Светлана Кекова

НЕ НАЯВУ И НЕ ВО СНЕ

* * *

Стало время крещальной купелью,

и теперь, через тысячу лет,

вижу я над пустой колыбелью

тихий, влажный, раздробленный свет.

Наше прошлое было ошибкой,

и теперь ты меня не зови —

пусть мерцает над бедною зыбкой

образок материнской любви.

* * *

Я являла странную обузу

для лжеца, льстеца и простеца,

и мою растерянную музу

сбросили с морозного крыльца.

Неплохую службу сослужила

муза — этот маленький зверёк.

Я кристаллы снега положила

в крохотный стеклянный пузырёк.

Думала, что снег ниспослан свыше

так же, как объятья и стихи…

По ночам в дому скребутся мыши,

злые мысли, старые грехи.

Так о чём я думаю? О стирке

платья в длинной ледяной реке.

И стоит на полке снег в пробирке,

в маленьком стеклянном пузырьке.

* * *

В предместьях Берлина

звучала шарманка,

в зелёной бутылке дымился боржом,

и память моя, как консервная банка,

была продырявлена ржавым ножом.

Я вспомнила всё — и кораблик бумажный

в ташкентском арыке и грецкий орех,

и, с детства пропитанный звуками —

влажный,

отважный, прямой, упоительный грех.

Был мир, как окно перед смертью,

распахнут,

и смутно я видела: где-то вдали

резные фигуры набоковских шахмат

в смешных сюртуках по обочине шли.

Сквозь поздние слёзы

(куда же их денешь),

сквозь взрослую правду

и детскую ложь

ты видишь: уже ничего не изменишь

и словом своим никого не спасёшь.

Ты знаешь ли,

сколько словесных жемчужин

разбросано в мире под хохот и свист?

Спроси у соседа: кому же он нужен —

набоковский Лужин, слепой шахматист?

* * *

Спят скелеты листьев

в культурном слое.

Пляшет куст лещины,

как древний грек.

Обрывая осень на полуслове,

начинает сыпаться первый снег.

Запотело утром воды зерцало,

и портрет зимы отразился в нём.

А совсем недавно листва мерцала,

отливая золотом и огнём.

Что же? Ливень листьев —

не плод раздумий,

отблистал на воле — и был таков.

И лежит любовь среди юных мумий

фараонов, ибисов и быков.

Египтянин выйдет на волжский берег —

пусть томится время в гробу пустом!

Он поклон отвесит, и рыба жерех

голубой ледок разобьёт хвостом.

* * *

В поисках поздней расплаты

мечется огненный лес —

ясени-аристократы,

мелких кустарников плебс.

Слово, как поезд с откоса,

мчит, обрывая строку.

Кажется знаком вопроса

ворон на крепком суку.

Кончилась наша эпоха —

время династии Мин,

спрятались в зарослях лоха

бабочки русских равнин.

Только и в диких оливах,

вставших на нашем пути,

их — молодых и счастливых —

больше уже не найти.

Не наяву и не во сне

1.

Я вспомнила владычество Астарты

над кронами осенних тополей,

мелки, географические карты,

карандаши, чернильницы и клей,

и пуговицу, вырванную с мясом

из старого зелёного пальто,

и наизусть заученное классом

таинственное слово «шапито»,

указки путь из Азии к Европе,

умершей жизни мелкие дела,

и в нищенском её калейдоскопе

блеск нестерпимый битого стекла.

2.

Я видела закованного в латы

богатыря в усталом старике,

и льда неаккуратные заплаты

на тихой помутившейся реке,

я видела в старухе, взявшей прялку,

чтобы закончить давние труды,

царицу ночи, девочку, русалку,

владычицу струящейся воды.

Я видела: мне снова двадцать восемь,

я молода, худа и весела,

но сквозь весну просвечивает осень,

и голова её белым-бела.

3.

Облака плывут, за собой оставляя тени,

осторожно, боком, подходят к воде олени.

Ведь олень, как сказано, жаждет потоков водных,

а душа томится в метаньях своих бесплодных.

Ах, душа-криница с прохладной водой разлуки,

а любовь — синица, но тоже не дастся в руки,

и наказан дух за пристрастье к мечам и латам,

и сияет осень речным хрусталём и златом.

4.

Не презирай дыхания отцов,

их отзвучавших мыслей и желаний,

смотри: бредущих к водопою ланей

остановил какой-то странный зов.

Он прозвучал, как памяти призыв,

и медленно рассеялся в пространстве,

и плачут о своём непостоянстве

соцветия рябины, ветви ив.

И если плачешь ты, прими скорей

простое, но целительное средство:

не предавать последнее наследство —

рыдания и муки матерей.

Покуда я о жизни речь веду,

над миром солнце всходит и заходит,

и плачет Суламифь, и молча бродит

царь Соломон в ореховом саду.

5.

Имя — свежая рана

или спрятанный шрам…

Нина, Вера, Татьяна,

Алла, отрок Иван.

Рана тянется к ране,

плачет небо, дрожа:

— Где купцы и крестьяне,

лесники, сторожа?

— Стал строитель и плотник

горстью букв на листе,

как израильский сотник,

что стоял при кресте.

Пусть ночуют солдаты

в неизвестных местах,

не стираются даты

на незримых крестах.

Кто не значился в списках.

тот живёт без затей

в поминальных записках

наших бедных детей.

6.

Не наяву и не во сне,

не в жизни, не в кино

тащил отшельник на спине

пшеничное зерно.

Летел орёл — и был таков,

лев рыскал — и пропал.

И семь железных башмаков

отшельник истоптал.

Но он внезапно занемог

в пустыне у скалы:

его, наверно, сбили с ног

воздушные валы.

Дополз отшельник до реки,

как камень, лёг на дно…

И вот сквозь кисть его руки

растёт — рассудку вопреки —

пшеничное зерно.

* * *

Я б хотела сюжет сочинить о любви —

и с небесных высот начинается спуск,

и опять на шершавой ладони земли

появляется странное слово «моллюск».

Известковая башенка, свиток морей,

испещрённый рисунками знаков и нот —

словно царственный барс среди прочих зверей

или чистый алмаз среди горных пород.

Всё, что было, прошло, как проклятье и грех,

всё свершилось — и словом оправдана плоть, —

будь ты ангел, моллюск или грецкий орех,

горсть воды ключевой или снега щепоть.

Будь ты солнечный луч иль случайный ожог,

иль с заоблачных круч непонятный прыжок,

или ветер в эфире, полёт и разбег,

или слово о мире — живой человек…

* * *

В страну отражений, в отчизну ничью

бумажный кораблик плывёт по ручью.

Прозрачный поток берегами зажат,

над острой осокой стрекозы дрожат.

А в небе, где солнца пылает костёр.

бумажный журавлик крыла распростёр.

Так жизнь человека, простая на вид,

заплачет, увянет, утонет, сгорит,

но в землю забвенья, на самое дно.

бесшумно горчичное ляжет зерно…

* * *

Используя энергию страстей

и притяженье трещин и провалов,

я попадаю в царство минералов

и временем обглоданных костей.

В лесу прекрасно-искажённых лиц,

средь каменно-растительных радений

безумствуют во впадинах глазниц

дрожащие стрекозы сновидений.

Беззвучного страдания эмир,

жестокий царь окаменевшей крови,

ты ль звал меня на этот странный пир

молчанья, воплотившегося в слове?

Тебя ль обвил любви прохладный лён,

лён белоснежный, лён голубоглазый —

и ты свернул пространство, опалён

всего одной непоправимой фразой?

* * *

Три памяти, три крови, три любви:

Одна тоскует в сердце юной девой,

Другая смотрит грозной королевой

И заставляет прихоти свои

Нас исполнять. И мы, её рабы,

В слезах целуем узкий след судьбы.

Но третья приближается любовь,

Она грозит тоской и самосудом,

Пока ещё струит вторая кровь

Ток благодати по больным сосудам.

Блестит луна в седой её косе,

Загадочна, как смерть, её природа,

И месяцы — стальные оси года —

Вращаются, как спицы в колесе.

* * *

Раздвигая телом пространство тесное,

по земле идёт существо словесное,

а за ним — с рычанием, хрипом, топотом —

существа с другим, бессловесным опытом.

Зверь остался зверем и птица — птицею,

муравьи — блестящею вереницею,

мотыльки над полем — толпою праздною,

в темноте плетущею речь бессвязную.

Человек протянет мне руку белую

и другую — летнюю, загорелую,

он взмахнёт, как лунь, рукавами пыльными —

полетят слова пузырями мыльными,

пузырями мыльными, разноцветными,

полетят над тварями безответными…

Content

Светлана Кекова
НЕ НАЯВУ И НЕ ВО СНЕ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Не наяву и не во сне

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *