Ирина Василькова

ТЁМНЫЙ АКВАЛАНГИСТ

Стансы к Лидии

1

Улетели на юг продавцы арбузов.

На зернистом асфальте твердеет вода.

Грузит осень в свой проржавелый кузов

чешуйки золота, увозя в никуда.

Дым поднимет голову —

золотой половой

отлетит зола, к небу тронется

тёплый ток.

Может, там и встретимся —

в жизни новой,

ты — дубовый, и я — кленовый листок.

2

По бульварам Варны каштаны дробно

катятся, препятствия огибая дугой.

Подбирая, оглядываюсь — неудобно! —

но напихиваю и в один карман,

и в другой.

Окатыши неба, сокровища за полушку,

блестят под ногами,

абсолютного смысла полны.

Я их дома потом положу под подушку —

ух, какие воздушные увижу сны!

3

Не поют дифирамбов траве газонной —

то и дело стригут, за упрямство коря.

Но померкли бы вмиг без такого фона,

розы, терпевшие до конца октября.

Железный ветер,

прикидываясь влюблённым,

к последней ластится —

но что у него на уме?

Тянусь в высоту,

волнуясь стрелкой зелёной, —

газонокосилки уже убрали к зиме.

4

Просроченным поэтессам

живётся плохо —

перебродил кураж, заиндевела звезда.

Как пёрышки из крыла, их роняет эпоха

невесомым десантом на гладь пруда.

Варшавской осенью в королевском парке

седые лебеди крошки берут из рук.

Вода холодна — но, сияя, синеет ярко.

Плыву и радуюсь —

сколько света вокруг!

* * *

Татьяне Федоренко

Глушь, безлюдье. Цветы луговые — в пояс.

По низинам таволга стелет медовый дым.

Далеко за холмами неслышно проходит поезд —

звук дрожит на пределе, почти что неуловим.

Словно в юности дальней — рюкзак выпрямляет плечи

и на каждый шаг отзывается плоть земли.

Я за целый день по пути никого не встречу,

потому что люди отсюда уже ушли.

Чем их всех сманили — какой золотой химерой,

небывалой верой в невиданно ясный день?

Веселит меня цвет любой — но не этот серый,

цвет осевших срубов, брошенных деревень…

Что хлестало им спину — ветер попутный свежий

или чёрный смерч всю злобу вложил в порыв?

Вижу вместо них брод лосиный и след медвежий.

Это времени край. Последний предел. Обрыв.

Здесь оно осыпается с шорохом — прахом, пылью,

лишь одна крапива тянется в высоту,

и пустые деревни сложили серые крылья,

как ночные бабочки, слепнущие на свету.

* * *

Смерть, голубая девочка, что ты шляешься перед нами,

не таясь, выглядываешь, попадаешься на глаза?

Твоя туника вышита рунными письменами,

шуршит в её складках высохшая стрекоза.

Героиня Пикассо, твоя грация угловатая

кого хочешь растрогает, античность уже не в счёт.

Городские сугробы оплыли размокшей ватою,

позолоту рождественскую промозглый дождик сечёт.

Встанешь на след? Да полно, не на меня охотишься,

наши шашни для вечности — вроде лесбийских роз.

Брось, стервозная скромница, тебе не этого хочется,

тогда чего же? И вздрагиваю, зная ответ на вопрос.

Тебе бы с юными мальчиками игры вести лукавые,

виртуальной гибельной нежностью подсаживать на иглу.

Вон их сколько, обманутых, лежащих в полях кровавых,

а сколько ещё, зачарованных, летящих в мокрую мглу.

Зачем я с тобой, бесстыдница, пустую веду беседу?

Отклоню ли стрелу Эрота, пущенную в белый свет?

…А пока я тут разговаривала, вчера погиб у соседа

единственный сын, мальчишка семнадцати лет.

* * *

В полдневный жар в долине Дагестана,

прикинувшись змеюгой исполинским,

инопланетным голливудским монстром,

мой смрадный страх разлёгся на песке.

Как важные погоны генералов,

блестели жирным золотом рифлёным

его средневековые бока.

Нет, не бесплотной аурой, фантомом —

приснившийся, он был меня реальней,

телесней и плотней,

чем звёздный карлик, —

так тяжко он дорогу прогибал,

пробившую насквозь Чечню, Валгаллу,

и в этих неэвклидовых пространствах

нацеленную не скажу куда…

Овечий страх сочился по уступам,

пастуший страх побрякивал в котомке,

а мой, дивясь уступкам матерей,

всё матерел, и головой вертя,

жрал мимо пролетающие пули,

как маленьких птенцов бритоголовых,

пока ещё не выросших в солдат.

Его зрачок, сухой и вертикальный,

и жгучий, как порез, залитый йодом,

он ждал меня, он гнал меня во сне,

чтобы размазать танковой колонной,

чтобы в песок втоптать меня такую —

разъятый ум, отравленное сердце

и мальчики кровавые в глазах…

* * *

Эта ветка высохла. Эта звезда остыла.

Эта влага вытекла, ибо сосуд разбит.

Бесконечность смотрит в глаза и заходит с тыла.

Значит, SOS не принят. Реаниматор спит.

Что ты чувствуешь, форма оплывшая, утекая

в мировой колодец с воронками чёрных дыр?

Все они — тупик? Или есть среди них такая,

что всосёт и выплюнет в наоборотный мир?

Кто мы там теперь — основатели или гости?

Ветка сделалась влагой. Сосудом стала вода.

Перемешаны вольной рукой игральные кости,

и скребёт когтями смерть по стеклу от злости,

а в стеклянной банке живая дрожит звезда.

* * *

Ирине Ермаковой

Если в стеклянный шарик глядишься долго,

опрокидываясь в глубину и меняясь в лице, —

там плавает размагниченная иголка

с Кащеевой смертью, мерцающей на конце.

Безумный компа’с, однополюсный провожатый,

цыганит, манит, гонит парус вперёд,

и рыжие листья летят отвязной регатой

туда, где чёрная ниагара время надвое рвёт.

Я вижу во сне сияние мокрых досок

палубных — ты идёшь на многоголосый звук,

только это не зов — это морок и отголосок

иных смертей, ловушка, Кащеев круг.

И, рванув сквозь время, да так, что дыхалке больно,

забегаю вперёд — и в падении, как любовь,

я беру твою жизнь, словно в детстве пас волейбольный

на костяшки пальцев, кожу сбивая в кровь, —

а она, рикошетом уйдя от чужой химеры,

пробивает навылет мрак и слепящий свет,

и, взмутив пузырьками ясность хрустальной сферы,

вылетает наружу и падает на паркет.

И поскольку мой прерванный сон розовеет снова,

я могла бы закончить так: и простёр крыла…

Но давай не будем — никакое земное слово

не расскажет тебе, в какой я бездне была.

* * *

Если земную жизнь разбить на квадраты

десятилетий — с дотошностью геометра, —

то именно в этом мы с тобой друг к другу прижаты —

толпой ли, волной ли, усилием встречного ветра.

Имя двоится — зеркало кармы, эхо астрала —

мы одной крови летучей, тысячи лет я тебя знаю.

Да и какая, в сущности, разница — что нас связало —

тень Пенелопы, ключей тарусских вода ледяная?

Мы брели по иным квадратам, чужим наречьям,

на сухих косогорах оскальзываясь друг за другом.

Соль на платьях. Пахнет Понтом и сыром овечьим.

Тропа сорвётся — квадрат обернётся кругом.

Празднуй радость так, чтоб никогда не прощаться,

в новом, пустом квадрате легко взлетая.

Жизнь до каких-то пор — казино, где ставят на счастье,

а после него — сквозящая проходная,

круг ожидания, предчувствие самолёта

(для небесного транспорта иного не вижу слова),

только имя твержу, как заклятье, над пультом пилота,

чтобы и Там ближе к тебе оказаться снова.

Как из шкуры змеиной, выпрастываясь из тела,

из сплошных несуразиц — биографии, гендера, пола,

с тобою рядом всё летела бы и летела —

вот оно — после — воздушная наша школа.

* * *

Лихорадка жизни, ты сводишь меня с ума!

И не то чтобы без толку, а всё-таки мимо смысла

едва светящегося, насколько позволит тьма,

пролетаю. Меня донимают числа,

буквы, заумный бред, лексическая шелуха,

благообразие формул, истерика, виртуальные сети.

Хищница, выедающая собственные потроха, —

как не тошно тебе, когда насмерть грызутся дети!

Подстрекаешь, разводишь в стороны: выбирай,

хочешь — вниз с колокольни, а хочешь — прорвёмся в князи?

Не хочу я ни с кем! Посему мне блазнится рай,

где ягнёнок со львом в геральдическом слит экстазе,

где шаманит прозаик в ритмическом полусне,

где воздушный поэт отвечает крепчайшей прозой.

Если бледной ладонью я кровь зажимала чужую — мне

никогда не выбрать меж Алой и Белой розой!

Дай на сельское кладбище от тебя улизнуть на миг —

и меж стёртых имён, затерянных в цепких травах,

я смертельной любовью повяжу и тех и других,

неделимых сверху на правых или неправых.

* * *

Когда, устав от вертикалей,

душа склоняется ко сну —

горит луна, как глаз шакалий,

и гонит жёлтую волну,

и ходит пасмурная влага

сквозь нас, не ведая преград,

а в печке плавится бумага

и пятна лунные чадят.

Косящий свет ползёт, как морок,

как пепел ядерной зимы,

и в глубине своих каморок

для этих ков прозрачны мы!

Запаян в ледяные глыбы,

ты пеленгуешь в полусне

набрякший хвост девонской рыбы,

распластанной на плоском дне.

Не дремлет мутная угроза,

и, плавниками шевеля,

цветёт коричневая роза

на ржавых рёбрах корабля,

и бурый мрак, пробившись дробно

сквозь повреждённый негатив,

вдруг ухмыляется утробно,

себе полмира отхватив.

Наедине с ландшафтом

Галине Климовой

Резвится ветерок, вздувая флаг турецкий,

взбивает катерок эгейскую волну,

в нём праздный контингент ликует так по-детски:

полтыщи заплатил — и дуй хоть на Луну!

Вполне знакомый код — морская соль, оливы,

помёт поджарых коз, бескровная трава.

Эллада, ты опять мне кажешься счастливой,

твердыню разменяв на бухты-острова.

Но купленный ландшафт чужого полон смысла,

пугающих лакун, культурной пустоты.

Твой полис опустел, и молоко прокисло,

и козы разбрелись, и воинам кранты.

Шофёр, как истукан, сидит в рубашке белой,

он вовсе не смущён смещением времён —

колчан ему, колчан! Смотри, как мещет стрелы!

И варвар — наверху, а эллин — побеждён.

Эллада, знак подай — зачем здесь этот турок?

Где бурная Сафо, где плавный Гераклит?

Туристов меж руин — что глиняных фигурок

в музейных кладовых среди могильных плит.

Но, проиграв процесс по переплавке мира,

сквозь заскорузлый шлак сияет, уцелев,

последний артефакт истаявшего мифа —

лидийский мавзолей, пантикапейский лев.

* * *

призрачна ночью

меж морем и небом граница

воздух прозрачный

крылом слюдяным серебрится

крестики лапок

вдавили тяжёлые птицы

в палевый

сонный и нежный

прибрежный песок

неба подкрылок

текучими звёздами вышит

город прижатый к воде

затаился и слышит

кто это с запада

хрипло и тягостно дышит

давящий

медный

победный и тяжкий песок

ветер предутренний

скомкает горькие воды

что за иллюзии

жалости нет у природы

слижет тебя и меня

и века и народы

жадный

оливковый

жирно блестящий песок

* * *

Тмин, барбарис, гипсофила, клематис, мелисса —

влажный словарик, листаемый круглые сутки.

Полон сыпучий подзол муравьиного риса,

в синих канавах истошно цветут незабудки.

Копья пионов в кропящее небо воздеты,

чуть пламенея от ласки вчерашнего снега.

Дивный Садовник, настигло меня твоё лето —

в тысячный раз только жарче любовная нега.

Нюхом пчелиным ведома, влипаю корыстно

в гроздья фонем, в корневые словесные гнёзда —

астра, астильба, лимонник, лилейник, алиссум —

сладким ознобом ещё надышаться не поздно.

Тут бы остаться — в единственном времени года,

травник и словник под нёбом блаженно катая,

не воскресать, когда скована снегом природа,

не умирать, когда осень стоит золотая.

Корнем врастает в Аид узкоглазая ива,

тёмное время впивает в смиренье жестоком —

Добрый Садовник, ответь своим чадам пугливым

нежно-зелёным, холодным твоим кровотоком.

2002

* * *

Тронулась в рост грядок сухая наука,

магии летней бедный стыдится

рассудок —

иноприродны хищные зонтики лука,

инопланетна синяя кровь незабудок.

Братья зелёные, звёздные человечки,

асы секретных миссий — да вы повсюду!

Мятой шибает, как из походной аптечки,

па’сти больничной, лопнувшего сосуда.

Рухнуть, припасть, плакать в чужие лица,

боль выдыхать из лёгких,

как символ веры —

так и уснуть, сжимая листок мелиссы,

облаком сна утекая в иные сферы.

Катит поток, не разбирая дороги,

возле бутонов воронками завиваясь,

плещет в края, гомонит, обжигает ноги —

всё для того, чтобы жизнь проросла,

как завязь

сквозь силовые поля, толщи, сгущенья,

массы,

грянув победу, что было всегда присуще

маминой жизни — невидимому каркасу,

крепко хранящему дачные наши кущи.

2002

* * *

Воронёным когтём, дымящимся стеклорезом

вспорот сон мой предутренний — охранительное стекло.

Там и жди меня, мама, — за Дантовым мёртвым лесом.

Рассвело…

Из-под полуприкрытых век

посторонним взглядом — чужедальним, неразогретым —

слежу, как день наливается чёрным светом

и в открытую форточку чёрный влетает снег.

Где’ уж больше — досыта наигрались в дочки —

матери, в любовь и ненависть. Отходит наркоз игры

на краю затягивающей дыры —

выбываем поодиночке.

Он встречает тебя — твой сын, переплывший время.

Всё печалилась — как там? И весточки не пришлют…

Всё в порядке, мама — на десантной его эмблеме

крылья ангелов поддерживают парашют,

обрывающийся с небес…

Но покуда со мной остаются мои живые,

влага жизни уходит в отростки прикорневые —

рахитичный, весёлый, густо шумящий лес,

бестолково охватывающий кольцом

последний клочок ледяной безнадёжной глади,

где стоим, растерянно в небо глядя,

мы с отцом.

2002

* * *

Разве я умею плакать?

Это кровь во мне стучит.

Жизни розовая мякоть

перезрела и горчит.

Начиналось райской кущей —

но изношены давно

полдень жгущий, мак цветущий,

золотое полотно.

Оброни меня, Господь,

в пустоту меж временами,

где сухими семенами

веет маковая плоть.

2002

Content

Ирина Василькова
ТЁМНЫЙ АКВАЛАНГИСТ

Стансы к Лидии

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Наедине с ландшафтом

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *