Светлана Кекова

СНЫ ПИГМАЛИОНА

Восточный калейдоскоп

памяти Наташи

1

В этом городе ранних смертей

взгляды режут острее, чем бритвы.

Здесь больных навещает детей

неприкаянный ангел молитвы.

И такая большая луна

спит в потоке сияющей пыли,

что на время короткого сна

птицы в гнездах дверей не закрыли.

2

Листья осени падают ниц.

Сны черны, как летучие мыши.

С неба стаи кочующих птиц

пух роняют на плоские крыши.

Свет в разрушенном доме горит,

маргаритки цветут у порога,

а уснувшая плоть говорит,

как пророк, отвергающий Бога.

3

Пробудись же, красавица, встань,

посмотри, как на шелковом свитке

птица Феникс и птица Луань,

тихо плача, промокли до нитки.

Как влюбленный с синицей в руке

ждет во сне журавля до рассвета,

как колеблется в мелкой реке

мир в одежде зеленого цвета.

4

Плачет липкой смолою сосна.

Сад, как окна в апреле, распахнут.

Кровью пламенной в мякоти сна

халкидонские лилии пахнут.

Узнают и крестьянин, и царь

час свой смертный по свету и звуку…

Ангел держит зажженный фонарь

и больного ребенка за руку.

5

Чтоб проращивать сон, как зерно,

отклонившись от избранной темы,

мы настаивать будем вино

на сухих лепестках хризантемы.

В день девятый девятой луны

выпьем чашу, смятение пряча, —

словно звук от задетой струны

чем-то жалобней детского плача.

6

Лист ольхи пожелтел и иссох,

кровь горячая высохла в жилах.

В государстве зыбучих песков

только ивы растут на могилах.

В узкой речке сияющий линь

ловит свет ускользающий лунный.

Ах, настрой свой нефритовый Цинь,

свой нефритовый Цинь семиструнный!

7

Изгибается речка змеей.

Слезы призрачной смерти пролей ты,

чтобы были слышны под землей

плач и звуки бамбуковой флейты.

Узы плоти развяжет Господь.

Кто же будет в заоблачном прахе

плакать, сорные травы полоть

и гадать на спине черепахи?

8

Город спит на песчаных холмах,

и сиянье вокруг, запустенье —

словно крыльев невидимый взмах

и бамбуковых ангелов пенье.

Освещает волшебный фонарь

жизнь и смерть небогатую нашу,

и летящую в небе Фамарь,

Руфь, Сусанну, Галину, Наташу…

* * *

Спаси, сохрани и помилуй меня

от черной земли, от лихого огня,

еще — от недоброго глаза,

Ты знаешь, я снова живу на Тверской,

там место открыто для пыли мирской,

и всюду она как зараза, —

лежит на предметах тончайшим пушком,

и мелкий паук с серебристым брюшком

ползет по пустому комоду.

А Волга беременной снится Оке,

и женщина с веткой омелы в руке

заходит в прозрачную воду.

И тело ее от любви не болит,

ее настоящее имя — Лилит,

она опускает ресницы,

и чувствует ужас подземных толчков

подземная школа для птиц и сверчков,

чьи крылья мелькают, как спицы.

Ты в воду заходишь и чувствуешь вдруг:

вращается рыб заколдованный круг,

и машут они плавниками,

и Лулл, чтоб не съела его пустота,

огромный язык достает изо рта

своими сухими руками.

Мы будем пространство делить пополам —

ты, вечный паломник по женским телам,

я, Богом зажатая в клещи.

Когда-то Нерону сказал Эпиктет:

«Нас мучит не вещь, не безмолвный предмет,

а лишь представленье о вещи».

А что Эпиктету ответил Нерон,

я, право, не знаю, и с разных сторон

с надеждой, тоскою и страхом,

покорные времени вещи глядят,

с пространством враждуют, друг другу вредят,

питаются пылью и прахом.

В земле по колено стоят города,

но их окружает лишь пыль и вода,

где тонет сухая омела.

И вновь, на свидание к Богу спеша,

подобная ветру, несется душа

по мертвой поверхности тела.

Разрозненные двустишия

1

Что говорить? Ведь прощаться, проститься, расстаться

легче, чем кажется нам, молодым. Может статься,

мы пересмотрим подобные взгляды, старея.

В пыльном комоде бутылок стоит батарея.

Завтра, мой друг, Веронике, Марии и Марфе

будешь играть на такой ослепительной арфе,

что и сегодня по улице пыльной и узкой,

мой музыкант, ты идешь в магазин за закуской.

Прошлое с будущим связаны лишь настоящим.

Как из болота, друг друга за волосы тащим,

чтобы заставить узлом изнывающей плоти

сдавленный звук, погибающий в общем болоте,

вновь зазвучать в первозданной своей чистоте.

Но, дорогой, времена наступают не те.

2

Зренье и слух зачастую вредят осязанью.

В узком дворе чешую очищаем сазанью.

Это занятье похоже на сон морфиниста.

А чешуя разноцветна и крупнозерниста.

Рыбы не лгут. При отсутствии средств надлежащих —

связочных слов, и сказуемых, и подлежащих —

трудно солгать. Руководствуясь выбранной ролью,

ты расстаешься не с влажной чешуйчатой болью,

а с человеком, который тебе не знаком.

Душу очисть телефонным последним звонком.

Ветер расхаживал вдоль нежилого квартала,

солнце садилось, а солнце другое вставало,

рыбью чешуйку держа на усталой спине,

шел муравей по огромной кирпичной стене.

3

В центре белых небес распадается дождь по иголкам,

человеческий лес застывает в молчанье недолгом,

жизнь держа на весу, это ты в два часа пополудни

в этом тихом лесу заиграешь на маленькой лютне.

Ты не молод уже, но еще недостаточно стар

для того, чтоб понять: нас погубит ритмический дар.

Вдруг да явится ангел, как школьник на взрослый сеанс,

с легким трепетом крыл ты случайно войдешь в резонанс,

и, оставив ладью дорогой колыбели двуспальной,

скажешь жизни «адью» — и проснешься в купели хрустальной.

Как бы ни было там, жизнь сама по себе колоритна,

даже если грозит нарушеньем сердечного ритма,

даже если игра есть ее сокровенная суть…

Нам прощаться пора………………

4

Этот поезд идет по глухой муравьиной стране,

только двери скрипят и окно в деревянной броне.

Это поезд идет муравьиный — один к одному

муравей с муравьем превращают страданье в вину.

Муравей-паровоз от любви непосилен и стар,

он устал из ноздрей выпускать накопившийся пар.

но влечет его сила, которой названия нет,

и в глазах муравья отражен ослепительный свет.

Вот и город высокий — он вырос на нашей крови,

там из окон огромных в глаза мне глядят муравьи.

И сквозь веки прозрачные смотрит моя слепота,

как ползет муравей по извилистой линии рта…

* * *

На усталой коже оставив метку,

что во сне похожа на букву йот,

покидает птица грудную клетку

и всю ночь в прозрачной листве поет.

Воздух тонок ночью, как шелк японский,

под окном каштан отцветает конский,

и горят его восковые свечи,

как прямое слово предсмертной речи.

От огня и жара, сухого пыла

в узком горле плавится алфавит.

Я забыла все, что со мною было,

и в листве поет, точно царь Давид,

соловей, возносящий молитвы Богу, —

то забытую он пропоет эклогу,

то в беспамятстве свищет свои псалмы.

Рыб горбаты спины. Земли холмы

расцветают ночью травой узорной.

Мокнут сети ловчие. Спит ловец,

и пастух, бредущий травою горной,

ищет стадо заблудших своих овец.

Я уже не плачу и не тоскую,

наудачу славлю звезду морскую,

твоего убежища свет туманный,

где мой сон скитается безымянный.

А в своем отечестве, на границе

безымянной правды и старой лжи,

как слова на белой пустой странице,

в равнодушном небе снуют стрижи.

* * *

Разбилось на куски все то, что было цело, —

и мир вокруг стоит, молчание храня.

Мне не узнать уже, какая птица пела

под куполом ветвей при резком свете дня.

В гнезде птенец пищит, а в небе Ангел плачет,

за сенью облаков светила не видны.

Вернулся в грешный мир Господь — а это значит,

что мне не отмолить уже своей вины.

Голгофы склон зарос кустарником колючим —

так кости мертвецов вновь обретают плоть.

Как быстро рухнул мир, где мы друг друга мучим!

Как ярко вспыхнул свет! Как милостив Господь!

* * *

Я музыки твоей не подберу —

Озябли пальцы и устали губы.

Но на горе, в серебряном бору,

Где дует ветер в ангельские трубы,

Где корабельных сосен чешуя

И оспа ряби на речной излуке,

Во сне печальном раздвигаю я

Ореховые заросли разлуки.

Большие крылья времени крепки,

И жизнь летит, его полету вторя,

Но волн осколки, влаги черепки

Сухой горой лежат на месте моря.

И плоть, питаясь жизнью даровой,

Еще плотнее окружает душу,

И краб огромный, выползший на сушу,

спит, как орех с разбитой головой.

* * *

Я, услышав крыльев трепет,

веки разомкну.

Человек из глины лепит

для себя жену.

Перед сном он пьёт таблетки,

смотрит на табло,

а в грудной томится клетке

лишнее ребро.

Мышья норка, хлеба корка,

розы на окне…

Знаю я, кто будет горько

плакать обо мне.

В белой блузке из нейлона,

в юбке из парчи

я, как сон Пигмалиона,

растворюсь в ночи.

Поэт

1

Узник, забытый всеми,

не ждёт свиданья,

но превращает время

в предмет страданья.

В клетке, читая сонник,

томится пленник.

Вновь зацветают донник

и подмаренник,

густо-зелёный шпорник,

чабрец, душица…

Знаешь ли ты, затворник,

на что решиться?

Тело твоё, как воду,

прольют на сушу,

выпустят на свободу

живую душу.

Будешь не заключённым —

царём, эмиром,

будешь в костюме чёрном

парить над миром.

Ты — не последний грешник,

не богохульник —

скажешь: созрел орешник,

зацвёл багульник…

2

Жизнь освобождается от груза,

выучив страдания азы,

и опять летит к поэту муза

в виде легкокрылой стрекозы.

Ивы спят, загадочны, как инки,

как ацтеки, дремлют тополя…

Сядет стрекоза на лист кувшинки —

и возьмёт кукушка ноту «ля».

Хор лягушек, чтобы не фальшивить.

остудил в воде ненужный пыл.

Не спугни сегодня музу — ты ведь

стрекозу, как и меня, забыл.

* * *

Что ж ты пригорюнился,

дурачок?

Ты поймай мелодию

на крючок,

ты её, голубушку,

зацепи,

а потом держи её

на цепи.

На цепи мелодия

не страшна, —

ведь у покупателя

пуста мошна:

он, поэт и праведник,

стал левшой

с непонятной музыкой

за душой…

Ты забудь о прошлом,

спокойно спи,

Но держи мелодию

на цепи —

пусть она, как солнце,

идёт в зенит,

но при этом цепью

своей звенит!

Content

Светлана Кекова
СНЫ ПИГМАЛИОНА

Восточный калейдоскоп

* * *

Разрозненные двустишия

* * *

* * *

* * *

* * *

Поэт

* * *