Северцев-Полилов Георгий Тихонович

Сборник "Северцев-Полилов: Княжий отрок"

Г. Т. Северцев-Полилов

Княжий отрок

I

Далеко раскинулся густой сосновый бор на левом берегу Волги-матушки, там, где она принимает в свои многоводные струи сестру свою, реку Тверцу.

Много в бору зверя красного, людьми почти не пуганного.

Тут же, у самого бора, расположился небольшой городок Тверь, или Тферь, по произношению того времени. Приписан был он к великому княжеству Владимирскому и сам по себе не имел никакого значения. Ничего в нем не было: ни хором боярских, ни храма соборного, ни даже кремля. Жили только кое-кто из торговых людишек, так как Тверь на бойком месте стояла.

Заезжали сюда князья владимирские только ловецкую свою потеху исполнить, красного зверя в частом бору потравить, тут же тайно о своих соседях, о новгородцах, разузнать. Для того и поставлен был здесь, на самой стреле, детинец, в котором проживало несколько отроков великокняжеских, наблюдавших за новгородцами и ограждавших от их нападения границу земли Владимирской.

В 1015 году в городе Старице, на правом берегу Волги, пришедшие из Киева два инока Трофим и Никандр устроили небольшую келью, а спустя немного — часовню, а затем и монастырь с храмом во имя Успения Пресвятой Богородицы.

Несмотря на то что Христова вера в Русской земле была введена уже более полутораста лет, во многих местах Северной Руси она еще далеко не была упрочена среди населяющих этот край жителей.

Прошло довольно много времени. Преподобный Ефрем, прибывший из Киева одновременно с Трофимом и Никандром, после основания монастыря на Красном бору отделился от своих сподвижников и отправился на устье Тверцы, где в то время почти не было жилищ, кроме детинца.

Преподобный Ефрем, как и на Красном бору, построил себе здесь сперва небольшую келейку, потом часовню и, наконец, под охраною отроков детинца, решил устроить и монастырь. Обитель скоро была устроена и названа «Отроч монастырь», потому что строилась она под охраною княжих отроков. Суровый новгородский край, начинавшийся по ту сторону Волги, быстро сроднился с новыми пришельцами, принесшими с собою свет веры Христовой.

Удобное положение городка, на слиянии двух рек, давало ему возможность вести торговлю с Новгородом, Торжком, Старицею и другими поволжскими городами. С постройкой же монастыря оживление здесь усилилось, так как народ стал приходить сюда не для одной торговли, но и для утоления духовной жажды.

Спустя около двух лет после основания монастырь стал благоустроенной обителью. В эту пору игуменом в Отроч монастыре был Михаил.

Междоусобицы русских князей мало влияли на Отроч монастырь, он жил своею мирною жизнью и не входил в дела княжеские.

Но вот с юго-востока поднялась туча грозная, почти на два с половиною века затмившая всю Русь. В 1238 году началось страшное нашествие монголов. Широкой губительной волною прошли они по всей Русской земле.

Одна часть их пошла на Суздальское и Рязанское княжества, другие двинулись на Великий Новгород, а третьи, самая малая часть, направились на Торжок, Крестцы и Тверь.

Татары хотели разом разгромить и покорить под свою власть Северную Русь. Каких только зверств не совершали они в городах и селениях!..

На рассвете прискакал к детинцу в Тверь посланец от великого князя из Владимира, разбудил не ожидавших напасти отроков и передал им страшную весть, которую рассказали и торговым людям, и всем обывателям городка. Не скрыли ее и от иноков обители. Все наспех принялись готовиться к отпору грозного врага.

— Видал ли ты их сам, Омелька? — степенно спрашивал гонца монастырский игумен.

— Еще бы не видать, отче, видел! — отвечал гонец. — Страшно и подумать, какие страсти творят они! Поток кровавый, где пройдут, оставляют!

Молча наклонил свою седую голову старик игумен и, точно провидя те бедствия, которые нужно было ожидать от приближающихся татар, тихо произнес:

— Душа моя трепещет, сердце болезнует и язык прилип к гортани, чтобы подать вам, братия, утешение.

— Далеко ли они отстояли от Владимира? — спросил гонца старший из отроков детинца.

— На день пути, не больше того…

Жители городка, услышав о приближении татарских орд, перебрались в детинец, окопали его глубоким рвом, учредили на стенах его стражу и приготовились встретить врага.

К полудню прискакал второй гонец.

— Беда, беда! — еще не слезая с лошади, крикнул он. — Престольный город Владимир полонили татары, побили всех, не щадя ни старцев, ни детей, ни рода княжеского, ни сана духовного!.. Расхитили княжеские и монастырские сокровища, разграбили и пожгли имущество горожан. И теперь идут на Великий Новгород, прямо на вас путь держат.

Запершиеся в детинце женщины подняли вопль. Повсюду воцарились смятение и ужас.

Через три дня показались первые татарские разъезды.

Ближе и ближе надвигались татарские силы на беззащитный почти детинец, в котором заперлись все горожане, и на святую обитель. Как было противостоять этой стихийной силе, несущей с собою разрушение и смерть!

Не прошло и половины дня, как детинец и монастырь были разорены и опустошены, защитники их перебиты или томились в тяжких муках, жены и дети взяты в полон.

Много лет прошло со дня разорения, и то место, где стояли детинец и Отроч монастырь и самый городок, мало-помалу поросло лесом.

II

Прошло лет тридцать после страшного погрома. Русь стала понемногу оправляться.

Великий князь Ярослав Всеволодович, чувствуя приближение смерти, разделил великое княжество Владимирское между своими сыновьями.

Александр Ярославович остался княжить на великокняжеском престоле во Владимире, а Ярославу Ярославовичу отец выделил княжество Тверское.

Отуманился взором Ярослав Ярославович, не хотелось ему уступать старшему брату отцовский стол. Но затаил он свою зависть и, послушный завету отца, оставив жену и детей в Переяславле у брата Александра Ярославовича, отправился на то место, где некогда стоял городок Тверь.

Задумчиво и угрюмо ехал князь впереди своих дружинников по пустынным полям Суздальской земли.

Повсюду виднелись еще следы татарского нашествия. Деревни еле начинали обстраиваться, людишки частью разбежались от страха, частью были забраны в полон татарами. Огонь, меч и мор властно прошли по Русской земле, и долго еще не изгладятся их губительные следы.

— Что приуныл так, княже? — спросил Ярослава статный княжий отрок, любимец его Юрий.

Хмуро окинул его взглядом князь.

— Радоваться-то, Юрий, нечему! Покарал Господь Русскую землю, наслал татар поганых, разрушили, побили они народ! Скоро ли еще все снова оправятся! — прошептал Ярослав.

— Бог милостив, не грусти, князь. Не тебе это говорить, не оделил ли тебя Господь волей твердою! Потрудимся все для тебя, — твердо ответил дружинник.

— Спасибо тебе, молодец, — сразу повеселевшим голом заметил князь, — за доброе слово, ладно оно, по сердцу мне. Потрудимся, поработаем, и авось все снова оживет.

— Только бы, княже, не ворошили нас до поры до времени соседи, — заметил до сих пор молчавший Всеволод — могучий дружинник с большою ярко-рыжею бородою.

— О новгородцах вспомнил, — усмехнулся князь. — Не станут бередить теперь они нас — племянник Василий не дозволит им.

Притомились усталые кони долгим переходом. Яркое солнце, все время не перестававшее лить с неба свои лучи, изнурило и самих дружинников. Тяжелые кольчуги, могучие мечи, шапки на голове еще более давали чувствовать усталость.

Но Ярослав продолжал ехать вперед, и никто из дружинников не посмел намекнуть хоть словом о своей усталости.

Вдали показалась синяя полоска елового бора.

— Э, да, никак, и лес пошел, — облегченно вздохнув, прошептал Юрий.

Князь, прислонив ладонь к глазам, пытливо взглянул вперед.

— Да, никак, мы уже недалеко и от Волги, — заметил он в свою очередь. — Тебе лучше знать, — обратился он к Всеволоду, — не впервые здесь.

Могучий богатырь, добродушно взглянув на князя, улыбнулся.

— Доводилось здесь с новгородцами переведываться, вон она, родимая Волга-то матушка! — и он указал рукою на реку.

— Так чего же тут медлить, — проговорил князь, — вперед! — И, ударив плеткой притомившегося коня, он поскакал, а за ним поспешила и дружина, ободренная близким окончанием пути.

Полоса леса все ближе и ближе надвигалась и вскоре встала перед путниками темной стеною.

— Здесь и заночуем, — решил Ярослав Ярославович, — а чуть солнышко встанет, будем поспешать к Твери.

Дружина спешилась. Лошади стреножены. Для князя отроки быстро разбили шатер. Запылали костры. В повешенных над кострами котелках варится незатейливый ужин.

Усталая дружина расположилась на ночлег.

— Дозорных поставить, княже, нужно бы, — заметил любимец князя, Юрий.

— К чему? Мы дома, на родимой Суздальской земле, — спокойно отозвался Ярослав, — недругов тут нет.

— Ой не говори, княже! А новгородцы? Ведь тут, на Волге, граница с ними.

— Не станут теперь тревожить, да и Новгород не близок.

— А про татар ты, господине, позабыл, что ли?

— Не до нас им! Они теперь с рязанским князем справляются. Да и что им тут делать? Все уже разорили.

— Как знаешь, твоя княжая воля, — недовольно заметил Юрий.

Ярослав усмехнулся.

— Уж коли ты такую опаску имеешь, что ж, пусть двое дружинников ночь не поспят да нас покараулят.

По лицу Юрия пробежала довольная улыбка.

— Ин, будет так, с опаской-то все спокойней. Между деревьями, сверкая широкими секирами при свете костров, стали расхаживать два стражника.

Усталая дружина, намаявшаяся за долгий переход, поужинав, сейчас же заснула.

Над стоянкой воцарилась тишина.

Не спал только в своем шатре Ярослав. Долго беседовал он со своим любимцем Юрием о планах обновления города Твери.

— Поскорей бы поднять город-то, — спокойнее было бы.

— Бог поможет тебе, княже, смотри только, не плошай перед новгородцами, ставь крепче детинец-то.

— Завтра увидим, как ставить-то.

Долго еще велась между ними беседа, пока усталые очи князя не смежились, и он отпустил дружинника.

Рано утром, чуть только солнышко выглянуло из-за редкой опушки леса, закипела жизнь в стане.

Светлый родник, звонкою струею бежавший между корней деревьев, замутился от лошадей, жадно пивших студеную воду.

Дружинники сели на коней и длинною лентою потянулись по узкой тропинке между деревьями.

Мелькнули с высокого ската серебряные струи Волги, и дружина выбралась на песчаный берег. Князь сошел с коня, упал на колени и, широко осенив себя крестом, поклонился в землю.

— Вот она, Тверь! Вот мой новый княжеский стол, — прошептал он про себя.

Быстрым взглядом окинул он всю местность вокруг и печально потупил взор. Татарский набег оставил немного после себя.

Левый берег, на котором стоял князь, был почти пустынен. Следы детинца были еще видны по обгорелым, полусгнившим бревнам, поросшим лопухом и густою травою. На месте же разрушенного монастыря подымалась молодая заросль. Ниже к реке, по скату, сбегали жалкие лачужки рыбаков. Дальше по течению Тверды строений было больше, но все это выглядело бедно и убого.

«Вот он какой, мой стольный город! — подумал Ярослав. — Не легкое будет дело его устроить!»

III

Вслед за княжей дружиной прибыли в Тверь и владимирские бояре.

На первое время для князя и для бояр были улажены ставки, в которых они проводили ночь, находясь по целым дням на постройках. Новый князь тверской, несмотря на свою молодость (ему был всего двадцать один год), смело принялся устраивать свой стольный город, не боясь труда и хлопот.

Для великого княжества Владимирского нужен был твердый оплот против своевольных и гордых соседей, новгородцев. Никто так не мог противостоять им, как молодой князь. Но для этого нужно было прежде всего укрепить Тверь.

— Не мало потребно времени и трудов великих, — говорили бояре князю. — А главное: живи пока с соседями в мире…

— Знаю я сам, что нужно до поры до времени не прекословить им, — перебил своих советчиков князь, — но пока у них князем племянник, князь Василий, до тех пор бояться нечего: свой своему поневоле брат.

— Ой, не ставь, княже, города на старом месте, на левом берегу! — проговорил боярин Матура.

— А что? — спросил его Ярослав.

— Неразумно будет сесть на старое место. Разольется Волга-матушка, так и отрежет твой тверской стол от Владимира. Как с ним сообщение держать, коли враг на город насядет? Запрут нас новгородцы аль новоторжцы в угол, куда уйти? С одной стороны Волга, с другой Тверда, и уйти некуда.

Призадумался Ярослав: боярин говорил правду.

— А где ж, по-твоему, ставить-то, боярин?

— На правый берег перенеси. Поставь на устье Тьмаки.

— А вы что думаете? — обратился князь к дружинникам.

— Совет-от боярский истинен, — отозвались и дружинники.

И Ярослав решил последовать общему совету.

Закипела работа на правом берегу Волги.

Между Волгою и Тьмакой стали рыть довольно глубокий ров, а вырытую землю складывали в виде вала. Таким образом обнесенное пространство между обеими реками было значительно ограждено от нападения.

В этом пространстве решено было построить дом для князя и храм Божий, поселить дружину и городских людишек.

Не год и не два тянулись работы над постройкою Твери. За это время успел Ярослав съездить к своему престарелому отцу во Владимир и получить благословение на перенесение города на правую сторону Волги.

Старый князь одобрил это решение.

Постройка города началась тем, что был поставлен собор во имя бессребреников Козьмы и Дамиана.

Понемногу в Тверь стал прибывать народ, во время последнего татарского погрома разбежавшийся по соседним городам и селам.

Работы усиливались, закипел и торг. Новгородцы мало обращали внимания на поднимавшуюся из развалин Тверь, у них своих забот было не мало.

— Негоже тебе, княже, жить в простом дому, — говорили бояре и старшие дружинники князю Ярославу, — надо тебе срубить княжеские хоромы…

Ярослав сам видел необходимость постройки, но раньше окончания детинца он не хотел приступать к возведению для себя хором.

Крепкий детинец был окончен, высокий тын вокруг был надежным оплотом для жителей в случае неприятельского нападения.

Отсюда могли лететь меткие стрелы на врага.

Только теперь Ярослав решил приступать к постройке себе княжеского терема.

— Пора, пора, княже, — одобрительно говорили дружинники.

Крепкие срубили князю хоромы. Выбрали лес кондовый, вековой, топор даже звенел и с трудом брал твердую, просмолившуюся сосну. Дух в хоромах стоял смолистый, здоровый, голова даже кружилась с непривычки.

— Точно стоялым медом тебя напоили, — шутя говорил Матура, обращаясь к князю, — индо из стороны в сторону качает!

— Здоров этот дух-то, — в свою очередь заметил Всеволод, глубоко вдыхая аромат свежего леса, — смолой тебя всего насквозь проймет.

Дело было летнее, когда ставили хоромы. Солнце горячими лучами выгоняло смолу из дерева и наполняло смолистым ароматом горницы.

— Ой, князь, пожди перебираться-то в новые хоромы, — говорил старик Глеб, давнишний слуга князя, пестовавший его еще младенцем, — дай выветриться горницам.

— Пождем, старик, некуда спешить-то, — ответил Ярослав, — пока хоромы здесь обстаиваются, слетаю-ка я к княгине в Переяславль. Ее да деток повидаю…

— Доброе дело задумал, княже, — проговорил сановитый Матура, — езжай до княгини, поди, скучает по тебе, заодно и княжичей с княжной приласкаешь.

— Без меня обождите окна обслюживать, — приказал князь, — пусть солнцем хоромы пропечет да ветром продует.

— Приказ твой соблюдем, господине княже, — отозвался старик Глеб, — пождем.

— Постой, княже, — проговорил Матура, — прежде чем в путь на Переяславль ехать, позови-ка отца, соборного протопопа, да отслужи молебен, тогда с Богом и поезжай!

— Разумно говоришь, боярин, отслужим, — сказал князь.

В те времена сборы на отъезд были немалы, князь ехал не один, брал с собой часть дружинников, надо было снабдить их на дорогу пищей, коней выходить, всю справу воинскую им собрать.

В назначенный день отслужил протопоп Михаил молебен в новом соборе, благословил на путь князя с дружиной и с колокольным звоном проводил его из нового стольного города.

IV

Стояло раннее утро, когда князь с дружиной двинулся в дорогу.

Погожий август ручался за долгое лето. Леса еще пышно одеты были густою, темною зеленью, в траве нигде не заметно желтых проплешин. Яровые хлеба еще не убраны с полей и волновались золотым морем.

В воздухе звенели жаворонки, гудели труженицы пчелки. Зноя не было, но все же солнце не жалело своих лучей и ласкало все живущее.

Весело было ехать князю, все ему удалось. Поставил он в шесть лет город: построил храм, детинец, наконец, и себе хоромы уладил. Торг закипел. Потянулись лодки и косоушки с низовья, выбегали струги из реки Тверцы. Торговый люд радовался, что сбыт на свои товары в Твери нашел. Соседи, ловкие торгаши, новгородцы, ганзейские приказчики тоже частенько заглядывали в стольный город Ярослава.

Подумал князь и о восстановлении монастыря около старого города, разрушенного татарами.

Занятый такими мыслями, князь весело ехал на своем скакуне. Дружина и его приближенный отрок Юрий едва успевали за ним следовать.

Вдруг княжеский конь запрядал ушами и пугливо отпрыгнул в сторону.

Ярослав удержался в седле и твердою рукою натянул поводья.

— С чего это он? — изумленно спросил князь.

— Ой, не к добру, княже, — сумрачно отвечал Юрий, — косой дорогу ему перебежал.

Поникнул головою на минуту и Ярослав. Перебежавший дорогу заяц, по старой примете, предвещает какое-нибудь несчастье.

— Не к добру, — эхом отозвалась и дружина.

Князь быстро приподнял голову, молодецки тряхнул кудрями и, обернувшись к своим спутникам, громко сказал:

— Охота же верить каким-то бабьим приметам, от судьбы своей и без зайца не уйдешь!

И, ударив шелковою плеткою горячего скакуна, взвившегося как птица, он помчался вперед.

Спокойствие князя ободрило и дружинников, и они поскакали вслед за ним.

Везде, где они проезжали, следы татарского набега уже сгладились.

Около полудня путники остановились в одной деревне на отдых. Князю отвели просторную избу, дружинники расположились прямо на траве.

При входе в избу князь остановился, услышав на кровле громкое карканье ворона. Невольно ему вспомнился и перебежавший утром дорогу заяц. Он обернулся к сопровождавшему его Юрию и деланно улыбнулся:

— Что ж, Юрий, и здесь, по-твоему, горе нам каркают?

Потупился княжий отрок.

— Не веришь ты, княже, а беречься все же надо.

Не вскинул на этот раз свои молодецкие очи князь, не тряхнул кудрями, а молча вошел в избу.

На столе, покрытом чистою ширинкою, скоро появилась всякая деревенская снедь.

У княжего отрока оказалась в роге влага пенная, и проголодавшийся князь принялся за трапезу.

— Не знаю, что случится со мною, княже, — проговорил Юрий, — но щемит у меня ретивое, как никогда того не бывало.

И на этот раз не ответил Ярослав своему любимому отроку, какое-то волнение овладело и им.

Только что радовавшие его мечты быстро исчезли, мысли витали около дорогих его сердцу лиц жены и детей, он рвался поскорее поспеть в Переяславль.

— Если оседлать коней да поскорее в путь! Изумленно взглянул Юрий на князя.

— А отдыхать не будешь, княже?

— Нет, поспешим: защемило ретивое, точно и впрямь горе какое меня ждет.

Ярослав задумался.

Дружинники быстро оседлали коней, и скоро путники помчались дальше. По-прежнему молчала степная дорога. Усталое дневное светило ушло на покой, день сменился прохладным вечером. Закурился над озером и речкой туман. Выглянули на потемневшем небесном своде яркие звездочки. Скоро из соседнего леса выплыл красный шар луны. Повеяло ночною сыростью.

А князь с дружиной без устали мчался вперед я вперед.

— Приустали, князь, кони, — промолвил Юрий.

Но князь точно и не слышал замечания и не придерживал своего коня.

Скоро действительно лошади и люди так утомились, что продолжать путь сегодня было нельзя, всем нужен был отдых.

Сами дружинники обратились к князю, прося его остановиться хоть на несколько часов.

— Не знаю, что со мной сделалось, — сказал князь. — Но так вот и тянет скорее домчаться до Переяславля и увидаться с дорогими сердцу!

Глаза князя так и впились в ночную темноту, будто взор его хотел проникнуть до самого Переяславля.

— Коли ты так томишься, князь, — участливо заметил Юрий, — пусти меня вперед, ты отдохни с дружиной, а я сменю в деревне коня и помчусь дальше.

Князь ласково взглянул на отрока. По его взгляду Юрий понял, что он рад такому предложению.

Отрок низко поклонился князю и помчался вперед.

Князь остановился в первой же деревне.

Усталые дружинники скоро заснули. Задремал тревожно и князь.

Еще ночь не сошла с неба, луна спокойно светила еще над мирно спящим селом, а чуткое ухо Ярослава и сквозь сон заслышало крики и непонятный шум.

Не успев надеть кольчуги, в одной шелковой рубахе, босиком выбежал князь на крыльцо.

— Что такое? Что случилось? — громким голосом крикнул он дружинникам.

— Вставай, князь, вставай, злые вести гонец принес! Татары поднялись снова, широкою волною разлились они по земле Русской!..

Поспешно вернувшись в избу, князь надел доспехи и велел седлать коней.

Сердце говорило ему, что семья в опасности.

Быстро летел он по полям, скакал по горам.

Мало отдохнувший конь тяжело храпел от бешеной скачки, но послушен был воле своего господина.

Исчезла ночная тьма, загорелся восток алою дымкой рассвета. Скоро поднялось на небо и само солнышко. А князь с дружиною без устали мчится вперед и вперед. И кони будто забыли усталость.

V

Ярослав зорко смотрел, ожидая, не вернется ли к нему Юрий с вестями.

Вместо отрока бегут навстречу какие-то люди. Это крестьяне спасаются, будто от злой погони.

Ярослав остановил беглецов, расспрашивает их.

— Бежали мы, милостивец, от злой татарвы, укрыться некуда было. Порубили, пожгли все наше именьишко, проклятые! Жен и детей в полон забрали!

Еще быстрее помчался князь вперед.

Его томила неизвестность, захватили ли татары Переяславль, жива ли его княгиня с детьми? И он то надеялся, что беда стороной пронеслась, то приходил в отчаяние. Скорее бы узнать и увидеть все.

Княжий конь выбился из сил. Закачался верный слуга под князем и на бегу рухнул на землю вместе с всадником. Невредим остался князь. Взял он коня у одного из дружинников и снова полетел дальше.

Все больше и больше попадалось навстречу беглецов. Убеждался князь, что беда стряслась и над его семьей. Он потерял всякую надежду и на возвращение Юрия, сердце подсказывало ему, что и отрок его погиб.

Как ни рвался князь вперед, но и для всадников, и для коней нужен отдых. И дружина расположилась в неглубоком логу, где пробегал студеный ручеек. Наступала ночь. Расположились, как могли, на ночлег.

Но не спится князю. Сон бежит от него. Будто наяву видит он и татар-насильников, и родную семью свою беззащитную. И рано утром, лишь только забрезжилась заря, князь поднял дружину и поскакал дальше в Переяславль.

Только далеко за полдень показался вдали город. Усталые кони насилу несли своих всадников. Над городом стоял темною тучею непроглядный дым.

— Смотри, Всеволод, город-то горит, — произнес князь, тревожно обращаясь к дружиннику.

Всеволод хотя и сам чуял что-то недоброе, но хотелось ему успокоить князя.

— Кажись, это громовая туча повисла над городом; господине княже…

Но Ярослав его уже не слышал и мчался, нещадно погоняя плеткой своего коня.

Скоро все убедились в печальной истине.

Вместо красивого, людного города перед нашими путниками лежали дымящиеся еще развалины строений.

Проезжая по тесным улицам городка, всадники там и сям встречали трупы убитых. Кое-где попадались и живые люди, пугливо прятавшиеся при приближении дружины.

Ярослав поскакал к княжескому терему. Терем цел, но по всему видно, что и здесь хозяйничали татары. Судорожно дернул князь поводья и разом остановил коня.

Стрелою слетел князь с седла, взбежал на полуразрушенное крыльцо.

— Куда, куда ты, князь, один пошел! — испуганно крикнул ему вслед Всеволод.

Но Ярослав быстро обежал хоромы, отыскивая своих милых. Тщетно звал он их по именам, никто не отзывался.

Тяжело опустился князь у разбитого окна на лавку и закрыв лицо руками, горько зарыдал.

Звеня тяжелыми кольчугами, вошли в хоромы спешившие дружинники, опасавшиеся за князя.

При виде их минутная слабость Ярослава прошла. Быстро поднялся князь со скамьи, грозно ударил рукою о рукоять меча и нетвердым еще от слез голосом промолвил:

— Братцы, вызволим княгиню и княжичей от басурман поганых!

Дружинники рванулись, будто татары были тут, перед ними. Но благоразумный Всеволод спокойно заметил:

— Княже, далеко уже ушли татары от нас, кони наши притомились, не догнать нам лиходеев. А если и догоним, одолеют они нас, числом мы невелики. Княгиню с княжичами не вызволим, а сами головы свои без пользы сложим. Голов-то не жаль, а того жаль, что подмоги ни теперь, ни после не подадим.

— Ин, правду говоришь, — задумчиво произнес князь, — ничего нам одним не сделать!

Быстро разнесся по городу слух, что князь с дружиной приехал. И к княжему крыльцу стал сходиться народ.

— Постиг нас Божий гнев, православные, — печально сказал Ярослав.

— Побила, разорила нас злая татарва, — послышалось из толпы.

— Низко вам кланяюсь, православные, — снова заговорил князь, — поведайте мне, не знает ли кто, что случилось с княгиней моей и малыми детьми?

На минуту водворилось смутное молчание. Все переглянулись. Вышел из толпы седенький старичок и, степенно поклонившись Ярославу, промолвил:

— Ой, горе, господине княже, деток твоих в полон татары забрали…

— А княгиня? — дрогнувшим голосом спросил князь.

— Лютой смертью погибла! — глухо отозвался старичок.

Ярослав пошатнулся и схватился за крылечный столб. Крупные слезы текли по его лицу. Он скинул тяжелый шелом и медленно перекрестился.

— Воля Божья! Упокой, Господи, ее душу, — глухо прошептал осиротевший князь.

Заволновалась толпа. И все набожно перекрестились, все промолвили: «Упокой, Господи, душу!»

— Тело княгини скрыли в подполье, чтобы не надругалась над ним татарва, — сказал князю старик.

В тот же день Ярослав с дружиной похоронили княгиню.

В Переяславле оставаться незачем, и князь с дружиной поехал обратно в Тверь.

Печально проводили переяславцы князя и, точно муравьи в разоренном муравейнике, снова начали поправлять свои жилища.

Прошла гроза. Беглецы понемногу возвращались на свои пепелища. Понемногу воскресала жизнь в разрушенном городе.

VI

В великом неутешном горе возвращался князь из Переяславля.

Волновала его душу и печаль о жене, и неизвестность о судьбе детей. Горело сердце жаждой лютой мести к лиходеям-татарам, разрушившим его семейную жизнь, отнявшим у него все светлые радости.

Тосковал князь и о своем любимце отроке: труп Юрия нашли дружинники совершенно обезображенным на одной из улиц города.

— Отчего мы не пустились в погоню за ними? — мрачно проговорил Ярослав, обращаясь к Всеволоду.

— Не по силам нам было с ними бороться, княже, — ответил тот, — да и не догнать было их!

— Ну, не отбили бы, так хоть сами бы полегли! — горячо возразил князь.

Поник головою старый дружинник.

— Неладное ты толкуешь, княже, — промолвил он, — погиб бы ты, кто же стал бы над нами княжить? Пришли бы новгородцы и завладели бы и нами, и твоим новым стольным городом. Жалко княгини, да против воли Божией не пойдешь.

Задумался князь.

— Не скучай, княже, не вешай буйную голову, надейся на Бога, — продолжал дружинник.

— Правду говоришь, Всеволод, Его святая воля! Только бы вызволил Бог моих детей из полона.

Печален был обратный путь. Дружина ехала молча. Молчал и князь. Он думал крепкую думу, что предпринять, чтобы спасти своих детей.

— Аль с горя не налететь ли на Новгород, отвести-потешить свою душу?! — с отчаянием воскликнул князь. — Хоть бы на чем сорвать свое горе!

— Что ты, что ты, княже! Да разве можно в такое время ссориться тебе с соседями! Займись лучше делом, на нем отведи душу. Не мало дела в Твери найдется! Много пользы и добра всем можешь сотворить. И перед Богом-то угодно, и перед людьми честно.

Только на третьи сутки добрались они до Твери.

Весть о несчастье, постигшем князя, и разорении Переяславля долетела сюда раньше их приезда.

С печалью встретили горожане своего господина. Печально звонил и колокол в соборе, призывая всех к панихиде по убиенной княгине.

Весь город собрался в собор. Слышались тяжкие вздохи и рыдания. Общая скорбь тронула князя. Выйдя из собора, он низко поклонился провожавшей его толпе и промолвил:

— Спасибо, братцы, что пожалели меня, вдовца осиротелого…

Голос Ярослава прервался, по лицу покатились слезы.

— Никто, как Бог, княже! Молись Ему, Отцу небесному! Не ропщи! — слышались голоса из толпы.

Печально вернулся князь в свои отстроенные хоромы, в которые он надеялся ввести любимую жену и милых деток. Как дым, разлетелись его светлые надежды. Пусто, одиноко в хоромах. Князь рассеянно окидывал взором горницы, будто кого искал. Присел он на скамью, облокотился на стол и долго-долго сидел так в тяжком раздумье, пока сгустившиеся сумерки не заставили его очнуться.

— Кто там, ей, сюда!

На зов к князю прибежали два отрока.

— Чего повелишь, княже?

— Закройте окна на ночь ставнями. Засветите свечи.

Отроки бросились исполнять приказание.

— Ты, Григорий, будь мне ближним отроком, заместо убитого Юрия.

Покрасневший от радости отрок тихо прошептал, низко поклонившись князю:

— Спасибо за честь, княже, послужу тебе верою и правдою.

Скоро Ярослав удалился на покой. У дверей его опочивальни, свернувшись на кошме, заснул и новый его приближенный.

Время быстро шло.

Горе стало понемногу забываться. В постоянных заботах и хлопотах Ярослав реже вспоминал о погибшей семье.

— Архиерея бы тебе, княже, к нам в Тверь испросить у владыки, — посоветовал как-то Матура.

— Нужно будет, боярин, как только поеду к отцу во Владимир, так непременно испросить надо. Ишь, Тверь-то наша как ширится, людей все прибывает, да и гости торговые умножаются.

— Вестимо, лестно, княже, стать под твою руку, прославился ты своими разумом и правотой.

Ярославу нравились льстивые речи Матуры, он охотно верил им.

Прошло больше году со времени разгрома Переяславля.

Ярослав стал подумывать съездить на поклон к хану в Орду и поразведать там о своих детях.

Однажды утром, чиня суд на красном крыльце своим горожанам, князь услышал поблизости страшный шум и послал отрока Григория узнать о причине.

— Узнай, что там такое?

— Княже, — проговорил вернувшийся отрок, — там приехали послы из Новгорода.

Ярослав нахмурил брови.

— Что им надо от меня? — сурово спросил он.

— Они идут к тебе.

— Послушаем, что они скажут.

К крыльцу подходило несколько степенных новгородцев. Еще не дойдя до князя, они сняли шапки и низко ему поклонились.

— Почто приехали ко мне, соседи? — с улыбкой спросил князь стоявших перед ним послов.

— К твоей княжей милости, — начал один из послов, рослый новгородец Юрий, с окладистой светлою бородою.

— Какое такое дело до меня привело вас сюда?

— Просим твою милость к нам в князья пожаловать. Ярослав изумленно посмотрел на говорившего.

— К чему я вам понадобился? — спросил он после долгого молчания. — У вас свой князь есть, мой племянник, князь Василий.

— Не люб он нам, вольностей наших не хранит, — сказал другой новгородец.

— Вот какое у вас дело-то, — улыбнулся Ярослав. — Может быть, и я вам по душе не придусь.

— Нет, княже, ты люб, люб нам, — заговорили в один голос послы.

— Веди их, князь, в горницу, там и потолкуете, чего в народе-то гуторить, — заметил Матура.

Послы вошли за князем в хоромы.

VII

— Почто вы изгнали племянника-то моего, князя Василия? — спросил снова Ярослав.

Бояре-послы нерешительно поглядывали друг на друга, не зная, как начать. Наконец сын новгородского посадника Михаила, молодецки тряхнув кудрями, так повел речь:

— Меньшие люди не возлюбили князя Василия, теснил он их, и наш Новгород Великий всем вечем решил тебе предоставить княжить и володеть нами.

— Ой, так ли? — с усмешкой спросил князь. — Не вы ль володеть мною-то будете?

— Просим тебя, княже, на условиях древних, что отцы и деды наши установили князю Всеволоду, внуку Мономаха.

— А меня не изгоните, как племянника моего? — спросил Ярослав, пытливо уставившись на послов.

— На сем, княже, крест тебе поцелуем, а ты целуй крест ко всему Новгороду, — заметил сын посадничий, — укажем только тебе, чтобы ты, как и брат твой Александр, не ссаживал с места по воле своей посадников наших.

Князь задумался.

— Сейчас решать не буду, честные послы, с боярами своими совет подержу, у дружины своей доброго совета спрошу, а к вечеру, как солнце на закат пойдет, решение свое вам открою. Теперь же пируйте, други! Эй! — крикнул князь и ударил в ладоши. Прибежали слуги.

— Угостите честных послов новгородских, они мои гости дорогие.

И князь, поклонившись гостям, удалился из горницы к себе в опочивальню.

Проводив хозяина низкими поклонами, новгородцы начали обсуждать меж собою его уклончивый ответ.

— Може, он только так сказал, а на наш зов не пойдет, — осторожно заметил боярин Борис Лещина.

— Нрав у него прямее, чем у брата его Александра, — отозвался посадничий сын.

— Что ж, время недолгое ждать-то, вечером узнаем решение, — сказал в свою очередь Глеб Озерной, боярин новгородский.

Прислужники быстро накрыли ширинкой дубовый стол, поставили баклаги с пенником, брагой и медом, нанесли всякой еды, и гости усердно принялись за трапезу. Застучали чаши, запенились ковши с хмельною брагою, развязался язык у новгородских послов, полилась речь. Заговорили они меж собою, уж не стесняясь, откровенные речи. А князь Ярослав слушал в соседней горнице все, о чем говорили новгородцы.

По временам его густые брови гневно сдвигались, но спустя немного на губах появилась усмешка.

Сзади него стоял, не смея дышать, боярин Матура, тревожно поглядывая на князя.

— Ну, боярин, — шепотом сказал ему князь, — хитры, хитры бояре новгородские, а я их перехитрю! Ишь, что задумали: коли, говорят, Ярослав откажется, то будем звать к себе в князья Довмонта Литовского.

— Да неужто? — испуганно прошептал Матура.

— Нет, уж этого я не допущу, — продолжал Ярослав. — Сам у них на стол сяду, вот они у меня где сидеть будут.

И князь сжал кулак.

— Не с племянником-то Василием, а со мной разговаривать придется, а я поблажек не потерплю!

— Так ты решил, княже? — робко спросил Матура.

— Решить-то решил, только ты никому ни гугу, вечером сам все увидишь.

Гости продолжали веселиться, не подозревая, что рядом за стеною их будущий князь желает властно захватить их вольности в свои руки.

Долго слушал их разговоры Ярослав, и только когда охмелевшие гости выбрались на крыльцо, он прошел к себе в опочивальню в сопровождении Матуры.

— Какой совет подашь, боярин? — спросил князь.

Матура замахал руками.

— Куда мне тут тебе советовать, княже!

— Ну, а все-таки?

Хитро подмигнул Матура и проговорил:

— Ехать как будто нужно да и Тверь свою бросать-то не годится.

— Ин, правду говоришь, а я так и порешу: Новгород возьмем да и Тверь не упустим!

Долго беседовал Ярослав с приближенным боярином, не показываясь новгородским послам, стараясь томить их неизвестностью. Летнее яркое солнце не скоро ушло на по-, кой, только в девятом часу вечера оно тихо стало опускаться за холмы левого берега Волги. Настали светлые летние сумерки. Новгородские послы после обильного угощения прохлаждались на крыльце княжеских хором.

С реки потянуло сыростью. Стала садиться роса.

— Что же князь медлит-то нам ответом, — первый промолвил Борис Лещина.

— Торопить негоже, — отозвался Озерной. Посадничий сын, Лука, недовольно сказал:

— Ведь мы ему честью кланяемся, и он нам должен тем же отвечать!

— Подождем, — спокойно проговорил боярин Лещина, — все придет в свое время. Дело не пустяшное, не мутовку облизать.

Когда совсем стемнело, князь приказал позвать новгородцев в горницы, велел засветить огонь и, выйдя к гостям, чинно им поклонился.

— Подумал я, посовещался со своими боярами и с дружиной, опасаюсь решиться…

Новгородцы не то изумленно, не то недовольно слушали его слова. Князь заметил это.

— Толкуют мне, — продолжал он, — что больно вече ваше шумливо да своеобычно…

— Что ты, княже, вече наше по правде судит!

— По правде, говорите, а небось племянника Василия изгнали, — насмешливо заметил князь.

— Он наши вольности хотел рушить! — послышались голоса. — С тобой этого не приключится…

— Бог вас знает, народ новгородский больно неуживчив и в слове не верен.

Послы потупили головы. Много правды было в словах князя.

— Иди к нам княжить, — проговорил Глеб Озерной, — крест тебе поцелуем, что раздоров не будет.

— Ин, быть по-вашему, — твердо проговорил князь, — пойду к вам княжить…

— Земно кланяемся милости твоей, княже, володей нами, — заговорили послы все разом.

VIII

Скоро перебрался князь Ярослав в Новгород, не бросая в то же время править и Тверью.

Старые и новые заботы и труды не давали князю свободы, чтобы съездить в далекую Орду, поискать своих детей. Разведчиков князь посылал, но нигде о княжичах ни слуху ни духу, будто в воду канули. А как самому ехать, бросив оба княжества? Пойдут споры да раздоры, явится много недовольных, и власть его умалится. Особенно не легко держаться в вольном Новгороде.

Первое время Ярослав жил в мире с новгородцами. Его горячая речь, горделивая поступь, смелый взгляд очей — все это привлекало к нему народ. Новгородцы пока не замечали властолюбивых замыслов князя.

Ярослав мало обращал внимания на попреки брата Александра, что он занял место изгнанника-сына его, властолюбивый князь думал только о том, что с помощью новгородцев он может стать одним из самых сильных русских князей.

Но Александр Ярославич все больше и больше разгорался против брата и не терял надежды воротить Новгород сыну. Собрав войско, он вместе с изгнанником и двоюродным братом Дмитрием пошел на Новгород, чтобы прогнать оттуда Ярослава и заставить новгородцев взять Василия себе князем.

Слух о походе Александра быстро дошел до Новгорода и до нового князя.

— Повели собрать вече, княже, на нем и решим, что делать, — советуют новгородцы.

Загудел вечевой колокол, призывая новгородцев на вече- И сказал князь:

— Бояре, гости торговые и весь честной новгородский люд! Созвал я вас сюда на вече, чтобы вы порешили о защите Новогорода. Идет на нас брат Александр со князьями, как порешите, так тому и быть.

Зашумел люд новгородский, принялся обсуждать важное дело. Не хотелось новгородцам принимать к себе изгнанного князя Василия. Вспоминался им настойчивый и властный Александр, низложивший их любимого посадника Анания.

— Негоже нам отступаться от призванного нами князя Ярослава! Постоим за святую Софию да за князя нашего! Не позволим владеть нами князю Василию! — слышались возгласы среди толпы.

И порешило вече постоять за Новгород вольный и за избранника своего князя Ярослава.

— Умрем за святую Софию и за князя нашего! — кричал народ.

Быстро закипела работа. Укрепляли город, точили бердыши, мечи, копья. Купцы превратились в отважных воинов.

— Не покинь ты только нас, княже, а мы тебя уж не покинем, — говорили они Ярославу.

— Только бы торжковцы не выдали, — говорил посадник Михайло, — а то с нами не совладать!

Но этой надежде не пришлось сбыться. Рано утром прибежал из Торжка вестник в Новгород.

— Весь Торжок передался князьям! — запыхавшись, сообщил он новгородцам. — Конь мой пал в пути, я всю ночь бежал пеший!

Встревожила эта весть новгородцев. Переход сильного пригорода на сторону врагов сильно усложнял дело, нелегко будет отбиваться от сильной рати князей, увеличенной; еще торжковцами. Придет вражья рать прямо к Новгороду без помехи.

Снова раздался вечевой колокол, опять собрались на вече новгородцы обсудить, что делать.

Вчерашний задор уже исчез, все видели, что Новгороду грозит беда немалая.

— Как же теперь быть? — задумчиво проговорил посадник. — Справляться с врагом не так легко, как мы думали. Не вступить ли с ним в переговоры?

Но горячая молодежь заволновалась, завопила:

— К чему переговоры! Постоим за вольный Новгород и князя!

Воодушевление молодежи перешло и на других. Решено было не входить в переговоры с князьями и бороться с ними до последней силы.

А вражьи рати не спешили к Новгороду, и это еще более воодушевило горожан. Послышались шутки, насмешки над мешкотными князьями. Упавшие было духом Новгородцы воодушевились и смело приготовились встретить врага. Сторожевые посты были расставлены везде у ворот. Ночью горели вокруг города костры.

— Мы им покажем, как насильно приходить к нам княжить! Забудут дорогу к Новгороду! — бахвалилась молодежь.

Только старики видели опасность и задумывались о судьбе родного города. Осилят враги и не дадут пощады, жестоко накажут за сопротивленье. Вернее было бы войти в переговоры и поторговаться.

Ярослав тоже понимал хорошо, что только счастье может помочь ему побороть врагов сильных и остаться княжить в Новгороде. Задумчиво сидел князь в своей горнице, а близ него стоял любимый отрок Григорий, ожидая приказаний.

Изворотливый советник князя боярин Матура оставался в Твери. Новгородским боярам Ярослав не мог вполне верить: не о князе, а о себе они больше думают и скорехонько перекинутся на сторону Василия.

«Не надо бы мне склоняться на просьбы новгородцев, — думал князь, — оставаться в Твери было бы лучше».

— Что, соскучился небось, Григорий, по Тверской стороне? — громко спросил отрока князь.

— С тобой, князь, мне нигде не скучно, — отозвался Григорий.

— Знаю, Григорий, что ты меня любишь и никогда не покинешь! А в Твери-то у нас все же лучше, чем здесь.

— Так уедем туда, княже, — несмело проговорил юноша.

— Ехать! Что тогда новгородцы про меня скажут?

— И без тебя, княже, обойдутся! Опять под руку князя Василия станут.

Слова отрока вполне отвечали собственным мыслям князя. Не по душе ему была ссора с родным братом и с племянником, не по душе была и жизнь в Новгороде Вольном. Не так легко и просто забрать в руки новгородцев, как он прежде легкомысленно думал, а покоряться им во всем и совсем нет охоты.

Пришли на память князю и дети в татарском полоне, и больно ему стало, что он до сих пор почти ничего не сделал, чтоб разыскать и вызволить их. И потянуло его снова в Тверь родную, подальше от новгородцев, на которых нельзя положиться. Нерешительно, будто боясь своей мысли, князь проговорил тихо:

— Уйдем, Григорий, к себе в Тверь!

Отрок встрепенулся.

— Доброе дело ты надумал, княже! У нас-то дома лучше!

— А как уйти? Ворота заперты, везде стража, костры горят… — будто сам себе говорит тихо князь.

— Не бойся, господин, покажу тебе дорогу, где никто нас не приметит.

— Стыдно, Григорий: что новгородцы обо мне скажут?..

— Что скажут, не знаю, а что сделают, вот это знаю: примут к себе князя Василия! Тут и конец будет всей этой сваре!..

— Как только стемнеет, приготовь коней, Григорий!.. — решительно сказал князь.

— Все будет приготовлено, как ты повелишь!

С души Ярослава спало тяжелое бремя, легко ему стало. Вольный Новгород, борьба с родным братом — все забыто, как будто ничего этого и не бывало. В мыслях своих их князь летел теперь уже в Тверь к покинутым горожанам, в Орду к детям. Новые планы роились в его голове.

Только что ночь спустилась на землю, Ярослав с отроком вышли из княжеских хором, подошли к стене, выходившей на реку Волхов.

— Тут есть малый проход, княже, мало кто про него знает, — сказал Григорий и отодвинул бревенчатый прорез.

На берегу Волхова ожидали их кони, и скоро князь С Григорием были уж на дороге в родную Тверь.

IX

Быстро мчались князь с отроком, а темная ночь заметала их следы.

Ехали молча. В голове Ярослава живо вставали одна за другой картины его годичного княжения в Новгороде. Как ни раскидывал князь умом, а все приходил к одному, что настоящее бегство являлось единственным исходом из всех затруднений.

Борьба новгородских партий, из которых только одна, меньшая, могла его поддерживать, появление брата Александра с войском, увеличить которое последний мог всегда татарами, — все говорило, что нельзя было Ярославу оставаться дольше в Новгороде.

Он слегка остановил разгорячившегося коня и поехал шагом.

— Как ты думаешь, Григорий, скоро нас хватятся?

— Да не раньше как под рассвет, утром: кто же может подумать, княже, что ты покинул Новгород?

Хоть и рад был Ярослав, что покинул Новгород, но ему в эту минуту сделалось больно. Обидное чувство досады, что новгородцы назовут его трусом, словно обожгло его, и князь порывисто дернул повод коня и бешено поскакал вперед.

На востоке порозовело, близок уже рассвет. До Твери еще далеко, добраться до нее беглецы могли только к концу второго дня. Приехали туда ночью. Мирно спал весь город. Возвращения князя никто не мог ожидать.

Мягко застучали подковы о твердо набитую дорогу, ведущую к детинцу. Полусонный часовой, стоявший на вышке, заслышал стук копыт.

«Уж не татары ли?» — мелькнуло у него в мыслях.

Григорий соскочил с коня и стал стучать кольцом у калитки.

— Кого несет ночью-то? — услышал он голос сторожевого. — Мирные люди теперь спят, какие полунощники выискались!

— Вели отворить, князь приехал!

— Какой такой князь? Наш князь-милостивец в Новгороде сидит, а других князей мы не знаем!

— Сказано тебе, отворяй! — нетерпеливо крикнул Ярослав. — Это я, ваш князь, из Новгорода воротился.

— Голос как будто нашего князя, а кто тебя знает, може, злой человек какой?

— Вызови боярина Матуру! — сердито крикнул князь.

— И то, пожалуй, пойду, покличу его, он лучше рассудит.

В чуткой тишине ночи было слышно, как прозвенела сталь прислоненного к стене бердыша и ступеньки крыльца заскрипели под тяжелыми шагами часового.

Спустя немного времени на вышку поднялся Матура.

— Это я, боярин, вели отворить! — снова раздался настойчивый голос князя.

Матура сразу узнал его и засуетился.

Раздули огонь, заскрипела тяжелая калитка, и оба всадника въехали в детинец.

Не хотелось князю рассказывать о причинах своего бегства из Новгорода, но тем не менее оставить без ответа расспрашивающего его боярина было неудобно.

Молча выслушал Матура рассказ князя.

Хитрый боярин понимал, как трудно было князю рассказывать о последствиях его легкомысленных поступков.

— Ну, и слава Богу, что ты от новгородцев воротился, дома-то куда лучше, здесь ты свой, родной, а там ты всем чужой, пришлый на время. Иди-ка, княже, отдохнуть теперь, а завтра все перетолкуем, — заботливо прибавил боярин.

Детинец снова погрузился в сон.

Весть о том, что вернулся князь, еще ранним утром облетела весь город. К детинцу собрался стар и млад, чтобы повидать своего князя.

— Ишь, он, родной, соскучился по нас, — шамкал седой как лунь посадский.

— Надоело, должно быть, с новгородцами-то вожжаться, вот и вернулся, — заметил высокий, статный торговый гость Василий Дудара.

— Тоже, чего не скажешь! — презрительно взглянул на говорившего пожилой сотник. — Стосковалось по нас сердце у него, вот и вернулся.

Про возвращение князя толковали на базарной площади на разные лады. Настоящей причины никто не знал: о походе Александра Ярославича на Новгород и о тайном бегстве Ярослава никому не известно было.

— Послушай совета старика, — сказал Ярославу Матура, — никто еще не ведает, почему ты в Тверь воротился, только ты, я да Григорий и знаем. Пускай думают все, что ты по Твери соскучился, — с чуть заметной усмешкой в голосе закончил Матура.

— Негоже мне, боярин, облыжно говорить, — недовольно проговорил князь, — кинул я новгородцев по своей воле, и не люду тверскому меня попрекать.

— Как знаешь, княже, твоя воля, так и поступай!

Колокола с соборного храма веселым звоном возвещали о прибытии князя. Народ собирался к крыльцу княжеских хором. Всем хотелось видеть Ярослава.

Широко распахнув богатый кафтан, вышел князь на крыльцо, окинул соколиным взором волновавшийся как море люд тверской и, поклонившись им, проговорил:

— Здравствуй, люд православный!.. Толпа загудела ответным приветом.

— Вернулся к нам, красное солнышко! Соскучился по своим людям. Не отдадим мы тебя назад новгородцам, ты наш природный!

Долго раздавались веселые возгласы толпы, радуя сердце Ярослава.

X

Мало-помалу неудачное княжение Ярослава в Новгороде стало забываться.

Брат князя, Александр Ярославич, не стал преследовать его и посадил на новгородский стол снова своего сына Василия.

Ярослав мог мирно трудиться в Твери.

Действительно, город все больше и больше разрастался, жителей прибывало, торговля увеличивалась.

Вражда между братьями скоро и совсем забылась, и Ярослав даже свиделся с Александром.

— Негоже, брат, что ты сидишь кое время на столе в Твери, а не съездишь в Орду к хану, — говорил Александр Ярославу, — ярлык на княжение себе бы выправил…

— Не терплю я татар, брат Александр, — горячо возразил Ярослав, — и не хочу им прислуживаться!

Пристально взглянул Александр на брата.

— А я меньше тебя, что ли, их не люблю, а вот езжу в Орду с поклоном. Пойми, брат, что не можем мы им противиться, пока между нашими князьями раздоры ведутся, приходится басурманам кланяться. Согласия-то у нас нет, подняться сообща не можем!

Тяжело вздохнул Александр.

Задумался и Ярослав: понимал он справедливость слов брата.

— Окромя того, вспомни о своих детях, — продолжал Александр, — ведь который год они в полону томятся, басурманами вырастут, веру православную забудут и тебя не узнают!..

— Правда… правда, брате!..

— Соберись-ка, брат, помолись угодникам Божиим и поезжай в Орду, поклонись хану, он и пожалует тебя.

— Голова не гнется, брат…

Пытливо глянул Александр на Ярослава.

— Вспомни детей! Болит, поди, у тебя по ним сердце?

Горько улыбнулся Ярослав.

— Еще как болит-то, брат!

— Так вот ради них, ради твоей родной Твери, ступай в Орду! Послушай братниного совета.

Братья расстались.

Хотя Ярослав и не дал прямого ответа на совет брата, но он решил ехать в Орду на поклон к хану.

Для приличия созвал на совет бояр, старших дружинников, пригласил владыку.

— Надумал я поехать в Орду к хану, не удастся ли вызволить княжичей и княжну…

— Доброе задумал дело, княже, — заметил Матура, — на пользу родимой Твери и тебе самому этот поход.

Владыка благословил князя, и все остальные советчики одобрили эту поездку.

Стоял конец зимы. В воздухе уже чувствовалась близость весны. Волга вздувалась и синела.

— По бездорожью не моги ехать, княже, пережди, пока пройдут реки и дороги обсохнут, — заметил осторожный Матура.

Только в конце апреля все необходимое для поездки приготовлено. Владыка отслужил напутственный молебен в соборной церкви Козьмы и Дамиана, Ярослав простился с горожанами и, благословясь, поехал в далекий, тяжелый путь.

Ему очень хотелось взять с собою и Матуру, но присутствие его еще нужнее было в Твери, чтоб заправлять вместо князя всеми делами.

Вместе с князем отправились его любимый отрок Григорий и дружинник Всеволод да малая дружина. Всего в поезде было до полусотни человек. —

Матура посоветовал князю взять с собою поменьше людей и везти не особенно дорогие дары хану.

— Разжалобится хан нашею беднотою, дань малую возьмет да и детей твоих возвратит.

Совет Матуры пришелся Ярославу по сердцу. Не близкий путь до Орды, ехать приходилось больше месяца.

— Вернемся ли еще до снега! — гадая, заметил князь.

— Сердце мое чует, княже, что все благополучно будет и раньше нашу Тверь увидим, — сказал Григорий.

— Дай Бог, чтобы вышло, как ты говоришь!

Княжий поезд, бряцая тяжелыми доспехами и оружием, выбрался из города на широкую приволжскую дорогу. Ехали лесом. В опушенном молодою, яркою зеленью лесу звонко раздавалось печальное кукованье кукушки.

— Эх! — досадливо заметил Всеволод. — Как бы нам несчастья проклятая птица не накуковала!

— Полно тебе держать тяжелые думы, — заметил Ярослав, — едем мы по-доброму, по-доброму и назад вернемся.

— Ведь наш путь владыка благословил, — сказал в свою очередь Григорий.

И снова среди путников укрепилась уверенность в благополучном исходе похода.

Пустынные были в те времена берега Волги. Грозный бич, татары, разлившийся широкой рекой по Руси, сильно страну обезлюдил. Редко встречались кое-где сиротливо ютившиеся избы, обитатели которых при появлении вооруженного отряда прятались в подполья, убегали в лес. Нигде не слышно было песни, поля лежали неподнятыми и заросли густо травой.

Печально смотрел Ярослав на опустелые нивы, на обезлюдевший край.

«Так ли я делаю? — думал он про себя. — Враг разорил нашу Русь, обезлюдил ее, а я к нему же еду на поклон, на унижение позорное».

И князь грустно опустил голову.

— О чем закручинился, княже? — участливо спросил его любимый отрок.

Князь не хотел выдавать своих мыслей и уклончиво ему ответил:

— Так, что-то… не по себе…

XI

Долго, с продолжительными роздыхами, ехал князь со своими дружинниками.

Столица ордынского хана лежала там, где перед устьем разветвляется Волга, на левом ее берегу.

Недалеко и Орда. Стали попадаться на пути и татарские сторожевые, спрашивавшие у проезжих ханский ярлык на проезд.

Но вместо ярлыка Всеволод вынимал из тяжелой кисы, висевшей у седла, деньги и давал ханским сторожам подачки.

— Это вернее всякого ярлыка, — говорил старый дружинник князю, — жадна татарва до денег, нет в них ни совести, ни чести, за деньги все продадут.

Приходил и конец долгому странствованию. Добрался, наконец, Ярослав с дружиною до ханской столицы.

Снова пошли расспросы: «Кто такой? Откуда? По какому делу?..» Татары подозрительно смотрели на князя.

Чтобы пробраться к самому хану, приходилось щедрою рукою рассыпать на все стороны деньги.

Только на третий день после приезда допустили князя к одному из ханских приспешников.

Татарин сидел на ковре, поджав под себя ноги, и чуть взглянул на стоявшего перед ним князя.

— Сказывают нам, что ты зовешься князем Ярославом, братом Александра. Никто тебя здесь не знает, може, ты облыжно говоришь?

— Нет, я и есть Ярослав, — смело ответил князь.

— На тебя хан давно уж гневаться изволит, что ты, долго с поклоном не едешь, — продолжал татарин, подозрительно поглядывая на Ярослава, — да и жалобы на тебя от других князей были.

— Времени не хватало, княжество устраивал…

— Времени не хватало, чтоб с поклоном к хану приехать, а на ссору с князьями хватало?

Ярослав молчал, хотя ему и тяжело было перенести такое обращение татарина.

— Приходи через день опять сюда, — презрительно бросил ему ханский приспешник, — да бакшиш побольше не забудь захватить с собою.

Князь промолвил:

— Будет исполнено!

— Я скажу о тебе хану, — смягчился собеседник. — Но пока ты не докажешь, что ты действительно Ярослав, допустить тебя к хану нельзя будет.

Снова пришлось ждать. Не пожалел князь щедрых даров и ханским приспешникам, и ханским женам — всех богато одарил, чтоб задобрили они хана.

У Ярослава рвалась душа поскорее узнать про своих детей, но ничего нельзя было сделать без разрешения на то хана.

— Сказывали мне, княже, — говорит Всеволод, когда князь вернулся в отведенную ему ставку, — что наши княжичи с княжной проживают тут недалеко.

— Где, где? — встрепенулся князь.

— Один наш полоняник обещал провести к ним, коли хочешь.

— Пусть ведет сейчас, — вскрикнул Ярослав. — На скучился я, намучился без дорогих моих птенчиков. По кличь полоняника ко мне!

Дружинник ушел из ставки и скоро вернулся с полоняником.

— Устрой ты мне, чтобы я мог повидаться с детьми, — стал просить князь

— Устрою, все улажу, государь мой, князь, только ты исполни мою просьбу, вызволи и меня из полона, больно уж я по своим тоже детишками и жене истомился.

— Все, все исполню, только веди меня поскорее! — порывисто говорил Ярослав.

— Пойдем тогда! Ступай только тише, чтобы нас не услыхали.

И они оба вышли из ставки.

Над ханским станом лежала темная ночь. Хорошо знакомый с местностью полоняник шел вперед по дороге. Ярослав за ним.

— Здесь, — прошептал князю вожатый, останавливаясь перед богатой ставкой. — Входи смело, — продолжал он, — дети твои одни здесь.

Князь не стал медлить и, быстро отдернув полог, вошел в ставку.

До него донеслось тихое дыхание спящих.

— Темно здесь…

Князь пробирался ощупью.

Трепещущей рукой ощупывал он головы спящих детей, наклонился, чтобы поцеловать их, как вдруг услышал голос своего провожатого:

— Князь, князь! Спеши, сзади идут.

Но князь не успел выйти из ставки, к ней подошла небольшая группа татар. С изумлением взглянули они на стоящего перед ними русского воина.

— Кто ты? — спросил находившийся впереди всех старик в богатой одежде, грозно поглядывая на князя.

— Ярослав, князь тверской, — ответил последний.

— Что тебе тут нужно? — продолжал татарин. — Не со злым ли умыслом каким сюда ты пришел?

— Меня привела сюда отцовская любовь к детям! Ведь это мои сыновья и дочь.

— А чем ты нам это докажешь? — снова спросил татарин более мягким голосом.

Гордо взглянул на говорившего Ярослав и указал на детей:

— Спроси их сам, они тебе скажут, отец ли я им.

Все вошли в ставку. Зажгли огонь. Дети проснулись, испуганно поглядывая на стоявших.

— Ну, спрашивай их, — сказал старик.

Князь подошел к старшему ребенку и, ласково посмотрев на него, промолвил:

— Узнал ли ты меня, Святослав?

Глазки ребенка заблестели, он с радостным криком бросился к отцу на шею:

— Тятя, тятя!

Разгладились суровые морщины на лице старого татарина, подошел он к Ярославу и сказал:

— Верно, что это твои дети… Вот-вот, и у меня такие же малыши… ласковые… Верю и тому, что ты князь тверской, Ярослав.

Это был сам хан. Видно, в добрую минуту счастливо встретился князь с ханом. Милостиво на другой же день принял хан от князя дары, выдал ярлык на княжение, нетягостную дань назначил и отпустил с князем его детей и старика полоняника. Не пропали даром щедрые подачки. Помогла князю и его молчаливая покорность.

XII

Дети значительно подросли, три года пребывания среди татар наложили на них свою печать. Они бойко говорили по-татарски, но не забыли и русский язык, так как в Орде было много и русских полоняников.

В Орде жилось детям хорошо, благодаря их малолетству и приказу самого хана, их никто не обижал. Родимый Переяславль они почти забыли, только ласки матери и сама она были живы в их памяти.

Рады были дети отцу, хотели и домой из Орды ехать. Оба княжича, несмотря на свои малые годы, уже хорошо ездили верхом. Ехали они на небольших лошадях. Маленькую княжну Анну отец передал отроку Григорию, который бережно вез ее на своем седле.

Надежда князя скоро вернуться домой оправдалась. Все было еще в полном цвету, когда путники наши выехали из Орды. Благодатный юг не напоминал им, что стоит конец лета.

Южные степи, побуревшие под горячими лучами летнего солнца, после дождей зазеленели, радуя глаз изумрудом травы.

Судьба благоприятствовала Ярославу. Обратный путь из Орды в Тверь проходил без всяких приключений.

Только уж в русских пределах путников встретил первый снежок. Чем дальше на север подвигался князь, тем сильнее сказывались признаки зимы.

Стоял уже ноябрь в самом начале; до Твери осталось не больше сотни верст.

Радостно бьется сердце князя, он уж почти дома, на своей земле, и дети с ним едут. Не одиноки теперь будут его хоромы.

В то тяжкое время татарского ига каждый князь, едущий в Орду на поклон к хану, мог ожидать для себя всего худого, даже смерти. Свое благополучное возвращение из Орды Ярослав объяснял заступничеством святых угодников Козьмы и Дамиана, во имя которых им был воздвигнут собор в Твери.

Не доезжая верст тридцати до Твери, князь велел дружине спешиться и расположиться станом.

— А ты, — обратился он к любимому отроку, — скачи вперед нас, сообщи владыке, боярам и горожанам о моем возвращении, пусть приготовят встречу.

Григорий, передав отцу княжну, вскочил на коня и помчался к городу.

Дети, привыкшие к умеренному климату Ахтубы, слегка ежились от мороза.

— Вот мы и назад вернулись, Всеволод! — весело сказал Ярослав старому дружиннику. — А помнишь, как мы из дому выезжали, кукушка-то куковала?

— Возблагодари, княже, Господа, — отозвался дружинник, — он ради детей твоих облегчил наш тяжелый поход.

— Истинно говоришь, Всеволод, только по Его великой милости, ради младенцев невинных, мы целы и невредимы остались.

Весь вечер и всю ночь провел князь с дружинниками во временном стане. Только под утро чуткое ухо Всеволода услышало спешный топот коня.

— Вот и твой отрок в возврат едет, — сказал он князю.

Спавший в небольшом шатре с детьми, князь вышел навстречу Григорию.

— Встреча готова, ступай, князь, вперед, — сказал Григорий, запыхавшийся от быстрой езды.

Стан быстро поднялся. Отдохнувшие кони бодро несли дружинников к родному городу.

— Рады, что я воротился? — спросил князь отрока.

— И рассказать невозможно! Такое ликование идет: и стар, и млад — все тебе навстречу двигаются.

Ярослав еще более оживился от этой вести. Нетерпеливо ударил плеткой коня и помчался вперед.

Вдали показались толпы горожан. Зимнее солнце весело играло на золотых крестах хоругвей, на блестящих шеломах дружинников.

Подскакавший к ним князь широким размахом руки снял свой шлем и, спрыгнув с коня, подошел под благословение владыки.

Затем он низко всем поклонился.

— Тверитяне, — громко проговорил князь, — снова вернулся я к вам, да еще и не один! Вот и мои дети: княжичи и княжна, заповедую вам: любите и жалуйте их так же, как и меня!

— Голубчик ты наш, милостивец, княже родной, головой ляжем и за тебя, и за твоих деток… — зашумела толпа.

И, предшествуемые владыкою с крестом, все двинулись в город. Церковные била и колокола слились в радостном гуле.

Возвращение в город любимого князя праздновали точно Светлый день.

Князь опять в своих хоромах. Но с ним теперь и его дети. Ради них он будет жить теперь и трудиться, им оставит по смерти и все свое достоянье, и все княжество Тверское.

Мысль о новых завоеваниях, о захвате земель у соседей не приходила ему теперь в голову.

— Нужно свой город утвердить прочно, — говорил ему Матура, — а то помнишь, князь, склонился ты на зов новгородцев, пошел к ним, мог и свою родную Тверь потерять.

Ярослав вполне соглашался с мыслями своего боярина и решил заботливо заняться внутренним устройством родной Твери.

XIII

— Я без тебя, княже, — сказал Матура, когда они с Ярославом объезжали Тверь, — старый-то детинец, что когда-то татары разорили на том берегу Волги, поправил да для тебя там отроков поселил, что охоту твою наблюдают.

— Ишь ты, боярин, какой затейливый: спасибо тебе, что между другими делами не забыл и об этом.

— Поедем туда, княже, сам посмотришь.

И оба всадника спустились на ледяной покров реки.

Остатки старинного сруба бывшего детинца, надрубленные новыми бревнами, весело выглядывали среди густых елей.

Заметив приближающихся князя с Матурой, служилые отроки выбежали им навстречу.

— Да ты их сюда много перевел, — весело проговорил Ярослав, — вот Анкиндин, Симеон, Борис, Ростислав…

— Все тебе, милостивец князь, готовы послужить с радостью, ловчею охотой тебя потешить, — вкрадчиво отозвался Матура.

Старый боярин хорошо знал нрав князя и, желая ему добра, старался отвлечь его от всяких распрей с соседями то трудами на пользу княжества, то охотою, столь любимою князем.

Матура понимал своим чутким умом, какая опасность представлялась для не окрепшего еще княжества от легкомыслия Ярослава, охотно бросавшегося в раздоры с князьями.

Боярин угадывал, что, выручив своих детей из татарского полона, князь снова, пожалуй, заскучает и опять начнет вмешиваться в междоусобные раздоры. Способ отвлечь его от этих опасных раздоров он и придумал в ловецкой охоте.

— Хорошо ты все уладил, боярин, только одно забыл. С недоумением посмотрел Матура на князя.

— Кажись, все приготовлено!

— Ан нет, здесь у детинца какой же лов, а дальше никакого приюта ни для отроков, ни для ловчих моих не поставлено!

— Поедем, княже, по ловчему пути, — обрадованным голосом сказал Матура, — сам увидишь.

И они поскакали дальше, вдоль реки Тверцы.

— Вот, княже, меня укорил, а я так все помню.

И Матура указал на несколько небольших домиков, выстроенных на берегу.

— А вот и слободка твоего ловчего пути, где ты можешь всю заправу с ловчими сделать, прежде чем пойти на лов.

— Прости, Матура, незанарок поклепал на тебя, — промолвил князь, — вижу, что ты обо всем позаботился.

За слободкой начинался густой сосновый бор.

— Все у тебя, княже, будет под рукою: и сохатые здесь не переводятся, и туров не мало, а медведи так те даже и белого дня не боятся!

— Чего же медлить, Матура? О завтра день и вели приготовиться ловчим.

— В твоей воле, господине княже, коли изволишь, все будет сделано.

Всадники повернули коней и отправились восвояси.

Некоторое время они ехали молча, но Матура решил про себя, что надо воспользоваться благоприятной минутой, и первый прервал молчание:

— Все, кажись, теперь попривел ты в порядок, княже: с соседями в мире состоишь, Тверскую землю укрепляешь, детей своих из неволи вызволил, а вот про одно и забыл…

С изумлением взглянул Ярослав на боярина.

— А ну, про что? — добродушно спросил он его. — Мне что-то невдомек.

Не сразу ответил хитрый Матура.

— Что ж замолчал, сказывай! — нетерпеливо промолвил Ярослав.

— Боюсь, чтобы не прогневать твою милость.

— Сказывай, не бойся ничего.

— Видишь, дело-то какое, княже, — нерешительно заговорил боярин, — шестой год после покойной-то княгини твоей вдоветь изволишь, непригоже, княже, тебе вдовому оставаться.

— А! Ты вот о чем, — улыбнулся Ярослав.

— Княжичи и княжна малолетки, кто за сиротами-то присмотрит, коли родимой матушки нет?.. — продолжал Матура.

— Что ж ты, боярин, женить меня хочешь?

— Не я один, княже, вся Тверь так говорит: бояре, гости, выборные люди — все хотят молить тебя, чтобы ты вступил в брак вторично!

— Довольно, Матура, оставь эти речи! — с досадой проговорил князь. — В моей воле и вдовство, и женитьба.

— Как ты изволишь пожелать, милостивец княже, так и поступай! Где уж мне, худородному, указывать!..

В тоне его ответа звучала обида.

— Ну, полно, боярин, не сердись, я не желал тебя обидеть.

— Твоя воля, княже, не смею я и слова супротив тебя промолвить.

— Поедем-ка скорее, чтоб к ужину не запоздать, — сказал князь, стараясь замять неприятный разговор.

Они ехали молча. Безмолвие бора нарушалось только топотом коней.

Сидя за ужином, Ярослав хотел вызвать на разговор Матуру, но тот упорно отмалчивался.

Хитрый боярин знал, что его молчание тягостно для князя и что тот в другой раз будет поспокойнее слушать советы боярина о женитьбе.

XIV

Ярко горела на небе утренняя звезда. Ночную темноту не тревожил еще слабый луч рассвета, когда перед княжескими хоромами уж были приготовлены для князя и его любимого отрока кони. Будить Ярослава не пришлось, он сам проснулся и, быстро одевшись, поспешно вышел на крыльцо.

Шла мелкая пороша. Легко оседланные кони нетерпеливо били копытами о землю и рвали поводья.

— С полем будешь сегодня, княже, — уверенно заметил один из ловчих.

— Пошли, Господь, добычу, — весело отозвался князь и ловко вскочил на коня.

Не медлил и Григорий. В сопровождении двух конюхов князь и отрок осторожно спускались на Волгу. Лошади испуганно фыркали, скользя по накатанному берегу.

— Крепко заснула она, родная, до весеннего солнышка, — указал на реку своему спутнику князь.

— Смирною теперь притворилась, а придет пора — взревет, взломает лед-то, на хребте своем вниз понесет, берега позатопит…

— Нас от злого соседа али супостата оградит, — усмехнувшись, проговорил князь. — Тверца-то не Волге чета, а тоже все позатопит, все позальет.

Говорившие выехали на другой берег к старому детинцу.

Отроки давно были готовы и, как только заслушали стук копыт, вышли к князю навстречу со смолистыми факелами. Красноватый свет резким пятном лег на белый снежный покров.

— На кого охоту приготовили? — спросил князь.

— На сохатого, княже, — в один голос ответили отроки.

— Так подайте мне копье!

Ярославу подали его любимое оружие. Копье имело особую форму и ярко блестело на огне: оно было выковано в Варяжской земле и привезено князю в подарок вместе с другим оружием.

Ярослав ловким взмахом руки несколько раз примерно ударил им в снег, убедившись, что обычная ловкость его не покинула, он довольно передал копье одному из отроков.

— А рогатину не возьмем с собою?

— Ни вепря, ни медведя, поди, сейчас не выгонишь из берлоги, — заметил Григорий.

Кликнув с собою нескольких отроков, князь поскакал вдоль Тверды прямо к слободке ловчего пути. И здесь его ожидала встреча.

Ловчие были тоже уж давно готовы. Здесь снова пересмотрели все вооружение и затем отправились в путь на лов.

Побледнела уж темная пелена ночи. Звезды гасли одна за другою. По ту сторону реки, в городе, ударили в била к утрене. Князь перекрестился.

Всадники ехали гусем. За слободкой тропка в лесу сделалась еще уже.

Жутко в лесу в эту пору. Зимний сон сковал в нем все живое. Ночь таинственно заворожила его чащу.

— До света нельзя и думать отыскать след зверя, — проговорил Сильвестр, старший княжий ловчий, — подождать придется, пока видно будет.

— Что ж, пождем, — отозвался спокойно князь, — на ловлю ведь выехали!

Сохраняя возможную тишину, охотники спешились, привязали лошадей к кустам и решили ждать полного рассвета.

— Раненько мы с тобой, Григорий, выехали, — снова проговорил князь, — да не спалось что-то, сердце мое так на лов и рвалось.

— Охоч же ты, княже, на эту забаву!

Не терпелось князю, его чуткое ухо заслышало уж приближение зверя.

— Ишь, сохатый-то как ветви ломит! — сказал он, прислушиваясь в тишине леса.

— Кажись, не слыхать что-то зверя, — прошептал Сильвестр, — это лес гудит.

— Лучше тебя я слышу и умею распознать, что поступь зверя, а что ветер.

Но шум скоро затих: видно, зверь тоже умел распознавать людской говор.

Долго пришлось ждать охотникам полного рассвета. В бору все еще стояла тьма.

— Что ж мы будем здесь сидеть и ждать зверя? Пойдем сами за ним, — решил князь, — коней оставим здесь на прогалине, а сами пойдем пешими.

Решение князя не особенно обрадовало опытного ловчего Сильвестра.

Полумрак, продолжавший царить в лесу, заставлял его опасаться за князя. Встретиться со зверем нежданно-негаданно одному было довольно опасно. Но прекословить князю старый ловчий не посмел.

Кони были оставлены на попечение трех конюших. Князь, отроки и ловчие разбрелись по лесу.

Глубокий снег при слабом свете задерживал охотников.

Ярослав, в сопровождении не отстававшего ни на шаг Григория, далеко забрался в чащу.

С трудом двигались они по снегу. Стало немного светлее, князь осмотрелся вокруг.

На свежеупавшем снежном покрове виднелось множество звериных следов.

— Удача к нам идет, Григорий, смотри, — указал он на следы, — я верно говорил, что сохатый близко.

— Да тут и не один сохатый, княже, всякого зверя много.

Где-то между стволами блеснули глаза волка.

— Вон и серый нас поджидает! — весело проговорил князь и смело бросился вперед.

Заяц выскочил из-под его ног.

— Ишь, нужно ему было тут соваться, — с досадой прошептал Ярослав, — на весь день удачу отвел.

Дерзкие глаза серого по-прежнему горели в полутьме чащи. Волк точно поджидал к себе людей.

XV

При приближении к нему охотников зверь лязгнул зубами и неспешно поворотил от них. Князь за ним. Волк прибавил шагу. И князь не отстает. Дальше да дальше. Князь, наконец, увидел свою неудачу и в горячности бросил в убегавшего зверя копье. Оно, не достигнув цели, глубоко зарылось в снег.

Преследовать волка было напрасно, догнать его пешему невозможно. Далеко ушел за волком князь и стал дожидаться своего спутника. Среди сумрачно нависшего бора отрока нигде не было видно. Отстал он от князя, а может, и вовсе потерял его след, и князь очутился один в темном бору.

Первое, что подумал князь, нужно найти брошенное им копье. Тщетно обшарил он рукою то место, где, по его мнению, копье ушло в снег, но найти оружие князю не удалось.

Давно уже рассвело, хотя под шапками высоких сосен по-прежнему стояли сумерки, к тому же и день выдался облачный.

Нетерпеливому Ярославу надоело разыскивать утерянное оружие. Он хотел уже идти обратно по своим следам. Обернувшись, князь с изумлением увидел в нескольких шагах от себя громадного медведя.

В одну минуту у князя захолодело сердце: рогатины не взяли, а копье он потерял. Бегство было невозможно, да о нем князь и не думал. Отвага блеснула в очах Ярослава. Он выхватил висевший у него на поясе большой нож и смело пошел на зверя.

Медведь поднялся на задние лапы и с ревом устремился на князя.

Острие ножа глубоко прорезало шкуру лесного властелина, он еще громче заревел от боли. Но удар был не смертелен.

Выдало ли князя волнение, неверно ли он наметил, но только нож не попал зверю в сердце, хоть и вошел по самую рукоять, так что и вытащить его обратно было невозможно.

Устоял на ногах князь от натиска зверя. Медведь его облапил. Завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Только ловкость и могучий рост князя давали ему возможность сопротивляться страшному противнику.

Кровь у медведя из раны ручьем лилась, и это, видимо, ослабляло зверя. Улучив мгновенье, князь изо всей силы дернул нож за рукоятку, выхватил его из раны и вторично вонзил в грудь медведю.

На этот раз удар пришелся метко: лесной исполин грохнулся на снег, окрашенный кровью.

В эту минуту оставили силы и князя.

Истомленный непосильною борьбою, помятый зверем, он без чувств повалился рядом с ним.

Не слышал он тревожных рогов своих отроков, отыскивавших его и перекликавшихся меж собою.

Встревоженный исчезновением князя во время преследования волка, Григорий долго искал то место, где они вместе с князем стояли, но найти его в полутемном лесу не легкое дело.

Отрок стал трубить в рог, созывая товарищей.

Собравшись, они вместе бросились отыскивать князя. Долго бродили они меж деревьями, не находя его следов, пока один из них не заметил торчащее из снега древко княжего копья.

— Он должен быть здесь недалеко, — заметил Григорий, — без оружия князь не пошел бы дальше. Ищите, отроки, его здесь, да хорошенько, обшарьте сугробы, не провалился ли князь куда-нибудь в яму под корни.

Поиски их продолжались долго.

Наконец один из отроков подал знак. Все бросились на звук его рога и онемели от ужаса.

Перед ними лежала туша убитого медведя, а рядом с ним распростерся на снегу Ярослав.

Григорий, громко рыдая, бросился на грудь князя, не помня себя от горя, что он не мог вовремя помочь своему господину.

— Чего раньше плакать-то, Григорий! Може, наш князь и жив еще, — заметил один из отроков.

Григорий расстегнул полукафтанье Ярослава и, весь дрожа от страха и надежды, прильнул чутким ухом к груди князя.

— Жив! — радостно крикнул он товарищам. — Сердце бьется!

Засуетились все охотники. Сильвестр достал рог с крепким медом и влил в рот князю.

Живительный напиток оказал свое действие: на бледных щеках князя показался румянец.

Князя положили поудобнее на мягкие охабни отроков в сторонке от медведя.

Спустя некоторое время Ярослав, тяжело вздохнув, открыл глаза.

— Где я? — слабым голосом спросил он.

— Слава тебе, Господи! Князь ожил! — послышались обрадованные голоса отроков и ловчих.

— Как я сюда попал?

— Мы нашли тебя, княже, здесь всего в крови, ты лежал рядом с убитым медведем, — ответил Григорий.

Князь вздрогнул, он вспомнил и свою встречу с медведем, и схватку с ним не на жизнь, а на смерть… И снова побледнел князь. Волнение его было настолько велико, что он чуть было опять не лишился чувств, но, совладав с собою, он прошептал чуть слышно:

— Слава Господу, что вызволил меня от зверя. Встать Ярослав все-таки не мог: медведь сильно его помял. Опытный ловчий Сильвестр внимательно осмотрел князя, но, к счастью, не нашел ни вывиха, ни перелома.

— Благодари святителей, княже, что счастливо вышел из беды, — сказал он князю, — ишь, медведь-то какой великан, куда тут с одним ножом совладать!

Действительно, зверь был громадных размеров. Не попади князь на второй удар ему прямо в сердце, не жить бы ему на белом свете.

Охотники наломали еловых лап, сделали из них носилки, на которые и уложили князя. Носилки осторожно подняли четверо отроков и тихо понесли по пробитой тропинке к той прогалине, на которой были оставлены кони.

Медленно двинулся княжий поезд, чтобы не потревожить князя.

В ловчей слободке Ярослава бережно уложили на розвальни. Вторые розвальни пошли под медведя.

Короткий зимний день уже совсем догорел, когда больной князь вернулся в свои хоромы.

XVI

Опечалились горожане, узнав о несчастии с князем.

— Ишь, горе-то какое, — говорил один из купцов в торговом ряду, — как помял медведь-то князя-милостивца, долго ли до беды? До смерти изломать мог.

— Что тогда с нами было бы, — задумчиво отозвался его сосед, — пропали бы совсем наши головы! Княжата сиротами остались бы, кто бы за них постоял?

— Вестимо, беда, — отозвался первый, — сейчас бы налетели другие князья да и забрали бы Тверской удел под свою руку.

— А то, пожалуй, татарва проклятая пронюхала бы про это, налетела бы сюда да без хозяина всю нашу Тверь повыжгла, и новгородец кичливый поломался бы тогда над нами.

— А, что толковать, моли Бога, чтобы Он здоровье нашему князю дал, а он, милостивец, всегда нас от врагов вызволит.

Долго провалялся князь в постели. Медвежьи лапы сильно-таки его помяли.

Щедро оделял боярин Матура сходившихся отовсюду к княжьим хоромам нищих и убогих. В церквах служили молебны о здоровье князя.

Ловчий Сильвестр пользовал князя составленной им мазью. Эту мазь научил его делать еще отец. Многим помогала она. Трудно решить, помогла ли она на этот раз и князю, или просто его крепкое сложение и молодость сделали свое дело, но Ярослав стал поправляться.

Нетерпеливому князю хотелось поскорее подняться с постели, чтоб приняться за дело, но Матура благоразумно удерживал его:

— Не тревожься, княже! Год жил ты с новгородцами, полгода пробыл в отъезде к хану, а Тверь в управлении не поколебалась! Оправься, отдохни, а там и опять сам вершить дела примешься.

Ярослав вполне соглашался со словами своего ближнего боярина, но все же ему хотелось знать, что делается в его Тверском уделе.

Точно предугадывая его мысль, старый Матура заметил:

— Что в Твери делается и в посадах, все могу я тебе, князь, самолично доложить, а коли запала дума твоя узнать о селах, торгах и городищах, пошли Григория: он все разведает, ничего от тебя не скроет, все тебе перескажет.

Предложение боярина пришлось по душе Ярославу.

— Пусть будет по-твоему, боярин, вели ко мне послать Григория, я ему сам обо всем накажу.

Отрок немедленно явился на зов князя.

— Что приказать изволишь, милостивый княже?

— Послушай, Григорий, возьми с собою ты двух моих отроков, дружинников человек шесть и ступай с ними вниз по Волге. Посмотришь, сколь изрядно людишки живут, торгуют, работают или чем иным кормятся, достаток есть ли, утеснения от ратных людей ал и соседей какое не терпят ли?.. Все ты пригляди, запомни да, как вернешься сюда, мне все и скажешь.

Низко поклонился отрок князю.

— Все исполню, как приказать изволишь, княже, не утаю ничего, всю правду тебе открою.

— Добрый слуга! — ласково ответил ему Ярослав. — Ступай к Матуре, он все, что тебе нужно на дорогу, выдаст, наутро, как выехать надумаешь, приди со мной проститься.

Ни на кого не мог так положиться Ярослав, как на любимого отрока Григория.

Преданность Григория к князю была так велика, что он охотно пошел бы на смерть ради своего господина. Эту преданность знал хорошо князь.

Он был уверен, что Григорий привезет ему самые верные и подробные сведения, даже, пожалуй, лучшие, чем он сам мог увидеть и узнать, так как его все-таки боялись и не были бы с ним так откровенны, как с Григорием. Да и приготовились бы везде ко встрече князя и показали бы ему все с наилучшей стороны, а худое скрыли бы.

Распростившись с князем, Григорий выехал на другой же день из Твери, вниз по Волге.

— Заметь, Григорий, — сказал ему при прощании князь в присутствии Матуры, — узнай доподлинно, какое село, городище, посад, что ли, какие тяготы платить может. Собирай подати. Не тесни чрезмерно, но все же, коли увидишь, что избыток нарочито скрыть хотят, соблюдай княжескую прибыль.

Стоял конец января. Морозы хотя были и сильные, но солнце уже поднималось выше и грело теплее.

Хорошо выкормленные княжеские кони шли бодро.

Послал князь Григория вдоль реки не без причины. В те далекие времена хорошо понимали, что река и летом и зимою — торная дорога, потому-то большинство из поселений и лежало если не на самой реке, то недалеко от нее.

Многоводная Волга изобиловала рыбой. Рыболовство было большою поддержкою сельского люда.

Постоянные набеги татар и междоусобицы князей заставляли сельское население держаться всегда настороже, жить в опаске, что засеянное им поле или будет вытоптано наездом, или скормлено на корню коням дружинников какого-нибудь князя.

На юный еще Тверской удел, мало заселенный и не приносивший больших доходов, соседние князья мало обращали внимания, вследствие чего он и мог развиваться спокойнее других.

Вероятно, и хан, ввиду этих обстоятельств, удовольствовался небогатыми дарами Ярослава и скоро отпустил из полона его детей.

Подати с населения собирались неравномерно. Посыл Григория и разведка им о положении поселков давали возможность князю мало-мальски правильно распределить поступление сборов, чтоб не было ни послабления, ни притеснений плательщикам.

Раньше перед этим княжеские тиуны, на которых лежала обязанность получения тягла во всех удельных княжествах, в большинстве случаев делали свое дело с великою для себя корыстию. Они утаивали часть денег, получаемых ими с посадского и сельского люда, притесняли неимущих, облегчали платежи богатым.

Вследствие этого не легкая обязанность была возложена князем на Григория. Ему предстоял большой труд разведать настоящее положение дела, и только тогда, все узнав подробно, он должен был взыскивать тягло правильно, никого не обижая.

Отрок сам сознавал важность задачи, возложенной на него князем, и дорогою обдумывал, как исполнить приказ лучше.

Первым селением, куда лежал его путь, было село От-роковичи, находящееся от Твери в двадцати восьми верстах ниже по Волге.

XVII

В селе Отроковичи Григорий пробыл недолго и отправился в лежащее на берегу Волги село Лисицы.

То и другое села были не из особенно достаточных. В последнем население жило охотничьим промыслом, в особенности ловлею лисиц, и от этого получило свое название.

Большого тягла спросить с поселян было трудно, и княжий отрок назначил со всего села только четыре гривны и восемь кун.

— Ступай, господине, ниже нас по реке будет село Видогощи, — говорили Григорию довольные малым тяглом лисичане, — с них больше подати возьмешь.

— А далеко ль до них еще ехать?

— Да коль рано за свет выедешь от нас, так к ним недалеко дорога будет.

Ехать дальше в ночную пору Григорий раздумал и остановился с дружиною на ночлег в Лисицах.

В Видогощи попал он только на другой день утром. Лисичане не обманули его.

Большое селение широко раскинулось на высоком пригорке, спускаясь одним своим концом к Волге, тогда как другим упиралось в большое прекрасное озеро, богатое рыбою. Кругом шли частые заросли, в которых водилось много дичи.

Жители Видогощ действительно благоденствовали, среди них было много охотников и рыболовов.

— А что, Семеныч, — спросил княжий отрок дьяка, отпущенного князем с ним, чтобы ведать письменное дело, — люд-от, должно быть, богато живет?

Взглядом знатока окинул Семеныч лежащее перед ним селение и, улыбнувшись, промолвил:

— Всего у них в избытке, избы в порядке, на реке по льду везде верши опущены, да и красного зверя, поди, не мало.

Приезд княжего отрока с дружиной всполошил мирное село. К появлению княжего тиуна они уже привыкли, сдавали ему свою подать и потому, когда Григорий объяснил, зачем приехал, почесали затылки.

— Уж не ладь ты с нас тягла-то большого получить. Людишки мы не больно богатые, а тут еще татарва проклятая поразорила…

— Знаем мы вас, — ухмылялся в бороду дьяк Семеныч, — какие такие вы бедняки! Сказывайте-ка лучше подобру, по чести, так по-Божески на вас тягло наложим! А ну, хоть ты, борода, сказывай, — обратился дьяк к седому степенному мужику.

— Чего мне сказывать! На это староста есть.

— Давай сюда нам старосту, — приказал Григорий.

Перед княжим отроком появился староста, еще не старый мужик с плутоватыми глазами.

— Сказывай все по порядку, а мы запись делать будем.

Метнулся глазами староста туда-сюда и начал говорить княжему посланному, какой рыбы сколько у них ловится. Долго толковали дьяк и Григорий с плутоватым мужиком, укладывали тягло, наконец, все было вырешено.

Вместе с деньгами поступали в подать к князю и тридцать осетров в год, а сверх того по двадцать белых рыбиц, по десять стерлядей больших, по двадцать пять стерлядей средних и по пятьдесят стерлядей меньших: «А буде чего осетров не доловят, им засчитать белыми рыбицами и стерлядями, а только в улове будут, сверх оклада осетров взаместо белых рыбиц князю ставили бы. А денег девять гривен и восемь кун».

Точно так же говорилось в уряде и о красной дичи.

Долго потел Семеныч, выписывая все эти подробности, только к полудню окончили всю запись.

— К щам, милостивцы, пожалуйте, — низко кланяясь, стал приглашать княжих людей староста.

— Что ж, дядя, покорми нас с устали-то, — согласился княжий отрок, — только засиживаться нам некогда, до сумерек попасть хотим в другое село.

— В Едимоново? — с любопытством спросил староста. — В раз самый поспеете, солнышко еще не сядет, как там будете, коли в Шошский монастырь не заедете.

— В обрат поедем, так завернем, а ныне поспешать надоть.

Путники плотно пообедали у гостеприимного старосты и выехали дальше.

Дорога снова пошла по берегу Волги, еле заметною тропкою виднеясь среди снежной равнины.

— Аль и впрямь в Шошу нам не заехать ли? — заметил Семеныч.

— Поспешать надо, князь медлить-то не приказал. Как весь его наказ исполним, домой ворочаться станем, тогда и заедем.

— Ин будет по-твоему, — согласился дьяк.

Скоро показался небольшой пустынный монастырь. Дорога шла прямо к нему.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Григорию заехать в обитель. Он все еще колебался, не желая терять времени, но лошадь его сама повернула к монастырским воротам и тем решила его сомнения.

«Сам Бог так хочет», — подумал он про себя и приказал одному из дружинников постучать в ворота.

На стук калитка отворилась, из нее выглянул седой как лунь монах.

— Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных, — чуть слышно проговорил обычное приветствие старик.

— Аминь! — закончил Григорий. А за ним, точно эхо, отозвался и Семеныч.

— Куда путь держите, православные? — боязливо спросил монах. — И кто сами будете?

— Тверские мы, по княжескому приказу едем, — ответил отрок.

— Обитель святую посетить милости просим, — успокоенным голосом пригласил привратник.

Григорий и дьяк сошли с коней, отдали их дружинникам и вошли в ограду монастыря. Монах повел их к настоятелю.

— Благослови, честной отче, — промолвил Григорий, подходя под благословение игумена Андрея.

— Доброе дело задумал князь, тягло и подати исправить, а то неправдою теснили тиуны люд-то христианский, — проговорил мягко игумен, когда отрок все рассказал ему.

Недолго пробыли Григорий с дьяком в обители, помолившись в церкви, они простились с игуменом и отправились дальше.

— В селе-то встаньте у пономаря Афанасия, — посоветовал им игумен, — он вам все разъяснит по совести, с кого какое тягло брать нужно, чтобы людей не обидеть.

— Спасибо на совете, отец честной, — промолвил отрок.

XVIII

Остановка в монастыре задержала путников.

Полный месяц уже выплыл на небо, когда между холмами показались избы богатого села Едимонова.

В те времена побаивались зажигать по вечерам огни, и только в некоторых избах вздували дымную лучину. Проехав несколько неосвещенных изб, княжие люди заметили в одной из них, стоящей ближе к церкви, небольшой свет, чуть приметный через волоковое окно, затянутое, слюдой.

— Стучись, Ростислав, в избу, тут, кажись, еще не спят, — промолвил Григорий дружиннику, — авось пустят переночевать.

Дружинник забарабанил в стену избы. После некоторого ожидания послышались неторопливые шаги в избе и недовольный старческий кашель.

— Что вы за люди? — спросили в волоковое окно.

— Пусти нас, мы княжий слуги.

— Кто вас знает, правду ли говорите, не мало теперь всякого народа бродит, — недоверчиво проговорил хозяин. — Кого вам нужно?

— Да надо бы нам пономаря Афанасия, от игумена Андрея к нему с поклоном посланы.

— Иной разговор бы был, когда бы сразу об этом сказали.

Тяжелый засов загремел, и калитка распахнулась. Навстречу вышел пожилой мужчина.

— Милости просим, гости дорогие, коли вы взаправду от отца Андрея.

— Да, никак, мы прямо к Афанасию и угодили? — шепнул на ухо Григорию Семеныч.

— Войти-то мы войдем, а куда коней-то на ночь поставить? Мороз-от лютеет, ишь как выяснило, как бы за ночь кони-то не продрогли.

— Найдется и коням место, милостивцы, — сказал с поклоном хозяин, — сейчас для них ворота открою.

Заскрипели ворота, дружина въехала во двор.

Путники вступили в просторную избу, тепло натопленную, только дым от лучины ел глаза.

В красном углу большая полка была уставлена образами. По стенам тянулись чисто выструганные лавки, перед которыми стоял довольно большой стол. Огромная печь выступала углом из стены.

— Проголодались с дороги-то, милостивцы? Милости просим нашего хлеба-соли откушать, — предложил хозяин.

— Да кто же ты? — спросил княжий отрок.

— Меня же искали и меня же знать не изволите, — усмехнулся хозяин. — Пономарь церковный, Афанасий.

— Вот оно дело-то какое! А нам и невдомек, — пробормотал Семеныч.

Скоро на столе перед гостями появился большой горшок с кашею, и проголодавшиеся гости усердно за нее принялись. Стали расспрашивать потом и о деле.

— Рад видеть в своем доме княжеских ближних людей и много доволен, что ко мне с таким делом пожаловали. По чести, по совести все вам расскажу, но знаю, что и вы в свой черед здесь никого не обидите! — говорил Афанасий.

При слабом свете дымной лучины дьяк делал запись и подсчет, его маленькие глазки слипались, он еле водил пером.

— Ну, на сегодня довольно, чего зря жечь-то лучину, — решительно проговорил княжий отрок, — о завтра день еще успеем.

Гости улеглись по лавкам, хозяин, тщательно потушив чадившую лучину, полез на печь. Скоро в избе раздалось мерное похрапывание. В селе никто не знал о приезде княжеских людей. Явились они сюда вечером, и, кроме пономаря, никто их не видал.

Служа утреню, Афанасий передал священнику о приезжих гостях и рассказал ему, почему они остановились у него в доме.

Утомленные дорогой путники долго проспали. Афанасий не велел их будить, пока он не вернется из церкви, но Григорий проснулся раньше других. В полусне он услышал, что кто-то ходит около стола и, с обычной у ратных людей опаской, приподнял голову и стал прислушиваться. В избе еще было темно, но привыкшие к темноте глаза отрока сразу заметили какую-то белую фигуру, проскользнувшую около его изголовья.

— Кто ты? — не без тревоги со сна спросил княжий отрок.

— Оксинья… Афанасьева дочь.

Теперь только вспомнил Григорий, где он.

— Прости, красавица, — смущенно прошептал отрок, — что тебя остановил.

— Ничего, господине милостивый, тятенька велел вам на стол квасу поставить, коли испить захотите, — певучим голосом промолвила девушка.

В темноте Григорий не мог рассмотреть ее лица, но очертание фигуры говорило ему об ее высоком росте. Оксинья ушла в черную избу помогать стряпать матери. Стало светлее. Скоро вернулся из церкви и сам хозяин после ранней обедни. Григорий, уже умывшись и помолившись Богу, сидел за столом и пил квас.

— Чего ж ты, господине, так рано поднялся? Отдохнуть с пути не пришлось аль кто потревожил? — спросил хозяин.

— Пора и честь знать, выспался, пусть уж за меня Семеныч поспит.

Хозяин улыбнулся.

— Скажи, Афанасий, велика ли у тебя семья?

— Одною дочерью наградил Господь, Оксиньей звать.

— Покличь-ка ты ее сюда.

— Застенчива девица-то, не выйдет, пожалуй… — Но все-таки Афанасий пошел за дочерью. Григорию любопытно было увидеть девушку, которую он не мог разглядеть в темноте.

— Что за чудеса! — с изумлением проговорил хозяин, снова входя в избу. — Поохотилась сюда прийти, никогда допрежь с ней этого не случалось!

— Вставай, Семеныч, нечего тебе валяться, пора! — крикнул Григорий своему спутнику.

Дьяк нехотя открыл глаза.

XIX

Немного спустя в комнату вошла дочь хозяина. С нескрываемым любопытством взглянул на нее Григорий. Девушка скромно поклонилась гостям.

— Ишь ты, какая красавица! — не мог удержаться княжий отрок.

Стоящая перед ним девушка действительно была красива. Статная, высокого роста, с большими темно-голубыми глазами, с темно-русою косою, она мало походила на простую крестьянку. Плавною походкою подошла она к столу, за которым сидели приезжие, и смело подняла глаза на Григория.

— Батюшка сказывал, что ты к нам по княжему делу приехал, тягло равнять, так уж земно тебя прошу, господине, не обижай бедных!

Пораженный ее смелыми словами, не привыкший, по обычаям того времени, чтобы женщина первая начинала разговор, Григорий не знал, что и сказать в ответ.

— Не обессудь, господине милостивый, на слова Оксиньи, — проговорил хозяин, — она у нас так приучена, чтобы говорить одну правду.

— Ой, не следовало бы девке раньше других говорить, — с неудовольствием сказал Семеныч.

— Не тебе судить, дьяк, — возразил Григорий, которому понравилась смелая речь девушки, — правду всякий сказать может.

Лицо Оксиньи зарделось румянцем в благодарность отроку за его защиту.

— Спасибо, господине, за доброе слово! — прошептала девушка.

— Ну, дядя Афанасий, сказывай, а я запись держать буду, — с досадой заметил дьяк, косясь на Оксинью.

Стали обсуждать тягла.

— Негоже девке-то при таком деле быть, — не удержался наконец дьяк.

— Не твоего ума дело, Семеныч, — недовольно ответил ему Григорий.

Внимательно слушавшая их разговор девушка делала свои замечания про некоторых крестьян.

— Она получше меня знает, что каждый из наших людишек дать может.

При помощи Афанасия и его дочери раскладка тягла скоро окончилась. Княжему отроку не хотелось так скоро уезжать из Едимонова: ему приглянулась красавица Ок-синья, и он охотно пробыл бы здесь подольше.

— Откушать, милостивцы, чем Бог послал, прошу, — засуетился Афанасий, — старуха моя напекла пряженцев, ушицы наварила, больно хороша ныне-то рыба в верши попала.

Приезжие охотно остались отобедать. Оксинья накрыла стол узорчатой затканной ширинкой, принесла из подполья холодной браги. К обеду пришел священник, отец Алексей. Княжие люди подошли к нему под благословение. С недоверием посмотрел на них старый священник. В те времена всяк с опаской смотрел на незнакомых ратных людей. Священник успокоился только тогда, когда увидел княжий указ. Обед затянулся довольно долго. Оксинья подавала на стол кушанье за кушаньем. Любитель покушать, Семеныч ел за двоих.

— Ну, уж и брага у тебя, Афанасий! Никогда не пивал такой! — говорил он хозяину.

— Дочка, милостивец, варила, кушай на здоровье. После обеда гостям уехать все-таки не удалось. Пошли в церковь к вечерне, а там уж и стемнело.

— Куда, глядя на ночь, милостивцы, поедете? Заночуйте у нас, а о завтра день поутру и тронетесь в путь, — сказал хозяин.

Григорий и Семеныч охотно согласились.

Тягловые деньги были собраны, а рыбу крестьяне обязались доставить в Тверь. Не пожалел Афанасий лучины, в избе было светло. Дьяк, мирно посапывая, клевал носом, сидя на лавке, а Григорий тихо беседовал с Оксиньей. По душе пришлась княжему отроку эта разумная красавица, деловито звучала ее речь, ни одного пустого слова не сорвалось с ее уст.

— Только одну правду, господине, расскажи князю про люд крестьянский, пусть он знает про его тяготы, — говорила девушка.

— Все, все скажу, красавица, князю, ничего не утаю, и про тебя упомянуть не забуду, про твою речь разумную.

Долго велась их тихая беседа, пока наконец сам пономарь не отослал дочку собирать ужин.

— Разумна больно девка-то у тебя, пономарь, — заметил княжий отрок, — обо всем точно муж разумный толкует.

— Грамоту, господине милостивый, она у меня разумеет, — и читать и писать научилась.

С изумлением посмотрел Григорий на хозяина. В те времена и из мужчин-то мало кто умел читать, и встретить простую девушку, знающую грамоту, было чудом.

— Вот оно дело-то какое! — прошептал отрок.

— Умудрил ее Господь, писание зело изучила. Иное, что я недоумею, мне же еще расскажет.

— Кажись, и спать пора, — сонным голосом протянул молчавший до сих пор Семеныч.

— Подожди спать-то, дьяк, — усмехнулся его товарищ, — сперва поужинаем.

Слово «ужин» произвело свое действие на Семеныча, он приободрился и стал ждать терпеливо.

Долго на этот раз не спалось Григорию, сон бежал от него. В ушах слышался певучий голос Оксиньи, будто тут, наяву стояла она перед ним. Пропели уже вторые петухи, когда Григорий забылся сном. Но и во сне привиделась ему красавица. Рано утром, когда разбудил гостей заботливый хозяин, было еще совсем темно.

— Не во гнев вашей милости, гости дорогие, будет сказано, — путь до другого села неблизкий, когда еще доедете, — вот я и разбудил вас пораньше.

Дружинники и отроки были уже готовы, распрощавшись с гостеприимным хозяином и его семьею, путники отправились дальше.

— Не забывай нас, милостивец, наведывайся, рады будем, — крикнул вслед Григорию пономарь.

— Приеду непременно, — ответил княжий отрок.

Он будто предчувствовал, что еще не раз придется ему побывать в селе Едимонове.

XX

Объездив все селения и посады, Григорий вернулся в Тверь.

Князь с Матурой стали слушать его рассказ.

— Ладно ты поступил, отрок, — одобрительно заметил ближний боярин, — все сделал правильно, людей не обидел, и наперед пошлет тебя князь за тяглом.

— Жалую тебе, Григорий, меч, вывез я его из Орды, — проговорил Ярослав.

Он передал отроку тяжелое оружие. С благодарностью, низко поклонился Григорий князю и поцеловал его руку.

— Выбери также шелом покрепче и возьми себе, — продолжал Ярослав.

Здоровье князя совсем поправилось. Следы от медвежьих лап зажили; он снова рвался на охоту.

— Сказываешь ты, что много красного зверя у Лисиц? — спросил он отрока.

— Кишмя кишит зверь, княже.

— Что же, пополюем и там.

— Как бы ты остерегся, княже: еще после хвори в силу не вошел, — заметил Матура.

— Ловчая забава силы мне даст, здоровье вернет! — уверенно проговорил князь.

Боярин хорошо знал характер князя и не смел ему прекословить.

— Коли желаешь так, княже, иди на лов.

Во время болезни не покидавший опочивальни Ярослав еще больше привязался к своим детям.

Старший, Святослав, был бойкий мальчик, привыкший во время пребывания своего в Орде к свободе, никем не сдерживаемой. Он ловко скакал на коне, умел обращаться с оружием, глаза его разгорались, когда отец рассказывал ему о битвах, и молодой княжич хватался за рукоять своего меча. Любо было Ярославу видеть такую воинскую страсть в сыне.

— Вырастешь, сынок, — говорил он ребенку, — отплатишь поганым татарам за свою родительницу.

И сын давал отцу обещание отомстить лиходеям за смерть матери. Такое время тогда было, что детям с колыбели напевали заветные песни о лютой мести злому татарину. Более мягкого характера был второй сын князя, Михаил. Белокурая головка его редко виднелась на улице, больше всего он сидел около больного отца и с затаенною грустью смотрел на него. Несмотря на свой юный возраст, мальчик пристрастился к грамоте. Соборный протоиерей отец Ферапонт учил его. Ученик оказался очень способным и быстро усвоил науку, далось и писание ребенку. Княжич охотно просиживал ежедневно за учением, старательно выписывая затейливые титлы славянского письма. Задумчиво смотрел на него отец.

— Старайся, сынок! Руси нужны такие князья.

Но больше всех Ярослав любил княжну Анну. Сходство ее с матерью было поразительное. Веселый ребенок заставлял Ярослава забывать о своем невольном заточении. Строгие нравы тех времен не позволяли девушкам находиться в обществе мужчин, но, ввиду сиротства княжны, на этот обычай смотрели не строго, и девочка постоянно при отце находилась.

Старшему, Святославу, шел уже тринадцатый год, Михаилу было одиннадцать, а Анне десять дет. Сверстниками Святослава были молодые княжие отроки, сыновья тверских бояр. Здоровый, сильный мальчик забавлялся с ними разными играми, причем нередко забавы эти переходили в драку, и детям доставалось не мало от бойкого княжича.

— Я хочу взять тебя, Святослав, с собою на ловчую охоту, — сказал Ярослав сыну.

Глаза мальчика заблестели от удовольствия.

— Возьми, возьми, батюшка.

— А не побоишься ты, сынок, медведя или вепря? — пошутил Ярослав.

— Я ничего не боюсь! — смело ответил ребенок.

— Ишь, какой храбрый. Брать его, что ли, Матура?

— Ой, боязно, княже, пожди.

— Ты, боярин, боишься, ну и сиди в детинце, — вырвалось у мальчика недовольное восклицание.

Князь улыбнулся.

— Не обижай боярина, Святослав, у каждого есть свое дело, своя забота. К ратному делу у него не лежит душа, а в управлении никто не сравняется с ним.

— Ты правду сказал, князь: и стар я, да и смолоду ловитва меня не манила.

Княжич понял, что он обидел Матуру.

— Прости, боярин, что ненароком тебя обидел.

— Почто простить тебя, княжич? Не твоя вина, в тебе кровь сказалась, — промолвил Матура.

— Ты, что ль, с нами, Григорий, полевать поедешь?

— Коль милость твоя повелит, с радостью поеду.

— Так о завтра день вели собраться ловчим и отрокам, в Лисицы мы поскачем. Благослови, честной отец, — обратился Ярослав к соборному протоиерею, явившемуся на занятия к младшему княжичу.

— Как успевает ученик-то твой, честной отец?

— Грамоту осилил он, господине княже, умудрил его Господь в писании, красно он пишет.

Михаил скромно выслушивал похвалы своего учителя, робко посматривая на отца.

— Что ж, по смерти моей Тверской удел вы не делите меж собой: один пусть правит, другой обороняет от недругов, и будет всем добро.

Внимательно слушали оба княжича слова отца.

Несмотря на разность характеров, они любили друг друга и не могли понять, к чему ведет речь отца.

Трудно было думать в те времена, что между братьями не будет ссоры: тогда раздоры зачастую разделяли не только братьев, но заставляли сына идти на отца и отца на детей.

Ярослав знал это хорошо, его собственная ссора с братом и племянником, доходившая не раз до вооруженных столкновений, подсказывала ему желание, чтобы дети после его смерти жили между собою дружно.

Боярин Матура вполне согласен был со словами князя и от души желал, чтобы они сбылись.

— Мешать я вам не буду, учи его, отец Ферапонт, да и Святослава надо бы посадить за указку.

— Не по сердцу мне это занятие, батюшка, — отозвался смущенно мальчик.

Ярослав ничего не ответил на слова сына и вышел из горницы.

XXI

Весна сменила зиму. Сбежал в реки снег с берегов. Сама Волга посинела, надулась. Еще несколько теплых солнечных деньков, и лед треснул, взломался, и понесла его Волга на своем хребте книзу, к морю синему, Хвалынскому.

Потянулись по реке шнявы, расшивы, струги, оживилась река. Загалдели гости торговые, со всех концов понаехали они в Тверь, навезли разных товаров. Закипел торг.

Посадские люди в Твери посмелее и поспокойнее держали себя благодаря прошлогодней поездке князя в Орду: татары не тронут теперь тверитян и горожане могут мирно заниматься своими делами.

Весело и на сердце князя. Поручив управление делами Матуре, Ярослав выгуливался после болезни на охоте. Он целые дни проводил в лесу, чаще всего по Тверце за слободкой ловчего пути, в тех самых местах, где его чуть не изломал медведь. Ездил он и в село Лисицы. Спутником его чаще всего был молодой княжич Святослав, очень пристрастившийся к ловчей потехе. Михаил редко когда сопровождал отца, и Григорий-отрок, отзываясь усталостью, редко ездил с князем на охоту. У него явилась другая забота. Пользуясь разрешением Ярослава, он частенько наезжал в село Едимоново. Не видя неделю-другую Ок-синью, он начинал скучать, и как только вырвется из Твери, рад и коня загнать, чтоб поскорее попасть в Едимоново.

Никому из своих товарищей, ни даже самому князю не открывал Григорий своей привязанности. Девушка нравилась ему все больше и больше. Ее разумные речи, ее красота поражали юношу, никогда не задумывался он так, как теперь. Ему все стало немило: и веселье на княжем дворе, и ловчая потеха, он только и думал о своей Оксинье. Ярослав не раз подмечал, что с его любимцем что-то будто неладное творится, и нередко его об этом спрашивал. Но Григорий уходил от прямого ответа шуткою либо отговоркою какою. Решил наконец княжий отрок открыться во всем Оксинье, а там честным пирком да и за свадебку. Весело скакал Григорий в Едимоново, он решил во что бы то ни стало сегодня добиться ответа: согласна ли девушка пойти за него. Он не заметил, как промелькнула дорога от последней остановки, где кормил коня.

Подскакав к знакомому дому, он торопливо привязал коня к воротам и вбежал на крыльцо. В избе не было ни души. Он снова вышел на улицу. Проходившая мимо старуха окликнула его:

— Али Афанасия ищешь? В церкви он, паренек.

— А пономариха где?

— Да они вместе с дочкой на огороды ушли, ишь времечко-то какое Господь даровал, тепло.

Григорий вздохнул свободнее. Он уже подумал было, что стряслось какое-нибудь несчастье. Тут он еще яснее понял, как дорога была ему пономарская дочь. Григорию шел двадцать первый год. Статный юноша с темно-русыми кудрями, с тонкими чертами лица выглядел красавцем. Мягкий, задумчивый взгляд его темно-карих очей невольно привлекал к себе каждого. Не особенно громкий голос юноши, его скромность, необычная близким любимцам князя, его всегдашняя ко всем доброта дополняли очарование. Григория мало влекла ратная удаль, ловецкая охота, ему нравился тихий семейный угол, мирный труд. Княжий отрок хорошо по тому времени знал грамоту, умел читать и даже писать.

Зоркий Матура давно уже присматривался к нему, при случае пытливо спрашивал его то о том, то о другом и мысленно подготовлял из княжеского любимца близкого помощника для себя.

Из всех своих приближенных князь никого так не любил, как Григория.

Он заменил ему убитого в Переяславле Юрия.

Томясь ожиданием, молодой княжий отрок отправился в церковь, рассчитывая там встретить Афанасия одного, чтобы открыть ему о своей любви к его дочери и просить его благословения. Сердце юноши забилось еще сильнее, когда он подходил к святому храму. Но какое-то тягостное чувство сжало его сердце.

— А, вот и ты, гость дорогой! — приветствовал его Афанасий, хлопотавший около иконостаса в церкви. — Помолись угодникам.

Григорий сделал несколько земных поклонов, приложился к иконам и тихо сказал:

— Дело у меня есть к тебе, Афанасий Савельич.

— Дело? Не место здесь, в храме, кажись, о деле толковать, пойдем домой, там и потолкуем.

Оба вышли из церкви.

XXII

— А ну, толкуй, парень, что с тобой попритчилось? — весело спрашивал пономарь спутника.

Григорий невольно смутился.

— Что ж молчишь, сказывай!

Наконец собрался с духом княжий отрок и еле слышно проговорил:

— Полюбилась мне твоя дочь, Оксинья Афанасьевна, выдай ее ты за меня замуж…

— Что-то будто неладное ты задумал!.. Статочное ли дело тебе, княжему любимцу, жениться на пономарской дочери?

— Дороже она мне всего на свете, — вот что я скажу тебе, Афанасий Савельич!

— Ой, негоже тебе, отрок, говорить мне такие речи! Ты большой человек, всегда пред князем, пред лицом его, а мы что, худородные! Да и князь разгневается, — продолжал пономарь, — когда узнает, что у любимого княжего отрока будет тестем простой пономарь! Брось ты все это дело!

Григорий стоял на своем.

— Хочешь, я для Оксиньи всю свою службу у князя брошу, за другое дело примусь.

Пономарь развел руками.

— Ой, вижу, не переговорить мне тебя. Уезжай с Богом до греха, — прибавил он решительно.

— Нет, Афанасий Савельич, не гони, не уеду, пока не решишь, здесь останусь.

— Ишь, блажной какой! — с досадой проговорил Афанасий и задумался. — Уж коли так забрала тебя за ретивое моя Аксютка, слушай, что я тебе скажу. Езжай ты домой в Тверь да дня через три сюда вертайся, я тою порою все обдумаю, со старухой переговорю, тогда и решим.

Лицо Григория расцвело радостью.

— Что ж, Афанасий Савельич, я на это согласен. Прости меня, Христа ради, и не стань поперек моему счастью!

Дойдя до дому, княжий отрок вскочил на коня, низко поклонился хозяину и помчался в Тверь.

Долго смотрел старик пономарь вслед удалявшемуся всаднику. Он еще не мог прийти в себя. Все сватанье Григория ему казалось странным сновиденьем. Статочное ли дело, чтобы любимый княжий отрок мог посвататься к его дочери.

Задумчиво пошел Афанасий в избу и стал дожидаться возвращения своих домашних. За пригорком запела жалейка пастуха, вернулся с пастбища скот. Вечерело. Солнышко медленно уходило на покой. Скоро на пригорке показались жена и дочь пономаря, возвращавшиеся с работ. Афанасий встретил их у ворот, расспросил о работах, а затем проговорил:

— А за тебя, доченька, жених сватался!

Ярким румянцем вспыхнуло лицо Оксиньи, вспыхнуло и тотчас же побледнело. Испуганно взглянула на мужа и старуха.

В те поры ни мать, ни дочь не смели противиться воле мужа и отца: что он решил, так тому и быть. Тем не менее молодая девушка взволнованным голосом спросила отца:

— Дозволь спросить, батюшка, кто к тебе меня сватать приходил?

Чуть заметная улыбка промелькнула по лицу пономаря.

— Сказывать, что ли? Ой, не поверишь!

— Не томи ты девку, говори, Афанасий!

— Да Григорий, княжий отрок.

Снова зарделась, как маков цвет, Оксинья.

— Люб он, что ли, тебе? Задумалась девушка.

— Люб не люб, а такова, видно, воля Божья.

— Высоко ты задумала, дочка, — заметила мать, — не по себе дерево клонишь.

Спокойно взглянула девушка на мать и промолвила:

— Не ведаем мы, матушка, про волю-то Божью. Изумленно смотрел Афанасий на свою дочь.

— Гордыня тебя обуяла, дочка: подумай, что ты говоришь!

— Нет, родитель, не гордыня, а если Богу так угодно, пусть так и будет. Сделай ты все, о чем тебя просит княжий отрок…

— Да ведь князь ему воспротивит жениться на тебе?

— Положись в том на волю Божью, — спокойно ответила девушка. — Коли воспротивится, значит, не судьба.

Долго не соглашался Афанасий на брак дочери с Григорием.

— Возьми святое Евангелие, батюшка, и прочитай, где откроется. Ты сам учил меня верить воле Божьей.

Послушался старик, достал с божницы святую книгу, открыл ее, поставил наугад палец и медленно прочитал: «Имейте веру Божью».

Старик дрожащими руками закрыл Евангелие.

Пораженная стояла и старуха мать.

— Вижу, доченька, что тут воля Божия, иди замуж за княжего отрока, Бог да благословит тебя.

Оксинья пошла готовить ужин, точно ничего и не произошло. Оба старика пали на колени перед иконой и долго молились.

Через три дня вернулся из Твери Григорий. Несмело вошел он в избу пономаря, не зная, какое решение его ожидает. Как и в прошлый раз, в избе никого не было, но Григорий решился ждать здесь возвращения хозяев и погрузился в свои заветные думы. Но вот у ворот раздалось ржание его коня. Встрепенулся Григорий и поспешно вышел из избы. У ворот он столкнулся с Оксиньей.

XXIII

Смущенно и молча взглянул на нее Григорий. Приветливым взглядом встретила его Оксинья.

— Батюшка сказывал, что ты ко мне посватался? — просто сказала девушка.

— Верно он сказал, Оксинья Афанасьевна, — смущенно ответил юноша, — жизнь мне без тебя немила стала…

— Чем я тебе так приглянулась, господин?

— Всем, красавица! И видом, и поступью своею величавою, и речью разумною…

Спокойно слушала Оксинья его слова.

— Девица ты кроткая, благочестивая, смиренная и от веселья все ж не сторонишься… — продолжал Григорий.

— Господине, скучать грешно, — улыбнулась молодая девушка.

— Что ж, согласна со мною стать под венец? — робко спросил Григорий.

— От меня препоны не будет, да и батюшка с матушкой этому не препятствуют, — ответила Оксинья.

— Ах ты, лапушка моя, свет Оксиньюшка, век с тобою проживем, горя не узнаешь!

Возвратились с поля Афанасий с женой, и вопрос о браке был окончательно решен.

— Как же ты, зятек богоданный, у князя позволения вымолишь? А ну как он не даст тебе его?

— И не думай об этом, Афанасий Савельевич, все это на себя беру: вымолю у князя, выпрошу, ты ничего не бойся!

— Что ж, лад, а там честным пирком да за свадебку, — пошутил пономарь.

— А где ж венчаться нам повелишь, батюшка названый?

Старик и старуха задумались.

— Може, в Твери пожелаешь, в соборном храме? — снова спросил Григорий.

— Куда тут в Тверь ехать, — заметила старуха мать, — решим, чтобы браку быть в нашем селе.

— Повенчаем мы тебя, молодец, с Оксиньей в нашей церкви великомученика Димитрия, — решил пономарь.

— Да и поживешь ты у нас тут, пока князь тебя к себе не потребует, — снова вмешалась старуха, не желавшая расставаться с дочерью.

— Как вы того пожелаете, богоданные родители, так то и будет, — согласился княжий отрок.

— Становитесь, дети, и помолимся вместе Господу Богу: мы вас с матерью образуем.

Пономарь достал с полки божницы старинный образ, жена его принесла из черной избы только что выпеченный каравай хлеба, и чинно, по обряду, благословили стоявших перед ними на коленях молодых людей. Григорий не помнил себя от счастья, он забыл даже, что пора ему вернуться в Тверь.

Венчание было решено справить еще до Спожинок, то есть до Успенского поста.

— Теперь Петровки кончились, время самое страдное начинается, — говорил Афанасий, — к первому Спасу немного посправимся, тогда и свадьбу отпируем. А ты, молодец, службой княжеской не пренебрегай: как бы не рассердился господин наш на тебя, что ты его на невесту меняешь и часто сюда ездишь.

Григорий и сам понимал, что нельзя так часто отлучаться из Твери.

— Правду говоришь, тестюшка, нужно мне и в Тверь ворочаться.

Не хотелось княжему отроку покидать дорогую его сердцу невесту. Какое-то тягостное предчувствие удерживало его в Едимонове.

— Тяжело мне с тобою расставаться, Оксиньюшка, — говорил он девушке, — так вот и щемит ретивое! Точно мы в последний раз с тобою видимся…

— На все воля Божья, — уклончиво ответила на его опасения Оксинья, — все в Его святой деснице.

Еще более опечаленный такими уклончивыми словами невесты, Григорий в тяжелом раздумье простился и неспешно отправился в Тверь.

— Неласкова ты что-то с женихом-то своим, — заметил пономарь.

— Да, уж не невестой и впрямь ты глядишь! — проговорила мать.

Задумчиво посмотрела на них Оксинья.

— Не дивитесь тому, родимые мои… Названый мой жених по-своему решил, а Бог, может, и по-другому устроит.

— Несуразное ты, доченька, толкуешь, — упрекнул ее отец, — коли не хочешь за княжего отрока идти замуж, никто тебя и не неволит, только неладно, что обещалась ему, а сама как будто и не рада своему счастью…

XXIV

Полный и радостных надежд и тягостных сомнений! возвращался Григорий в Тверь. Все его думы были заняты; одною Оксиньей, он ни на одну минуту не мог забыть о своей невесте, желанной подруге всей своей жизни. Поздно вечером прискакал Григорий в город.

Второй княжий отрок, Максим, заменявший Григория у князя, встретил его около княжеских палат.

— А тебя князь не раз сегодня спрашивал.

Только теперь Григорий очнулся от своих мечтаний и вспомнил про свою службу.

— Як нему сейчас пройду, — ответил он отроку. Максим усмехнулся.

— Ишь ты, хватился, да его и в Твери-то нет.

— Где же князь?

— На охоту в Лисицы уехал.

Снова какое-то непонятное предчувствие сжало сердце Григория.

— Вернется к утру? — спросил он Максима.

— И думать не моги. Он недавно только еще отправился, пожалуй, день-другой на ловле пробудет.

— Как это я с ним расстрелся, ведь той же дорогой ехал!

— Князь с ловчими правее, бором забрал.

Досадно было Григорию. Раньше двух дней ему не удастся поговорить с князем о своем деле.

Хочется ему поделиться хоть с кем-нибудь своим счастьем. Юноша бросился к боярину Матуре и прерывающимся от волнения голосом рассказал ему всю историю своего сватовства.

— Ой, и прыток же ты, парень! — покачал головой старый боярин. — Как же ты решился на такое дело, не испросив раньше позволения у князя? А вдруг он тебе не позволит, что тогда?

— Брошусь перед ним на колени, выпрошу, вымолю согласье, знаю, что разрешит, любит князь меня.

Улыбнулся старый боярин.

— И то правда, любит он тебя, Григорий, не станет поперек твоего счастья.

Веселый вернулся с ловчей потехи князь. Давно не видел Матура его таким. А все это вышло от неожиданной встречи в монастыре. Прискучившая ему местность около села Лисицы, куда он за последнее время часто выезжал на лов, заставила Ярослава отправиться дальше вниз по Волге, в поисках красного зверя.

— А что, Селиверст, — обратился князь к старику ловчему, — не заполюем ли мы тут вепря?

Отрицательно покачал седой головой старый ловчий.

— Нет, господине княже, не место здесь вепрю, он больше в чаще ютится.

Досада показалась на лице Ярослава.

— Ну, а сохатого загоним?

— Его-то, пожалуй, найдем.

— Вели согнать, коль думаешь найти, — приказал князь, — а мы здесь станом расположимся.

Поклонился Селиверст князю и вместе с другими ловчими отправился к лесу.

Теплый июльский день только что разгорался.

На прогалине, где расположился княжеский стан, было привольно. Под мягкими лучами солнца кудрявые сосны дышали смолистым ароматом. Вековые своды деревьев оглашались шумом стоянки. На этот раз князь не взял с собою своего сына и скучал по нему. Вытянувшись на персидском ковре, раскинутом у корней громадной сосны, князь лениво играл рукоятью своего короткого меча. Недалеко от него сидели на траве отроки и молодые дружинники. Вспомнилась в эту минуту Ярославу вся его прежняя жизнь с покойной женой, так рано погибшей. Пришли ему на память и советы бояр, просьбы горожан о второй женитьбе.

«Ой, не от Бога второй брак, — думалось ему, — да и к свободе я уж больно привык. Не сдержат сокола шелковые тенета… Ребята подрастают, — снова пришло ему на мысль, — вторая жена им мачехой будет…»

Мысли его были прерваны громким звуком рога. Князь встрепенулся.

— Никак, зверя подняли! — громко проговорил он и быстро вскочил на ноги.

— Сохатого гонят!.. — послышались голоса среди дружинников.

Один из отроков подвел Ярославу коня. Стрелою помчался князь на звук рогов, которые слышались все ближе и ближе. Дружина едва поспевала за князем. Из чащи выскочил громадный лось и, ломая своим грузным телом кусты, понесся вперед. Князь забыл волновавшие его за минуту перед этим мысли, он видел только перед собою бежавшего зверя. Долго длилась эта бешеная скачка. Лось быстро куда-то исчез, и перед глазами изумленного Ярослава показалась убогая ограда бедной обители, откуда в это время раздавался гулкий звон церковного била. Пораженный видом обители, князь остановил храпевшего скакуна, отыскивая глазами исчезнувшего сохатого.

— Куда девался зверь? — спросил он ловчего.

— Не знаем, княже, — ответили спутники.

Ярослав сошел с коня, велел дружинникам и ловчим подождать, а сам вошел в обитель.

— К чему это бьет било? — спросил он привратника, низко кланявшегося князю.

— К трапезе, господине!

— А храм теперь заперт?

— Нет еще, из богомольцев кое-кто еще остался.

Ярослав вошел в церковный притвор. Царившая здесь полутьма прорезывалась не погашенными еще свечами у местных образов. Князь, широко осенив себя крестным знамением, преклонил колени и усердно молился.

Чуть слышный шум шагов заставил князя поднять голову. Он обернулся и обомлел. Перед ним стояла красавица, какую ему еще не приходилось видеть. Открытым взором взглянула девушка на Ярослава и, пройдя мимо него, вышла из церкви. Князь, пораженный красотою незнакомой девушки, молча проводил ее глазами, он опамятовался, услышав около себя голос игумена Андрея, который спешил приветствовать князя.

— Да благословит Господь твой приезд, княже, в нашу обитель.

Князь в смущении взглянул на игумена.

— Как же зовется эта обитель?

— Шошская… А церковь построена в честь Введения во храм Пресвятыя Богородицы. Благоволи, княже, разделить с нами нашу скромную трапезу, — продолжал игумен.

Князь поблагодарил игумена за приглашение и пошел вместе с ним в трапезную. В эту минуту вспомнил Ярослав об исчезнувшем звере.

— Гнался я, честной отец, за сохатым, пропал он у меня из виду у твоей обители…

Кротко улыбнулся монах.

— Он проскользнул сквозь ограду, княже, и теперь под нашею охраной.

Защита чернеца понравилась Ярославу.

— Пусть будет он у вас: его, как и меня, привел сюда Господь, — задумчиво проговорил князь.

Встреча с незнакомой девушкой в храме взволновала князя, и что-то ему подсказывало, что встреча эта будет не последнею.

XXV

Григорий нашел наконец удобное время, чтобы открыться во всем князю.

Вернулся князь с охоты веселый и довольный. Беседует теперь с боярами в своей опочивальне, про свою охоту им рассказывает.

Войдя в опочивальню, княжий отрок пал к ногам своего господина.

— Нашелся пропавший, а мы тебя долго искали, — пошутил Ярослав, — уж думали, не захватили ли тебя в полон татары али новгородцы.

— Повелишь говорить правду, княже?

Изумленно взглянул князь на любимого отрока.

— Ты знаешь, что люблю одну лишь правду, сказывай. Правда светлее солнца.

— Ой, захватили меня в полон, но не враги, не татары лютые, заполонила мое сердце красна девица!

Снова улыбнулся Ярослав.

— Ишь, Григорий, и до тебя дошел черед.

— Красоты она неописуемой, выступает, словно лебедь белая плывет, богобоязненна, всякой книжной мудрости обучена, разум имеет великий!

С изумлением слушал князь слова Григория, соображая, чья боярская дочь заполонила его сердце.

— Разреши, княже, вступить мне с нею в честный брак, — снова сказал Григорий и земно поклонился князю.

— Что ж, коли время пришло, препятствовать не стану. Скажи мне, какого она роду, как звать ее, как величать по отчеству?

Замялся на одну минуту княжий отрок.

— Оксинья имя ей, а по отцу зовут Афанасьевной, — смущенно проговорил Григорий.

— Что-то не слыхал я у наших бояр дочки Оксиньи.

— Не боярского она рода, да и не здесь, в Твери, проживает…

Соколиные брови Ярослава нетерпеливо сдвинулись. Переглянулись меж собою и бояре: не понравилось им такое слово Григория.

— Так кто ж она такая, сказывай!

— Афанасия, пономаря из села Едимонова, дочь, — решительно ответил Григорий.

Омрачилося лицо Ярослава. Возроптали и все бояре.

— Коли задумал ты жениться, то бери себе жену у ближних мне бояр, а не у простых людей.

Затуманился взор юноши.

— Бери себе жену не у худородных и бездомных, чтобы не сделать позора и себе, и родителям, и всем боярам нашим.

Григорий снова поклонился в землю князю.

— Молю тебя слезно, господине княже, разреши мне исполнить мое желание, дозволь жениться на нареченной моей невесте.

Разгневался Ярослав на своего отрока и наотрез отказал ему.

Печальным вышел из княжей опочивальни Григорий. Не знал он, что и делать теперь: страшно идти супротив воли князя, невозможно и отказаться от заветного желания.

«Не попросить ли мне боярина, пусть замолвит за меня слово перед князем?» — пришла ему мысль.

Молча выслушал Матура задушевную исповедь отрока.

— Попроси ты за меня князя, боярин, слезно тебя молю об этом, он тебя послушает, — промолвил Григорий.

Задумался на минуту Матура.

— Ой, не так бы тебе делать-то надо, — промолвил боярин после долгого молчания.

— Как же? Надоумь, что теперь делать, укажи!

— Ступай опять к князю да наедине его и попроси. Исполнит он твою просьбу, верь мне, — попервоначалу только он крут бывает.

Григорий не знал, на что решиться. В первый раз так случилось, что князь отказал ему в его просьбе.

— Ступай, говорю тебе, слушайся! Княжий отрок улучил удобную минуту.

Оставшись один после ухода бояр, Ярослав невольно вспомнил о своей встрече в монастыре с незнакомкой, поразившей его так своей красотою.

«Вот я и князь, — думал он, — а сразу пленился простою девушкою и забыть ее не могу. Ведь и Григорий тоже… Видно, крепко полюбилась ему простая девушка… Не будет ли греха, коли я их разлучу своим отказом?» И долго так прикидывал Ярослав.

В дверь тихо постучали, в опочивальню вошел княжий отрок.

— Поди, опять ко мне просить пришел о свадьбе? — шутливо спросил князь.

Григорий в землю повалился перед ним.

— Разреши, господине княже, не губи своего отрока… полюбилась крепко мне девушка! Больше жизни своей люблю… И родители уж нас благословили… Видно, Божья это воля, изъяви и ты свою волю, княже… Слезно молю тебя!.. Взыскан я был прежде твоими милостями, не оставь и ныне.

— Сказывай мне все по порядку, послушаю тебя, а там и посмотрю.

Юноша, ничего не скрывая, по порядку рассказал князю о своем знакомстве с Оксиньей, про все разговоры с нею, про любовь свою, про благословение ее родителей.

— Жизнь не в жизнь мне будет без нее! — сказал в заключение Григорий.

Внимательно слушал Ярослав его рассказ.

— Не разрешил бы я тебе в другой раз, но сегодня такой счастливый случай подошел, не хочу тебя печалить. Женись с Богом на твоей нареченной!

Григорий бросился к князю и вне себя от радости стал целовать его руки.

— Женись да привози свою жену сюда в Тверь, — говорил Ярослав, — мне покажешь, какую такую красавицу выискал.

Тяжело вздохнул отрок.

— Ой, княже, не в обиду тебе будет сказано: обещался я моим родителям названым жить с ними в селе и помогать им в их трудах.

— Нет, уж этому не бывать, Григорий! Жениться я тебе позволю, но от себя не отпущу.

Григорий не смел больше возражать и с низким поклоном вышел из княжей опочивальни.

— Ну, что, — спросил его Матура, — дал князь свое согласие?

Григорий передал боярину весь свой разговор с князем.

— И тут, парень, говорю, не грусти, все образуется: перемелется — мука будет!

Успокоившись, Григорий отправился к своим товарищам-отрокам и рассказал им о своей радости.

— Пойдешь ко мне в дружки, Максим? — обратился он к своему товарищу.

— С радостью пойду, позови только, — согласился последний.

Отца у княжего отрока давно уже не было, но мать была еще жива, к ней он и отправился за благословением. Поплакала старуха и дала любимцу сыну благословение.

XXVI

В селе Едимонове пономарь с женой ждали вестей от жениха.

На другой день после отъезда Григория в Тверь Оксинья отправилась вместе с матерью в Шошскую обитель на богомолье.

Ранним утром выбрались мать с дочерью из дома. Солнце, весело играя, выходило на небо. Тихо и спокойна струилась Волга в своих берегах. Волновалась весело спелая рожь. Серебряными колокольчиками звенели в небеса ной выси жаворонки. По сторонам трещали невидимые кузнечики. Блестели на солнце яркими крыльями стрекозы. Пробуждался день.

Легко прошли наши богомолки восемь верст, отделяющие Едимоново от Шошского монастыря.

Утреня в монастыре кончилась, звучное било созывало братию к обедне.

Долго тянулась монастырская служба.

По окончании ее Оксинья с матерью подошли к настоятелю, отцу Андрею.

— Пришли мы вот к тебе, отец Андрей, за благословением, — сказала пономариха, — дочку вот вчерась просватали.

— Доброе дело! Господь вас благословит! Отпоем молебен.

И настоятель стал служить молебен.

По окончании его настоятель с иноками вышел из храма, а Оксинья задержалась на некоторое время, чтоб наедине помолиться.

Усердно молилась она за себя, за счастие свое. И за жениха молилась. Но в то же время какой-то непонятный страх проникал в ее душу. Ей казалось, что судьба ее как будто еще не решена, что жених не Григорий, а кто-то другой, неведомый ей.

С изумлением ловила девушка себя на этой мысли и снова принималась еще усерднее молиться. И долго-долго так молилась девушка.

Старуха мать давно уже вышла из церкви.

— Пусть вымолит у Господа себе счастье, — говорила она игумену, входя с ним в трапезную.

Шум шагов, раздавшийся в полутемном храме, и бряцание доспехов прервали молитву девушки, она тихо поднялась с колен и неспешною поступью пошла к выходу.

Статный красавец, глядевший на нее, невольно привлек к себе внимание девушки, и екнуло ее сердечко. Смутное сознание сказало ей, что душа этого человека ей близка, что она ей родная. «Вот мой суженый!» — мелькнуло у ней в голове. И смутилась на минуту девушка… «Господи помилуй! Что же это я такое думаю! Не с ума ли уж схожу?»

На тропинке, за обителью, уже ждала ее мать.

— Замолилась ты долго, доченька, к домам пора!

И обе женщины пошли по дороге в Едимоново.

И князя ни на минуту не покидала мысль о незнакомой девушке. Напрасно старался он забыть красавицу и с этой целью чаще прежнего устраивал ловецкие потехи, забывался в веселых пирах с боярами и дружинниками, но девушка как живая стояла перед его глазами, волновала его душу.

Женитьба любимого отрока подоспела вовремя.

«Авось в хлопотах да в свадебном веселье забуду красавицу?» — думал князь.

— Добрым слугою был всегда мне Григорий, хочу ему отплатить за это. Свадьбу справить лучше, чем у кого другого, — говорил князь Матуре.

Старому боярину нравилось это, и он усердно помогал князю в его заботах.

— Вот видишь, парень, — говорил Матура Григорию, — сказывал я тебе, что все перемелется, так оно и вышло: князь о тебе как об родном сыне печется!

— Земно кланяюсь я князю за почет и за ласку! Вечным себя его должником считать буду. Ведь он мне и жить первое время у тестя позволил.

— Да ты там долго не загащивайся, жалуй сюда к нам с молодой женой!

— Вернусь, боярин, вернусь, не промедлю! — кланялся Матуре Григорий. — Вечный я и тебе, боярин, должник! По гроб жизни и твоих милостей ко мне не забуду!

— Приказал князь, чтобы для тебя всякой справы у купцов было накуплено, ни в чем бы тебе недостатка не было, — говорил Матура Григорию. — Из кладовых своих велел отпустить мехов, зерна бурмицкого да камней самоцветных для твоей невесты.

Отпросившись у князя на два дня, Григорий поскакал в Едимоново, спеша передать радостную весть о разрешении князя.

Быстро летел гнедой конь по знакомой дороге, а всаднику казалось, что он бежит слишком медленно, и он подгонял коня шелковою плетью. В Едимонове не ждали его приезда.

— Вот и ты, Григорий, легок на помине, мы о тебе со старухой толковали, — приветствовал отрока пономарь. — Ну, что тебе Бог дал? Чем нас порадуешь?

Радостная улыбка озарила лицо юноши.

— Разрешил, батюшка, и пожить первое время у вас; в селе мне дозволил!

— Ишь, сколь добр к тебе князь наш, милостивец, как он тебя любит-то, — изумлялся Афанасий.

Григорий ввел коня во двор.

— Пойдем в избу, с Оксиньей повидайся, сам скажи ей добрую весточку.

И пономарь с будущим зятем вошли в избу.

Приветливо, но спокойно встретила Оксинья своего жениха и как-то безучастно выслушала сообщенное ей известие о разрешении князя.

— Вот скоро, детушки, и обсоюзим вас, времени немного осталось, недели две минует, повенчаем вас в Божьем храме, — говорила старуха мать, — уж отец Алексей и венцы исправил…

— Не хлопочите, матушка, о венцах, князь наш милостивый велел прислать нам венцы из Твери.

Старуха всплеснула руками.

— Этакой чести удостоилась ты, доченька! Княжеским венцом венчаться будешь!

Пристально поглядела Оксинья на мать и вдумчиво промолвила:

— На все Божья воля, матушка!

В эту минуту вспомнился девушке статный витязь, которого она встретила в монастырском храме.

Весть о том, что Пономарева дочка идет замуж за любимого отрока княжеского, облетела все село.

Сельчане приходили поздравлять пономаря и невесту, а заодно и поглазеть на ближнего князю отрока.

— Ишь, он какой красовитый! — говорили друг другу бабы, указывая на Григория. — Как раз под пару Оксинье-то, — такого красавца у нас во всем селе нету!

— Статен больно, и взор светлый! Только, кума, невеста-то к нему не больно что-то ласкова, да и не радостна, — редко и когда улыбнется.

— Знамо дело, по девичьей воле скучает, а после и радоваться будет.

— А уж пара они оба… Красавцы!

Недолго пробыл жених у невесты: ему необходимо было вернуться скорее в Тверь. С грустью простился он с Оксиньей, обещая ей приехать как можно скорее.

XXVII

Все приготовления к свадьбе княжего любимца были сделаны.

Князь велел снарядить большое судно.

— Вели, боярин, поставить на нем все, что только Григорий пожелает. Подарки для невесты я отберу сам, — приказал Ярослав Матуре.

— Пошли бояр на судне в село Едимоново, чтобы свадьба была отпразднована торжественно! — продолжал князь.

— Все будет исполнено по слову твоему, княже, — ответил Матура.

— Не забудь нагрузить на судно припасов да поставь и людей для прислуги.

— Венцы ты обещал послать еще, княже, — напомнил боярин, — прикажешь взять в ризнице?

— Постой, боярин, я выберу их сам.

И Ярослав вместе с Матурой отправился в собор.

Распахнулись тяжелые двери богатой ризницы, соборный ключарь стал доставать из шкапа венцы и показывать князю. Долго выбирал Ярослав венцы для своего любимца.

— Пошли вот эти, — указал он на пару венцов, усыпанных дорогими камнями.

Ключарь смутился.

— Негоже, княже, простому человеку венчаться такими венцами. Это — княжеские венцы!

Нахмурился Ярослав, не любил он противоречия.

— Сказал — пошли, пусть так и будет! Второй раз я все равно венчаться не буду.

С недовольным видом ключарь положил венцы в парчовый мешок и передал Матуре.

— Забыл еще, положи туда же золотую чашу для запивания молодым, — промолвил Ярослав и вышел из ризницы.

Вернувшись в палаты, князь кликнул своего любимца.

— Все я тебе приготовил, Григорий, судно нагружено бояре выедут на нем к тебе на свадьбу, а венцы и чащ передал Матуре.

Григорий низко поклонился князю, прошептав:

— Недостоин я всех твоих даров, княже милостивый.

— А это свези от меня подарок своей невесте, пусть красоту свою им убирает.

И Ярослав, вынув из кисы, висевшей у него на поясе богатое ожерелье из бурмицких зерен, передал его Григорию.

— Ну, веселись, пируй да меня на свадьбе вспоминай, — шутливо продолжал князь.

— Век мне не забыть твоей милости, княже!

— Забыл совсем о конях для свадебного поезда! — припомнил Ярослав. — Горою пошлю я их вслед за тобою, на судне им места мало.

Распростившись со своим любимцем, князь отпустил его.

Рано утром на другой день судно было готово. Поезжане-бояре, собравшись на нем, ожидали жениха, чтоб отправиться в путь. Гребцы на веслах уже сидели. Парус приготовлялись натянуть.

— Едет!.. Едет!.. — раздались на берегу крики собравшегося народа, и среди толпы показалась на белом коне статная фигура жениха. Он сошел с коня, передал его своим товарищам-отрокам, а сам вошел на судно. Парус натянут, гребцы легко взмахнули шестью парами весел, и судно величаво поплыло по течению. Всех поразило то обстоятельство, что князь не выехал проводить своего любимца и с несколькими близкими ему людьми рано утром отправился на птичью охоту. Немало соколов, кречетов и других ловчих птиц велел он взять с собою.

— Уж не разгневался ли князь на Григория? — с изумлением говорили другие отроки. — Проводить его не выехал и чуть свет отправился на лов.

Чудесный приснился Ярославу в эту ночь сон, заставивший его совершенно неожиданно выехать на ловлю.

Приснилось ему, что будто бы он был в поле и тешился соколиной потехой. Пущенные им соколы высоко взвились к небу, тщетно высматривая себе оттуда добычу: нигде не видно было ни одной птицы. Вдруг откуда-то поднялось стадо белых, как снег, лебедей. Князь, заметив их, спустил с руки своего любимого сокола. Белым клубом взмылась в поднебесье хищная птица и тяжелым камнем упала на одну лебедку, все остальное стадо с громким криком разлетелось. Но не убил своим острым клювом сокол нежную птицу, «сиявшую своею красотою ярче золота», а бережно принес ее на грудь своего повелителя. Припомнил тут князь свою встречу в монастыре с незнакомой красавицей, и светло-радостно стало у него на душе. «Это вещий сон!» — подумал князь.

Рано утром, все еще под влиянием чудесного сна, велел князь немедленно седлать коней, готовить соколов и кречетов, чтобы отправиться на ловчую потеху.

В эту минуту забыл Ярослав и о свадьбе своего любимца, и обо всем на свете.

— Рано же ты собрался, княже, — изумленно сказал Матура, заметив перед крыльцом княжеских хором сидевших на конях сокольников с кречетами, соколами на рукавицах. — Что это тебе поохотилось? А вчера сам говорил, что Григорию проводы чинить будешь!

Задумчиво вскинул на него очи князь и промолвил:

— Не спалось что-то, боярин, голова болит, разгуляться хочется.

— Доброе дело, княже! Потешь себя соколиной охотой, не все же в хоромах сидеть, не то и соколы обленятся да от ловли отстанут, поди, и птицу бить на лету разучились.

— Ан, нет, промаха ни на лебеде, ни на другой какой птице не дадут!

— А княжича возьмешь с собой? Ярослав на минуту задумался.

— Сегодня не возьму, пусть больше с отцом протоиереем писанием занимается.

И, резко перебив сам себя, князь спросил Матуру:

— Готовы ль кони и сокольники?

— Давно уже ждут у крыльца твою милость.

— Ну, так я поеду, а ты ступай, Матура, и устрой проводы Григорию. Да не забудь, боярин, послать ему горой коней для свадебного поезда.

Матура с поклоном ответил:

— Все по воле твоей будет исполнено, княже, — и, пропустив князя вперед, вышел вместе с ним на крыльцо.

Князь бодро вскочил на коня и вместе с охотниками помчался по правому берегу Волги.

XXVIII

Веселы были все отплывшие на судне, и поезжане, и сам жених. Все совершилось так, как Григорий не мог даже и ожидать. Любимая им девушка будет его женою, он осыпан милостями князя! Все подсказывало ему впереди! нерушимое счастье. Но среди общего веселья его сердце вдруг почему-то тревожно сжималось, будто от тягостного предчувствия…

А на судне шло беззаботное веселье. На корме поставлен стол с обильным угощеньем.

Бояре угощались холодным пенником, вкусной брагой да медом стоялым.

Столпившаяся на носу молодежь тоже не скучала. Оттуда неслось веселое пение под звуки сопелок и балалаек: княжие отроки славили в песнях жениха, своего товарища. Веселый шум оглашал пустынные берега реки и отдавался вдали гулким эхом.

Дьяк Семеныч сначала средь бояр примостился, но, соблазненный весельем молодежи, перешел туда.

Отроки были не прочь подурачиться над дородным дьяком.

— А что, Семеныч, — сказал, подмигнув товарищам, один из отроков, — поди-ка, ты плясать теперь не горазд, стар больно стал?!

Презрительно взглянул на отрока дьяк.

— Эх ты, молокосос, никогда тебе не сплясать так, как я! — проговорил старик.

— Да ну?! Вот уж не поверю, Евстафий Семеныч, — подзадоривал дьяка отрок.

— А хочешь, покажу?!

— Уважь, сделай милость!

Семеныч все еще не решался, но молодежь продолжала его подзадоривать. И Семеныч, подобрав полы кафтана, приготовился плясать.

— А ну, веселее! — крикнул он сопельщику и балалаечнику.

Раздался веселый плясовой напев.

Семеныч пустился в пляс. Вначале старые ноги плохо слушались, но мало-помалу он все больше и больше увлекался и совсем разошелся. Молодежь, стоявшая кругом, ободряла его:

— Ай да дядя!.. Ну, Семеныч!.. Молодец!.. Лихо пляшет!.. — И дьяк продолжал плясать до полного изнеможения.

Судно проходило мимо сел Лисицы и Отроковицы. Разговор средь бояр шел про ловецкую потеху.

— А помните, други, как онамедни мы здесь с князем сохатого травили?

— Еще бы не помнить! Не мало пришлось нам за ним погоняться.

— А все же не удалось заполевать его.

— В обитель спрятался, под Божью защиту.

— Знамо дело, на Божьего зверя и рука не подымется, грех!

— Про какую обитель вы толкуете? — спросил Григорий, не слыхавший про этот случай.

— А я и забыл, что ты в те поры с нами на лову не был!

— Куда ему, до ловчей ли потехи! Он невесте сладкие речи говорил в ту пору.

— Коли хочешь, так расскажу все, как было.

И Григорию рассказали.

— А обитель-то как звать? — снова спросил Григорий.

— Шошский монастырь…

Григорий вспомнил в эту минуту о своей первой поездке по поручению князя, как судьба привела и его в этот монастырь и как он потом познакомился со своею невестой. Мысль отрока снова полетела в село Едимоново, он хотел угадать, что-то теперь делает его нареченная.

«Поди, ждет не дождется своего жениха! — думал отрок. — Глаза все свои проглядела, ожидая, когда на Волге покажется наш поезд!»

— Будь у меня крылья, так и полетел бы к тебе! — громко проговорил он, прерывая свои мысли.

— Удастся ли нам сегодня до заката-то доплыть? — спросил у рулевого один из бояр.

Рулевой пытливо посмотрел на берега.

— Коли ветер не упадет, так еще много раньше придем…

— А и стихнет, так не беда, — ответил боярин, — у нас гребцы молодцы, поналягут на весла, живо домчат судно.

— Заморились, боярин, руки повывернули, спины разломило, — отозвался один из гребцов.

— А мы сейчас с вас, ребята, всю усталость как рукой снимем! А ну-ка, жених, поднеси гребцам по чарке пенника!

— Во здравие жениха с невестой! — крикнули обрадованные гребцы.

Выпив по чарке, они приналегли бодрее на весла. Солнце стояло еще высоко на небе, когда судно прошло село Видогощи.

Крестьяне высыпали на берег, с изумлением глядя на нарядное судно.

— Вот вишь, боярин, — заметил рулевой, — солнышко сколь высоко, а уж нам недалеко и до Едимонова идти осталось.

— Близко, сказываешь, парень?

— Да вот как извилинку эту обернем, так тут рукой подать.

Поезжане стали готовиться к высадке на берег. У жениха снова тревожно забилось сердце.

XXIX

У пономаря в доме шли приготовления к свадьбе.

С самого утра в избе Афанасия толпились девушки, подруги Оксиньи.

Они наряжали невесту в присланные от жениха с нарочным наряды, расплетали ей косу, пели свадебные песни — одним словом, исполняли все свадебные обряды, которых так много было в старину.

Захлопоталась и старуха, мать невесты. Надо было приготовить угощение для высоких гостей, которых ждали вместе с женихом.

— Ох, как бы князь еще к нам не пожаловал! — со страхом и затаенной надеждой проговорила пономариха.

— Ишь, что ты, старуха, выдумала! Есть у князя время к нам с тобой ездить! Спасибо, коли отроков своих вместе с Григорием пошлет.

— Как знать, батюшка! Може, и сам князь припожалует, вперед ничего не угадаешь! — заметила невеста.

— Ой, доченька, не зазнавайся, и так уж вознесена, смотри, чтобы Господь не наказал за гордость!

В церкви тоже шли приготовления. Пол чисто-начисто вымели, пыль везде повытерли, ризы на образах вычистили, расставили побольше свечей, чтобы осветить торжественнее храм во время венчания.

Солнце уже начало склоняться к закату, а жениха и поезжан все еще не было.

— Должно быть, заночуют по дороге, — заметил Афанасий, — чтобы пораньше утром сюда поспеть.

Все село с нетерпением ожидало именитых гостей.

Подруг невесты удивляло ее спокойствие. Она не плакала, не причитала, как это везде водилось при расставании с родителями, и тайной радости в ней заметно не было. Как будто ко всем этим приготовлениям она была непричастна и не для нее они делались.

Громкие крики, раздавшиеся на реке, оживили ее. Девушка слегка вздрогнула, лицо ее покрылось румянцем.

— Твой нареченный, кажись, приехал, — заметила одна из подруг.

В эту минуту прибежали в избу ребята.

— Жених! Жених на ладье приплыл! — кричали они.

Засуетились Афанасий с женой.

— Встречу, встречу надо жениху делать!..

Действительно, судно с поезжанами и Григорием пристало к берегу. Надвигался уже вечер.

— А коней от князя для поезда еще нет, — с изумлением сказал дьяк, которому было поручено устройство всей свадьбы.

— Уж не запамятовал ли боярин послать их? Ишь, беда какая!

— Запамятовал! Просто не поспели они еще прийти, шли тихо, не хотели притомить коней.

— Пождем немного, а там пошлем невесте ручников, чтобы оповестить ее о твоем приезде, — сказал Григорию один из товарищей. — Пусть приготовят все, по обычаю брачному.

Григорий сильно волновался. С тревогой думал он: «Что это значит, что коней от князя нет? А что, если он да передумает? Пришлет вдруг приказ воротиться всем назад, и свадьбе моей тут конец будет».

Нетерпение начало овладевать им и поезжанами.

— Что это, в самом деле, долго не идут кони, — говорил Зацепа.

— Нечего тут коней ждать! Пошли-ка, Григорий, кого-нибудь к невесте, пусть приготовляют встречу, — вмешался в разговор один из бояр.

— И врямь послать надо, — засуетился жених.

Два отрока отправились пешком в село к дому пономаря.

У ворот их встретил сам Афанасий.

— Жених прислал сказать невесте, что прибыл, и спрашивает, все ли готово у вас?

— Пойдемте, други, к дочери, она вам сама скажет. Просим милости! Не обессудьте только на бедности нашей.

Отроки вошли в избу, помолились иконам, поклонились на все стороны, а как взглянули на невесту-красавицу, так и стали как вкопанные, не могли и слова вымолвить от изумления: никогда такой красоты они не видывали. Ласково взглянула на посланцев Оксинья и сама первая с ними заговорила:

— Скажите княжему отроку, чтобы он с поезжанами помедлил малость, пока я сама не оповещу его, что все готово. Дайте срок всем приготовиться, а мне с мыслями собраться, со своим сердцем справиться. А теперь пока время еще тому не пришло.

Поклонились посланные невесте и отправились передать жениху загадочные слова ее.

— Послушай, доченька, что это ты жениха-то сюда сей же час не позвала пожаловать? — с легким неудовольствием заметила мать. — Ведь у нас все уж готово, непригоже ждать ему там.

— Матушка родимая! И сама я не знаю, что со мною деется! Говорит мое сердце, что будто княжий отрок не жених мне! Подождите, Бога ради, хоть немного еще. Бог даст, все образуется.

Пораженная ответом дочери, пономариха не знала, что ей и ответить.

— А дары, которые ты ему самодельно готовила, где они? — спросил Афанасий.

— Все приготовила, батюшка.

— Что же нам делать? — спросил Григорий поезжан, когда отроки-посланцы передали ему слова невесты.

— Ждать велит невеста, так и подождем, — протянул Зацепа. — Делать теперь больше нечего. Авось и кони подойдут.

— Подождем немного, — заметил Семеныч, — а там помаленьку и пойдем, вели пока готовиться, Григорий!

Григорий с тоскою поглядывал на Тверскую дорогу. Но коней, обещанных князем, все еще нет и нет…

XXX

Миновала и ночь, а зову от невесты все еще не было. Терпение ожидавших поезжан истощалось. Да и сам жених все больше да больше тревожился, что князь переменил свое решение и велит ему вернуться назад. Тревожили Григория и загадочные речи невесты. Что-то недоброе чуяло его сердце.

Чуть встало солнышко, все зашевелилось в стане.

— Чего ж больше ждать-то? — с неудовольствием промолвил дьяк. — Пойдем помаленьку, авось к самому времени поспеем.

И толпа поезжан двинулась в село.

Кто-то прибежал сказать про это к невесте в дом. Затуманилась Оксинья, призадумалась, не знает она, на что ей решиться: и княжего отрока ей жаль, и позабыть встречи с князем в монастыре никак не может. Все чудится ей, что это и есть ее суженый…

— Ишь, ты какая характерная, — упрекал пономарь дочь, — не хотела устроить жениху встречу, так вот он сам с поезжанами сюда жалует.

Старик пономарь бегом побежал навстречу будущему зятю и именитым поезжанам и с низким поклоном стал приглашать их к себе в избу.

Несмотря на раннее утро, невеста уже была одета в подвенечный наряд. Сидела она за столом в красном углу под иконами.

Войдя в избу, жених перекрестился на иконы, чинно поклонился Оксинье, родителям ее и всем гостям.

— Пожалуй, господине, на место, тебе приготовленное, — сказал Афанасий.

И Григорий сел рядом с невестой.

Изба переполнилась народом. Именитые бояре и отроки уселись по лавкам, а сельчане столпились в дверях и в сенцах.

— Семеныч, вели давать дары-то, — сказал жених тихо дьяку.

И к невесте потянулся ряд отроков с подарками жениха, клали их на стол перед невестой.

Невеста привставала и кланялась жениху, отрокам на все стороны при каждом подарке, а ожерелье из бурмицких зерен надела на шею поверх сарафана и промолвила:

— Цены нет подарку этому!

— Это княжий дар! — тихо сказал Григорий. — Щедрота князя нашего.

Как маков цвет зарделась невеста при этих словах. Афанасий, которому передали со стола подарки, раскладывал их на видном месте, на особой полке.

— Что ж, батюшка названый, не пора ли уж и в церковь Божию отправиться? — обратился к пономарю один из бояр.

— Осегодень вот она, дочка моя, здесь набольшая, — ответил Афанасий, указывая на дочь, — а я отрекаюся на сей день от воли своей, на ее волю отдаюсь!

Поезжане вопросительно посмотрели на невесту.

— Не вели, господине, торопиться, — твердо проговорила Оксинья, — время еще раннее, к обедне благовеста не было!

— Доченька милая, да ведь отец Алексей не велел бить в било, пока вы с женихом из избы не выйдете.

— Так что ж, благословясь… — начал было Зацепа, но девушка спешно перебила его:

— Пождем еще немного, смотри, солнышко только встало, дай ему во всей красе выйти. Пождем мало!

И приготовившиеся было благословить дочь перед отправлением в церковь Афанасий с женою снова уселись. Поезжане тихо разговаривали меж собою.

— Хоть бы медком угостили, а то в горле пересохло, — шепнул Зацепа соседу, дьяку Семенычу.

— До обедни-то грех, — так же тихо ответил ему дьяк, — да и княжий ключник еще с лодки припасов не перенес.

Солнце яркой полосой било уже прямо в волоковое окно, когда уже сам жених не вытерпел и повторил, что пора бы отправиться в церковь.

— Погодите еще немного, господине, не все гости еще собралися, — настойчиво проговорила невеста. — Тяжко мне что-то на сердце покидать дом родительский, гнездо мое девичье.

Всем присутствующим ясно стало, что невеста почему-то откладывает венчание. Смутились все, а жених и совсем повесил голову. Тихо стало в избе, будто в ясный летний день перед грозою.

Где же был и что делал в это время князь Ярослав?

Далеко от Твери заехал князь, увлекаясь в поисках дичи. Никогда не приключалось с ним такой неудачи.

Проскакал он излюбленные им Лисицы, проскакал и еще дальше по берегу Волги, но по-прежнему сидел спокойно сокол на княжей рукавице с клобучком на острых глазах.

Ни лебедя, ни цапли, ни какой другой птицы не встречалось по пути охотникам, словно кто заворожил всю птицу.

До самого вечера напрасно носился князь со своими сокольниками по широкому раздолью правого берега Волги, а все удачи нет.

— Ишь, незадача какая! Без поля домой придется вернуться! — недовольно прошептал Ярослав, обернувшись к своим спутникам.

Среди них он не увидел знакомых ему лиц: Григория, Максима, Ростислава, да и бояр ближних на этот раз с ним не было, не с кем было и словом перекинуться, совет подержать. Горько было князю ехать обратно домой с пустыми руками.

— Что ж, Алекся, — обратился он к молодому сокольнику, — видно, так твои сокола и не подымут птицы.

— Незадача ныне, господине княже, день уж такой выпал, вот, может, завтра ветер переменится, птица-то из болот и потянется…

Задумался на минуту князь, дюже не хотелось ему домой без поля возвращаться.

— Переночевать здесь негде, — нерешительно проговорил он, оглядывая пустынную окрестность.

— Не изволь об этом беспокоиться, господине княже, тут недалеко, за пригорком, село раскинуто, Видогощи прозывается.

— Что ж, отдохнем там, а чуть свет опять полевать зачнем.

Утомленные целым днем полеванья, сокольники с радостью услышали приказ князя; возвращаться в Тверь было не близко, отдохнуть теперь в самую пору.

Торопиться уже было некуда, и утомившиеся кони тихо шли по зеленому лугу.

— Куда заехали! Вон и Шошский монастырь! — услышал князь громкий оклик сокольника.

Направо, среди соснового бора, блестел под лучами угасающего солнца крест на храме святой обители.

Припомнилась тут Ярославу нечаянная встреча с незнакомой красавицей, забилось его ретивое, и страстно захотелось ему снова увидеть эту девушку.

«Уж не наваждение ли какое? — думалось ему. — Сколь времени прошло с тех пор, а все она у меня нейдет из памяти!»

Припомнил тут князь и сон свой вещий, припомнил и советы своего старого боярина, и пришло ему в голову, что девушка-красавица — суженая его. И чем больше он думал о ней, тем больше укреплялся в мысли своей нежданной-негаданной.

Проехали мимо обители, на кресты церковные помолилися, а мысли Ярослава по-прежнему только о незнакомой красавице.

«В храме Божием мы с ней встретились, недаром это случилось, — думал про себя князь, — знать, на то указание мне воли Божьей… Суженая она моя… Так и быть ей княгиней, какого бы роду и племени ни была эта девушка… Только бы разыскать мне ее… Будь на дне моря, и там найду…»

Нетерпеливо ударив плеткой коня, князь быстро поскакал к показавшемуся из-за пригорка селению.

XXXI

Изумленные неожиданным приездом князя, сельчане отвели ему для ночлега просторную избу.

Усталый Ярослав, не раздеваясь, раскинулся на широкой лавке, на которой заботливые хозяева положили свежего, душистого сена.

Усталость взяла свое, и князь скоро заснул.

Крепко спалось Ярославу, а под утро, когда рассвет чуть-чуть забрезжил, ему опять приснился вчерашний сон.

— Княже, княже! Вставать пора! Пробудись, княже! — говорил стремянный княжий, осторожно тряся князя за рукав.

Ярослав быстро вскочил.

— Что? Что такое? Зачем ты меня разбудил? — сердито говорил недовольный князь.

— Ты сам велел мне разбудить тебя пораньше, княже, смотри, уж солнышко встает.

Умывшись холодною водою, князь освежился, мысли прояснились, а чудесный сон не выходит у него из головы. Лежат на сердце и вчерашние думы о суженой.

— Сегодня поле будет, княже, — уверенно сказал сокольник, — ветер переменился, слава Богу.

— Дай Бог удачи! — промолвил князь, не переставая думать о красавице.

И правда: мало прошло времени, немного проехали, как из озерных заводей поднялось целое стадо лебединое. Загорелись глаза у князя-охотника.

— Пускай соколов! — крикнул он своим сокольникам. И сам дрожащею от волнения рукою снял колпачок с головы своего любимого сокола.

Напрасно старались спастись перепуганные лебеди: сокола камнем падали на них и кровенили белоснежный наряд лебединый.

Не могли насытиться хищные птицы, наперерыв одна за другою кидались они на новые и новые жертвы. Не мало уж побитых птиц валялось в траве густой, обливая ее своею кровью. Немногим из лебедей удалось спастись.

Только один княжеский сокол, высоко взлетев чуть не к облакам, будто не видел лебедей, не бросился на них, кружил по небу и поднимался все выше да выше, отлетал все дальше да дальше в сторону от князя.

Недовольный своим соколом, Ярослав поскакал за ним в ту же сторону.

Охотники, подбиравшие убитых лебедей, далеко отстали от князя.

Долго скакал так князь в погоню за соколом, не заметил он, как подъехал к неведомому селу. Видит с удивлением князь, что сокол его сидит уже на кресте сельской церкви, расправляя свои усталые крылья, и охорашивается.

А в этот час ударили в церковное било к обедне.

Недалеко от церкви у одной избы толпился народ, чего-то, видимо, ожидая. Одеты все были по-праздничному.

Никто из толпы не обратил внимания на князя, все пристально смотрели на крыльцо избы. Да и сам князь мало чем отличался от простого сокольника: охотничий наряд, взмыленная лошадь ничем не выдавали его высокого сана.

— Сгони-ка мне, паренек, моего сокола, — сказал Ярослав молодому парню, стоявшему позади толпы.

— Ишь, нашел время! Не до тебя теперь с твоей потехой.

— А что у вас за праздник такой? — спросил Ярослав у парня.

— Аль не знаешь? Любимый княжий отрок Григорий женится на пономарской дочери из нашего села. Оксинью, пономаря Афанасия дочь, за себя берет.

— Так это, значит, село Едимоново?

— Вестимо, что так! Княжеское село, князя Ярослава Ярославовича! — не без гордости заметил парень.

«Вот куда я попал! — подумал князь. — Ненароком очутился на свадьбе Григория!»

— А храм-от наш во имя великомученика Димитрия Солунского, — продолжал словоохотливый парень.

— А что же свадебного поезда-то не видать? — снова спросил князь.

— Да беда вот приключилась, кони от князя еще до сей поры не присланы. Да не ты ли уж с ними приехал к нам?

Ярослав укорил в душе боярина Матуру, забывшего вовремя послать коней.

В это время подъехали сокольники. Князь отдал своего коня стремянному, а сам стал пробираться через толпу к избе пономаря.

Жених и поезжане настояли наконец на том, что пора отправляться в церковь.

— Кого еще ждать будем? — недовольно проговорил Зацепа. — Все собрались!

— И впрямь, доченька, медлить нечего, накрасовалась ты в девицах, ступай с Господом за честна мужа, — проговорила мать.

Как будто нехотя, через неволю великую, поднялась со своего места Оксинья.

Поднялись и поезжане, и Афанасий с женою. Отец с матерью взяли икону, большой каравай хлеба и приготовились благословить дочь-невесту.

XXXII

Только что свадебный поезд собрался, чтобы выйти из избы, как на пороге появился князь.

Он окинул присутствующих в избе своим соколиным взглядом и обомлел от изумления. Перед ним стояла его незнакомка из обители!

Бояре, увидев князя, также удивились неожиданному его появлению и отдали ему низкий поклон.

Обрадовался приезду князя жених, почитая это за великую честь для себя, но сердце его снова сжалось каким-то недобрым предчувствием.

А больше всех радостно изумилась невеста и вспыхнула вся и зарделась, как утренняя зорька весенняя.

Князь милостиво поздоровался с поезжанами и, обратившись к жениху, промолвил:

— Вот видишь, Григорий, и я поспел как раз вовремя! Покажи мне твою невесту! — промолвил князь совсем неласково.

Григорий изумленно взглянул на князя, слыша его неласковый голос, видя непонятное недовольство на его лице.

— Вот она, господине княже! — указал Григорий на Оксинью.

Еще строже и суровее сделалось лицо князя. Глаза заискрились недобрым властным блеском.

— Ты говоришь, она твоя невеста? — резко прозвучал голос Ярослава.

— Да, господине княже! — робко прошептал княжий отрок, видя грозу и не разумея, в чем он перед князем провинился.

Еще больше омрачился князь, на минуту призадумался он, как будто обдумывая какое-то важное для всех решение.

— Сядьте-ка все, — сурово промолвил князь, — дайте мне поглядеть на вас.

Тихо-тихо расселись все по своим местам, будто не на свадьбу собрались, а на похороны. Тягостное молчание воцарилось в избе. Только одна невеста была спокойнее других и понимала, что тут происходит.

— Отойди от меня, не твое тут место, — шепнула она жениху, который хотел сесть рядом с ней.

Пораженный Григорий мог только прошептать:

— Что ты говоришь? Ведь это место мое, я — твой жених…

— Отойди, отойди! — решительно сказала девушка. — Не твое это место теперь!

Григорий не знал, что сказать, не знал, что ему делать: и больно ему было, и стыдно, и страшно.

А у князя свои мысли, свои чувства. Девушка кажется ему теперь еще краше прежнего, и думается ему, что сама судьба его сюда привела. И решился наконец князь… Подошел он к жениху и властно сказал:

— Уйди отсюда, поищи себе другую невесту! Григорий с ужасом отшатнулся назад: он никогда не мог и думать, что любивший его князь мог так жестоко, так несправедливо с ним поступить.

— Господине, чем я тебя прогневал, что ты хочешь так жестоко меня наказать! Ослушался тебя или в чем другом перед тобою провинился?!

Затуманилось лицо Ярослава.

— Нет твоей вины, Григорий, предо мною, но жениться тебе на этой девушке не позволю!

— Сжалься, княже… Сжалься над твоим рабом!.. — чуть слышно прошептал несчастный юноша.

— Она моя невеста! Сама судьба привела меня сюда! — решительно проговорил Ярослав.

— Не отнимай моего счастья, княже!.. Не губи ты меня.

— Ищи себе другую невесту, — раз я решил, так тому и быть! — сдвинув грозно брови, крикнул князь.

Сильной рукою отстранил он Григория и сел на лавку рядом с невестой.

— Хочешь ли в Божьем храме перед алтарем обвенчаться со мною? Хочешь ли, чтобы я назвал тебя перед всем честным народом княгинею? — ласково спросил князь девушку.

Оксинья подняла на князя опущенные книзу глаза, на побледневшем перед этим лице ее снова заиграл румянец, и девушка смущенно, но твердо ответила:

— Не смею я противиться твоей воле княжеской! Как изволишь, господине княже, так тому и быть должно!

Все в избе ахнули от изумления, не веря ушам своим, что невеста перед самым венцом от жениха отказалася, что пономарская дочь станет княгинею…

Зашептались было между собою недовольные бояре, кто-то в толпе хихикнул, на лице Зацепы показалась насмешливая улыбка… Но достаточно было строгого взгляда князя, чтобы все замолкло.

— Бегите в церковь сказать, что мы идем венчаться, — повелительно сказал князь своим отрокам.

— Не видано такого дела, чтоб невесту у жениха перед самым венцом отнимали… Жалко больно парня-то!.. Знать, судьба уж его такая горькая… На роду ему так написано… — слышались голоса.

Князь с Оксиньей вышли из избы. Подоспели княжеские кони, и поезд двинулся к церкви, сопровождаемый толпою народа. Гулко зазвенело церковное било, приветствуя жениха с невестой. Дьяк Семеныч побежал упредить священника. Трепещущий от испуга отец Алексей сначала было не поверил, но когда сам Ярослав вместе с Оксиньей переступил порог храма, он вышел навстречу к ним с крестом в руках, а перепуганный будущий княжий тесть, пономарь Афанасий, торопливо побежал на клирос, и началось обручение, а потом и венчание.

Радостно стояли под венцами жених и невеста, как будто все вышло так, как и быть должно. Ярким пламенем горели свечи в их руках.

«Ой, да неужто это наша Оксинья под венцом с князем стоит? — простодушно думала старуха мать. — И взаправду княгиней глядит, как есть под пару князю-батюшке». Любовался и весь народ на красивую пару.

— Дай им, Господи, совет да любовь! — шептали сочувственно бабы. — Видно, суженого и на коне не объедешь…

Гордо, словно пава, сияя золотым венцом на голове, обошла Оксинья со своим красавцем супругом три раза вокруг аналоя.

После рассказывали, что будто бы как только князь вышел с молодою женою из храма, как сокол его, сидевший до сих пор на кресте церкви, увидев князя, затрепетал крыльями. Ярослав поглядел на любимую птицу, громко окликнул ее, и сокол, слетев с креста, сел на правую руку князя.

— Спасибо, что ты привел меня к моей лебедушке! — промолвил князь и отдал птицу сокольнику.

XXXIII

Все шумно веселились на свадьбе князя, только один человек не разделял общего веселья: будто осенняя, беспросветная мгла легла на сердце Григория.

Не помня себя от горя и позора, выбрался он тихо из избы. Все тогда смотрели на князя да на пономарскую дочь, будущую княгиню, и о бедном Григории будто позабыли.

Вне себя, в каком-то тягостном забытьи, не зная и сам, куда идет, быстро спустился княжий отрок с пригорка, на котором стояло село, и очутился на берегу Волги.

«Одно, видно, остается мне, — мелькнуло у несчастного в голове, — потопить свое горе в Волге-реке!»

Он вошел на свадебное судно, стал на борт и пристально смотрел в глубь воды. Вдруг сильная рука схватила его и отдернула от края судна.

Старик дружинник, остававшийся на судне для охраны, обхватил сзади княжего отрока и крепко держал его в своих объятиях.

— Ахти, какое богопротивное дело ты задумал, парень! Грех-то какой! Опомнись, молодец! Сотвори святую молитву.

— Все мне опостылело на этом свете, дядя: князь отнял у меня невесту, а вместе с нею погибло и все мое счастье!

— Э, полно сокрушаться, Григорий! Парень ты молодой, немало и для тебя девок найдется, земля не клином сошлась, — пробовал утешить обездоленного юношу старый дружинник.

— Нет, не мила мне теперь жизнь стала, опостылел белый свет!

— Полно, полно говорить пустое! Перемелется — мука будет, все позабудется… Пойдем-ка лучше отсюда… Вот я доложу князю, коли разрешит тебе, то и кидайся в воду… Ведь грех великий кладешь на свою душу, и на князя, и на Оксинью…

И, удерживая отрока рукою, старик стал подниматься с Григорием по косогору к селу.

Путь от реки к селу, разговор со стариком дружинником, его ласковые и разумные речи успокоили немного несчастного юношу.

— Пусти меня! — сказал он своему провожатому. — Ничего я над собой теперь не сделаю. Переночую у кого-нибудь на селе, а там видно будет… Бог покажет мне путь.

— Вот так-то лучше, — сказал старик. — Утро вечера мудренее. Иди с Богом, отдохни, успокойся… А там… Истинную правду ты сказал, — Бог строит наши пути… прощай, друже!..

Но ночевать в селе Григорию не хотелось.

«Уйду куда-нибудь подальше, — думал он. — Тяжко здесь оставаться».

На самом краю села Григорий зашел в избу. Здесь он купил себе крестьянское платье, обулся в лапти и пошел из села куда глаза глядят.

День уж клонился к вечеру. Дорога шла лесом. Григорий свернул с дороги и углубился в лес.

Тихо было в дремучем лесу. Не шелохнутся вершины. Не слыхать голоса ни птицы, ни зверя. Покой царит кругом. И на измученную душу Григория нисходит понемногу мир, отлетают мрачные мысли.

«Нет, нет! Я не должен этого делать! Великий грех погубить свое тело, вместе с телом погублю я и свою душу», — думал кроткий юноша.

Долго бродил он по чаще лесной, пока силы его не оставили. Наступила уж ночь. Прилег Григорий под деревом и крепко заснул. И приснился Григорию чудный сон. Приходит к нему какой-то старец в светлой одежде. Покой на лице кроткого старца, любовь светится в его глазах.

— К чему печалиться, отрок, — сказал ласково старец. — Бог ведет тебя к лучшему, не к ратным подвигам, не к суетной жизни назначил Он тебя, доброго и кроткого, на своих раменах ты будешь носить другое послушание, выше которого ничего нет на земле, — ты будешь иноком Богу служить вдали от суеты мирской. Жди, когда Господь Сам укажет тебе путь.

Видение исчезло. Григорий проснулся.

До рассвета еще было далеко. Летняя ночь по-прежнему окутывала весь бор. Тихо и темно было, как ночью в пустом храме. Звезды-лампады приветно мерцали через сквозную листву древесных вершин.

С души княжего отрока свалилось точно тяжелое бремя какое. Отчаяние исчезло. Тревога стихла. Горе о потере невесты смягчилось. Бодрость вернулась к нему. Его душа была еще полна чудным видением кроткого старца, в ушах еще слышались ласковые слова, указующие путь жизни.

Сквозь ветви и листву деревьев небо заалело зарей. Григорий отправился дальше и, сам того не замечая, снова очутился на берегу Волги. «Уйду подальше от этих мест», — подумал он. Разделся, привязал себе на спину все свое платье, перекрестился и поплыл на другой берег.

Широка Волга, а Григорий совсем не чувствовал усталости, выйдя на берег. Снова одевшись, он вошел в прибрежный бор и скоро скрылся между деревьями.

XXXIV

На другой день после свадебного пира князь хватился своего любимого отрока и стал о нем расспрашивать.

— Нет, господине княже, с той поры, как ушел он с пира, не видели мы его, — заговорил Зацепа.

— Поискать надо, — приказал Ярослав.

— Где его тут сыщешь, — нерешительно отозвался дьяк Семеныч, — Бог весть, куда человек скрылся.

— Пошли, дьяк, отроков моих и сокольников поискать его по лесу, а вы, бояре, здесь по деревне поищите.

Тщетно искали княжего любимца повсюду, нигде его нет, будто в воду канул. Опечалился Ярослав.

— Где же искать его теперь? Куда он мог деваться? — с печалью промолвил князь.

— Дозволь, княже, слово молвить, — сказал старик дружинник.

— Сказывай! — быстро ответил князь.

— Овчерась прибежал ко мне на судно Григорий и хотел с жизнью своею покончить, да удержал я его, а кто его знает, может, и опять пришла ему в голову эта блажь.

Смутился Ярослав, побледнел. И жалко ему любимого отрока, и страшно подумать, что он, князь, загубил его.

— Пошарьте-ка, ребята, по колодцам да на реке поищите. На селе расспросите. Да проворнее! Непременно разыщите мне его след!

Все поспешно бросились исполнять приказание князя. Прошло немало времени. Долгими показались князю эти часы. Но отрока нигде не нашли. Григорий пропал бесследно.

«Уж и впрямь не загубил ли себя?» — с тоскою подумал князь.

Под вечер, когда опечаленный Ярослав сидел со своею молодою княгинею в избе, к Максиму-отроку подошел на улице какой-то старичок и говорит:

— Сказывали мне, что даве везде искали одного молодца из твоих товарищей и нигде не находили… Изумленно посмотрел на него отрок.

— Верно, верно, дедушка. А ты знаешь, что ли, где он?

— Знать-то не знаю, а кое-что сказать могу.

— Подожди меня здесь, дедушка, а я сбегаю, доложу о тебе князю.

И обрадованный, что удастся принести князю вести о пропавшем Григории, отрок бегом вбежал в избу.

— Зови сюда старика! — вскричал князь.

Бедно одетый старик стал перед князем, робко оглядываясь по сторонам.

— Сказывай, дедушка, где ты видел Григория? — нетерпеливо спросил Ярослав.

— Вечор, государь, заходил ко мне парень молодой, красивый, по всему видно, не из простых. Купил у меня рубашку да кафтан старенький, шапчонку я ему еще дал в придачу, смекаю я, что это и был твой пропавший отрок…

— Куда же он от тебя пошел?

— Не ведаю, государь, — ответил старичок, — переоделся только в мою одежу, свернул свою в узелок да и пошел из села вон туда, к лесу.

— Значит, он жив! — обрадовался князь. — Эй, кликните мне сокольников и ловчих!

На зов Ярослава явились охотники.

— Слушайте! — строго сказал князь. — Обрыщите, обшарьте все леса, дебри и пустоши, болота объездите, где хотите, а найдите мне Григория, живого или мертвого!

— Готовы исполнить приказ, милостивец, — в один голос отвечали ловчие и сокольники. — Животы свои положим, а уж отыщем!

— Кто из вас найдет, того щедро награжу… Охотники поклонились и отправились на поиски. Надвигались сумерки. Тяжело было на душе Ярослава.

Отпустил он от себя всех приближенных.

— Веселитесь без меня хоть до самого утра. Изба опустела.

Счастливая молодая княгиня подошла к мужу. Ярослав, облокотившись на руку, задумчиво сидел у стола.

— О чем опечалился, сокол мой ясный, дорогой мой князь, — приветливо сказала Оксинья, — аль по Твери престольной заскучал?

— Нет, голубка, другую мысль держу я в голове, тяжело мне… Жаль мне Григория… Обидел я его, счастья лишил… А ну как, храни Бог, руки он на себя наложит…

— Не кручинься, дорогой мой князь, никакой нет в этом твоей вины. Всю вину и перед Богом, и перед людьми на себя приму. Не любя его, дала я ему свое согласие. Красивый он, добрый, хороший, а любви моей к нему сердечной не было… А как увидала я тебя в церкви Божьей, тут сердце и сказало мне, что ты мой суженый. Жаль Григория… Да против сердца разве пойдешь?

— Так-то оно так, — тихо промолвил князь, — а все ж я виноват, не приехал бы вчера сюда, так ничего бы и не было.

— Знать, Богу так угодно, чтобы мне быть за тобою! Если бы не было Божьей на то воли, то как же бы возможно было тебе, князю, приехать к нашей нищете и убожеству нашему? Не печалься, княже, поезжай с Богом в Тверь, а я за тобой поеду, как укажешь. Бог милостив, авось и Григория твои сокольники разыщут. Не печалься, княже!

Мало успокоили Ярослава слова княгини.

Припомнил он свои необдуманные, запальчивые слова, которые он сказал отроку вот здесь, в избе: «Уйди отсюда, поищи себе другую невесту!»

— Не прав я перед ним, — говорил Ярослав, — оскорбил его перед всем честным народом. Сгоряча я это сделал… Вот теперь и меня Бог покарать хочет. На всю жизнь мою останется на мне этот грех!

— Полно, дорогой князь, успокойся, все минует, — утешала его княгиня, — Бог милостив!

— Напрасно утешаешь ты меня, Ксения, я сам сознаю свою вину и рад бы ее исправить, только уж не поздно ли!

— Возложи свою печаль на Бога. Он все устроит!

Долго не мог заснуть Ярослав, его волновали тревожные думы, совесть мучила. Рано утром слышит князь слабый стук в окно. Он быстро вскочил с лавки, на которой спал, и подбежал к окну:

— Кто там? Что случилось? Иди в сени. Это был старый дружинник Всеволод.

— Ну что? Нашли ли? — тревожно спросил Ярослав.

— Самого его нигде не могли найти, — печально отозвался дружинник, — а вот под кустом я нашел узелок с его платьем.

Действительно, это был брачный наряд Григория.

На лице князя выразилось беспокойство.

— Как ты полагаешь, Всеволод, жив или умер Григорий? — спросил с печалью в голосе Ярослав.

— Сдается мне, княже, что отрок твой жив, хоть и не скоро, а ты еще с ним свидишься.

— Дай-то Бог! — промолвил князь. — Ничего бы не пожалел на радостях, чтоб живым его видеть.

XXXV

Три дня пробыли «молодые» в селе Едимонове. Время было князю возвращаться и в Тверь.

— Снарядите, ты, Зацепа, и ты, дьяк, судно, отпущу я на нем княгиню, провожать ее все вы поедете, — приказал князь, — а я отправлюсь опять горой, позабавлюсь по пути ловом. — А про себя князь думал: «Может, и повстречаю где Григория!»

Судно было скоро снаряжено, для княгини сделали особое помещенье на корме, а на носу устроились поезжане, приехавшие с Григорием.

Кому не было места на судне, отправились вместе с князем горою, коней было много прислано на свадебный поезд.

Благословив свою дочь на новое житье, Афанасий с женой проводили ее на судно.

Проводил свою молодую супругу и Ярослав.

— Берегите княгиню, слушайтесь ее во всем! — наказывал князь боярам и отрокам.

При веселых криках толпы судно отчаливало от берега и плавно поплыло вверх по реке.

Попутного ветра на этот раз не было, и гребцам не легко приходилось выгребать против течения. Плыли далеко не так быстро, как сюда из Твери. Держались около берега, где течение не так сильно.

Село Едимоново покинули на рассвете, прошел день, солнышко уж село, а прошли немного больше половины пути.

— Ночью идти негоже, — обратился Зацепа к княгине, — благоволи заночевать здесь.

Судно причалили к берегу, развели костры, наварили ухи, и всяких других припасов было довольно. Плотно поужинали и понемногу устроились на ночлег, кто на судне, кто на берегу, а с первым блеском зари снова двинулись в путь.

Гребцам теперь стало еще труднее: ветер дул встречный, и бороться против него и против течения было очень трудно, и только за полдень показались вдали кресты тверского соборного храма.

Никогда не выезжавшая из родного Едимонова, Ксения с благоговением смотрела на приближающийся город, где ей суждено было жить. С некоторым страхом она думала об этой новой жизни своей. Вспомнилась ей и вся прошлая жизнь, и помолвка с Григорием, приезд князя, необычайная свадьба, и вот теперь она, деревенская девушка, пономарская дочь, стала княгиней. И радостно ей, и жутко!.. Как-то встретят ее в Твери? Будет ли она счастлива с князем? Полюбят ли ее княжичьи дети?

Занятая мыслями о своей судьбе, о своем будущем счастье, княгиня как-то мало думала о судьбе несчастного Григория.

Гораздо скорее вернулся в Тверь сам князь.

Выехав из Едимонова, Ярослав занялся охотой, не покидая тайной надежды, что ему посчастливится встретиться как-нибудь в лесу с любимым своим отроком.

Он отпустил сокольников вперед в Тверь, а сам с оставшимися отроками и ловчими углубился в лес, охотясь за красным зверем.

Неудачна и на этот раз была его охота. Ловчие не подняли ни единого зверя. Раздосадованный неудачею, князь снова выехал на дорогу и по берегу направился к городу. В Тверь он приехал еще засветло.

Хотя в городе и носились слухи о необычайном браке князя, но тем не менее далеко не все этому верили.

Первым делом велел князь позвать к себе боярина Матуру.

— Прикажи, боярин, — промолвил князь, — приготовить почетную встречу моей молодой княгине, чтобы и народ, и все ближние мои с женами своими почетно встретили княгиню. Прикажи и горницы для нее прибрать, и людей приставить в услужение.

Хитрый Матура, прекрасно знавший всю историю брака князя, не стал его ни о чем расспрашивать и радостно проговорил:

— Ой, княже! Доброе ты дело сделал: детям своим дал мать, а нам государыню-княгинюшку. Пошли вам Бог совет да любовь.

— Али впрямь, старый, доволен?

— Еще сколь доволен, княже! Да не я один — все довольны.

Позвал к себе Ярослав и детей своих.

— Даю я вам, дети, новую матушку, любите ее, слушайтесь во всем.

Горячий Святослав бойко сказал отцу:

— Коли она нас любить будет, тогда и мы ее почтим…

Нахмурился было Ярослав от такой супротивной речи княжича, но младший княжич с княжной послушно ответили:

— Будем любить, батюшка, будем слушаться!

— Смотрите, детки, как пойдете встретить княгиню, будьте к ней ласковы.

— Повелишь, что ли, сюда бояр покликать, сам о своей женитьбе им скажешь, княже? — спросил Матура.

— Зови, боярин! Всех зови ко мне.

Матура отправился собирать бояр, а Ярослав, приодевшись, вышел встретить их.

— Исполнил я ваше желание, бояре, — сказал князь собравшимся, — в брак вступил новый по любви да по сердцу, почтите же и вы княгиню, как меня почитаете.

— Дай тебе Бог, княже, совет да любовь, а наша любовь к тебе и княгине вовеки неизменна будет.

— Идите же по торговым сотням, гостей иногородних об этом известите, — говорил князь, — пусть все идут заутро встречать княгиню.

Откланялись бояре и разошлись по торговым рядам, оповещая всех о браке князя и о приезде княгини.

Еще рано утром весь берег реки был усеян народом. Весь город сюда сбежался.

Сановитые бояре со своими разряженными в парчу и шелка женами, с богатыми дарами, торговый люд, гости заморские, дружинники, посадские, крестьяне — все вышли навстречу новой княгине.

— Ишь, сказывали, что чуть свет прибудет, а ее все нету, — говорил один из торговых гостей.

— Скоро ли против ветра да против воды выгребешь, ишь, она, Волга-то матушка, какая быстрая да глубокая!

Тщетно складывали надзором руки бояре, глядя вниз по реке. На водном просторе не виднелось ни одной лодки.

— Заночевали, должно быть, по дороге, — послышалось в толпе.

— Так чего же ждать-то тут в такую рань, к полудню дай Бог подплыть!

Ни один человек не двинулся с места, все остались терпеливо ожидать приезда княгини.

Встревожился и князь, что княгиня долго не едет: не приключилось ли чего на пути!

— Скачите по берегу, — приказал он двум отрокам, — и как встретите судно, сейчас же сюда скорее!

Приказывать вторично не пришлось. Княжие отроки что есть духу поскакали навстречу ожидаемому судну.

XXXVI

Встретив судно, отроки сейчас же повернули коней и прискакали в город.

— Идет, идет! Уж близко отсюда, недалеко за полдень и сюда подплывет, — доложили отроки князю.

Солнце еще высоко стояло на небе, когда вдали за лукою показалась на реке темная точка.

С приближением к городу точка эта все росла и росла, пока не превратилась в настоящее судно.

Обрадованный князь стоял впереди всех, не спуская взгляда с судна, на котором плыла дорогая его сердцу княгиня.

Вскоре оно подплыло к берегу, на ближайшей отсюда церкви Архангела Михаила затрезвонили в колокола.

На судно быстро перекинули мостки, по которым и сошла сопровождаемая поезжанами молодая княгиня.

Весь народ ее встретил радостными криками, мужчины поклонились ей до земли. Великая честь была оказана пономарской дочери, ставшей княгинею!

Бояре, не мало перевидавшие на своем веку красавиц, изумлялись необычайной красоте княгини.

— Мы нигде глазами нашими не видывали, ни ушами нашими не слыхивали о такой жене благообразной! — красно приветствовал ее Матура.

Не отстал от него в красноречии и Зацепа:

— Ты сияешь, матушка княгиня, подобно солнцу среди множества звезд!

Навстречу молодой княгине выехали по приказанью князя несколько колымаг, обитых парчой.

Посадив свою супругу в одну из них, князь верхом на коне проводил ее до самых княжеских хором.

Здесь встретили Ксению ее два пасынка и падчерица с хлебом и солью.

Святослав долго косился на мачеху, тогда как Михаил и Анна подошли к ней с ласкою.

Впрочем, и первый скоро привык к Ксении и полюбил ее.

Святитель тверской благословил княгиню в ее новом жилище, и предшествуемый им Ярослав с молодой супругой, детьми и боярами отправился в соборный храм.

Во всех церквах затрезвонили колокола, забили била.

— Ну, уж и красота, прямо небесная! — говорили в народной толпе.

— Что и говорить, красоты такой отродясь никогда не видывал.

— В собор пошли, молиться станут.

— Сказывают, опосля панихиду отпоют.

— А по ком?

— Да по Григории, княжем отроке, сам, поди, знаешь, любимцем князя слыл.

— Помер, что ли?

— Сгинул, без следа пропал, сказывают, что княгиня допрежь невестой его была, а князь наш отнял ее от него.

— С горя, значит, смерть-то приключилась?

— Да, должно быть, так.

Скоро молебствие окончилось, князь и княгиня вышли из собора.

Обратясь к народу, Ярослав громким голосом проговорил:

— Вот моя молодая жена, княгиня Ксения, любите ее и почитайте, как меня самого. О сей день зову вас всех, от мала и до велика, на брачный пир ко мне.

Площадь огласилась радостными криками:

— Отец ты наш милостивец! Придем с радостью к тебе на пир! Порадуемся твоей радости!

Ярослав велел выкатить из своих погребов несколько бочек меду стоялого, браги, нажарено было много мяса, угощен! е было сытно и обильно.

Не раз выходили молодые, князь с княгиней, на крыльцо, угощали своих гостей. В толпе слышались звуки сопели и волынки. Народ веселился далеко за полночь. Все были довольны и веселы.

В княжеских горницах шел тоже пир. Слышалась веселая речь бояр, звенел заздравный круговой ковш, обычные свадебные возгласы «Горько! Горько!» не умолкали все время.

— А ну-ка, дьяк, сказывали мне, что ты плясать горазд, — шутливо заметил Ярослав.

— Коли прикажешь, княже, попляшу, — весело отозвался охмелевший старик.

И под веселые звуки гудошника дьяк пустился в пляс.

Шло общее беззаботное веселье. Только лицо князя омрачалось изредка темною думою, когда он вспоминал о безвременно погибшем Григории.

— Пора и на покой «молодым», — шепнул соседу-боярину старый Матура. И гости один за одним начали собираться домой. Князь с княгиней милостиво простились со всеми. Но веселье не окончилось этим днем, продолжалось оно и еще два дня.

Не только горожане, но и бояре так очарованы были красотой, ласкою и умом княгини, что никто и в мыслях своих не укорил князя, что женился он на простой девушке.

Окончились свадебные пиры, и Ярослав по-прежнему часто стал ездить на охоту, нередко он не возвращался по нескольку дней.

Какое-то неясное чувство заставляло его продолжать розыски своего исчезнувшего отрока, что-то подсказывало князю, что Григорий жив.

Все леса правого берега объездил и обшарил Ярослав, но нигде не мог он найти следов исчезнувшего отрока. Только это одно и печалило теперь князя.

XXXVII

Куда же пропал Григорий?

Переплыв Волгу, он ушел далеко в лес, забрался в непроходимую чащу. В летнее время в лесу можно без нужды прожить сытым: ягод, грибов сколько хочешь. И отрок не голодал. Днем он бродил по лесу, а на ночь укрывался на дереве, устроившись там на сучьях. Тоска его по невесте теперь совсем улеглась. Мирские радости больше не прельщали его: все в жизни казалось ему неверным, преходящим, все грозило страданиями. Только в горячей молитве и находил он полную отраду и душевный покой. «Богу себя посвятить надобно, в посте и молитве да в трудах тяжких жизнь свою проводить, — думал он. — Умертвить надо тело свое, тогда и душа скорее к Богу приблизится».

Бродя по густому бору, Григорий как-то вышел на реку и тотчас же признал, что это Тверда. Все вокруг было дико, пустынно. Григорий и поселился здесь в лесу.

Своими руками, без топора и пилы, он с немалым трудом устроил для себя малую землянку и стал в ней жить. Сложил он также и шалаш небольшой из сухих деревьев и ветвей, приладил крышу, крест на ней поставил, и стала у него часовенка.

Работа эта отняла у Григория много времени, но в постоянных трудах да в молитве он не замечал, как и время проходит. Мирно, покойно жилось ему вдали от людей, в полном одиночестве, но не долго пришлось ему так пожить.

Из соседних селений приходили и приезжали в лес крестьяне за грибами, за ягодами и за дровами, и жительство Григория было открыто. Начались расспросы: зачем и откуда он пришел да как его зовут.

На все их вопросы отрок только низко кланялся, не отвечал никому ни слова.

— Немой, значит, ты человек али притворяться надумал, открыться нам не хочешь.

Открыли крестьяне и часовенку Григория и догадались, что он пришел сюда спасаться.

Весть о неведомом человеке, поселившемся в бору, облетела деревни, и к Григорию стало ходить не мало любопытного народа.

Стараясь сохранить свой обет молчания, Григорий ни с кем ничего не говорил, но это еще больше усиливало любопытство.

«Нужно уйти куда-нибудь подальше в лес, — решил про себя отрок, — не будет здесь душе моей покоя».

Рано утром, помолившись Богу, он углубился в лес, но совершенно неожиданно для себя вышел на устье Тверды, и перед ним открылся город.

Изумленный такой неожиданностью, Григорий упал на колени и начал пламенно молиться на тверские храмы. Уж не сам ли Бог привел его на это место!

Долго длилась его молитва. Потом он встал и опять вернулся в лес и, сам того не зная, остановился недалеко от Волги.

Темная августовская ночь окутала лес. Григорий чувствовал себя счастливым.

Один! Один! Среди безмолвной природы он ближе чувствовал присутствие Бога. Вековые деревья, затемнявшие свод неба, торжественная тишина — все вливало в душу отрока молитвенное настроение, все напоминало ему виденного им во сне старца. «Здесь ли мне остановиться, — думал отрок, — или искать другого места?»

Григорий упал на колени и в горячей молитве стал просить Христа и Его Пречистую Матерь, чтобы открыли ему путь, где и как он должен жить. Помолившись, он крепко заснул.

И опять приснился ему сон. Ему казалось, что он стоит на этом самом месте, где и был теперь, только вместо густого бора кругом него, посреди леса, чистое поле. Стояла темная ночь, а над ним будто светлое как днем небо. И видит он на небе Пречистую Матерь с Младенцем, и слышит явственно ласковый голос:

— Господь прославит это место: воздвигни здесь храм во имя Успения, и будет здесь обитель великая. Иди в город к князю своему, он будет тебе помощник во всем. А когда исполнишь волю Мою, тогда отойдешь от жития своего к Богу.

Страх объял Григория, когда он проснулся. Что ему теперь делать?

— Если я уйду с этого места, то не исполню Божьей воли, а если останусь, как я покажусь к князю? И послушает ли он меня? Не велит ли он мне воротиться к прежней жизни?

Но не долго так печалился и колебался княжий отрок.

— Что Богу угодно, то и должно совершиться. Да и не признает теперь меня никто в этом одеянии, — утешал он себя.

И действительно, трудно было узнать теперь княжего отрока. За время своего долгого пребывания в лесу он сильно изменился. Крестьянская одежда на нем вся обносилась, лицо обросло волосами, от скудной пищи он сильно похудел, и весь он стал совершенно неузнаваем.

XXXVIII

И принялся Григорий сначала за постройку кельи.

Долго тянулась эта работа, хотя у соседних крестьян ему и удалось достать топор и другие инструменты, но дело все-таки двигалось вперед.

Кое-какая хижинка наконец была устроена.

После нее он принялся за постройку часовенки. И здесь прошло немало времени, пока удалось ему водрузить на крыше крест.

Миновала зима, прошла и половина лета. Раз как-то, увлеченный постройкою, Григорий не заметил, как его окружили княжие охотники.

— Что это ты тут делаешь, дядя? — спросил один из них Григория, с изумлением замечая на хижинке водруженный крест.

Григорий низко поклонился ему.

— Часовенку во славу Божью лажу, господине.

— Давно ли ты тут живешь? — снова спросил его ловчий.

Григорий медлил с ответом.

Остальные охотники стали пристально всматриваться в него.

— Аль не узнали, братцы? Да это ведь Григорий, отрок князя нашего!

— Да неужто он! Вот-то радость будет князю!

— Признавайся, Григорий, ведь это ты? Смущенный отрок молчал.

— Эй, ребята, покличьте-ка Селиверста, он заставит его сознаться! — сказал первый ловчий.

И охотники побежали за старым ловчим, который уехал в сторону от товарищей.

Селиверста скоро разыскали. Изумленный не менее других, он поспешил к хижинке.

Старый ловчий сразу признал княжего отрока и земно поклонился ему.

— Будь здоров, Григорий! Велик Господь, что привел нас к тебе. А мы полагали, что тебя и в живых уж нет.

— Да, уж и не говори, — заметил другой охотник. — Многажды посылал нас князь тебя отыскивать по лесным дебрям да по болотам…

— Не мало мы искали по лесам от самой Твери до Едимонова, — сказал третий.

Сострадательным взглядом посматривал на Григория Селиверст.

— Истомился, изголодался ты, парень, скитаясь по лесам, — продолжал ловчий, — чем ты только кормился, сердечный?

— Господь Бог питал меня все время, — смиренно ответил Григорий.

— Ну, теперь пойдем с нами, вся твоя жизнь тяжелая забудется, опять ты будешь любимым отроком у князя.

Но Григорий твердо отвечал:

— Нет, уж этого никогда не будет.

— Почему? — изумился Селиверст.

— Иной путь я теперь себе избрал…

— Какой же такой путь?

— Ни ратное дело, ни служба княжеская теперь меня не прельщают. С Божьего благословения я буду воином Христовым.

— Ой, что-то рано ты о монашеской скуфье, парень, задумал, — пошутил Селиверст.

— Так Бог судил, дядя! — решительно ответил Григорий.

— Ну, это мы там еще увидим, а теперь поедем к князю, — воскликнул старый ловчий.

И все гурьбой направились к Твери.

Помелела Волга летнею порою, переправляться через нее было нетрудно.

У охотников на берегу были привязаны дощаники. Григорий сел вместе со стариком Селиверстом. За весла взялись несколько здоровых ребят, и тяжелый дощаник быстро пересекал реку.

— Когда б ты знал, Григорий, как наш князь по тебе печалился, редкий день не вспоминал, — обратился старый ловчий к Григорию.

— Да неужто взаправду говоришь? — спросил Григорий.

— Еще как! Все себя винит в твоей смерти.

— Не вижу я никакой вины за ним, — прошептал Григорий, — так Господь Бог урядил.

— Ведь подумай только, доныне печалится, а ведь сколь времени с той поры прошло.

— А еще кто вспоминал обо мне?

— Все от мала до велика жалеют тебя. Вот увидит тебя князь живым, то так возрадуется радостью немалою.

Дощаники пристали к правому берегу, и Григорий с толпою ловчих направился к княжьим палатам. Когда они подошли к детинцу, то стоявший на вышке сторож крикнул шутливо:

— Где такого зверя затравили, братцы?

— Дорогой и давно жданный великим князем зверь, — отозвался Селиверст.

— Что ж, коли так, милости просим.

Летний день догорал, когда Селиверст с Григорием подошли к княжескому крыльцу.

У крыльца младший княжич, Михаил, играл в рюхи с княжими отроками, своими сверстниками.

— Эй, паренек, — обратился старый ловчий к одному из отроков, — доложи князю, что надобно мне безотложно повидать его. Дело важное.

Игравший отрок сейчас же побежал к князю, а молодой княжич уставился с недоумением на стоящего перед ним странного человека.

— А это кто, дядя Никитич? — спросил он ловчего, указывая на Григория.

— Сейчас, княжич, сам узнаешь.

Посмотрел на княжича и Григорий. В груди его всколыхнулась старая привязанность к князю и его детям.

— Аль не признал меня, княжич? — спросил он мальчика.

Недоумевающим взглядом посмотрел на него Михаил и стал что-то припоминать.

— Ой, да, никак, это ты, Гриша?! — волнуясь, промолвил княжич.

— Родной, дорогой княжич! — еле сдерживая свое волнение, сказал Григорий. — Узнал меня, узнал!

Михаил бросился к Григорию и повис у него на шее.

— Государь князь изволил приказать тебе, Селиверст, коли нужда тебе до него, идти к нему наверх, — проговорил возвратившийся отрок.

— То-то батюшка тебе обрадуется, — проговорил княжич, — давно он по тебе скорбит, пойду-ка я да скажу ему, что ты сыскался.

— Не тревожь его, княжич, до поры, пусть он сам увидит Григория, — сказал ловчий.

— Ин, будет по-твоему, дядя Никитич, идите к князю-батюшке, за вами и я туда прибегу.

Весь дрожа от волнения, Григорий вместе со старым ловчим поднялись наверх к князю.

XXXIX

— Ты постой в сенцах, а я войду первым, — сказал Григорию старик ловчий.

Тяжелая дубовая дверь заскрипела. Сидевший у стола Ярослав, читавший написанную полууставом церковную книгу, обернулся на шум.

— А вот и ты, Селиверст. С какими вестями? Много ли красного зверя выследили? — спросил князь ласково старика.

— Выследили, княже! Да такого редкого, что тебе в диковинку будет.

Глаза Ярослава загорелись любопытством.

— Уж не зюбря ли где видели?

— Коли повелишь, господине княже, я тебе этого зверя сюда предоставлю.

— А ну, — усмехнулся князь, — покажи, покажи! Ловчий вышел из комнаты и вернулся назад с Григорием.

Ярослав с недоумением, посмотрел на вошедшего и вопросительно взглянул на старика ловчего.

Григорий стоял молча, наклонив голову.

— Вот тебе и находка наша, господине княже, — продолжал Селиверст.

— Кто ты? — сдвинув брови, спросил князь.

Григорий упал перед князем на колени.

— Холоп твой смиренный, Григорий-отрок!

Князь с изумлением откинулся назад, прошептав:

— Ты, Григорий?!

— Прости меня, господин мой, что согрешил я перед тобою, опечалил милость твою.

Только по голосу мог узнать Ярослав в этом изнуренном человеке своего любимого отрока.

— Велики дела Твои, Господи, — произнес князь и, подняв с пола Григория, крепко обнял его. — Не чаял я тебя увидать живым. Как Господь Бог хранил тебя до нынешнего дня?

Снова поклонился отрок до земли и повторил:

— Прости меня, господине княже, что согрешил я пред тобою.

— Не вспоминай об этом, Григорий, — ласково сказал князь, — не ты передо мной виноват, а я перед тобою согрешил. Лучше расскажи все, что с тобою случилось и как Господь привел с тобою свидеться?

Григорий подробно рассказал князю про жизнь свою за это время.

Не мало дивился князь его рассказам.

— Слава Господу, что дни скорби миновали, — проговорил Ярослав, — ты теперь будешь у меня еще в большей любви и почете, чем раньше. Эй, — крикнул он одному из отроков, находившихся в сенях, — принеси Григорию лучшую одежду, воздайте ему почести!

Отроки бросились исполнять приказание князя.

— Прости меня, княже, дозволь мне слово вымолвить.

— Говори, Григорий, я рад тебя слушать.

— Не для того я пришел сюда, господине мой… Нахмурился князь и ждал, что скажет Григорий дальше.

— Я пришел к тебе за милостию, не презри моего прошения.

— Сказывай, в чем будет твоя просьба, все рад для тебя сделать.

— Молю тебя и земно тебе кланяюсь, повели то место, где Бог мне указал, от леса и кустов расчистить.

С изумлением выслушал князь непонятную для него просьбу.

— Исполню твое желание, велю расчистить, сколько укажешь, и отдаю тебе все это место, сколько бы там ни было. Скажи только мне, зачем тебе оно нужно?

Григорий нерешительно взглянул на вошедших в хоромы отроков и тихо промолвил:

— Тебе одному только, господине княже, могу поверить эту тайну.

— Оставьте нас вдвоем, — сказал князь. Григорий рассказал князю о своем видении.

— Сама Пречистая мне указала место, где воздвигнуть храм во имя Ея Успения.

Глубоко вздохнул Ярослав.

— Божья воля! Обещаю во всем тебе помогать, — сказал князь. — Храм будет построен на том месте, где ты укажешь.

Снова поклонился князю в землю Григорий.

— Да наградит тебя Царица Небесная за твое обещание, господине княже, да поможет Она мне, худородному, все по Ея повелению исполнить.

— Пойдем, Григорий, я сведу тебя к княгине: она будет, чай, рада тебя видеть не меньше моего.

На одно мгновение отрок смутился. Воспоминания тучей нахлынули на него, он не знал, что сказать и что делать. Наконец справился с собою Григорий и спокойно ответил:

— Сколь буду счастлив увидеть пресветлые очи супруги твоей, господин мой.

Ярослав три раза хлопнул в ладоши. В хоромину вошли отроки.

— Скажите княгине, что я иду к ней с гостем нежданным, дорогим.

Отроки, поклонившись, отправились исполнить приказание князя, немного спустя они вернулись обратно.

— Княгиня опочивать изволит, — проговорил один из отроков.

— Ну, так в другой раз увидишь ее, Григорий. А теперь пойдем со мною повечеряем, — сказал Ярослав.

И они оба спустились в столовую палату.

— Соберите ужин нам да позовите Матуру, — приказал Ярослав слугам.

Ужин был скоро собран. Явился и ближний боярин, тоже изумленный и обрадованный.

— Давно уже мы здесь не пировали с тобой, Григорий, — заметил князь, усаживаясь за стол.

Тихо вздохнул княжий отрок.

Ярослав и Матура уже усердно угощались обильным яством, запивали стоялым медом, брагою крепкою, а Григорий отломил себе только кусочек черного хлеба и выпил полкубка воды, и ни к какой другой пище он не прикоснулся.

— Да ты, никак, совсем постником стал, — пошутил старый боярин, но, замечая, что князь не поддерживает его шутки, умолк.

Долго беседовали все трое и о прошлом, и о будущем, избегали только говорить о печальном событии в день княжеской свадьбы.

— Пора мне, княже, и домой возвращаться, — сказал Григорий.

— Куда теперь в такую темь? Заночуй здесь, — стал удерживать его князь.

— Прости, господин мой княже, но должен я идти на свое место.

Опечалился Ярослав.

— Что ж, коли так, ступай с миром, куда желаешь. И, обратившись к Матуре, он сказал:

— Все, что Григорий скажет, делайте по его желанию.

XL

Темная ночь спустилась над Тверью, когда Григорий, сопровождаемый по приказу князя одним из дружинников, переправлялся через Волгу.

Вернувшись к себе и оставшись один, Григорий стал, по обычаю, молиться.

Он призывал Матерь Божью к себе на помощь — укрепить его волю на новом пути. Легко было на душе отрока. Князь обласкал его, все прошлое забыто. Обещал князь сделать все по его желанию. Построятся храм и обитель.

Долго молился княжий отрок в своей избушке среди густого бора, благодарил за все Бога, просил новой помощи.

Крепко и сладостно уснул Григорий в эту ночь. Проснулся он рано утром, бодрый, радостный, и пошел к берегу Волги помолиться оттуда на тверские храмы.

И видит он: с того берега плывет сюда множество лодок, переполненных народом.

Взглянув на них, Григорий упал на колени и стал горячо молиться, благодарить Бога.

Лодки одна за другою стали приставать к берегу. Народ, заметив Григория, направился к нему.

— Явились мы сюда по приказу князя, что повелишь нам делать? — спросили прибывшие.

Видя, что все то, о чем он молился, сбывается воочию, Григорий вновь возблагодарил в душе Бога.

— Очистите сперва все это место от леса, свалите деревья, порубите кусты, — указал он собравшемуся народу.

Быстро закипела работа, застучали топоры, завизжали пилы, и вековые сосны и ели падали как подкошенные.

В одном месте работающие наткнулись на старый сруб сожженного когда-то татарами монастыря.

Нашлось и место, где раньше стоял храм.

— Здесь поставим и новую церковь, — решил Григорий, когда порубщики сообщили ему о своей находке.

Несколько дней продолжалась вырубка леса, наконец место было расчищено. К посланным князем крестьянам присоединилось немало и горожан, услыхавших о намерении княжего отрока построить обитель: всем хотелось потрудиться для Бога.

— Поедем, Матура, к Григорию, — предложил князь боярину, — посмотрим, сколь успешно подвигается у него дело.

Князю подали просторный дощаник, и он вместе с Матурою переправился за Волгу.

Широкая просека светилась там, где недавно еще темнел сплошной вековой бор.

Изумленно смотрел Ярослав на кипевшую здесь работу. Бодро и весело трудились все, и спорилась работа.

Подойдя к избушке Григория, Ярослав с восхищением рассматривал то место, где должна была расположиться будущая обитель.

Завидя еще издалека князя, Григорий спешно пошел к нему навстречу, по обычаю поклонился к земле и сказал:

— Доверши, княже, великое дело, прикажи построить здесь церковь деревянную и воздвигнуть обитель.

— Я уже сказал, что это так и будет, — ответил князь.

Долго беседовал Ярослав с Григорием о постройке монастыря, осмотрел оставшиеся после разорения стены детинца и, уезжая, проговорил:

— Господь помилует, и теперь уж татары не разорят, как раньше, эту обитель.

Возвратившись в город, Ярослав поднялся наверх к княгине.

— Ну что, государь мой, видел ты своего отрока? — спросила Ксения мужа.

— Видел и порадовался, как успешно идет у него работа.

Княгиня с любопытством смотрела на князя, ожидая, что он ей расскажет про своего отрока. Появление Григория ее мало изумило: она точно предчувствовала это, и когда князь рассказал ей о неожиданной встрече с отроком, Ксения перекрестилась, тихо промолвив:

— Слава Богу…

Гораздо больше княгини радовался сам Ярослав.

Появление отрока снимало с его сердца тяжелый камень, постройкою храма и обители князь думал снять с совести и свой грех.

Чуткая ко всему княгиня поняла мысли мужа.

— Ну, дай Бог Григорию все благополучно закончить, — сказала княгиня, — дело хорошее, дело Божье он затеял.

— Истинно, что Божье, — проговорил Ярослав, — если бы ты, Ксения, видела, сколько старателей из горожан собралось к нему на работу.

— Повидать мне его хотелось бы, — задумчиво промолвила Ксения.

— Чего ж и не повидать его тебе, поедем хоть завтра на тот берег.

— Нет, — после некоторого молчания сказала Ксения, — пока еще не время… Вот когда окончена будет вся постройка, тогда и поедем, и помолимся, все вместе замолим наш грех.

— Как знаешь, решай сама.

Красота княгини к этому времени стала еще пышнее и разум острее. Князь любил ее теперь еще больше прежнего. И тверитяне гордились своею молодою госпожой, уважали ее за набожность, приветливость и почитали наравне с самим князем.

Постигло князя в эти годы большое горе. Умер его любимец, старший сын. Но княгиня и тут умела утешить мужа, и он перенес потерю с терпеливой покорностью. Только на лице Ярослава глубокая борозда явилась.

А молодой княгине жилось совсем хорошо: от князя и до горожан все ее уважали и любили, и жила она в таком довольстве, какого и во сне не снилось. Одно ее огорчало: детей у них не было. Но и тут она нашла себе утешение: свою любовь к детям она перенесла на пасынка и падчерицу, они и любили ее, как свою родную мать.

XLI

Дело по постройке обители спешно двигалось вперед. Григорий целыми днями не покидал работ, и указывал, и сам во всем помогал, как мог. Силы у него будто утроились, и он то появлялся среди одной кучки рабочих, то его исхудалое лицо мелькало в другом конце расчищенной площади.

Гулко звенели топоры рабочих, прилаживающих бревна, и сруб церкви быстро поднимался вверх.

Одновременно с церковью росли и кельи для иноков, и трапезная, незатейливый забор кривой лентой обегал все место, расчищенное под обитель.

Все покупные материалы и продовольствие для рабочих шли из княжеской казны.

На ночь все отправлялись домой в город, и, кроме отрока да двух караульных, никого не оставалось на постройке.

Нередко сам князь наведывался сюда, чаще всего один, а то и с молодым княжичем или с Матурой.

Григорий привык к их посещениям и передавал Ярославу о том, что ему удалось сделать в это время.

— Как у тебя здесь хорошо, Гриша, — говорил княжему отроку княжич, — свободы, простору много, так бы и не ушел отсюда.

С нежною любовью посмотрел Григорий на княжича.

— Дозволь мне, батюшка, остаться у него здесь, — стал просить Михаил у отца, — поживу здесь хоть недельку…

Но Ярослав, напуганный смертью своего первенца, не разрешил княжичу остаться. Он скучал без сына и не мог и одного дня оставаться без него.

— Не теперь, сынок, после, по весне, смотри, лист уж желтеет, осень на дворе, холодно.

— А Грише-то не холодно разве здесь? — простодушно спрашивал мальчик.

Великий князь смутился.

— Он уже, сынок, привык, — ответил Ярослав.

Грустно было Михаилу покидать своего друга.

— Попроси, Гриша, батюшку, чтобы он меня здесь оставил!

Григорий печально взглянул на ребенка: он всей душой любил княжича и рад был бы, чтобы тот остался с ним.

— Нельзя тому быть, — сказал отрок, — нужно покоряться родительской воле.

И князь с княжичем уехали домой.

Осенний день рано угас, рабочие разошлись, и в недостроенных зданиях воцарилась тишина.

А князя ждала дома радостная весть.

Давно лелеянная надежда сделаться матерью улыбнулась молодой женщине. Краснея от смущения, Ксения сообщила об этом Ярославу.

— Да будет благословенно грядущее дитя, кто бы оно ни было, отрок или отроковица, — радостно проговорил князь, обнимая жену.

— Это нам Бог посылает, — пролепетала в свою очередь Ксения, — за твое благочестие, княже.

На другое же утро князь нарочно поехал за Волгу рассказать о своей радости Григорию.

— Велик Господь и в скорбях и в радостях, какие Он посылает людям, — прошептал Григорий.

Полный радостных чувств, плыл на дощанике Ярослав обратно в Тверь. Все радовало его, все веселило его сердце.

«Вот избавил меня Господь от тяготы душевной, и сохранил Григория, и наставил на доброе дело, — думал князь. — У меня добрая жена и хорошие дети — сын и дочь, Бог даст, и второй сын будет. С новгородцами я в мире, брат Александр в ладу со мною. Все, слава Богу, хорошо, радостно и любовно!»

И, не дожидаясь, пока дощаник пристанет к берегу, Ярослав выпрыгнул на прибрежный песок и поспешно стал взбираться к детинцу. Хотелось ему в такую минуту быть поближе к своей семье.

У входа в княжеские хоромы его встретили отроки.

— А мы, господине княже, за тобой на тот берег только что хотели ехать, княгиня спосылала нас.

По встревоженным лицам отроков князь сразу догадался о чем-то недобром.

— Что? Что такое приключилось?! — испуганно проговорил он.

И, отстранив рукою отрока, Ярослав быстро взбежал на крыльцо и поднялся в покои княгини. Здесь сенные девушки встретили его с заплаканными глазами.

Не расспрашивая их, князь прошел дальше, в опочивальню детей.

Раскинувшись в забытьи на лавке, устланной мягким персидским ковром, лежал княжич Михаил.

Около него вся в слезах стояла княгиня с княжной Анной.

— Что? Что такое?! — испуганно спросил Ярослав и бросился к сыну.

Тяжело дышавший княжич узнал отца и слабо ему улыбнулся.

— Разнемогся весь наш княжич, — со слезами ответила Ксения, — играл с отроками у крыльца на улочке, вернулся в хоромы, стал жаловаться на горлышко.

Беспомощно стояли окружающие перед больным ребенком.

Крупные слезы покатились из глаз князя, родительское сердце подсказывало ему, что не остаться в живых княжичу…

«Вот она, наша жизнь-то, — думалось Ярославу, — все тлен и прах! Счастье с горем живут, знать, неразлучно…»

Докторов в те времена было мало, да и те лечили плохо, только к домашним средствам да натираниям разным и прибегали в случае крайности, а всего больше надеялись на милость Божию.

Ярослав немедленно послал в собор, просил открыть царские врата и молиться за болящего княжича.

Увы! Тщетны были молитвы, и княжич Михаил отдал душу Богу.

XLII

Новая глубокая морщина избороздила чело князя. Некоторое время он был совсем как потерянный, даже присутствие горячо любимой супруги не могло заставить его забыть свое новое тяжкое горе.

В эти невыносимо тяжелые минуты Ярослав ехал искать нравственной поддержки в строившуюся обитель к Григорию.

Григорий утешал его, насколько мог, и успокоение понемногу нисходило на его душу.

— Не ропщи, господине княже, — говорил Григорий, — Господь, любя, посетил тебя несчастием. Не унывай, княже! Где гнев, там и милость…

— Тяжело его перенести, Григорий, ох, как тяжело.

— Укрепись духом, господине. Господь милосерд, Он пошлет тебе новое чадо, краше прежнего.

Если бы князь мог провидеть будущее, то узнал бы, что первенец Ксении навеки прославит имя тверских князей и умрет за родину славною смертию…

Постройка обители подвигалась к концу.

— Скоро, господине княже, будут готовы храм и честная обитель, — поклонившись князю, сказал Григорий, когда последний, по своему обыкновению, приехал к нему из города.

— Слава Господу! Соберем братию и дадим обители игумена, — сказал Ярослав.

— Коли милость твоя княжеская будет, благоволи пожертвовать на храм добрые колокола.

— И это исполню радостно, скажи только, к какому времени их изготовить?

— Да времени, княже, осталось немного. В воскресный день кресты на храм подымать будем. В храме уж иконостас резной поставили.

— А греческие изографы [1], которых я вызвал из Владимира, прибыли?

— Все здесь, княже, все при своем деле, иконы пишут, — отвечал Григорий.

Ярослав вошел в отстроенную уже церковь.

Двое изографов выписывали местные иконы.

Один из них, Максентий, изображал своею искусною кистью лик Богоматери.

Чудные краски ярко горели на доске. Цветок, который держал в руках Предвечный Младенец, был как живой.

Младенец Иисус улыбался Богоматери, с любовью взиравшей на Него.

Князь долго смотрел на икону, следя за искусною кистью Максентия, и, тяжело вздохнув, отошел к другому изографу.

Олимпий, как звали того, средних лет мужчина, старательно растирал алый пурпур с яичным белком.

Строгое лицо Спасителя смотрело с иконы на великого князя. Синий хитон его ниспадал книзу волнистыми складками.

И здесь простоял Ярослав не малое время. Созерцательно углубившись и глядя на икону, он внутренно молился — да избавит его Господь от дальнейших испытаний.

И лик Господа, казалось, глядел уже не так строго, как раньше.

Вместе с Григорием обошел князь и все кельи, внимательно осмотрел их и проговорил:

— Нелегко будет первое время инокам снискивать себе пропитание, жертвую им из своих припасов и велю также, чтобы отпустили из моей казны холста и прочего на одежды.

Низко поклонился Григорий князю за его благодеяния.

На землю лег уже зимний покров, застыли Тверда и Волга, когда настало время освящения нового храма и обители.

Только теперь вновь явился на княжий двор Григорий.

Встреченный с поклонами челядью княжеской и отроками, он не вошел в хоромы, а остановился у крыльца, ожидая повеления князя.

— Велел государь князь звать тебя в хоромы к себе, — с поклоном пригласил строителя отрок.

— Что ж ты не входил, Григорий, или зова моего дожидался?

— Куда мне без спросу быть, худородному, в княжеских теремах, — смиренно ответил Григорий.

— Сказывай, зачем пожаловал?

— Обитель готова, княже, благоволи собрать иноков и дать им игумена.

— Когда ж храм освящать можно? — спросил князь.

— Когда соблаговолишь, княже, твоя воля, все в нем изготовлено.

— А облачения, изготовленные княгинею, ты получил?

— Хранятся в ризнице они сохранно.

— Что ж, коли так, сегодня я поговорю с владыкой, а там соберем к тебе иноков, игумена поставим, колокола повесим, а там и храм освятим.

Обещание свое князь не замедлил исполнить.

Владыка Агафанил собрал из других монастырей немногочисленную братию и поставил над ними игумена Феодосия, и тогда князь назначил освящение храма и новой обители в ближайшее воскресенье. Дело было зимнее. Стоял ясный морозный день.

Послал Ярослав своих отроков звать на освящение храма пономаря Афанасия и его жену Пелагею, родителей великой княгини, священника Алексея из села Едимонова и настоятеля Шошской обители отца Андрея.

С самого раннего утра собрался народ со всей Твери к новой обители, и все с нетерпением ожидали появления князя с княгинею, чтобы поднять колокола.

— Сподобил Господь закончить, — говорил дюжий горожанин, усердно работавший при постройке храма.

— Намозолили руки не мало, — отозвался другой.

— Тебе рук жалко, забыл, надо быть, что на Бога работал, святой храм строил!

— Да я так только! Известно, дело Божье!..

— Что ж самого строителя нет еще?

— Эвона, не видишь, что ли, на бугорке давно стоит, князя с княгинею и владыкой ожидают.

— Едут!.. Едут!.. — раздались крики среди народа.

С тверского берега медленно спускался на лед княжеский поезд.

XLIII

Быстро были подняты на колокольню все колокола, и первый благовест обители радостной волною торжественно понесся по реке, гулко прокатился по лесу. Все набожно перекрестились. У многих в глазах стояли слезы.

Игумен Феодосий с братией у монастырских врат стояли вместе с Григорием, ожидая, когда княжий поезд подъедет к обители.

На широких расписных лубяных санях, запряженных тремя лошадьми гусем, сидел в богатом меховом охабне князь, а рядом с ним княгиня Ксения, а меж ними — княжна Анна.

Мороз разрумянил щеки Ксении, она глядела прямо красавицей.

Несмотря на то что постройка обители продолжалась довольно долгое время, Григорий ни разу еще после свадьбы не видел своей когда-то невесты.

Когда еще сани были далеко от берега, он рассмотрел, скорее почувствовал, приближение той, которую он так горячо любил, от которой принял столько горести.

Сердце княжего отрока забилось учащенно, от волнения он должен был прислониться к воротам.

Услышав раскатившийся по берегу крик народа «Едут, едут!», Григорий вздрогнул и закрыл глаза, ему казалось, что он вот-вот упадет.

— Ну что, Григорий, все Господь привел устроить! — услышал он голос князя и поневоле должен был поднять глаза.

Рядом с Ярославом стояла та, потеря которой заставила его навсегда отказаться от мирской жизни и посвятить себя Богу. Сосредоточенно смотрела и княгиня на своего первого жениха.

— Здравствуй, Григорий, — ласково промолвила она, медленно выговаривая слова, — вот и я в твою обитель приехала.

Григорий уже успел совершенно овладеть собою.

— Милости просим, госпожа княгиня, — ответил Григорий, — в Божью обитель, за милостью Господней пожаловала.

— Ну, веди, Григорий, княгиню, показывай ей обитель, — проговорил Ярослав, — а я здесь подожду приезда владыки.

Григорий молча поклонился князю и также молча пошел впереди Ксении по монастырскому двору.

Сзади них, на близком расстоянии, шел пономарь Афанасий с женой.

— Григорий, — еле слышно сказала Ксения отроку, — много я перед тобою виновата, что не упредила тебя тогда, — и сама я тогда ничего разобрать не умела…

Отрок молчал, но подавленные рыдания, которые он старался скрыть, ясно говорили, как ему тяжело было слушать слова Ксении и вспоминать пережитое тяжелое время.

— Простишь ли меня? — снова спросила княгиня.

Григорий продолжал молчать. Только на третий вопрос Ксении он обернулся к ней заплаканным лицом и, опустившись на колени, поклонился ей в землю.

— Прости и меня, государыня княгиня, за все мои грехи вольные и невольные! Бог все к лучшему устроил: не будь того несчастья моего, не привел бы Господь и святое дело совершить…

Изумленные подобной сценой Афанасий и Пелагея подошли к отроку и под руки подняли его с колен.

Только в эту минуту Григорий почувствовал, что все прошлое навсегда забыто.

Никакие воспоминания, никакие горести не тревожили его больше. Он бодро повел княгиню и ее провожатых по кельям, и, только узнав по вторичному перезвону с колокольни о прибытии владыки, все вернулись в церковь.

Срубленная из векового леса, хотя и холодная церковь, как строились в то время, переполнена была народом.

Князь с княгиней стали у правого клироса. Владыка благословил, и чин освящения храма и обители начался.

Долго длилась служба.

Близко к полудню, после того как прошел крестный ход вокруг всей обители, все сели за монастырскую трапезу.

Длинное, но невысокое здание наполнилось народом. Монастырские кухари наготовили обильную трапезу из присланных князем запасов.

Князь с княгинею, бояре и владыка пробыли в обители до самых сумерок и отбыли в город, отслушав повечерие.

— Благослови меня, владыка святой, — сказал Григорий, повалясь на колени, — принять иноческий чин.

— Млад еще ты, Григорий, для иноческого сана, мир тебя будет смущать, не даст он тебе покоя и за стенами обители.

Твердо взглянул на него будущий инок.

— Обета своего я не изменю, владыка, в мир не вернусь никогда! Отрешился я навсегда от всего мирского.

— Вижу, вижу твое твердое желание, Григорий, вижу и усердие твое к Богу, — задумчиво прошептал архипастырь, — спроси князя, разрешит ли он тебе?

Отрок подошел к садившемуся уже в сани Ярославу и ему повторил свою просьбу.

С грустью посмотрел на отрока-любимца князь и не вдруг ему ответил.

— Жаль мне тебя, Григорий! Как брата родного жаль!.. Не снимаю с тебя твоей воли… Коли владыко благословил, — благословит тебя и Господь…

На другой же день назначили и пострижение Григория. При обряде присутствовал и сам князь. Ксения не приехала, сказалась нездоровою: тяжело и горько ей было слышать и видеть отречение от мира Григория.

В последний раз перед пострижением увиделся Григорий с князем.

Они долго не могли промолвить ни слова, оба стояли друг перед другом в великом смущении. Наконец князь тихо промолвил:

— Прости меня, Григорий! Не попомни обиды моей!

— На то была Господня воля, прости и меня, господине княже, — сказал Григорий с земным поклоном.

Князь и отрок братски обнялись и поцеловались. На глазах у обоих были слезы, будто они прощались навеки.

— В память твою, Григорий, пусть называется эта обитель Отроч монастырь, — сказал князь.

Под этим именем она слывет и до сих пор, хотя это название принадлежало еще и старой обители, разрушенной татарами.

При пострижении в иноки Григорий получил имя Гурия.

XLIV

Вскоре после основания Отроч монастыря у князя Ярослава родился сын, его назвали Михаилом.

Когда князь приехал в обитель поделиться своей радостью с Гурием, инок перекрестился и проговорил:

— Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром.

Изумился Ярослав от этих слов.

— Ну, тебе еще рано о смерти думать! Бог даст, настоятелем в построенной тобою обители будешь, братией править станешь!

— Нет, княже, — проговорил инок, — чувствую я, что все земное я совершил и скоро отыду в лучший мир.

Печальные мысли любимого человека смутили князя. Каждое утро потом он посылал в обитель узнать о здоровье инока Гурия.

Немного дней прошло с тех пор. И вот однажды посланный возвращается опечаленный и говорит князю:

— Осударь князь, сегодня пред рассветом, в утреню, преставился строитель обители, инок Гурий.

И точно в подтверждение слов отрока, с той стороны прозвучал первый удар по усопшему.

Горько плакали по близкому сердцу человеку и князь и княгиня и долго-долго потом вспоминали о нем.

Отрока Гурия похоронили с большим почетом в основанном им монастыре.

Провожала его со слезами вся Тверь, знатные и убогие, богатые и бедные.

В день похорон сделаны были щедрые вклады в монастырь — на помин души инока Гурия. Любовью жил он на земле и не знал врагов, с любовью все и проводили и помянули его. И память о кротком иноке, о всепрощающей его любви останется в людях навеки и послужит примером для всех.

Прошло три года.

Князь с княгинею и после смерти инока Гурия часто приезжали в обитель и делали богатые вклады, жертвовали обширные села, и угодья, и деньги, присылали всякие припасы. Их щедротами возведен был новый каменный храм во имя Успения Пресвятой Богородицы. Монастырь расширялся и богател щедротами князей тверских и трудовыми жертвами простых людей.

Память о княжем отроке Григории и до сих пор жива в народе и передается из поколения в поколение.

1912

Г. Т. Северцев-Полилов

Под удельною властью

I

Южная Русь отдыхала от княжеских междоусобиц…

После многочисленных битв, удач и неудач князю суздальскому, Юрию Владимировичу, удалось сесть на киевский престол и сделаться великим князем.

Враги его временно оставили в покое Киев. Великий князь мог спокойно посадить в Вышгород, где некогда сидел сам, своего любимого сына и соратника Андрея.

Тысяча сто пятьдесят пятый год начался спокойно.

Младшие князья, сыновья Юрия, были посажены им в Ростове и Суздале. Северная и Южная Русь находились под властью близких по родству между собою князей, влияние которых продолжало усиливаться.

Юрий вздохнул спокойно: надежды его осуществились, разбитые враги не скоро еще могли оправиться от нанесенного им поражения.

Далеко не так спокоен был Андрей в селе Вышгороде, отстоявшем в одиннадцати верстах от стольного города. С юных лет закаленный в боях, храбрый князь тосковал в своем вынужденном покое.

Угрюмо сидел он в опочивальне, мысли его были далеко отсюда.

Поодаль от князя, на лавке, покрытой красным сукном, сидел любимый его мечник и ближний советник, Михно. Только с ним делился Андрей своими планами и намерениями, только к его голосу прислушивался иногда.

— Заперли сокола в клетку, связали ему крылья! — угрюмо проговорил Андрей.

— Великий князь, твой родитель намерен, как слышно, передать тебе киевское княжение, когда Всевышний, призовет его к себе, — сказал мечник.

Андрей недовольно пожал плечами.

— Что мне в Киеве?! Всю жизнь придется выдерживать борьбу с Мстиславичами, Ольговичами… Да, пожалуй, и венгры постараются помочь им.

— Прав ты, княже! — эхом отозвался Михно. — Не скоро упорядишь этот край…

— А половцы?! — продолжал развивать свою мысль князь. — Любому из наших недругов помощь окажут. Плати им только…

— Что говорить!.. Народ продажный… Сегодня с тобой, а завтра против тебя… Было бы что взять… Им все равно, от кого ни получить…

— Вот ты сам видишь, каково заводить здесь порядки… Всегда держи себя начеку…

На лице сурового дружинника появилась легкая усмешка.

— Смекаю я, княже, что ты не прочь отсюда выбраться! Чернигов воевать, что ль, хочешь аль на Галич метишь?

Задумчиво взглянул на верного слугу Андрей.

— Сейчас не назову тебе, куда идти мне хочется… Сперва сам обсужу, а там и с тобой перекинусь мыслями…

— Что ж?! Твоя княжая воля… Куда идти поволишь, туда и пойдем, — недовольно пробурчал Михно, раздосадованный недоверием своего властелина.

Чуткое ухо Андрея уловило недовольство в голосе своего верного дружинника.

— Поздно, ночь на дворе… — продолжал Михно. — Спокойной ночи, господине!

— Пожди! — коротко заметил Андрей. Поднявшийся было мечник снова опустился на лавку.

— Сколько у нас дружины?

Михно стал пересчитывать по пальцам.

— До трех сотен немного недостанет…

— Поди, чай, обленились бездельем?..

— С женами сидят по домовушам… Аль красных девок у киевлян воруют…

— А коль нужда в них случайно приключится?..

— Забавы все свои сейчас же побросают… Аль дружину ты свою не знаешь, княже?

— Понаблюди, Михно! Кажись, скоро понадобятся мне они…

— В любое время, княже! Повели ударить лишь в било… Вмиг соберутся все на княжий двор в доспехах бранных.

— А кони? — нетерпеливо спросил Андрей.

— Стреноженны в лугах пасутся… За ними не станет дело.

— Зажги щепец!

Дружинник бросился исполнять приказание. Опочивальня осветилась слабым светом тонкой липовой лучины. Запахло легким дымком.

— Идти, что ль, спать? — спросил мечник.

— Теперь иди! — решительно проговорил князь. — на молитву встану. Акафист Пречистой Владычице прочту… Она укажет путь мне… Об утре свидимся!..

Михно низко поклонился князю и вышел из горницы.

Князь Андрей плотно притворил дверь, зажег от щепца тоненькую восковую свечу, потушил лучину и опустился перед аналоем на колени.

Молился он жарко, прерывая молитву земными поклонами, глубокими вздохами. Светлый месяц выкатился н небо большим шаром, заглянул в узкое слюдяное окно опочивальни, когда князь, окончив чтение акафиста, поту шил свечу и пошел на отдых.

II

Мечник был холост.

Выйдя от князя, он направился в сборную избу, где жил вместе с другими холостыми дружинниками.

Они сидели за ужином и при входе Михно поднялись с мест. В нем они чтили княжего любимца и считали за старшего.

Недовольство на князя исчезло у мечника.

— Набивайте плотнее брюхо! — шутливо обратился он к сидящим. — Не ровен час, как бы в поход не уйти…

Дружинники переглянулись.

— Во всяко время готовы сложить за князя головы! — бойко ответил один из них.

— А, это ты, Фока! Молод еще, а рвешься в битву.

— Кровь говорит… У нас в Царьграде каждый мальчишка на брань идти готов…

— Забыл я, брат, что ты из Царьграда.

— Царьградским был мой отец… Я здесь родился, на Руси… Я русский, — возразил Фока, красивый молодой дружинник с черными вьющимися волосами.

— Пусть будет так, тем лучше! — проговорил мечник и сел ужинать.

— Нацедите-ка мне, молодцы, кубок браги! — продолжал он. — Михалка, ты, поторапливайся!

Рослый дружинник, с небольшой русой бородой, зачерпнул ковшом из чана браги и подал старшему.

— Во здравие князя и ваше, друга! — громко проговорил последний и осушил чару до дна.

— И впрямь мы заутра в поход идем? — спросил Василько, небольшого роста, кряжистый парень.

Михно спохватился, что сказал лишнее.

— Я пошутил… К чему нам мыслить о походе? Аль в Вышгороде плохо живется?.. Всего вдоволь…

— Тоскливо без дела ратного, — заметил Фока. — Не землю ж нам пахать!

— Мы пахари, да только мечом… — отозвался угрюмый Глеб, поседевший в боях.

Долго еще говорили и рассуждали между собой дружинники, не переставая наполнять кубки холодным пенником и брагой.

Лучину не засветили: запрет от князя был, чтобы хмелевые люди ненароком не сожгли сборной избы.

После короткой молитвы дружинники полегли по лавкам, на полатях, кой-кто из них выбрался наружу.

Теплая майская ночь позволяла спать на земле.

Василько с Фокой лежали рядом под развесистой яблоней. Они подостлали под себя конские потники, прикрылись азямами, но сон бежал от глаз.

Молодые люди охотно пошли бы в село, но, помня строгий наказ князя не покидать на ночь сборной, боялись ослушаться.

— Ты, Фока, помнишь своего отца? — спросил Василько.

— Немного помню… Его убили, как мне шла лишь пятая весна. Рослый такой, весь почерневший от солнца был он… Воякой славным звали.

— Слыхал я, что половцы до сих пор трясутся, услыхав его имя… А мать твоя?

— Здесь, в Киеве, живет с сестрою-девушкой… Прядут и ткут, известно бабье дело… Урвусь когда, родную и сестру увижу, обниму, да и сюда, к нам, в Вышгород, обратно.

— Счастливец, Фока! А я вот сирота, родителей своих не помню. Поднял меня на поле битвы старшой наш мечник, — печально проговорил Василько.

— По облику как будто ты не здешний… Волосами светел, глаза, как небо, голубые да и телом бел… Коль хочешь, пойдем о завтра день к моим в Киев… Отпросимся у нашего старшого… Мать навестим. Авось вспомянешь и ты свою родную!

— Что ж, пойдем, братан! Я материнской ласки не помню, хоть на тебя я полюбуюсь, как мать свою ты будешь обнимать…

— Да и сестру… Аль про нее забыл? — прошептал черныш.

Тяжело вздохнул Васильке

— Счастливец ты, братан! — грустно проговорил он. — А я без роду без племени и здесь и там чужой — всем я чужой.

Молодые люди замолчали.

— Ишь звезды-то… Тухнуть собралися… Их месяц-батюшко сияньем потушил… — мечтательно промолвил Василько.

В Вышгороде послышалось пение петухов.

— Запели петлы… Спать пора… С рассветом подыматься надо. Ночь ныне коротка… — сказал Фока. — Прощай!

— Прощай, братан! — ответил Василько.

И оба юноши, плотно завернувшись в азямы, заснули.

III

Росистое утро рано всполошило спавших на дворе дружинников.

Ветром доносило из далекого Киева звуки била из Десятинной церкви.

— Что ж, братан, не раздумал идти? — спросил Фока своего товарища.

— Э, не!..

— Так я пойду в избу, поспрошаю… Коль проснулся старшой, так и тебя отпрошу.

— Ступай!..

Михно не стал задерживать товарищей, и они тотчас отправились в Киев.

Солнце только что взошло… На дороге было непыльно, жары еще не чувствовалось. Весело разговаривая, путники подошли к палисадам стольного города, прошли мимо ходившего на вышке сторожевого дружинника, зорко посматривавшего на степную дорогу, и вошли в самый город.

Киев только что проснулся. Скрипели журавли над колодцами, подымаемые и опускаемые заботливыми хозяйками. Кое-где из труб струился легкий дымок, на площадях раскидывался торг, суетились вороватые ясины, пронырливые жиды, пробовали мечи варяги, перекликались на своем гортанном языке кочевники-половцы. От свежевыпеченного горячего хлеба, расставленного на лотках, валил пар, тянули жалобную песнь слепцы.

Торг оживлялся.

Молодые дружинники подошли к домику, где жили мать и сестра Фоки.

— Може, еще с торга не вернулись?! — заметил Василько, когда товарищ его несколько раз нетерпеливо постучал кольцом калитки. — Пождем!

— Заспались долго! — сказал Фока и ударил рукояткою меча о дубовую доску калитки.

На этот раз стук был услышан. Кто-то порывисто подбежал к калитке и широко распахнул ее перед дожидавшими.

— Матушка! — радостно воскликнул Фока и горячо обнял еще нестарую видную женщину, стоявшую в проеме. — С товарищем пришел тебя навестить!

— Будьте гостями дорогими, входите в горницу! Марина вам сейчас квасу холодного принесет. Поди, за дорогу истомились?

Дружинники вошли в избу.

Молодая девушка, очень похожая на брата, приветствовала Фоку и пытливо взглянула на незнакомого юношу, пришедшего с ним. Скоро застенчивость ее исчезла. Молодость общительна, и девушка весело повела разговор с обоими.

— Сказываешь ты, молодец, что нет у тебя ни роду ни племени. Будь ты мне братцем родимым, так же как и Фока! — приветливо сказала Марина Василько.

— Ой ли, сестрица названая! Обрадовала ты меня, сироту! — весело воскликнул дружинник. — Коли ты меня братом назвала, так пусть и матушка меня сыном своим считает!

Согласилась на это и Елена, мать Фоки. Весело провели полдня молодые люди, рассказывая новости киевские и вышгородские.

— У нашего князя веселье на дворе каждый день, — говорила Марина. — Бояре да дружинники пируют, мед да брагу ковшами пьют.

— А у нас не то совсем, сестра! — ответил Фока. — Князь Андрей хмурым ходит. Забился в домовину ужом и сидит там.

— Скучает по вольной волюшке, по бранному полю. Не с кем силою переведаться, не о ком меч остер притупить, — заметил Василько.

— Довольно, кажись, не мало повоевал, пусть вздохнет! — отозвалась Марина.

— Ой, засиделись мы, Фока. Нам в сборную избу пора! Как бы старшой не осерчал?! — сказал Василько. — Простите пока, матушка и сестрица названые!

— Скорей опять к нам жалуйте! — с поклоном проводили за ворота гостей обе женщины.

Когда дружинники отправились домой в Вышгород, Киев еще больше оживился.

По улицам и закоулкам его сновал народ.

На большом княжем дворе толкались дружинники. Од ни из них пробовали силу, боролись, били через положенное на землю кольцо тяжелую свайку, гигант-варяг выправлял на толстом буйволовом ремне обоюдоострый нож, слышался смех, громкий разговор. У тына стояло несколько дружинников, они поздоровались с вышгородскими товарищами слегка презрительным тоном.

— Эй вы, вышгородцы, скажите своим, чтоб наших баб не забижали! — крикнул им вслед кто-то из киевлян.

Идти обратно было нелегко, солнце пекло, на степной дороге было пыльно и душно. Молодые люди почти у самого Вышгорода присели отдохнуть на траву.

— Коли мать и сестра твои, Фока, меня за родного признали, так давай мы с тобой побратаемся! — горячо сказал Василько.

— Согласен, братец названый! — отозвался черныш.

И они, обменявшись тельниками, крепко обняли друг друга.

В эту минуту со стороны Вышгорода долетел до них звон била.

— Никак, дружину князь сзывает! — воскликнул Фока. — Бежим скорей, побратим!

И оба дружинника побежали к княжему двору…

IV

Сюда бежали уже все вышгородцы: звук била в неурочный час заставил всех бросить занятия и поспешить на призыв.

— Зачем созывает нас князь?.. Что случилось?.. Аль беда какая?.. Аль поход объявить нам хочет? Может, Ольговичи снова всколыхнулись?.. Аль половчанин поганый грозить вздумал? — раздавались тревожные голоса.

Собравшись перед княжеским крыльцом, толпа с нетерпением ждала выхода князя, надеясь услышать от него ответ.

Степенно вышел Андрей к народу, поклонился в пояс на три стороны и ровным голосом начал говорить:

— Народ православный, великое чудо случилось у нас!..

— Какое? Сказывай какое? Не томи, родимый! — заволновалась толпа.

— Сегодня поутру пришла ко мне игуменья монастыря девичьего и мне о чуде славном том все рассказала…

Дружинники и народ пытливо прислушивались к словам князя.

— «Господине наш, не малые я годы проживаю здесь, в обители… Поверить мне ты должен, княже. Из давних пор в обитель нашу как некую великую святыню, из дальнего Царьграда привезли лик Богоматери Пречистой. Предание гласит, что писана икона та святым евангелистом Лукою». — «Я знаю образ сей, честная мать. Не раз я припадал пред ним в молитве жаркой!» — я инокине отвечал. Тогда она, в смущении и трепетом объята, приблизилась ко мне и тихо мне открыла тайну. «У солеи направо стоит икона Пречистой… Железными связями к стене она укреплена… Вот третью ночь, когда приходим мы во храм, чтоб править утреннюю службу, икону ту находим среди церкви… Пречистая незримо оставляет место у стены и на средину храма переходит». Объятый ужасом, ее я слушал, не проронив ни слова. «И кажется нам, инокиням смиренным, что Пречистая покинуть наш храм желает, чтобы избрать себе другое место». Тут старица замолкла. Молчал и я… Столь дивное видение мне сердце взволновало. Не знал я, что и думать о чуде сем, и ужасался!

Князь умолк.

Пораженная его рассказом, толпа хранила молчание. Все дивились чуду и не могли его понять.

— Спросите сами старицу Евпраксию, она вам подтвердит все сказанное мною! — промолвил Андрей после некоторого молчания.

Толпа стала медленно расходиться. Все рассуждали о только что слышанном и не знали, чему приписать подобное чудо.

— Владычица в обители у нас уж много лет! — заметил торговый гость Якун, старик с большой седою бородой. — Покойный родитель мне сказывал о том, как принесли Ее святую икону из Царьграда к нам в Вышгород.

— Подумать надо только, ведь сам евангелист Лука писал на доске из кипариса… — проговорил богатый рыбак Варфоломей.

— Куда ее нам отпустить? В какое место? Не в Киев ли? У них своих святынь довольно! — сказал кто-то из народа.

— Коль матушка Владычица изволит, киоту мы для Ней средь церкви учиним…

— Пускай попы молебны чаще служат…

— Ох, не к добру! — шамкала старуха. — То знаменье с небес, Господь шлет за грехи нам кару.

— Ну, полно, старая! Господня милость к нам, — уверенно сказал Якун. — Возвысить Он наш Вышгород изволит.

Но тем не менее беспокойство все возрастало. Каждый объяснял чудо по-своему. Не знали, что делать, что думать. Шумное село притихло… Какой-то страх заставил смолкнуть все веселье. Все чего-то ждали, к чему-то готовились.

V

В хоромах князя находился он сам вместе с Михно и двумя боярами, Кучковичами, свояками ему по жене.

Минувшею ночью Андрей окончательно решил покинуть Вышгород и Южную Русь, чтобы перебраться в Ростово-Суздальскую землю.

— Ты верно задумал, брат! — сказал один из Кучковичей, Иван. — Тебя там любят, там будешь княжить ты, как истый князь.

Андрей задумался.

— Но ты, свояк, ведь знаешь… чтоб князем быть, не-. обходимо быть избранным народом или принять родительское благословенье на удел.

Семен Кучкович махнул рукой.

— Так прежде было, теперь не то… Правда за сильным.

— Дружина верная тебя не выдаст, княже! — отозвался Михно.

— Ан нет, все не то, — с досадой проговорил Андрей. — Непрочен будет княжий стол, коль сяду на него, как вы мне говорите…

— Так как же иначе?

— Подумать, обсудить… Тогда за дело браться…

— Когда бы владыко сам меня на стол благословил, — задумчиво сказал князь, — так раздобыть его мне было бы нетрудно.

— А братья меньшие? — спросил Иван.

— Другой удел отвел бы им…

— А про отца, князя Юрия, забыл? — пугливо заметил Семен.

— Как забыл?! Все помню… Его благословения не дождешься…

Все снова замолчали.

— Есть у меня один исход, — снова сказал Андрей. — Владычица сама меня на стол благословит и путь к нему укажет.

Советники с изумлением глядели на говорившего.

— Вы слышали о чуде, что третью ночь в храме происходит, что Приснодева покинуть Вышгород сама желает?

— Как не слыхать — слыхали…

— Так вот, коли икону эту удастся мне с собою взять в поход, уверен я, поможет мне Она в моем исканье, и с той поры над Суздалем благословенье Божие почиет…

— Но вышгородцы столь чтимую икону не отпустят!

Усмешка пробежала по губам князя.

— Я это знаю и нашел исход.

Глаза присутствующих уставились на Андрея.

— Какой исход?

— Сейчас вам поясню!..

С этими словами князь подошел к потайной двери, ведущей в боковушу, и отворил ее.

Оттуда вышли в горницу священник женской обители отец Николай и дьякон Нестор.

Князь с остальными подошел под благословение иерея.

— Благослови, святой отец!

Священник истово помолился на иконы, благословил присутствующих и, по приглашению князя, сел с ним на лавку.

— Святой отец! Владычица указывает явно свое нежелание остаться в Вышгороде. Возьмите вместе с Нестором честную вы Ее икону и перенесите в Суздаль. Там новый чудный храм воздвигну я Пречистой. Согласны ль вы?..

— На то Господня воля… Мы верим, что Владычица сама того желает! — воскликнули священник и дьякон.

— Что ж дале медлить, мы выступаем завтра в ночь! — властно проговорил Андрей, и глаза его блеснули. — Готовь, Михно, дружину! Потайно только, чтоб никто не ведал причины нашего похода…

— Княгиню, сестру возьмешь с собою? — спросил Иван.

— А как же! Она с детьми пойдет со мною… Вы оба тоже…

— Исполнено по слову твоему все будет, господине!

— Вы, свояки, — обратился Андрей к Кучковичам, — казну княжую берегите и с отроками вместе отправляйтесь… Пусть и княгиня с детьми сопровождает вас… Надежными защитниками, братья, вы ей будьте! А мы с тобой, Михно, кольцом железным поезд окружим.

Михно и Кучковичи тоже поклонились своему господину.

— А завтра целый день не подайте виду, что замысел храним мы тайком покинуть Вышгород и двинуться на Суздаль!..

— Родителю не дашь ты разве знать? — нерешительно произнес Семен.

— Но неразумен же, свояк, ты в самом деле. Коль я скажу ему, то он меня не пустит!..

— Доподлинно, что так. Князя Юрия я знаю! — подтвердил мечник.

— А чтобы вы все тайну сохранили, целуйте крест! Священник взял с аналоя крест и прочитал молитву. Затем все стали подходить и целовать крест.

— А завтра в ночь, когда вторые петлы возгласят и Вышгород, объятый сном, замолкнет, отправимся мы в путь! Святой отец, вы с Нестором в обители храм отомкнете, святыню благоговейно вынесете из него… Перед дружиной пусть она предходит!

Оба духовные низко поклонились князю.

Горница князя опустела.

Он долго молился перед иконами, истово клал земные поклоны, а потом отправился в опочивальню княгини и детей и тихо их благословил.

VI

Молодые дружинники, Фока и Василько, до позднего вечера не знали о назначенном походе. Когда же Михно велел им готовиться к нему, то Фока попросил позволения проститься с матерью и сестрой.

— И думать не моги! — сурово ответил мечник. — Да и времени осталось мало, со вторыми петлами мы выступаем.

Закручинился молодой дружинник, его грусть передалась и Василько.

— Придется ли вновь увидеться с родимой? — печально прошептал черныш.

— А мне Господь вчера дал радость найти семью, а ныне снова я сиротой остался! — проговорил Василько.

— Ты про меня забыл, что ли, брат названый?..

— О, нет! Никто тебя из сердца мне не вырвет! Юноши ободрились, в душе их произошел какой-то переворот, они готовы были идти с дружиной за своим князем.

По-прежнему прошел день в Вышгороде.

Соучастники хранили данную клятву и не проронили ни слова.

Толки о чуде в монастыре не прекращались. О нем говорили на торгу, на улицах, в домах. Большинство вышгородцев ждало от Творца за грехи неведомой кары. В обители беспрерывно служились молебны перед иконой Пречистой. Многие плакали.

Лишь только спустились вечерние сумерки и южная ночь окутала все село, как в сборной избе начались бесшумно приготовления к отъезду. Никто из дружинников, исключая Михно, не знал, куда они едут. Строились всевозможные предположения, большинство из дружинников были рады походу.

— Надоело сидеть нам, как бабам, за печью… Развернуться в поле ратном давно пора.

Около полуночи, когда в обители инокини крепко спали, священник с дьяконом тихо отомкнули тяжелые засовы дубовых дверей обительского храма, благоговейно вынесли икону Владычицы, поставили на особые носилки и понесли на княжий двор.

Все спало кругом, никто из сельчан и не думал, что в эту минуту лишаются своей святыни, равно как и князя.

В дорожных доспехах вышел Андрей на крыльцо и сел на коня.

Возок княгинин к крыльцу не подавали, он стоял давно готовым у околицы.

Вслед за князем вышла княгиня, еще молодая, видная женщина. Она вела за руку двух княжичей, ее провожали оба брата Кучковичи и две преданные мамы.

Дружина выбралась за околицу, возок с женщинами, детьми и княжею казною шел вслед за иконою, которую везли на конях впереди всего отряда в особой повозке.

Стараясь не бряцать оружием, двигались всадники по росистой степи. Тишина стояла вокруг торжественная, месяц ярким сиянием освещал поезд, так таинственно покидавший село.

В невысокой траве кричали кулички, между отъезжающими не слышно было громких разговоров, все молчали.

В оставшемся позади Вышгороде запели петухи.

Впереди тянулась бесконечная степь.

— Что это за икону везут в возке? — спросил Василько старого Глеба.

Насупился старик и недовольно ответил:

— Много знать захотел, парень! Молод еще…

Но этот ответ не удовлетворил любопытного парня. Он подъехал к своему названому брату Фоке и повторил вопрос.

— Слыхал я сейчас, как говорил наш старшой с князем! — ответил черныш. — Из вышгородской обители святыню с собой взяли.

— Поход, значит, трудный и опасный будет, коли Пречистую с собою везут…

Дружинники замолчали.

Подковы коней, ступавших по мягкой траве, чуть слышно отзывались глухим эхом, и только скрип повозок резко нарушал тишину. Близилось утро: месяц гаснул, потухли яркие звезды, темный небосклон засинел.

Притомившиеся кони недовольно фыркали, но приказание остановиться не давалось, и поезд продолжал двигаться вперед. Только когда солнце было уже высоко и перешли вброд какую-то реку, князь решил остановиться на отдых.

VII

Проснулся Вышгород. Сельчане отправились на работы, на торг.

Необычная тишина на княжем дворе и в сборной избе дружинников невольно обратила общее внимание.

— Ишь, заспались как! Солнышко уже высоко, а они дрыхнут, лежебоки!

Понемногу безмолвие князя и его дружины начало пугать сельчан.

— Поди, уж полдень скоро, а на княжем дворе никого не видно!

— Да и дружинники что-то не показываются. Не беда ль какая с ними приключилася?

— Уж не напали ли за ночь злые половцы?! Князя в полон захватили, а дружину изрубили…

Слух о предполагаемом несчастье облетел все село. Более любопытные решились даже войти в сборную избу. Она была пуста.

— Братцы, — крикнул кто-то, — в избе никого нет!

Предположение о том, что дружинники убили князя с княгиней, а сами убежали, невольно пришло всем в голову, все бросились на княжий двор. Княжеские хоромы тоже были пусты.

Народ не знал, что и подумать.

В это время вдруг загудели частые удары била.

— Кажись, набат! Где это? Что случилось? — послышались тревожные восклицания.

— Никак, в обители? Уж не пожар ли?..

И сельчане отхлынули к девичьему монастырю. Отчаянные звуки била продолжались.

У открытой настежь двери храма толпились инокини и громко рыдали.

— Что такое? Что случилось? — заволновалась толпа.

— Ушла Владычица наша! Покинула нас, недостойных!..

Пораженная толпа изумленно смотрела на то место, где еще так недавно стояла чудотворная икона. Ужас все более и более овладевал сельчанами.

— Помолимся, братие! — кротко проговорила игуменья. — Господь рассеет наши тяжкие сомнения!

Народ упал на колени.

— Что ж это такое? — шептал старый Якун. — Святыня нас покинула, князя тоже нет…

— Как нет?! — спросили изумленные монахини.

— Не знаем, куда делся!..

— А наше священство где? Что ж оно не выходит? — спохватились инокини.

Бросились их отыскивать, но нигде не могли найти. Изумленная толпа не знала, что и думать… Все эти неожиданные события, так быстро сменявшиеся, взволновали Вышгород. Старшины собрались на торгу и не знали, что предпринять.

— Не миновать идти к князю Юрию в Киев! — сказал Фаддей, один из сельских старшин.

— Что ж?.. Идем, братцы, в Киев! Пусть князь обсудит, что нам делать!

— Он знает, поди, куда девался его сын!..

— Доподлинно так. Что ж медлить? Идемте, братцы!

И толпа повалила к стольному граду прямо на княжий двор.

Изумленный сторожевой на вышке не хотел пропускать их за палисады.

Впереди толпы выдвинулся старик Якун.

— Убедительно просим допустить нас до князя… Не по своей воле пришли: нужда великая привела нас!

— Что ж, коли так, ступайте! — смилостивился страж.

И толпа повалила на княжий двор.

Юрий сидел на крыльце и чинил суд и расправу. С изумлением взглянул он на пришедших к нему вышгородцев.

— Аль воевать меня пришли? — шутливо обратился он к волновавшейся на дворе толпе.

— Помилуй, батюшка князь! Рассуди ты наше горе великое! — смиренно проговорил Якун.

— Помилуй, помоги, защити нас, батюшка князь! — раздались голоса.

— Какой помоги? От кого защиты вы у меня просите? У вас есть свой князь, сын мой Андрей… К нему ступайте!

— Нет у нас князя, пропал без вести, — печально ответил старик.

Толпа глухо заволновалась. Изумлению князя не было границ.

— Что слышу я? Куда же он мог деться? Аль зло какое над ним вы учинили? — грозно сдвинув брови, спросил Юрий.

— Не ведаем, где он…

И Якун подробно рассказал князю все, что произошло в Вышгороде. Задумался старый князь. Он не хотел верить, чтобы сын его мог предпринять поход без его благословения. Долгие годы, рука об руку, бились отец с сыном на ратном поле, имели общих врагов, и вдруг теперь Андрей тайно от него предпринял поход!

— Владычицу с собой увез, — печально прошептал старшина.

«Значит, поход не шуточный, — мелькнуло в голове у Юрия, — коли Андрей захватил с собой святыню…»

— Пойдем с нами в Вышгород, на месте все покажем!

И толпа, предшествуемая великим князем, потянулась по дороге в Вышгород.

VIII

Быстро двигался поезд Андрея все дальше и дальше на север.

Еще в бытность свою у отца в Киеве не раз говорил Андрей Юрию, оставаясь с ним наедине:

— Нам здесь, батюшка, нечего более делать, уйдем затепло!

Но Юрий, любивший Киев и считавший, что сидящий на его столе князь выше всех князей на Руси, не желал его покидать. Оттого он удерживал в Вышгороде и Андрея, чтобы после своей смерти передать ему великокняжеский) стол, как любимому сыну.

После многих дней пути поезд достиг Ростово-Суздальской земли.

Путь святой иконы ознаменовался чудесами.

Во многих селах совершились исцеления болящих, слава о пришествии чудотворной иконы распространялась все дальше и дальше.

— В Суздале поставим мы в соборном храме Владычицу! — сказал Андрей своим спутникам.

Но в планы князя не входило это намерение. Он хотел возвысить новый город Владимир против старейших Суздаля и Ростова. Андрей прекрасно понимал, что Владимир, считавшийся пригородом Суздаля, причем последний относился к нему презрительно, называя жителей его своими каменщиками, будет несомненно доволен, если новый князь в нем поселится, и жители его составят верный оплот для своего властелина против соседних городов.

Никому не выдавая своей тайной мысли, Андрей тем не менее решил перевести святыню во Владимир, но сейчас проехал с нею мимо, направляясь в Суздаль.

Владимир уже остался далеко позади, княжий поезд и дружина мирно продолжали путь. День клонился к вечеру. Притомившиеся кони медленно брели вперед, усталые всадники ожидали, что князь прикажет стать станом на отдых.

Вдруг кони, везшие возок с иконой, остановились как вкопанные, они храпели и не хотели идти вперед, несмотря на понукания возницы.

Изумленные неожиданной остановкой, из возка выбрались священник с дьяконом.

Подскакал князь со своими свояками Кучковичами и приказал понукать коней, которые по-прежнему не могли сдвинуть возок с места.

— Вели сменить их, пусть запрягут коней подюже, — приказал Андрей дружиннику.

Лошадей переменили… Однако и другие не могли сдвинуть возка. Тщетно старались дружинники понукать их, кони продолжали храпеть, пугливо прядать ушами и… не шли с места.

— Чудо!.. — пронеслось по всему поезду.

Всем вспомнилось торжественное происшествие в Вышгороде.

— Владычица не желает шествовать далее сегодня! — провозгласил старый священник.

— Раскинем стан! Здесь отдохнем! — приказал Андрей.

Княжеский поезд расположился на ночлег.

Для князя с княгиней раскинули шатер, в другом, меньшем, поместились Кучковичи, дружина расположилась прямо на траве. Икона осталась в возке под охраной священнослужителей и двух стражей.

Июньская ночь тихо опустилась на землю.

Долго еще шли разговоры о сегодняшнем чуде, пока сон не смежил усталых очей путников.

Стан успокоился, кругом воцарилась тишина. На потемневшем своде неба загорелись звезды, но уже не такие яркие, как на юге.

Слышно было, как перекликались сторожевые.

— Славен город Киев! — кричал с одного конца стражник.

— Славен город Ростов! — откликался ему товарищ с другого конца.

Князь поднялся рано. Он вышел первым из шатра и подошел к очередному стражнику. Им оказался Василько.

— Разбуди дружину! — приказал Андрей.

Дружинник с изумлением смотрел на стоявшую перед ним крупную фигуру властелина. Последний был без доспехов и без шлема.

— Поволишь, княже! Сейчас разбужу!..

И, поднеся к губам громадный буйволовый рог, висевший у него на перевязи, громко затрубил.

Как всполошенный рой пчел, засуетился стан. Скоро все дружинники и ближние князя собрались перед его шатром.

— Други и ближние! — торжественно проговорил Андрей, обращаясь к собравшимся. — Я видел вещий сон…

Толпа насторожилась и прислушалась.

— Я долго с вечера не мог заснуть… И мысль тревожная о чуде, что нам вчера явила Пречистая, ни на минуту мне покоя не давала… Тревога смутная росла во мне… Поднялся я и на коленях стал молить Владычицу поведать мне, что значит это чудо… Молился жарко я и долго, со слезами… И на сердце мне легче стало… Заснул я снова… И в чутком сновиденье Пречистая мне, с хартией в руке явившись, повелела: «Не должен ты вести в Ростов моей честной иконы… Поставь ее во Владимир-град, в соборном храме! А здесь, на этом месте сооруди обитель и назови ее ты именем моим!» Проснулся я и, трепетом невольным объятый, вышел из шатра и вас сюда собрал, чтобы поведать вам мой вещий сон.

С благоговением слушали собравшиеся слова князя и порешили немедленно приступить к постройке храма.

Было решено на время остановиться. Начали строить обитель в честь Рождества Пречистыя Богородицы.

Поселок был назван Боголюбовой.

IX

Огромная толпа киевлян, изумленная исчезновением князя, двинулась в Вышгород.

Дорогой Юрий расспрашивал Якуна и старшин, как они догадались об уходе его сына.

— Не ждал я от Андрея, что он предпримет без моего благословения поход! — задумчиво проговорил князь.

Он соображал, какая причина заставила Андрея покинуть Вышгород. Мысли его сменялись одна за другой, наконец он вспомнил высказанное сыном желание перебраться в Ростово-Суздальский край.

«Давно стремился Андрей вернуться в Суздаль, в волость свою, Владимир… Не иначе как туда он и ушел… Только как же без благословения моего он решился?!»

Князь прямо направился в обитель, где смущенные инокини начали рассказывать ему о таинственном исчезновении святыни.

Вместе с другими киевлянами пришли в Вышгород Елена, мать Фоки, и Марина, его сестра. Слух об уходе князя с дружиною достиг и до них. Пораженные неожиданным уходом Фоки и Василька, обе женщины поспешили сюда, чтобы разузнать, куда ушла дружина.

Инокини передали князю Юрию все, что рассказывали раньше Андрею. Рассказали они ему также об исчезновении духовенства.

Это обстоятельство еще более уверило старого князя в том, что его сын покинул Вышгород навсегда. Но он все-таки до поры до времени решил не открывать этого сельчанам: «Вернуть — все равно не вернешь, одну только смуту породишь!» И на вопрос Якуна, что он думает об отъезде князя, скрытный Юрий уклончиво ответил:

— Поход затеял мой сын, это я вижу ясно, на которого-нибудь из князей… Победит его и опять к вам вернется!..

— Дай-то Бог! — прошептали старшины. — Мы им много довольны…

Печальным вернулся великий князь в свой стольный град. Забота о судьбе сына ни на минуту не оставляла его. Он знал храбрость Андрея, стремление его на север, и хотя его обидел уход сына без родительского благословения, он все же жаждал получить весточку от Андрея. Послать гонца к Андрею не позволяла его отцовская гордость.

«Но как узнать! — думал старый князь. — Кто мне о нем расскажет?»

Опечаленные неожиданным отъездом сына и Василька, беспокоясь о судьбе их, Елена и Марина вернулись в Киев.

— Один у меня сынок только и был, — сетовала вдова, — да и того Бог весть куда княжая воля загнала!..

Горевала и Марина.

Кроме брата, ей было жаль и Василька, статная фигура, ласковые речи и голубые глаза которого пришлись ей по сердцу.

— Как о нем, сынке милом, узнаешь? Кто весточку подаст о нем! — плакалась Елена.

Девушка молчала, в ее голове зародился смелый план.

— Вот что, матушка, я удумала! — обратилась она к пригорюнившейся матери. — Попробую я поискать брата.

— Ой, девушка, страшно! Всякий тебя в пути изобидеть может!..

— Надумала я, родная, и от этой беды схорониться. Пойду я к нашему князю, упрошу его дозволить мне княжим отроком назваться, в мужское платье обрядиться… Добер наш князь, он это мне дозволит…

— Да, чай, ему весточку от сына тоже получить охота! — поддакнула вдова.

Марина, видя, что мать не прочь отпустить ее, быстро собралась и отправилась на княжий двор.

X

Изумился старый князь приходу молодой девушки.

— Что приключилось с тобой, красна девица? Почто повидать меня надумала?

Низко поклонилась ему Марина и объяснила свою просьбу.

— Хитро ты удумала, девица! — усмехнулся князь Юрий. — Да и мне к разу твоя служба пригодилась… Что ж? Надевай доспехи! Называйся моим княжим отроком… Я не прочь…

По приказу князя девушке было выдано все необходимое, а также и конь вместе с вооружением княжего отрока.

— Возвращайся скорее с вестью! — сказал на прощанье ей старый князь.

Девушка сама отвела коня к себе домой, переоделась и, опустившись на колени перед матерью, стала просить ее благословения. Истово благословила Елена дочь, на глазах у матери стояли слезы.

Статным молодцом взлетела на коня молодая девушка и, еще раз крепко обняв родимую, быстро помчалась на север.

Марине приходилось ехать наугад, не зная, куда направилась вышгородская дружина. В редких, попадавших ей на пути, селах она расспрашивала о княжем поезде и, благодаря этому указанию, выбирала верный путь.

Данная девушке князем киса с деньгами давала возможность ей ехать, не терпя лишений.

Твердая воля Марины не ослабевала ни на минуту.

Проезжая по пустынному полю, конь под Мариной взвился на дыбы и чуть не сбросил смелую девушку. Успокоив его, Марина взглянула на землю и увидела человеческую фигуру, неподвижно лежащую в траве.

Сострадание невольно овладело ею, она соскочила с седла и, не выпуская из рук поводьев коня, подошла к лежащему человеку. Он тихо стонал; одетое на нем рубище показывало, что он нищий.

— Воды, воды, испить! — с трудом произнес бедняга, когда девушка нагнулась к его лицу.

Марина, привязав коня к дереву, подбежала к струившемуся ручью, зачерпнула шеломом воды и поднесла к запекшимся устам страдальца. Нищий облегченно вздохнул.

— Спасибо, молодец! А я уж думал, что мне смерть пришла! — прохрипел он.

— Что с тобой? — спросила участливо девушка.

— Ослаб я дорогой… Не близкий путь держу. Да и ты, кажись, тоже издалека?..

Марина ничего не ответила.

Нищий с трудом приподнялся и пристально взглянул на нее.

— Вижу, знаю, куда ты спешишь… к Пречистой… Там мы с тобою увидимся!..

Пораженная его словами, Марина спросила:

— Почему ты знаешь, куда я еду?

Нищий усмехнулся.

— Ведомо мне не только, куда ты едешь, но и зачем ты едешь. Не кручинься ни о том, ни о другом! Хранит их обоих Всевышнего десница… А пока прощай! Поезжай своей дорогой, а я пойду своей… У Пречистой мы свидимся!

Смущенная странной встречей, девушка распутала повод, вскочила на коня и отправилась дальше, а нищий, тяжело ступая по мягкой траве, побрел в другую сторону.

Странные слова незнакомца заставили Марину думать об их значении, но все-таки она не могла их понять.

«Кто эти оба, живы и здоровы? — спрашивала сама себя девушка. — Неужто брат и Василько? Откуда же знает об них нищий и где мы с ним встретимся у Владычицы?»

Непривычная езда сильно утомила молодую наездницу, немало стеснял ее и мужской костюм.

Наконец она достигла Владимира и остановилась в одной избе у пожилого кожедера.

Пригород Суздаля, Владимир в то время был еще очень мало населен. Храм в нем был один, да и то довольно бедный, ратные люди навещали его только наездами.

Появление дружинников пугало жителей, а потому заезд на ночлег Марины, по одежде которой сейчас узнали в ней княжего отрока, встревожил Ефима-кожедера, и он подозрительно поглядывал на своего постояльца.

— А что, дядя, не проезжал у вас тут князь Андрей с дружиной из Вышгорода? — спросила девушка.

— Как же, милостивец, проезжал! Недавно, поди, недели еще нету! — боязливо отозвался Ефим.

Молодая девушка встрепенулась.

— Куда же княжий поезд поехал?

— Да как тебе сказать, — почесывая голову, протянул хозяин. — Поехать-то он поехал…

— Сказывай скорей, дядя!

— И не доехал… Марина побледнела.

— Что ж, в битве дружина полегла, что ли? — испуганно спросила она.

Кожедер махнул рукой.

— Не то… Отъехали это они верст десять от нас, стали станом…

— Говори, не томи!

— Чудо великое было, виденье князю… Обитель Владычица строить повелела… Ну, и осели пока… Вот завтра, милостивец, поедешь, так сам увидишь.

Лицо Маринино залило румянцем. Она узнала, что все невредимы.

— Так я сейчас же к ним поскачу, дядя!

— И думать не моги, родимый! Время позднее, конь твой притомился, да и сам ты устал. Пожди до утра!..

Марина послушалась совета старого кожедера и осталась ночевать в его избе.

XI

Постройка обители во имя Рождества Пресвятой Богородицы продолжалась. Кроме рабочих, приглашенных князем из соседнего Владимира, принимали участие в работе и дружинники.

— Потрудитесь, други, для дома Пресвятыя Богородицы! — говорил отец Николай. — Она за это воздаст вам сторицей!..

Одновременно с возведением церкви и обители рос и поселок вокруг них.

Для написания икон будущего храма Андрей заблаговременно вызвал искусных изографов из Ростова, и, кроме других икон, он поручил написать им одну в память своего виденья. На этой иконе Божия Матерь была изображена в том виде, как она явилась князю, с хартией в руках.

На постройке церкви работали и названые братья. Не раз вспоминали они о далеком Киеве, о матери, о Марине, оставшихся там, оба рвались туда душою, но покинуть стан князя было невозможно.

На тяжелую работу поставил их Михно: он заставил их выкапывать и подвозить камень, обтеску которого и укладку в стены поручено было производить более опытным владимирским каменщикам.

Крепышу Василько работа эта пришлась по сердцу, тогда как Фока, более слабый, страшно уставал.

Камнеломни находились верстах в двадцати в сторону от главного стана, на них, кроме двух товарищей, работало много других дружинников, здесь они и проживали в наскоро сделанных шалашах.

— Что ж, князь, в самом деле, никак, нас вместе с Василько в каменщиков превратил?! — говорил Фока, выворачивая большую глыбу камня.

— Потерпи, друг! Божьи работники мы с тобой, не княжие… Окончим храм, к настоящему делу приступим! — уговаривал его тот.

— С кем же воевать-то? Младшие братья князя идти на него не посмеют…

— Найдутся… Успеем и мечом поработать… И они прилежно занялись делом.

— С матушкой и сестрой повидаться хотелось бы, — снова начал Фока, — стосковался очень!

— Вот это дело говоришь, — сочувственно подхватил Василько, — и мне бы хотелось свидеться с ними! Постой, брат названый, пожди немного: вот как соорудим храм каменный, отпросимся у князя в Киев съездить!..

— Отпустит, чай?! — блеснув глазами, спросил Фока.

— Как не отпустить! — подтвердил Василько. — Эку работу завершим!

Марина прибыла в стан и стала обходить работников, отыскивая своих близких.

Незнакомое лицо княжего отрока обратило всеобщее внимание.

— Откуда, молодец, прибыл? — подозрительно спросил Михно. — За коим делом?

Сообразительная Марина сейчас нашлась.

— Потрудиться во славу Пресвятыя Богородицы задумал!

— Доброе дело, молодец! Что ж, скидай доспехи! Я тебе и работу укажу, — более добродушно заметил мечник. — Коня ты своего вместе с нашими пустишь… А поместишься в сборной избе с дружинниками.

Найти брата девушке так и не удалось в этот день. Расспрашивать у дружинников она не решалась, боясь навлечь подозрение.

— Молод да жидок ты, парень! На трудную работу я тебя ставить не буду! — сказал Михно, заведовавший постройками. — Иди ты к изографам, там тебе дело найдется!

Марина послушно отправилась в избу, где заготовлялась вся внутренняя отделка храма.

У открытой двери, на длинных лавках, стояло несколько липовых досок, на которых двое изографов писали иконы.

Они были пожилые люди, один из них, с большою седою бородой, по имени Мирон, с изможденным от долгого поста лицом, изображал на доске, грунт на которую был заранее наведен мальчиками, по установленным древним образам лик Пречистой в том виде, как Она явилась в видении князю.

— Вот привел я к тебе, Мирон, работника! — проговорил Михно. — Пусть помогает тебе по мере сил!

Старый изограф, добродушно улыбаясь, взглянул на Марину и ласково сказал:

— Поработай, паренек! Потрудись для Пречистой! Скидавай кафтан-то: в рубахах работать будет сподручнее!

Новый работник исполнил приказание.

— Исперва потри-ка ты краску вон на том камне вместе с мальчонкой! А потом я тебя и к другому делу приставлю!

Марина прилежно взялась за работу.

XII

Прежде чем начать писать икону, старинные изографы долгое время перед этим постились, прилежно молились, чтобы Бог помог им исполнить задачу, и тогда уж принимались за дело.

Одним из таких, строго относящихся к своей работе, был и старый Мирон. Вставая рано утром, он долго молился и тотчас же принимался за работу, до окончания которой он ничего не ел. Чем-то неземным веяло от написанных стариком божественных ликов.

Это замечал не раз даже сам князь и ободрял Мирона:

— Работай, друже! Твои иконы точно живые: они внушают некий трепет и располагают к молитве…

Радостно становилось на душе у старого изографа от похвал князя.

Не таков был другой, тоже искусный, изограф, Федор. Небольшого роста, плотный, рыжеватый, с небольшою проседью, угрюмый старик хотя исполнял все положенные по уставу для изографов правила и был не ленив в работе, но тем не менее изображаемые им лики святых, написанные искусно, выглядели неодухотворенно.

Угрюмый Федор ни с кем не разговаривал, в изографной избе резко слышался его голос, в противоположность Мирону, любившему распевать духовные канты слабым старческим тенорком.

Помощником Мирона считался шустрый мальчик Григорий, растиравший для старика на камне краски, но не умевший даже навести грунт на доске.

Тяжелая дума глядела из сумрачных глаз Федора. Он, по-видимому, оставался недоволен приемом нового работника и угрюмо заметил своему товарищу:

— Почто взял парня? Разве одни-то мы не могли справиться?..

— Эх ты, дядя! Все тебе нелюбо, все ворчишь! Смотри на меня: годами тебя много старше, а светло у меня на душе!

Федор ничего не ответил и принялся за работу. Марина старательно растирала краски, дедушка Мирон был ею очень доволен.

— Спорый ты парень, Максим, — Марина назвалась этим именем, — и к нашему делу подходящ… Так и быть, начну обучать тебя. Только помни, парень, это дело святое! К нему надо чистым приступать!

— Не сомневайся, дедушка! Только показывай!

Старик начал объяснять ей первые правила изографного искусства.

Наука далась новому работнику. Скоро он мог уже подмалевывать и золотить фон, писать одеяния святых, но до изображения ликов старик его еще не допускал.

О Фоке и Василько Марина имела уже сведения, но их самих не видела. Но через некоторое время ей удалось с ними встретиться.

Был праздник. Работы были прекращены, работавшие на камнеломне работники пришли в стан повидать товарищей.

Икона «видения», которую писал Мирон, уже близилась к концу, и князь хотел ее показать дружине. Все направились к изографной избе.

Старый изограф вместе с Мариной вынесли из избы икону и поставили на сошках возле княжего шатра. Благоговейно смотрели собравшиеся на дивный лик Богоматери. В числе пришедших были Василько и Фока.

Марина сразу заметила их, лицо ее вспыхнуло ярким румянцем. Она сдержала себя и не выдала своей радости при виде братьев, боясь быть узнанной. Летний загар, занятия в мастерской, покрытые краской руки совершенно изменили девушку; в молодом помощнике изографа Мирона молодые люди не могли узнать Марину.

Довольная, что свиделась с братьями, девушка возвратилась вместе с Мироном в изографную избу и снова принялась за дело. Старый изограф только удивлялся ее успехам.

XIII

Постройка храма близилась к окончанию. Внутри он был украшен драгоценными камнями и финифтью. Столбы и двери блистали позолотой. В нем князь поставил привезенную икону, для нее был сделан оклад, на который поя шло пятнадцать фунтов золота, много жемчуга, драгоценных камней и серебра. Вся утварь храма была разукрашена драгоценными камнями.

Долго продолжалась работа по постройке храма.

Поработав до осени в изографной, Марина, уже сделавшая такие успехи в иконописи, что могла самостоятельна писать образа, отпросилась у Мирона, у князя и Михно навестить родных. Они не подозревали, что родные эти так далеко, в стольном Киеве.

— Только ты, парень, вертайся скорее: мне с тобой работать сподручно! — говорил старый изограф.

То же самое повторил и мечник:

— Да ты не мешкай дома-то, парень! Побудь да и скачи в обрат скорее!

Девушка не утерпела, чтобы не повидать брата и его товарища. Для этого ей пришлось сделать крюку верст двадцать.

— Куда ж это ты, молодец, собрался? — спросил Фока, не признавший в отроке своей сестры.

— Заскучал больно по своим…

— Ишь ты, парень, какой счастливый!.. А я так свою матушку не скоро увижу! — печально промолвил Фока.

— Что ж? Поклониться ей прикажешь? — спросила Марина.

— Шутник ты, парень, я вижу! Не близко она отсюда, в самом Киеве!..

— Как кланяться матушке Елене будешь, меня не забудь! Скажи, что сын ее названый издалека свой поклон ей шлет! — пошутил Василько.

— А больше никому, други, не прикажете кланяться?

— Ишь, дошлый, все ему знать хочется!.. Сестрице нашей, Марине, не премини поклониться…

Марина поскакала от каменоломни, несколько раз оглядываясь назад. Обратная дорога девушке была знакома, в октябре она уже была дома. Обрадованная возвращением дочери, нетерпеливо расспрашивала вдова о далеком сыне, не забыт был ею и Василько.

На другой день приезда Марина пошла к великому князю. Он не узнал в загорелом юноше отважную девушку.

— Что тебе от меня нужно, молодец? — спросил ее Юрий.

Девушка сказала, кто она и зачем явилась на княжий двор. Изумлению князя не было границ.

— Ну, рассказывай, красна девица, что ты видела и слышала!

Плавно полился рассказ Марины, она припомнила все мельчайшие подробности, рассказала князю об его сыне, о постройке храма, о новом селе Боголюбове и о чудесах святой иконы. Одного только не могла она рассказать Юрию: что задумал сын его Андрей и какие планы таятся в голове этого воинственного князя.

Задумался старый князь, опустил седую голову на руки, Марине показалось, что между пальцами его заструились слезы.

— Думаешь ли ты, девица, опять туда поехать? — спросил он после минутного молчания.

— Коль успею, так вернусь, а не то до весны с матушкой здесь пробуду!

— В Боголюбове передай сыну мое родительское благословение! Хоть нехорошо поступил он, уехав, со мною не попрощавшись, но зла за это ему я не помню. Коль вздумает отца повидать, пусть приезжает! А за то, что ты мою службу исполнила верно, награждаю тебя денежною казною!..

Обрадованная Марина низко поклонилась князю и отправилась домой. За лето она так привыкла к мужскому платью, что оно нисколько ее не стесняло.

Не меньше Марины была обрадована пожалованием князя и Елена.

Не сиделось отважной девушке дома, все тянуло ее в Боголюбово: и изографное искусство, которое она успела полюбить за это короткое время, и близость брата, а равно и Василько. К тому же она хотела исполнить данное обещание старому мечнику и изографу, вернуться скорее. Оседлала Марина отдохнувшего коня, снова надела доспехи княжего отрока и, распростившись с матерью, пустилась в обратный путь.

XIV

Всю зиму работали боголюбовцы над внутреннею отделкою храма.

За зиму успело вырасти также не мало изб в новом поселке. Не только из соседних городов, но даже из Южной Руси пришло много народу, прослышав, что любимый ими князь поселился в этих местах. К поздней весне обитель с церковью была совсем готова.

В июне было назначено освящение.

Иконы, написанные обоими изографами, поражали своим исполнением. Старик Мирон расписывал стены собора по позолоте, в этом ему помогала Марина. Купол же и верхние паруса было поручено расписать Федору, что он делал с двумя подручными мальчиками. Работа изографов приближалась к концу.

Однажды, уже оканчивая дневную работу, Федор оступился и упал с лесов на каменные плиты храма.

Раздался страшный крик, работа остановилась.

Упавшего изографа подняли и отнесли в избу, он был без чувств. Придя в себя, он слабым голосом позвал своего товарища и чуть слышно прошептал:

— Попа бы мне! Исповедаться…

Отец Николай сейчас же явился к умирающему.

Когда окончилась исповедь и Федор приобщился, он снова подозвал к себе Мирона и начал говорить ему прерывающимся голосом:

— Тебе, старый товарищ, должен я признаться в одном большом грехе и просить тебя, коль возможно будет, исправить его.

Он взял руку старика, точно прося его приблизиться к нему.

— Когда я был еще молод, — начал Федор, — умерла у меня жена, после которой остался у меня сынок. В смутные годы междоусобиц я потерял своего сына, я служил дружинником у князя Изяслава. В одной из битв с князем Юрием я был ранен и упал замертво. Когда я вернулся в наш стан, то не нашел своего сына: он исчез вместе с дружиною. Тщетно искал я его всюду долгие годы, но нигде не мог найти. Я научился изографному искусству и вот уже восемнадцать лет занимаюсь этим. Тебе я поручаю найти моего сына и передать ему все, что я скопил за эти годы изографным делом. Казну я свою схоронил под большим дубом у самого выезда из Ростова…

— Друже, просьбу твою исполнить я готов, но годы уж мои немолодые. Я сам на пороге гроба. Лучше поручи ты это кому-нибудь другому, помоложе!

— Кому же, кому? — тоскливо спрашивал умирающий.

— Да хотя бы моему помощнику, Максиму… Он парень смирный и верный: на твою казну не польстится…

— Что ж? Зови его скорее, пока я в силах передать ему мой наказ!

Мирон поспешно позвал Марину, и умирающий повторил ей все, что сейчас рассказал своему товарищу.

Внимательно слушала Марина, и ей невольно припомнилась судьба сироты Василька.

— А каков собою твой сын?

— Он тогда был еще ребенком. Многое изменилось с тех пор… Помню, что волосом был он рус, глаза имел голубые…

— Не звали ли его Васильком, дядя? — порывисто спросила девушка.

Умирающий вздрогнул.

— Да, так его звали… А ты почему знаешь?..

— Так я…

И девушка стремительно выбежала из избы. Она бросилась к сборной избе, где находились окончившие работы на камнеломнях Фока и Василько, и громко окликнула юношу.

— Беги скорей в изографную избу, там ты Мирону очень нужен. Он меня за тобою прислал. Бежим вместе!

Невольно подчиняясь приказанию девушки, Василько поспешил за нею.

Умирающий тяжело хрипел.

Марина подвела к нему молодого дружинника.

Широко раскрыв глаза, смотрел Федор на последнего, видимо стараясь что-то вспомнить.

— Он, мой Василько! — громко воскликнул изограф. Перед молодым человеком точно открылась какая-то завеса.

— Батюшка! — воскликнул он, падая на колени перед умирающим.

Окружающие не могли удержаться от слез.

Потрясенный неожиданным свиданием, Федор положил левую руку на голову сына и прошептал, слабо возлагая на себя крестное знамение:

— Ныне отпущаеши раба твоего…

Слабая улыбка появилась на губах умирающего, руки беспомощно повисли, и, тяжело вздохнув последний раз, он отошел к Богу.

XV

Старого изографа похоронили возле вновь построенной церкви. Василько, хотя на короткое время узнавший отца, чтил его память и собственноручно выбил из камня крест на его могилу.

В Боголюбове приготовлялись к освящению нового храма. Из соседнего Владимира князь пригласил духовенство.

Ко дню освящения в Боголюбово собралось множество народа, привезено было много больных и калек, которые после молитв у иконы исцелились от своих недугов.

В назначенное время из храма вышел крестный ход, обошедший его троекратно. Прибывший на торжество ростовский святитель благоговейно отслужил литургию и совершил чин освящения.

Игрищ, обычных по праздникам в то время, Андрей, как набожный человек, не пожелал устраивать, но, по окончании трапезы в новой обители, он долго пировал с дружиною и ближними людьми за селом Боголюбовом, на лугу. Немало суздальцев и ростовцев было на этом пиршестве. Все превозносили доброту и щедрость князя.

Братья Андрея, княжившие в Суздале и Ростове, не приехали на освящение храма.

Народ вообще был недоволен своими властителями и намеревался просить Андрея стать их князем, но последний помнил завет отца и не хотел нарушать его.

— Чем сидеть тебе здесь, в Боголюбове, без дела, шел бы на суздальский стол! — подговаривали князя свояки его Кучковичи. — Сам, поди, видишь, как народ тебя любит и ждет не дождется твоего прихода.

Но князь отрицательно качал головою и не хотел следовать их советам.

Стало вечереть. Теплый июньский день кончался. Усталые пирующие готовы были расходиться, тем более что гостям, прибывшим на торжество, возвращаться было не близко.

Вдалеке на дороге заклубилась пыль.

— Кто-то сюда спешит, — заметил Иван Кучкович, — ишь как понукает коня!

— И впрямь кто-то сюда поспешает! — добавил Семен.

Все с нетерпением ожидали, когда всадник подъедет к княжему шатру.

Вот он соскочил с усталого коня, бросил поводья и вошел в шатер. Подойдя к князю, он низко поклонился и произнес:

— Князе Андрее! Родитель твой, князь Юрий Владимирович, преставился!

Не ожидавший подобной вести, Андрей взволнованно встал со своего места и сотворил крестное знамение:

— Помяни, Господи, усопшего раба твоего в селениях святых!

И, обращаясь к гонцу, проговорил:

— Расскажи мне, как произошла его кончина? В княжеской ставке воцарилась чуткая тишина.

— Мая в пятнадцатый день, — начал гонец, — родитель твой, великий князь наш Юрий, встав ото сна, был радостен. и весел. Не раз он вспоминал и про тебя. Вершил дела, чинил суд и расправу, а под вечер на пир идти изволил к Петриле, боярину, что был его любимцем. В свои хоромы после пира он вернулся, на отдых лег и больше не вставал. Что с ним тут приключилось, мы не знаем… Но мы нашли его уже почившим…

Задумчиво слушал Андрей рассказ о смерти отца. Он много перечувствовал в эти минуты. Позднее сожаление о том, что его не было в это время около отца, заставило больно сжаться его сердце.

— За киевский стол я спор держать ни с кем не стану! Останусь здесь!..

— Как поволишь, княже! Мы из твоей не выйдем воли! — с поклоном отвечал гонец.

— Себе вы сами избирайте князя!.. — докончил Андрей.

Весть о кончине великого князя киевского прервала пир.

Все поднялись из-за стола, Кучковичи ходили между именитыми суздальцами и ростовцами и уговаривали их вторично звать к себе князем Андрея.

— Теперь наверно он пойдет! Отца уж нет в живых! Своя воля…

И еще недавно находившаяся в зародыше мысль о приглашении Андрея княжить в Ростов и Суздаль была близка к осуществлению.

Один из именитых суздальцев, пошептавшись со своими товарищами, подошел к князю, низко поклонился ему и промолвил:

— Мы бьем тебе челом, наш прирожденный князь, твоею вотчиною Суздалем и просим княжить и нами володеть!

Нерешительно посмотрел Андрей на стоявших перед ним суздальцев.

— Что вам сказать в ответ, друга, не знаю! Что Суздаль, что Ростов, все нераздельно, все едино… Коль сяду я на суздальском столе, а на ростовском останется мой брат Мстислав, пойдут раздоры. Враги придут извне и, пользуясь раздором нашим семейным, захватят Суздальскую землю и водворят другой порядок!

— Тебя мы также просим, княже! — стали просить Андрея ростовцы. — Княжи у нас, от Суздаля мы не отстанем!..

— А как же быть мне с братьями, Мстиславом и Василько? Родительский завет нарушить?!

— Братьям ты, княже, дай удел другой! Они ведь малолетки… За них бояре наши правят…

Долго не соглашался еще на просьбы ростовцев и суздальцев Андрей, но, замечая, что просьбы их не ослабевают, решительно проговорил:

— Ну, коли так, да будет Господня воля! В Ростов и Суздаль сяду я на княжий стол.

Согласие Андрея было принято всеми с радостью.

XVI

Андрей был прав, снять малолетних братьев с княжения было нетрудно. Суздальцы и ростовцы давно уже прочили себе в князья Андрея. Избрание его было единодушным.

Вскоре Андрей перебрался с дружиною в Суздаль, бывший стольным городом его отца Юрия. Все-таки не забывал он Владимира и часто, отправляясь на охоту, проживал в нем по нескольку дней.

За это время основанное им село Боголюбово продолжало расти и увеличиваться. Чудотворная икона в его храме привлекала много богомольцев, между которыми немало было вышгородцев, приходивших поклониться их бывшей святыне.

Дружина князя, в которую зачислили и Марину под именем Максима, перебралась вместе со своим властелином в Суздаль.

Главными советниками князя остались его свояки Кучковичи и старый мечник Михно, тогда как братья его, Мстислав, Василько и Всеволод, а точно так же племянники его Ростиславичи, принуждены были удалиться вместе с матерью своею, мачехою Андрея, греческою царевною, на ее родину, в Грецию, где ее брат, император Мануил, принял их дружелюбно.

Наезжая во Владимир, Андрей украшал этот город. На другой же год своего княжения в Ростово-Суздальской земле он построил во Владимире великолепный храм Успения Божией Матери из белого камня, привезенного от болгар. Верх храма был позолоченный. В эту церковь поставил он привезенную из Вышгорода чудотворную икону. Кроме того, им были построены в этом городе два монастыря: Спасский и Вознесенский.

Нарочно для этого приглашенные иностранные мастера строили и вместе с русскими изографами расписывали стены храма.

После отъезда из Суздаля братьев и племянников Андрея, а равно и «мужей отца своего передних», стоявших за волю покойного Юрия, князь приобретал все больше и больше влияния в обоих избравших его городах.

Хотя горожане, подтвердившие избрание князя на вече, гордились своим старейшинством, это не нравилось Андрею, властный характер которого «един быти властель во всей Ростовской и Суздальской земле».

В любимый им Владимир шло немало народа из Южной Руси на жительство, в особенности много их пришло из Вышгорода. Несмотря на то что Андрей тайно покинул их, вышгородцы любили его, и привлекала их сюда также старинная святыня.

Князь поощрял переселение южан, зная, что они могли составить для него могучий оплот против своевольных жителей Ростова и Суздаля, желавших, чтобы воля князя шла об руку с волей народной.

Желая угодить переселившимся во Владимир южанам, Андрей назвал многие места в этом городе такими же именами, как и в Киеве. Во Владимире были и река Лыбедь, и Печорный город, и Золотые ворота с церковью над ними. Чтобы довершить сходство с Киевом, Андрей построил Десятинную церковь во имя Божией Матери, на содержание которой он отделил из своих доходов десятину, то есть десятую часть. Подобное отношение князя к церкви привлекало к нему сердца и любовь владимирцев.

Власть его укреплялась все сильнее и сильнее.

Набожность Андрея была у всех на виду. Ежедневно он посещал храмы, где усердно со слезами молился, раздавал всенародно щедрую милостыню, кормил сирых и убогих, не забывал обителей, жертвуя на них крупные суммы. Часто видели его входящим ночью в храм, где, при свете мерцающей лампады, он долго один молился.

Опасаясь своеволия Ростова и Суздаля, нередко изгонявших князей и предписывавших им свои условия, причем младшие города и пригороды следовали их примеру: «На чем старшие положат, на том пригороды станут», — Андрей решил окончательно перебраться во Владимир и учредить в нем митрополию. Но на это патриарх не согласился.

Названые братья Фока и Максим хорошо устроились новой столице. За труды при постройке церкви князь пожаловал им и землю, и срубы для жилья.

XVII

Мирные занятия князя заставляли роптать скучавшую по бранному полю дружину.

— Княже, — обратился к Андрею любимец его Михно, — дружина твоя сетует, что мечи ее затупились, лень обуяла. Не с кем переведаться, негде молодцам разгуляться!

Князь пристально посмотрел на мечника.

— Ишь, не терпится молодцам! Что ж, потешу вас!..

— На кого пойти войной удумал, княже?..

— О вечер соберем совет и рассудим…

В новых княжих хоромах собрались бояре, свояки князя Кучковичи, мечник и многие именитые граждане Ростова и Суздаля.

Состоялся совет.

— Давно уж не живут с нами в ладах болгары, — начал князь, — набеги на области наши творят, в полон людишек уводят… Поучить бы их надо!

— Доподлинно, что так! — отозвался Иван Кучкович. — Сам я наслышан об этом. На днях прибег ко мне парень, сказывал, что болгары разорили село, где он жил, и народ в полон увели.

— Неверные они! Им Мухаммед зло против христиан чинить заповедал! — сказал кто-то из граждан. — Я хорошо их знаю.

— За дерзость их следует поучить! — заметил князь.

— Чего ж тут ждать? Поволь лишь, княже! Мы готовы хоть сейчас идти на них! — горячо вмешался Михно.

От внимательного взгляда Андрея не ускользнула общая готовность идти на неверных.

— Завтра утром отслужим мы молебствие Пречистой, помолимся Владычице усердно, соберем дружину и ударим на болгар!

— Мы все готовы идти вслед за тобою, княже! — раздались голоса.

Поход был решен.

Наутро следующего дня в новом храме отслужили обедню, за которой сам князь и вся дружина приобщились Святых Тайн. Отслужив перед собором торжественное молебствие, духовенство подняло на носилках чтимую святыню и ее понесли, осененную знаменами, впереди рати. Жители провожали уходящих в поход, дружина рвалась в бой с неверными.

Чудный летний день веселил взоры и вселял в дружинников уверенность в успех похода.

В рядах дружины ехали и Василько с Фокой, Марина, или Максим, полюбившийся за последнее время князю, шел с его княжими отроками. Хотя ратное дело далеко было не по сердцу девушке, пристрастившейся к изографному искусству, но все-таки она не желала оставить князя и отправилась вместе с ним в поход.

Царство Болгарское лежало по ту сторону Волги. Приходилось идти малозаселенной стороною, дремучими лесами; местами были топи, но дружина шла быстро вперед, преодолевая все препятствия, встречавшиеся на пути.

Болгары не ожидали нападения. Они в это время делали набег на русские поселки, расположенные вверх по Волге.

Узнав, что суздальцы двигаются на них, болгары вернулись обратно и столкнулись с русскими недалеко от своего главного города Ибрагимова, который русские называли Бряхимов. Грозно сошлись между собою обе рати. Закипела сеча. Стойко держались неверные, защищая родной город. Немало полегло их в этой битве.

Поплатились и суздальцы. Меткие стрелы болгар со свистом разили храбрых дружинников Андрея. Пал старый Глеб: вражеская стрела пронзила ему грудь.

Одно время казалось, что русские дрогнули и готовы были обратиться в бегство. Болгары одолевали. Но вдруг подскакал на лихом коне княжий отрок Максим и крикнул звонким голосом:

— Вперед, во славу Пресвятой Богородицы! — и первым бросился на неверных.

Василько и Фока также поскакали, вслед за ними бросилась тучей дружина.

Не выдержали отчаянного натиска враги, пришли в смущение. Воспользовавшись их замешательством, дружинники ворвались в город. Ибрагимов был взят. Болгарский князь бежал.

Князь Андрей вместе с духовенством молебствовали на реке. Победа над болгарами приписана чуду Пресвятой Богородицы.

В память этой победы было установлено празднество водоосвящения, совершаемое до наших дней первого августа.

Радостно вернулись домой русские после победы.

Впоследствии цареградский патриарх, по просьбе князя утвердил этот праздник православной церкви, победа русских совпадала с победою императора Мануила над сарацинами.

XVIII

Снова потекли дни мирных занятий во Владимире.

По-прежнему князь употреблял все силы, чтобы возвысить этот город над другими городами, удерживаясь временно от ссоры с князьями, в особенности Южной Руси, влияние которых было распространено на Новгород, где «на столе» сидели Святослав и Давид, сыновья нового великого князя киевского Ростислава, считавшегося одним из главных врагов Андрея.

Готовя себе опору в ожидаемой борьбе с Ростиславом, Андрей вступил в союз с князем Изяславом, отдал за его племянника Святослава свою дочь и послал часть дружины, чтобы защитить город Вжищ, принадлежащий его новому зятю.

В число дружинников случайно попали и названые братья. Близость Вжища от Киева заставила их подумать, что можно навестить мать и сестру.

За последнее время князь поставил их в числе старших дружинников… Бросить младших самовольно они не решились, тем более что ждали нападения Ростислава на Вжищ. Появление дружинников Андрея в Киеве было бы замечено.

После смерти Юрия возник спор за Киев между Ростиславом Мстиславичем и черниговским князем Изяславом Давидовичем, хотя Ростислав и был выбран великим князем киевским, а в Новгороде и Торжке княжили его оба сына, Святослав и Давид, но Андрей не хотел признавать ни одного из них.

Пользуясь образовавшеюся в Новгороде стороной, враждебною молодым князьям, князь Андрей послал в Новгород следующее требование:

«Да будет вам ведомо, я хочу искать Новгорода добром или злом, чтобы вы целовали мне крест, иметь меня своим князем, а мне вам добра хотеть!..»

Послание Андрея еще более восстановило враждебную к князьям сторону новгородцев.

Загудел вечевой колокол, собрали вече.

— Осударь Великий Новгород! — обратился к собравшимся посадник Захарий. — Хочет воевать нас и завладеть Новгородом Великим князь Андрей Суздальский! Что должно ему отвечать? Рассудите!

Стоящие за Андрея первые закричали:

— Это князь, какого нам надо!.. Не то что наши… Не они нами правят, а отец их, Ростислав, из далекого Киева.

— Их не один, а целых двое… К чему князя второго?!

— Истинно так… Лишние тяготы Новгород только из-за них несет…

— Не надо нам Давида! Вон его из Торжка! Пусть уходит к отцу в Киев! — заговорили третьи.

— Зовите на вече князя Святослава! Пусть выслушает наше решение!

Трепещущий Святослав скоро появился среди толпы.

— Коли Осударь Великий Новгород желает, я сниму брата из Торжка и пошлю к родителю в Киев!.. — согласился он.

— Пошли сейчас! Не медли! — кричали новгородцы. Святослав на другой день сместил своего брата Давида и отослал в Киев.

Но этим недовольство новгородцев против своего князя не окончилось. Народ все время волновался. Преданные Андрею люди разжигали страсти толпы. Всюду — на торжищах, площадях — шли разговоры про суздальского князя, восхвалялась его воинская доблесть, его заботливость о жителях, об улучшении им городов, украшении церквей и его благочестии.

— А наш-то?! Когда его в церкви-то увидишь?! Все более по пирам да ловам! — презрительно заметил какой-то торговый гость.

— Молод он больно… Забавы все еще на уме… — отозвался толстый квасник Неклюда.

— Сменить бы нам его, братцы! До добра не доживем мы с ним!

— Прав ты, Микита Степаныч! — сказал солидны тысяцкий. — Потолковал бы ты ноне кой с кем потайно, там тебе бы все разъяснили!

Неприязнь к Святославу росла с каждым днем, пока наконец, восстановленная против князя толпа не схватила его на Городище и не отправила под стражу в Ладогу. Жену его заключили в монастырь святой Варвары, схватили изменническим образом княжескую дружину, перековали ее, и чернь начала грабить именье князя.

— Дикий зверь проснулся! — тревожно говорили между собой бояре. — Спешить нам надо избрать другого князя…

— Не иначе как спосылать послов, просить у князя Андрея, чтоб сына своего он дал нам на княжение!

XIX

Задумчиво сидел Андрей в своих покоях, когда Марина, все еще остававшаяся в мужской одежде и считавшаяся княжим отроком, вошла к князю и доложила о посольстве из Новгорода.

Князь чуть заметно улыбнулся.

— Одумались, прислали звать меня княжить над ними!

— Прикажешь звать сюда их, княже? — спросила Марина.

— Пожди! — коротко приказал князь и стал раздумывать, что ему сказать послам. «Аль зятя, может быть, просить у меня станут, чтобы его на новгородский стол поставил?» — думал он.

— Зови сюда послов!..

В княжьи покои вошли новгородцы. Тут были бояре, богатые торговые гости; духовенство отсутствовало. Низко поклонившись князю, они стали просить его послать на княжение в Новгород сына.

Андрей отлично понимал, что исполнять желание новгородцев — это значит давать им повод считать себя самостоятельными.

— Спасибо, други, за честь! Но памятно еще мне, как вы прогнали брата моего Мстислава… И с сыном вы моим поступите, наверно, так же!

— Клянемся в верности мы сыну твоему!

— Отлично клятвы все я ваши знаю… Сегодня мил один вам, а завтра день — другой…

— Послушай, княже! Поверь словам ты нашим… Мы крест святой готовы целовать!

— Коль так, — смягчаясь, заметил Андрей, — заместо сына я дам на стол вам племянника Мстислава.

— Как ты поволишь, княже! Его мы лаской встретим, и Новгород Великий ему на верность поцелует крест…

— Так помните свое вы обещанье! Коль от него отступите, пойду на вас войною…

— Верь нам, надежа-князь! Мы слова не нарушим! — ответили дружно новгородцы.

В тот же вечер, отпировав по случаю избрания нового князя, новгородцы вместе с ним вернулись домой, оставив Андрея довольного тем, что посадил в Новгороде князя «на всей своей воле». Ему было все равно, кто бы там ни княжил, лишь бы это был его ставленник, и чтобы таким образом у новгородцев вошло в обычай получать себе властелина от суздальского князя.

Не надолго пришлось успокоиться Андрею, снова заволновался Осударь Великий Новгород.

Причиною этого волнения был сам князь суздальский.

Поладил он с прежним врагом своим Ростиславом, князем киевским. Он, узнавший силу Андрея, стал угождать ему во всем, а Андрей, в угоду ему, велел новгородцам снова взять себе на княжение сына Ростислава, Святослава.

Укорили новгородцы суздальского князя:

— Мы слово держим и обещанье, на которое крест целовали, исполняем. А ты свое забыл, — внушительно произнес посадник Захарий.

Не понравилось Андрею замечание.

— Не мне тебя слушать, Захарий! Не изменил я свое слово, а такова моя княжая воля… Для вас она закон…

Затаили вольные новгородцы обиду, взяли себе изгнанного князя, но не прошло и двух лет, как снова прогнали Святослава и послали к новому киевскому князю Мстиславу Изяславичу просить у него сына на княжение.

Страшно разгневался князь суздальский, узнав о своевольном поступке новгородцев, и решительно потребовал от них, чтобы они вновь приняли изгнанного Святослава.

— Не будет вам иного князя против этого!

И послал к Новгороду свое войско.

XX

Сам князь не отправился с войском к Новгороду, а остался во Владимире. С ним осталась часть дружины и его отроки.

Марина, несколько раз за последнее время навещавшая мать в Киеве, надумала перевести ее во Владимир. Но старуха не решалась покинуть родных мест, хотя страшно тосковала о сыне.

Марина, несмотря на свою службу у князя, находила время заниматься у старого Мирона изографному искусству, в котором совершенствовалась все больше и больше. Полюбила она также игру на гуслях.

Узнав об этом, князь, утомленный дневными заботами, приказывал ей часто играть.

— Ты изрядно научился играть, Максим! — говорил он. — Звуки гусель услаждают мою душу… Спой, Максим! А я послушаю.

И Марина, перебирая струны, приятным голосом напевала древний «сказ».

Князь внимательно слушал «сказ» и, замечая, что отрок утомился, ласково отпускал его.

Как-то раз, направляясь в изографную избу, где она по-прежнему жила, молодую девушку кто-то окликнул:

— Постой, добрый молодец! Куда спешишь? Дай с тобой повидаться!

Голос показался Марине знаком, она остановилась. К ней подошел старик нищий, которого она встретила, когда в первый раз ехала в село Боголюбово.

— Вот видишь, паренек, где встретиться привелось! Сказывал, что у Владычицы свидимся!

— А, это ты, дедушка! — обрадовалась Марина. — А уж я не чаял тебя и в живых встретить!

— Господь привел! — сказал старик и, пристально глядя на Марину, продолжал: — Судьбы Господни неисповедимы. Ты вот на меня смотришь и думаешь: какой он оедный, несчастный… А я на тебя смотрю и тоже думаю, 'то ты не то, что есть на самом деле…

Марина вздрогнула.

— Не бойся меня, паренек! Не по огласку тебе я это сказываю… Только, ох, жилося тебе до сих пор счастливо, привольно, а ныне много слез придется тебе пролить, много горя изведать.

— Ну, а после? — с любопытством спросила девушка.

— Бог милостив… Все тучки пройдут, опять солнышко засияет, да еще ярче, чем прежде… А пока прощай, милый! — И, наклонившись к Марине, он тихо прошептал: — Князю своему прикажи беречься!.. Не ровен час…

Девушка испуганно посмотрела на нищего.

— Напугал ты меня, дедушка! Как хочешь, а пойдем месте к князю!

Нищий колебался.

— Что ж? Пожалуй, я не прочь.

Приближенному отроку был всегда разрешен доступ к князю.

Несмотря на позднее время, их сейчас же допустили в княжеские покои. Максим вошел в опочивальню князя, а нищий дожидался в сенях.

— Вернулся, Максим? — ласково спросил князь. — Какая нужда до меня у тебя приключилась?

— Чудной старик нищий со мною повстречался, — смущенно проговорил Максим. — Послушай его, княже! Он вещее прорицает.

— Впусти его! Послушаю, что скажет!..

Старый нищий вошел. Пристально посмотрел на него князь. Ему показалось знакомым лицо старика. «Где и когда я видел эти черты, эти глаза?» — мелькнуло в голове князя.

— Что скажешь, друг? — обратился он к нищему.

Потупя взор, еле слышно последний начал говорить:

— В далеких степях половецких, у славного князя Аэпы, была красавица дочь. Полюбился ей статный русский князь Юрий, по прозванию Долгорукий. Соединил Господь их браком. Среди детей, рожденных от этого союза, был один, высоко отмеченный судьбою. Все было дано ему: мужество, сила и храбрость, ум острый властителя-мужа. В кровавых боях прошло его детство, но средние годы протекали спокойно, враги трепетали пред ним. Благочестием полон, воздвиг он множество храмов, но тяжкие дни испытаний в грядущем ему уготовила старость. Не должен вверяться он близким своим — иначе погибнет!..

Нищий замолк, молчал и князь. Он протянул старику кису с деньгами, но тот отрицательно покачал головой.

— Не надо мне, раздай убогим! А я — я буду молить Творца, да сохранит Он тебя невредимым! — проговорил старик и, поклонившись князю, вышел.

— Оставь меня одного! — прошептал Максиму расстроенный князь.

XXI

Марина рассказала о встрече со стариком нищим Мирону.

Старый изограф, тяжело вздохнув, промолвил:

— Ой, не говори, паренек! И впрямь собираются грозные тучи над матушкой-Русью… Много годов живу я на белом свете, и все нет мира между князьями нашими… Знаешь, паренек, «сказ» про веник. Может, слыхивал? А коль не слыхал, так я тебе расскажу! Было у стар-человека много сынов. Задумал он умирать, позвал детей своих к себе и показывает им веник: «А ну-ка, сынки милые, попробуйте-ка сломать его!» Пытались сыновья — не могли. Развязал старик веник: «А теперь попробуйте!» — сказал он им, подавая по прутику… Стали сынки ломать — все прутья переломали. «Вот видите! — сказал отец. — Коли вместе, дружно жить будете, никакая вас сила не осилит, а если вразброд пойдете да друг на друга восстанете, враги вас легко порознь одолеют, и пропадете вы, как эти прутики!» Так и наши князья, — закончил Мирон, — коли жили бы в миру, силу бы хранили, а то теперь совсем пропадают!.. Слушай, молодец! — промолвил старик. — Придет время, когда тебя и меня не станет: сольется вся Русь под единою властною рукою, сильна, могуча сделается она, и никакой враг ее тогда не одолеет!

С изумлением слушала Марина пророческие речи старого изографа; такою искренностью дышали они в устах этого простого старика.

Мирон, кряхтя, улегся на покой, девушка вышла из избы и, пораженная чудной красотою ночи, долго сидела на завалинке, мечтами переносясь к далекой от нее матери и обоим братьям, родному и названому. Она невольно тосковала по ним, сердце болело от неизвестности.

«Господи, помоги мне все так устроить, чтобы я могла перевезти сюда свою матушку и смело открыться братьям!»

Теплая летняя ночь охватила ее.

Она сознавала, что какое-то странное чувство, кроме родственного, к Василько проникло в ее сердце. Ей нравился этот простодушный дружинник, благодаря ей успевший свидеться с умирающим отцом. О, как отрадно было бы Марине открыться в эту минуту Василько! Но она этого не сделала: ее удержал ложный стыд. Но теперь, когда он и Фока так далеко от нее, когда стрела лукавых новгородцев каждую минуту могла сразить их обоих, девушка считала себя виноватой в том, что она раньше им не открылась.

«Даже сам князь не знает моего обмана! А это великий грех перед Богом и перед ним! Притворяться я больше не могу! Я должна завтра же открыться князю!»

И, успокоенная своим решением, Марина вернулась в избу, усердно помолилась и заснула.

«Утро вечера мудренее», — говорит пословица…

Чуть свет на княжий двор прискакал усталый гонец. Полусонный страж с изумлением посмотрел на него.

— С вестями к князю! — прохрипел посланный торопливо, сваливаясь с лошади.

— Постой, брат! Нужно разбудить княжего отрока! — и страж рукоятью бердыша постучал в дверь, за которой спала Марина.

Девушка испуганно вскочила.

— Гонец до князя! — крикнул из-за двери ей стражник.

— Пусть пождет!..

Накинув на себя кафтан, Марина побежала к князю

Он уже проснулся и стоял на молитве. Тревожно сдвинулись брови князя.

— Позови сюда гонца!

Тот не замедлил явиться.

— Откуда?..

— Из твоей рати, княже! — и, не дожидаясь дальнейших расспросов, продолжал: — Князь Роман прошел в Новгород другим путем… Ему в подмогу идет дружина и; Киева. Боярин Семен Кучкович и мечник твой Михно послали тебя спросить, что делать?..

На минуту Андрей задумался. Он пристально посмотрел на гонца и степенно промолвил:

— Пусть отступят!.. После я дам приказание…

Гонец тотчас же умчался обратно, а князь велел некоторым из своих отроков, в том числе и Марине, готовиться к отъезду.

— Ступай, Игорь, в Рязань! А ты, Савелий, в Муромград!.. Проси князей от имени моего идти со мною на Мстислава! Ты, Олекса, скачи к половцам…

И князь разослал своих отроков к союзным князьям, прося их соединиться с ним, чтобы идти на общего врага. Любимый княжий отрок Максим был послан в Переяславль к брату Андрея Глебу. С новгород-северскими князьями Андрей уже давно вел переговоры об этом. Они были готовы прийти к нему на помощь.

Разослав гонцов во все стороны, князь стал готовиться к походу.

XXII

Главною заботою Андрея было вернуть свою дружину и, пользуясь отсутствием киевской рати, неожиданно надвинуться на Киев.

Вернувшиеся из-под Новгорода Михно и Кучковичи рассказали, что они сожгли селение Новый Торг и опустошили новгородские села.

— Хотя и удалось нам, — продолжал Михно, — пути с Киевом перерезать, а все ж князь Роман другой дорогою прошел туда!..

— А в Новгороде что творится? — спросил князь.

— Обозлены на тебя, княже! — ответил Семен. — Толкуют, что права от них ты хочешь отнять. Свободе, мол, новгородской пришел конец…

— Языка добыть нам удалось… Так сказывал нам… Посадник де Захария убит новгородцами… Другого выбрали, Якуном звать, — заметил Иван.

— Побито сторонников твоих немало! — сказал Михно.

Задумался Андрей.

— Эх! У новгородцев по старой памяти, что по грамоте! Попомню им… От памяти моей уж им икнется… Что ж, вели звать народ! — обратился князь к Михно. — Бей в било! Пусть знают, за правое, мол, дело мы идем!

Собрались владимирцы на площадь. Рослый бирюч зычным голосом начал:

— Люди владимирские! Обижен наш князь Андрей Мстиславом киевским. Обижен кровно… Обида та произошла от новгородцев… Сказывали они, что от прародителей, князей наших, свободу имут… Когда бы так было, то разве прежние князья велели им преступать крестное целование и ругаться над внуками и правнуками их?..

Долго выкликал бирюч, перечитывая обиды новгородцев и польстившегося на их обещания киевского князя.

На другой день бирюч перебрался в Суздаль, а затем в Ростов. В этих городах, по приказу князя, был тоже созван народ и сделаны воззвания. Одиннадцать князей изъявили свое согласие идти с дружинами и ратями против Киева вместе с Андреем.

Только один брат Андрея, Михаил, княживший в Торжке, да Святослав Черниговский не присоединились к рати. Михаил вместе с присланными из Киева берендеями и черными клобуками пошел на помощь к Новгороду, но один из союзных князей перерезал ему путь и взял в плен.

Суздальская рать под предводительством сына Андрея, Мстислава, и боярина Жидиславича двинулась к югу на соединение с другими.

Зима приходила к концу. Чем дальше к югу подвигались суздальцы, тем сильнее чувствовалось приближение весны. Март вступал в свои права.

— Ишь, травка уж показалась! — восхищались дружинники. — Коней подкормить можно, а то заморились больно…

Ехавшие рядом Фока и Василько с тревогой думали о матери.

— Уж и не знаю, жива ли старуха? — говорил Фока. — Да и о сестре давно ни слуху ни духу…

— Эх, как бы их вызволить из Киева! Как бы обиды им там не было! — воскликнул Васильке

— Я тоже об этом думаю, — отозвался Фока.

Порывавшаяся открыться князю Марина должна была отказаться от своего намерения: она шла вместе с переяславскою дружиною на соединение с главными силами.

Дружина быстро двигалась вперед, скоро Андрей соединился со своими подручниками в Вышгороде, своем бывшем уделе. Общий стан был заложен под Киевом, близ Кирилловского монастыря, и, раздвигаясь, железным кольцом окружил город.

— Эх, как бы нам пробраться в город да вызволить матушку! — снова высказался Фока.

— Что ж? Попытаем счастья, пройдем как-нибудь! — отозвался Василько.

То же самое намерение имела и Марина.

— Позволь, княже! Я разведаю, где легче нашей рати; прорваться в Киев!

— Да ты ведь, Максим, здешний, тебе лучше это знать! Ступай! — согласился князь.

Девушка сейчас же отправилась. Она знала хорошо! расположение городского тына и сумела незамеченной пробраться в город. Добраться до материнского дома для нее; не составляло никакого труда. Появление дочери сильно обрадовало вдову.

— Ах, ты, моя ясочка! — говорила она, обнимая девушку. — Как ты сюда могла добраться?.. Ведь суздальцы кругом стоят, никого не пускают!

— Да, удалось, маменька! — весело рассмеялась Марина. — Приведет Бог и выбраться с тобою вместе.

Елена испуганно взглянула на нее.

— Куда, милая?..

— Здесь тебе оставаться, матушка, не следует!.. Суздальцы город возьмут, сожгут и разграбят… Сейчас же и отправимся!

— Как, доченька? Ночью?..

— А днем и не проберешься: увидят…

После долгого раздумья вдова наконец решилась. Обе женщины собрались и тихонько вышли из дому. Марина пошла обратно той же дорогою, но близ тына они были схвачены ночным дозором.

XXIII

— Какие люди? Куда идете? — грубо спросил их стражник.

— Здешние, киевские! — отозвалась Елена.

— Ой, так ли? Пойдем в избу, огонь я вздую да посмотрю на вас!

Волей-неволей Елена с дочерью вошли в избу.

Марина могла убежать, но не хотела оставить мать.

При свете лучины суровый страж пытливо взглянул на Елену и, очевидно, признал в ней киевлянку. Костюм Марины выдал в ней чужого.

— Ты можешь идти! — обратился он ко вдове. — А тебя, молодец, здесь попридержим до света!

Елена, в свою очередь, решила не покидать дочь и осталась с ней. Тревожно ожидали они рассвета. Марина сознавала, что дружинники сейчас же признают в ней суздальца.

В голове зародился план побега. Начало светать. В суздальском стане, за стенами города, запели трубы. Тыновая стража сменялась.

Пользуясь этим, Марина вместе с матерью выбрались из избы и быстро направились к той лазейке, через которую и пробралась вечером девушка. Побег их был замечен стражей, беглянок вернули и, как подозрительных людей, отправили на княжий двор.

Здесь была собрана часть дружины, присутствовали и ближайшие советники князя.

— Баба-то здешняя, а парень-то, кажись, суздальский! — заметил боярин Бориславич, обращаясь к князю.

— Ну, так отпусти старуху! — проговорил князь. — А парня попридержи.

Елена пыталась дело разъяснить, что пойманный с нею — не парень, а девушка, но ее не слушали и вытолкали с княжего двора. Марина была связана и посажена в пустую избу.

Исчезновение любимого отрока опечалило князя Андрея. Он несколько раз осведомлялся о нем, но никто не знал, куда тот девался.

Осада Киева началась.

Каждый раз, когда Киев был осаждаем врагами, он больше дня не выдерживал осады и обыкновенно сдавался, но на этот раз Мстислав, сознавая, что, сдав город, он навсегда потеряет свой стол, долго выдерживал осаду и бился со врагами.

— Не легко брать город-то! — заметил Андрею двоюродный брат его, Владимир Андреевич. — Много наших полегло…

— О сей день возьмем! — отозвался Олег Святославич.

— А почему ты так думаешь? — спросил Андрей, пытливо глядя на него.

— Извет был, что берендеи и торки не хотят более стоять за Мстислава!

Задумался суздальский князь.

— Коли так, — промолвил он, — обойдем город с тылу! Ты, Жидиславич, иди с той стороны, а мы отсюда с сыном ударим!

Разговор происходил на рассвете двенадцатого марта, на второй неделе поста.

Снова запела труба, созывая полки, и соединенная рать с первыми солнечными лучами двинулась со всех сторон на Киев.

Олег сказал правду: торки и берендеи не стали защищать город и перешли на сторону врагов.

Суздальцы, обойдя с тылу, ворвались в город, сбили тыновую стражу и ударили на киевскую дружину. Несмотря на упорное сопротивление, суздальцы двигались все дальше и дальше.

Боярин Бориславич тихо сказал Мстиславу:

— Что стоишь, княже? Беги из города! Нам их не превозмочь!

Встревоженный Мстислав засуетился:

— Куда ж бежать мне?..

— Скачи в Васильев немедленно! Мы пока задержим врагов, а потом поскачем вслед за тобою!

Князь бежал, не успев захватить с собой жену и сына. Киев достался суздальцам и был взят ими «на щит».

XXIV

Первою заботою Фоки и Василько, когда они во главе передовой дружины ворвались в город, было отыскать Елену. Но в суматохе им это удалось не скоро.

Заняв княжий двор, дружинники посбивали тяжелые засовы хором, вошли они и в избу, где находилась связанная Марина.

— Э, да это, никак, наш княжий отрок! — воскликнули они и кинулись освобождать ее от веревок.

Марина бросилась также на поиски матери, но найти ее среди бежавшей толпы киевлян не удалось. Во время поисков она снова наткнулась на Фоку и Василько.

— Кого ищете, друга? — спросила она дружинников.

— Мать!.. — с отчаянием в голосе воскликнул Фока. — Здесь она проживала.

Марина чуть не выдала себя.

— Давайте я вам помогу! — порывисто проговорила она.

— Спасибо скажем! — в голос отвечали названые братья.

Василько поймал пробегавшего мимо коня, Марина вскочила на него, и все трое отправились на поиски. Долго искали они вдову, но поиски не увенчались успехом.

— Не видать нам, должно быть, больше родимой матушки! — грустно промолвил Фока. — Пропала, и с сестрой вместе…

Печально опустив голову, ехала с ними Марина, ей тоже казалось, что матери нет больше в живых, что она убита в суматохе битвы.

Когда после взятия Киева князья сошлись в княжеских хоромах, Андрей недовольно проговорил:

— Почто такая сеча? К чему погибло так много православных?

Закручинились и остальные князья. Полуразрушенный город являлся для них живым укором.

— Кого ж назначишь ты здесь князем? — спросил Давид Ростиславович, надеявшийся, что выбор Андрея падет на него.

Андрей, не желая выдавать князьям своих планов, уклончиво ответил:

— Кого Бог соизволит!

Он понимал, что древний Киев потерял свое вековое старейшинство. Он мог посадить на киевский стол какого-нибудь незначительного князя, послушного его воле. Потерявший свое значение от междоусобиц русских князей город не был страшен теперь Андрею. Но все-таки выбор пал на брата Глеба.

Выбор не был особенно приятен другим князьям, надеявшимся получить киевский стол. Андрею нужно было вознаградить их.

— Князья! — обратился он к своим союзникам. — Я приглашаю вас идти вместе со мною на Новгород!..

Князья, обрадованные этим предложением, охотно согласились.

— Да, уж пора проучить новгородцев: зазнались они! — сказал Олег.

Он думал, что, захватив Новгород, Андрей посадит на новгородский стол его брата, Игоря. Ту же надежду питали и другие союзные князья, владевшие малыми уделами.

— Как поступить, други, с княгиней, женой Мстислава? — спросил снова Андрей.

— Негоже будет изобидеть ее! — отозвался Владимир Андреевич. — Отошлем ее вместе с сыном к мужу! Мы с бабами не воюем…

— Сынишку-то попридержать бы надо: пусть заложником будет! — заметил Рюрик Ростиславич.

— Бог с ним, — благодушно решил Андрей, — отпустим его! Мстиславу теперь уж не подняться!

И семья бывшего киевского князя была отпущена.

Мечты Андрея сбылись. Юг был обессилен, разбит и посрамлен. Ничто не мешало северным городам усиливать свое могущество, расти и богатеть.

Андрей хорошо понимал, что он теперь самый сильный и влиятельный из князей и ему должны подчиняться остальные.

Оставаться дольше в Южной Руси ему было незачем, он торопился двинуться к Новгороду, чтобы скорее покончить с ним. Посадив Глеба на киевский стол, предоставив ему возобновлять полуразрушенный город, суздальский князь вместе с союзными ратями двинулся на север.

Андрею необходимо было зайти к себе во Владимир, чтобы пополнить свою рать, часть которой полегла под стенами Киева.

XXV

Грустными возвращались названые братья и Марина. Следы пропавшей без вести Елены не были найдены.

Какая-то тайная сила удерживала девушку открыться братьям, и они по-прежнему считали ее княжим отроком. Полная неожиданностей боевая жизнь заставляла Марину забывать свой пол, она делила наравне с другими дружинниками все трудности и невзгоды похода.

Нередко, желая развлечься, приглашал ее князь Андрей и заставлял играть на гуслях. Отдавшись мыслям об исчезнувшей матери, девушка выливала свою скорбь в печальных звуках инструмента, в них находила она отраду и забвение своему горю.

— Ты еще искуснее стал играть, Максим! — заметил князь, прислушиваясь к мелодичным звукам инструмента. — Чую, что на душе твоей какое-то горе… Откройся мне, Максим!

— Родимую я потерял, княже!

— А где же она была?

— В Киеве… — тихо проговорила девушка и залилась слезами.

— Жалею я тебя, отрок! Но горю твоему помочь мне не можно. Сколь времени ее ты не видел?

— Давно уж, княже!.. Она пропала во время осады.

— Я заменю тебе родимую! — ласково проговорил Андрей, кладя свою руку на смуглую голову девушки.

Марина все еще боялась открыться в своем обмане князю, какой-то стыд удерживал девушку от признания.

Возвратившись во Владимир, она навестила своего учителя, старого изографа Мирона, очень обрадовавшегося свиданию с ней.

— Поди, теперь разучился ты, Максим, писать святые иконы? Руки в ратном деле, поди, загрубели?

— Нет, дедушка, могу хоть сейчас: я в битвах не был, — и она рассказала ему свои похождения в Киеве.

— Ах ты, бедный, матушку родную потерял! — сочувственно проговорил старик. — А может быть, она куда-нибудь скрылась? — добавил он.

Луч слабой надежды озарил душу девушки, она чутко прислушивалась к словам старика, находя в них утешение. Порой почему-то ей вспоминался таинственный старый нищий, два раза встреченный ею, приходили также на память пророческие слова его, и она все еще надеялась увидеться с матерью.

Хотя союзные князья уже подходили к Новгороду, князь Андрей все еще медлил во Владимире. Часть дружины тоже оставалась с ним, остальная часть вместе с Михно под начальством Бориса Жидиславича находилась под Новгородом. Нужно было ехать наконец и князю…

— А ты, пожалуй, оставайся дома: я не возьму тебя с собою! — сказал князь Марине.

Всегда охотно следовавшая за князем девушка была довольна, что князь оставляет ее во Владимире, она могла снова заниматься изографным искусством, которое так любила. В ней сказывалась женщина, ей были не по душе кровавые сечи.

— От нечего делать вы с Мироном новыми иконами украсите собор да в монастыре, в трепезной, стены распишите! — сказал Андрей. — А когда я после победы вернусь сюда, ты опять поступишь ко мне и будешь исполнять свои прежние обязанности!

На другой день после молебна, сопровождаемый епископом и толпою народа до самой околицы, князь выехал из Владимира.

Трещали суровые морозы, снега этот год были большие, нелегко было дружине и прочим ратным людям идти походом, а равно и стоять станом в ожидании прибытия набольшего князя. Многие из князей соединенной рати роптали на задержку, а в особенности Дорогобужский Владимир, дядя Мстислава, бывшего князя киевского. Он и дружина его готовы были даже покинуть остальных союзников и вернуться к себе, на Волынь. Да и прочие князья ссорились между собою, завидовали друг другу и с нетерпением ждали, когда поход окончится и они вернутся в свои уделы.

Прибывший к рати Андрей видел это все ясно и торопливо стал готовиться к осаде, сознавая, что дальнейшее промедление усилит общее недовольство и ослабит силы нападающих.

Целых три дня устраивали союзники «острог» около Новгорода, а на четвертый решили начать приступ.

XXVI

В великой тревоге был Новгород. Не раз собирали вече, толковали, что предпринять. Князь Роман советовался с посадником Якуном, именитыми гражданами и торговыми гостями.

— Великую беду готовит нам суздальский князь! — говорил Якун, пожилой, но еще крепкий старик.

— Сказывали прибежные люди, — отозвался Лука, богатый гость, — что, помимо своих суздальцев, ведет он смолян, рязанцев, муромцев и полочан!

— Пришла беда… Давайте молить Господа, чтобы пронес Он тучу мимо нас! — вмешался в разговор Харлампий Краюга, сотник.

— Пошла выволока, так не зевай! — пошутил кто-то.

— Небось, сумеем за себя постоять! На свои руки топора не уроним! — бойко откликнулся Лука.

— Эх, други, не то время, чтобы шутки шутить! — с укором проговорил старый торговый гость Акинфий, бывавший не раз в заморских краях. Он вел немалую торговлю с византийскими городами.

— А что ж, по-твоему, дедушка, плакать, что ли, нам?

— Эх ты, парень! — перебил говорившего старик. — Плакать, правду ты сказал, нам нужно!

— Аль не слыхали, что говорил архиепископ? — сурово проговорил посадник. — В трех храмах он видел плачущую икону Богоматери.

— Да неужто?

— Вот напасть-то!

— Сама Владычица?!

— Да, Пресвятая Богородица слезно молит Сына Своего не предавать Новгород погибели, как Содом и Гоморру! — пророчески промолвил Акинфий. — Но помиловать нас, как ниневитян!

Шутки и пересуды смолкли, бойкие новгородцы приуныли.

— Давайте помолимся, други! — предложил Акинфий, — а опосля пойдем все к князю, будем совет держать!

— Истинно, дедушка, говоришь! Правду!.. Возьмут суздальцы Новгород, посекут нас, как киевлян, жен и детей в полон уведут!..

— Не увезти ли баб и детей из города? — предложил Лука.

— Поздно, брат, спохватился: враги кругом нас обложили!

— У меня одно утешение только и есть, внучка Евфимия… — печально выговорил Акинфий. — Куда уж мне, старому, защитить ее, коль враг в город ворвется!

— А у меня жена молодая и дети малолетки! — отозвался Лука.

— Мать старуха, братишки малые!

— Сестра, отец больной…

Беспокойство все росло, никто не знал, что предпринять, опасность была очевидна, спасения для города не было никакого.

Задумался и молодой князь Роман.

Он сознавал всю непрочность своего стола, но не хотелось ему изменять крестному целованию, которое дал новгородцам, когда пришел к ним княжить.

В княжих хоромах собрались: архиепископ новгородский Иоанн, посадник и выборные люди.

— Люд новгородский, — решительно сказал князь, — коли поволите, уйду от вас, а вы возьмите к себе опять Святослава!.. Увидит князь Андрей ваше покорство, не разорит он Новгород Великий, наложит он на вас лишь пеню и дружбу с вами заключит…

— Тебя мы, князь, избрали волею народной… Не стать нам милости просить у суздальского князя! — горячо проговорил Якун. — Не повелитель он над Осударем Великим Новгородом, живем мы волею своею!

— Постоим за святую Софию!

— Не выдадим тебя, княже! Что мир порядил, то Бог рассудил!

— Володей нами! Господь поможет, и Новгород мы отстоим!

Воодушевление было всеобщее, о сдаче никто не думал.

Все приготовились бороться до конца.

— За правым Бог! — проговорил боярин Даньслав Лазутинич. — Попомните-ка, други, как я, когда ходил собирать дань с севера: дружины у меня не более четырехсот было… Андрей надвинул на меня в семь тысяч рать. Господь помог, я суздальцев разбил и с них еще взял дань. Он, Милостивый, и теперь нас не оставит!

Такая уверенность в победе еще более воодушевила новгородцев. Защитники Новгорода проводили целые дни сторожа его деревянные стены, готовясь отразить врага, откуда бы он ни появился.

На всякий случай для женщин и детей были устроены убежища в храмах и в подземельях под ними. Hoвгopoд был готов принять врага.

XXVII

В суздальском стане шли приготовления к приступу Князья, уверенные в победе, заранее делили между собою по жребию улицы, жен и детей новгородских, ссорились, уговариваясь между собою, кому сколько достанется пленных.

В особенности старался захватить побольше Олег Святославич Северский.

— Не минует моих рук богатая новгородская казна… Да и товаров у них немало, сколь их они из-за моря на ладьях привозят!

— Вестимо, так! Одной парчи-то сколько!..

— А ефимков золотых?! Почитай, бочки набиты!..

— Всего у них вдосталь… Тем и горды… Поразберем немного, спесь-то с них пособьем!..

— Не будут менять князей!.. Один неладен, другого надо! — сказал Владимир Дорогобужский, тоже пытавшийся сделаться князем новгородским.

Один Андрей не вступал в их споры, его планы были гораздо шире, он не думал о богатстве Новгорода, он надеялся собрать под свою властную руку все княжества Северной Руси и этим союзом крепко сплотить Русь: то, что гораздо позже сделал Иоанн III, было заветною мечтою Андрея Боголюбского. Прозорливым умом он видел, что единственное спасение Руси и ее могущество — в единении.

Молча сидел у себя в ставке, закутавшись в теплую шубу поверх кафтана, князь суздальский; сон бежал от его глаз; до рассвета еще было далеко; снежная буря завывала. Сын Андрея, Мстислав, и боярин Жидиславич мирно спали. В голове Андрея длинной вереницей проносились картины его тревожной, полной опасностей жизни, вспоминал он свои походы с отцом, сидение в Вышгороде, тайный уход оттуда, прибытие в Боголюбово, постройку храма, объявление себя суздальским князем, Владимир…

Какое-то странное предчувствие томило князя. Всегда уверенный в победе, на этот раз, хотя дружина его вместе с союзными князьями значительно превосходила новгородских защитников, он чувствовал какой-то невольный трепет. Тайный голос говорил ему: «Остановись! Не иди на приступ!» Андрей старался побороть в себе это чувство, но не мог.

Запела труба.

Как встревоженный улей закопошился пробужденный стан. Начались приготовления к приступу.

Было совершенно темно. На морозном небе только что стали тускнеть звезды: рассвет надвигался. Перед суздальцами безмолвно лежала темная громада города. Глухо звенело вооружение ратников, да иногда тускло поблескивал щит конного боярина.

К самым стенам дружина не могла подступить, опасаясь засады со стороны врага, и выслала впереди себя соглядатаев. Скоро вернулись последние.

— Новгородцы спят… Они не ожидают ночью приступа. Захватить город будет легко…

Боярин Жидиславич внимательно выслушал разведчиков, но все-таки не решился идти на приступ, не переговорив предварительно с другими князьями.

Вскоре съехались они вместе и стали обсуждать, как вести бой.

— Ты, князь Олег, вместе с братом Игорем обойдете тын с левой стороны! — сказал Мстислав Андреевич. — Князья Ростиславичи, разлейтесь волной о правый бок его… Князья Глеб и Всеволод Юрьевичи зайдут еще вперед, к берегу Волхова, а я с дядей Владимиром и с другими князьями ударю прямо!

Все были согласны, план приступа был решен.

— Чтоб знали вы, когда зачинать, дружинник мой пошлет каленую стрелу в город!

Князья молча разъехались. Приступ должен был скоро начаться.

Андрей, томимый предчувствием, вернулся в ставку; он готов был отказаться от намерения брать город. Колебание его усиливалось; он знал, что еще можно все остановить, предотвратить кровавую сечь, но самолюбие не позволяло ему решиться на последнее.

Ночь медленно уходила. Стан опустел.

— Нет, все же остановлю я приступ! — решительно воскликнул Андрей.

Но было поздно. Послышались крики. Закипела сеча. Бой начался.

XXVIII

Всю ночь со вторника на среду молился новгородский архиепископ Иоанн в соборе перед образом Спаса. Тихо было во храме, чуть теплилась неугасимая лампада, освещая своим трепетным светом престарелого архиепископа, стоявшего на коленях и со слезами шептавшего слова молитвы.

Утомился старец. Темная ночь глядела в окна собора; холодно было архиепископу. И вот, когда, обессиленный долгим бдением, распростерся перед иконой, услышал он глас от нее:

— Иди на Ильинскую улицу, в церковь Спаса! Возьми икону Пресвятой Богородицы и вознеси на «забрало» стены! Она спасет Новгород!

Объятый страхом и трепетом, поднялся старый архиепископ и, шатаясь, побрел к входной двери. Спящий снаружи придверник на стук его отворил засовы.

— Беги скорее к братии, разбуди всех! — приказал он служке. — И приведи сюда!

Быстро бросился послушник исполнять приказание старца. Вскоре у соборного храма собралась братия.

— Великое поведаю вам чудо! — проговорил Иоанн и рассказал свое видение.

— Идем, владыко, вознесем на стены Пречистую Владычицу! — сказали в ответ ему иноки.

Слух о видении архиепископа быстро разнесся по городу.

Около церкви Спаса на Ильинской улице стояла густая толпа, когда иноки с песнопением вынесли святую икону из храма. Народ с умилением встречал Владычицу.

Архиепископ вместе с братией вознесли ее на «забрало» стены.

В неприятельском стане было тихо.

Вдруг окружающую тьму со свистом прорезала каленая стрела, она впилась в щеку Богоматери.

В ужасе смотрели новгородцы на кощунственный удар.

Икона медленно сама перевернулась. Из глаз Владычицы заструились слезы и упали на фелонь архиепископа. Пораженный народ безмолвствовал. Страшное чудо совершилось.

— Други, — тихо проговорил архиепископ, — Владычица скорбит за вас! Вы видели ее чистые слезы…

Старец вдруг весь преобразился. Помолодевшим, звучным голосом он громко закричал стоявшим внизу новгородцам:

— Люд новгородский, постоим за Пречистую!.. Воодушевление охватило толпу.

— Умрем за Владычицу! Постоим за Великий Новгород! — крикнули новгородцы и бросились за стены на врага.

На суздальцев нашло какое-то одурение. Они стали поражать стрелами друг друга и без всякой причины обратились в бегство. Все смешалось: люди и кони в беспорядке бежали в разные стороны.

Новгородцы кинулись в погоню.

Поражение суздальцев было полное. Князья все спаслись, но дружинников пало немало, много их было также захвачено в полон. По словам предания, их было такое большое количество, что новгородцы продавали потом своих пленных за бесценок, по две ногаты за каждого, то есть по восьми копеек нынешних.

Упоенные победой, новгородцы, удовольствовавшись большим числом пленных, отказались от дальнейшего преследования врагов и возвратились в город.

Чудотворная икона Божией Матери торжественно была водворена на прежнее место в церкви Спаса. Народ дал ей название в память этого чуда «Знамение Божией Матери».

Печально было возвращение союзной рати. Коней оставалось очень мало, большинство из дружинников шло пешком. В довершение всего припасы окончательно истощились, наступил голод. Чтобы избежать голодной смерти, разбитая рать, несмотря на Великий пост, решилась зарезать коней и питаться их мясом.

Обманувшиеся в своих ожиданиях князья печально возвращались в свои уделы.

Невесел был и Андрей: его планы о сплочении уделов Северной Руси в одно целое рушились. Торжество Новгорода могло повлиять и на его собственные уделы, Суздаль и Ростов, ненавидевшие Владимир за его неожиданное первенство.

XXIX

Названые братья бились отчаянно, спастись удалось только одному Василько.

Фока был окружен новгородцами. Дюжие руки Кузьмы, работника Акинфия, схватили дружинника.

Несмотря на отчаянное сопротивление молодого суздальца, коренастый силач работник связал его, отвел в дом Акинфия и посадил в боковушку. А сам снова бросился в битву. Горько было Фоке чувствовать себя в плену. Он видел, что их рать бежала, что новгородцы торжествуют победу.

«Продадут меня либо болгарам, либо угонят в далекие леса на работу. И неведомо будет князю, что его верный слуга пропадает в неволе!» — думалось ему.

Молодой человек знал хорошо, что выбраться из подобного плена нелегко, но все-таки пытался освободиться от связывавших его веревок. Все усилия его были тщетны. Тонкие веревки впились в тело и причиняли ему немалую боль.

В доме, куда его привели, по-видимому, никого не было: все ушли на защиту города. Совсем уже стемнело, надвинулся вечер. Фока почувствовал голод и жажду, но никто не приходил.

«Пожалуй, хозяина этого дома убили в битве, а про меня никто и не вспомнит: придется мне, верно, погибнуть!» — снова пришло в голову дружинника.

Но точно в опровержение его думы застучал тяжелый запор, дверь распахнулась, и в боковуше затрепетал слабый огонек щипца.

— Ты где здесь? — услышал Фока женский голос.

Он поднял опущенную низко голову и взглянул. Перед ним стояла молодая девушка.

— Поди, ты, бедняга, изголодался? — сострадательно спросила она, и на ее больших голубых глазах показались слезы.

Не дожидаясь ответа, она положила рядом с пленником на лавку большой кусок черного хлеба, посыпанного солью, и поставила жбан квасу. Фока благодарно взглянул на нежданную посетительницу.

— Спасибо, госпожа, за доброту твою! Только как же я буду пить и есть? Руки-то у меня связаны.

— Пожалуй, я тебя развяжу! — нерешительно проговорила девушка. — Только поклянись мне, что ты не убежишь!

— Куда уж тут бежать! — грустно проговорил Фока. — Изволь, поклянусь!

Девушка робко подошла к пленнику и принялась распутывать туго впившиеся в тело веревки.

— Ну, спасибо! — радостно проговорил молодой человек, с наслаждением разминая затекшие руки: — А есть-то хочется! — добродушно продолжал он и жадно набросился на еду.

— Ах ты, бедняга! — участливо заметила незнакомка.

— У кого я сейчас нахожусь? — с любопытством спросил Фока, несколько утолив свой голод.

— Ты в доме моего деда, Акинфия Щиковата, богатого гостя новгородского!..

— Эх, угонит меня твой дед на своих ладьях в заморские края! — тяжело вздохнув, проговорил суздалец.

— Этого не бойся! Дедушка уж давно торг прекратил.

— Ну, еще того хуже… Пошлет в леса на работы… Аль продаст куда в еще горшую неволю!

— Не горюй, паренек! Упрошу я деденьку, чтобы тебя здесь оставил. А там, придет время, и на волю отпустим! Чай, тебя матушка родная заждалася?

Печально улыбнулся пленник.

— Аль ты сирота? — продолжала расспрашивать девушка.

Ее ласковые расспросы заставили молодого дружинника рассказать ей все, с ним случившееся.

— Ах ты, бедный, бедный! — сочувственно произнесла Евфимия. — Матушку и сестрицу потерял. Вот получишь свободу и ступай их отыскивать.

Молодой девушке сильно пришелся по сердцу статный дружинник: она не задумалась бы отпустить его сейчас, если бы имела свою волю. Долго беседовали между собою молодые люди. Кругом царила полнейшая тишина, никто не мешал их разговору. Отчаяние, овладевшее суздальцем, сменилось покоем; ему казалось, что он вместо плена находится в родном доме.

XXX

Только ранним утром вернулся домой старый Акинфий. В доме еще все спали.

— А я к тебе, хозяин, пленника приволок! — встретил старика работник.

— Ой ли? Молодец же ты, парень! Иди, кажи мне его!

Фока мирно спал, когда его разбудил энергичный толчок Кузьмы. Он открыл глаза и с изумлением посмотрел вокруг, не понимая, где находится.

— Здравствуй, молодец! — приветливо сказал старик. — Ко мне в гости пожаловал? Да жаль, что не по своей воле!..

Пленник молчал.

— Много гостей таких ноне в Новгороде Великом! — продолжал старик. — Господь Бог покарал за то, что святую Софию изобидеть хотели.

Вспыльчивый Фока не мог больше сдерживаться: южная кровь сказалась.

— На все Господня воля… Не нам об этом, дедушка, рассуждать!

— Истинно так, парень! — согласился старик. — Коль не заступа Владычицы, не избежать бы нашему городу ваших рук… Ведь хуже злых агарян продерзостны ваши суздальцы: каленой стрелой поранили Владычицу…

И Акинфий рассказал о чуде. Изумленно слушал пленник старика.

— Вот видишь, паренек, на чьей стороне вина-то! — укоризненно проговорил он. — Да что я, однако, с тобою толкую… Ты, поди, голоден?

— Спасибо, дедушка, за ласку! Сыт… Внучка твоя приносила мне поесть…

— Ишь, она шустрая какая! Доглядела… Пленнику был интересен исход битвы.

— Расскажи, дедушка, чем кончилась сеча? Много ли наших полегло? Живы ли князья?

— Ой, много полегло вашей рати! Князей, кажись, ни одного не захватили, все ускакали…

И старик рассказал молодому человеку все подробности приступа. Печально внимал Фока словам старика.

— Ну, ты пока посиди здесь! А опосля я приду, потолкуем, куда тебя определить! — сказал хозяин и ушел из боковуши, сопровождаемый Кузьмою, крепко затворившим двери.

Потянулись скучные дни плена. Старик никуда не посылал Фоку и не продавал его в полон, но не выпускал пленника из боковуши, опасаясь, чтобы он не убежал.

Евфимия часто навещала молодого дружинника, их мирные беседы продолжались. Молодая девушка была круглая сирота, кроме старого деда, родных у нее никого не было. Она чувствовала невольное влечение к такому же сироте, как и она сама.

— Дедушка, — робко обратилась она к старику, — выпусти Фоку из боковушки! Никуда не уйдет!

— Ты, что ль, за него поручишься? — шутливо спросил тот.

— Да он тебе сам слово даст, что не уйдет.

— Ну, ладно, коль так! Пущу парня!.. Старик исполнил свое обещание.

Освобожденный дружинник сдержал свое слово: не делал попыток к бегству. Он по-прежнему помещался в боковушке, исполняя все работы, которые поручал ему старик.

Акинфий все больше и больше привыкал к Фоке, ему нравился скромный молодой человек. Привыкла к нему и Евфимия, ей было приятно присутствие молодого дружинника, всегда с радостью ее встречавшего. Но все-таки черныш скучал по Василько и по князю, они казались ему теперь такими далекими и недоступными.

Новгород успокоился; ожидать нового нападения со стороны суздальцев было нельзя: рать их была расстроена, а помощи ждать было неоткуда; раздоры между другими князьями продолжались.

Часть пленных суздальцев была выкуплена своими близкими, последние сообщили в Суздале о нахождении в плену Фоки. Князь Андрей прислал за него выкуп, и Фока получил свободу.

Грустно было расставаться молодому человеку с полюбившейся ему девушкой, жалел он и старого Акинфия, к которому очень привык, но чувство свободы пересилило все остальное. Сердечно распрощавшись со стариком и его внучкой, Фока уехал.

XXXI

Плен брата тревожил Марину не менее исчезновения матери. Возвращение Фоки во Владимир чрезвычайно обрадовало ее, она была готова броситься ему на шею, но ложный стыд по-прежнему удержал.

В отсутствие брата она очень подружилась с Василько, не подозревавшим, что в лице княжего отрока он говорит с названой сестрой.

— Эх, брат Максим, жаль, что Фока в полону! Отпросились бы мы с ним у князя да и отправились в Киев матушку отыскивать.

— Взяли бы меня с собой в товарищи?

— Почто не взять, втроем-то поваднее!

Разговор происходил в изографной избе.

— Да и я с вами не прочь! — вмешался в разговор старый Мирон. — Сказывали, что Глеб Юрьевич киевские храмы поправлять зачал: я бы ему по изографному делу пригодился…

Скоро вернулся из плена и Фока.

Дружинники стали просить старика Михно, чтобы он попросил князя разрешить им отлучиться в Киев.

С такой же просьбой обратились к князю и Мирон с Мариной.

— Вас-то я, пожалуй, отпущу, — ответил князь, — а дружинников нельзя: больно мало у меня дружины осталось.

— Да не с кем сейчас и воевать, княже! — заметил Михно.

— Кто его знает: пораскинуть умом-разумом, может быть, и найдется! — загадочно отвечал Андрей.

Василько с Фокой приуныли, не имея возможности отправиться в Киев, они передали приметы Елены старому изографу и Максиму и просили поискать в близлежащих женских монастырях.

Стояло жаркое лето, когда изограф и княжий отрок выехали из Владимира.

Оба они ехали верхами, на луке седла Мирона висела большая торба с различными принадлежностями изографного искусства. Его молодой спутник вез с собою угольники и кисти. Выехав из города, они отправились по знакомой им обоим дороге в Киев.

Мирон, по своему обыкновению, распевал на пути духовные канты. Марина молчала; мысли ее были далеко, возле горячо любимой матери, отыскать которую она решила во что бы то ни стало. Путники отъехали довольно далеко от города, когда солнце стало садиться.

Крестьяне, не тревожимые этот год междоусобицами, засеяли поля: по обеим сторонам дороги колосилась золотистая рожь.

— Где ж, дедушка, заночуем? — спросил Максим.

— Где Бог приведет, Максимушка! Тебе лучше знать: не впервые этой дорогой едешь!..

Совсем уже стемнело, когда путники добрались до небольшого выселка, лежавшего на берегу речки. Марине почему-то вспомнилась ее первая встреча со стариком нищим, это было как раз то место, где она его встретила. Какое-то предчувствие говорило ей, что она его опять увидит. И оно не обмануло девушку. Ведя коней к речке на водопой, она заметила согбенную фигуру и невольно вздрогнула.

— Здравствуй, желанная! — ласково проговорил старик нищий.

Марина изумленно на него взглянула.

— Дивишься словам моим? — усмехнулся нищий. — Знаю я, милая, знаю еще больше, знаю, зачем в Киев-град пробираешься! Попомни, как я тебе сказал: «Живы оба!» Так и теперь будет тебе скоро радость великая, с родимой повстречаешься… Опосля другому чуду дивиться будешь!

Изумленная Марина хотела расспросить его, но встревоженные кони вдруг стали рваться из ее рук, и в это время нищий исчез.

Вернувшись в избу, Марина нашла Мирона, ожидавшего ее ужинать.

— Долгонько ты, Максимушка, коней-то поил! Темно таково стало, — обратился к ней старый изограф. — Поужинаем да и спать. Чуть свет в путь тронемся.

После ужина молодая девушка, находившаяся все еще под обаянием таинственных слов чудного старика, рассказала Мирону о своей встрече. Крепко задумался старый…

— Не простой это человек, Максимушка! Перст Божий виден на нем… Вещие слова прорицает!..

Помолившись перед иконой, старик крепко заснул, а девушка все еще сидела, раздумывая о словах старого нищего.

XXXII

Князь Андрей был прав: хотя воевать ни с кем не предвиделось, но в верной дружине появилась надобность. Недолго торжествовали новгородцы свою победу; весь удел Новгородский еще до осады Новгорода был разорен суздальскими войсками. Крестьяне разбежались, села и деревни опустели, некому было возделывать землю.

Наступил голод.

Новгороду неоткуда было получать хлеба, и волей-неволей новгородцам пришлось обратиться за ним в Суздальскую область.

— Поволишь отпустить новгородцам хлеба? — спросили князя Андрея его крестьяне.

Князь не велел давать хлеба.

Заволновался Новгород… Не раз собиралось вече, но ничего не могли придумать.

— Ишь, оно дело-то какое выходит, — говорил Лука, — умирать без хлеба приходится…

— Кажись, все у нас в Новгороде имеется!

— Всего-то много, а хлеба нет…

— Эх, у мира животы и тонки, да долги…

— Сами виноваты! Не нужно было с князем суздальским в ссору идти!

— Князь и посадник у нас умные, выручат! — успокаивал Лука.

— Чего тут, дядя, выручать, коли жрать нечего!

— Одно слово, идти прямо к суздальскому князю и просить по чести!

Разговаривавшие обратились к посаднику Якуну.

— Не даст он, други, хлеба нам, пока сидит в Новгороде нелюбый ему князь! — ответил последний.

— Не погибать же Новгороду из-за князя! Коль не мог нам помочь, пусть подобру от нас уходит… Пойдемте просить в Суздаль, пусть дадут нам князя, который им люб!

Роман Мстиславич поневоле должен был оставить Новгород. Тем временем отец его Мстислав скончался, и он поехал в Василев на его стол. Новгородцы сейчас же послали послов в Суздаль просить нового князя. Андрей знал великую нужду Новгорода в хлебе и, как опытный политик, не сразу согласился.

— Как давать-то вам князя! — насмешливо проговорил Андрей. — Опять не люб вам станет, опять прогоните!

Сознавая свою вину, новгородцы молчали.

— Теперь ведь голод заставил вас прийти ко мне, а чуть животы набьете, опять кричать станете: «Умрем за святую Софию!»

Тяжело было слушать новгородцам насмешливые слова князя. Это хорошо понимал и сам Андрей.

— Аль дать уж вам? — вдруг смилостивился он. — Только, чур, не ссорьтесь с ним! Пошлю вам Рюрика Ростиславича, чай, знаете, поди?

Потупились новгородские послы, не люб был им предлагаемый князь: он был в числе князей, нападавших на Новгород. Кроме того, они отлично знали мстительный характер Ростиславичей и боялись.

Другого исхода не было, пришлось согласиться.

— Голод не тетка! — насмешливо проговорил Харлампий Краюга, когда вернувшееся посольство объявило на вече о выборе нового князя.

— Подкормимся — так и переменим! — сказал кто-то из новгородцев.

Ту же надежду питали и все новгородцы. По-прежнему собирались они тайно, судили и рядили о поступках своего князя и ждали только случая, чтобы сменить его.

Старик Акинфий не раз говорил на вече:

— Какого же еще вам князя нужно? Сами своей волей правите, князь из нее не выходит, а вы все недовольны!

— Эх, дедушка! Не привык Осударь Великий Новгород в путах ходить!

— Не по душе нам князь: строптив больно! — добавил Лука.

— Жгуча крапива родится, да во щах уварится! — сказал старый гость.

Понял и Рюрик, что не усидеть ему на новгородском столе, и когда брат его Роман, после смерти Глеба Юрьевича, был поставлен Андреем киевским князем, он перебрался к нему на юг.

— Вот толковал, дядя, о крапиве-то! — шутил Краю-га. — Она и сама по себе и вымерзла…

Снова задумались новгородцы и обратились к Андрею за новым князем. Андрей не стал долго томить их и посадил на новгородский стол сына своего, Юрия.

— На этот раз даю вам сына в князи, не забижайте его!

Этот выбор князя пришелся по душе новгородцам.

XXXIII

Вместе с молодым князем перебрались в Новгород Фока и Василько. Отправляя сына на княжение, Андрей обратился с наказом к сопровождавшим его дружинникам:

— Служите сыну моему, как и мне! Не давайте его в обиду новгородцам! А коли что — ко мне вы шлите весть: я с Новгородом справиться сумею!

На этот раз Новгород принял своего нового князя «с ласкою великою». Еще далеко за городом били челом ему посадник Якун, бояре и именитые граждане.

Старик Акинфий был очень обрадован возвращением Фоки.

— Привел Господь нам с тобой опять свидеться! — радостно приветствовал он дружинника. — То-то внучка обрадуется тебя увидеть! Ты у нас и живи.

— Аль опять меня в боковушку засадить хочешь?

— Теперь ты с князем сюда приехал, а не на разор… Гостем нашим будешь!

Фока скоро прибежал в дом Акинфия: его неудержимо тянуло повидаться с Евфимией, которая своею ласкою так скрасила его плен. Как маков цвет зарделась девушка, увидя нежданного гостя. Она с волнением смотрела на него.

— Неужто и впрямь это ты, парень? — удивленно-радостно воскликнула наконец девушка. — Вот не чаяла тебя видеть!..

— Беседуйте, милые, промеж себя! — ласково улыбаясь, сказал старик.

Он давно заметил сближение молодых людей и радовался этому.

«Хорошая была бы парочка, если б поженить их!» — думалось Акинфию. В возвращении Фоки он видел указание свыше.

Василько тоже понравилась эта девушка, он сейчас же сказал товарищу:

— Вот для тебя и невеста!

В эту минуту далекий образ Марины предстал перед его глазами.

«Где-то она теперь? — тоскливо подумал он. — Неужели мы для того встретились, чтобы никогда больше не увидеться?»

Оба названые брата сделались частыми гостями в доме Акинфия. Поселиться у последнего Фоке не пришлось. Дружинники помещались на княжем дворе, и князь, несмотря на просьбы Фоки, не разрешил ему жить в другом месте.

Василько особенно полюбился работник Кузьма. Кряжистый молодой дружинник давно искал себе достойного противника, последнего он нашел в Кузьме. Частенько они боролись на просторном дворе дома, причем победа была на стороне то одного, то другого. Не всегда удавалось громадному новгородцу уложить кряжистого суздальца. При виде их борьбы загорались старческие глаза Акинфия. Вспоминал он в эту минуту, как в былое время плавал на ладьях далеко по Ильменю, с ливонцами меткой стрелой переведывался, охраняя свои товары, как разил мечом врагов Осударя Великого Новгорода… все вспоминал в это время старый гость новгородский.

— Эх, — говорил он борцам, — был и у меня сынок, да сразила его стрела вражеская! Умерла с тоски и жена его, оставив малютку Евфимию на мое попечение… Недолго мне и самому жить осталось! — вздыхал старик. — На кого тогда моя сиротка останется? Нашелся бы при жизни моей добрый молодец, друг ей по сердцу, — выдал бы я внучку за него… Тогда бы мне и умереть было легко!..

Внимательно слушал Василько слова старика и как-то раз, сидя с ним вдвоем, решился ему сказать:

— А что, дедушка Акинфий, какую думу про моего товарища Фоку ты держишь?

— Неча сказать… и лицом, и разумом вышел… Смирен больно… Да ты с чего меня пытать-то вздумал? — усмехнувшись, спросил он Василько.

Тот замялся.

— Товар, дедушка, у тебя водится, так я купца тебе нашел!

Старик пытливо взглянул на собеседника.

— Ишь ты, парень, какой разговор завел… Такое дело круг пальца не обведешь… Подумать нужно!..

— Да что тут думать, дедушка! Сам, поди, видишь! — и Василько указал на оживленно беседующих молодых людей.

Старик ничего не ответил. Истово перекрестившись на образ Спаса, он подошел к внучке.

— Люб тебе Фока аль нет? — обратился Акинфий к ней.

И, взглянув на залившееся ярким румянцем лицо девушки, благословил обоих.

XXXIV

Свадьба была назначена после Петровок. Молодой князь обещал сам благословить любимого дружинника.

Новгородцы косились на пришлого к ним молодого человека, берущего в городе одну из самых богатых и красивых невест. Открыто выражать свое неудовольствие новгородская молодежь не решалась, но парни, сходясь вместе, обиженно говорили:

— Залетела ворона в широкие хоромы! Пусти только суздальца к столу, он весь дом отберет! — сказал Аким, тоже богатый торговый гость, не раз сватавшийся к Евфимии и получавший отказ.

— Много их понаехало сюда с молодым князем…

— Вчерашнего дня ищут, а он ушел…

— Тоже богачи! У каждого, поди, именье: «Не почто гонца, где рукой подать до конца!» — шутил Харлампий Краюга, нигде не упускавший случая посмеяться над чужими.

Но все пересуды и насмешки не привели ни к чему. Миновал пост, день свадьбы был назначен. Фока вспомнил о матери и невольно прослезился, думая, что ее уже нет в живых.

— Порадовалась бы родная! Да и сестренка тоже…

— Не помню я своей родимой! — сказала Евфимия. — За родную почитать бы стала твою матушку…

— Жаль, что князь Андрей не отпустил меня с изографом и Максимом в Киев! — проговорил Василько. — Уж сыскал бы я твою сестру, Фока!

В доме старого гостя шли приготовления к свадьбе. Девушки, собираясь по вечерам, пели подблюдные песни, водили хороводы, славили жениха и невесту. Старый дом ожил. В нем не смолкали молодые голоса, звучал веселый смех. Акинфий точно помолодел. Радостно было на душе старика: его внучка нашла свое счастье. Дед вытащил из подземной кладовушки ларцы и сундучки. С давних пор хранил в них старый и камни самоцветные, и зерно бурмицкое. Все это дарил он своей любимой внучке.

— А свадьбу отпируем, как никому еще у нас не доводилось. Пусть помнят старого Акинфия!..

Наконец наступил день свадьбы.

Еще рано утром сошлись поезжане в дом старого торгового гостя. Свадебный поезд отправился в церковь Спаса к обедне, после окончания которой состоялось венчание. На нем присутствовал молодой князь, бояре и дружинники. Свадебный пир продолжался целый день.

Когда молодые сидели за столом, в горнице вдруг появился неожиданный гость.

— А, Михей, добро пожаловать! — приветливо встретил Акинфий старого нищего.

— Это добрый признак! — заговорили между собою новгородцы, — что старый Михей пришел на свадьбу! Не к каждому он придет…

— Садись, Михей, против молодых! — усаживал Акинфий на почетное место странного гостя.

Михей поместился на лавке против молодых.

— Ишь, точно два голубя сидят! — указал он на молодых. — Долгое и крепкое счастье у них будет! — уверенно продолжал он.

Присутствующие внимательно прислушивались к его словам.

На столе, по древнему обычаю, было наставлено много питий и яств.

— А ну-ка, угости, молодушка! — обратился к молодой нищий.

Евфимия налила чару меду и, обойдя вокруг стола, с поклоном подала Михею.

— Пей, Михеюшка! — проговорила она. Старик медленно осушил кубок.

— Будьте здравы, ты, Фока, и ты, Евфимия, на долгие годы. Радости-то, радости-то сколько я у вас вижу… Жену себе нашел, скоро и мать найдешь, с сестрой свидишься!

Печально посмотрел на говорившего Фока.

— Дай-то Бог! — грустно проговорил он. — А только не доведется мне увидеть родную!

— Маловерный, вижу, ты парень! Ты верь! По вере твоей и будет тебе от Господа!

— Прощайте, други! — вдруг проговорил нищий, обращаясь к присутствующим, и быстро вышел из горницы.

Появлению его на свадьбе все были рады, словам его верили и предсказывали молодым долгую и счастливую жизнь.

XXXV

Недолго пришлось Василько остаться в Новгороде. Через день после свадьбы Фоки из Владимира прискакал от князя Андрея гонец с приказанием Юрию отпустить часть дружины во Владимир. Князь суздальский надумал идти походом на юг.

После смерти брата его Глеба киевляне призвали княжить к себе дядю Андрея, Владимира Мстиславича. Не по нраву пришелся суздальскому князю этот выбор.

— Не место тебе, дядя, сидеть на киевском столе: не по воле ты моей его занял!

Андрей соображал, что давно добивавшийся киевского княжения Владимир не будет послушным исполнителем его воли. Суздальский князь искал властелина для Киева более мягкого и уступчивого. Выбор его пал на Романа Ростиславича, князя кроткого и покорного нравом.

— Вы назвали меня своим отцом! — послал Андрей сказать Ростиславичам. — Хочу вам добра и даю Роману, брату вашему, Киев…

Обрадовались Ростиславичи такой чести. Роман тотчас же отправился к месту княжения.

Туда же вызвал он из Новгорода своего брата, Рюрика.

Киев в это время начал понемногу восстанавливаться и оправляться от погрома.

К малодеятельному Роману присоединился его брат, Мстислав. Зная, как плохо укреплен Киев, из своих прежних набегов на него, он посоветовал брату заняться его укреплением. Сами киевляне хотели восстановить свое прежнее могущество и охотно помогали князьям. Высокий тын кругом города был снова восстановлен, перед ним сделали еще крепкий палисад. Таким образом, взять Киев на щит не было уже так легко, как это было раньше.

Слухи об укреплении Киева достигли Владимира.

— Неладное что-то Ростиславичи затевают! — заметил Андрей своякам.

Усмехнулся Семен:

— Ты один, княже, только этого не знал. Давно они против тебя совет держат!

Нахмурился князь:

— Ой, не ведал я этого… А кто ж у них советники? Может, слыхал, Семен?

— Как не знать! Знаю… Боярин Григорий Хотович, Степанец и Олекса Святославич…

— Неблагодарные холопы! — воскликнул Андрей. — Ведь брат мой, покойный Глеб, их к себе приблизил…

Усмехнулись оба Кучковичи.

— Слух идет, что и к смерти князя Глеба они причастны.

Андрей все больше и больше приходил в ярость.

— Чего же вы молчали об этом?

— Не смели тебя тревожить…

— Оно доподлинно, слух есть, да, может, все неправда! — отклонился от прямого ответа Иван.

— Нет, чую я, что правда это! Послать разведать надо в Киев… Аль нет… Пошлю я прямо гонца к Ростиславичам, пусть уходят из Киева! Не место там им… Послать ко мне дьяка! Пиши! — коротко приказал он ему. — Чтоб выдали мне Ростиславичи Григория Хотовича, Степанца и Олексу… Они-де уморили брата моего Глеба и враги всем нам…

С этим княжим посланием должен был ехать один из дружинников, по выбору самого князя. Выбор пал на Василько…

— Ты грамоту им передашь и тотчас же с ответом мчись обратно!

Обрадованный доверием князя Василько в тот же день отправился в путь и, не жалея коня, скоро прибыл в Киев.

Надменно принял его Роман и отказал наотрез выдать своих бояр, на которых был сделан донос.

Василько вернулся во Владимир ни с чем.

Разгневался князь Андрей еще больше.

— Теперь уж я вполне уверен, что сгубили брата Глеба эти бояре. Скачи опять, Василько, в Киев и передай князю Роману мой приказ: «Не ходишь ты и братья твои по моей воле, так ступай же ты из Киева, Давид из Вышгорода, а Рюрик из Белгорода! У вас есть Смоленск, им и делитесь!» А по дороге ты заедешь к брату моему, Михайлу, и грамоту ему отдашь! В ней сказ, чтоб шел он) княжить в Киев!..

Роман, испуганный резким посланием Андрея, сейчас; же покинул город, назначенный же суздальским князем Михаил не пошел туда, а послал Всеволода. Пять недель сидел только последний на киевском столе. Снова начались междоусобицы.

XXXVI

Старый изограф и Марина прибыли в Киев в неудачное время. Вызывавший Мирона князь Глеб неожиданно скончался. Занявшему временно киевский стол дяде покойного, Владимиру Мстиславичу, было не до украшения храмов.

Киев волновался: жители не знали, будет ли утвержден Владимир на столе киевском старшим в роде, князем суздальским.

Изографу поневоле приходилось оставаться без дела. Свободное время позволяло ему помочь Марине в ее поисках.

Занявший место Владимира Роман был занят укреплением города, воинственные братья его ревностно помогали ему. Возобновление храмов было временно оставлено.

— А что, дедушка Мирон, поищем родную по монастырям! — обратилась к своему спутнику Марина.

Все окрестные монастыри посетили они в поисках Елены.

Ее нигде не было. Марина заметно приуныла.

— Да что я хотел тебя спросить, Максимушка! Фока-то тебе родней какой приходится?.. Знавал ли ты Елену сам-то?

— Еще бы нет! — усмехнулась Марина. — Хорошо знал…

— Да, може, она в полон попала аль убита в те поры, как Киев брали?!

Но в душу Марины вселилось убеждение, что мать ее жива, и она с новым рвением принялась за поиски.

— Ой, уморился я, паренек, с тобою все рыскать! — обращаясь к своему спутнику, проговорил Мирон. — Иди один ноне!

Отсутствие старика принесло счастье девушке. В одном из небольших монастырей она неожиданно встретила мать. Пораженные встречей, они кинулись в объятия друг друга.

— Наконец-то я тебя отыскала, родная! — воскликнула Марина.

Елена от волнения не могла говорить, она плакала счастливыми слезами. Когда первое волнение, вызванное встречей, прошло, девушка рассказала про свое житье во Владимире. В свою очередь Елена передала ей, что с ней случилось после того, как они расстались.

— Тебя связали и посадили в избу, а меня вытолкали! Тщетно я старалась снова увидеть тебя, но меня не допускали. А потом, во время приступа, чтобы скрыться от жестокостей врага, мне пришлось спрятаться в пещере. Там я и пробыла несколько дней до тех пор, пока не удалось пробраться в этот монастырь, где я и живу, исполняя разные работы.

— Ну, уж теперь, матушка, мы больше не расстанемся! Ты поедешь со мной во Владимир и увидишь Фоку!

Елена давно уже стремилась к свиданию с сыном, но боялась совершить такой длинный путь.

Изумился старый Мирон, когда увидел с возвратившеюся Мариной женщину.

— Так это Фоки-то мать? — спросил он девушку.

— И моя также.

— Да нешто ты его брат? — еще больше удивился старик.

Потупив глаза, Марина еле слышно ответила:

— Сестра!..

Пораженный неожиданным открытием, старый изограф не находил слов.

— Вот оно что!.. Да как же это? — путался он. — Так ты, стало, не Максим?!

— Марина, дедушка!..

— Ой, шустра же ты, девонька! Подумать только, сколь долго работали вместе, а мне и в голову не приходило! Так вот почему ты старалась матушку Фоки отыскать!..

Девушка молчала.

— А знаешь ты, девонька, кой грех ты совершила? Святые иконы писала, а обман свой не выдала!

— Простит Господь Милосердный! — уверенно проговорила Марина.

Старик немного еще поворчал, затем успокоился и стал расспрашивать Елену.

Они решили вернуться во Владимир.

XXXVII

Между тем Роман, недовольный своим удалением из Киева, сошелся с братьями, и сообща стали обдумывать, как снова захватить киевский стол. Во главе братьев стал теперь Мстислав, чрезвычайно отважный, никогда ничего не боявшийся.

— Да что нам Андрей! Господин, что ли? — говорил он братьям. — Он только нами, князьями, и силен, без нас несдобровать ему!

— Ой, брат Мстислав, не говори ты так! — отвечал Роман. — Боюсь я на киевский стол опять идти!

— Что ж? Не хочешь идти? Иди ты, брат Рюрик, тогда! А не то я сам сяду! — отважно сказал Мстислав.

— Я с тобой, брат! — отозвался Давид.

— Нет, братья, попробуем еще раз лаской переговорить с Андреем! — проговорил Роман. — Авось он и согласится!

— Баба ты, прямая баба, брат! — горячо возразил Мстислав, соглашаясь на этот посыл.

Они составили следующее послание: «Брат, вправду назвали мы отцом себе тебя и целовали крест и стоим на крестном целовании, желая тебе добра, ты вывел брата нашего Романа из Киева и гонишь нас без вины из Русской земли, пусть рассудит нас Бог и сила креста!»

На это послание они не получили никакого ответа.

— Эх ты! Захотел добра от суздальского князя! — несмешливо обращаясь к Роману, проговорил Мстислав. — Ну, зато мы теперь сами знаем, что делать!..

Братья собрали рать и пошли на Киев. Прогнать робкого Всеволода было нетрудно.

— Ступай, садись «на стол»! — обратился Мстислав к Рюрику. — Ты володей. А чую я, придется еще переведаться с Андреем на ратном деле!..

Роман же, несмотря на все уговоры братьев, отказался. Давид был послан к Михаилу Юрьевичу для переговоров.

— Дадим мы тебе Переяславль, коли ты согласишься идти с нами против брата твоего Андрея!

— Что ж? Я готов… — отвечал Михаил. — Спесь-то посбить ему не мешает!

Весть о новых распрях достигла Чернигова.

— Коли Михаил с братом своим воевать задумал, то мы пойдем в подмогу Андрею! — заметил Святослав Всеволодович, князь черниговский, и сейчас же послал к Андрею гонца.

«Кто тебе враг, тот и нам враг!» — писал он суздальскому князю.

Разгневался Андрей, когда узнал о захвате Ростиславичами Киева и о том, что они прогнали оттуда Всеволода.

— За такую продерзость их придется идти на них войною! — сказал он своему верному мечнику Михно.

— Как ты сейчас, княже, воевать будешь? — спросил тот. — Дружина не собрана…

Задумался князь.

— Дозволь слово молвить! — продолжал старый мечник. — Пошли меня к ним сперва с приказом… Ты тем временем рать соберешь… А коли не послушают они твоего слова, тогда ты ее и двинешь на Киев!

— Ин, дело говоришь… Ступай ты в Киев и скажи им: «Не исполняете моей воли, так ты, Рюрик, поди в Смоленск к брату в свою отчизну, а ты, Давид, в Берлад… В Русской земле не велю тебе быть!» Напоследок скажешь Мстиславу: «От тебя все зависит, куда тебе идти, но не велю тебе быть в Русской земле!»

Низко поклонился своему властителю старый военачальник и спросил:

— Поволишь кого из дружинников взять?

— Да, возьми Василько: он не раз уж в Киеве бывал…

У князя год тому назад умерла жена, урожденная Кучковна, и он женился во второй раз на молдаванке из Ясс. А потому ему сейчас не хотелось оставлять молодую жену и идти немедленно в поход.

Михно пришел в сборную избу и обратился к Василько, недавно еще вернувшемуся из поездки в Киев:

— Ну, брат, видно, тебе так суждено! Велел тебе князь со мною снова ехать туда, откуда вернулся.

— Княжая воля! — ответил дружинник. — Ослушаться ее не смею!..

Ему не хотелось отправляться опять в дорогу, тем более что он ожидал возвращения старого изографа и Марины, с которыми он разъехался, так как Мирон заехал на обратном пути в Чернигов, где ему была работа.

«Эх, хоть бы Фоку повидать! — думал дружинник. — Как он там в Новгороде поживает?»

Времени на сборы оставалось очень мало, и на другой день Михно, взяв еще одного дружинника, вместе с Василько выехали в дорогу.

XXXVIII

Старый мечник не торопился, желая выиграть как можно больше времени для сбора дружины.

Ничего не зная о разрыве Михаила с Андреем, они заехали в Торческ, где должен был находиться Михаил.

Но его там не оказалось.

— Аль один с ратью поехал надел отвоевывать! — пошутил Михно.

— Спросим-ка, дяденька! Может, кто знает, куда князь выбыл?! — заметил Василько.

— Куда дели своего князя? — спросил мечник одного из горожан.

— Видно, что ты не здешний, — отвечал тот, — коли не слышал, что князь новый надел себе получил!

— Какой же? — изумился Михно.

— Переяславль…

— Что-то не слыхал… Давно ли?..

— Да, поболе месяца, как он туда уехал…

Задумался старик.

— Неладные, брат, здесь творятся дела! — сказал он Василько. — Кажись, князь Михаил к врагам нашим перекинулся…

— Поедем, дяденька, скорее дальше!..

Михно послушался совета молодого дружинника, и они немедленно выехали из Торческа на Чернигов.

Князь Святослав Всеволодович принял их с честью, как посланных от князя Андрея, и рассказал им об измене Михаила.

— Незачем вам и ездить туда, — говорил он, — все равно Ростиславичи не уйдут из Киева!

Михно, зная настоящую причину своего посольства, спокойно ответил:

— Будь что будет! А волю князя исполнить нужно… Может, и в самом деле покорятся!

Святослав усмехнулся.

— И не подумают… А впрочем, скатертью дорога, коли не хотите слушать. Только не быть бы худу!

Послы выехали…

— Князь-то, парень, ведь прав: без толку мы туда едем… Не те люди Ростиславичи, чтоб добром согласиться!

Наконец добрались они до Киева.

Опытным взглядом окинул старый дружинник новые укрепления города.

— И впрямь, паренек, воевать они с нами задумали! — обратился он к Василько. — Ишь, какие палисады воздвигли!

— Какие вы люди? Откуда едете? — строго спросил их стражник, когда они подъехали к воротам.

— От князя суздальского посланцы! — отозвался Михно.

— Пождите! Поспрошать нужно!..

Ждать пришлось не мало времени, пока наконец ворота были открыты и суздальцы въехали в город. Несколько дружинников проводили их на княжий двор.

Ростиславичи встретили послов на крыльце. Мстислав надменно обратился к ним:

— С каким словом от князя своего прибыли? Михно с достоинством передал наказ Андрея.

Ничего не сказали Рюрик и Давид. Но не стерпел слов князя Мстислав, грозно сверкнули глаза.

— Дерзкий холоп! Как смеешь ты говорить такие речи князю?

— У меня есть свой князь, его наказ я исполняю! — сухо отозвался мечник.

Еще больше разгневался Мстислав.

— Возьмите этого дерзкого холопа! — крикнул он своим дружинникам. — Остригите ему волосы на голове и бороду!

Василько с другим дружинником пытались защищать своего начальника, но их усилия не привели ни к чему. Они были связаны и отведены в избу. Не отбился и сам Михно.

При громком смехе собравшихся киевлян его остригли и, надругавшись таким образом над стариком, привели к князю.

Князь сказал ему:

— Ступай к своему князю и передай ему вот что: «Мы тебя до сих пор считали отцом и любили, ты же прислал к нам такие речи, что считаешь меня не князем, а подручником и простым человеком, делай, что размыслил. Бог всему судья!» — и велел послов вывести за город.

XXXIX

Окончив изографные работы в монастыре, Мирон с Еленой и Мариною отправился во Владимир.

Намерение старого изографа заехать в Чернигов было отложено.

Вдова торопилась ехать в Новгород, чтобы увидеться с сыном.

— Что ж? Коли так, — решил старик, — и я с вами до Новгорода поеду! Иным путем… Во Владимир и не заеду…

На этом решили.

— Слушай, девонька! — сказал Мирон. — Хороший ты ратный товарищ, жалко будет с тобою на поле ратном расставаться, а все-таки не должно тебе мужескую одежду носить.

Девушка пыталась возражать.

— Негоже, говорю тебе! Спроси свою матушку, что она на это скажет!

Елена согласилась со стариком, хотя в оправдание дочери промолвила:

— По нужде ей пришлось, дедушка, по-мужскому обрядиться!

Подвигаясь все ближе и ближе к Новгороду, путники стали замечать по городам необычное оживление, всюду собирались ратные люди, на площадях толковали.

— Аль воевать с кем задумали? — спросил изограф в Белоозере.

— Гонцы от князя Андрея разосланы. Велел всем под его стяг собираться… А против кого пойдем, и сами не знаем!

«Не на Киев ли снова князь поход затевает?» — подумал Мирон.

— Поспешать, коли так, к Новгороду надо! — заметила Елена. — А то как раз Фоку угонят, тогда и не увидишь!

Ростов и Суздаль нашли путники в еще большем волнении. Рать собиралась со всего Севера, поход затевался, по-видимому, немалый.

Неохотно шли союзные дружины на призыв князя.

— Почто нам воевать? — говорили дружинники. — У нас и своих врагов немало.

— Как бы не опоздать! — торопилась Елена. — Уж больно сына повидать-то мне хочется!..

Путники погоняли коней. Наконец показался издалека детинец и стены Новгорода. После опроса стражником у ворот изографа и его спутниц пропустили в город. Их поразило молчание всех пяти концов.

Ни Мирон, ни девушка не знали, как пробраться на княжий двор, где они надеялись отыскать Фоку. Снова пришлось обратиться к одному из проходивших горожан, чтобы узнать, куда им пройти.

— На княжий-то двор недалеко, да князя-то там нет! — отвечал бойкий новгородец. — Коль вам нужно князя, так ступайте на Ярославов двор, там сейчас вече, там и князь!..

Действительно, на Ярославовом дворе все скамьи были заняты новгородцами.

На широком помосте на особом стуле сидел князь. Около него помещались бояре и несколько человек дружинников.

— Что-то Фоки я не вижу! — проговорила Марина, тщательно всматриваясь в последних.

Добраться до князя не было никакой возможности. Когда путники пришли на вече, дьяк только что скрепил вечевую грамоту и читал решение вече:

— От посадника Великого Новгорода Якуна, — зычно начал он, — от всей господы, и от тысяцкого Великого

Новгорода Григория, и от всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людей, и от купцов, и от черных людей, от всего Великого Новгорода, от всех пяти концов, положили послать дружину в помочь Андрею, князю суздальскому.

Князь Юрий низко поклонился на все четыре стороны, благодаря Новгород за помощь отцу.

— Как же оно таково? Не пойму я что-то! — сказал один новгородец другому. — Дружина третий день как ушла, а на вече сегодня только еще постановили.

— Торопятся, друг! — отозвался другой. — Чтобы вместе с прочими князьями в одно время поспеть…

Елена печально слушала разговаривавших.

— Не застали мы Фоку… Не привел Бог сына милого обнять! Их разговор случайно услышал Лука.

— Какого сынка тебе, тетенька, не удалось повидать?

— Да был у князя дружинник Фока! Поди, знаешь?..

— Как не знать-то! Он теперь нашим новгородцем стал.

Елена изумленно на него взглянула.

— На дочке нашего богатого торгового гостя женился… Акинфием звать… Хочешь, я тебя сведу к нему?..

— Да что ты, родимый?! — обрадовалась Елена.

И они отправились к тестю Фоки.

XL

Печально сидел старый Акинфий со своей внучкой после ухода Фоки, Евфимия плакала.

— Скоро ли приведется мне с мужем любимым повидеться! — говорила она деду.

— Бог даст, свидетесь… Не печалься, голубка! — утешал ее последний.

У ворот брякнуло кольцо.

— Эх я, старый! — проговорил Акинфий. — На вече забыл сходить… Верно, кто-нибудь возвратился и мне о решении Господина Великого Новгорода скажет… Эй, Кузьма, пойди, отчини ворота! — крикнул он.

— Кого вам нужно? — спросил работник прибывших. Лука, пришедший вместе с последними, весело проговорил:

— Скажи Акинфию! Пусть дорогих гостей принимает! К нему сватья приехала.

На разговор вышел и сам хозяин.

Узнав, кто его гости, он широко распахнул ворота, приглашая к себе в дом.

Обрадовалась приезду свекрови и Евфимия.

— Слава Богу, нашлась у мужа матушка родимая! А то уж больно он скорбел о тебе!

Несмотря на мужское платье, пришлось и Марине признаться.

— Ишь ты, шустрая какая! — шутил старый хозяин. — Тебе, Евфимия, этак ни за что бы не решиться…

Однако старик не посоветовал менять костюм.

— Может быть, князь Андрей сам надумает к рати ехать, так отроков с собою возьмет… А может быть, гонцом тебя послать надумает… А как узнает, что ты девушка, так тебе уж никуда не попасть.

— Дедушка-то правду говорит, сестрица! — обратилась Евфимия к ней. — Как бы я хотела быть на твоем месте: все около мужа находилась бы.

— И впрямь так лучше, дедушка, — согласилась Марина.

— Что ж, коли так, — отозвался Мирон, — пусть в княжих отроках пока остается…

— А ты, сватья, у нас оставайся! — ласково проговорил Акинфий. — Все нам с Евфимией веселее будет.

— Да и ты, дядя, с нами бы побыл! — продолжал он, обращаясь к изографу. — Работа и здесь для тебя найдется!

— А уж сестрицу мы удерживать не будем, — сказала Евфимия. — Пусть в Суздаль к князю Андрею едет.

Погостив два дня у приветливого хозяина, девушка, напутствуемая благословением матери, отправилась во Владимир.

— А ну-ка, пойдем, дядя! — обратился Акинфий к Мирону. — Посмотришь храмы наши… Немалая работа тебе в них найдется!

Оставив Евфимию с Еленой, старики отправились осматривать святыни города.

В церквах оказалось не мало икон, которые нужно было исправить. Сырость, царившая в древних храмах, попортила лики святых во многих местах, а также и стенную живопись. Работы было достаточно, как и предсказывал Акинфий.

Евфимии было приятно проводить время с матерью своего мужа. Она радовалась, что нашла собеседницу, с которой могла говорить о нем, сколько хотела, и последнее обстоятельство давало ей возможность легче переносить его отсутствие.

— А скажи, милая, — спросила Елена невестку, — не был ли с Фокой здесь брат его названый, Василько?

— Был, матушка… Он теперь у князя Андрея любимым дружинником: в посыл от него ездит. Недавно вот, сказывали, в Киев поехал…

— Слава Господу! — обрадовалась Елена. — Я его, как сына, люблю…

— Вот бы Марине жених-то!

— Бог сам рассудит… Може, и будет на то Господня воля! — задумчиво проговорила Елена.

— Теперь они, поди, с Фокой в поход ушли… Сказывали у нас в Новгороде, что великую рать князь собирает, хочет Ростиславичей в полон захватить…

— Эх, скорей бы вернулись они! — со вздохом проговорила вдова. — Мне бы сынка родимого повидать только… Сколь времени не видались…

— Не грустите, маменька, увидите! — утешала ее Евфимия.

Им обоим был дорог этот далекий дружинник.

XLI

Вместе с новгородцами во Владимир прибыл и Фока, отпущенный князем Юрием. Князь Андрей пришел в ужасную ярость, когда при возвращении Михно увидел оскорбление, нанесенное послу, и услышал слова Мстислава, переданные мечником.

Андрей велел сейчас кликать клич, сзывая к себе дружины, и послал посольства к князьям, приглашая их идти на общего врага, Ростиславичей.

Согласились, кроме своих ростовцев, суздальцев и владимирцев, идти в поход переяславцы, белозерцы, муромцы, рязанцы и новгородцы.

По примеру прежних походов, во главе сильной рати в пятьдесят тысяч человек Андрей поставил боярина Бориса Жидиславича, но вместо сына Мстислава велел идти в поход новгородскому князю, сыну Юрию.

Вместе с ним прибыла во Владимир и Марина.

Андрей обрадовался приезду своего любимого отрока.

— Вот и ты вернулся, Максим! Я уж думал, что ты пропал! Что ж?! Ступай с моим сыном вместе! Главная рать уже ушла. Вы ее догоните! — продолжал он.

Медлить было нельзя. Новгородцы вместе со своим князем приготовились выступить в поход.

Отправляя сына, Андрей сказал ему:

— Рюрика и Давида изгони из их отчизны, a Мстислава возьми и, ничего ему не делая, приведи ко мне!

Марина пыталась отыскать в не ушедшей еще дружине своего брата и Василько, но никого не нашла. Оба они ушли в передовой рати.

Никогда не стремилась на ратное дело девушка так сильно, как теперь, ее сердце болело о брате, частенько вспоминался ей и названый брат Василько. Сборы были недолги.

Новгородская рать поспешила за ушедшими вперед. Князь Андрей проводил ее, но сам идти в поход на этот раз не хотел.

Сбор союзников был назначен в Смоленске.

Не близкий путь предстоял дружинникам, в Смоленске они должны были соединиться с князьями пинскими, Туровскими, городенскими и полоцкими. По пути присоединились к ним князья черниговские, братья и племянники Андрея: Юрий, Михаил и Всеволод Юрьевичи.

Громадная рать растянулась на большое пространство, известие о приближении ее скоро дошло до Киева. Испуганные Давид и Рюрик бежали из города, причем первый отправился в Галич просить помощи у князя Ярослава Осмомысла. Рюрик затворился в Белгороде, а Мстислав в Вышгороде. Защищать Киев было некому.

Князь Михаил Юрьевич вместе со Всеволодом и двумя племянниками овладел городом.

Союзные князья после долгих споров между собою решили не нападать на Киев, целью осады они выбрали Вышгород, где оставался Мстислав.

Все помнили завет суздальского князя привести к нему Мстислава. Крепко затворился в Вышгороде тот. Тщетно старались осаждающие захватить город в свои руки. Все усилия были тщетны, много было шуму, треску, крику и раненых, но толку никакого не вышло. Вышгород по-прежнему стоял твердо. Девять недель продолжалась осада.

— Что же мы, в самом деле, целый год здесь с Мстиславом возиться будем! — недовольно говорил старый Святослав, страстно желавший сесть на стол киевский. — Пора бы и кончить! — продолжал он.

Князь Ярослав Изяславич Луцкий, явившийся со всею волынскою землею, тоже искал для себя старейшинства и киевского стола. Он видел в Святославе опасного для себя соперника. Оставшись как-то, после совета с другими князьями, он смело обратился к нему:

— Сказывали мне, князь, что имеешь ты намерение занять киевский стол?

Изумленно взглянул на него Святослав.

— А то как же?! Мой он по праву.

— Не уступлю я тебе, дядя! — смело отвечал Ярослав. — Я давно искал его для себя.

— Молод ты еще, чтоб со мною спорить! — прикрикнул на него черниговский князь. — Я здесь старейший, меня ты слушать должен!

— Ан нет! Не в твоей я воле нахожуся! — отвечал резко луцкий князь.

Ссора разгорелась. Не хватало мощной руки суздальского князя, чтобы потушить ее.

XLII

Последствия ссоры скоро сказались. Через два дня после разговора со Святославом ушел от союзной рати Ярослав и передался Ростиславичам.

— Дадим мы тебе Киев! — обещал ему Рюрик. — Иди только вместе с нами!

Обещание это подстрекнуло Ярослава, и он, соединившись с Рюриком, двинулся на союзных князей.

Давно уже роптали союзники, не привыкшие долго вести осаду. Они не имели ни поводов, ни охоты вести долгую и упорную войну.

Первыми выказали свое недовольство смоляне.

— Какое нам дело до Киева и до суздальского князя! Нам впору от литовцев обороняться…

Охладели к общему делу и переменчивые новгородцы.

— Стоим мы здесь под Вышгородом без дела, у нас в Новгороде и своего дела довольно! Когда бы не князь наш Юрий, ушли бы мы сейчас же обратно!

Фока и Василько старались их образумить, уговаривали их, но беспокойные новгородцы плохо их слушали.

Недовольство все усиливалось.

Полочане и другие ясно видели также причину, приведшую их князей к Вышгороду и Киеву.

— Что нам за дело до киевского стола! Пусть они спорят промеж собою, а мы пойдем домой! — говорили рязанцы.

Не было мира и между князьями. Каждый из них тяготился своим участием в походе.

Боярин Жидиславич и Юрий с каждым днем замечали, как убывали их силы.

— Надо будет поспешить с осадой Вышгорода, — посоветовал Жидиславич, — а то вся наша рать ослабеет.

На другой день была назначена новая осада; Мстислав отчаянно сопротивлялся, и полки союзной рати отступили ни с чем.

Прибытие к Мстиславу свежих перешедших к нему волынских дружинников подействовало на осаждавших самым удручающим образом.

— Что теперь делать? — понурив голову, спрашивал Борис Жидиславич Юрия. — Коль не пойдут на врага наши новгородцы, с Вышгородом нам не справиться!

— Созовем совет! — предложил Юрий. Князья сошлись в ставку князя новгородского.

— Чего надумаете, князья, так и поступим! — сказал он.

Долго совещались они между собою, но взаимная вражда мешала им.

— Я не я буду, — говорил Святослав Всеволодович, — коль Ярослава не посрамлю!

Общее дело разбилось на мелочи, отсутствие Андрея сказывалось, как никогда, все думали только о себе, единство отсутствовало.

— Спешите, князья! — советовал один из них. — Коль Давиду удастся уговорить галичан прийти к нему на помощь, тогда трудно будет с ними справиться!

— Да и волынцы, отступив от нас, много повредили делу! — заметил другой.

— Чего ж тут медлить?! — проговорил третий. — Ударим на них!

К последнему мнению присоединились все князья. Было решено в ту же ночь сделать нападение на город. Глухою ночью приготовились полки союзной рати к штурму. Чтобы никто не знал о предстоящем нападении, костры в стане были ярко зажжены, а сама дружина тихо подползла к палисадам города.

Не таков был князь Мстислав, чтобы его можно было обмануть, он зорко следил за врагами, и едва союзные дружины приблизились к стенам, как он сам вышел им навстречу и дал геройский отпор.

Не ожидала последнего дружина Андрея и дрогнула. Несмотря на то что у Мстислава было гораздо меньше дружины, чем у союзников, те бросились бежать обратно в стан. Дружинники Мстислава погнались за ними, овладели обозом и захватили много пленных.

Всеобщее ликование было и в Киеве.

Победа эта над двадцатью князьями и силами стольких земель прославила Мстислава Ростиславича между своими современниками и дала название Храброго.

XLIII

В тот день, когда союзные князья готовились к последнему приступу, из Владимира прискакал гонец. Князь Андрей сообщал, что он сам скоро прибудет к Вышгороду, чтобы собственноручно руководить осадой.

Раздраженные долгим сопротивлением врагов, союзники не захотели его ждать.

— Кое время стоим здесь, да еще дожидаться! — говорил князь Всеволод.

— Должно быть, Андрей не знает, что к Вышгороду сильная подмога пришла! — заметил Святослав.

— Что тут говорить! Решили — и пойдем!

И на гонца, которым была Марина, никто не обратил внимания.

«Где бы мне отыскать Фоку и Василько?» — думала девушка.

Ее сердце трепетно сжималось от неизвестности об их судьбе. Отыскать обоих дружинников в громадном стане союзной рати не представлялось возможным.

— А ты, молодец, ступай-ка обратно к своему князю-то! — сказал ей Святослав. — Скажи ему, что и без него здесь справимся!

— Дозволь, князь, слово молвить!

— Говори!..

— Все равно я до князя не скоро доеду. Позволь мне остаться с вами!

— Коли такая охота припала… Что ж, оставайся! Неволить тебя не буду!

Обрадованная разрешением девушка осталась.

После теплого, но короткого вечера спустилась темная ночь. Луны не было, только одни звезды блистали на небе. По знаку князей медленно двинулись полки на прикуп, тихо окликая друг друга. Но неудача, как было сказано выше, преследовала их: они были разбиты Мстиславом.

Бежавшие полки рассеялись далеко по степи, преследуемые вышгородцами. Много потонуло их в Днепре.

Фоке удалось благополучно перебраться через реку, но Василько не посчастливилось: он был ранен стрелою. Едва выбравшись на берег, от потери крови он лишился чувств и, не замеченный своими, остался лежать на берегу.

Случай помог ему.

Марина, все время думавшая о судьбе брата, с первым лучом рассвета отправилась отыскивать его на поле битвы.

Вышгородцы, овладев станом и обозом союзной рати, перестали преследовать врагов.

Одиноко бродила девушка по полю, усеянному павшими в бою. Раненых почти не было, лежали одни трупы. С сильно бьющимся сердцем, пристально вглядываясь в лица убитых, отыскивала она дорогих сердцу. Не находя их нигде, она тихо шла дальше. Вдруг слабый стон на берегу заставил ее направиться к лежащему в богатом боевом уборе дружиннику. Подойдя к нему, она вскрикнула от изумления. Перед ней лежал бледный, недвижимый Василько.

Молодая девушка раздумывала не долго, она быстро спустилась к реке, принесла в шеломе воды и обмыла рану. Привести в чувство раненого ей долго не удавалось. Наконец, тяжело вздохнув, он открыл глаза и с изумлением посмотрел на склонившегося к нему отрока.

— Что со мной? Где я? — слабо проговорил раненый.

Девушка чувствовала себя не в силах скрываться больше.

— Узнаешь ли ты меня, Василько? — трепещущим голосом спросила она молодого дружинника.

— Узнаю… Ты княжий отрок Максим… Спасибо тебе!

— Значит, не узнал! — прошептала девушка и, наклонившись к самому лицу раненого, пристально посмотрела ему в глаза.

Давно забытое чувство всколыхнулось в душе Василько. Он смотрел и не верил.

— Марина, ты ли это? — изумленно-радостно скорее прошептал, чем проговорил он.

— Узнал… Узнал меня, милый! — не выдержала девушка. Она залилась слезами и припала к раненому.

Встало солнце, разгорался день. Золото разлилось по всему востоку, заставляя гаснуть трепетную, розоватую дымку зари.

XLIV

Рана оказалась не опасной.

Марина поймала двух коней, на одного из них помогла взобраться Василько, на другого села сама и отправилась в путь. Первый привал они сделали не скоро, опасаясь преследования. Путь предстоял не близкий.

По дороге они встречали много беглецов и раненых, все спешили поскорее выбраться из Киевской земли. На помощь Андрея теперь уже никто не надеялся, влияние его ослабело, Юг окончательно ушел из-под его власти.

Марина совершенно успокоилась, ее не тяготила больше судьба брата. Она знала со слов Василько, что последнему удалось бежать. На остановках, которые им приходилось делать из-за слабости раненого, она рассказала Василько о своем пребывании в Новгороде.

— Что ты стал таким задумчивым, Василько? — спросила девушка, когда они, отдохнув, отправились дальше.

— Странно мне как-то! — раздумчиво проговорил он. — Как это я не мог узнать тебя раньше?.. Ведь все время мы были вместе у князя…

Девушка усмехнулась.

— Уж коли братец родимый меня не признал, так где же тебе было узнать!..

— Ну, вот скоро матушку увидим! — сказал Василько. — То-то я рад буду!

Благодаря заботливому уходу Марины, раненый чувствовал себя хорошо, рана заживала, он мог сам уже влезать на коня.

— А все ж жалко, — говорил он не раз, — что не удалось нам разбить вышгородцев и киевлян… Ну, да за нашим князем не пропадет, с лихвой отплатит! Еще поборемся!..

Марине неприятно было слышать эти речи: они напоминали ей возможность новой разлуки с дорогим для ее сердца.

— Ну, теперь, поди, не будешь больше княжим отроком служить? — шутливо спросил Василько.

— Неужели ты думаешь, что я осталась бы у него служить, если бы он даже только догадывался?!

Девушка задумалась.

— Теперь тебе не придется больше ратным делом заниматься, — продолжал Василько, — вместе жить будем… Пойдешь, чай, за меня?

Девушка покраснела и прошептала чуть слышно:

— Пойду…

— Желанная ты моя! — проговорил он и горячо обнял Марину.

С этой минуты они стали считать себя женихом и невестой.

Все ближе и ближе подвигались они к Суздальской земле, нагоняя опередивших их беглецов.

Вероятно, Девушка покраснела и прошептала чуть слышно: князь был предупрежден кем-нибудь заранее о погроме союзной рати, так как не выехал из Владимира.

— Поедем мы, голубка, с тобой в Новгород… Там я у князя Юрия служить стану!

— Что ж, я очень рада… По крайней мере, вместе с Фокой жить буду! Беда только: позволят ли мне изограф-ным искусством заниматься?

— Дедушка Мирон добрый, да и любит он тебя… Все сделает.

— Как бы князь Андрей не разгневался, когда узнает, что я девушка?

Почти около самого города беглецам попался навстречу нищий Михей.

— Э, вот голубки и вместе! — приветствовал он их. — Свел Господь Бог… Живите да радуйтесь! Не мало горя пришлось вам испытать.

Молодые люди сошли с коней и приблизились к Михею.

— Благослови нас, дедушка! — и они низко склонились перед стариком.

Старый нищий благоговейно поднял глаза к небу и, положив руки на их головы, благословил.

— Будьте счастливы, дети! Теперь худое все для вас отошло, осталось одно хорошее…

Василько и Марина внимательно слушали его слова.

— Творец Небесный!.. Тужит Русская земля, плачут ее посады и города, раздор между князьями идет… Эх, грехи, грехи!.. Нашелся было собиратель земли Русской, да и тому не удастся… Закат его будет кровавый!..

Василько вздрогнул.

— Про кого это ты говоришь, дедушка? — испуганно спросил он.

Нищий глубоко вздохнул.

— До чего язык не договорится! Языче, супостате, губителю мой! — проговорил он.

С этими словами он, не прощаясь с молодыми людьми, быстро зашагал по дороге.

— Недоброе сулит он, но кому — невдомек мне! — прошептала Марина.

— Только не нам, дорогая: ведь нам он предсказал счастье! — весело отозвался Василько.

Они въехали в город.

XLV

Известие о победе Мстислава принес князю Андрею Фока, явившийся одним из первых.

Распалился гневом суздальский князь: не ожидал он, чтобы такая громадная дружина была разбита, и сильно досадовал на себя, что не принял начальства над полками.

Фока подробно рассказал ему о раздорах князей и о последнем приступе.

— То-то и беда, что между князьями нашими нет согласия! — задумчиво выговорил Андрей. — Ну, да ничего! — продолжал он. — Придет и мой черед: в мире жить между собою не будут, ко мне же придут мириться. А где же князь Юрий? — снова спросил он дружинника.

— Он тоже спасся, но только ранен… На глазах князя показались слезы.

— Жаль мне сына… — задумчиво продолжал Андрей. — Как бы новгородцы теперь над ним власть не забрали?! Они ведь почитают только того, кого боятся… Разбитый Юрий им не страшен.

— Они его любят, княже! — решился промолвить Фока.

Усмешка пробежала по угрюмому лицу Андрея.

— Ой, так ли?! А впрочем, тебе лучше знать: ты сам с ним в Новгороде жил, кажись, и поженился там?.. Поди, ждешь не дождешься вернуться к жене молодой?!

Дружинник покраснел.

— Задерживать не стану! Как только Юрий приедет, ступай с ним в Новгород!

Фока низко поклонился князю.

— А где ж твой брат названый?

— На поле ратном остался, княже, — печально ответил Фока.

— Дружинник был знатный… Не мало их там полегло… Не вернулся ко мне и отрок мой любимый, Максим, должно быть, тоже сложил голову!

Долго беседовал князь с возвращающимися беглецами. Старик Михно, не успевший отрастить бороду и волосы, не ходил в поход, он тоже с любопытством слушал рассказы беглецов. Они передали все подробности осады.

Оставшись один, князь Андрей стал обдумывать, что ему предпринять. Поражение союзной рати под Вышгородом тяжело подействовало на самолюбивую натуру князя. Он привык по своему произволу перемещать князей с места на место, ссорить и мирить их, никто из них не смел прекословить ему, когда он посылал их дружины. Волей-неволей приходилось им признавать его старейшим, первенствующим над собою. Много ему помогала в этом случае родовая неприязнь Ольговичей и Мономаховичей, а точно так же беспокойный характер Ростиславичей.

«Оставить так нельзя! — думал он. — Коль не накажу я их, то Новгород на меня подымется да и другие князья не станут меня слушать! Как быть?»

Сон бежал от него, князь старался найти новый случай, посредством которого можно было бы собрать под свой стяг союзных князей и отомстить беспокойному Мстиславу.

«Посоветоваться нужно будет со свояками да со стариком Михно. Давно я их совета не спрашивал, поди, серчают!»

За последнее время Андрей действительно перестал советоваться с Кучковичами, он делал все самостоятельно, его проницательный ум не желал над собою ничьей опеки.

В Суздаль князь заглядывал редко, а все больше находился во Владимире и в своем любимом селе Боголюбове.

Во время отсутствия Максима ближним отроком князя был Прокопий, он все время находился с ним, даже спал на пороге княжеской опочивальни.

Бессонница продолжала мучить князя, он позвал Прокопия, велел ему зажечь щепец и начал с ним говорить: одиночество томило князя.

— Откуда ты родом, отрок?

— Из Вышгорода, княже!..

Андрей невольно вздрогнул. В то время как он более всего хотел забыть о поражении своих союзников, судьба невольно напоминала ему о том месте, которое он тайно от отца покинул. Князь нервно оборвал отрока:

— Довольно, я хочу спать!..

XLVI

Рано утром вышел Фока за городской тын. Суздальские беглецы все прибывали и прибывали. Печально посматривал на них дружинник, стараясь отыскать среди суровых загорелых лиц знакомые ему черты названого брата. Все было напрасно: тот не находился.

— Не видали ли вы, други, Василько? — обратился Фока к своим товарищам-дружинникам, подъехавшим к нему.

— Где тут было в темноте разобраться…

— Должно быть, при переправе утонул…

— Не мало наших полегло…

— Эх, был бы сам князь с нами, никогда этого не случилось бы!

Сожаления об отсутствии Андрея при осаде Вышгорода слышались со всех сторон.

Под вечер прибыл и князь Юрий. Левое плечо у него было разрублено, но рана уже подживала и не представляла опасности для жизни. Он обрадовался, увидев Фоку в живых.

— Поедем вместе в Новгород! Мне отдыхать придется… Не скоро в ратный строй вступлю! — печально проговорил князь, указывая на висящую плетью руку.

— Поезжай скорей к батюшке, князь! Он о тебе печалится.

— Соратника моего нету…

— Ты про кого, князь, говоришь? — спросил Фока.

— Про боярина Жидиславича, он в полону у Мстислава.

Юрий отправился в княжеские хоромы, а Фока пошел к дружинникам в сборную избу. Из Андреевой дружины вернулись немногие. Старый Михно со слезами на глазах встретил своих товарищей, ему было тяжело видеть убыль между ними.

— Где Игорь, где Всеволод, где Ипат? — спрашивал он дружинников.

На все вопросы его слышалось:

— Убит… В полону…

Прошло два дня. Число беглецов значительно сократилось.

Продолжавший каждый день выходить к городским воротам Фока потерял надежду увидеть когда-нибудь своего названого брата в живых.

«Завтра день нужно ехать с князем Юрием в Новгород! Увижу я свою милую Евфимию, обойму ее!» — думал дружинник, стараясь заглушить предполагаемой встречей с любимою женой тяжелые думы о потере Василько.

Солнце освещало лежащую перед ним пустынную дорогу. Кругом никого не было видно. Внизу, в том месте, где дорога делала уклон, Фока заметил поднявшуюся пыль.

— Никак, кто-то едет! — сказал он вслух и стал пристально вглядываться в даль.

Среди пыли блеснули шеломы и доспехи скачущих, скоро из-за поворота показались два верховых дружинника. Сердце Фоки забилось предчувствием чего-то радостного.

Все ближе и ближе подвигались всадники. Фока стал пристально смотреть и вдруг закричал:

— Василько! Максим! — и, не помня себя от радости, побежал к ним навстречу.

Дружинники спешились. Василько бросился на шею к Фоке, его примеру последовала и Марина.

— Вы… спаслись… — прерывающимся голосом говорил дружинник.

Василько опустился на траву рядом со своим названым братом и произнес:

— А я тебе радостную весть привез, Фока!

— Какую? Говори!

— Сестра твоя, Марина, нашлась…

С нескрываемым изумлением взглянул на него Фока.

— Где, где она?

— Неужели ты не узнаешь ее? — проговорил Василько, указывая на Марину, продолжавшую оставаться в одежде княжего отрока.

— Сестра! — громко вскрикнул Фока и заключил девушку в свои объятия.

Молодые люди не могли наговориться; Фока удивлялся тому, как он долго не узнавал в отроке Максиме своей сестры.

XLVII

— Вижу, что не терпится тебе в Новгород поехать! Ступай: пока ты мне не нужен! — сказал князь Андрей Фоке.

Фока, обрадованный, низко поклонился. Не легко было Марине признаваться князю в своем невольном обмане.

— Ишь ты какая! — пораженный неожиданным открытием, говорил Андрей. — Пожалуй, придется тебя за это в женский монастырь на покаяние отправить!

По тону голоса князя Марина сейчас же заметила, что он шутит, но возразить ему побоялась.

— Так и быть уж, прощаю тебя! Поезжай с братом в Новгород!

Фока сообщил князю о предполагаемой свадьбе Василько и просил у него согласия. Андрей благосклонно на это согласился.

— Чем тебе в Новгород ездить, женился бы здесь: и наши попы обвенчают…

— Прости, княже! В Новгороде у моей невесты мать живет…

— Что ж?! Ступай тогда! Долго-то засиживаться я вам не дам. Скоро назад позову… Нужны будете…

Обрадованные молодые люди уехали все вместе. Провожать их пришел старый Михно, которому можно было выходить из дому: борода и волосы у него выросли.

— Попомню я Мстиславу, как он надо мной надругался! — проговорил, сверкая глазами, старый мечник.

Дорога промелькнула незаметно. Стоял конец лета. Догорал теплый июльский вечер. Путники уже ехали по Новгородской земле.

Селений в то время было немного, приходилось ехать густыми лесами, которыми изобиловала северная часть Руси. Не раз путники располагались на ночлег в лесу.

Пришлось это сделать и сейчас. Густые лапы елей низко склонились над мягким мхом.

Марина, теперь уже переодетая в женское платье, ехала между братом и женихом. Последние устроили девушку под одной из елей на ночлег, а сами расположились невдалеке. Марина мирно заснула, братья продолжали тихо разговаривать.

— Эх, только бы в поход идти не скоро! — заметил Фока. — Пожить бы подольше с матушкой и женой!

— Теперь не скоро князь на войну подымется! — ответил Василько. — Не легко соберешь опять такую большую рать!

— Да и на Новгород он зорко поглядывает… Новгородцы народ беспокойный.

— Князя Юрия они любят… По ним пришелся… Не в батюшку. В спор с ними не вступает.

— Как бы только посадник новый не повздорил с князем?..

— Мирно проживут…

Долго беседовали молодые люди, пока не заснули крепким сном. Безмолвие леса, прохлада, царившая под его сводами, убаюкивали путников, они проспали долго. Солнце уже было высоко и пробивалось сквозь густую хвою леса, когда молодые люди двинулись дальше. Только на другой день показались вдалеке новгородские стены.

О поражении союзной рати в Новгороде уже было известно. При осаде Вышгорода погибло не мало новгородцев, оставивших осиротелые семьи.

Призадумались старый Акинфий с внучкой и Елена о судьбе своих близких. Велика была их радость, когда старик увидел подъезжавших к дому дружинников с девушкой.

— С кем это они едут? — изумился старый гость.

Но бросившаяся навстречу приехавшим с криком «Моя дочь!» Елена разрешила его сомнения.

Радость поселилась в доме старого Акинфия. Он сам и вся семья его ухаживали за приезжими.

— Да уж как пристал к тебе наряд девичий! — восхищалась Евфимия, надев на невестку свои лучшие одежды.

Восхищался девушкой и Василько, не сводя с нее влюбленного взгляда.

— И впрямь пригожа ты стала, Марина! — заметил и старый хозяин дома. — Максимом был так себе парень, а Мариной сделалась — куда как хороша стала!..

XLVIII

В голове суздальского князя продолжали роиться думы, как бы снова получить влияние на Юге.

За последнее время он проживал больше всего в селе Боголюбове.

Подозрительность князя к приближенным усилилась. Только старый Михно мог беспрепятственно входить к нему во всякое время.

Князь по-прежнему был набожен, молился каждую ночь, подолгу простаивая на коленях. Заботился о благолепии храмов Божиих, любил сирых, убогих, щедро раздавая милостыню.

Братья первой жены его, Кучковичи, не пользовались преимуществом перед Ясинкиными, родственниками его второй жены, прибывшими вместе с нею. Дружина князя тоже переменилась. Старых дружинников осталось немного: некоторые погибли в бою, часть осела на земле, другие перешли к князю Юрию в Новгород.

Как-то раз утром с юга, от Ростиславичей, прискакал гонец.

— К тебе, князь, с посылом! — проговорил он. Пытливо взглянул на него старый князь.

— Сказывай, по какому делу!

— Прислали меня к тебе Рюрик, Давид и Мстислав… По губам Андрея пробежала усмешка.

— Что ж им от меня надо? — сурово спросил он. Гонец смутился.

— На киевском столе сидит князь Ярослав Изяславич… — начал говорить посланный.

Но князь перебил его:

— Знаю… Известно мне, что князь Святослав с ними в распре, не люба мне она…

— Просить велели они тебя помочь сесть на киевском столе брату их Роману!

— Додумались! — насмешливо проговорил Андрей. — А ране, так меня оттуда гнали?!

— Какой ответ прикажешь отвезти, княже?

— Скажи, чтоб пождали немного. Пошлю я к братии своей в Русь… А как придет от них весть, так тотчас дам ответ!..

Князь все еще колебался, в чью пользу решить дело.

— Как ты полагаешь, Михно, — обратился он к старому мечнику, оставшись с ним вдвоем, — уважить мне просьбу князей?

— И не моги, княже! — горячо возразил старик, все еще не забывший оскорбления, нанесенного ему Мстиславом, и надеявшийся отомстить ему. — Оставь их ссориться! Пусть Святослав ссорится с Ярославом…

— А про Ростиславичей ты забыл? — заметил князь, пытливо глядя на Михно.

— Нисколько… Пусть и они ввяжутся в эту кашу! А там придет время, ослабеют они все… Тогда ты их легко осилишь.

— Ин, правду говоришь, — согласился князь. — Пождем, коль так…

На другой день послам был дан Андреем уклончивый ответ. Он обещал, как вчера, послать к братьям, чтобы переговорить с ними.

— А ты и вправду послать не вздумай, княже! — продолжал советовать Михно.

— Не должное ты творишь, княже! — отозвался присутствующий здесь Кучкович.

— Не твоего ума дело, Семен! — прикрикнул строго ка него Андрей.

В душе Кучковичей давно росла злоба на бывшего свояка, переставшего пользоваться их советами.

Семен сдержал себя и чуть слышно промолвил:

— Твоя воля, княже! Где нам, людишкам, знать!

Но между тем он незаметно переглянулся со своим зятем, Петром Курковым, находившимся в милости у Андрея.

— Нет ли вестей из Новгорода от Юрия? — снова обратился Андрей к Михно.

— Ничего не слыхать, княже! — ответил тот. — А должен на этих днях Василько побывать здесь…

Задумался Андрей.

— Сон мне привиделся сегодня… Странный таковой… Никак не объясню его.

— Какой такой? Расскажи мне, княже!

— Не стоит, старик!.. Не все ведь сны от Бога… Коль не пришлет на днях гонца Юрий, — продолжал он, — отсюда спосылать надо!..

— Аль тревожишься о Новгороде?

— Да, оставлять в неведении себя об новгородцах опасно… — С этими словами он отпустил мечника.

XLIX

Князь суздальский еще больше принялся украшать Владимир. Возводил новые храмы, монастыри и даже первый на Руси сделал попытку устроить богадельню для престарелых дружинников.

По утрам он чинил суд у себя на крыльце, при чем челобитчики излагали перед ним свою просьбу. Князь допрашивал истца и ответчика с их свидетелями (послухами), а затем, разобрав дело, он, стараясь быть справедливым, приказывал дьякам дать правой стороне грамоту.

В новом городе Владимире он учредил особое управление, которое было поручено тысяцкому, такой же распорядок был и в Боголюбове.

— Эх, горе какое, — говорил он, — кого бы мне тысяцким поставить? Просто и ума не приложу… Не знаешь ли ты? — обратился он к старому Михно.

— Из своих старых дружинников бери, княже: все вернее…

— А и впрямь ты говоришь! А только кого?!

— Взял бы ты Фоку аль Василько: испытанные люди будут…

— Нет, Фоку мне нельзя взять из Новгорода: он мне там при сыне нужен…

— Тогда Василько…

— Да, он к разу придется!.. Жена его, Марина, изографное искусство хорошо знает, писать иконы будет. В Боголюбове для нее не мало работы найдется.

— Так спосылать за ними?

— Пошли! Да, вспомнил… Пусть с ними и Мирон сюда вернется: он тоже нужен… Придел задумал я в храме пристроить, так много новых икон писать придется… А при нем и Марине работать сподручнее будет: он ведь ее и учил изографному искусству.

Но посылать за Василько не пришлось. В тот же день под вечер он прискакал во Владимир с тайным известием от молодого князя.

— Легок на помине, молодец! — приветливо встретил князь дружинника. — А мы тут за тобою посыл делать хотели…

Василько низко поклонился князю.

— Сказывай, какие вести привез?..

Юрий сообщил отцу о происках Ростиславичей в Новгороде, не имевших никакого успеха у новгородцев.

— Ишь, хитрые лисицы! — недовольно проговорил Андрей. — А сами сюда послов засылают, помощи просят… Пускай пождут ее!..

— Ты был прав, — продолжал он, обращаясь к Михно, — когда советовал уклониться от прямого ответа! А я чуть было не помог им…

Старый мечник уверенно посмотрел на князя.

— Ну, молодец, — продолжал князь, — довольно тебе в Новгороде сидеть! Задумал я взять тебя обратно.

— Как поволишь, княже! Из приказа твоего выходить не смею…

— Поди-ка, думаешь, — усмехнулся Андрей, — без жены здесь будешь?! Нет, пусть и она сюда приезжает, да и старого Мирона захватит! — и князь рассказал просиявшему от последних слов дружиннику о своем намерении сделать его тысяцким.

На другой день Василько отправился в Новгород, чтобы возвратиться сюда вместе с Мариной и Мироном.

Назначение дружинника тысяцким обидело многих приближенных князя, в особенности считал себя обиженным зять Кучковичей, Петр Курков: он ожидал, что будет назначен на это место.

— Кого назначил-то?! — злобно говорил он. — Без роду без племени…

— Любимый дружинник его! — отозвался Семен Кучкович.

— Негоже так поступать! Кажись, и я не меньше его служу?

— Должно быть, хуже служишь! — посмеялся над ним тесть.

Курков злобно повел глазами.

— Эх, кабы мог я все высказать князю!..

— А что? — пытливо спросил его Семен.

— Да, много есть чего пересказать…

Кучкович близко наклонился к зятю и шепотом сказал:

— Коль хочешь, приходи сегодня вечером ко мне! Мы что-нибудь и надумаем.

Изумленно взглянул на него Петр.

— Что ж? Ладно, я, приду…

— Но только помни! Никому ни полслова!

Неприязнь между приближенными князя все росла и росла, недовольных им было немало. В то время как Василько ехал в Новгород, Кучковичи и другие недовольные совещались, как убить нового тысяцкого. Ожидали только его возвращения.

L

Нельзя сказать, чтобы повышение Василько пришлось по сердцу Марине и остальным, последние сжились между собою, старик Акинфий привык к ним: расставаться ему было тяжело.

Еще более тосковала Евфимия, полюбившая горячо Марину.

— Как нам привольно жилось здесь всем вместе! — говорил Акинфий. — А теперь вот все опять в разные места разойдемся…

— Разве не мог ты отказаться? — говорила Елена зятю.

— Из воли князя выйти я, матушка, не смею… Коли приказал он мне что, то я и должен исполнить!..

Один только старый изограф радовался возвращению во Владимир.

— Матушке Царице Небесной мне, старику, поклониться еще раз приведется!

Сборы были недолги. Не прошло и недели, как из Новгорода потянулся поезд, увозивший Марину с мужем и Мирона. Провожать их за городские стены вышли не только их близкие, но и многие дружинники молодого князя, товарищи Василько.

— Удастся ли нам снова свидеться?! — говорил Акинфий, вместе с Еленой благословляя отъезжающих.

— Бог даст, свидимся, дедушка! — отозвался новый тысяцкий.

— Стар уж я стал больно, парень… Не два века жить мне.

Заскрипели тяжелые возки, увозившие добро молодых во Владимир. Почти неделю были они в пути. Во Владимире встретил их сам князь, весело приветствовавший своего старого дружинника.

— Ну, тысяцкий, постарайся! Послужи на новом деле!

Отдохнув немного с дороги, Василько отправился в Боголюбове. В последнем ему уже было готово помещение, и молодые супруги быстро устроились вместе с Мироном, поселившимся у них.

Василько ретиво принялся за дело, не давая никому потачки и приводя в посаде все в порядок.

Мирон вместе с Мариной занялись писанием икон для нового придела, устраиваемого князем. Занимались они изографным искусством дома, где было отведено особое помещение для работы.

Боголюбово обстраивалось.

Князь все чаще и чаще оставался в нем, во Владимир он ездил только для «вершения дел», а в Суздаль и Ростов почти не заглядывал.

Сыновья его от первого брака сидели на своих столах, детей же от Ясинки у него не было.

Старый мечник оказался прав: Василько вполне годился для должности тысяцкого. С народом он был ласков, хорошо обходился с гостями торговыми и шапку гнул перед боярами, хотя ни перед кем не кривил душою. Боголюбовцы были очень довольны своим новым тысяцким, и только одни Кучковичи со своими ближними ненавидели всей душою Василько.

— Чего с ним стесняться! — говорил Петр Курков. — Наткнется на нас в ночь потемнее, так не сносить ему головы!

— Ой, поберегся бы ты, господине! — говорили Василько преданные ему жители. — Слухи идут, что вороги тебя сжить со свету хотят…

Молодецки тряхнул русыми кудрями молодой тысяцкий и смело ответил:

— Что ж? Пусть попробуют! Посмотрим, чья возьмет? Авось с ворогами справлюсь!..

— Дай Бог, чтобы так… А все опаску иметь не мешает… Береженого и Бог бережет.

Василько усмехнулся.

— И меня Он сбережет…

Те же слухи дошли и до Марины. Беспокоясь за мужа, она старалась удержать его по вечерам дома, когда же это ей не удавалось, она вспомнила прежнее и, переодевшись в мужской кафтан, отправлялась с ним вместе.

— Ишь, какой у меня товарищ выискался! — шутил Василько.

Опоясавшись мечами, смело шли супруги по темным и пустынным закоулкам Боголюбова. Зорко всматривалась Марина в окружавшую их темноту, опасаясь предательского нападения. Но счастье благоприятствовало Василько: он каждый раз благополучно возвращался домой. Постепенно Марина успокоилась и перестала сопровождать мужа в его ночных обходах.

LI

Но враги Василько не дремали, они искали только случая убить его, и последний скоро им представился. Напасть на него открыто они боялись и подговорили одного из служивших у Кучковичей затеять с ним ссору.

Ничего не подозревавший Василько проходил по торгу. Навстречу ему попался Кирилл, слуга Кучковичей, и грубо толкнул его. Не стерпел обиды бывший княжий дружинник и ударил нахала. Заранее предвидевшие ссору Кучковичи находились невдалеке, один из них, Иван, бросился на Василько и мечом нанес ему рану в плечо.

Пошатнулся тысяцкий, кровь хлынула из раны, он упал без чувств на землю.

— Бросьте его: все равно не очнется! — сказал Ивану Курков.

Довольные делом своих рук злодеи, оставив тысяцкого, поспешили скрыться.

Пораженные неожиданной расправой торговые люди подняли раненого и снесли к нему в дом. Перепуганная Марина встретила в воротах бесчувственное тело мужа. Кое-как приведя его в чувство, молодая женщина оставила раненого на попечение Мирона, а сама бросилась с жалобою к князю.

Рана хотя была и глубока, но не представляла опасности. Василько был очень слаб: благодаря большой потере крови, он не мог говорить.

Об имени обидчика Марина узнала от принесших раненого мужа торговых людей. С плачем вбежала она на княжий двор. Изумленный ее неожиданным появлением старый Михно тотчас же пропустил ее к князю.

— Что с тобой, милая? — ласково спросил ее Андрей. — Аль беда какая приключилася?..

— Батюшка, князь милостивый! Убили злодеи моего Василько!..

Грозно сдвинулись седые брови князя.

— Кто? Сказывай по порядку!.. А я слушать буду… Прерывающимся от волнения голосом передала Марина

князю все, что слышала от торговых гостей. Темнее тучи стал князь Андрей, выслушав жену тысяцкого.

— Успокойся! Злодеи понесут кару… В пример другим строго накажу я их… Будут помнить, как обижать моих ставленников! — засверкали гневом глаза суздальского князя. — А ты, Марина, иди домой… Выпользуй своего мужа! — продолжал он. — Мне такие люди нужны…

По уходе молодой женщины Андрей велел мечнику взять дружинников и привести к нему Ивана Кучковича. Последний был тотчас же приведен на княжий двор. Князь созвал своих ближних бояр, дружинников и в присутствии их сам начал судить виновного.

Иван старался свалить всю вину на Василько.

— Он первый ударил моего слугу верного, а я к нему только на помощь пришел!

— Не должно тебе лгать перед твоим князем! — сурово оборвал его Андрей. — Не так дело было, как ты сказываешь… Слуга подослан был тобой на разор идти! Иван продолжал оправдываться.

— Приведите ко мне слугу Кучковичей! Привели Кирилла.

— Сказывай по правде, парень! Как все дело было?.. А не то я на правеж тебя поставлю!

Последнее обещание заставило Кирилла принести повинную.

Он подробно рассказал князю о подговоре своего боярина.

— Не побоялся ты Бога солгать, Иван! — обратился Андрей к свояку. — Когда б ты во всем мне покаялся, пожалуй, наказал бы я тебя легко, а теперь, прости, не снесешь ты своей буйной головы!

Кучков побледнел.

— Помилуй, княже!

— Хотел бы, да не могу… Простить тебя — другим повадно будет, — и, не слушая больше просьб и слез обвиненного, князь приказал казнить его утром на плахе.

Ни Семен Кучкович, ни Курков не могли вымолить у князя прощение обвиненному.

Решение Андрея было непоколебимо.

LII

Василько поправлялся быстро, крепкая натура способствовала быстрому выздоровлению. Заботливый уход жены и старого Мирона тоже не мало помогали скорому заживлению раны.

Навестил своего любимца и князь.

— Ворог твой казнен, Василько! — сказал Андрей раненому.

Лицо Василько затуманилось.

— Коли б был я в чувствии в те времена, княже, стал бы я тебя просить пощадить виновного!

— А почему так?.. — пытливо спросил князь.

— Господь заповедал нам прощать ненавидящих нас… А кроме того, ты бы не нажил себе, княже, новых врагов!..

Задумался над словами дружинника Андрей.

— Прав ты, сам я вижу, но сделанного не воротить! К тому же он мне еще и родичем приходился…

— А ведь, княже милостивый, Василько-то прав… Не следовало казнить свойственника! — подтвердил и старый Мирон.

Скоро Василько совсем поправился и опять принялся за свои занятия тысяцкого. Теперь ему больше нечего было бояться нападения врагов, хотя Курков по-прежнему сильно его ненавидел.

Весть о несчастии с Василько дошла до Новгорода. Навестить зятя поспешила приехать и Елена. Погоревала и поохала старуха, узнав все подробности.

— Просись лучше у князя в Новгород! Там спокойнее…

— Нет, матушка, не покину князя, пока сам он меня не отпустит!

Вдова прогостила у дочери больше месяца, ее уговаривали остаться еще.

— Нет уж, милые, отпустите! Там меня дома Фока с Евфимией, чай, заждались… Да и старичок Акинфий, поди, заскучал!..

И, не сдаваясь ни на какие уговоры, старуха уехала в Новгород.

Василько ежедневно бывал на княжем дворе, получая распоряжения от самого князя.

Временно заснувшее стремление Андрея покорить под свою власть всю Южную Русь снова пробудилось, он начал задумывать новый поход на Киев, чтобы отомстить за поражение союзной рати под Вышгородом. Его отношения к собственной Ростово-Суздальской волости были таковы, что он смотрел на нее как на особую землю, которая, по его мнению, должна была властвовать над всей Русью.

Андрей понимал хорошо, что, не изгнав братьев и тех из бояр, которые ему недостаточно были покорны, он не может править землею самовластно. Князь суздальский был верным предшественником Иоанна III, но удельные князья были еще настолько враждебны друг другу, что собрать их не было никакой возможности.

Враждебное отношение к себе его приближенных чуткий Андрей заметил сейчас же и вместо них окружил себя иноземцами, на которых он мог вполне положиться. Приближенными Андрея в последнее время были один из родственников его второй жены, Амбал, и еврей Ефрем Моизич. На всякий случай в опочивальне князя постоянно находился его кощей, то есть мальчик на побегушках. На пороге княжей опочивальни спал преданный ему отрок Прокопий. По-видимому, князь опасался недовольных им бояр и родственников покойной жены.

Рано утром к князю являлся Михно, а затем Василько, и каждый из них передавал Андрею, что делается в Боголюбове. После них князь обыкновенно принимал гонцов, посылаемых ему почти ежедневно из Владимира, Суздаля и даже Новгорода. Со своими сыновьями Андрей, кроме Юрия, сидевшего в Новгороде, очень редко сносился.

Ростиславичи притихли, новых просьб о помощи против Святослава они не присылали, но Андрей сам не забыл о них. В широкие планы его входил новый поход на юг.

Княжий двор был окружен высоким тыном, у ворот постоянно на вышке находился страж, зорко оглядывавший всех входящих во двор. Князь по-прежнему рядил суд на своем крыльце в присутствии бояр и дружинников, но он меньше слушал мнения своих приближенных и решал дела по собственному побуждению.

Миновала весна, наступило жаркое лето, в конце которого Андрей решил предпринять поход на юг. Он уже не раз советовался с мечником, подготовлялась новая дружина, и были разосланы вестники к союзным князьям.

LIII

Казни Ивана не могли забыть Кучковичи, свою ненависть к Василько они перенесли на самого князя. Дружба, которую они питали к Андрею, перешла теперь в ненависть.

— Сегодня одного, завтра другого казнит, потом и за нас примется. Лучше предупредим-ка мы его, разделаемся с ним!

— Да, нужно с ним покончить! — согласился Петр.

— Много из наших недовольны князем. Боятся только идти против него…

— Оповести-ка наших! Пусть соберутся сегодня ко мне в дом! — сказал Курков. — А только смотри, чтобы было потайно, никто бы не узнал…

— Разумеется, чего болтать-то! Чай, своя голова на плечах!

Решено было сойтись вечером.

В назначенное время заговорщики собрались в доме Куркова. Всех их было около двадцати человек. Петр с изумлением заметил среди них приближенных князя, Амбала и Ефрема.

— Как можешь ты им верить? — шепотом спросил Курков тестя.

— Будь спокоен, я знаю их… Они нас не выдадут…

— Смотри, так ли? — все еще с сомнением в голосе продолжал Петр.

— Коли так, давайте протянем руки и поклянемся не изменять!

Заговорщики исполнили требование и принесли клятву.

— Покончить с князем днем на улице опасно! — сказал Кучкович. — Народ разорвет нас…

— Порешим его лучше ночью…

— А как его из княжего двора вызволить?!

— Произведем шум на улице… Ведь он сам всегда выходит узнавать.

— Нет. Лучше, братцы, что-нибудь другое придумаем! — сказал Петр.

— Я княжий ключник, — заметил Амбал, — все ключи от княжих хором у меня находятся.

— Так ты нам и отворишь…

— В хоромы-то пустить — я вас пущу, а в опочивальню-то не войти: князь изнутри запирает ее.

— Дверь сломаем! — уверенно сказал Кучкович.

— Нельзя… Всполох случится… Испугаете князя, уйдет он от нас.

— Так как же быть?..

— Подумать нужно!

Долго совещались заговорщики, не зная, на что решиться.

— Эх, чего тут медлить? Идемте сегодня! — воскликнул Курков. — Была не была! Отзвонил да и в сторону!..

— Что ж? Идемте!.. — послышались голоса.

— Повременим немного… Пусть стемнеет.

— Тогда без опаски идти можно будет… А то невзначай тысяцкий заметит!..

— Ну, уж тогда все пропало!..

— Зорок Василько больно…

— Скоро и ему придет конец!..

Чуткая июньская ночь спустилась на землю. Месяц ярко освещал уснувшее село, где-то глухо тявкали собаки да ночной сторож бил в доску. Стояла удушливая погода. Ночная свежесть не сменила жаркого дня.

Заговорщики осторожно, один за одним, вышли из дому и направились к княжим хоромам. Никто из них не промолвил ни слова. Тихо ступая по пыльной дороге, они медленно приближались к цели.

— Особенно торопиться нечего! — шепнул на ухо Петру Амбал. — Пусть князь покрепче заснет…

— Мы ему дадим долгий сон! — глухо усмехнулся Курков.

Кучкович испуганно обернулся и укоризненно прошептал:

— Ну, чего разболтались-то! И опять все смолкло.

Скоро показался и палисад княжего двора.

Знойный день сморил стражника, опершись на рукоять бердыша, он мирно дремал на вышке. Просвистела меткая стрела, пущенная верною рукою, и задремавший страж уснул навеки.

Один из заговорщиков перебрался через тын и отворил ворота. Заговорщики осторожно пробрались во двор, Амбал отворил хоромы и впустил их.

В доме все мирно спало. Заговорщики в темноте добрались до дверей опочивальни; крепко спавший Прокопий зашевелился во сне.

LIV

— Уйдем пока! Переждем лучше! — тихо сказал Петр и вместе с Амбалом спустился вниз.

— Пойдемте, друзья, в медушу! Там для храбрости выпьем!

— Дело говорит ясин! — подтвердил один из заговорщиков.

Все вошли в погреб. Здесь они начали пить мед и вино.

— Ты бы посторожил, Ефрем! — обратился к еврею Кучкович. — Как Прокопий разоспится, ты нас и позови!

Недолго пришлось им пробыть в медуше. Выпитое вино придало больше смелости. Не дожидаясь ответа от Моизича, Курков стал опять подниматься к дверям опочивальни.

— Идите! — шепотом сказал ему Ефрем. — Прокопия нет, князь услал его на двор.

Курков подошел к дверям опочивальни и громко постучал.

— Господине, господине! — крикнул он, стараясь изменить свой голос.

— Кто там? — спросил Андрей.

— Прокопий! — отвечал тем же голосом Петр.

Изменил ли ему голос или в душу князя закралось подозрение, только вместо того, чтобы отворить дверь, Андрей уверенно проговорил:

— Нет, ты не Прокопий!

В опочивальне послышался шум, князь искал меча. Этот меч был святого Бориса, которому князь приписывал особую силу.

— Не упустите, други! — боязливо сказал Кучкович. — Он, кажись, меч ищет…

— Не найдет, — уверенно проговорил Амбал, — я его еще с вечера унес!..

— Тогда чего же медлить, ломайте дверь! — приказал Курков и первый стал ломиться.

Недолго выдержала под напором убийц тяжелая дверь: она сорвалась с петель и упала внутрь опочивальни. Толпа бросилась на князя, но в темноте не могла его сразу поймать и ранила нескольких своих.

Андрей был крепкого сложения и долго боролся с убийцами. Наконец он изнемог и пал под их ударами.

Убийцы, убедившись, что покончили с ним, стали поспешно уходить из горницы. Когда они ушли, князь, собрав последние силы, выполз из горницы, спустился с лестницы и спрятался под сени. Не будучи в силах преодолеть боль от ран, он начал стонать. На его несчастие, убийцы услышали стоны.

— Князь, кажется, жив! — испуганно вскрикнул Кучкович.

Убийцы бросились обратно в опочивальню.

— Беда! Его здесь нет! — послышались испуганные голоса.

— Ищите, други! Куда он мог деваться?..

— Кажись, он сошел вниз! — проговорил Курков.

— Мы погибли… Скорее, скорее ищите его! — раздались восклицания.

Амбал нашел у божницы свечи, их сейчас же зажгли и по следам крови на лестнице стали отыскивать князя.

Найти его было нетрудно. Он сидел, прижавшись, за лестничным столбом и молился. Заговорщики снова бросились к нему.

— Горе вам, нечестивцы! — пророчески проговорил он. — Зачем хотите вы походить на Горясера? Какое зло я вам сделал? За мою кровь Бог вам отомстит на небе-си!..

Убийцы ничего на это не ответили и стали поражать мечами и копьями израненного князя. Кучкович отсек ему правую руку.

Истекая кровью, князь нашел в себе еще силы прошептать:

— Господи, в руци Твои предаю дух мой! — и умер.

Брезжил рассвет, занималась заря, ночь, покрывшая такое ужасное злодеяние, улетала.

Кто-то вошел из сеней в хоромы и стал подыматься по лестнице. Злодеи испуганно притаились.

— Прокопий! — зашептал Курков и, не дожидаясь других, бросился на юношу и ударил его мечом.

Остальные добили княжеского отрока. Покончив с ним, они снова вошли в княжеские покои и стали грабить золото, драгоценные камни, жемчуг и разное имущество. На дворе уже было совсем светло.

LV

Убедившись в смерти князя, заговорщики надели княжеское вооружение и собрали своих на совет.

— Что нам теперь делать? А если из Владимира нагрянет на нас дружина княжеская?

— Пока еще всполоха нет, пошлем сами к ним! — решил Кучкович.

Ехать во Владимир должен был Амбал, ему приказано было сказать: «Если кто-нибудь из вас что-нибудь на нас помыслит, то мы с теми покончим! Не мы одни придумали убить князя, есть и из ваших одной думы с нами…»

Весть об убийстве князя быстро облетела село.

Василько не было в этот день в Боголюбове, он остался во Владимире. Михно был с ним вместе.

Когда весть об убийстве князя достигла Владимира и Амбал передал владимирцам наказ заговорщиков, убитый горем старый мечник старался поднять дружину против убийц своего господина. Но среди дружинников не было преданных князю людей.

А владимирцы спокойно отвечали посланному:

— Кто с вами в думе был, тот пусть и будет!.. А наше дело сторона…

Такое безразличное отношение владимирцев к убитому ободрило его убийц, и они отдали все имущество Андрея «на потоп и разграбление», согласно тогдашнему обычаю.

Труп князя был выброшен на огород.

Кузьма, один из преданных слуг покойного, ходил по селу и спрашивал встречных:

— Где мой господин? Курков надменно ему ответил:

— Вон там валяется, на огороде… Не смей его трогать! Коли тронешь, мы тебя убьем!

Опечаленный Кузьма нашел труп своего господина и, припав к нему, начал горько плакать.

— Чего воешь? Пошел прочь! Мы его бросим собакам, — сказал Ефрем.

— Ах ты, еретик! Какое слово вымолвил… А помнишь ли, жид, в каком платье пришел ты сюда? Ты вот теперь в бархат одет, а князь лежит голый. Дай хоть прикрыть его чем!..

Ясин бросил ему ковер и корзно.

Кузьма обернул тело убитого князя, взвалил себе на плечи и понес к церкви.

— Отопри божницу! — крикнул он пономарю.

— Чего тебе надо? — ответил ему полупьяный церковник.

Верный слуга указал на тело своего господина.

— Чего еще с ним вожжаться! Брось его в притворе!

Обрадованный этим позволением слуга положил князя в притворе, покрыл его корзном и, вне себя от горя, стал причитать над ним:

— Уже, господине, тебя твои слуги не знают! А прежде, бывало, гость придет из Царьграда или из иных сторон Русской земли, и будь он хоть и латинин, христианин ли, поганый, ты, бывало, скажешь: «Поведите его в церковь и на палаты, пусть видят все истинное христианство и крестятся», и болгары, и жиды, и всякая погань — все, видевшие славу Божию и церковное украшение, плачут о тебе, а эти не велят тебя в церкви положить…

Долго еще раздавались причитанья верного слуги.

Тело князя оставалось не погребенным целых два дня, оно по-прежнему лежало в притворе, и никто не смел до него дотронуться. Даже духовенство не решалось отворить храм и совершить над телом панихиду: так был велик страх перед злодеями.

На третий день явился в церковь игумен Козмодемьянского монастыря Арсений, монастырь этот был построен покойным князем. Обратившись к пономарям, он сурово проговорил:

— Долго ли нам смотреть на старейших игуменов? Долго ли этому князю так лежать? Отомкните божницу, я отпою его! Вложить его в гроб, пусть лежит здесь, пока злоба перестанет. Тогда приедут из Владимира и понесут его туда.

Пономари долго не соглашались, но грозный игумен настоял на своем.

— Помните, братие, что вы делаете?! Грех великий оставить человека без погребения… Земля еси, в землю и отыдеши…

Наконец согласились, отперли церковь, положили тело в каменный гроб и отпели по церковному уставу.

Свирепые убийцы не решились противиться Арсению, боясь народного волнения. Влияние маститого игумена на толпу было велико. Поэтому, согласившись на отпевание тела князя, убийцы не позволили предать его земле.

LVI

Тяжело пришлось приверженцам Андрея в первые дни после убийства. Народ воспользовался отсутствием главы и бросился грабить княжий двор, а равно и дома его приближенных. В особенности предали они расхищению жилища мастеров, призванных князем для украшения церквей. Толпа знала, что старый Мирон жил в доме их нового тысяцкого. Отсутствие Василько дало возможность толпе ворваться в его жилище. Выбитые ворота открыли доступ им на двор.

Смело вышла на крыльцо Марина.

— Что вам здесь надо? — спросила она. Озадаченные ее вопросом, боголюбовцы молчали.

— Мужа моего здесь нет… — продолжала она, — а я беззащитна…

— Нам тебя и не надо!

— Мы не тебя ищем!..

— Статочное ли дело бабу обижать! — раздались голоса среди толпы.

— Так зачем же вы сюда ворвались?..

— Подавай нам старика, что у вас проживает!

— Дедушку Мирона! — испуганно вскрикнула Марина. — Да зачем он вам?

— Дело не твое! Подавай, коли требуем!

— Да какое он зло причинил вам?

— Не смей миру противиться!.. Что мир порядил, то Бог рассудил… С ним не поспоришь…

Старый изограф услышал свое имя и вышел из избы.

— Вот он! Вот он! — зашумела толпа.

— Что вам от меня нужно? — строго спросил старик. Но вопрос его остался без ответа. Остервенелая толпа бросилась на старого изографа и разорвала его на куски.

Не помня себя от ужаса, Марина хотела защитить своего учителя, но была сбита с ног и упала с крыльца. Когда она пришла в себя, кругом царила тишина. Толпы уже не было, но следы разгрома виднелись повсюду.

Шатаясь, поднялась на ноги молодая женщина, ничего не помня из случившегося с нею, как вдруг вся картина убийства старого Мирона встала перед глазами. Она дико вскрикнула и опять упала без чувств на землю.

Снова придя в себя, она едва могла найти силы добраться до горницы и стала с нетерпением ожидать возвращения Василько, который должен был вернуться к вечеру.

С наступлением темноты неистовство убийц стало стихать. Грабеж княжего имущества и его приближенных прекратился. Марина снова вышла на крыльцо, с нетерпением ожидая мужа. Скоро показался и Василько.

Молодая женщина закричала от радости при виде его и бросилась к нему навстречу. Прерывающимся от волнения голосом рассказала она мужу о происшествиях в Боголюбове.

— Боже, какое несчастие! — печально прошептал Василько, знавший уже о смерти князя.

Убийство старого изографа поразило тысяцкого.

— Что ж теперь нам тут делать, когда нет в живых нашего князя? — задумчиво проговорил он.

Марина подхватила его мысль.

— Уйдем, милый, в Новгород! Там у нас родные, спокойнее жить будем…

— А князь Юрий опять меня к себе на службу возьмет…

Супруги стали обсуждать, когда им отправиться в Новгород. Марина настаивала на скорейшем переселении.

— Пока не будет предано земле тело моего князя, я отсюда не уйду! — спокойно отвечал жене молодой тысяцкий.

В его голосе слышалась такая решимость, что Марина перестала настаивать на немедленном отъезде.

Ждать им пришлось недолго.

Вместе с телом князя они отправились во Владимир, оставаться в последнем было незачем, а потому, поклонившись праху Андрея Боголюбского, они продолжали свой путь к Новгороду.

С радостью встретили их Акинфий и Фока с семьей.

— Что еще выдумал — селиться отдельно! — сказал старик, узнав о намерении Василько жить в Новгороде. — Ты ведь наш, новгородец…

— Верно говоришь, дедушка! — печально ответил тысяцкий. — Ничто меня больше не связывает с Суздальской землей, да и благодетеля моего нет в живых…

Все они поселились вместе в доме старого Акинфия, мирно доживавшего свой век среди близких ему людей, радуясь их счастью и пестуя детей, пока Господь не призвал его к себе.

LVII

Между тем во Владимире по получении известия о смерти князя начались убийства его приближенных и грабеж их имущества. Дома посадников, тиунов, иностранных строителей храмов были разрушены дотла.

Испуганно ожидало духовенство, как бы разъяренная толпа не бросилась также и на них. Все они не знали, на что решиться.

Только один священник, Никола Микулич, тот самый, который привез с покойным князем из Вышгорода икону Богоматери, решился прекратить беспорядки, рискуя быть убитым чернью. Он надел облачение и, взяв на руки чудотворную икону, прошел с нею по всему городу. Увидев святыню, грабители смутились.

— Сама Владычица на наши беззакония смотрит! — испуганно говорили они, падая ниц перед святыней.

Волнения повсюду утихали, грабеж в городе прекратился. Только теперь вспомнили владимирцы, что тело убитого князя до сих пор остается непогребенным. Толпою пришли они в Богородицкий монастырь и стали просить игумена Федула отправиться с ними вместе за телом князя. Трепещущий инок не знал, на что решиться.

— Мне его не выдадут! — смущенно говорил старик.

— Мы все пойдем с тобою! Не посмеют боголюбовцы отказать нам!

Игумен наконец согласился и вместе с уставщиком Лукою и многими владимирскими гражданами отправился в Боголюбово.

Уходя, владимирцы сказали Микуличу:

— Собери всех попов, облачитесь в серебряные ризы, станьте с образом Богородицы перед серебряными воротами и ждите князя!

Серебряными назывались ворота, выходившие на дорогу в Боголюбово.

Не посмели противиться желанию граждан стольного города боголюбовцы и немедленно согласились отдать тело, лежавшее уже шесть дней без погребения.

Гроб князя несли на богато украшенных носилках, но близких покойного никого не было. Преданный ему мечник Михно также был убит во время беспорядков.

Торжественно приближалось печальное шествие ко Владимиру. Толпы народа высыпали ему навстречу. Увидев княжеское знамя, наклоненное над гробом, народ заплакал. Он вспомнил суздальского князя, не раз водившего к победам, его благочестие и усердие к храмам Божиим.

Многие с плачем повторяли:

— Уж не в Киев ли уехал господин, в ту церковь, которую послал строить на дворе Ярославовом, говоря: «Хочу построить такую золотую, как эти ворота, пусть сохраняется память обо мне в отечестве!»

Андрей Боголюбский был погребен во Владимирском Успенском соборе.

* * *

Существует предание, будто бы Всеволод Большое Гнездо приказал зашить в лыковые короба убийц князя Андрея и бросить их в Плавучее озеро, находящееся в трех верстах от Владимира.

Темною осеннею ночью запоздалые путники, проезжая мимо этого озера, получившего среди народа название «поганого», часто слышат тяжкие стоны и видят мелькающие огоньки.

То всплывают короба, обросшие мхом, на поверхность озера.

Тяжело убийцам князя без погребения!

1909

Г. Т. Северцев-Полилов

Царский духовник

I

Поскрипывая полозьями, ныряя по громадным ухабам большой новгородской проезжей дороги, тащился в конце января 1539 года тяжелый возок новгородского владыки Макария в Москву.

Две пары коней, запряженных «гусем» ради неудобной зимней тропы, или «коробки», с усердием тянули его. Всклокоченная шерсть сытых монастырских битюжков под густым инеем, плотно их облегавшим, казалась седой.

Слюдяное оконце возка затейник-мороз разрисовал узорами. Сидевшие на облучке твое служек, один вместо ямщика, а другой — келейник преосвященного, были плотно закутаны в теплые охабни.

В возке помещался сам архиепископ Макарий. Чтобы не скучать в пути одному, он посадил к себе в возок священника из Софийского собора, отца Сильвестра. Остальные лица, сопровождавшие владыку, ехавшего в Москву на собор для избрания нового митрополита, размещались в других трех возках, обитых рогожами, каптана же владыки была обита сукном.

«Для-ради недобрых встреч» около далеко растянувшегося по дороге поезда, глубоко увязая в снегу, пробиралась верховая челядь.

Хотя Крещение миновало, мороз по-прежнему был лют, приходилось часто делать остановки по попутным деревням, отогреваться, кормить лошадей.

Архиепископ был недоволен долго длящимся путем.

— Как бы нам, отец Сильвестр, не опоздать к собору-то, — говорил он не раз своему спутнику, — поспешаем больно медленно!

— Возложим упование наше на Господа, преосвященный владыка, — мягким баском отвечал ему еще далеко не старый священник, по привычке сжимая левой рукой свою окладистую темно-русую бороду и снова распуская ее.

— Это доподлинно так, — соглашался с ним владыка, — а все же поспешать следовало бы.

И он нетерпеливо стучал рукою, одетою в теплую рукавицу, в переднюю стенку. Послушный монашек-возница подхлестывал длинным мочальным кнутом коней, с трудом доставая им до третьего. Возок начинал нырять по ухабам быстрее, но спустя несколько времени усталые лошади снова плелись чуть не шагом.

Престарелый владыка начинал дремать, а спутник его погружался в свои вечные думы, не дававшие ему покоя, точившие его ум и сердце… Это были думы о благоустройстве, о счастье родины!

Раздоры князей, сократившиеся под твердою рукой «Собирателя земли русской», при его снохе, вдове Елене, действительной правительнице ввиду малолетства Иоанна IV, опять увеличились, дерзкие набеги татар, литвы, поляков наносили немало беды русским городам… А тут еще ссоры ближайших к царю бояр и высших духовных лиц с каждым годом уничтожали плоды твердого княжения Иоанна III.

Было о чем задуматься человеку, любящему свою родину и болеющему о ней душой, каким был Сильвестр. В эти долгие часы тяжелого раздумья отец Сильвестр только изредка вспоминал об оставшихся далеко позади него в родном Новгороде любимых им супруге Пелагее и сыне Анфиме.

— Что о них гадать пока, — успокаивал себя Сильвестр, — жить им хорошо, владыка повелел, чтобы причт выдавал им мою долю… На все хватит!

Ему представился небольшой домик на Заречной стороне Волхова, весь зарывшийся в снегу, румяная, крепко сшитая фигура матушки, бойкий, «гораздный до книжного наученья» подросток, сын Анфим.

— Поди, по времени судя, — прошептал он, заглянув через слюдяное оконце и наблюдая красное от мороза солнце, — отобедали теперь, должно быть…

Но он сейчас же недовольно тряхнул головой, точно желая отбросить от себя думы о семье и доме, и опять предался своим обычным размышлениям о родине, об ее нелегкой доле.

— Може, в Москве поближе ко всему буду, послушаю там, повижу… Да что из этого? Помочь ведь ничем не могу, человек я бессильный, маленький!

Но тайное предчувствие все-таки подсказывало ему, что все ему удастся, что он, простой новгородский священник, еще кое-что сделает на пользу родной страны.

Тайная уверенность заставила заблестеть его глубоко сидящие глаза, сильнее забиться сердце, взволновала кровь Сильвестра.

Возок сильно качнуло на сторону, спавший архиепископ проснулся и мутными от сна глазами изумленно посмотрел вокруг себя.

— Доколе добрались? — спросил он своего спутника.

— От села Большие Заструхи порядком отъехали…

— Ну, еще до деревни не мало осталось, — заметил владыка и, плотнее завернувшись в лисью шубу, снова задремал, а Сильвестр опять погрузился в думы.

II

Только в начале февраля добрался поезд новгородского владыки до Москвы. Под городом холода помягчали, морозы исчезли, а немного спустя наступила оттепель. Возки, запряженные теперь уже не «гусем», тащились по городским улицам, покрытым большими лужами. Местами вода попадала даже в каптану владыки.

— Ишь, сколь Творец небесный о нас, грешных, заботу имеет, чего-чего только путем-дорогой не надумали, — сказал Макарий Сильвестру, — и мороз нас до смерти захолодит, и на собор опоздаем, а приехали ко времени целы и в благополучии.

Въезжая на митрополичий двор в Чудовом монастыре, где постоянно останавливались приезжие высшие духовные лица из других городов, владыка осенил себя широким крестом.

На крыльце забегали бойкие митрополичьи служки, с низкими поклонами помогая архиепископу выбраться из возка и отводя его под руки в предназначенные для него кельи. Сильвестр шел за ними следом.

Уезжая по желанию владыки с ним вместе на собор в Москву, отец Сильвестр принужден был временно покинуть свою чрезвычайно полезную просветительскую деятельность.

— Владыка, как-то будут жить здесь без нас наши сироты, — напомнил он Макарию о сиротах новгородских, которых в то беспокойное время было немало и о которых они заботились. На нем же лежала обязанность устраивать убогих и нищих.

Недаром прошли его двадцать лет священнослужения. Много сирот поднял он, научил грамоте, а которые из них оказались способными к какому-нибудь ремеслу, тех он обучил, дал хлеб в руки! Все это пришло на память Сильвестру.

— Не мало из них вышло искусных изографов, — подтвердил его мысль владыка. — Творец небесный сохранит их, — продолжал он.

Сметливый северянин новгородец сказался в даровитом священнике, он понимал, что не все способны изучить ремесло, а потому поставил других к торговле, а дельные купцы были очень нужны Новгороду, продолжавшему вести заморскую торговлю с Ганзой.

Собор Святой Софии отличался прекрасными певчими, слава о них гремела далеко за новгородскими пределами.

Они по большей части тоже были из питомцев отца Сильвестра.

Дети эти настолько рвались к свету, к познаниям, что владыка, когда они сделались взрослыми людьми, нашел возможность посвятить многих из них в священнослужители.

В новгородском приказе сидели даже подьячие и дьяки из воспитанных им сирот.

Подобная школа, давшая так много деятелей по различным отраслям знания, даже в настоящее время была бы предметом удивления, а в XVI веке она представляла из себя необычайное для Руси явление, вызывала общее изумление.

И все это было устроено старанием одного человека, ясно видевшего в народном просвещении громадную пользу для родной страны.

Чтобы дать возможность девушкам изучить рукоделие и обязанности хорошей жены и хозяйки, отец Сильвестр устроил при своем доме особую для этого школу и поручил ее ведению своей жены.

Постаралась также достойная его супруга в деле обучения и воспитания.

В то время как по всей Руси женщины были необразованы, не говоря уже о грамоте, ученицы матушки Пелагеи быстро научились читать, к сожалению, письмо в то время считалось для них излишним.

Общежительные уставы монастырей, введенные впервые в новгородских обителях, тоже были разработаны Макарием при главном участии Сильвестра.

Почти самоучкой изучил он греческий язык, что дало ему возможность познакомиться с канонами в оригинале…

Тяжело было отцу Сильвестру расставаться с трудами таких долгих лет, но стремление еще сильнее поработать для родины, дать ей больше свету, знания, устроить ее неурядицы не давали покою пытливому уму новгородского священника. Сильвестр рвался к более широкой деятельности, ему был тесен Новгород, несмотря на его вольности, несмотря на его вече и права…

— Доброе семя взошло, дало отростки, пусть произрастает само без моей помощи, — говорил сам себе Сильвестр, — я положил на него не мало забот, нужно подумать и о другом.

Твердое решение заставило Сильвестра согласиться на предложение Макария ехать с ним в Москву на собор.

— Ты мне там пользу немалую окажешь, — сказал священнику владыка, — послужишь земле Русской достойно.

Эти слова еще сильнее внедрили в Сильвестра уверенность, что его временное переселение в Москву поможет ему в его планах, и, распрощавшись с нежно любимой супругой и сыном, он отправился вместе с архиепископом.

III

— Ну что, отец Сильвестр, обошел все святыни московские? — ласково спросил владыка, когда на другой день после их приезда священник, с его благословения, осмотрел московские храмы и возвратился обратно.

— Все повидал, владыка, везде помолился, поклонился святым мощам.

— А собор новый во имя Успения Пресвятой Богородицы, что фрязин Фиораванти соорудил, сподобился улицезреть?

— А то как же, святой владыка, сколь возможно его миновать, — ответил священник, и чуть заметная улыбка мелькнула на его губах.

— Понравился? — последовал короткий вопрос Макария.

— Великолепие его превосходит все, что мне удавалось до сих пор видеть. Фрязина, что его соорудил, сам Творец небесный одарил неоцененным даром строительства.

— Вижу, отец Сильвестр, что ты понимаешь поболее других, — довольно заметил владыка, — а то мне не одобрял его тверской владыка, сказывал, что не по канонам православным фрязин его соорудил, больше на латинян храм схож.

— Не верь его словам, владыка, — горячо возразил Сильвестр, — если бы святые отцы церкви из могил встали и посмотрели на великолепие нового храма Божия, и они бы снова мирно почили, уверенные, что правила святых канонов ничем здесь не нарушены.

Макарий с довольным видом посмотрел на своего священника.

— Коли придется тебе с тверским владыкой увидеться, упомяни ему об этом…

В дверь кельи, где они разговаривали, постучали, послышался обычный монашеский возглас:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных.

— Аминь! — ответил за Макария Сильвестр.

В келью вошел с низким поклоном дьяк Игнатий Тетерин.

— Святой владыка, князь Иван Шуйский бьет тебе челом и просит твоих молитв, — льстиво начал престарелый дьяк, с трудом наклоняя грузное туловище и касаясь рыжею с сильной проседью бородой пола.

— Да будет благословение над князем Иваном. Что скажешь, дьяк? — спросил Макарий, благословляя Тетерина и подавая ему для поцелуя руку.

— Князь Иван хочет тебя видеть, святой владыка. Когда поволишь принять его?

— Коль князю Ивану досуже, жду его милость сейчас.

Дьяк с новым низким поклоном удалился, и спустя немного времени Шуйский вошел к новгородскому владыке в келью.

— Потайно хотел бы я с тобою говорить, святой владыка, — промолвил гость, недоверчиво поглядывая на стоящего у стены Сильвестра.

— Говори без боязни, князь, отец Сильвестр свой человек!

Продолжая недоверчиво посматривать на священника, Шуйский проговорил:

— Наметили мы, святой владыка, в митрополиты игумена Троице-Сергиева монастыря, Иоасафа… Угоден он тебе?

Макарий на минуту задумался: он хорошо понимал, что идти против любимца великого князя было невозможно, и потому, сдержав себя, спокойно ответил:

— Князь Иван Васильевич, супротив его избрания я не пойду.

Ответ Макария, по-видимому, пришелся князю по душе.

— Вижу, владыка, что ты понимаешь пользу государеву, скажу тебе по совести, что и другие владыки согласны избрать Иоасафа, я с ними со всеми уже переговорил.

Разговор на этом прекратился. Князь, снова получив благословение от Макария, вышел из кельи.

— Видишь, отец Сильвестр, сколь справедливо писание: «Будьте кротки, аки голуби, и хитры, аки змии». Скажи я ему, что не по сердцу мне Иоасаф Скрипицин, все равно ничего бы из этого не вышло, в митрополиты бы его избрали, а я заслужил бы немилость.

— Владыка святой, не иди против Иоасафа, он человек для России нужный и, верь мне, будет полезен великому князю.

— Неужели ты так думаешь? — изумленно спросил Макарий. — А я стоял бы на стороне Даниила.

— Он свержен, владыка святой, и едва когда-либо снова получит митрополичий посох, его слава отошла, увидишь сам, как будет поступать Иоасаф.

— А ты почему это знаешь?

— Сказывали ближние к нему люди. Я сегодня кое-кого спрашивал.

— Что ж, коли так, пусть избирают его в митрополиты.

Случайная встреча Сильвестра в Успенском соборе со служками троицкого игумена выяснила ему личность будущего московского владыки; Иоасаф показался Сильвестру самым подходящим изо всех остальных кандидатов. Он верил, что скромный игумен с большим вниманием, чем кто-либо другой, отнесется к своей трудной обязанности.

IV

Члены собора все уже съехались, но он еще не начинался, потому что не было из Москвы молодого князя.

Иоанн вернулся только в конце февраля, и на другой же день его прибытия собор был открыт. Все съехавшиеся архиепископы, игумены и прочие высшие духовные лица заранее уже знали, что их избрание должно пасть на Иоасафа Скрипицина: всесильный князь Иван Шуйский не позволил бы им избрать кого-либо другого. Приходилось с этим согласиться, и те из владык, которые хотели снова вернуть Даниила, во избежание неприятности или молча согласились на избрание Иоасафа или же уехали раньше времени в свои паствы под предлогом нездоровья.

Вновь избранный митрополит хотя и выказывал явно свое дружелюбие к князю Ивану Шуйскому за свое избрание, но в душе питал к нему неприязнь.

— Негоже так было поступать с дьяком Мишуриным и митрополитом Даниилом, — говорил он своим близким и преданным людям.

Мишурин был по приказанию Шуйского раздет догола, а митрополит Даниил свергнут, по желанию тех же князей Шуйских.

Хотя собор уже окончился, новгородский владыка все еще оставался в Москве. Вначале его задерживала распутица, а затем вновь избранный митрополит, прослышав о просветительской деятельности Макария в Новгороде, просил его сам остаться в Москве на некоторое время.

Новгородский владыка послушно исполнил просьбу Иоасафа и пробыл в Москве все лето до начала осени.

— Отпусти ты меня, — обратился наконец Макарий к митрополиту, — паства моя сиротеет, аки овцы без пастыря, коли тебе нужно знать о моем новгородском деле, оставляю тебе попа Сильвестра, ему все известно не меньше меня самого, он тебе все расскажет.

Новгородский архиепископ отправился восвояси, оставив в Москве Сильвестра, которого новый митрополит причислил в число временных священников Благовещенского собора.

Мало-помалу неизвестный до сих пор новгородский иерей стал приобретать влияние у нового митрополита. Знания Сильвестра, столь редкие для того времени, сразу выделили его среди невежественного соборного духовенства. Зоркий Иоасаф также отметил его. Сильвестр во многом был ему полезен советом, он нередко решал дела по его указанию.

Малолетний Иоанн IV был бессилен, как говорит по его собственным словам летопись:

«Оставшись с братом Георгием круглыми сиротами по смерти матери нашей Елены, много перенесли мы горя от боярской власти. Подданные наши, хотевшие увеличить только свое достояние, нашли царство без правителя, о нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, стали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего, умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них! Казну матери нашей перенесли в большую казну!..»

Вот как обращались ближние бояре с малолетними князьями, порождая со стороны последних ненависть к себе.

После одной из служб в Благовещенском соборе к служившему Сильвестру подошел молодой человек, по обличью служилый дворянин, и просил благословить его.

— Господь тебя благословит! — проговорил священник, благословляя просителя. — Какую нужду ко мне ты имеешь, сказывай!

— Нужды, отец честной, у меня к тебе не имеется, а слух про тебя идет, что ты книжное дело гораздо превзошел, так хочу тебя просить помочь мне его осилить, желание большое имею греческую мудрость познать.

— Доброе задумал, господине, — скромно ответил ему Сильвестр, — приходи ко мне, я тебе все, что только сам разумею, открою и, коли желание свое не покинешь, изучить помогу.

— Спасибо, отче, что не отказал в моей просьбе, по гроб благодарен тебе буду.

— Скажи, как звать-то тебя, господин честной, какого ты рода: боярин, сын ли боярский али гость из торгового ряда?

— Имя мое Алексей Адашев, московским дворянином значусь, к учению с младых ногтей моей юности стремился я всем моим сердцем, да не благословил меня Творец всемогущий всю трудность ученья охватить.

— Что же, не беда, время еще не ушло, не перестарок ты еще какой, пользу себе из ученья извлечь сумеешь!

Эта встреча Сильвестра с Адашевым была первым звеном, сковавшим их дружеские отношения и сослужившая им обоим большую службу.

V

Недолго дружил новый митрополит с возведшими его в этот сан князьями Шуйскими.

Иоасаф заметил, что малолетний великий князь не раз вспоминал о заключенном в темницу князе Вельском, но князь Шуйский, не оставлявший ни на минуту Иоанна, старался отвлечь мысли великого князя от бывшего его любимца.

Иоанну IV шел двенадцатый год, это был на редкость способный юноша с восприимчивым, увлекающимся характером. Молодая натура все равно что воск, она легко поддается влиянию, на нее оказываемому. Кто знает, будь в это время у малолетнего Иоанна в руководителях и советниках лучшие люди, из него могла бы выработаться, вместо жестокого властителя, видевшего везде измену и зло, светлая личность созидателя Руси, предвестника Великого Петра!

Но окружающие его бояре заботились только о собственных выгодах и ради них дурно направляли еще далеко не сложившийся характер молодого правителя, не останавливая его жестоких наклонностей и стремлений.

— Что ты, батюшка князь, закручинился, на полеванье сегодень не поехал? — льстиво спрашивал Иван Шуйский юношу. — Аль тетива на луке твоем поослабла, стрелы калены затупились, сокола не взмывают за легкой пташкой в поднебесье?

Иоанн угрюмо молчал. Его пытливый ум не довольствовался одной охотой, он искал другого занятия, ему хотелось скорее выпутаться из тенет, которыми его опутали приближенные к нему бояре, самостоятельно править Русью.

Хитрый Шуйский догадывался о желании молодого князя и, чтобы отвлечь его от этих мыслей, сказал:

— Надумал я ноне для тебя ину потеху, спасибо мне скажешь за нее!

Иоанн обернулся к хитрому царедворцу.

— Каку таку? Сказывай! — спросил он быстро.

— Взойдешь ты, батюшка наш, на теремную вышку, а сокольнички будут тебе в те поры петелов подавать…

— Ну, — нетерпеливо перебил Иоанн.

— А ты зачнешь этих петелов сверху сбрасывать… Они кричать станут, а тебе это будет в веселье и радость!

Новая забава пришлась по душе юноше: много петухов, сброшенных с вышки, разбились, твердая земля окрасилась их кровью.

— Лети и ты, — с каким-то удальством крикнул молодой князь, кидая небольшого петушка.

На этот раз птица, падая на землю, случайно задела о плечо проходившего по двору священника и не разбилась.

Сильвестр, возвращавшийся из собора, с изумлением посмотрел на теремную вышку, но никого не заметил на ней. Груда же разбившихся петухов, еле шевелившихся в крови, обратила его внимание.

— Кто побил этих не повинных ни в чем птиц? — громко спросил новгородец. — Что сделали они дурного тому человеку?

Шуйский, присутствовавший при княжой потехе, хотел было приказать схватить дерзкого порицателя, но Иоанн остановил его:

— Постой, князь Иван, дай дослушать его, до правды народной ты меня редко доводишь.

Юноша стал прислушиваться, но Сильвестр, огорченный увиденным зрелищем, молча прошел дальше.

— Прикажи схватить дерзкого попа, — снова заметил Шуйский, недовольный медлительностью князя.

— Не нужно, он сказывал правду! Негоже заниматься такою потехою, — сумрачно сказал Иоанн и сошел с вышки.

— Пошли за владыкой, скажи, что я прошу его ко мне, — обратился он к князю Палецкому.

Митрополит не замедлил явиться.

— Скажи, владыка, что у тебя за поп в Благовещенском соборе, Сильвестром прозывается? — спросил его Иоанн.

— Со владыкой Макарием из Новгорода сюда прибыл, я оставил его здесь, зело начитан, греческие писания понимает, немало пользы принес родному своему городу, много народу грамоте обучил, к делу приставил…

— Вели его позвать ко мне, хочу я на него подивиться, смел он больно, — нетерпеливо сказал юноша, — а ты, владыка, останься здесь, пожди его.

За Сильвестром побежали.

Иоасаф, заметив хорошее расположение Иоанна, решился замолвить перед ним за Вельского.

Юноша-князь задумался: он колебался совершить этот важный шаг, не посоветовавшись с Шуйским.

— Ведь враг он мне, святой владыка, — пытался возражать митрополиту Иоанн.

— Господь заповедь дал нам прощать своих врагов, государь! Не верю я, чтобы он злое на тебя помыслил, не таков князь Иван Федорович, добра он желает государству, наклеветали тебе на него!

Иоанн молчал: в нем боролись желания исполнить просьбу владыки и отчасти свое собственное и невольная боязнь перед Шуйским.

Он готов был уже ответить отказом, как окольничий ввел в покой отца Сильвестра. Заметив его спокойную, строгую фигуру на пороге, Иоасаф, осененный новой мыслью, громко сказал:

— Кланяйся государю, отче Сильвестр, моли его помиловать князя Вельского Ивана!

Сильвестр опустился на колени перед малолетним властителем.

Смущенный неожиданностью, Иоанн не мог устоять дольше.

— Ан пусть будет так! Князя Ивана Вельского я прикажу из тюрьмы вызволить!

И точно не желая больше об этом говорить, князь обратился к Сильвестру:

— Владыка сказывал про тебя, поп, что ты книжное учение хорошо знаешь, греческое писание разумеешь?

— Повторю слова святого владыки, — смело ответил Сильвестр, — знаю, Господь умудрил.

— А петел тебя ныне больно зашиб, отче? — шутливо спросил юноша.

Сильвестр понял, кто кидал петухов с теремной вышки, но не пожалел о своих смелых словах.

— Государь, коль хочешь наказать меня за мой продерзостный язык, в твоей воле, накажи, я не отрекусь от сказанного.

Иоанн пристально посмотрел на смелого священника, ему понравился его ответ.

— От правды не отрекаются! Пусть будет он попом в соборе Благовещенском, владыка, — обратился он к митрополиту.

Так произошло первое свидание Иоанна с новгородским священником в июле 1540 года.

VI

Трудно было побороть власть Шуйских: крепко держали временщики в своих руках молодого князя. Немалый шум подняли они, когда узнали об освобождении князя Вельского.

— Ну уж поплатится мне владыка за то, что пошел против нас! — говорил озлобленный Иван Шуйский об отце Сильвестре, присутствие которого в покоях князя помогло Иоасафу склонить Иоанна к милости к Вельскому, о которой он не предполагал. Сильвестр был слишком незаметным человеком в то время, чтобы можно было его опасаться и обращать на него особое внимание.

Назначение в попы в Благовещенский собор не представлялось ничем особенным: кремлевские соборы были переполнены духовенством.

Вскоре по просьбам владыки и князя Ивана Вельского, мало-помалу начинавшего приобретать прежнее влияние на молодого князя, Иоанн освободил из темницы и князя Владимира Андреевича Старицкого, его отца, мать и жену, вернул им их поместья, бояр и детей боярских.

Умный Вельский, чтобы ослабить своих врагов, услал Ивана Шуйского приказом великого князя во Владимир оберегать восточные границы государства от набега казанских татар, но этим не предотвратил своей гибели.

В первых числах января 1542 года, тайно вернувшись из Владимира, Иван Шуйский без приказания великого князя с помощью своих единомышленников захватил Вельского и отправил в заточение на Белое озеро, где в мае его и убили посланные от Шуйских люди.

Митрополит Иоасаф, в келью которого тоже ворвались заговорщики, бежал в покои великого князя.

Иоанн крепко спал, когда к нему вбежал расстроенный митрополит.

— Спаси, государь, твоего верного молитвенника! — сказал перепуганный владыка, но прежде чем великий князь мог что-либо ему ответить, гнавшиеся по пятам Иоасафа заговорщики стали настойчиво стучать в опочивальню.

Не желая подвергать опасности великого князя, митрополит бежал на Троицкое подворье, где враги все же настигли его и чуть было не убили.

Только благодаря заступничеству троицкого игумена Алексея митрополита пощадили, но все-таки заточили в Кириллов монастырь.

Начались боярские смуты, государством управлял не юноша — великий князь, а князья Шуйские, зорко следившие, чтобы расположением Иоанна не овладел бы помимо них кто другой из приближенных к нему. Боярин Федор Воронцов, понравившийся Иоанну, недолго оставался при нем. Шуйские и их ближние бояре не постеснялись присутствия самого государя и митрополита, во время обеда у него они приказали схватить Воронцова и хотели убить. Соколиные брови Иоанна грозно сдвинулись: он готов был гневно обрушиться на дерзких, но понимал, что теперь еще бессилен… И принужден был просить Шуйских оставить жизнь своему любимцу.

Избранный митрополитом новгородский владыка Макарий присутствовал при переговорах, ему удалось уговорить торжествующих Шуйских.

Воронцова только выслали в Кострому.

— Спасибо тебе, владыка, — сказал Иоанн, — без твоего слова пропал бы Федор!

Несмотря на митрополичий сан, Макарий не имел никакого влияния, Шуйские упорно не давали ему возможность часто бывать у великого князя и беседовать с ним о делах государственных.

Чтобы окончательно завладеть Иоанном, всесильные князья Шуйские стали еще больше потакать разыгрывавшимся у юноши страстям. Они старались не развивать в нем хорошие наклонности и подавлять дурные, напротив того, все желания молодого князя, не имеющие отношения к власти, к государственным делам, исполнялись ими беспрекословно, они даже хвалили его поступки, которые подлежали несомненному порицанию.

Жестокость с животными не удовлетворяла больше молодого князя, он перенес свой буйный нрав на людей.

Собрав себе подростков из сыновей бояр, молодой князь мчался бешено верхом по московским улицам, топтал конем встречных, бил плетью, грабил их, точно настоящий разбойник.

— Да и молодец же у нас батюшка государь, — : льстиво повторяли Шуйские и их соумышленники, — никому из земских людишек спуску не дает, ясным соколом так и бьет их, подлых!

Подобные необычные похвалы льстили молодому правителю, хотя порой у него появлялось сознание, что поступки его дурные, внутренний голос предостерегал от них, но остановить Иоанна, указать на жестокость никто не решался. Даже владыка Макарий опасался что-либо сказать князю из-за всесильных Шуйских, зорко следивших за каждым его словом.

Иоанну пошел четырнадцатый год. Ему надоели жестокие потехи, пытливый ум подсказал юноше, что пора взять власть в свои руки, свергнуть с себя путы Шуйских, Кубенских, Темкина и других бояр, ведущих его на помочах и ненавистных народу.

29 декабря 1543 года, по приказу Иоанна, был заточен князь Андрей Шуйский и отдан псарям, которые его убили. За ним разослали в изгнание и остальных бояр. Не помиловал Иоанн и возвращенного из ссылки своего любимца Федора Воронцова, пытавшегося управлять государством самовластно, и его подвергнул опале, из которой он вышел только по просьбе владыки Макария.

VII

Только теперь вспомнил случайно Иоанн о забытом им в дворцовых неурядицах благовещенском попе Сильвестре. Митрополит еще раньше пытался напомнить о нем великому князю, но он уклонялся или забывал о словах владыки.

В мае 1546 года великий князь отправился с войском к Коломне, чтобы отразить крымского хана, который полчищами двигался на Москву.

Случайно встретил князь около города новгородских пищальников, когда он выехал на прогулку. Среди московской рати это был самый буйный, дерзкий люд.

— Дозволь, государь, принести тебе челобитьице, — обратился к нему один из них.

Не в духе был в этот день Иоанн, не стал он слушать их челобитье и даже рассердился на жалобщиков.

— Гоните их! — приказал он сопровождавшим его боярским детям.

— Посмейте только нас тронуть, мы вам покажем! — дерзко крикнули в ответ пищальники гнавшим их княжевым посланным и забросали их грязью.

— Ах вы, новгородская челядь! — огрызнулись дружинники.

Мало-помалу страсти разгорались все больше и больше, завязалась драка, а вслед за нею начался бой, нескольких убили. Иоанну с трудом удалось добраться до своего стана.

— Доискать, по чьей науке столь дерзостны стали новгородцы! — рассерженно крикнул он ближнему своему дьяку Василию Захарову.

Дознание, может быть и несправедливое, обнаружило в этом случае причастность к делу князя Кубенского и бояр Воронцовых. Рассвирепевший Иоанн сейчас же велел казнить этих бояр, а ближних к ним людей сослать в дальние города.

— Вот каковы твои новгородцы, владыка, — гневно обратился к митрополиту Иоанн, возвратившись из похода в Москву, — ослушники моей воли, продерзостно мнящие о своих больших заслугах государству!

Макарий, терпеливо выслушав слова Иоанна, дал первому гневу его улечься.

— Прости, государь, за мои слова… Почто не пожелал ты сам выслушать их челобитье?

Князь вспылил:

— Есть время слушать мне их вздорные речи!

— А коли речи эти на пользу государеву были?.. Иоанн задумался.

— Почто же тогда новгородцы не передали их моим посланным…

— Они хотели сказать тебе их самому, государь, а не приспешникам твоим!

Великий князь, видимо смущенный возражением, взглянул на митрополита.

— Ты за земляков своих стоишь горой, владыка!

— По правде, государь, коль есть в том вина, я первый осужу, а без вины зачем виновными их ставить!

Иоанн осознал ошибку и, видимо желая загладить свою резкость с митрополитом, пытался перевести разговор на другое.

— Да, кстати о новгородцах, зачал говорить… напомнил мне ты, святой владыка, о попе Сильвестре, что при владыке Иоасафе поставлен мною был в собор Благовещения… Он тоже новгородец…

— Со мною на Москву прибыл в те поры, как ставили владыкой Иоасафа! Ученый муж, ум зрелый, твердый духом, трудолюбив и земли родной печальник. Все это подтвердить могу я сам.

Иоанн заинтересовался Сильвестром, так долго незаслуженно остававшимся в тени.

— Повидать мне его бы надо…

— Вели позвать.

— Еще не время, но скоро оно доспеет, и тогда велю его к себе покликать, — закончил молодой князь свою беседу с митрополитом.

VIII

В течение своего семилетнего пребывания в Москве Сильвестр не покладал рук. Кипучая натура пытливого новгородца не могла оставаться в покое.

Он перевез сюда из Новгорода свою семью: жену Пелагею и сына Анфима и с их помощью принялся устраивать то, что с таким сожалением ему пришлось оставить в родном городе — школы.

В Москве народ не так охотно стремился к свету, как в Новгороде, где, благодаря постоянным сношениям с Западной Европой через ганзейских купцов и личные путешествия новгородцев в ганзейские города, польза просвещения познавалась ясно, но тем не менее охотников до «книжного научения» у отца Сильвестра было достаточно, точно так же не было заметно недостатка и в девушках, желавших научиться женским рукоделиям у матушки Пелагеи.

Как соборному священнику, отцу Сильвестру был дан просторный дом. Лучшую горницу он отвел для приходивших к нему учиться грамоте, тут же с левой стороны от икон, около окна, стояли пяльцы и прочие принадлежности женского рукоделия.

Матушка, чисто одетая, терпеливо указывала своим ученицам недостатки в их работе, объясняла, как сделать лучше, а в минуту отдыха беседовала с ними о домашнем хозяйстве, как порядок вести в доме на благоутешение мужа и родителей.

— Слушайте, девушки, — деловито говорила попадья, — помните, что пустые пересмешные разговоры со слугами, перетолки с торговками, женками бездельными, волхвами постыдны и вредны для каждой девушки или женщины, а паче всего не должно развлекать себя хмелем, пением, непотребными играми и плясками, коли вы все сие избегнете, будет на вас милость Божия, Пречистыя Богородицы и Великих Чудотворцев.

Девушки внимательно слушали слова Пелагеи и своим молчанием подтверждали согласие поступать по ее указаниям.

Довольная их вниманием, матушка продолжала:

— А делати что зачнете, то с молитвою и с доброю беседою или с молчанием, слово праздное или хульное, роптание, смехи, кощуны, песни, бесовские игры не должны быти, иначе Божия милость отступит, ангелы отыдут скорбны, и возрадуются нечестивые демоны.

Сильвестр, уже окончивший свои занятия с учениками, задумчиво слушал поучения Пелагеи, не желая ей мешать, но, когда она окончила, он подошел к рукодельницам и тоже преподал им несколько советов.

Садилось солнце, в горнице стало темнеть, осенний день короток. В те времена при огне работали очень редко, «чтобы не портить глаз», да времени и так хватало на все, в особенности для женщины, занятой преимущественно только рукоделием и хозяйством.

— На сегодня довольно, — ласково заметила девушкам хозяйка, — поработали всласть, ступайте, милые, по домам, наутро пораньше приходите!

Рукодельницы низко поклонились своей учительнице и чуть ли не в один голос промолвили:

— Спасибо, матушка, за ласку и что поучила нас сегодня!

Девушки ушли.

Пелагея вместе с работницей прибрала горницу и стала накрывать ужин.

Отец Сильвестр, прислонившись у оконного косяка, смотрел на умирающую осеннюю природу, много мыслей бродило в голове этого настойчивого в своем пути человека. Не мало ознакомился он за это время с тяжелым положением Руси, пытливый ум его искал выхода, как внести умиротворение в вечные раздоры бояр, губящих всякое доброе начинание, как помочь молодому князю оградить страну от вторжения татар, литвы и других врагов…

Он не заметил, как подошла к нему Пелагея и позвала ужинать:

— Отец, накрыла я, ступай, оладьи простынут.

— Анфим где? — спросил хозяин.

— Да ушел давеча к изографам в избу, с той поры и не вертался.

— Долго что-то, какая теперь работа, темно стало.

— Должно быть, зашел к кому.

— Э, вот он и сам, да, никак, с гостем?

В горницу вошел Анфим, сын Сильвестра, молодой человек, и с ним мужчина постарше его немного, Алексей Адашев.

IX

— Вот он с кем пришел! Здравствуй, Алексей Митрич, — приветливо проговорил хозяин, обращаясь к гостю. — Рад, что завернул ко мне. Садись, поужинай с нами, чем Бог послал.

Адашев сел на лавку около окна, напротив него поместился Сильвестр, с ним рядом Анфим, хозяйка же вместе со стряпкой хлопотали об угощении.

— Ну, сказывай, Алексей Митрич, что нового у вас в «верху»? — спросил хозяин гостя.

Адашев вскоре после знакомства с Сильвестром определился случайно в теремные дворяне и мало-помалу двигался вперед, его случайно заметил великий князь и стал давать ему кое-какие поручения.

— Что тебе скажу я, отче Сильвестр, гневается наш батюшка государь за мздоимство во многих государственных и земских делах, разослал близких бояр в ссылку и ча других косо поглядывает.

Задумчиво посмотрел на него хозяин.

— Сколь ни жаль мне их, а скажу, за свою неправду и вину достойную приняли! Велики были Шуйские князья, никто к ним и подступиться не решался, сколь много оскорбляли они государя, ослушались его приказаний, памяти его родителей не щадили, людей, ему ближних, умерщвляли… И что ж, где теперь Шуйские, где их гордость сатанинская? И следа не осталось. Тлен все и суета сует!

— Истинно так говоришь ты, отче, озлобили они сердце царево, трудно будет его теперь смягчить.

— Но тебя-то, Алексей Митрич, милует государь?

— Хранит Господь, не слыхал я от него слова бранного, грозного взора его не видывал.

— Смягчи, Господи, царево сердце на благо родной земли, — проговорил Сильвестр и молитвенно поднял глаза на икону Спасителя, висевшую в красном углу, — пошли ему, Господь, добрых советников.

— У него теперь добрый советник, владыка Макарий.

— Наш новгородский, с ним я сюда и в Москву прибыл, — заметил хозяин. — Владыка человек добрый, жаль, что ветх годами, сил нет, бороться с изветом бояр ему нелегко…

— Вот если б тебя к нему на помощь, отче, — прервал хозяина Адашев, — много полезного оказали бы вы и молодому князю, и Руси-матушке!

Он вопросительно посмотрел на Сильвестра, точно ожидая от него ответа.

— Не прочь бы я послужить на пользу родной стороне, — спокойно ответил священник, — да только как тут быть? Самому мне негоже предлагать себя владыке, а помимо-то кто же про меня ему напомнит!

У гостя загорелись глаза.

— Коль ты вправду согласен, отче, дозволь мне при случае слово о тебе замолвить?

— Просить буду, коль тебе не в докуку и меня ты за нужного человека считаешь.

— Нужного! — горячо воскликнул гость. — Да такого человека, как ты, обойди всю Москву — не сыщешь! Вот как раз и случай предстоит. Слухи идут, что государь закон принять хочет.

— Что ж, в добрый час, поди, ему ведь скоро семнадцать минет, пора избрать ему супругу, — деловито сказал хозяин.

— На этих днях он звал к себе владыку и объявил ему об этом. Митрополита ты повидай, явиться к нему можешь под предлогом, коим пожелаешь, с своей же стороны, и я ему о тебе напомню. Уверен, что рад будет святой владыка себе помощника такого, как ты, найти.

Приятели долго обсуждали план Адашева; совсем уже стемнело, попадья затеплила восковую свечу, поставила ее на стол, а они все сидели и беседовали.

— Помни, отче, совет мой, — сказал хозяину на прощанье Адашев, — ступай к владыке завтра поутру, а сам я не премину все ему объяснить.

X

Сообщение молодого человека оказалось правдой: действительно, 14 декабря 1546 года владыка Макарий отпел поутру молебен в Успенском соборе и, пригласив с собою всех бояр, отправился во дворец к великому князю.

— Созвал, нас князь, чтобы объявить нам о своей великой радости, — объяснил владыка боярам.

О намерении государя жениться было уже всем известно, но тем не менее многие были изумлены, пошли толки, пересуды, кое у кого из бояр, у которых были дочери на выданье, промелькнула надежда породниться с великим князем и, благодаря этому, стать первым при дворе.

В переполненную боярами Грановитую палату вышел Иоанн. Приняв благословение от митрополита, он зорким взглядом осмотрел собравшихся и твердым голосом проговорил:

— Милостию Творца Всемогущего и Пречистой Его Матери, молитвою и милостию великих московских чудотворцев Петра, Алексея, Ионы и Сергия, а равно и всех других российских чудотворцев, на коих положил я упование, и у тебя благословясь, святой владыка, помыслил я избрать себе супругу. Наперво думал я искать ее в чужих краях, у кесаря иль у какого круля, но, обсудив, я мысль сию отринул: негоже мне в чужих краях жениться, с супругою мы можем не сойтися в нраве, и мирного житья меж нами не случится. Вот почему прошу тебя, владыка, благословить меня избрать себе супругу здесь, в государстве нашем русском.

Такое решение поразило настолько митрополита и бояр, что они заплакали от радости.

— Годами молод он, а свой уж держит ум, — заметил князь Скопин-Шуйский боярину Челяднину.

Но этим изумление бояр на этот раз еще не окончилось, молодой князь обратился к ним с речью:

— По твоему, владыка, благословению и с вашего боярского совета, хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов, как наши прародители, цари и великие князья, и сродник наш великий князь Владимир Всеволодович Мономах на царство, на великое княжение садились, и я также этот чин хочу исполнить и на царство, на великое княжение сесть.

— Вот что он задумал, — изумленно сказал Скопин-Шуйский, — ни дед его, ни родитель не решались принять титул царский, а он дерзнул! Отважный будет царь и за Святую Русь постоит!

— Коль, государь, решил ты на царство сесть, то должен ты царское венчание принять, — объявил митрополит молодому князю.

— Так должно быть, такое же и мое желание, — уверенно ответил Иоанн.

Весть о том, что князь будет венчаться царем, быстро разошлась по Москве, народ радовался, хотя тоже отчасти дивился смелому намерению молодого правителя.

Престарелому митрополиту предстояло не мало хлопот, этим воспользовался Алексей Адашев, любимец владыки, чтобы напомнить ему о Сильвестре.

— Спасибо, Алеша, что вспомянул ты мне про него, и впрямь запамятовал я о нем напрасно: человек он нужный и для князя полезен будет.

— Так повелишь, владыка, позвать его к тебе?

— Скорее зови, скажи, что я велел ему явиться.

Сильвестр немедленно явился по зову митрополита, который сейчас же поручил ему пересмотреть греческие каноны, дабы обставить венчание на царство так, как оно совершалось в Византии. Смело глядел вперед сметливый новгородец, он знал, что достигнет своей цели, к которой стремился всеми помыслами, всеми думами: быть полезным родной стране.

XI

Венчание на царство было назначено на 16 января 1547 года, но еще раньше этого, в декабре, были разосланы по областям князьям, боярам, детям боярским и дворянским грамоты следующего содержания:

«Когда к вам эта наша грамота придет, и у которых будут из вас дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас дочь девку утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте между собою сами, не задерживая ни часу».

Выбор царя пал на дочь умершего окольничего Захария Кошкина, Анну, нарекли ей новое имя, «царское», Анастасии и поселили царевну-невесту в особом дворцовом терему, где она должна была проживать до самой свадьбы.

Настал день венчания на царство юноши-князя.

Москва ликовала, Успенский собор был переполнен, он весь горел свечами. Обряд венчания на царство совершался подобно венчанию Дмитрия, внука Ивана III.

Во время литургии, после большого выхода, молодого царя помазали елеем, возложили на него золотую цепь, в знак царского достоинства, и шапку Мономаха, как символ власти над землею Русской. Когда Иоанн встал на свое царское место, в руки ему подали державу, яблоко, осыпанное дорогими камнями, а меч острый перед царем держали ближние бояре, как перед вершителем народной правды.

При пении «Достойно есть» нового царя митрополит помазал святым миром, а причащение он принял сам, как духовный пастырь народа.

Гордый своим новым титулом, которым не посмели себя венчать ни отец его, ни дед, Иоанн вернулся во дворец и после долго длившейся торжественной трапезы всю ночь молился. Рядом с его опочивальней охранял покой царя Алексей Адашев, только что назначенный в царские постельничьи.

Молился и он эту долгую ночь, чтобы Господь вразумил молодого царя царить на пользу и славу Руси.

Одинокому, после последней разлуки с боярами, Иоанну пришелся по душе этот скромный слуга царский. Его степенная поступь, спокойная улыбка, преданность, которую читал молодой властитель в его глазах, расположили к нему Иоанна настолько, что, когда перед свадьбой царь мылся в бане, старшим мовником был назначен Адашев.

Не забыл Алексей о своем старом друге, Сильвестре, и не раз напоминал о нем царю.

— Больно ты его хвалишь, Алеша! — шутливо заметил Иоанн. — Уж коли он и впрямь так хорош, пусть будет царицыным духовником.

Новое назначение обрадовало Сильвестра. Через молодую царицу, которую так любил супруг, можно было влиять на последнего, внушать ему добрые мысли на пользу родной стране.

Целый месяц после свадьбы не отходил Иоанн от молодой супруги, даже государевы дела забросил, привязала она его своею ласкою, кротким нравом.

Не печалились об этом ни владыка митрополит, ни Адашев, ни Сильвестр…

— Пусть отдохнет, — говорил Макарий, — позабудется от боярских наветов и козней. Замучили его совсем, родимого.

Но не исправил Иоанна этот месяц покоя и мирной супружеской жизни, в нем опять проснулась жестокость, которую так старательно прививали ему князья Шуйские, недоверчивость, вкоренившаяся в нем с самых молодых лет, заставила его снова относиться с предубеждением и недоверием к приближенным боярам.

Широкой волной разлился снова замолкший, притаившийся на время разгул, опять пошли дикие пиры, грязные потехи, остановить царя было трудно, даже любимая им молодая супруга Анастасия только в слезах изливала свое горе, не смея перечить владыке-мужу.

Опять проснулась крамола, завелись боярские неурядицы, новая царская родня, Захарьины, недружелюбно стала глядеть на дядей царевых, князей Глинских.

Приуныли Адашев, владыка Макарий да и сам Сильвестр, убедились они, что трудно бороться с испорченным еще в молодые годы жестоким характером царя.

— А все же попытаться надо, — заметил решительно Сильвестр, — коли мы трое сами ничего не надумаем, станем молить царицу, пусть она на помощь к нам придет.

— Истинно так, — подтвердил митрополит, — ради родной страны и спасения молодого царя мы должны постараться.

XII

Но прежде чем владыке удалось переговорить с Анастасией, в Москве случилась большая беда.

В начале апреля, когда природа только что начала просыпаться от зимнего сна и весна робко входила в свои права, вспыхнул сильный пожар в Москве, в одном из ее концов.

За несколько дней перед этим по кабакам и кружалам шли оживленные толки, что Москву хотят сжечь государевы дядья Глинские, дабы отомстить ему за остуду к ним.

Много темного люда, желавшего половить в мутной воде рыбу, шаталось в то время по Москве. Слухов этих было вполне достаточно, чтобы при первом же пожаре вспомнить о поджоге, и как на виновников его указали на приближенных князей Глинских.

Слухи сейчас же дошли до молодого царя, перед ним их раздул дядя его супруги, Захарьин.

Смущенный государь не знал, на что решиться. Растерянный, недоумевая, на чьей стороне правда, он обратился к своему новому любимцу Адашеву:

— Что скажешь, что посоветуешь, Алеша?

— Мне ли судить родичей твоих, государь…

— Нет, ты сказывай дело, не увертывайся, — настойчиво повторил Иоанн, — тебе, как чужому, виднее…

— Вели позвать владыку да попа Сильвестра, уж коли ты желаешь правду услыхать, — смело ответил Адашев, — они тебе злого не скажут.

Но тут подоспели снова дядья царевы, и Иоанн отложил свой разговор с митрополитом и Сильвестром.

— Божий гнев упал на нашу Москву, — говорила чернь, — Господь карает за то, что царь не по Божьему веленью живет, — все пиры да бражничества, игры непотребные.

Все-таки мало-помалу горожане успокоились, но новое горе было не за горами.

Затихли пожары, поразлилась Москва-река, как никогда до сих пор не разливалась, все кругом затопила, утонуло немало людей и скота. А когда спала высокая вода, то от разлагавшихся трупов пошел среди людей мор, умирало ежедневно сотнями.

Испуганный Иоанн перебрался с супругой в село Островское, где у него был летний дворец, и поставил кругом стражу, чтобы не пускать к нему заболевшего люда.

Но и тут, вдали от Москвы, от постигших ее тяжелых бедствий, Иоанн не переставал веселиться и пировать. Разговор с Адашевым был им забыт.

Встречая духовника царицы, он никогда не говорил с ним о делах, владыку Макария старательно избегал, не желая слушать его упреков своей разгульной жизни, духовник же царя, Федор Бармин, снисходительно относился к своему высокому духовному сыну.

Долго продлилась бы подобная веселая жизнь царя в Островском дворце, если бы новое жестокое испытание не заставило Иоанна испуганно оглянуться и, позабыв на время о пирах, настойчиво приняться за дела государства.

Случилось это так.

В село Островское прибыли к царю псковские жалобщики, земские люди. Пришли они жаловаться на ненавистника своего князя Турунтая, посаженного им князем Глинским.

— Сильно забижает он нас, царь-батюшка, смилуйся над нами, — просили послы, земно кланяясь царю.

В другой раз Иоанн, может быть, и вник бы в их просьбу, переменил бы наместника, но нашептал ему на этот раз дядя Глинский:

— Стакнулись они с Новгородом, против тебя крамолу затеяли…

Этого было достаточно, чтобы Иоанн сейчас же приказал жалобщиков пытать, жечь огнем и поливать их голое тело горячим вином. Не миновать бы беднягам смерти, хотя и просил за них царя Адашев, если бы от владыки митрополита не прискакал вовремя гонец.

— Великое горе стряслось над Москвою, — торопливо сообщил он Иоанну, — колокол-благовестник оборвался и упал со звонницы!

Оторопел испуганный царь, забыл он в эту минуту о пытаемых им псковичах, велел подать коня и помчался в Москву, а жалобщиков отпустили восвояси после того, как они отлежались в земской избе.

XIII

Молодой царь не изменил своих привычек и в Кремлевском дворце, несмотря на зловещую примету, какой считалось в народе падение колокола.

По-прежнему разгул господствовал в царских покоях, Иоанн, точно забывая о молодой супруге, не укрощал своего нрава…

Призадумались преданные ему люди, митрополит Макарий и Адашев, не знали они, как остановить царя, как вернуть его к молодой супруге.

— Ты, отец Сильвестр, муж разума, подумай, пообсуди, как тут быть, как вернуть царя на стезю добродетели, соблазн большой среди народа пошел! — обратился владыка к благовещенскому попу. — Помоги. Русь тебе земно поклонится, коль удастся государя вразумить младого!

Задумался Сильвестр, задача предстояла ему не малая, с самим царем поспорить, против его воли пойти.

— Подумаю, владыко, помолюсь Творцу небесному, Он вразумит меня… — спокойно ответил священник.

В голове его зароились планы.

— Да благословит тебя Вседержитель на все доброе, дабы пользу нашему властителю принести. А надумаешь когда что, откройся мне…

— Без твоей воли и благословенья, владыка, не посмею к такому великому делу приступить, все наперед тебе поведаю.

— Думай скорее, время терять не должно!

3 июня упал колокол со звонницы, а 21-го в ночь в Москве забушевал новый пожар, какого по величине и силе еще до сих пор не было.

Загорелась церковь Воздвиженья Честного Животворящего Креста, что на Арбате, во время сильной бури.

Как огненное море, разлился огонь по несчастному городу, река его направилась на запад, все уничтожая, испепеляя бесследно.

Гибли от огненной стихии храмы Божий, терема бояр, дома купцов и простого люда, чернели под жадным дыханием пламени густые сады… гибли даже люди, потерявшие от отчаяния голову при этом страшном зрелище. Буря не прекращалась, густые тучи черного дыма застилали воздух… дышать было нечем…

— Божий гнев на нас ниспослан! — повторяли робкие москвичи. — За беззаконие нашего царя! Молитесь, братие!

— Поджог тут, ясно! — угрюмо повторяла чернь. — Царских дядей Глинских это дело, не наши они, чужаки, с Литвы пришлые, московский люд обездолить им на руку!

Волна огня донеслась до Семчинского сельца, тут препону в Москве-реке встретила и отхлынула в другую сторону. Огонь понесся на Кремль. Буря не укрощалась: все сильнее раздувала она пламя, завывала как дикий зверь, злобно перекидывала огонь с одного строения на другое, превращая их в обгорелые обломки, в пепел…

Первым вспыхнул Успенский собор и затеплился, точно «свеча воска ярого».

Вслед за ним огонь перебросило на царские терема, загорелись на них крыши…

Стрельцы, хоромная челядь бросились их отстаивать.

Тщетны были их усилия: бороться с огнем было трудно, одолевал он их. Загорелся Казенный двор, нужно было спасать от расхищения государеву казну. На Кремлевской площади стояла невыразимая сумятица, люди растерялись, не знали, что спасать, тащили ненужные вещи, хлам, оставляли на жертву огню драгоценное!..

XIV

Пришла очередь заняться огнем и Благовещенскому собору. Священники суетились, спасая иконы, драгоценные сосуды, одеяния. Носили куда попало, не знали, где прятать.

Сгорела дотла Оружейная палата вместе с многочисленным оружием, не уцелела и постельная, огонь пожрал ее вместе с казной.

— Двор митрополичий охватило полымем! — раздались крики служек, суетившихся и бегавших, точно муравьи на разрушенном муравейнике.

Стрельцам и челяди было не до них, спешили спасать царское достояние.

Самого владыки не было во дворе, с тех пор как занялся Успенский собор, он не выходил из него.

Усердно стоя на коленях, молит престарелый владыка святителей московских, со слезами припадает к их живоносным мощам, прося сохранить святые храмы, избавить царственный град от справедливого Божьего гнева. А огонь, как страшное чудище, охватывает внутренность храма, жадно лижет олифу и краски стен, уничтожает все, что только может, рвется дальше к иконостасу, к иконам святым, хочет и их испепелить…

Темно в соборе от дыма, точно ночь наступила беспросветная, ни зги не видно, а коленопреклоненный владыко не спускает своих, орошенных слезами, старческих очей с лика Пресвятой Девы, изображенной на доске кипарисной митрополитом Петром.

Жаркая молитва срывается с уст старого Макария:

— Внемли, Чистая, осени нас, грешных, своим честным омофором, дай защиту от огня…

— Владыка, огонь все окутал, все занялось кругом, — слышит он, точно в полусне, знакомый голос Сильвестра, — пойдем, еще пробраться кое-как можем, а то будет поздно!

Не внемлет владыка словам священника. Сильвестр властной рукой поднимает митрополита, достает из иконостаса святую икону Богоматери, передает ему, а сам схватывает грузный сверток церковных правил.

— Идем, владыко, пора!

Как малый ребенок, повиновался старик своему спасителю и, держа перед собой святую икону, стал выбираться вместе с Сильвестром из храма.

Пламя, точно завороженное, оставило им свободный проход, и они оба выбрались на городскую стену, откуда вел тайный ход к Москве-реке. Все отверстие было полно дыма, старец не мог пройти через него.

— Братцы, спустите владыку вниз на взруб, — догадался Сильвестр.

Два дюжих стрельца, помогавшие таскать в тайник церковные вещи, сейчас же обвязали Макария толстой веревкой и стали спускать со стены.

Гнилая прядь оборвалась, старец свалился вниз, упал на прибрежную луговину, сильно расшибся и потерял сознание.

С испугом взглянул Сильвестр на упавшего владыку.

— Эй, — крикнул он увозившим на телеге вещи из собора монастырским служкам, — поднимите бережно владыку и перевезите в Новоспасский монастырь.

Митрополит, согласно его указанию, был доставлен в обитель, где ему пришлось отлеживаться несколько дней.

Кремлевские монастыри Чудов и Воскресенский сгорели, сожглись в них и иноки, спасти из обителей почти ничего не удалось. В Успенском соборе уцелели иконостас и сосуды церковные, на святых иконах только лики слегка закоптели от дыма.

В самой Москве огонь бушевал с невыразимой силой. Сгорели без следа Китай-город со всеми лавками, большой посад по Неглинной, Рождественка до Никольско-Драчевского монастыря.

Людей сгорело около двух тысяч человек.

В тот же день царь с царицей, с братом и боярами покинул Москву, он направился на Воробьевы горы, где был построен летний дворец.

XV

Заваруха народная разгорелась в городе сильнее, чернь еще громче стала кричать, что поджоги производят дяди царя, Глинские. Не знали, чем и успокоить народное негодование.

Между тем перебравшийся в воробьевский дворец царь с испугом ожидал новых грозных вестей из Кремля.

И они пришли.

— Великий государь! Владыка митрополит сильно зашибся, падая со стены, — сообщил посланный отцом Сильвестром стрелец, — в Новоспасскую обитель свезли его!

— Завтра поутру поеду к нему проведать, попросить его благословения, — решил царь и действительно отправился, сопровождаемый боярами, в Москву.

Не сокрушило падение твердый дух святителя, разум его по-прежнему был светел, дух бодр.

— Спасибо тебе, государь, что навестил меня, немощного. Ой, много сирых, бесприютных осталось на Москве за эти дни! Сколько народу погибло, погорело… Горе великое послал на нас Творец.

На глазах престарелого владыки показались слезы.

— Мужайтесь, братие, — обратился он к сопровождавшим царя боярам, — не предавайтесь унынию, молите Господа Всемогущего, да простит и отпустит Он вам согрешения ваши!

Невнимательно слушали умилительные слова больного старца бояре, у них на уме были одни раздоры и распри между собою.

Не стесняясь его присутствием, они стали перекоряться друг с другом, обвинять князей Глинских в поджогах.

Не отставал от них и духовник государев — протопоп Благовещенского собора Федор Бармин.

— От них пожог пошел, в народе тоже об этом в один голос бают, — дерзко заметил Бармин Иоанну.

— Доподлинно сказывали, великий государь, — поддакнул боярин Иван Челяднин, — что бабка твоя с лекарем-жидовином сердца казненных тобой вырезали, в воде мочили и тою водою кропили по улицам, оттого и поджог начался. Должно, что поклеп возвели, сыскать нужно, дабы правду узнать.

— Истинно, что нужно, — сказал в свою очередь Скопин-Шуйский, — а то мало ли злого люда, долго ли на мятеж подбить!

Не знал Иоанн, на что решиться. Послать ли дядьев на Москву, пусть народ успокоят; если повременить, как бы греха какого не вышло бы?

Погрузился в раздумье и Макарий, не знает, какой совет преподать царю.

— Научи, святой владыко, что делать? Не верю в вину дядьев…

— Не верю и я, государь! Но сыск пошли сделать, вины дядьев твоих и бабки не можно доказать, коль ее нет, себя они этим оправят перед людом московским.

Иоанн видел, что выхода другого нет. Приходилось послать бояр с одним из дядьев, Юрием Глинским, другой брат, Михаил, вместе с матерью во Ржев отбыли еще после первого пожара.

Тяжелое предчувствие овладело царем, он видел, что несдобровать Юрию перед народным негодованием, гибель Глинского представлялась очевидной.

— Через три дня, в воскрес день, ступайте на площадь Кремлевскую, клич кликните, обыск нарядите, — твердо приказал Иоанн. — Там выяснится вся правда!

Уехал царь с боярами из обители на Воробьевы горы, печально поник головою старец митрополит, не видел он конца смуты народной.

— Отец Сильвестр, попомни свое обещание. Руси нужен царь строгий, но милостивый, почитать его должен народ, а не осуждать. Наставь его.

— Помню, святой владыко, — уверенно ответил священник, — все, что возможно, сделаю, дабы царя на путь истинный обратить.

XVI

Миновали три дня. На Кремлевской площади негде яблоку упасть — все заполнено народом. На зов царя явился сюда чуть ли не весь люд московский, жадно хочет он разузнать всю правду, кто поджог учинил, кто за него ответ держать должен.

Все ждут нетерпеливо, что скажут царевы бояре, рвутся услыхать сыск, поклеп или правда на Глинских-князей возведена.

Недолго пришлось ожидать.

Заволновалась толпа, на недавнем пожарище, еще покрытом головешками и грудами пепла, каждому хочется самому услышать.

— Люд московский, — зычно спрашивает у толпы осанистый дьяк Тетерин, — по правде, по совести сказывайте, кто поджигал Москву?

Загудела многотысячная толпа, точно зарокотала морская волна:

— Они… Они, Глинские, дядовья царские, с бабкой-ведуньей!

Не по своему разуму кричит люд московский, подсказывают ему подкупные люди врагов Глинских, никто ничего доподлинно не знал, не видел, только россказни слышали. Ни слова в ответ толпе не вымолвил дьяк, чуть заметно качнул в сторону стоявшего тут же Юрия Глинского. Понял князь Юрий, что ждет его смерть неминучая, вихрем помчался в собор Честного Успения Приснодевы, скрылся, у святынь искал спасения.

Не пощадили бояре своего исконного врага, с головой выдали…

Кинулась вслед за Глинским толпа убийц, не побоялась разрушенной огнем святыни, убила Юрия в храме и выволокла окровавленный труп его на площадь.

Жестокости человеческой не было предела, она бушевала, как стихия…

Вместе с Глинским погибла вся его челядь. Убийцы злорадно потешались над ними, всех перебили и вместе с убитым князем кинули их на Лобное место.

Остановить ярость толпы не представлялось возможным. Побила она и ни в чем не повинных северян, только что прибывших в Москву и принятых ею тоже за литовцев по обличью.

Радовались враги Глинских, бояре, жестокой расправе с их недругом.

— На Воробьевы! К царю! — кричали зачинщики кровавого дела. — Пусть выдаст нам другого Глинского и бабку свою, иначе ему самому несдобровать!

Насупился Иоанн, когда ему донесли, что москвичи к нему идут требовать выдачи его родных, рассвирепел, как буй-тур.

— Пусть Вельский и Воротынский охрану поставят, — приказал он в ответ на предупреждение Адашева, что все мирно обойдется, — а сами выйдут народ успокоить. Пусть скажут, что Глинских здесь нет!

Исполнили приказ царя бояре, объяснили толпе. Немного затихли горлопаны, но вслед за тем подстрекатели снова начали травить народ.

— Выдавайте нам Глинских! — завопили озорные.

Вельский махнул рукой, и стрельцы раскидали и перехватали крикунов. Многих из них повесили, других по тюрьмам рассажали…

Временно успокоился московский люд, начал снова обстраиваться, весь ушел в созидание нового города.

Зашевелилась снова деятельная жизнь на Москве, пораскинулся торг, стали восстанавливать погоревшие Божий храмы, со слезами молиться перед святынями, чтобы впредь сохранил Господь-Вседержитель от новых зол и бед люд московский…

Бедняки, лишенные крова, благодаря заботам отца Сильвестра и Адашева, по поручению Иоанна, были размещены по обителям и церквам, уцелевшим от пожара, и по боярским жилищам.

Долго еще нужно было Москве возрождаться из пепелища, грозный пожар нескоро забылся москвичами, не мало породил он крови и бедствий…

XVII

В царском дворце на Воробьевых горах тоже нет покоя.

Мечется душою юный царь, давит, мучает его случившееся несчастье, себя, свои грехи считает он главной виной этого народного бедствия.

— Как бы не Федор Бармин облыжно показал на дядьев моих, — говорит себе Иоанн, — не рассвирепел бы так народ, не погибло бы так много ни в чем не повинного люда вместе с дядей Юрием! Сменить его нужно, негож он, чтобы каяться ему на духу можно! Но кем же заменить его? — недоумевал царь.

И вспомнился ему духовник его юной супруги, поп Сильвестр.

— Он! Никого другого, кроме него! — сказал Иоанн и послал за Сильвестром, все еще находившимся в обители с владыкой митрополитом.

Поздно прибыл во дворец по зову царя священник, спустился уже вечер, недалеко было и до ночи.

— Тебя-то я только и ждал, честной отец, — обрадованно проговорил Иоанн, когда Адашев ввел к нему в опочивальню Сильвестра. — Оставь нас вдвоем, Алеша, — крикнул он новому любимцу, плотно прикрывшему дверь в опочивальню.

— Тяжело мне, отец святой, точно камень налег на сердце, щемит, нет покоя, места себе найти не могу, мечется душа, — порывисто говорил царь, точно ожидая слов утешенья от сурового священника.

Темно в опочивальне, только теплится огонек в лампаде перед иконами в углу.

— Приди в себя, успокойся, государь, — сказал Сильвестр, — тебе нужно быть твердым, рассудительным…

И словно нечаянно подвел он Иоанна к окну, выходившему прямо на реку.

Вдали все еще стояло уже значительно ослабевшее зарево над догоравшими обломками города.

Сметливый новгородец воспользовался минутой и обратил внимание потрясенного юноши-царя на этот след недавнего огненного нашествия.

— Смотри, — жестко сказал Сильвестр, — смотри, государь, на это знамение, кайся, вспоминай, сколь много бедствий народу московскому нанесло твое окаянное житье, кой грех не содеял ты пред Богом, кою заповедь Его ты не преступил? Ой, велика твоя вина перед Создателем, много слез должен ты источить, каяться от глубины души, чтобы Творец отпустил твои согрешения и не вылил бы паки фиал гнева Своего на неповинный люд московский ради прегрешений твоих великих!

Не ожидавший такого сурового осуждения от человека, которого он сам к себе призвал, Иоанн, подавленный тяжелыми обвинениями, точно окаменелый, стоял у окна, не сводя глаз с красной полосы уменьшающегося зарева над городом. Лампада перед иконою в последний раз вспыхнула, озарила золотым блеском суровые лики икон, мрачные стены опочивальни и сразу потухла. Стало темно, только на красном фоне зарева выделялась темная, высокая фигура священника.

Молодого царя охватила чуждая ему жуть, сердце забилось тревожно, мрачные мысли, тяжелые воспоминанья минувших жестокостей овладели им.

— Смотри и кайся, кайся с сокрушением! — повторял Сильвестр.

Все прошлое стало, как в калейдоскопе, появляться в воспаленном мозгу царя.

Образы казненных бояр и земских людей выплывали перед ним, точно из тумана, и снова скрывались,

Они с укором глядели на Иоанна, виня его за свою смерть…

Настроение царя передалось и Сильвестру, он точно сам видел эти вопившие тени, во власти которых был царь, и неоднократно повторял ему:

— Покайся, государь, пока есть время. Творец милосерд, Он простит тебя!

Иоанн каялся, слезы градом текли из его глаз. Судорожно обхватив полу рясы Сильвестра, он, дрожа всем телом, повторял:

— Боже, милостив буде мне, грешному!

Но видения не исчезали, длинною вереницею они неслись пред глазами царя.

— Покайся, государь, не закрывай очей на духовную твою скверну! — твердит священник.

Иоанн, все больше и больше охваченный галлюцинациями, громко вскрикнул:

— Каюсь! Помилуй меня, Господи!

И как пласт, без памяти свалился на пол.

Вздрогнул и суровый духовник, торопливо наклонился он к упавшему государю, поднял его на руки и положил на широкую лавку.

Крик царя, видимо, был услышан, в дверь нерешительно постучали.

— Повели войти, великий государь? — послышался голос Адашева.

Сильвестр вместо ответа подошел к двери и широко распахнул ее. Горница осветилась свечой, которую держал в руке отрок, сопровождавший Адашева.

— Как тут темно, — прошептал постельничий, оглядываясь и нигде не видя царя.

— Государю занедужилось, — тихо объяснил Сильвестр, — я уложил его на лавку.

Адашев, изумленный его объяснением, перешагнул порог; из полуотворенного окна дунул ветер, чуть было не задувший свечу.

— Послать за врачом? — тихо спросил Алексей священника.

— Бог милостив, и без него оправится государь, — успокоил его Сильвестр. — Творец небесный пошлет ему исцеление и духа и тела. Уверен, что с сегодняшней ночи У Руси будет великий, достойный ее властитель!

— Дай Бог, чтобы слова твои сбылись воочию, — благоговейно прошептал Адашев и перекрестился.

Лежавший на лавке Иоанн тихо простонал. Алексей бросился к нему.

— Отходит недуг! Полегчало! — прошептал он радостно.

— Уложи его в постель, а я уйду, — сказал Сильвестр и неслышно вышел из царской опочивальни.

XVIII

Сразу переменился молодой царь после этой грозной ночи, отстал от разгульной жизни, прекратил свои жестокие потехи и сблизился с любящей его Анастасией.

Громадное влияние на Иоанна стали иметь Сильвестр и Адашев, он верил им больше, чем кому другому из своих приближенных, советовался во всех государственных делах только с ними и с владыкой Макарием.

Иоанн видел ясно, что новые советники не ведут его ни к чему дурному, а напротив, все советы их приносили видимую пользу, сближали царя с народом. Недавно еще имя жестокого властителя было пугалом для московского люда, теперь же обаяние царской власти чувствовалось все больше и больше.

Это сознавал и сам молодой царь.

— Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей! — каялся он своему новому духовному отцу, священнику Благовещенского собора Сильвестру. — Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и я все не каялся, только теперь смирился дух мой, когда Господь послал великие пожары, да ты, отче, открыл мне глаза на мои великие прегрешения.

Внимательно слушал молодого властителя Сильвестр. Он глубоко знал натуру человеческую и не прерывал царя, желая дать ему высказаться вполне, вылить свою душу в покаянном вопле.

— Вошел страх в душу мою и трепет в кости мои…

— Кайся, государь, покаяние очищает душу, подает ей успокоение! Точно вновь рожденная, она приближается к Вседержителю! — утешал его Сильвестр.

— Отче, вина моя велика, но не моя одна — и бояр моих, что ближними были. Показывали они, что доброхотствуют мне, а на самом деле доискивались самовластия, и возрастал я в небрежении, без наставлений, навык злокозненным обычаям боярским и с той поры сколь согрешил я перед Господом!

— Все простится тебе, государь, по малолетству твоему наветам злым ты следовал, теперь только береги свою младую душу, не скверни свой ум от злодейских ухищрений людей недобрых. Послал тебе Творец доброго ангела, супругу твою царицу-матушку Анастасию, ее люби и слушайся.

— Последую твоему совету, честной отче. Будь ты сам мне помощник и любви поборник, знаю, что ты добрых дел и любви желатель! Помолись за меня!

— Денно и нощно возношу за тебя молитву, великий государь. Это мой долг.

— Отче честной, научи меня, как блюсти жизнь во Христе, укажи, как поступать нужно? — молил Иоанн своего нового духовника.

— Книжицу малую тебе напишу я, государь. Все в ней упомяну, все укажу, что делать нужно.

— Напиши, отче, уклад семейной жизни, по ней пусть каждый свою жизнь правит, от соблазна блюдет. Не медли, отче Сильвестр, — заторопил неожиданно священника царь.

— Весь досуг на сие писание потреблю, сына Анфима переписывать засажу.

— Ничего не забудь в писании своем, все упомяни.

— Весь денной распредел выпишу, «до обуща и спанья», — подтвердил новгородец.

Этим согласием он положил начало знаменитому «Домострою», по которому долго потом жила вся допетровская Русь.

XIX

Во время последнего пожара сгорел и домик Сильвестра. Матушка попадья еле успела кое-что с Анфимом и со стряпкой из домовых вещей да из мужниных книг повытаскать, а книги ценились в те времена чрезвычайно дорого, много добра пропало в огне.

Приходилось обзаводиться сызнова, начинать все с малого.

Не такова была супруга деятельного священника, много энергии заимствовала она от мужа.

— О чем тужить? — уверенно отвечала она на соболезнование соседок. — Бог дал — Бог и взял!. Он, Творец небесный, поди, не меньше нас знает, что каждому человеку на пользу! Только бы послал Господь здоровья да не затемнил бы ума — жить возможно!

Дивились соседки, тоже погоревшие, спокойным, уверенным речам попадьи, ее несокрушимому присутствию духа и веры в Божий Промысел.

Государь повелел отвести новому духовнику другое помещение, а тем временем выстроить ему новое по его указанию.

— Мне такую избу надо, чтобы просторно было ученикам моим и светло рукодельницам, что у попадьи моей обучаются, — ответил на вопрос царя священник.

Заниматься грамотой и науками с благовещенским попом явилось народу в его новое помещение еще больше прежнего, но времени у него не было так много, как раньше, его часто звали к царю на совет.

Но зато жена его, Пелагея, неустанно занималась с приходящими к ней девушками московскими и, кроме различных рукоделий, учила их домоводству.

Большая изба была заставлена пяльцами, коклюшками для выделки кружев и другими принадлежностями для рукоделий.

Вместо отца грамотой с пришлым людом занимался Анфим, продолжавший изучать греческий язык под руководством самого отца Сильвестра.

Образовалась настоящая школа, в Москве ее знали многие.

— Царский духовник даром ребят обучает! — говорили москвичи. — Великую пользу от него они получают!

Иоанн не раз интересовался «затеей» своего духовника, расспрашивал его об учениках и ученицах.

— Которые к приказному делу способны, упреди меня, отче, прикажу я посадить их в приказ, такие люди нужны делу, — наказывал царь.

— Надо наперед к ним присмотреться, как бы баловством каким не занялись, государь, спешить в выборе служащих не след, — деловито отвечал священник.

— Ну, сам знаешь, как поступать надо! — доверял выбору его царь.

Но, несмотря на близость к Иоанну, Сильвестр не зазнался, он оставался таким же простым со всеми, как и раньше.

— Прост-от отец Сильвестр, — изумлялись знавшие его москвичи, — другой, куда тут, вознесся, гордыней обуялся бы!

XX

Все сразу переменилось в царских палатах, не стало слышно больше пиров разгульных, пышных, не видно ломающихся скоморохов, шутов, говорящих глупости, не пьет молодой царь и вина, о браге хмельной и не вспоминает, если пить захочет, квасом или медом удовольствуется.

Коли досуг у него объявится, на сон грядущий велит крикнуть к себе бахаря любимого Семена. Под тихий говор рассказов его о старине забывается глубоким сном молодой царь от дневных трудов и забот о благе государства.

Ранним утром подымается ежедневно Иоанн и первым делом идет к службе церковной, а в праздник по кремлевским соборам да по монастырям московским отправляется молиться. Нищих, сирых, калек оделяет он деньгами и пищей ежедневно, а под Рождество ходил сам на Колодный двор с боярином ближним ночью и своею царскою милостыней колодников и сидельцев оделял.

Затих царский дворец, помнил царь обещание, данное им Сильвестру, исправиться.

Полюбил Иоанн церковное пение, повелел искать по всей Руси «изрядные» голоса для «певчей стаи» кремлевских соборов.

Занялся он усовершенствованием и ратного дела, сильно запущено оно было на Руси во время малолетства царя.

— А должно бы нам, Алеша, иноземного литейщика выписать, — сказал он как-то Адашеву, — пушек у нас мало, а татары дерзить уж больно начали, Казань воевать идти придется.

Но пока еще не приспело ратное время, занялся царь возведением новых храмов, с отцом своим духовным советуется да со владыкой Макарием.

Знают оба это дело хорошо, растут храмы Божий по Москве.

Дивятся бояре неслыханной перемене с царем, глазам своим не верят.

— Откуда все сие ему дается! Неужто поп, простой новгородец, да Адашев-несмышленок надоумили его? — рассуждали бояре.

Хитро улыбались им в ответ другие.

— Тоже нашли каких умников! Тут не кто иной, как сам владыка Макарий все вершит, его рук дело, разве не видимо.

Отчасти в своих суждениях бояре были правы. Большое влияние на молодого царя имел митрополит.

Немного спустя после московского пожара и убийства царского дяди Юрия Глинского Макарий позвал к себе бывшего царского духовника, протопопа Федора Бармина, и объявил ему, что он смещен, а вместо него назначен царским духовником Сильвестр.

Тяжело подействовала на старого протопопа неожиданная весть, она так его поразила, что он через несколько дней постригся в Чудовом монастыре и стал замаливать свой грех, как он сам называл убийство Юрия по его навету.

Отодвинулись от Иоанна все приспешники кровавых дней его царствования. Нравственный облик царя стал понемногу очищаться. Не мало труда положили для этого стойкий духовник царский Сильвестр, сумевший вызвать в нем порыв энергии и направить его силу на труды по упрочению государства, Адашев, обладавший от природы способностями умного правителя, и молодая супруга Иоанна, Анастасия, принесшая ему мирное, ничем не возмутимое семейное счастье.

Влияние их всех троих на Иоанна было настолько благодетельно, что из жестокого безнравственного юноши-царя он превратился в кроткого, богобоязненного правителя для народа и доброго семьянина.

Под влиянием царских любимцев Русь успокоилась, мрачная туча отодвинулась на время.

Большой государственный ум Адашева ясно видел, что благоденствие Руси только в согласии между царем и землею.

«Нужно поднять, возвысить имя царское, — думал молодой помощник царя, — произвол боярский, лихоимство — все должно быть сокращено!»

И он начал выдавать городам, селам и монастырям «вольные» грамоты, что давало им возможность самим выбирать губных и земских старост и прочих выборных лиц.

— Добро, Алеша, поступаешь, — хвалил своего приятеля отец Сильвестр, — стеснил боярское лихоимство, береги, не давай грабить казну царскую!

Молодой любимец царя хранил царскую казну, богатела она для нужд государственных, для будущих походов, о которых мечтал Иоанн; в свою очередь оберегал ревниво Сильвестр душу царя от всякой скверны, готовя из него великого и сильного правителя для родины, мечтая о славной будущности России.

Успокоилась страна, мало-помалу примирились земские с царем, не ожидая, какую радость готовят им любимцы царя — Сильвестр, Адашев и владыка Макарий.

XXI

Двадцать лет исполнилось государю, изныла его душа от прежней неправды, от насилия сильных и от неправд боярских, умыслил царь привести всех в «любовь». Не чует Иоанн, что все это внушено ему его добрыми советниками, что благие мысли поданы ему, незаметно для него самого, на духу отцом духовным Сильвестром, на совете потайном Алешей да словом, ко времени сказанным, владыкой митрополитом.

— Кой совет подашь ты мне, отче святой, — обратился Иоанн к престарелому владыке, — чтобы крамолу уничтожить, неправды разорить, утолить вражду и народу русскому предоставить мирное житье?

Не выдал себя старец, что он ожидал такого вопроса от царя, что не раз обсуждали они это с Сильвестром и Адашевым, тайно запершись в тесной келье.

— Тебе, государь, знать об этом лучше нас, — ты властитель земли Русской, — уклончиво ответил митрополит.

— А что ты скажешь, отец святой, коли созову я земщину на великий собор? — спросил Иоанн.

Возрадовался тайно владыко: исполнилось их общее желание, о котором они так долго рассуждали и не решались намекнуть молодому царю, опасаясь встретить неприязненное отношение других бояр, стоявших близко к Иоанну, но скрыл свою радость и спокойно заметил:

— Большое ты дело затеваешь, государь, не было б препоны тебе в нем от бояр?

Гневно нахмурился молодой царь, не мог сдержать свой нрав, хотел ударить кулаком по столу, но, взглянув на владыку, посовестился его.

— Что мне бояре, владыко святой! Слуги они мои, и только, власти моей перечить никто не должен, — как я решил, так оно и будет! Хочу я защитить себя перед народом, пусть видит земщина, что все прошлое зло, которое они напраслинно клепали на меня, все исходило от боярских козней.

— Коли твердо твое намерение, великий государь, коль от чистой души задумал ты его, сзывай с Богом народ и говори с ним по сердцу.

Согласие митрополита вполне развязало руки Иоанну, он на другой же день издал указ, чтобы поспешал на Москву весь земский люд. Здесь из уст самого царя пусть услышит он, что ожидает государь от земщины, что он ей обещает и посулит.

Радостно пошли земские люди в Москву на призыв Царский, могучей бесконечной волной приливали земские силы к престольному городу. Шли не одни мужики, потянулись за ними бабы, да и подростки увязались.

Точно Велик День празднует Москва, никогда даже на Пасху не собиралось столько народу в Китай-городе. Отовсюду несется церковный благовест, солнце ярко сияет, еще недавно лежавшая в обломках Москва ликует на торжественном слиянии государя с землею Русскою.

Засияло над Русью солнышко, обрадовал народ молодой царь Иван Васильевич!

XXII

Чудный стоял день, было воскресенье, когда после молебна вышел на Лобное место Иоанн и начал говорить митрополиту:

— Молю тебя, святый владыко! Будь мне помощником и любви поборником, знаю, что ты добрых дел и любви желатель. Знаешь сам, что я после отца своего остался четырех лет, после матери — восьми, родственники о мне небрегли, а сильные мои бояре и вельможи обо мне не радели и самовластны были, сами себе саны и почести похитили моим именем и во многих корыстях, похищениях и обидах упражнялись, их же яко слух и не слышах и не имый во устах своих обличения, по молодости моей и беспомощности, а они властвовали. О, неправедные лихоимцы и хищники и судии неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигли на себя? Я же чист от крови сей, ожидайте воздаяния своего.

Зорко следил за речью государя стоявший недалеко от него Сильвестр.

Вся речь, только что сказанная Иоанном, была вдохновлена царю Сильвестром.

Поклонившись на все стороны, Иоанн продолжал:

— Люди Божий и нам дарованные Богом! Молю вашу веру к Богу и к нам любовь. Теперь вам наших обид, разорений и налогов исправить нельзя, вследствие моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности, вследствие неправд бояр моих и властей, бессудства неправедного, лихоимства и сребролюбия, молю вас, оставьте друг к другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел, в этих делах и в новых я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать.

Заколыхалась толпа народная, до глубины души проникло в них царское слово.

— И воистину царь-батюшка хочет за нас постоять, от тяготы и неправды боярской и наместнической освободить! — говорили друг другу земские.

— Проглянуло и нам солнце красное: не все людям русским, земским да тягловым, в обиде от боярства пребывать, — радовались другие.

— Храни, Творец небесный, на долгие годы милостивого царя! Сам спокаялся, что допрежь к земщине не мирволил, строго на ней все взыскивал.

— Аль не слышал, дядя, слова царские? Ведь сказывал он, что вины в этом на нем никакой не имеется, не своим умом, а боярскою волею правил.

— А теперь всем один заправляет? — с недоумением спросил высокий, еще не старый крестьянин.

— Эх ты, дядя, простота! Да видано ли это, чтобы одному человеку с таким великим царством управиться, — пояснил случайно мимо проходивший подьячий, — советчики имеются.

— А они не такие, как раньше? — расспрашивал земский.

— Куда тут, и сравнивать невозможно: одно только доброе царю и советуют, всякую пользу для земли изыскивают, как бы славна да обильна была матушка-Русь, — объяснял подьячий.

— Кто ж они такие? — с недоумением послышались вопросы все больше теснившихся к рассказчику земских.

— Да духовник царский, отец Сильвестр, и постельничий Алексей Адашев, а третьим советником у государя-батюшки не кто иной, как сама матушка царица Анастасия Романовна! Она вместе с отцом Сильвестром да Адашевым неустанно царя на доброе направляет.

— Спаси их, Господи, Царица Небесная и святители московские, что за нашего брата, простого человека, перед государем великим стоят, — загудела толпа, молитвенно крестясь, — а паче всего ее, царицу-матушку!

Так открыто помирился государь русский со своим народом и одарил его вольностью.

XXIII

Радостно вернулся в свой царский терем Иоанн.

Слезы, что пролил он там, на площади, на Лобном месте перед народом, преобразили молодого царя, лицо его сияло, он смотрел обновленно, искренно радовался, верил в светлое будущее, в неизменную к себе любовь народа. Подойдя к духовнику, он высказал ему свое одобрение.

— На многое доброе наставил ты меня, отче! Кабы не вы трое: владыко, ты и Адашев, до сих пор был бы я погружен в скверну. Вы меня изъяли из нее, одели в хитон чистый, покой душе вернули!

С этими словами Иоанн надел на Сильвестра наперсный крест, осыпанный самоцветными камнями.

— А тебя, Алеша, за труды твои неустанные ко благу моему и государства, жалую в окольничьи дворяне.

Низко поклонились царю Адашев и Сильвестр.

— Недостойны мы твоих милостей царских, государь, а что поспешествовали в деле государевом, то не из-за корысти творили, а ради для твоей царевой пользы и спокойствия и русского государства славы и благоденствия!

— Знаю я лучше, коли вас жалую, — прервал речь духовника Иоанн и, обратившись к Адашеву, снова продолжал:

— Алексие! Взял я тебя из нищих и самых незначительных людей, слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей, для помощи души моей, хотя твоего желания и нет на это, но я тебя, и не одного тебя, но и других таких же, кто б печаль мою утолил и на людей, врученных мне Богом, призрел, поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных, не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых и ложными слезами хотящего быть правым, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия, избери судей правдивых от бояр и вельмож.

Внимательно выслушал Адашев слова своего повелителя и почтительно ответил ему:

— Все исполню, что повелишь ты мне, государь, не уклонюсь ни от какого дела.

— Ведай по-прежнему наши сношения с землею, это твое главное дело, присматривайся и к заморским делам, хотя и ведает ими другой, а все ж тебе не мешает меня для-ради надзор иметь. Закон бы других государств не лишним было бы изучить, ты, Алеша, горазд на это и с людьми Немецкой земли мороковать умеешь.

Адашев с благодарностью наклонил голову перед царем. Сильвестр, молча слушавший Иоанна, хотел удалиться.

— Постой, отче! Теперь хочу с тобой поговорить… Попомнил ты мой наказ тебе?

— Какой, великий государь? Не мало было мне наказов от твоей милости? — с недоумением спросил духовник.

— Ин забыл? Книжечку малую обещал ты мне написать об укладе, как жить должно по истине, по христианскому обычаю.

— Не запамятовал о сем, государь, как час свободный выпадет, пишу и размышляю.

— Ну, хорошо, пиши не торопясь! Есть у меня еще работа для тебя с Алешей вместе…

Адашев, отошедший во время разговора царя с Сильвестром, придвинулся.

— Исполним все, что ты нам повелишь, царь-батюшка!

— Тяжебная волокита запутана уж больно, никто, ни дьяк, ни сам виновный не знает, что и как… Распутать все бы надо, составить книгу «Судебник», все выяснить, законы все в нем объявить, чтобы повадки кривде не давать и правде дорогу широкую открыть!

— По воле твоей исполним все, великий государь, — отозвался Адашев, — просмотрим, сыщем все мы с отцом Сильвестром и книжицу изрядную составим.

— Отца моего, владыки Макария, совет примите, он ветх годами, но разум у него и свеж и молод, — упредил будущих составителей «Судебника» царь, высоко ставивший знания и ум митрополита.

— Теперь ступайте, я отдохнуть прилягу, устал, — закончил беседу с ними Иоанн, отпуская обоих любимцев.

XXIV

Нелегкую задачу возложил государь на Адашева и Сильвестра: пересмотреть, исправить устарелые законы, отмести все ненужное в судебной волоките и дать возможность суду здраво разбираться в тяжбах. Только таким испытанным людям, как Адашев и Сильвестр, мог Иоанн поручить столь важный и ответственный труд. Это он сознавал сам отлично и, уверенный в их силах, поручил им «очистить правду, низвергнуть кривду», полновластно хозяйничавшую по тяжебным делам.

Косо посматривали на царских любимцев дьяки и подьячие, «в приказах поседелые», повытчики и ярыги, всем им, согласно желанию царя, приходилось тяжело: брать «мзду» безнаказанно с ответчика и с жалобщика одновременно являлось невозможным да и с одной стороны это было теперь опасно.

Взвыли люди судейские, кормившиеся от тяжебных дел, повсюду по городу, по торгам, по сборищам народным костили царских любимцев.

— По старине жить ныне недолжно, — говорил подьячий Анисимов кучке праздного люда, — опричь того новые законы вводить надумали, простоту нашу родную загубить хотят, — притворно всхлипывая, продолжал он, — ой, много власти дает им царь-батюшка, не претит их запрету.

— Да ты о чем толкуешь-то? — сурово спросил подьячего степенный торговец.

— Как о чем, мил человек, об озорстве попа Сильвестра да Алешки Адашева, облестили они царя-батюшку, по-своему ему голову кружат, верных бояр к нему не допускают.

Но, видимо, московскому люду хорошо были знакомы порядки этих «верных бояр», недоверчиво слушала толпа подьячего, а как только он упомянул о боярах, так сейчас же заволновалась.

— Ты чего зря мутишь-то народ, подьячий? — послышались голоса. — Что клеплешь неправду на хороших людей?

— Хороших! — огрызнулся Анисимов. — Тоже сказал, хорошие!

Слова подьячего еще больше раззадорили толпу.

— Братцы, что он наших радельников забиждает, — крикнул небольшой мужичонка с рыжей бородой клочьями, — ведь они за нас, за земских, стоят, насупротив бояр идут.

— Истинно так, — откликнулся прежний торговец, — не слушайте его, братцы, гоните в три шеи!

Но подьячий, заметив недружелюбное отношение толпы, бросился бежать. Толпа загоготала.

— Лови его, держи! Ишь, какой смутьян объявился! Из этого можно было видеть, какою любовью и доверием пользовались у народа оба царские любимца.

Благодаря им, плотно объединилась Северо-восточная Русь, упрочилось государство, окрепло могущество Москвы.

Сильвестру удалось обуздать властолюбивого, отчасти уже распутного Иоанна и сделать из него доброго мужа и семьянина. Объяснить это случайностью было бы слишком рискованно. Сильвестр настойчиво добивался получить влияние над юным государем, и только это помогло ему покорить страстную, ничем не сдерживаемую натуру молодого правителя. Незаметно, но постепенно направлял он ум и мысли Иоанна к совету «мужей разумных и совершенных».

— Великий государь, — настойчиво повторял духовник, — избери ты себе предобрых и храбрых советников в военных и земских делах, так как без их совету ничего устроить нельзя.

Изумился Иоанн подобной речи своего духовника, он привык с малых лет видеть и слышать, как приблизившиеся к нему бояре-любимцы старались столкнуть каждого, пытавшегося войти в милость к государю: его поражало подобное независимое отношение Сильвестра к другим боярам и советникам.

Адашев был уклончивее, но тоже старался не вредить никому из бояр.

Влияние Сильвестра на дела государства было большое, но он умел так незаметно влиять на государя, что последний никогда не мог подумать, что следует советам своего духовника. Это не обижало самолюбивого Иоанна и не порождало его неприязни к Сильвестру.

XXV

Прошло еще два года мирного царствования молодого царя. Счастливый в семейной жизни, окруженный преданными ему людьми, зорко смотрящими за его интересами и за славой и благоденствием родной страны, Иоанн настолько нравственно изменился, что народ назвал его «Боголюбивым» царем.

За эти два года, по совету Сильвестра, Иоанн созвал церковный собор, названный Стоглавым, чтобы выяснить отношение церкви к народу и упорядочить положение духовенства. Горячо приветствовал молодой царь собравшихся в Москве пастырей церкви, и снова, как на земском соборе, каялся пред ними всенародно, слезы обильно текли из его очей, когда он заканчивал свою речь к духовенству, собравшемуся на собор.

— …Смирился дух мой… умилился я и познал свои согрешения… выпросил прощение у духовенства, у земли всей. Дал прощение князьям и боярам, теперь вас прошу: довершите устроение царства и земли, дайте порядок душам православным, пастве Христовой.

За это время издан был, тщательно просмотренный Сильвестром и Адашевым, «Судебник» и «Уставные грамоты».

Одно тяготило Иоанна: это постоянные перекоры бояр между собою за свое старшинство.

Захарьины хотели сесть выше Романовых, Шуйские занять место еще выше, никто из них не хотел покориться, шли вечные неудовольствия и ссоры.

Когда царь созывал бояр на пир, то, слушая их перекоры и жалобы одного на другого, он гневно сдвигал брови, в эту минуту возвращалась к нему присущая ему жестокость: он готов был разогнать всех своих гостей, чтобы только избавиться от их ссор.

Сильвестр и Адашев зорко следили за царем в эти минуты, своевременно умели его остановить, не давая разразиться его гневу.

— Вот вы просите меня: не гневайся, государь, да не гневайся, — нетерпеливо заметил Иоанн, — не в силах я сдержаться, негоже ведут себя бояре!

— Государь наш добрый, — успокоительно ответил Адашев, — дозволь мне слово молвить.

— Говори, Алеша, — сказал Иоанн.

— Когда б потешился бы ты над их исканьем мест, быть может, и поняли б они, сколь тебе досадили.

Складки на лице царя разгладились, ему пришлось по душе предложение Адашева: посмеяться над боярами за их спесивость друг перед другом.

— И впрямь ты дело говоришь, Алеша! — согласился он с Адашевым.

Случай представился скоро.

На одном из пиров, на который было приглашено много именитых бояр, царь ради потехи посадил выше князя Пронского своего шута Тимошу.

Такой небывалый случай разобидел не только одного Пронского, но и многих бояр, они ясно поняли насмешку царя над их спесивым местничеством, но не посмели уйти с пира, затаив обиду, нанесенную им Иоанном.

Общая обида заставила их сплотиться и на время прекратить свои личные раздоры о местничестве.

— А ведь помогло, Алеша, смотри-ка, теперь совсем иные стали, — довольно заметил царь Адашеву.

— Не скоро, государь, удастся искоренить этот обычай совсем, в привычку он им въелся, — отвечал любимец.

Тем не менее этим случаем было положено окончание местничеству.

На Стоглавом соборе царский духовник в особенности выделился, к нему с уважением относились все собравшиеся духовные лица, они понимали его влияние на царя, но все-таки никто из съехавшихся, даже архиепископы, не обижались на него, так как он не возносился своим положением и обращался со всеми почтительно.

Один из бывших на Стоглавом соборе святителей церкви говорит о нем в «Царственной книге»:

«У царского двора некий священник, зовомый Сильвестром, родом новгородец, всякие дела царские правит и власть святительскую имеет, никто не смеет против него сказать, он владеет обеими властями, как царь и святитель, хотя не имеет ни звания, ни титула того и другого и состоит только священником; он пользуется большим уважением, и относятся к нему все хорошо».

XXVI

Умиротворенная Русь укрепилась.

Неспокойный характер Иоанна не мог удовлетвориться мирным преуспеванием страны, ему хотелось расширить свои владения, избавиться от опасного соседа на востоке: Казанского царства.

До сих пор после урока, данного дедом царя, Иоанном III, казанцы присмирели и мирно жили с Москвой, но среди них самих начались раздоры, они изгнали поставленного им Иоанном царя Шиг-Алея и выбрали себе нового хана Едигера, сына астраханского царя.

Иоанн видел, что нужно покончить с беспокойным соседом, взять Казанское царство в свои руки, и затеял поход на Казань.

В другой раз и Адашев и Сильвестр отговорили бы молодого владыку от этого похода, но теперь они сами видели, что взять Казань необходимо — это отдаст в русские руки широкий водяной путь — Волгу, расширит торговлю и утвердит русское влияние далеко по низовьям великой реки.

Оба государственных человека провидели будущее: они заботились только о славе своей родины. Несмотря на все свое влияние на царя, они постарались остаться в тени, когда было решено, что сам царь отправится во главе войска в Казань. Даже власть в Москве они не оставили за собою и всецело уступили ее двоюродному брату царя, Владимиру Андреевичу князю Старицкому, в помощь к нему Иоанн добавил князей ростовского и палецкого.

На совете, который был созван у государя в столовой палате, присутствовал только Адашев, стоявший сзади царского седалища, духовник же царский на нем не был и явился только к концу его посланником от владыки митрополита, когда относительно похода почти все уже было решено.

— В час тебя посылает Творец, отче, — проговорил Иоанн, принимая от него послание от Макария.

Все оно было написано самим Сильвестром по взаимному соглашению со владыкой. Адашев знал об этом, догадывался и сам царь, но оба молчали.

Царь понимал, что послание митрополита направлено против бояр ленивых, жадных, благодаря своим раздорам уже раз упустивших из русских рук Казань, но не подал виду, что ему это известно, он хотел, чтобы сами бояре поняли, в чем укоряет их владыка.

Осанистый дьяк начал зычно читать послание:

«Благословение преосвященного Макария, митрополита всея Руси и на новый Свияжский град. Духом Святым осененного, смиренного господина и сына нашего, благочестивого и христолюбивого царя и великого князя Ивана Васильевича, государя и самодержавца всея Руси — князьям его и боярам и воеводам, детям боярским и всем воинским людям и всему христоименитому народу и дарова Господь Бог благочестивому царю нашему и всему его христолюбивому воинству светлую, без крови победу на вся сопротивные. Казанское царство покорися, и Казанский царь и царица в руце его предавшись, — продолжает звучать голос дьяка, будя жгучие, дразнящие душу Ивана, воспоминания, — и крепкая их опора, крымские князья и мурзы, пленены быша. И благочестивый государь завоеванный град Казань и со всеми его улусы вручил своему царю Шиг-Алею. А горняя черемиса вся покоришася и приложися ко новому Свияжскому городу. И тьмочисленное множество христиан, мужей и жен, юнош и девиц, младенцев из поганых рук из плену возвращахуся восвояси.

И вси концы земли устрашалися. И от многих стран цари и царевичи, казанские князи, и мурзы, и сеиты, я уланы, и вси чиновные люди, сами, своею волею, служить к нашему благочестивому царю приидоша!

О, чада! — взывал пастырь. — Откуда посрамися мудрования разума вашего? Забыли вы подвиги бранные ради страстей земных!

Аще ли кто из вас забыл страх Божий и заповедь царскую, и не учнут каятись, отныне и впредь учнут бороды брити или обсекати, или усы подстригати, и потом обличены будут, тем всем быти от благочестивого государя в великой опале, а от нашего смирения и ото всех священных соборов отлучены быти. И сего ради писах ища пользы вашим единородным, бессмертным душам по Господней заповеди!.. И вы бы, все благочестивое воинство царя Ивана Боголюбивого, отныне и впредь потщилися вся сия исполнити, елика ваша сила возможность».

Поход был решен, бояре косились, недовольные митрополичьим посланием.

XXVII

Иоанн отправился с войском к Казани, в Москве остались Сильвестр и владыка Макарий. На них, как на верных своих страж, оставил государь первопрестольный город.

Сознавая всю важность возложенного на них поручения, они оба блюли царский завет и еще больше занимались государственными делами, чем в присутствии самого Иоанна.

Только теперь воспользовался духовник царев, чтобы написать книгу, о которой так долго просил его Иоанн, именно «Домострой», в котором были выяснены и подтверждены все устои домашнего обихода того времени.

Всего было написано 64 главы, но по некоторым данным, как теперь объясняют, не все их можно приписать творчеству самого Сильвестра, многие из них навеяны указаниями митрополита Макария, а на некоторых заметно влияние Адашева.

— А ты, Анфим, — говорил царский духовник своему сыну, — перепиши по уставам да титлы показистее киноварью выведи.

— Вот, батюшка, посмотри сам, сколь успешно идет моя перепись, — указал Анфим на несколько уже переписанных им страниц «Домостроя».

Священник полюбовался искусным писанием сына.

— Да ты не особь торопись, сынок, пиши поладнее, а когда царь-батюшка из похода вернется, я ему и поднесу.

Анфиму приходилось переписывать одно и то же несколько раз, Сильвестр постоянно находил нужным что-нибудь прибавить, объяснить, исправить и даже некоторые главы переделывал неоднократно.

Занятия в доме царского духовника не прекращались.

Здесь, так же как и в Новгороде, немало обучил он народу и сам поставил своих учеников на разные занятия и дела. Большое значение в особенности имели молодые торговцы, с помощью Сильвестра устроившиеся в торговых рядах.

Сначала старые купцы смотрели на них недоверчиво: они видели в них нежелаемых соседей-грамотеев, но мало-помалу, замечая пользу от их грамотности, изменили свой взгляд и охотно сдружились с молодыми торговыми гостями.

Среди старых повытчиков «приказа» с появлением Сильвестровых учеников происходило то же самое.

Недоверчиво относились к ним дьяки и подьячие, и только благодаря тому, что боялись влияния царского любимца на царя, не делали молодым людям неприятности, но польза от них была очевидна, приходилось мириться с их присутствием и скрывать свое неудовольствие.

Среди причетников, пономарей кремлевских соборов тоже находились воспитанники Сильвестра, они благотворно влияли на закоснелое в своих понятиях духовенство того времени, хотя не пономарям и причетникам было под силу бороться с важными священниками кремлевских соборов.

Скромная деятельность матушки Пелагеи была хорошо известна по Москве: многие боярыни отпускали к ней учиться рукоделию не только своих сенных девушек, но к жене царского духовника являлись даже и их дочери-боярышни. Учиться рукоделию у жены царского духовника они не находили для себя зазорным.

Школа Сильвестра процветала так же, как когда-то в родном Новгороде.

XXVIII

«Болеет государь душою, что не удается так долго агарян неверных покорить, — писал Адашев из стана под Казанью своему другу Сильвестру в Москву. — Ветры и бури одолели нас совсем, ливни холодные, осенние затопили наш стан. А намедни буря опрокинула царский шатер ночью, государь должен был проспать всю ночь в церковном шатре. Но духом государь тверд, рвется поскорей басурман осилить и под свою царскую руку подвести. Когда бы не боярские ссоры, что в прошедший поход были, давно бы Казанское царство нашим наместничеством стало, да и теперь надеемся, что, по милости Творца, оно от нас не уйдет, жаль только ратного люда: немало положили его татары да от болезни потратилось…»

Из письма своего друга царский духовник понял, что осада не скоро окончится и царь долго еще не вернется в Москву.

Он написал Иоанну: «Государь Великий, милование, и; заступление, и правду покажи на нищих людях… Печалуйся об общем народе, печалуйтесь о странах и селах».

Не оставлял Сильвестра своими посланиями, хотя и довольно редкими, и князь Андрей Курбский: он тоже уважал царского духовника, понимая, какую пользу приносит он в нравственном отношении на не вполне еще сложившуюся, молодую натуру царя. Отсутствие Сильвестра при Иоанне во время осады было заметно: у царя снова проявились вспышки беспричинного гнева, доходившие порой до яростных припадков, после которых Иоанн не скоро приходил в себя.

За несколько дней до взятия города он рассердился беспричинно на Адашева, отсоветывавшего идти поздно вечером на приступ, и только сильное самообладание молодого любимца заставило Иоанна удержаться, чтобы не убить его.

За последними хлопотами по устройству подкопа и приготовлений к приступу Адашев не успел написать об этом Сильвестру и только по возвращении в Москву подробно рассказал ему об этом случае.

Задумался престарелый священник.

— Неладное совершается с царем, Алеша, — проговорил он.

— Да, отче, боюсь, как бы не вернулся он к прежним своим лихим обычаям, к жестокости: давно уж кровь безвинная не лилась на Москве, — ответил Адашев, сознавая всю важность новой перемены с Иоанном.

— Пока не бойся, друг, — сосредоточенно глядя на собеседника, продолжал священник, — смягчилось сердце царское, что послал ему Господь наследника, царевича Димитрия, — о нем теперь забота, о матушке царице, она, болезная, сколь по царю скучала и без него сына ему родила.

— И вправду ты говоришь, отче, умилился теперь царь. Он рад, что покорил казанцев, да и семейное счастье его порадовало. На время забудет о замыслах своих жестоких, а после?

Сильвестр уверенно посмотрел на Адашева.

— Пождем пока, авось Господь сподобит нам сохранить царя таким же, как он есть для Руси православной.

— Ой, когда б не завели бояре новых ссор и перекоров между собою, не вызвали бы царский гнев на себя!

— Не до того им теперь, довольны все! Кто в походе был с царем, пожалован тот им, и здешние довольны сверх меры, что удалось им управлять Москвою самовластно.

Так рассуждали между собою свидевшиеся после долгой разлуки Сильвестр и Адашев. Но не знали они, что в душе Иоанна уже заронены семена неудовольствия к ним обоим, а точно так же и к владыке Макарию.

XXIX

Случилось это так.

Когда возвращался Иоанн на Москву из похода, заехал он в Троицкую лавру помолиться у мощей преподобного Сергия, поблагодарить его за одержанную победу над татарами. Здесь в обители жил на покое святитель Иоасаф, предместник Макария, который так жестоко был свергнут князем Иваном Шуйским.

Почтил старца государь, навестил его в келье, беседу повел с ним.

Вспомнились Иоасафу все прежние обиды, он невольно почему-то перенес их на всех настоящих любимцев царя и намекнул об этом государю.

Затаенное самолюбие Иоанна, так долго им скрываемое, невольно вылилось наружу.

— Все для добра-де моего они делают, — так сказывают, от лиха меня укрывают! — с негодованием заметил царь. — Забывают, что молод я еще, что попировать лишний раз хочется, жену приласкать, обнять — нельзя на все у отца Сильвестра препоны имеются, запрет мне ставит, чуть что, владыке Макарию жалуется…

Как-никак, а сверженному митрополиту было приятно слышать выраженное неудовольствие царя; смиренная келья, простой монашеский обычай до сих пор не смирили еще гордого владыку, он обрадовался возможности дать совет царю.

— Потолковал бы ты, государь милостивый, с игуменом Вассианом, он разума большого человек, родителю твоему благие советы подавал. Древние годы его дали ему большую мудрость, — заметил Иоасаф, прощаясь с государем.

— За совет спасибо, отче, повижу игумена и с ним перетолкую.

Потолковать с Вассианом Иоанну на этот раз не при шлось, но он не позабыл о совете Иоасафа и решил при случае с ним повидаться.

Царю теперь было не до того: он спешил в Москву, где его ожидала торжественная встреча, любимая супруга и новорожденный царевич Дмитрий, наследник престола.

Так оно и случилось: возвратившегося в престольный город Иоанна одурманила горячая встреча народа, приветствовавшего его, как победителя татар, окончательно рушившего их власть. Счастливый рождением наследника, Иоанн забыл на время неудовольствие против близких ему людей: он весь был захвачен общим ликованием, предоставив Сильвестру и Адашеву по-прежнему ведать делами государственными.

Как и раньше, важные дела проходили через боярскую думу, ею рассматривались и разрешались, но не боярским умам дано было возбуждать их: все начало исходило как будто от царя или от самого народа, но было навеяно в том и другом случае истинно политически мудрыми людьми, Сильвестром и Адашевым.

Прикрываясь царским именем, им было возможно работать в интересах земщины, искусно избегая идти против намерения бояр. Одним из удачных ходов Сильвестра была замена доходов «кормлением», раздачею земельных угодий, это настолько улучшило положение служилых людей, что русская военная сила значительно увеличилась.

«Сытый народ и воюет охотно», — гласит старинная французская пословица; это вполне подтверждает та готовность, с которою земские шли на службу царскую не только во время походов, но и в мирное время поступали в царевы полки, дабы оградить Москву от вражеских набегов.

Мысль о народном самоуправлении, не оставлявшую Сильвестра еще когда он был на родине, в Новгороде, где процветало вече, он вложил в составленные им вместе с Адашевым «Уставные грамоты».

Бояре, успокоенные малозаметным положением Сильвестра, недостаточно внимательно отнеслись к новшествам, им вводимым.

XXX

С некоторых пор отцу Сильвестру удалось устроить своего сына на царскую службу подьячим. Занятия в школе пришлось значительно сократить, некому было заниматься с новыми учениками.

Возвращаясь домой со службы, Анфим зажигал свечу, если это было зимою, а летом и без нее, и старательно переписывал излюбленный труд родителя «Домострой».

Сильвестр значительно расширил свою «книжицу малую», а потому Анфиму приходилось переписывать «Домострой» по нескольку раз.

Стоял теплый июнь, солнце еще было высоко, когда вернувшийся с «верху» отец Сильвестр сидел с сыном за столом у окна, Анфим продолжал свою работу по переписке.

— Не разберу я что-то, батюшка, вот здесь, — указал Анфим отцу на несколько строк.

— Постой, я тебе сейчас помогу, — ответил последний и, взяв в руки лист бумаги, стал медленно читать:

«И еще вспомянути: гостей приезжих у себя корми, и на суседстве и с знаемыми любовно живи, о хлебе и соли и о доброй сделке и о всякой ссуде.

А поедешь куда в гости, поминки не дороги вози за любовь…»

Анфим внимательно следил за его чтением, стараясь запомнить, что ему говорил отец.

Перед окошком, за кустами палисадника промелькнула черная иноческая ряса.

Сильвестр удивленно проговорил:

— Кого это Господь посылает к нам так поздно?

Недоумение его скоро разъяснилось: в горницу вошел небольшого роста седой, старый монах. Помолившись на образа, он поздоровался с хозяином.

— Будь здрав, отец Герасим, — приветствовал его Сильвестр. — Большую радость ты мне доставил, что пожаловал.

Старец Герасим Сленков был из числа иноков Духова монастыря и во время Стоглавого собора вызывался членами его вместе с Сильвестром для некоторых объяснений.

— Зашел я к тебе по делу важному, отче Сильвестр, — проговорил инок, садясь на лавку.

— А что, честной отче?

— Ведомо ли тебе, отец Сильвестр, что появился такой Трошка Башкин, что православной нашей веры смутьяном обозначился?

— Слышал об этом, отец Герасим, еще до Казанского похода.

— Так вот теперь он снова объявился и между народом соблазн большой вводит. Послал наш игумен до тебя, поговорить, что тут нам делать и какую меру протир того смутьяна зачать?

— Ты мне все скажи порядком, отче, — спокойно заметил Сильвестр, — а я обдумаю да и напишу владыке митрополиту все как след.

Оба старика стали беседовать, причем Герасим рассказывал, а царский духовник слушал, изредка прерывая рассказ его вопросами.

— Вы, честные иноки, не беспокойтесь много, Башкина ересь не велика стать еще, не трудно ее словесным прением изничтожить, тот люд, который в нее впал, сейчас же увидит, что нелепо толкование этого смутьяна, об этом я уж позабочусь.

Летний вечер мягко спустился. Легкие тени обвили окрестности, старичок монах заторопился возвращаться в обитель, Сильвестр пошел проводить его до ворот своего дома.

В большой горнице остался Анфим, еще не зажигавший свечи и бросивший на время переписывать книгу,

XXXI

В своем суждении о новой ереси Башкина Сильвестр оказался правым: она скоро погибла сама собою.

— Твой духовник, государь, отец Сильвестр, все мне подробно о том смутьяне Башкине описал и сам мне указал, что нужно сделать, чтобы погасить всю эту ересь, я так и исполнил, — сообщил царю владыка Макарий.

— И что ж? — нетерпеливо спросил Иоанн.

— Разметаны еретики, как лист осенней бурей!

— Что ж, похвалить отца Сильвестра за это следует, да, кстати, напомнить я хочу ему, давно мне обещал он книжицу написать. Эй, кто там из детей боярских, пусть сходят к отцу Сильвестру и позовут его сюда!

Духовник сейчас же явился на царский зов. Он низко поклонился царю и митрополиту.

— Спасибо тебе, отче, что одолел смутьяна Башкина, — обратился к нему Иоанн.

— Я должное исполнил, государь.

— А обещание о книжице, что мне дал?

— Вот здесь она, изволь ее принять, — и он передал Иоанну четко переписанный Анфимом «Домострой».

— Все в ней ты написал, что надо для христианской жизни? — снова спросил царь.

— Все постарался, государь, чтоб утвердить непоколебимо из рода в род отчизну нашу русскую родную и веру православную, как было встарь.

— И я прочитаю ее, как удосужусь только, — заметил митрополит.

— Тебе, владыко, принес второй я список, вот прими, — сказал Сильвестр, передавая Макарию вторую книгу.

— Кто титлы у тебя затейливо так вывел? — спросил Макарий, любуясь красиво исполненным письмом.

— Сын мой, Анфим.

— Ну, молодец, поистине искусник в писании он! Как четко буквы глядят. Я старыми очами моими все разберу!

— «Книга, глаголемая Домострой, имеет в себе вещи зело полезны, во учение и наказание всякому христианину мужу, и жене, и чадам, и рабам и рабыням», — читал Иоанн заглавие, тоже любуясь красивыми титлами.

— Ты только смотри, не очень ли строго в ней о семейной жизни толкуешь, отче? А то и так царица на тебя в обиде за строгость в семейной жизни, — усмехнулся государь.

— Ты знаешь, государь, на языке у меня то же, что на деле, поблажки я ни в чем не потерплю, — сурово ответил священник.

— Не должен забывать, отец, что мы с царицей не перестарки какие еще! Порой и правила церковные невольно нарушаем.

Сильвестр ничего не возразил на это Иоанну и, распростившись с царем и митрополитом, сейчас же ушел домой.

Зоркий Макарий сразу заметил «остуду» государя к своему любимцу. Иоанн не любил, чтобы шли против его мнения, Адашев умел сглаживать эти порывы, но, к сожалению, на этот раз он отсутствовал, а один владыка не решался возразить царю.

Иоанн затаил неудовольствие на духовника, но при первом удобном случае собрался на богомолье в Песношскую обитель с целью побеседовать с игуменом Вассианом Топорковым, как ему советовал свергнутый владыка Иоасаф. Против сложившегося обыкновения брать с собою духовника, царь не взял на этот раз Сильвестра.

Беседа с Вассианом только усилила его неудовольствие на Сильвестра, а заодно хитрый игумен сумел бросить камешки и в огород Адашева, посеять в царе начало недоверия и к этому любимцу.

XXXII

Из обители царь вернулся совсем другим, в обращении со своими приближенными он сделался резче, хотя продолжал следовать их советам. Несмотря на ядовитые намеки Вассиана, Иоанн все-таки видел, что советы и указания Адашева служат на пользу государства.

К советам своего духовника царь стал относиться подозрительно, тщетно выискивая в них тайное побуждение священника захватить всецело над ним власть.

Но и это не удавалось. Найти что-либо предосудительное в предложениях и указаниях Сильвестра оказалось невозможным.

— Как родниковая вода они чисты, и замутить их нельзя, — говорил сам себе царь, — как сталь отточены, зазубрин нет на них!

Он болезненно продолжал искать, пытаясь найти какую-либо особую цель священника, и не мог!

Иоанн сознался наконец, что его подозрения на Сильвестра заключаются в той нравственной тяжести, в уколах больного самолюбия, которые он испытывал, видя превосходство высокоталантливого человека, каким был царский духовник, над ним самим.

«Не должно держать при себе советников умнее себя!» — вспомнились ему слова Вассиана Топоркова,

«Прав старец — не должно! — решил Иоанн. — Не могут быть два пастыря, это и в Евангелии сказано: „Да будет едино стадо и един пастырь!“

Остуда остудой, но Сильвестр по-прежнему правил делами государства: государь был принужден соглашаться, как и раньше, с его разумными советами, они явно были полезны народу, всей Руси…

Но мысль избавиться от Сильвестра не покидала Иоанна.

Случай представился скоро.

Ересь Башкина не была окончательно искоренена, и хотя послание царского духовника к владыке получило одобрение самого царя, Сильвестра, неизвестно по чьему доносу, удалось привлечь к ответу, и дьяк Висковатов начал его допрашивать.

— Отвечу я самому государю, а не тебе, дьяку простому, ты и грамоту плохо разумеешь, — с достоинством возразил священник и отправился к царю.

Иоанн не мог уклониться от беседы со своим духовником, хотя вел себя с ним чрезвычайно сдержанно, но разбить доводы и оправдания такого человека, как Сильвестр, оказалось не под силу царю.

— Вникай в дело, государь, своим разумом и смыслом, наветов сторонних людей не слушай, — степенно говорил ему священник, — ты властитель обширнейшего государства, обсуди сам…

И слово за словом Сильвестр показал перед Иоанном все дело, как раскрытую книгу.

Неловко стало молодому царю, он видел всю правоту своего духовника.

— Ты прав, отче, — смущенно сказал Иоанн, — оговорили тебя по-напрасному! — И снова припомнилась царю его беседа с Вассианом.

„Лучше всех других должен быти ты сам! Если тако поступиши, твердо сядешь на царство и в руцех своих все сохранишь! Коли станут около тебя люди умнейшие, то должен ты сам им покориться!“

— Никогда этого не будет! — вскричал Иоанн, оставшись один после ухода Сильвестра.

XXXIII

Сильно разнедужился царь, отозвался на нем тяжелый осенний поход на Казань. Который день трясет его огневица, неподвижно лежит на постели властитель всея Руси.

С рыданием припадает к больному супругу молодая царица, горько ей, жалостно видеть его немощным.

— Соколик ты мой, надежа-государь, почто не послушал меня в те поры, как упреждала я тебя нейти на агарян нечестивых! — с плачем причитывала Анастасия.

Не слышал ничего государь, отняла у него понимание огневица лютая.

Тщетно старался врач-немчин одолеть проклятущую, прогнать болезнь злую, снадобьями поил больного, натирал его мазями разными, но не делалось лучше больному.

Огнем пышет, разметавшись на мягкой постели, больной царь, слова какие-то дикие выкрикивает, а порой шепотом говорит, поднявшись на локте и уставившись глазами куда-то в угол.

— Ой, сглазили моего милого, злым словом обошли! — боязливо повторяет царица, жалеючи глядя на больного. — Водой крещенской спрыснуть бы его надо!

И в отсутствие врача-немчина боязливо вспрыскивает сама мужа, отирает лицо ему сорочкой своею.

А болезнь не легчает, не спадает огневица, сильно забрала она в свои руки царя!

Призадумались бояре, головами качают.

— Как бы не пришлось нам хоронить батюшку царя, Ивана Боголюбивого!

В душе у них возникают сомнения, боязнь, кто же будет царством править?

"Младенец малый, царевич, скоро ли еще в разум настоящий войдет, а тем временем много горя Руси православной предвидится, недругов злых у нее не мало!" — думают ближние бояре.

И круль польский норовит Смоленск к себе оттягать, хан крымский посматривает на Казань… отберут они земли эти, русскою кровью обильно политые!

— Что делать? Что надумать? Как быть? — недоумевающе шепчут боярские уста.

Всполошилась и земщина, как прознала о болезни царя, и ей тревожно…

Будут ли все ее вольности по-прежнему за нею оставлены?

И тут же земский люд себя утешает:

— Коли останутся при царице-матушке да при царевиче-младенце верные други и советчики, отче Сильвестр, Алексей Адашев да сам владыко Макарий, опасаться нам нечего, цела будет Русская земля, не одолеть ее супротивникам!

А больному все хужеет, просвета радостного не видит царица, день и ночь разнедужившего супруга не оставляет, помертвела вся, ослабла, как тень, сама ходит, а на чужие руки Иванушку, своего мил дружка, не покидает.

— Попа-духовника мне! — прохрипел в минуту сознания Иоанн и сейчас же опять впал в забытье.

Тщетно пытался говорить с ним Сильвестр, не внемлет словам утешенья царь, по-прежнему неистово кричит и дико смотрит.

Тяжелую думу думает царев духовник, кажется ему, что не выживет государь.

— Не жилец он здесь! — тихо шепчет ему и Адашев, точно подтверждая его мысль. — Скоро скончается.

Страшно им обоим, боязно не за себя, а за родную землю, за Русь святую делается.

Перешли в другой покой из опочивальни царской, стали друг с другом беседовать. Подошел к ним и владыка Макарий.

Слезы у старца на глазах блестят: жаль ему царя, верит, что под его рукою доживет Русь до великой славы, до благоденствия и в единую неразрывную державу скуется на страх своим недругам.

XXXIV

— Тяжело, святой владыка, — первый нарушил молчание Адашев, — испытание новое посылает родной стране Отец Небесный.

— Воля Божия! Что можем мы сделать против предначертаний Творца. Его законы и повеление непреложны! Молиться должно, просить о здравии государя…

— Истинно так сказываешь, святой владыка, — заметил Сильвестр, — все в руцех Божьих… А все же о будущем земли Русской подумать нужно!

С легким недоумением посмотрел на говорившего митрополит.

— Сказывай, отец Сильвестр, яснее…

Но вместо него ответил Адашев, понимавший всю важность настоящей минуты:

— Духовную должен царь подписать, кого на царство назначает, чтобы опосля смуты избегнуть.

— И впрямь так, но как же подпишет государь, коль в разум прийти не может который день?

— Царица пусть улучит время, когда полегче ему станет, и грамоту подаст для подписания.

— Захарьины тогда верх над нами возьмут, — заметил Сильвестр, — а самому, владыка, тебе известно, сколь неопытны и робки они стать у кормила государства.

Митрополит молча, наклонив голову, согласился со словами священника.

Воцарилось молчание: все обдумывали, что предпринять.

— Не иначе как созвать бояр, пусть они решат, что делать, — предложил владыка.

— Допрежь чем их собрать, добро бы поговорить особо с каждым, — заметил осторожный Адашев.

Сильвестр молчал: он решил выждать ход событий.

— Виднее будет так, когда все скажут свое слово, вражды и перекоров избежим, — продолжал Алексей.

— С царицей след бы тоже повести беседу… — слабо заметил Макарий.

— Негоже вмешивать сюда ее: дело идет о благе государства, о цельности его, как сохранить, избавить Русь от междоусобий и от внешних ее врагов, а матушка царица усумнится, добра ли мы Руси желаем, — ведь помыслы ее — лишь только бы достался царский стол царевичу-младенцу ее, Дмитрию.

— Как тут решит боярская дума, что скажет она, так поступать и станем! — согласился Адашев, изумленный, что не слышит слова поддержки от Сильвестра.

Время терять было нельзя, но собрать бояр представлялась возможность только на другое утро. На этом и порешили.

Но между тем сторонники князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата больного царя, подговаривали на площадях и на торгах народ кричать, чтобы в цари, после смерти Иоанна, избрали князя Владимира.

— Совета он муж, а младенец-царевич еще дитя неразумное. Его именем станут править дядья его Захарьины, зачнется смута на Руси великая, и некому будет ее унять! — повторяли эти сторонники Старицких.

Люд московский недоумевал, но все-таки склонялся больше на сторону законного наследника Иоанна, царевича Дмитрия, в нем он видел сына любимого царя и судил по правде, присущей каждому простому человеку.

XXXV

Еще хуже стало царю, лекарь-немчин начинал терять надежду на его выздоровление.

В Грановитой палате собрались думные бояре и стали обсуждать, кому целовать крест в случае кончины Иоанна.

Завязалась большая ссора, бояре разделились на две партии, поднялся крик, шум, большинство из собравшихся, видимо, были на стороне князя Владимира Андреевича, причем главная причина этого было нежелание, чтобы род Захарьиных-Юрьевых стоял во главе правления.

— Разве мы идем против царевича Дмитрия? — убежденно говорил князь Курбский. — Он — младенец, когда еще возмужает и в разум придет!

— Эх, не дело говоришь ты, князь, — возразил князь Владимир Воротынский, — целовал ведь ты крест царю Ивану Васильевичу, должен соблюдать верность и его сыну.

— Кабы ему одному, минуты бы не задумался, — ответил горячо Курбский, — а то ведь Захарьиным-Юрьевым служить придется, ведь они царевичу дядья.

— Тоже сказал, раньше их у нас матушка царица Анастасия имеется, — вмешался в разговор дьяк Висковатый, — она по малолетству царевича и царством править будет.

— Вестимо, что так, да только не своим умом, а братейным! А ты что, отче Сильвестр, на это скажешь?

Царский духовник молчал, не желая высказать пока свое мнение.

— Эй, князь Владимир Андреич, — обратился Воротынский к князю Старицкому, — послушал бы мой совет добрый, не шел бы против воли царской, не тебе над нами царить.

Рассердился старый князь.

— Ты бы со мной не бранился, не указывал бы и против меня не говорил, как бы пожалеть не пришлось потом! — с сердцем ответил Старицкий.

— Дал я душу государю своему и великому князю Ивану Васильевичу и сыну его царевичу Дмитрию, что мне служить им во всем вправду, на этом и крест честной целовал, с тобою они ж, государи мои, велели мне говорить: служу им, государям своим, а тебе служить не хочу, за них с тобою говорю, а где доведется, по их приказанию, драться с тобою готов, — возразил Воротынский.

— Драться так драться, коли тебе угодно, — горячо ответил Старицкий.

Ссора между ними разгоралась, шум ее долетел до опочивальни царя, пришедшего в чувство и недовольно спросившего царицу:

— Что это там за шум, Настя?

Давно уж кипело ретивое царицы на Старицкого, на поддерживавших его бояр и на Сильвестра, в котором она подозревала их тайного сторонника.

— Да вот ты, батюшка царь, еще не умер, Бог даст, Господь милостивый пошлет тебе исцеление за мои грешные молитвы, а они уже твой царский престол делить начали, кому по тебе царем быть.

Встревоженный Иоанн хотел что-то сказать, но упал обратно на подушки и забился в припадке. Припадок отошел не скоро.

— Покличь бояр сюда, Настенька, — шепотом сказал он царице.

— Государь великий зовет вас, бояре, к себе в опочивальню, — сообщил собравшимся боярам царский постельничий.

Сразу затихли громкие споры и крики, все смутились: они были поражены, что царь, кончину которого ожидали с минуты на минуту, пришел в себя.

Иоанн приподнялся на подушке, поддерживаемый царицей; в потухшем взгляде его чувствовалось недовольство; с трудом произнося слова, он встретил вошедших бояр суровой отповедью:

— Раненько же вы меня в гроб уложить хотите! Не умер я еще! Прослышал я, что сыну моему Дмитрию креста не поцелуете… Значит, у вас другой государь имеется, а ведь вы целовали мне крест не один раз, что мимо нас других государей вам не искать!

Голос больного царя немного повысился, неожиданное волнение придало Иоанну бодрость.

— Я вас привожу к крестному целованию. Наказ мой — служите сыну моему, Дмитрию, ему, а не Захарьиным вы служите! — продолжал он и, закашлявшись, откинулся на подушки.

— Не можно нам целовать крест не перед царем, — отозвался уклончиво князь Шуйский, — ты царь наш еще, другого государя мы не знаем.

Понял Иоанн увилистую речь хитрого князя.

— Красно ты говоришь, Шуйский, а правды я не слышу в твоих речах! Говорить с вами много я не могу, души вы свои забыли, нам и детям нашим служить не хотите!

— Помилуй, государь, служить мы все рады, — прямодушно отозвался окольничий Федор Адашев, отец Алексея, царского любимца. — Тебе, государю, и сыну твоему царевичу, князю Дмитрию, мы целовали крест и снова поцелуем, а Захарьиным, Даниле с братиею, нам не служить. Сын твой еще в пеленках, а володеть нами будут Захарьины, мы уж и так в твое малолетство от бояр беды не малые сжили!

Трудно было Иоанну что-нибудь возразить после слов Федора Адашева.

— В чем нам крест целовали, того не помните! — с упреком прошептал государь. — А кто не хочет служить государю-младенцу, тот не захочет служить и большому, коли мы вам не надобны, пусть это ляжет на ваших душах.

Ропот поднялся среди бояр, некоторым из них было тяжело обидеть государя, и ради одного этого они готовы были присягнуть его сыну, но большинство по-прежнему стояло на том, что служить младенцу — это значит служить Захарьиным.

— Ступайте все, пусть Господь сам вас вразумит, — проговорил утомленный царь.

XXXVI

Несмотря на болезнь, к Иоанну вернулось самообладание: страшная сила воли, которою он впоследствии так злоупотреблял, оказала ему теперь большую услугу.

Немедленно по уходе бояр он приказал окольничему Салтыкову позвать дьяка Ивана Висковатого.

— Что повелишь, великий государь? — спросил увертливый дьяк.

— Пиши, Иван, целовальную запись, да подойди поближе ко мне, я сам тебе ее скажу.

Висковатый, довольный, что такое важное дело государь поручает ему, а не Адашеву или Сильвестру, сейчас же принялся за дело.

Царь диктовал ему тихо, но вполне сознательно: нервы его напряглись, сознавая, что сегодняшнее колебание бояр будет гибельно для его рода, он порывисто спешил закрепить их целовальной записью.

— …Князей служебных с вотчинами и бояр ваших мне не принимать, а также и всяких ваших служебных людей без вашего приказания не принимать никого…

Порывисто диктовал Иоанн, с ужасом думая о каждой потерянной минуте своей жизни.

Стоял уже поздний вечер, когда была окончена запись.

— Бояр зовите, пусть крест целуют да запись подпишут, — чуть слышно приказал дьяку больной властитель.

В опочивальню царя снова собрались бояре, но далеко не все.

Поцеловали крест царевичу Дмитрию князья Мстиславские, Воротынские, Дмитрий Палецкий, бояре Иван Шереметьев, Михаил Морозов и дядья царевича, Захарьины.

Трое князей: Семен Ростовский, Щенятев-Патрикеев и Турунтай-Пронский отказались.

— Чем нам служить молодому царю да Захарьиным прислуживаться, послужим лучше старому князю Владимиру Андреевичу, — сказал Ростовский своим товарищам, и они незаметно ушли из опочивальни.

Одним из последних явился и сам князь Старицкий.

Пристально взглянул на него Иоанн, волнуясь ожиданием, поцелует ли он крест. Дьяк Висковатый подал князю запись.

— Брат, подпишись, — вымолвил Иоанн, — Животворящий крест опосля поцелуй.

Задумался на минуту престарелый князь.

— Нет, государь, руки своей не приложу и целовать креста я не стану, — проговорил он решительно.

Больной вздрогнул.

— Ты знаешь, Владимир, что станется с твоей душой, коли креста святого ты не хочешь на верность сыну моему поцеловать? Обдумай сам, а мне до этого нет дела! — и обратился к боярам, поцеловавшим крест, продолжая:

— Бояре, недуг жестокий меня сковал, а вы на чем мне и сыну моему Дмитрию крест целовали, по тому и делайте.

Князь Старицкий незаметно удалился из опочивальни больного.

Между оставшимися здесь боярами начались новые перекоры.

— Негоже так отвечать царю, как сейчас ответил князь Владимир, — с негодованием заметил Воротынский.

— Вы хотели володеть нами, а мы должны вам будем служить! — озлобленно ответил ему князь Турунтай-Пронский. — Не бывать вашему владению.

Снова начались споры и неурядицы среди бояр.

— Царя недужного хоть пожалели бы, — с укором сказала царица Анастасия, находившаяся по-прежнему у постели больного.

Смущенные бояре вышли из царской опочивальни и собрались в Грановитой палате.

Тут было много других бояр, пришедших позже, между ними находились Сильвестр и Адашев, не шедшие к царю без зова, не желая возбуждать среди остальных бояр разговоров.

Не уходил из Грановитой палаты и Владимир Андреевич Старицкий.

Видя вокруг себя так много бояр, ему сочувствовавших, он еще более уверился в своем избрании царем после смерти Иоанна.

— Кто мне крест целовать будет, того я и деньгами и вотчинами награжу, — сказал он собравшимся боярам.

— Побойся Бога, князь, как крест тебе должны мы целовать, коли сейчас царевичу Димитрию поцеловали и запись целовальную своею рукою утверждали! — заметил князь Мстиславский.

— Негоже, князь, деньгами сулиться, — возмущенно проговорил Шереметьев, — жив государь еще, недуг его сломил, помилует Творец — и встанет он с одра болезни.

— Я сам пойду к нему, — рассердился князь Старицкий, — и напрямки спрошу его…

— Негоже тебе такие речи говорить, князь Владимир Андреевич, — заметил боярин Морозов, — а до царя тебя теперь уж мы не допустим.

— Меня-то? Да кто из вас посмеет не пустить! — задорно ответил Старицкий.

— Не пустим, — в один голос повторили князь Палецкий и дьяк Висковатый.

— Зачем вы не пускаете князя Владимира к государю? — вмешался в их спор царский духовник. — Ведь он ему добра желает.

— Присягу мы дали государю и царевичу и по присяге поступаем, чтобы государство их было крепче.

— Негоже говорите, бояре, Руси святой вы зло чинить хотите, — сказал Мстиславский.

XXXVII

На другой день Иоанн созвал опять всех бояр и повторил свою просьбу, чтобы они целовали крест царевичу Димитрию.

— Вы дали мне и сыну моему душу на том, что будете нам служить, а другие бояре сына моего на государстве не хотят видеть. Если станет надо мною воля Божия, то не забудьте, на чем мне и сыну моему крест целовали. Не дайте боярам сына моего извести, но бегите с ним в другую землю, куда вам Бог укажет! Сам приводить к кресту вас я не могу. Пусть приведут вас князья Мстиславские и Воротынские.

Смущенные бояре отправились в соседнюю палату. Они заметили, что больному царю стало легче, а выздоровев, он их не пощадит.

Дьяк Висковатый, оставшись один при государе, поспешил передать ему вчерашние слова Сильвестра.

Глаза больного сверкнули.

— Вот как! И он с ними заодно!

— Давно, царь-батюшка, — заметила Анастасия, — князь Курбский про меня даже сказывал, что я, как царица Евдокия, которая святителя Иоанна Златоуста изгнала из Царьграда, хочу изгнать отсюда из Москвы отца Сильвестра.

— Клевещут на тебя, Настя, — задумчиво проговорил Иоанн, — не ноне, а после вспомяну ему я это!

Волнение о будущности жены и сына-младенца принесло пользу больному: оно перебороло одолевавший его недуг, и молодой правитель стал понемногу поправляться.

Глубоко затаил царь неудовольствие к своим любимцам, Адашеву и Сильвестру, хотя тот и другой все-таки целовали крест его сыну. Прежнее чувство, которое он питал к ним, уверенный, что в лице их имеет верных неподкупных друзей, обладающих высокою нравственностью, постепенно исчезло.

В Иоанне вселилась уверенность, что оба они, Сильвестр и Адашев, из-за вражды к царице и к ее братьям, не желая видеть их господства, готовы были пожертвовать его сыном и соединились с его врагами.

— Слава Богу, даровавшему мне исцеление, трогать пока я никого не стану, подождем.

Да и нелегко было Иоанну завязать эту борьбу. Расставшись со своими бывшими любимцами, он мог опасаться, что останется с малым числом приверженцев, точно так же обвинить Адашева и Сильвестра в чем-либо он не мог: во время болезни царя они ничем ему не изменили и не подали своего голоса в пользу князя Старицкого.

Иоанн, затаив свои чувства, стал обращаться с ними по-прежнему и даже однажды защитил своего духовника от нападок супруги Анастасии.

— А что, отче Сильвестр, поди-ка, сильно ты напугался, как я на одре смертельном лежал? — шутливо обратился к духовнику Иоанн.

— Все в воле Отца Небесного, государь, и жизнь и смерть, все проходит земное, бессильны мы своею рукою предначертать грядущее, — задумчиво ответил Сильвестр.

Задумался Иоанн над его словами.

— Дал я обет, когда лежал недужный, пойти на богомолье в Кириллову обитель, что на Белоозере, и помолиться там угоднику, благодарить за исцеление от недуга, просить его и впредь о нас пещися.

— Благое дело задумал, государь: молитва очищает ум, дает отраду и врачует душу. Ступай к угоднику, великий государь, аз, недостойный отец духовный твой, даю тебе мое благословенье на этот путь.

Немного спустя Иоанн отправился на богомолье на Белоозеро и по дороге заехал в Троицкую Лавру, где проживал в заточении знаменитый в то время Максим Грек.

Иоанн пожелал его видеть.

Знаменитый проповедник почему-то был против поездки Иоанна в монастырь.

— Если не послушаешься меня, по Боге тебе советующего, забудешь кровь мучеников, избитых погаными за христианство, презришь слезы сирот и вдовиц и поедешь с упрямством, то знай, что сын твой умрет в дороге.

Предсказание его сбылось: на обратном пути из своей поездки в Кирилло-Белозерский монастырь, куда Иоанн отправился с супругой и младенцем сыном, царевич Дмитрий от неизвестной причины скончался.

Потеря сына еще больше заставила царя замкнуться в себе и недоверчиво относиться к своим недавним ближним друзьям: он видел в них явных врагов и только мечтал расстаться с ними, тем более что враги не оставляли свои наветы и происки, которые царь охотно выслушивал.

XXXVIII

Остуда царя к своим недавним любимцам все возрастала.

Вернувшись с богомолья, расстроенный неожиданной смертью первенца-сына, Иоанн затосковал. Кипучая натура его искала какого-нибудь выхода от обуревавшего его горя, государственные заботы не утешали царя, ему нужна была оживленная бранная деятельность.

Окружающие его бояре замечали грустное настроение Иоанна, но боялись что-либо предложить ему, чтобы его рассеять.

— Великий государь, продерзок стал крымский хан, — сообщил царю Адашев, — грамоты, что подписал с тобою, не хочет уважать, немало русских он в полон себе в своих набегах забрал, тщетно отписывали мы ему, чтоб отпустил их на свободу… Молчит хан, не внемлет нашим указам. Как повелишь, великий государь?

Нахмурился Иоанн. Давно уж дерзость крымского хана была у всех на виду, не раз говорили об этом бояре, но царь из какого-то упорства старался не замечать их слов и на предложения идти походом на Крым отвечал отказом.

— Проучить пора бы басурман… — продолжал Адашев, замечая молчание царя.

— Замолчи, я знаю сам, что нужно делать, сперва должно Ливонию завоевать, она исконная наша данница, повоевал ее еще князь Юрий… А после вспомянем мы и о хане крымском.

— Как знаешь, государь, твоя царская воля, но мнится мне, что прежде с ханом должно бы нам прикончить, а уж потом с Ливонией зачать: ее всегда успеем мы повоевать.

Уверенный в согласии царя идти на хана, Адашев был смущен и оставил Иоанна, пораженный его нерешительностью.

— Что мы, отче, теперь делать будем, — обратился Адашев к Сильвестру, — сам видишь, что негоже нам с Ливониею воевать?

— Знаю, Алеша, знаю и скорблю об этом, пытаться буду отговорить царя, — сказал печально Сильвестр.

— Помогай тебе Творец, не должно христианскую державу разорять и убийства в ней чинить: наш враг исконный, татарва, возрадуется и новые помыслы против Руси святой держать будет.

— Эх, когда бы царь, как прежде, был с нами, уговорить его возможно было, — с сожалением заметил Сильвестр, — а все же попытаюсь!

Сильвестр направился к царю.

— И ты тоже, как и Алеша, советуешь мне не воевать Ливонию? — насмешливо сказал Иоанн. — Ан нет, на этот раз хочу своим умишком думать, хоть скуден он, а все же свой!

Царский духовник заметил, что влияние его на царя почти совсем исчезло и ему не удастся уговорить Иоанна отказаться от войны с Ливонией.

— Дозволь мне, государь, сказать тебе слово…

— Какое? Говори, я не прещу, но только упреждаю: о Ливонии оставь, моего решенья я не изменю.

— Из Крыма к нам идут плохие вести, кичится хан, нам должно скоро ждать его набегов.

— Вот вздумал чем ты нас пугать, отче Сильвестр, — презрительно возразил Иоанн, — не страшна нам хана похвальба, мы отразить его, как прежде, сумеем.

— Ты не подумал, государь. Коли полки свои пошлешь ты Ливонию воевать, ослабишь ты себя, а хану будет известна наша слабость.

— Молчи, отец, — грозно сдвинув брови, крикнул Иоанн, — ужель не вижу я, куда свою мысль ты правишь! Не отстоять тебе Ливонии, так решено, иду ее я воевать!

Сильвестр ничего не ответил царю, печально наклонил голову и вышел из опочивальни.

XXXIX

Начался утомительный Ливонский поход. Побережье Балтийское представлялось Иоанну важнее завоевания юга.

— Прежние дела должно все отложить, — сказал Адашев польскому послу Василию Тишкевичу, — и между государями нашими уладим дело доброе на избаву христиан, пусть будет вечный мир меж нами.

— Пусть царь вернет нам Смоленск, тогда мы вечный мир подпишем, — ответил Тишкевич.

— Никогда государь не отдаст Литве своей вотчины Смоленска, — возразил Адашев.

— Так будем мириться на шесть годов, — предложил Тишкевич, — и пусть ваш государь оставит воевать Ливонию.

Адашев пожал плечами.

— Не уговорить на это дело царя, он тверд в своем решении, а все же спрошу.

Рассердился Иоанн, когда Адашев передал ему предложение польского короля.

— Ливонцы из века дань нам слали, а тут возомнили себя свободными, поразорили церкви Божий, надругались над образами и нам в наших данях не исправились, за такие дела и примут от нас наказание, — сурово ответил Иоанн Адашеву. — Скажи послу, чтоб не совался он не в свое дело! Коли сумеют ливонцы перед Богом исправиться и своим челобитьем умолить наш гнев, тогда мы их пожалуем.

Спокойно выслушал посол ответ Иоанна.

— Ну, если так говорит ваш царь, то пусть ни мира, ни союза с Литвою он не ждет!

После отъезда посла в Москву пришла весть, что король Сигизмунд-Август заключил в Вильне договор: король обязался защищать Орденские владения от Москвы, за это архиепископ и магистр Ливонского ордена отдали ему под залог девять волостей, с условием, что если они захотят их после выкупить, то должны заплатить семьсот тысяч польских гульденов. Сигизмунд-Август обязался прежде всего отправить посла в Москву с требованием, чтобы царь не вступал в Ливонию, потому что она отдалась под покровительство королевское.

Посол его вновь прибыл в Москву с требованием, чтобы Иоанн отозвал свои войска из Ливонии.

Иоанн с достоинством ответил через посла королю польскому:

— Тебе хорошо известно, что Ливонская земля от предков наших по сие время не принадлежала никакому другому государству, кроме нашего, платила нам дань, а от римского государства избирала себе духовных мужей и магистров для своего закона по утвержденным грамотам наших прародителей. А если магистр и вся Ливонская земля, вопреки крестному целованию и утвержденным грамотам, к тебе приезжали и церкви наши русские разорили, то за эти их неправды огонь, меч и расхищение на них не перестанут, пока они не обратятся и не исправятся.

Дело грозило окончиться новою войною, но упрямство Иоанна побороть было невозможно.

Задумался Адашев: исхода никакого не было, а воевать одновременно с Ливониею и с Литвою было тяжело.

— Мне чуется, что и хан крымский прознал про нашу беду, пожалуй, и Казань от нас не оттягал бы, — сказал Адашев Сильвестру, — что посоветуешь ты, отче, как тут быть?

Прежнего Сильвестра теперь не было: исчезла уверенность, с которою он говорил с государем, да и не доверял ему теперь Иоанн.

Царский духовник сильно упал духом, нравственно одряхлел: он видел, что завистники его и Адашева преуспевали у Иоанна, нашептывали ему недоброе про них обоих…

— Для блага Руси попытаюсь я еще раз, Алеша, вразумить царя, — задумчиво сказал священник. — Коли пошлет Господь, так внемлет он нашему совету…

— А если нет?

Сильвестр глубоко вздохнул.

— Тогда да будет воля Божия, пути Его неисповедимы!

XL

Сурово встретил Иоанн вошедшего к нему Сильвестра: он, видимо, предчувствовал, зачем явился последний.

— По какому делу пожаловал ты ко мне, отче? — с легкой усмешкой спросил царь священника.

Сильвестр выдержал настойчивый взгляд своего духовного сына молча.

— Что ж ты молчишь? Сказывай, зачем пришел? — нетерпеливо повторил Иоанн.

— Просителем за сирую вдовицу, — тихо ответил Сильвестр, — правды и милости искать.

Складки на лбу царя разгладились.

— Какую? Зовут ее как? Изобидели ее мои люди али из бояр который польстился на ее достатки?

— Не один, а многие, по твоему приказу и решенью, государь!

— Толковей сказывай, я что-то не пойму, опрежде имя!

— Ливония ей имя, государь! Страждет она, бедная, от войск твоих…

Иоанн снова насупился, в глазах его блеснули недобрые огоньки: в нем просыпался прежний жестокий властитель.

— Вдовица сирая! — искривив губы, но не повышая голоса, возразил царь. — Хороша ее беспомощность! Побили ливонцы на шведском море гостей наших новгородских, твоих же земляков, а ты за разбойников этих стоишь горой! Когда б не выборгский герцог Иван, ему спасибо от меня я посылаю, так без отместки и ушли б они: он в оковы их заковал да в башню засадил! Вот каковы твои сирые люди, злом колыванцы к нам, русским, дышат!

Довольный, что ему удалось укорить своего духовника, Иоанн с той же усмешкой окинул глазами высокую фигуру стоявшего перед ним священника.

— Вина их вся лишь в том, что защищают они свою страну…

— И бьют гостей торговых! Грабят их товары и ладьи! — вскипел Иоанн. — Разбоем это я зову, а не защитой!

— Они лишь мстят за разоренья, которые чинят у них в стране твои полки, государь, не памятуя, что не с басурманами воюют, а с христианским людом.

— Лютеры они зловредные, — прошипел Иоанн, — Замолчи, поп!

Сильвестр точно сразу преобразился: его осенило какое-то вдохновенье.

— Молю тебя, государь, внемли моим прошениям, верни полки из Колыванской земли, мне сердце говорит, что горе немалое ждет тебя, коль это не исполнишь!

Иоанн вздрогнул при слове горе.

— Старик! Попомни, что не юноша безвольный я теперь, которого ты раньше пугал! Я государь, властитель всей Руси! Пусть замолчит продерзостный твой язык!

Но приказание царя не остановило смелого, уверенного в правоте своих слов Сильвестра.

— Опомнись, государь, кара Господня близка, меч Его гнева над тобою занесен! Ты сына-царевича, наследника уже потерял, смотри, чтобы потерю еще дороже и ближе сердцу твоему не послал бы тебе Творец Небесный! Еще есть время, опомнись, государь.

Царь, вне себя от гнева, поднялся и с силой ударил посохом об пол.

— Замолчишь ли ты! Велю тебя расстричь и в дальнюю обитель на Белом море сослать! — закричал Иоанн.

— Твоя воля, государь, я сам хотел просить… отпусти меня в обитель, иноческий сан давно стал мил моей душе…

Изумленный подобной просьбой, царь сразу переменился: ему стало ясно, что Сильвестр не ищет снова получить над ним влияния.

— С чего это задумал, отче? — дрогнувшим немного голосом спросил царь.

— С той поры, как призвал Господь к себе подругу мою, верную жену Пелагею, я в мыслях решил постричься… Тяжело нам, людям, терять любимых, близких нам существ! Как тяжела и грустна потеря супруги… вспомяни, государь, мои слова!

Иоанн ничего не ответил священнику, отвернулся от него и рукою отпустил его.

Непонятная тоска овладела молодым царем, предчувствие надвигающегося на него горя томило Иоанна, сердце против воли сжималось…

XLI

Враждебные царскому духовнику Захарьины были рады желанию Сильвестра удалиться в монастырь.

— Скорбит его душа о многих соделанных им неправдах против тебя, государь, и о вреде, что он нанес Руси, — нашептывал царю Захарьин, — великие грехи покою ему не дают, отпусти его, государь, с миром в обитель!

Но, несмотря на ухищрения враждебных Сильвестру бояр, Иоанн не сразу отпустил его: он точно боялся, что, расставшись с советником, так мудро помогавшим ему в течение многих лет управлять государством, он попадет под влияние дядей царицы, Захарьиных, и близких к ним бояр.

Только после вторичной просьбы своего духовника Иоанн скрепя сердце согласился отпустить его в монастырь.

Сильвестр благословил Анфима, уже женатого на дочери Якова Топоркова, и отправился в Кириллов монастырь на Белоозеро, где он постригся под именем Спиридона.

Несколько времени спустя скончалась молодая царица Анастасия. Недомогала она уже давно и медленно таяла.

Смерть ее произвела на Иоанна удручающее действие. Он невольно вспомнил о пророческих словах своего духовника и сказал Михаилу Захарьину, ставшему за последнее время близким к государю лицом:

— Улетела моя голубка чистая, Настенька милая! Какой злой человек позавидовал нашему с ней счастью, чует мое сердце, что позлобствовал тут поп Сильвестр…

— Да, нелюба была ему покойная царица, — поддакнул Захарьин.

— Ты знаешь, дядя, он и смерть ее мне напророчил.

На лице Захарьина показался притворный испуг.

— Да неужто, государь? Чует мое сердце, что извели племянницу.

Иоанн сосредоточенно слушал.

— Извели, ты полагаешь, дядя? Злого зелья дали?

Новый любимец царский не решился ответить, но только молча кивнул головой.

— Сыскать, коль так, сейчас же, не медля ни минуты, — грозно крикнул Иоанн, — и коль взаправду окажется, что извели мою голубку, придумаю я им такую казнь, что на Москве не слышали досель.

Начался строгий сыск.

Клеветники показали, что в смерти царицы виновны Сильвестр и Адашев.

— Никто, как они, — повторяли подкупленные партией Захарьиных люди, — ведь им одним нужна была смерть матушки царицы: раскрывала она царю все их хитрости и подвохи.

Адашев и Сильвестр, когда им объявили, в чем их обвиняют, просили, чтобы им дана была очная ставка с клеветниками.

Адашев написал письмо государю через владыку Макария.

"Не отрицаемся и смерти, если будем обличены, да будет суд явственный перед тобою и всею думою твоею…"

Задумался государь: просьба Адашева его поколебала, он хотел ее исполнить, тем более что Сильвестр из монастыря просил о том же.

— Негоже, государь, допускать их перед твоими очами: очаруют они тебя и детей твоих, народ и войско любит их больше, чем тебя, опять ты будешь под их властью, в их узде ходить, а теперь, когда ты отогнал их от себя, — льстиво проговорил Захарьин, — ты пришел в свой разум, отворил себе очи, смотришь свободно на свое царство и сам едино управляешь им.

Эти льстивые слова снова повернули внутренний мир Иоанна, и он отказал Сильвестру и Адашеву в их просьбе.

XLII

Для суда над обвиненными царь велел собрать собор из бояр и духовенства, одним из главных членов этого собора был игумен Вассиан и монах Михаил Сукин.

Митрополит Макарий скромно держался в стороне от других.

Несправедливые обвинения посыпались на отсутствующих Сильвестра и Адашева.

Возмутился владыка:

— Да разве можно судить людей и не дозволять им сказать ни слова в свое оправдание? Надо привести обвиненных сюда и выслушать, что они будут отвечать на обвинение.

— Владыка святой, невозможно этого сделать, — подобострастно заметил Михаил Сукин, — придут сюда волшебники великие, очаруют царя, а нас погубят.

— Ты прав, Михаил, не должно их приводить сюда: вина их явна, что еще их об ней спрашивать, — заметил Вассиан. — Судить мы их будем и без них самих.

Суд состоялся заочный.

Согласно его решению, Сильвестр был осужден "на остров, еже есть на Ледовитом море, на краю Карельского языка, в Лопи дикой".

"Адашева Алексея за все вины его отогнать от очей царских, в ливонский город Феллин назначить воеводой".

Так окончился суд над выдающимися людьми первой половины царствования Иоанна Грозного.

Иоанн, оправдывая себя перед Курбским, сообщал ему в письме:

"Для духовного совета и спасения души взял я попа Сильвестра… Он начал хорошо, и я ему для духовного совета повиновался, но потом он восхитился властью и начал совокупляться в дружбу, подобно мирским.

Подружился он с Адашевым, и начали они советоваться тайком от нас, считая нас слабоумными, не докладывали нам никакие дела, как будто нас и не было, наши мнения и разумные они отвергали, а их и дурные советы были хороши.

Пробую прекословить, и вот мне кричат, что и душа-то моя погибнет и царство разорится…"

Дальше Иоанн рассказывает в письме о воображаемых им винах Сильвестра и Адашева, заключает он свое письмо следующими словами:

"Пребывая в таких жестоких скорбях, не будучи в состоянии сносить такой тягости, превышающей силы человеческие, и сыскав измены собаки Алексея Адашева и всех его советников, мы наказали их милостиво: смертною казнию не казнили никого, но по разным местам разослали. Поп Сильвестр, видя своих советников в опале, ушел по своей воле, и мы его отпустили не потому, чтобы устыдили его, но потому, что не хотели судить его здесь: хочу судиться с ним в будущем веке перед Агнцем Божьим".

В летописях Соловецкой преподобных Зосимы и Савватия обители записано под датою: "От сотворения мира года 7087, марта третьего дня, представился ко Господу иеросхимонах Серапион, иже бе допрежь того духовником царя всей Руси Ивана IV Васильевича".

1911

1

Изографы — иконописцы.

Content

Северцев-Полилов Георгий Тихонович Сборник "Северцев-Полилов: Княжий отрок"

Г. Т. Северцев-Полилов Княжий отрок

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

Г. Т. Северцев-Полилов Под удельною властью

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

Г. Т. Северцев-Полилов Царский духовник

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

1