы один его удар достигнет цели, этого будет достаточно, чтобы сломать шею Штелю, одного взмаха цепного меча хватит, чтобы обезглавить его. Если Штеля хотя бы один раз подведут рефлексы или аугметика, он умрет.

Первый лазерный выстрел Анакоры безвредно скользнул по силовой броне космодесантника Хаоса. Она пыталась попасть в сочленение, надеясь пробить броню, но Штель закрывал ей цель, и она боялась попасть в него. Космодесантник даже не оглянулся в ее сторону, не отрывая взгляда от Штеля. Он просто достал болт-пистолет левой рукой и не глядя выстрелил в направлении Анакоры. Для выстрела вслепую он оказался невероятно точным, Анакора едва успела отскочить обратно за угол, когда попадание отбило кусок стены прямо над ее головой.

Анакора выстрелила еще два раза, и каждый раз космодесантник Хаоса отвечал огнем из болт-пистолета. Наконец она решила, что здесь нужно что-то большее, чем лазган.

В нескольких метрах дальше на улице стоял большой зеленый грузовик. Дверь кабины была полуоткрыта, и Анакора рванула ее так сильно, что сорвала с петель. Она не водила машину со времени основного курса боевой подготовки, и отнюдь не являлась специалистом в этом деле, но основы она помнила, и видела, как работает Грейл.

Она взобралась на сиденье водителя, закрыла глаза, прошептала прочувствованную молитву машинным духам двигателя, и преисполнилась глубокой благодарности, когда они ожили и завели для нее мотор.

Корпус грузовика задрожал, тронувшись с места, машина словно билась в судорогах, и мотор едва не заглох. Но Анакора быстро разобралась в управлении, увеличила скорость и резко повернула руль. Теперь Штель и космодесантник Хаоса были прямо перед ней.

Конечно, они услышали, как приближается грузовик. Анакора и рассчитывала на это, надеясь, что Штель успеет уйти с дороги. Когда цепной меч снова ударил, Штель провел отвлекающий маневр, и, вместо того, чтобы увернуться от его зубьев, бросился вплотную к противнику, схватил космодесантника Хаоса за локоть, выкрутил и толкнул изо всех сил.

Штель не смог вывести противника из равновесия — космодесантник был слишком силен и тяжел — но смог заставить его сменить опорную ногу, и это дало Штелю крошечное преимущество. Это дало ему время прервать бой и отскочить назад. Видя, что он задумал, космодесантник Хаоса попытался схватить его и использовать как живой щит, но Штель оказался на долю секунды быстрее — и Анакора вела грузовик точно на цель, вдавив до упора педаль газа.

Космодесантник Хаоса повернулся к ней, напрягая свои могучие мышцы, готовясь прыгнуть. На секунду Анакора подумала, что он действительно сможет сделать это, вспрыгнет на капот, разобьет ветровое стекло и схватит ее за горло. Но грузовик врезался в него и, протащив метров десять или больше, с лязгом и скрежетом металла и пластали впечатал его в каменную стену.

От столкновения Анакору бросило вперед, она ударилась головой о ветровое стекло, расколов плексиглас. Шлем защитил ее, но она была оглушена. Ей показалось, что весь мир вокруг опрокидывается, она подумала, что это симптом тошноты, пока сильные руки схватили ее за плечи, и она поняла, что Штель забрался в кабину и вытащил ее оттуда.

Но даже сейчас цепной меч тянулся к сердцу полковника, завывая, словно в предвкушении того момента, когда он вонзится в его легкую броню.

Анакора подняла лазган, но Штель крикнул:

— Нет! Оставь меня! Найди других! Выполняйте задание! Я задержу эту тварь насколько смогу!

Анакора застыла на месте, все еще не будучи уверенной, все еще раздумывая. «Если бы я могла умереть вместо него!» Она просто не могла быть тем, кто сообщит остальным о смерти полковника Штеля, о том, что она не сделала ничего, чтобы помочь ему, а, напротив, убежала с поля боя. Она не могла допустить такое снова.

Она зашла в тыл космодесантнику, теперь его огромная фигура возвышалась между ней и Штелем. Анакора переключила лазган на огонь очередями и обстреливала противника, пока аккумулятор лазгана полностью не разрядился — и лазерный огонь все-таки прожег силовую броню и оторвал наплечник. Но Штель уже упал на одно колено, и был больше не в силах отражать удары космодесантника Хаоса. Сквозь сжатые зубы полковник прохрипел:

— Уходи. Это приказ, солдат Анакора. Беги!

У нее не было выбора. Анакора побежала — потому что всем солдатам Имперской Гвардии прежде всего внушали одну вещь, одну мантру, по которой они жили — приказ всегда должен исполняться немедленно и без размышлений.

Она побежала и потому, что Штель был прав, потому что она никак бы не помогла ему, оставшись и погибнув рядом с ним, потому что Император не одобрил бы того, что она выбрала легкую смерть, напрасно отдав жизнь вместо того, чтобы выполнять порученное им задание.

Анакора бежала, и призраки Астарота Прайм кричали в ее ушах.

И зубья цепного меча издали последний победный вой за ее спиной.

И наступила тишина.

ПРОКЛЯТЫЙ ЗУД распространился и на плечо Пожара.

Он почти хотел, чтобы космодесантник Хаоса погнался за ним, а не за Штелем. Он хотел снова наткнуться на гвардейцев-предателей.

Это не только потому, что он хотел служить Императору, сражаясь во имя Его. Теперь это было нечто большее. Когда Пожар сражался, он не чувствовал того, что происходит с ним. Он почти верил в то, что, когда бой закончится, все снова будет в порядке, что, упражняясь в праведном деле, он сможет как-то очиститься, как-то прекратить эту… эту…

Он не мог даже подумать об этом слове, не мог произнести его даже в мыслях.

Он отрубил бы себе руку, чтобы предотвратить дальнейшее разрастание шерсти, если бы это помогло, и если бы была возможность не позволить другим узнать о своем позоре.

Он пытался не думать об этом, пытался сосредоточиться на окружающей его мрачной обстановке канализационных туннелей, и на своих товарищах. Во главе их группы из шести человек шел сержант Гавотский с Толленбергом. Остальные валхалльцы шли за ними, а рыжеволосая женщина замыкала колонну.

— Сколько вас здесь? — спросил Гавотский.

— Пара сотен, — сказал их проводник. — До войны мы были гражданскими: шахтерами, администраторами, учителями. Когда Хаос пришел к нашему порогу, мы собрались в часовнях и молили Императора указать нам путь. Когда часовни пали, Он привел нас в эти туннели.

— Вы должны были сражаться, — проворчал Блонский.

— Мы сражаемся сейчас, — сказал Толленберг. — Пытаемся сохранить наши души чистыми, учимся пользоваться оружием, которое нам удается достать, и готовимся к тому дню, когда воинство Императора придет, чтобы освободить наш мир. Тогда мы выйдем на улицы и ударим в тыл предателям, будем сражаться и умирать за славное дело Его.

Его слова пробудили что-то в сердце Пожара. Он хотел бы сказать этому искренне верующему человеку, что спасение уже близко, что Ледяные воины — лишь авангард освободительной армии, что верные граждане Крессиды не покинуты в бедствии. Он хотел бы присоединиться к ним и сражаться за их освобождение, воистину славное дело.

— Мы выполняем задание, — сказал Гавотский, переходя к делу. — Очень специфическое. Мы здесь чтобы спасти одного человека.

— Да, исповедника Воллькендена, — кивнул Толленберг. — Мы знаем о нем.

— Тогда вы знаете, что нам надо попасть в Ледяной Дворец.

— А вы наоборот, уводите нас от него, — внезапно сказал Грейл. Он сверялся с компасом в желтом свете фонаря, но он не был таким специалистом в этом деле, как Палинев, и понадобилось некоторое время, чтобы подтвердить его подозрения.

Они шли колонной по узкому кирпичному выступу, но вскоре выступ стал слишком узким, и им пришлось сойти в воду. Пожару показалось, что что-то холодное и извивающееся прикоснулось к его ноге.

— Идти прямо к дворцу опасно, — сказал Толленберг. — Хоть здесь, внизу, и нет солдат Мангеллана, тут есть другие твари, страшные чудовища, скрывающиеся во тьме — и чем ближе вы подойдете к Ледяному Дворцу, тем страшнее будет скверна.

— Мы не боимся каких-то вонючих мутантов, — проворчал Пожар.

Толленберг, прищурившись, посмотрел на него долгим взглядом, значение которого молодой солдат не мог понять. Потом он тихо сказал:

— Не сомневаюсь, вы не боитесь. Но мы можем помочь вам избежать самых страшных опасностей — если вы поверите нам.

ЧТО-ТО ЗДЕСЬ было не так.

Блонский понял это сразу, как только оказался в освещенной свечами часовне, выпрямился, и его рука скользнула к лазгану.

Они поднялись по еще одной лестнице — на этот раз короткой — и Толленберг постучал по нижней стороне крышки люка в потолке: тот же сигнал, что и раньше, три стука, пауза и еще два. Люк открылся и в нем на фоне яркого света появился силуэт еще одного человека в рабочей одежде. Человек протянул им руку, помогая подняться в люк.

Блонский пролез через люк вторым из Ледяных воинов, после Пожара — и сразу же почувствовал зловоние Хаоса. Но после долгого пути по канализации они все здесь воняли, и обнаружить источник было невозможно — и, оглядевшись вокруг, Блонский нигде не заметил явной угрозы.

Он подумал, что, вероятно, его чувства реагируют на осквернение этого некогда святого места. Местные лоялисты предприняли некоторые усилия, чтобы восстановить убранство часовни, починить алтарь и стереть отвратительные руны Хаоса со стен — но все же Блонский неумолимо чувствовал, что Дух Бога-Императора покинул это место, и никакое восстановление уже не вернет его сюда.

В одном углу часовни две украшенных колонны были расколоты, из-за чего частично обвалился потолок. Сквозь разбитое окно проникало немного дневного света, среди развалин блестели осколки цветного стекла. Настенные драпировки были сорваны и сожжены.

Здесь были еще люди, около тридцати или сорока, их синие рабочие костюмы выглядели словно некая униформа. Они скребли полы, или пытались собрать остатки разбросанных церковных сокровищ, или просто стояли на коленях перед алтарем и тихо молились. Заметив четырех пришельцев, они стали подниматься на ноги, глядя на имперских гвардейцев со страхом и надеждой.

Они начали подходить к Ледяным Воинам.

И в этот момент Блонский понял, что происходит, когда увидел их странную волочащуюся походку, и заметил клочья серой шерсти, торчащие из синих рукавов. Он схватил лазган, развернулся и выстрелил в рыжеволосую женщину, которая в тот момент помогала Гавотскому подняться по лестнице. Она упала, на ее лице застыло удивленное выражение, а Блонский повернулся, чтобы разделаться с Толленбергом.

Но он опоздал. Их светловолосый проводник уже лежал у ног Пожара, держась за горло, между его пальцами текла кровь.

— Я предупреждал тебя! — прорычал Пожар. — Я сказал, что перережу тебе глотку!

Когда Толленберг умирал, синяя роба соскользнула с его плеча, и Блонский заметил на его коже ярко-зеленую родинку — доказательство того, что он был прав.

Грейл тоже схватился за оружие. Гавотский поднялся на ноги, его взгляд был таким же изумленным, как у убитой женщины, и Блонский крикнул ему:

— Это засада, сержант! Они мутанты! Они все вонючие мутанты!

«ЭТО УЖЕ становится привычкой», подумал Штель. Встречая смерть лицом к лицу, уже примириться с ней, а потом испытать предельно болезненное возвращение к жизни.

На этот раз даже механические части его мозга отключились. В его воспоминаниях остался лишь бой, когда цепной меч разорвал бронированную шинель и плоть под ней. Истекая кровью, Штель упал лицом вниз и потерял сознание. Космодесантник Хаоса мог — должен был — добить его. И почему не добил — Штель не знал.

Он не чувствовал ног. Он был окружен гвардейцами-предателями. Они схватили его за руки и потащили, его ноги волочились по земле. Его шинель была разорвана, с нее свисали лохмотья пластфибра. Грудь и живот онемели от наложенной синт-кожи.

— Он очнулся! — прохрипел голос где-то рядом с его ухом.

— Да? Тогда почему мы его несем? — Штель почувствовал, как ствол лазгана уперся в его спину, и второй голос прорычал: — А ну пошел, пес Императора!

Ответ Штеля был кратким, но вполне выражал все, что полковник думал о еретиках и их приказах.

Еретик в ярости замахнулся прикладом, но второй предатель удержал его руку.

— Лучше не рискуй, — сказал он. — Ублюдок и так еле жив. Если ты выбьешь ему мозги, что скажет он, когда узнает?

Штель едва заметно улыбнулся. Предатели подтвердили то, что он предполагал: их вождь в улье Йота хотел заполучить Штеля живым. Вероятно, Мангеллан намеревался допросить его о его группе: их численность, намерения и текущее местонахождение. Но это все равно ему не поможет.

Еретики отобрали у Штеля оружие, полевой рюкзак и даже его меховую шапку, вывернули его карманы. Они думали, что он беспомощен. Они ошибались.

Самое сильное оружие Штеля было внутри него. Его механическое плечо было исправно, а бионический глаз почти закончил цикл ремонта и перезарядки. Штель уже мог им видеть, хотя еще расплывчато. Он смог активировать внутриглазной дисплей, по которому было видно, что глаз будет полностью функционален через пятьдесят восемь минут.

А тем временем предатели окажут ему услугу. Хоть он сейчас и был их пленником, они несли его туда, куда он хотел попасть.

Они несли его в Ледяной Дворец… к исповеднику Воллькендену.

ГЛАВА 14

Время до уничтожения Крессиды: 14 часов 33 минуты 4 секунды

ОНИ БЫЛИ в ловушке.

Гавотский выругал себя за то, что поверил той женщине, когда она позвала его и Блонского на улице. Он следовал своей интуиции, и не остановился, чтобы подробнее допросить ее, несмотря на явное недоверие Блонского. Но за ними гнались предатели, а интуиция еще никогда не подводила сержанта.

И сейчас она подсказывала ему что-то.

Часовня наполнилась треском лазганов. Звук эхом отражался от сводчатого потолка и возвращался в уши с оглушительной силой. Но стреляли только лазганы Ледяных Воинов. Мутанты не сопротивлялись. Они даже почти не были вооружены. Скуля и воя, они прятались за колоннами и остатками каменных скамей, за самим алтарем.

— Прекратить огонь! — крикнул Гавотский. — Я сказал прекратить огонь, это приказ!

Грейл подчинился первым, хотя и удивленно посмотрел на сержанта. Пожар, казалось, был на грани мятежа, а Блонский…

Он хоть и не нацелил лазган прямо на Гавотского — он держал оружие под углом, направленным в пол между ними — но мускулы на его руках напряглись в готовности открыть огонь, а черные глаза смотрели испытующе.

— Со всем уважением, сержант, — сказал он, — могу я узнать основания для такого приказа?

— Посмотрите на них! — сказал Гавотский. — Разве это похоже на засаду? Никто из них не атаковал нас. Они лишь пытаются спрятаться.

— Они мутанты! — выплюнул Блонский. — Их существование уже является оскорблением для нас!

Гавотский спокойно посмотрел в ответ на его яростный взгляд. Его нелегко было испугать.

— Обычно, да, — сказал он. — Но сейчас совершенно необычная ситуация. Я не думаю, что наши проводники лгали нам. У этих… этих туземцев есть информация, которая может быть полезна для нас. Они знают путь в Ледяной Дворец и знают, на что способен Мангеллан.

— В таком случае, сержант, — сказал Блонский, — я думаю, что моим долгом является спросить вас, не защищаете ли вы этих мутантов по причине некоего странного сочувствия им? Вы можете поклясться в том, что вы еще верны Богу-Императору?

Гавотский ударил его прикладом лазгана. Удар был такой быстрый и сильный, что, хотя Блонский и внимательно смотрел на сержанта, но все равно был захвачен врасплох и рухнул на пол.

— Если ты сможешь доказать такое обвинение, — прорычал Гавотский, встав над ним, — то я буду ожидать, что ты меня застрелишь. А пока ты заткнешься и будешь делать то, что я говорю. Понятно?

— Они молились, — тихо сказал Пожар. — Они молились Императору…

Гнев покинул его, и теперь молодой солдат казался смущенным. Гавотский не ожидал такого. Он думал, что Пожар будет сопротивляться приказу так же яростно, как и Блонский.

И мутанты — те, которые были еще похожи на людей — понемногу стали выглядывать из своих укрытий и приближаться к Ледяным воинам, видя, что те перестали стрелять. Гавотский поднял лазган и направил его на ближайшего мутанта.

— Стоять! — приказал он, и мутант остановился, подняв руки.

— Мы понимаем ваши… подозрения, понимаем, что мы… так отвратительны, — громыхающий голос раздался позади Гавотского. Сержант обернулся и почувствовал, что у него перехватило дыхание. Говоривший выступил из тени: неуклюжий монстр, покрытый серой шерстью, его пальцы превратились в когти, глаза сверкали красным, лоб неестественно выдавался вперед.

— Мы отвратительны сами себе, — сказало существо. — Но никто из нас… не выбирал такой судьбы. Никто не хотел стать таким. Хаос так… так силен… в воде, воздухе… он завладел… нашими телами, — мутант болезненно глотнул.

Гавотский вспомнил, что говорил Толленберг.

— Но вы боретесь с этим, пытаетесь сохранить свои души в чистоте.

— Если вы так преданны Императору, — проворчал Блонский, поднимаясь на ноги и массируя ушибленную челюсть, — то знаете, что должны делать. Указ Императора о скверне Хаоса вполне ясен. Для вас есть лишь одна возможность очиститься.

— Мы знаем, что должны… умереть, — сказал мутант. — Но хотим, чтобы наша смерть… не была бесполезной. Мы хотим… напасть… на еретиков. Они… сделали это с нами. Они… сотворили это с нашим… миром, с Крессидой, — казалось, существу было трудно дышать, и оно прерывало свою речь, со стоном и хрипом набирая воздух в легкие.

— Вы знали, что мы идем сюда, — вдруг понял Грейл. — Вы посылали своих шпионов за нами, в горах и в лесу. Я видел одного из них. Вы следили за нами!

— Жаль… только, — сказал мутант, — что мы не смогли… подойти к вам раньше. До снайпера на озере… до того, как вы потеряли… своего товарища у места крушения челнока… до того, как вас нашли… гвардейцы-предатели. Нам пришлось осторожно выбирать момент… чтобы вы поняли нас. Сейчас так трудно… понять, кому можно верить…

Гавотский проследил за печальным взглядом мутанта, смотревшего на трупы проводников, приведших сюда Ледяных воинов, и других — шестерых, убитых прежде чем сержант приказал прекратить огонь.

— Мы не можем спасти ваш мир, — тихо сказал Гавотский. — Мы не для этого пришли сюда. Но с вашей помощью мы можем спасти одного человека. Важного человека.

— Тогда мы поможем вам… всем, что в наших силах, — пообещал мутант. — Мы будем сражаться за Императора…и молить Его… чтобы, когда мы уйдем из этой жизни, Он посмотрел… на наши оскверненные души… с пониманием.

ЛЕДЯНОЙ ДВОРЕЦ был в точности таким огромным, как описывал Грейл. Он поднимался так высоко, что Штель не мог разглядеть его вершину. Полковник чувствовал, что силы возвращаются к нему, хотя старательно скрывал этот факт от гвардейцев-предателей, тащивших его — пусть враги думают, что он слаб.

Еретики волокли его вниз по каменной лестнице, пролет за пролетом — все время вниз, и Штель подумал, что его несут на другой уровень улья. Когда они вышли на другую улицу, предатели на секунду отпустили Штеля, и он упал, притворившись, что не может стоять на ногах, и одновременно успел незаметно оглядеться вокруг.

Он увидел огромные башни, укрепления и широкие мосты изо льда.

Воздух был не просто холодным — казалось, невидимые кинжалы вонзаются в кости Штеля. Полковник жалел, что его шинель так разорвана, хотя и подозревал, что даже она не защитила бы его от холода. Он знал, что такое природный, естественный холод, а здесь было что-то другое. Предатели же, напротив, казалось, чувствовали себя прекрасно в своих мундирах и бронежилетах.

Они потащили его в ворота в передней части дворца. Когда они подошли ближе к дворцу, Штель увидел, что белая поверхность стен на самом деле полупрозрачна, и во льду видны прожилки знакомой пурпурной плесени.

Ворота дворца охраняли четверо гвардейцев-предателей, вход закрывала тяжелая опускная решетка, тоже ледяная. Штель вспомнил самоуверенные слова Баррески в лесу: «Дайте мне пару огнеметов, и я гарантирую вам, через десять минут здесь ничего не останется». Если бы это было так просто…

По пути сюда Штель видел еще не менее двух сотен еретиков, многие из которых присоединились к тащившим его во дворец, желая разделить с ними эту победу. Штель понимал, что валхалльцы не смогут пробиться сюда через такую толпу врагов. В лучшем случае его товарищи смогут отвлечь внимание предателей снаружи дворца.

Остальное придется делать ему самому.

ПОЖАР НИКОГДА не чувствовал себя менее спокойно.

Мутанты предложили ему и его товарищам места для отдыха, которые они приняли, и еду, от которой они отказались. Гавотский предложил Грейлу и Пожару поспать, пока они с Блонским будут охранять. Грейл кивнул и задремал, но Пожар не мог спать.

Большинство мутантов держались подальше от своих гостей, или из уважения к их чувствам, или опасаясь снова вызвать их гнев. Однако, самый мутировавший из них, тот, кто говорил с ними раньше, снова подошел к ним и сказал, что у него плохие новости.

— Ваш командир… захвачен в плен, — прохрипел мутант. — Он сражался… хорошо, но его врагом был… космодесантник Хаоса. Но мы нашли ваших… оставшихся товарищей… Ведем их сюда.

Кроме Толленберга, никто из мутантов не называл своего имени. Пожар сомневался, есть ли у них вообще имена. Возможно, они считали себя недостойными носить имя, думали о себе так же, как и он — как о всего лишь монстрах.

— Значит, полковник Штель не убит? — уточнил Гавотский.

— Они несут его… в Ледяной Дворец, — сказал мутант. — К Мангеллану.

— Тогда мы еще можем спасти его, — сказал Гавотский. — Если вы сможете сделать то, о чем говорили, если проведете нас в Ледяной Дворец, мы спасем полковника и исповедника Воллькендена. Но надо спешить. У нас осталось меньше четырнадцати часов.

Мутант кивнул своей лохматой головой и ушел.

Блонский пронаблюдал за ним, содрогнувшись от отвращения.

— Они обманывают сами себя, — прошептал он, — или лгут нам. Если вера человека сильна, он может сопротивляться скверне Хаоса, так учит нас Император. Если эти несчастные мутировали…

— Но они борются со скверной! — воскликнул Пожар.

— Слишком поздно, — Блонский повернулся к Гавотскому. — Мы не можем доверять им, сержант. Мы не знаем, что они сделали, чтобы заслужить такое, не знаем, были они предателями, трусами или просто слабаками. Но что бы это ни было, они уже потеряны. Если даже они искренни в своих намерениях, они не смогут очиститься от своих грехов. Рано или поздно, Хаос возьмет их души — и когда это случится, они обратятся против нас.

Гавотский только кивнул.

— Я знаю, — сказал он.

И его слова, как удар ножа, вонзились в сердце Пожара.

ВНУТРЕННИЕ ПОМЕЩЕНИЯ Ледяного Дворца были не менее впечатляющими, чем вид снаружи — и столь же хорошо охранялись. Штеля провели по огромному коридору, охраняемому, казалось, легионами гвардейцев-предателей, разумеется, ледяному, но богато украшенному бархатными коврами и драпировками.

Коридор был уставлен искусно сделанными ледяными скульптурами, обладавшими некоей красотой, мягким и словно волшебным внутренним светом — пока Штель не разглядел их искаженные демонические черты. Ледяная лестница изящно изгибалась, поднимаясь к балконам и балюстрадам следующего этажа. Штеля протащили мимо, в маленький темный закоулок и провели в почти незаметную дверь.

За ней ступени — каменные ступени — вели вниз, в гнетущий мрак. Там едва хватало пространства, чтобы пройти одному человеку, и Штеля поставили на ноги и толкнули в спину стволом лазгана, заставляя идти вперед, один предатель шел впереди него, другой — позади.

Вокруг были стены из грубо обработанного камня, освещаемые только фонарями предателей. Штель слышал, как капли падают на каменный пол, звук их падения разносился эхом, и даже Штель не мог определить, откуда он раздается. Могло показаться, что он попал в самые глубины подулья, если бы полковник не знал, что они все еще не спустились под землю. Пещера, казалось, была естественного происхождения, но Штель подозревал, что если бы он мог осмотреть ее бионическим глазом, то разглядел бы явные знаки того, что она сделана людьми.

Казалось, Мангеллан решил дополнить великолепие своего ледяного замка традиционными темницами под ним.

Ступени были покрыты пурпурной плесенью, некоторые из них из-за этого стали опасно скользкими. Штель специально поскользнулся и упал назад, застав врасплох шедших вплотную за ним предателей, и опрокинув их, как ряд домино. Трое еретиков с воплем сорвались с лестницы и полетели на каменный пол внизу, разбившись насмерть. Это хоть и не облегчило положение полковника — новые предатели встали на место погибших и вцепились в Штеля, заставляя его идти вперед — но вызвало у него улыбку.

В стенах пещеры были толстые железные двери. Они располагались в темных закоулках, кренясь под странными углами. Штель почувствовал, что его сердце забилось сильнее при мысли о том, что за одной из этих дверей может быть исповедник Воллькенден. Штелю хотелось позвать его, но он отбросил это побуждение. Он не хотел раскрывать карты, считая, что лучше выждать более благоприятного случая, и продолжать притворяться, что он всего лишь сломленный пленник. Тем более что притворяться было не так уж трудно.

Одна из дверей была открыта, и Штеля толкнули в нее. Он оказался в каменном мешке без окон, размером не более полутора метров и в ширину и в высоту. Пришлось согнуться, чтобы не биться головой о потолок, здесь не было даже места, чтобы нормально лечь.

В одну стену камеры было вделано прочное металлическое кольцо, с него свисало множество цепей. Двое предателей, удерживая Штеля за плечи, пригнули его к полу и быстро связали цепями, пропустив их через кольцо четыре или пять раз, и скрепив тяжелым висячим замком. Когда они закончили, Штель был так крепко связан, что не мог ни сесть, ни встать, его тело было зафиксировано в болезненном и неестественном сгорбленном положении: это была месть предателей за происшествие на ступеньках.

Они ушли, забрав свои фонари с собой. После того, как дверь с лязгом закрылась, Штель оказался в непроницаемой тьме. Он попытался переключиться на инфракрасное зрение, но бионический глаз еще не функционировал. По показаниям аугметики, цикл саморемонта должен был завершиться через тридцать пять секунд.

Спустя десять минут отсчет все еще стоял на цифре в тридцать пять секунд.

ЛЕДЯНЫЕ ВОИНЫ снова шли по туннелям канализации, и, несмотря на окружающее зловоние, Пожар был рад, что выбрался из той часовни. Он не чувствовал там ни малейшего следа присутствия Императора. Он ощущал себя чужим в чужом месте.

В отделении снова было восемь солдат. Баррески, Палинев и Михалев спустились в канализацию через люк, и Гавотский объяснил им ситуацию, сообщив подробности невероятного союза с мутантами. Баррески, казалось, был испуган, но держал свое мнение при себе. Михалев, однако, неожиданно поддержал сержанта.

— Они могут помочь нам, — сказал он, удостоверившись, что Блонский не может его услышать. — Или мы убьем их и потеряем всякую надежду на успешное выполнение задания ради одной лишь догмы, правил, придуманных людьми, никогда не бывавшими на поле боя. Я спрашиваю вас, почему мы не можем воспользоваться их помощью?

Пожару очень хотелось ответить на этот вопрос. Ему отчаянно хотелось разорвать шинель, показать серую шерсть, которой обросло его тело и крикнуть «потому что ты не хочешь закончить так же!» Но умирать такой позорной смертью здесь и сейчас у него не было никакого желания.

— Как только мы спасем исповедника, — угрюмо сказал Баррески, — то сможем очистить эту мерзость лазерным огнем. Не так ли?

Звуки боя откуда-то снизу возвестили о приближении Анакоры. Ее вел сюда один из мутантов, еще сохранивших человеческий облик, но, очевидно, она сумела распознать его. Гавотский послал Палинева в нижние туннели найти Анакору, прежде чем она убежит, и убедить ее, что здесь им никто не угрожает.

С тяжелым сердцем они все слушали рассказ Анакоры о последнем бое Штеля.

— Я не должна была оставлять его, — вздохнула она. На что Блонский возразил, что, разумеется, должна была, потому что ей был отдан такой приказ.

Они все чувствовали себя так же тревожно, как Пожар в часовне — и, хотя было бы безопаснее отдохнуть здесь и идти к Ледяному Дворцу утром, Гавотский отклонил это предложение. Он также поставил условие, что Ледяных воинов будут сопровождать не больше двух мутантов-проводников — и для этой задачи были выбраны двое наиболее сохранивших человеческий облик и внятную речь.

Пожар шел за одним из них, думая, насколько уродливо выглядит это существо под своим синим рабочим костюмом.

Он почти предпочел бы компанию настоящего монстра. По крайней мере, тот не смог бы ничего скрыть. «В отличие от меня», подумал Пожар.

На полу часовни мутанты развели костер, в котором Ледяные воины подзарядили аккумуляторы своих лазганов. Также мутанты отдали им несколько подобранных где-то осколочных гранат и ножей, но больше ничего полезного у них не нашлось.

Пожар встревожился, заметив, что они слишком долго спускаются вниз по различным лестницам, перебираясь иногда в расположенные ниже туннели, но проводники уверили валхалльцев, что знают, куда идут, что лучший способ проникнуть в Ледяной Дворец — пройти под ним.

Они шли по очередному вонючему туннелю, хлюпая по грязной воде, когда Палинев велел всем остановиться.

— Слышите это? — спросил он. — Что-то впереди.

Они замолчали, стоя и прислушиваясь, и вскоре услышали и даже почувствовали — обычно застойные сточные воды текли под их ногами.

Что-то двигалось сюда — плыло сюда.

Мутанты отреагировали первыми, они повернулись, побледнев в ужасе, посмотрели друг на друга… и побежали. Один из них увернулся от Грейла, но второго успел схватить Баррески и припер к стене.

— Что это? — крикнул Ледяной воин. — Чего вы боитесь?

— Может быть, вы завели нас сюда специально? — процедил Блонский. — К этому?

Мутант лишь таращил глаза, хныкал и дергался в тщетных попытках вырваться из рук Баррески.

Внезапно из ближайшего бокового туннеля вырвалась волна сточных вод, а спустя секунду за ней последовало тело: зеленое, чешуйчатое, жилистое, ощерившееся зубами и покрытое многочисленными глазами. Чудовище прыгнуло в туннель, отскочив от стены, приземлилось на ноги, и сориентировалось с невероятной скоростью, заметив добычу.

А потом монстр бросился на них.

ШТЕЛЬ БЫЛ один уже почти час.

Он знал это по своему внутреннему хронометру, мучительно осведомлявшему его о каждой уходящей секунде. А еще — по каплям воды, этим проклятым каплям, тоже отмечавшим медленно тянувшееся время, падая раз в 2,4 секунды, всего уже 1416 капель.

Он наполовину стоял, наполовину сидел в согнутом положении, скованный тяжелыми цепями, позвоночник болел так, что, казалось, вот-вот сломается, и Штель тихо молился Императору и уговаривал машинных духов в бионическом глазу, но они были глухи к его мольбам, на встроенном в глаз дисплее застыли те же самые две цифры.

Тридцать пять секунд…

Штель услышал шаги по ступенькам снаружи и понял, что его время пришло.

Маленькая квадратная панель на двери скользнула в сторону, и в камеру хлынул свет, едва не ослепив Штеля после столь долгого времени в темноте. В окошко заглянул культист и, убедившись, что пленник по-прежнему связан, открыл тяжелый замок.

Дверь со скрипом открылась, и на пороге камеры возникла высокая тощая фигура. Как и Штелю, посетителю пришлось пригнуться, чтобы войти в камеру; здесь едва хватало пространства, чтобы поместиться им двоим, и еретик уселся на узкий выступ на стене напротив Штеля, скрестив руки на груди, на его губах появилась самодовольная усмешка.

Свет больше не падал на него сзади, и Штель мог хорошо разглядеть вошедшего, различая черты его узкого лица. Глаза еретика напоминали глубокие черные ямы, в которые, казалось, можно было провалиться. Он не имел заметных мутаций, но был одет в черное одеяние культиста. Капюшон был откинут назад, чтобы были видны искусные татуировки, словно паутина, покрывающие его лицо и бритую голову, спускаясь за уши и на шею. Еретик также носил золотой пояс и генеральский эполет на правом плече — а в руках держал богато украшенный скипетр с вырезанными на нем отвратительными богохульными символами: краденые и импровизированные символы власти вождя, чья армия едва понимала их смысл.

— Для начала представимся, — сказал он голосом, гладким, как шелк. — Я — правитель этого улья по праву завоевания. Я Избранный богов Хаоса и верховный жрец на их службе. Я твой тюремщик, твой допросчик, и, возможно, твой палач. Но самое главное, что тебе нужно знать обо мне, самый важный факт в твоей жизни прямо сейчас — я твой новый и единственный повелитель.

— О, я знаю, кто ты такой, — сказал Штель, не пытаясь скрыть презрение в своем голосе. — Ты Мангеллан.

ГЛАВА 15

Время до уничтожения Крессиды: 12 часов 12 минут 8 секунд

СУЩЕСТВО ДВИГАЛОСЬ так быстро, что валхалльцы едва успели отреагировать.

Оно заскользило к ним по сточной воде. Потом оно согнуло свои толстые лапы и цепкий хвост, и прыгнуло в центр их группы, не обращая внимания на огонь лазганов Пожара и Анакоры. Ледяные воины развернули строй насколько возможно, но туннель был слишком узкий. Чудовище атаковало когтями и клыками; его огромная пасть была невероятно широко открыта, зубы напоминали клинок цепного меча. Оно едва не откусило руку Гавотскому, но сержант успел вовремя отдернуть ее.

Монстр снова шлепнулся в воду на живот — его естественное положение, как догадался Баррески. Чудовище было похоже на аллигатора, его тело было длинным и чешуйчатым, но на спине было множество острых шипов, а на голове — скопление отвратительных гноящихся глаз.

Оно снова встало на дыбы. Гавотский почувствовал его горячее зловонное дыхание, брызги его слюны на своем лице — и, схватив стоявшего рядом мутанта, сержант толкнул его прямо на чудовище.

Мутант завопил, врезавшись в чешуйчатое тело монстра — который, не сомневаясь в своей удаче, вонзил когти в плечи мутанта, схватил челюстями его голову и снова нырнул в воду.

Это дало Ледяным воинам время перегруппироваться и начать отстреливаться всерьез. Но чудовище, казалось, едва обратило на это внимание. Оно оторвало мутанту голову и отбросило ее с победным ревом, забрызгав стены кровью.

Но если валхалльцы надеялись, что одна жертва удовлетворит его аппетит, их ожидало жестокое разочарование.

— ПОЛКОВНИК СТАНИСЛАВ Штель, — сказал Штель. — Командир Валхалльского 319-го полка Имперской Гвардии. И это все, что ты от меня узнаешь.

— Командир полка, хмм… — произнес Мангеллан, на его губах еще играла ухмылка. — Я должен считать за честь, что тебя послали сюда сражаться со мной? Или, напротив, мне следует считать себя оскорбленным, потому что ты привел с собой лишь кучку солдат?

Штель усмехнулся ему в лицо, оскалив зубы.

— Тебе следует бояться! Когда я освобожусь из этих цепей…

— О да, — сказал Мангеллан. — Ты хочешь освободиться, не так ли? В конце концов, разве мы все этого не хотим? Освободиться от цепей, которые сковывают нас?

— Все, чего я хочу, — прорычал Штель, — это исполнить мой долг перед Императором.

— И ты хорошо ему послужил. Ты исполнил свой дог наилучшим образом. Вы смогли проникнуть в мой улей гораздо глубже, чем я предполагал. Несомненно, ты искусный боец и хороший командир. Однако, как твой бог наградил тебя за твою преданность?

— Император дает нам все, что нам нужно.

— Каково это, полковник Штель, знать, что твой Император так мало думает о твоей жизни, что готов пожертвовать ею ради бесполезного дела?

— Это не бесполезное дело — сражаться за порядок, нанести удар по вашей философии.

— О, я знаю, зачем вы здесь. Похоже, что мнение исповедника Воллькендена о собственной важности не настолько раздуто, как я предполагал.

Штель напрягся при упоминании имени исповедника. Он не мог сдержаться.

— О да, — сказал Мангеллан, наслаждаясь вызванной реакцией. — Я так и думал, что тебе это будет интересно. Воллькенден здесь. Он жив. Мы много разговаривали, он и я. Ты скоро увидишь его сам. Я устрою тебе встречу с человеком, ради которого ты был готов пожертвовать собой. Это будет интересная встреча…

— Можно я порежу его, повелитель? Можно я заставлю его говорить?

Взгляд Штеля был прикован к Мангеллану, и он не заметил еще одного вошедшего, который, протолкавшись мимо гвардейцев-предателей, стоял у входа в камеру: мутант в черном одеянии, низкорослый и сгорбленный, длинные черные волосы свисали с его покатого лба, клочья серой шерсти росли на ушах, на бровях, на шее. В руках мутант держал длинный нож, испачканный кровью, почти с любовью касаясь пальцами его лезвия.

— Нет необходимости, Ферст, — сказал Мангеллан. — Полковник Штель не пленник у нас, а гость.

— Тогда освободи меня, — предложил Штель, — и увидишь, как Ледяной воин отплатит за твое гостеприимство.

— И мне нечего у него спрашивать, — продолжал Мангеллан, не обращая внимания на слова Штеля. — Я знаю, зачем он здесь, и думаю, что знаю не хуже него, где сейчас находятся его солдаты. Они прячутся, дрожа от страха, где-то в городе, пытаясь набраться смелости, чтобы снова подойти к моему Ледяному Дворцу.

Если бы бионический глаз Штеля работал, полковник разрядил бы его в лицо Мангеллана прямо сейчас. И, пожалуй, хорошо, что глаз не работал. Штель, возможно, покалечил бы врага и получил некоторое моральное удовлетворение, но выполнить задание это ему никак не помогло бы. Следовало тянуть время, заставляя Мангеллана говорить, ждать подходящего момента — и надеяться, что когда этот момент наступит, глаз будет готов к бою. Тридцать пять секунд…

— Тогда почему я еще жив? — спросил Штель. — Если тебе ничего не нужно от меня?

— Не задавай вопросы верховному жрецу! — прошипел мутант Ферст, подпрыгивая от возбуждения и тяжело дыша.

— Все в порядке, Ферст, — сказал Мангеллан, его голос звучал так, словно ему наскучило вмешательство мутанта в их разговор. — Я буду рад сообщить полковнику Штелю все, что он желает знать. Собственно, поэтому я здесь: поговорить с ним, утешить его…

Он посмотрел на Штеля, и что-то блеснуло в черных безднах его глаз, когда он закончил фразу:

— И пригласить его присоединиться к нашему делу.

— СОСРЕДОТОЧИТЬ ОГОНЬ! — прокричал Гавотский. — Постарайтесь прожечь его шкуру!

Монстр из канализации снова встал на дыбы, его широкая пасть распахнулась в пронзительном вое — от отчаяния или от боли, трудно было сказать.

Чудовище было ошеломлено, сбито с толку и на секунду заколебалось под перекрестным огнем лазганов. Михалев уже надеялся, что сейчас оно рухнет или, по крайней мере, проявит осторожность и сбежит — но оно снова выбрало себе цель и прыгнуло вперед.

Палинев увернулся с пути твари, и она врезалась рылом в стену туннеля, так сильно, что, казалось, ее шея должна сломаться. Увы, нет. Монстр снова шлепнулся в воду на брюхо, и волной из-под него выбросило голову его предыдущей жертвы, несчастного мутанта.

Тварь была оглушена и лежала неподвижно, ее спина возвышалась над водой, как маленький остров, покрытый шипами. Ледяные воины усилили огонь, и чешуя у основания шипов на спине твари начала лопаться и чернеть под лазерными лучами. Хвост чудовища беспомощно дергался, и Анакора, бросившись вперед, вонзила в него штык, пытаясь пригвоздить его. Она прицелилась верно, но ее сломанный штык был слишком слаб для такой задачи.

Монстр пришел в себя и поднял голову, так, что его скальп при этом образовал еще один маленький остров, многочисленные глаза чудовища злобно смотрели во все стороны, и невозможно было понять, куда оно бросится сейчас, кого выберет следующей целью.

Внезапно Анакора была сбита с ног. Когда она тяжело упала, Михалев, стоявший позади нее, заметил, что огромный хвост чудовища обвился вокруг ее лодыжек. Тварь с невероятной ловкостью и гибкостью сложилась пополам, чтобы дотянуться до своей опутанной, барахтающейся жертвы.

Михалев собрался продолжить стрелять, когда Пожар бросился на спину чудовища с яростью, которую, несомненно, одобрил бы ныне покойный Борщ. Пожар проткнул ножом один из глаз чудовища, заставив тварь снова испустить вой — и монстр бросил Анакору, чтобы разобраться с более опасной угрозой.

Оно взбрыкнуло и задергалось под тяжестью молодого солдата; Пожар застонал, когда шип пробил шинель и вонзился ему в живот. Задыхаясь от боли, Пожар соскользнул в воду, и Анакора попыталась отвлечь чудовище, помочь Пожару так же, как он помог ей, но тварь снова встала на дыбы и нависла над ними.

Рука Михалева скользнула в карман шинели, нащупав твердый цилиндрический предмет, который он держал при себе специально для подобных случаев. Было рискованно использовать его здесь, в закрытом пространстве, особенно для Анакоры и Пожара, но если не сделать этого сейчас, его товарищи в любом случае будут мертвы, и Михалев использовал его безупречно.

— Подрывной заряд! — крикнул он и метнул устройство. Его прицел и расчет времени не могли быть выбраны лучше. Заряд исчез между зубами твари, попав ей прямо на язык… и Михалев побежал, как и остальные валхалльцы, по крайней мере, шесть из них. Беспомощные Пожар и Анакора были прижаты монстром к стене.

Взрыв ударил по ушам Михалева, встряхнув туннель вокруг него и забрызгав его спину кусками чего-то мягкого и сырого. Но не сбил солдата с ног и не обрушил крышу — И когда Михалев остановился и повернулся, то увидел, что Анакора и Пожар по-прежнему живы, только с ног до головы покрыты кровью, внутренностями и дымящимся мясом монстра, который угрожал им…

Монстр, если не проглотил заряд или не подавился им, должно быть, рефлекторно захлопнул пасть и принял на себя всю мощь взрыва, о чем и молился Михалев.

Баррески победно махнул кулаком, испустил крик восторга и хлопнул Михалева по спине.

— Ну, думаю, теперь ты можешь быть доволен собой, — сказал Грейл, притворно нахмурившись и счищая прилипшие, зловонные куски мяса со своей шапки и шинели. — Знаешь, после того, как мы полтора часа шли по канализации улья, я уже не думал, что что-то может пахнуть хуже. Определенно, я ошибался.

— К сожалению, — мрачно произнес Гавотский, — у нас сейчас куда более важная проблема, чем твоя личная гигиена, Грейл.

Блонский озвучил эту проблему:

— Мы потеряли наших проводников, обоих.

— А с ними, — вздохнул Михалев, — наш путь в Ледяной Дворец.

ШТЕЛЬ РАССМЕЯЛСЯ в лицо Мангеллану. Это был единственный разумный ответ на такое предложение.

— Ты безумец! — заявил он верховному жрецу. — Конечно, это и так ясно, но ты действительно ожидаешь, что офицер Империума…

Мангеллан оставался невозмутим.

— Многие из нас были когда-то офицерами в твоем Империуме, — напомнил он пленнику. — Ты и сам это знаешь. Конечно, мысль о том, чтобы присоединиться к нам, вызывает у тебя отвращение. Тебя воспитали так, что ты смотришь на вселенную лишь с одной точки зрения — точки зрения Империума.

— Иного пути нет, — прорычал Штель, — по крайней мере, достойного того, чтобы о нем думать.

— О, да, — сказал Мангеллан. — Именно это тебе всегда говорили, не так ли? Что ты не должен даже думать об этом, что само знание этого запрещено. А ты не думал, почему тебе так говорили, полковник Штель? Ты не думал, что в жизни может быть нечто большее, чем исполнение чужих приказов, бесконечный путь с одной войны на другую? Ты не спрашивал себя, что от тебя скрывают, чего они так боятся, что ты можешь узнать?

— Позвольте мне порезать его, повелитель, — завыл Ферст, нож дрожал в его руке, словно мутант с трудом сдерживался от того, чтобы вонзить его между ребер Штеля. — Позвольте мне наказать его за его дерзость!

— Все, что мне нужно знать, — сказал Штель, — находится здесь, в этой камере. — Он кивнул на мутанта. — Вот цена твоего знания, Мангеллан. Вот что происходит, когда мы перестаем сражаться с ним, когда начинаем сомневаться.

Мангеллан презрительно фыркнул.

— Ферст — пешка, не более того. Наши боги одарили его физической силой, и он служит моим сторожевым псом. Посмотри на меня! Я поклоняюсь Хаосу всю жизнь. Ты видишь признаки мутации на мне?

— Возможно, — прорычал Штель, — твои признаки мутации внутри тебя.

— Я привык к тому, что меня не замечали. Я молился, чтобы ощутить прикосновение моих богов. Но теперь я знаю истину. Они признали мой интеллект, мою проницательность, мою силу воли. Им не нужно переделывать меня по своему образу, потому что я и так прекрасно служу им. Боги покровительствуют мне во всем.

— Знаешь, — сказал Штель, — когда я впервые услышал о тебе, когда я слышал твое имя, я боялся, что ты можешь оказаться сильным противником. А ты, оказывается, просто маленький человечишка.

Улыбка Мангеллана впервые поблекла. Штель задел уязвимое место.

— И все-таки, — произнес верховный жрец, — я сам управляю своей судьбой. Чего нельзя сказать о тебе. Ты можешь получить власть в этом мире, Станислав Штель — власть, достаточную, чтобы построить Ледяной Дворец, подобный этому, и люди будут ползать у твоих ног.

— Я лучше сяду голой задницей на валхалльского мамонта, — огрызнулся Штель, — потому что твои боги предадут тебя. Хаос всегда так поступает. В этом вся его сущность. Предательство и обман. Сколько людей ты предал, чтобы оказаться здесь, Мангеллан? Ведь это не ты возглавлял вторжение в Улей Йота, не так ли? Нет, ты предоставил другим делать это, и ждал, пока они погибнут, чтобы ты мог захватить власть. Ты вообще хоть когда-нибудь сам сражался?

— В этом и разница между нами, друг мой. Пока ты глупо рискуешь жизнью на линии фронта, я нахожусь в тылу, наблюдаю и жду, когда подвернется подходящая возможность.

— Например, найти космодесантника Хаоса, который согласился бы присоединиться к тебе? Полагаю, это добавит тебе немного уважения — по крайней мере, пока он поддерживает тебя. Пока он еще не понял, что ты не можешь дать ему то, что обещал — что бы это ни было.

— Ты тоже послужишь мне, полковник Штель — если не как союзник, то как жертва, как приношение моим богам. Они будут рады получить твою душу, и наградят меня за то, что я отдал ее им.

— Эту участь ты уготовил и Воллькендену?

Это был дерзкий вопрос, и Штель не ожидал, что Мангеллан ответит на него, выдаст что-то насчет исповедника. Однако, к его удивлению, верховный жрец улыбнулся и сказал:

— Этот ваш исповедник такой благочестивый человек; он важен для вас, что доказывает твое появление здесь. Человек, который, если его послушать, спас целую звездную систему для вашего Императора. И такой человек падает с неба прямо мне в руки… воистину, боги улыбнулись мне в тот день. А потом мне попался ты.

Мангеллан вскочил с каменного выступа и склонился над Штелем так, что его губы почти касались уха полковника. Штель попытался отодвинуться от него, но цепи держали слишком крепко. От отвращения его передернуло. Он снова проверил состояние бионического глаза, но на дисплее застыли все те же две цифры: тридцать пять секунд… тридцать пять секунд…

— Вся ирония в том, — вполголоса произнес Мангеллан, — что твои повелители вовсе не ценят тебя. Они с легкостью пожертвовали твоей жизнью ради одного лишь шанса, ничтожного шанса спасти этого их святошу. Но я говорил и с ним, и с тобой, и теперь я знаю истину. Я знаю, что ты, Станислав Штель, несравненно более стойкий и сильный человек, чем Воллькенден мог когда-либо быть.

— ЭТО ЗДЕСЬ, — сказал Палинев, глядя на компас. — Это должно быть здесь! — Потом он посмотрел на стены еще одного ничем не примечательного туннеля и почувствовал себя уже далеко не столь уверенно. — По крайней мере, я думаю… Если бы полковник был здесь…

— Ты еще ни разу не подводил нас, солдат Палинев, — сказал Гавотский. — Если ты говоришь, что мы под Ледяным Дворцом, значит, так оно и есть.

Грейл протянул руку, чтобы коснуться крыши туннеля, но тут же отдернул руку назад, поморщившись.

— Лед просто обжигает! — воскликнул он. — И стало гораздо холоднее, чем полчаса назад, когда мы наткнулись на ту тварь. Все верно, Ледяной Дворец здесь, наверху.

— Вопрос в том, — сказал Блонский, — где тут вход?

Михалев пожал плечами.

— Едва ли он будет прямо здесь, не так ли? Возможно, в конце концов, нам придется повернуть назад.

— Мы обсуждали это, — жестко сказал Гавотский. — Это займет слишком много времени. Нет, наши проводники уже провели нас по большей части пути, и они говорили, что здесь, внизу, есть вход во дворец. Мы просто должны найти его.

— Если мы не сможем его найти, — сказал Палинев, — я могу вернуться в часовню. Я смогу найти путь… по крайней мере, думаю, что смогу. Я приведу нам нового проводника.

— Может быть, — сказал Гавотский, — но это будет последнее средство. Мы все видели, что за твари водятся здесь. Я не хочу, чтобы кто-то из нас ходил здесь в одиночку. Сейчас я предлагаю начать обыскивать туннели от пола до потолка. И помните, что говорил Грейл: Ледяной Дворец занимает площадь не меньше квадратного километра. Вход может быть где угодно в этом районе. Помните еще и вот что: в этом дворце исповедник Воллькенден и полковник Штель. Нас отделяет от них лишь тонкий слой каменной кладки — и неужели это остановит Ледяных воинов Валхаллы?

СЛОВА МАНГЕЛЛАНА еще звучали эхом в голове Штеля, вызывая у полковника тошноту.

Ему показалось, что он еще ощущает испарения зловонного дыхания верховного жреца на своем ухе, и руки зачесались от желания дотянуться и стереть их.

— Я думаю, пора, — шептал ему Мангеллан. — Пора Воллькендену оставить мир смертных и навеки стать игрушкой Кхорна, Слаанеша, Тзинча, Нургла. Церемония начнется на рассвете. Полагаю, это обычное время для подобных ритуалов. Если хочешь, полковник Штель, можешь понаблюдать за церемонией. Это поможет тебе сосредоточиться.

Снова оставшись в одиночестве, Штель издал утробный рев ярости и попытался вырваться из цепей, хотя знал, что не сможет разорвать их.

Он ничего не мог сделать.

Поэтому он попытался хотя бы заснуть, чтобы, когда возникнет возможность, он был готов ее использовать. Но, как только удавалось задремать, он просыпался от боли в мышцах и позвоночнике, от неумолимого отсчета времени внутреннего хронометра, и от непрерывного звука падающих капель где-то снаружи.

На этот раз он проснулся от скрипа и визга двери его камеры.

Снова на него хлынул свет фонаря. На этот раз Штель не дрогнул. Его левый глаз закрылся, чтобы защититься от света, но правый мгновенно приспособился к яркому сиянию. Сначала полковник не увидел в этом ничего необычного. И лишь через секунду он понял, что это значило. К тому времени его взгляд был сосредоточен на низкорослой сутулой фигуре, шаркающей походкой вошедшей в камеру, оглядываясь через плечо в неуклюжих попытках двигаться бесшумно.

— Ну-ну, — сказал Штель. — Значит, пес Мангеллана сорвался с поводка?

Ферст зарычал на него, хотя Штель был связан в согнутом положении, голова мутанта все равно едва доставала до его подбородка.

— Ты можешь оскорблять меня как угодно, но ты горько пожалеешь о том, что оскорблял моего повелителя. Я заставлю тебя кричать, умолять о смерти.

Мутант снова достал нож и помахал им перед глазами пленника — но Штеля больше заинтересовало то, что он держал в другой руке.

— Мангеллан не знает, что ты здесь, не так ли? — сказал полковник. — Типичная верность еретиков.

— Повелитель будет благодарен мне за то, что я разобрался с его врагом. Он увидит, что я тоже могу проявлять инициативу.

— Да неужели? Я вижу, ты лишь пытаешься быть похожим на него, Ферст, — быть таким же предателем — но последнее, что будет терпеть предатель, получивший власть — это предательство других. Он раздавит тебя, Ферст, как мерзкое насекомое, которым ты и являешься.

Провокация Штеля сработала. Ферст подошел вплотную к нему, дотянувшись острием ножа до лица полковника. Мутант тяжело дышал, и Штель видел брызги слюны на его подбородке — и разглядел связку ключей в другой руке, прижатой к животу.

— Присоединись к нам или умри, — пробулькал Ферст, — такой выбор тебе предоставил мой повелитель. А я могу облегчить тебе выбор. Я вырежу этим ножом знак Хаоса Неделимого на твоем лице.

— Делай как хочешь, — спокойно сказал Штель. — Но хватит ли у тебя храбрости при этом смотреть мне в глаза?

ГЛАВА 16

Время до уничтожения Крессиды: 9 часов 53 минуты 21 секунда

МУТАНТ ФЕРСТ не успел даже вскрикнуть.

Разряд из бионического глаза Штеля поразил его прямо в лицо, опалил его кожу, заставив встать дыбом волосы, на лице мутанта застыла усмешка. Силой разряда его отбросило к стене камеры, о которую он ударился затылком. Ферст сполз на пол, оставив на стене кровавый след, его глаза закатились, язык вывалился изо рта.

И Штель взял ключи. Он успел схватить их двумя пальцами, прежде чем выстрелить разрядом из глаза, и едва не выронил их, когда Ферста отбросило от него, но все же удержал ключи, вырвав их из руки мутанта. Штель осторожно собрал ключи в ладони, пытаясь сдерживать свое нетерпение, не спешить.

В связке было девять ключей, а фонарь Ферста погас, когда мутант упал. Штелю пришлось действовать на ощупь, проверяя форму каждого ключа, пока он не нашел тот, что подходил к замку на его цепях. Если согнуть левое плечо и протолкнуть локоть назад, вывернув руку, он почти мог дотянуться до замка. После пары неудачных попыток зубья ключа, наконец, со щелчком вошли в замочную скважину. Это был самый приятный звук, который Штель слышал за весь день.

Когда цепи упали, ноги Штеля едва не подогнулись. Понадобилась вся сила воли, чтобы не упасть, Штель осторожно присел рядом с Ферстом, взял его нож и фонарь, и, шатаясь, вышел через открытую дверь в пещеру-коридор. Правый, бионический глаз Штеля снова ослеп, но аугметический слух подсказал, что он был один в коридоре. К счастью.

Он прислонился к сырой, неровной стене, чтобы остудить лоб — потому что он весь горел, несмотря на убийственный холод. Он дал мышцам время привыкнуть к свободе, чтобы их снова можно было напрягать. В горле жгло от жажды, и, хотя на стене сконденсировалось много воды, она была фиолетовой от плесени, и Штель не рискнул ее пить.

Когда он почувствовал себя в состоянии, то снова пошел вперед, освещая путь фонарем и осматриваясь вокруг. Он видел шесть дверей, ведущих в камеры, но пещера изгибалась, разделяясь на коридоры, ниши и впадины, которые были скрыты от его взгляда. Настроив аугметические слуховые сенсоры, Штель мог слышать дыхание людей за некоторыми из этих дверей. Некоторые спали, иногда издавая храп, другие напряженно вздрагивали, звеня цепями, а кто-то всхлипывал, оплакивая свою участь.

В каждой двери была маленькая смотровая дверца, запиравшаяся на металлический засов. Штель открыл ближайшую и поднял фонарь, осветив камеру достаточно, чтобы разглядеть ее узника. Это был имперский гвардеец, одетый в изорванные остатки красного с золотом валидийского мундира, в цепях, как и Штель — и, судя по запаху, он находился тут уже довольно давно. Валидиец умоляюще посмотрел на полковника и прохрипел:

— Помоги… помоги мне… Ради Императора, помоги…

С некоторым сожалением Штель закрыл дверцу, оставляя несчастного его участи. Валидиец стал бы лишь обузой, больше помехой, чем помощью. И его страдания скоро закончатся, сказал себе Штель. Как только упадут вирусные бомбы.

Он открыл другую дверцу, и вдруг что-то тяжелое бросилось на дверь. Штель инстинктивно отскочил и едва увернулся от когтистой лапы, протянувшейся через решетку. Он ударил по лапе железным засовом, и ее хозяин — мутант, покрытый серой шерстью — взвыл и отдернул ее назад.

Злобная тварь выла еще целую минуту, и Штель тихо выругался. Укрывшись, насколько возможно, за каменным выступом, он уже думал, можно ли быстро пробежать обратно в камеру, чтобы спрятаться там.

Зрячим глазом он неотрывно смотрел на каменные ступени, ожидая, что сейчас по ним сюда спустятся гвардейцы-предатели. Оглядевшись вокруг в поисках оружия, которым можно было оказать им сопротивление, Штель не нашел ничего, кроме камней. Он подобрал несколько на всякий случай, но с облегчением убедился, что не придется их использовать.

Вопли мутанта перешли в тихое хныканье, и Штель подумал, что предатели уже более чем привыкли слышать крики боли отсюда, снизу, и не утруждают себя выяснениями.

Пленника в третьей камере он узнал сразу.

До того он видел его только раз и только на голографическом портрете — но Штель подробно изучил изображение, занес его в свою аугметическую память.

Исповедник Воллькенден был более худым, чем на голограмме. Он также высох от обезвоживания, его кожа натянулась как пергамент, но строение костей не изменилось. Его выступающая нижняя челюсть узнавалась безошибочно. Голографический снимок, который видел Штель, был старым, исповедник на нем был в расцвете сил.

Странно, но Воллькенден не был скован цепями, он лежал, свернувшись, на грязной подстилке и спал, клочья белых волос рассыпались над овалом головы. Штель начал копаться в ключах Ферста и едва не выронил их — руки дрожали от волнения. Найдя ключ, он открыл дверь камеры, вошел в нее, склонился над лежащей фигурой исповедника и слегка встряхнул его, чтобы разбудить. Воллькенден сначала никак не прореагировал, и Штель испугался, что исповедник уже может быть мертв, что весь путь сюда был проделан напрасно. Потом, когда он слегка похлопал Воллькендена по бледным щекам, исповедник перевернулся на спину, застонал, и его веки затрепетали.

— Исповедник? Исповедник Воллькенден? Все в порядке. Я пришел, чтобы вытащить вас отсюда. Вы слышите меня? Исповедник?

Штель встревоженно оглянулся через плечо. Он не знал, сколько времени у него еще осталось. Кто-то должен знать, что Ферст спустился сюда — а если и нет, то все же могли обнаружить, что связка ключей пропала, и начать ее искать.

Он взял правую руку Воллькендена и положил ее себе на плечи. Поддержав исповедника за пояс, Штель поднял его на ноги.

— Надо найти вам немного воды, — прошептал он. — Нам обоим нужно немного воды.

Штель вывел Воллькендена из камеры и пошел с ним по коридору. Он был рад видеть, что исповедник оживает, что к нему возвращаются силы — но в то же время обеспокоен тем, что сил этих ему не хватит.

— Кто… кто вы? — хрипло спросил исповедник.

— Полковник Станислав Штель, Валхалльский 319-й полк.

— Они… послали полк, что спасти меня? — Воллькенден, казалось, нашел эту мысль весьма забавной, хотя Штель не понимал почему. Возможно, это чувство облегчения или истерическое состояние, вызванное голодом, вызвали у него приступ захлебывающегося смеха. — Я говорил Мангеллану. Я говорил ему, что Хельмата Воллькендена не бросят гнить в этих темницах, нет, он слишком важен… слишком важен…

— Экклезиархия чрезвычайно заинтересована в вашем спасении, исповедник, — сказал Штель. Он решил, что лучше не упоминать о том, что сейчас с ним нет всего полка.

Воллькенден попытался вырваться из его рук и идти самостоятельно, хотя явно еще не мог.

— Где они? — пролепетал он. — Где ваши люди? Я хочу обратиться к ним с речью. Они должны знать, чего от них ждут, и они будут слушать меня… Я смогу вдохновить их, превратить их в героев…

— Я знаю, исповедник, но…

Воллькенден повернулся, схватил за разорванную шинель Штель и напряженно посмотрел ему в глаза.

— Знаете, что самое плохое, самое мучительное в пребывании в плену? Так много времени для раздумий, и… Вам рассказывали о системе Артемиды? Говорили, что тогда, если бы не мое пастырское слово, множество миров там было бы охвачено скверной Хаоса…

— Я знаю, у вас выдающиеся заслуги, — сказал Штель. — Но мы должны…

— Что я без моих слушателей? Что я без моего голоса?

— Мы найдем вам слушателей, — пообещал Штель, — но не здесь. Мангеллан…

— Как он умер? Лазерный луч? Граната? Он успел увидеть перед смертью, как его Ледяной Дворец пал? Представляю, что это было за зрелище, да? Вы разрушили стены или просто расплавили их? Вода течет по улицам, смывая кровь… О, я знал, что вы придете… я знал, что вы убьете Мангеллана, я ему так и сказал.

Голос Воллькендена становился более громким и резким, и Штель не мог прервать его. Он зажал рукой рот исповедника, мысленно молясь, чтобы Император простил ему такую непочтительность.

— С уважением, сэр, — прошипел он, — Дворец Мангеллана не пал, и если мы будем слишком шуметь, его люди окажутся здесь через секунду. Мы должны выбраться отсюда, и это надо сделать тихо. Понятно?

Воллькенден отчаянно закивал. Казалось, он теперь почти боялся своего спасителя, но все же, видимо, понял, чего от него хотят. Штель убрал руку и повел исповедника по ступенькам. Когда они пытались подняться по лестнице, стало ясно, насколько в действительности слаб Воллькенден. Он поскользнулся на пурпурной плесени и упал бы, если бы Штель не поддержал его. С каждым следующим шагом Штелю казалось, что сейчас из-за Воллькендена он потеряет равновесие, и они оба упадут с лестницы.

Все-таки им как-то удалось преодолеть лестницу и подняться наверх. Штель заставил исповедника сесть и предупредил, чтобы тот соблюдал тишину. Полковник включил фонарь, прижался к стене рядом с дверью, через которую его втащили сюда почти четыре часа назад, и выглянул в огромный коридор Ледяного Дворца.

Отчасти он надеялся, что коридор пуст, что часовые не будут стоять на постах ночью. Однако он знал, что это очень маловероятно. Почти сразу же он услышал шаги пары гвардейцев-предателей, и снова скользнул в тень. Едва эти предатели прошли мимо, как следующая пара показалась с противоположного направления.

Мангеллан установил постоянное патрулирование своего дворца. «Забавно», подумал Штель, «такие, как он, проповедуют Хаос и в то же время так любят отдавать приказы». Не было смысла пытаться вычислить время между проходами патрулей — едва ли они были настолько дисциплинированы.

Пройти коридор незамеченными не было никакой надежды, и в любом случае, опускная решетка наверняка охраняется. Но Штель помнил ледяные мосты, протянувшиеся между верхними уровнями дворца и улицами улья. И, закрыв глаза, сосредоточившись, он вспомнил кое-что еще, на что он едва обратил внимание, когда его тащили во дворец. Он вспомнил полуоткрытую дверь — а за дверью начало винтовой лестницы.

Придется положиться на аугметический слух, чтобы вовремя услышать приближение патрулей — и на милость Императора, чтобы охранники у входа не обернулись и не увидели его и Воллькендена, пока они будут на открытом пространстве. Но Штель думал, что они смогут добраться до той двери. А там…

Дворец был огромным зданием. В нем должны быть места, в которых можно спрятаться. И, возможно, они смогут найти оружие и одежду культистов, чтобы замаскироваться. Возможно, получится найти неохраняемый мост. Все возможно… если они доберутся до той двери.

Штель присел рядом с Воллькенденом, рассказал ему о своем плане и спросил, готов ли исповедник ему следовать. Воллькенден пристально посмотрел на него и сказал:

— Это здание такое величественное, не правда ли? Весь этот лед… Это напоминает мне празднование победы на Артемис Майор, хрустальные статуи, воздвигнутые на Имперской площади…

Штель терпеливо снова объяснил ему план. Потом он помог Воллькендену подойти к входу в коридор, и стал ждать.

Они крадучись последовали за очередным патрулем из двух человек. Штель молился, чтобы никто из предателей не оглянулся через плечо. Он уже слышал, как к ним приближается следующая пара. У них есть… его процессоры быстро произвели необходимые вычисления… одиннадцать секунд, прежде чем следующий патруль предателей появится на большой лестнице. Штель попытался ускорить шаг, но у Воллькендена именно в этот момент окончательно ослабели ноги. Штель едва успел удержать его от падения, исповедник застонал, и полковник почувствовал, как его сердце замерло в ожидании, что сейчас предатели обнаружат их.

Пять секунд… и дверь, заманчивая дверь, была все еще недосягаема, на расстоянии четырех метров.

Подбородок Воллькендена опустился на грудь. Исповедник явно терял сознание, но они уже зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Штель подхватил обмякшее тело исповедника, едва не пошатнувшись под его тяжестью. Теперь придется бежать, пожертвовать тишиной ради скорости.

Он успел сделать только три шага, когда Воллькенден начал отчаянно вырываться из его рук.

— Нет! — закричал исповедник. — Вы не вернете меня в ту камеру, не закуете снова в цепи!

Штель попытался заставить его замолчать, снова зажал ему рот, но было уже слишком поздно.

Воллькенден вырвался и попытался встать, но упал на колени и пополз к злобно ухмыляющейся ледяной статуе похожего на горгулью существа.

— Помоги мне! — начал он умолять ее, протягивая к ней руки, словно в молитве. — Если твой долг — помочь мне, ради Императора, ради тех миров, что я освободил…

Он много чего еще сказал. Но Штель его уже не слушал — потому что гвардейцы-предатели набросились на них со всех сторон, даже из той двери, через которую он надеялся бежать. И даже если бы Штель был в состоянии сражаться, он не смог бы справиться с ними всеми. Даже если бы он мог бежать, бежать было некуда.

ИХ ТАЩИЛИ по бесконечным коридорам, Штеля и Воллькендена — толпа врагов вокруг них росла, когда все новые культисты и гвардейцы-предатели выбегали из комнат или покидали посты, чтобы присоединиться к толпе, несшей двух пленников в быстро движущемся потоке тел.

Штель не произнес ни слова, стоически приняв свою судьбу, но Воллькенден впал в безумие. Он махал руками толпе, благодарил их, уверял, что нет необходимости проводить парад, что он сделал лишь то, что мог сделать любой человек его положения.

Наконец, их притащили в большой внутренний двор, окруженный четырьмя огромными стенами с сотнями окон. По его краям росли ледяные деревья, достигавшие высоты в сто этажей, их ветви, переплетаясь, раскинулись над всем двором. Сквозь эту запутанную ледяную паутину проникали лунные лучи, освещая двор прохладным голубым светом.

Посреди толпы за всем этим наблюдал один культист, изо всех сил пытавшийся не соприкасаться с теми, кто стоял рядом с ним. Он натянул капюшон на голову, скрывая лицо, и старался не привлекать внимания. Когда толпа выкрикивала антиимперские лозунги, он притворялся, что тоже кричит, хотя не мог заставить себя произнести слова.

В центре двора возвышался большой каменный помост — а из него поднималась ледяная колонна, восьмиконечная, как звезда Хаоса, на ней были вырезаны знаки, взгляд на которые причинял боль глазам. Штель и Воллькенден были привязаны к ней цепями.

И вот появился Мангеллан, сопровождаемый внушительной фигурой. Одинокий культист сразу узнал космодесантника Хаоса, и понял, что тот явно побывал в бою со времени их последней встречи. Черная силовая броня космодесантника была повреждена, лицо окровавлено. Перед ним расступались, когда он шел сквозь толпу, даже еретики боялись оказаться слишком близко к этому чудовищу.

За Мангелланом следовал, шаркая ногами, его отвратительный низкорослый слуга-мутант, его голова была перевязана. Одинокий культист слышал, что мутанта звали Ферст, и он был не слишком умен, но Мангеллан благоволил ему, возможно, именно по этой причине. После попытки побега Штеля и Воллькендена ходили слухи, что это Ферст их выпустил. Казалось, что Мангеллан либо не верил этим слухам, либо ему было все равно.

Когда верховный жрец поднялся на помост, Воллькенден, казалось, узнал его, и, наконец, поняв, где он оказался, начал кричать и биться в цепях. Мангеллан, не обращая на него внимания, повернулся к толпе и поднял руки, требуя тишины. Через секунду шум затих, и Мангеллан вызвал отделение гвардейцев-предателей, приказав им патрулировать двор до конца ночи и охранять пленников. Космодесантник Хаоса встал в углу помоста, и, казалось, также намеревался остаться здесь.

— Наши гости больше не побеспокоят нас, — уверил Мангеллан свою паству. — Наши планы остаются без изменений. Через четыре часа мы соберемся здесь и начнем церемонию. С первыми лучами рассвета мы принесем в жертву нашим богам не одну, но две благородные души.

Одинокий культист услышал достаточно.

Толпа закричала, одобряя намерения Мангеллана. Культист с неожиданной легкостью проскользнул сквозь стену тел, направляясь к арке, через которую большинство еретиков вошло сюда. Он не хотел быть первым, кто уйдет, и напряженно ждал, пока толпа начала расходиться, возвращаться в свои комнаты и на свои посты, по двое и по трое, обсуждая предстоящее зрелище.

Он восстановил в памяти свой путь по Ледяному Дворцу, пытаясь не показать, что он очень спешит. Когда другие культисты вокруг разошлись, на секунду он остался один. Он нырнул в боковой коридор, узкий, темный, пол был гладкий и скользкий, в отличие от хорошо протоптанных путей в остальных частях дворца.

Железная дверь примерзла к ледяной раме, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы открыть ее. Он вышел на каменную лестницу и достал из-под своего одеяния фонарь, чтобы осветить путь вниз, в сырую пещеру.

Насколько ему было известно, эта неестественная система протянулась под всей площадью Ледяного Дворца. Подземные тюрьмы, как он выяснил, были расположены в той ее части, куда можно было попасть лишь из самого дворца — что он неохотно был вынужден признать после долгих поисков пути — как и различные винные погреба, склады и сокровищницы, где хранилось награбленное армией Хаоса после недавней победы. Эта пещера, однако, еще никак не использовалась. В самом деле, он не видел никаких признаков, что здесь проходил кто-то еще до него.

С облегчением он сбросил черное одеяние культиста, снятое с трупа, и снова стал солдатом Палиневым, бойцом Имперской Гвардии.

Он протиснулся сквозь нишу в каменной стене в крошечную пещеру. Здесь, где его было не видно с лестницы, лежал раздетый труп культиста с перерезанным горлом. Еретик совершил фатальную ошибку, войдя не в ту дверь не в то время. И к тому оказался примерно одного роста с Палиневым.

В стене маленькой пещеры была пробита дыра. Палиневу пришлось лечь на живот, чтобы протиснуться сквозь нее. Он спускался ногами вперед, и когда до пола оставалось только полметра, спрыгнул в туннель внизу. Он приземлился на узкий выступ, скользкий от сточной воды, — и сразу же его окружили темные силуэты.

Подняв фонарь, он увидел, что это его товарищи. Анакора и Михалев с облегчением встретили возвращение разведчика и быстро разбудили спящего сержанта Гавотского, как и было приказано. Ледяные воины, используя любую возможность хоть немного отдохнуть, расположились на каменном выступе, где и ожидали результатов разведки Палинева — хотя, конечно, обязательно ставили двух часовых.

Всех обрадовала новость, что Воллькенден и Штель живы. По сравнению с этим известием вопрос о том, как их спасать, казался почти несущественным. Палиневу пришлось напомнить, что им еще многое надо сделать.

— Мы можем пойти туда прямо сейчас, — сказал Гавотский. — Но ты сказал, что и полковника и исповедника хорошо охраняют, а мы устали как собаки. Мы не сможем уничтожить два отделения предателей, прежде чем они поднимут тревогу и окружат нас. Я предлагаю подождать, пока эта их церемония начнется. По крайней мере, мы будем знать, где находится большинство еретиков, и что их внимание отвлечено. Нам предстоит идти по дворцу.

— Пока не дойдем до внутреннего двора, — сказал Михалев, как всегда, первым высказываясь на тему осторожности. — А там нам придется пробиваться сквозь еретиков, а их там несколько сотен на одного нашего.

— Ты прав, — сказал Гавотский со спокойной улыбкой. — Они даже не узнают, что их убило.

ГЛАВА 17

Время до уничтожения Крессиды: 4 часа 22 минуты 14 секунд

ШТЕЛЮ ХОТЕЛОСЬ лишиться всех чувств.

Ему хотелось не слышать воплей еретиков — сотни их набились во внутренний двор, стояли в арочных проходах, даже свисали из окружающих окон. Ему хотелось не чувствовать прикосновений культистов, собравшихся вокруг него, готовивших его к церемонии, рисуя мерзкий символы на его лице и груди. Ему хотелось не чувствовать вони курильницы, которой Ферст размахивал у него перед носом, словно это был какой-то трофей, или ощущать зловещее присутствие космодесантника Хаоса, стоявшего за правым плечом Штеля.

И больше всего ему хотелось не слышать Воллькендена, который, как и Штель, был прикован цепями к восьмиконечному ледяному столпу, но плакал и умолял о пощаде. Так называемый спаситель системы Артемиды своим поведением покрывал позором себя и свою легенду.

Штель не боялся смерти. Даже сейчас он с радостью отдал бы свою жизнь ради освобождения исповедника. Но худшей смертью для него была именно эта: умереть, не выполнив задания. Умереть, потерпев неудачу.

Он закрыл свой зрячий глаз, пытаясь вычеркнуть все это из разума, пытаясь вернуть свою память в прошлое, в более счастливое время, к иной церемонии. Казалось, это было месяцы назад, хотя на самом деле прошло чуть меньше полутора дней — с тех пор, как он стоял рядом с «Термитом», склонив голову и принимая благословение имперского священника.

Знала ли Экклезиархия, что это будет его судьбой? Они освятили его душу, чтобы не позволить богам Хаоса пожрать ее? Он молился, чтобы это было так. Он молился, чтобы это было так, молился так горячо и громко, как мог, пытаясь наполнить разум воодушевляющими словами молитвы.

— Твой Император не спасет тебя, — злорадно прошипел Ферст в ухо Штеля.

Повелитель мутанта, Мангеллан, тоже был здесь, на помосте, расхаживая с важным видом вокруг пленных, помахивая скипетром, играя на публику. Его голос возвышался и утихал, когда он нараспев произносил слова на каком-то древнем зловещем языке — слова, которые Штель не понимал и не хотел понимать. Он знал, что аугметика его мозга не позволит ему забыть эти слова, и не хотел, чтобы они остались внутри него, стали частью его. Это были темные слова, холодные слова. Слова, которые, казалось, искажали само пространство, открывали путь в некую иную зловещую реальность.

Но он почувствовал, что слова уже заканчивались. Мангеллан привел толпу в неистовство. Он указывал на колонну, на приготовленных жертв — полковника и исповедника — скипетром в одной руке и большим, украшенным драгоценными камнями кинжалом в другой.

Он подошел к Штелю, приставил острие кинжала к его груди, прочертив по нарисованным на ней нечестивым символам — и тут Мангеллан вздохнул и своим шелковым, вкрадчивым голосом сказал:

— Тебе следовало присоединиться к нам, когда я дал тебе такую возможность. Как жаль, что такой несгибаемый дух, такой разум, были потрачены зря, на службе неблагодарному повелителю. Ты мог бы стать тем, кем ты всегда хотел стать, Станислав Штель.

Штель посмотрел ему в глаза и сказал:

— Я был тем, кем хотел быть.

В этот момент луч солнечного света проник во двор сквозь завесу ледяных ветвей над головами, и сверкнул на кинжале, когда Мангеллан поднял клинок, показывая его толпе и приготовившись вонзить его в первую жертву.

— Начинай же, повелитель, — нетерпеливо выдохнул Ферст. — Вырежи их сердца!

И тогда взорвалась первая бомба.

ГРЕЙЛ И ПАЛИНЕВ прекрасно рассчитали время, чтобы подойти к помосту.

Одетые в черные плащи культистов, они шли достаточно быстро, чтобы успеть добраться до Воллькендена и Штеля — но не настолько быстро, чтобы культисты вокруг что-то заподозрили и начали задавать вопросы.

Взрыв полыхнул во внутреннем дворе, испепелив десятки еретиков в огромной вспышке огня. Они так ничего и не увидели, не заметили, что среди них замаскированные враги. И Михалев установил свой подрывной заряд наилучшим образом. От взрыва рухнули два огромных ледяных дерева, их острые, как бритва, ветви посыпались на толпу, врезаясь в тела, отрубая головы и конечности. Грейл только надеялся, что его товарищ не оказался среди убитых, что он успел выбраться. Сам же Грейл сосредоточился на собственной задаче — заслоняя лазган своим телом, он нацелил его на цепи Воллькендена…

Еретики, дико вопя, шарахнулись от места взрыва… туда, где через секунду раздался второй взрыв.

Толпу во дворе охватила паника. Никто из еретиков не знал, куда бежать, но они давили друг друга, пытаясь бежать хоть куда-нибудь.

Чья-то рука схватила Грейла за плечо; обернувшись, он увидел заподозрившего что-то культиста. Глаза еретика расширились от удивления, когда он увидел под капюшоном лицо чужака. Культист открыл рот, чтобы закричать — и космодесантник Хаоса с его улучшенным слухом мог услышать его, несмотря на весь окружающий шум. Два лазерных луча пробили голову еретика, еще один попал ему в плечо, и культист упал.

Новые лазерные выстрелы раздались из окружающих двор окон, и культисты на помосте закричали, бросившись в разные стороны, предпочитая прыгнуть в толпу, чем быть мишенями на помосте. Грейл молился, чтобы его товарищи не приняли его и Палинева за врагов.

Однако большинство лазерных выстрелов было направлено в Мангеллана — но он был хорошо защищен гвардейцами-предателями, уводившими его по ступеням с помоста. Ферст бежал за ними, пытаясь укрыться за их броней, хотя Грейл видел, что предатели его даже не замечали.

И там был космодесантник Хаоса.

Одним мощным прыжком с помоста он достиг края двора. Врезавшись в стену, он начал подтягиваться вверх, пробивая руками углубления во льду. Грейл видел, что лицо Блонского в окне побледнело, когда рука в бронированной перчатке ухватилась за подоконник перед ним. Валхаллец ударил прикладом по пальцам космодесантника, но не смог стряхнуть его. Блонский повернулся и побежал, исчезнув из поля зрения Грейла, а космодесантник Хаоса, протиснувшись через узкое окно, устремился за ним.

Во всеобщей панике и смятении никто уже не думал об охране жертв. Возможно, Мангеллан думал, что они достаточно хорошо охраняются, и не знал, что его враги уже добрались до них. Наконец, лазган Грейла прожег цепи Воллькендена, и исповедник упал ему на руки.

— Сейчас моя очередь говорить? — слабым голосом произнес он. — Надо сказать, я ожидал от солдат большей дисциплины. Видимо, я отсутствовал слишком долго. Сейчас так не хватает хороших командиров…

— Пожалуйста, исповедник, — сказал Грейл. — Я пытаюсь спасти вас. Просто… просто стойте спокойно… сэр, пожалуйста… мне надо надеть этот плащ на вас…

— Уберите руки от меня! — вдруг завопил Воллькенден. Он оттолкнул Грейла, шатаясь, встал на ноги и огляделся, как испуганный кролик, готовый броситься бежать.

Штель, освобожденный Палиневым, подошел к нему и, не останавливаясь, ударил Воллькендена по голове, оглушив его. Грейл и Палинев в немом изумлении смотрели, как полковник взвалил бесчувственное тело исповедника на плечо.

— Ну? — крикнул он им. — Мы выбираемся отсюда или как?

БАРРЕСКИ ЕДВА мог дышать.

Взрывы подняли в небо клубы дыма, который теперь опускался на толпу во дворе. Культисты сбились такой плотной толпой, что Баррески было трудно двигаться, их локти врезались ему в живот и под ребра. Баррески изо всех сил держался, зная, что стоит расслабиться хоть на мгновение, и его раздавят или просто затопчут.

Но у него было одно преимущество перед еретиками. Он знал, где заложены бомбы — или, по крайней мере, где они были, потому что у Михалева оставалось только два подрывных заряда, и оба они уже взорвались. Баррески сам установил один заряд, и был доволен учиненной бойней — результатом своей работы.

Какой-то злополучный культист не устоял на ногах и, кашляя, врезался в Ледяного воина. Баррески не упустил возможность вонзить нож в его сердце, позволив трупу соскользнуть на пол. «Одним меньше», подумал он.

Здесь толпа, казалось, пришла к невысказанному согласию. Вместо того, чтобы драться друг с другом, еретики начали вместе продвигаться к арке, через которую намеревались покинуть двор. Баррески забрался на плечи протестующего культиста и закричал:

— Еще одна бомба! Смотрите! Вон она! Видите? В ветвях того дерева!

Никто бомбы не видел, потому что ее не было. Но слов Баррески было достаточно, чтобы многие еретики повернули назад, против хода толпы, посеяв еще больше паники.

Оглянувшись на помост, Баррески увидел, что тот пуст. Грейл и Палинев, вероятно, уже добрались до ранее намеченного выхода, забрав с собой Штеля и Воллькендена. Баррески быстро прошептал молитву, чтобы они были в безопасности. Теперь пора было выбираться самому.

Палинев выбрал для Баррески другой путь отступления, ближе к тому месту, где он сейчас находился. Он разведал для него путь до канализационного туннеля и убедился, что Баррески запомнил направление. Баррески заработал локтями, начав пробиваться сквозь толпу.

И тут он увидел Мангеллана, гвардейцы-предатели расчищали путь для верховного жреца, при необходимости используя лазганы. До него было лишь несколько метров…

Баррески просто не мог упустить такую возможность. Он знал, что это означает выдать себя, но все равно вытащил из-под плаща лазган, переключился на огонь очередями и выпустил десять лазерных выстрелов в верховного жреца.

Гвардейцы-предатели отреагировали быстро, прикрыв собой Мангеллана, их броня отразила большую часть лазерных лучей… но не все… Баррески издал победный крик, когда один из лучей попал в лицо Мангеллану. Верховный жрец с воплем схватился за лицо, прижав руки к глазам. Но теперь Баррески следовало позаботиться о собственной безопасности.

Гвардейцы-предатели уже направлялись к нему. Надо было опять затеряться в толпе. Баррески опустил голову, пытаясь ускользнуть среди массы еретиков в таких же черных одеяниях, но вдруг наткнулся на мускулистого культиста с ножом.

— Ты видел его? — закричал Баррески, указывая назад. — У него была бомба, и он шел за верховным жрецом. Он убил бы его, если бы я не… Смотри, тебе нужно защищаться! — он сунул лазган в руки культиста, пока тот, выпучив глаза, пытался понять, что происходит.

Баррески скрылся, а культист остался стоять с лазганом в руках. Так его через секунду и нашли гвардейцы-предатели.

— КОСМОДЕСАНТНИКИ! Идут по тому коридору!

Пожар просто ненавидел все это.

Он стоял у одной из дверей под аркой, ведущей в сам дворец, его задачей было насколько возможно охранять дверь — путь к спасению для Штеля и Воллькендена. А для этого приходилось притворяться одним из еретиков и, что почти так же отвратительно, притворяться до ужаса напуганным. Но Гавотский не позволил ему высказать никаких возражений.

Впрочем, через эту дверь шли немногие культисты. Михалев и Баррески безупречно установили свои подрывные заряды, погнав еретиков в противоположном направлении — а из тех, кто все-таки пытался пройти мимо Пожара, почти половина повернула назад, заразившись паникой, которую он старательно изображал. Однако, некоторые, казалось, не слышали его или же им так хотелось скорее убраться со двора, что они лезли в дверь несмотря ни на что. Когда один из культистов врезался в Пожара, валхалльцу пришлось собрать всю свою выдержку, чтобы не достать лазган и не начать стрелять.

— У них… у них цепные мечи! — отчаянно закричал он вслед бегущим. — И пушки! Огромные пушки!

— Пожар!

Он повернулся, услышав свое имя, но сначала не увидел, кто его зовет. Во дворе, полном силуэтов в черных плащах, почти невозможно было разглядеть, кто из них — его товарищи. Потом он узнал тонкий силуэт Палинева — а рядом с ним, должно быть, Грейл.

А между ними…

Пожар бросился вперед, нырнул в толпу, помог Палиневу поднять лежащего без сознания Воллькендена. Молодой боец снял повязку с правой руки, объявив себя выздоровевшим, но это напряжение мышц вызвало в руке острую боль.

— Что случилось? — крикнул Пожар. — Что-то пошло не так?

— Все в порядке, солдат, — тяжело дыша, сказал Штель, поднимаясь с пола и опираясь на Палинева. — Я просто… переоценил свои силы, вот и все. Может быть, вы с Грейлом… позаботитесь о Воллькендене?

Пожар с радостью принял на себя эту обязанность. Но в этот момент он услышал выстрелы где-то поблизости, обернулся и увидел, что отделение гвардейцев-предателей пробивается сквозь толпу к Ледяным воинам. Они размахивали лазганами, стреляя в воздух, и еретики расступались перед ними.

Пожар схватил свой лазган и крикнул Грейлу и Палиневу:

— Идите! Вытаскивайте полковника и исповедника! Я их задержу!

И он открыл огонь — не вверх, но прямо в толпу перед собой.

Культисты были захвачены врасплох. Они падали, как домино, каждый выстрел поражал трех или больше — и толпа бросилась назад, в сторону гвардейцев-предателей, угрожая затоптать их. Они пытались стрелять по Ледяному воину, но масса людей между ними и Пожаром была такой плотной, что их выстрелы не попадали в него, а только убивали своих.

Теперь он мог бежать за остальными, он задерживал преследователей достаточно долго, чтобы его товарищи успели спастись. Да, теперь он мог бежать…

Культисты между Пожаром и гвардейцами-предателями начали приходить в себя после паники, увидели, что враг находится среди них, и, зная, что бежать невозможно, всей толпой набросились на него. Лишь немногие из них были обученными бойцами — половину толпы составляли женщины — но на их стороне было огромное численное превосходство. Они были Ледяного воина, вцеплялись в него когтями, рвали его. Пожар увидел, как сверкнуло лезвие ножа, слишком поздно, чтобы избежать удара, почувствовал, как нож разорвал синт-кожу на животе, там, где тварь из канализации пронзила его своими шипами. Лазган вырвали из его рук. Удар за ударом сыпались на голову. Он и сам не знал, почему он еще не упал — но пока он стоит на ногах, он будет сражаться.

Пожар кружился вихрем, нанося удары руками и ногами, не позволяя никому из врагов схватить и удержать его. В левом кулаке он зажал свое последнее оружие: осколочную гранату, которая должна была обрушить арку за Штелем и другими валхалльцами, замедлить преследователей — и одновременно гарантировать, что еретики, убившие его, погибнут вместе с ним. Как он и собирался сделать, когда сражался в улье Альфа два дня назад.

Он подумал, не для этого ли Император сохранил ему жизнь тогда. Он хотел верить в это. Но серая шерсть, которой заросла вся его грудь, распространилась уже на спину, а правую руку нельзя было открывать из-под плаща. Его пальцы скрючились, а ногти стали заметно длиннее, и Пожар знал, что его бог не имеет к этому никакого отношения.

Он шел в этот бой не с намерением погибнуть в нем. По крайней мере, он об этом не думал. Но теперь его тайну хранило только черное одеяние культиста, и ему была невыносима мысль о том, как будут смотреть на него товарищи, что они скажут, когда это одеяние будет сброшено.

Гвардейцы-предатели уже почти добрались до него. Еще несколько секунд, и они смогут сделать точный выстрел, смогут прикончить его. Он активировал гранату и попытался заманить гвардейцев-предателей к арке.

«Лучше так», подумал он.

Лучше пусть его тело будет разорвано на куски и сожрано вирусом, чем попадет в общую яму с трупами еретиков. Лучше пусть никто не сможет осмотреть его останки, и товарищи, и, тем более, командиры, никогда не узнают о его позоре.

Лучше пусть они думают, что солдат Пожар умер как герой.

МАНГЕЛЛАН ОСЛЕП.

Он не видел лазерного луча, который попал в него, глаза верховного жреца уже слезились от дыма. Потом была вспышка и страшная, обжигающая боль. Казалось, все лицо охвачено огнем. Он не видел, куда он шел, не знал, что происходит вокруг, ему пришлось довериться своим телохранителям, чтобы они отвели его в безопасное место.

Наконец, он вошел в прохладные залы своего дворца, своего великолепного Ледяного Дворца, подаренного ему богами — но впервые в его стенах Мангеллан не чувствовал себя в безопасности.

Он слышал вокруг звуки бегущих шагов, культисты в панике разбегались, и Мангеллан приказал охранявшим его гвардейцам-предателям не подпускать никого близко, не доверять никому.

Он почувствовал, как кто-то настойчиво тянет его за рукав, и услышал голос Ферста:

— Почему мы бежим, повелитель? Что с жертвами? Кто их охраняет?

Мангеллан отмахнулся от назойливого мутанта.

— Они скованы! — заявил он, прислонившись к стене, чтобы успокоиться, и потер глаза, моргая и молясь богам, чтобы слепота оказалась временной.

— Но если их союзники пришли, чтобы освободить их…

— Попытайся хоть раз использовать свои мозги, Ферст, — раздраженно сказал Мангеллан, — как бы убоги они ни были. Штель привел в наш улей лишь горстку солдат. Как они могли проникнуть в этот дворец — мой дворец — ничего не зная о нем? Нет, это удар изнутри. Кто-то завидует всему, чего я достиг, власти, которой я добился, кто-то хочет омрачить момент моей наивысшей славы!

— Я уверен, что вы правы, повелитель, но…

— Я всегда знал, что это случится. Я знал, что жрецы всегда плетут интриги и строят заговоры, но чтобы так нагло…Кто же из них это мог быть? Что скажешь, Ферст?

— Я… я не знаю, повелитель. Я…

Мангеллан рванулся вперед, пытаясь схватить Ферста за одежду. Он почувствовал, как его рука задела отвратительного маленького мутанта, но не смог схватить его.

— Ты всегда шныряешь вокруг, — прорычал он. — Прячешься там, где тебя не должно быть, подслушиваешь то, что не должен был слышать. Скажи мне, Ферст, кто виновен в этом покушении на меня, в этом оскорблении богов, которым я служу?

— Никто, повелитель. Никто из нас не посмел бы перейти тебе путь.

— Ты же видел его, не так ли? Если не того предателя, который установил бомбы, то уж точно того гнусного оппортуниста, который стрелял в меня, который лишил меня зрения! Я найду его, Ферст, и когда я доберусь до него, он будет…

Мангеллан не почувствовал, как нож вошел в его живот, таким быстрым и искусным был удар. Только сейчас, когда он ощутил, как кровь льется из раны, как монотонная боль, словно от тупого удара, распространяется по телу… только тогда он понял, что случилось.

Он не мог говорить, ощущал страшную слабость и головокружение. Он мог только с ужасом слушать, как Ферст склонился к его уху — должно быть, его ноги подогнулись, и он соскользнул вниз по стене, на которую опирался, упав к ногам мутанта — и прошептал ему:

— Это твоя вина и только твоя. Ты был слишком самонадеян, был слишком высокого о себе мнения, и смотри, к чему это привело. «Горстка» рабов Императора унизила нас и стала причиной твоего падения. Я слышу богов — о, ты был так уверен, что они не снизойдут, чтобы говорить с таким как я, что я просто не пойму их волю — но я слышу их, и они разочаровались в тебе. Ты не оправдал их ожиданий, Мангеллан.

Он лежал на полу, хотя не помнил, как он упал. Он пытался поднять руки, пытался повернуть голову туда, где, как он думал, должны быть его телохранители, пытался позвать их.

— Стража! Стража! Помогите!

— Они не помогут тебе, — произнес голос Ферста сквозь сгущавшуюся тьму. — Они тоже знают, что это воля богов. И теперь они служат новому повелителю.

ГЛАВА 18

Время до уничтожения Крессиды: 3 часа 34 минуты 45 секунд

ПОМЕЩЕНИЕ БЫЛО маленьким, немногим больше, чем жилые комнаты на нижних уровнях улья. В нем стояла единственная кровать, хотя на полу вокруг валялось множество мусора: обломки мебели, рваная одежда, разбитые лампы, даже пара картин, углы которых почернели от огня.

Стены, конечно, были ледяные. На одной стене была грубо намалевана большая восьмиконечная звезда Хаоса, ручейки черной краски стекали с нее на пол.

Блонского не удивило, что Мангеллан, хотя под его властью было громадное пространство почти опустошенного улья и Ледяного Дворца, требовал, чтобы его последователи жили вот так. Чем больше им приходилось трудиться ради выживания, тем меньше времени оставалось на заговоры против их повелителя.

Хотя жителю этой комнаты теперь было уже все равно.

Он сейчас лежал на льду внутреннего двора под окном, через которое любовался зрелищем, когда в комнату ворвался Блонский. Некоторые Ледяные воины считали, что нет чести в том, чтобы стрелять в спину врагу, но Блонский не соглашался с ними. Самое главное — убить еретика. И упустить такую возможность было бы грехом.

Он хотел бы только получить шанс еще раз выстрелить в Мангеллана. Блонский как раз целился в него, когда увидел, что у Грейла неприятности, и пришлось поддержать огнем товарища. Да и охранники верховного жреца действовали слишком быстро, быстрее, чем он ожидал.

Один из них был уже здесь. Космодесантник Хаоса. Его массивный корпус закрывал все окно, погрузив небольшую комнату в полумрак. Блонский отошел к двери, перелез через кровать и кучи мусора, не прекращая стрелять из лазгана, хотя он и знал, что не сможет причинить этим серьезных повреждений, но надеялся, по крайней мере, заставить космодесантника Хаоса потерять равновесие, чтобы он не смог удержаться за внешнюю стену и упал.

Пора было все бросить и уходить.

Блонский метнул в противника осколочную гранату, но космодесантник Хаоса с легкостью поймал ее и отшвырнул через плечо, и она взорвалась в воздухе над двором. И когда он протиснулся через окно в комнату, у Блонского уже не было ни времени, ни боеприпасов.

Космодесантник Хаоса поднял болтер и выстрелил. Блонский успел захлопнуть дверь и побежал, слыша, как болты пробивают деревянную дверь. Через секунду раздался страшный треск — дверь была вырвана из ледяного проема.

Блонский мчался по пустым коридорам, взбегая по лестницам, но страшный преследователь не отставал. Блонский слышал позади топот его тяжелых шагов. Космодесантник Хаоса еще не догнал его лишь потому, что валхаллец был легче и более гибким, что позволяло ему лучше держаться на скользком ледяном полу.

Он пробежал мимо двух изумленных культистов, прятавшихся здесь после взрывов во дворе, и скрылся, прежде чем они успели как-то отреагировать на его появление. Блонский знал, что в следующий раз ему может и не повезти так. Он быстро завернул за один угол, потом за другой, и услышал позади страшный грохот — космодесантник Хаоса потерял равновесие и врезался в стену. Впервые Блонский выиграл несколько секунд, и он понимал, что лучшего шанса у него не будет. Он заскочил в случайно выбранную дверь и оказался в зале для банкетов, богато украшенном красными и коричневыми шторами и гобеленами, свисающими со стен.

Он намеревался найти место, чтобы спрятаться, и надеялся, что космодесантник Хаоса пробежит мимо. Он знал, что шансов на это немного, но это все, на что можно надеяться. И снова ему повезло. В зале было еще несколько дверей в противоположной стене. Блонский подбежал к одной из них и уже поворачивал ручку, когда главная дверь в зал распахнулась от удара, едва не сорвавшись с петель.

Космодесантник Хаоса ворвался в зал и перепрыгнул через стол. Блонский не стал ждать, пока он приземлится, и бросился через маленькую кухню в другой коридор, боясь, что он заблудился, и, возможно, не найдет выход отсюда. И если бы это была худшая из проблем.

Он сумел немного оторваться от космодесантника Хаоса, но тот все еще бежал за ним. Блонский слышал его шаги. Враг нагонял его.

ИХ ПРЕСЛЕДОВАЛО меньше еретиков, чем боялся Палинев.

Он не останавливался, чтобы узнать почему, он просто считал это благословением Императора, но полагал, что к этому имеет отношение взрыв, раздавшийся секунду назад, характерный звук разрыва осколочной гранаты. Он не оглядывался, чтобы посмотреть, что случилось с Пожаром, почему молодой солдат не последовал за товарищами — Палинев догадывался, что ответ ему не понравится.

Но здесь все равно были еретики — культисты и несколько гвардейцев-предателей, убежавших со двора прежде Ледяных воинов — и теперь эти еретики начали приходить в себя, собираться и искать предполагаемую угрозу.

И они нашли ее.

— Это он! — завопил культист, указывая на Штеля дрожащим пальцем. Потом его взгляд повернулся к исповеднику Воллькендену, который без сознания висел на плече Грейла. — Это они! Жертвы! Они сбежали с жертвами! Они…

Палинев выстрелил ему в голову, но было уже поздно. Остальные культисты набросились на них с ножами, а некоторые схватились за лазганы. Должно быть, валхалльцы выглядели легкими мишенями, Штель все еще опирался на плечо Палинева, а Грейл нес на себе Воллькендена. Но Штель не был так беспомощен, как казался. Он внезапно схватил двух культистов за их одеяния, ударил их головами друг о друга и швырнул под выстрелы лазганов.

Использовав секундное преимущество этого живого щита, Ледяные воины отступили в боковой коридор — но через несколько метров оказалось, что это тупик.

Штель взял лазган у Грейла и приказал ему держаться позади, чтобы не подставлять Воллькендена под выстрелы. Палинев уже обстреливал коридор, удерживая еретиков на расстоянии, заставляя их искать укрытия. Когда аккумулятор его лазгана разрядился, Штель занял его место и продолжил огонь. Перезарядив лазган, Палинев в свою очередь сменил полковника.

— Так не может продолжаться, — проворчал Штель. — Чем дольше они нас тут держат, тем больше внимания мы привлечем. А когда об этом узнает космодесантник Хаоса…

Он не договорил, в этом не было необходимости.

— Мы сможем прожечь стены? — спросил Палинев.

— Сомневаюсь, — ответил Грейл. — Конечно, можно попытаться, но вспомните ледник, как он раздавил «Термита».

Палинев стрелял по пустому коридору. На секунду он прекратил огонь, чтобы сберечь энергию — и сразу же четыре гвардейца-предателя бросились в атаку. Палинев и Штель вместе открыли огонь, убили одного, второго, третьего… но последний все никак не падал, продолжая бежать вперед.

Четвертый предатель укрывался за спинами своих товарищей, и смог подобраться почти вплотную к Ледяным воинам. Лазерные лучи задевали его бронежилет, но прямого попадания все не было — и Палинев уже видел позади него других еретиков, начинавших подниматься из укрытий, готовых броситься вперед, как только их товарищ схватится с врагом.

Их ждало разочарование. Предатель, шатаясь, добрался до угла, поднял оружие — и здесь рухнул, и умер у ног Палинева.

Штель обстреливал коридор еще несколько секунд, потом повернулся к солдатам.

— Вот что мы сделаем, — сказал он, — Сколько осколочных гранат у вас осталось? Сейчас мы бросаем их все в еретиков, обрушим на них крышу, если получится. А сами бежим изо всех сил в противоположном направлении. Палинев, ты знаешь путь и пойдешь впереди. Грейл, ты с Воллькенденом за ним. Я пойду последним, буду прикрывать вас огнем, чтобы те, кто переживет взрыв, боялись даже посмотреть нам вслед.

— Я пойду последним, сэр, — сказал Грейл. — Это слишком опасно для…

— Это приказ, солдат, — прервал его Штель.

— Возьмите хотя бы мою шинель. От вашей остались одни лохмотья. Одно точное попадание из лазгана, и…

Штель покачал головой.

— У тебя более важная задача, чем у любого из нас. Я все еще недостаточно силен, чтобы нести исповедника. Ты должен защитить его. Действуем по моей команде. Три, два, один… Палинев, ты слышишь?

Палинев услышал, хотя и на секунду позже полковника.

— Перестрелка, сэр. Справа от нас. Наверное, это остальные. Они тоже должны идти этим путем. Вероятно, они зашли в тыл еретикам и застали их врасплох.

Штель секунду обдумывал новости, потом на его губах появилась улыбка, и он поднял лазган Грейла.

— В таком случае, — сказал он, — план меняется.

АНАКОРА ЗНАЛА, что это будет нелегко. Независимо от того, сколько паники и смятения вызвали действия Ледяных воинов, как хороша была их маскировка, и насколько они были опытны, Анакора не ожидала, что выбраться из Ледяного Дворца получится без боя. Кажется, они уже потеряли Блонского; она и Гавотский, оставив свои снайперские позиции наверху, планировали встретиться с Блонским внизу лестницы. Они ждали его, сколько могли.

Сначала они бросились бежать, но были вынуждены идти медленнее, когда стали наталкиваться на еретиков с внутреннего двора. Они пытались сделать вид, что никуда особо не торопятся и не стараются выбраться отсюда. У Анакоры скрутило желудок, когда им навстречу из бокового коридора выбежало отделение гвардейцев-предателей, но она и Гавотский, закутавшись в черные плащи культистов и опустив головы, сохраняли спокойствие, и предатели пробежали мимо.

Вскоре после этого они встретили Баррески и Михалева, и Анакора была рада, что хотя бы двое товарищей пока еще живы.

А потом они услышали лазерные выстрелы, и Анакора стала опасаться худшего.

Множество еретиков собралось на перекрестке четырех коридоров, и все новые присоединялись к ним, подбегая со всех направлений. И когда подошли еще четыре культиста, никто не усомнился в том, что они прибыли принять участие в бою. Еретики осаждали отверстие в стене в нескольких метрах дальше, их удерживал только лазерный огонь, который вели оттуда. Анакора догадалась, кто это стреляет, даже до того, как увидела мелькнувшее лицо полковника Штеля.

Командовал еретиками темнокожий гвардеец-предатель с узкими глазами и тонким носом. Он приказал:

— Не стрелять! Пусть псы Императора израсходуют боеприпасы, тогда они останутся беззащитными!

Гавотский подошел к нему сзади, похлопал по плечу — предатель обернулся и увидел, что смотрит прямо в ствол лазгана. Лазерный луч вонзился в его правый глаз и сжег его мозг. Остальные трое Ледяных воинов восприняли это как сигнал к действию. Анакора застала врасплох другого предателя и перерезала ему горло ножом. Баррески попытался сделать то же самое с еще одним еретиком, но у того оказались более быстрые рефлексы, и он сумел вырваться. А Михалев просто стрелял в толпу очередями, вызвав страшную панику.

Как и во дворе, культисты были растеряны и напуганы внезапным появлением врага прямо среди них и гибелью командира. Некоторые из них побежали. Но другие решились оказать сопротивление.

Сначала у Ледяных воинов было преимущество. Культисты еще не разобрались, кто из окружающих фигур в черных одеяниях враг, а кто союзник, кому можно доверять, а к кому нельзя поворачиваться спиной. Поэтому они дрались, постоянно оглядываясь, и это стало причиной гибели многих из них. Анакора свалила двоих ударами кулаков, а третьему выпустила кишки ножом. Она улыбнулась, увидев, как сбитый с толку культист всадил нож под ребра своему товарищу. Остальные решили, что он предатель, и набросились на него.

Однако, гвардейцы-предатели — те немногие, что уцелели — быстрее разобрались в ситуации и определили настоящих врагов. Анакора вступила в бой на ножах с одним из них, напрягая все силы, чтобы пробить его защиту, зная, что с каждой уходящей секундой его союзники получают преимущество.

И действительно, она почувствовала, как в нее вцепляются сзади, чья-то рука сдавила ей горло — ее схватили двое культистов. Если бы они были вооружены, она была бы уже мертва. Но у гвардейца-предателя был нож, а в руки Анакоры вцепились культисты, и все, что она могла делать, чтобы защититься — отбиваться от него ногами, одновременно пытаясь стряхнуть культистов, заставить их выпустить ее. Краем глаза Анакора видела, что Михалеву тоже приходится нелегко, под ударами врагов он упал на колени.

И вдруг ход боя опять переменился — когда полковник Штель и Палинев вырвались из укрытия и, стреляя из лазганов, бросились вперед.

ОНИ СНОВА бежали.

Казалось, они бегут уже целую вечность — и легкие Гавотского горели, ноги сковывала боль, и он начал задумываться, не становится ли он слишком старым для всего этого.

Они оторвались от противника так быстро, как только смогли, зная, что этот бой им не выиграть, что сюда будут сбегаться все новые враги. Гвардейцы-предатели бежали за ними, стреляя вслед из лазганов. Ледяные воины отстреливались как могли. Баррески и Грейл, видимо, где-то потерявшие свое оружие, несли Воллькендена.

Когда они пробегали перекресток коридоров, Гавотский увидел, что из бокового коридора к ним бежит фигура в черном одеянии культиста. Сержант повернулся, вскинул лазган… и бегущий резко остановился, поднял руки и откинул капюшон — под ним оказалось раскрасневшееся лицо солдата Блонского.

— Он… он бежит за мной! — тяжело дыша, выпалил Блонский, указывая назад.

И вот он появился: космодесантник Хаоса вышел в коридор в сотне метров позади Блонского, и поднял болт-пистолет. Гавотский схватил измученного товарища и толкнул его за угол, к остальным. Сержант бросил в космодесантника Хаоса осколочную гранату, надеясь, по крайней мере, задержать его, и изо всех сил побежал за остальными.

Наконец они оказались в каменном подвале, через который проникли во дворец час назад. Анакора и Михалев заняли позиции у двери, откуда можно было простреливать коридор, а другие спустились по скользким ступеням, и начали, один за другим, протискиваться в дыру в стене.

Этот арьергардный бой позволит им выиграть время, но немного. Гавотский знал, что как только сюда придет космодесантник Хаоса, валхалльцам не останется иного выбора кроме как срочно отступать.

Он помог Грейлу протолкнуть в дыру Воллькендена, которого подхватили снизу Баррески и Палинев. Потом сержант пролез туда сам, и спрыгнул в туннель канализации. Полковник Штель раньше не был в этой части улья Йота, и теперь внимательно осматривал окружающее пространство при свете фонарей.

Палинев первым шагнул на узкий кирпичный выступ, Баррески и Грейл, тащившие Воллькендена, пошли за ним, но Штель приказал им подождать.

— Нам нужно добраться до космопорта, — сказал он. — Если и есть возможность улететь с этой планеты вовремя, то это можно сделать только оттуда. Космопорт в том направлении, — он указал через стену, и Гавотский ни секунды не сомневался, что полковник знает, о чем говорит.

— Не знаю, сможем ли мы попасть в космопорт отсюда, сэр, — сказал Палинев. — Эти туннели — настоящий лабиринт. Мы можем зайти в тупик, а если нас преследует космодесантник Хаоса…

— Ага, — проворчал Баррески, обращаясь к Блонскому. — Спасибо, что вывел его прямо на нас.

— И чем меньше времени мы проведем здесь, внизу, тем лучше, — сказал Гавотский. Заметив вопросительный взгляд Штеля, он сказал: — я объясню позже. С вашего разрешения, сэр, я предлагаю вернуться в часовню мутантов. Хм, это я тоже объясню. Там мы сможем лучше сориентироваться и идти к космопорту по поверхности. Мы даже можем получить кое-какую помощь.

Штель кивнул, понимая, что сержант в данный момент знает обстановку лучше, чем он — и Ледяные воины снова отправились в путь. Гавотский задержался, чтобы помочь Михалеву и Анакоре пролезть в канализацию из подвала. Как только Анакора спрыгнула вниз, Гавотский увидел, как прямо над ней в отверстии в стене появился ствол болт-пистолета. Сержант бросился вперед и оттолкнул Анакору, прижав ее к стене туннеля.

Над ними загрохотали выстрелы, вода вскипела под градом болтерных снарядов. Дождавшись, когда огонь прекратится, Гавотский и Анакора побежали, догоняя товарищей. Последний из них, Михалев, только что пролез в пробоину в стене — и когда Гавотский добежал до стены, он услышал позади, как что-то тяжелое упало в воду. Гавотский обернулся — и увидел, что самые страшные его опасения становятся реальностью.

Космодесантник Хаоса спрыгнул в туннель и повернулся, чтобы преследовать валхалльцев. Но там было что-то еще, что-то в воде.

И вдруг вода словно разорвалась, и огромная туша монстра заполнила туннель, нависнув над космодесантником, челюсти чудовища устремились к его горлу: тварь из канализации, вероятно, привлеченная болтерными выстрелами — подобная той, с которой дрались Ледяные воины, но Гавотскому показалось, что этот зверь еще крупнее.

Космодесантник Хаоса попытался отбить голову чудовища в сторону, ударил его цепным мечом, разорвавшим чешую, из-под клинка хлынула черная кровь. Но Гавотский не стал дожидаться исхода этого боя.

Он проскользнул сквозь дыру в стене и побежал.

КРЫШКА ЛЮКА была завалена обломками.

Палинев не смог поднять ее. Блонский вызвался подняться по лестнице вместо него и попытаться открыть крышку. Сейчас, конечно, они все думали о том, что может ожидать их там, в часовне, на поверхности. Штель секунду прислушивался, и сказал, что не слышит ничего. Врагов не было слышно. Но и союзников тоже.

Крышка, наконец, поддалась, и Блонский первым выбрался на поверхность, моргая от непривычно яркого света. Вскоре к нему присоединились и остальные.

В этот раз силы Хаоса действовали здесь более тщательно.

От стен часовни не осталось камня на камне. Колонны были взорваны, крыша рухнула. Еретики сожгли то, что оставалось от скамей, и разрушили алтарь так, что его было невозможно восстановить. Запах кордита все еще висел в воздухе, вместе с гнилостным зловонием смерти.

Блонский пнул ближайший труп носком ботинка, перевернул его, чтобы осмотреть. Он не хотел наклоняться, подходить к трупу еще ближе. Конечно, мертвец был мутантом. Его серая шерсть под разорванной синей рабочей одеждой намокла от темной крови. Возможно, это был один из лоялистов, которых они встретили тогда. Блонский не мог сказать точно. Для него все они были на одно лицо.

— Что произошло здесь? — спросил Штель. Гавотский рассказал ему о мутантах, их часовне и их явном желании помочь. Штель нахмурился и не сказал ничего. Блонский подумал, что полковник недоволен союзом его солдат с нечистыми тварями, но не хочет критиковать решение сержанта в присутствии солдат.

— Как бы то ни было, — вздохнул Гавотский, — похоже, они получили то, чего хотели. Они погибли, сражаясь. За Императора.

— Должно быть, это произошло сразу после того, как мы ушли, — сказал Палинев. — Возможно, лишь спустя несколько минут. Думаете, кто-нибудь из них мог спастись?

Гавотский пожал плечами.

— Пока не обыщем развалины, трудно сказать…

— В любом случае, — сказал Штель, — теперь мы можем рассчитывать лишь на свои силы.

И, бросив взгляд на Гавотского, полковник добавил:

— Возможно, это и к лучшему.

Блонский был полностью согласен.

— Хороший мутант — мертвый мутант, — удовлетворенно произнес он.

ГЛАВА 19

Время до уничтожения Крессиды: 1 час 29 минут 22 секунды

КОСМОПОРТ НАХОДИЛСЯ на восточном краю улья, на одном из средних уровней. Штель, внимательно рассмотревший и запомнивший карту города, знал дорогу туда.

И снова он сидел в кузове старого ветхого грузовика, вместе со своими солдатами. Грейл и Баррески сели в кабину, все еще в черных плащах культистов — хотя Штель сомневался, что эта маскировка им поможет, особенно сейчас, когда каждый еретик в улье выслеживал их.

Они ехали так некоторое время, вдруг Штель почувствовал, как грузовик резко дернулся, взвизгнув шинами, и ударился во что-то передним бампером.

— Что у вас там? — крикнул полковник.

— Нас заметили, сэр, — ответил Баррески через заднюю стенку кабины. — Кучка культистов. Грейл попытался раздавить их, нескольких достал, но двое ускользнули.

— И теперь они побегут к ближайшей вокс-станции, — вздохнул Михалев.

Штель опасался, что он прав. До сих пор он надеялся, что противник не знает, куда они направляются, не знает, что у них нет своего транспорта. Если повезет, большая часть еретиков будет охранять выходы из улья, оставив свободным путь к истинной цели Ледяных воинов. Сейчас эта надежда была потеряна. Сейчас все, что они могли сделать — попытаться добраться до космопорта первыми.

Штель постучал по задней стенке кабины и приказал Грейлу остановиться.

Исповедник Воллькенден, проснувшийся полчаса назад, выглядел так, словно его тошнило. Он внимательно посмотрел в лицо каждому из Ледяных воинов, потом уселся, прижав колени к груди, и положил на них голову, не обращая ни на кого внимания. Штель отдал ему собранные у солдат сухие пайки и воду, и исповедник жадно съел и выпил все это, но с тех пор не двигался и не произносил ни слова.

Вдруг он поднял голову и громким, ясным голосом заговорил:

— Разве такой транспорт подобает герою войны? Я потребую чью-то голову за это. Двигатель должен быть бесшумным. Мы не хотим, чтобы он услышал и пришел сюда. Уже пора есть? Они ждут, что я произнесу речь. Я нужен им, я дам им надежду и волю к борьбе.

Валхалльцы смотрели друг на друга, на крышу, куда угодно, только не на исповедника. Штель понимал их смущение. Он был обеспокоен состоянием Воллькендена с тех пор, как нашел его в тюрьме, опасался, что Мангеллан сделал с исповедником что-то, что сломило его разум. Тогда Штель отбросил эти опасения, сосредоточившись на том, что необходимо было сделать в тот момент. Сейчас же ему предстояло встретиться с этими страхами лицом к лицу.

— Вы свободны, исповедник, — сказал он. — Мангеллан больше не придет. Теперь он не сможет причинить вам вред. Помните меня? Я полковник Станислав Штель. Я спас вас. Вам нужно только проявить терпение, и мы вытащим вас отсюда. Мы доставим вас к врачам. Они вылечат вашу… болезнь.

— У меня еще осталось немного воды, — предложил Палинев. — Если это может… я имею в виду, если исповедник…

Воллькенден посмотрел Штелю в глаза и сказал:

— Я помолюсь за вас.

Штель улыбнулся.

— Мы будем признательны за это, сэр.

— И вы убьете его за то, что он со мной сделал?

— Вам не стоит беспокоиться об этом, исповедник. Через несколько часов на этой планете не останется никого живого. Мангеллан…

— Я не о нем, не о том, который говорил. Я о том громиле в плаще, который ударил меня по лицу. Вы заставите его страдать? Вы заставите его заплатить за то, что он поднял руку на святого человека?

Штелю не пришлось отвечать на этот вопрос — вдруг что-то снова ударилось в грузовик с такой силой, что вся машина вздрогнула.

— Во что там опять врезался Грейл? — проворчал Блонский, стукнувшись от удара головой о борт.

Но Штель почувствовал, что этот удар был не такой, как предыдущий — и аугметический слух полковника это подтвердил. Удар пришелся не в переднюю часть грузовика — нет, это кто-то запрыгнул на его крышу… и ходил теперь по ней. Кто-то с ревущим цепным мечом…

ОСТРИЕ МЕЧА пронзило крышу кабины прямо над головой Грейла. Валхаллец вскрикнул и пригнулся на сиденье, насколько возможно, не теряя из вида ветровое стекло, хотя теперь он едва видел, куда едет. Он резко крутанул руль вправо, потом влево, снова вправо, неистово вдавив педаль газа. Баррески, сидящего рядом с ним, бросало туда-сюда, Грейл слышал приглушенную ругань из кузова.

Но стряхнуть страшного пассажира он не мог.

Космодесантник Хаоса держался крепко, и его меч врезался все глубже. Он двигался, как пила, разрезая крышу кабины. Потом меч исчез, и Грейл увидел, как в разрез вцепились пальцы бронированной перчатки, расширяя его.

Баррески выстрелил по пальцам — он успел вооружиться лазганом, взятым у одного из убитых гвардейцев-предателей — и рука в бронированной перчатке исчезла. Но через секунду она снова появилась, вцепившись в крышу с новой силой. Наконец, космодесантник Хаоса с ужасным скрежетом разорвал крышу, и Грейл увидел прямо над собой его чудовищное оскаленное лицо, ощутил его зловонное дыхание.

— Все, держитесь! — крикнул Грейл и нажал педаль тормоза.

На этот раз космодесантник Хаоса был захвачен врасплох. Он пытался схватить Грейла, когда грузовик резко остановился, и космодесантник не удержался на крыше. Он ударился в ветровое стекло, расколов плексиглас, соскользнул по капоту куда-то в сторону и исчез из вида. Грейл лихорадочно дал задний ход. Он почувствовал, как правое переднее колесо наткнулось на что-то и переехало через какое-то препятствие — Грейл надеялся, что это голова монстра, хотя так оно было в действительности или нет, особого значения не имело.

Космодесантник Хаоса снова вскочил на ноги и бросился на отъезжающую задним ходом машину, как разъяренный бык.

Он выглядел ужасно, его черная броня, казалось, едва держалась на избитом теле. Левая рука отсутствовала по локоть, вероятно, потерянная в схватке с чудовищем из канализации. Одного глаза не было. Он выронил цепной меч, но держал в руке болт-пистолет.

От него невозможно было уехать задним ходом. Грейл попытался развернуться, заехав на другую улицу, но было слишком поздно. Космодесантник Хаоса догнал их. Он схватился за бампер, и теперь, как ни крутились колеса, как ни напрягал силы мотор, машина не могла сдвинуться с места.

Вдруг космодесантник пригнулся, схватил грузовик за переднюю ось и поднял его одной рукой. Баррески, ударив по задней стенке, крикнул:

— Всем покинуть машину!

Распахнув двери, он и Грейл выпрыгнули из кабины, и космодесантник Хаоса одним могучим рывком опрокинул грузовик.

БЛОНСКИЙ И МИХАЛЕВ сидели ближе всех к выходу, и первыми выскочили из кузова. Следующим Штель высадил Воллькендена, толкнув его в спину, когда исповедник замешкался. Воллькенден неуклюже упал лицом вниз, и Штель, спрыгнув рядом, поднял его на ноги.

Когда грузовик опрокинулся, в кузове еще оставались Анакора, Гавотский и Палинев.

Анакора уже подошла к выходу, приготовившись прыгнуть, когда мир вокруг перевернулся. В следующую секунду она обнаружила, что лежит на спине на пластальной поверхности, которая еще недавно была бортом кузова. Анакора сильно ударилась головой, перед глазами мелькали черные точки, угрожая полностью погрузить ее во тьму. Она боролась, не позволяя тьме поглотить ее. Она слышала треск лазерных выстрелов и грохот болт-пистолета. Она не могла просто лежать здесь, пока остальные сражаются.

Палинев первым выбрался из кузова и отполз в сторону. Анакора видела, как его расплывчатый силуэт исчез в ярком белом свете — она поняла, что это свет фонарей с улицы, проникающий в темный кузов. Грузовик лежал на боку, и одна из задних дверей кузова — та, что сейчас находилась наверху — была захлопнута. Нижняя дверь слетела с петель и смялась, но там еще оставалось достаточно пространства, чтобы выбраться.

— Ты в порядке? — спросил Гавотский, помахав рукой перед глазами Анакоры.

Она стиснула зубы и решительно кивнула. Гавотский выполз за Палиневым на улицу. Анакора моргнула, чтобы зрение прояснилось, и заставила себя встать и последовать за ними.

Внезапно она услышала придушенный вскрик, Гавотского кто-то схватил и поднял вверх — и у Анакоры перехватило дыхание при виде пары огромных черных бронированных ботинок у самого выхода. Гавотский выполз прямо в лапы космодесантника Хаоса.

Анакора видела и ботинки сержанта, поднятого на полметра над землей и яростно отбивавшегося. Космодесантник Хаоса прижал его к борту грузовика и медленно душил, не обращая внимания на огонь лазганов других Ледяных воинов. Но отсюда, снизу, Анакора видела трещины в черной силовой броне, а под ними незащищенную плоть.

Анакора достала нож, воткнула его в трещину на лодыжке, провернула и вонзила еще глубже, надеясь разорвать сухожилие. Неизвестно, смогла ли она это сделать, но определенного результата все же добилась. Космодесантник Хаоса взвыл в ярости и отшвырнул Гавотского. Потом он схватил оставшуюся заднюю дверь кузова и оторвал ее, чтобы увидеть, кто посмел его атаковать.

Только сейчас Анакора увидела, как он изранен. Она не могла поверить, что с такими ранами можно ходить и сражаться. Но она не сомневалась, что он более чем способен мгновенно убить ее.

Она стала отползать от него, пока не уперлась в заднюю стенку кабины. Космодесантник Хаоса присел на корточки, и, рыча богохульные ругательства, поднял болт-пистолет. В голове у Анакоры еще звенело от удара, она закрыла глаза и крикнула товарищам:

— Уходите! Уходите отсюда, пока можете!

Так кричал Штель, когда они в прошлый раз сражались с этим монстром.

Но вдруг она услышала механический рев, и космодесантник Хаоса застыл. Его глаза остекленели, кровь хлынула изо рта, он повернулся и попытался встать, но это усилие оказалось слишком тяжким для него, и он рухнул — и Анакора увидела всаженный в его спину цепной меч, сыплющий искрами.

Палинев помог ей выбраться из грузовика, и она, шатаясь, встала на ноги. Теперь свет уличных фонарей казался тусклым. Как и другие Ледяные воины, Анакора смотрела на полковника, его лицо и грудь были разрисованы зловещими символами с церемонии жертвоприношения, хотя он пытался стереть их — а правую руку он держал так, словно она была в чем-то испачкана.

Анакора поняла, что именно этой рукой Штель подобрал цепной меч космодесантника Хаоса. Его аугметические мускулы были достаточно сильны для этого.

Но в глазах полковника Штеля не было удовлетворенности победой. Его взгляд выражал лишь глубокое отвращение.

ОНИ СНОВА шли пешком. Штель не хотел тратить время на поиски другого транспорта — а до космопорта, по его словам, оставалось лишь чуть больше километра. Валхалльцы построились в две колонны и двигались ускоренным маршем. Усилия, требовавшиеся, чтобы идти в ногу со всеми и держать строй, помогали солдатам преодолеть усталость, которую они все ощущали. Это помогало им чувствовать себя собраннее, словно они представляли собой маленький островок порядка в этом охваченном Хаосом мире — и даже Воллькендену это, казалось, шло на пользу. Он молча маршировал рядом со Штелем, хотя по-прежнему спотыкался.

Палинев видел, что они приближаются к космопорту, здания вокруг были выше и богаче, чем внизу. Над входами в таможни и офисы судоходных компаний еще оставались украшения в виде аквилы. Улицы здесь были более широкими и лучше освещенными, как на верхних уровнях.

Вдруг Штель остановил отделение и приказал дальше продвигаться с осторожностью. Он казался встревоженным — и через секунду Палинев понял, почему.

Впереди были какие-то люди. Палинев слышал — теперь и все валхалльцы слышали — как они разговаривали и смеялись. Ледяные воины укрылись в узкой аллее, и Штель послал Палинева вперед на разведку.

Космопорт был огромным величественным зданием из белого камня, сейчас в его окнах было темно. Очевидно, по зданию вели огонь из стрелкового оружия, и фасад был усыпан щербинами от попаданий, но пробоин не было. Перед зданием располагался широкий внешний двор, сломанные фонтаны в нем были до краев наполнены замерзшей черной водой. Лифты были разбиты, и деревья — настоящие деревья — погибли от холода. Когда-то этот район радовал взор гостей улья Йота, а возможно, и всей Крессиды. Сейчас он производил совершенно противоположное впечатление.

Палинев смотрел на все это с мостика между двумя зданиями. Внизу широкая лестница спускалась с улицы, где прятались остальные бойцы отделения, к внешнему двору и заманчиво открытым воротам за ним.

Разбитый черный гравикар, лежащий на ступенях, когда-то летел к этим воротам. Вероятно, его водитель спешил доставить важного пассажира в безопасное место. Видимо, он не справился с управлением, или попал под обстрел, и врезался в колонну в верхней части лестницы, разбив носовую часть машины. Сейчас гравикар был пуст. Палинев подумал, смогли ли те, кто в нем летел, спастись, или их трупы вытащили из разбитой машины.

На огромном дворе были и другие гравикары, в основном сгоревшие или перевернутые, или и то и другое. У фонтана, накренившись, стоял грязный старый автобус — транспорт для менее привилегированных граждан, его окна были разбиты, колеса спущены.

И кругом были еретики: культисты, гвардейцы-предатели, мутанты, даже несколько отродий Хаоса, они заполняли весь двор, насколько Палинев мог видеть, почти полностью окружили все огромное здание космопорта, и с каждой секундой прибывали все новые их толпы. Столкновение с космодесантником Хаоса дорого обошлось Ледяным воинам. Враги узнали об их намерениях и опередили их.

Палинев, упав духом, покинул свой наблюдательный пункт и вернулся к остальным. Штель выслушал его доклад в мрачном молчании, и Палинев понял, что его сведения лишь подтвердили то, что полковник ожидал услышать.

— У нас осталось меньше часа до того, как будут сброшены вирусные бомбы, — сказал Штель. — Нет времени искать другой способ покинуть планету, даже если бы он был. Наша единственная надежда, хоть и небольшая — космопорт. И чем скорее мы доберемся до него, тем меньше врагов будет стоять между нами и спасением.

Никто с этим не спорил. Но казалось, словно темная туча опустилась на валхалльцев, и Палинев ощущал на себе ее тяжесть. Как несправедливо будет, если они, пройдя через все, погибнут здесь, у последнего препятствия. Они преодолели столь многое, совершили подвиги, которые казались невозможными, и никто даже не узнает об этом?

— Я не буду сейчас произносить речей, — сказал Гавотский. — Вы все знаете, что надо делать, и знаете, что обстоятельства против нас. Просто помните, что в прошлый раз было не легче, и тогда мы преодолели все обстоятельства. Девятеро нас вошли в Ледяной Дворец, и девятеро — вместе с исповедником — вышли. Если это не доказывает, что Император с нами, тогда ничто не докажет. Я знаю, что могу вами гордиться.

ГОЛОСА ЕРЕТИКОВ звучали все громче.

И не только потому, что Грейл подходил ближе к ним. Он слышал, что толпа становилась все больше и больше, и уверенность врагов тоже росла. Он боялся, что в любой момент кто-нибудь мог подняться по ступеням из здания космопорта и обнаружить его и Палинева, крадущихся к зданию по улице.

Или по этой улице к врагу могут подойти подкрепления.

Он ускорил шаг, полагая, что в таком шуме никто не услышит шагов еще двух человек. До цели — разбитого гравикара — оставалось еще около двадцати метров, когда Палинев остановил его, схватив за руку.

— Дальше идти нельзя, — сказал разведчик, — нас заметят снизу.

Грейл кивнул и упал на живот, приготовившись ползти остаток пути на локтях.

Вдруг гул толпы зазвучал по-другому, уверенность в одно мгновение сменилась страхом. А потом Грейл услышал раскаты взрывов и выстрелы.

Он встревоженно обернулся к Палиневу. Разведчик посмотрел на него и только пожал плечами. Потом Палинев вскочил, бросился к обочине дороги и снова залез на металлический мостик. Через несколько секунд он возвратился, его щеки пылали от возбуждения.

— Это мутанты! — сообщил он. — Мутанты-лоялисты. Там… я не знаю, откуда столько их взялось. Больше, чем мы когда-либо здесь видели. Больше, чем тех, которых убили еретики в часовне. Они повсюду, вылезают из канализационных люков. Они застали еретиков врасплох.

Похоже, Император действительно благоволил Ледяным воинам.

— Они могут победить? — спросил Грейл.

Палинев покачал головой.

— Для победы им не хватит сил. Но они хорошо отвлекут противника. Если будем действовать быстро…

Грейл кивнул, встал и побежал к гравикару. Он полагал, что едва ли кто-то из еретиков заметит его сейчас. Даже если враги его заметят, то, скорее всего, будут слишком заняты, чтобы что-то предпринять. Когда Грейл добежал до ступеней, то краем глаза увидел кипевший в космопорту бой, о котором говорил Палинев — но все внимание танкиста было сейчас обращено на гравикар.

Дверь водителя заклинило от удара. Грейлу пришлось упереться ногой в корпус и приложить все силы, чтобы открыть ее. Наконец, дверь поддалась, отскочив с такой силой, что едва не ударила его в подбородок. Грейл запрыгнул в гравикар и шепотом произнес молитву его машинному духу, нажимая руны на панели приборов. К счастью, как заметил Грейл, двигатели гравикара располагались в кормовой части, и остались относительно невредимы после столкновения.

Двигатели завелись с третьей попытки, и гравикар протестующе заскрежетал, когда его корма поднялась, но разбитый нос по-прежнему упирался в колонну. Грейл дал задний ход и вздрогнул, когда гравикар медленно оторвался от колонны, обломки от носовой части посыпались на землю. На секунду Грейл испугался, что колонна сейчас может рухнуть прямо на ветровое стекло — но колонна, хотя и колебалась, все же устояла.

Когда машина освободилась, Грейл увидел в зеркало заднего вида, что остальные бойцы отделения уже бегут к нему.

Воллькендена усадили на заднее сиденье, приказав ему пригнуть голову. Штель и Гавотский втиснулись с обеих сторон рядом с ним, а Анакора и Палинев сели впереди с Грейлом. Гравикар был загружен до предела, поэтому Баррески, Блонскому и Михалеву придется бежать за ним, надеясь, что Грейл расчистит путь для них, а также прикрывать гравикар огнем сзади.

— Все готовы? — спросил Грейл. — Тогда держитесь!

И он вдавил акселератор.

Максимальная скорость гравикара не была особенно впечатляющей, но все же он двигался достаточно быстро, пролетев ступени и перевалившись через край лестницы. Ледяные воины почувствовали, как на секунду машина зависла в воздухе, и приземлилась, сильно встряхнув их. Гравикар заскользил по двору космопорта на своей антигравитационной подушке, толпа перед ним начала разбегаться, но некоторые не успели убраться с дороги и попали под удар искореженного капота, или, свалившись, оказывались под днищем машины.

Некоторые еретики — те, что не были заняты отражением атаки мутантов — заметили, что происходит, увидели, что их добыча ускользает, и открыли огонь. Многие из них были сразу же убиты тремя Ледяными воинами, следовавшими за гравикаром.

Машина прошла в ворота космопорта, направляясь к главному зданию, и звуки боя позади начали отдаляться.

ГЛАВА 20

Время до уничтожения Крессиды: 0 часов 18 минут 49 секунд

СРАЖЕНИЕ ПЕРЕКИНУЛОСЬ в космопорт. Гравикар врезался в мутанта в синем рабочем комбинезоне, подбросив его в воздух. Мутант упал на капот, держался за него секунду, и его красные глаза умоляюще смотрели на Ледяных воинов, казалось, спрашивая «почему?». Штель не хотел думать об этом, не хотел признать, что его жизнь, жизнь Воллькендена и всех солдат, возможно, спасены этими тварями. В следующее мгновение мутант исчез, свалившись под гравикар на верную смерть.

Грейл гнал машину вперед. Он резко повернул вправо, промчавшись через разгромленный зал ожидания, протаранил стеклянные двери, и гравикар оказался на главной посадочной площадке космопорта: огромной круглой каменной чаше, которая когда-то была полна космических кораблей всех типов. Сейчас космопорт был почти пуст. Штель ожидал этого. Он и его отделение были далеко не первыми, кто пытался покинуть улей Йота таким способом. Штель лишь молился, чтобы в космопорту осталось хоть что-нибудь, что они могли бы использовать для эвакуации.

— Вон там, — сказал он, — тот сторожевик. Сможешь управлять им, Грейл?

— Не знаю, сэр. У меня совсем мало опыта пилотирования. Но попытаюсь.

Грейл объехал вокруг корпуса, осматривая старый ветхий корабль. Они увидели, что гондолы двигателей разбиты, возможно, от удара астероида, а возможно, вражеским огнем. Штель, бросив беглый взгляд на развороченные внутренности двигателей, покачал головой и приказал Грейлу ехать дальше.

Теперь они видели вогнутую дальнюю стену с рядами люков. Некоторые из них были открыты и манили Штеля видом серого неба Крессиды. Он провел в этой хаоситской помойке лишь один день, но и это было слишком много. Там, в небе была свобода. Если бы только они смогли прорваться к ней…

— Вот этот, может, и подойдет, сэр, — Грейл остановил гравикар рядом с маленьким челноком, подобным тому, на котором летал и был сбит Воллькенден — и этот челнок едва ли был в лучшем состоянии. Его обшивка была покрыта слоем льда, гондолы двигателей почернели от огня, одна стойка шасси была сломана, и челнок стоял, накренившись на один борт. Корабль являл собой поистине жалкое зрелище, и было понятно, почему его забыли здесь — но ничто не указывало явно на то, что он не сможет взлететь.

Ледяные воины вышли из гравикара. Грейл и Анакора пытались ножами открыть замерзший люк в фюзеляже челнока, наконец, люк со скрежетом частично открылся, усыпав пол осколками льда, и Грейл смог пролезть в кабину. Штель приказал Палиневу с Воллькенденом следовать за ним.

Еретики уже ворвались на посадочную площадку. Баррески, Блонский и Михалев изо всех сил бежали к челноку, отстреливаясь — и Штель увидел, как Блонский упал, пораженный лазерным выстрелом. Он был еще не мертв, но явно тяжело ранен. Единственное, что полковник смог бы сделать для него, если бы был поблизости — избавить его от страданий, оказав милосердие Императора.

Похоже, Баррески и Михалев пришли к тому же выводу — потому что, после секундного промедления, они продолжили бежать и отстреливаться, оставив своего умирающего товарища. Наконец, запыхавшись, они присоединились к Штелю, Гавотскому и Анакоре, Михалев был ранен, на его виске багровел лазерный ожог.

Гавотский, не теряя времени, уже отдавал приказы:

— Корабль защищен броней. Используйте это преимущество. Найдите подходящую позицию и стреляйте!

«С милостью Императора», подумал Штель, «это может сработать». Из первой волны атакующих осталось меньше двух десятков еретиков. Большая часть врагов еще на внешнем дворе, сражаются с мутантами-лоялистами — и пока у противника не замечено оружия более мощного, чем лазганы. Они не смогут повредить сам челнок, так что Воллькендену угрожает опасность лишь в том случае, если враг проникнет на борт. Штель молился, чтобы пять Ледяных воинов, включая его самого, сумели этого не допустить.

Он укрылся за одним из крыльев челнока, лазерные лучи врезались в обшивку, не причиняя вреда. Здесь было относительно безопасно, Штель начал отстреливаться, и, усмехаясь со злорадным удовлетворением, скашивал одного культиста за другим.

Вторая волна бросилась в атаку через секунду. На этот раз врагов было больше, в основном, мутанты и отродья: явный знак того, что действия еретиков становились более организованными, теперь они гнали перед собой пушечное мясо.

Один особенно крупный волосатый мутант, игнорируя лазерные выстрелы, попадавшие в него, сумел добежать до Штеля. Монстр подскочил к крылу, рыча и пытаясь ударить валхалльца когтями. Когда полковник увернулся, мутант толкнул его плечом, отбросив к борту челнока.

Штель вонзил штык в горло мутанта, подавив тошноту, когда на него хлынула вонючая кровь. Мутант продолжал сражаться, хотя теперь лишь бешеная ярость позволяла ему устоять на ногах.

Штель пригнулся, избежав нового удара, и скользнул под брюхо накренившегося челнока, вжавшись в угол, где фюзеляж почти соприкасался с полом. Мутант попытался пролезть за ним, но его плечи оказались слишком широкими. Чудовище отчаянно хотело дотянуться до своей жертвы, и его когти прошли на волосок от груди Штеля. Но, наконец, мутант содрогнулся и умер. Почти в ту же секунду лазерный выстрел противника попал в одну из неповрежденных стоек шасси рядом со Штелем. Стойка прогнулась и едва не сломалась. Корпус корабля вздрогнул над его головой, угрожая рухнуть и раздавить его. Штель выбрался из-под челнока так быстро, как только мог.

Атака еретиков была отбита. Солдаты Штеля оборонялись с поистине валхалльской стойкостью, давая своему командиру время осмотреться и оценить ситуацию. Он увидел, как три гвардейца-предателя обходят челнок. Они пытались зайти с тыла, как поступил бы и он на их месте.

Штель выпустил по ним очередь лазерных лучей. Едва ли он попал в кого-то из них, прежде чем они нырнули в укрытие — его бионический глаз все еще проходил цикл ремонта и перезарядки. Но он напугал их.

Предатели поняли, что он их видел. Теперь они будут продвигаться более медленно и осторожно — если вообще посмеют продолжать.

Один из двигателей челнока взревел, изрыгнул клубы дыма и снова замолчал. Корпус корабля застонал и содрогнулся, ослабленная стойка шасси прогнулась еще больше.

Штель сосредоточился на бое, отстреливая наступающих мутантов. Самую важную задачу предстояло выполнить не ему. Сейчас все зависело от Грейла.

И вот, к его облегчению, двигатели включились — оба.

— Отходим! — приказал полковник. — Все на корабль! Мы убираемся отсюда.

Он стоял ближе всех к трапу, быстро поднялся по нему, выпустил по врагам несколько выстрелов напоследок, и запрыгнул в полуоткрытый люк.

Внутри он увидел зрелище, от которого замерло сердце.

Палинев лежал на полу пассажирского отсека без сознания. И нигде не было видно исповедника Воллькендена.

Штель подскочил к разведчику и начал энергично трясти его, пока Палинев не открыл глаза.

— Исповедник, — прошипел Штель. — Где исповедник?

— Он… застал меня врасплох… — простонал Палинев. — Напал… сзади. Он… бормотал что-то… Кажется, он подумал… что я — Мангеллан…

Штель услышал все, что нужно. Он повернулся, увидев за собой Гавотского и Михалева, протолкался мимо них к выходу и в люке столкнулся с Баррески и Анакорой. Гавотский спросил, что случилось, и куда направляется полковник.

— Никто из вас, — приказал Штель, — не должен покидать корабль ни в коем случае. Ждите меня, сколько сможете — но как только увидите, что еретики вот-вот ворвутся на борт, пусть Грейл немедленно взлетает, независимо от того, вернусь я с Воллькенденом или нет. Понятно, сержант?

Штель не стал ждать ответа.

Он снова вышел на площадку, ругая себя за то, что не предвидел этого, что не направил больше людей присматривать за Воллькенденом, что не услышал, как исповедник оглушил Палинева и выбрался из челнока. Должно быть, это произошло, когда Штель был под брюхом челнока, сражаясь с мутантом.

Еретики только сейчас поняли, что челнок больше никто не обороняет, и начали осторожно приближаться к нему. На внезапное появление Штеля они отреагировали огнем — но тоже не сразу. Штель предполагал, что Воллькенден нашел укрытие где-то поблизости. Увидев ряды упаковочных ящиков размером с человека, Штель прыгнул за них как раз в тот момент, когда первые лазерные лучи с треском прорезали воздух рядом с ним.

Акустические сенсоры Штеля привели его прямо к исповеднику, который сидел, съежившись за ящиками, и плакал, закрыв лицо руками. Полковник схватил Воллькендена за одежду и рывком поднял на ноги.

— Простите, сэр, у меня нет времени оказывать вам должное уважение. Но вы сейчас пойдете со мной на корабль, и лучше бы вам сделать это добровольно, потому что если мне придется нести вас, нас обоих могут убить. Но если понадобится, я вас снова оглушу и понесу. Понятно?

Воллькенден вырвался и попытался убежать, но Штель поймал его прежде чем исповедник успел сделать два шага, и стукнул его о ящик с такой силой, что расколол деревянную панель.

— Уберите руки от меня! — взвыл Воллькенден, задохнувшись. — Вы, как и все остальные, только указываете мне, что делать. Он был прав, когда говорил… пустите меня, я пойду к нему!

— Вы не в себе, — сказал Штель. — Вы не осознаете, что говорите. Мне нужно, чтобы вы поверили мне, исповедник. Делайте, как я сказал, просто…

Один из гвардейцев-предателей, оказавшийся более смелым, чем ожидал Штель, зашел за ящики. Он держал лазган наизготовку, но не стрелял. Возможно, аккумулятор был истощен, или оружие просто заклинило. Штель не замедлил воспользоваться этой удачей. Он втолкнул Воллькендена в узкое пространство между двумя ящиками и открыл огонь. Предатель отскочил обратно в укрытие, но Штель слышал шаги других еретиков, спешивших сюда.

Полковник выругался сквозь зубы. Воллькенден слишком задержал его. Путь обратно к челноку был блокирован, и еретики уже окружали их. Оставаться здесь было нельзя. Но и бежать было некуда — стоило только выйти из укрытия, и они сразу же стали бы легкими мишенями.

Если бы Штель был один, он взобрался бы на один из ящиков и прыгнул на врагов оттуда. Но он сомневался, что Воллькенден сможет последовать за ним, даже если захочет.

Воллькенден…Внезапно Штелю пришло в голову, что присутствие исповедника отнюдь не помеха, а большое преимущество, и лазган того предателя вовсе не был заклинен…

Он повернулся к исповеднику, развернул его, одной рукой заломил ему руки за спину, а другой сжал Воллькендену горло, заглушив протестующие вопли.

— Простите, сэр, — прошипел Штель, — но это единственный способ, которым я могу спасти вам жизнь.

Он толкнул Воллькендена вперед, вышел с ним из-за ящиков — и увидел, что на него наставили оружие два десятка предателей…

… и с облегчением убедился, что его догадка оказалась верной. Еретики держали его под прицелом, но не стреляли, боясь попасть в его заложника. Очевидно, им было приказано вернуть Воллькендена живым для жертвоприношения богам. Штель подумал было, что такой же приказ может быть и отдан и насчет него самого — но тут у Воллькендена подкосились ноги, он повис на руках Штеля, и один из предателей выстрелил, пытаясь попасть в Штеля через голову исповедника, и промазал лишь чуть-чуть.

— Лучше не пытайтесь, — прорычал Штель. — Даже если вы попадете в меня, я успею сломать шею Воллькендену. И, клянусь именем Императора, я это сделаю! Я скорее убью его, чем позволю Мангеллану захватить его снова!

— Не произноси этого имени, — прошипел один из предателей. — Мангеллан мертв. Он разочаровал богов и дорого заплатил за это. Теперь Ферст — наш верховный жрец.

— Тогда ваше положение еще хуже, чем я думал, — сказал Штель.

Он медленно и осторожно начал обходить их, спиной к ящикам, чтобы никто не мог зайти сзади — и теперь он видел челнок, его цель. Двигатели корабля еще работали, лед таял и стекал с корпуса. И челнок атаковали враги.

Его окружала толпа мутантов и отродий — и Штель видел в люке Баррески и Анакору, пытавшихся отогнать тварей от корабля, сохранить своему командиру путь к спасению — тщетно.

Штель видел, как один мускулистый мутант ударил Баррески по голове, и валхаллец упал куда-то внутрь корабля, исчезнув из виду — а мутант бросился в люк за ним. Анакоре пришлось отступить, когда еще двое монстров ворвались на борт. А за ними последовали и другие, отталкивая друг друга от трапа, спеша оказаться внутри челнока. Через несколько секунд они опрокинут Ледяных воинов и захватят корабль. Если только…

Гудение двигателей зазвучало по-другому и перешло в оглушительный вой, челнок начал подниматься в воздух. На секунду все враги оторвали взгляд от Штеля и Воллькендена, но полковник не мог воспользоваться этим преимуществом, потому что он тоже смотрел, смотрел, как исчезает его последняя надежда на спасение, на выполнение этого задания.

Челнок неуклюже развернулся, направляясь к выходу из космопорта. Несколько мутантов, цеплявшихся за трап, сорвались и полетели на пол. Еще один успел схватиться за края открытого люка, но Штель увидел, что залп лазганов из люка стряхнул и эту тварь. Полковник с удовлетворением заметил, что его солдаты все еще сражаются.

Вдруг открылся еще один люк — в брюхе челнока, и оттуда что-то вылетело и развернулось в воздухе, и Штель понял, что его люди сражаются не только за себя.

Он пробежал мимо все еще глазевших на челнок предателей, как-то найдя в себе силы нести бесчувственное тело Воллькендена. Подпрыгнув, Штель ухватился за лестницу левой рукой.

И тогда враги открыли огонь. Несомненно, предатели решили, что Ферст предпочел бы убить Воллькендена, чем позволить ему сбежать. Лазерный луч скользнул по плечу Штеля, изорванные лохмотья бронированной шинели почти не защищали его, и полковник стиснул зубы, превозмогая обжигающую боль и заставляя себя держаться, хотя он больше почти не чувствовал своих пальцев.

Корабль подлетел к выходу и рванулся вперед, внезапное ускорение едва не вырвало онемевшую левую руку Штеля из сустава. Его правая рука все еще крепко держала руку Воллькендена, исповедник тянулся к лестнице, но не мог схватиться за нее сам. Корпус челнока задел стену космопорта, осыпав их обоих искрами — Грейл был слишком неопытным пилотом. Земля под ними резко ушла вниз, и Воллькенден упал…

Штель успел поймать его руку, чувствуя, как напряженно жужжат аугметические механизмы в правом плече, пытаясь задержать падение исповедника.

Они летели над снежными полями, над ледниками, достаточно высоко, чтобы увидеть на горизонте пылающие шпили улья Альфа, откуда начали свое путешествие Ледяные воины. Ноги Воллькендена болтались в воздухе, его лицо было белым, глаза выпучились от страха.

Пять минут. Именно столько времени у них осталось, согласно внутреннему хронометру Штеля. Пять минут до того, как на поверхность начнут падать вирусные бомбы. Пять минут, чтобы Грейл успел выжать из корабля необходимую скорость и улететь с этой обреченной планеты. И прежде чем он это сделает, Штель и Воллькенден должны успеть подняться по лестнице на борт.

Взглянув вверх, Штель увидел, что Гавотский смотрит на него из люка в брюхе челнока и что-то кричит, но его слова заглушал вой ледяного ветра.

Ветер сильно раскачивал лестницу, и все, что мог делать Штель — держаться за нее. Невозможно было ни встать на лестницу ногами, ни сделать что-либо еще, не выпустив Воллькендена.

Штель подумал, что, может быть, если он убедит Воллькендена держаться за него, чтобы освободить его правую руку, он сможет поднять на борт их обоих. Он прокричал исповеднику, что надо сделать, но тот, кажется, не услышал.

Воллькенден сам что-то кричал ему, и Штель, настроив свой аугметический слух, услышал:

— … отпустите, будьте вы прокляты! Я не хочу возвращаться в ваши оковы, снова быть рабом вашего Императора! Мангеллан обещал мне, что я буду свободен! Он обещал…

И внезапно стало понятно, почему Экклезиархия, казалось бы, так желавшая вернуть исповедника, что готова была освятить его спасителей, все же не воспользовалась своим влиянием, чтобы отложить ради него вирусную бомбардировку; почему судьба такого важного человека была отдана в руки десятка простых солдат. Разумеется, Штель никогда не оспаривал эти приказы, но все-таки он удивлялся…

«Фактически святой». Так ему сказали о Воллькендене. Человек, который словами и верой вдохновлял на великие дела. Человек, который мог изменить ход войны, человек, чье имя стало легендой. Разве Экклезиархия могла отвернуться от него? Даже если они знали…

Мангеллан знал. И, злорадствуя, рассказал Штелю. Тогда Штель не стал слушать. А теперь у него не было выбора кроме как признать это.

Легенда была ложью. Тот, ради кого они через все это прошли, так рисковали, был обычным человеком: человеком, оскверненным Хаосом. Воллькендену суждено было испытание, и он это испытание не прошел. Его душа погрязла в скверне навсегда.

У Штеля не было шансов выполнить это задание. От него этого и не ждали. Воллькендена нельзя было спасти.

В конечном счете это было легче, чем он ожидал. Он мог и не пытаться. Надо только разжать пальцы…

И он сделал это, и исповедник Воллькенден полетел вниз — и Штель почувствовал, что его сердце дрогнуло от скорости и внезапности этого решения, о котором теперь было поздно сожалеть.

Он поступил правильно. Штель знал это с убежденностью, которую редко ощущал до того. Он знал это не только потому, что аугметика его мозга говорила, что это правильно, но и потому, что он чувствовал это. Он сделал то, что хотел от него Император — и о чем никогда не посмела бы просить Экклезиархия.

Воллькенден стремительно падал вниз, на необъятную белую равнину, но Штель не хотел смотреть на это. Он отвернулся, схватился правой рукой за ступеньку лестницы, и устало полез наверх, в челнок, к товарищам, к спасению…

ПОЛКОВНИК СТАНИСЛАВ ШТЕЛЬ молча стоял в кабине челнока и смотрел на холодный, белый шар Крессиды на экране.

Планета выглядела так же, как тогда, когда он впервые прилетел на нее. Но он знал, что Крессида сейчас иная, потому что его внутренний хронометр закончил свой отсчет. Теперь Крессида была мертвым миром; Штель знал, что он не доживет до того времени, когда люди вновь ступят на ее поверхность.

Бойцы его отделения — Гавотский, Анакора, Баррески, Михалев, Грейл, Палинев — сделали все, что должно было сделать. Они отразили атаку мутантов на челнок. Они связались с имперским крейсером, и теперь ждали, когда их подберут. Штель очень гордился ими, но сами они гордости не чувствовали.

Они не выполнили это задание, потерпели неудачу у последнего препятствия — так они думали.

Штель хотел сказать им правду — сказать им, что, в конечном счете, жизнь человека не важна. Что важно, так это легенда о человеке. И сегодня Ледяные воины сохранили одну такую легенду, и она продолжит вдохновлять людей на новые подвиги. Полковник Штель доложит командованию, что исповедник Воллькенден умер как герой.

Content

Лайонс Стив Ледяная гвардия

Стив Лайонс ЛЕДЯНАЯ ГВАРДИЯ

ГЛАВА 1 Время до уничтожения Крессиды: 48 часов

ГЛАВА 2 Время до уничтожения Крессиды: 47 часов 4 минуты 33 секунды

ГЛАВА 3 Время до уничтожения Крессиды: 45 часов 57 минут 14 секунд

ГЛАВА 4 Время до уничтожения Крессиды: 44 часа 49 минут 9 секунд

ГЛАВА 5 Время до уничтожения Крессиды: 43 часа 15 минут 8 секунд

ГЛАВА 6 Время до уничтожения Крессиды: 40 часов 42 минуты 39 секунд

ГЛАВА 7 Время до уничтожения Крессиды: 38 часов 24 минуты 44 секунды

ГЛАВА 8 Время до уничтожения Крессиды: 35 часов 14 минут 56 секунд

ГЛАВА 9 Время до уничтожения Крессиды: 33 часа 16 минут 04 секунды

ГЛАВА 10 Время до уничтожения Крессиды: 23 часа 53 минуты 42 секунды

ГЛАВА 11 Время до уничтожения Крессиды: 20 часов 32 минуты 13 секунд

ГЛАВА 12 Время до уничтожения Крессиды: 17 часов 12 минут 41 секунда

ГЛАВА 13 Время до уничтожения Крессиды: 16 часов 24 минуты 39 секунд

ГЛАВА 14 Время до уничтожения Крессиды: 14 часов 33 минуты 4 секунды

ГЛАВА 15 Время до уничтожения Крессиды: 12 часов 12 минут 8 секунд

ГЛАВА 16 Время до уничтожения Крессиды: 9 часов 53 минуты 21 секунда

ГЛАВА 17 Время до уничтожения Крессиды: 4 часа 22 минуты 14 секунд

ГЛАВА 18 Время до уничтожения Крессиды: 3 часа 34 минуты 45 секунд

ГЛАВА 19 Время до уничтожения Крессиды: 1 час 29 минут 22 секунды

ГЛАВА 20 Время до уничтожения Крессиды: 0 часов 18 минут 49 секунд