Мона Кастен

Спаси меня

Mona Kasten

SAVE ME

Copyright © 2018 by Bastei Lübbe AG, Köln

Cover design: © Sandra Taufer Grafikdesign

Cover image: © Shebeko / shutterstock

Перевод с немецкого Алины Приймак

© Приймак А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Люси

I was the city that I never wanted to see,

I was the storm that I never wanted to be.

GERSEY, ENDLESSNESS

1

Руби

Моя жизнь поделена на цвета.

Зеленый – важное!

Бирюзовый – школа.

Розовый – организационный комитет Макстон-холла.

Фиолетовый – семья.

Оранжевый – питание и спорт.

То, что я должна сделать сегодня: фиолетовым (сфотографировать Эмбер в новом прикиде), зеленым (купить ручки), бирюзовым (попросить у миссис Уэйкфилд учебные материалы для работы по математике). Самое приятное на свете занятие – отмечать галочкой в моем списке то, что сделано. Иногда я специально записываю задания, которые давно закончила, чтобы вечером их отметить. Для этого я использую незаметный светло-серый цвет, чтобы не чувствовать себя совсем жуликом.

Если открыть ежедневник, можно увидеть, что мои будни состоят из зеленого, бирюзового и розового цветов. Но ровно неделю назад, в начале нового учебного года, я стала использовать особую ручку:

Золотой – Оксфорд.

Первая задача, выделенная новым цветом, звучала так:

Взять у мистера Саттона рекомендательное письмо.

Я провела пальцем по блестящим буквам. Остался всего лишь год. Последний год в колледже Макстон-холл. Мне совсем не верится, что впереди меня ждет что-то новое. Пройдет каких-то 365 дней, и я буду гордо сидеть на семинаре по политологии и слушать самых образованных в мире людей.

Во мне все кипит от волнения при мысли о том, что уже совсем скоро я пойму, исполнится ли моя самая заветная мечта. Справлюсь ли я, смогу ли учиться. В Оксфорде.

В моей семье еще никто не получал высшего образования, но я-то знаю: напрасно родители неохотно улыбнулись, когда я впервые объявила им, что хочу изучать философию, политологию и экономику в Оксфорде. Мне тогда было семь.

Но и сейчас – десять лет спустя – мои намерения не изменились, а до цели уже и рукой подать. Мне по-прежнему кажется, что я сплю, ведь все зашло так далеко. Я то и дело ловлю себя на мысли, что до сих пор боюсь вдруг проснуться и осознать, что хожу в свою старую школу, а не в знаменитую Макстон-холл – самую престижную частную школу в Англии.

Я взглянула на часы, висящие в классе над массивной деревянной дверью. Еще три минуты. Задания, которые мы должны сегодня выполнить, я сделала вчера вечером, и теперь мне оставалось только ждать конца урока. Я нетерпеливо дрыгала правой ногой, за что моментально получила кулаком в бок.

– Ай. – Я зашипела и хотела ударить в ответ, но Лин была проворнее и увернулась. У нее невероятные рефлексы. Думаю, все благодаря тому, что она еще с начальной школы брала уроки фехтования. Там ведь так и надо колоть – быстро, как кобра.

– Прекрати дергаться, – сказала она в ответ, не отрывая взгляда от своего исписанного листа. – Ты дико нервируешь.

Это меня удивило. Лин никогда не нервничает. По крайней мере не настолько, чтобы в этом признаться или как-то это показать. Но сейчас я и впрямь заметила в ее глазах какую-то тревогу.

– Прости, я уже не могу. – Я продолжила гладить кончиками пальцев золотые буквы. За последние два года я сделала все, чтобы держаться вровень с одноклассниками. Чтобы стать лучшей. Чтобы все увидели, что я достойна учиться в Макстон-холле. А теперь, когда начался процесс подачи документов в университеты, я просто умираю от волнения. И то что с Лин, по-видимому, творится то же самое, немного радует.

– Ну что, плакаты наконец доехали? – спросила Лин. Она покосилась на меня, и черная прядь волос упала ей на лицо. Она нетерпеливо смахнула ее со лба.

Я отрицательно покачала головой:

– Еще нет. Сегодня после обеда обязательно привезут.

– О’кей. Развесим их завтра после биологии?

Я указала на соответствующую розовую строчку в моем ежедневнике, и Лин удовлетворенно кивнула. Я опять посмотрела на часы. Еле удержалась, чтобы снова не начать дрыгать ногой.

Вместо этого принялась потихоньку раскладывать разноцветные ручки. Они все должны лежать ровно в ряд, и это занятие занимает меня на какое-то время.

Но золотую ручку я не убрала, а засунула под узкую резинку ежедневника. Я повернула ее колпачок, чтобы он смотрел вперед. Только так я чувствовала, что все правильно.

Когда звонок наконец прозвенел, Лин быстро вскочила с места. Я с удивлением взглянула на нее.

– Не смотри так, – сказала она, вешая сумку на плечо. – Ты первая начала!

Я ничего не ответила, лишь ухмыльнулась и собрала свои вещи.

Мы с Лин первыми вышли из класса. Быстрым шагом пересекли западное крыло Макстон-холла и свернули налево в коридор.

В первые недели обучения я постоянно путалась в огромном здании и не раз опаздывала на уроки. Мне было ужасно стыдно, хоть учителя и уверяли меня, что такое в Макстон-холле случается со всеми новенькими. Школа напоминала замок: пять этажей, южное, западное и восточное крыло и три отдельных корпуса, в которых проходили уроки музыки и информатики. Бесконечные повороты и ответвления, в которых легко заблудиться. А тот факт, что не каждая лестница приведет тебя на соседний этаж, некоторых мог привести в отчаяние.

Но, поплутав несколько раз по школе, теперь я знала ее как свои пять пальцев.

Я уверена, что смогла бы найти дорогу к кабинету мистера Саттона с завязанными глазами.

– Мне тоже надо было попросить мистера Саттона написать рекомендательное письмо. – Проворчала Лин, пока мы шли вдоль коридора. Высокие стены справа от нас были украшены венецианскими масками – арт-проект выпускников прошлого года. Я уже как-то останавливалась, чтобы полюбоваться этими затейливыми вещами.

– Почему? – спросила я и мысленно наметила, что надо попросить убрать эти маски в надежное место, потому что в выходные мы развесим здесь афиши для вечеринки «Снова в школу».

– Мистер Саттон хорошо к нам относится с тех пор, как мы в прошлом году организовали выпускной вечер, и он знает, какие мы активные и как вкалываем. И к тому же он молодой, амбициозный, и сам не так давно закончил Оксфорд. Господи, по щекам бы себя отхлестала за то, что эта идея не пришла в голову раньше.

Я похлопала Лин по плечу.

– Миссис Марр тоже училась в Оксфорде. И вообще, мне кажется, что там выше ценится рекомендация от учителя, у которого побольше опыта, чем у мистера Саттона.

Она недоверчиво покосилась на меня.

– Ты уже жалеешь, что обратилась к нему?

Я пожала плечами. Мистер Саттон в конце прошлого учебного года случайно узнал, как сильно я мечтаю попасть в Оксфорд, и предложил спрашивать у него все, что меня интересует. И хоть его специализация отличалась от той, к которой я стремлюсь, он смог дать мне уйму полезной информации, которую я жадно впитывала и аккуратно заносила в свой ежедневник.

– Нет, – ответила я наконец. – Уверена, он знает, что надо писать в рекомендательном письме.

В конце коридора Лин нужно было сворачивать налево. Мы договорились созвониться позже и быстро попрощались. Я посмотрела на часы: 13.25, и прибавила хода. Прием у мистера Саттона назначен на половину второго, и мне совсем не хотелось опаздывать. Я понеслась вдоль высоких ренессансных окон, сквозь которые в коридор сочился золотой сентябрьский свет, и протиснулась через группу учеников, одетых, как и я, в темно-синюю школьную форму.

Никто не обращает на меня внимания. Так заведено в Макстон-холле. Хоть мы все и носим одинаковую форму – юбки в сине-зеленую клетку для девочек, бежевые брюки для мальчиков и темно-синие пиджаки для всех – невозможно не заметить, что я тут совершенно не к месту. Они все ходят в школу с дизайнерскими сумками, а мой рюкзак цвета хаки в некоторых местах прохудился настолько, что вот-вот порвется. Я делаю вид, что мне все равно, и стараюсь не замечать, что многие здесь ведут себя так, словно школа принадлежит им лишь потому, что они родились в обеспеченных семьях. Для них я невидимка, и я делаю все для того, чтобы так оно и было. Только не привлекай к себе внимания. До сих пор это работало.

Опустив глаза, я прошла мимо школьников и повернула направо. Третья дверь слева – кабинет мистера Саттона. Между двумя дверьми в коридоре стояла массивная деревянная скамья. Я перевела взгляд с нее на свои часы и обратно. Оставалось еще две минуты.

Будучи не в состоянии выдержать ни секунды больше, я решительно разгладила юбку, поправила жакет и проверила, на месте ли галстук. Затем подошла к двери и постучалась.

Ответа не последовало.

Вздохнув, я уселась на скамью и стала смотреть по сторонам. Возможно, он решил принести себе что-нибудь перекусить. Или пошел за чаем. Или за кофе. На это предположение меня натолкнула мысль, что утром мне не следовало переедать. Я и без того была слишком взволнована, но мама наготовила слишком много, не хотелось ее обидеть… Когда я снова посмотрела на часы, то увидела, как трясутся мои руки.

Половина второго. Минута в минуту.

Я снова оглядела коридор. Никого.

Может быть, я постучала недостаточно сильно. Или (от этой мысли у меня участился пульс) ошиблась. Вдруг наша встреча назначена не на сегодня, а на завтра. Я лихорадочно расстегнула молнию рюкзака и достала оттуда ежедневник: все верно.

С некоторым недоумением я закрыла рюкзак. Обычно я не такая рассеянная, но мысль, что при подаче заявления что-то пойдет не так и из-за этого я не поступлю в Оксфорд, сводила с ума.

Я заставила себя успокоиться, затем решительно встала, подошла к двери и снова постучала.

На этот раз я услышала шум. По звуку было похоже, будто что-то упало на пол. Я аккуратно открыла дверь и заглянула в комнату.

Сердце у меня остановилось.

Я правильно услышала.

Мистер Саттон был на месте.

Но… он был не один.

На письменном столе сидела девушка и страстно целовала мистера Саттона. Он стоял у нее между ног, прижимая к себе ее бедра. В следующей миг он схватил незнакомку крепче и притянул ближе, на край стола. Она тихо застонала, когда их губы снова слились, и зарылась руками в его темные волосы. Я не могла понять, где заканчивается один из них и начинается другой.

Я очень хотела отвести взгляд. Но не получилось. Не получилось, когда он залез руками ей под юбку. Не получилось, когда я услышала его тяжелое дыхание и когда она застонала «Боже, Грэхем».

Когда я наконец опомнилась от шока, то не могла вспомнить, как передвигать ногами. Я споткнулась о дверной порог, и дверь распахнулась и ударилась об стену. Мистер Саттон и девушка отпрянули друг от друга. Он резко обернулся и увидел меня испуганную. Я открыла рот, чтобы быстро извиниться, но единственным, что смогла выдать, был сухой кашель.

– Руби, – ахнул мистер Саттон. Волосы у него были растрепаны, верхние пуговицы на рубашке расстегнуты, лицо красное. Он показался мне таким чужим, совсем не похожим на моего учителя.

Я почувствовала, как краснеют щеки.

– Я… простите. Я думала, мы договорились…

Тут девушка повернулась, и фраза застряла у меня в горле. Я раскрыла рот, и леденящий холод пронзил мое тело. Я уставилась на нее. В ее бирюзовых глазах читалось не меньшее удивление. Она резко отвернулась, потом посмотрела на свои дорогие туфли на шпильке, скользнула взглядом по полу и наконец беспомощно остановилась на мистере Саттоне – Грэхеме, как она только что называла его и стонала.

Я знала девушку. Особенно ее золотистый, идеально завитой хвост, постоянно болтающийся передо мной на уроках истории.

На уроках мистера Саттона.

Школьница, которую только что тискал мой учитель, была Лидия Бофорт.

Моя голова закружилась. Кроме того, я боялась, что в любой момент меня могло стошнить.

Я таращилась на них обоих и пыталась стереть из головы эти последние минуты – но это было невозможно. Я прекрасно все понимала, мистер Саттон и Лидия тоже все понимали, это стало видно по их шокированным лицам. Я сделала шаг назад, протянув руку, мистер Саттон тоже шагнул ко мне. Я снова споткнулась о порог и еле-еле удержалась на ногах.

– Руби, – начал он, но шум в ушах становился все громче.

Я развернулась и бросилась прочь. Я слышала, как мистер Саттон снова окликнул меня, на сей раз громче. Но я просто бежала. Дальше. Еще дальше.

2

Джеймс

Голова у меня раскалывалась, как от грохота отбойного молотка.

Это было первое, что я почувствовал, постепенно просыпаясь. Второе – голое теплое тело, рукой лежащее на мне.

Я глянул в сторону, но все, что смог увидеть – копну медово-русых волос. Не помню, чтобы я с кем-то уезжал с вечеринки Рэна. По правде сказать, я вообще не помню, чтобы уезжал с вечеринки. Я снова закрыл глаза и попытался воссоздать картину прошлого вечера, но все, что вспомнил, было какими-то бессвязными обрывками: я пьяный на столе. Громкий смех Рэна, когда я падаю и оказываюсь на полу. Предостерегающий взгляд Алистера, когда я танцевал с его старшей сестрой, прижимаясь к ней сзади всем телом.

Ох ты, черт.

Я аккуратно поднял руку и отвел волосы со лба девушки.

Черт.

Алистер меня убьет.

Я резко подскочил.

Голову пронзила острая боль, и в глазах на мгновение потемнело. Элейн пробормотала что-то невнятное и повернулась на другой бок. Тут я понял, откуда шел звук отбойного молотка – на тумбочке вибрировал мой телефон. Игнорируя его, я принялся искать на полу одежду. Один ботинок лежал возле кровати, второй – прямо у двери под моими черными брюками с ремнем. Рубашка валялась на кожаном кресле. Натянув ее на себя и попытавшись застегнуть, я заметил, что не хватает нескольких пуговиц. Я взвыл. Оставалось надеяться, что Алистер уже ушел. Нельзя, чтобы он увидел разодранную рубашку и красные царапины, которые Элейн оставила на моей груди своими розовыми коготками.

Телефон снова начал вибрировать. Я посмотрел на экран – звонил отец. Прекрасно. Сейчас почти два часа дня, моя голова вот-вот треснет, и у меня определенно был секс с Элейн Эллингтон. Чего мне не хватало, так это голоса отца. Я сбросил.

А вот душ бы не помешал. И свежая одежда. Крадучись, я вышел из гостиной Рэна и максимально тихо закрыл за собой дверь. Спускаясь вниз я находил свидетельства прошлой ночи – бюстгальтер вместе с другой одеждой висел на перилах, в фойе повсюду разбросаны стаканчики, бокалы и тарелки с остатками еды. Воздух был пропитан дымом и парами алкоголя. Сразу понятно: несколько часов назад здесь закончилась вечеринка.

В большом зале я обнаружил Сирила и Кешава. Сирил зевал на дорогом белом диване родителей Рэна, а Кеш сидел на кресле у камина. У него на коленях удобно устроилась девушка, запустив руки в его длинные черные волосы, они страстно целовались. Оба выглядели так, словно вечеринка еще продолжается. Ненадолго оторвавшись от девушки и заметив меня, Кеш запрокинул голову и засмеялся. Я на ходу показал ему средний палец.

Роскошные стеклянные двери, ведущие в сад Фицжеральдов, были широко открыты. Я вышел на улицу и зажмурил глаза. Солнце светило особенно ярко и отзывалось острой болью у меня в висках. Я осторожно огляделся. Снаружи было не лучше, чем внутри.

На шезлонгах у бассейна я обнаружил Рэна и Алистера. Они закинули руки за головы, глаза были скрыты под солнечными очками. Немного помедлив, я побрел к ним.

– Бофорт, – обрадовался Рэн и поднял очки, усадив их на черные кудрявые волосы. Хотя он и улыбался, я заметил, какой бледной казалась его идеальная кожа. У него, должно быть, как и у меня, изрядное похмелье. – У тебя была славная ночка?

– Толком ничего не помню, – ответил я и отважился посмотреть в сторону Алистера.

– Пошел ты, Бофорт, – сказал тот. Его волосы сияли в золотом свете полуденного солнца. – Я говорил тебе, чтобы ты держался подальше от моей сестры.

К этой реакции я был готов и равнодушно поднял одну бровь:

– Я не заставлял ее лезть ко мне в постель. Не делай вид, что она сама не может решать, с кем ей заниматься сексом.

Алистер измученно скривил лицо и неразборчиво что-то проворчал.

Надеюсь, он успокоится и не затаит обиду навечно, в конце концов, я не могу все отмотать назад. И вообще, нет никакого желания оправдываться перед друзьями. Этого и дома хватает.

– Увы, ты разбил ей сердце, – немного погодя сказал Алистер и взглянул на меня сквозь зеркальные стекла «авиаторов». Хоть я и не мог видеть глаз, но знал, что взгляд его был не разъяренным, а скорее смиренным.

– Элейн знает Джеймса с пяти лет, – вставил Рэн. – Наверняка ей хорошо известно, чего можно от него ожидать.

Рэн был прав. Мы с Элейн оба понимали, к чему все приведет. И несмотря на то что я почти ничего не помню, в ушах у меня до сих пор стоит ее дрожащий голос: Только разочек, Джеймс. Один-единственный раз.

Алистер не хочет этого видеть, но его сестра примерно такое же «непорочное дитя печали», как и я.

– Если твои родители узнают, они тут же объявят о помолвке, – забавляясь добавил Рэн.

Я недовольно скривился. Родители давно мечтали о моей помолвке с Элейн Эллингтон – или с какой-нибудь другой девушкой из богатой семьи с наследством. Но в восемнадцать лет определенно есть дела поинтереснее, чем тратить время на раздумья, кто или что мне подойдет после окончания школы.

Алистер презрительно фыркнул. Казалось, он тоже не хотел видеть меня принятым в свою семью. Я прикинулся оскорбленным и прижал руку к груди.

– А ты как будто не хочешь, чтобы я стал твоим свояком.

Он поднял очки и сверкнул глазами. Медленно, как хищник, Алистер поднялся с шезлонга. Несмотря на его худощавую фигуру, я знал, каким он может быть сильным и ловким – не раз испытал это на своей шкуре на тренировках.

По взгляду я понял, чего он хочет.

– Предупреждаю тебя, Алистер, – прорычал я, отступая на шаг назад.

Я и глазом моргнуть не успел, как он уже стоял прямо передо мной.

– Я тоже предупреждал, – ответил он. – Но тебя это не особо интересовало.

И тут он сильно ударил меня в грудь. Я пошатнулся и упал прямо в бассейн. От удара об воду вышибло воздух из легких, и я потерял ориентацию в пространстве. Вода залилась мне в уши, а пульсирующая головная боль под водой только усилилась.

И все же я не стал сразу всплывать. Я расслабился и замер в одном положении – лицом вниз. Уставившись на расплывчатый узор плитки на дне бассейна, я мысленно считал секунды. Потом закрыл глаза. Наступила почти умиротворяющая тишина. Через полминуты воздух был на исходе, а давление на грудь нарастало. Я испустил последний драматический пузырек воздуха, выждал еще немного, и тут…

Алистер прыгнул в бассейн и схватил меня. Рывком потянул на поверхность. Когда я открыл глаза и увидел его испуганный взгляд, внутри все разрывало от смеха и я одновременно хватал ртом воздух.

– Бофорт! – растерянно крикнул он и, накинувшись, ударил меня в бок – черт возьми, удар у него получился сильный. Он попытался сделать захват шеи сверху. Но поскольку ростом парень был меньше, это не сработало так, как он хотел. Мы продолжали бороться, удача явно была на моей стороне. Я с легкостью поднял его вверх и отбросил как можно дальше от себя. С громким плеском он пошел ко дну, донесся смех Рэна. Когда Алистер вынырнул, то посмотрел на меня с такой злостью, что я снова засмеялся. У Алистера, как и у всех Эллингтонов, было ангельское личико. Даже когда он хотел выглядеть грозно, этого просто не получалось – из-за прелестных светло-карих глаз в сочетании с белокурыми локонами и до тошноты идеальными чертами лица.

– Ну ты и поганец, – сказал он и обдал меня водой.

Я вытер рукой лицо.

– Прости, черт возьми.

– Ладно, фиг с тобой, – ответил он, продолжая брызгаться.

Я развел руки в стороны и подставился под брызги. В какой-то момент Алистер остановился, а когда я посмотрел на него, он лишь со смехом покачал головой.

Значит, мы все уладили.

– Джеймс? – послышался знакомый голос.

Я обернулся. На бортике бассейна, заслоняя собой солнце, стояла моя близняшка-сестра. Вчера на вечеринке ее не было, поэтому я сначала подумал, что она хочет задать мне трепку из-за того, что мы с ребятами сегодня прогуляли уроки. Но затем я присмотрелся, и холодок пробежал по спине: вялые плечи, руки обессиленно висели вдоль тела. Она смотрела себе под ноги.

Я как можно быстрее подплыл к ней и выбрался из бассейна. Мне было все равно, что я весь мокрый, я встряхнул ее и заставил поднять на меня глаза. Тут внутри все перевернулось. Лицо у Лидии оказалось красное и опухшее. Она определенно плакала.

– Что случилось? – спросил я и сильнее сжал руки. Она попыталась отвернуться, но я не дал ей этого сделать. Держал ее за подбородок, чтобы она не могла отвести взгляд.

В глазах у нее блестели слезы. У меня пересохло в горле.

– Джеймс, – прошептала она охрипшим голосом. – Что я натворила.

3

Руби

– Здесь идеальное место, – сказала Эмбер и встала между кустом колючего дрока и яблоней.

В нашем маленьком саду повсюду валялись яблоки, которые еще предстояло собрать. Но хотя родители уже несколько дней подгоняли нас, выделенный фиолетовым пункт Собрать яблоки в моем ежедневнике был намечен лишь на четверг.

Я знала, что как только мы с Эмбер принесем домой корзины с яблоками, между мамой и папой возникнет спор, кому из них сколько достанется. Каждый год мама планирует напечь пирогов и кармашков с яблоками, чтобы их могли продегустировать у нее в пекарне. А папа, похоже, хочет заготовить сотни сортов варенья с самыми необычными вкусовыми добавками. Но, в отличие от мамы, в мексиканском ресторане, где он работает, ему некому скармливать это варенье. Это значит, что нам с Эмбер опять придется отдуваться в качестве подопытных кроликов, и было бы круто, придумай он какой-нибудь новый рецепт тортильи, но уж никак не обычное яблочное варенье с кардамоном и чили.

– Ну как?

Эмбер стояла передо мной в отработанной позе. Я всякий раз удивляюсь, как ей это удается. Она держалась раскованно, еще и помотала головой, чтобы локоны длинных русых волос выглядели более естественно. Когда она улыбается, ее зеленые глаза буквально сияют, и я в недоумении, как у нее получается так хорошо выглядеть сразу после сна. А я еще и волосы не расчесала, и моя прямая челка наверняка торчит вверх, к небу. А глаза, пусть и такого же цвета как у Эмбер, вообще не блестят. Куда там, они такие усталые и сухие, что приходится постоянно моргать, чтобы избавиться от неприятного жжения.

Сейчас начало восьмого, а я полночи не спала и думала о том, что видела вчера днем. Когда час назад Эмбер вошла в мою комнату, мне показалось, что я только-только уснула.

– Ты классно выглядишь, – ответила я и подняла старенький фотоаппарат. Эмбер дала сигнал, и я сделала три снимка, затем она сменила позу, повернулась боком и бросила на меня – вернее, на камеру – взгляд через плечо. На платье, которое она сегодня надела, был черный закругленный воротничок и яркий голубой принт. Она стащила этот наряд у мамы и немного подогнала по фигуре, чтобы выделить талию.

Сколько я себя помню, Эмбер всегда была пышкой и много времени тратила, чтобы найти приталенное платье. В магазинах, к сожалению, такой фасон встретишь не часто, и ей приходилось импровизировать. На свой тринадцатый день рождения она попросила у родителей швейную машинку и с тех пор сама шьет себе.

Сейчас Эмбер точно знает, что ей к лицу. Например, к сегодняшнему платью она подобрала джинсовку и белые кроссовки с серебряными задниками, которые вручную расписала.

Пару дней назад в одном модном журнале я наткнулась на куртку, сделанную из материала, похожего на мусорный мешок. Я поморщилась и быстро перелистнула страницу, но в эту минуту, вспомнив об этом, я не сомневалась, что Эмбер носила бы подобную куртку как супермодель.

Конечно, это связано с уверенностью – то, что она излучает перед камерой, да и в реальной жизни.

Так было не всегда. Я помню времена, когда она, глубоко несчастная, забивалась в свою комнату, потому что в школе ее дразнили. Тогда Эмбер казалась маленькой и ранимой, но со временем она научилась принимать реальность и игнорировать чужое мнение.

Теперь она не смущаясь называет себя толстой.

– Это как в «Гарри Поттере», – говорит она всякий раз, когда кто-то удивляется такому обозначению. – Имя «Волан-де-Морт» пугающее лишь потому, что никто не смеет его произнести. Так же и со словом «толстый» – это всего лишь описание, как «стройный» или «худой». Это просто слово, в нем нет никакого негатива.

Эмбер долго к этому шла и даже начала вести блог. Она хотела помочь другим девочкам, кто был в похожей ситуации. Она уже больше года сообщала миру о том, что чувствует себя красивой, а вокруг ее статей на тему плюс-сайз моды образовалось сообщество. Мою сестру считают источником вдохновения.

Мы с родителями тоже многому у нее научились – отчасти благодаря тому, что Эмбер снова и снова снабжала нас статьями на тему – чем она безумно гордится.

– Я думаю, достаточно, – сказала я после того, как сделала очередной снимок. Эмбер тут же подошла ко мне и жадно выхватила фотоаппарат. Разглядывая снимки, она наморщила нос, пока не дошла до фото, на котором смотрела через плечо, и тогда наконец улыбнулась.

– Это подойдет. – Она поцеловала меня в щеку. – Спасибо.

Мы вместе вернулись к дому через сад, аккуратно перешагивая через упавшие яблоки.

– Когда выложишь пост? – спросила я.

– Думаю, завтра во второй половине дня. – Она искоса взглянула на меня: – У тебя ведь будет сегодня вечером время его проверить?

Вообще-то нет. После уроков я должна развесить плакаты для мероприятия, которое состоится в выходные, а потом писать реферат по истории. Кроме того, нужно продумать план, как получить рекомендательное письмо, не заговаривая при этом с мистером Саттоном. Мне становится тошно при одной мысли о вчерашнем – о Лидии Бофорт на его письменном столе и о нем, пристроившимся у нее между ног. А эти звуки, которые они оба издавали…

Я помотала головой, чтобы перестать об этом думать, и Эмбер с удивлением взглянула на меня.

– С удовольствием проверю, – ответила я и ускользнула в гостиную. Не могу смотреть на Эмбер. Если она заметит мешки под моими глазами, то сразу заподозрит что-то неладное, а мне сейчас меньше всего нужны расспросы.

А пока я не могу избавиться от стонов мистера Саттона, воспоминания о которых не выходят из головы.

– Доброе утро, сокровище мое.

Я вздрогнула от маминого голоса и постаралась немедленно взять под контроль выражение своего лица, чтобы выглядеть нормально. Ну, как обычно выглядят люди, не застукавшие учителя в объятиях с ученицей.

Мама подошла ко мне и поцеловала в щеку.

– Все в порядке? У тебя усталый вид.

Кажется, надо еще поработать над нормальным выражением лица.

– Да, мне нужен кофеин, – пробормотала я и улизнула от нее к столу.

Она налила кофе, поставила передо мной кружку и погладила меня по голове. Эмбер тем временем подошла к отцу и показала ему снимки. Он тут же отложил газету и склонился над дисплеем. От улыбки у него появились морщинки в уголках рта.

– Очень красиво.

– Узнаешь это платье, дорогой? – спросила мама, склонившись над ним сзади и положив руки ему на плечи.

Папа поднял камеру повыше и вгляделся в снимок.

– Это… уж не то ли платье, которые ты надевала на нашу десятую годовщину? – Он посмотрел на маму через плечо, и она кивнула.

У мамы и Эмбер похожее телосложение, поэтому Эмбер было с чем начинать свою карьеру швеи, экспериментируя с нарядами. Поначалу мама расстраивалась, когда у Эмбер что-то не получалось и платье портили, но теперь такого уже не случается, и она радуется счастливому преображению старой одежды.

– Я его приталила и пришила воротничок, – сказала Эмбер, садясь за стол и насыпая в тарелку хлопья.

Папа расплылся в улыбке:

– И правда, получилось очень красиво.

Он взял мамину руку и потянул к себе. Когда их лица сблизились, он нежно поцеловал ее.

Мы с Эмбер переглянулись с одной и той же мыслью: бу-э. Наши родители настолько влюблены друг в друга, что иногда на них противно смотреть. Но мы почти привыкли. А когда я думаю о том, что произошло в семье Лин, то даже начинаю ценить, что у нас полная семья. И уже не сильно обидно, что нам всем приходится работать ради тех крепких уз, что нас связывают.

– Дай знать, когда опубликуешь свой пост, – сказала мама, заняв место рядом с папой. – Мне не терпится его прочитать.

– О’кей, – ответила Эмбер с полным хлопьями ртом.

Нам с ней надо торопиться, чтобы успеть на школьный автобус, и я не осуждаю, что она так давится завтраком.

– Ты же не забудешь его проверить? – повернулся ко мне папа.

Эмбер уже больше года ведет свой блог, а папа до сих пор с недоверием относится к ее увлечению. Интернет пугает его прежде всего потому, что дочь делится там своими снимками и мыслями. Эмбер стоило больших усилий убедить папу, что блог о плюс-сайз моде – хорошая идея. Эмбер с энтузиазмом приступила к его созданию и выбрала ник «Bell-bird», наполовину состоящий из нашей фамилии. Тогда у папы просто не осталось другого выхода, и он смирился, что дочь теперь блогер. Единственным условием было, чтобы я как благоразумная старшая сестра проверяла ее статьи и фотографии перед тем, как она их опубликует, чтобы ни одна деталь нашей личной жизни не попала в Сеть. Но его беспокойство оказалось совершенно беспочвенным. Эмбер работала тщательно и профессионально, и я восхищалась тем, чего она смогла достичь с «Bell-bird» за такой короткий срок.

– Не сомневайся. – Я затолкала в рот полную ложку хлопьев и запила большим глотком кофе. Теперь уже Эмбер посмотрела на меня с отвращением, но это сошло ей с рук. – Я сегодня приду чуть позже, не волнуйтесь.

– Что, в школе много дел? – посочувствовала мама.

Эх, знала бы ты…

Лучше бы я рассказала родителям и Эмбер о том, что произошло. Мне бы точно стало легче. Но я не могла. Мой дом и Макстон-холл – два разных, не связанных друг с другом мира, и я поклялась себе никогда их не смешивать. Именно поэтому никто в школе не знает ничего о моей семье, так же как и в моей семье никто не знает, что происходит в Макстон-холле. Эту границу я провела в первый же день, и это было правильным решением. Я знаю, что Эмбер часто злит моя скрытность, и мне совестно видеть разочарование родителей всякий раз, когда на вопрос, как прошел день, я отвечаю лишь: «Нормально». Но для меня дом – островок покоя. Здесь ценятся надежность, верность и любовь. В Макстон-холле ценностью считается только одно – деньги. И я боюсь разрушить нашу спокойную жизнь, притащив в нее Макстон-холл.

Не говоря уже о том, что меня совершенно не касается, чем там занимаются мистер Саттон и Лидия Бофорт, я бы их все равно не сдала. Моя личная жизнь остается для всех в Макстон-холле загадкой лишь потому, что я железно придерживаюсь правила, которое сама для себя установила: Не привлекать внимания! За два года я приложила много усилий, чтобы оставаться невидимой для большинства одноклассников и не попадать в их поле зрения.

Если я расскажу кому-нибудь про случай с мистером Саттоном или пойду с этим к директору школы – разразится скандал. Я не могу так рисковать, уж точно не сейчас, когда так близка к своей главной цели.

Лидия Бофорт и вся ее семья, особенно противный братец – тот тип людей, от которых я предпочитаю держаться как можно дальше. Бофорты владеют старейшим производством мужской одежды в Англии. Их щупальца простираются не только на всю страну, но и на Макстон-холл. Даже наша школьная форма разработана и шьется у них на фабрике.

Нет уж. С Бофортами я не буду связываться ни при каких обстоятельствах.

Я просто сделаю вид, что ничего не произошло.

Когда я наконец улыбнулась маме и пробормотала: «Все не так уж плохо», то поняла, насколько вымученно это выглядело. Я была благодарна ей за то, что она не стала донимать меня вопросами и молча подлила кофе.

Школа – это ужас. Я пыталась сосредоточиться на теме уроков, но мысли постоянно сбивались. На переменах я панически боялась встретить в коридоре мистера Саттона или Лидию, поэтому быстро перебегала из одного кабинета в другой. Лин не раз бросала в мою сторону косые взгляды, после чего я старалась взять себя в руки. Еще не хватало, чтобы она принялась донимать меня вопросами, на которые я не смогу ответить. Тем более, я была уверена, что ее насторожила моя отговорка, будто я вчера перепутала назначенное время и пока не получила рекомендательное письмо.

После уроков мы пошли с ней в секретариат и забрали афиши, которые вчера наконец пришли по почте. Я бы лучше сходила в столовую – на биологии у меня урчало в животе так, что даже учитель обернулся, – но Лин решила, что по дороге туда мы сможем развесить парочку плакатов и тем самым сэкономим время.

Мы начали с актового зала, приклеив первый плакат к массивной колонне. Убедившись, что афиша хорошо держится на скотче, я отошла на несколько шагов и, скрестив руки, спросила Лин:

– Ну как?

– Превосходно. Каждому входящему сразу бросается в глаза. – Она повернулась ко мне с улыбкой: – Неплохо получилось, Руби.

Я и сама залюбовалась черной надписью, которая сообщала о вечеринке «Снова в школу». Дуглас и впрямь постарался с дизайном: шрифт в сочетании с неброскими золотыми пятнами на серебряном фоне выглядел эффектно, стильно и достаточно современно для школьной вечеринки.

Макстон-холл известен своими легендарными вечеринками. В этой школе празднуют все: начало и конец учебного года, день основания, Хэллоуин, Рождество, Новый год, день рождения ректора Лексингтона… Бюджет у команды по организации мероприятий немалый. Как нам любит напоминать Лексингтон, имидж, который мы создаем благодаря успешным мероприятиям, бесценен. Вечеринки в Макстон-холле только в теории устраиваются для школьников. В первую очередь стоит задача привлечь родителей, спонсоров, политиков и других людей с деньгами, финансирующих нашу школу, и с их поддержкой обеспечить детям лучший старт в жизни, открыть им двери в Кембридж или Оксфорд.

Когда я пришла в школу, срочно нужно было выбрать какое-нибудь внеклассное занятие, и оргкомитет показался отличным выбором: мне нравится планировать и организовывать, к тому же тут я могла действовать незаметно, чтобы одноклассники не обращали на меня внимания. Я не ожидала, что мне настолько понравится и что спустя два года я буду делить с Лин руководство командой.

Лин задумалась, на лице ее сияла широкая улыбка:

– Разве не прекрасно, что в этом году мы больше не на побегушках?

– Думаю, еще один день под гнетом Элейн Эллингтон, и я бы ее поколотила, – ответила я, и Лин тихонько хихикнула.

– Ничего смешного. Я серьезно.

– Хотела бы я на это посмотреть.

– А я бы с удовольствием это сделала.

Как руководитель команды Элейн была просто невыносима – властная, несправедливая и ленивая, – но на самом деле я бы, конечно, никогда ее не обидела. Ведь я бы тем самым нарушила свое правило «делать все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания», не говоря уже о том, что я против насилия.

Но сейчас это не важно. Элейн закончила школу. А поскольку ее диктаторские замашки досаждали всем в команде, на свободное место выбрали нас с Лин – я до сих пор не могу в это поверить.

– Ну, развесим еще два плаката и пойдем есть? – предложила я, и Лин кивнула.

Когда мы наконец дошли до столовой, к нашему счастью час пик миновал. Большинство учеников либо ушли на дополнительные занятия, либо нежились в последних лучах солнца в школьном дворе. Свободных столов было много, и нам с Лин удалось захватить самое лучшее место у огромного окна.

Пока я несла поднос к нашему столу, не могла оторвать взгляд от лазаньи. Только когда села, положив оставшиеся плакаты на стул, а рюкзак – на пол, я осмелилась посмотреть по сторонам. Лидии Бофорт нигде не было.

Лин, сидя напротив меня, потягивала апельсиновый сок, затем открыла свой ежедневник и принялась его изучать. Я увидела на страницах китайские иероглифы, треугольники, кружочки и другие знаки. Эта система пометок меня поразила. Она намного круче моей, разноцветной. Я вспомнила, что однажды просила Лин объяснить значение каждого символа, но уже через полчаса запуталась в них.

– Мы забыли положить исходник плаката в ящик ректору Лексингтону, – пробормотала она, убирая за ухо прядь черных волос. – Надо сделать это прямо сейчас.

– Без проблем, – сказала я с набитым ртом. Думаю, томатный соус попал на мой подбородок, но мне было все равно. Я ужасно проголодалась, возможно, потому, что со вчерашнего дня не ела ничего, кроме хлопьев.

– Сегодня еще нужно помочь маме на выставке. – Лин указала на один из китайских иероглифов. Ее мама не так давно открыла картинную галерею, и хотя все шло хорошо, Лин часто приходилось быть на подхвате, даже посреди учебной недели.

– Если тебе надо уйти пораньше, я сама развешу оставшиеся плакаты, – предложила я, но она покачала головой:

– Мы договорились делить работу поровну. Либо сделаем это вместе, либо никак.

Я улыбнулась:

– Хорошо.

Я еще в начале учебного года сказала Лин, что мне не составит труда иногда брать на себя часть ее работы. Я люблю помогать другим. Особенно друзьям, ведь у меня их не так много. И я знала, что ситуация в ее семье непростая и ей часто приходится туго. Особенно если учесть, что помимо домашних забот ей еще нужно справляться с нелегкой учебной программой. Но Лин не уступает мне ни в амбициозности, ни в упрямстве – вероятно, именно поэтому мы так хорошо понимаем друг друга.

То, что мы подружились, – практически чудо. Когда я пришла в Макстон-холл, у нее был совсем другой круг общения. В то время за завтраком она сидела за одним столом с Элейн Эллингтон и ее подругами, а у меня и в мыслях не было заговорить с ней, хотя мы обе работали в команде по организации мероприятий, и я несколько раз замечала, что она так же дотошно, как и я, ведет ежедневник.

Но потом ее отец оскандалился, и семья не только лишилась всего состояния, но и прежнего круга общения. Лин вдруг стала ходить на всех переменах одна – то ли ее друзья больше не хотели с ней общаться, то ли она сама слишком стыдилась произошедшего, я не знаю. Но понимаю, каково это – разом потерять всех друзей. Я прошла через это, когда сменила прежнюю школу в Гормси на Макстон-холл. На меня навалилось сразу все: высокие требования, внеклассная работа, тот факт, что я отличаюсь от всех здешних, а поддерживать контакт со своими одноклассниками в Гормси не было времени. Мои тамошние друзья тогда ясно дали понять, что они об этом думают.

Со временем я осознала, что настоящие друзья не будут над тобой смеяться только из-за того, что тебе нравится делать что-то для школы. Когда меня называли «зубрилой» или «всезнайкой», я всегда отделывалась смехом, хотя никогда не находила это смешным. И я знаю, что ни о какой дружбе и речи быть не может, если ты не находишь сочувствия, оказавшись в трудной ситуации. Они ни разу не поинтересовались, как мои дела, и не спросили, нужна ли мне помощь.

Тогда больно было видеть, как разрушается эта дружба, тем более что в Макстон-холле со мной никто не хотел общаться – ну или просто никто меня не замечал. Я из небогатой семьи. Вместо дизайнерской сумки – практичный рюкзак, которому шесть лет, вместо эффектного макбука – обыкновенный и подержанный ноутбук, который родители купили перед началом учебы. В выходные я не приеду на модную вечеринку, которую потом будут обсуждать целую неделю. Для большинства одноклассников я попросту не существую. Сейчас-то меня это вполне устраивает, но первые недели в Макстон-холле я чувствовала себя ужасно одинокой. Пока не познакомилась с Лин. Нас связывал не только похожий опыт с дружескими отношениями. Лин разделяла два моих главных хобби: планирование и мангу.

Не могу сказать, познакомились бы мы или нет, не случись с ее родителями той ситуации. И хоть мне иногда кажется, что Лин скучает по тем временам, когда ее имя здесь что-то значило и она водилась с такими людьми, как Эллингтоны, я все равно благодарна ей за дружбу.

– Тогда иди к ректору и по дороге повесишь плакаты у библиотеки и возле учебного центра. Остальное на мне, о’кей? – предложила я.

Я подставила ей ладонь жестом «дай пять». На мгновение показалось, что Лин хочет что-то возразить, но затем она благодарно улыбнулась и отбила «пять».

– Ты лучшая.

Кто-то придвинул ко мне стул и сел на него. Лин вмиг побледнела. Я подняла брови, увидев, как она таращится то на меня, то на человека, который уселся рядом со мной.

Медленно повернувшись, я увидела холодные глаза бирюзового цвета.

В школе каждый знал эти глаза, но я никогда не видела их так близко. Они были лишь частью выразительного лица с темными бровями, острыми скулами и надменным изгибом красивых губ.

Ко мне подсел Джеймс Бофорт.

И теперь смотрел на меня.

Вблизи он казался еще более опасным, чем издали. Он один из тех в Макстон-холле, кто ведет себя так, словно школа ему принадлежит. Он держался прямо и уверенно. Обычная школьная форма сидела на нем идеально, как будто была сшита специально для него. Возможно, все потому, что дизайном занималась его мама. Только красивые русые волосы были растрепаны, а не уложены волосок к волоску, как у сестры.

– Привет, – сказал он.

Слышала ли я когда-нибудь его речь? Только крики на площадке для игры в лакросс или на вечеринках Макстон-холла, когда он был пьян. Речь Джеймса всегда оставалась идеальной. Он произнес «привет» так спокойно и глаза его блестели так же привычно, как будто для него это обычное дело – подсесть ко мне и заговорить. А ведь до этого мы никогда не разговаривали друг с другом. И так должно было оставаться и впредь.

Я осторожно огляделась и тяжело сглотнула слюну. Не все, но несколько голов точно повернулись и смотрели в нашу сторону. Было ощущение, что плащ-невидимка, который я носила последние два года, немного сполз.

Это очень плохо, это очень плохо, это очень плохо.

– Эй, Лин, ты не будешь против, если я ненадолго украду твою подругу? – сказал он, не сводя с меня глаз. Его взгляд был таким внимательным, что по спине побежали мурашки. Тут я повернулась к Лин и попыталась без слов дать ей понять, что я буду против, но она смотрела на Джеймса.

– Конечно, – охрипшим голосом ответила она. – Идите.

Я еле успела поднять с пола рюкзак, как Джеймс Бофорт уже приобнял меня и стал подталкивать к выходу из столовой. Я ускорила шаг, чтобы отвязаться от него, но его прикосновение будто осталось на мне и прожигало ткань пиджака до кожи. Он завел меня за большую лестницу в фойе, где нас никто не мог увидеть.

Я примерно представляла, чего он хочет. Дело, должно быть, заключалось в его сестре и мистере Саттоне. Других причин говорить у нас не было.

Только убедившись, что нас никто не слышит, я повернулась к нему:

– Мне кажется, я знаю, чего ты хочешь.

Его губы слегка скривились в улыбке:

– И ты это сделаешь?

– Послушай, Бофорт…

– Боюсь, Робин, в этом месте мне придется тебя перебить. – Он сделал шаг. Я не отступила, а лишь посмотрела на него, подняв бровь. – Ты должна как можно скорее забыть то, что видела вчера, поняла? Если хоть где-то заикнешься об этом, я позабочусь, чтобы ты вылетела из школы.

Он сунул что-то мне в руку. Я как контуженная опустила взгляд и застыла, увидев, что там.

В моей руке лежала пачка пятидесятифунтовых банкнот. У меня пересохло в горле.

Я никогда не держала в руках так много денег.

Заносчивая ухмылка Джеймса о многом говорила. Он ясно дал понять, что знает, как я нуждаюсь в деньгах. И что ему не впервой платить за чье-то молчание.

Его выражение лица и поза были такими самонадеянными, что меня вдруг охватила ярость.

– Ты серьезно? – спросила я сквозь зубы. От злости тряслись руки.

Джеймс был озадачен. Он полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда еще одну пачку и протянул мне.

– Больше десяти тысяч это не стоит.

Я уставилась сначала на деньги, потом на него.

– Если ты до конца семестра будешь держать язык за зубами, мы удвоим сумму. Продержишься до конца года – увеличим ее в четыре раза.

Позже его слова повторялись в моей голове снова и снова, и кровь закипала в жилах. Как он стоял передо мной, бросив к моим ногам десять тысяч фунтов, и хотел таким образом заткнуть рот. Как будто это был пустяк. Как будто так и должны поступать те, кто родился с серебряной ложкой во рту. Мне сразу стало понятно, как я ненавижу Джеймса Бофорта.

Он мне отвратителен. Он и всё, что с ним связано.

То, как он живет – ни с чем не считаясь и не боясь последствий. Если ты носишь фамилию Бофорт, тебе обеспечена неприкосновенность. Делай что хочешь – папины деньги помогут все уладить. Пока я два года из кожи вон лезла, чтобы получить хоть малейший шанс попасть в Оксфорд, для него эта частная школа казалась не более чем прогулкой.

Это нечестно. И чем дольше я сверлила его взглядом, тем сильнее во мне росло чувство злости.

Пальцы судорожно сжимали банкноты. Я еще сильнее стиснула зубы и разорвала тонкую бумажную ленту, которой была обернута пачка.

Джеймс в недоумении наморщил лоб:

– Что…

Я резко взмахнула рукой и выбросила купюры.

Джеймс никак не отреагировал, но его челюсть была сильно напряжена. Деньги медленно падали на пол, я развернулась и ушла.

4

Руби

Перед моим лицом покачивался русый хвост Лидии. Весь свой гнев я направила на него.

Она во всем виновата! Если бы Лидия не тискалась с нашим учителем, я бы их не застукала и она не наябедничала бы своему брату. Тогда бы я могла сосредоточиться на уроке, а не злиться на то, что он назвал меня Робин. И на то, что я выкинула пять тысяч фунтов.

Уму непостижимо, как я могла это сделать. Не взять деньги, конечно, правильное решение. И тем не менее, со вчерашнего дня мне в голову лезут мысли, на что бы я могла их потратить. Например, на наш дом. С тех пор, как с папой восемь лет назад произошел несчастный случай, мы хотя и перестроили дом, постепенно адаптировав его под инвалидное кресло, но кое-что еще нуждалось в улучшении. Кроме того, наш автомобиль медленно, но верно испускает дух, а мы все зависим от транспорта. Особенно папа. На те сорок тысяч фунтов, которые Джеймс предлагал в конце учебного года, я могла бы купить микроавтобус.

Я помотала головой. Нет, я никогда не взяла бы у Бофорта деньги за молчание. Я не продаюсь.

Из-под учебника по истории я вытащила свой ежедневник. Все пункты, намеченные на сегодня, уже отмечены галочками. Только одна запись все так же язвительно поблескивает на бумаге: Забрать рекомендательное письмо у мистера Саттона. Стиснув зубы, я смотрю на эти подмигивающие буквы. С каким удовольствием я бы замазала их корректором, как и воспоминание о мистере Саттоне и Лидии.

Впервые с начала урока я отважилась отвести взгляд от хвоста Лидии. Мистер Саттон стоял у белой доски. На нем была клетчатая рубашка, поверх нее серый кардиган; очки, которые он всегда носил во время уроков. Трехдневная щетина выглядела ухоженной, а на щеках были заметны ямочки, по которым ученицы на нашем курсе сходили с ума.

Он пошутил, и все вокруг рассмеялись.

Одна из причин, по которой он мне всегда нравился.

Теперь я не могу его видеть.

Нет, у меня в голове не укладывается: у мистера Саттона хватило ума поступить в Оксфорд, проучиться там несколько лет, вскоре после выпуска получить место в одной из самых престижных частных школ Англии, и первое, что он сделал, – спутался со своей ученицей. Как так можно, черт возьми?

Наши взгляды встретились, и улыбка тут же исчезла с его лица. Лидия застыла. Ее плечи и затылок закаменели, как будто она изо всех сил сдерживалась, чтобы не повернуться.

Я быстро уткнулась в свой ежедневник, и волосы темной тучей упали мне на лицо.

В этом положении я и просидела до конца урока.

После звонка было такое ощущение, словно прошел целый день, а не девяносто минут. Я тянула время. Собирала вещи как в замедленной съемке и аккуратно складывала их в рюкзак. Застегнула молнию – так медленно, что слышала потрескивание каждого ее зубчика по отдельности.

Когда шаги и голоса одноклассников затихли, я встала. Мистер Саттон рассеянно убирал бумаги в папку. Вид у него был напряженный. На лице не осталось и следа от недавних шуток.

Кроме нас с ним в классе находилась Лидия Бофорт. Она застыла в дверях и напряженно смотрела то на меня, то на мистера Саттона.

Когда я надела рюкзак и направилась к выходу, сердце выпрыгивало из груди. Немного не дойдя до преподавательского пульта, я остановилась и покашляла. Мистер Саттон отвлекся. Его золотисто-карие глаза были полны сожаления. Я буквально почувствовала раскаяние. Движения Саттона стали как у робота.

– Лидия, ты не могла бы оставить нас одних? – попросил он, не глядя на нее.

– Но…

– Пожалуйста, – добавил он, мягко взглянув на нее.

Поджав губы, она кивнула и вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Мистер Саттон снова повернулся ко мне. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила.

– Я хотела забрать рекомендательное письмо для Оксфорда, – быстро выдала я.

Саттон озадаченно заморгал, и прошло какое-то время, прежде чем он отреагировал.

– Я… конечно. – Он торопливо принялся перелистывать бумаги в папке, куда только что убрал материалы для урока. Ничего не найдя, он нагнулся и поднял с пола на кафедру кожаную сумку. Открыл ее и начал копаться там. Руки дрожали, щеки начали краснеть. – Вот копия, – пробормотал он, найдя наконец прозрачный файлик с листом бумаги. – Я хотел обсудить с тобой… – Он откашлялся. – Я его уже отправил, потому что не знал, придешь ли ты за ним.

Застывшими пальцами я взяла письмо и сглотнула слюну.

– Спасибо.

Он снова заговорил. Ситуация становилась все неприятнее.

– Я бы хотел, чтобы ты знала, что я…

– Нет. – Мой голос звучал очень хрипло. – Пожалуйста… не надо.

– Руби… – Вдруг я заметила в глазах мистера Саттона кроме сожаления еще одну эмоцию: страх. Он боялся меня. Точнее, боялся того, что я могу учинить, зная про него и Лидию. – Я только хотел…

– Нет, – снова выдала я, на сей раз намного тверже, и с возражением подняла руку. – Я не собираюсь никому об этом рассказывать. Правда. Я… я просто хочу забыть об этом.

Он открыл рот и тут же снова закрыл его. Во взгляде читалось удивление напополам с сомнением.

– Это не мое дело, – продолжала я. – И вообще ничье.

Между нами возникла пауза, во время которой мистер Саттон смотрел на меня так пристально, что я даже не знала, куда девать свой взгляд. Было похоже, что он искал в моих глазах ответ, серьезно ли я все это говорю. Наконец он тихо сказал:

– Ты понимаешь, что я в таком случае и дальше буду твоим учителем?

Конечно, я это понимала. И перспектива проводить несколько часов в неделю в одном помещении с Лидией и мистером Саттоном была совершенно непривлекательной. Я могла пойти к директору, но в разговоре с Джеймсом Бофортом он ясно дал мне понять, что будет в таком случае.

К тому же я действительно считала, что личная жизнь мистера Саттона меня не касается.

– Я просто хочу об этом забыть, – повторила я.

Он протяжно выдохнул.

– И ты… не ставишь никаких условий? – Заметив на моем лице возмущение, он быстро добавил: – Я не имею в виду, что ты не сможешь с легкостью сдать мой предмет. Ты знаешь, что ты одна из лучших учениц в классе. Но я думал, что… Я… – Он замолчал, огорченно вздохнув, щеки у него были красные, а в глазах читалось отчаяние. Он вдруг показался мне таким юным, и я впервые задумалась, сколько же ему лет. Я бы дала не больше двадцати пяти.

Я попыталась улыбнуться, но получилось плохо.

– Мистер Саттон, я просто хочу спокойно закончить школу, – сказала я и сунула копию письма себе в рюкзак.

Он ничего не ответил, и я пошла к двери. Там еще раз обернулась.

– Пожалуйста, относитесь ко мне как и прежде.

Он уставился на меня, словно я была каким-то видением, причем нехорошим. Он смотрел с недоверием, и в этом я не могла его винить.

– Спасибо за рекомендательное письмо.

Он сглотнул слюну. Затем кивнул. Я отвернулась и вышла из класса. Затворив за собой дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.

И тут заметила, что я не одна. Какое-то шевеление заставило меня снова открыть глаза.

Рядом стоял Джеймс Бофорт. Он скрестил руки на груди, подошвой уперся в стену. Взгляд его был жестче, чем вчера. От заговорщицкой ухмылки, с которой он пытался всучить деньги, не осталось и следа.

Джеймс оттолкнулся от стены и пошел ко мне. Он шел медленно и выглядел угрожающе. Этот момент растянулся как в замедленной съемке. У меня чаще забилось сердце. Здесь была его территория, а я – непрошеный гость.

Остановившись передо мной, он молча огляделся, и я на мгновение забыла, как дышать. Опомнившись, я заметила, как хорошо от него пахнет. Бадьяном. Пряно и терпко, соблазнительно приятно. Мне захотелось приблизиться к нему, но я быстро вспомнила, кто передо мной.

Джеймс полез во внутренний карман пиджака.

Это помогло справиться со столбняком. Я прищурилась и сверкнула глазами.

– Если ты снова будешь совать мне деньги, я запихну их тебе в рот.

Рука Джеймса секунду была неподвижна, но потом он вынул ее из кармана. В его глазах вспыхнуло что-то мрачное:

– Прекрати корчить из себя мать Терезу и просто скажи, чего тебе надо от моей семьи.

У него был бархатный низкий голос, который странно контрастировал с грубыми словами, которые он произносил.

– От твоей семьи мне ничего не надо, – начала я, радуясь, что у меня за спиной дверь. – Кроме того, я хочу спокойно ходить в школу. А мать Тереза взяла бы деньги и отдала их столовой или нищим на улице. Ну, ты знаешь, любовь к ближнему и все такое.

Джеймс стоял с каменным лицом.

– Тебя это забавляет? – спросил он, в голосе слышалась подступающая ярость. Он сделал еще один шаг ко мне, так близко, что носки его туфель уперлись в мои ботинки.

Еще один миллиметр, и я бы пнула коленом ему в пах – и плевать, что после этого все в Макстон-холле узнали бы мое имя.

– Мне не нужны неприятности, Бофорт, – сказала я как можно спокойнее. – Ни с тобой, ни с твоей сестрой. А особенно мне не нужны ваши деньги. Единственное, чего я хочу – доучиться этот год.

– Ты правда не хочешь денег? – спросил он и посмотрел на меня с таким недоверием, что я невольно подумала, через что же пришлось пройти его семье в прошлом. И с какими людьми иметь дело.

Меня не касается, меня не касается, меня не касается!

– Да, я не хочу твоих денег. – Может, он поверит мне, если я уверенно повторю это несколько раз, глядя ему в глаза.

Казалось, он смотрел на меня целую вечность, изучая мое лицо и угадывая намерения. Затем он исследовал мой рот, подбородок и шею. Его взгляд опускался все ниже и ниже.

Когда он снова поднял глаза, на лице его отразилось понимание. Он немного отступил.

– А, тогда ясно. – Он вздохнул и посмотрел по сторонам. – Где ты это хочешь?

Я не понимала, что он имеет в виду.

– Что?

– Где ты хочешь? – Он почесал затылок. – Думаю, найдется свободная учительская. Есть подходящий ключ. – Он испытующе посмотрел на меня: – Ты как, очень шумная? А то ведь там рядом кабинет миссис Уэйкфилд, а она обычно сидит допоздна.

Я продолжала таращиться на него, пытаясь понять, какого черта ему надо.

– Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь.

Он с ухмылкой поднял одну бровь:

– Да брось ты. Знаю я этот приемчик «не хочу денег».

Он внезапно схватил меня за руку и повел по коридору. Перед нужным кабинетом нашел в брючном кармане ключ и открыл дверь. Джеймс на ходу ослабил галстук свободной рукой.

Где ты хочешь?

Когда мне стало ясно, что он имел в виду под «этим», от ужаса перехватило дыхание. Вцепившись в дверной косяк, я отдернула руку.

– Что это ты устраиваешь? – накинулась я на него.

– Проведем переговоры заново, – ответил он и посмотрел на наручные часы. Они выглядели шикарно: бронзовый корпус на черном ремешке. Наверняка безумно дорогие. – Сегодня еще тренировка. Было бы замечательно, если бы мы поторопились.

Развязав галстук, он начал расстегивать рубашку, придерживая передо мной дверь и взглядом приглашая войти внутрь. Когда я увидела его грудь и постыдно застыла на выразительных мускулах, в мозгу случилось короткое замыкание. В горле пересохло, как в пустыне.

– Ты что, с катушек слетел? – прохрипела я и сделала шаг назад, пока он не снял рубашку.

Джеймс пронзительно посмотрел на меня:

– Не делай вид, будто не понимаешь, что происходит.

Я презрительно фыркнула:

– У тебя не все дома, если ты думаешь, что заставишь меня молчать своей запредельной привлекательностью. Да кем ты себя возомнил?

Он заморгал, явно удивился ситуации. Затем пожал плечами.

Щеки горели. Не знаю, от отвращения или от стыда. Думаю, я испытывала и то и другое.

– Ты абсолютно ненормальный.

Он фыркнул:

– У каждого есть цена, Робин. Назови свою.

– Меня зовут Руби, черт подери! – зашипела я и сжала кулаки. – Сейчас же отвали – вот моя цена. Я не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.

Он сверкнул глазами:

– Ты не можешь допустить, чтобы тебя видели рядом со мной? – Он расставил ударения, издеваясь над их смыслом.

Эта издевка должна была меня разозлить, но я испытывала лишь сострадание. Почти.

– Довольно того, что ты подошел ко мне в столовой. Я не хочу быть частью твоего мира.

– Моего мира, – сухо повторил он.

– Ну, ты знаешь… эти ваши вечеринки, наркотики и прочее. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Вдруг в коридоре послышались шаги. Мое сердце сначала остановилось, но потом забилось очень быстро. Я толкнула Джеймса в кабинет и захлопнула за нами дверь. Затаив дыхание, я надеялась, что шаги проследуют мимо кабинета.

Только не сюда, только не сюда, только не сюда.

Шаги становились все громче, и я зажмурилась. Перед дверью они остановились, но потом стали отдаляться и вскоре окончательно стихли. Я с облегчением вздохнула.

– Ты это серьезно? – Интонация Джеймса была какой-то загадочной, как и его взгляд.

– Да, – ответила я. – Застегни, пожалуйста, рубашку.

Он не торопясь выполнил мою просьбу. Будто хотел усмотреть лазейку, которую я оставила, но ничего не нашел.

– Ладно, договорились.

У меня камень с души упал.

– О’кей. Чудесно. Ну, мне пора домой, родители заждались. – Большим пальцем я показала через плечо на дверь. Он ничего не сказал. Я неловко подняла руку, прощаясь, и повернулась к выходу.

– Я все равно тебе не верю. – От его низкого голоса у меня по рукам пробежали мурашки.

Я нажала на дверную ручку:

– Взаимно.

5

Джеймс

Атмосфера в раздевалке была напряженная, воздух как будто наэлектризовался от переполняющего нас адреналина. Эти минуты перед тем, как тренер произнесет свое напутствие и мы наконец выйдем на поле, – ужасны и в то же время они самые лучшие. Любой исход кажется возможным: победа и поражение, гордость и позор, триумф и разочарование. В это время командный дух сильнее всего и мотивация выше.

Снаружи слышны кричалки одноклассников, как, впрочем, и фанатов противника. Сейчас трудно поверить, что еще пять лет назад в Макстон-холле никто не интересовался лакроссом. Тогда это был спорт для неудачников. Тех, кто не отличился ни в регби, ни в футболе, отправляли в команду лакросса, поэтому она была очень слабой. Толпа дрыщей переходного возраста с прыщавыми лицами и длинными конечностями, которые они не знали, куда девать.

Я тогда подумал: вот будет весело туда записаться. В первую очередь я надеялся этим довести отца до белого каления. И никак не ожидал, что мне может понравиться. Или что уже через несколько недель из-за тщеславия захочется что-то сделать из этой команды. Я убедил друзей перейти к нам, основательно припугнул ректора Лексингтона гневом родителей, если тот не раздобудет нам хорошего тренера, и заказал у нашего лучшего дизайнера разработку спортивной формы.

Впервые в жизни я был так увлечен. И мои старания окупились. Сейчас, спустя пять лет, после многочасовых еженедельных тренировок, после крови, пота, слез, переломанных костей и трех выигранных чемпионатов, мы наконец стали достойны парадной вывески нашей долбаной школы.

Мы из кожи вон лезли, чтобы добиться всего этого. И меня переполняет гордость всякий раз, когда перед игрой я вижу полные решимости лица команды.

Вот как сейчас.

Правда, сегодня внутри резонирует еще одно чувство. Темное и болезненное, приведшее к тому, что мне впервые за все эти годы трудно было надеть на голову защитную экипировку.

Это будет первая игра моего последнего учебного года.

Когда завершится сезон, для меня тоже все будет кончено. Лакросс станет всего лишь частью медленного обратного отсчета, который я не в силах остановить. Как бы я ни старался, все тщетно.

– Ну что? – толкнулся плечом Рэн.

Я с трудом отбросил свои мысли. Еще есть время – впереди целый год, в течение которого я могу делать что хочу. С натянутой улыбкой я повернулся к нему:

– Мы им покажем, этим засранцам из Иствью.

– Чур, МакКормак мой, – быстро отреагировал Алистер, будто только и ждал условного сигнала. – Мне надо с ним поквитаться.

– Алистер, – начал Кеш. Он потирал себе переносицу, в том самом месте, которое в прошлом году было сломано. – Забей на него. – Интонация и многозначительный взгляд Алистера не оставляли сомнения, что они уже не в первый раз говорят об этом.

– Нет, – лаконично ответил он.

МакКормак, которого, к несчастью, звали так же, как и меня, на прошлой игре намеренно ударил Кеша в лицо стиком, как только тот снял шлем. Я до сих пор помню шок, когда Кеш упал на землю. Из носа текла кровь на его трико. И я помню те минуты, когда он лежал перед нами без сознания.

Хотя МакКормака отстранили на следующие три игры, при мысли о разбитом лице товарища во мне закипал гнев – как, очевидно, и у Алистера, который до сих пор решительно смотрел на Кеша.

– Только не совершай опрометчивых поступков, – сказал Кеш, натягивая синее трико. Потом он завязал волосы в высокий небрежный пучок и закрыл шкафчик.

– Ты же его знаешь, – произнес Рэн, с ухмылкой облокотившись на кабинки раздевалки.

– Плевать, если меня отстранят от игры до конца сезона. МакКормак ответит за все. – Алистер похлопал Кеша по плечу.

– Скажи спасибо, что я постою за твою честь.

Прежде чем тот успел убрать руку, Кеш схватил ее и задержал на мгновение:

– Я тебе серьезно говорю.

Алистер сощурил свои янтарного цвета глаза:

– Я тоже.

Они смотрели друг на друга слишком долго, и атмосфера накалилась еще сильнее. Но вмешалось время.

– Поберегите лучше силы для игры, – сказал я таким тоном, что сразу стало понятно, что я обращаюсь к ним не как друг, а как капитан. Две пары разъяренных глаз устремились на меня, но прежде, чем парни успели что-то ответить, я громко хлопнул в ладоши.

Команда тут же собралась посередине раздевалки. Я натянул через голову трико с номером «17». Ткань была такой знакомой, будто она – часть меня. Во мне снова проснулось то мрачное чувство, но я подавил его и попытался сосредоточиться на тренере Фримане, который вышел из своей раздевалки и направлялся к нам. Это был высокий долговязый мужчина, которого из-за его длинных конечностей принимали скорее за бегуна на длинные дистанции или легкоатлета, чем за игрока в лакросс. Он надел кепку на светлые редеющие волосы, поправил козырек и обнял за плечи меня – капитана, и Сирила – заместителя.

Он окинул взглядом команду.

– Для кого-то из вас этот сезон первый, для кого-то последний. Общей целью остается чемпионат, – прорычал он, – все остальное второстепенно. Так что смотрите, не подкачайте.

Тренер Фриман у нас не особо красноречив, но пары его слов достаточно, чтобы вызвать в наших рядах громкие, одобрительные вопли.

– Этот сезон должен стать лучшим в истории Макстон-холла, – прибавил я чуть громче, чем тренер. – Согласны?

Парни дружно крикнули в ответ, но Сирил посчитал их ответ недостаточно громким. Он приложил ладонь к уху:

– Согласны?

Рев на этот раз стоял такой, что у меня зазвенело в ушах – идеально.

После этого мы надели шлемы и взяли стики. Путь из раздевалки по узкому туннелю был похож на погружение под воду – шум снаружи доносился приглушенно, как будто мне давило на уши. Я сильнее сжал клюшку и вывел команду на поле.

Трибуны ломились. Люди ликовали, когда мы выбегали на поле, и чирлидерши танцевали. Из динамиков громко гремела музыка, от которой земля дрожала под ногами. Я пропускал свежий воздух через легкие и впервые за последние недели чувствовал себя таким живым.

Пока запасные игроки вместе с тренером направлялись к краю площадки, мы выстроились в центре поля лицом к лицу с командой противника, которая выглядела не менее воодушевленной.

– Это будет игра что надо, – сказал стоящий рядом Сирил, озвучив мои мысли.

Пока мы ждали судью, я оглядел трибуны. Отсюда я мало кого мог разглядеть, разве что Лидию. Она, как и всегда, сидела с подругами на самом верху и вела себя так, будто ее мало интересовало это зрелище. Я посмотрел на край поля, изучая запасных игроков другой команды, потом на их тренера, который как раз шел поприветствовать Фримана.

Тут мое внимание привлекла девочка, которая подошла к тренерам. Обменявшись с ними парой слов, она показала им что-то у себя в руках. Подул ветер, и за ее волосами я смог разглядеть лицо.

Я не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.

Это воспоминание было как удар под дых. Такого мне еще никто не говорил.

Как правило, все совсем наоборот. Люди любой ценой стремятся быть замеченными рядом со мной. С первого дня, как я пришел в эту школу, одноклассники ходили за мной по пятам и пытались добиться внимания. От этого никуда не деться, если твоя фамилия Бофорт. С тех пор, как родственники со стороны мамы сто пятьдесят лет назад основали модный дом традиционной мужской одежды и по мере развития создали многомиллиардный бизнес, не было ни одного человека в стране, кто бы не знал нашей фамилии. «Бофорт» ассоциируется с богатством. С влиянием. Могуществом. И в Макстон-холле достаточно людей, которые думают, что я мог бы дать им все это – или хотя бы малую часть, – если они как следует будут льстить.

Мне не хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать все случаи, когда после бурной вечеринки мне подсовывали эскизы костюмов. Сколько раз со мной заговаривали под каким-нибудь предлогом, чтобы во время беседы невзначай уточнить контактные данные родителей. Как часто пытались попасть в круг моих друзей, чтобы потом передавать прессе инсайдерскую информацию обо мне и Лидии. Снимок с шестнадцатого дня рождения Рэна два года назад, на котором я нюхаю наркотики, – лишь один из многих примеров. Не говоря уже о том, что пришлось пережить Лидии.

Поэтому я тщательно выбираю друзей. Рэну, Алистеру, Сирилу и Кешу не нужны мои деньги – этого добра у них и так хватает. Алистер и Сирил происходят из староанглийской аристократии, отец Рэна сделал состояние на акционерных предприятиях, а папа Кеша успешный кинопродюсер.

Люди ищут нашего внимания.

Все, кроме…

Мой взгляд остановился на Руби. Ее темные, растрепанные ветром волосы поблескивали в лучах солнца. Она боролась со своей челкой, приглаживая ее рукой, хотя это было бесполезно: через несколько секунд волосы снова раздувало ветром. Я абсолютно уверен, что никогда не видел ее до этого инцидента с Лидией. Интересно, почему.

Я правда не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.

Все в ней вызывало во мне недоверие – особенно ее пронзительные зеленые глаза. Так и хотелось подойти к ней, чтобы понять: она и на других людей смотрит так же, как на меня, с огнем и презрением во взгляде?

Эта девочка видела, как моя сестра обжималась с учителем. Интересно, какие у нее намерения. Выжидает нужного момента, чтобы взорвать бомбу? Это был бы далеко не первый кричащий заголовок о моей семье.

У Мортимера Бофорта роман с двадцатилетней!

Корнелия Бофорт впала в депрессию!

Зависимость его погубит? Джеймс Бофорт – наркоман!

После ужина с сотрудницей отцу приписали интрижку, а после ссоры родителей поставили маме диагноз – тяжелая депрессия. Из меня они сделали торчка на грани передоза, которого надо спасать. Трудно даже представить, что учудят журналисты, если разнюхают про Лидию и мистера Саттона.

Я продолжал смотреть на Руби. Она достала из рюкзака фотоаппарат и засняла рукопожатие тренеров. Мои перчатки скрипнули, так сильно я сжал клюшку. Я неправильно оценил Руби. Не знаю, правду ли она мне сказала и не скрывается ли за этим всем холодный расчет.

Может, надо было предложить ей больше денег. Или ей нужно что-то другое, и она выжидает удобный момент, чтобы потребовать…

То, что судьба моей семьи – в частности Лидии – в руках этой девчонки, мне совсем не нравилось.

Я не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.

Посмотрим.

Руби

Я ног под собой не чувствую.

Лакросс – быстрый спорт. Мячик летает от одной клюшки к другой. Я с трудом успеваю за ним следить, чтобы сделать снимок. Мне с самого начала надо было признать, что без Лин у меня не получится задокументировать игру. Обычно мы делим между собой репортажи о спортивных состязаниях: одна записывает ход игры, а другая фотографирует. Но сегодня Лин опять по вызову мамы срочно отправилась в Лондон, и мы не успели найти ей замену из группы по организации мероприятий.

Поскольку репортажи про команду лакросса набирают в нашем блоге больше всего просмотров, мы не хотели от него отказываться. Проблема в том, что для репортажа с заголовком «Макстон-холл против Иствью – схватка гигантов» мне надо ясно понимать, что, собственно, происходит на поле. Но среди криков игроков, громких наставлений тренеров и ликования зрителей довольно трудно уловить ход игры и уж тем более сделать пригодные снимки. Особенно учитывая то, что мне приходится иметь дело с фотоаппаратом, которому не меньше десяти лет.

– Проклятье! – взревел рядом со мной тренер Фриман так, что я вздрогнула.

Я подняла глаза на поле и поняла, что пропустила второй гол от Иствью. Вот черт. Лин меня убьет.

Я протиснулась поближе к тренеру. Когда смотришь игру вживую, а не по телевизору, нет мгновенного повтора момента, но, может, тренер хотя бы объяснит, что происходит. Но не успела я открыть рот, как он снова начал вопить:

– Пасуй же, черт возьми, Эллингтон!

Я обернулась на поле. Алистер Эллингтон мчался в сторону противника так быстро, что я даже не успела бы это сфотографировать. Он попытался протиснуться между двух защитников, но на пути откуда ни возьмись возник третий игрок. Эллингтон хоть и был чертовски проворным, но довольно маленьким в сравнении с другими парнями. Даже я понимала, что против троих у него нет никаких шансов.

Один из защитников во время бега сильно пихался. Эллингтон устоял на ногах, но его отбросило по скользкой траве на добрых полметра.

– Отдай пас! – закричал тренер.

Алистер снова уперся в соперника, даже мне на другом конце поля было слышно, как они поносят друг друга. И без того напряженное тело Алистера вдруг совсем закаменело, и на секунду показалось, что он и его соперник застыли в одной позе. Тренер Фриман уже набрал в грудь воздуха – видимо, чтобы выкрикнуть очередное указание, но тут Алистер замахнулся клюшкой и ударил противника в бок.

Я в ужасе замерла. Алистер снова нанес удар, на этот раз в живот противнику. Тот закричал от боли и упал на колени. Другой защитник набросился на Алистера, повалил на землю и принялся колотить, не снимая перчаток. Алистер и его ударил клюшкой. Прозвучал пронзительный звук свистка, но потребовалась помощь нескольких человек, чтобы растащить дерущихся. Я услышала низкий голос Джеймса Бофорта. Он кричал на Эллингтона. И я могла себе представить, что он как капитан команды сейчас с удовольствием оторвал бы ему голову.

Рядом со мной без остановки чертыхался тренер Фриман. Из всех его ругательств «проклятое дерьмо» было самым безобидным. Он снял кепку и принялся рвать на себе волосы с такой яростью, что мне показалось, будто пара клоков упала на землю. Вскоре судья удалил Алистера с поля.

Он подошел к нам на край площадки, снял с головы шлем и вынул изо рта капу. Все это небрежно бросил на землю.

– Что, черт возьми, случилось, Эллингтон? – прорычал тренер.

Я аккуратно попятилась, чтобы не попасть под горячую руку.

– Говнюк заслужил, – ответил Алистер. Его голос был совершенно спокойным, будто он и не участвовал в драке.

– Ты…

– Отстранен от следующих трех игр? – Алистер пожал плечами. – Если вы думаете, что так будет лучше для команды, то на здоровье.

Он не спеша прошел мимо тренера, бросил клюшку на землю и начал снимать перчатки. Заметив мой взгляд, остановился.

– Что? – вызывающе спросил он.

Я отрицательно помотала головой.

К счастью, судейский свисток избавил меня от необходимости отвечать. Как можно быстрее я вернулась на свою исходную позицию. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться, где теперь мяч – а он был у клюшки Рэна Фицджеральда. Рэн не такой быстрый, как Алистер, но зато сильный. Он плечом сбил с пути игрока Иствью, но мяч у него отобрали. Однако Бофорт догнал противника и перехватил мяч.

Я недовольно скривилась, настолько хорош был Бофорт. Даже чертовски хорош. Он двигался проворно, подстраивался под шаг противника и не щадил никого, кто вставал на его пути. Из-за шлема я не видела лица, но не сомневалась, что он получает огромное удовольствие от игры. Когда Джеймс на поле, кажется, будто он всю жизнь только и делал, что бегал сквозь толпу соперников с клюшками.

– А ты что тут делаешь? – внезапно раздался позади голос Алистера. Он не только заставил меня вздрогнуть, но и напомнил, зачем я здесь, собственно, нахожусь. Я быстро раскрыла блокнот.

– Я пишу репортаж об игре для Макстон-блога, – сказала я, не поднимая глаз. – Как зовут защитника, который отнял мяч у Рэна?

– Харрингтон, – ответил Алистер. Я чувствовала на себе его взгляд, а тренер Фриман в это время произносил очередную ругательную тираду. Видимо, пока я была занята записями, Бофорт упустил мяч. Иствью снова завладели игрой.

– Давай, Кеш, – тихо произнес Алистер.

Нападающий Иствью подпрыгнул на полметра вверх, чтобы схватить мяч. Приземлившись, он сделал два коротких шага и мощным движением бросил мяч вперед. Все произошло так быстро, что я сначала не поняла, попал он в сетку или нет. Но когда Кешав поднял клюшку вверх, на трибунах со стороны Макстон-холла раздалось громкое ликование. Похоже, тихое заклинание Алистера помогло – он поймал мяч.

– Давай-ка я постою рядом, пока ты пишешь репортаж, – сказал Алистер в тот момент, когда я записывала в блокнот: «Кешав поймал мяч на последней секунде».

Я недоверчиво взглянула на него. Первый раз я видела его вблизи.

– Ты без причины побил другого игрока. Как мне оправдать твои действия?

По его лицу пробежала тень, когда он снова посмотрел в сторону Кешава:

– Кто сказал, что не было на то причины?

Я пожала плечами:

– Со стороны это выглядело так, будто ты не очень-то думал о том, что делаешь.

Алистер высоко подняв бровь:

– Я месяцы ждал момента, чтобы начистить морду МакКормаку. И как только он раскрыл свой рот и начал оскорблять моих друзей, у меня появился отличный повод.

Он смахнул упавший на лоб светлый локон. Тут его взгляд остановился на моих записях. Он поморщился:

– Как ты собираешься это расшифровывать, когда будешь писать статью? Это же невозможно прочитать.

Я хотела поспорить, но он был прав. Обычно у меня нормальный почерк, а если постараюсь, даже красивый. Но с той скоростью, с которой я записывала ход игры, сделать пометки разборчивыми не представлялось возможным. Получились ужасные каракули.

– Обычно мы вдвоем. – Я начала оправдываться, хотя мне было все равно, что Алистер Эллингтон подумает о моем почерке. – А это не так-то просто, одновременно фотографировать и следить за игрой, чтобы потом все записать.

– А почему ты просто не сняла игру на видео? – Звучало так, будто он и правда был заинтересован, а не искал повод посмеяться надо мной.

Я ничего не ответила и подняла фотоаппарат.

Алистер снова поморщился:

– Сколько же лет этой штуковине?

– Думаю, мама купила его перед рождением моей сестры, – ответила я.

– А сколько лет твоей сестре? Пять?

– Шестнадцать.

Алистер заморгал, потом расплылся в улыбке. Сейчас он выглядел совсем не как жестокий игрок в лакросс, несколько минут назад избивший человека клюшкой. Скорее как… ангел. У него были красивые, правильные черты лица, обрамленные светлыми кудрями – он казался абсолютно безобидным. Но я знала, что это не так. Алистер считался одним из лучших друзей Джеймса Бофорта – а значит, он точно не безобиден.

– Подожди минуту, – вдруг сказал он, повернулся и исчез в проходе, ведущем к раздевалкам. Не успела я сообразить, что парень задумал, как он уже стоял передо мной, держа в руках черный айфон.

– В нем хотя и маловато памяти, чтобы снять всю игру, но я могу сделать несколько снимков, – заявил он. Алистер разблокировал экран, открыл камеру и направил объектив на поле. Заметив, что я стою не шевелясь, он поднял бровь:

– А ты смотри за игрой, а не на меня.

Я была так удивлена, что перестала следить за ходом важнейшей игры.

– Ты хочешь помочь?

Он пожал плечами:

– Мне все равно больше нечего делать.

– Это… очень мило с твоей стороны. Спасибо.

– Я старалась, чтобы эта фраза не звучала слишком недоверчиво, но у меня не получилось. Я поверить не могла, что это брат Элейн Эллингтон. Элейн бы не взялась мне помогать. Только высмеяла бы за фотоаппарат и позаботилась о том, чтобы на следующий день об этом знали все.

Я еще какое-то время поглядывала на Алистера краем глаза. Он, казалось, всерьез подошел к новой задаче. Он делал один снимок за другим и лишь изредка опускал телефон, чтобы прокричать команде что-нибудь приободряющее или поругать противников.

Я полностью погрузилась в записи, теперь это было намного легче сделать. Когда к нам подошел тренер Фриман, я сначала подумала, что он хочет прогнать Алистера за плохие слова в адрес нападающего Иствью. Но вместо этого он встал рядом со мной и начал объяснять ход игры и подсказал названия некоторых маневров.

До конца матча оставалось десять минут, пошел дождь. Но это обстоятельство еще больше приободрило болельщиков и игроков. После того, как Макстон-холл решил исход игры благодаря пасу от Сирила Веги к Бофорту, фанаты, казалось, просто слетели с катушек. Тренер издал звериный крик, повернулся к ним и поднял вверх сжатые кулаки.

Я быстро закрыла блокнот и сунула его в рюкзак. Волосы у меня намокли, а челка прилипла ко лбу. Поправлять ее было бессмысленно, а зачесывать назад совершенно не хотелось, так как я унаследовала от отца довольно высокий лоб.

Игроки один за другим трусцой покидали поле, и каждый давал Алистеру «пять» – все, кроме Кешава, который сразу направился к раздевалке, даже не взглянув в его сторону. На лице Алистера промелькнула эмоция, которую я так и не смогла разгадать. Улыбка на мгновение сошла на нет, а взгляд помрачнел и стал будто непроницаемым. Но потом Алистер моргнул, и радостное выражение лица вернулось так быстро, что я подумала: мне все привиделось.

Алистер снова заметил мой взгляд и удивленно поднял брови.

– Спасибо еще раз, – быстро сказала я, чтобы его опередить. Я не знала, будет ли он так же любезен со мной, когда рядом окажутся друзья, и мне совсем не хотелось это проверять. – За снимки.

– Не за что. – Он потыкал в сенсорный экран телефона и протянул его мне. На экране был открыт режим набора номера. – Введи свой, чтобы я скинул тебе фотографии.

Я взяла телефон. Но прежде чем успела набрать свой номер, раздался голос, уже так хорошо мне знакомый:

– Что это вы тут делаете?

Я опешила.

Передо мной стоял Джеймс Бофорт. Он промок до нитки: от дождя русые волосы потемнели и упали на лоб, отчего черты лица его стали еще более угловатыми. В одной руке он держал клюшку, в другой шлем, и, похоже, не особо волновался, что вода стекала с лица, по плечам и дальше смешивалась с грязью, налипшей на трико во время игры.

Я невольно уставилась на его мокрое тело. Этот вид пробудил во мне что-то, не имеющее ничего общего с чувством недоверия и неприязни. И хотя я впервые испытывала нечто подобное, я точно знала, что Джеймс Бофорт – последний человек, к которому я бы хотела это испытывать.

Я решительно отбросила все мысли о том, что это могло бы значить, и попыталась выглядеть как можно более безразличной.

К счастью, Алистер ответил первым:

– Она пишет статью об игре для блога Макстон. – Он взял из моих рук телефон, посмотрел на номер и на имя, под которым я его сохранила. Сомневаюсь, что он до этого знал, как меня зовут. – Я позже пришлю тебе снимки, Руби.

– Супер, большое спасибо, – поблагодарила я, хотя мысленно уже была готова к тому, что он, скорее всего, ничего не пришлет. Как бы сильно он ни удивил меня за последние тридцать минут, он все равно оставался Алистером Эллингтоном.

– Пойду посмотрю, как злится Кеш…

– Он очень зол, – сказал Джеймс и холодно посмотрел на своего друга и на товарищей по команде. – Так же, как и я и все остальные. Я тебе говорил, чтоб ты не трогал МакКормака.

– А я тебя не слышал. – Алистер пожал плечами: – Может, ты и мой капитан, Джеймс, но не моя мама. – Это звучало так, будто ему было абсолютно безразлично, что о нем думает Джеймс, но затем он похлопал его по плечу, и это выглядело как извинение. После этого он повернулся и пошел в раздевалку.

Взгляд Джеймса снова упал на меня. Он был еще холоднее, чем обычно. Была ли я тому виной или короткая ссора с Алистером – не знаю. Мне хотелось как можно скорее убраться отсюда.

– Что это значит? – спросил он.

В один миг дождь показался совсем ледяным.

– Не знаю, о чем ты, – произнесла я смелее, чем чувствовала себя на самом деле.

Он издал короткий звук, похожий на смех. Или на лай? До конца не уверена. Я заметила, что его поза стала жестче, а выражение лица еще более решительным.

– Отвяжись от моих друзей, Руби.

Я и слова не успела сказать, как он вдруг быстро обошел меня сбоку и направился в сторону раздевалки, пока зрители на трибунах продолжали ликовать.

6

Джеймс

– Тухлая вечеринка. – Рэн сделал большой глоток из фляжки и передал ее Сирилу, который стоял рядом, облокотившись на балюстраду, с таким же брезгливым выражением на лице.

Под нами был Вестон-холл – выдающийся, роскошный танцевальный зал с типичными для Макстон-холла окнами в ренессансном стиле, паркетом с плетеным узором и лепниной на стенах. Как и весь остальной кампус, этот зал переносил тебя в атмосферу пятнадцатого века, по крайней мере, обычно переносил.

Но в этот вечер возникло ощущение, что ты попал на детский утренник. С оформлением промахнулись, а шведский стол составляли детский пунш и закуски в стеклянных баночках, украшенных бантиками. Музыка была ужасной. Чем занимался диджей за своим пультом, для меня остается загадкой. Между песнями – никаких переходов, не раз думалось, что он просто включил плейлист в Spotify и нажал «перемешать». Я все ждал, что общее раздражение обрушится на этого дилетанта. Кроме того, гости не совсем понимали, как нужно было одеться на вечеринку. Одни переусердствовали, другие пришли в чем были.

И в целом вечер оказался полным провалом. Казалось, кто-то хотел привнести в Макстон-холл чего-то новенького, но не смог полностью отказаться от традиций. Получилась странная мешанина из благородства и инноваций, которая путала гостей и душила любую искорку веселья.

– Ой, да ладно. Все не так уж и плохо, – прервал мои мысли Алистер. Он засунул руки в карманы и покачался на ступнях, не сводя глаз с танцпола, где стояли всего два-три человека.

– Ты единственный, кому нравится эта вечеринка, – закатил глаза Кеш.

Алистер пожал плечами:

– Потому что она забавная.

Кеш скривил рот. Он взял у Сирила фляжку и, не отпивая, передал мне.

– Погоди, еще будет весело. – Я позволил себе сделать большой глоток виски и наслаждался тем, как он обжигает мое горло.

Рэн смотрел то на меня, то на Алистера. Потом выпучил глаза:

– Ты что-то задумал?

Я не ответил, лишь слегка пожал печами, но Алистера, как всегда, выдала мимика. Не обязательно знать его хорошо, чтобы по лицу догадаться: он что-то замышляет. Парня выдавали хитро сверкающие глаза и напряженная поза.

– Не могу поверить. Ты что-то задумал, ему рассказал, а мне нет? – Рэн с упреком указал пальцем сперва на Алистера, потом на меня. – И это называется лучший друг? Да это предательство.

Я ухмыльнулся:

– Предательство?

Он энергично кивнул:

– Государственная измена. Преступление против братства, связывающего нас с детства.

– Чушь собачья.

За скупой ответ я получил боксерский удар в плечо.

– Взгляни на это с другой стороны, Рэн: он приготовил для тебя крутой сюрприз, – сказал Алистер и ущипнул Рэна за щеку. Тот скривился:

– Надеюсь, он удастся.

Язык у него уже заплетался, хотя фляжка обошла нас по кругу всего три раза. Тем не менее, когда Рэн опять схватился за фляжку, я не стал ее отнимать. Конечно, позорно пить дорогой виски Bowmore вот так, а не из хрустальных бокалов, но на вечеринках в Макстон-холле алкоголь наливают только родителям или давним выпускникам. Ученикам строго запрещено даже приближаться к бару. Разумеется, нас это никогда не останавливало, мы умели самостоятельно организовать себе веселье, а большинство учителей закрывали глаза на то, что мы пьяные. Самое серьезное, что мы за это могли получить, – замечание.

Мои родители ежегодно жертвуют столько денег, что школе ничего не остается, как закрыть на нас глаза. Дирекция просто не может себе позволить потерять расположение – наше или наших друзей.

– А куда запропастилась Лидия? – спросил Сирил. Он хотел, чтобы фраза прозвучала легко и несерьезно, но нас не провести. Сирил уже много лет влюблен в мою сестру. Но после того, как два года назад у них что-то было, дела стали совсем плохи. Лидия, всегда думающая только о себе, бросила его через пару недель, даже не беспокоясь о том, что Сирил по уши в нее влюблен и что она разбила ему сердце.

Мне его было прямо-таки жаль. Если подумать, за два года он больше ни с кем не встречался и наверняка все еще тоскует по ней.

– Ты не находишь, что тебе пора… ну не знаю… двигаться дальше? – спросил Алистер.

Ледянисто-голубые глаза Сирила метнули в Алистера испепеляющий взгляд.

– Лидия еще днем уехала к подруге, думаю, она будет позже, – ответил я, чтобы не усугублять ситуацию. Всякий раз, когда мы заводим разговор на тему Лидии, Сирил чувствует себя ужасно оскорбленным.

Он ни при каких условиях не должен знать, что у моей сестры было что-то с недоучителем.

Тут я вспомнил, что мне надо бы еще перекинуться словечком с мистером Саттоном. Если этот подонок не оставит сестру в покое, я превращу его работу в Макстон-холле в ад.

Я жалел, что до сих пор не взялся за него. Но сначала надо было убедиться, что Руби будет держать язык за зубами. Прежде всего потому, что в этой девочке есть что-то, вызывающее во мне сомнения.

Два дня назад мы встретили ее в коридоре, когда шли с Лидией на философию. Сестра сразу же опустила глаза, а я уставился на Руби. Наши взгляды пересеклись, но уже через мгновение она смотрела сквозь меня, как через стекло. Я же, наоборот, следил за ней, пока мы не разминулись. Мне особенно запомнилась ее гордая осанка. То, как крепко Руби сжимала в руках папку, целеустремленная походка и поднятый вверх подбородок… Она выглядела так, будто шла на бой.

Я автоматически начал искать Руби глазами. Мой радар, должно быть, как-то был настроен на нее, потому что в толпе из сотни людей я отыскал ее за несколько секунд. Я облокотился на перила балюстрады и слегка наклонился.

Руби стояла у края шведского стола и что-то быстро записывала на планшете с зажимом для бумаги. Она подняла глаза, осмотрелась и продолжила писать. Потом резко развернулась и подбежала к музыкальной установке, за которой стоял диджей. Она показала ему записи.

В моей голове что-то щелкнуло.

О, черт.

Должно быть, она в команде оргкомитета.

У меня задрожали уголки губ. Это было бы забавно.

Руби сказала диджею еще что-то, и тот кивнул. Затем она пересекла танцпол и вернулась на свое место возле шведского стола, оказавшись немного в стороне от гущи событий. Она опустила руку в вырез темно-зеленого платья и достала оттуда телефон. Что-то набрала на нем и убрала назад. В этот момент к ней подошел какой-то тип в костюме.

Когда я понял, кто это, то невольно сжал деревянные перила.

Грэхем Саттон.

Помимо того, что для меня всегда подозрителен всякий, кто приближается к моей сестре, при виде Саттона сработали сразу несколько тревожных звоночков. Особенно теперь, когда я видел, как он разговаривает с Руби. Она хотя и избегала его взгляда, но не выглядела особо сердитой.

Я прищурился, мысленно проклиная себя за то, что стою здесь наверху, а не у шведского стола, где мог бы слышать, о чем они говорят. Может быть, о чем-то банальном вроде организации мероприятий. Или обсуждают мою сестру.

Что, если эти двое заодно? Что, если Саттон о чем-то договорился с Руби? Эта мысль еще не приходила мне в голову, и я сомневаюсь, что сестра это учла. Лидия так и не сказала, как получилось, что она спуталась с учителем, но я достаточно хорошо знаю ее, чтобы понять: этот мужчина нечто большее, чем источник адреналина.

Во мне зародилась неукротимая потребность защитить Лидию. Не раздумывая, я достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Разблокировал, смахнул пальцем по экрану влево, чтобы открыть камеру.

В углу, где стояли Руби и мистер Саттон, было темно. Он положил руку ей на плечо и при разговоре слишком близко наклонился к ее лицу. Только присмотревшись, можно было заметить, что Руби держит свои записи, и они оба туда смотрят. Очевидно, они разговаривают об организации вечеринки.

В жизни это выглядит совершенно безобидно. Но на экране телефона – благодаря удачному ракурсу и хорошей обработке – все можно будет истолковать совсем иначе. Я сделал снимок. Несколько раз подряд.

– Что ты там делаешь? – спросил Алистер у меня за спиной. Он взглянул через мое плечо на экран телефона.

– Подстраховываюсь, – ответил я.

Он наморщил лоб:

– Что ты имеешь против нее?

Я сделал глубокий вдох. Сейчас бы Bowmore побольше, чтобы отключить голову. Это мне не удается уже несколько дней.

– Она видела кое-что, чего ей нельзя было видеть.

Алистер какое-то время смотрел на меня, обдумывая услышанное, потом кивнул:

– О’кей.

– Если она расскажет об этом кому-нибудь, у Лидии будут серьезные неприятности.

Он посмотрел вниз на Руби, которая все еще разговаривала с мистером Саттоном.

– Я понял.

Сделав последний снимок, я убрал телефон во внутренний карман пиджака. И потом уставился на входную дверь зала:

– А вот и мои гости.

По лицу Алистера расплылась ухмылка:

– Шоу начинается.

Руби

Вечеринка в полном разгаре. В одиннадцать часов в Макстон-холл прибыли гости, они ели и пили, общались и танцевали. До сих пор все шло как надо, и ректор Лексингтон поздравил нас с Лин с удавшимся вечером. У меня гора с плеч свалилась, и я уже подумывала, не пойти ли мне на танцпол и немного оторваться. Но я отпустила Дугласа и Камиллу, а кто-то из нас должен присматривать за шведским столом, чтобы никто не додумался подмешать в пунш алкоголь.

Первые два часа вечеринки танцпол был пуст, и я начала волноваться. Но Киран, который отвечал в нашей команде за музыку, сказал, что это нормально. И оказался прав. Уже через полчаса гости танцевали под ремиксы песен из популярного хит-парада, которые лично мне совсем не нравились, но здесь, кажется, пошли хорошо.

Я осмотрелась. Многие лица были мне незнакомы, но так и задумано. Главная цель вечеринки – собрать выпускников, найти спонсоров и привлечь родителей потенциальных учеников. Ректор Лексингтон первым делом объяснил мне это, когда я два года назад вызвалась работать в оргкомитете. Развлечение учеников – второстепенная задача мероприятия.

Внезапно погас свет. Музыка тоже смолкла.

На секунду я замерла, но потом быстро полезла в бюстгальтер и достала оттуда телефон.

– Черт, черт черт, – бормотала я, пытаясь включить фонарик.

По залу прошел шепот недовольства, который эхом отозвался у меня в голове. Эта вечеринка должна была пройти идеально. Ни в коем случае нельзя допустить срыва. Даже если сломается электрогенератор – отвечать за это придется мне и Лин, и я уже мысленно выслушивала речь разочарованного мистера Лексингтона о важности планирования и умении все предусмотреть, а также об уроне репутации, который мы нанесли школе.

Я сразу стала протискиваться мимо шведского стола. Искать Лин бессмысленно, надо срочно бежать к коменданту Джонсу и вести его в подвал, к электрощитку…

Свет снова зажегся. Я облегченно выдохнула и приложила руку к бешено бьющемуся сердцу. Затем повернулась и увидела за диджейским пультом Джеймса Бофорта, сердце тут же ушло в пятки.

Он поговорил с диджеем и сунул что-то ему в руку. Думаю, деньги. Я стиснула зубы. Я стояла слишком далеко, чтобы быстро туда добраться. Я взглянула на танцпол. Некоторые гости озадаченно смотрели по сторонам, видимо, хотели понять, почему нет музыки. Другие направились к шведскому столу или к бару.

То, что среди них оказались незнакомые мне люди, не имеющие отношения к Макстон-холлу, я заметила, когда было уже слишком поздно.

– Друзья, – раздался голос диджея. – Я только что узнал, что для вас приготовили особый сюрприз. Вы готовы?

Во мне все перевернулось. Я заметила Лин и Корана на другом конце танцпола. Они стояли, белые как мел, и не двигались.

– Приятного отдыха!

Свет приглушили, и зал погрузился в полумрак. Когда музыка вновь заиграла, по толпе пробежал шепот удивления. В зазвучавшей музыке считывались глубокие басы и медленный бит, от которого начали дребезжать люстры. Я уставилась на танцпол. Несколько мужчин и женщин танцевали очень откровенно. Атмосфера в зале резко поменялась. Я уже хотела подойти к Бофорту, чтобы призвать его к ответу, но кто-то схватил меня за руку.

– Ты Руби Белл? – спросил незнакомый парень. Я рассеянно кивнула. На другом конце зала одна из девушек схватила мистера Саттона и мистера Кабота и потащила их на середину танцпола.

– Вот тебе подарок от твоего друга Джеймса Бофорта, – продолжил парень и подсунул мне стул так, что я на него упала. Я удивленно таращилась по сторонам.

Голубоглазый юноша лет двадцати, со светло-русыми, зачесанными назад волосами. Он встал передо мной… и начал танцевать. У меня в горле пересохло. Голова отключилась. Я не могла поверить в происходящее. Парень сначала медленно снял пиджак, затем бодро развязал черную бабочку. Когда он ее развязал и бросил назад в толпу, несколько женщин завизжали от восторга. Стриптизер стал играть своими подтяжками и, улыбаясь мне, медленно снял одну лямку с плеча. Затем он плавно развернулся и резко отпустил вторую лямку, так, что она хлопнула его по груди. Потом он наклонился ко мне и начал покачивать бедрами в такт мелодии.

– Не хочешь помочь, Руби? – прошептал он, взяв мою ладонь в горячую руку и потянул ее к подтяжке.

– Давай же, смелее! – выкрикнул кто-то из толпы.

Это привело меня в чувства.

Я вскочила. Парень отпрянул. На долю секунды мне показалось, что он смутился, но тут же на его лице снова появилась манящая улыбка. Недолго думая, он сам снял подтяжку и продолжил шоу как ни в чем не бывало.

Я посмотрела на танцпол, и мое сердце остановилось. Две молодые женщины танцевали перед мистером Каботом. Кроме блестящих трусиков и тонких кружевных бюстгальтеров на них ничего не было.

Это мог быть мой худший ночной кошмар, от которого я должна в любой момент проснуться в холодном поту. Но когда я увидела Алистера Эллингтона, на коленях у которого сидел мужчина и точно так же стягивал с себя подтяжки, а затем привлек помочь расстегнуть на себе рубашку, я поняла – это реальность.

Я в ярости повернулась и увидела Джеймса Бофорта. Он стоял в углу и наблюдал за происходящим. В руке он держал стакан с темной жидкостью, а на лице его застыло блаженное умиротворение. В следующее мгновение наши взгляды встретились. Он с улыбкой приподнял стакан, приветствуя меня. Я ясно понимала, что сейчас будет правильно найти Лин и вместе пойти к учителям, чтобы как можно скорее прекратить это безумие. Но мне так хотелось напакостить Джеймсу, сделать ему больно. И хотя мне хотелось этого больше всего на свете, я все же одумалась.

Я еще успею сделать Джеймсу Бофорту больно. И я даже знаю как.

7

Джеймс

В понедельник только и было разговоров, что о прошедшей вечеринке. Онлайн-форум школы за выходные просто взорвался от комментариев: все делились фото и видео, а когда мы шли по коридору, ученики хлопали нам и благодарили за удавшийся вечер. Акция не только вылилась в громкий заголовок в школьной ежедневной газете, но и обсуждалась в других школах Англии.

Родители, конечно, не поверили ни единому моему слову, когда я их уверял, что не имею к этому происшествию никакого отношения, но в результате больше злились на Лидию, которая так и не появилась на вечеринке.

В общем, вечеринка пользовалась большим успехом.

По крайней мере до того момента, пока громкоговорители в коридорах не известили всю школу:

«Джеймс Бофорт должен немедленно явиться в кабинет ректора Лексингтона».

Этого я и ждал. Лексингтон еще во время общего собрания, которое обычно проходит в Бойд-холле по понедельникам, высказал свое разочарование по поводу инцидента и многозначительно напомнил ученикам о кодексе Макстон-холла. Каждый раз одно и то же: мы устраиваем какую-нибудь фигню, он говорит на собрании перед всеми, как он потрясен, вызывает нас к себе в кабинет, чтобы сделать последнее предупреждение, и через пять минут снова отпускает.

– Посмотрим, прочитает ли он и в этот раз ту же самую лекцию, – сказал Рэн и обнял меня за плечи, прижав к себе. – Не давай себя в обиду.

– Никогда, – ответил я, попрощался с ним и с другими и поплелся к кабинету ректора. Когда я зашел в приемную, секретарша молча указала мне на дверь.

Я без промедлений постучался.

– Войдите.

Я вошел и закрыл за собой дверь, а потом замер. У ректорского стола стоял тренер Фриман, а перед ним сидела… Руби. Она взглянула на меня через плечо и отвернулась.

– Вы хотели со мной поговорить? – спросил я. Их присутствие немного удивило.

Лексингтон указал на место справа от Руби:

– Садитесь. – Тон был не таким, как всегда. Обычно при разговоре со мной ректор казался нервным и раздраженным, как будто все это слишком ему докучает и он хочет поскорее вернуться к более важным делам. В этот раз его голос звучал пугающе спокойно. Даже морщины на лице казались глубже, чем обычно. Кажется, я попал под его горячую руку.

Я опустился на стул перед письменным столом.

– Это правда, что вы пригласили на наш праздник в минувшие выходные… – Он откашлялся. Очевидно, искал приличное для присутствующих слово. – Эстрадных артистов, которые учинили безобразие?

При словах «эстрадные артисты» я еле сдержался, чтобы не засмеяться.

– Зависит от того, кого вы имеете в виду под «эстрадными артистами», сэр, – важно произнес я. – Клянусь, к диджею я не имею никакого отношения.

Лексингтон кивнул и посмотрел на меня так холодно, что стало неловко.

– Вы полагаете, что это все шуточки, мистер Бофорт?

Я неуверенно пожал плечами:

– В какие-то дни да, сэр.

Руби возмущенно фыркнула. Я посмотрел на нее, но она тут же отвела взгляд.

Ректор Лексингтон склонился над темным столом из красного дерева. Свет с улицы освещал лишь половину его лица. Воцарившееся молчание вдруг показалось мне каким-то таинственным.

– Скажите, мистер Бофорт, как, по вашему мнению, этот инцидент отразится на репутации школы?

Над ответом пришлось немного подумать.

– Полагаю, он пойдет на пользу ее имиджу. Здесь все слишком строго – не повредит иногда и разрядить обстановку.

– У тебя и правда не все дома, – зашипела Руби.

– Мисс Белл! – рявкнул мистер Лексингтон. – Вам пока слова не давали.

Руби побледнела. Она тут же поджала губы и опустила взгляд на зеленый рюкзак у себя на коленях, готовый вот-вот развалиться.

– Мистер Бофорт, то, что вы учинили, переходит всякие границы. Я не могу закрыть глаза на случившееся в стенах «Макстон-холла».

…поэтому вы получаете выговор с предупреждением. Если такое повторится, вам придется столкнуться с последствиями.

Я наизусть знал текст Лексингтона. Меня так и подмывало озвучить его одновременно с ним и посмотреть на реакцию.

– Вы взрослый человек, и это ваш последний учебный год. Вам пора стать более ответственным и понять, что ваши поступки имеют последствия, – продолжал Лексингтон.

О, эта фраза – что-то новенькое.

– Поскольку вы испортили первое мероприятие этого года, я считаю справедливым, если с этого момента и до конца семестра вы будете помогать комитету по организации. Назовем это общественно полезной работой под присмотром мисс Белл.

На секунду воцарилась тишина, и тут…

– Что? – в один голос воскликнули мы с Руби. И уставились друг на друга.

– Об этом не может быть и речи, – заявил я, а Руби тем временем забормотала:

– Сэр, ну я не знаю…

Лексингтон поднял руку, заставив нас тем самым замолчать. Он смотрел на меня поверх своих очков без оправы, как бы сверля взглядом.

– Мистер Бофорт, вы учитесь в этой школе с пяти лет. Сейчас вы стали позволять себе непростительные вещи, – начал он. – При этом ни разу не понесли никакого наказания. Я закрыл глаза на то, как вы устроили автогонки на территории школы. Я терпел, когда вы с друзьями решили, что нарядить памятник нашему основателю в чирлидерскую форму и парик – забавная идея. Или когда вы создали на сайте знакомств мою страницу и страницы других учителей. Или когда вы устроили несанкционированную вечеринку в Бойд-холле. Не говоря уже о тех бесчисленных случаях, когда вы заявлялись пьяным на официальные мероприятия. Но вам пора усвоить, что ваши фокусы вызывают соответствующую реакцию. Колледж Макстон-холл двести лет работал над своей репутацией. Мы ассоциируемся с дисциплиной и совершенством, и я не могу допустить, чтобы этому навредило ваше юношеское безрассудство. – Тут Лексингтон строго посмотрел на тренера Фримана, и тот кивнул. И снова взгляд ректора остановился на мне. Стало нехорошо от дурного предчувствия. – Мистер Бофорт, с этого момента и до конца семестра ваше членство в команде лакросса приостановлено.

Зазвенело в ушах. Я видел, как Лексингтон открывает рот и продолжает говорить, но до меня не доходило ни единого слова.

В прошлом сезоне игрок из команды противника так сильно сделал перехват своей клюшкой, что мы оба упали на землю – он всем своим весом рухнул прямо на меня. Такой боли я еще никогда не испытывал и полминуты просто не мог сделать вдох.

Примерно то же самое я испытывал и сейчас.

– Вы… вы не можете, – прохрипел я, ненавидя себя за то, как жалко это прозвучало. Я откашлялся, сделал глубокий вдох и надел на лицо непроницаемую маску, как всегда учил отец.

– Нет, мистер Бофорт, могу, – сдержанно ответил ректор и сложил руки на животе. – И сделаю это прежде, чем вы начнете угрожать родителями, – я уже разговаривал сегодня утром с вашим отцом. Он меня заверил, что поддержит любое мое решение.

Этого я тоже не ожидал.

– При всем уважении, сэр, это наш последний сезон. Я капитан команды, я нужен ребятам. – В поисках поддержки я поднял глаза на тренера Фримана.

Его сожалеющий взгляд был словно удар под дых.

– Ты знал, на что шел, Бофорт.

– Алистер отстранен от следующих трех игр. Если и меня не будет…

– Капитаном станет Сирил, а на твое место на поле я поставлю кого-нибудь из новеньких.

У меня пересохло в горле. Я почувствовал, как от злости горят щеки и дрожат руки. Я так крепко сжал кулаки, что щелкнули костяшки пальцев.

– Пожалуйста, мистер Фриман!

Краем глаза я видел, как Руби ерзала на стуле. Кажется, эта ситуация ей крайне неприятна, но в тот момент было все равно, что она обо мне думает.

Это мой последний год в школе. Несколько месяцев до того момента, когда моя жизнь пойдет под откос. Ради лакросса, ради этого последнего беззаботного времени среди друзей я готов пойти на все. Даже если мне придется выслуживаться на глазах у Руби Белл.

К моему ужасу, тренер Фриман не изменился в лице. Он лишь отрицательно покачал головой, скрестив руки на груди.

– Мисс Белл, надеюсь, вы посвятите мистера Бофорта в дела оргкомитета, – продолжил ректор Лексингтон, как будто вовсе не разрушил мою жизнь. – Он будет принимать участие во всех заседаниях, работать на всех мероприятиях до конца семестра. Если мистер Бофорт станет создавать вам проблемы, обращайтесь сразу ко мне, понятно?

– Да, сэр, – тихо, но решительно сказала Руби.

– Когда состоится очередное собрание? Мистер Бофорт прямо сейчас может вписать его в свой график.

Руби откашлялась, и я нехотя повернулся к ней.

Взгляд ее был жестким, но мой – еще жестче.

– Ближайшее собрание будет сегодня после обеденного перерыва в одиннадцатой аудитории в библиотеке, – выдала она совершенно безэмоционально.

Я стиснул зубы, судорожно пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из этой ситуации, но его не было. Кроме того, я не имел ни малейшего представления о том, как буду объясняться с родителями.

На сей раз я по-настоящему облажался.

Руби

– Что? – Лин воскликнула так громко, что, наверное, даже в библиотеке был слышен ее голос. Остальная команда, услышав мое объявление, лишь растерянно моргала глазами.

– С этого момента Джеймс Бофорт является членом оргкомитета, – повторила я так же спокойно, как и в первый раз.

Лин расхохоталась. Дождавшись, когда она немного успокоится, я продолжила:

– Пожалуйста, когда он придет, ведите себя как обычно. – Произнося последнюю фразу, я заметила, как Джессалин Кесвик уже вовсю красила губы блеском. Нежно-розовый цвет отлично подчеркивает ее темную кожу, как, впрочем, и любой макияж. Джессалин классная и харизматичная девушка, которая всегда всех очаровывает. Я могла бы часами на нее смотреть.

– А что? – спросила она с невинной улыбкой. – Я просто хочу выглядеть хорошо, когда придет Бофорт. – Она послала мне воздушный поцелуй. Я закатила глаза, но все же сделала вид, будто поймала его и аккуратно положила в пенал. Остальные члены команды засмеялись.

– Чего Лексингтон хочет этим добиться? – строго спросил Киран Резерфорд, который был на класс младше нас. Из-за бледной кожи, проницательных глаз и длинных волос он походил на вампира – этакий юный граф Дракула с четко очерченными скулами. Он учится в Макстон-холле благодаря стипендии и работает в нашей команде так же усердно, как и мы с Лин. – Мы обратим его в нашу веру и наставим на путь истинный?

Лин фыркнула:

– Поверь мне, обращение не поможет.

Вот она, причина, по которой Лин – моя лучшая подруга в Макстон-холле.

– Но-но! – вмешалась Камилла. Неудивительно, ведь она одна из лучших подруг Элейн Эллингтон, а значит – часть компании Джеймса. Вдобавок она терпеть не может нас с Лин, и ее очень злит, что мы возглавляем комитет. Почему она до сих пор в комитете? Не знаю, но могу предположить, что ради галочки в аттестате. Никакого рвения к работе она не проявляет.

– Как бы то ни было, – быстро сказала я, видя, что Лин уже готова возразить, – он будет присутствовать на наших совещаниях, нравится нам это или нет. Я только хочу вас предупредить. Он, помимо всего прочего, отстранен от лакросса до конца семестра.

Джессалин присвистнула:

– Ого, Лексингтон взялся за него всерьез.

По аудитории пробежал согласный шепоток.

– Бофорт другого не заслуживает, – сказала Лин. – Мы половину каникул планировали вечеринку «Снова в школу», а он своей акцией все испоганил. К тому же Руби сегодня пришлось целый час выслушивать придирки Лексингтона.

– Серьезно? – недоверчиво спросил Киран.

Я кивнула, а он возмущенно воскликнул:

– Но ты же не виновата, что Бофорт притащил этих людей.

Я неуверенно пожала печами:

– Мы организовали вечеринку, значит, мы с Лин за все в ответе. Нужно было внимательнее смотреть на гостей. Если так рассуждать, то вы тоже виноваты. Он хочет, чтобы мы публично извинились в Макстон-блоге, чтобы люди знали, что стриптиз не планировался.

Из-за этого я больше всего злилась на Бофорта. С тех пор, как я пришла в Макстон-холл, меня еще ни разу не отчитывали – ни учителя, ни, тем более, сам ректор. Чтобы иметь хоть малейший шанс попасть в Оксфорд, личное дело должно быть безупречным, а тут этот Бофорт со своей ребяческой выходкой! Я не позволю испортить мое будущее какому-то идиоту, у которого слишком много времени и денег, и он не знает, чем себя занять.

– Это глупо и бессмысленно. Ты самый последний человек, виноватый в случившемся. – Киран грозно нахмурился.

Я благодарно улыбнулась ему, проигнорировав многозначительный взгляд Лин. Она еще с конца прошлого года твердит, что Киран безнадежно в меня влюблен. Но это полная чушь. Он просто очень славный парень.

Я откашлялась.

– Мы можем начать?

Все кивнули, и я указала на белую доску, на которой Лин уже написала повестку дня.

– Для начала надо проанализировать вечеринку – что прошло хорошо, а что не очень? Помимо Бофорта, конечно же. Камилла, не могла бы ты вести протокол?

Камилла метнула в мою сторону испепеляющий взгляд, но все же открыла тетрадь и взяла ручку. Лин стала описывать свои впечатления от вечеринки, а я посмотрела на время. Уже больше двух часов. Обеденный перерыв закончился. Бофорт должен вот-вот прийти. У меня внутри закралось какое-то недоброе чувство. Какая-то слабость, будто я… взволнована.

Я тут же отбросила эту мысль и включилась в дискуссию. Нам потребовалось так много времени, чтобы выслушать все мнения и предложения, что оставшиеся вопросы пришлось оставить на конец недели. Распределив между собой кое-какие задачи, мы закончили собрание. Я и Лин остались одни в аудитории, чтобы сформулировать извинение для школьного блога.

Джеймс Бофорт так и не появился за эти два с половиной часа.

Отправив написанное Лексингтону, мы с Лин попрощались. Лин пошла к своей машине. Хотя ее дом находился не так далеко от нашей школы, туда не ходил ни один автобус, поэтому этим летом мама купила ей подержанный автомобильчик.

Мое родное местечко, Гормси, находилось в получасе езды от Макстон-холла. Облезлые фасады и неухоженные улицы: Гормси хоть и было абсолютно негламурным местом, но все же мне нравилось там жить. Меня совсем не утомляли ежедневные поездки туда-обратно на автобусе до Пемвика, где находился Макстон-холл. Как раз наоборот, это была единственная за весь день возможность расслабиться. Во время поездки я не Руби, которая никому не рассказывает о своей семье, или Руби, которая не может поделиться с семьей тем, что происходит в школе. Вместо этого я просто… Руби.

По дороге к остановке я шла мимо спортплощадки, где как раз началась тренировка у команды по лакроссу. Я смотрела на экипированных игроков, которые бегали туда-сюда по полю.

На глаза мне попался игрок под номером «17».

Я резко остановилась, подошла поближе к ограждению и взялась руками за сетку.

Да этот тип просто издевается надо мной.

Раскрыв рот, я уставилась на Бофорта, который на бегу делал передачу Сирилу Веге. Я даже отсюда слышала его дурацкий смех.

Вот же… вот… урод!

Как раз в этот момент Бофорт обернулся и, кажется, заметил меня. Свозь шлем я не видела выражение лица, но поза его резко поменялась. Она стала тверже, Джеймс поднял выше подбородок. Проклятый идиот! Позади послышался сигнал подъезжающего автобуса. Несмотря на свой гнев, я отвернулась и пошла к остановке.

Да черт с ним, пусть делает что хочет.

8

Руби

Пока Эмбер читала эссе для поступления в Оксфорд, я обводила золотой ручкой в календаре ее фиолетовое имя. От этого задание Дать Эмбер прочитать мое эссе выглядело намного официальнее и торжественнее.

– «Мой страстный интерес к политике, начиная с основ философии и заканчивая экономическими аспектами на практике, делает для меня философию, политику и экономику идеальным направлением обучения. Оно объединяет в себе все области, которыми я интересуюсь, и я была бы рада возможности погрузиться в изучение важнейших тем современного общества настолько глубоко, насколько мне может позволить только Оксфорд», – вслух прочитала сестра, лежа на спине, и замерла на мгновение. Зажав карандаш во рту, она перевернулась на живот, чтобы лучше меня видеть.

Я затаила дыхание.

Эмбер принялась скалиться. Я подняла с пола босоножку на танкетке и запустила в нее.

– Ну давай же, Эмбер, читай, – шепнула я. Стукнуло уже два часа ночи, и мы обе давно должны были спать. Но я до последнего шлифовала эссе, а поскольку сестра все равно не спит по ночам и часто до самого утра занимается блогом, я без зазрения совести пробралась к ней в комнату и попросила прочитать свою работу.

– Слишком многословно, – тихо и неразборчиво ответила она с карандашом в зубах.

– Так и должно быть.

– И еще как-то хвастливо. Ты будто выпендриваешься, что так много знаешь и читаешь специальную литературу.

– Без этого тоже никак. – Я пересела к ней на кровать. Она задумчиво помычала и обвела некоторые фразы на листочке.

– Я бы убрала эти места, – сказала она, протянув мне эссе. – Не стоит подлизываться к университету и постоянно упоминать то место, куда ты собралась поступать. Они и так знают, что они – Оксфорд. Не обязательно по двадцать раз об этом писать.

Моим щекам стало жарко.

– И правда. – Я взяла эссе и положила его вместе с ежедневником на письменный стол. – Тебе цены нет, спасибо.

Эмбер улыбнулась:

– Не за что. И я, кстати, точно знаю, чем ты можешь со мной расплатиться.

У нас с Эмбер так заведено. Одна помогает другой и придумывает, что та должна сделать для нее в ответ. Своего рода бартер – постоянный обмен одолжениями. Но если честно, то нам с Эмбер просто нравится помогать друг другу.

– Выкладывай.

– Ты могла бы взять меня, например, на одну из твоих вечеринок в Макстон-холле, – предложила она нарочито небрежно.

Я оцепенела.

Эмбер не впервые просит об этом, и каждый раз мне невыносимо больно ее огорчать. Потому что это единственное одолжение, которое я никогда не смогу ей оказать.

Я никогда не забуду родительское собрание, когда мама с папой пришли в Макстон-холл, чтобы познакомиться с учителями и другими родителями. Это было ужасно. Не говоря уже о том, что главному зданию несколько сотен лет и его никак нельзя назвать приспособленным для инвалидов. Мама с папой принарядились – но в тот день я поняла, что «шик» в семье Белл и «шик» в Макстон-холле – это разные вещи. В то время как другие родители пришли в вечерних платьях и костюмах от Бофорта, на папе были джинсы и пиджак. Мама надела платье, которое хотя и выглядело красивым, но на нем остались пятна от муки, и заметили мы это только после того, когда одна пожилая дама бросила на него брезгливый взгляд и отвернулась, чтобы позлословить об этом со знакомыми.

У меня до сих пор разрывается сердце, когда я вспоминаю лицо мамы, преисполненное боли, которую она пыталась скрыть за натянутой улыбкой. Или папино выражение лица, когда он – на инвалидной коляске – в очередной раз упирался в порог двери, и нам с мамой приходилось ему помогать. Оба они делали вид, что их не ранит то, что другие родители морщат носы и отворачиваются от них. Но я все понимала.

В тот день я решила, что теперь у меня два мира – семья и Макстон-холл, и что с этого момента я буду их разделять. Мои родители не принадлежат к элите Англии, что не так уж и плохо. Я не хочу, чтобы они снова оказались в неудобном положении. Они и без того много пережили после папиной аварии на лодке, и не должны встречаться с тем дерьмом, что происходит в Макстон-холле.

Эмбер это тоже касается. Сестра как светлячок – ее яркая индивидуальность и открытость всегда привлекают внимание. А в Макстон-холле может произойти все что угодно. Я на своем опыте убедилась, на что способны люди, которые считают, что мир принадлежит только им. У меня кровь стынет в жилах от историй, которых я наслушалась за два года в женском туалете. С Эмбер такого не должно произойти.

Я желаю сестре только лучшего. А это точно не моя школа и ее обитатели.

– Ты же знаешь, мы не можем приводить на вечеринки посторонних людей, – запоздало ответила я.

– А вот Мэйси на выходных побывала на вечеринке «Снова в школу», – сухо возразила Эмбер. – Она сказала, что тусовка была легендарной.

– Видимо, у нее получилось обойти охрану. К тому же я тебе уже говорила, что вечеринка провалилась.

Эмбер подняла брови:

– По словам Мэйси, не было никакого провала. Наоборот.

Я сильно поджала губы и захлопнула ежедневник.

– Ну же, Руби! Сколько ты еще будешь держать меня в черном теле? Обещаю вести себя хорошо. Правда. Я сольюсь с толпой.

Ее слова задевали. Сестра не должна думать, будто я специально не зову ее на вечеринки, чтобы она никого не опозорила. От взгляда, полного надежды, сжалось сердце.

– Мне жаль, но нет, – тихо сказала я.

В одну секунду надежда в ее глазах сменилась на злость.

– Ты такая противная, честное слово.

– Эмбер…

– Просто признайся, что тебе не хочется звать меня на твои дурацкие вечеринки! – с укоризной выдала она.

Я не могла ничего ответить. Врать не хотелось, а правда сделает ей больно.

– Если бы ты знала, что на самом деле творится за кулисами Макстон-холла, то не стала бы упрашивать, – шепотом сказала я.

– Если тебе еще раз что-нибудь понадобится посреди ночи, обращайся к своим тупым школьным друзьям, – прошипела она и накрывшись с головой одеялом, отвернулась к стене.

Я пыталась не обращать внимания на пульсирующую боль в груди. Молча взяла со стола ежедневник и заявление, выключила свет и вышла из комнаты.

На следующий день я чувствовала себя разбитой, и мне пришлось воспользоваться консилером, чтобы скрыть синяки под глазами. После ссоры с Эмбер я почти всю ночь не могла заснуть. Лин, как всегда, заметила, что со мной что-то не так, но она решила, что это связано с Бофортом и катастрофой на выходных, а я не стала ее переубеждать.

После занятий я двинулась прямиком в библиотеку. Мне хотелось использовать те полчаса, что остались до заседания, чтобы вернуть книги и взять те, которых не оказалось в прошлый раз.

Библиотека была моим любимым местом в Макстон-холле. Здесь я проводила больше всего времени. Благодаря сводчатому потолку и открытому пространству она не казалась мрачной. Несмотря на темные деревянные книжные шкафы, она выглядела скорее притягательной. Прямо с порога чувствовалась царящая внутри приветливая и рабочая атмосфера. Не говоря уже об огромном количестве книг, к которым был доступ. В нашей мини-библиотеке в Гормси не хранилось ни одной книги, которая оказалась бы мне полезна для вступительного эссе, здесь же я не могла решить, с какой начать.

Я целыми днями сидела на своем любимом подоконнике у окна, во-первых, потому что это единственное место во всем Макстон-холле, где мне комфортно, а во-вторых, старые книги нельзя уносить домой. Иногда, сидя здесь, я мечтала, чтобы в сутках было больше часов. Или чтобы я могла оставаться до закрытия. Для меня это стало неким предвкушением учебы в Оксфорде. Только там, если верить сайту, библиотеки оснащены еще лучше. И открыты круглосуточно.

Разбираться с вводной литературой, список которой висел на сайте, было настоящим испытанием. Многие работы были слишком сложными, и приходилось много раз перечитывать один и тот же абзац, чтобы понять его смысл. В то же время это доставляло мне удовольствие, и я взяла за привычку конспектировать каждую книгу на отдельном буклете, дополняя прочитанное своими мыслями и заметками.

Мне повезло: те три книги, которые я хотела прочитать, снова были доступны. Я взяла их и направилась к аудитории. Я пришла раньше времени, и теперь могла не спеша написать на доске повестку дня и разобрать все свои записи. Из-за того, что в понедельник мы слишком долго обсуждали вечеринку, сегодня придется наверстать упущенное.

Я открыла дверь, прижимая к себе стопку книг. Затем положила их на стол и, прежде чем снять рюкзак, провела рукой по обложке Patterns of Democracy Аренда Лейпхарта.

– У нас с тобой свидание на выходных, – прошептала я.

Кто-то тихо усмехнулся.

Я повернулась. В этот момент рюкзак соскользнул у меня с руки и упал на пол.

Джеймс стоял на другом конце аудитории, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди.

– Как-то это грустно, – сказал он.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться.

– Что грустно? – спросила я, поднимая с пола рюкзак и ставя его на стол рядом с книгами. Одна из дырок на дне рюкзака от удара об пол разошлась еще больше, и я про себя выругалась. Попрошу Эмбер, чтобы она помогла заделать дырки.

– То, что у тебя в выходные свидание с учебником. – Он направился ко мне не спеша. – В природе есть сразу несколько куда более приятных занятий. Хочешь поделюсь идеями?

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, пропустив мимо ушей его намеки.

– Ты разве не слышала, что сказал Лексингтон? Пора стать более ответственным и понять, что у моих поступков есть последствия. – Он насмешливо повторил слова ректора.

Я расстегнула рюкзак и достала оттуда ежедневник, пенал и папку с материалами оргкомитета.

– И ты вдруг решил прислушаться к чужим словам?

Я смотрела в глаза Джеймса и никак не могла прочитать его мысли.

– Но ведь у меня нет выбора, не так ли?

Я усмехнулась:

– Позавчера ты сделал свой выбор.

Он лишь пожал плечами. Видимо, тренер устроил Джеймсу взбучку, когда увидел на тренировке. Так ему и надо.

– И вот я здесь. Ты не рада? – Он наклонился и поднял что-то с пола – ручку. Должно быть, она выпала из рюкзака. Джеймс протянул ее мне. Этот жест показался довольно дружелюбным, я поперхнулась, не зная, что сказать.

– Наказание продлится всего семестр, Джеймс.

Выражение его лица изменилось. Он как будто перестал смотреть сквозь меня и теперь смотрел прямо в душу. В глазах заиграл огонь, обжигающий изнутри и вызывающий во мне трепет. От волнения стало покалывать в животе. Джеймс резко вернулся на место.

– Это не отменяет того факта, что я все это искренне ненавижу.

Сердце бешено колотилось, а он в это время, скрестив руки, сел на стул и стал смотреть в окно.

Не знаю, что он имел в виду под «этим». Связано ли это с тем, что ему запретили играть в лакросс, или что ему приходится проводить время в библиотеке. Или, может, он намекал на меня. Но я переживу.

Слишком много поставлено на кон, чтобы позволить избалованному богатому мальчику все испортить. Нам обоим нужно просто смириться с обстоятельствами, и чем раньше мы это сделаем, тем легче сможем пережить это время.

Не говоря больше ни слова, я повернулась к белой доске и записала повестку дня. Мне не давало покоя чувство любопытства: смотрит ли Джеймс сейчас на меня; но гордость не позволяла обернуться. К счастью, дверь в аудиторию открылась.

– Прошу прощения, наш домашний принтер заглючил, и мне пришлось задержаться, чтобы распечатать эссе, зато теперь оно у меня, и… – Лин оборвала фразу, увидев Джеймса.

– Приветик, – сказал он.

Интересно, он со всеми так здоровается? И преподавателям в Оксфорде тоже скажет «приветик», когда его пригласят на собеседование?

– А этот что здесь делает? – спросила Лин, продолжая смотреть на Джеймса.

– Отбывает наказание, – честно ответила я.

Джемс промолчал. Затем нагнулся, открыл сумку, достал оттуда записную книжку и положил перед собой на стол. Она была в черном кожаном переплете с тисненой витиеватой буквой «Б» – логотип компании «Бофорт». Определенно очень дорогая штука. Мы раз были в одном из их магазинов, когда подбирали папе новый костюм. Это случилось несколько лет назад, когда ему из-за аварии приходилось часто появляться в суде. До сих пор помню тот четырехзначный ценник, увидев который, мы, пробыв в магазине две минуты, начали незаметное отступление.

Рядом покашляла Лин. Застигнутая врасплох, я быстро отвела взгляд от Джеймса и разозлилась, что покраснела уже в который раз за сегодня. К счастью, Лин достаточно тактична, чтобы никак это не прокомментировать.

– Вот. – Она протянула файлик с листами. – Мое эссе.

Я достала свое из папки и протянула ей:

– А вот мое. Но его еще нужно доработать.

– Мое тоже, – призналась Лин. – Поэтому давай поторопимся. До завтра успеешь посмотреть?

– Конечно. Можем обсудить их после математики, там у нас есть свободный час. – Я тут же достала золотую ручку и записала в ежедневнике: «Прочитать и отредактировать эссе Лин».

– Я польщена, что мое имя написано особенной ручкой, – сказала Лин и улыбнулась. Улыбнувшись ей в ответ, я продолжила писать план на доске, пока подтягивалась остальная часть нашей команды. Все сдержанно смотрели со стороны на Джеймса, все, кроме Камиллы, которая чмокнула его в обе щеки.

Когда ребята собрались, мы начали обсуждение.

– Самый важный пункт на сегодня – второе мероприятие этого года, – лицо Лин просияло: – Хэллоуин.

Киран издал тихое и зловещее «Ух-хууу», и все засмеялись.

– Бал-маскарад в том году очень хорошо прошел, – продолжила Лин и открыла на ноутбуке слайд-шоу с прошлогоднего вечера. Она развернула экран и специально подняла его повыше, чтобы все могли увидеть фотографии.

– А нельзя просто сделать то же самое? – предложила Камилла. – Я к тому, что, если всем все так понравилось, это сэкономило бы кучу времени и сил.

– И речи быть не может. – Лин удивленно посмотрела на нее, на что Камилла лишь пожала плечами.

Я в это время переместилась к чистой части доски и написала заголовок: «Хэллоуин». И еще обвела его в овал.

– Сегодня мы должны выбрать стиль вечеринки, – объявила Лин. – Проведем мозговой штурм?

Ненадолго воцарилась тишина.

– Я знаю только, чего я точно не хочу, – начала Джессалин.

– Выкладывай. Так мы хотя бы обозначим границы, – сказала я и жестом велела ей продолжать.

– Не хочу ничего оранжевого. Черно-оранжевые декорации выглядят по-детски, это не для Макстон-холла.

Я кивнула и записала в правом верхнем углу доски «стильные декорации».

– А как насчет черно-белого? – предложил Дуглас, самый молчаливый член команды, поэтому его предложение меня приятно удивило. Я улыбнулась.

– Черно-белый – это слишком избито.

В аудитории воцарилась мертвая тишина.

Я медленно повернулась. Джеймс сидел, откинувшись на спинку стула, его расслабленная поза сильно контрастировала с напряжением, быстро заполнившим пространство.

– Что-что? – Лин как с языка у меня сняла.

– Черно-белый – это слишком избито, – повторил Джеймс так же сухо, как и в первый раз.

– Да это я и с первого раза услышала, – сквозь зубы процедила Лин.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Тогда я не понимаю вопроса.

– У нас мозговой штурм, Бофорт. Мы предлагаем идеи и записываем все, не комментируя, чтобы таким образом прийти к общему решению, – объяснила я как можно спокойнее.

– Я в курсе, что такое мозговой штурм, Белл, – заявил он и кивнул в сторону доски. – И скажу тебе, это делается не так.

– И это говорит человек, которому для хорошего настроения нужны стриптизеры.

– Я вызвал их только потому, что знал, какой унылой будет ваша вечеринка.

Никто ничего не ответил, но я буквально кожей чувствовала напряжение вокруг. Все, кроме Камиллы, уставились на Джеймса, но его это, казалось, не особо волновало. Он удивленно огляделся:

– Да ладно, а вы словно не заметили этого.

– Если ты и правда так думаешь, значит, у тебя не все дома, – сказал Киран, и Джессалин кивнула.

– Ребята, – вмешалась я и растерянно посмотрела на них обоих. – Держите себя в руках. – Уголки губ Джеймса задрожали, и я направила на него ручку, будто пистолет: – Не надо ухмыляться. Мы почти все каникулы планировали вечеринку. И она не была унылой.

Джеймс наклонился вперед и облокотился на стол:

– Спорный вопрос.

Казалось, у меня на лбу начала пульсировать вена.

– Да неужели?

Он кивнул.

– И почему же он спорный, позволь узнать? – спросила Лин. Мне была хорошо знакома эта интонация. Она не предвещала ничего хорошего.

Джеймс поднял руку и стал загибать пальцы:

– Шведский стол выглядел дешево. Музыка – говно. Не было строгого дресс-кода. И настроение появилось слишком поздно.

Я прямо-таки почувствовала, как Лин начало трясти. Будь мы одни, я бы свернула Джеймсу шею за его критику. Для организации вечеринки каждый присутствующий в этой аудитории приложил столько усилий, что было просто нечестно вот так вот взять и растоптать их старания. Тем более что сказанное Джеймсом неправда. Но как руководитель команды я должна адекватно реагировать на происходящее. И мы ведь сами в понедельник на обсуждении признали, что в тот вечер не все прошло гладко.

– Насчет музыки я с тобой согласна, – спокойно сказала я. – Она была не идеальна. Но народ все равно танцевал, так что полным провалом это не назовешь.

– Люди будут танцевать на любой вечеринке. Но настрой был не тот, каким мог быть при нормальной музыке.

Три года назад, еще в первой школе, я ходила на семинар по урегулированию конфликтных ситуаций. Курс длился пять дней, и там нас научили нескольким приемам. Я уже почти ничего не помню, но одно правило засело у меня в голове: у обеих сторон должно быть чувство, что их услышали, а энергию, возникшую во время спора, нужно направить в правильное русло.

Держа в голове это правило, я сделала глубокий вдох и уверенно посмотрела на Джеймса.

– Я услышала твои замечания и приму их к сведению. Однако это не отменяет того, что мы до сих пор ничего конкретного не решили с Хэллоуином. Предложение Дугласа кажется отличным, я его запишу. Как и запишу все следующие предложения, чтобы в конце мы могли видеть, что подходит. – С этими словами я написала на доске «Черное и белое». И снова повернулась: – Еще предложения?

– Хорошо, у меня есть идея, – сказала Джессалин и подняла руки, словно у нее было озарение: – Классический шик с налетом чего-нибудь зловещего. Лампады, черные цветы. Современная версия традиционных вечеринок на Хэллоуин.

Я тут же записала эту идею.

– Это тоже скучно…

– Если тебе самому нечего предложить, то лучше заткнись, Бофорт, – зашипела на него Лин.

– Вампирская вечеринка в красно-черных цветах, – предложил Киран.

– Тоже уныло, – пробурчал Джеймс.

Я выдержу. Я не воткну ручку ему в глаз.

– Уныло прежде всего то, как ты постоянно поливаешь грязью наши идеи, – возразила Джессалин. – Предложи что-нибудь сам, вместо того, чтобы изливать здесь свой негатив.

Джеймс выпрямился и посмотрел в записную книжку. Сомневаюсь, что там было написано хоть одно слово, касающееся вечеринки на Хэллоуин.

– Предлагаю вечеринку в викторианском стиле. Для нее отлично подойдет Вестон-холл. Можно достать оригинальную посуду и приборы того времени, чаши для пунша, кружевные салфетки и тому подобное. Лучше всего черные. Основной свет, как тогда было – свечи, – это добавит таинственности. Конечно, придется следить, чтобы школу не спалили, и в этом нам поможет техника пожарной безопасности. Дресс-код соответствует эпохе – немного декаданса и благородства. Еще есть множество игр, в которые тогда играли на Хэллоуин. Их можно как-то связать с происходящим.

Когда Джеймс закончил, в аудитории воцарилась тишина.

– Это… и правда крутая идея, – нерешительно сказала я.

Он посмотрел на меня, и его глаза сверкнули.

– А я думал, мы записываем не комментируя, разве нет?

Я написала идею на доске.

– Я как-то читал, что в девятнадцатом веке для таких случаев пекли пирог, в который сначала клали пять разных предметов, – неожиданно вспомнил Киран. – Того, кому попадется кусок с такой начинкой, ждет большая удача. Мы могли бы обыграть эту идею и раздавать призы тем, кому достанется счастливый кусок.

– Тогда надо будет всех предупредить о начинке, чтобы никто не подавился, – добавила Камилла и наморщила нос.

– Какую музыку будем ставить? – спросила Джессалин.

– Как насчет замиксованной классической музыки? – предложила я.

– Только не твои странные классические электроник-дабстеп-ремиксы, – простонала Лин.

– Но-но! Они крутые! И под них хорошо концентрироваться. – Вся команда посмотрела на меня с недоверием. В поисках поддержки я взглянула на Кирана, который обычно разделяет мой музыкальный вкус. – Ну же, Киран. Скажи им.

– Есть крутые ремиксы викторианской музыки. Я недавно слышал парочку.

Я благодарно улыбнулась и беззвучно показала ему губами: «Скинь ссылку».

– Короче, я организовал бы оркестр, – сказал Джеймс. – И разучил бы танец для начала вечеринки.

По классу пошел шепот одобрения, а мне стало не по себе. Я вообще не умею танцевать.

– Ну, если я правильно поняла, то с тематикой, мы, кажется, определились, – заключила Лин, и в голосе ее слышалось такое же удивление, какое чувствовала и я сама.

Она указала на доску:

– Тем не менее я бы все же провела голосование. Кто за «Черное и белое»?

Руку никто не поднял.

– Кто за классическую вечеринку?

Снова никто не вызвался.

– А как насчет пресловутой вампирской вечеринки?

Ни одна рука не поднялась.

– А что вы скажете насчет вечеринки в викторианском стиле? – спросила я, и не успела договорить, как четверо уже подняли руки. Джеймсу, судя по его виду, казалось глупым голосовать за собственное предложение, но потом и он поднял руку.

Я не ожидала, что собрание примет такой поворот. Сведя брови, я посмотрела на Лин.

– Хочу сказать, что мы только что выбрали тематику для Хэллоуина в Макстон-холле.

9

Джеймс

Перси припарковал «Роллс-Ройс» прямо на подъезде к главному входу в школу. Он стоял, прислонившись к машине, держа в одной руке телефон, а в другой – фуражку. Седых волос, пронизывающих его темные волосы, с каждым днем, казалось, становилось все больше. Увидев меня, он тут же убрал телефон, надел фуражку и выпрямил спину. Делать все это было не обязательно, и он это прекрасно знал.

Я шел по лестнице вниз, и люди передо мной расступались. Похоже, выглядел я так же скверно, как и чувствовал себя. А всему виной проклятый оргкомитет! Я уже пожалел о том, что не держал язык за зубами и не оставил при себе идею с викторианской вечеринкой. Стоит только подумать о списке дел, который они набросали в конце заседания, и мне становится дурно. Если бы я устраивал вечеринку у себя дома, то мог бы свалить всю работу на прислугу, сам бы и пальцем не пошевелил. Но сейчас я и есть прислуга, и Руби, нахмурив брови, ясно дала это понять.

Мне хотелось выть при мысли, что впереди целый семестр таких заседаний. А я еще и не могу тренироваться со своей командой.

Совсем не так я представлял себе последний учебный год.

Когда я шел к машине, мне хотелось только одного – упасть на заднее сиденье, но прежде, чем открыть передо мной дверцу, Перси заметил:

– Сэр, судя по вашему виду, у вас плохое настроение.

– Ты невероятно наблюдателен.

Он неуверенно перевел взгляд с меня на дверцу машины.

– Возможно, вам придется немного сдерживать свой темперамент. Мисс Бофорт расстроена.

Я моментально забыл о дурацком оргкомитете:

– Что случилось?

Перси немного замялся, будто не был до конца уверен, что можно мне доверить, а что нет. Наконец он придвинулся на шаг и тихо произнес:

– Она только что разговаривала с каким-то молодым человеком. Выглядело так, словно у них конфликт.

Я кивнул, и Перси открыл дверцу, чтобы я мог сесть в машину.

Хорошо, что окна затонированы, Лидия выглядела ужасно. Глаза и нос покраснели, а на щеках застыли темно-серые следы от слез. Она никогда еще не плакала так много, как в последние недели. Я был ужасно зол видеть все это и осознавать, что ничего не могу сделать.

Мы с Лидией всегда были неразлучны. В такой семье, как наша, только и остается держаться друг за друга, что бы ни случилось. За всю свою жизнь я помню лишь несколько дней, когда мы с сестрой не виделись. Каждый раз, когда ей становилось плохо, я испытывал странное чувство в груди, и у нее было так же. Мама говорила, что с близнецами такое часто случается, и взяла с нас обещание до конца жизни ценить эту связь и не пренебрегать ею.

– Что с тобой? – спросил я, когда Перси поехал.

Она не отвечала.

– Лидия…

– Тебя не касается, – прошипела она.

Я поднял бровь и так смотрел на нее, пока она не отвернулась к окну. На этом наш разговор был закончен.

Я откинулся назад и стал смотреть на разноцветные осенние деревья, которые быстро проносились за окном и сливались в размытую картинку. И мне захотелось, чтобы Перси ехал помедленнее. Не только потому, что от мысли о доме становилось плохо, но и потому, что нужно было выиграть время и вывести Лидию на разговор.

Мне хотелось помочь ей, но я не знал как. За последние недели я испробовал все, чтобы узнать, что произошло у них с мистером Саттоном, но она каждый раз закрывалась от меня. Собственно, чему тут удивляться. Мы хотя и были неразлучны, но свою личную жизнь никогда не обсуждали. Есть вещи, которые ты не хочешь знать о своей сестре – и наоборот. Но сейчас не тот случай. Она разбита, а такой я видел ее лишь однажды, года два назад. Тогда чуть было не разрушилась наша семья.

– Грэхем сходит с ума, – внезапно шепнула Лидия, когда я уже и не надеялся от нее что-нибудь услышать.

Я повернулся к ней в ожидании, что же она скажет дальше. Ярость к этому подонку снова вскипела во мне, но я отогнал ее. Не хотелось, чтобы Лидия еще больше отгородилась от меня.

– Я так боюсь, что Руби расскажет обо всем Лексингтону, – невнятно прогнусавила она.

– Не расскажет.

– Откуда ты знаешь? – В ее взгляде я увидел такой же скепсис, какой и сам испытывал к Руби в нашу первую встречу.

– Я глаз с нее не спускаю, – ответил я немного погодя.

Но, похоже, сам этому не верил.

– Ты не можешь постоянно ходить за ней по пятам, Джеймс.

– Мне и не нужно. Она состоит в организационном комитете.

Лидия удивленно посмотрела на меня, а я криво улыбнулся.

Было приятно видеть, как напряжение хоть немного спало с ее лица. Помолчав, она тихо сказала:

– Про организационный комитет я совсем забыла. Там все совсем плохо?

Я лишь промычал.

– Ты уже говорил с папой? – осторожно спросила она.

Я покачал головой и посмотрел в окно как раз в тот момент, когда «Роллс-Ройс» остановился. Перед нами возвышался фасад старинной усадьбы; мрачное небо, покрытое тучами, отражало мое настроение и то, что мне сегодня еще предстояло.

– Как бы ты описал меня в трех словах? – спросил Алистер, стараясь перекричать музыку, которая гремела из аудиосистемы.

Он сидел на диване, склонившись над экраном телефона, его светлые кудри спадали на лоб.

Я как раз сделал нам два джин-тоника и вернулся со стаканами. Не поднимая глаз, Алистер протянул руку и взял один из них.

Это был уже третий стакан, и наконец-то в моей голове установилось то размытое чувство, которого я так ждал. Оно позволяет мне забыть о том, что остальные сейчас на тренировке по лакроссу. А самое главное – вытесняет воспоминание о последних двух часах. И голос моего отца заглох до тихого шепота.

– А что, если написать: «неуемно похотливый любовник»?

Алистер ухмыльнулся:

– Это было бы неплохо. Но я думаю, что непритязательностью добьюсь большего.

Я смеясь подсел к нему на диван. Меня не покидало ощущение, что он напился еще до того, как я написал ему и пригласил зайти. Кажется, тот факт, что его временно отстранили от игры, и для него не прошел бесследно, хоть он и уверял в обратном.

Во всяком случае, сидя в гостиной, он объявил, что с этого момента ему не интересны типы из Макстон-холла. Вместо этого он решил присмотреться к «парням с сайта знакомств». Он сказал это с такой ухмылкой, будто хотел создать профиль на сайте не всерьез, а от скуки.

Но я слишком хорошо его знаю, чтобы понять, что ему далеко не все равно. Парни из Макстон-холла осточертели, потому что скрывают свои близкие отношения с ним. Алистер же, в отличие от многих, уже два года не скрывает свою сексуальную ориентацию – к недовольству придурковатых родителей, которые с тех пор относятся к нему как к прокаженному.

Я буду только за, если он найдет себе кого-нибудь хорошего, кто избавит его от этого грязного чувства тайны. К тому же это отвлекает меня от собственных проблем, что как раз очень кстати.

– Обязательно нужно три слова? – спросил я. Он отрицательно покачал головой. – Тогда… «миловидный парень, лакросс, спортивный, ищу горячих встреч, блабла».

Он криво улыбнулся:

– Блабла – то, что надо.

Я скользнул поближе к нему, отчего джин-тоник расплескался и потек по руке. Выругавшись, я вытер ее о штаны и заглянул в телефон Алистера. Увидев набросок его профиля, я рассмеялся.

– Что? – с вызовом спросил он.

– Твой рост не метр восемьдесят пять, обманщик.

Он обиженно запыхтел:

– Метр восемьдесят пять.

– У меня метр восемьдесят четыре, а ты на полголовы ниже, чувак. Отними десять сантиметров и попадешь в точку.

Он ударил меня локтем в бок, и алкоголь снова пролился мне на руку.

– Не будь таким занудой, кайфоломщик.

– Ладно, ладно. – Я сделал три больших глотка и поставил стакан на стол. Затем взял ноутбук с журнального столика, открыл и начал искать хоть какое-нибудь приличное описание профиля для сайта знакомств.

Позвать Алистера было правильным решением. Водитель тут же привез его, и с того момента он только и делает, что отвлекает меня, не задавая лишних вопросов.

– О боже, – пробормотал я.

Алистер вопросительно промычал и наклонился ко мне, чтобы посмотреть в ноутбук.

Я развернул к нему экран.

– Я хотел чем-нибудь вдохновиться для описания твоего профиля, но лучше бы не открывал эту ссылку. Как вообще можно такое написать: «В идеале я бы делал это со своим близнецом, но поскольку я единственный ребенок в семье, удовлетворять меня придется тебе»?

Алистер расхохотался.

– Надоело упираться. Напишу просто: «18, лакросс, открыт для всего».

– Нет уж, нет уж, – заявил я, покачав головой. – «Открыт для всего» – это как пригласительный билет для странных типов.

Он пожал плечами. Через пару минут сказал, не отрываясь от экрана:

– Элейн, кстати, спрашивала про тебя.

Я удивленно поднял бровь, но промолчал. Алистер впервые с вечеринки у Рэна затронул эту тему, и по его голосу я не мог определить, насколько серьезен этот разговор.

– Она беспокоится о твоем юном, хрупком сердце и интересуется, продолжаешь ли ты думать о ней так же часто.

Хорошо, все явно несерьезно.

– Еще бы, – ответил я. Сомневаюсь, что Элейн хоть раз вспомнила о нашей с ней ночи. Эта тема волнует скорее Алистера, ведь я пробудил в нем инстинкт брата-защитника.

– До сих пор не могу поверить, что у тебя был секс с моей сестрой. – Он помотал головой и издал звук отвращения. – А ты не мог бы с ней обручиться? Думаю, тогда бы я легче это перенес.

Я ухмыльнулся и ударил его по плечу.

– Если я с кем и обручусь, то уж точно не для того, чтобы ты спал спокойнее.

Алистер вздохнул с наигранным разочарованием. Затем протянул свой телефон.

– Тогда хотя бы помоги фото выбрать.

Он показал мне два снимка: на одном он лежал на шезлонге с голым торсом, закинув руки за голову, на втором, черно-белом, он в костюме фотографировал себя в зеркале.

– Эта, на шезлонге, – сказал я. – На другой ты слишком одетый.

– Мне нравится твой командный дух, Бофорт.

Тему Элейн мы, к счастью, закрыли, и я в четвертый раз принес нам по джин-тонику.

Мы чокнулись, и Алистер предался своему новому хобби, пока я лениво пролистывал почту.

Я застыл, увидев назначение встречи из «управления Бофорт». Нехотя открыл письмо, в нем не было ничего кроме: «Следующая пятница, 19 часов, деловой обед с руководством отдела сбыта в Лондоне. Не опаздывай».

Хорошее настроение вмиг улетучилось. Вместо него по спине пробежал ледяной озноб, и я снова вспомнил о сегодняшней ссоре с отцом.

Ты позоришь нас.

Беспечный, бестолковый мальчишка.

Я злился на себя за то, что вздрогнул, когда он пошел на меня, замахнувшись. Ведь я прекрасно знал: в присутствии Мортимера Бофорта нельзя показывать ни слабости, ни страха.

Этот деловой обед не что иное, как наказание. Ему хорошо известно, что для меня это хуже, чем ругань или побои. Вообще-то у нас был уговор, что пока я учусь в Макстон-холле, он не напрягает нас с сестрой делами с фирмой. Этим обедом папа хотел сказать что-то вроде: «Я распоряжаюсь твоей жизнью, и если ты не возьмешься за ум, она закончится раньше, чем ты думаешь».

Расстроенный, я убрал ноутбук с колен и направился к бару. Налив себе полный стакан виски, я на мгновение вгляделся в темную жидкость. Затем вернулся на диван.

Алистер посмотрел на меня. Улыбка исчезла с его лица.

– Все в порядке?

Повисла пауза.

Я позвал Алистера, чтобы забыть о ссоре с отцом, а не говорить о ней.

Алистер не стал донимать вопросами. Вместо этого он протянул мне свой телефон.

– У меня тут наметилась пара.

На фотографии был мускулистый черноволосый тип.

Я немного сполз с дивана, чтобы откинуть голову назад.

– Что у него в описании?

– Ну… что он ищет того, кто позаботится о его сердце. И члене.

– Креативненько.

– О, еще он… только что прислал откровенную фотку. Может, стоит для начала представиться, прежде чем показывать свои гениталии? – сердито пробурчал Алистер, и я не смог сдержать смех.

Это одна из причин, почему Алистер мой лучший друг. Если бы я захотел, то мог бы говорить с ним о том, что постоянно крутится у меня в голове. Я мог бы говорить с ним о чем угодно, но нельзя. За долгое время нашей дружбы мы полностью притерлись, знаем и уважаем границы друг друга, даже если очень хочется их нарушить. Сомневаюсь, что смогу еще с кем-нибудь так дружить.

– Есть хочешь? – спросил я, помолчав.

Алистер кивнул, и я позвонил вниз на кухню. После разборки с отцом у меня пропал аппетит, и только сейчас я почувствовал, как проголодался.

Пока мы ждали, когда прислуга принесет нам еду, Алистер продолжал смотреть фотки полуобнаженных парней, а я листал свои подписки на ноутбуке. Помимо страниц о лакроссе и инсты друзей, я уже несколько месяцев был подписан на блоги о путешествиях. Мало что так помогает мне отвлечься, как рассказы и фотографии из других стран. Я отметил несколько записей, чтобы посмотреть их позже – сейчас я слишком пьян, чтобы воспринимать информацию.

Еще я подписан на школьный блог. Вообще-то это только ради смеха, но когда я увидел в ленте аватар школы, мне вдруг вспомнилось лицо Руби. В животе дрогнуло, не знаю, то ли от голода, то ли от алкоголя, или по какой-то другой причине…

Указательный палец сам нажал на знакомый аватар, и я открыл блог.

Я пролистывал одно за другим школьные мероприятия – полнейшая скука, глазами пробежался по записям – никакой фантазии, и стал просматривать фотографии в поисках Руби. Несмотря на то что во многих постах стоит ее имя и она указана под школьными мероприятиями, ее не было ни на одной фотографии. Сразу после того, как Лидия рассказала мне, что Руби застукала их с мистером Саттоном, я загуглил ее имя, чтобы узнать о ней как можно больше. Но никакой информации не было. У нее нет ни одного аккаунта, ни в Фейсбуке, ни в Твиттере, ни в Инстаграме – по крайней мере, под ее настоящим именем.

Руби Белл – просто фантом какой-то.

Я стал листать дальше. И уже просмотрел весь последний год, но все еще не нашел того, что искал. Что бы это ни было. Чем дольше я искал, тем злее становился. Какого черта про нее нет никакой информации?

– Ты что, читаешь Школьный блог? – внезапно спросил Алистер.

Я, уличенный, поднял глаза. Алистер брезгливо смотрел на экран ноутбука. Но когда он увидел, что введено в строке поиска, его лицо вдруг просияло.

– Ах вон оно что.

– И что же?

Он улыбнулся еще шире.

– Если бы я рассказал про это остальным?

Я захлопнул ноутбук.

– Чего тут рассказывать…

Ответ Алистера прервала домработница Мэри, постучавшаяся в дверь. Она принесла обед. Пока она завозила в комнату столик на колесах, я, покачиваясь, встал, чтобы наполнить стакан. Теперь нужно было как-то избавиться от голоса отца в голове и перестать думать о самодовольном лице Руби.

10

Руби

Розовая надпись в ежедневнике словно смеется надо мной. Она напоминает о том, что нужно «спросить у Бофорта насчет костюмов в викторианском стиле». Но мне совсем не хочется с ним разговаривать.

На этой неделе у меня и без того была передозировка Джеймсом Бофортом, и я уже не могла дождаться выходных. С тех пор, как мы выбрали тематику для Хэллоуина, на заседаниях он вел себя крайне бестактно. Либо вставлял отвратительные комментарии, либо полностью игнорировал нас. И мне это было бы безразлично, если бы вчера мы не решили, что на афише должна быть парочка в аутентичных викторианских костюмах. И самый простой вариант быстро, а главное, бесплатно достать такие костюмы – поискать их в огромных архивных закромах фирмы Бофорта.

После заседания мы с Лин бросили жребий, кому просить Джеймса об этом одолжении – и я, естественно, проиграла. С тех пор я все думаю, как бы половчее заговорить с ним об этом. Может быть, просто написать на почту? Тогда не придется просить костюмы у всех на глазах и нарываться на возможное хамство.

Я захлопнула ежедневник и сунула его в рюкзак.

– Можем поменяться, – предложила Лин, закидывая сумку на плечо. Затем взяла наши подносы, чтобы отнести на стойку возврата посуды.

Я прикинула, будет ли лучшей альтернативой для меня выслушивать часовую лекцию Лексингтона о пожарной безопасности.

– Погоди, – сказала Лин, когда мы вышли из столовой и направились к учебному центру. – Я передумала. Не хочу меняться.

– Жаль. А я бы с радостью поменялась.

Кампус утопал в осеннем золотистом свете, и листья на дубах меняли свой цвет на нежно-желтый или темно-красный.

– Да ладно. Не так уж это и страшно.

– И это говорит та, которая завопила «джекпот», прослушав лекцию о противопожарных мерах.

Она смущенно улыбнулась:

– Джеймс просто нестерпимо высокомерный. Я бы ему сказала так: до конца семестра он полноценный член нашей команды. Вот пусть тоже вносит свой вклад. Тем более мы сейчас воплощаем его же собственную идею.

– Да. К сожалению, идея и правда хорошая. – Я приложила школьный пропуск к двери учебного центра, и на ручке загорелся зеленый огонек. Я открыла дверь и пропустила Лин вперед.

Учебный центр – маленькое здание, которое использовалось только старшеклассниками. Сюда приходили, чтобы написать реферат или в спокойной обстановке подготовиться к выпускным экзаменам. Сегодня в одной из учительских состоится первое собрание группы, которая будет готовиться к предстоящему поступлению в Оксфорд.

– О, – тихо заметила Лин, когда мы вошли.

Легок на помине.

В аудитории было двадцать мест, и здесь уже сидели Кешав, Лидия, Алистер, Рэн, Сирил и… Джеймс. Еще пришли две девушки и парень, которых я знала только в лицо, и молодая женщина – по-видимому, наш инструктор. Только она одна с нами поздоровалась.

Я ушла в угол подальше от компании Бофорта. Лин села рядом. Я на автомате достала ежедневник, разноцветные ручки и блокнот, купленный специально для этих занятий. Раскладывая принадлежности на столе – а все они должны лежать параллельно его краю, – я старательно делала вид, что высокомерной компании богатеев здесь нет. Я не хочу иметь ничего общего с Джеймсом, а с его друзьями и подавно. Но от мысли, что при поступлении обязательно придется конкурировать с такими, как он, с людьми из очень богатых семей, в которых все поколения учились в Оксфорде, мне стало плохо.

Не знаю, что об этом думала Лин. Она хотя и не была в компании Джеймса, но вращалась в этих кругах и дружила с Элейн Эллингтон и еще несколькими девочками – выпускницами прошлого года. Но потом ее отец ушел из семьи ради другой женщины, которая впоследствии оказалась брачной аферисткой. За один год он потерял все свое состояние, был грандиозный скандал, из-за которого больше никто не хотел иметь дело с Вангами. Ни в бизнесе, ни в плане общения, ни даже в школе.

Чтобы Лин и дальше могла учиться в Макстон-холле, ее маме пришлось продать особняк и переехать в дом поменьше вблизи Пемвика. И хотя они вдвоем теперь жили на площади, в четыре раза больше нашей, для Лин такие перемены были настоящим шоком. Не только из-за того, что она вмиг потеряла семью и прежний уровень жизни, но прежде всего из-за друзей.

В основном Лин держится так, будто ничего не произошло. Будто так было всегда. Но иногда я замечаю тоску в ее глазах, подозреваю, что она все же скучает по той жизни. Особенно когда вижу, с какой грустью она смотрит на свободное место рядом с Сирилом. У меня уже давно возникли подозрения, что раньше между ними что-то было, но всякий раз, когда я пытаюсь завести об этом разговор, Лин тут же меняет тему. Не мне обижаться на нее, ведь я и сама никогда не рассказываю о личной жизни. И тем не менее, иногда меня одолевает любопытство.

Мой взгляд невзначай упал на Джеймса. В то время как его друзья переговаривались и постоянно вертелись, он сидел на стуле как каменный. Рэн что-то говорил ему, но я видела, что Джеймс не слышит. Интересно, из-за чего он такой угрюмый.

– Рада всех вас видеть здесь, – начала инструктор, и я оторвала взгляд от Джеймса. – Мое имя Филиппа Уинфилд, но можете звать меня просто Пиппа. Я на втором семестре обучения в Оксфорде и не так давно прошла все тяготы поступления. Поэтому знаю, каково вам.

Рэн что-то буркнул, рассмешив Сирила. Тот попытался скрыть смех за кашлем. Вероятно, они обсуждали красоту Пиппы. Волнистые русые волосы, каре и фарфоровое личико – она выглядела как кукла. Красивая и дорогая.

– В ближайшие недели я помогу вам подготовиться к Thinking Skills Assessment и к собеседованиям. TSA – это двухчасовой тест, необходимый на некоторых специальностях. Он помогает университету выяснить, есть ли у вас необходимые способности и критическое мышление.

В моем календаре тест стоит сразу после Хэллоуина, и я уже сейчас волнуюсь из-за предстоящих заданий. Пиппа полчаса объясняла нам, как построен тест и сколько времени у нас будет на каждое задание – все это я и так давно знаю. Мне интересен не порядок прохождения теста, а то, как его сдать. Пиппа, словно прочитав мои мысли, хлопнула в ладоши:

– Давайте лучше посмотрим на примере, который может оказаться в тесте. Мне очень помогло обсуждение вопросов с другими абитуриентами, ведь у каждого свой подход, и иногда это может пригодиться для ответа. Поэтому предлагаю сделать то же самое. – Она раскрыла папку, достала стопку листочков и раздала их нам. – На второй странице вы найдете первый вопрос. Ты, – сказала она и указала на Рэна, который опять перешептывался. – Прочитай, пожалуйста, вопрос.

– С большим удовольствием, – ответил он, нагло улыбаясь. – Первый вопрос гласит: если вы можете назвать причину своих поступков, значит ли это, что ваши поступки рациональны?

Лин тут же подняла руку.

– Руку поднимать не надо, у нас открытое обсуждение, – сказала Пиппа и кивнула Лин.

– Все поступки имеют эмоциональную причину, – начала моя подруга. – Хотя и говорится, что сперва надо подумать и найти разумное решение, вместо того чтобы слушать сердце, но в конечном счете мы все равно руководствуемся чувствами, поэтому наши решения не рациональны.

– Это было очень короткое эссе, – заметил Алистер, и его друзья засмеялись. Все, кроме Джеймса. Тот заморгал, будто только что проснулся.

– Это тезис, который надо либо развить, либо опровергнуть, – заметила Пиппа.

– Чтобы ответить на вопрос, нужно сначала определить значение слова «рациональный» в данном контексте, – неожиданно вмешалась Лидия. За ухом у нее была ручка, перед собой она держала лист с вопросом. На какое направление она собралась поступать?

– Рациональность означает мысли или образ действий, обусловленные здравым смыслом, – пробурчал Кеш.

– В этом контексте рациональность означает здравый смысл, – сказала я. – Но здравый смысл – это нечто субъективное. Как можно его определить, если у каждого человека свои правила, принципы и ценности?

– Я все же считаю, что у всех более-менее одинаковое представление об основополагающих ценностях, – возразил Рэн.

Я неуверенно пожала плечами:

– Думаю, все зависит от того, кто тебя воспитывал и каково твое окружение.

– Каждый с пеленок знает, что нельзя убивать других и так далее. Если действовать исходя из этих принципов, тогда – объективно – это рационально, – возразил он.

– Но не все поступки можно свести к этим принципам, – отметила Лин.

– То есть если я делаю что-то, что меня губит, но при этом знаю, что это не противоречит основному закону, то мои действия рациональны? – спросила Лидия. Я озадаченно посмотрела на нее, но ее взгляд был прикован к листку.

– Если это соответствует твоему понимаю здравого смысла, то да, – ответила я после небольшой паузы. – Из этого видно, насколько могут отличаться принципы у разных людей. Я бы никогда не стала по своей воле делать то, что может меня погубить.

– Значит, твое понимание здравого смысла правильнее моего? – Лидия вдруг разгневалась. На ее бледных щеках проступили красные пятна.

– Я имею в виду, что, на мой взгляд, действие не может быть рациональным, если хоть кому-то вредит. Хоть тебе самому, хоть кому-то другому. Но это только мое требование.

– А у тебя требования выше, чем у других людей. Верно?

Я удивленно посмотрела на Джеймса. Он говорил так тихо, что я едва его расслышала. Вид у него уже не был отрешенным. Теперь он целиком присутствовал здесь, в этой аудитории, устремив на меня свой холодный взгляд.

Я крепко сжала ручку.

– Я отношу этот вопрос не к себе, а к тому факту, что каждый думает и действует по-своему.

– Предположим, я привел на вечеринку стриптизеров, чтобы устроить всем присутствующим приятный вечер, – медленно начал Джеймс. – Если следовать твоему пониманию вопроса, это решение однозначно рационально.

В любую секунду моя ручка могла переломиться пополам.

– Это не было рациональным решением, это просто аморально и мерзко.

– Такие слова, как «мерзко», лучше не использовать ни в эссе, ни в устном интервью, – посоветовала Пиппа.

– Ты путаешь разноплановые вещи, горячее с зеленым, – сухо произнес Джеймс. – Вот, допустим, у тебя есть два предложения о работе, на одной ты будешь зарабатывать больше, но на менее оплачиваемой, возможно, станешь счастливее; тут рациональнее выбрать ту работу, где больше платят. Разве нет?

– Если рассуждать о здравом смысле на денежной основе, что в твоем случае, кстати, неудивительно.

Меня переполняла энергия, и казалось, что в аудитории никого больше нет, кроме Джеймса.

Он поднял бровь:

– Во-первых, ты сильно заблуждаешься. Во-вторых, выбрать высокооплачиваемую работу – это и есть рациональное решение.

– Почему же, позволь узнать?

Он смотрел мне прямо в глаза.

– Потому что в этом мире ты никому не интересен, если у тебя нет денег.

При этих словах я вспомнила про стертые подошвы моих ботинок и про дырявый рюкзак. Внутри неистово вспыхнула злость.

– Это зависит от того, кто тебя воспитывал.

– Что это значит? – спросил он, его голос был пугающе спокойным.

Я пожала плечами:

– Если тебе с малых лет вбили в голову, что без денег ты никто, неудивительно, что в твоем понимании здравого смысла в расчет берутся только деньги. Вообще-то это убого.

Мускул на его лице дрогнул.

– Тебе лучше помолчать, Руби.

– В Оксфорде ты никому не сможешь затыкать рот. Возможно, там тебе придется привыкнуть получать отпор и смириться с отказами. Даже при том, что у тебя по-прежнему не будет проблем, ведь ты богат и только поэтому интересен миру.

Джеймс вздрогнул, как от пощечины. В аудитории воцарилась мертвая тишина. Единственное, что я слышала – бешеный стук моего сердца и глухой шум в ушах. В следующее мгновение Джеймс вскочил так резко, что стул опрокинулся и с грохотом упал на пол. Я затаила дыхание, когда он широким шагом вышел из аудитории и сильно хлопнул за собой дверью.

Я сразу вернулась в реальность. Друзья Джеймса удивленно переглядывались, не понимая, что же, черт возьми, только что произошло. А на лице Лидии читался невыразимый шок. По спине пробежали мурашки. Придя в себя, я поняла, что сейчас сказала.

Это к вопросу о том, как «оставаться невидимой». Вместо обычного разговора я перешла на личности, потому что Джеймс меня разозлил. И правильно он заметил: я сильно заблуждаюсь. И не стоило мне говорить ему в лицо такие вещи только потому, что он ведет себя как тупой подонок. Так что я ничем не лучше его.

Что, черт возьми, на меня нашло?

11

Джеймс

Между тем рисунок на листе выглядел впечатляюще. Заостренные черные зубцы, спиральки и сумбурные кружки казались почти трехмерными. Стоит протянуть руку – и тебя затянет в картинку. Каждый раз удивляюсь тому, что получается из непроизвольных зарисовок. И тому, как это помогает отвлечься – например, от мыслей, что мои друзья на площадке меньше чем в ста метрах от меня готовятся к предстоящей игре на выходных. Или от того факта, что придется сидеть в этой аудитории еще час и одиннадцать минут.

– Джеймс!

Я поднял глаза. Вся команда организационного комитета смотрела на меня.

– Что?

– Он не слушал! – воскликнула Джессалин и возмущенно посмотрела на Руби, как будто она виновата, что мне не интересны эти бесполезные заседания.

– Тогда я еще раз повторю, – спокойно сказала Руби и посмотрела на меня с другого конца стола. – Нам нужны костюмы, чтобы сделать фото для афиши. В Гормси есть прокат, но платья выглядят так, словно сделаны из пластика.

– Гормси? – озадаченно переспросил я.

– Я там живу, – пояснила она.

Ни разу не слышал.

Я застал себя на мысли, что думаю о том, в каком доме живет Руби. Как выглядят ее родители. Есть ли у нее братья или сестры.

Хотя это меня вообще не должно интересовать.

– В прошлый раз мы говорили, что хотим сделать фото как можно более аутентичным. Но найти костюмы не так-то просто. Бренду «Бофорт» уже сто пятьдесят лет, не так ли?

Она изо всех сил старалась говорить со мной дружелюбно, но по моему телу вдруг пробежал холодок, очень хорошо мне знакомый.

Нетрудно было догадаться, к чему она клонит.

– Не мог бы ты спросить у родителей, не одолжат ли они нам пару нарядов того времени?

Как бы мне хотелось и дальше рисовать каракули в записной книжке. Или быть где-то в другом месте – играть в лакросс, например. Там от меня никому ничего не нужно, там я могу просто бегать, толкаться, маневрировать, забивать голы и быть свободным. На поле я забываю обо всем. Здесь же мне опять напоминают кто я и что меня ждет в будущем.

Я откашлялся.

– Увы, не получится.

Руби, похоже, ожидала такого ответа.

– Хорошо. А могу я узнать, почему?

– Нет, не можешь.

– Значит, другими словами, ты не хочешь нам помогать, – заключила она, с трудом сохраняя спокойствие.

– Не могу или не хочу – какая разница. Мой ответ от этого не меняется.

Ее ноздри немного раздулись, но она старалась не терять самообладания. Ей это до конца не удавалось, было довольно забавно. Я старался не обращать внимания на то, что она и вправду хорошенькая. Очень хорошенькая. Я никогда не видел такого лица, как у нее: вздернутый нос не подходил к гордому рисунку губ, кошачьи глаза не сочетались с веснушками на носу, а прямая челка не шла к сердцевидному лицу. Но каким-то странным образом все вместе идеально сочеталось. И чем чаще я на нее смотрел, тем больше она меня привлекала.

Не понимаю, почему я вчера вышел из себя. Мне не впервой слышать упреки, что я богатый, избалованный подонок. И Руби делает это не в первый раз. Не знаю, почему ее слова так задели меня, но что-то они со мной точно сделали, и мне это не нравится. Я себя таким не знаю, да и мои друзья тоже. Никто из них сегодня не заговорил об этом инциденте, а ведь я надеялся, что они превратят это в шутку, высмеют мою реакцию и тем самым лишат дело всякой серьезности. Но их молчание и многозначительные взгляды добавили веса и значения словам Руби.

Я простонал внутри себя. Так хотел насладиться последним учебным годом и, черт возьми, ничем не заморачиваться – просто получать удовольствие. А вместо этого я не могу играть в лакросс, должен сидеть в этой поганой аудитории, в которой ужасно дрянной воздух, и выслушивать от Руби, что…

Руби пощелкала пальцами перед моим носом.

– Сорри, – сказал я и потер лицо обеими ладонями. – Что?

– Ребята, давайте от него откажемся, – нервно выпалил Киран.

– Я бы сам от вас с радостью отказался, но вынужден терпеть до конца семестра, – ответил я и холодно посмотрел на него.

– Джеймс! – раздраженно воскликнула Руби.

– А что такое? Я просто честен с вами.

– В жизни бывают моменты, когда честность неуместна.

На языке так и вертелось: «Кто бы говорил». Но я сдержался. Мне даже нравилось, что она так строго со мной разговаривает. Возможно, все от того, что я уже две недели не тусовался с ребятами и во мне накопилось слишком много энергии. Мне срочно нужно было отвлечься. Максимально незаметно я достал из кармана брюк телефон и отправил в групповой чат с друзьями сообщение: «Вечеринка у меня. Сегодня вечером».

– Давайте просто возьмем костюмы напрокат, – предложила Лин. – Немного фотошопа, и они будут выглядеть вполне натурально.

Киран запыхтел.

– Это просто глупо. Ведь у нас в команде Джеймс Бофорт.

– Тогда я сама отправлю запрос в «Бофорт», раз Джеймс не хочет нам помогать, – внезапно выдала Руби.

– Ты не сделаешь этого, – отсутствующе сказал я, не отрываясь от телефона. Алистер как раз писал мне, как плохо держатся новички и что тренер на взводе.

– Ты ведь не можешь мне запретить?

Я ни в коем случае не хотел, чтобы она разговаривала с моими родителями. Я никого не хотел подпускать к ним. Довольно с них и того, что они, если подумать, своими взносами финансируют приличную часть расходов школы и являются на каждую вечеринку. Но при одной только мысли о том, что Руби вдруг окажется вблизи моего отца, у меня выворачивало желудок.

– Ты правда хочешь, чтобы я заявила ректору Лексингтону на еженедельной встрече, что ты практически не участвуешь в работе?

Я довольно надменно посмотрел на Руби, прищурившись. Я поверить не мог, что она только что всерьез попыталась меня шантажировать. Не будь я настолько зол, был бы впечатлен.

– Делай все, что считаешь нужным, – прорычал я.

Все оставшееся время я ее игнорировал, и со мной больше никто не пытался заговорить. Я рисовал буйные узоры в записной книжке, круги и угловатые предметы, из которых получались маленькие монстры с острыми зубами, державшие в когтях клюшки для лакросса. Когда Руби объявила об окончании заседания, я вскочил так резко, что Камилла, сидевшая рядом, вздрогнула. Я был уже почти в дверях, как Руби вдруг преградила мне путь.

– Ты не мог бы задержаться ненадолго?

– Я спешу, – ответил я сквозь зубы и хотел обойти ее, но она сделала шаг в мою сторону.

– Пожалуйста.

Ее голос больше не казался раздраженным, как несколько минут назад. Сейчас в нем слышалась усталость, будто она тоже не могла дождаться, когда сумеет уйти отсюда. Может быть, поэтому я кивнул и сел на другое место. А может быть, потому что подумал о ректоре Лексингтоне и о том, что надо бы любой ценой избежать продления ссылки на этих заседаниях. Киран вышел последним, и, закрывая за собой дверь, он как-то странно посмотрел на меня. Я бы даже сказал, что это был взгляд ревности. Интересно.

Руби откашлялась. Она прислонилась к столу и скрестила руки на груди:

– Если ты злишься на меня, не срывай зло на всей команде. Остальные ни при чем, и усложнять их работу подло.

При мысли о вчерашнем стало дурно. Я помнил каждое слово, которое она произнесла. Но я ни в коем случае не хотел, чтобы она знала, как сильно задела мои чувства.

Я холодно посмотрел на нее:

– С чего бы мне злиться.

– Но ты как-то не похож на дружелюбно настроенного человека.

Я поднял бровь:

– У нас были дурацкие дебаты в учебной группе, Руби Белл. Дебаты, которые в какой-то момент всем надоели. Чего ты хочешь?

– Я просто хотела извиниться. Я вела себя нечестно и перешла на личности, мне очень жаль.

Ого, такого я не ожидал. Я не сразу нашел что сказать.

– Ты слишком много на себя берешь, если считаешь, что я до сих пор об этом думаю.

Она заморгала в недоумении, едкий ответ сбил ее с толку.

– Знаешь что? Просто забудь об этом.

– Не надо извиняться передо мной только потому, что тебе что-то нужно.

– Я извинилась не потому, что мне что-то нужно, Джеймс, – возразила она. – А потому, что мне искренне жаль. Я поступила вчера… просто ужасно.

Мы смотрели друг на друга, и я искал скрытый мотив. Но ничего не нашел. Выражение ее лица было честным и открытым. Похоже, она серьезно. Я наскоро прикинул варианты. Я мог бы и дальше держаться с ней холодно и вести себя так, будто мне плевать на ее слова. И на слова других. Но тогда она пожалуется Лексингтону, и он продлит мою ссылку в комитете. К тому же я понял, что просто не хочу этого. Ругаться с Руби Белл чертовски утомительно. Думаю, моя жизнь станет немного легче, если я пойду ей навстречу.

– О’кей, – сказал я.

Напряжение между нами вмиг спало. Я почувствовал, что снова могу дышать, и у Руби плечи сразу расслабились.

– Хорошо, – ответила она. На мгновение девушка растерялась, будто не знала, что теперь делать. Затем кивнула и вернулась к столу.

Взяла ежедневник, открыла его и что-то в нем отметила галочкой. Неужто извинение стояло одним из пунктов в списке дел? Я бы не удивился.

Собственно, все, я мог уходить. Мы сказали друг другу необходимое. Не знаю, почему я не ушел сразу, а смотрел, как она собирает вещи. Казалось, в ее чудовищном рюкзаке для всего есть место, и было что-то невероятно успокаивающее, почти гипнотизирующее в том, как в нем по очереди исчезали папка, записная книжка, ручки, бутылка воды и, наконец, ежедневник.

– Сколько нужно костюмов для афиши? – спросил я, сам того не ожидая.

Руби застыла. Медленно повернула ко мне голову.

– Два, – осторожно сказала она. – Один мужской и один женский.

Я видел, как она безуспешно пыталась скрыть вспыхнувшую надежду, и решил больше не подвергать ее пытке.

– Я спрошу у родителей, – пообещал я, выдержав небольшую паузу.

Ее глаза засияли, и ей стоило больших усилий скрыть радость.

– Правда?

Я кивнул:

– Теперь ты довольна?

Руби застегнула рюкзак и накинула его на плечи. Затем подошла ко мне:

– Спасибо. Ты нас очень выручишь.

И мы впервые с тех пор, как я хожу на собрания комитета, ушли вместе.

– Все идет по плану? Я про Хэллоуин.

Она удивленно покосилась на меня. Я и сам удивился своему вопросу. Почему, черт возьми, я просто не свалил?

– Вообще-то да. Но думаю, что смогу спокойно спать, только если вечеринка пройдет успешно.

– Почему это так важно для тебя?

Она довольно долго думала, прежде чем ответить:

– Я хочу доказать, что могу управлять командой. Что я справилась с задачей. Мне пришлось побороться, чтобы вообще попасть в команду, а потом еще побороться, чтобы Элейн не стоптала. – Она посмотрела на меня как бы извиняясь: – Я знаю, вы дружите, но она и правда не была хорошим руководителем. Не хочу, чтобы все силы, вложенные в комитет, оказались напрасными.

Я задумчиво помычал, и она вопросительно посмотрела на меня.

– Я просто думаю, есть ли что-то, к чему бы я испытывал такую же страсть.

– Лакросс? – спросила она.

Я слабо пожал печами:

– Возможно.

Мы спустились вниз, прошли через библиотеку и вышли на улицу, а я впервые осознал, что мероприятия, которые казались мне бессмысленными и обременительными, для кого-то могут быть важной частью жизни.

– А который час? – внезапно спросила Руби.

Я посмотрел на часы:

– Почти четыре.

Она тихо выругалась и сорвалась с места:

– Я опаздываю на автобус!

Ее зеленый рюкзак подпрыгивал на спине, а каштановые волосы развевались на ветру, пока она бежала к остановке.

Я пошел к водителю, который уже ждал меня на парковке в «Роллс-Ройсе». Попросить родителей об одолжении больше не казалось мне такой уж проблемой.

Руби

Телефон завибрировал, когда мы с родителями и Эмбер сидели перед телевизором и смотрели «Голос. Дети». Я достала его из кармана штанов. Кнопку разблокировки недавно стало заклинивать, и каждый день мне казалось, что на нее надо нажимать еще сильнее. Когда телефон, наконец, разблокировался, я замерла.

Сообщение с незнакомого номера.

По поводу костюмов договорился. Можем забрать их завтра в Лондоне. – Д.

– Поверить не могу, что этой девочке всего восемь лет, – послышался мамин изумленный голос.

– Почему вы у нас не поете? – спросил папа. – Мы бы тоже отправили вас на шоу.

– У нас другие таланты, пап, – ответила Эмбер.

– Правда? Какие же?

Тут я услышала глухой звук и подняла глаза. Оказывается, Эмбер кинула в папу подушкой. Он посмеялся.

– У моего блога больше пятисот подписчиков. Я умею шить и показываю людям, что с таким телосложением, как у меня, можно носить все, что хочешь, – этого разве не достаточно?

– Уже больше пятисот? – удивилась я.

Она сдержанно кивнула. Со времени нашей ссоры мы почти не разговаривали. Эмбер все еще злилась на меня за то, что я отказалась взять ее на следующую вечеринку в Макстон-холл, и поэтому не сообщила мне о своих успехах.

– Но это же здорово! Поздравляю, – сказала я. Не знаю, почему мои слова звучали так неискренне, ведь я говорила от чистого сердца. Эмбер больше года работает над Bell-bird. Она вложила столько сил и любви в этот блог, что заслужила успех.

– Спасибо. – Эмбер опустила глаза на пульт и водила по нему пальцем.

– Как вы думаете, могла бы Эмбер заявиться на кастинг со швейной машинкой наперевес? – вдруг спросил папа. – Или прочитала бы им доклад. Мне кажется, было бы классно, если бы ты преподала им то же, что и нам, – на примере Волан-де-Морта, чтобы каждому было понятно!

Эмбер выдавила из себя улыбку.

– Не думаю, что так можно, пап. Это все-таки музыкальное шоу.

– А, да. Это аргумент. А как насчет «Британия ищет таланты»? Это же шоу талантов, а если то, что ты делаешь, к этому не относится, то я уж и не знаю. В крайнем случае, позовем пятьсот твоих подписчиков и посадим в качестве зрителей. И будем все вместе болеть за тебя.

– Точно! – согласилась я. – Запишись на кастинг со своими проектами. А я сделаю разноцветные таблички и раздам пяти сотням подписчиков.

Эмбер скривилась. Я показала ей язык. Ее глаза сверкнули, и она расплылась в улыбке. В этот момент я почувствовала, что все снова в порядке. Мы помирились молча, как, впрочем, всегда и было. Я вздохнула с облегчением.

Папа еще что-то сказал, но я уже отвлеклась на сообщение, которое снова высветилось на экране. Я начала писать ответ, но тут же его стерла. Я не знала, как мне реагировать. Перспектива поехать с Джеймсом в Лондон и провести с ним целый день вне стен Макстон-холла казалась очень странной. Странной, но в то же время… волнующей. Я снова напечатала несколько слов.

Вдруг мне в лицо прилетела подушка.

– Эй! – закричала я.

– Мы не закончили, Руби, – со всей серьезностью сказал папа. – Включайся в разговор.

– Нет, пап, я не умею петь, и нет, я не пойду на кастинг ради вашего развлечения.

– Хм. – Он задумчиво посмотрел на меня, а мама в это время восхищенно воскликнула:

– Такая маленькая девочка, и такой прекрасный голос!

– Есть и другие варианты показать себя на шоу талантов. Если со швейной машинкой ничего не выйдет, вы могли бы научиться жонглировать.

– Если ты так хочешь на кастинг, может быть, тебе стоит самому попробовать? – сухо ответил я.

– Знаете что? А может быть, и попробую, – наигранно упрямым тоном заявил отец.

– И с чем ты будешь выступать? – рассеянно спросила мама. Она не сводила глаз с экрана телевизора.

– Как насчет…

Дэнни Джонс, один из членов жюри, нажал на кнопку, и его кресло повернулось. Мама завизжала, а папа радостно вскинул руки.

Мы с Эмбер переглянулись и одновременно засмеялись.

– У нас на завтра есть какие-нибудь планы? – спросила я, когда девочка ушла со сцены и все немного успокоились.

Папа отрицательно покачал головой:

– Нет, а что?

– Мы готовим вечеринку на Хэллоуин и подыскиваем костюмы. Один парень из школы нашел кое-что и спрашивает, сможем ли мы завтра съездить за ними в Лондон. Что думаешь?

– До Лондона два часа езды. Этот твой парень повезет вас, или вы поедете на поезде? – спросила мама.

Я подняла палец, прося ее тем самым немного подождать. И набрала ответ:

О’кей. Как мы поедем в Лондон? – Р.Б.

Надеюсь, он поймет, что я написала инициалы в шутку.

Мой водитель заедет за тобой в 10. Ок? – Д.М.Б.

Я ахнула и тут же почувствовала на себе вопросительный взгляд Эмбер.

Я чуть было не загуглила имя Джеймса, чтобы узнать, откуда у него взялся еще один инициал «М», но сдержалась. Гуглить его – это уже перебор. Я знать не хочу ничего из того, что о нем написано в интернете. По школе и без того ходят сотни слухов. Сплетнями о Джеймсе Бофорте я сыта до конца жизни.

– Похоже, у него есть водитель, – ответила я спустя какое-то время.

– Водитель? – недоверчиво переспросила Эмбер. – Так это один из тех снобов?

– Его семье принадлежит модная империя.

– Ты поедешь в Лондон с парнем из семьи Бофорт? – уточнил папа. В голосе его звучала смесь удивления и недоверия.

Я медленно кивнула:

– Да. Мы сможем забрать костюмы из архива фирмы.

Папа нахмурился:

– И вы поедете… вдвоем?

– Прекрати, Ангус, – вмешалась мама. – Оставь Руби в покое.

– А что такого? Если у дочери свидание, я хочу об этом знать.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

– Это не свидание, папа. Мы поедем по школьным делам.

Он лишь промычал что-то невнятное. Эмбер же уставилась на меня, выпучив глаза:

– Это просто невероятно. – Она откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди. – Это же… о, боже. Ты не представляешь, какой это шанс, Руби.

– Я для тебя там пофотографирую, – пообещала я, пытаясь ее утихомирить, но Эмбер упрямо уставилась в телевизор.

– Значит, я могу поехать? – еще раз спросила я, обращаясь к маме. Она казалась единственным вменяемым человеком в нашей гостиной.

– Конечно, – моментально ответила она, метнув на папу предостерегающий взгляд, заметив, что он уже снова открыл рот. – Ты достаточно взрослая, чтобы решать, с кем, когда и куда тебе ехать.

По какой-то непонятной причине ее слова заставили меня еще больше покраснеть. Не обращая на это внимания, я написала ответ:

О’кей.

Кстати, вместо шампанского я предпочитаю мороженое «Ben&Jerry» – Р.Д.Б.

PS: Если ты добавишь еще один инициал, я свихнусь.

Я задумалась, сомневаясь, стоит ли отправлять сообщение. Все-таки у нас с Джеймсом не такие отношения, чтобы шутить в переписке. Или все же?..

До завтра, Руби.

Нет, у нас явно не такие отношения?..

12

Руби

Следующим утром я сходила с ума, потому что понятия не имела, что мне надеть для похода в «Бофорт». Не знаю, существует ли там дресс-код, и если да, то как я должна принарядиться? Кроме того, мне не мешало бы знать, будет ли сам Джеймс в костюме. Мы ведь еще ни разу не общались вне школы, то есть видели друг друга только в школьной форме.

В конце концов я выбрала черную юбку, гольфы выше колен и вязаный пуловер цвета охры с кружевным белым воротничком и черным бантом. А к ним черные броги, удачно купленные пару месяцев назад в секонд-хенде Гормси.

В вопросах моды я далеко не такая рискованная, как Эмбер. Я предпочитаю покупать такие вещи, в которых чувствую себя уверенно и которые собираюсь носить долго. Но я все равно люблю принарядиться и не жалею времени на то, чтобы хорошо выглядеть – возможно, это объясняет мою любовь к порядку.

Одевшись, я на всякий случай еще раз заглянула к сестре. Когда я просунула голову в дверь, то увидела, что она уже проснулась и сидит за своим маленьким письменным столом у окна.

– Чего? – не оборачиваясь спросила она.

– Как я выгляжу?

Она повернулась на стуле, а я распахнула дверь, чтобы она увидела меня во всей красе.

– Очень мило, – сказала она.

– Правда? – спросила я, на всякий случай повернувшись кругом.

Эмбер прищурилась:

– Не свидание, говоришь? – В ее голосе я услышала что-то поддразнивающее.

Я закатила глаза:

– Эмбер, да я терпеть не могу этого типа.

– Понятно, – ответила она, встала и пошла к шкафу, встроенному в стену, и открыла дверцу. Забравшись туда чуть не по пояс, она начала рыться в глубине. Я подошла и осторожно заглянула ей через плечо. Через полминуты она выбралась оттуда и подала мне бордовую сумочку.

– Моя сумка!

– Ну не злись. Ты же все равно ходишь только с рюкзаком. – Она стала оправдываться и указала на меня: – Но сюда она хорошо подойдет.

– Надо бы потребовать с тебя проценты за долгую аренду. – Я стряхнула тонкий слой пыли, скопившийся на кожзаменителе. Эту вещь я тоже купила в секонд-хенде в торговом центре. Я гордо носила ее недели две, пока наша соседка миссис Фелтон не увидела меня в маминой пекарне и не принялась громко хвастаться, что эта сумочка когда-то – лет пятьдесят тому назад – принадлежала ей. После этого я добровольно отдала сумочку Эмбер и как-то забыла потребовать назад. Но теперь, держа ее в руках, я была снова ей рада.

– Не буду я платить проценты за вещь, про которую ты даже ни разу не вспомнила, – ответила Эмбер.

Тут раздался звонок в дверь, и я замерла. Бросила взгляд на часы. Без четверти десять.

– Но ведь еще рано! – Я со стоном побежала к себе в комнату, чтобы переложить в сумочку телефон и кошелек.

– Руби! – донесся снизу мамин голос.

Спускаясь по лестнице, я сказала себе: расслабься. Нет никаких причин для волнения. Это всего лишь поездка по школьным делам – мы с Лин сто раз так делали, то же самое будет и с Джеймсом.

На последних ступенях я сделала глубокий вдох. Когда я вышла в прихожую, мама уже открыла дверь и разговаривала с каким-то мужчиной. У меня отпала челюсть.

Во-первых: Джеймс не наврал. У него и впрямь есть личный водитель. Да еще и в униформе – фуражка, тужурка, все дела. Во-вторых: у водителя внешность Антонио Бандераса. Загорелый, кареглазый, с выразительными, даже чувственными губами. Безумно привлекателен для своих сорока с небольшим лет. Если я верно истолковала румянец на маминых щеках, она была того же мнения.

– Доброе утро, мисс, – произнес Зорро-водитель, приподнимая для приветствия форменную фуражку.

– Доброе утро…

– Перси, – подсказал он, облучая своей улыбкой.

– …Перси. – Завершив фразу, я с улыбкой достаю из шкафа парку. – Пока, мам. Увидимся вечером.

– Приятной поездки, радость моя. И сделай для нас пару снимков. – Мама поцеловала меня в щеку, и я вышла за дверь. Он тут же раскрыл огромный черный зонт над моей головой.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– К вашим услугам, мисс. Машина вон там.

Я посмотрела в ту сторону и чуть не замерла от изумления. Перед нашим домом стоял «Роллс-Ройс». Поблескивая черным лаком, он поражал своими габаритами, находясь среди других машин, припаркованных на обочине, и казался каким-то инородным телом – даже для меня, привыкшей к виду лимузинов и дорогих машин.

Перси открыл заднюю дверь, держа надо мной зонт, пока я не села в салон. Я поблагодарила его, после чего он осторожно закрыл дверь. Не прошло и полминуты, как мы поехали. Я начала нервно разглаживать юбку, проверяя, не сползло ли что-то, пока я садилась.

И только после этого увидела Джеймса.

Он сидел на боковом сиденье с непроницаемым выражением лица. Вид у него такой, будто он сам не знает, как ему относиться к тому, что я нахожусь в его машине. На нем был темно-серый костюм, белая рубашка и темный шелковый галстук с булавкой. В руке он держал стакан, и я очень надеялась, что внутри стакана плескался яблочный сок, а еще мне бросился в глаза серебряный перстень с печаткой у него на пальце. Раньше я никогда его не видела. На печатке был изображен герб, наверняка фамильный.

Чем дольше я на него смотрела, тем несуразнее мне казался мой винтажный прикид, собранный из несочетаемых предметов одежды. Все в образе Джеймса просто кричало о деньгах – от пробора в волосах до носков блестящих черных кожаных туфель. Я старалась сильно не впечатляться, в конце концов, ведь знала, на что иду.

Только потом я заметила, какой усталый у Джеймса вид. Его бирюзовые глаза покраснели.

– Доброе утро, – наконец произнес он хриплым голосом.

Может, он только что проснулся. Или всю ночь где-то веселился и совсем не спал.

– Доброе утро, – ответила я. – Спасибо, что заехал за мной.

Он ничего больше не сказал, а вместо этого принялся разглядывать меня точно так же, как я только что разглядывала его. Я отвернулась, осматриваясь в лимузине. Сиденья кожаные, напротив Джеймса располагался бар со стаканами и что-то вроде холодильника с герметичной дверцей. Пассажирский салон отделен от кабины водителя темной перегородкой.

Когда молчание между нами стало напряженным, я кивнула в сторону невидимого Перси:

– Твой водитель, кстати, мог бы стать звездой Голливуда. Я еще не видела такого привлекательного сорокалетнего мужчину.

– Вы мне льстите, мисс. Мне пятьдесят два, – прозвучал голос Перси из громкоговорителя на потолке.

Я в ужасе глянула на Джеймса. Он расплылся в улыбке, а у меня щеки загорелись от стыда.

– Когда в другой раз захочешь сказать что-нибудь подобное, Руби Белл, то лучше выключить переговорное устройство, – предупредил Джеймс, указывая вверх. Там горела красная лампочка.

– О.

– Я выключу, сэр, – ответил Перси, и лампочка погасла.

Я закрыла лицо руками и замотала головой:

– В кино показывают только поднимающуюся перегородку. Откуда мне было знать, что для этого есть еще и специальная кнопка?

– Да не беспокойся ты. От меня Перси вряд ли дождался бы такого комплимента.

Я покачала головой:

– Наверное, мне лучше выйти.

– Уже поздно. На ближайшие два часа мы с тобой тут пленники. – Я услышала легкое дребезжанье дверцы холодильника. – Держи, это тебе.

Я медленно убрала с лица руки. Джеймс протягивал голубой стаканчик.

– Только не говори, что ты купил мороженое специально для меня, – недоверчиво произнесла я.

– У нас дома было, – сдержанно сказал он. – Бери, а то сам съем.

Не говоря больше ни слова, я взяла стаканчик. Джеймс снова нагнулся к холодильнику, и у него в руке оказался такой же стаканчик. Я с интересом наблюдала, как он снимал пленку и открывал крышку. Видеть его в костюме, с мороженым в руках было так странно, что я уже стала сомневаться, а не сон ли это.

Стаканчик таял у меня в руке, и холодная капля упала на колено. Я огляделась в поисках салфетки.

– Перед тобой справа, – подсказал Джеймс и кивнул в сторону бара.

Я потянулась, взяла из стопки салфетку цвета яичной скорлупы и постелила себе на колени. Потом сняла со стаканчика крышку и опустила в мороженое ложечку. С наслаждением закрыла глаза:

– М-м-м-м. Cookie Dough.

– Мне пришлось гадать, какой вкус твой самый любимый, – сказал Джеймс. – Я угадал?

– Да. Определенно Cookie Dough, – уверенно ответила я, но в следующий момент задумалась: – Кстати. Новая соленая карамель тоже ничего. Ты уже пробовал?

Джеймс отрицательно помотал головой.

Какое-то время мы молчали. Потом он заявил:

– Это лучший завтрак, когда у тебя похмелье.

Ну вот, значит, и правда вчера веселился.

– Что, была длинная ночь?

Я тут же пожалела, что задала этот вопрос; он двусмысленно ухмыльнулся, глядя в свой стаканчик:

– Да, можно и так сказать.

– Значит, то, что говорят про Джеймса Бофорта, правда?

– То, что говорят про Джеймса Бофорта? – переспросил он, забавляясь.

Я подняла бровь:

– Не притворяйся.

– Но я правда понятия не имею, о чем ты.

– Как будто ты не знаешь, какие слухи ходят о тебе и твоей компании.

– Ну, например?

– Что по утрам ты ешь икру, купаешься в шампанском, а один раз во время секса сломал водяную кровать… и так далее.

Он замер, не успев поднести ложечку ко рту. Прошла секунда, еще одна. Потом он все-таки смог попробовать мороженое и не спеша смаковал его, делая вид, что сосредоточенно думает. Казалось, он постепенно пробуждается. Мутная пелена исчезла с его глаз.

– О’кей, давай уж тогда разберемся с этими слухами, – начал он. – Икру я вообще не люблю. Мне отвратительно даже представить это – есть рыбьи яйца. За завтраком я пью смузи, а к нему чаще всего добавляю яйца-пашот или мюсли.

– Добавляешь в смузи? – Я брезгливо скривилась.

– Не в смузи, а к смузи.

– Ах, вот оно что.

Он немного подумал.

– С шампанским тоже неправда. То есть не совсем правда. Было дело, я уронил в бассейн бутылку страшно дорогого шампанского родителей Рэна и потом в нем искупался. Но не нарочно.

– Родители Рэна наверняка твои поклонники.

– Еще какие! – Он зажмурился от удовольствия и продолжил лакомиться мороженым.

– Ну, а… что с водяной кроватью? – спросила я, помедлив.

Джеймс остановился и посмотрел на меня, сверкнув глазами:

– Тебя это интересует?

– Если честно, то да, – созналась я, не отводя от него глаз. – Я имею в виду, ведь водяные кровати не так просто сломать, верно? Слышала, они отличаются особой прочностью.

– Это была не водяная кровать, а самая обыкновенная.

Я сухо сглотнула. В глазах Джеймса мелькнуло что-то такое, чего я еще никогда не видела. Что-то темное, тяжелое, пробудившее у меня в животе судороги.

– Как скучно, – просипела я, но голос выдал мою ложь.

Я не хотела представлять себе, как Джеймс занимается сексом.

Правда не хотела.

К сожалению, я не могла избавиться от мысли, что же он такого сделал, что кровать сломалась. И как при этом выглядел. Немного его кожи я видела, когда он начал раздеваться передо мной. Я знаю, Джеймс хорошо сложен. И я не раз видела, как проворно и ловко он двигается на спортплощадке. Наверняка девушкам нравится с ним в постели.

В этот момент я была рада, что руки заняты мороженым. А то бы я опять зарылась в них лицом, чтобы спрятаться.

– Как правило, в слухах либо совсем нет правды, либо ее очень мало. – Его понимающая ухмылка испугала: показалось, что он до мельчайших деталей знает, о чем я только что думала.

Я решила, что самое время уйти от темы водяной кровати.

– Тогда я рада, что обо мне вообще не ходит никаких слухов.

Джеймс поставил мороженое в холодильник, а ложечку – в бар. Потом откинулся на спинку сиденья и задумчиво посмотрел на меня.

– После истории с Лидией я наводил о тебе справки.

– Вот не уверена, что хотела бы знать, что обо мне говорят люди, – тихо сказала я.

– Большинство тебя вообще не знали. А если кто-то что и говорил, то в этом не было ничего плохого.

Я с облегчением вздохнула:

– Правда?

Джеймс кивнул:

– Это и стало причиной, почему я отнесся к тебе с недоверием. Если о человеке не говорят ничего плохого, значит, у него точно рыльце в пушку.

Я скривилась:

– У меня рыльце не в пушку.

– Да уж конечно. – Взгляд у него повеселел, и он немного наклонился вперед: – А расскажи-ка, Руби. Поведай мне что-нибудь такое, чего у нас в школе про тебя никто не знает.

Я инстинктивно помотала головой. Нет. В таких играх я не собираюсь участвовать.

– Лучше сам расскажи, чего про тебя никто не знает.

Я ждала, что Джеймс откажется, но он вместо этого и впрямь задумался над вопросом.

– Если я не поступлю в Оксфорд, отец меня убьет. – Он сказал это легко, будто давно смирился с этой мыслью. Но глаза при этом говорили другую правду.

– Это потому, что он сам там учился? – осторожно спросила я.

– Мои родители оба учились в Оксфорде. И их родители тоже.

Я всегда завидовала Джеймсу и его друзьям, потому что происхождение увеличивает шансы быть принятыми в такой университет, как Оксфорд. Но сейчас я поняла, что это имеет и обратную сторону. Ту, что сопряжена с невероятно большим давлением и которая позволила мне чуть лучше понять бурную реакцию Джеймса в учебной группе. Должно быть, я и впрямь задела его словами.

– А я всегда хотела в Оксфорд. С тех пор, как пошла в школу, – начала я после некоторой паузы. Вдруг возникло чувство, что доверить ему эту часть меня – совершенно нормально. В конце концов, он ведь тоже сделал это только что, и это помогло мне немного лучше его понять. Мы с самой первой нашей встречи только и делали, что враждовали. Не будет ничего плохого, если мы попытаемся устранить хотя бы часть тех предубеждений, какие имели друг к другу. – Родители всегда подбадривали меня, хотя им, вообще-то, было ясно, что это, по всей видимости, так и останется мечтой. Училась я хорошо, но этого недостаточно для Оксфорда. А потом они услышали о стипендиях, которые Макстон-холл выдает некоторым школьникам в Англии, и записались сюда. Мы и не рассчитывали на успех, но как-то мне удалось правильно преподнести себя на собеседовании. С тех пор эта мечта уже не кажется такой уж безумной, и я поклялась сделать все, чтобы поступить в Оксфорд. Я очень хочу, чтобы родители гордились мной. Да я бы и сама собой гордилась.

Джеймс какое-то время молчал. От внезапной красоты его сине-зеленых глаз по спине побежали мурашки.

– А давно ты уже в школе?

– Два года.

Он глухо промычал.

– Чего ты мычишь? – спросила я.

Он нерешительно пожал плечами:

– Удивляюсь, как получилось, что я так долго тебя не замечал.

Сердце мое будто остановилось. И вместе с тем я мысленно похлопала себя по плечу: кажется, правило «не привлекать внимания» сработало безупречно.

– У меня есть дар: я умею двигаться по коридорам как тень, сливаясь со стенами.

Уголки его губ слегка приподнялись.

– Это звучит так, словно ты сделалась привидением Макстон-холла. Или хамелеоном. Но вернемся к нашей теме: твоя очередь.

– Насчет чего? – Я растерянно взглянула на него.

– Рассказывать о себе то, чего еще никто не знает.

– Но я об этом только что рассказала!

Он отрицательно помотал головой:

– Это не считается. Ты всего лишь отреагировала на то, что рассказал я.

Я набрала в легкие воздух и медленно выдохнула, соображая, что бы такое могла ему выдать. То, что он не сводил с меня взгляда, совсем не облегчало мою задачу. Скорее наоборот.

Я бессильно покачала головой:

– Мне нечего рассказать.

– Я тебе не верю. – Он откинулся на спинку, скрестив руки на груди. – Давай, колись. Не может быть, чтобы ты только училась.

Может, пронеслось в голове. Правда, тут же память услужливо подсунула мысль:

– Я читаю мангу.

Джеймс какое-то время смотрел на меня так, будто ему послышалось. Потом улыбнулся:

– Это уже что-то. Правда, я бы не назвал это «рыльцем в пушку», но так и быть. О’кей. И какая у тебя самая любимая манга?

Я озадаченно взглянула на него. Я не рассчитывала на дополнительные вопросы.

– «Тетрадь смерти».

– Ты бы мне ее порекомендовала?

Я понятия не имею, каким образом мы с «Джеймс ломает кровати во время секса» дошли до «Это любимая манга Руби». Действительно, ни малейшего представления. Тем не менее я медленно кивнула:

– По моему мнению, человеку недостает существенной части общего образования, если он не читал «Тетрадь смерти».

Джеймс в шоке:

– Это ужасно.

Губы непроизвольно растянулись в улыбке.

Джеймс Бофорт заставил меня улыбнуться.

Когда я это поняла, то быстро отвернулась к окну, но уверена, что он успел это заметить. В его глазах блеснуло что-то вроде победы.

Не знаю, как же так вышло.

13

Руби

«БОФОРТ».

Фамилия Джеймса величественными буквами красовалась на фасаде резиденции предприятия. Когда он вышел из машины и целеустремленно направился к главному входу, я остановилась и вытаращила глаза сперва на табличку, потом на громадное современное здание, в котором – как объяснил мне во время поездки Джеймс – в нижней части располагался крупнейший в Англии филиал «Бофорт», а в верхней офисы таких подразделений, как дизайн, сбыт, клиентская служба, но в первую очередь, конечно, закройка. Фронт оконных витрин тянулся по всем шести этажам здания, в них были выставлены манекены, одетые в классическом стиле, которым и славился этот бренд.

– Ну, ты идешь? – окликнул Джеймс возле парадного входа.

Мы проговорили с ним весь остаток пути. Не так много, но все-таки больше, чем я ожидала. Меня не покидало чувство, что я сплю.

Я в Лондоне. С Джеймсом Бофортом.

Я просто не могла поверить.

– Руби! – крикнул Джеймс, выразительно подняв брови и показывая на часы.

Это вернуло меня в реальность. Я сорвалась с места и побежала к нему. Он придержал передо мной дверь, и я торжественно ступила внутрь. И огляделась.

Этот филиал существенно больше того, где я была с родителями. Благодаря высоким потолкам, белым стенам и ухоженному паркетному полу торговый зал выглядел гостеприимным, хотя вся мебель оказалась черной. Вдоль задней стены тянулись стеллажи до потолка, на них были разложены бесчисленные рубашки. Над стеллажами – закреплена латунная штанга с подвешенной слева лестницей. На входе стоял большой круглый стол, на котором посередине разместилась статуя оленя, а вокруг лежали аккуратно сложенные стопки брюк. Над столом висела люстра, озаряя все помещение теплым светом. В торговом зале чувствовался особый дух – терпкий, но не назойливый, смесь природных запахов ткани с ароматом освежителя воздуха.

Джеймс мягко подтолкнул меня под локоть. Я подняла на него взгляд, и он кивнул в заднюю часть торгового зала. Я поплелась за ним следом. Справа тоже тянулась стена стеллажей. Посередине было свободное пространство, там на стене висели снимки мужчин в разных костюмах, подсвеченные с боков латунными светильниками. Под ними стоял темно-зеленый бархатный диван с клетчатыми подушками, мягкий футон для сидения, обтянутый мехом, и стеклянный стол с хрустальными стаканами и графином с водой.

Всюду вокруг я видела грубый твид, благородный шелк и тончайшую кожу – материалы, с которыми работал бренд «Бофорт», были лучшими, гарантируя самое высокое качество. Не осталось никаких сомнений, что я нахожусь в магазине, куда вхожи аристократы и политики, и я поневоле чувствовала себя не на своем месте.

Возможно, причина была лишь в том, что здесь находились исключительно мужчины. Мужчины-продавцы, мужчины, застывшие на скамеечках перед большими зеркалами, и мужчины, снимающие с них мерки. И, наконец, мужчина, стоящий рядом со мной.

Тут один из этих мужчин поднялся с пола. Он что-то сказал покупателю, которому только что подколол подкладку брюк, и потом его взгляд упал на нас. Увидев Джеймса, он перепугался.

– Мистер Бофорт! – Побледнев, он глянул на наручные часы.

– Не беспокойтесь, Тристан, мы не спешим, – отозвался Джеймс.

Я вообще не узнавала его интонации. Он говорил как совершенно другой человек. Свысока и авторитетно. Взглянув на него сбоку, я заметила жестскую выправку. Хотя руки в карманах брюк выглядели расслабленно, сразу было понятно, что он в этом магазине не кто-нибудь, а хозяин. Интересно, как он это делает. Кажется, любое место, на которое он ступает, становится его владением. Будь то школа, игровое поле лакросса или этот магазин. Хотелось бы взглянуть на него сидящим в кафе-мороженом. Произойдет ли то же самое? При случае надо будет проверить.

Тристан жестом подозвал другого портного и передал ему сантиметр. После чего поспешил к нам и пожал Джеймсу руку.

– Извините, что я вас не встретил на входе.

– Не волнуйтесь, Тристан, – ответил Джеймс. – Вы еще заняты, или у вас есть время для нас?

Портной возмущенно глянул на него:

– Разумеется, я в вашем распоряжении, сэр.

Джеймс повернулся ко мне:

– Руби, это Тристан Макинтайр, главный закройщик «Бофорт». Тристан, а это Руби Белл. Она руководит организационным комитетом Макстон-холл.

Я взглянула на Джеймса, подняв брови. Удивило, как он меня представил. Ведь мог бы просто сказать, что я учусь с ним в одной школе. Да и вообще ничего не говорить, кроме имени.

Тристан одернул пиджак и слегка выпрямился. А затем показал свою заготовленную улыбку:

– Мистер Бофорт не так часто приводит сюда школьных друзей, тем более приятно с вами познакомиться, мисс Белл.

Я ответила на его улыбку и протянула руку. Он взял ее, но вместо того, чтобы пожать, повернул и поцеловал мою ладонь. Я тотчас почувствовала непреодолимое желание сделать книксен. Но, к счастью, сдержалась и вместо этого сказала:

– А мне еще приятнее, мистер Макинтайр.

– Называйте меня просто Тристан.

– Ну, только если вы будете называть меня Руби.

Его улыбка стала шире, и он с многозначительным видом обратился к Джеймсу:

– Мы заказали несколько костюмов из архива. Они наверху в закроечной. Пройдемте за мной, если не возражаете.

Он повел нас к темной деревянной двери, ведущей на лестницу.

– Надеюсь, вам понравятся наряды, которые мы отобрали, – сказал Тристан по дороге наверх. – Их эскизы сделал лично ваш прапрапрадед, мистер Бофорт.

Я удивленно взглянула на Джеймса, но его лицо даже не дрогнуло, когда он ответил:

– Не сомневаюсь, что они подойдут для нашего случая.

– Это что же, «Бофорт» основал твой прапрапрадед? – С любопытством спросила я, но Джеймс промолчал.

Тристан кивнул:

– Именно так, вместе со своей супругой в 1857 году. А вы знали, что вначале «Бофорт» был домом моды как для мужчин, так и для женщин? Только в начале двадцатого века было решено сосредоточиться на мужской линии.

Это я знала – с тех пор, как Лин предложила попросить костюмы у Джеймса. Я тогда возразила, что это, мол, ничего не даст, потому что не будет женского платья, после чего она рассказала о становлении Бофорт-моды и показала красивые картинки дорогущих платьев, которые продавались под этим брендом.

– Да, – запоздало ответила я. – Но я не знаю почему.

– У нас тогда было тяжелое экономическое положение, – наконец подключился Джеймс. – Мой прадед принял ряд ошибочных решений, и мы едва не обанкротились. Единственным выходом была узкая специализация.

– Тогда «Бофорт» и стал тем брендом, который работает по сей день, – объяснил Тристан так, будто сам присутствовал при этом. – Никто не умеет шить костюмы так, как мы. У нас вы получите все, чего душа пожелает, – от повседневной одежды до вечерних костюмов. Отделка такого качества, какого не встретишь в обычном магазине, не говоря уже о том, что мы на каждом костюме ставим инициалы покупателя. Мистер Бофорт, покажите ваши.

Я остановилась и повернулась к Джеймсу, который поднимался вслед за мной. Стоя на ступеньку ниже, он был теперь вровень со мной. Мы встретились глазами, и я не могла понять его взгляд. Я посмотрела чуть ниже, на нагрудный карман шикарного темно-серого костюма с вышитыми инициалами ДМБ.

– Со вчерашнего дня гадаю, что значит буква М, – призналась я. И снова подняла глаза, вдруг оказавшись так близко к его лицу, что рассмотрела детали, которых не замечала раньше. Например, ресницы гораздо темнее волос. Или бледные веснушки у него на щеках.

– Мортимер, – тихо ответил он.

– Как твой дед?

Он кивнул и посмотрел мимо меня на Тристана. Очевидный знак, что он не хочет продолжать разговор в этом направлении.

Остаток пути Тристан рассказывал мне об особых тканях, с которыми работали портные, и каково число манжетных пуговиц, из которых они могут выбирать.

До сих пор костюмы для меня были всего лишь… костюмами. Я их не особо различала и, уж конечно, не догадывалась о том, сколько решений приходится принять перед тем, как такой костюм будет готов. Или сколько существует способов его пошить.

– Каждый угол мы измеряем, в крое нет ничего случайного, – сказал Тристан, когда мы вышли из лестничной клетки и ступили в хорошо освещенный холл. – Это с незапамятных времен заслуга фирмы. Мы работаем очень тщательно и можем предложить самое лучшее качество. Поэтому мы допущены даже к обслуживанию королевской семьи. – Он остановился рядом с фотографией на стене. Я подошла ближе и обомлела. То был портрет престолонаследника.

– Только не говорите, что вы его одеваете, – с благоговением произнесла я.

Джеймс ничего не ответил, а Тристан гордо улыбнулся:

– И не только его.

Мы прошли дальше через холл, на стенах которого висели портреты знаменитостей, политиков и представителей аристократии – все одеты в костюмы «Бофорт». Я увидела Пирса Броснана, «Битлз» и даже фото премьер-министра. И еще ряд мужчин, лиц которых не знала, но сама выправка их говорила о том, что они могущественны и очень богаты.

– И ты знаком со всеми этими людьми? – спросила я, обернувшись к Джеймсу.

Он пожал плечами:

– Ну, с некоторыми.

– Это круто, – пробормотала я, и мне стало даже немного жаль, когда Тристан в конце холла открыл дверь и наконец ввел нас в закроечную.

Я с любопытством осмотрелась. Помещение просторное и похоже на огромный светлый зал. Хотя сегодня суббота, здесь среди портняжных манекенов и закроечных столов, на которых громоздятся тюки, работали одновременно не меньше пятидесяти человек.

– Идемте, костюмы там, дальше. – Тристан шел впереди, пересекая все помещение.

Закройщики вежливо, но скованно здоровались с Джеймсом. Бросив взгляд через плечо, я заметила, как они перешептываются, сдвинув головы. Нахмурившись, я посмотрела на Джеймса. Он надел на себя маску непринужденной надменности – это выражение лица было мне хорошо знакомо. Интересно, что у него в голове сейчас? Похоже, его совсем не радует то, что люди испытывают перед ним страх и трепет.

Я вдруг поняла, что мне хотелось бы узнать о нем больше. Больше о Джеймсе, о Бофортах и о том, что происходит за кулисами этой состоятельной семьи.

Тристан вырвал меня из мыслей, остановившись.

– Вот. – Он указал на портновский манекен, на котором…

Мое дыхание перехватило.

На манекене висело платье Викторианской эпохи. Оно было сшито из зеленого шелка, состояло из двух частей, с короткими рукавами и отделкой из черных кружев. Облегающая верхняя часть, сдержанный вырез в форме сердечка украшен черными камешками. Подол пышный и тяжелый за счет нижней юбки. Зеленая ткань, подобранная в складки, чередовалась с кружевом и доставала до пола. Это самое красивое платье, какое мне только приходилось видеть.

Не знаю, как я смогу его взять с собой домой или в школу. Я не смею даже дотронуться до него, боясь испачкать или испортить.

За манекеном в платье стоял манекен в мужском костюме, состоящем из сюртука, жилетки, рубашки и брюк. Сюртук был слегка притален и с виду сшит из мягкой шерсти. Полы черного жилета с несколькими карманами заостренно смотрели вниз. На воротнике белой рубашки выделялся черный галстук, широкий и по форме отличающийся от современных галстуков.

– Когда в те времена джентльмены одевались, это считалось еще только полдела. Каждая деталь должна была быть безупречной, – объяснил Тристан и ловко снял с манекена мужской костюм. Сделав это, он увел Джеймса за перегородку: – Идемте, мистер Бофорт. Посмотрим, подойдет ли он вам.

Джеймс, не посмотрев на меня, скрылся за перегородкой. Казалось, будто его поставили на паузу, и он по-настоящему здесь больше не присутствовал. С тех пор, как мы покинули «Роллс-Ройс», я не увидела на лице Джеймса ни одной эмоции. Словно он задался целью никому не показывать ни своих мыслей, ни чувств.

Слыша за перегородкой бормотание Тристана и шорох ткани, я отважилась приблизиться к зеленому платью. Я попыталась представить себе, какая женщина его когда-то носила и какую жизнь вела. Интересно, мечтала ли она о чем-то и осуществила ли свои мечты?

Прошло минут пять, и Тристан вышел из-за перегородки.

– Костюм подошел ему идеально, – торжественно сообщил он.

– У тебя ведь есть мои мерки, Тристан, – сухо заметил Джеймс, выходя из-за перегородки. – Ты наверняка все подогнал.

Во рту пересохло.

Казалось, Джеймс появился прямиком из девятнадцатого века. Костюм сидел на нем как влитой, а Тристан к тому же зачесал ему волосы набок и сунул в руки трость. Я медленно осматривала его с головы до ног.

Джеймс выглядел просто фантастически.

Только снова взглянув ему в лицо, я по глазам догадалась, какой у меня застывший вид, а по грязной ухмылке поняла, что Джеймс легко прочитал все мои мысли. Кровь прилила к лицу, щеки пылали.

– Теперь ваша очередь, Руби, – позвал Тристан.

– Что? – Я растерянно уставилась на него. – Какая очередь?

– Ну, переодеваться, разумеется. – Он указал на зеленое платье. Я смотрела то на него, то на Джеймса. Тот с умеренным успехом пытался подавить улыбку. Только теперь до меня дошло, чего они хотели.

– Нет-нет, об этом не может быть и речи! – в панике воскликнула я. – Я приехала сюда забрать костюмы. А не переодеваться в них.

– А ты думала, я в одиночку буду совершать это путешествие во времени? Ну уж нет. – Джеймс потянулся ко мне тростью и довольно ощутимо ткнул ею по ноге. – Уж будь добра тоже переодеться.

– Истинный джентльмен не бьет даму тростью, мистер Бофорт, – вмешался Тристан.

Джеймс фыркнул:

– Руби не дама, Тристан. Она тиран.

– Это ты меня не видел с тиранической стороны. Но я ее охотно покажу. – Я смотрела на Джеймса сощурившись. – Тристан, а нет ли у вас, случайно, еще одной палки?

– Боюсь, что нет. Но вам и не потребуется трость, когда вы наденете это чудесное платье. Идемте, – приказал Тристан, полный надежды, что сломил мою волю к сопротивлению. Я пошла за ним за перегородку, но он исчез и вскоре вернулся с женщиной, которую представил мне как ассистентку, что поможет переодеться. Оказалось, что сама бы я и не справилась. Застегнуть множество мелких крючков целое искусство, не говоря уже о том, что верхняя часть платья и юбка были отделаны металлическими стержнями. Мне пришлось изрядно покорячиться, чтобы натянуть этот наряд и через голову, и через бедра. Когда все было готово, объем подола оказался таков, что я едва помещалась в узком пространстве между стеной и перегородкой.

– Готово, босс, – крикнула ассистентка Тристана, и он вошел к нам. Взглянув на меня, он радостно всплеснул руками, и лицо его преобразилось:

– Чудесно! Только пару последних штрихов… – Откуда-то у него в руках появилась заколка для волос, и он зашел ко мне за спину. Как я поняла по ощущениям, он собрал верхнюю прядь волос, завел их назад и закрепил там заколкой. Потом снова встал передо мной и поправил несколько других прядей, пока на его лице не появилось выражение довольства. Потом он разрешил мне повернуться к зеркалу, которое висело на стене.

Я замерла.

Я и не знала, что могу так выглядеть. Не говоря уже о том, что платье сидело так, будто было сшито на меня: появилось чувство, что в тело мое проник дух той дамы, которая его когда-то носила. Я чувствовала себя красивой, могущественной и всесильной. Словно весь мир лежал у моих ног и достаточно шевельнуть пальцем, чтобы получить все, что я хочу. Я медленно повернулась к Тристану и искренне улыбнулась:

– Спасибо, что заставили примерить это платье.

Он обозначил поклон.

– Мистер Бофорт, – торжественно воскликнул он. – Позвольте представить вам мисс Руби Белл.

Я осторожно сдвинулась с места. Один шаг, два шага, обойти перегородку, четыре шага, пять шагов… пока я не остановилась и не осмелилась поднять глаза.

Джеймс в это время беседовал с ассистенткой Тристана, но, заметив меня, осекся на половине фразы. Брови его поползли вверх, а губы покраснели. Он неторопливо разглядывал наряд сверху донизу, как будто у него в запасе все время мира, и тяжело сглотнул.

Потом Джеймс что-то пробормотал, но я не разобрала слов.

– Что?

Он откашлялся.

– Ты… очень хорошо выглядишь.

Сердце замерло. Мне не впервой слышать комплимент от мальчика, но все равно это как-то непривычно. Не думаю, что Джеймс часто говорит такие вещи. Его слова показались мне… честными. И простодушными.

– Платье как будто сшито на нее, – поддакнул Тристан. Он подтолкнул меня к Джеймсу и достал телефон: – А теперь сделайте вид, что вы леди и джентльмен из девятнадцатого века.

Джеймс рядом со мной едва слышно фыркнул, но когда я решилась взглянуть на него, он смотрел в камеру так, будто всю жизнь только тем и занимался, что позировал фотографам. Я вспомнила про кадры, которые в прошлом году ходили по Макстон-холлу. На них он вместе с Лидией демонстрировал новую коллекцию родителей, вот такое же вышколенное, ничего не выражающее лицо было у него сейчас. Я повернулась к Тристану и попыталась придать себе серьезный и благородный вид. Не знаю, удалось ли мне это, но он нащелкал несколько снимков.

– Смените позу, – предложил он. – Например, поклонитесь и подайте руку, будто приглашаете Руби на танец.

Джеймс выглядел настоящим профессионалом, когда выполнял его требования. Думаю, не так уж много восемнадцатилетних юношей могли бы так элегантно поклониться, как это сделал он – хоть в костюме, хоть и без. Но Джеймс относился к этому очень серьезно. Меня впечатлило, как он взял мою руку. У него были теплые пальцы, и хотя прикосновение оказалось совсем легким, по моей руке пробежала дрожь.

Я представила себе всю картину: зал, полный людей в костюмах, выразительная оркестровая музыка, Джеймс и я. Как он кладет руку мне на спину и ведет по паркету. Он наверняка знает, как надо двигаться. Я очень хорошо могла себе представить, как целиком предаюсь его власти в танце.

Я сухо сглотнула. Эта мысль понравилась мне больше, чем следовало.

– Теперь, может, еще пару снимков, на которых вы стоите друг против друга? – предложил Тристан, и Джеймс поднялся из поклона. Шелковый платок в нагрудном кармане немного выбился, и я автоматически поправила его.

Что-то вспыхнуло в глазах Джеймса. Я быстро убрала руки – и после этого уже не знала, куда их девать, и просто опустила.

Тут Джеймс неожиданно положил свои руки мне на талию, и у меня сбилось дыхание. Сердце забилось, и я не знаю, почему, но было удивительно приятно чувствовать нежные прикосновения. В этот момент я не смогла бы вспомнить, из-за чего, собственно, ненавижу его.

Что он со мной делает?

Джеймс ответил с таким же удивлением и вниманием, которое я чувствовала и сама.

Звуки вокруг нас становились все тише, пока мы смотрели друг на друга. Пальцы, что лежали у меня на талии и слегка поглаживали ее, ладонь, крепко сжимавшая мою руку… В его взгляде чувствовался вызов, который я с готовностью принимала.

– Джеймс, – прозвучал низкий голос у нас за спиной.

Огонь тут же погас. То же самое случилось с расслабленной позой. Он внезапно выпрямился как свечка и отпустил меня так, будто обжегся.

Всего одна секунда. Больше не потребовалось, чтобы он снова сделался прежним Джеймсом Бофортом, каким я его знала. Надменный изгиб рта и холод в глазах моментально приобрели угрожающий вид.

– Мама, папа. Я не знал, что вы будете здесь.

О боже. Я начала медленно поворачиваться в громоздком наряде, и когда повернулась, сердце ушло в пятки.

Передо мной стояли Мортимер и Корделия Бофорт. Родители Джеймса и Лидии. Руководители одного из самых успешных предприятий Англии. Внезапно я показалась себе в этом облачении уже не такой сильной и могущественной, особенно в сравнении с Корделией Бофорт. Все в ней выглядело стильным, элегантным и благородным. У нее было узкое лицо и такой же надменный изгиб губ, как у Джеймса, с той лишь разницей, что ее губы были накрашены темно-красной помадой. Фарфоровое лицо, облегающее белое платье-футляр, наверняка от дорогого дизайнера. Ее блестящие ржаво-рыжие волосы доставали ровно до плеч и были уложены так идеально, будто она только что вышла от парикмахера.

Волосы у отца Джеймса оказались песочного цвета, глаза ледяной голубизны и слегка опущенные уголки рта. Осанка прямая и гордая, и он выглядел в своем сшитом по меркам «Бофорт» костюме так, словно направлялся на важную деловую встречу.

Лицо его не выказало ни малейшего движения, когда он оглядел нас.

Теперь я знала, от кого Джеймс унаследовал непроницаемую маску.

– У нас было совещание с китайцами, – объяснила мать Джеймса. Она сделала шаг вперед и поцеловала сына в щеку, при этом меня обдало запахом ее парфюма: пудра и куст свежих роз.

– Персиваль сказал нам, что привез сюда тебя и твою… – она подбирала слова, – школьную подругу.

Джеймс не ответил. Поскольку он не сделал попытки представить меня родителям, я с горящими щеками шагнула вперед и протянула его матери руку:

– Я Руби Белл. Очень рада познакомиться с вами, миссис Бофорт.

Она слишком долго смотрела на мою руку, прежде чем пожать ее.

– А я-то как рада. – Она улыбнулась, показав ряд жемчужно-белых зубов.

Хочу быть такой, как она, – пронеслось у меня в голове. Хочу, как она, входить в помещение и мгновенно – по причине одного этого излучения – заставлять всех окружающих относиться ко мне как к сильной женщине.

Чего не хотелось бы – это ввергать людей в страх и ужас одним своим присутствием, как это было в случае мистера Бофорта. Он лишь коротко кивнул мне, когда я пожала руку и ему, и тут же отвел взгляд на закроечную, как будто уже пресытился мной.

– Как я вижу, вы заказали пару нарядов из архива, – сказала миссис Бофорт, глядя на нас и склонив голову набок. Она сделала шаг вперед и одернула подол моего платья. Между ее бровями пролегла складка: – Юбка длинновата. Исправьте это, пожалуйста, мистер Макинтайр.

Тристан, который с момента появления Бофортов не произнес ни слова, быстро кивнул:

– Конечно, мадам.

Тут миссис Бофорт жестом велела мне повернуться. Я последовала приказу с неприятным чувством в животе.

– Для чего вам понадобилась эта одежда?

– Для викторианского вечера в конце октября, – ответил Джеймс. Его как будто подменили, и голос стал монотонным, как у робота.

– Он имеет в виду вечеринку, которую приходится организовать в наказание за то, что он вел себя как негодный мальчишка, – сказал мистер Бофорт.

Миссис Бофорт цокнула языком. Я наконец повернулась, из-за платья это далось нелегко, и незаметно бросила взгляд на всех троих по очереди. Джеймс не выказал никакой реакции на слова отца. Миссис Бофорт, напротив, смотрела на мужа укоризненно.

Затем она снова обратилась ко мне. Она положила ладони на короткие рукава платья, пощипывая их, и наконец заявила Тристану:

– Впереди надо бы сделать немного просторнее. Здесь жмет, и наша… – она вопросительно посмотрела мне в лицо.

– Руби, – подсказала я ей.

– …Руби не может как следует дышать, – закончила она.

Тристан кивнул и повел меня вместе со своей ассистенткой за перегородку. Я оглянулась на Джеймса, но он был сосредоточен на родителях. Его отец что-то говорил ему, глядя в мою сторону. Бормотание звучало раздраженно, но слов я не смогла разобрать.

Я повернулась к Тристану:

– Они оба кажутся такими… важными. – Лишь в последний момент я успела заменить слово «устрашающими» на более позитивное. Тристан уже был занят тем, что осторожно подкалывал подол платья булавками, которые торчали в подушечке, закрепленной у него на запястье.

– Да, вы правы, мисс. – И больше он ничего не сказал.

Какая-то призрачная тишина установилась в этом огромном помещении с того момента, как в него ступили Бофорты. Кажется, все прекратили любые разговоры, даже Тристан улыбнулся мне лишь мельком, прежде чем исчезнуть, предоставив ассистентке мое переодевание. Выбраться из платья оказалось намного легче, чем влезать в него. Не прошло и десяти минут, как я была в своей одежде и смогла выйти из-за перегородки.

Я остановилась рядом с Джеймсом, который уже снял сюртук и держал его, небрежно повесив на руку.

Миссис Бофорт посмотрела поверх моей головы, потом положила ладонь на локоть сына:

– Увидимся внизу.

Джеймс коротко кивнул.

Она повернулась ко мне:

– Рада была познакомиться, мисс Белл.

Отец Джеймса не сказал ни слова. Бофорты вышли из закроечной. Только когда дверь за ними закрылась, я снова смогла вдохнуть полной грудью.

– Ты мог бы меня предупредить, – тихо заметила я.

Джеймс напряженно повернулся. Хотелось бы мне хоть что-то прочитать в его взгляде, но там не было ничего, кроме леденящей бирюзы.

– Перси ждет тебя внизу.

– Да, но я-то готова. Это ты все еще застрял в девятнадцатом веке. – Я осторожно улыбнулась ему.

Он не ответил на мою улыбку.

– Наша поездка закончилась, – начал Джеймс, и голос его звучал так же, как выглядел он сам. Холодно и дистанцированно. – Тебе лучше уйти.

Я нахмурилась:

– Что?

– Ты должна уйти, Руби. – Он произнес это медленно и членораздельно, почти по слогам, как будто я была совсем тупая. – Мы увидимся в школе.

Он развернулся и ушел за перегородку, чтобы переодеться. Какое-то время я непонимающе смотрела ему вслед. Но потом мозг подсказал, что он сделал только что. Как он со мной говорил.

Ярость охватила меня, и я сделала шаг вперед, чтобы остановить Джеймса и призвать к ответу. Но мне ничего не удалось сделать. Тристан спас своего хозяина. В глазах его выражалось сожаление, но и строгость.

– Идемте, Руби. Я провожу вас вниз.

Он потянул меня за руку. Я дала себя увести. Когда мы шли через закроечную, я ощущала на спине сочувственные взгляды сотрудников.

14

Руби

Мой плащ-невидимка сполз.

О том, что я в выходные была с Джеймсом в Лондоне, говорили все вокруг. Якобы даже есть фотоснимки, как мы вместе входим в магазин. Вдруг оказалось, что в Макстон-холле мое имя знают люди, лиц которых я даже не видела никогда. Кто-то стал со мной мило здороваться в коридорах, другие – большинство – перешептывались за спиной. Но хуже всего сиделось на уроках, когда я вообще не могла сосредоточиться, потому что одноклассники непрерывно таращились на меня. Как будто ждали, что я в любой момент встану и начну рассказывать, что было в выходные между мной и Джеймсом Бофортом.

При этом я хотела как можно скорее забыть минувшую субботу. Я все еще чувствовала себя униженной, а моя злость на Джеймса становилась тем больше, чем чаще я думала о его непростительном поведении.

Когда раздался звонок на перемену, я всерьез собиралась пропустить обед, но была слишком голодна, чтобы так поступить. Кроме того, Лин пообещала быть моей защитной стеной – и заодно рассказать горячие сплетни об отце.

– У него опять новая подружка, – сообщила она после того, как некоторое время мы ели молча.

Я переключила внимание с лапши удон на Лин:

– Надеюсь, на сей раз не брачная аферистка? – спросила я с набитым ртом.

– Нет. – Она скорчила гримасу. – Вернее, я надеюсь, что нет.

– Ну и? – осторожно спросила я.

Лин пожала плечами, отложила недоеденный сэндвич и вытерла пальцы салфеткой.

– Я не знаю. Но мне кажется, он мог бы сделать перерыв в своих знакомствах после того, как промахнулся с последней женщиной.

Лин раз в месяц встречается с отцом, чтобы совсем не прерывать с ним контакт, и я не могу налюбоваться, как разумно она ведет себя в этой ситуации. Я бы, наверное, видеть не могла папу, если бы он так обошелся со мной и с мамой.

– Ну и как она, мила? – спросила я наконец.

Лин снова пожала плечами:

– Да. Даже слишком.

– Что ты имеешь в виду?

– Сама не знаю. Как-то мы не законтачили. – Она принялась отщипывать от салфетки мелкие кусочки. – Но это нормально. Нельзя же с каждым человеком добиться полного понимания.

Я на мгновение задумалась.

– Но с некоторыми людьми контачишь на удивление быстро. – При этом я непроизвольно глянула в сторону Джеймса и его друзей. Они заняли одно из лучших мест у высоких окон и оживленно о чем-то разговаривали. Джеймс пошутил, и Рэн так сильно рассмеялся, что Кешу пришлось хлопать парня по спине, потому что тот поперхнулся.

– Ты так говоришь, будто знаешь это по собственному опыту, – заявила Лин, многозначительно взглянув на Джеймса.

Я отрицательно помотала головой и снова уткнулась в лапшу.

– Давай, колись. Не хочешь рассказать, что произошло?

– Я же тебе рассказала.

Лин подняла бровь:

– Ага, «мы забрали костюмы», вот и все, что ты мне рассказала. Но я же не дура.

Я глубоко вздохнула.

– Да все было нормально. Даже более чем нормально. Пока вдруг не объявились его родители.

Лин ахнула:

– Ты познакомилась с Бофортами?

Я спокойно кивнула:

– Они… очень эффектные. Особенно мать, – начала осторожно я. – Я не очень-то с ними разговаривала, встреча была короткой. Но после этого Джеймс снова стал вести себя как обычно.

– И что он сделал? – спросила Лин и, кажется, вспомнила про поднос с едой. Не сводя с него глаз, она откусила кусочек от сэндвича.

– Он меня прогнал. Наружу вывели буквально с конвоем.

Она перестала жевать. Очевидно, ее шокировала эта неприятная новость.

Я бессильно пожала плечами. Действительно не хотелось больше вспоминать о своем ужасном возвращении домой в субботу, когда пришлось делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Это был самый серьезный позор, какой мне только приходилось пережить, – пролепетала я и снова отважилась посмотреть в сторону Джеймса.

Как раз в этот момент он обернулся на меня. Когда наши взгляды встретились, внутри заново вскипела ярость, и я едва сдержалась, чтобы не встать и не шарахнуть его по голове тяжелым подносом.

Но он заморгал и оборвал наш зрительный контакт, переключив все внимание на друзей.

– Как же так, почему он тебя выгнал? – спросила Лин.

Это был как раз тот вопрос, над которым я ломала голову остаток выходных. И я остановилась лишь на одном объяснении, которое казалось убедительным.

– Я думаю, ему стало стыдно. Видела бы ты, как посмотрел на меня его отец. Как будто я была собачьим дерьмом, прилипшим к ботинку. – Я пододвинула к себе чашечку с десертом: шоколадный крем со сливками, украшенный земляникой и листиком мяты. Хоть что-то хорошее припас этот день.

– Но это же полная чепуха. Никто на свете не может внушить тебе такое чувство, – сказала Лин так возмущенно, что я опешила.

– Но это правда, – ответила я. – Ты бы никогда даже не повернулась в мою сторону, не случись драмы с твоими родителями.

Лин вздрогнула так, будто я случайно попала ей в лицо шоколадным кремом. Она побледнела, и только тут мне стало ясно, что я только что произнесла. Я уже открыла рот, чтобы извиниться, но она резко вскочила.

– Хорошо же ты про меня думаешь, – прошипела она и схватила поднос, хотя еще ничего не доела. Она отнесла его на возврат и вышла из столовой, ни разу не оглянувшись.

Я таращилась на десерт, чувствуя, что потеряла аппетит. Что же за поганый день такой?

После обеда, по дороге в библиотеку, я поняла, что почти привыкла к перешептыванию и к взглядам учеников в коридорах. Мне легче давалось игнорировать их, даже если эхо голосов все равно до меня доносилось. До нашей поездки с Джеймсом я даже не могла подумать о том, что это может так отразиться на моей жизни в Макстон-холле. И о чем я только думала? Ведь Джеймс – король этой школы; разумеется, всем интересно, с кем он проводит свободное время. Сесть с ним в ту машину было моей чудовищной ошибкой. И за это я теперь поплатилась своей невидимостью.

Собрание по мероприятиям было мучительным. Лин на меня не смотрела, а я не могла смотреть на Джеймса. Мне стоило огромных усилий рассказать остальным про костюмы так, чтобы никто не заметил, как я зла и оскорблена. Но тем не менее все получилось, потому что после того, как я закончила, ребята, казалось, порадовались снимкам. Затем Камилла сообщила нам, что ее родители знают владельца фабрики столовых приборов, и вызвалась обеспечить нас всем необходимым для праздника. Джессалин приготовила предложения по прокату декораций и поделилась ими вместе с нами, а Киран дал послушать на ноутбуке музыку, которую отобрал для вечеринки.

Я слушала все это вполуха.

После того как мы распределили задания для следующей встречи и объявили собрание законченным, я поймала Лин за руку. Она по-прежнему избегала моего взгляда, но все-таки подождала, пока остальные разойдутся. Я закрыла за ними дверь и повернулась к подруге.

– Я совсем не хотела ссориться, – начала я. – Мне очень жаль, что та глупость сорвалась с языка. Я просто думала… ведь раньше ты дружила с совсем другими людьми. И я спрашивала себя, а познакомились бы мы вообще, если бы не ситуация с твоими родителями.

Лин какое-то время молчала. Потом вздохнула и тихо сказала:

– Ты, в общем-то, была права.

Я удивленно переспросила:

– Права?

Она кивнула:

– Если бы ты в тот день не подошла, мы бы никогда не дружили так, как теперь, – призналась она и наконец посмотрела мне в глаза. – Я благодарна тебе, что ты тогда заговорила со мной в туалете.

Голос ее звучал хрипловато, и она тяжело сглотнула. Я хорошо помню тот день полтора года назад, когда вошла в туалет на втором этаже и услышала чьи-то всхлипывания. Я понятия не имела, кто там в кабинке, но ясно было одно – этому человеку по-настоящему плохо. И я осторожно спросила, все ли в порядке, на что Лин ответила, чтобы ее оставили в покое. Но я не послушалась. Вместо этого, сев перед кабинкой, протянула ей под дверь упаковку носовых платков и ждала, когда она будет готова выйти. Так началась наша дружба.

– Я тоже рада, что тогда с тобой заговорила. И жалею о том, что случилось сегодня.

– Я тоже. Я не хотела к тебе придираться.

– Просто такой дурацкий день, – удрученно сказала я.

Я достала из рюкзака телефон и сфотографировала записи, сделанные на доске в ходе нашего совещания. После этого открыла ноутбук и отправила фото вместе с протоколом, который вела Лин, всем остальным. Лин в это время протирала доску.

– Бофорт все собрание пялился на тебя, – заявила она ни с того ни с сего.

Я фыркнула.

– Я же стояла впереди. Все пялились…

– Но не так, как он. Он прямо-таки гипнотизировал взглядом, чтобы ты посмотрела.

– Глупости.

Лин пожала плечами:

– Как хочешь. Тем не менее хорошо, что ты не обращала на него внимания. Он это заслужил.

Я захлопнула ноутбук и убрала его в рюкзак.

– Я просто хочу, чтобы все снова было как раньше, – сказала я, выключая в помещении свет. – Люди на меня теперь так пялятся, будто в субботу у нас произошло черт знает что. И при этом понятия не имеют, что случилось на самом деле. А именно: ни-че-го.

Она задумчиво пробормотала:

– Я знаю. Но ты же в курсе, какие здесь люди. Любой пустяк может стать темой для обсуждения. Особенно когда это связано с Джеймсом Бофортом.

Я досадливо посмотрела на нее:

– М-м-м.

Она мягко толкнула меня локтем в бок и придержала дверь:

– Пошли уже. Появится новая сплетня, про этот случай тут же забудут.

Мы вышли в холл, и только я хотела ей ответить, как увидела, что кто-то стоит у двери, прислонившись к стене.

Джеймс.

Я уставилась на него. Чуть было не спросила, какого черта он здесь делает, но в последнюю секунду вспомнила, что игнорирую его. И я отвернулась, быстро пошла своей дорогой.

Он оттолкнулся от стены и шагнул ко мне.

– У тебя не найдется минутки? – спросил он.

Деликатный тон сбил меня с толку. Он совсем не подходил тому Джеймсу, который два дня назад обошелся со мной как с дерьмом.

Ты должна уйти, Руби.

Закричать бы ему в лицо, что я о нем думаю, но я слишком дорожу своим пропуском в библиотеку и карточкой, отпирающей двери групповых помещений.

– Нет, времени нет, – сдержанно ответила я.

Я горжусь, что мне удалось сохранить спокойный тон, придав ему при этом должный смысл. Пусть знает, что я не позволю так со мной поступать.

– Нам надо поговорить, – продолжил Джеймс и бросил взгляд на Лин: – С глазу на глаз.

Я отрицательно покачала головой:

– Нам ничего не надо, Джеймс.

Лин взяла меня за локоть – жест поддержки, чтобы я знала, что не одна.

Я вдруг резко ощутила усталость.

– Знаешь что? – заявила я, твердо глядя Джеймсу в глаза. – Не лучше ли нам вернуться к тому, что было раньше?

Джеймс нахмурился:

– К тому, что было раньше?

Мне пришлось откашляться. В горле застрял ком и становился все больше.

– То время, когда ты вообще не знал о моем существовании. И было бы лучше опять к этому вернуться. Для меня-то однозначно.

Джеймс открыл рот, чтобы возразить, потом закрыл его, и морщина у него на лбу стала глубже. Наконец он медленно кивнул:

– Я понял.

Вот и хорошо. Он понял, в чем моя проблема. И мне больше не придется иметь с ним дело.

И все равно стало больно, когда я отвернулась и пошла вместе с Лин к выходу.

15

Руби

– Что с тобой? – спросила Эмбер, и я вздрогнула.

Помешивая варенье в кастрюле, я так углубилась в свои мысли, что не заметила, как она подошла ко мне сзади.

– Ничего, – сказала я немного погодя.

Папа показал на меня нераспечатанной упаковкой желатина:

– Что-то не так, тут я согласен с твоей сестрой. Можешь не притворяться.

Я закатила глаза:

– Вы бесите, вот что со мной. – Я начала мешать горячее яблочное варенье слишком быстро, и оно попало мне на руку. Я застонала от боли.

– Сейчас же под струю холодной воды, – велела мама и отняла ложку, всучив ее в руки Эмбер. Она подтолкнула меня к раковине, включая холодную воду.

– Отстаньте, дайте спокойно помереть, – проворчала я.

– Да живи как хочешь, – сказал папа. – Только ты после той пресловутой субботней поездки сама не своя, и я бы хотел знать, в чем дело.

Я только промычала. Даже дома нет покоя.

Я никогда не могла понять, отчего люди всегда проклинают понедельник. Для меня понедельник символизирует начало чего-то нового, когда намечаются планы на всю неделю. И обычно я люблю понедельники. Но сегодня меня все раздражает. Люди в школе, воспоминания о субботе, любопытные взгляды Эмбер. Даже эта маленькая капля на руке, адски обжигающая. Проклятое яблочное варенье.

Я предпочла бы забиться в комнату и тупо учила бы материал на ближайшие три месяца, но родители заставили меня помогать на кухне. При том я уверена, что это варенье – лишь предлог, чтобы вывести на разговор.

– Почему бы тебе просто не рассказать, что произошло? – Эмбер тут же подтвердила мою догадку.

– Потому что тебя на самом деле интересует не мое состояние, – ответила я. – Ты просто хочешь вытянуть что-нибудь про Бофортов.

– Неправда!

– Нет? – провоцирующе спросила я. – Значит, тебе не интересно, как у них там?

Тут она замялась.

– Почему же, интересно. Но одно не исключает другого. Я могу интересоваться и крупнейшим в Англии производителем мужской одежды, и твоим благополучием. В моем сердце есть место и для того, и для другого, сестренка.

– Какая прелесть, – сказал папа, проезжая мимо нас к плите на своей коляске. Он взял чистую ложку и погрузил в кипящее варево.

Смотреть, как он что-нибудь дегустирует, всегда одно удовольствие. Когда пробу снимаю я, это выглядит… обычно. Но когда папа – сразу видно, что он профи. Выражение его лица меняется, как будто мысленно он делит вкус на составляющие и прикидывает, чего не хватает.

Так и сейчас. Он склонил голову набок, и мы внимательно смотрели на него. В следующую секунду лицо папы озарилось, он отъехал к металлической полке, на которой стояли приправы, взял смесь с корицей и бросил пару щепоток в чугунный горшок. Запах сразу напомнил мне о Рождестве – моем любимом празднике.

– Нечего рассказывать, – запоздало ответила я, и сестра сокрушенно вздохнула. – О «Бофорте» ты знаешь все, что только можно.

– Хотела бы я взглянуть на их закроечную, – мечтательно вздохнула она и подперла подбородок ладонями.

– И тебе бы не было скучно? Ты же хочешь специализироваться на дамской одежде, – напомнил папа.

Раздался звонок в дверь, и мы удивленно переглянулись.

– Кто бы это мог быть? – спросила мама и направилась в прихожую.

– Дело же в атмосфере, папа. Посмотреть, как там работают люди, с какими материалами и выкройками – вот что было бы интересно.

Мне всегда больно видеть тоску Эмбер. Я понимала, что ей казалось нечестным то, что я так легко получила возможность побывать в главной резиденции крупного дизайнера, а ей вряд ли светит то же в обозримом будущем. С другой стороны, я-то знала, чем для меня закончилась эта поездка. И я ни в коем случае не хотела, чтобы сестра когда-нибудь чувствовала себя такой же униженной, как я в тот момент.

– Есть идея. Ты не могла бы попросить друга, чтобы он устроил мне такую же экскурсию? – спросила Эмбер, и мысль, что эта просьба лишь наполовину сказана в шутку, встревожила меня.

– А ты и сама можешь его об этом попросить, – неожиданно заявила мама.

Я повернулась к ней, наморщив лоб:

– Что?

– Этот мальчик стоит у нас под дверью, – объявила она, указывая большим пальцем через плечо. – Ты не говорила, что он такой красивый.

Я уставилась на нее с выпученными глазами, защитный инстинкт моментально сработал:

– Ты ведь его не впустила?

– Разумеется, нет. Это можешь сделать ты – или не сделать, если не захочешь. – Мама подошла ко мне и поцеловала в лоб. Я спиной чувствовала любопытные взгляды семьи, когда пересекла кухню и вышла в прихожую. Словно оглушенная, я подошла к двери.

Джеймс стоял на крыльце. Я впервые видела его в повседневной одежде. В темных джинсах и светлой толстовке он выглядел как обыкновенный парень. Если бы я встретила его в таком виде на улице, могла бы и не узнать.

На руке у него висел большой черный чехол для одежды с логотипом «Бофорт». Я некоторое время таращилась на витиеватую букву Б, и меня внезапно охватила ярость.

Ему здесь нечего делать. Я не хочу, чтобы Джеймс так близко подходил к моему дому. Я не могла принять тот факт, что он заявился сюда и просто стер границу, которую я провела несколько лет назад. Не могла после той субботы.

В тот момент, когда я открыла рот, чтобы все ему высказать, он отвел взгляд от кустовых роз и посмотрел на меня, стоящую в дверном проеме. В глазах его вспыхнула какая-то эмоция, которую я не могла определить – мне никогда это не удавалось, – и он поднялся на ступеньку так, что наши лица оказались на одном уровне. Он откашлялся и протянул чехол:

– Я решил завезти тебе платье. Тристан подогнал под твои мерки. Теперь должно сидеть безупречно.

Я даже не шелохнулась, чтобы взять чехол.

– И для этого ты явился ко мне домой?

Он набрал в легкие воздуха, разом выдохнул и почесал затылок:

– Я еще хотел поговорить о субботе. Я вел себя как подонок и очень жалею об этом.

Какое-то время я лишь молчала.

Я впервые слышала от него такое и поневоле задумалась, как часто в жизни ему приходилось извиняться. Если вспомнить, что он себе позволял в школе только за последний год, то его моральные границы проходили намного ниже моих.

Но сейчас он действительно выглядел так, будто искренне сожалеет о случившемся.

– Я не понимаю, – тихо сказала я.

Тем более после того, как он держал меня за руку и какое-то время мы точно провели вместе. Я же видела, каким теплым был его взгляд, и между нами очевидно пробежала искра. Я же не выдумала это.

Джеймс тяжело сглотнул. Целую минуту он ничего не говорил и только смотрел вокруг своим загадочным взглядом. Потом пробормотал так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы разобрать слова:

– Я сам себя не всегда понимаю, Руби Белл.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь, но быстро его закрыла. У меня было такое чувство, что он впервые честен со мной, и я не хочу это разрушить, отклонив извинение. И я промолчала. Мы так долго молчали, что с кем-нибудь другим это уже стало бы тягостно, но с Джеймсом – мне кажется, мы могли бы часами молча смотреть друг на друга, пытаясь наладить связь.

– Зачем ты на самом деле пришел? – спросила я наконец.

– То, что ты сказала сегодня… – Он помедлил. – А что, если я не хочу возвращаться к тому, как было раньше?

Я беззвучно рассмеялась.

– Ты прогнал меня. А перед этим опозорил перед родителями. Сделал вид, что я недостаточно хороша, чтобы познакомиться с ними.

Он отрицательно помотал головой:

– Я не это имел в виду.

Я увидела, как он едва заметно покачивается на ступнях, переступая с носка на пятку. Казалось, он нервничает.

– Все было хорошо. Пока… не появились родители. – Он откашлялся. – Мне будет очень жаль, если мы теперь вдруг сделаем вид, будто не знаем друг друга. Ты больше не невидимка. И я не хочу изображать, что не замечаю тебя. Честно…

Хотя горький привкус субботы все еще давал о себе знать, от слов Джеймса во мне собиралось какое-то беспокойное волнение.

– Я не понимаю, чего ты сейчас ждешь, Джеймс, – тихо сказала я.

– Я ничего не жду. Я только не хотел бы, чтобы все было как раньше. Разве мы не могли бы теперь просто… продолжить общение?

Я молча смотрела на него.

Он это не всерьез, пронеслось в голове. Он не может говорить это всерьез – даже если в минувшую субботу мы провели вместе несколько приятных часов. Из-за меня Джеймса отстранили от игры в лакросс, кроме того, я знаю одну большую тайну и тем самым представляю собой опасность для него и его семьи. Скорее всего он просто не хочет упускать врага из виду.

– Если это опять одна из твоих уловок… – скептически начала я, но Джеймс перебил.

– Нет, – сказал он и поднялся на верхнюю ступеньку крыльца.

Мне нельзя было придавать значение словам, я это знала точно. Я не могла их правильно оценить – сомневаюсь, что вообще кто-нибудь мог. И все-таки в этот момент что-то было в его взгляде, что-то честное и раскаивающееся, от чего у меня на мгновение замерло дыхание.

Как это случилось, что нам понадобился всего лишь месяц, чтобы дойти до этой точки – от незнакомства, попытки подкупа и ненависти?

Внезапно за спиной открылась дверь.

– Руби? Все в порядке?

Я оцепенела. Передо мной стоял Джеймс Бофорт с платьем стопятидесятилетней давности, перекинутым через руку, и взглядом, от которого у меня подкашивались колени. А за спиной была сестра, с которой мы пару минут назад возились с папиным вареньем. Два моих мира столкнулись, и меня бросало то в жар, то в холод. Я не знала, как реагировать, и просто кивнула Эмбер с вымученной улыбкой и попыталась дать ей понять без слов, чтобы она исчезла. Она с любопытством и недоверием перевела взгляд на Джеймса и исчезла за дверью, прикрыв ее за собой.

Только после этого я снова смогла повернуться к нему. Мне потребовалось сделать два вдоха, чтобы сосредоточиться. Потом я вспомнила, что так и не ответила ему.

– Я не знаю, – честно созналась я.

Джеймс медленно кивнул.

– Ладно. Вообще-то я пришел, только чтобы извиниться за субботу.

– Только за субботу?

Тут он нахально улыбнулся:

– Ну, я уж точно не буду извиняться за то, что устроил стриптиз.

Не знаю, могу ли я принять его извинение, если он говорит мне такое.

Не знаю, всерьез ли он это или просто хотел сгладить конфликт, чтобы я никому не рассказала про Лидию. Все-таки моя жизнь была бы намного легче, если бы мне не пришлось постоянно из-за него волноваться. Или, может, даже время от времени говорить с ним о школьных делах. В субботу я заметила, что он не только находчивый и остроумный, но и интеллигентный. С Джеймсом очень приятно беседовать. И кроме того, имелось еще что-то, вызвавшее во мне волнение и любопытство.

Я знаю, что это неразумно и что я не должна приближаться к нему ни на сантиметр. Но чем дольше я об этом думала, тем больше замечала, что вообще-то тоже не хочу возвращаться к тому, что было до знакомства с ним.

Я уверенно посмотрела ему в глаза, чтобы он понял, насколько это серьезно, и сказала:

– Второй раз я этого не потерплю.

– Понял, – тихо ответил он и наконец подал мне платье в чехле.

В этот момент начался дождь. Не сильный, но все-таки, я испугалась за платье, хотя оно и было убрано в чехол. Я быстро забрала его у Джеймса и отнесла в гардероб в прихожей.

Когда я вернулась, на волосах у Джеймса скопилось много капель дождя, и они начали стекать вниз по лицу. Он вытер щеки ладонями, потом провел рукой по волосам, не сводя с меня глаз. Воспитание подсказывало мне, что я должна пригласить Джеймса в дом, пока он совсем не промок, но я просто не могла этого сделать. Это было бы неправильно. Я не могла познакомить его с родителями и сестрой. Возможно, я никогда не смогу это сделать.

– Я принимаю твое извинение, – сказала я наконец.

Глаза у него засияли. Я впервые видела на его лице такое выражение.

И мы стояли под дождем, он – на крыльце дома, а я – в дверях, не готовая пригласить его внутрь.

Но это было только начало.

16

Джеймс

Смотреть игру в лакросс, не имея возможности в нее играть, – просто мучение.

Команда заряжена жгучим адреналином, выходя из раздевалки, каждый по очереди бодро хлопал меня по плечу, а я стоял как зритель на краю игрового поля между трибунами. Я позволял себя жалеть, но в тот момент я просто жалел обо всем, а в первую очередь о решении вмешаться в вечеринку «Снова в школу».

Хуже всего то, что Роджер Кри, один из новичков, занял мою позицию и бил так хорошо, что может составить мне конкуренцию. Будь он плох, место в команде оставалось бы за мной, а теперь что? Откуда мне знать, захочет ли тренер принять меня обратно в команду, когда закончится срок наказания? Тем более что Роджер в последнее время уже, кажется, сыгрался с Сирилом и другими парнями.

Когда он появился и протянул мне ободрительный кулак, я поневоле ответил тем же и сел на скамейку запасных у края поля. Сцепив пальцы, я наблюдал, как на поле выбегает команда противников и выстраивается в шеренгу напротив моих ребят. Команда хорошая, я знаю многих игроков по прошлому сезону.

Особенно нападающего, непредсказуемого и невероятно быстрого. Надеюсь, Сирил не упустит его из виду.

– Привет, Бофорт. Жаль, что ты не играешь, – сказал вдруг один из запасных. Его зовут Мэтью, но что-то не припомню, чтобы мы хоть раз разговаривали.

– Да, слушай. Полный отстой, – поддакнул ему другой.

– Я вообще не понимаю, за что такое наказание. Представление было классным.

– Тем более, это же твой последний год. Ужасно, просидеть финальный сезон на лавке.

О’кей, с меня хватит. Я вскочил. Не говоря ни слова, пошел к игровому полю. Хорошо, что на мне темные очки. Не потому, что солнце сегодня светит не по-октябрьски ярко, а потому, что никто не видит, как мне паршиво.

Я встал на небольшое расстояние от тренера Фримана и, скрестив руки, осмотрел все поле. Это просто зверство – смотреть на команду, не имея возможности что-нибудь сделать. После свистка не прошло и пяти минут, как нам забили первый гол.

Вдруг я услышал шаги за спиной. Оглянувшись, я увидел подбегающих к полю Руби и ее подругу Лин. Обе покраснели от бега, волосы растрепались. Они остановились, и Руби громко выругалась. Она меня еще не увидела, появилась возможность незаметно на нее посмотреть.

Она была в школьной форме, хотя большинство из нашей школы приходят на игру в повседневной одежде или в футболках команды. В одной руке она держала штатив, в другой блокнот, а на спине у нее, как всегда, висел этот мерзкий рюкзак, который того и гляди развалится. Он в точности цвета блевоты, но Руби выглядела при этом очень мило и была похожа на черепашку-ниндзя, только растрепанную и красную как рак.

Я поплелся к ним, глядя на то, как они устанавливают штатив и ставят на него довольно тяжелую камеру.

– Вам помочь? – спросил я.

Руби повернулась ко мне и вытаращила глаза. Она явно пока не привыкла к моим попыткам с ней подружиться. Я всю неделю здоровался с Руби в коридоре, и всякий раз она вздрагивала, как будто никогда не случалась, чтобы кто-нибудь заговаривал с ней вне уроков.

– Мы что-то пропустили? – лихорадочно спросила она. Взгляд ее быстро пробежал по игровому полю и остановился на тренере Фримане. Но тот был настолько погружен в игру, что не заметил опоздания Руби и Лин.

– Риджевью забросили один гол. Вколотили, – ответил я.

Руби кивнула и что-то записала в блокнотик.

– Супер, спасибо.

Лин в это время навела камеру и проверила настройки перед тем, как начать снимать.

После этого обе погрузились в документирование игры.

Я обнаружил, что мне вообще-то интереснее смотреть на Руби, чем на команду. Ее вид, по крайней мере, не причинял такой боли. Мы уже давно наверстали упущенное время и вовсю уделывали Риджевью – но я при всем желании не мог этому радоваться. Когда Кри давал пас для двух голов, а во второй половине даже сам забросил один, стало ясно, что ребята прекрасно без меня обходятся. Да лучше б мне было сквозь землю провалиться, непонятно только, почему я это до сих пор не сделал.

Вместо этого я с каменным лицом стоял у края игрового поля, хлопал, когда наши забрасывали мяч, ругался, когда противники атаковали, и между делом отвечал на вопросы, которые задавали Руби и Лин.

После полуторачасовой игры я не чувствовал, будто штурмом взял этот мир, а ведь так было всегда, когда мы выигрывали. Я был весь выжат и не мог больше здесь оставаться ни на секунду. Сама мысль о том, чтобы отправиться сегодня на вечеринку к Сирилу и там выслушивать соболезнования от всех, кто видел меня стоящим у края поля, делала мне больно. Не дожидаясь, когда команда покинет поле, я молча пошел в сторону школы. Я вынул из кармана телефон и нажал кнопку быстрого вызова Перси, чтобы он приехал за мной.

– Джеймс!

Я обернулся.

Ко мне бежала Руби. Ее челка и ветер не особо ладят друг с другом, и отдельные пряди волос поднимались вверх. Она заметила мой взгляд и пригладила челку ко лбу. Это ее странность, на которую я в очередной раз обратил внимание. Я теперь знал про маленький гребешок, который она носит в пенале и использует, когда ей кажется, что ее никто не видит.

– Чего тебе? – спросил я.

– У тебя все в порядке?

Почему она спросила? Никто не спрашивал меня о таком – потому что никого не интересует, что со мной. И даже если бы кого-то и интересовало, то большинство из них не осмелились бы задать подобный вопрос – кто-то от страха, а кто-то из уважения.

– Должно быть, противно смотреть, как играют другие? – мягко спросила она.

– Ну…

Она переступала с ноги на ногу:

– Тебе хочется побыть одному?

Я неуверенно потер затылок и пожал плечами. Слава богу, Алистер спас меня от ответа на этот вопрос. С красной мордой он бежал по траве, не разбирая дороги, и остановился перед нами.

– Бофорт! Куда путь держишь, дружище?

О’кей, вопрос еще дерьмовее того, что задала Руби.

– Домой.

– Ты что, забыл? Сегодня собираемся у Си.

Я не забыл, только, к сожалению, вечеринка у Сирила – последнее, чего бы мне сейчас хотелось. Но я не мог сказать об этом Алистеру. Команда выиграла, и я все еще ее капитан, пусть временно и отстраненный. Не отпраздновать эту победу вместе с ребятами было бы неправильно. Тем более что у меня нет никакой охоты выслушивать вопросы, которые наверняка последуют, если я не появлюсь там вечером.

– Конечно же, я буду. – Краем глаза я видел, как меняется выражение лица Руби. Я старался не глядеть на нее прямо.

– Да не кривись ты так, слышь. Будет суперски. Весь дом в нашем распоряжении.

Я только пробурчал что-то невнятное.

– Эй, а ты что, не с нами, Руби?

Я предостерегающе посмотрел на Алистера, но он только ухмыльнулся.

– Не стоит туда идти, – быстро сказал я. – Вечеринка у Сирила определенно не место для человека твоих убеждений. Не думаю, что тебе там понравится.

Я понял, что выдал что-то не то, когда Руби нахмурилась. Она выглядела так, будто я бросил ей вызов, а ведь хотел я прямо противоположного.

– Откуда тебе знать, что мне понравится, а что нет?

Алистер сдержанно покашлял, и я бросил на него испепеляющий взгляд. Он сделал это намеренно. Он прекрасно знает, что происходит на этих вечеринках и в каком состоянии там люди.

– Я с удовольствием буду, Алистер. Спасибо за приглашение, – сказала Руби с улыбкой, слишком очаровательной, чтобы быть настоящей. – Во сколько и куда приходить?

Алистер хотел было ответить, но тут подключился я.

– Я заеду за тобой.

Руби напряглась.

– В этом нет необходимости, Джеймс.

– Для меня не проблема.

Она подняла бровь:

– А у тебя вообще есть права?

Алистер уважительно присвистнул. Судя по всему, ему нравилось смотреть, как я вербально получил оплеуху. Я уставился на Руби, отрицательно мотая головой.

– Нас отвезет Перси, если ты не против.

Она широко улыбнулась:

– Я совсем не против.

– Перси, хм? Мне он тоже кажется красавчиком. В нем есть что-то от Антонио Бандераса, – прокомментировал Алистер.

– Я сказала то же самое! – Руби засмеялась – и мне стало жарко.

Проклятье. Почему я не могу в ее присутствии сохранять ясный рассудок? Я обещал Лидии, что буду присматривать за ней – и это все, что есть между нами. Мне надо почаще напоминать себе об этом.

– Хорошо, Перси заедет за тобой в восемь.

Руби кивнула:

– Чудесно.

Руби

Сирил Вега жил в самом большом и самом роскошном доме, какой мне только приходилось видеть. Я даже не вполне уверена, корректно ли использовать существительное «дом» в отношении того, что было передо мной. Сам участок, на который мы попали только после того, как охранник через камеру проверил номер машины Перси, казался бесконечным. Озираясь по сторонам, я не видела ничего, кроме подстриженного газона и симметрично посаженных кустов и деревьев.

Когда Джеймс и я вышли из машины, я остановилась, запрокинула голову и залюбовалась фасадом. Высокие колонны по обе стороны от входа и просторный балкон над ним напоминали усадьбу из другой эпохи.

Джеймс, казалось, был абсолютно не впечатлен, когда мы поднимались по белокаменной лестнице к парадному входу в здание. Но это и неудивительно. Во-первых, Сирил один из его лучших друзей, во-вторых, дом, в котором живет он сам, наверняка такой же огромный. Я чувствую, как ладони похолодели, а потом стали влажными.

Что я здесь вообще делаю?

Я же клялась себе никогда не ходить на такие странные вечеринки. И достаточно было одного дурацкого комментария Джеймса, чтобы пробудить дух противоречия. Мне просто хотелось поступить ему наперекор, что впоследствии стало казаться совершенной глупостью. Я с понедельника злилась на себя за то, что поездка с Джеймсом свела на нет мою невидимость в Макстон-холле – и теперь я иду с ним на вечеринку, на которой будут в основном люди из школы. Сегодня я ни секунды не раздумывала о том, что это будет значить для меня. Они обязательно снова начнут судачить о нас – может быть, даже больше прежнего.

Уже отсюда, снаружи, была слышна музыка и громкие голоса гостей. На долю секунды я подумала о том, не разыграть ли внезапную дурноту и слинять отсюда. Но я не хотела дарить Джеймсу такое удовольствие. Итак, я лишь вытерла мокрые ладони об юбку и откашлялась. Джеймс бросил на меня косой взгляд, который я проигнорировала. Потом он открыл дверь ключом, который почему-то носил на своей связке.

Мы вошли в холл прихожей, такой величественный, что я даже на минутку отвлеклась от нервозности. Выложенное мрамором и роскошно обставленное пространство прихожей; сдержанный цвет мебели дополняли акценты золотого и белого. С потолка свисала огромная люстра, а справа и слева две лестницы под асимметричным углом вели наверх к галерее.

На первый взгляд все выглядело так, будто вечеринка проходит во всех частях дома. Музыка, казалось, доносилась из другого помещения, но и здесь, в холле, топтались несколько гостей. Ни один из них не обратил на нас внимания. Я с облегчением вздохнула.

– Что они там делают наверху? – спросила я Джеймса, указывая на два десятка парней и девушек, которые стояли на балконе.

– Они играют в одну любопытную версию бирпонга, какая бывает только на вечеринках у Сирила, – ответил он.

Я наблюдала, как один тип бросал что-то сверху – шарики для настольного тенниса, как я потом заметила. Они летели вниз в холл, где был выставлен ряд бокалов. Пара шариков попала точно в бокалы, но большинство падали мимо, после чего парни ликовали, а несколько девушек визжали, и, по ощущению, все они пили.

– Я не понимаю.

– Я тоже, – ответил он.

– Ты это сделал! – прокричал внезапно кто-то над нами. Я посмотрела вверх и успела увидеть, как Сирил вскочил на перила. Он ухватился за них и сиганул вниз. Одного этого вида было достаточно, чтобы мне стало дурно. Позади него вынырнул Рэн, но он выбрал более безопасный вариант и сбежал по ступеням. На бегу он запрокинул голову и осушил свой стакан.

Сирил первым оказался возле нас и поприветствовал Джеймса полуобъятием, похлопав его по спине.

– Я надеюсь, мы заставили тебя гордиться нами.

Я прямо-таки почувствовала, как Джеймс напрягся, стоя рядом со мной.

– Заставили, – сказал он нейтральным тоном, не выражающим избыточной радости, но и не выдававшим, как сильно было его огорчение.

Взгляд Сирила остановился на мне.

– А ты? – спросил он, оглядывая меня сверху донизу своими ледяными голубыми глазами. Он посмотрел на белую блузу в голубую продольную полоску и на черную плиссированную юбку. Казалось, он вот-вот сморщит нос.

Придурок. Как будто он выглядит лучше оттого, что его черная рубашка стоит, по всей видимости, больше, чем все, что надето на мне.

– Руби, – подоспел Джеймс и представил нас друг другу: – Руби, это Сирил.

– Руби! Алистер рассказал, что он пригласил тебя. – Рэн подошел к нам, улыбаясь. Я подавила желание отвернуться.

– Привет, – ответила я с вымученной улыбкой.

Он поприветствовал Джеймса и снова посмотрел на меня. Сигнал, который он передавал своей грязной, заносчивой улыбочкой, я поняла сразу: здесь мое царство. Здесь я всем заправляю.

Тут Джеймс положил руку мне на спину.

– Си, будь гостеприимным хозяином и предложи нам что-нибудь выпить.

Он говорил обычным тоном «Джеймс-Бофорт», и если я никогда не позволила бы так командовать мной, его друзья, казалось, были не против. Они посмеялись и провели нас мимо лестницы в конец холла. На ходу Сирил поднял пару шариков и бросил их вверх, затем открыл дверь, ведущую в просторный салон.

Помещение было меньше, чем холл, но в нем находилось человек пятьдесят: одни танцевали, другие разговаривали. Музыка громко гремела, и от дыма у меня начали слезиться глаза.

Вечеринки, на которых я бывала до сих пор, можно пересчитать по пальцам одной руки. То были небольшие встречи в нашем парке в Гормси и – один-единственный раз – празднование пятнадцатилетия одноклассницы. Она пригласила меня из лживой вежливости, а я пошла, потому что мама настояла на том, чтобы я предприняла попытку как-то сблизиться с одноклассниками. Все кончилось тем, что я половину вечера простояла в углу, дергаясь под ужасную музыку, про себя отсчитывая минуты, когда же можно будет уйти домой.

То, что происходило здесь, вообще не имело ничего общего с моим опытом. Вместо дешевого пива в пластиковых стаканчиках гости пили дорогое спиртное из хрустальных бокалов. Музыка играла не из бумбокса, а из стереосистемы, колонки которой встроили в стены. Кроме того, здесь было много обнаженных частей тела.

В общем, элитная вечеринка.

Я огляделась, пытаясь осознать все происходящее. Басы были настолько громкие, что пол у меня под ногами вибрировал.

Не сразу я обнаружила застекленный зимний сад, примыкающий к этому залу. Там находился огромный подсвеченный бассейн, к которому я ни в коем случае не должна приближаться.

Несколько гостей плавали в нижнем белье и брызгали водой на людей, расположившихся у бассейна. Другие сидели, покуривая сигареты и потягивая напитки, на диванчиках антикварного вида, обитых бархатом и наверняка стоящих целое состояние.

Я была настолько захвачена происходящим, что не сразу заметила, что Джеймс о чем-то спрашивал.

– Что-что?

Джеймс немного наклонился ко мне, и его рот оказался на уровне с моим ухом:

– Чего ты хочешь выпить, Руби Белл?

Мурашки пробежали по спине и дошли до рук. Я проигнорировала это.

– Колу. А если ее нет, то воду.

Джеймс слегка отклонился назад:

– Ты не против, если я выпью?

Я отрицательно помотала головой:

– Нет.

– Отлично. Сейчас вернусь.

И они с Сирилом тут же исчезли. Рэн остался и посмотрел на меня с ухмылкой всезнающего.

– Ты вообще не пьешь? – Это прозвучало как провокация.

Стоило огромного усилия тут же не развернуться и не уйти. Или наорать на него при всех? Но мне два года удавалось его игнорировать – и я не позволю теперь из-за пары глупых высказываний вывести меня из себя.

– Нет, – коротко ответила я.

Рэн на шаг приблизился, я тут же отступила.

– А почему нет, Руби? – спросил он и сделал еще один шаг, пока я не почувствовала спиной стену. – У тебя был плохой опыт с алкоголем?

Я распознала алкоголь в его дыхании, кроме того, мне бросились в глаза расширенные зрачки. Интересно, не принял ли он что-то, помимо скотча.

– Ты прекрасно знаешь, почему я не пью, Рэн, – холодно ответила я, напрягшись. Если он не оставит меня в покое, я за себя не ручаюсь. Слева я боковым зрением заметила темный деревянный комод, на котором стояли несколько статуэток и лампа.

Я знаю, как защититься.

– Я прекрасно помню тот вечер, – возразил Рэн. Он поднял левую руку и уперся ею в стену у моей головы.

– А я нет, – произнесла я, стиснув зубы. До сих пор в школе он не трогал меня. Он ни разу не сделал ни одного намека на то, что произошло в тот вечер два года назад – тогда зачем же он делает это сегодня?

– Правда не помнишь? – прошептал он и придвинулся ближе.

Короткое замыкание. Я обеими руками оттолкнула его от себя.

– Нет никакого желания повторять это, Рэн.

Он больно схватил меня. Я в панике озиралась по сторонам. Но тщетно.

– А я до сих пор помню, что ты тогда шептала.

– Все из-за того, что ты меня напоил.

– Ах, в самом деле? – На его лице опять возникла грязная ухмылка: – Алкоголь дает свободу затаенным мыслям, Руби. Ты хотела этого так же сильно, как и я.

Я окаменела, вспомнив о той ночи: учащенное дыхание Рэна, беспокойные руки на моем теле. При мысли об этом бросило в жар. С одной стороны, от жгучего стыда, с другой, оттого, что я действительно испытывала наслаждение. Только то, как это происходило, смущало меня до сих пор.

Рэн хотел что-то сказать, но тут позади нас послышался голос, строгий, но вместе с тем уставший:

– Оставь ее в покое, Фицджеральд.

Глаза Рэна расширились. Я с удивлением посмотрела за его плечи. К нам решительно подошла Лидия. Она молча взяла меня за руку и увела от него подальше. И только когда мы оказались за пределами видимости парня, она удивленно произнесла:

– Кто бы мог подумать, что такой человек, как ты, носит в себе грязную тайну?

Меня наполнила паника, и я сжала опущенные руки в кулаки. Но не успела сказать ни слова, как Лидия выставила передо мной ладони. На ее лице заиграла веселая улыбка:

– Не беспокойся. Я никому не скажу.

Я не отрываясь смотрела на нее, смысл слов дошел до меня не сразу.

– Мне все равно, кто об этом узнает, – строптиво заявила я, хотя мы обе понимали, что это ложь.

Если бы я могла, то стерла бы из памяти тот вечер. Тогда мне исполнилось пятнадцать, и я только пришла в Макстон-холл. Было первое мероприятие, в котором новичкам разрешили участвовать, и я была так взволнована, что радостно поглощала все те бокалы крюшона, что приносил Рэн. Я не знала, что он подливал туда алкоголь из фляжки, чтобы напоить. И когда он увлек меня за собой в коридор и поцеловал, я была в полной эйфории. Рэн был одним из самых привлекательных мальчиков, каких я когда-либо видела. И он хотел близости. Получить от него свой первый поцелуй – восхитительно.

Лишь на следующее утро мне стало ясно, как подло было с его стороны напоить меня и как наивна была я сама. С тех пор я больше не прикасаюсь к алкоголю. Вообще!

Лидия удивленно подняла брови:

– В самом деле? А я-то думала, что ты дорожишь своей репутацией.

– То, что меня напоили, чтобы пообжиматься, не нанесет урона репутации. Это же не интрижка с учителем.

Я пожалела о сказанном в тот же момент, как произнесла эти слова. Лидия побледнела как мел. В следующую секунду она сделала угрожающий шаг ко мне:

– Ты же обещала, что будешь держать язык за зубами. Я… – Она резко замолчала и снова отступила.

– А, вот вы где. – Джеймс подошел к нам и протянул колу со льдом и ломтиком лимона. В другой руке он держал дорогой хрустальный бокал с темной жидкостью.

Он медленно переводил взгляд то на меня, то на Лидию:

– Все нормально?

– Братец, может, ты и мне принесешь выпить? В стакане пусто, – сказала Лидия и несколько раз утрированно похлопала ресницами.

Джеймс закатил глаза, взял ее стакан и снова удалился, направляясь в сторону бара. Едва он ушел, как улыбка Лидии тут же исчезла. Она смотрела на меня холодными глазами, и я тяжело сглотнула. Эх, лучше бы я сюда не приходила. Я хотела домой, где чувствовала бы себя защищенной. А здесь – полная противоположность, приключение, до которого я недоросла.

– Послушай, – произнесла я, пока она снова не начала нападать. – Мне очень жаль.

Она открыла рот. Потом поглядела на меня с недоверием:

– Что?

– Я тебе не подруга, – продолжила я. – И мне все равно, что там у тебя с мистером Саттоном. Я не выдам твою тайну.

Она крепко сжала губы.

– Я всего лишь хочу для себя покоя.

– Почему я должна тебе верить? – спросила она, прищурившись. – Я тебя совсем не знаю.

– Это правда, – ответила я. – Но меня знает Джеймс. И я ему пообещала.

– Ты ему пообещала, – повторила она так, будто не до конца понимала значение слов.

– Да, – сказала я, помедлив.

Какое-то время она молчала и недоверчиво пялилась на меня. Но затем поменялась в лице. Недоверие как ветром сдуло, в ее голове словно сложились несколько деталей одного пазла. Взгляд переключился на кого-то другого.

– Вот оно что, – выдала она наконец.

Я растерянно обернулась в попытке понять, что она имеет в виду. И увидела Джеймса, стоящего у бара. Он брал одну за другой бутылки и изучал их этикетки.

– Что именно? – спросила я.

Она спокойно улыбнулась:

– Не беспокойся, ты не первая.

Я понятия не имела, о чем она говорит.

– Многие девушки еще задолго до тебя пали жертвами его обаяния.

Тут меня переклинило. Я не смогла сдержаться и прыснула колой.

Лидия озадачилась:

– Что смешного?

– Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь об этом, но твой брат – скорее противоположность любому обаянию.

Она неожиданно застыла, будто не знала, то ли ей разозлиться, то ли засмеяться. Джеймс избавил ее от необходимости принимать решение, вернувшись к нам как раз в этот момент.

– Вот, – сказал он, протягивая Лидии напиток. – Для тебя, сестренка.

Она взглянула на стакан и снова обратилась ко мне:

– Смотри, Руби, я не упущу тебя из виду. – С этими словами она повернулась и исчезла в толпе.

– Что это было? – с недоумением спросил Джеймс, провожая глазами золотистую голову, пока она совсем не скрылась из виду.

Я пожала плечами, и он нахмурился.

– Что она сказала?

– Ничего. Она мне не доверяет и не верит, что я в самом деле не выдам ее.

Джеймс рассеянно посмотрел на зал. Кажется, ему нужно обдумать ответ, как будто он не был уверен, что мне можно поведать.

– Ей трудно дается доверять другим людям.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Мало кто смог бы удержать такое в тайне, Руби. – Он пожал плечами: – Более того, процентов девяносто людей продали бы эти сведения прессе или попытались нас этим шантажировать. Уже не в первый раз негодяи норовят сблизиться с нашей семьей и проводят с нами время только для того, чтобы выведать какие-то тайны. – Он отвел взгляд и посмотрел на танцующих в центре зала.

– Да, звучит невесело.

Уголок его губ шевельнулся в усмешке:

– Да чего уж веселого.

Ничего такого мне и в голову никогда не приходило. Это не оправдывает поведение Джеймса, но благодаря этой информации я хотя бы могу лучше понять его. И Лидию.

– Интересно, что я здесь вообще делаю, если все так недоверчивы.

Его взгляд скользнул по моему лицу. Он поднял руку, будто хотел дотронуться до меня, но потом снова ее опустил и вместо этого отпил глоток из стакана, который вообще-то был предназначен для Лидии.

– Ты здесь потому, что тебя пригласил Алистер, – сказал он наконец.

– И правда, – пробормотала я и убрала за ухо прядь волос, которая неприятно щекотала мне подбородок. – Алистер. Если бы было по-твоему, меня бы не пригласили.

– Это не так.

– Тогда как? – Я понятия не имела, отчего обиделась. Он был против моего присутствия на вечеринке.

– Здесь просто не то место, где тебе надо быть, Руби.

По ощущениям, он будто меня чем-то больно уколол – может быть, острием ножа. Мне стоило больших усилий сделать так, чтобы он не заметил эту боль.

– То есть… я не так выразился, – тотчас поправился он. Кажется, прием «не показать свою боль» удался не так хорошо, как я думала.

– Да все ясно. – Я отвернулась от него и посмотрела сквозь большое стекло в сторону бассейна, где как раз кто-то прыгнул в воду полностью одетый. Через несколько секунд Джеймс придвинулся ближе и полностью загородил обзор.

– Эй, послушай. Я хотел этим сказать только то, что мне очень не хотелось бы допускать тебя близко к некоторым людям. Они в конце концов попытаются навредить. Я чувствую себя в ответе…

– Я и сама за собой присмотрю, большое спасибо, – язвительно ответила я.

Он снова начал пристально вглядываться в мое лицо, и я сделала маленький глоток колы, чтобы разорвать этот зрительный контакт. Когда он так смотрит, меня бросает в жар, а здесь и без того слишком душно.

– Я ни в коем случае не хочу быть твоими кандалами. Просто веди себя как обычно, – сказала я и в конце сделала движение рукой, охватывающей все это помещение. Что бы ни делал обычно Джеймс на таких вечеринках, пусть это и делает. Я не хочу, чтобы он нянчился со мной.

Он кивнул и одним глотком допил свой напиток. После этого взял мой стакан и поставил его вместе со своим на одну из стоек. Через мгновение Джеймс снова оказался рядом. Он потянул меня в центр зала, протискиваясь между танцующих. Сердце бешено колотилось, я не понимала, что он, черт возьми, задумал, когда притянул ближе к себе. Его грудь соприкасалась с моей, и он ненадолго сжал мою руку, прежде чем отпустить ее и начать двигаться в такт музыке.

Джеймс Бофорт танцевал со мной. Он с улыбкой смотрел на меня сверху вниз и делал круговые движения бедрами.

– Что ты делаешь? – смущенно лепетала я. Я была единственной, кто неподвижно застыл посреди танцпола.

– Я делаю то, что и обычно на вечеринках, – ответил Джеймс.

В его взгляде я снова увидела вызов, который просто не могла не принять. Я пыталась двигаться так, как это делает он. Меня кто-то толкнул сзади, я упала на Джеймса, и он положил руку мне на талию, чтобы удержать равновесие. В горле пересохло, и сердце забилось чаще. Тело бросило в жар, когда я снова подняла на него глаза. Мы были так близко друг к другу, что между нами не поместился бы даже лист бумаги.

Кто-то рядом издал ликующий крик. На нас смотрели как минимум пять пар глаз.

Должно быть, я потеряла рассудок. Пусть мы с Джеймсом и живем в мирном сосуществовании, но то, что происходит сейчас, – нечто совсем другое. И если я не хочу, чтобы слухи о нас разнеслись по всей школе, как пожар, то мне немедленно надо уйти.

– Мне нужно в туалет, – сказала я.

Джеймс тотчас же отстранился. Глаза его заблестели, а я в тот момент была слишком смущена, чтобы понять, что это означает. Он кивнул в левый угол зала, где арка в стене вела в коридор:

– Первый поворот направо, вторая дверь налево.

Я проскользнула между танцующими парнями и девушками и вышла в коридор. На стене висели портреты членов семьи Вега, и обои поблескивали зеленым и золотым в свете ламп. Темно-красный ковер под ногами образовывал причудливый узор из разных абстрактных форм, напоминающих зверей. Я свернула направо, как и сказал Джеймс. Эта часть холла была совсем пустой, и я облокотилась на стену.

У меня действительно не было ни малейшего представления, что я здесь делаю. Не говоря о том, что я чувствовала себя не в своей тарелке, в отличие от Джеймса. Его прикосновения, его взгляды, его шепот – если бы я не знала о наших взаимоотношениях, то могла бы подумать, что он со мной флиртует.

Когда он в понедельник, стоя у дверей моего дома, сказал, что не хочет возвращаться к тому, что было, я не рассчитывала на то, что из этого может выйти нечто подобное. Он так танцует со всеми своими знакомыми? Вероятно, да.

Может, следует рассматривать это как задание. Эти люди – из школы, нравится мне это или нет. И если удастся поступить в Оксфорд, придется находить общий язык с некоторыми из них и еще со многими другими ребятами из богатых семей.

Я сделала глубокий вдох, сжала кулаки и с новыми силами оттолкнулась от стены. Сейчас я освежусь, потом вернусь в зал, выпью колу и буду танцевать с Джеймсом. Что такого случится? О нас теперь так или иначе будут сплетничать, надо хотя бы получить от этого удовольствие.

С таким решением я подошла к двери, которая была на два метра дальше по левую сторону холла, и открыла ее в надежде обнаружить за ней ванную комнату. Там оказалось темно, если не считать света, проникающего из холла. Глазам понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте, и только потом я смогла различить очертания большого античного секретера, мягкий уголок для сидения и… огромное количество книжных полок.

Но это определенно не ванная, это библиотека! Я немного помедлила, потом с любопытством шагнула вперед и огляделась. Уже на первом стеллаже стояло больше книг, чем было во всем нашем доме. Улыбка расползлась по моему лицу, и я отважилась на следующий шаг… и потом услышала это.

Тяжелое дыхание. И приглушенный стон.

Отвернись и уходи! – пронзительно крикнул голос в моей голове, но было поздно. Взгляд упал на Алистера, стоящего в комнате дальше, прислонившись к стеллажу с книгами. Он запрокинул голову и в этот момент громко простонал.

Я услышала легкий чавкающий звук.

– Если ты и дальше будешь так громко стонать, я перестану.

Я оцепенела. Этот голос показался мне знакомым. Тихий и низкий, слегка хрипловатый.

– Продолжай, – прошептал Алистер и опустил голову.

Тип, который стоял перед ним на коленях, поднялся:

– Только если ты хорошо попросишь.

Алистер притянул его за волосы к себе, чтобы поцеловать. Тип оперся обеими руками о стеллаж и ответил на поцелуй. Теперь я узнала, кто это.

Кешав.

Я ахнула, а Кешав тем временем скользнул губами по лицу Алистера вниз…

В эту секунду Алистер заметил меня в дверях.

– Кеш, прекрати, – занервничал он и оттолкнул друга.

Я развернулась и на каблуках выбежала из библиотеки обратно в холл. В панике осмотревшись по сторонам, я решила вернуться в зал. Я протиснулась мимо танцующих, лица которых расплывались перед глазами, и начала искать глазами Джеймса.

Я обнаружила его стоящим возле бассейна с сестрой, Сирилом и Рэном. Они о чем-то говорили, и Рэн энергично жестикулировал.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя.

Какого черта я все время застаю людей во время секса, когда им однозначно не нужны зрители? С каких пор я стала хранителем чужих тайн? Это же ненормально.

Стоило огромных усилий немного успокоиться и отдышаться. Я пришла к выводу, что надо взять назад только что принятое решение. Я не смогу расслабиться, и мне никогда не привыкнуть к этим людям.

Я хотела пойти к Джеймсу и попросить его отвезти меня домой, но он стоял так близко к краю бассейна, что я помедлила. При виде воды я остолбенела. В конце концов набралась смелости и осторожно вошла в зимний сад, остановившись у стены. Рэн отреагировал первым.

– Да вот же она.

Я коротко кивнула ему и с облегчением вздохнула, когда Джеймс сделал те два шага, которые нас разделяли. Никогда бы не подумала, что он станет тем человеком, рядом с которым на вечеринке я буду чувствовать себя лучше всего. Мне даже пришлось сдерживать себя, чтобы не схватиться за его руку.

– Все в порядке? – спросил Джеймс. У него в руке был новый стакан все с тем же темно-коричневым содержимым. На щеках уже проступил румянец.

– Я хочу как можно скорее уехать домой, – прошептала я, все еще толком не отдышавшись.

Джеймс поднял брови, но сразу же кивнул. Кажется, он видел, что я близка к срыву.

Он осушил стакан перед тем, как поставить на ближайший столик.

– Без проблем.

– Да брось. С каких это пор ты уходишь с вечеринки раньше четырех утра? – обиженно спросил Сирил.

– С тех пор, как появился человек, которого мне надо отвезти домой, – ответил Джеймс и твердо посмотрел в глаза другу. Вот она, эта стена непреодолимой заносчивости.

– Да брось ты, Руби. Не будь кайфоломщицей. Оставь нашего друга, – сказал Рэн и опустился на корточки, чтобы почерпнуть ладонью воды из бассейна и брызнуть на меня. Пара капель попали мне на шею, и от этого из легких вышибло последний воздух.

– Перестань, – заверещала я и сама не узнала свой голос, так визгливо он прозвучал.

– Ты что, сахарная или как? – смеясь спросил Сирил. На нем уже нет рубашки, только черные купальные трусы. Волосы у него мокрые после купания. Он подошел на шаг ближе к нам. Я отступила подальше и взялась за локоть Джеймса. Мне было все равно, что подумают люди.

– Перестань, Си. Оставь ее в покое, – сказал Джеймс, но не смог добиться убедительного звучания. Сирил ухмыльнулся, глядя на нас как хищник. В следующий момент он бросился в мою сторону, схватил сумку и передал ее улыбающейся Лидии.

– Сирил, я тебя предупреждаю… – пробурчала я задыхаясь, но было поздно. Он захватил меня в объятия без каких-либо нежностей и прыгнул вместе со мной в бассейн. Я закричала, со всей силы ударившись о воду, и безуспешно начала биться руками и ногами.

Мы пошли ко дну, и мое сердце на секунду остановилось. Я вдруг оказалась не в доме Вега, а в мутном желто-зеленом озере. Мне больше не семнадцать лет, а снова восемь. И я не могу плыть и беспомощно погружаюсь все глубже и глубже в холодную воду.

Я не могу дышать.

Водоросли тянут ко дну, и я больше не в силах шевелиться. Руки и ноги не слушаются. Я перестаю контролировать свое тело.

Давление на грудь становится все сильнее. И мне остается только одно – впустить в себя воду.

17

Джеймс

Пока сестра и Рэн громко смеялись, когда Сирил победно вынырнул и обрызгал всех вокруг, я смотрел на Руби, которая под водой превратилась в темное, размытое пятно. Только что она вырывалась как безумная, а теперь не двигалась.

Что-то здесь не так.

– Если бы она знала, что нам знаком этот прием, то не притворялась бы мертвой, – сказал Рэн, протягивая Сирилу руку, чтобы вытянуть его из бассейна.

Руби все не выныривала. Где-то глубоко внутри себя я понимал, что что-то случилось. Сердце бешено забилось, и я разбежался.

– Джеймс, я не думаю, что она серьезно… – Я не дослушал Лидию и нырнул в бассейн. Рывками поплыл к Руби, обхватил ее тело одной рукой и потянул наверх.

Она не шевелилась.

– Руби, – задыхаясь шептал я, когда мы снова оказались на поверхности воды. – Руби!

Внезапно она начала бить вокруг себя руками. Девушка кашляла и ловила ртом воздух, а я прижимал ее к себе, чтобы она снова не пошла ко дну.

Руби была совершенно вне себя.

– Вытащи меня отсюда, – пронзительно закричала она. – Вытащи!

Я кивнул и поплыл с ней к бортику. Подняв ее за бедра, усадил на край бассейна. Она снова громко и сильно закашляла, чтобы освободить легкие от воды, которой успела наглотаться. Я подтянулся на бортик, сел рядом с ней и приобнял, пока она кашляла.

– Увези меня отсюда. – Ее голос – надломленный хрип – потряс до глубины души.

Я встал и помог Руби подняться. Она опустила глаза, но я все равно видел ее слезы, они смешались на лице с каплями воды. Уже стоя на обеих ногах, она вдруг снова завалилась набок. Я почувствовал, как сильно она дрожит, и присел на корточки, чтобы снова поднять ее. Руби не вырывалась из рук, а опустила голову ко мне на грудь, чтобы никто не видел, что она плачет.

Я в гневе повернулся к Сирилу, у того ухмылка сразу же стерлась с лица.

– Ты ублюдок, – тихо сказал я. Мне хотелось крикнуть это ему в лицо, но я боялся напугать Руби.

Обнимая ее одной рукой, я повернулся и вышел с ней из зимнего сада через заднюю дверь.

Перси потребовалось время, чтобы приехать, зато у него были полотенца и вещи, чтобы переодеться. Руби избегала моего взгляда, пока я укутывал ее в несколько полотенец и растирал, чтобы она согрелась. Бедолагу сильно колотило. Перси молча подал мне еще одно полотенце, и я накрыл им ее голову, промокнув волосы. Возможно, я преувеличивал, но я действительно собирался растирать Руби, пока она не прекратит трястись. Даже если бы для этого понадобилась целая ночь.

Тут тело Руби начало дрожать от немых рыданий. Я замер. Как больно, оказывается, видеть плачущим такого сильного человека, как она. И я понятия не имел, что должен делать. Я продолжал растирать ее, гладить по спине и попросил у Перси толстовку Макстон-холла, которую он прихватил.

– Можешь расстегнуть блузку? – осторожно спросил я.

Руби не подала никакого знака, что услышала меня. Поскольку я и без того сомневался, что она смогла бы это сделать своими трясущимися пальцами, я просто натянул на нее толстовку через голову и принялся вслепую расстегивать блузку. Расстегнув до конца, я осторожно стащил ее с плеч, и помог Руби просунуть руки в рукава толстовки. Когда я надел ей на голову капюшон, она подняла руки. Пальцы были все еще ледяные.

Тут она подалась вперед, спрятала лицо у меня на груди и судорожно вздохнула. Дыхание такое же неровное, как и дрожащее тело. Это ужасно, видеть ее такой.

– Это я во всем виноват, – шепнул я.

Руби оторвала голову от моей груди и посмотрела вверх. Глаза у нее все еще странно блестели, но, кажется, она уже более-менее пришла в себя. Она снова выглядела как Руби. Строптивая, готовая к бою Руби, которая ни от кого ничего не потерпит. У меня камень с души упал, и в груди разлилось чувство одновременно и легкости, и тяжести.

Я отвернулся от нее и расстегнул мокрую рубашку, чтобы надеть вторую сухую толстовку, привезенную Перси.

– Садись. Мы отвезем тебя домой, – сказал я наконец и открыл перед ней дверцу «Роллс-Ройса».

Она села, и я влез вслед за ней на заднее сиденье. Перси завел двигатель, я откинул голову на спинку. Алкоголь вдруг снова дал о себе знать, и мир вокруг завертелся немного быстрее.

Руби зашевелилась, и я бросил на нее быстрый взгляд. Она натягивала рукава синей толстовки себе на пальцы, чтобы согреть ладони. Меня охватило желание дотронуться до ее нежной кожи. Я быстро отвернулся.

– Я страшно боюсь воды, – шепнула Руби в тишине.

Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не смотреть на нее. Казалось, ей будет спокойнее, если я по-прежнему буду смотреть в окно.

– Почему?

Она не сразу ответила.

– Папа любит рыбалку. Раньше он всегда брал меня с собой на лодку, и мы все выходные проводили с ним на озерах. Когда мне было восемь, мы пережили несчастный случай.

Руби напряглась, и я почувствовал, что она погрузилась в страшное воспоминание. Даже дыхание у нее стало прерывистым. Я все-таки взял ее ладонь, спрятанную в рукав, и сжал пальцы.

Ладонь у нее маленькая и хрупкая, при этом я уверен, что Руби – полная противоположность любой хрупкости.

– И что же случилось?

– Нас не заметила более мощная лодка, и налетела… Наша полностью развалилась, а папа получил сильный удар. Он повредил голову и сломал позвоночник.

Я коротко сжал ее руку.

– С тех пор он сидит в коляске. А я панически боюсь воды, – быстро закончила она.

Я думаю, история намного длиннее, но не стал расспрашивать об этом. Того, что Руби рассказала, было достаточно, чтобы получить представление о том, что она чувствовала, когда Сирил бросил ее в бассейн.

– Мне очень жаль, – произнес я и сам себя почувствовал в тот момент полным идиотом. Она только что поделилась со мной переживанием, причинившим ей боль, а я в ответ промямлил какое-то вялое извинение.

– Ничего. Ты не такой, как твои друзья. – Пальцы вынырнули из рукава, и ладонь осторожно коснулась моей кожи. Я сплел наши пальцы вместе и медленно стал поглаживать большим пальцем тыльную сторону ее ладони.

– Это не так, – пробормотал я, отрицательно качая головой. – Я такой же, как они. Даже хуже.

Она еле заметно помотала головой:

– Сейчас ты как раз не такой.

Остаток пути мы провели в согласном молчании, и я все это время думал о том, что она кому-то доверилась. Руби даже задремала, и ее голова сползла мне на плечо. Хрупкая рука ни на секунду не отпускала мою ладонь, и я задумчиво водил большим пальцем по коже, которая, к счастью, уже согрелась.

Через двадцать минут мы подъехали к дому Руби. Внутри еще горел свет, и мне надо было ее разбудить. Но я не сразу решился на это, такой беззащитной она выглядела.

– Она хорошая девочка, мистер Бофорт, – вдруг прозвучал из громкоговорителя голос Перси. Я посмотрел вперед, перегородка была поднята. – Не обижайте ее.

– Не понимаю, о чем это ты, – ответил я.

Но не отпустил руку Руби.

18

Руби

Субботу мы с Эмбер провели в пижамах. Мама и папа были у друзей, а мы, пользуясь случаем, оккупировали кухню и пекли шоколадные печенюшки. Когда миска с тестом совсем опустела – раздался звонок в дверь. Мы с Эмбер вздрогнули и переглянулись. Тут я молниеносно постучала пальцем себе по носу. Эмбер издала страдальческий стон, признав поражение, и поплелась в прихожую.

И я услышала решительный, хорошо знакомый голос:

– Привет, ты Эмбер? А я Лин. Где твоя сестра? Надо срочно поговорить!

Не успела я и глазом моргнуть, как Лин уже стояла передо мной, протягивая телефон:

– Только не говори, что это была действительно ты.

Какое-то время я просто таращилась на нее. Лин впервые явилась ко мне домой. До этого она несколько раз подвозила меня, но всегда оставалась в машине. Честно говоря, ее присутствие немного нервировало. В конце концов, она учится в Макстон-холле, а значит, является частью другой жизни, которая должна быть как можно дальше от моей семьи. Но чем дольше я смотрела на нее, стоящую на нашей кухне, тем яснее мне становилось, что это не тот случай. Я была рада, что она пришла. Недавняя ссора отчетливо показала, что мы не только одноклассницы и могли бы стать кем-то бо́льшим. Может быть, наступило время, когда я осмелюсь немного открыться.

Я еще раз намеренно облизала скребок для теста, чтобы рот был занят и не пришлось отвечать. Лин бесцеремонно подошла ближе и сунула прямо под нос свой телефон, так что пришлось чуть отклониться назад, чтобы вообще что-то рассмотреть на темном снимке.

Там оказался Джеймс, снятый сзади, и он нес на руках девушку, которая обняла его руками за шею и спрятала лицо у него на груди. В этой девушке никак нельзя было опознать меня, но к моему лицу все равно прилила кровь, стало жарко. Я прикинула, сколько существует таких снимков. И сколько людей все это видели.

– Руби, – спросила Лин уже не таким бойким голосом, – что вчера произошло?

– Я была на вечеринке Сирила, – ответила я наконец. – Я же тебе рассказывала.

– Да, ты рассказывала. Я хотела бы знать, что происходит вот здесь.

– Что и где происходит? – спросила Эмбер и выхватила телефон из рук Лин. Увидев фото, она раскрыла рот: – Это что, правда ты?

– Да, – созналась я. Просто хотела забыть о вчерашней ночи. То, что произошло… я сама не знаю, что это было. Не говоря уже о том, чтобы выразить это словами и разобраться с тем, как к этому относиться.

– Сейчас же расскажи, что там вчера произошло, – потребовала сестра таким тоном, будто не потерпела бы никаких возражений, тоном, который она несомненно переняла от мамы.

Я наклонилась к духовке, чтобы взглянуть на печенье. К сожалению, оно было не готово и не могло спасти меня от пытливых взглядов Лин и Эмбер. Я тихо вздохнула, бросила скребок для теста в миску и кивнула в сторону стола. После того, как мы уселись, я начала рассказывать.

После моей истории они смотрели на меня совершенно по-разному. Лицо Лин было скорее скептическим. Эмбер же, напротив, подперла подбородок кулаком и мечтательно улыбалась.

– А этот Бофорт, кажется, хороший парень, – вздохнула она.

– Вовсе нет! – недоверчиво возразила Лин. – Тот, о ком ты сейчас рассказывала, никак не может быть Джеймсом Бофортом.

Я лишь пожала плечами. Кажется нереальным, что он действительно заступился за меня перед друзьями, но… он это сделал. И даже более того. Он обо мне заботился. Переодевал и вел себя при этом как джентльмен. Он держал меня за руку, когда я рассказывала про историю с папой.

За прошлую ночь между нами точно что-то произошло. Я это отчетливо чувствовала. По всему телу пробежали мурашки, когда я вспомнила его взгляд и то, как он поглаживал мою руку. Как тело содрогнулось от жара, в который меня бросило, а Джеймс подумал, что я все еще мерзну – а ведь все было как раз наоборот. Как он ко мне прикасался, будто я сделана из тонкого, хрупкого стекла.

– Именно это я и имела в виду, когда говорила быть осторожной, – сказала Лин, качая головой, и вернула меня в реальность.

– Я знаю, – пробормотала я. Мне бы очень хотелось забыть то, что я чувствовала, когда шла под воду.

– Не могу поверить, что Сирил это действительно сделал, – продолжала она. – Как только увижу его, сразу сверну ему шею.

Она выглядела так растерянно и огорченно, что я задалась вопросом, не является ли для нее Сирил кем-то большим, чем просто парнем из школы. И нет ли между ними какой-то истории, а если есть, то какая именно. До сих пор она всегда замыкалась, когда речь заходила о личной жизни. Может, сейчас был как раз подходящий момент, чтобы еще раз осторожно попробовать пробить эту стену – в конце концов, я-то перед ней только что открылась.

Однако Эмбер перебила мои мысли своими словами:

– Хорошо, что там был Джеймс. – Глаза у нее были такие, что того и гляди превратятся в два маленьких красных сердечка. – Я не могу поверить: он действительно вынес тебя с вечеринки. На руках!

Я тоже не могла поверить. Особенно когда воспоминала, как холодно и высокомерно он вел себя со мной поначалу. Эту его версию я просто никак не могла сопоставить с тем Джеймсом, который вчера укутывал меня в полотенца и гладил по спине, пока я не перестала дрожать. С тем Джеймсом, который навел беспорядок в моих мыслях и сегодня ночью приснился мне, прикасаясь своими теплыми руками к голой коже.

Плохо дело. Плохо дело. Плохо. Дело.

– Не будь у меня этого фото в качестве доказательства, я бы не поверила, – сказала Лин и снова уставилась в телефон. – Как парень, который постоянно вел себя как козел, вдруг стал рыцарем?

– Возможно, он заметил, что Сирил перешел границу в отношении Руби, и поэтому заступился. Это доказывает, что он хороший парень, – сделала вывод Эмбер. Она посмотрела на меня и вдруг поменялась в лице: – О, о!

Лин подняла голову:

– Что? Руби!

Я все еще сидела в шоке.

– Я тоже не знаю, понятно? – Вообще-то, я сама его не выношу, но… – Я замолчала и беспомощно пожала плечами.

Эмбер, похоже, хотела что-то сказать, но потом вдруг встала:

– Пойдемте проверим печенье.

Мы втроем пошли в кухню, которая уже наполнилась приятным ароматом. Пока мы с Эмбер доставали печенье из духовки, Лин аккуратно раскладывала их на большой тарелке. Когда мы доползли с этой тарелкой в гостиную, она неожиданно подтолкнула меня локтем в бок:

– Это нормально, когда тебя вдруг начинает тянуть к человеку, которого ты раньше считала полнейшим придурком.

Так и подмывало спросить, уж не из собственного ли опыта ей это известно. Но Лин неразговорчива, когда дело касается личной жизни, поэтому я не решилась так поставить вопрос и спросила только:

– Ты так считаешь?

Она кивнула.

Мои мысли опять как бы сами собой вернулись к Джеймсу. Рука начала чесаться в том месте, где он ее поглаживал, и когда я вспомнила, как он раздевался передо мной, по телу пробежала волна жара.

– Но я все еще не могу поверить. Как нарочно, именно Бофорт. Проклятый король школы, – бормотала Лин, садясь на диван.

– Я и сама не знаю, как так получилось, – ответила я и взяла печенье. Оно было слишком горячим, но я все равно откусила, чтобы не пришлось разговаривать.

– Если он правда так заботлив, то я его благословляю, – вступилась Эмбер и тоже взяла себе печенье. После этого она закинула ноги на стол и скрестила их. – И что же ты теперь будешь делать? Вы с ним разговаривали после вчерашнего?

Я отрицательно помотала головой:

– Вообще-то, я хотела сегодня приятно провести день с сестрой.

Эмбер вытянулась как сурикат:

– Ты должна ему позвонить!

Я отрицательно мотала головой, глядя то на сестру, то на Лин.

– Да вы что, это же ничего не значит. Мы же просто… друзья. – Мне и самой казалось странным называть Джеймса «другом», но ничего лучшего мне просто не пришло в голову.

– Понятно. Напиши ему, – потребовала Лин, и я со вздохом достала из кармана телефон.

Немного обдумав, что бы ему написать, я выбрала первое, что пришло в голову:

«Спасибо. – Р.Д.Б.»

Отправив эсэмэс, я сунула телефон в щель дивана, чтобы не смотреть на него.

– Что ты ему написала? – спросила Эмбер.

– Я поблагодарила…

Лин поморщила нос и тоже наконец взяла себе печенье. Она разломила его на четыре части и положила в рот один кусочек. Странно, что Лин позволила себе что-то сладкое. Она строго следит за питанием и запрещает себе почти все вкусное. Мне грустно на это смотреть, но до сих пор мне так и не удалось убедить ее в том, что жизнь с шоколадом намного приятнее, чем без него.

Телефон завибрировал. Я собрала всю волю в кулак, чтобы не сразу схватить его. Мне было бы стыдно так повести себя перед Лин и Эмбер.

К счастью, они не слышали, как часто забилось мое сердце, когда я наконец разблокировала экран и принялась читать сообщение.

«Ты мне так и не сказала, что означает буква Д. – Д.М.Б.»

Я тут же ответила:

«Отгадай. – Р.Д.Б»

«Джеймс. – Д.М.Б»

«Это слишком эгоцентрично, ты не находишь? – Р.Д.Б».

«Дженна. – Д.М.Б.»

«Нет. – Р.Д.Б.»

«Джимайма. – Д.М.Б.»

«Я впечатлена, что тебе удалось угадать с трех раз. – Р.Д.Б.»

Какое-то время он не отвечал. Я уставилась в темный экран и заметила на себе выжидательные взгляды Эмбер и Лин. При этом я сама не знала, чего именно жду, пока телефон спустя несколько минут снова не завибрировал.

«Тебе лучше?»

Без инициалов. Теперь без шуток. В горле моментально пересохло. Я не хочу вспоминать вчерашнее, не хочу думать о воде или о том, что опозорилась перед людьми из школы, потому что была в истерике. Особенно мне не хотелось думать о понедельнике и о том, что меня ждет.

«Я боюсь понедельника. Уже пересылают наши фото».

Лин и Эмбер начали говорить между собой о чем-то, не связанном с Джеймсом и вчерашней вечеринкой, и Эмбер машинально включила телевизор. Она достала из шкафа DVD и поставила его.

Я была благодарна им за то, что они предоставили мне немного личного пространства прежде всего, когда я прочитала очередное сообщение от Джеймса.

«Не беспокойся. На снимке видно только мою мокрую спину».

Я задержала дыхание. Это сообщение подразумевает под собой только то, что написано, или это скрытый флирт? Я не имела ни малейшего понятия. Я только знала, что хотела бы держаться с ним вровень.

«Хотя бы в этом смысле фото радует».

Мне пришлось долго ждать его следующего ответа. Так долго, что я успела пожалеть, что вообще напечатала эти слова. Мы посмотрели уже половину фильма, когда телефон снова завибрировал.

«Руби Белл, а может быть, ты пытаешься со мной флиртовать?»

Я расплылась в улыбке и спрятала ее в воротничке пижамы. Выключив телефон, я всеми силами попыталась сосредоточиться на фильме.

19

Руби

Когда в понедельник я вышла из школьного автобуса, Джеймс стоял, прислонившись к ограде спортплощадки, и приветствовал меня кривой улыбкой.

После неудачного знакомства с его родителями я бы никогда не подумала, что обрадуюсь, увидев, как он поджидает у ограды…

– Привет, – сказала я, остановившись возле него, и затаила дыхание.

Улыбка Джеймса стала шире. Кажется, он тоже был рад меня видеть.

– Приветик.

Его взгляд блуждал по моему лицу, и в животе опять возникло непривычное ощущение. Интересно, будет ли кожу так же щекотать, если он прикоснется ко мне, как в пятницу. Я быстро спрятала эту мысль в самый темный уголок своей души.

– Ты сегодня составишь мне компанию?

Его улыбка немного погасла.

– Я думал, мы могли бы вместе пойти на собрание и тем самым оградить тебя от лишних вопросов.

Тут он кивнул в сторону школы и направился туда. Я засунула пальцы под ремешки рюкзака и последовала за ним.

– Как… как ты провел остаток выходных? – спросила я, помедлив.

– Обедал с семьей.

Больше он ничего не сказал. Я бросила на него искоса вопросительный взгляд. Он это заметил, и с его лица медленно исчезла улыбка.

– Приходила в гости тетя Офелия. Они с отцом не очень-то ладят.

На секунду я потеряла дар речи из-за того, что он доверяет мне такие личные подробности. На такое я не рассчитывала, особенно после того, как он говорил, что они с сестрой натерпелись в прошлом от людей, которым доверяли. С другой стороны, я ему в пятницу тоже кое-что о себе рассказала. Должно быть, он заметил, как трудно мне это далось. Может, и ему сейчас так же трудно. Может, он тоже чувствует, что что-то изменилось в нас самих, и не хочет, чтобы мы снова вернулись к прежним натянутым отношениям.

Во мне зародилась надежда. Я, правда, не знала, как называется то, что возникло между мной и Джеймсом – дружба? нечто большее? или меньшее? – но я хотела бы это выяснить, постепенно, шаг за шагом.

– Была какая-то ссора?

Он спрятал руки в карманы брюк.

– Семейные сборища никогда не проходят мирно. Собственно говоря, Beaufort Companies принадлежат матери и ее сестрам. Но с тех пор, как родители поженились, отец очень многое взял на себя, и эти перемены некоторым пришлись не по нраву, в первую очередь Офелии, – объяснил он.

– Разве она работает в фирме? – с любопытством спросила я.

Джеймс согласно буркнул:

– Да, но у нее нет права участия в управлении, когда дело касается главного предприятия. Она на пять лет младше матери, поэтому ее держат в стороне. Она отвечает скорее за дочерние фирмы или за те, в которых родители купили долю.

Интересно, как бы чувствовала себя Эмбер, если бы родители передали нам двоим в наследство фирму, но она – в силу того, что младшая из нас двоих – вообще не имела бы права голоса. Неудивительно, что семейные встречи Бофортов такие напряженные.

– В последнее время она была не согласна с целым рядом принятых решений, соответственно и общее настроение казалось отвратительным. Но… ничего. Я видал семейные вечера и похуже, – сказал он, пожимая плечами, и мы вместе свернули влево, на дорогу, ведущую к Бойд-холлу.

Нас обогнала девочка, с которой мы ходим на историю. Увидев меня вместе с Джеймсом, она выпучила глаза. Я покрепче сжала ремешки рюкзака и тяжело сглотнула. Тем не менее я вскинула голову и вызывающе на нее посмотрела, пока она не отвернулась и не ускорила шаг.

– Эй, не будь такой агрессивной, – пошутил Джеймс и легонько присвистнул.

– А что остается делать? Она пялится, я пялюсь в ответ.

Он преградил мне путь, так что пришлось остановиться.

– Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. А ведь должно быть все равно. Пусть говорят что хотят.

– Но мне не все равно.

– И что? Им не обязательно это знать. Ты должна выглядеть так, как будто тебя это совершенно не задевает. Тогда они отстанут.

Внезапно выражение его лица изменилось – веки были полуопущены, брови расслаблены, а уголок рта слегка приподнят. Взгляд выражал приблизительно «мне на все плевать», и выглядел он при этом так высокомерно, что так и хотелось его тряхнуть.

– Ты выглядишь так, будто можешь перенести хорошую взбучку.

– Я выгляжу так, словно хорошая взбучка мне бы даже понравилась. Есть разница, – ответил он и кивнул: – Теперь ты.

Я попыталась повторить это выражение лица. Судя по тому, как дрожал уголок рта Джеймса, мне не особенно удалось.

– Ладно. Может, для начала достаточно будет того, что ты просто перестанешь смотреть на окружающих так, словно хочешь их уничтожить.

Мы пошли дальше, и я старалась внять его совету. Но несмотря на все усилия, по мере того, как мы подходили к школе, во мне нарастало недоброе чувство. Перед входом в Бойд-холл Джеймс положил руку на мой затылок и слегка потрепал волосы. Всего одна секунда, не больше. Вероятно, этот жест должен был придать мне мужества, но я вдруг начала нервничать совсем по другой причине. Не знаю, как Джеймс это делает: достаточно одного его нежного прикосновения, чтобы перевернуть весь мой мир. Чувство, совершенно новое для меня, незнакомое и примечательное. Но при этом чудесное.

– Бофорт! – послышалось позади нас, и я вздрогнула. Мы остановились, вокруг ученики спешили на собрание.

Джеймс обернулся, и я поневоле сделала то же самое.

Рэн и Алистер поднимались к нам по ступенькам. Они притормозили.

– Привет, Руби. – Рэн чуть ли не смущенно почесал затылок. – Извини за пятницу.

Не уверена, действительно ли он имел в виду историю с бассейном, а не то, как приставал ко мне в начале вечеринки. Спросить у него прямо я не могла, иначе Джеймс сразу почуял бы, что между мной и Рэном что-то было. Наверняка он извинился только из-за Джеймса, но я все равно была рада.

И я, кивнув, сказала:

– Ничего, все в порядке. Не ты же сбросил меня в бассейн.

Рэн с удивлением улыбнулся – так, будто ожидал совсем другой реакции.

Я посмотрела на Алистера, который молча наблюдал за мной. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: он все знает. Он знает, что я была тем, кто застал любовную сцену в библиотеке.

Я осторожно улыбнулась ему. Он не ответил. Губы были сжаты в тонкую бледную линию.

– Может, уже пойдем? – спросил Джеймс и посмотрел на всех по кругу. Мы согласились и поднялись на последние ступеньки.

Когда мы вошли в Бойд-холл, собрание только началось, и мы стали искать свободные места в последнем ряду. Тем не менее я почувствовала на себе заинтересованные взгляды учеников, они спрашивали друг у друга, кто это сидит там, с Бофортом. К нам поворачивалась одна голова за другой, а в это время ректор Лексингтон стоял перед аудиторией и хвалил команду по лакроссу за выдающиеся достижения в пятницу.

Я набралась смелости глянуть на Джеймса, но его непроницаемое лицо не выдало никакой эмоции, совершенно ничего, что указывало бы на то, что ему могла быть неприятна эта ситуация. Я сглотнула, сжала губы и последовала его примеру.

После собрания у Джеймса и Рэна была математика, а мы с Алистером отправились в восточное крыло на историю искусств. Прежде чем мы попрощались, Джеймс сказал:

– Помни о взбучке.

Хотя его слова были совершенно невинны, я почувствовала, как щеки покраснели. Я проигнорировала это и догнала Алистера, который уже ушел вперед. Отношения между нами все еще были напряженными, и у меня появилось чувство, что я должна что-то сказать. Но я совершенно не представляла что.

Алистер взял инициативу на себя и перед входом в зал искусства притормозил. Отведя нас в сторону, он серьезно посмотрел мне в глаза.

– То, что ты видела в пятницу, – тихо начал он и осекся. Взгляд его метнулся к паре учеников, которые как раз выходили из-за угла. Он кивнул им с притворной улыбкой и подождал, пока они пройдут мимо нас в зал искусства. И потом снова повернулся ко мне: – Никто не должен об этом знать.

– Разумеется, – так же тихо ответила я.

– Нет, Руби, ты не понимаешь. Ты должна пообещать. Поклянись, что никому не расскажешь, – настойчиво шептал Алистер.

– С чего ты взял, что я это сделаю? – ответила я.

– Я… Это только… – Ему снова пришлось сделать паузу, потому что с ним поздоровались, проходя мимо. – Кешав не хотел бы, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Я видела по его глазам, как тяжело ему давались эти слова. Он разом перестал быть для меня заносчивым, богатым щеголем, избивающим людей на поле для игры в лакросс. Сейчас он выглядел ранимым.

Неудивительно. Нет ничего приятного в том, чтобы быть с тем, кто скрывает тебя, как будто ты являешься самой грязной тайной.

– Я никому не расскажу, Алистер. Обещаю.

Он кивнул, и на секунду на его лице возникло облегчение. Потом выражение поменялось, и он задумчиво посмотрел на меня.

– Но если я узнаю, что ты кому-нибудь это выдала, я превращу твою жизнь в ад.

С этими словами он вошел в класс, даже не оглянувшись.

Остаток учебного дня прошел лучше, чем я ожидала. Несколько человек бросали странные взгляды и перешептывались за спиной, но никто не набрался смелости заговорить со мной или дразнить тем, что произошло в пятницу. Вероятно, Джеймс защитил меня уже тем, что проводил утром.

В обеденный перерыв я, как всегда, ела с Лин. По крайней мере, мне всё казалось таким же, как прежде, пока кто-то не подошел к нашему столу.

– Здесь свободно? – спросила Лидия Бофорт.

Мы с Лин повернулись и уставились на нее. Она указала подносом на пустой стул возле Лин.

– Да? – ответила я, но прозвучало это скорее вопросительно, чем утвердительно.

Лидия без колебаний заняла место напротив, положила салфетку на колени и начала есть пасту с соусом. Лин бросила на меня удивленный взгляд, но я лишь беспомощно пожала плечами. Я понятия не имела, что Лидия здесь делает. Может, Джеймс попросил присмотреть за мной? Или она решила привести в действие свои слова, сказанные в пятницу, и отныне не будет спускать с меня глаз.

Я посмотрела в сторону Джеймса, который сидел в другом углу столовой с друзьями. Возможно, я ошиблась, но атмосфера между ними показалась мне напряженной. Джеймс и Алистер о чем-то, кажется, сильно спорили, в то время как Кешав сидел, уставившись в телефон, а Рэн читал книгу. Сирила нигде не было видно.

– Он не знает, что я подсела к вам, – ни с того ни с сего сказала Лидия. Она промокнула рот салфеткой и сделала глоток воды из бутылки. – Я здесь потому, что хотела извиниться за пятницу.

– Но ты же ничего не сделала, – смущенно ответила я.

Она помотала головой:

– Мои друзья и я, мы все вели себя неправильно.

– И поэтому ты теперь обедаешь с нами? – насмешливо спросила Лин.

Лидия пожала плечами.

– Я видела, как эти стервятники кружат вокруг тебя. Пока я рядом, они сюда не сунутся. – Она кивнула в сторону группы учеников, которые таращились в нашу сторону. Когда они заметили, что я обернулась, то и сблизились головами, перешептываясь.

– Кроме того, я хотела спросить, как ты себя чувствуешь, – сказала Лидия.

Я не могла скрыть чувство растерянности. Если вспомнить наш с ней последний разговор… Она не произвела впечатление человека, которого стало бы интересовать мое самочувствие, и я неизбежно задалась вопросом, действительно ли мое падение в бассейн было единственной причиной, по которой она подсела к нам за стол.

Тем не менее я решила честно ответить на вопрос.

– Мне хотелось бы, чтобы этого случая просто не было. Но чувствую я себя хорошо.

– Си зачастую действительно не знает меры, – заметила она.

Я пожала плечами.

– Но я знаю его с самого раннего детства, – продолжила она. – Он правда думал, что это весело.

– То, что он сделал, было совершенно не весело, – вставила Лин и была явно обескуражена, когда Лидия согласно кивнула:

– Это полный промах. И я ему об этом сообщила.

Я удивленно подняла взгляд от супа:

– Что, правда?

– Да. Разумеется.

Я не знала, что и сказать. В конце концов произнесла:

– Это было мило с твоей стороны. Спасибо.

Лидия улыбнулась и снова принялась за пасту.

Мы с Лин переглянулись. Я еще раз незаметно пожала плечами, и мы тоже принялись за обед.

Вскоре Лин рассказала про свое утро, которое началось с того, что машина не хотела заводиться. Поначалу мне казалось странным вести обычную беседу в присутствии Лидии, но она включилась в наш разговор, как будто это было совершенно естественно, и я в конце концов перестала ломать себе голову, по какой причине она это делает. Может, она действительно хотела быть милой и загладить вину передо мной.

Покончив с едой, я подняла рюкзак к себе на колени и, достав баночку, поставила ее в центр стола.

– Печенье, осталось с выходных, – сказала я и открыла крышку. – Хотите на десерт?

Глаза у Лидии загорелись:

– Сама испекла?

– Мы пекли вместе с Лин и сестрой, – ответила я. – В субботу, еще в пижамах.

– Ой, как это мило звучит, – призналась она, взяв печенье. – Ваша суббота прошла определенно лучше, чем моя. – Она откусила и задумчиво прожевала. – О, и правда вкусно.

– Спасибо. – Я улыбнулась. – Джеймс говорил, что у вас были гости.

– Да, это всегда… нечто особенное. Честно говоря, я бы лучше провела этот день в пижаме.

Я вообще не могу представить в пижаме кого-нибудь вроде Лидии, а когда пытаюсь, становится смешно.

После обеденной перемены мы с Лин пошли в групповую аудиторию, чтобы подготовиться к сегодняшнему собранию. Пока я записывала на доске повестку дня, Лин распределяла листовки, которые мы только что распечатали в секретариате. Затем мы стали ждать остальных. Джеймс как всегда сел на место у окна. Он положил перед собой на стол черную записную книжку и скрестил руки на груди. Этот его обычный вид задел меня, потому что дал понять: не важно, какие у нас с ним отношения, здесь он не по своей воле. Наоборот, его присутствие препятствовало тренировке по лакроссу и тем самым являлось наказанием, ненавистным ему.

– Руби? – Около меня как-то незаметно очутился Киран.

– Хм? – Я обернулась и посмотрела на него. Киран был ненамного выше меня. Его гладкие черные волосы ниспадали на лицо, и он откинул их назад взмахом головы.

– Я хотел спросить, у тебя есть время после собрания? Выбор оркестров, которые я подобрал, очень большой, и я хотел обсудить их с тобой, прежде чем остановиться на трех из них.

– Погоди немного, – пробормотала я и заглянула в ежедневник. Там было только «спланировать с мамой и папой день рождения», и больше ничего. – Да, можно.

Киран с облегчением улыбнулся:

– Супер.

Он вернулся к своему месту, которое находилось максимально далеко от Джеймса. Наши взгляды пересеклись, и я увидела на его губах насмешливую улыбку, он переводил взгляд с меня на Кирана.

– Что? – Я беззвучно пошевелила губами.

Джеймс взял в руки телефон. Чуть позже я получила сообщение.

«Он к тебе неровно дышит».

Я закатила глаза и проигнорировала сообщение.

– Итак, ребята. Посмотрим, что у нас есть на сегодня. – Лин открыла собрание и указала рукой на Джессалин, которая сидела справа от нее.

– Ко мне поступило несколько предложений насчет декораций. Одно из предложений очень хорошее. – Джесс пустила по кругу распечатанное портфолио. – Еще раз спасибо за совет, Бофорт.

Я удивленно посмотрела на Джеймса, Джесс кивнула. Учитывая, что он почти все время тоскливо смотрит в окно в сторону спортплощадки, я бы не подумала, что он предложил что-то по своей инициативе. К тому же за моей спиной.

– Я сделал пару эскизов для приглашений, – рассказал Дуглас, следующий на очереди, и протянул Лин флешку. Она воткнула ее в ноутбук и открыла презентацию. – Первое приглашение скорее классическое и похоже на прошлогодние, – объяснил он.

Я стала рассматривать витиеватые золотые буквы на черном фоне, но не успела сформировать какое-либо представление, как Камилла сказала:

– А я думала, мы осознанно хотели отойти от прошлогодней вечеринки.

Другие согласно буркнули.

– Хорошо, тогда переходим ко второму слайду, – продолжил Дуглас и кивнул Лин, чтобы она показала следующую картинку.

Это приглашение было выполнено в ярких цветах, типичных для Хэллоуина.

– Выглядит не так элегантно, как я представлял себе викторианский праздник, – с сомнением заметил Киран.

Я кивнула:

– Мне, честно говоря, тоже так кажется.

По знаку Дугласа Лин показала следующий вариант. В помещении послышался шепот, и я, сощурившись, наклонилась ниже к экрану, чтобы рассмотреть приглашение.

Оно было написано на старой бумаге. Повод на приглашении был обозначен витиеватыми, но все же читаемыми буквами, а под ним… красовалась я. С Джеймсом, который наклонился и нежно держал мою руку в своей, как будто приглашая на танец.

Это один из тех снимков из Лондона. Я поверить не могла, что он переслал их Дугласу без моего ведома. Я подняла голову над экраном ноутбука и посмотрела на Джеймса через всю аудиторию. В ответ его глаза сверкнули.

– Вот это приглашение выглядит классно, – сказала Джесс после недолгого молчания. По аудитории прошел одобрительный ропот.

– Платье просто мечта. У тебя, случайно, нет еще таких? – спросила Джесс, повернувшись к Джеймсу.

Он покачал головой.

– Я сам не верю, что мы получили эти вещи.

– Приглашение крутое, Дуглас. – Лин повернулась к проекционному экрану, чтобы лучше рассмотреть его работу. Потом встала и отошла на пару шагов назад. – Мне кажется, основную информацию можно было бы изобразить чуть современнее. Может, другим шрифтом или что-то вроде того?

– Поддерживаю, – поддакнула я, изо всех сил стараясь вести себя так, чтобы по мне никто не заметил, как я смущена этим снимком. Если мы сойдемся на этом варианте приглашений, изображение с моим лицо будет развешано по всей школе – и во всем Пемвике. Была ли я готова к такого рода вниманию, я не знала. К сожалению, это не обсуждалось, команда осталась в восторге, и все уже вовсю говорили, что печать надо заказать в той же типографии, что и в прошлый раз.

Я опять взглянула на снимок. Джеймс в викторианском костюме, моя рука в его руке. Когда я вспомнила те ощущения – быть так близко к нему – и каким заряженным был воздух между нами, меня бросило в жар. До конца собрания я ни разу не отважилась взглянуть на Джеймса.

Когда все закончили, Джесс, Камилла и Дуглас распрощались. Пока мы с Кираном смотрели на ноутбуке разные варианты оркестров, я краем глаза заметила, что Лин направлялась к Джеймсу. Она остановилась рядом с ним и начала его в чем-то убеждать. Нахмурившись, я наблюдала, как он кивал, что-то помечая в записной книжке. До меня лишь с опозданием дошло, что Киран все это время мне что-то говорил.

– Извини, что ты сказал? – переспросила я.

– Я говорю, эта вечеринка будет лучшей из всех, какие были до сих пор у нас в Макстон-холле, – повторил он с улыбкой.

– Было бы круто. Мы так долго думаем над ее организацией. Я не могу дождаться, когда все это закончится.

– Я тоже. А ты непременно должна оставить один танец мне. – Киран продолжал улыбаться, глядя на меня сквозь густые черные ресницы. Я сухо сглотнула.

Он к тебе неровно дышит.

Лин говорила это уже давно. А могло быть так, что они оба правы? Для меня Киран всегда был лишь честолюбивым милым другом, учившимся на класс младше. Я думала, что он ко мне хорошо относится, в надежде, что в следующем году я порекомендую его в качестве руководителя команды. Мне бы и в голову не пришло, что он в состоянии увлечься мной.

Внезапно я заметила, как близко ко мне сидел Киран и что наши колени под столом почти соприкасались. Я немного отодвинулась, но тут же начала злиться на себя за это. Ситуация совершенно невинная. Почему я позволяю словам Джеймса оказывать такое влияние?

Я бросила на него гневный взгляд как раз в тот момент, когда он смотрел на нас. В отличие от меня он делал это уверенно и не боялся быть замеченным. Мне так и захотелось показать ему язык. Но поскольку это был бы не особо взрослый поступок, я с сияющей улыбкой уставилась на Кирана и кивнула:

– Договорились. Только бы еще научиться танцевать.

– Я покажу тебе движения на репетиции, – сказал Киран, и я могла бы поклясться, что на его щеках проступил легкий румянец. О, черт.

– Хорошо. О’кей, – заявила я несколько громче, чем планировала. – Давай теперь послушаем музыку?

Мы достали наушники и начали прослушивать оркестры, которые подготовил Киран. Затем мы смотрели их рейтинги в Интернете и сортировали в соответствии с данными.

– Думаю, эти три можно показать остальным. Лучше всего, если ты соберешь все предложения, и мы потом окончательно решим, какой лучше, в среду или в пятницу, – заключила я.

Киран кивнул:

– Понял.

– Супер, – сказала я улыбаясь и вынула из ушей наушники. Раскрыв ежедневник, я выбрала ярко-розовую ручку, чтобы отметить задания, которые мы обсуждали сегодня.

– Тебе в субботу исполняется восемнадцать? – внезапно спросил он.

Я молниеносно захлопнула ежедневник. Я пыталась не показать виду, но мне было неприятно, что Киран успел туда заглянуть. Это практически личный дневник, и он уж точно не для чужих глаз.

– Да, – выдавила я после короткой паузы.

– И как собираешься праздновать?

В этот момент со своего места рядом с Джеймсом в разговор вмешалась Лин.

– Мы сделаем… – Она смолкла, увидев мой предостерегающий взгляд. В Макстон-холле никого не касается, что я буду делать в день восемнадцатилетия. Это моя личная жизнь, и я не хотела, чтобы другие были в курсе происходящего. – Ничего особенного, – мягко закончила она и плотно сжала губы.

– А ты не говорила, что скоро станешь взрослой, – добавил Джеймс и встал. Он поднял обе руки вверх, потягиваясь. – И почему я не приглашен?

– Потому что ты не умеешь себя вести, – ответила я.

– Я тебе еще покажу, как хорошо умею себя вести, – сказал он, но звучало это неубедительно. Я вдруг снова невольно вспомнила вечеринку. Не бассейн и то, что было после него. А тот момент на танцполе, когда натолкнулась на Джеймса и почувствовала его тело. Тогда он посмотрел на меня так же, с таким же беззастенчивым блеском во взгляде, из-за чего внутри все затрепетало.

Я заставила себя собраться и вспомнить о том, где мы находимся, прежде чем ответить:

– Ты не приглашен, Джеймс.

– О’кей. – И снова это прозвучало так, будто он сказал «ну это мы еще посмотрим».

Киран встал и закинул сумку на плечо.

– Ну, мы созвонимся потом, да?

Я кивнула, и он вышел из аудитории, сделав рукой жест, обозначающий наполовину «пока», наполовину «дай пять».

Я положила ежедневник в рюкзак и закрыла ноутбук Лин. Засунула его в чехол и встала.

– Вы останетесь, или мне запереть дверь?

Джеймс и Лин отрицательно помотали головой:

– Мы готовы.

Пока ребята собирали вещи, я с подозрением смотрела на них. Мне хотелось узнать, о чем они говорили между собой. Надеюсь, Лин не рассказала ничего о моих планах на день рождения. Несмотря на то что в пятницу я доверила Джеймсу кое-что важное о себе, есть вещи, которые ему незачем знать. И тот факт, что восемнадцатый день рождения я проведу за игрой с Лин и с моей семьей, без сомнения относится именно к ним.

– Резерфорд неравнодушен к тебе, – сказал Джеймс, когда мы выходили из библиотеки.

– Что за ерунда, – ответила я, мотая головой.

– Я думаю, ты давно ему симпатична, – поддакнула Лин, хотя никто ее не спрашивал.

Я метнула на нее злобный взгляд.

– А что такое? Я это давно говорю. Как он угадывает по твоим глазам каждое твое желание, а уж как он услужлив! Это в самом деле очевидно.

– Как это может быть очевидно? Нет тут ничего очевидного. Он так услужлив, потому что я руководитель команды. Он просто обязан быть услужливым.

Лин улыбнулась и потрепала меня по руке.

– О’кей, скажу по-другому. Это очевидно каждому, кроме тебя.

Джеймс тихо посмеялся, и я сверкнула на него глазами. Хотела бы я знать, что такого произошло, что ребята вдруг запели в унисон. Не припомню, чтобы раньше они придерживались одного мнения, не говоря уже о том, чтобы обмениваться насмешливыми взглядами за моей спиной. Не уверена, что мне нравится такое развитие событий.

Я практически испытала облегчение, когда Лин вскоре попрощалась, и свернула на дорожку, ведущую к парковке.

Джеймс настоял на том, чтобы проводить меня до автобуса.

– Ты даешь бедному юноше надежду, – заявил он ни с того ни с сего.

– В чем проблема, Джеймс? Ты что, завидуешь? – Это единственная контратака, которая пришла мне в голову. Однако когда я, не получив ответа, искоса посмотрела на него, он шел, засунув руки в карманы, и хмуро смотрел вперед.

– Если кто тебя и научит танцевать, – прошептал он после короткого молчания, – так это я.

– Ты серьезно? – недоверчиво сказала я. – Так ты действительно ревнуешь к Кирану?

– Нет. – Он все еще не смотрел на меня. – Но я не хочу, чтобы он пришел к ошибочным выводам.

– К каким выводам? – спросила я.

– Что достаточно к тебе подлизаться, чтобы вызвать улыбку. Это убого.

Я резко остановилась.

– Что-что? Я улыбаюсь и сама по себе, для этого не надо подлизываться!

Наконец он повернулся, но я никак не могла истолковать взгляд его хмурых глаз.

– В самом деле? Мне ты так никогда не улыбалась.

– Потому что до сих пор ты не давал особенных поводов для улыбки.

Какое-то время он просто смотрел на меня. Я не могла расшифровать, что это с ним. Он казался задетым, и мне была непонятна его аргументация. Чтобы опять не испортить отношения между нами, я решила сменить тему:

– Спасибо, что сегодня был со мной.

Он лишь кивнул.

– Нет, правда. Если бы ты не проводил меня в школу и на собрание, все бы точно выглядело по-другому, – продолжала я.

Но он и дальше молчал, и я добавила:

– Твоя сестра в столовой к нам подсела и…

Внезапно Джеймс дотронулся до моего локтя и встал передо мной. Я затаила дыхание и удивленно посмотрела на него снизу вверх.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Что тебе жаль? – тихо спросила я.

– Что до сих пор я давал тебе мало поводов посмотреть на меня так, как ты сегодня смотрела на Кирана.

– Джеймс…

– Я это изменю, – продолжал он, глядя при этом мне в глаза.

В горле пересохло. В животе возникло тянущее чувство, колени стали мягкими. Я ощущала его прикосновение на своем локте, легкое поглаживание по ткани свитера. Обе руки покрылись мурашками. Внезапная потребность дотронуться до него в ответ охватила меня и совершенно застала врасплох. Не так уж много я и хотела. Достаточно было положить ладони на его бедра, чтобы удержаться на ногах. Но я не могла. Так нельзя. Еще и эта жалкая остановка дыхания, когда он так близко придвинулся ко мне; и этот трепет в животе.

– Мой автобус подходит, – в панике пробормотала я и оторвалась от него.

Напор в его взгляде никуда не исчез. Я развернулась и пустилась бежать, чтобы больше не оставаться беззащитной. Еще никогда я не была так рада возможности запрыгнуть в школьный автобус.

20

Руби

В субботнее утро я проснулась в шесть часов утра – и без будильника. Так всегда в мой день рождения. Я сплю беспокойно от одного предвкушения того, что для меня придумают родители. Мама работает в пекарне и приносит домой вкуснейшие в мире пироги, а папа готовит для нас праздничный обед и попутно с моей помощью или с помощью Эмбер украшает весь нижний этаж. Уже в семь часов я слышала внизу звуки их трудов и расписывала себе, что они там задумали. В конце концов, восемнадцать лет исполняется лишь раз в жизни.

Я прислушалась к себе, проверяя, не чувствую ли себя как-то иначе, но ничего такого не обнаружила. У Лин в августе такое было. По крайней мере, она так сказала, когда мы после гриль-вечеринки лежали в траве и смотрели на звезды.

Я повернулась на бок и взяла телефон. Джесс уже написала мне трогательную эсэмэс, и Лин еще в половине второго ночи оставила голосовое сообщение. Она тихонько спела песенку и пожелала всего самого лучшего. В конце Лин подчеркнула, что уверена: мы обе поступим в Оксфорд и она не может дождаться этого.

Одевшись, я села за стол и, чтобы отвлечься, стала листать ежедневник. Через неделю состоится вечеринка в честь Хэллоуина. Мне казалось, что я целую вечность занимаюсь подготовкой этого праздника. В пятницу утром поступили из типографии готовые афиши, и мы использовали очередное собрание, чтобы тут же развесить их по школе. Мои тревоги оказались напрасными. Никто мне ничего не сказал ни про Джеймса, ни про фото. Как раз наоборот, реакция была позитивной, и ректор Лексингтон прислал электронное письмо, что наше приглашение хвалили за дизайн специальные гости.

К тому, что теперь каждый в Макстон-холле знает мое имя, я пока еще не привыкла. Это так странно, что в столовой все с тобой здороваются и приглашают к себе за стол. Но я пыталась не показывать вида, что это меня смущает, и старалась вести себя как обычно – как будто мне совершенно безразлично внимание. Джеймс, в конце концов, поступает так же. Он делает вид, что его ничто не интересует. А я теперь знаю: это далеко не так.

Как бы сами собой мои мысли переключились на прошлый понедельник. Я это изменю. Как решительно звучал при этом его голос и как пристально он при этом на меня смотрел. Как будто в тот момент в жизни не было ничего важнее, чем убедить другого в том, что он говорит серьезно.

Я встряхнулась, чтобы выбросить из головы мысли о Джеймсе. Но когда мой взгляд после паузы снова прояснился, я вздрогнула. Джеймс.

Я записала его имя в ежедневнике. И даже сама не заметила этого! Меня бросило в жар, и я тут же полезла в пенал за корректором. Я уже хотела замазать его имя, как вдруг замерла над первой же буквой. Медленно отложив тюбик в сторону, я стала мягко водить пальцем по бумаге. По кончикам пальцев пробежали мурашки. Это плохой знак. Я не первый день задавалась вопросом, что же в этом такого. В конце концов, это ведь все еще… он. Но я не могла отрицать, что в нем что-то изменилось. При виде его уже давно во мне не вспыхивает гнев и недоверие, а вспыхивает что-то другое. Нечто теплое и волнующее.

И я поневоле улыбаюсь. Потому что рада его видеть. Потому что наслаждаюсь его присутствием. Потому что Джеймс находчивый и остроумный, и мне он кажется интересным. Потому что он как загадка, которую непременно хочется разгадать.

Никогда бы не подумала, что такое возможно, но… я больше не питаю отвращения к Джеймсу Бофорту. Скорее наоборот.

Внезапно дверь комнаты открылась, и вошла Эмбер. Я резко захлопнула ежедневник. Эмбер скептически посмотрела на меня, потом ее взгляд упал на ежедневник, как будто она в точности знала, что на его страницах написано что-то ужасно постыдное. Но в следующий момент она с улыбкой бросилась ко мне, чтобы поднять со стула.

– Я потрясена, что ты еще даже не сделала попытки спуститься вниз, – сказала она, продолжая тянуть за руку, хотя в этом уж точно не было никакой необходимости. Я вполне готова была идти за ней добровольно.

Мы вышли из комнаты, и я обняла ее за талию, чтобы крепче прижать к себе.

– Ты должна исполнять все мои желания.

Хоть я и была счастлива, но заметила, что к этому счастью примешалась грусть. Это мой последний день рождения, который я провожу здесь, с родителями и Эмбер. Как знать, где я буду через год. В Оксфорде ли? Вместе с Лин? Или совсем одна? И что, если я все-таки не поступлю – куда я тогда подамся?

Эмбер не позволила мне задержаться на этой мысли, потому что, когда мы свернули в гостиную, она громко объявила:

– А вот и именинница!

Я ахнула.

– Сюрприз! – закричала семья.

Я закрыла ладонью рот и почувствовала, как начали гореть глаза. Плачу я не часто, и если это вообще случается, то лишь когда я одна у себя в комнате – и никто меня не видит. Но при виде дедушки с бабушкой, тети и дяди, моего кузена и родителей, которые начали петь Happy Birthday, я не смогла сохранить самообладание.

Гостиная была чудесно украшена, папа и Эмбер в этом году превзошли самих себя. С потолка свисали белые и мятно-зеленые кисти, над столом была натянута гирлянда той же расцветки, а позади стола, на котором лежали подарки, в воздухе висели две мятно-зеленые, с металлическим отблеском надувные цифры, соответствующие моему возрасту.

Следующие полчаса прошли как в тумане. Все меня поздравляли, обнимали, спрашивали, как я себя чувствую, и, наконец, вручали подарки. От дяди Тома, тети Труди и Макса я получила том Моей геройской академии, серии манги, к которой присматривалась уже несколько месяцев, от Эмбер новые цветные ручки и наклейки для ежедневника, а от дедушки и бабушки – два учебника, которые стоят в программе чтения Оксфорда. Родители подарили мне наружный жесткий диск, который я хотела с тех пор, как мой ноутбук в начале года без видимых причин испустил дух и почти все файлы пропали.

– А это от кого? – спросила я, указывая на коробку, оставшуюся на столе.

– От твоего тайного поклонника, – ответила мама и игриво дернула бровями. Я с недоверием перевела взгляд с нее на папу. Он только пожал плечами.

– Это пришло по почте, – объяснила Эмбер.

– И отправитель не указан? – удивилась я, рассматривая черный картон, перевязанный синей лентой.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, когда мы и так знаем, от кого это, – вставила Эмбер.

– О боже, только не говори, что у тебя есть парень, – воскликнул кузен Макс, выпучив глаза.

Эмбер сказала «Да» в тот же момент, когда я закричала «Нет».

– Открой, – предложила Труди, заглядывая мне через плечо. Одной рукой она потянулась вперед, делая вид, что хочет дернуть за кончик банта. Я тут же отодвинула коробку, взяла ее и уселась с ней на диван.

Я стала медленно развязывать бант. Ужасное чувство, когда все взоры устремлены на тебя, и я грозно посмотрела на семью, чтобы они не таращились. К сожалению, это не подействовало. В гостиной наступила гробовая тишина. Я со вздохом подняла крышку.

В коробке лежала сумка. Затаив дыхание, я достала ее и поставила себе на колени. Она была из темно-коричневой, вощеной кожи, с регулируемым ремешком и двумя маленькими карманами под одним клапаном. Я осторожно раскрыла ее. Подкладка сумки была сделана из сине-зеленой клетчатой ткани, и отделения внутри с первого взгляда показались мне очень удобными. Есть отделение для ноутбука, несколько маленьких по бокам, на молниях, и главное отделение с узким кармашком посередине.

С такой сумкой я могла бы, без сомнений, завоевать мир. Я осторожно закрыла ее и погладила по дорогой коже. Тут я увидела то, чего не заметила с первого взгляда. На правом нижнем углу клапана стояли три буквы – инициалы: Р.Д.Б.

У меня перехватило дыхание. Я почувствовала себя как во сне, и охи и ахи семьи едва доходили до моих ушей. Я заглянула в коробку и на дне, устланном черной шелковой тканью, обнаружила карточку. Кремово-белую, с узким золоченым краем. На ней черными буквами было написано:

С днем рождения, Руби. – Д.

И больше ничего. Несмотря на это, во мне вскипело множество чувств, и они мурашками разбежались по всему моему телу. Я не знала, как реагировать, могла лишь таращиться на эту сумку, пока в глазах у меня вдруг не запрыгали цифры и знаки фунтов стерлингов. Это наверняка был самый дорогой подарок, который я когда-либо получала. Но вообще-то мне совсем не хотелось об этом думать.

Я не хотела размышлять и над тем, что означал тот факт, что Джеймс подумал обо мне и сделал такой подарок. Может, он увидел, что мой рюкзак того и гляди развалится? Или он узнал, что я уже несколько месяцев экономлю деньги, чтобы купить сумку на следующий год? Он что, пожалел меня?

Не знаю, и при мысли об этом начала кружиться голова.

– У молодого человека есть вкус и стиль, это очевидно, – вздохнула Труди.

– И деньги, – решительно добавил Макс.

– Не думаю, что он платил деньги за эту вещь, если его родителям принадлежит предприятие, которое изготовило ее, – заметила Эмбер.

– Друзья! – перебила мама и указала на обеденный стол, за которым был накрыт праздничный завтрак. – Оставьте Руби в покое и садитесь. – Она подошла ко мне, взяла с колен сумку, осторожно поставила обратно в коробку и потянула меня за руку, поднимая с дивана. Обняв за плечи, прижала к себе. – Нехорошо так говорить о подарке. Молодой человек думал о тебе, и это чудесный жест, за который мы должны быть благодарны. – Она постучала пальцем по моему носу: – А теперь иди задувать свечи.

Мы все пошли к столу. Уже десять лет у меня было одно-единственное желание, которое я мысленно загадывала, задувая свечи на именинном торте. Оксфорд. Однако в этом году в голове появилось другое слово, и мне пришлось остановиться, чтобы сосредоточиться.

– В восемнадцать лет можно загадать два желания, – мягко произнес папа. Я не заметила, как отец подъехал ко мне, пока он не погладил меня по спине. Он явно увидел на моем лице следы мысленной борьбы.

– Это точно, – подтвердила мама. – Это закон дня рождения.

К моим щекам подступил жар, и я отвернулась. Я не хотела анализировать, почему имя Джеймса было первым, о чем я подумала. Или почему я ловлю родителей на слове, закрывая глаза и задувая свечи.

Этот день рождения станет одним из лучших, какие когда-либо праздновали. После завтрака мы отправились гулять и сделали семейное фото в парке Гормси, для чего нам потребовалось чуть ли не десять попыток, потому что каждый раз кто-нибудь закрывал глаза. Днем пришла Лин, и мы со всей семьей играли в настольные игры и в Крокодила, и нам с Лин с трудом удалось в конце обыграть Макса и тетю Труди. Вечером папа с Эмбер устроили ужин из трех блюд, часть из которых он приготовил еще накануне. Мы долго сидели за столом, и я была поражена, как естественно Лин вписалась в наш круг. Кажется, ей не мешало то, что она не понимает некоторых вещей, в которые были посвящены только члены семьи. Зато она постоянно расспрашивала маму о ее работе в пекарне и долго беседовала с папой о его поперечном поражении спинного мозга. Как оказалось, дядя Лин тоже колясочник – информация, для меня совершенно новая. Я была удивлена, как непринужденно она подошла к этой теме, нисколько не смущаясь папиной инвалидности.

После того, как все разошлись, я была такой сытой и довольной, что вообще-то тут же могла уснуть. Но когда я натянула пижаму, мой взгляд упал на черную коробку, стоящую на письменном столе. Я подошла к ней. Немного помедлив, подняла крышку и достала сумку. Легким движением открыла оба клапана. Тщательно собрав из ящика стола все вещи, которые понадобятся в понедельник, я начала размещать их по кармашкам и отделениям сумки. Мне пришлось несколько раз перекладывать все по-новому, прежде чем я осталась довольна распределением вещей. После рюкзака, в который приходилось складывать все в одно большое отделение, это был настоящий рай. Тут даже маленький держатель для ручек есть, и я воткнула в него те, которые использовала чаще всего для ведения ежедневника.

Не знаю, представлял ли себе Джеймс, какую радость он принес мне своим подарком. Но теперь, глядя на сумку, я понимала, что никогда не смогу вернуть ее обратно. Я наклонилась, чтобы из левого наружного кармана достать телефон, который туда положила. Я помедлила не больше секунды, потом нашла номер Джеймса и нажала на вызов. Я поднесла трубку к уху и стала ждать. Пошли гудки. Они продолжались довольно долго. И когда я уже собралась сбросить звонок, он ответил.

– Руби Белл. – Прозвучало так, будто он ждал звонка.

– Джеймс Бофорт. – Если он называет меня полным именем, я тоже могу так делать. В отличие от прежних времен, когда его имя было почти ругательством, сейчас оно звучало совсем иначе. Гораздо лучше.

– Как ты, все в порядке? – спросил он, при этом я едва могла разобрать слова. На заднем фоне играла музыка, которая постепенно стала тише. Я попыталась представить, где он и что делает.

– У меня все превосходно. Я только что собрала вещи в новую сумку, – ответила я, водя пальцем по краю дорогой кожи. Шов абсолютно ровный.

– Она тебе нравится? – спросил он, и мне очень захотелось узнать, как он выглядит в этот момент. Во что одет. У меня в голове он запечатлен в школьной форме, потому что я почти не видела его в другой одежде, но сейчас я напряглась и попыталась представить Джеймса в черных джинсах и белой толстовке. В тот день перед нашим домом он выглядел как совершенно обычный парень. Не как наследник миллиардного состояния. Человечнее. Доступнее.

– Она чудесная. Ты ведь знаешь, что это было совсем не обязательно? – наконец произнесла я. Защелкнув застежки, я села за письменный стол, скрестив на столешнице ноги.

– Я хотел тебе что-нибудь подарить. И подумал, что для человека, который любит порядок так, как ты, «Джеймс» самый лучший выбор.

– Джеймс?

– Так называется эта модель.

– Ты подарил мне сумку, которую назвал собственным именем?

– Не я ее так назвал, а моя мать. Есть еще «Лидия». И несколько других моделей, носящих имена родителей. Но «Лидия» слишком маленькая для тебя, а «Мортимер» слишком велик. Кроме того, меня забавляет мысль видеть, как ты ходишь в школу с «Джеймсом».

Я поневоле улыбнулась.

– Ты всем своим друзьям даришь вещи фирмы отца? – спросила я.

Он на какое-то время замолчал, и я слышала лишь тихую музыку где-то на заднем плане.

– Нет, – наконец ответил Джеймс.

Больше он ничего не сказал.

Я не понимала, что это означает. Я просто не знала, что между нами, не говоря уже о том, чего я сама хотела бы. Я только чувствовала, что мне было невероятно радостно слышать его голос.

– Когда фирма перейдет тебе, придется назвать сумку моим именем, – выдала я, чтобы прервать тишину.

– Могу я доверить тебе одну тайну, Руби? – Голос у него вдруг стал хриплым и низким. Интересно, с кем он был, когда я позвонила. И отошел ли он в сторону, чтобы поговорить со мной?

– Ты можешь сказать мне все, что хочешь, – еле слышно произнесла я.

Возникла небольшая пауза, я слышала его шаги. Судя по звуку, он шел по дорожке из гравия. Потом шорох камешков исчез и музыку стало совсем не слышно.

– Я… вообще не хочу перенимать управление фирмой.

Будь он здесь, я уставилась бы на него с недоверием. А так мне ничего не оставалось, кроме как крепче прижать телефон к уху.

– Если честно, я бы и в Оксфорд не хотел, – продолжил он.

Мое сердце стучало так сильно, что гремело в ушах.

– А чего же ты тогда хочешь?

Он со смехом сделал глубокий вдох.

– Впервые за долгое время меня кто-то об этом спрашивает.

– Но это очень важный вопрос.

– А я и не знаю, что ответить. – Он замолчал на какое-то время. – Будущее всегда было предопределено, понимаешь? Хотя Лидия куда охотнее взяла бы на себя фирму, и у нее это получилось бы гораздо лучше. Она живет для нашего предприятия, но, несмотря на это, именно меня отец введет в управление. Я знал это всю жизнь и даже принял как данность. Но это совсем не то, чего я хочу. – Еще одна пауза, и затем: – К сожалению, у меня никогда не будет возможности узнать, что же это. Я не сам планирую свою жизнь, она давно в чужих руках: Макстон-холл, Оксфорд, фирма. Ничего другого не предусмотрено.

Я крепче схватила телефон, прижала его к уху, чтобы быть к Джеймсу как можно ближе. То, что он только что сказал, было, я предполагаю, самое честное, что я от него когда-либо слышала. Я не могла поверить, что он отважился это открыть. Что он доверил мне свою тайну.

– Родители всегда говорили, что мир открыт для меня. Что все равно, откуда я пришла и куда хочу. Они говорили, что я могу делать и позволить себе все, и нет такого желания, которое нельзя осуществить. Я считаю, каждый человек заслуживает мира, полного возможностей.

Он издал тихий, безутешный вздох.

– Иногда… – начал он и осекся, как будто не зная, не слишком ли много выдал о себе. Но потом все-таки продолжил говорить, набравшись мужества для еще большей честности: – Иногда возникает такое чувство, что я даже дышать не могу как следует, так все это угнетает.

– О, Джеймс, – прошептала я. У меня болело сердце за него. Никогда бы не подумала, что так велик гнет и так тяжелы его обязательства перед семьей. Он всегда производил такое впечатление, будто наслаждается всесилием и властью, которые ему дает фамилия. Но теперь в голове постепенно начал складываться страшный пазл: его напряжение всякий раз, когда речь заходила об Оксфорде, его стоическая мина, когда в Лондоне внезапно появились родители, и как его взгляд омрачался всегда, когда речь заходила о предприятии.

Я вдруг поняла это. Я поняла, почему он так вел себя в начале учебного года. Что стояло за детскими выходками и за позой «мне все безразлично».

– Этот школьный год… он последний, когда тебе не нужно брать на себя ответственность, – пробормотала я.

– Это мой последний шанс побыть свободным, – тихо согласился он.

Как бы я хотела ему возразить, но не могла. Так же, как не могла предложить никакого решения проблемы – его просто не было. Если приходится вступать в наследство, то недостаточно посидеть со своими родителями за столом и все обсудить. Кроме того, я уверена, что он уже рассмотрел все возможные варианты. И если я правильно понимаю Джеймса, он все равно сделает то, чего от него требуют родители. Он никогда не бросит семью в беде.

– Как бы мне хотелось сейчас быть рядом с тобой. – Эти слова сорвались с моих губ еще до того, как я успела подумать об их значении.

– А что бы ты сделала, если бы была рядом со мной? – бодро спросил он. В его голосе тотчас появился какой-то другой оттенок. Теперь голос звучал не отчаянно, а скорее… заигрывающе. Как будто он надеялся получить неприличный ответ.

– Я бы тебя обняла. – Не очень заманчиво, зато от всего сердца.

– Думаю, мне бы это понравилось.

Мы еще никогда по-настоящему не обнимались, и если бы он стоял передо мной, я бы не отважилась это сказать. Но с его мрачным голосом у самого моего уха, мне вдруг все стало казаться возможным. Я чувствовала себя отважной и печальной, нервной и счастливой – и все это одновременно.

– Ну что, хорошо прошел день рождения? – спросил Джеймс немного погодя.

– Да, – ответила я и начала рассказывать о том, как прошел день, какие подарки я получила и что вечером мы с Лин выиграли в Крокодила. Джеймс смеялся там, где было нужно, с явным облегчением, ведь тема разговора сменилась. Потом мы говорили обо всем подряд: о его выходных (скучно), о предстоящей работе по английскому (сложно, но выполнимо), о наших любимых музыкальных исполнителях и группах (моя: Iron & Wine, его: Death Cab for Cutie) и о любимых фильмах (мой: Хранители снов, его: Удивительная жизнь Уолтера Митти). Я узнала так много нового о нем. Например, у него была слабость к сетевым блогам, как у Эмбер. Джеймс рассказывал об одном блоге, посвященном путешествиям, который обнаружил недавно и где он, собственно, хотел прочитать всего одну определенную статью, но кончилось тем, что он пропустил заседание в офисе родителей, потому что на несколько часов застрял на записях о кругосветном путешествии и не заметил, как пролетело время. И то же самое произошло со мной сейчас. Не успела я оглянуться, как было уже три часа ночи, а я лежала в постели, сна ни в одном глазу, а в ушах все еще звучал голос Джеймса. Я смотрела на сложенную толстовку для лакросса, которая лежал на ночном столике.

И думала только о Джеймсе.

21

Руби

Стальной взгляд ректора Лексингтона прямо-таки сверлил меня, а я пыталась держаться тихо и не ерзать на стуле туда-сюда. Мне всякий раз казалось странным сидеть рядом с ним в кабинете. Его поза всегда одинакова: руки спокойно сложены на письменном столе, но смотрит он при этом острым как нож взглядом, как будто для него не составит проблемы пойти по головам, если это послужит на благо школы. Я бы никому не пожелала такого врага.

Сомневаюсь, что я когда-нибудь привыкну к еженедельным встречам с ним. Особенно если Лин бросит меня, как сегодня, потому что ей опять пришлось поехать в Лондон, чтобы поддержать маму на приеме в галерее.

Правда, есть и положительные стороны в том, что я сидела одна перед ректором Лексингтоном. По крайней мере, я могла высказать одно предложение, не боясь, что Лин будет непонимающе таращиться или пинаться под столом.

– Правильно ли я вас понял, мисс Белл? – спросил Лексингтон, немного подавшись вперед. Он смотрел прямо, наморщив лоб. – Вы хотите, чтобы я снял наказание с мистера Бофорта?

Я медленно кивнула:

– Да, сэр.

Он сощурился:

– А почему я должен это сделать, по вашему мнению? Срок еще не вышел.

– Он хорошо проявил себя, сэр, – сказала я. – На такое даже я не могла рассчитывать. Он предложил самые интересные идеи, и благодаря ему мы сможем вывести мероприятия Макстон-холла на новый уровень.

Лексингтон откинулся на спинку кресла, выдохнув.

Кажется, мысль ему понравилась. Всегда, когда речь шла об имидже школы, Лексингтон реагировал как сорока, заметившая что-то блестящее. Я решила немного надавить:

– Я думаю, Джеймс принесет больше пользы для школы в команде лакросса. Команда в нем нуждается. Роджер Кри хоть и хорош, но ему недостает опыта. Тренер Фриман тоже говорил об этом, когда мы брали его интервью для Макстон-блога.

Морщины на лбу Лексингтона стали глубже. Я прямо-таки видела, как он начал взвешивать в голове все ЗА и ПРОТИВ.

– И вы говорите это не потому, что парень строит вам козни и вы хотите от него избавиться? – скептически заявил он.

Я усмехнулась: знал бы Лексингтон, что все как раз наоборот. Я не хотела бы лишать нашу команду Джеймса. Что касается меня лично, то я бы каждую минуту своего времени проводила с ним.

Но после того, как я поняла, какое значение имеет для Джеймса этот последний школьный год, я не могла поступить иначе. Я просто обязана была поговорить с ректором Лексингтоном. Это единственная идея, пришедшая мне в голову, чем я могла помочь Джеймсу и снять с его плеч хотя бы часть груза – пусть и на короткое время. Кроме того, я это делала не только потому, что хотела для него особых условий, но и потому, что именно так все и было. Джеймс действительно сделал для нас многое, и это должно быть вознаграждено. Так он сможет хотя бы последний сезон играть в лакросс со своими друзьями и наслаждаться этим годом.

Во мне невольно зародился вопрос, что это значит для нас. В конце концов, мы ведь с ним теперь друзья. Или что-то вроде того. Будет ли он после этого проводить время со мной? Скорее всего нет. При этой мысли что-то больно сжалось в груди, но я изо всех сил попыталась это игнорировать. То, что я делаю сейчас для Джеймса, я делаю только для Джеймса, а не для себя.

– Мисс Белл? – Ректор Лексингтон вернул меня в реальность, и я не сразу вспомнила его вопрос.

Я отрицательно помотала головой:

– Ни в коем случае, сэр. Я действительно думаю только о благе школы. Он нам помог, а теперь должен снова поддерживать свою команду. Такое сокрушительное поражение, как в эту пятницу, мы больше не можем себе позволить, если не хотим потерять наше доброе имя.

Этим я попала в самое яблочко. Серые глаза Лексингтона вспыхнули, а плечи разом напряглись.

– Я понимаю. – Он кивнул, и я невольно задержала дыхание. – Хорошо. Мистер Бофорт может преждевременно прекратить свою работу в организационном комитете и снова играть в лакросс. – Облегчение так и растеклось по моим венам, а с ним и предвкушение реакции Джеймса, когда я сообщу ему эту новость. Я уже начала благодарно улыбаться, но Лексингтон предостерегающе поднял палец: – Но только со следующей недели, после праздника. Я не хочу рисковать: он может опять что-нибудь устроить, чтобы опозорить школу.

Улыбка так и сползла с моего лица.

– Разумеется, сэр.

– И пока что держите это при себе. – Он поднял трубку телефона, нажал одну кнопку и проворчал в микрофон: – Пригласите ко мне, пожалуйста, тренера Фримана.

Я нерешительно замерла на стуле. Я не знала, отпустил директор меня или еще что-то хочет сказать, но он вдруг поднял взгляд, нахмурился и сделал движение рукой, которое я поняла как знак покинуть кабинет.

Я не преувеличивала, когда говорила Лексингтону, что нашей вечеринкой Хэллоуина мы выведем мероприятия Макстон-холла на новый уровень. Когда наконец наступил этот день, мы заканчивали последние приготовления и уже начали подходить гости, у меня было такое чувство, что с души свалился огромный камень. Вечеринка удалась. Более того, она прошла даже лучше, чем я надеялась.

Декорации, организованные Джессалин и Камиллой, выглядели чудесно. В вестибюле Уэстон-холла они повесили витиеватые винтажные рамы со старинными семейными портретами, а также несколько больших зеркал, освещенных под разным углом. Прозрачные черные скатерти и кружевные салфетки украшали буфет и столы, которые мы расставили для гостей вокруг танцпола. Повсюду в помещении была натянута паутина и висело больше пятидесяти световых гирлянд с лампочками в форме мерцающих свечей. Мы решили не включать люстру, а вместо нее расставили на столах и подоконниках большие серебряные подсвечники, которые давали хотя и не так много света, зато атмосфера была призрачнее и таинственней.

Между тем зал заполнился людьми, и чуть ли не все столы были заняты. Ректор Лексингтон как раз говорил официальную приветственную речь, которую Лин, я и остальная команда слушали у края шведского стола. Когда он похвалил нас за хорошую организацию, Камилла сделала шаг вперед и помахала публике, как будто была королевой. Мы с Лин переглянулись и безуспешно попытались подавить ухмылки.

Правда, должна признаться, что мы все сегодня выглядели по-королевски. На мне было платье из архива фирмы «Бофорт», Камилла облачена в абрикосовый вечерний наряд, чудесно оттенявший цвет ее лица. На Джессалин было длинное розовое платье со шлейфом, а на Лин – кобальтово-синее, а это как раз официальный цвет нашей школы, и я неизбежно задумалась, случайно это или намеренно. Парни тоже выглядели сказочно. Дуглас одет в скромный костюм песочного цвета, но того же кроя, что и тот, в котором Джеймс красовался на плакате. А Киран… Киран в цилиндре, в черном костюме с жаккардовой жилеткой и бежевым галстуком, как будто он и впрямь явился сюда из другой эпохи.

Когда ректор Лексингтон в заключение поблагодарил нас, Киран приподнял цилиндр и слегка поклонился. На сей раз я старалась не встретиться глазами с Лин, а то бы мы обе покатились со смеху.

Я была на взводе. Причина крылась то ли в том, что до сих пор все шло гладко и вечеринку уже сейчас можно было назвать успешной, то ли в страхе, что все-таки произойдет что-то непредвиденное, не знаю. Я то и дело нервно оглядывала зал.

– Придет еще, придет, – шепнула на ухо Лин.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь, – так же тихо ответила я. И соврала. Я прекрасно знала, кого она имела в виду.

Джеймс пока не появился. Не было также ни его друзей, ни Лидии, зато были родители, они входили в родительский комитет. Отсутствие Джеймса больно ранило меня, и хотя я не шла на поводу у паники, возникло чувство, будто исчезла важная часть вечеринки – ведь он, в конце концов, так же, как и мы, усердно работал над тем, чтобы праздник удался.

После речи Лексингтона зал разразился аплодисментами, а мы заняли позиции. Мы с Лин встали к еде, чтобы следить за шведским столом, Джессалин, Камилла, Дуглас и Киран вместе с несколькими членами театральной группы отправились на танцпол. Заиграла музыка, и пять пар слаженно исполнили серию па, казавшихся безумно сложными. Я порадовалась, что мои доводы – кто-то должен и о гостях позаботиться – оказались убедительными и мне не пришлось участвовать в танце.

Ведущей парой выступали Киран и одна девочка из театральной группы, которую я не знала. Они провели за собой остальные пары до конца танцпола, а там разделились – и девочки выстроились в ряд напротив мальчиков. Они ходили по диагонали мимо друг друга и сделали круг, пока не встретились в середине и снова не встали в пары. Все внимание зала было приковано к ним, гости смотрели на танец как завороженные.

Как раз в этот момент распахнулась двустворчатая дверь Уэстон-холла. Некоторые повернули головы в сторону входа, и из-за этого Киран с партнершей запнулись в танце. Я посмотрела в сторону двери. Сердце забилось сильнее.

В зал вошли Джеймс и его компания, один лучше другого. Джеймс был одет в костюм «Бофорт», но и остальные выглядели шикарно, ни пуговица, ни шелковый платок не сидели криво. Лидия была одета в чудесное платье серебристого цвета. Для такой прически, я думаю, ей несколько часов пришлось просидеть неподвижно. Все выглядели превосходно, как будто сбежали из фильма про Викторианскую эпоху. Когда они шли мимо танцпола к шведскому столу, на их лицах отчетливо отражалось все, что они думают по поводу вечеринки. Сирил морщил нос, а румяные щеки Рэна выдавали, что он уже выпил перед тем, как явиться сюда. Черные глаза Кеша равнодушно скользили по залу и по гостям. Увидев меня, он помрачнел и мгновенно отступил подальше от Алистера. Это выглядело как рефлекс, и Алистер сердито нахмурился.

Джеймс шел ко мне, и я не могла на него наглядеться. Хотя я видела его в последние недели в этом костюме на бесчисленных плакатах, действительность вышибла из меня дух – как в первый раз в Лондоне. Когда он наконец остановился передо мной, сердце неровно забилось.

– Ну? И как идут дела? – спросил он с легкой усмешкой на губах. Он держался так, будто не опоздал на вечеринку на целый час.

– Превосходно, – ответила Лин. Кажется, я слишком долго таращилась на Джеймса.

Джеймс кивнул:

– Это хорошо.

– Я надеюсь, будет лучше, чем на последнем празднике. Иначе мы сейчас же уйдем, – заворчал Сирил.

– Не делай вид, что ты слишком хорош для нашей вечеринки, – сказала Лин сквозь зубы. Я ошарашенно посмотрела на нее.

– Я не только делаю вид.

При этих словах щеки Лин залила краска гнева:

– Да ты и впрямь…

– Эй. Мир, ребята. – Голос у Джеймса тихий, но твердый. Он посмотрел на Сирила, после чего тот отвернулся от Лин и пошел к Рэну, который остановился чуть поодаль от нас, и ему в стакан наливали крюшон.

Одного слова Джеймса достаточно – и такой, как Сирил Вега, смолкнет. Мне все еще временами кажется жутковатым, какой властью обладает Джеймс в этой школе.

Как ни в чем не бывало он повернул к себе какой-то кусочек еды. Поднес его к носу и внимательно обнюхал, прежде чем сунуть в рот. Проглотив, он сказал:

– Гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Я закатила глаза:

– Ты же сам и предложил эту кейтеринговую фирму.

Он улыбнулся и окинул меня взглядом. Стало жарко, когда я заметила, как поменялось выражение его лица и насмешливая улыбка превратилась во что-то более нежное, более честное – в улыбку, которая, судя по всему, предназначена только мне.

– Ты очень хорошо выглядишь.

В животе появилось трепещущее чувство.

– Ты ведь уже видел это платье.

– Это не отменяет того факта, что ты в нем очень красивая.

– Большое спасибо. Ты тоже прекрасно выглядишь. – Я разгладила платье, хотя на нем нечего было разглаживать и поправлять. Джеймс вдруг встал передо мной, склонился в легком поклоне и подал руку. Я обернулась к его друзьям, но те, кажется, как раз были заняты тем, что незаметно переливали алкоголь из фляжки в стаканы. И только Лидия смотрела на брата со странным выражением в глазах. Я снова повернулась к Джеймсу.

– Что ты делаешь? – спросила я с жаром.

– Не окажете ли вы мне честь и не станцуете ли со мной?

Я сделала усилие, чтобы не рассмеяться.

– Есть причина, по которой я не участвую в открывающем танце и даже не репетировала, Джеймс. Я не умею танцевать – по крайней мере, так хорошо, как они.

– В те времена считалось очень невежливым отказаться от приглашения на танец, Руби Белл.

– Тогда прости, пожалуйста, мою невежливость. К сожалению, кому-то надо присматривать за шведским столом.

Джеймс выпрямился и сделал два шага к Лин. Он что-то шепнул ей на ухо, рассмешив. Она кивнула и сделала отгоняющий жест рукой. Джеймс снова подошел ко мне и подставил локоть:

– Лин говорит, что она за всем тут присмотрит.

Немного помедлив, я взяла его руку. Бросила через плечо сердитый взгляд на Лин, она пожала плечами, извиняясь, а Джеймс повел меня танцевать. Я не успела заметить, что танец уже закончился и все больше пар в викторианских нарядах потянулись к танцполу. И когда я теперь осматривалась кругом, то и впрямь казалось, что мы совершили путешествие во времени.

Оркестр потихоньку заводил новую песню, мягкую, но ритмичную мелодию, которая медленно заполняла весь зал. Джеймс взял одну мою ладонь в свою, а вторую положил себе на плечо. Он повел меня на пару шагов в сторону, раскачивая нас назад и вперед, затем сделал два шага назад и один шаг влево, а я следовала за ним, не сводя при этом глаз со своих ступней, вернее, с подола длинного платья.

– Не смотри вниз, – тихо сказал он.

Нехотя я подняла глаза. Джеймс выглядел так, будто с рождения только и делал, что танцевал на балах. Что, вероятно, могло быть правдой. Все-таки лучше бы я поучаствовала в репетициях, или хотя бы посмотрела пару уроков в Интернете, или потренировалась с Эмбер.

Джеймс вдруг наклонил голову, прижавшись губами к моему уху.

– Расслабься, – шепнул он.

Легко сказать. Но я пыталась. Я пыталась ослабить напряжение в руках и не так судорожно следить за тем, чтобы делать правильно все шаги. Я отпустила мысли и расслабилась – в точности как себе представляла, когда мы в первый раз примеряли костюмы.

Джеймс подхватил танец. Он мягко вел меня по паркету, и я чувствовала себя так, будто воспарила. Интересно, нам еще когда-нибудь представится случай потанцевать? Что произойдет, если я скажу, что с этого дня он больше не обязан участвовать в наших заседаниях?

Хотя я вообще не хотела этого, я вдруг почувствовала тяжесть в груди. Я пыталась игнорировать это, но тяжесть становилась все более гнетущей, чем дольше я думала о том, что после этого вечера будет между Джеймсом и мной.

– Что случилось? – спросил он и испытующе прищурил глаза.

– Я должна тебе что-то сообщить.

Бирюзовый взгляд Джеймса остановился на мне, он смотрел выжидательно и терпеливо, хотя я и видела искру подозрения.

– Я думала о том, что ты сказал в день моего рождения. Что это твой последний год, и потом… – Я откашлялась и почувствовала, как Джеймс вдруг напрягся. – Ну, в общем, я поговорила с ректором Лексингтоном. Мы сошлись на том, что тебе пора вернуться к тренировкам.

Его движения на какой-то момент стали медленнее, и он продолжил танец, как будто только заучивал хореографию.

– Что? – просипел он. Голос у него сразу охрип. Голос – это то, что всегда его выдает. Взгляд остается твердым, осанка прямой, а движения уверенными – но голос отказывается в этом участвовать. Если Джеймса что-то задело за живое, это сразу заметно по голосу. Так и сейчас.

– Я считаю, ты действительно круто вписался в команду и много привнес в обсуждения. И Лексингтон оценил твои старания. – Моим расслабленным тоном я хотела вообще-то добиться того, чтобы атмосфера между нами разрядилась, но произошло как раз наоборот. Глаза Джеймса потемнели, и в следующий момент он притянул меня к себе – теснее, чем полагалось в Викторианскую эпоху. Но танцпол был полон, и все танцующие заняты самими собой, так что никто не обратил на нас внимания. На нас и на тот факт, что Джеймс свирепым взглядом вышиб из меня дух.

Он снова подал голос:

– Ты…

Внезапно гирлянды погасли. Все разом. Пара оркестрантов ошиблись, и по залу разнеслись фальшивые ноты. А свет гирлянд – единственное освещение зала.

– Джеймс, клянусь, если это опять твои проделки, то я…

– Не мои, – перебил он. Я едва видела его лицо, но он, кажется, был растерян не меньше меня. Наконец он тихо выругался: – Надо бежать к распределительному щитку. Оркестр не может играть. Сейчас же весь вечер пойдет насмарку.

Я кивнула, и Джеймс крепче сжал ладонь. Мы вместе стали пробиваться сквозь растерянную толпу, я при этом чуть не наступила на подол собственного платья. Когда мы вырвались в коридор, я с облегчением вздохнула. Джеймс выпустил мою руку, пока мы шли по лестнице в подвал, и я держалась за перила. Я пыталась не думать о том, почему мне вдруг так болезненно стало не хватать его теплой кожи. В подвале было темно. Джеймс достал телефон и включил фонарик, чтобы осветить дорогу.

– Как холодно, – пробормотала я, обнимая себя руками. – И жутко. – Мне чудилось, что того и гляди из-за угла выскочит клоун, или монстр, или их гибрид.

Джеймс ничего не сказал, он направлялся прямиком к большому распределительному щитку слева по коридору.

– Вообще-то меня должно насторожить, что ты так хорошо знаешь, где он находится.

Джеймс нахально улыбнулся. Он открыл дверцу личным ключом и отступил на шаг в сторону, чтобы я тоже могла заглянуть внутрь. Два предохранительных автомата были выбиты, и когда Джеймс вскинул вверх их тумблеры, издалека до нас донеслись восклицания радости. В следующую секунду свет вспыхнул и здесь, внизу, с легким пощелкиванием неоновых трубок. Я вздохнула с облегчением. Джеймс снова закрыл распределительный щиток, и я тут же развернулась к выходу. Мне хотелось поскорее выбежать из этого подвала.

Подхватив подол платья, я стала подниматься по лестнице. Когда я была уже почти наверху, сзади меня удержал Джеймс:

– Погоди.

Я повернулась к нему и вопросительно посмотрела.

– Ты правда думала, что я могу устроить что-то подобное? – Он выглядел серьезно озадаченным, как будто не мог поверить, что я ожидала от него такое.

Но если быть честной, то… да, я ожидала.

Не знаю, что происходит между нами. И хотя мы в последние недели сблизились, это не значит, что я ему доверяю. Слишком уж много всего случилось раньше, и у меня в ушах до сих пор стояли их с Лидией угрозы. Я обещала Лин быть осторожной и придерживаюсь этого обещания.

– Ну, разве что на миллисекунду, – жалобно созналась я.

Он был озадачен.

– Ничего подобного я больше никогда не сделаю, Руби. Теперь я знаю, сколько трудов ты в это вложила и как много это значит для тебя.

Такое чувство, будто кто-то двумя руками сдавил мою грудную клетку, чтобы мне стало трудно дышать.

– Извини, – тихо сказала я. – Думаю, я просто испугалась, что опять получится так, как в начале учебного года.

Джеймс тут же отрицательно помотал головой:

– Нет.

Он поднялся на ступеньку выше, и теперь наши глаза оказались на одном уровне. Его лицо было так близко ко мне, что я смогла различить внутри радужки отдельные голубые крапинки и их темную окантовку.

Я не представляла, что будет, когда Джеймс перестанет появляться на собраниях группы раз в два дня. От одной этой мысли у меня перехватывало дыханье. Будет ли у него тогда вообще какая-то причина проводить со мной время? Он начнет тренироваться и тусить со своими друзьями куда чаще, чем за последние недели. Он ведь заметит, как сильно ему этого недоставало? Насколько больше удовольствия он получит, проводя субботние вечера с друзьями за выпивкой, вместо того, чтобы вместе со мной писать доклады о политической ситуации в Великобритании или о моих новых любимых манга?

Заметит ли он, как мало на самом деле вещей, где пересекаются наши миры?

Я так наслаждалась нашим общением и совсем не хотела его терять. Правда, боюсь, что в этой ситуации у меня нет права голоса. Нам обоим было ясно, какой мир он выберет в конце концов.

Теснота в грудной клетке становилась все сильнее. Может, будет легче, если я сама приму за него решение, пока он его не принял, причинив мне боль.

– Итак, это было последнее наше собрание в команде, – сказала я, глядя ему при этом в глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Если бы он подошел чуть ближе, то наверняка бы услышал.

– Это верно, – тихо ответил Джеймс.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Потом одновременно сделали вдох, собираясь что-то сказать, и оба замерли. Воздух между нами был заряжен, а мой пульс бился с такой частотой, что я больше не могла вынести ни секунды. Я сделала первое, что пришло в голову: протянула Джеймсу руку.

– Было очень приятно работать с тобой, – выдала я как можно формальнее.

Джеймс сперва удивился. Потом в его бирюзовых глазах возникла эмоция, которую я уже видела, но так и не смогла разгадать. Теперь я знала, что она значит, – тоска.

Он взял руку и мягко сжал ее.

– Звучит так, будто ты со мной прощаешься.

В тот момент, когда до меня дошли его слова, я поняла, что он прав. И вместе с тем я заметила, что совсем не хочу этого. Я не хочу с ним расставаться. Наоборот, я хочу и впредь иметь возможность разговаривать с Джеймсом. Рассказать ему о себе больше и самой слушать, как он мне что-то доверяет.

Я хочу знать о тебе все.

Эта мысль овладела мной с такой внезапностью и силой, что в животе возникло то же чувство тоски, какое я видела в его глазах. Оно было настолько горячим и так быстро растекалось по венам, что я сильнее стиснула пальцы Джеймса. Не знаю, что со мной творится, но… ноги стали ватными, а рука в моей руке такой горячей. Каково было бы чувствовать ее на других частях тела? Я хочу большего, чем это соприкосновение. Я хочу как можно больше его. И это так больно.

– Джеймс…

– Да, – пробормотал он. И было заметно, что он так же растерян, как я.

Тут он притянул меня к себе, и я упала на него.

Долю секунды он смотрел мне в глаза, потом обхватил ладонью мой затылок.

И в следующее мгновение он прижался своими губами к моим.

Я больше ни о чем не могла думать. Голова отключилась, рациональных мыслей в ней больше не было, только жар, пронизывающий все мое тело. Я обвила его шею обеими руками и зарылась пальцами в волосы. Он начал страстно целоваться.

Целуется Джеймс в точности так же, как двигается и как вообще держится: самоуверенно и гордо. Он точно знает, что должен делать, точно знает, как прикасаться ко мне, чтобы загорелся огонь. Я почувствовала его язык внутри своего рта – Джеймс делал это без страха и сомнения – он стал играть с моим языком, отчего у меня едва не подкосились колени. Но если бы я начала падать, он успел бы подхватить. Его рука крепко обнимала меня, прижимая к себе. Я чувствовала жар сквозь свое громоздкое платье, но мне этого мало. Я хочу большего.

Я тихо постанывала, ладони скользили по его плечам и снова возвращались к шее и к вырезу на рубашке. Кожа у него шелковистая и теплая, и все во мне кричит и требует большего, большего, большего.

Я хочу от него еще большего. Раздеть, здесь, на этой лестнице, посреди школы. Пусть кто-то придет и застукает нас, мне все равно. Для меня сейчас существует только Джеймс, его губы на моих губах, на моем подбородке, на моей шее. Он прикусывает кожу на шее, мне больно, но нестерпимо хочется, чтобы было больнее. Я хочу, чтобы он оставил засосы на моем теле, чтобы я смогла их разглядывать пару часов спустя и осознать, что это было на самом деле, а не привиделось.

– Руби… – Я-то думала, что знаю все оттенки его голоса. Но этот совсем новый. Так вот как звучит голос после страстного поцелуя. Он обхватил ладонями мое лицо и посмотрел мне в глаза. Его большие пальцы поглаживали щеки. Мои скулы. Мои губы. Снова щеки. – Руби.

Я наклоняюсь вперед и ищу его губы своими. В животе у меня распространилась тянущая боль, пока не затруднилось дыхание. Теперь я понимаю, почему он все время шепчет мое имя. Мне тоже хочется делать то же самое. Джеймс. Джеймс. Снова и снова Джеймс.

– Джеймс, – раздался над нами чей-то уверенный голос.

Мы расцепились. Я наступила на подол платья и потеряла равновесие, но Джеймс подхватил меня за талию. Он подождал, когда я возьмусь за перила, и только после этого посмотрел наверх. Я последовала за его взглядом.

Мортимер Бофорт стоял на лестнице, держа руки за спиной, и наблюдал за нами своими темными глазами. Сердце остановилось.

– Тебя ищет мать.

Джеймс выгнулся и коротко кивнул:

– Сейчас приду.

Брови мистера Бофорта слегка поднялись.

– Она ищет тебя не сейчас, а немедленно.

Джеймс замер. Я протянула руку и мягко коснулась его локтя в надежде, что отец этого не увидит. Джеймс взял мою руку и посмотрел на наши сцепленные пальцы. Я услышала тихий вздох. Затем он поднес руку к губам и оставил на ней легкий поцелуй.

– Извини, – прошептал он, и я почувствовала это слово на своей коже.

В следующий момент он осторожно прошел мимо меня и поднялся по лестнице к отцу, который ждал его с каменной выправкой. Когда Джеймс подошел к нему, он взял сына за плечи и повел в сторону зала, тогда как я осталась стоять на лестнице, трогая раскаленные щеки и спрашивая себя, за что же он извинялся.

22

Джеймс

– Я говорил тебе, чтобы ты держался от этой девчонки подальше.

Я уставился в окно. Темные поля сливались с уже почти совсем голыми деревьями в одну темную массу. Примерно так же я ощущал себя сейчас. Мне было холодно и жарко одновременно, ладони вспотели, а в горле стало сухо. Я чувствовал себя больным, а ведь должно быть совсем наоборот.

Я хотел бы вернуться назад, к Руби, к ее прекрасным губам и тому чувству, которое она успела подарить. Мысленно я все еще держал ее в объятиях, наслаждаясь тем, как она зарылась пальцами в мои волосы и нежно покусывала мне губы.

Если бы нас не прервали, я бы зашел намного дальше поцелуев.

– Я с тобой разговариваю, – повторил отец. Он того и гляди швырнет через весь салон автомобиля стакан. Сказать Перси, что я поеду домой с родителями, было большой глупостью.

– Джеймс, дорогой, ведь мы хотим для тебя только добра, – дипломатически добавила мать. Я не мог смотреть ни на кого из них. Иначе во мне вскипела бы ярость, и я не знаю, смог бы потом переключиться на пейзаж за окном.

Почему это случилось именно сегодня? Почему отец застал меня именно в эту секунду с Руби?

– В мыслях о твоем будущем мы уж точно не представляли рядом с тобой стипендиатку из среднего класса с трагической семейной историей, – продолжила мама.

Я вскинул голову и посмотрел на нее. Я хотел спросить, откуда, черт возьми, она знает это о Руби; но, вообще-то, меня это не удивляет. Меня вообще в этой семье уже ничем не удивишь.

– Ты заслуживаешь лучшего, дорогой. Кого-нибудь вроде Элейн Эллингтон. Я слышала, у вас с ней хорошие отношения – почему бы тебе не пригласить ее к нам домой? – Голос у матери спокойный и умиротворяющий. Она хотела сгладить трение, возникшее между мной и отцом, но с этим давно опоздала.

– Между мной и Элейн никогда ничего не будет, мама. – Кроме того, я уверен, что она бросила учебу и пытается это от всех утаить. Она не может быть лучше Руби только потому, что в ее венах течет голубая кровь. Руби работает больше других ради того, чего хочет. Она умница, она хороший человек и… очень красивая. Как великолепно она целуется. А еще лучше она умеет слушать.

Руби как бы сама собой возникает у меня в мыслях. Воспоминание о ее губах – единственное, благодаря чему я выдержал эту поездку. Как бы я хотел, чтобы у нас было больше времени. Тех нескольких минут с ней оказалось определенно недостаточно.

– Ты опозоришь нашу семью, если опустишься до этой золотоискательницы, – продолжил отец. – Я не могу поверить, что ты можешь так себя вести. Мы воспитывали тебя лучше.

Как я ни старался, я не мог больше игнорировать его. Когда он так говорит о Руби. Во мне закипела ярость, и я посмотрел на отца глазами, полными гнева.

– Замолчи уже.

Мать ахнула, Лидия, сидящая рядом, замерла. Она взяла мою руку, но я отдернулся от нее. Ей можно спать с учителем, а я еще ни разу не провел время с той, кто мне нравится, без того, чтобы меня тут же не привлекли за это к ответу?

Машина остановилась, и мы отстегнули ремни. Отец вышел сразу за мной, и не успел я сделать и двух шагов, как он взял меня за плечо и развернул к себе. Потом схватил за грудки и стал трясти.

– Как ты посмел заткнуть мне рот, – зарычал он и с такой силой отшвырнул, что я едва не упал. В следующий момент он сильно размахнулся и дал мне пощечину. Боль пронзила щеку, и пару секунд я ничего не видел из-за ярких точек перед глазами. Это и есть искры? Во рту возник металлический привкус.

– Боже мой, папа! – закричала Лидия и побежала ко мне. Она крепко держала меня, чтобы я не успел совершить глупость – ответить на его удар. А с каким удовольствием я бы сделал это. Причинить ему ту же боль, какую он причиняет нам с самого детства.

Мать схватила отца за локоть. Он вырвался и развернулся, чтобы пойти в дом. После того, как он ушел, она посмотрела на меня с сожалением.

– Вот что происходит, Джеймс, когда ты путаешься со всяким отребьем.

С этими словами она приподняла подол длинной юбки, чтобы поспешить за отцом. Я смотрел им обоим вслед, пытаясь подавить в себе ярость, которая медленно, но верно перерастала в ненависть, которой я совсем не хотел. Я вытер рот ладонью и посмотрел на кровь, размазанную по руке. Казалось, будто это чья-то чужая кровь, а не моя.

Лидия остановилась передо мной.

– Джеймс. Ну правда, стоит ли она таких нервов? – настойчиво спросила она.

Я смотрел на нее, слишком возбужденный, чтобы задуматься над вопросом.

– Беспокойся лучше о собственном дерьме, – рявкнул я и отдернулся от ее прикосновения.

Развернувшись, я пошел через двор к входным воротам дома. На ходу достал из кармана брюк телефон и набрал номер Рэна.

Мне срочно необходимо отвлечься.

Только после третьего стакана ярость во мне начала понемногу утихать. Я откинулся на стену в гостиной родителей Рэна, попивая скотч из хрустального стакана, позволил грохочущей музыке постепенно заглушить мысли.

– Смотри-ка. Блудный сын вернулся, – раздался позади голос Сирила. Я обернулся и увидел, как он шел ко мне с распростертыми объятиями и насмешливой ухмылкой. Так же, как и остальные, он уже наполовину освободился от своего костюма, оставшись только в брюках, сшитых специально на него, и в белой рубашке.

– Чему мы обязаны такой честью? – спросил он и хотел еще что-то сказать, но тут увидел мой рот и слегка присвистнул: – Э, слушай, да ты плохо выглядишь.

Я не ответил, а молча опрокинул остатки из стакана. Хотя я и привык к алкоголю, щеки все равно потеряли чувствительность.

– Оставь его в покое, Си, – крикнул Рэн с дивана. Вплотную рядом с ним сидела белокурая девушка, что-то в ней привлекло внимание.

Она кажется мне знакомой, и когда девица подняла голову, я понял почему. Это Камилла. Насколько я помню, она была с Кешем, а не с Рэном, но такое у нас случается, ничего необычного в этом нет.

– Что с тобой стряслось, Бофорт? – продолжал расспрашивать Сирил, обнимая меня одной рукой за плечо и подталкивая к одному из диванов. Я послушно упал на него, потирая лицо, тем временем Сирил налил еще виски и подал стакан:

– Джеймс, с которым я вместе вырос, никому не даст себя в обиду. Он не позволит, чтобы его выперли из команды, и откажется делать за других грязную работу.

То, что он назвал грязной работой мои старания последних недель в организационном комитете, снова разожгло во мне ярость, но я сдержался. Такой уж Сирил, а я сегодня вечером и без того достаточно наволновался. Все, чего я хотел, – это напиться, причем до такого состояния, чтобы ничего больше не чувствовать. Ни руки отца, ни губ Руби.

– У меня не было выбора. Ты же знаешь.

– Глупости, – вмешался Рэн. В глазах его вспыхнули веселые искры. – Ты просто втрескался в Руби.

Вместо ответа я отпил глоток и закрыл глаза. То, что налил Сирил, было таким крепким, что оставило внутри жгучий след от горла до желудка.

– Ты это серьезно? Ты участвовал во всем этом дерьме, потому что поехал от Руби Белл? – поразился Сирил.

– Поэтому он так переменился. – Говоря это, Рэн смотрел не на меня, а на Камиллу, осторожно поглаживая ее волосы.

– Он так к ней подлизывался. Вы бы его видели на последнем заседании, – вставила Камилла и бросила сочувственный взгляд: – Или ты делал это только для того, чтобы тебе разрешили снова играть в лакросс?

Я замер со стаканом, поднесенным ко рту.

– Откуда ты это знаешь?

– Руби сказала нам перед вечеринкой.

Нахмурившись, я посмотрел на Рэна, который продолжал гладить Камиллу. Так вот почему он затеял это с ней сегодня? Чтобы расспросить обо мне?

– Я вообще нисколько не изменился. – Язык уже начал заплетаться, и слова получались тихими и невнятными.

– Разумеется, ты изменился. – Рядом со мной на диван плюхнулся Алистер. Его золотисто-белокурые волосы растрепаны, а щеки в пятнах от румянца. Либо он хорошо подвыпил, либо подцепил какого-то парня и только явился из гостевой комнаты Рэна.

– Ну и в чем это я изменился? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие и пытаясь уговорить себя, что мне безразлично, что они все думают.

Алистер начал перечислять по пальцам:

– Во-первых, больше ты не приходишь на вечеринки или уходишь до рассвета, чего никогда бы не сделал прежний Джеймс Бофорт. Во-вторых, ты проводишь свободное время с выскочками из организационного комитета – не в обиду будет сказано, Камилла. – Она показала ему средний палец. – В-третьих, тебе вдруг стало наплевать на наши договоренности.

– Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать этот бред.

Алистер вскинул бровь:

– Это не бред, и ты это знаешь.

– Алистер прав. Мы хотели насладиться последним школьным годом и оторваться по полной, – сказал Рэн. – Такая была договоренность. Carpe Diem – живи настоящим, лови момент. Каждый день, пока мы еще вместе. К сожалению, ты того Джеймса, который подбил нас на стриптиз, где-то потерял по дороге.

Я откинулся на спинку дивана и сделал глоток. Теперь жжение от алкоголя было невыносимым. Смысл их слов доходит до меня, и желудок судорожно сжимается.

Они правы.

План был такой, чтобы сделать последний школьный год лучшим в жизни и наслаждаться временем, проведенным с друзьями. С ребятами, которые для меня как вторая семья. В план не входило влюбиться в того, с кем в любом случае не будет будущего.

Я все еще чувствовал на губах вкус Руби, а на коже – ее ладони. К сожалению, это означало лишь то, что я слишком трезв.

Руби подарила мне чувство, которого я прежде никогда не испытывал. А именно: когда она рядом, для меня нет ничего невозможного. Красивая, страшная ложь. Ибо, по правде говоря, я не всесилен. В отличие от нее, передо мной не открыт весь мир. Уже давно предопределено, какой будет моя жизнь.

Может, это было именно то, что с самого начала привлекало в Руби. Пока она брала жизнь в собственные руки, мною манипулировали и я чувствовал себя шахматной фигурой. Пока она жила, я – существовал.

Мы не подходим друг другу.

Вот только хотел бы я понять это до того, как ее поцеловал.

23

Руби

Как говорить с человеком, с которым вы целовались как безумные?

Единственный парень, с которым я целовалась до Джеймса, был Рэн, и его я потом попросту игнорировала и делала вид, что ничего не было. С Джеймсом этому не бывать. Почти все воскресенье я провела в постели, таращась на его толстовку, которая так и лежала, свернутая, на письменном столе. Мне бы хотелось написать ему сообщение или позвонить, но в голову не приходило ничего, кроме А не могли бы мы это повторить? и Что это значит для нас теперь? Сказать ему я не смогу ни то, ни другое. Тем более вчера он так внезапно исчез вместе со своими родителями, что я даже не попрощалась с ним.

В конце концов этими мыслями я так надоела самой себе, что решила отвлечься и занялась отчетом о мероприятии. Если не считать кратковременного отключения света в самом начале, все прошло по плану, и сегодня утром я уже получила электронное письмо от ректора Лексингтона, в котором он хвалил нашу команду за хорошую работу. Я переслала его письмо остальным членам группы, добавив пару теплых слов от себя. Потом взяла одну из книг, подаренных бабушкой и дедушкой на день рождения, и принялась за первую главу. Отмечать важные места и наклеивать рядом с ними разноцветные стикеры – это всегда помогало мне наводить порядок в мыслях. Делая пометки, я наполняла голову информацией и фактами, пытаясь при этом отогнать воспоминания о крепкой руке Джеймса на затылке, и о его губах, прильнувших к моим.

Интересно, сколько девушек он перецеловал, чтобы набраться такого опыта.

И еще интересно, как далеко бы мы зашли, если бы нас не прервали.

А также интересно, выпадет ли мне еще раз случай его поцеловать.

О’кей, может, эта книга не так уж и хорошо справляется с моими мыслями, как я рассчитывала, но я не позволю Джеймсу все испортить. И уж совершенно точно не допущу, чтобы он свел меня с ума. Разум я точно сохраню. Он никуда не денется только потому, что Джеймс разбудил в моем животе несколько спящих бабочек.

К вечеру этого дня я прочитала половину книги, хотя это был перебор. Я так устала, что рухнула в постель замертво. К сожалению, всю ночь мне снова и снова снился Джеймс, его темные глаза и томный шепот, которым он произносил мое имя.

Следующее утро было для меня как в первый школьный день. Я нервничала и волновалась, а желудок мой скрутило, когда автобус подъехал к остановке и открыл двери. Я не знала, что будет, когда снова увижу Джеймса. Подойдет ли он ко мне? Или я должна подойти к нему? Не слишком ли это будет назойливо? Или мы оба сделаем вид, что ничего не было? Или между нами после субботы теперь однозначно нечто большее? Мысли путались в голове, обгоняя одна другую, и я сердилась, что вчера просто не позвонила ему. Тогда бы я по крайней мере точно знала, в каких мы отношениях и как себя вести. Противнее всего для меня была неуверенность.

Выйдя из автобуса, я все силы приложила, чтобы поправить школьную форму. Ни одна складочка не должна выбиваться из ряда стройных складок, галстук должен быть на месте. На плече висела сумка, подаренная Джеймсом. Ее тяжесть странным образом придавала мне уверенности. Как будто она была подтверждением того, что между Джеймсом и мной действительно что-то есть. Я пробежалась пальцами по инициалам на клапане, не сводя при этом глаз с массивных железных ворот Макстон-холла.

Я справлюсь. Веди себя совершенно нормально. Все как обычно, – уговаривала я себя мысленно, выпрямив спину, ступая на территорию школы.

Во время собрания Джеймса нигде не было видно. Его друзья сидели в левом ряду, и когда я прошла мимо них, то услышала, как Сирил насмешливо фыркнул. Не знаю, относилось ли это ко мне, но сразу стало не по себе от этого. Я обернулась к нему, он холодно смотрел на меня.

В первом блоке занятий сегодня искусство, и как бы я ни пыталась, сосредоточиться не получалось. Все, о чем я могла думать, – это то, что после этого урока я пойду на математику, а она пройдет в том же классе, где сидит Джеймс. Мы уже не раз встречались там между занятиями в коридоре, потому что миссис Уэйкфилд постоянно переносит свои уроки.

Когда прозвенел звонок, я попыталась не слишком резко вскочить со своего места, но если судить по взгляду, который на меня бросил Алистер с другого конца класса, мне это не очень удалось. Я поспешила в сторону главного корпуса. Чем ближе я подходила к нему, тем быстрее билось сердце. Перед тем как свернуть в нужный коридор, я остановилась и подтянула черные гольфы. После этого, сделав глубокий вдох, свернула за угол.

Мысленно я была подготовлена к тому, что встречу Джеймса, но когда я заметила в холле знакомый силуэт рядом с Лидией, сердце на какой-то момент замерло. Видеть его в школьной форме кажется одновременно и привычным и странным. После короткой паузы, за которую я попыталась выровнить пульс, я пошла дальше. Я же могу лишь поздороваться с ними. Только сказать «привет». В этом нет ничего странного. Мне меньше всего хотелось бы, чтобы в этом было что-то странное. Мне надо только заглянуть в его глаза, чтобы знать, что между нами происходит. Увижу ли я в них ту же нервозность, какая терзала мою душу все воскресенье?

Лидия заметила меня первая. Легонько она толкнула Джеймса локтем. Тот пробормотал ей что-то и кивнул. И пошел ко мне. Моя улыбка превратилась во что-то более радостное. Он уже в нескольких шагах, и я открываю рот, чтобы поздороваться, но тут…

…он прошел мимо меня.

– Эй, – крикнул он за спиной. Я обернулась и увидела, как он здоровается с Сирилом. Они обменялись несколькими словами, Джеймс жестикулировал, а Сирил смеялся. Оба пошли вместе к классу и скрылись за его дверями, не оглянувшись.

В груди возникла противная боль. Я замерла на месте, прямо посреди коридора. Я тяжело сглотнула. Когда подняла глаза, вокруг не было никого, кроме Лидии. На какой-то момент показалось, что она хочет что-то сказать, но потом Лидия молча развернулась и поспешила в свой класс, а я не могла сделать ни шагу. Я просто не могла сдвинуться с места.

Остаток дня я провела как в трансе. Каждый час занятий казался длиннее, чем предыдущий. Я слышала слова, которые говорили учителя, но не понимала их значение и не пыталась ничего усвоить. На перемене я не могла пойти в столовую. У меня выворачивало желудок при одной только мысли о том, что я увижу там Джеймса с его друзьями, прочно закрепившегося за свой мир. Вместо этого я сидела в библиотеке и смотрела в окно.

Я просто не понимала, что я сделала не так. Я не могла себе объяснить, почему он так себя ведет. Я ломала голову над этим, но нет, не сделала ни одной ошибки. А если и сделала, то все равно не заслужила, чтобы он так со мной обращался. На математике я еще пыталась обмануть себя, что он просто обознался. Но когда мы после урока снова встретились в холле, он опять прошел мимо, даже не взглянув на меня. Это был уже однозначный сигнал.

Лин, конечно, заметила, что со мной что-то не так, я ей еще ничего не рассказывала про поцелуи, а теперь и не могла рассказать. Я чувствую себя так, будто в груди открытая рана. Мне больно все: дышать, говорить, шевелиться.

Лин пришлось одной вести собрание оргкомитета, а я просто сидела рядом с ней и черкала в своем ежедневнике. Я обнаружила то место, где замазала имя Джеймса белым корректором. Никто не узнает, что под замазкой, только я вожу пальцем по белому пятну и тяжело сглатываю.

Но ведь не выдумала же я наши поцелуи. И то, как Джеймс произносил мое имя. Как он на меня смотрел. Какими отчаянными были его прикосновения. Ведь что-то же произошло между нами. Что-то важное. И даже если он по каким-то причинам решил, что все это было ошибкой, то просто мог бы сказать мне об этом. Я рациональный человек и знаю, что есть вещи, которые просто не работают. Это причинило бы боль, но с этим я смогла бы жить.

С чем я не могла разобраться – так это с тем, почему он так себя ведет. И чем дольше я сидела на нашем собрании, глядя на его пустующее место, тем разъяренней становилась. Значит, для него все это было лишь игрой? Он хотел посмотреть, как далеко сможет зайти со мной? Может, на это подбили друзья. Или он хотел обвести меня вокруг пальца, чтобы я замолвила за него словечко перед Лексингтоном. Мне сразу становилось плохо, как только я начинала об этом думать. Неужто все, что я о нем узнала за последние недели, было враньем? Все это время он оставался Джеймсом Бофортом, которого я знала прежде? Расчетливым, коварным и заносчивым?

Я смотрела в окно и видела вдали на спортплощадке команду по лакроссу. Моя ярость разрасталась. Она пожирала меня изнутри, и кожа горела и мерзла одновременно. Я машинально стиснула зубы так, что они заскрипели. Мне стоило больших усилий не показать свои беспорядочные чувства, бушевавшие внутри. Когда заседание кончилось, я повернулась к Лин:

– Ничего, если я уйду? Что-то я плохо себя чувствую.

Она задумчиво посмотрела на меня и медленно кивнула:

– Конечно, я обо всем позабочусь. Мы можем после созвониться, если хочешь. – Это звучало как осторожное предложение, и я благодарно приобняла ее за плечи.

Я вышла из комнаты, ни с кем не попрощавшись. Сумка на плече вдруг стала не подарком друга, а средством подкупа, взяткой. Я не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме разочарования и гнева, когда топала через библиотеку наружу и пошла в сторону спортплощадки.

Мне еще издалека послышались восклицания и крики. Проклятый лакросс.

У края площадки я остановилась и посмотрела на команду, скрестив на груди руки. Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить на площадке кобальтовое трико с белой цифрой 17.

– Бофорт, твоя подружка пришла, – секунду спустя крикнул Рэн. И хотя я не могла видеть ухмылку под его шлемом, но отчетливо слышала ее по тону.

Джеймс повернул голову и застыл. Я уже рассчитывала на то, что он снова проигнорирует меня, но он сделал движение рукой.

– Продолжайте, – скомандовал он и развернулся по направлению к краю площадки. Добежав, он впервые за этот день посмотрел на меня – по крайней мере, так мне показалось. Джеймс тоже был в шлеме.

– Ну. – Голос дрожал от ярости. Такого я от себя не ожидала. Я всегда сдержанна, никогда не волнуюсь до такой степени, чтобы не владеть собой. Что это со мной? С каких пор я не могу подходить к вещам рационально, как это было раньше?

С тех пор, как Джеймс вошел в мою жизнь – таков ответ. Я стала другой, когда полюбила его.

Он молчал. Я ждала, что он даст хоть какой-нибудь знак, но Джеймс бездействовал.

– Ты можешь снять эту штуку? – спросила я, указывая на шлем.

Он нервно вздохнул, но последовал моей просьбе. Волосы у него были взмокшие и растрепанные, щеки красные. Теперь, когда он стоял прямо передо мной, я увидела рану на его губах. Как будто он дрался. Я осторожно подняла руку – это произошло машинально, само по себе, – чтобы дотронуться до него, но он отстранился. Я сжала ладонь в кулак и опустила ее.

– Что это с тобой? – раздраженно спросила я.

Лицо его было совершенно непроницаемым, никаких эмоций.

– А что со мной?

Я уверена, что мои щеки были такие же красные, как у него, и все только потому, что он довел меня до бешенства.

– Ты ведешь себя как скотина, вот что с тобой.

Его брови сомкнулись над переносицей.

– В самом деле?

– Прекрати прикидываться дурачком и скажи, почему ты меня игнорируешь, – потребовала я чуть тише, но не менее настойчиво.

Он опять ничего не сказал и только смотрел так, будто этот разговор смертельно скучен для него. Я сделала к нему один шаг:

– Все это было частью твоего плана? – спросила я. – Ты был так любезен со мной, чтобы скорее вернуться к тренировкам?

Джеймс фыркнул, это прозвучало почти как смех, но после этого он уже не мог выдержать моего взгляда. Вместо этого он уставился вниз, на землю, туда, где почти соприкасались носки нашей обуви.

– Я должна тебе это напомнить, что ты целовался со мной после того, как я освободила тебя от участия в оргкомитете. То есть к тому моменту в этом уже не было никакой необходимости.

Он продолжал молчать.

– Почему ты так себя ведешь? – спросила я, ненавидя себя за то, что мой голос при этом дрожал. – Это из-за отца? Это он что-то сделал?

Джеймс опешил, и теперь в его глазах, кажется, отражался гнев:

– Считай, что так, если тебе от этого легче.

Он как будто толкнул меня в грудь.

– Это ты меня целовал, не наоборот. Тебе не следовало этого делать, если теперь так стыдишься этого.

Морщины на его лбу стали глубже.

– Не надо придавать этому такое большое значение. Ты что-то дала, и мне это понравилось. Конец истории.

– Это тебе понравилось? Конец истории? – повторила я. И не могла поверить, что парень, который сейчас стоял передо мной, действительно тот, которого я еще в субботу целовала на лестнице. Что эти губы ласкали меня, и от его прикосновений подкашивались ноги.

Теперь он только пожимал плечами.

– О боже, Джеймс, да что с тобой, – лепетала я, тряся головой.

Несмотря на ярость, я все-таки не переставала думать о том, откуда у него рана на губе. С кем он дрался. Не могла бы я этому как-то помешать?

– Ты мог бы просто сказать, что поцелуй был ошибкой, – произнесла я как можно спокойнее.

– Хорошо, тогда я говорю тебе это сейчас, – холодно ответил он. – Проехали, но теперь действительно пора вернуться к тому, что было раньше.

Я не могла поверить, что он это серьезно. Я чувствовала себя так, будто попала не в то кино. Что-то здесь пошло не так, но я не могла больше этого выдержать. Это как лавина, которую не удержать и которая сносит все на своем пути.

– Нельзя разрушать наши отношения так подло, только потому что твои друзья или родители что-то тебе внушают, понимаешь?

Он улыбнулся, но это было скорее гримасой, и его взгляд невозможно было сравнить с тем, как он смотрел на меня последние недели. Я просто не узнала Джеймса.

– Ты пытаешься как одержимая все вокруг себя контролировать, исправлять каждую ошибку, которую находишь в других – но жизнь так не работает, Руби. Все это не имеет отношения ни к моим друзьям, ни к моей семье. Это все я. – Он положил ладонь на грудь. – Ужасный, извращенный и лживый. Тебе уже пора начать дружить с головой.

Ярость исчезла, и на ее место пришло отчаяние. Это в точности то же чувство, какое охватило меня на вечеринке, когда я представила, что должна с ним проститься. Только теперь это было гораздо сильнее и причиняло куда больше боли. Потому что его прощание со мной, кажется, окончательное.

Я предпринимаю последнюю попытку, поднимаю руку и кладу ладонь на мягкую щеку. Нежно поглаживаю кожу большим пальцем.

– Ты ни ужасный, ни извращенный, ни лживый.

Он издал горький смех и помотал головой.

– Я не хочу тебя терять, – прошептала я, собрав все оставшееся мужество, какое смогла в себе найти.

Джеймс прижал мою руку к щеке. Он закрыл глаза, и казалось, будто этот момент вызывает у него телесные муки. Его палец нежно поглаживал тыльную сторону моей ладони, и по мне побежали мурашки.

– Нельзя потерять то, что тебе вообще не принадлежит, Руби Белл.

Он оторвал мою ладонь от лица. Грустно посмотрел на меня. У него такой же взгляд, как два месяца назад – холодный и дистанцированный. Я сразу почувствовала себя опустошенной. По мне растекся ледяной холод, когда я поняла смысл его слов.

– Бофорт! – крикнул Рэн на всю спортплощадку. – Ты пропускаешь первую тренировку за несколько недель. Давай сюда, слышь!

Он хотел повернуться, я видела это по тому, как напряглось его тело. Как будто он связан с друзьями невидимым проводом.

– Ну, мы закончили? Ребята ждут, – сказал он без эмоций, указывая большим пальцем через плечо.

Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой униженной. Адреналин гудел в моем теле, и закипали боль, отчаяние и ярость. Мне пришлось сжать ладони в кулаки, чтобы не толкнуть его в грудь. Сделать это хотелось больше всего, но он был так холоден и отстранен, что я не стала доставлять ему удовольствия лишиться самообладания.

– Да. Мы закончили, – ответила я с достоинством.

Но Джеймса мое достоинство не интересовало. Он отвернулся еще до того, как я завершила фразу, и побежал назад к друзьям. С каждым его шагом моя гордость исчезала все больше, и под конец у меня едва хватало сил, чтобы устоять на ногах.

24

Руби

Зеленый – Важное!

Бирюзовый – Школа.

Розовый – Организационный комитет Макстон-холла.

Фиолетовый – Семья.

Оранжевый – Питание и спорт.

Если разделить мой день на цвета, то картина будет выглядеть так:

Фиолетовый – Выплакаться с Эмбер.

Фиолетовый – Прореветься с мамой.

Фиолетовый – Не попадаться папе на глаза, чтобы он не задавал слишком много вопросов.

Оранжевый – Пробежать с Эмбер круг, чтобы проветрить голову.

Зеленый – Вернуть Бофорту сумку и дать понять, что пусть он поцелует меня в задницу.

Отличный список, я считаю. И если бы он на самом деле существовал, я бы все его пункты до последнего уже отметила галочками.

Целый час я с полотенцем на голове пыталась написать письмо. Сейчас я все еще сижу здесь, окруженная скомканными листами бумаги, и решаю прекратить это. Я хотела сочинить нечто, в чем смогла бы выразить ярость и разочарование, но слова на бумаге вдруг подействовали на меня совершенно неожиданно. Было бы лучше, если бы все это я высказала ему на спортплощадке, но тогда я была слишком шокирована, чтобы быть находчивой и остроумной.

Передо мной к доске для заметок прикреплена карточка, которую Джеймс написал на день рождения. Его слова тогда так много значили для меня. Я и впрямь думала, что он написал их всерьез. Теперь казалось, что все, что между нами произошло, я выдумала. Как будто наши разговоры по телефону, те моменты, когда мы смеялись, поцелуй – все было плодами буйной фантазии.

Вдруг я почувствовала, что больше ни минуты не могу находиться рядом с этой карточкой. Я сорвала ее с доски, взяла черную ручку и написала первое, что показалось мне в тот момент осмысленным:

Джеймс,

пошел ты. – Руби

Я разглядывала свое произведение, склонив голову набок. Я написала эти слова ровно под его словами, и было больно смотреть на них и понимать, что мы действительно до этого дошли.

– Руби? – Эмбер сунула голову в комнату. – Папа приготовил ужин. Ты придешь?

Я кивнула, не в силах оторвать взгляда от карточки.

Эмбер подошла и заглянула мне через плечо. Она вздохнула и погладила меня по руке. Потом без лишних слов взяла из-за двери коробку и помогла убрать туда сумку. Сердце обливалось кровью, когда я положила карточку сверху и заклеила коробку.

– Я могу завтра по дороге в школу занести ее на почту, – тихо сказала она.

В горле застрял комок, и он становился все больше.

– Спасибо, – хрипло ответила я, когда Эмбер обняла меня.

Эмбер забрала коробку к себе в комнату, чтобы я ее больше не видела. Я благодарна ей за то, что она ничего не сказала про толстовку Джеймса, хотя я совершенно отчетливо видела, как ее взгляд на какой-то момент замер на ней. У меня не хватило душевных сил упаковать толстовку вместе с сумкой в коробку. И я отказываюсь думать о том, что бы это могло значить.

После ужина я легла в постель и уставилась в потолок. Этот вечер и эту ночь я отвела на то, чтобы выплакать все, что было между мной и Джеймсом. Чтобы мысленно попрощаться с другом, которого потеряла, сама не зная почему.

Но не больше. Я – попрежнему я, и я поклялась себе, что никто и ничто не заставит меня свернуть с пути. С завтрашнего дня все будет так, как было последние два года. Я сосредоточусь на школе и буду посещать собрания оргкомитета. Я буду ходить с Лин в столовую на обед. Я буду готовиться к собеседованию в Оксфорде.

Я снова буду жить в мире, в котором Бофорт, как и все остальные в Макстон-холле, не знают моего имени.

Джеймс

Руби просто чемпионка по самоустранению. Такое впечатление, что она наизусть знает мое расписание, лишь бы только нигде со мной не встретиться. Если наши пути все же пересекались, она проходила мимо уверенным шагом, не удостоив даже взглядом, обеими руками вцепившись в ремни зеленого рюкзака. Всякий раз, когда ее видел, я вспоминал карточку, которая, вдвое сложенная, лежала у меня в портмоне и которую я иногда доставал, когда тоска по Руби становилась нестерпимой.

Как и сейчас.

Когда это наконец кончится? Когда я снова смогу думать о чем-нибудь другом, кроме Руби? К тому же сейчас самый худший момент из всех возможных, чтобы отвлекаться на что-то. В четверг состоится тест Thinking Skills Assessment, и если я хочу получить хотя бы небольшой шанс, чтобы поступить в Оксфорд, я должен пройти его блестяще.

К сожалению, я не мог вспомнить ничего из того, что мы обсуждали с Лидией последние полчаса. Мы распечатали все задания для упражнений, какие смогли найти, расстелили их на полу в ее комнате и проработали одно за другим, пока не загудело в голове. Только что Лидия захлопнула книгу, которую листала в поиске ответа, и оперлась на локти. Она лежала на животе, подогнув ноги и покачивая ступнями в такт музыке, которая тихо играла фоном. Когда она вытянула руку, я молча подал ей пачку с чипсами, из которой мы вот уже час ели по очереди.

После этого я еще раз нежно провел пальцем по карточке Руби. Она совсем износилась, уголки загнулись. Я хотел снова засунуть ее в портмоне, но тут Лидия подползла ближе.

– Что это у тебя? – неожиданно спросила она и выдернула карточку быстрее, чем я успел среагировать. Я попытался ее отнять, но Лидия развернула бумагу и прочитала слова – мои и Руби. Взгляд сестры омрачился, и когда она подняла глаза, я увидел в них жалость.

– Джеймс…

Я выдернул карточку у нее из руки и снова сунул в портмоне, которое тут же спрятал в кармане брюк. После этого открыл книгу, которую Лидия только что отложила в сторону, и начал читать. Правда, буквы не складывались ни во что осмысленное, как я ни старался сосредоточиться.

Какого черта так колотится сердце? И почему такое чувство, будто меня застукали?

– Джеймс.

Я отрываюсь от книги.

– Что?

Лидия села, скрестив ноги, и начала скручивать волосы в неаккуратный пучок, который затем закрепила на голове резинкой.

– Что с этой карточкой?

Я пожал плечами:

– Ничего.

Лидия подняла бровь и бросила многозначительный взгляд на карман брюк, где только что исчезло портмоне. Потом она снова посмотрела на меня, на сей раз теплее:

– Что произошло между тобой и Руби?

Мои плечи окаменели.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Лидия тихо фыркнула и покачала головой.

– Я точно знаю, что ты чувствуешь, – говорит она после недолгого молчания. – Не надо притворяться передо мной, будто тебе плевать на ситуацию с Руби. У меня же есть глаза, Джеймс. Я вижу, когда другим плохо.

Я снова уставился в книгу. Лидия права – мне отвратительно. Просто вся моя жизнь – катастрофа, и я ничего не могу с этим сделать.

– Что больше всего тяготит, – сказал я, – так это то, что у меня поганая семья и что мысли о своем будущем я нахожу отвратительными.

Я чувствовал на себе сочувственный взгляд Лидии, но не мог поднять на нее глаза. Я боялся, что потеряю в этом случае последнее самообладание, что еще осталось у меня, а этого я не могу себе позволить. В доме, где у отца всюду глаза и уши и где я никогда не чувствовал себя по-настоящему защищенным.

– Руби тоже погано. Почему…

– На Руби я обратил внимание только ради тебя, – перебил я. – А больше в этом не было ничего.

Слова царапают горло и звучат абсолютно фальшиво. Я не мог нормально дышать, а взгляд Лидии был таким проницательным, что в груди становилось все тяжелее. В глазах возникло непривычное жжение, из-за которого я часто моргал и тяжело сглатывал.

– Ах, Джеймс, – прошептала она, взяла мою холодную руку и погладила большим пальцем. Не припомню, когда мы последний раз так прикасались друг к другу. Я некоторое время разглядывал ее бледные пальцы. Каким-то образом ей удалось этим простым жестом сделать так, что мне стало легче дышать.

– Я знаю, каково это, когда тебе не достается любимый человек, хотя ты знаешь, что он единственный, с кем эта жизнь могла бы быть хоть как-то терпима, – неожиданно сказала Лидия и крепко сжала мою руку. – Когда я познакомилась с Грэхемом, то сразу поняла, что между нами что-то особенное.

Я резко поднял голову. Лидия спокойно ответила на мой взгляд. До сих пор она ни разу не заговаривала со мной о Саттоне и моментально пресекала любую попытку диалога. То, что она все-таки заговорила об этом, знак того, что у меня не получилось утаить от нее отчаяние и боль. Тем не менее я благодарен ей за смену темы.

– Как вы вообще познакомились? В школе?

Она отрицательно помотала головой. Какое-то время казалось, что она подыскивает правильные слова. Я вижу, каких сил ей стоит рассказать эту историю. В конце концов, сестра вечно хранила эту тайну.

– Это было больше двух лет назад, вскоре после Грега, – начала Лидия, и меня одолела ярость. Грег Флетчер много месяцев подряд выдавал себя за друга Лидии, хотя на самом деле был редактором местной газеты. Он использовал Лидию и разбил ей сердце, только чтобы добраться до информации о нашей семье и фирме.

Я крепче стиснул руку Лидии.

– У меня тогда больше не было никакого желания… ни к чему, – продолжала она. – Я полностью замкнулась.

– Я помню. – Средства массовой информации набросились на нашу семью, как гиены, после разоблачительных историй Флетчера. Это было плохое время, и нам всем пришлось искать путь, как справиться с этим. Для меня это стал кокс и обилие алкоголя, их зловещая тишина и стена, сквозь которую ничто не проникало.

– Однажды вечером я просто страдала в отчаянии. Не с кем было поговорить, а это так необходимо временами. Мне исполнилось пятнадцать лет, я потеряла девственность с репортером, потому что оказалась наивна и поверила, будто на свете есть кто-то, кому я интересна. Не семейство Бофорт. Мне было ужасно. Я во всем винила себя и не понимала, как могла быть такой дурой.

Она сделала короткую паузу и глубоко вздохнула.

– В тот вечер я завела анонимный профиль на Тамблере. Мне просто хотелось высказать все, но чтобы это не имело никаких последствий. Мой первый пост был просто кучей путаных слов. Я писала, что чувствую и что хотелось бы родиться кем-то другим. Через день я получила очень милое сообщение на почту.

Я уставился на нее:

– Но ведь не от Саттона, нет? Или от него?

Она кивнула.

– Там была пара милых, сочувствующих слов, но в этой ситуации они значили для меня целый мир. – Легкая улыбка пробежала по ее губам. – И тогда мы начали регулярно переписываться. Мы говорили обо всем на свете, доверяли друг другу вещи, о которых раньше никому не говорили. Грэхем рассказывал мне об Оксфорде, конкуренции и постоянном давлении, которого он однажды не выдержал. А я о своем разбитом сердце и страхах перед будущим. Мы взаимно подбадривали друг друга. Разумеется, я никогда не называла ему настоящую фамилию и его фамилии тоже не знала. Несмотря на это, то, чем я с ним делилась, ощущалось реальнее, чем все остальное в моей жизни.

– Сумасшествие какое-то.

Она кивнула:

– Я знаю.

– И потом? – спросил я.

– Через полгода мы в первый раз созвонились. Разговаривали пять часов. У меня ухо болело потом полночи, так крепко я прижимала к себе трубку. Со временем мы стали разговаривать еще больше.

Я вспомнил ночь после дня рождения Руби, когда мы тоже проговорили по телефону целую вечность. Я уехал домой с вечеринки у Рэна, только чтобы продолжить слушать ее голос.

– Так вот почему ты меня постоянно вышвыривала из своей комнаты, – сказал я с улыбкой. – Тогда вы наконец встретились?

– Это длилось больше года, пока я не отважилась встретиться с Грэхемом лично. Мы пили кофе после его работы.

Просто не могу представить, что я все это пропустил мимо.

– И когда же вы… сошлись? – спросил я и в этот самый момент понял, что веду себя как шестиклассник.

Лидия покраснела.

– Мы по-настоящему никогда не сходились, но на летних каникулах много времени проводили вместе. – Она откашлялась. – Когда Грэхем получил место в Макстон-холле, он прекратил наше общение. Тотчас же. Он сказал, что мы могли бы и дальше оставаться онлайн-друзьями, как раньше, но не более того. – Глаза ее подозрительно заблестели. – Знаешь, я была согласна. Лучше так, чем совсем его потерять. Когда в конце учебного года у него не было перспективы остаться на этом месте, я снова начала питать надежду. Наши отношения возобновились, пока он в середине лета не получил известие, что должность освободилась. И опять та же боль. Только на сей раз он не хотел иметь со мной даже онлайн-связи. Он совсем вычеркнул меня из своей жизни, потому что считал: так будет лучше для нас обоих.

Я раздумывал о том, что она рассказала.

– Тогда что же это было в начале учебного года? – спросил я. – В тот день, когда Руби увидела вас вместе?

Она сглотнула.

– Что-то вроде рецидива.

Я медленно кивнул. Я знал, что Саттон был для Лидии чем-то бо́льшим, чем просто приятным времяпрепровождением. Слишком уж она страдала в последние недели и бросалась на его защиту, когда я позволял себе отпустить какое-нибудь замечание. Но я никогда бы не догадался, что у них позади двухлетняя история отношений. И что между ними все так серьезно.

– Еще один год, и вы бы, может быть, смогли… – Я сам не знал, что предлагаю. Даже если Лидия не будет больше ходить в колледж Макстон-холл, отношения с бывшим учителем навсегда разрушили бы ее репутацию. Могу себе представить, что сказали бы об этом родители.

– Я не дура, Джеймс. Я знаю, что у нас с Грэхемом нет шансов. – Она отняла свою руку и взялась за пакет с чипсами, как будто и не доверила мне только что самую большую тайну. Она сунула в рот целую горсть, устремив блаженный взгляд на покрывало кровати.

Мне больно видеть ее такой. А главное – мне больно, что я не могу ей помочь. Ибо она права: у нее с Саттоном нет будущего, как и у меня с Руби.

– Спасибо, что рассказала, – поблагодарил я.

Лидия прожевала чипсы и запила их большим глотком воды из бутылки.

– Может, и ты когда-нибудь расскажешь о Руби.

Тяжесть в груди, исчезнувшая на время нашей беседы, теперь вдруг снова появилась. Я, игнорируя испытующий взгляд Лидии, вытянул из стопки листок со следующим упражнением.

– Рассказывать там нечего.

Тихий вздох Лидии донесся до моих ушей словно издалека. Задание на листке расплывается с воспоминанием о Руби: как она подошла ко мне, а я бросил ей в лицо подлые слова. Все это бесконечной дурной петлей возникало перед глазами, пока я вообще не потерял способность сконцентрироваться на задании, а лишь тупо стал смотреть в стену.

Тест TSA прошел хорошо. Все в моей семье так твердо были уверены, что я справлюсь, что я даже не думал о том, что будет, если не получится.

Через неделю после теста – одно из последних заседаний оксфордской учебной группы. Руби сидела с Лин в другом конце класса. Она не смотрела на меня, как и все последние дни, но и не подавала виду, что между нами что-то произошло. Она вела себя точно так, как обычно, ставила всех на колени убойной аргументацией и даже однажды лишила дара речи руководительницу семинара.

Мне было очень трудно не смотреть на нее без остановки. Чертовски трудно. Как только она открывала рот, я останавливал взгляд на ее губах, и меня охватывало неодолимое желание поцеловать их.

В такие моменты я вспоминаю образ отца, и удар по моему лицу, и боль, которая еще несколько дней отдавалась в челюсти. Он бил меня не в первый раз. Хотя это и случалось редко, прежде всего тогда, когда мое поведение, по его мнению, не соответствовало уровню нашей семьи.

То, что Руби не соответствует его представлениям, причиняло мне боль, но с этим придется жить. Я родился в семье, от которой не могу отделиться, как бы сильно я этого ни хотел. Я буду учиться в Оксфорде, и я унаследую «Бофорт».

Придет время, и я приму это и перестану жалеть себя.

– Давайте рассмотрим второй вопрос. Джеймс, не поделишься с нами своими соображениями? – неожиданно спросила Пиппа. Я понятия не имею, о чем она говорила до этого. Единственное, что я расслышал, это мое имя.

– Не-а, – ответил я и откинулся на спинку стула. Если быть честным, я просто мечтал сбежать домой. А если совсем честно, я хотел Руби, но с этим ничего не поделать.

То, что она сидела в классе и даже не смотрела на меня, было равносильно пытке. Она – единственное, что мотивировало. Теперь есть еще лакросс, а больше я ни к чему не привязан. Даже вечеринки с друзьями не могут отвлечь от того факта, что в настоящий момент я ощущаю бессмысленность своей жизни. Часы до окончания колледжа тикают все быстрее, и я просто не знаю, как продержусь до конца. Что мне сделать, чтобы мое существование не казалось таким бесполезным?

– Когда тебя пригласят на собеседование, должен быть готов ответ на любой вопрос, – убедительно произнесла Пиппа и сделала ободряющий жест.

Я поднес к глазам записку с вопросом, чтобы лучше разобрать текст, набранный курсивом.

В каком случае прощение лживо?

Я смотрел на вопрос. Десять секунд. Еще десять секунд, пока мое молчание не стало неприятным, а в классе не начались перешептывания. Холодная дрожь пробежала по рукам и спине. Бумажка в руке становилась все тяжелее, и мне пришлось положить ее на стол. Возникло такое чувство, будто я проглотил цемент, при этом во рту ничего не было. Только мой жалкий язык, неспособный сформировать слова.

– Как правило, прощение следует после вредоносного действия, – вдруг раздался голос Руби. – Но если простить кого-то за боль, которую он тебе причинил, это не означает, что она просто исчезнет. Пока боль не утихнет, прощение лживо.

Я поднял глаза. Руби смотрела на меня без выражения, и мне очень хотелось протянуть ей руку. Между нами было всего несколько метров, но эта дистанция казалась непреодолимой настолько, что стало трудно дышать.

Возьми же себя в руки, Бофорт, черт бы тебя побрал.

– Если людей легко прощают, у них возникает чувство, что все позволено. Таким образом, гнев персоны, которой нанесена обида, является наказанием для обидчика, который отчаянно хочет прощения, – добавила Лин.

Да, гнев Руби ощущался как наказание, которое я заслужил. Но все же я не хотел бы, чтобы остаток учебного года она провела в ненависти. Она должна радоваться, что скоро сможет осуществить мечту и попасть в Оксфорд.

Если кто-то и заслуживает этого, то только она.

– Прощение никогда не может быть лживо, – тихо ответил я. В пронзительно-зеленых глазах Руби что-то вспыхнуло. – Прощение есть знак великодушия и силы. Если годами пребывать в гневе и разрушать себя, то ты не лучше того, кто тебя обидел.

Руби презрительно фыркнула.

– Такое может говорить лишь человек, который постоянно несправедлив к другим.

– А откуда же поговорка «Прощай, но не забывай»? – Алистер окинул взглядом весь класс, и Кешав с Рэн что-то забормотали, соглашаясь. – Можно простить кого-то за его действие, но это не значит, что произошедшее стало несуществующим. Прощение есть нечто обязательное, чтобы подвести заключительную черту. Забвение же есть нечто такое, что длится долго или вообще никогда не наступает. И это правильно. Прощение помогает человеку отпустить ситуацию и двигаться дальше.

Лидия, сидящая справа от меня, выпрямилась:

– Как будто прощение достигается по щелчку пальцев, а стремиться надо только к забвению. Но не все следует прощать. Если поступок действительно подлый, это не так просто отпустить.

– Я тоже так считаю, – согласилась Руби. – Если прощаешь слишком быстро, это значит, что сам себя не воспринимаешь всерьез и легко отодвигаешь в сторону собственную боль. Это разрушительное поведение. Требуется время, чтобы узнать, когда следует отпустить ситуацию – это верно, но если рассматриваешь решение простить лишь как простое средство для достижения своих целей, то оно ложно.

– Может, здесь следовало бы различать здоровое прощение и нездоровое, – вставила Лидия, и Руби кивнула. – Нездоровое прощение приходит быстро и может послужить поводом при подходящих условиях снова плохо с тобой обойтись. Но здоровое прощение достигается только при зрелом рассуждении. В этом случае ты уважаешь себя достаточно, чтобы не допустить плохого обращения повторно.

– Прощение, однако, не то же самое, что примирение, – сказал Рэн, сидящий рядом с Лидией. Я наклонился вперед, чтобы посмотреть на него. Он держал обе руки за головой. – Если изначальное значение прощения – это избавление от гнева, такое прощение задумано скорее для жертвы, чем для обидчика, то есть обиженный вправе сам определять, в каком масштабе он или она прощает.

– Но бывают непростительные поступки. – Кеш говорил тихо. Все повернулись к нему, но он скрестил на груди руки, и, кажется, это было все, что он хотел сказать.

– Ты мог бы ответить более развернуто, Кешав? – дружелюбно спросила Пиппа.

– Я имею в виду убийство или что-то в этом роде; я считаю нормальным, когда близкие жертвы не прощают. То есть с чего бы им прощать?

У меня зачесался затылок, я едва заметно посмотрел на Руби. Наши взгляды встретились, и зуд в затылке усилился. Нас разделяли два стола и проход между ними, но мне хотелось перепрыгнуть это расстояние и еще раз поцеловать ее.

– Но и это зависит от индивидуальных представлений. У каждого свой порог – более высокий или более низкий – того, что он рассматривает как непростительное, – заметила Лидия.

Кеш ответил еще что-то, но я больше не слушал. Во взгляде Руби я увидел нестерпимые переживания. То, что я ей сказал, для нее непростительно. Ее губы сжались в узкую полоску, а под глазами лежали темные круги, которыми она наверняка обязана мне. Она никогда не простит предательства, и хотя было ясно, что у нас с ней нет будущего, до меня только в этот момент дошло, что это, собственно, значит. Я никогда не смогу с ней заговорить, поцеловать ее.

Это осознание потрясло до глубины души. Как будто передо мной разверзлась глубокая черная пропасть, в которую я падаю, падаю и падаю.

Я изо всех сил старался восстановить глубокое и спокойное дыхание, пока остаток дискуссии проходил мимо меня. Как и всё вокруг.

25

Руби

Раньше я любила мечтать. В моих мечтах невозможное становилось возможным. Я могла летать, а иногда даже представлять, как поступаю в Оксфорд и езжу по миру в должности посла. В большинстве случаев мечты были живыми и действовали на меня так, что на следующий день я шла в школу замотивированной и пыталась получить за задание больше возможных ста баллов.

Теперь я ненавижу мечты. Джеймс в большинстве из них играет главную роль, и я хочу только одного: чтобы это прекратилось. Я просыпаюсь среди ночи – не от кошмаров, а от пульсации между ног, оттого что снилось, как он обнимал и целовал меня. Мне снится, что Джеймс опять предлагает интим в обмен на мое молчание, но только на сей раз он не останавливается на том, чтобы расстегнуть рубашку. Мне снится, как он вводит меня в мир, в котором не вычеркивает из своей жизни.

И в это утро я опять проснулась с горящими щеками и одеялом между ног. Я со стоном перевернулась на спину и закрыла глаза рукой. Так продолжаться больше не может. Я должна изловчиться и вытеснить Джеймса из подсознания, иначе сойду с ума. Как мне его забыть, если мои сны каждую ночь показывали, что могло бы быть между нами?

Я протерла глаза и взяла телефон, лежащий на ночном столике. Было почти шесть, будильник зазвонит через десять минут. Я села на кровати, сонная, и зашла в свою почту. Со вчерашнего вечера пришло восемь новых писем. Я пролистала все, чтобы посмотреть, есть ли среди них что-то важное.

Увидев, кто был отправителем последнего, я резко выпрямилась, отчего немного закружилась голова.

Мне пришло приглашение из приемного отдела колледжа Святой Хильды.

Затаив дыхание, я открыла письмо.

Дорогая Руби,

я рада пригласить Вас на интервью в колледж Святой Хильды, Оксфорд.

Поздравляю с успешным прохождением первого этапа отбора.

Что было написано дальше, я не воспринимала. Я издала такой громкий крик, что он разнесся по всему дому. Эмбер испуганно вбежала в комнату, а я вскочила с кровати. Мне пришлось постараться, чтобы удержать равновесие, а когда все-таки удалось, я протянула ей телефон. И тут же начала скакать.

– О боже мой! – завопила она, схватила за руки и стала кружиться со мной по комнате. – Боже мой, Руби!

Сломя голову я, чуть не падая, сбежала вниз по лестнице. Папа уже въехал на своем кресле в холл, мама выбежала из кухни. Я торжественно подняла телефон вверх:

– Меня пригласили на собеседование!

Мама прижала ладони ко рту, а папа издал крик ликования. Эмбер была в восторге:

– Как я рада за тебя! Но я не хочу, не хочу, чтобы ты уезжала.

– Меня же пригласили только на интервью, это еще не значит, что примут. К тому же до Оксфорда всего два часа пути.

Я была так взволнована, что не могла устоять на месте. Моя мечта, которая годами ускользала от меня, теперь оказалась совсем близко. Я могла чуть ли не дотронуться до нее, таким реальным было это ощущение. Все мое тело трепетало, наполненное энергией.

– Мы знаем, что ты зажжешь это интервью, – сказал папа, а мы с Эмбер засмеялись над его выбором слов. – Им ничего не останется, кроме как принять тебя.

Я улыбалась так широко, что заболели щеки. И я не могла перестать улыбаться. Уже очень давно мне не случалось так радоваться.

– Я горжусь тобой, милая. – Мама поцеловала меня в пробор и прижала к себе. Когда она отпустила, я наклонилась к папе за объятиями.

– Что конкретно это означает? – спросил он после того, как я снова выпрямилась.

Я прочитала письмо, на сей раз до конца.

– Здесь написано, что я должна приехать в следующее воскресенье в восемь вечера. Интервью состоятся в понедельник и во вторник. В среду в первой половине дня отъезд.

– Почти четыре дня в Оксфорде, – прошептала мама, качая головой. – Я знала, что они тебя пригласят.

Я снова улыбнулась:

– Здесь написано, что я приеду на все готовое: проживание, питание.

– Значит, мы выбрали правильный университет, – сказал папа, и глаза его засияли от счастья.

– Я уже знаю, что тебе надеть. – Эмбер схватила меня за руку и потащила в сторону лестницы.

– Мой прикид для Оксфорда был придуман еще на летних каникулах. – Собственно говоря, даже раньше, если вспомнить, что я уже больше года публикую записи об оксфордском стиле на Пинтересте. Мы с Эмбер постоянно составляем такие посты. Я едва успела помахать маме с папой, как Эмбер утащила меня. Уже на лестнице я услышала разговор родителей:

– Оксфорд, – пролепетала мама.

– Оксфорд, – так же ответил ей папа.

Они счастливы. Я очень надеюсь, что пройду собеседования. Я хотела бы, чтобы они и впредь могли мной гордиться. Я счастлива, когда счастлива моя семья.

Эмбер притащила меня к платяному шкафу, стоящему в моей комнате. Пока она доставала наряды один за другим и выкладывала их на кровать, я заполняла анкету для университета и подтвердила, что приму участие в собеседовании. После этого я отправила Лин скриншот письма и стала напряженно ждать ответа.

Я все еще не могла толком прийти в себя.

Пусть это будет всего на четыре дня: я еду в Оксфорд.

Был уже глубокий вечер, когда мы прибыли в Оксфорд. Тем не менее родители, Эмбер и я решили немного прогуляться по кампусу. Колледж Св. Хильды находится на восточном конце Хай-стрит в Оксфорде, и мы пошли вдоль реки Черуэлл, которая празднично поблескивала в свете фонарей, и между величественными строениями, которые, несмотря на выцветшие фасады, отнюдь не выглядели ветхими. Напротив, с белыми рамами полукруглых окон и маленькими балюстрадами они будто источали магический шарм старинных историй, о которых я со временем хотела бы узнать.

Колледж Св. Хильды безумно хорош. И пока я везла папу на коляске по мощеной дороге кампуса, мама и Эмбер шли рядом с нами, и мне казалось, что я вхожу в сказку. Улыбка, не сходившая с моего лица всю неделю, стала еще шире.

– В следующем году ты будешь сидеть вот здесь, – неожиданно сказал папа, указывая на газон слева. – С кучей лекционных материалов под носом. На клетчатом шерстяном пледе.

– Какие у тебя точные представления, папа, – заметила я с улыбкой.

– Так и есть. – Он кивнул с серьезным лицом.

Не считая того, что колледж Св. Хильды прекрасен, мне нравилось в нем еще и то, что он славился своей многогранностью, своим коллективистским духом и уважительным отношением студентов друг к другу. Здесь каждому рады, не важно, из какой ты страны или среды. После учебы в Макстон-холле я в этом остро нуждалась. Мне бы хотелось чувствовать себя хорошо – без необходимости снова прятаться. Я не могу себе представить, что следующие четыре года пришлось бы провести в строго консервативном колледже – допустим, в Баллиол.

Кроме того, на гербе колледжа Св. Хильды красуется единорог.

– Я поверить не могу, что действительно здесь, – прошептала я. – Какое везенье.

Эмбер прищелкнула языком.

– Это не везенье. Ты для этого много работала.

Она права. И все же мне становилось дурно при мысли о собеседованиях, которые, ожидали в следующие дни. Сегодня вечером еще нужно обязательно подготовиться и пробежаться по тем заметкам, которые я сделала за время курса Пиппы. И хотя я давно знала их наизусть, но понимала, что после подготовки буду чувствовать себя увереннее.

Получив ключ от комнаты, в которой мне предстояло провести несколько дней, я с тяжелым сердцем простилась с семьей, взяла дорожную сумку и вошла в общежитие. Внутри не было ничего необычного – синий ковер, белые голые стены, – но у меня все трепетало внутри, когда я поднималась по лестнице на второй этаж. Может, это здание станет впоследствии моим домом.

Гостевая комната находилась в начале холла по левой стороне. Я достала ключ и как раз собиралась вставить его в замочную скважину, когда услышала позади, как кто-то вошел в холл. Я с улыбкой обернулась.

Улыбка тут же исчезла.

Человек, которого я приняла за студента, имел русые растрепанные волосы и был одет в черное, сшитое будто специально на него пальто.

Это же Джеймс!

– Что за розыгрыш? – вырвалось у меня.

Он, казалось, был удивлен не меньше моего. Взгляд его омрачился, и он посмотрел на ключ в своей руке. Джеймс сделал три больших шага с маленьким чемоданчиком в руке и оказался у двери комнаты напротив моей.

Кажется, судьба играет со мной злую шутку.

Не говоря ни слова, он открыл дверь и вошел в комнату. Его мрачный взгляд еще раз быстро остановился на мне – и он закрыл дверь, оставив меня одну в холле.

Последние недели я, можно сказать, хорошо держалась. Я игнорировала Джеймса, хотя это и было больно, и вела себя так, будто все осталось позади. Мне не хотелось доставлять ему удовольствие, показывая, как я разгневана и обижена. И как сильно тоскую по нему. Однако теперь я почувствовала, как внутри снова закипала ярость. Мне так и хотелось подойти к его двери и пнуть ее. Я хотела высказать ему все, что накопилось за последние недели.

При этом я, собственно, знала, что обсуждать больше нечего. Он таков, каков есть. Я была для него короткой переменой, и нереалистично верить, что Джеймс может стать кем-то вроде друга – или даже больше.

Никого не должно смущать, что он тоже здесь. У меня есть цель, и я не сойду с пути к ней. Я уже достаточно прошла. Может быть, мне следует рассматривать это как еще один вызов, который предстояло выдержать на пути к мечте. И пока Джеймс не встал у меня на пути, я могу смириться с тем, что он живет напротив. Я буду вести себя как в школе: как будто его не существует.

Я решительно открыла дверь и вошла внутрь. Комната была обставлена довольно минималистично: маленький деревянный письменный стол, белый встроенный шкаф и простая кровать. Отсюда открывался вид на внутренний двор, посреди которого росло огромное дерево. Я подошла к окну, чтобы получше разглядеть это дерево. Его рыжие листья лежали на земле, весь газон усыпало ими. Вокруг была проложена дорожка, вдоль которой стояли фонари и парковые скамейки. Я, последовав примеру папы, представила, как через несколько месяцев буду там сидеть, рядом – стопка книг, а в голове – куча новых знаний, которые получила в этом превосходном колледже.

И хотя история с Джеймсом все еще была моим больным местом, она вдруг показалась мне не такой уж и страшной. Я с ней справлюсь.

26

Руби

Когда я проснулась, то не сразу сообразила, где это я и почему надо мной голый белый потолок. И матрас ощущался как-то странно, когда я ворочалась в постели. И пахло совсем не так, как в моей комнате.

Ты в Оксфорде.

Я резко села и стала озираться по сторонам. Затем взвизгнула. Взяв телефон с ночного столика, пробежалась глазами по сообщениям. Мама с папой напоминали, чтобы я позавтракала как следует, потому что они знают, когда я нервничаю, у меня пропадает аппетит. Эмбер подобрала мне мотивирующую цитату, которую я, пожалуй, сразу перенесу себе в ежедневник. Киран пожелал удачи и сказал, что он уверен: я справлюсь. Последнее сообщение от Лин. Она сделала фото своей комнаты в Сент-Джонсе, которая почти не отличалась от моей. Я написала ей, что буду рада сегодня вечером встретиться в пабе – один из пунктов нашей общей программы, заранее разосланной секретариатом по почте, – и пожелала удачи на интервью.

После этого я встала и не торопясь привела себя в порядок. Когда я красилась и одевалась, руки дрожали от волнения.

Я еще несколько месяцев назад купила себе вельветовую юбку коньячного цвета и белую блузку со сдержанной вышивкой в цветочек и повесила в шкаф специально для этого дня. При мне была также бордовая сумочка, и я надела плетеный кожаный браслет, подаренный Эмбер.

Он не очень подходил ко всему остальному, но его почти не было видно из-под длинного рукава блузки, и с ним кажется, что сестра и родители рядом.

В зале для завтраков с первого взгляда стало ясно, кто студент, а кто прибыл на собеседование. Первые твердым шагом шли на раздачу, смеялись и непринужденно болтали между собой, и я почувствовала сильное желание через год оказаться на их месте. Я хотела бы взять кофе, не бегая дважды по кругу, потому что не могу найти кофейной машины, подсесть за стол к друзьям и поболтать с ними о прошедших выходных. И я хотела бы ободряюще улыбнуться ученикам, прибывшим на собеседование, в надежде, что они от этого будут чувствовать себя лучше.

Еще вчера вечером все это казалось нереальным. Теперь Оксфорд становился реальностью. Я прислушалась к двум девушкам рядом со мной, они говорили о семинаре, и я не сразу заметила, что они застукали меня за подслушиванием. Я быстро опустила голову и уставилась на тост, который уже через пару кусочков лег в желудке тяжелым грузом.

В моем расписании значилось, что сразу после завтрака я должна направиться в общий зал. Когда я открыла дверь, меня поразил шум из этого небольшого помещения. Я не сразу заметила, что здесь были не только поступающие, но и студенты старших курсов, которые развалились на старых диванчиках и громко болтали, пытаясь немного разрядить общую обстановку.

Я нашла свободный стул рядом с диваном и опустилась на него. Рядом сидел юноша моего возраста, на коленях он держал книгу и стопку карточек для запоминания. Он улыбнулся мне, правда, это показалось скорее гримасой. Он выглядел таким же напряженным, как и я. Трясущимися руками я достала свои записи и начала в последний раз пробегать их глазами.

Внезапно я почувствовала мурашки, сначала на спине, а потом и по всему телу. Я подняла голову и взглянула на входную дверь зала. И сразу пожалела, что сделала это. Там стоял Джеймс со своим непроницаемым лицом, держа руки в карманах брюк.

Только не смотри на меня, не смотри на меня, не смотри на меня…

Он все увидел. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по одежде и, наконец, остановился на карточках в руках. Уголки губ едва заметно вздрогнули, но потом – как будто он сам себя одернул: только не улыбаться! – лицо его опять окаменело и он начал смотреть по сторонам в поисках свободного места.

– Руби Белл? – слышу я чей-то незнакомый голос. Один из старших студентов поднялся с дивана. Он очень высокий – наверняка выше, чем метр девяносто, – у него каштановые волнистые волосы, зачесанные назад при помощи геля, и ослепительно-белая улыбка. Он был одним из тех студентов, которые только что пытались разрядить обстановку, и это сразу вызвало у меня симпатию к нему.

– Здесь, – сипло ответила я и встала. Ладони были холодные и влажные. Я вытерла их о подол юбки, чтобы они согрелись и чтобы я могла протянуть ему руку, не вызвав при этом неприятных ощущений. Я засунула карточки в сумку и направилась к двери, где он поджидал.

Проходя мимо Джеймса, я подняла голову, полная твердой решимости игнорировать его. Но он поймал меня за руку. Теплые пальцы мягко обхватывали мое запястье. Большой палец поглаживал то самое место на руке, благодаря которому можно почувствовать мой пульс.

– Удачи, – прошептал он и, отпустив, пошел к тому стулу, который я только что освободила.

Парень, который назвал мое имя, улыбнулся и жестом подозвал к себе.

– Привет. Я Джуд Шерингтон. Я провожу тебя на интервью, – объявил он и кивнул в сторону холла. Я покинула общий зал, ни разу не оглянувшись. Через пару минут все начнется. А еще через пару дней я узнаю, буду ли учиться в этом университете или нет.

Я дотронулась до того места, к которому прикоснулся большой палец Джеймса. Я должна сосредоточиться, но весь путь до кабинета профессора я не могла забыть ощущение тепла на моей коже.

Лучше бы было встать и пройтись туда-сюда, чтобы снять напряжение. Но Джуд еще здесь и через каждые пару минут улыбался мне. Он провел меня через бесконечные лабиринты коридоров и теперь стоял молча, прислонившись к стене, тогда как я сидела на стуле напротив двери в кабинет и ждала, когда она откроется. Это могло произойти в любую секунду.

Слышно, как я выдыхаю.

– Нервничаешь? – спросил Джуд.

Что за вопрос.

– Ужасно. А у тебя как это было?

– Приблизительно так же. – Он поднял руку и изобразил ею преувеличенную дрожь. Его честность показалась очаровательной.

– Но тебе удалось.

– Да. – На лице появилась ободряющая улыбка. – В этом нет ничего сверхъестественного. Ты тоже пройдешь.

Я кивнула, пожала плечами и отрицательно помотала головой – все это одновременно. Джуд посмеялся, а я скорчила гримасу. В этот момент дверь открылась, и из кабинета вышла девушка. Щеки ее были красными, а губы совсем бледными. Кажется, я не единственная, кого подводят нервы. К сожалению, я не успела спросить, каково ей там было, потому что она молча убежала. Дверь кабинета закрылась, и я вопросительно посмотрела на Джуда, который сохранял успокоительную улыбку.

– Не беспокойся, она скажет, когда входить.

И снова началось ожидание. К этому времени мне уже казалось, что этим долгим ожиданием я израсходовала все свое волнение. Прошло еще пять минут, левая ступня затекла, и я незаметно начала ею шевелить. Возникло чувство, что в моем ботинке пляшет множество муравьев. Я снова потрясла ступней – и в этот самый момент дверь со скрипом открылась. В поле моего зрения появилась профессорша, и я замерла с вывернутой в сторону ступней.

– Руби, заходите, пожалуйста. – У нее был приятный, спокойный голос, который словно окутал мои издерганные нервы в уютное одеяло. Я встала и выпрямилась. За спиной Джуд сказал: «Удачи!», но я уже не успела поблагодарить его. Профессорша придержала дверь, давая пройти в кабинет, где состоится интервью, и когда мы вошли, она представилась мне как Пруденс.

Кабинет был размером с нашу гостиную, но из-за того, что весь заставлен, он казался довольно уютным. Мебель выглядела старинной, как будто стояла здесь со дня основания колледжа, и в воздухе витал запах старых книг. Вдоль стен расположились бесчисленные стеллажи, аккуратно и со знанием дела заполненные книгами. Еще одна преподавательница сидела у секретера в другом конце кабинета. Она что-то писала, подняв голову, когда Пруденс подвела меня к столу. Я в сотый раз разгладила юбку и села, держа спину ровно. Обе преподавательницы опустились на стулья по другую сторону стола, раскрыли блокноты и откинулись на спинки.

Сердце у меня вот-вот выпрыгнет, но я стараюсь не показать вида и держусь независимо. Я твердо верю в то, что выдержу это собеседование. Я подготовилась и сделала все, что могла.

Я медленно выдохнула.

– Мы рады, что вы приняли приглашение, Руби, – начала наконец вторая преподавательница. – Меня зовут Ада Дженсон, и я провожу вместе с Пруденс собеседование в колледже Св. Хильды.

Ее голос, как и голос Пруденс, подействовал на меня успокаивающе, и я подумала, как этим женщинам удается не только принадлежать к самому образованному классу страны, но еще и обладать даром так ловко успокаивать людей.

– Большое спасибо за приглашение, – ответила я и откашлялась. Мой голос звучал так, будто я проглотила что-то липкое и оно застряло в глотке.

– Начнем мы вот с какого вопроса, – продолжила Пруденс. – Почему вам хотелось бы учиться в Оксфорде?

Я уставилась на них. На это я не рассчитывала. Во многих сообщениях о подобных собеседованиях я читала только о вводных вопросах, которые имели прямое отношение к теме. Я ничего не могла поделать – улыбка расползлась по всему лицу. И я начала рассказывать. Обо всем. Я рассказала о том, что с детства интересовалась политикой и что уже в семь лет знала, что хочу учиться в Оксфорде. Я рассказала о том, что отец к моему двенадцатому дню рождения подписал меня на Spectator и на New Statesman и что я часами смотрела по телевизору дебаты в парламенте. Я рассказала о моей страсти к организации мероприятий и о желании изменить вещи к лучшему. Не особо заискивая, я подчеркнула, что Оксфорд лучший университет, в котором я хотела бы научиться всему, что приблизило бы меня к достижению высшей цели.

Закончив, я почти выдохлась и не могла решить, довольны ли они были моим ответом или нет. Но поскольку я и не рассчитывала на одобрительное «дай пять» или рукоплескания, то подошло и просто молчание. Последовало еще два вопроса, на сей раз по теме политики. Я старалась хорошо приводить аргументы и не дать себя смутить дополнительными вопросами. Беседа длилась не больше пятнадцати минут – и собеседование закончилось.

– Большое спасибо за ваше время, – только успела сказать я, но Ада уже углубилась в свои записи и не слушала. Пруденс проводила меня к двери и на прощанье улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ и вышла в коридор. Дверь за мной закрылась, и почти в ту же секунду я почувствовала невероятную усталость.

На стуле напротив двери сидел парень, тот самый, что улыбался мне в общем зале. Я вспомнила о той девушке с бледными губами, которая сбежала еще до того, как я успела заговорить с ней. Я была бы рада услышать от нее пару подбадривающих слов, но поняла, почему она так быстро сбежала. Теперь, когда адреналин постепенно выветрился, я хотела только одного – выйти из здания на свежий воздух. И все же я вымучила из себя искреннее: «Ты справишься, удачи!», прежде чем выйти из здания и направиться к общежитию.

27

Руби

Остаток дня я провожу, осматривая кампус. Я взяла себе кофе «с собой» и пошла по просторным зеленым лужайкам, осматриваясь среди учебных корпусов, в которых, согласно университетскому путеводителю, преподают философию, политологию и экономику. Это так волнующе – идти среди настоящих студентов, и в какой-то момент я так углубилась в свои мысли, что не заметила, как зашла вместе с ними в аудиторию. Никто, казалось, не обратил внимания на мое присутствие, и я осторожно села на последний ряд и следующие полтора часа слушала лекцию о трудах Иммануила Канта.

Это лучшие полтора часа в моей жизни.

Вечером для абитуриентов всех оксфордских колледжей назначена экскурсия в Turf Tavern, легендарный паб, в котором проводили время такие знаменитости, как Оскар Уайльд, Томас Гарди, Элизабет Тэйлор, Маргарет Тэтчер, а еще актеры из Гарри Поттера. Я пришла к месту сбора, обозначенному в расписании, слишком рано, но я была не одна. Несколько парней и девушек, которых я видела сегодня утром в общем зале, уже стояли небольшими группами, как и Джуд, который поприветствовал меня своей ослепительной улыбкой и начал немедленно расспрашивать о собеседовании. Когда все были в сборе, мы отправились в паб пешком. Turf Tavern находился милях в полутора от кампуса Св. Хильды. Мы прошли мимо моста Магдалены, под которым поблескивала в закатном свете солнца река Черуэлл. Потом мимо Оленьего парка, в котором несколько косуль любопытно дергали ушами и поднимали головы, услышав нас. Как и многие другие, я тоже протянула руку, чтобы погладить одну из них – но они оказались не такими уж ручными. Все косули разом развернулись и убежали прочь.

Остаток пути проходил среди старых зданий, по улочкам, иногда настолько узким, что идти рядом могли только двое. Постепенно стемнело. Будь одна, я бы не посмела сунуться в эти переулки, но рядом со мной шел Джуд, рассказывая о своей учебе, так что я могла отвлечься. Я слушала, боясь пропустить любое его слово. Все, что я сегодня видела и что он мне сейчас рассказывал, только увеличивало желание здесь учиться. Ничего в жизни я не хотела так сильно, как учиться в Оксфорде. Теперь, когда я уже испытала первые победы, не знаю, как переживу, если не поступлю. Учитывая еще и тот факт, что плана Б у меня нет и не было.

Дорога вдруг снова расширилась. Мы вышли на улицу, освещенную фонарями, и до моих ушей донеслись обрывки разговоров и музыка. Площадь, на которую мы пришли спустя пару минут, заполнилась людьми. Большинство по виду студенты, все общались и пили пиво.

Мы с группой лавировали среди них, пока не дошли до Turf Tavern. Здание, в котором он был расположен, выглядело старым. Темные балки тянулись вдоль и поперек белой штукатурки фасада. Крыша немного покосилась, а в некоторых местах позеленела и поросла мхом. Перед пабом было на чем посидеть, и несколько человек устроились под тентом. Уже стало прохладно, и изо рта у меня шел пар, так что неудивительно, что большинство людей сидели в толстых пальто, в шапках и были укутаны в шерстяные одеяла.

Под названием паба висела гирлянда с разноцветными лампочками, а прямо под ней располагался вход. Джуд открыл передо мной дверь, и я вошла…

Обстановка, царящая внутри, была почти средневековой. Низкие потолки, стены из грубо отесанного камня. На стенах висят маленькие фонари, а на столах стоят лампы с абажурами в форме тарелок. Нас проводили по узкому проходу в дальнее помещение, куда не доносился шум из основного зала.

Впереди шел двухметровый Джуд, так что из-за его спины мало что было видно.

Но потом я услышала его. Смех, очень хорошо мне знакомый.

Джуд подошел к одному из зарезервированных для нас столов и отодвинул стул в сторону. Остальные тоже нашли себе место, а я все стояла, уставившись на группу, сидящую за ближайшим к нам столом. Там сидели Рэн, Алистер, Сирил, Камилла, Кешав, Лидия и… Джеймс.

Джеймс, пожелавший удачи сегодня утром и погладивший мое запястье.

Джеймс, который замер, поднеся ко рту пиво, когда увидел меня, тут же повернулся к Сирилу и сделал вид, будто не заметил нежданных гостей.

Я тяжело сглотнула.

Не знаю, почему это так больно – видеть его здесь. В конце концов, я знала, что он с друзьями тоже подали заявление в Оксфорд, и этот вечер в пабе – обязательная программа для всех, кто приглашен на собеседование. Тем не менее это меня немного остудило, пришлось признать, что Оксфорд не станет чем-то абсолютно новым, тем, что я давно мысленно расписала в своей голове. Мне придется принять тот неприятный факт, что кого-то из этой компании я буду видеть постоянно.

Конечно, если меня примут.

– Руби!

Я развернулась и увидела, что ко мне с распростертыми объятиями бежит Лин. Щеки у нее разрумянились после уличного холода, вокруг шеи был обмотан толстый серый шарф, скрывающий половину лица. В следующий момент она бросилась обнимать меня, и я не менее крепко обвила руками ее шею.

– Рассказывай все, – взволнованно попросила я, как только мы расцепились.

– Садитесь же, – позвал нас Джуд, указывая на скамью напротив него. Лин упала на нее первой, я за ней, выпутавшись из пальто. Как-то я умудрилась больше не смотреть в сторону Джеймса.

– Как здесь круто, – заявила Лин после того, как мы уселись и обратили внимание на лежащее перед нами меню с напитками и закусками. – Как будто мы совершили путешествие во времени.

– Да, история хорошо отразилась на пабе, – поддакнула я. – Но теперь рассказывай! Твоя эсэмэс была такой загадочной. Как все прошло?

– Сначала ты! – ответила Лин, и я коротко рассказала ей об утреннем собеседовании.

– У обеих лица так и остались загадочными, по ним невозможно было понять, понравилось им услышанное или нет. Вероятно, женщин смутило то, что после первого вопроса я так разулыбалась, – сказала я.

– Но хоть не поглядывали на тебя злобно. А мне попалась преподавательница, у которой были сросшиеся брови, и она их так хмурила, что я пару раз впала в ступор. Я страшно радовалась, когда все закончилось. – Лин вздохнула и огорченно подперла ладонью подбородок: – В общем, ничего хорошего.

– Но у тебя ведь еще одно собеседование, – ободряюще произнесла я и пожала ее руку. – Все получится.

– Их даже два. У меня разделены собеседования по экономике и по философии. Тебе больше повезло.

– Тогда у тебя в два раза больше шансов проявить себя. Это хорошо, поверь.

– Меня спросили, не мог бы я поднять ручку, которая закатилась под стул, – неожиданно подключился к разговору Джуд.

– Что? – не поверила Лин.

– Я сразу же задумался, является ли это частью интервью, и начал ставить вопрос по-научному и соответственно выстраивать ответ. – Он широко улыбнулся. – А оказалось, что она всего лишь просила меня поднять ручку.

Мы с Лин рассмеялись.

Потом подошел официант и принял заказы. Джуд предупредил, что в Turf Tavern обязательно надо выпить хотя бы одно пиво, и мы с Лин заказали по одному в дополнение к закускам. Пока мы ждали заказ, я рассказывала, как провела день, и про лекцию, на которую проникла тайком. Кроме того, мы, воспользовавшись случаем, расспросили Джуда о семинарах, преподавателях, однокурсниках и вообще о жизни в Оксфорде.

Официант принес заказ. Я впервые в жизни попробовала пиво. До этого я пила алкоголь только один раз, это была та сладкая штука, которую сунул мне в руку Рэн на вечеринке. Когда мы пили, я точно знала, что делаю. Это было мое решение. Я пила добровольно, никто не заставлял меня. Это ощущалось как нечто взрослое и волнующее – делать то, что долгое время было под запретом. Пить здесь пиво заманчиво.

Я поднесла стакан ко рту и сделала первый глоток. И тут же с отвращением скривилась.

– Фу, какая гадость, – удивилась я.

Джуд и Лин громко рассмеялись, а я со всей серьезностью возмутилась:

– И вы это пьете добровольно?

– Это твое первое пиво? – спросил Джуд.

Я кивнула:

– И уж точно последнее.

– Это ты сейчас так говоришь, – сказал Джуд, играя бровями, и Лин кивнула. – Так же с кофе. В детстве находишь его отвратительным, но чем старше становишься, тем больше он нравится. – И парень указал на мой рот: – У тебя, кстати, пивные усы.

Я испуганно вытерла рот ладонью.

– А мне всегда нравился кофе. А это… это на вкус… все равно что лизать древесную кору.

Лин и Джуд расхохотались.

– Я предпочел бы не знать, откуда тебе известен вкус древесной коры, – пошутил Джуд.

Я демонстративно отодвинула пиво на середину стола:

– Вот, угощайтесь. Я возьму себе колу.

Я соскользнула с лавки, протиснулась между двух столов и направилась по узкому проходу в бар. Народу стало еще больше, и теперь казалось, что Turf Tavern – аттракцион не только для студентов, но и для туристов. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем бармен принял мой заказ и наконец придвинул его по барной стойке. Я с улыбкой поблагодарила и повернулась.

И тут я увидела Лидию. Она энергично прокладывала себе путь сквозь толпу в сторону туалета и, кажется, не заметила меня. Щеки у нее были бледные, руки тряслись, когда она поднимала их, чтобы оттолкнуть мужчину, вставшего на ее пути. Я растерянно смотрела ей вслед, пока она не скрылась за туалетной дверью.

Вероятно, она слишком много выпила. А еще и восьми часов нет. Качая головой, я вернулась к своему столу, за которым взволнованно беседовали Джуд, Лин и несколько человек, пришедших вместе с нами. Я включилась в разговор, время от времени прихлебывая колу. То и дело я посматривала на то место, где прежде сидела Лидия, но она все еще не вернулась из туалета. Если подумать, вид у нее и впрямь был не лучший. Скорее наоборот.

Я осторожно наблюдала за ее друзьями. Джеймс и Рэн, похоже, о чем-то спорили, тогда как Камилла сидела чуть ли не на коленях у Кешава, нашептывая что-то ему на ухо, что вызывало у него улыбку. Напротив них сидел Алистер и пил свою пинту, почти не отрываясь от кружки. Взгляд у него был огорченный, брови сдвинуты. Он хотя и ответил на то, о чем Рэн как раз спросил, но сделал это не отрывая взгляда от Камиллы и Кешава. Мне показалось достаточно подлым уже то, что Кешав утаивает от подруги интрижку с Алистером. Ну а то, что он тискается у него на глазах с девушкой, опускало его в моих глазах ниже плинтуса.

Кажется, никто из парней не хватился Лидии, которая так и не вернулась из туалета. Я выждала какое-то время, а потом извинилась перед Лин и встала. Количество выпитого алкоголя за последние часы явно увеличилось, это было заметно по клиентам бара. Их речи стали такими громкими, что музыку оказалось почти не слышно, и когда я протискивалась мимо них, они неохотно уступали дорогу. Добравшись наконец до другого конца помещения, я с облегчением вздохнула. Я осторожно вошла в дамский туалет и осмотрелась. Тут много маленьких кабинок. Все двери, кроме одной, открыты. Из-за закрытой двери доносилось тяжелое пыхтение. И затем… громкий звук – кого-то вырвало.

Я осторожно постучалась в эту дверь и обнаружила, что она не заперта. Ее можно было легко открыть, но я не отважилась этого сделать.

– Лидия?

– Пожалуйста, отстань, – прохрипела она.

Я вспомнила о понедельнике после вечеринки, когда Лидия на обеденном перерыве подсела ко мне и извинилась. Она была добра, просто так. Теперь у меня есть возможность отплатить ей.

– Я могу тебе чем-то помочь? – тихо спросила я.

Вместо ответа Лидию снова вырвало, а затем послышался неаппетитный плеск. Я быстро подошла к раковинам, выдернула несколько бумажных полотенец из держателя и намочила их водой. Потом протянула Лидии, слегка откашлявшись, под дверь кабинки.

– Вот.

Полотенца исчезли из моей руки.

Я замерла на корточках, не зная, что теперь делать. Мне не хотелось оставлять Лидию одну в таком состоянии, но я не знала, чем могу ей помочь.

Я услышала, как она спустила воду, и дверь кабинки приоткрылась. Я увидела кусочек лица Лидии. Это просто нечестно: несмотря на опухшие глаза и на красные пятна на щеках, она выглядела превосходно. В ее лице я заметила так много черт Джеймса…

Однако мысли о нем в этой ситуации совсем не к месту.

– Может, принести тебе воды или чего-нибудь еще?

– Нет, уже ничего. Мне просто надо пару минут, чтобы щеки перестали гореть. – Она откинулась назад, опираясь на стенку. Потом закрыла глаза и запрокинула голову.

– Ты много выпила? – спросила я.

Лидия едва заметно покачала головой: нет.

– Я вообще не пила, – тихо произнесла она.

– Ты заболела? – пыталась я отгадать. – Тут наверняка есть какая-нибудь аптечка для неотложной помощи. Если не станет лучше.

Лидия не отвечала.

– Или… – медленно продолжала я, – это нервное? Ты переволновалась утром?

Теперь Лидия снова посмотрела на меня. В выражении ее лица читались одновременно и радость, и смертельная печаль.

– Нет, – сказала она. – Я не волновалась. Сегодня было сразу два собеседования, и они прошли хорошо.

– Но это же супер, – осторожно начала я; правда, выглядела Лидия не особенно счастливой. Наоборот, в глазах у нее вдруг появились слезы. – Чего же ты не радуешься?

Она пожала плечами и положила ладонь на живот:

– Плевать, как я прошла собеседования. Учиться я не буду.

– Почему? Ты не хочешь в Оксфорд?

Лидия сглотнула.

– Хочу. Вообще-то хочу.

– В чем же тогда проблема? Если интервью прошло хорошо, то все получится.

– Не думаю. Я считаю, что я… не могу здесь учиться.

Этого я не понимала.

– Почему? – в растерянности спросила я.

Она не ответила. Вместо этого опустила взгляд на ладонь на своем животе. Она начала медленно водить ею по блузке – или, вернее, по тому, что находилось под ней: небольшая выпуклость.

В нормальных обстоятельствах я бы ни о чем при этом не подумала. У каждого человека есть какая-нибудь, а может и не одна, выпуклость на животе, когда он садится. Но никто не смотрит на нее с такой любовью, с какой Лидия посмотрела на свой живот.

Во мне что-то щелкнуло, и я судорожно выдохнула.

– Ты и впрямь не пила, – прошептала я.

Она медленно помотала головой: нет. Слеза покатилась по ее щеке.

– Уже несколько месяцев.

Я вспомнила тот напиток, который она заказала Джеймсу на вечеринке у Сирила, но так и не стала его пить. И, разумеется, я вспомнила тот день, когда застала ее с мистером Саттоном. В горле застрял комок.

– Это от… – Я не посмела договорить фразу до конца, но этого и не требовалось. Лидия поняла, о чем я ее спросила, и коротко кивнула.

– Не знаю, что тут и сказать, – созналась я.

– Так же, как и я. – Она вытерла мокрые уголки глаз.

– И какой срок? – спросила я.

Лидия нежно погладила живот.

– Двенадцать недель.

– Про это кто-нибудь знает? – продолжала расспрашивать я.

– Никто.

– Даже Джеймс?

Она отрицательно помотала головой:

– Нет. И никто не должен знать.

– Но ведь мне ты сказала?

– Потому что ты не отставала, – тут же ответила она. Затем вздохнула: – И кроме того, Джеймс тебе доверяет. А он больше никому не доверяет.

Я поджала губы и попыталась не думать о том, что это значит.

– Скоро, не в таком далеком будущем, это будет уже не так легко скрыть, – заметила я и указала на живот.

– Я знаю. – Ее слова звучали так печально, что меня накрыло волной сострадания.

– Ты можешь поговорить со мной, если хочешь. И в следующие недели и месяцы. Я имею в виду, если тебе больше не с кем.

Лидия недоверчиво улыбнулась:

– Это еще зачем?

Я осторожно похлопала ее по локтю:

– Я серьезно, Лидия. Это нелегко. Я могу понять, что ты ни с кем не хочешь обсуждать это, но… – Я посмотрела на живот. – Ведь ты ждешь ребенка.

Она последовала по направлению моего взгляда.

– Это так странно слышать. Я имею в виду, до сих пор этого никто не произносил вслух. Из-за моего молчания все казалось не таким реальным.

Я хорошо понимала, что она имеет в виду. Как только ты произносишь мысли вслух, переносишь их в новое пространство, где они теперь могут превратиться в реальность.

– Может, проводить тебя домой? – спросила я немного погодя.

Лидия помедлила. Потом кивнула и наградила меня осторожной улыбкой – первой за этот вечер. Я не понимала, действительно ли она мне доверяла, но если нет, то в будущем, возможно, это изменится. Теперь я знала две самые сокровенные тайны в ее жизни, и твердо была намерена держать их при себе. Я не подведу Лидию. Наоборот, я поняла, что в такое трудное для нее время она нуждается в подруге.

Я поднялась с корточек и подала ей руку, чтобы помочь выйти.

– Ты забыла, что пару минут назад меня рвало над унитазом? – спросила она.

Я наморщила нос.

– Спасибо за напоминание, – ответила я, но руку не отдернула.

Лидия с улыбкой ударила по ней.

28

Руби

Собеседование на следующий день прошло ужасно. Во-первых, я полночи пролежала без сна, раздумывая о ситуации Лидии, во-вторых, я не нашла общий язык с двумя преподавательницами. Поначалу женщины отпускали шуточки, которых я не понимала, а когда наконец начала отвечать, они не были довольны моими ответами. Меня спрашивали, сколько персон в помещении, и я ответила, что это невозможно точно определить. В конце концов, ведь я могу в это время спать, и тогда две преподавательницы будут существовать только в моей голове. Это задание мы проходили с Пиппой, но старый подход к решению им вообще не понравился. Преподавательница по философии назвала его «псевдоинтеллектуальным» и потребовала, чтобы я подумала и поняла, в чем ошибка. Затем она задала мне вопрос на логику, и я робко ответила:

– Три.

Я была совершенно растеряна и перед каждым ответом по сто раз думала, что и как сказать. Сплошная катастрофа. И когда через полчаса все закончилось, у меня закружилась голова.

Я вежливо простилась с преподавательницамими и как на автопилоте вышла из кабинета. Уже за дверью мне стало ясно, что все очень плохо, и мне пришлось откинуться на стену, чтобы не потерять равновесие.

Мой взгляд упал на парня, который должен был войти в кабинет прямо сейчас.

Разумеется, это был Джеймс.

Меня сводит с ума его привычка появляться на всех моих провалах и становиться их участником. Он как раз беседовал со студенткой, которая его сюда привела – или, вернее, она беседовала с ним, а он смотрел на свои ботинки. Только когда преподавательница закрыла за мной дверь, он поднял голову.

Выглядел он великолепно. На нем были черные брюки и темно-зеленая рубашка, которая подчеркивала плечи и торс. Ненавижу Джеймса за то, что ему все так подходит. А еще я ненавижу его за то, что он с головы до ног одет в форму и при этом не выглядит обыденно. Вообще-то я все в нем ненавижу.

Прежде всего то, что он разбил мне сердце. Всякий раз, когда он смотрел на меня, боль, которую я за последние недели успешно подавила, возвращалась. Мое сердце снова готово было выпрыгнуть из груди, во рту становилось сухо, а в желудке появлялось чувство тошноты. И потом эта жалкая тоска. Потребность подойти к нему, взять за руку, просто дотронуться до него и ощутить тепло. Я бы тоже хотела пожелать ему удачи, как он вчера, но я просто не нашла в себе сил что-то сказать. Если бы я открыла рот, голос у меня надломился бы. Как раз сейчас, когда я и без того была готова заплакать.

Внезапно Джеймс встал и сделал шаг ко мне. Прежде чем он успел что-нибудь сказать, я отвернулась и быстрым шагом удалилась по коридору.

Остаток дня тянулся как жвачка. После собеседования хотелось пойти к себе в комнату и залезть под одеяло, но меня перехватили несколько других абитуриентов, которые вместе с двумя студентками старших курсов хотели прогуляться по кампусу. Поскольку после неудачного интервью я уже не была уверена, что когда-нибудь получу возможность провести время в Св. Хильде, я примкнула к группе. Как это горько – разглядывать чудесный кампус университета, в котором тебе, возможно, не придется учиться, но Том и Лиз так классно вели экскурсию, что я решила отложить мрачные мысли на другое время и сосредоточилась на их рассказах.

Колледж Св. Хильды был одним из первых в Оксфорде, построенным специально для женщин. Всего девять лет назад в нем стали учиться и мужчины. То, что колледж славился своей открытостью, я уже знала, но когда мы ходили по кампусу и по корпусам, я отчетливо понимала, что это были не просто слова. Студенты здоровались друг с другом, и даже те, что сидели в библиотеке между стопками книг и выглядели измотанными, все же находили минутку, чтобы ответить на вопросы. Жизнь здесь отличалась от Макстон-холла. Тут не было разделения на богатых и бедных, на крутых и некрутых, на достойных и недостойных – здесь все казались равны.

При мысли, что я действительно могла провалиться, во мне что-то болезненно сжалось.

Лин среди дня прислала сообщение с вопросом, как прошло мое собеседование, но я не нашла в себе сил ей ответить. Так же как и написать родителям или Эмбер. Я была разочарована в себе и хотела сперва переварить случившееся внутри, прежде чем предстать перед ними. Ведь я очень хорошо знала, как они отреагируют: с необходимым понимаем, любовью и утешением. А этого я в тот момент просто не перенесла бы.

Ранним вечером мы вернулись в общий зал. Я действительно была готова к тому, чтобы забиться в свою комнату, но остался еще один последний пункт программы – междусобойчик с Джудом и несколькими другими студентами, которые готовы были ответить на вопросы об учебе и жизни в Оксфорде. Я всеми силами пыталась вернуть себе позитивную энергию, но у меня никак не получалось. Я устроилась в удобном высоком кресле с подголовниками, подобрала под себя ноги и решила просто остаться в нем и слушать.

Комната постепенно наполнялась. В какой-то момент появился и Джеймс. Он пришел вместе со студенткой, которая привела его сегодня на интервью и ждала вместе с ним под дверью. Они разговаривали между собой, и я, как ни пыталась, не могла отвести от него взгляда.

Я никогда не понимала, почему это называется сердечной болью, а теперь и вовсе перестала что-то понимать. Когда я видела Джеймса, болело не только сердце, болело все. Еще и дышать становилось трудно. Это следовало бы назвать болью всего тела с остановкой дыхания. Звучит не так романтично, но, по-моему, ближе к правде.

Мне удалось отвести глаза в тот самый момент, когда Джеймс увидел меня в этом кресле. Наши взгляды пересеклись лишь на долю секунды, но все равно по коже пробежали мурашки.

Я была слишком подавлена и утомлена, чтобы с этим бороться.

– Итак, ребята! – начал Джуд и хлопнул в ладоши. – Все собрались? Тогда можем стартовать. Вон там сзади есть места, – сказал он, неопределенно указав в мою сторону. Если большинство из нас удобно устроились на диванах и креслах, рядом со мной еще оставалось несколько свободных стульев с обивкой в цветочек. Я боковым зрением заметила, как Джеймс и двое других парней двигались в мою сторону. Я осторожно вжалась в кресло. Джеймс ответил своим мрачным взглядом.

Я отодвинулась в кресле немного вправо. Мне все равно, что он обо мне подумает. Я не хотела сидеть вплотную рядом с ним. Вообще-то я не хотела даже находиться в одной комнате с ним. Боль в моей грудной клетке и без того была слишком сильной.

– Можете спрашивать нас обо всем, – объявила Лиз. – Учеба, личная жизнь, профессиональные цели.

– Что, правда обо всем? – крикнул парень, сидящий рядом с Джеймсом.

– Ты можешь спросить обо всем, а вот ответим ли мы, это уже наше решение. – Джуд подмигнул ему, и несколько человек сдержанно засмеялись.

– О’кей, кто начнет? – спросила студентка, которая привела Джеймса. Она действительно была красивой, с черными волосами и смуглой кожей. Я думаю, она не красилась косметикой, но все равно на ее щеках лежало легкое свечение. Я с удовольствием бы спросила, как она этого добивается, но боюсь, это был бы неправильный вопрос для этой викторины.

– Трудно ли учиться? Есть ли у вас время на личную жизнь? – спросила девушка, которую я впервые видела.

Джуд, Лиз и хорошенькая студентка переглянулись, и Джуд жестом предоставил право ответа Лиз.

– Разумеется, учебный процесс здесь интенсивнее, чем в других университетах, особенно когда ты живешь в кампусе и тебе надо как-то прижиться. Но времени для личной жизни хватает.

Легкий шепоток прошел по рядам. Большинство испытывало явное облегчение от такого ответа.

– Следующий вопрос! – Джуд выжидательно оглядел комнату.

Короткая тишина. И потом знакомый голос:

– А верно ли то, что все говорят? Что учеба здесь сущий пустяк по сравнению с Баллиолом?

Я резко повернула голову к Джеймсу. Он с серьезной заинтересованностью смотрел вперед, где сидели трое студентов и растерянно отвечали.

– Процесс обучения тот же самый, – издалека начал Джуд, слегка нахмурившись. – Но поскольку я учусь здесь, а не там, я не могу судить. Могу только сказать тебе, как в Св. Хильде.

– Хватило бы одного «да».

Я растерянно смотрела на Джеймса. Я не могла поверить, что он только что это сказал. Да еще в таком жутком тоне, который наверняка перенял у отца и который вызвал внутри меня целую цепочку гневных воспоминаний.

Потребность высказаться нарастала с каждой секундой, и защитный панцирь разрушался кусочек за кусочком.

Не делай этого, не делай этого, не делай этого…

Я проигнорировала свой рассудок.

– Да это же ясно, – вмешалась я.

Джеймс медленно повернулся ко мне:

– Что ясно?

– Что Св. Хильда недостаточно хороша для тебя только потому, что твой отец учился не здесь. – Я старалась придать голосу спокойное звучание, но он отказывался слушаться. Тем более после такого тяжелого дня. Тем более, когда Джеймс так ведет себя.

В глазах его вспыхнуло что-то вроде боли.

– Это не так, – ответил он.

От этой лжи во мне прорвалась вся ярость, которую я изо всех сил сдерживала в последние недели, и потоком обрушилась на Джеймса. Я больше не могла выдержать ни секунды, и слова вырывались из меня громко, и я не желала контролировать сказанное.

– Что не так? Что Св. Хильда недостаточно хороша для тебя, как и я, потому что твои родители хотят чего-то другого? Что ты всегда делаешь только то, что хотят они, вместо того, чтобы хотя бы раз задуматься, чего ты сам-то хочешь от жизни? Ты трус!

В зале моментально стало абсолютно тихо. Я тяжело дышала, моя грудь поднималсь и опускалась с непривычной частотой, и я чувствовала, как в глазах начало опасно покалывать.

О нет. Нет.

Я не разревусь здесь, перед всеми этими людьми, я не опозорюсь еще больше.

Я резко встала и, не говоря больше ни слова, вышла за дверь. Я шла по коридору и уже почти добралась до лестницы, как вдруг услышала за собой такие же быстрые шаги. Я взбежала через две ступеньки, пока не оказалась наверху и не свернула в холл. Джеймс бежал за мной. Он обогнал меня и остановился, преградив дорогу.

– Это не так, – повторил он, запыхавшись. Его щеки покраснели, волосы растрепались. Всякий раз, когда я вижу Джеймса, мне кажется, будто мое тело каким-то необъяснимым образом связано с его телом. Потребность дотронуться до него нарастала, чем ближе он ко мне подходил, независимо от того, что я была зла. Но ведь так не бывает. Как я могу все еще хотеть его, когда он причинил мне такую страшную боль?

– Что не так? – Я едва выговариваю эти слова, потому что во мне скопилось столько чувств…

Боль в его взгляде застала врасплох.

– Что ты недостаточно хороша.

Я растерянно посмотрела на него. Потом сжала руки в кулаки так крепко, что ногти впились в кожу.

– Что еще за идиотизм, – с шипением вырвалось из меня.

Он сделал шаг:

– Руби…

– Нет! – с болью в голосе закричала я. – Я не позволю тебе так поступать. Рвать со мной и унижать на глазах друзей, а потом хватать за руку и нашептывать «Удачи». Ты уже ясно дал знать, что мне нет места в твоей ах какой крутой жизни.

– Это был не… я…

Сперва он бежит за мной следом, а потом не может связать двух слов. Охотнее всего я бы взяла его сейчас за плечи и встряхнула как следует.

– Ах, это был не ты? – Мой голос просто сочился насмешкой.

– Прости, что я так себя вел. Я жалею об этом, Руби. Но я просто… не могу. Не получается.

Я подняла руки к потолку:

– Тогда какого черта ты здесь? Зачем ты вообще говоришь со мной?

– Потому что я… – Он опять осекся. Нахмурил брови. Потом открыл рот и снова его закрыл. Это выглядело так, будто он сам не решался произнести слова, которые вертелись у него на языке.

– Ты не знаешь, чего хочешь. Ты не знаешь, чего хочешь от жизни. Я думаю, ты вообще ничего не знаешь.

Щеки его покраснели еще больше. Теперь его поза – зеркальное отражение моей: напряженные плечи, сжатые кулаки. Таким я Джеймса никогда раньше не видела. Он сделал решительный шаг ко мне, и я почувствовала жар, исходящий от него.

– Я совершенно точно знаю, чего хочу. – Он вдруг перестал заикаться, вместо этого его голос зазвучал тверже.

– Что же ты тогда не берешь то, чего хочешь?

– Потому что моя воля никогда не играла роли.

Последний остаток моего самообладания повис на шелковой ниточке, которую он окончательно порвал своими словами.

– А для меня играла! Для меня твоя воля всегда играла роль! – выкрикнула я и обеими руками толкнула его в грудь.

Джеймс молниеносно среагировал и схватил мои запястья. И крепко удерживал их прижатыми к своей груди.

Мы тяжело дышали. Отрывисто и учащенно. Я чувствовала под своими пальцами его колотящееся сердце. Оно билось так быстро. Из-за меня. Из-за того, что есть между нами, и оно только усиливалось с каждым месяцем.

Мы двигались одновременно. Джеймс притянул меня к себе, а я набросилась на него. Наши губы слились. Я в ярости запустила ладони в волосы и рвала их, а он вцепился в мои бедра так, что кожа того и гляди лопнула бы под его пальцами. Я кусала нижнюю губу со всей злости. Он стонал, и его рука скользила по моим ягодицам. Другая рука была то на моей спине, то на моем затылке. Все те недели, что я изо всех сил игнорировала его и боролась с чувствами, обрушились на меня как торнадо.

Наш поцелуй – продолжение ссоры. Борьба, ярость во мне превратились во что-то другое, и я издала звук, которого никогда прежде не издавала. Это был стон отчаяния, который звучал почти как всхлипывание. Я водила языком по его нижней губе и наслаждалась ее вкусом.

В следующий момент Джеймс уже целовал меня нежно. Теперь его поцелуй ощущался как извинение. Я по дрожащим пальцам чувствовала, как долго он хотел это сделать и каких сил ему стоило запрещать это себе. Он целовал меня так, будто хотел утонуть во мне: смесь желания, отчаяния, ненависти и всех чувств, лежащих между ними, и это сводило меня с ума, но вместе с тем я уже несколько недель не чувствовала себя такой живой. Я не понимала, как это возможно. Я не понимала, как человек, которого решила ненавидеть, мог сделать со мной такое.

Джеймс обнял меня за талию, поднял и шатаясь понес на руках через холл, и все это время мы не размыкали наших губ. Я натолкнулась спиной на дверь комнаты Джеймса и резко вздохнула. Я гневно царапала ногтями кожу. Джеймс стонал у меня во рту и прижимал к себе, его твердое тело – единственное, что не давало мне упасть на пол. Рука скользила по моей талии, по бедру, потом исчезла куда-то и вдруг я услышала бряканье ключей. В следующий момент он снова крепко держал меня, а дверь за моей спиной открылась. Он закрыл ее позже. Я лишь смутно слышала стук. Все вокруг потеряло свою значимость и перестало существовать, кроме него, меня и чувств, которые нами руководили. На сей раз никто не мог нас прервать. Никто не мог испортить то, что было между нами.

Только мы двое имели власть над тем, что должно было произойти.

Мои движения стали мягче, но по-прежнему оставались страстными. Всего два шага – и мы были уже у кровати, и Джеймс на нее упал. Он подложил под мою спину руку, чтобы смягчить падение, и тут же прижался ко мне так сильно, что я со стоном обвила ногами его бедра.

Губы миллиметр за миллиметром нежно касались лица. Он целовал мои щеки и уголки губ. Кончик носа. Его губы скользили по моим скулам. Я крепко держала Джеймса за плечи и закрыла глаза. Звезды взрывались под моими веками, когда он касался губами шеи и прижимался к тому месту, где все быстрее и быстрее бился пульс.

– Руби… – Он шепчет мое имя в точности так же, как в ту ночь больше месяца назад, когда мы целовались в школе на лестнице в подвале. Воспоминание вдруг охватило меня, а с ним пришло отчаяние и боль. Я не могла больше сдерживать жжения в глазах. Горячие слезы потекли по моему лицу.

Джеймс замер. Он слегка отстранился и посмотрел мне в глаза. С расширенными зрачками и красными щеками он был словно под кайфом. Он нежно гладил меня по лицу и продолжил шептать мое имя.

Я закрыла лицо ладонью, чтобы он не видел слез, но Джеймс осторожно отвел мою руку. Он сцепил свои пальцы с моими и положил их у моей головы. Другой рукой он убрал у меня со лба прядь волос. Кончиками пальцев провел под глазами, чтобы вытереть слезы.

– Прости, Руби, – прошептал он мне в висок и поцеловал туда.

Он не перестал ласкать мое лицо. Его руки будто создали вокруг нас защитное пространство. Когда я открыла глаза, то увидела, как распухла нижняя губа. Отчетливо увидела, где я ее прокусила, и мне стало стыдно. Я нежно погладила его покрасневшую кожу, и Джеймс закрыл глаза. Я прикоснулась к его подбородку, провела пальцами по бровям и отметила каждую веснушку на щеках. Теперь, ближе к зиме, они посветлели, и их было видно только вблизи.

– Я так виноват, – шептал он, и кажется, что его голос мог сорваться в любой момент.

– Мне этого мало, – тихо ответила я.

Он склонился надо мной и прижался лбом к моему лбу.

– Мне тоже этого мало.

На какое-то время мы замерли в этой позе. Мне было так приятно чувствовать на себе тяжесть его тела, и я обвила Джеймса руками, вцепилась пальцами в рубашку и просто прижала к себе. Я чувствовала биение его сердца, быстрое и неровное, как и мое собственное, и наслаждалась всеохватывающим чувством близости с ним.

Однако это не могло изменить того, что произошло между нами. В том, как он поступил со мной и как вел себя. Это невозможно забыть. Я не смогла бы, если бы не получила больше ничего, кроме извинений. Я хотела объяснений, и я считаю, что заслужила их.

– Так не может продолжаться, Джеймс.

Он улыбнулся. Уголки рта лишь чуть-чуть сдвинулись вверх, но я видела улыбку. Кроме того, напряжение в его теле понемногу спало. Складки на лбу разгладились, и все в нем, кажется, стало мягче.

– Что тут такого смешного?

Он немного отодвинулся и посмотрел на меня. Взгляд этот был полон надежды.

– Ты так давно не называла моего имени. Это приятно слышать.

Я помотала головой, взяла его лицо в ладони, потянулась к нему и осторожно поцеловала. То, что я вообще могу это сделать, походило на сон, ведь я была уверена, что больше никогда не получу такой возможности. У него идеальная форма губ, просто созданная для моих. Возникло то чувство, которое испытываешь, когда детали пазла совпадают. Рука Джеймса скользнула с моего лица на шею и на плечи. Горячая дрожь пробежала по позвоночнику, когда он погладил мои бедра и обнял за талию. Его тело дрожало. Я хотела продолжить с того места, где мы только что остановились, но этого не сделать, пока мы не узнаем, к чему все приведет.

Кажется, Джеймс это почувствовал и осторожно отпрянул от меня.

– Тогда на спортплощадке… я сказал, что ты не можешь потерять то, что тебе не принадлежит.

Воспоминание об этих его словах остро кольнуло меня. Я хотела отвернуться, но не смогла. Слишком много чувств, которые я испытывала в этот момент, отражались в глазах Джеймса.

– Я солгал. Я принадлежу тебе с той минуты, как ты бросила мне в лицо деньги, Руби Белл.

29

Джеймс

Когда я сказал это, глаза ее наполнились надеждой. Я скатился с нее и увлек за собой, так что мы оба теперь лежали на боку и могли смотреть друг на друга. Моя рука осталась на ее талии и поглаживала кожу. Как бы мне хотелось трогать Руби всю, сейчас и всегда. Я так тосковал по ней, что это меня почти убивало, и теперь как будто впервые за последние недели ко мне в легкие попал воздух.

Но я должен все сделать правильно. Я не могу больше рисковать и потерять Руби только потому, что не смог ей сказать, что со мной происходит. Почему я такой, какой есть, и почему я принимаю решения, которые нам обоим причиняют боль. Это трудно – найти подходящие слова, а в первую очередь горло сжимается от страха, что она меня не простит. Тогда я не знаю, что буду делать.

Руби спокойно ждала. Волосы у нее запутались, щеки и губы покраснели. Она так хороша, что мне стало больно, и я отвел от нее глаза и смотрел на свою руку, лежащую на ее на талии, перед тем, как откашлился.

– Я рассказывал тебе, что после учебы вступлю в руководство фирмой. И… моим родителям важно, чтобы к тому времени я обзавелся женой. Так принято. Они предпочли бы уже сейчас обручить меня с кем-нибудь, чтобы я не успел наделать глупостей.

Руби издала непонятный звук, и когда я посмотрел на нее, она сморщила нос. Хорошо осознавать, что ей это не нравится, ведь я тоже не мог себе представить, чтобы родители Руби сватали ее за кого-нибудь другого.

– Ты с самого начала была для меня кем-то особенным. Я не изменился. Я сам этого даже не заметил, но мои друзья и семья заметили. Мне то и дело приходилось слушать расспросы о том, что со мной и почему я постоянно погружен в свои мысли и так далее. Когда отец увидел нас вместе на швейной фабрике, он сразу что-то заподозрил. И когда застукал нас на Хэллоуин… – Я тяжело сглотнул. – Тут он уже ни в чем не сомневался.

– Поэтому у тебя была разбита губа? Он тебя ударил? – спросила Руби и осторожно поднесла палец к моему рту. Там все еще пульсировала боль в том месте, куда она укусила, – но это было не так страшно.

– Да, – тихо сказал я. Я ни с кем не разговаривал об отце. Даже с Лидией, которая знала хотя и многое, но далеко не все. Я уверен, друзья догадывались, что творится у нас дома, но они со мной ни разу не заговаривали об этом, когда видели с синяком под глазом или с разбитой губой. Мы как будто договорились между собой никогда не касаться этой темы, и все придерживались этой договоренности. Для меня это было важно.

– Он тебя бьет, Джеймс? – прошептала Руби.

Я не мог ей ответить, прежде всего потому, что она казалась такой понимающей, такой настоящей. При том, что дело было совсем не в этом. Я только хотел ей объяснить, почему так ужасно себя вел, а за это я на сто процентов отвечал сам, какой бы угнетающей ни была моя ситуация.

– Это не важно, – запоздало ответил я. Мой голос снова осип, и мне пришлось опять откашляться. – Так или иначе, родители увидели в тебе опасность. Они заметили, как ты для меня важна. Гораздо важнее, чем эта проклятая фирма.

Что-то во взгляде Руби переменилось. Он стал таким пронзительным, что у меня возникло чувство, будто она смотрит мне прямо в душу. Нет никакой возможности что-то от нее утаить – и в этот момент стало ясно, что я и не хочу от нее ничего скрывать. Родители были правы, беспокоясь. Руби представляла собой опасность для них и моего будущего, которое они распланировали.

Я не мог поверить, что понял это только сейчас.

Я был влюблен в Руби Джимайму Белл.

То, что я чувствовал к ней, было всеобъемлющим и всесильным и не могло никуда исчезнуть, как бы я ни старался это игнорировать. За последние недели я очень хорошо это понял. Руби прокралась в мою жизнь, все в ней запутала и заслужила место в том хаосе, который учинила.

Мне все равно, против кого я должен выступить, и мне все равно, если отец выставит меня на улицу. Лидия как-то спросила, стоит ли Руби таких нервов. Я был во власти моего окружения и думал, что она того не стоила. То было самое глупое решение, какое я когда-либо принимал, и я сам себя ненавижу за то, что так оттолкнул Руби. Я знаю, что не могу вернуться назад и отменить то, что было сделано, но я должен хотя бы попытаться.

– Ты права, я действительно не знаю, чего хочу от жизни. Для меня всегда было предопределено, что я буду делать и что мне позволено. Иногда казалось, что я беспомощен в этом сценарии, написанном специально и в котором я ничего не могу изменить.

Руби что-то тихо пробормотала.

– После того, как отец застукал нас, он сорвался. Для него даже вопроса такого не стояло, чтобы я проводил время с кем-то, не соответствующим его планам.

При этих словах она едва заметно вздрогнула, и я тотчас взял ее руку и уже не выпускал.

– Я думал о том, какое будущее нас ждет, и видел только одни проблемы. Родители у меня тираны, когда речь идет о жизни их детей. И ты… ты тогда сказала, что готовишь себя для успешной карьеры. Я не мог вынести мысли, что отец может встать у тебя на пути только потому, что его не устраивает, что ты вместе со мной. Я боялся, потому что знал, что ничего не смогу поделать. Я не смог бы защитить тебя от него.

Сердце у меня бешено билось. Я и сам знал, что выглядел несчастным идиотом, но хотел быть с ней честным, любой ценой.

– Ты завоюешь мир, Руби. И ты должна быть вместе с человеком, чья семья примет тебя с распростертыми объятиями. Но такого я не мог предложить. Я вообще ничего не мог тебе предложить, кроме кучи проблем, к которым я не знаю, как подступиться.

Руби молча смотрела на меня, а я не смел дышать. Я был даже готов к тому, что она сейчас встанет и, ничего не сказав, выйдет из комнаты. Я знал, что заслужил это. Но Руби не делала подобной попытки. Вместо этого она прильнула ко мне и поцеловала в губы.

Я был так озадачен, что даже не ответил на ее поцелуй.

– Ах, Джеймс, – пробормотала она, высвободив свою руку из моей и положив ее мне на грудь – туда, где билось мое сердце. – Ты… слабоумный идиот.

О’кей, на это я не рассчитывал.

– Зачем ты ломаешь голову над будущим, когда у нас есть настоящее? – тихо спросила она.

– Потому что ты заслуживаешь лучшего. Мое будущее обречено быть дерьмовым. Твое нет.

Она крепко сжала ладонями мои щеки.

– Это неправда, – проникновенно прошептала она. – У тебя столько же возможностей, как и у любого другого. Тебе только надо воспользоваться ими, Джеймс.

Мне нравится, как она произносит мое имя. Ее голос так мягко обволакивает все его звуки, что хочется просто закрыть глаза и попросить повторять его снова и снова.

– Почему ты мне просто не сказал правду? – спросила она, качая головой. – Вместо того, чтобы отталкивать без объяснения.

В ее глазах я видел боль, вызванную моим поведением. Я закрыл ладонь, лежащую на моей груди, своей рукой и сцепился с ней пальцами.

– Мне очень жаль, Руби. Я действительно думал, что нам будет лучше поодиночке.

– Что-то это не ощущалось как лучше, – хрипло прошептала она. – Ты просто меня игнорировал и преподнес мне самый резкий отказ в истории человечества.

– Боже мой, Руби. Прости.

Я закрыл глаза. Не знаю, что я буду делать, если она меня не простит. Если она решит, что та боль, которую я ей причинил, слишком велика. Если она больше никогда не сможет быть со мной так же близка, как сейчас.

Я стиснул ее руку, прижал к сердцу, которое бешено билось, и не смел поднять на нее глаза.

– Джеймс, – сказала Руби. Она начала высвобождать свою руку, а мне хотелось ее удержать, но я знаю, что у меня нет на это права. Если Руби захочет уйти, я должен отпустить. Но затем я почувствовал ее пальцы в волосах. Она нежно их гладила.

Не знаю, сколько мы так лежали, но у меня не хватило смелости шевельнуться – из-за страха испортить момент. Самое лучшее чувство на свете – ощущать близость Руби. Ради этого я мог бы отказаться от всего. Не знаю, почему мне потребовалось так много времени, чтобы понять это.

– Джеймс, – снова пробормотала Руби спустя какое-то время. – Все хорошо. Я простила тебя.

Я сделал глубокий вдох, чтобы пробормотать еще одно извинение, но замер, когда до меня дошло значение ее слов. Я открыл глаза. Руби немного отстранилась и застыла в этой позе.

– Что? – хрипло спросил я.

– Все хорошо. Я тебя прощаю, – медленно повторила она, поглаживая меня по груди. – Это не значит, что я забыла, как ты себя вел. Если ты еще раз устроишь мне такое… – Она пожала плечами. Когда я увидел ее осторожную улыбку, то от нахлынувшего облегчения оказался почти без сил. Я обнял ее, привлек к себе и беззвучно пробормотал ей в губы:

– Я не буду. Я больше не буду, обещаю.

Потом я поцеловал Руби.

Я попытался показать тем самым, как сильно был ей благодарен и как хотел разделить с ней все те чувства, что бурлили во мне. Руби перекатилась на меня, и я крепко держал ее. Она дразнила языком и водила им по моей губе, которая все еще болела. В порыве страсти я обхватил язык Руби губами, отчего она начала задыхаться.

Не знаю, как мы пришли к этому, но в эту секунду я чувствовал себя так, словно мог летать. Руби простила меня. Она простила меня и хочет остаться в моей жизни.

В следующий момент она начала расстегивать мою рубашку.

– Что ты делаешь? – хрипло спросил я.

– Раздеваю тебя.

Она дошла до последней пуговицы, пока перед ней не открылся полный вид на голый торс. Она прикусила губу и потрогала мой живот сперва робко, потом чуть смелее. Взгляд, с каким она пожирала мое тело, заставил меня с благодарностью вспомнить о тех многочасовых тренировках, которыми я доводил себя до изнеможения весь последний месяц.

Когда Руби наклонилась и начала целовать живот, я резко втянул воздух. Потом вдруг почувствовал ее язык совсем низко и приподнялся на локтях:

– Что ты делаешь?

Она посмотрела на меня из-под полуопущенных век.

– Разве это не то, что делают парочки, когда мирятся?

– А мы парочка?

– Ну уж моим бонусным другом ты точно не будешь. Такой мне не нужен.

Я ухмыльнулся:

– Бонусным другом?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Как может человек с таким высоким IQ, как у тебя, со всей серьезностью произносить словосочетание «бонусный друг»? – пробормотал я, забавляясь, и получил удар в солнечное сплетение, вызвавший у меня болезненный стон. – Мне больше нравилось, когда ты использовала для этого язык.

Еще один удар, и она снова поднялась, пока ее лицо не поравнялось с моим.

– Ты действительно считаешь, что тебе уже можно быть таким наглым?

Казалось, мое колотящееся сердце того и гляди разорвет грудную клетку. Руби села на меня сверху, ее торс плотно прижался к моему, и пуговки блузки слегка царапали мне кожу. Стояк был такой, что в брюках стало больно, и я на мгновение приоткрыл глаза, когда Руби задвигала бедрами. Боже…

Я хочу ее.

Я так ее хочу, как никогда еще никого не хотел.

– Я стану для тебя всем, что ты пожелаешь, – хрипло сказал я, ручаясь за каждое слово. – Другом, бонусным другом, всем. – Мне все равно, что скажут родители или что будет потом. Руби права: у нас есть сейчас. И я больше ни секунды не мог отрицать своих чувств.

– Действительно всем? – шепнула она.

– Всем, – повторяю я и пробираюсь руками вверх по ее бедрам. В зеленых глазах Руби что-то вспыхнуло. Когда я провел большими пальцами по внутренней стороне ее бедер, она тяжело задышала. Победная улыбка отразилась у меня на губах. Она безумно чувствительна. Я повторил это прикосновение, на сей раз пробираясь еще выше. Руби закрыла глаза. Она прекрасна со своими волнистыми волосами, длинными темными ресницами и в этой ее хорошенькой блузке с бантиком под воротником. Мне так и хочется потянуть за эту черную ленточку, но я не отваживаюсь. Если мы сейчас действительно перейдем на новый уровень, то следующий шаг должна сделать она.

Словно прочитав мои мысли, Руби вплотную наклонилась к моему уху. Она обвела губами ухо сверху вниз и зажала мочку зубами. Мое тело резко отреагировало на нее: я весь покрылся мурашками, а от возбуждения закружилась голова. Она продолжила возбуждать меня все сильнее, ведя дорожку поцелуев вниз.

Я исторг тихое проклятие.

Руби удивленно спросила:

– Тебе не нравится?

– Нравится. – Голос стал хриплый и осевший от желания. – Нравится.

Я хотел дать ей время и не торопить, я хотел быть терпеливым и вести себя как джентльмен, но… я больше не мог. Я хотел ей показать, что она со мной делает. Дрожащими руками я сильнее обхватил Руби, впился в губы. Она издала ошеломленный стон, а я вывернулся и положил ее под себя. В тот момент, когда я прижался к ней своим напряженным членом, она начала задыхаться и вцепилась в мою спину. Я понимал, что если она уже сейчас такая… Я не мог дождаться, когда же окажусь внутри.

В следующие секунды она стянула рубашку с моих рук и бросила ее на пол. Руби ласкала мою спину, сперва неуверенно, а потом она прошлась ногтями по позвоночнику вниз, пока не дошла до ягодиц и крепко их не сжала.

– Черт, Руби, – прорычал я.

– Мне так давно хотелось этого, – ответила она и сделала хороший шлепок. Я посмеялся ей в шею и в отместку слегка укусил. Она обвила меня обеими ногами и еще крепче прижала к себе. Боже, я думал, что пропал.

Я немного отстранился и потянулся пальцами к ленте под воротником блузки. Стал медленно стягивать ее и неотрывно смотрел Руби в глаза. Она тяжело сглотнула и как загипнотизированная следила, как я расстегиваю пуговки. Она села, чтобы я смог стянуть блузку с плеч. Я не знал, куда бросил ее, потому что не сводил с Руби глаз. Свет уличного фонаря бросил пару светлых полос на нежную кожу и на бюстгальтер телесного цвета. У Руби чудесное тело, гибкое и мягкое, с пышной грудью. В школе она всем видом давала понять, что точно знает, чего хочет. Кажется, в постели точно так же, и от этих мыслей у меня пересохло в горле.

Я поднялся и оставил несколько поцелуев на декольте. Я зажал ее груди и начал поглаживать их, отчего она стала задыхаться. Мне хотелось поскорее сбросить с нее остальную одежду и утонуть в ней, но я сдерживался.

Это наш первый раз. Я хочу, чтобы мы оба годы спустя помнили, как нам было хорошо.

Итак, я взял себе время на изучение ее тела. Я попробовал каждый кусочек кожи на вкус, ласкал и сжимал грудь Руби. Я продвигался дальше вниз и проводил губами по ребрам. То, как она задыхалась или напрягалась, и есть учебное пособие по ее телу. Когда я дошел до пояса брюк, она зарылась пальцами мне в волосы. Я бросил на нее вопросительный взгляд. Я весь был в ее власти, она одна решала, что будет дальше.

– Продолжай, – еле слышно шептала она.

Больше мне ничего не надо.

Сперва я снял ее туфли, потом носки. Руби смотрела на меня, на губах была легкая улыбка. Я расстегнул брюки и помог стянуть их с ног. Теперь она лежала передо мной в одном белье, и я задержал дыхание. Не знаю, чем я это заслужил. Я понятия не имел. Может, это то, что люди называют кармой. По принципу: Эй, в твоей жизни все дерьмово? Вот, за это ты получишь самую лучшую девушку в мире. Она простит тебя и даст себя раздеть, хотя ты этого и не заслуживаешь.

Что-то вроде того.

Не важно, по какой причине Руби позволила мне все это делать, я собирался показать ей, как сильно влюблен.

Я наклонился и поцеловал ее ноги. Теперь уже можно было не думать, а только чувствовать. Я обеими руками обвел бедра. Мягко гладил ее бока, скользил рукой по животу к краю трусиков. Дыхание Руби стало учащенным и тяжелым.

Продолжай, – эхом звучало в моей голове. Я продолжил. Я зацепил пальцами края трусиков и стянул их. Она лежала передо мной голая, и я был больше не способен ни о чем думать. Не медля ни секунды, я стал целовать ее живот, спускаясь все ниже. Когда я достиг губами нужного места, Руби издала громкое проклятие. Она снова зарылась пальцами мне в волосы, но я не знал, то ли она хочет оттянуть мою голову от себя, то ли прижать ближе. Я целовал ее. Когда я задействовал язык, она начала извиваться, и я положил руку ей на живот, чтобы удержать. Мне было приятно, как она царапала кожу моей головы и тем самым давала знать, как ей приятнее и с какой интенсивностью. Когда ее дыхание участилось, а ноги напряглись, я запустил в нее палец. Я двигал им медленно и равномерно. Уже очень скоро Руби выкрикнула мое имя и выгнулась подо мной.

Я продолжил ласкать ее и целовать, пока охватившая нас дрожь не ослабела. Она совсем не дышала, когда я наконец отделился от нее и поднялся чуть выше. Волосы ее были растрепаны, а щеки залиты румянцем. Она смотрела в потолок, и ей потребовалось несколько минут, чтобы дыхание нормализовалось.

Потом она обвила меня руками и улыбнулась.

– Ты непременно должен сделать это еще раз, – сказала она.

Я улыбнулся ей в ответ и в тот же момент решил однажды провести целую ночь с головой между ног Руби.

– Вот где истинное место твоему наглому и дерзкому языку.

Я смотрел на нее, качая головой и легко целуя ее в губы. Руби не допустила того, чтобы этот поцелуй остался поверхностным. Напротив, она привлекла меня к себе и проникла своим языком мне в рот. Я был ошарашен тем напором, с каким она целовалась. Кажется, ей самой понравился собственный вкус на моих губах. Она обняла меня одной ногой. Жаркие мурашки пронизывали все мое тело, и я стонал у нее во рту и двигал бедрами, вызывая тихое восклицание. В следующий момент ее руки уже были на моем поясе. Движения неровные, ими руководила страсть. Мне страшно понравилось видеть Руби в таком состоянии. Да любому бы понравилось.

Расстегнув мои брюки, она хотела спустить их вниз, но я вспомнил о важном.

– Момент, – пролепетал я и достал из заднего кармана портмоне. Я открыл его и нашел презерватив. Положил резинку в изголовье и затем снял брюки и носки. Бросил все это на пол у кровати и снова оказался над Руби. Я просунул ладонь ей под спину и расстегнул бюстгальтер. Помог ей сбросить его, и между нами не осталось никакой ткани. Руби тихо стонала, когда я положил ладонь ей на грудь и начал ее гладить.

Мне нравилось, как она реагирует на каждое мое прикосновение. Я еще никогда не был с такой девушкой, как она. Ее реакции так возбуждали, что я еле сдержался. Когда она запустила руки внутрь боксеров и начала гладить мои ягодицы, я едва не потерял рассудок.

– Как ты хочешь? – прошептал я, дойдя губами до лица Руби. Я убрал прядь волос с ее лба и очертил пальцами подбородок. Каждым своим прикосновением я хотел показать, как много она для меня значит.

– Прямо так, – прошептала Руби и нежно погладила мою спину. Я кивнул и потянулся к упаковке. У меня тряслись руки, когда я натягивал презерватив. Руби приподнялась на локтях и следила за каждым моим движением с любопытством. Недолго думая, я взял ее руку и вложил в нее член. Он вздрогнул, и Руби посмотрела на меня своими темными глазами. Я осторожно начал двигать ее руку вверх и вниз. Она тяжело сглотнула. Я отпустил, и она начала проделывать то же самое сама, сначала сдержанно, потом чуть увереннее. Когда она нажимала на правильное место, я от наслаждения задыхался.

– Руби… – шептал я.

В следующий момент она отпустила меня и легла. Ее темные волосы были разбросаны по белой подушке веером, зеленые глаза сверкали, как во сне, когда я накрыл ее своим телом и занял место между ног. Это происходило почти само собой, я входил в нее и замирал, в то время как Руби стонала подо мной. У нее там было невероятно тесно, но достаточно влажно, так что я отважился осторожно продвинуться вперед. Я дотронулся до ее щек, лаская большим пальцем нижнюю губу перед тем, как приникнуть к ней ртом. Я целовал медленно и с чувством, в то же время осторожным толчком проникал внутрь. Как раз в этот момент Руби немного изменила положение – и сопротивление ослабло. Я утопал в ней, и мы стонали уже оба. Какая-то мысль хотела пробиться на поверхность моего переполненного чувствами сознания, но я не мог ей помочь. В голове больше не было места. Она полна только Руби, ее вкусом, ее жаром, ее искренней любовью. Я снова подался вперед, и Руби с трудом перевела дыхание. Она обвила меня одной ногой, а я держал ее бедра.

Ощущения были так прекрасны, что я жалел, что мы не сделали этого раньше вместо того, чтобы выкладывать камни на пути друг у друга. Я впивался пальцами в бедра и удерживал ее на месте, находя более-менее правильный ритм. Руки Руби были на мне, она подалась вперед и поцеловала мою грудь, встречно отзываясь на каждый мой толчок, как будто не могла насытиться мной вдоволь. Со мной происходило то же самое. Мне было так сладко, что с трудом давалось контролировать свои движения.

– Ты дрожишь, – прошептала она и начала гладить спину. Она держалась за мои плечи, когда я целовал ее за ухом и медленно входил все глубже.

– Потому что я должен быть паинькой.

– И это тот Джеймс Бофорт, который во время секса ломает кровати с водяными матрасами? – спросила она не дыша.

Я укусил ее шею.

– Я же тебе говорил, это была не водяная кровать.

Руби проигнорировала мои слова и обвила меня второй ногой. Она двигала бедрами, и я проникал в нее все глубже. Я стонал, и словно само собой мое тело следовало ее непрямому требованию. Я прикрыл ладонью затылок Руби и крепко держал ее, чтобы она не ударилась головой об кровать. И после этого вошел в нее жестче и быстрее, чем до этого. Руби поцарапала мою спину, и каждое ее прикосновение способствовало тому, что я все больше терял контроль. Скоро спинка кровати начала биться об стену, и уже было нельзя сдерживать звуки, которые рвались из груди. Дыхание Руби участилось, ногти впились мне в кожу. Я должен был видеть, что с ней происходит.

– Смотри на меня, – сказал я, задыхаясь.

Она исполнила мое желание. Связь между нами была так сильна, как никогда. Я уже не мог отвести взгляд, и Руби, кажется, тоже. Мы двигались в такт, словно были созданы для этого. Я проталкивался в нее, снова и снова, пока не попал в какую-то точку, из-за чего она издала громкий стон. Ее мышцы сжались вокруг меня, и вдруг это стало нестерпимо. Кровать скрипела недостаточно громко, чтобы перекрыть наши крики, и мы вместе пришли к кульминации. Мой мир взорвался, и от него остался универсум из разноцветных звезд и огней, в котором есть место только для Руби.

30

Руби

– Сказала бы раньше. – Джеймс провел пальцем вдоль моего позвоночника, и меня охватила дрожь.

– Зачем?

Я лежала головой на его груди и рассеянно поглаживала жесткий пресс. Наши ноги переплелись, и мы все еще были голые, правда, Джеймс набросил на нас одеяло.

– Я был бы тогда осторожнее, – забормотал он и прижался губами к моим волосам.

– Я думаю, тебя бы это отпугнуло, и ты бы сбежал.

– Не сбежал бы. Я просто был бы осторожнее.

Я запрокинула голову и посмотрела ему в лицо. Между бровями у него пролегла вертикальная складка, придав озабоченный вид.

– Но я не хотела ни осторожности, ни нежности.

Уголок его губ слегка приподнялся, и в глазах появился темный блеск. Но исчез он так же быстро, как и появился.

– Может, я бы подумал о смене локации. Нельзя терять девственность в комнате общежития на скрипучей кровати.

Я возмущенно приподнялась. На долю секунды взгляд Джеймса остановился на моей груди, но потом он сразу же перевел его.

– Эй! Если уж терять девственность, то где же еще, как не в Оксфорде.

Он, смеясь, покачал головой. В следующую секунду придвинулся ближе, пока я не упала на него. Он обнял меня и прижал к своему горячему телу.

– Ты сумасшедшая, Руби Белл.

Разве что чуточку, мысленно поправила я.

Но все ощущалось очень правильно. Джеймс и я – может, для нас это никогда не будет просто, и, может быть, отец Джеймса и впредь станет делать все для того, чтобы я исчезла из жизни его сына, но я готова бороться за Джеймса. То, что возникло между нами, – нечто особенное. Отныне я знаю это, и по тому, как он смотрит на меня и как дотрагивается, я вижу, что он чувствует то же самое. У нас все получится. Еще никогда и ни в чем я не была так уверена.

– А как это было у тебя? – спросила я немного погодя, не глядя ему в глаза.

– Хм?

Я была сосредоточена на узоре, который чертила на его животе.

– Я имею в виду… как у тебя было в первый раз?

Он шумно выдохнул, и его живот просел у меня под рукой.

– Тебе в самом деле интересно?

Теперь я все-таки подняла на него глаза:

– Конечно.

– О’кей. Мне стукнуло четырнадцать, я был пьян и опозорился.

– Четырнадцать? – О боже, звучит так, будто у него уже четырехлетний опыт. Лучше мне не думать о том, со сколькими девушками он переспал, чтобы быть настолько хорошим в сексе.

– Я поспорил с Рэном. Это длилось минуты две и нисколько мне не понравилось.

– Тогда ты не слишком подходящая персона, чтобы раздавать советы об удачной дефлорации, – тихо заметила я.

– Надеюсь, тебе твой первый раз понравился больше.

Я поцеловала его в грудь.

– Уж это точно.

Я не понимаю, как, но для меня было совершенно естественно лежать с ним здесь. Как будто я на своем месте. Я уже много недель не чувствовала себя так хорошо, и даже эта легкая, пульсирующая боль между ног не тяготила. Я действительно так думала: это было превосходно. И я не могла бы представить себе лучшего места и лучшего момента для этого.

– Сегодня утром ты казалась совершенно потерянной, – вдруг сказал Джеймс, разом погасив мою эйфорию.

– Собеседование прошло просто отвратительно, – пролепетала я.

Его губы касались моего лба.

– Преподаватели идиоты. Я думаю, это у них такой прием – намеренно ставить абитуриентов в тупик. Ты наверняка была крута. – Он говорил это с такой уверенностью, что я почти в это поверила. Но только почти.

– На самом деле нет. На один вопрос я ответила абсолютно неправильно. Я сразу заметила, что им не понравилось то, что я ответила.

– Почему?

Я поведала ему о своем провале утром.

– Как я уже сказал, это у них такой прием, я даже не сомневаюсь. Не думай об этом. Если уж ты не поступишь в Оксфорд, то кому тогда поступать?

Сама я была далеко не так в себе уверена, но как приятно вообще с кем-то говорить об этом. Прежде всего, потому, что Джеймс знал, как много для меня значит Оксфорд.

– Спасибо тебе за эти слова.

Вместо ответа он поцеловал мои губы. Мне стоило особых усилий не потеряться в пространстве, а поднять голову и спросить:

– А как у тебя прошло?

Он пробормотал что-то невнятное, и на лице опять возникло то выражение, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила о фирме, об Оксфорде или о его будущем. Безнадежность, вот как можно описать это выражение. И от этого стало больно.

– Поговори со мной, – пролепетала я.

Джеймс ответил мрачным взглядом. В конце концов он сдался и набрал в грудь воздуха.

– Я знаю, что Оксфорд для тебя важен, поэтому мне трудно говорить об этом именно с тобой, но… Я этот здешний цирк нахожу абсолютно дурацким.

Я старалась не чувствовать себя задетой. Не у всех одинаковые мечты и цели. То, о чем говорил Джеймс, не имело никакого отношения ко мне, а только к нему самому.

– Когда я был утром на собеседовании… Я просто пропускал все это мимо себя. Как черно-белый фильм, который прокручиваешь вперед и в котором ты единственный, кто не суетится и не двигается с места.

– Если ты действительно не хочешь здесь учиться или взять на себя фирму родителей, то чего бы тебе хотелось делать больше всего?

Он покачал головой, и я заметила панику.

– Вот только не спрашивай.

– Почему же нет? – Я гладила его по щеке и чувствовала, какая шершавая у него кожа. Проступала щетина, которую утром он уже наверняка сбривал. При этом Джеймс, я уверена, неотразим с темной дымкой волос.

– Ты была права, когда говорила, что я сам не знаю, чего хочу от жизни. Я вообще не задумывался о том, что бы мог делать, потому что, если я разрешу себе мечтать, будет только тяжелей.

Он все еще думал, что у него нет шанса самому решать, как должна выглядеть жизнь. Да и как он мог думать иначе, если его ждало наследство, которое ляжет на плечи тяжелым грузом.

– Мечты важны, Джеймс, – прошептала я.

– Тогда ты и есть моя мечта.

У меня на миг перехватило дыхание, но я быстро поняла, что это была лишь вялая попытка отговориться и не реагировать на то, что я сказала.

– Это не работает, к сожалению.

Он криво усмехнулся:

– Да было бы и слишком просто к тому же.

– Чего же тебе хотелось бы? Что тебя больше всего воодушевляет?

Над этим ему пришлось некоторое время думать. Я почувствовала, как он вдруг напрягся, и поцеловала его в грудь, как бы говоря, что все хорошо и что ему не надо торопиться.

– Я спорт люблю, – начал он издалека. – И литературу. Искусство. Хорошую музыку. О, и острую еду. Острую азиатскую еду, если уж быть точным. Я бы поехал в Бангкок и все там перепробовал на уличных торговых точках.

Я улыбнулась, уткнувшись в его кожу:

– Наподобие жареной саранчи?

– Вот-вот. – Напряжение медленно отступало.

– Но все это вроде бы из области возможного.

– Это вещи, которые люди предпринимают в отпуске. Это не может рассматриваться как жизненная цель.

Я наглаживала нежные круги по его животу.

– Это только начало. Ты можешь все это делать, когда перестанешь стоять на пути у самого себя.

Джеймс ничего не ответил.

Мне в голову пришла одна идея. Я решительно встала и начала искать на полу свое белье. Оно находилось рядом, отброшенное не так далеко, и я влезла в трусики, а потом в бюстгальтер. Я увидела на стуле у письменного стола серую толстовку Джеймса. Надела ее и стала осматривать стол.

– Что ты делаешь? – спросил Джеймс. Я взяла черную записную книжку с тисненой витиеватой буквой «Б» и ручку перед тем, как повернуться к нему. Он тоже встал и начал натягивать боксеры.

– Мы сейчас напишем список, – ответила я и забралась с записной книжкой в постель.

Джеймс посмотрел вопросительно. Я похлопала по кровати, показывая ему место рядом с собой. Постель была еще теплая, и запах Джеймса окружал нас. Недоверчиво поглядывая на меня, он медленно приблизился. Матрас просел под его тяжестью, когда он сел рядом.

Я перелезла через него и включила ночник у кровати. Затем раскрыла на коленях записную книжку.

– Всякий раз, когда мне плохо, я составляю списки. Это мне еще в детстве помогало сохранять ясную голову. Даже если все проходило не так уж гладко, – объяснила я. – Я нахожу себе вдохновляющую цитату или помечаю вещи, которые непременно должна сделать или которые впоследствии хочу изменить в мире. – Я подняла ручку вверх. – Обычно я использую разноцветные ручки, но уж обойдемся тем, что есть.

Недоверие в его взгляде растаяло, и он улыбнулся.

– Ты хочешь сделать такой список для меня?

Я кивнула:

– Может, он тебя тоже замотивирует.

Он посмотрел на пустую страницу записной книжки и наконец кивнул:

– О’кей.

Улыбаясь, я начала писать. Наверху посередине витиевато вывела: Сделать. Подчеркнула этот заголовок волнистой линией. Потом написала: 1. Поехать в Бангкок. Выжидательно посмотрела на Джеймса:

– Что напишем дальше?

Он задумчиво потер подбородок.

– Это может быть все, что угодно, – напомнила я ему.

– Я хотел бы играть в лакросс, – наконец тихо произнес он.

– О да, – пробормотала я и записала второй пункт списка. Рядом нарисовала маленькую клюшку для лакросса и трико Джеймса с номером 17. Когда я снова подняла глаза, то заметила в его взгляде такую теплоту, что у меня перехватило дыхание.

– Так, что дальше?

Ему опять потребовалось время, чтобы подумать. Я не хотела его торопить и терпеливо ждала.

– Больше читать, – сказал он. – Выйти за рамки программных произведений.

– А что ты обычно читаешь?

– Специализированную литературу, которую дает отец. Биографии успешных предпринимателей. – Он нахмурился. – Но есть ведь и много другого. Например, я хотел бы попробовать прочитать мангу. – Он многозначительно улыбнулся мне.

– Я могла бы тебе составить рекомендательный список, – сказала я, отвечая на его улыбку.

– Я бы все из него немедленно прочитал.

Я ухмыльнулась и написала: 3. Больше разножанровых книг.

– Что еще?

Джеймс сглотнул.

– Я хотел бы, конечно, заниматься чем-нибудь профессионально, тем, что осуществимо. Я не знаю, что бы это могло быть и возможно ли это вообще, но… – Он пожал плечами. Такое впечатление, что он пытался сказать больше, но не разрешил себе этого. Я отложила ручку и обняла его. Нежно погладила большими пальцами теплую кожу и наклонилась, чтобы поцеловать. Он закрыл глаза и тихо вздохнул.

– Все возможно, Джеймс, – прошептала я и снова ровно села. Взяла ручку и написала: 4. Найти область для профессиональной реализации. После этого задумчиво посмотрела на свой труд.

– Не хватает еще одного пункта, – сказал Джеймс и забрал у меня записную книжку, ручку и начал что-то писать. – Готово, – пробормотал он, держа результаты своей работы перед собой.

Я подползла вплотную к нему, так что наши голые бедра соприкоснулись, и прочитала то, что он написал.

5. Руби.

Я замерла, глядя то на список, то на Джеймса.

– Когда ты со мной, возникает такое чувство, что я могу все, – сипло признался он. – Поэтому, если этот список сделает меня счастливым, ты точно должна быть в нем.

Я не знала, что сказать. И только забралась к нему на колени и обвила руками шею. Мы вместе упали на подушки, слившись губами и держа в руках его мечты.

31

Джеймс

Самой лучшей ночи моей жизни когда-нибудь суждено было закончиться. Мы с Руби пытались продержаться, но в четыре часа утра все же заснули, чтобы спустя три часа вскочить в испуге, что мы проспали и что родители уже ждут ее под дверью. К счастью, это была ложная тревога, но и времени у нас все равно осталось не так уж много.

Мне оказалось непостижимо тяжело отпустить Руби в ее комнату. Я не хотел с ней расставаться, то и дело привлекал к себе и целовал так, будто больше не увижу по меньшей мере месяц. При том что уже сегодня утром мы должны были увидеться в школе, а может, и вечером, если мне удастся улизнуть из дома. Шансы очень даже благоприятные: то, что меня пригласили в колледж Св. Хильды, было для моего отца равносильно оскорблению. Он даже предлагал, чтобы мы с Лидией поменялись местами, потому что она получила приглашение в Баллиол. Такие слова, как «позор» и «бестолочь», все еще не давали мне покоя. Я не думаю, что ему будет интересно, как прошли собеседования.

За мной приехал Перси. Он взял у меня чемодан и поместил его в багажник «Роллс-Ройса», потом мы заехали за Лидией. Водительская ширма была поднята, громкоговоритель отключен. Кажется, у него не осталось сил со мной беседовать. А мне это оказалось только на руку, и я мог еще раз посмотреть список Руби. Не знаю, насколько реалистично то, что в нем стоит, но он хотя бы напоминал мне о вчерашней ночи.

Я надел серую толстовку, которую утром носила Руби, и приятный запах окутал меня. Было чувство, что и на языке все еще остался ее вкус, и я покрылся гусиной кожей, вспоминая, как она стонала мое имя. Я непременно хочу все это повторить. И лучше всего немедленно.

Лидия, сев в машину, сразу заметила, что во мне что-то изменилось. Прищурившись, она осмотрела меня сверху вниз и снизу вверх. Потом по ее лицу расползлась понимающая ухмылка:

– У тебя такой вид, будто ты провел веселую ночь.

Она слишком хорошо меня знает.

Я снова сложил листок со списком и сунул его в портмоне. Он заменил там карточку с надписью «да пошел ты», которую я порвал и выбросил еще в общежитии.

– Я получу какие-нибудь подробности?

Вопрос удивил. Хотя Лидия недавно и рассказала мне про мистера Саттона, мы все-таки были не настолько откровенны друг с другом по части личной жизни.

Я посмотрел на нее с недоверием:

– С каких это пор тебе интересно, чем я занимаюсь ночами?

Она пожала плечами.

– С тех пор, как ты обжимаешься с Руби.

Слово «обжимаешься» показалось мне совершенно неподходящим для того, что было между мной и Руби.

– Во-первых, кто сказал, что я провел ночь с Руби? И во-вторых, ты ее терпеть не можешь.

Лидия закатила глаза.

– Во-первых, я не дура. А во-вторых, она мне нравится, если она нравится тебе. Очень просто.

– Это хорошо. Поскольку я думаю, что в будущем ты будешь видеть ее не только в школе.

Лидия раскрыла рот.

– Ты это серьезно?

Я ничего не мог поделать с улыбкой, которая расползлась по моему лицу. В следующий момент Лидия хлопнула меня по руке:

– Не верю! Джеймс!

– Что такое?

– Если папа об этом узнает, то свихнется, – сказала она, мотая головой. Ее рука теперь лежала на моем предплечье. Лидия нежно пожимала его. – Но выглядишь ты счастливым. Я рада за тебя.

Я не знал, что это будет именно так. Я не знал, каково это – быть влюбленным. И что одна только мысль о Руби заставит мое сердце биться чаще. Мне так хотелось приказать Перси, чтобы он ехал прямиком к ней, потому что я боялся не выдержать без нее больше ни секунды.

– А что это, собственно, с Перси? – неожиданно спросила Лидия, как будто прочитав мои мысли. Она говорила, понизив голос и кивнув в сторону кабины.

– Понятия не имею.

– Он меня даже не спросил, как все прошло, – пробормотала она.

– Можешь рассказать мне, – предложил я, но Лидия поморщилась.

– Ты такой странный, когда влюблен.

Я только скорчил гримасу.

Остаток пути мы провела в согласном молчании. Лидия смотрела в свой телефон, а я в окно и думал о минувшей ночи. Когда мы приехали, я обошел машину, чтобы помочь Перси с чемоданами. Он остановил меня движением руки и строго осек.

– Идите в дом, мистер Бофорт. – Так резко последний раз он разговаривал со мной, когда мне было семь и я пролил колу на новое заднее сиденье. Перси смотрел то на меня, то на Лидию, потом тяжело сглотнул и повернулся к чемоданам. Мы с Лидией растерянно переглянулись и поднялись по ступеням к двери.

– Что это с ним? – прошептала Лидия, хотя он уже давно нас не слышал.

– Понятия не имею. Ты разговаривала с папой со вчерашнего дня?

Она отрицательно помотала головой, и я, открыв дверь, вошел вместе с ней в холл. Лидия положила сумку на столик возле двери; тут Мэри, одна из наших домработниц, вышла в холл. Увидев нас, она побледнела. Я не успел поздороваться, как она развернулась и убежала в сторону гостиной. Мы с Лидией опять переглянулись. Вместе пошли по холлу в ту комнату, куда убежала Мэри.

У камина расположился папа. Он сидел к нам спиной, но я видел, что в руке у него стакан со светло-коричневой жидкостью, хотя время было даже не обеденным. Огонь в камине тихо потрескивал, и Мэри что-то пробормотала ему перед тем, как снова исчезнуть.

– Папа? – окликнул я.

Он повернулся, лицо его привычно не выражало никаких эмоций. Несмотря на это, меня охватило недоброе предчувствие, когда я заметил круги у него под глазами.

– Садитесь. – Он указал рукой на диван, обитый зеленым бархатом, а сам пошел к креслу рядом.

Я не хотел садиться. Я хотел знать, что тут, черт возьми, произошло. Лидия села, а я, остановившись у входа, выжидательно смотрел на отца. Он поднес стакан ко рту и опрокинул в себя остаток виски. После чего отставил стакан.

– Сядь, Джеймс. – Это приказ, а не просьба. Но я не мог сдвинуться с места. Напряжение было слишком велико. Что-то произошло, я это сразу почувствовал, как только вошел в дом.

– Где мама? – спросила Лидия. В ее голосе все еще звучала наигранная радость, как будто она хотела смягчить атмосферу между отцом и мной. А ведь при этом она и сама должна чувствовать, что здесь что-то не то.

– У вашей матери случился инсульт.

Отец сидел, откинувшись на спинку кресла, руки были на подлокотниках, одну ногу он закинул на другую так, что лодыжка оказалась на колене. Выражение лица было каменное. Неподвижное. Как всегда.

– Это… что… как ты сказал? – начала заикаться Лидия.

– У Корделии случился апоплексический удар. – Он произнес эти слова заученно. – Она умерла.

Лидия закрыла рот ладонями и всхлипнула. Мне казалось, что я не совсем здесь присутствую. Мой дух отделился от тела, и я наблюдал за этой сценой как будто со стороны.

Отец продолжал говорить, но я понимал лишь отдельные слова.

Лопнул сосуд… приехали слишком поздно… больница… ничего больше нельзя было сделать.

Его рот шевелился, но слова смешались с жалобными всхлипываниями Лидии. К этому присоединился еще один шум. Учащенное и громкое дыхание.

Я думаю, оно исходило от меня.

Я прижал руку к груди, пытаясь его подавить. Но это не сработало. Я дышал все быстрее, но, кажется, не получал достаточно кислорода. Все те советы, которые я узнал из интернета на случай паники, не помогали. Мое тело переключилось в режим автопилота, и я почувствовал, как на коже проступил холодный пот.

Мама умерла.

Она умерла.

Отец не менялся в лице. Может, это какая-то плохая шутка? В качестве наказания за то, что меня не пригласили в Баллиол.

– Когда? – с трудом произнес я. Кружилась голова. Пол под ногами шатался. Мне нужно было за что-то ухватиться, но я не знал, как приказать дыханию, чтобы оно возобновилось.

Отец смотрел на меня, взгляд его оставался непроницаем.

– В понедельник, во второй половине дня.

Сердце мое! Оно в любой момент могло остановиться или взорваться в грудной клетке. Сперва я не воспринял то, что сказал отец, потому что был слишком занят тем, чтобы не остаться без воздуха в легких. Однако после пары вдохов я осознал значение его слов.

Понедельник, вторая половина дня.

Сегодня среда.

– Погоди, дай сообразить, – прошептал я дрожащим голосом. – У мамы случился инсульт два дня назад, а ты говоришь нам об этом только сейчас?

Не следовало задавать ему этот вопрос. Надо было подойти к сестре и обнять ее. Чтобы вместе поплакать. Но это не показалось хорошей идеей. У меня по-прежнему оставалось такое чувство, что все это на самом деле происходило не со мной – с кем-то другим, кто на время захватил власть над моим телом, а мне только и оставалось, что наблюдать. Беспомощно и непонимающе.

Отец барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Я не хотел, чтобы вы завалили собеседования.

Я не могу объяснить то, что произошло после этого. Мне в голову как будто ударила молния. В следующий момент я бросился на отца и нанес ему удар кулаком в лицо. Удар был таким сильным, что кресло опрокинулось, отец упал, а я упал на него. Лидия издала пронзительный крик. Что-то разбилось об пол. Мой кулак еще раз обрушился на безразличную физиономию отца. Кровь брызнула из носа, а костяшки в руке захрустели. Повсюду вокруг нас валялись осколки. Мой кулак горел, кровь билась в нем, но я все равно замахнулся для следующего удара.

– Джеймс, прекрати! – завизжала Лидия.

Кто-то схватил меня сзади и оторвал от отца. Я боролся против этой крепкой хватки как дикий зверь. Я хотел поквитаться с отцом. За все.

Отец с помощью Лидии поднялся с пола. Из носа и из разбитой губы текла кровь. Он потрогал лицо и посмотрел на окровавленные ладони. Потом взглянул на Перси.

– Уведите его отсюда, пока он не успокоится.

Перси развернул меня и потащил через холл. Руки его так прочно обхватывали мою грудную клетку, что я не мог сделать ни одного вдоха. Он протащил меня по холлу, при этом мы наткнулись на комод, и снова что-то упало на пол и разбилось. Только снаружи Перси ослабил хватку. Я бросился назад в дом.

– Мистер Бофорт, прекратите, – сказал Перси и потянулся ко мне. Я отшвырнул его руки и толкнул в грудь.

– Прочь с дороги, Перси.

– Нет. – Голос у него был твердым, и пальцы прочно вцепились в ткань моей куртки.

– Он скрыл это от нас. Ты скрыл, – выдавил я. И снова его толкнул. – Моя мать умерла, а ты мне этого даже не сказал. – Слова были на вкус как кислота, и вдруг всюду началось жжение – во рту, в горле, в груди и в глазах. Мир расплылся передо мной. – Моя мать умерла.

Глухая боль стремительно распространилась по телу. Было так больно. Я думал, что не выдержу этого. Я упал на колени и все еще не мог как следует вздохнуть. Надо прекратить это. Я должен заставить эту боль замолчать.

Руки у меня дрожали так сильно, что сползали с форменной куртки Перси. В следующий момент я развернулся и пошел в сторону гаража.

– Мистер Бофорт!

Я отмахнулся. Перси шел за мной следом. Ноги сами привели меня к машине. Я достал из кармана дрожащими руками ключ и распахнул дверцу. В глазах начало темнеть, казалось, в любую секунду я мог упасть. Ну и пусть. Просто все безразлично. Я завел машину. Перси встал прямо перед ней. И на это тоже плевать. Я нажал на педаль газа, и он в последний момент успел отскочить. Я сорвался с места, скрипя шинами, вытирая при этом рукой мокрые от слез щеки.

32

Руби

В дверь позвонили как раз в тот самый момент, когда я вытаскивала из башни Дженга очередной деревянный блок. Я вздрогнула, и из-за этого вся башня обрушилась. Мама, папа и Эмбер рявкнули на меня, и я тихо чертыхнулась.

– Из следующего круга ты выбываешь, – сказал мама, потирая руки. Она из всех нас лучший игрок и почти никогда не проигрывает.

После того, как я отчиталась перед семьей о поездке и показала им на ноутбуке маленькое слайд-шоу об Оксфорде, мы все вместе поужинали и решили устроить игровой вечер. Это был третий круг Дженги – и я уже дважды проиграла. Я признала свое поражение и встала. Пока остальные принялись выстраивать новую башню, я направилась к двери. Глаза у меня полезли на лоб, когда я увидела, кто там стоял.

– Лидия?

Вид у нее был совершенно подавленный. Щеки красные, глаза опухли. Я сделала шаг ей навстречу, но она сразу подняла руку, чтобы остановить:

– Джеймс здесь?

Я отрицательно помотала головой.

– Нет. Что случилось? – с тревогой спросила я.

Лидия, казалось, не слышала ничего толком. Она достала из кармана мобильный и набрала номер перед тем, как поднести его к уху. Я вышла к ней на крыльцо в носках и взяла под руку:

– Что случилось?

Она лишь замотала головой.

– Си? Это я, – заговорила она вдруг. – Джеймс не у тебя?

Когда Сирил на другом конце трубки что-то ответил, на ее лице отразилось огромное облегчение:

– Слава богу.

Я снова услышала голос Сирила на другом конце, но не разобрала, что он сказал. Что бы то ни было, лицо Лидии снова омрачилось.

– О’кей. Нет, я приеду. – Он ответил что-то еще, и Лидия нахмурилась. – Да. Пока.

Она уже хотела развернуться и бежать к машине, прислонившись к которой стоял Перси. У него тоже был тревожный вид, и меня начало подташнивать.

– Лидия, да что же стряслось, – повторила я.

Она остановилась:

– Я не могу…

– Давай я поеду с тобой, – внезапно сказала я.

Она открыла рот от удивления.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Я жестом попросила подождать. Забежав в дом, я сунула ноги в сапоги, схватила пальто и шарф, который мне связал папа. Крикнув своим, что ненадолго убегаю, сняла ключ с крючка у двери. На бегу обматала шарф вокруг шеи. Казалось, Лидия хотела меня остановить, но сил на это у нее не было.

Не говоря ни слова, она села в машину. Я поздоровалась с Перси, который мне скупо кивнул, и тоже села в машину. Лидия сидит на том месте, которое обычно занимает Джеймс. Взгляд у нее стеклянный, она теребит подол красного пальто. Я бы взяла ее за руку, но не отваживаюсь.

– Предложение остается в силе. Если тебе захочется поговорить, я тут, – тихо сказала я.

Лидия вздрогнула, как будто я прикрикнула на нее. Неожиданно в глазах ее замерли слезы. С каждой секундой становилось все больше не по себе. Должно быть, что-то случилось, что она так подавлена. Внезапно в голову пришла страшная мысль. Я посмотрела наверх. Красный индикатор не горит, это означает, что Перси нас не слышит. Я немного наклонилась вперед:

– С ребенком все в порядке? – шепотом спросила я.

Лидия бросила панический взгляд в сторону кабины водителя, но перегородка была закрыта. Тогда она снова повернулась ко мне.

– Да, – ответила она осипшим голосом. – Мы дома… – Лидия осеклась, судя по всему, раздумывая, как много она может открыть. – Поссорились.

С тех пор, как вчера ночью Джеймс рассказал о своем отце, я могу представить, что в доме Бофортов означает слово «ссора». По телу пробежали мурашки.

– Джеймс в порядке? – прошептала я, не в силах справиться с паникой в голосе.

Лидия беспомощно пожала плечами:

– Сирил говорит, что да.

Следующая четверть часа длилась вечность. Я впилась пальцами в собственную куртку, пытаясь не свихнуться от тревоги. Я не знала, что все это может означать, а Лидия избегала моего взгляда и лишь рассеянно поглаживала живот. Время от времени она сильно моргала, как будто борясь со слезами. Один раз завибрировал ее телефон. Она прочитала сообщение и поджала губы. По ней отчетливо было видно, что она не хочет разговаривать.

Когда мы приехали к Сирилу, Лидия выскочила из машины и быстрым шагом пошла к двери дома. Она поскользнулась на обледеневших ступенях, и я в последний момент успела подхватить ее за локоть. Она тихо пробормотала «спасибо».

Сирил уже стоял в дверях. Когда Лидия подошла к нему, он распахнул объятия.

– Вы только посмотрите, кто почтил нашу вечеринку своим присутствием.

Он обнял ее, а она безвольно стояла, как манекен, позволяя делать с собой что угодно. Вскоре Сирил отцепился от нее и заметил меня.

– Да ты привела с собой «плюс один». Как мило. – Последние слова он произнес таким тоном, что не возникло никаких сомнений в их противоположном смысле. После этого он отошел в сторону, и мы вошли. Уже здесь можно было услышать музыку, которая играла в другом конце дома. Сирил все еще обнимал Лидию за плечо. Интересно, знает ли он, что произошло, или ему просто хватает воспитания не говорить об этом с Лидией.

Мы пересекли холл, через который я выходила в прошлый раз. Теперь в галерее не было гостей, вся вечеринка, судя по всему, проходила в зале. Когда мы вошли, нас встретила громкая музыка, я осмотрелась. Народу было не так много, как в прошлый раз. На самом деле вечеринка была вполне сносной. Не знаю, почему, но это вызывало во мне еще более сильную тревогу. Пара незнакомых мне людей танцевали в нижнем белье посередине комнаты. Алистер сидел на диване и обжимался с татуированным здоровенным типом. Дальше у стойки с напитками я обнаружила Кеша, который посмотрел на эту парочку, прищурившись, и залпом осушил стакан.

В затылке у меня начало неметь… и тут я увидела Джеймса. Он сидел на диване вблизи бассейна. Плечи мои окаменели при взгляде на него. Выглядел он совершенно разбитым. Волосы растрепаны, рукава рубашки закатаны, и на его серой толстовке – той толстовке, которая прошлой ночью была на мне, я заметила несколько красных пятен. Сердце ушло в пятки.

И только я хотела к нему пойти, как увидела, что он подался вперед. Он склонился низко над столом, зажал пальцем одну ноздрю, а через вторую занюхнул белое вещество. Я раскрыла рот. Неужели он сейчас…

Белокурая девушка, которая показалась мне смутно знакомой, вылезла из бассейна и пошла к Джеймсу. Она поманила его к себе пальцем. Он встал, склонив голову набок. Она преодолела последние метры до него и остановилась. Потом подняла руки и начала расстегивать на нем рубашку. Девушка, которая лапала Джеймса, Элейн Эллингтон. Холодная дрожь пробежала по моей спине, и я почувствовала болезненное покалывание в желудке. Я застыла.

– Давно он так? – спросила Сирила Лидия.

– С самого обеда. Кажется, совершенно отключился.

Лидия издала шипящее проклятие. Оба продолжили говорить, но я ничего не слышала из-за гула в ушах. Элейн стащила рубашку с плеч Джеймса, и она упала на пол. Затем переключилась на ремень.

Довольно.

В этот момент ярость перекрыла мой страх перед водой. В несколько шагов я оказалась около них.

– Какого черта ты тут делаешь? – набросилась я.

Джеймс повернул ко мне голову, но он как будто не видел меня.

Он казался совершенно чужим. Лицо его словно окаменело, зрачки были такими огромными, что занимали почти всю радужку глаз, и я не могла больше увидеть ее необыкновенную бирюзовую голубизну. Щеки у него стали бледные, а глаза красные.

Это не мой Джеймс. Это тот тип, которым он был несколько месяцев назад, тот тип, что подкупал людей деньгами, тусовался с друзьями и укладывал девушек в кровать одну за другой. Это тот тип, который ничего не чувствовал и которому все безразлично.

– Джеймс, – прошептала я и взяла его за руку. Кожа у него была ледяная.

На секунду что-то вспыхнуло во взгляде. Что-то темное и глубокое, и кажется, что оно пожирало его изнутри. Он вздохнул, ненадолго закрыл глаза – и когда снова открыл их, холодно произнес:

– Тебе здесь нечего делать, Руби.

– Но я…

Не слушая, он повернулся и прыгнул в бассейн. Громкий плеск заставил меня вздрогнуть. Мелкие капли воды попали мне на лицо, и я сделала шаг назад. Элейн и еще несколько гостей, которые были в нижнем белье, прыгнули за Джеймсом в воду. Среди них был и Рэн. Он гоготал, снова выныривая и обрызгивая Джеймса. Тот, ухмыляясь, вытряхнул воду из волос.

Всё здесь насквозь фальшивое. Мне так хотелось бы поговорить с Джеймсом, но из этого ничего не выйдет по разным причинам. Меня не отпускал страх опять оказаться у воды, и кроме того, я думала, что в таком состоянии он вряд ли что-то поймет. Джеймс казался таким безучастным. Как будто мир пронесся мимо него, оглушил и захватил с собой.

Элейн плыла к Джеймсу. Он поплыл обратно, пока не добрался до бортика, и она с улыбкой последовала за ним. Сердце у меня колотилось все быстрее. Я не понимала, что здесь происходит. Под водой я видела их расплывчатые очертания, и она прижималась к Джеймсу. Она стояла между его ног, наклонялась к нему и что-то шептала на ухо. Оба казались давно знакомыми друг другу. Как будто это происходило с ними не впервые. Все это заставило меня занервничать, я не могла сдвинуться с места. Джеймс взял ладонями лицо Элейн и поцеловал ее.

Во мне что-то разбилось. Мелкие осколки стекла проникли в грудную клетку, прокладывая себе дорогу внутрь, пока я совсем не перестала дышать.

Внезапно кто-то положил руку на мое плечо.

– Ну, вот тот Джеймс Бофорт, которого я знаю, – прошептал Сирил мне на ухо.

Я хотела сказать: Но не тот, которого знаю я.

Ты понятия не имеешь, какой он на самом деле.

Он мой друг, чтоб ты знал, тупая ты дурища.

Но это не так. Будь Джеймс Бофорт моим другом, он бы этого не сделал. Будь он моим другом, он бы пришел ко мне, а не топил свою боль в алкоголе и наркотиках со странными приятелями. Будь он моим другом, язык той другой девушки не ласкал бы его шею.

Я развернулась и поскользнулась на мокром полу, но успела удержаться. Как можно быстрее я пошла через дом. Мои шаги стучали по гулкому огромному помещению. Прочь отсюда, как можно скорее. К сожалению, я не верила, что где-то на свете есть место, где я смогла бы забыть о том, что сейчас произошло.

– Руби! – закричала Лидия вдогонку. Я остановилась и посмотрела через плечо. Когда я увидела ее в таком отчаянии, то почувствовала муки совести.

– Мне правда очень жаль, что ваша семейная ситуация такая безнадежная, – выпалила я дрожащим голосом. – Но я не могу. Не могу так, не могу после того, как… – После того, как что? После того, как я думала, что мы все это преодолели? После того, как мы переспали? Этого я не могла ей сказать. Не сейчас.

– Ты ему нужна. – Она смотрела с мольбой.

У меня вырвался горький смех, и я запрокинула голову, чтобы разглядеть потолок. Этот дом такой декадентский. Золото, куда ни глянь, бесчисленные картины маслом, дорогие античные вазы – вещи, которые за секунду потеряли для меня всякую ценность. Я повернулась и продолжила свой путь, пока наконец не оказалась у выхода. Лидия еще какое-то время кричала мне вслед, но я ее больше не слышала.

Когда тяжелая дверь за мной захлопнулась, мне показалось это очень символичным.

На миг я действительно подумала, что отношения между мной и Джеймсом возможны, если мы и вправду этого захотим. Но теперь мне стало кое-что ясно.

Я никогда не стану частью его мира.

К сожалению, я поняла это только сейчас, когда было уже слишком поздно.

Слово благодарности

Очень много людей принимали участие в создании Save me, и я хотела бы их поблагодарить.

Моего мужа Христиана, который всегда был рядом, готовый помочь советом и делом, и постоянно меня приободрял.

Джерома Шойрена, который поступал в Оксфорд и помог мне с материалом.

Моих подопытных читательниц Лауру Янсен, Айви Беко и Саскию Вейель, чьи замечания были бесценны.

Ким Нину Оккер, официальную книжную крестную мать Руби и Джеймса, за ее заразительный энтузиазм и дни совместной работы.

Моих подруг Люси Каллис и Марен Хаазе, которые всегда были готовы выслушать и с которыми жизнь казалась намного радостнее.

Моих агентов Гезу Вайс и Кристину Лангенбух, которые выступили для меня большой поддержкой.

Моего редактора Стефанию Бабли за общие построения, за выслушивание прихотливых озарений, за то, что ради меня ей пришлось разобраться с музыкальным направлением кей-поп, и за плотную работу над текстом. Кроме того, бесконечная благодарность всей команде издательства LYX, в частности, Рузе Келава и Симону Деко, которые дали мне возможность написать эту новую серию.

И в заключение благодарю всех читателей за то, что они взяли в руки книгу. Вы чудесные, и мне жаль, что мы подошли к концу… К счастью, у истории Руби и Джеймса есть продолжение!

Content

Мона Кастен
Спаси меня

1 Руби

2 Джеймс

3 Руби

4 Руби

5 Джеймс

Руби

6 Джеймс

Руби

7 Джеймс

Руби

8 Руби

9 Джеймс

10 Руби

11 Джеймс

Руби

12 Руби

13 Руби

14 Руби

15 Руби

16 Джеймс

Руби

17 Джеймс

18 Руби

19 Руби

20 Руби

21 Руби

22 Джеймс

23 Руби

24 Руби

Джеймс

25 Руби

26 Руби

27 Руби

28 Руби

29 Джеймс

30 Руби

31 Джеймс

32 Руби

Слово благодарности