Тем, кто хочет знать

ТЕМ, КТО ХОЧЕТ ЗНАТЬ

Политическая драма в двух частях с прологом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л ю д м и л а  Г а е в а я, 36 лет.

С т е п а н  Г а е в о й — ее отец, старший сержант.

Ю д ж и н  Э л л и к о т — сержант войск США, 25 лет; спустя тридцать с лишним лет — канзасский фермер.

Б а р б а р а — его дочь, 29 лет.

С т и в е н — его сын, лет под сорок.

К э т р и н  М а р в е л л, 38 лет.

С е ш е н с — профессор-литературовед, за пятьдесят лет.

Р а й с — из видных сотрудников американской разведки.

Г и ф ф о р д — его подчиненный.

В эпизодах

П р е д с е д а т е л ь, ведущий пресс-конференцию.

О с т р о н о с а я  ж у р н а л и с т к а.

П о ж и л о й  р е п о р т е р.

М о л о д о й  р е п о р т е р.

А д м и н и с т р а т о р  о т е л я.

О ф и ц и а н т к а.

О ф и ц и а н т.

ПРОЛОГ

9 мая 1945 года. Ночь. Берлинский пригород Карлсхорст. Мы не видим здания, где только что подписан акт капитуляции гитлеровского рейха. Но мелодия «Катюши» доносится оттуда: духовой оркестр играет на банкете, устроенном советским командованием. Полосы света льются на государственные флаги СССР, США, Англии, Франции. Ю д ж и н  Э л л и к о т, американский сержант, разглядывает здание. Появляется  С т е п а н  Г а е в о й. На гимнастерке слева — медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», справа знаки ранений: красная и золотистая ленточки.

Э л л и к о т (Гаевому). Эта сити… ест… Карлхорт?

Г а е в о й (выделяя букву «с»). Карлсхорст.

Э л л и к о т (записывая). Какой стрит?

Г а е в о й. Цвизилленштрассе, семнадцать. Говорите по-английски.

Э л л и к о т (обрадован). Знаете английский?

Г а е в о й. Перед войной преподавал в школе.

Э л л и к о т (уважительно). Учитель. А я сын фермера. Штат Канзас. (Козыряет.) Сержант Юджин Элликот. Из группы сопровождения генерала Спаатса. (Смеется.) Сейчас потягивает русскую водку на банкете.

Г а е в о й. До банкета генерал Спаатс от имени Соединенных Штатов скрепил капитуляцию гитлеровцев. (Подает руку.) Степан Гаевой. Тоже сержант.

Э л л и к о т. Старший, вижу.

Г а е в о й. Теперь выше не поднимусь. Демобилизуют.

Э л л и к о т. И меня! (Хлопает его по плечу.) Из Москвы?

Г а е в о й. Из Донбасса. Донецкий угольный бассейн.

Э л л и к о т. Уголь. А у нас пшеница. За канзасскую пшеницу хорошо платят. (Смеется.) Наследство получу неплохое. Хотя дед в мои годы был еще кроппером.

Г а е в о й. Кроппер. (Смущенно.) Не понимаю.

Э л л и к о т. Все, что имеет кроппер, принадлежит владельцу земли.

Г а е в о й. Батрак, понятно. А у меня дед был шахтером. И отец шахтер…

Э л л и к о т (о ленточках на гимнастерке). Почему цвета разные?

Г а е в о й. Красный — значит, рана легкая.

Э л л и к о т. Где ранили?

Г а е в о й. Сперва на Волге.

Э л л и к о т. Сталинград?

Г а е в о й. Южнее. Вторую уже под Варшавой заработал. (Заметив шрам на шее американца.) А вас где зацепило?

Э л л и к о т. На ярмарке. (Смеется.) Да, да. Один… здоровенный подонок своего сынишку избивал. Я пытался унять. Он меня и полоснул. «Станешь отцом, — сказал, — не так еще колотить будешь».

Г а е в о й. Стал отцом?

Э л л и к о т. Сыну шестой год. Стив. (Показывает снимок.) Ни разу на него руку не поднял.

Г а е в о й (показывает снимок). Люда. Три года.

Оба рассматривают фотоснимки.

Э л л и к о т. Подрастут — поймут, какое событие видели их отцы здесь, в Карлос… Карлсхорсте восьмого мая…

Г а е в о й. Уже девятое.

Э л л и к о т (посмотрел на часы). По вашингтонскому времени до девятого еще пять часов двадцать две минуты.

Г а е в о й. По московскому уже девятое. Два часа тридцать восемь.

Э л л и к о т. Что ж, в Берлине можно по московскому. (Переводит стрелки.) Вы столько крови пролили… Наша дивизия, честно говоря, без потерь дошла до Эльбы. Немцы отступали.

Г а е в о й. Все равно, война есть война.

Э л л и к о т. А мир есть мир.

Г а е в о й. Ваш Стив и моя Люда не должны больше знать войны.

Э л л и к о т. И не будут! Люди стали понимать многое.

Г а е в о й. «Закурите трубку мира и живите впредь, как братья». Помните, ваш знаменитый поэт Лонгфелло, «Песнь о Гайавате».

Э л л и к о т. Насчет поэтов я, учитель… (Извинительный жест.) Но про трубку мира согласен. (Оживился.) Мы должны с вами обменяться… чем-нибудь. Ведь встретились здесь, где… где…

Г а е в о й. Где мир начало взял.

Э л л и к о т. Хорошо сказано! «Где мир начало взял». (Снимает часы.) Вот, на память.

Г а е в о й. Нет, Юджин. В такой момент не часами надо меняться. И не зажигалками. Вот вам самое дорогое. (Дает ему фото дочери.)

Э л л и к о т. А я вам — карточку моего Стива! (Надписывает карточку.) Мой адрес.

Г а е в о й. Я своего не знаю. Наш городок фашисты дотла спалили. Мои в эвакуации, на Урале.

Э л л и к о т. Жаль. Я бы вам написал из Канзаса. (Грустно.) Хотя меня могут на японцев послать. Мы еще воюем.

Г а е в о й. Знаю.

Э л л и к о т. А вы нам поможете?

Г а е в о й. Верховный главнокомандующий со мной не советовался. (Лукаво.) Но мне почему-то кажется…

Духовая музыка смолкла. На банкете провозглашают тост.

Г о л о с  с о л д а т а. Товарищ старший сержант! Срочно к майору!

Г а е в о й. Иду… Ну, Юджин… (Рукопожатие.)

Слышатся заключительные слова тоста: «За нашу общую победу!» Оркестр играет туш. Аплодисменты.

Э л л и к о т. Никогда не забуду тебя, учитель. (Обнимает Гаевого и смотрит вслед.)

З а т е м н е н и е.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД

Прошло более тридцати лет. Вашингтон. Летний день. Комната уютной квартиры, вроде гостиной. За кофе беседуют  Р а й с, Г и ф ф о р д  и  С т и в е н  Э л л и к о т. Райсу, работнику ЦРУ, за сорок. Гиффорду, его подчиненному, лет пятьдесят. Стивен чем-то напоминает отца, которого мы видели в Берлине. По-мужски обаятельный, он сейчас крайне напряжен и даже не пытается скрыть это. Иногда говорит быстро, словно боится, что его оборвут. К своему кофе так и не притрагивается, хотя неоднократно берет в руки чашку.

Г и ф ф о р д (перед ним бумаги, но он, не заглядывая в них, деловито инструктирует Стивена). Послезавтра Людмила Гаевая узнает, что ей разрешен выезд в гости на ферму вашего отца. Сообщат ей в Миннеаполисе. Она там в порядке научного обмена, в Миннесотском университете.

Р а й с. В котором когда-то недоучились вы, Стивен. Уйма удобных для вас совпадений, прямо как в скверном детективном фильме. Не расслабляйтесь, однако, — вам предстоит разыграть для русской дамы далеко не примитивный сценарий.

С т и в е н. Но я учился на естественном, а не на литературном.

Р а й с. Зато вы журналист. А какой газетчик не мечтает пролезть в литературу. Женщинам импонируют писатели.

Г и ф ф о р д. Разрешите продолжать?

Райс кивает.

Гаевая — гость кафедры славистики и русской литературы, руководитель профессор Сешенс. Она пробудет в Штатах еще тридцать два дня. Запомните, Элликот: всего тридцать два дня.

Р а й с. Странно, Стивен. Почему отец не поделился с вами радостью? Гаевая сразу же написала ему. Он пригласил ее на ферму. А вам ни слова.

С т и в е н. Я давно не звонил.

Р а й с. Странно, что он не позвонил вам. Тогда, в Берлине, если бы русского не вызвало начальство, ваш отец от полноты чувств провозгласил бы трехлетнюю Людмилу и вас помолвленными. Он смотрел на все через розовые очки. Даже более розовые, чем русский. (Гиффорду.) Продолжайте.

Г и ф ф о р д. В Москве, в своем научно-исследовательском институте, Гаевая формально специализировалась на американской поэзии первой половины двадцатого века. Но в действительности ее интересует та поэзия, которую называют рабочей. Особенно совсем неизвестный поэт Магил, который…

Р а й с. Гиффорд, воздержитесь от литературных оценок. (Стивену.) Вам подскажут, какими поэтами придется подзаняться, чтобы не показаться Гаевой сухарем. (Кивнул Гиффорду.)

Г и ф ф о р д. Покойный поэт Магил, разумеется, был членом Коммунистической партии. Гаевая ухватилась за его стихотворение «Тем, кто хочет знать». И выдвинула ряд гипотез. Первая. Стихотворение по требованию властей опубликовано якобы в сокращенном виде. Вторая…

Р а й с. Дамочка сама расскажет ему, чем ее пленили стишки Магила. Не так ли, Стивен?

С т и в е н (механически). Конечно.

Р а й с. Важно другое. Ради этих стишков Гаевая помчится в Филадельфию и Нью-Йорк. В Филадельфии «великий» поэт учился в университете, в Нью-Йорке снюхался с комми. Учтите, Гаевая собирается туда прямо с фермы. Надеюсь, ее провожатым станете вы. Хотя бы как корреспондент. Хотя бы.

С т и в е н (пытается вставить слово). Но…

Р а й с. Но если она не обрадуется такому интересному спутнику, значит, вы провалили операцию. Ведь вы вместе пробудете на ферме целых шесть дней. (Гиффорду.) Дальше.

Г и ф ф о р д. В Миннесотском университете Гаевая дружна с магистром Кэтрин Марвелл.

Р а й с. Темная лошадка. Огорчительно. Нельзя, однако, рассчитывать на сплошные поддавки. Правда, Стивен?

Стивен молча кивает.

Г и ф ф о р д. Кэтрин Марвелл помешана на советском поэте Владимире Маяковском. Готовит работу о переводах его стихов в Штатах. С Гаевой она подружилась в Москве три года назад. Ничего подозрительного тогда в Москве наши не заметили.

Р а й с. Поверхностная информация. Тогда в моде были идиллии о детанте. Кой-кого загипнотизировало слово «разрядка». Это убаюкало наших в Москве. А поклонница Маяковского провела на даче у Гаевой пять уик-эндов!

Г и ф ф о р д. Простите, сэр: четыре.

Р а й с. Тоже достаточно, чтобы подобрать отмычку к брошенной мужем дамочке. Нет, я ей в досье не поставлю плюс. Вообще, все эти слависты и русисты… (Махнул рукой.)

Г и ф ф о р д. Вам еще не успели доложить, сэр: Кэтрин Марвелл начала учить группу аспирантов русскому языку.

Р а й с (Стивену). Вот видите.

Г и ф ф о р д. Попечительский совет, конечно, не утвердил ассигнований. Тогда она — на добровольных началах.

Р а й с. На общественных — наслышалась в Москве.

Г и ф ф о р д. Во вступительной лекции сказала… Цитирую но магнитозаписи: «Меня радуют аспиранты, связывающие свое научное будущее с русским языком. Диалоги между двумя великими странами насущно необходимы».

Р а й с. «Диалоги». Еще они обожают словечки «обмен» и «контакты». Бред! У этих аспирантов никаких перспектив. Учителя русского нашим школам не потребуются. Родители школьников знают о Советском Союзе не больше, чем о Марсе. Мы заложили в них заряд недоверия ко всему русскому. Они не жаждут пичкать своих детишек русским языком. Он нужен только горстке бизнесменов. (Улыбается.) Ну и нам с вами… Дальше.

Г и ф ф о р д. Перехожу к личной жизни Гаевой. По оценке московского корреспондента газе…

Р а й с (резко). Какая Элликоту разница, кто нас информировал!

Г и ф ф о р д (смешался). Простите. (Стивену.) Она замужем девять лет. Ее муж…

Ж е н с к и й  г о л о с (из невидимого нам селектора). Мистер Райс, вас к телефону.

Райс идет к горке с посудой.

Извините, я… мне не разрешено переключать на вас. Прошу — ко мне.

Р а й с (Гиффорду). Продолжайте. (Идет к двери.) Ничего нового для меня вы ему не скажете. (Уходит.)

Г и ф ф о р д. Муж Гаевой, Дмитрий Локотков, старше жены на шесть лет. Закончил химико-технологический институт. Служит в закрытом исследовательском учреждении. Специальность — борьба с отравляющими веществами. Но… (Впервые улыбнулся.) Успешнее всех с отравляющими веществами борются обычно те, кто сам их изобретает. Согласны?

Стивен не отвечает, он поглощен собственными мыслями.

Согласны?

Стивен поспешно кивает.

Знакомые находили брак Гаевой счастливым. Запомните, находили. Летом прошлого года в отношениях супругов образовалась трещина. Вблизи дачи утонул их единственный сын, семи лет. Гаевая тогда была в Москве, а Локотков отпустил сынишку одного на реку. И с тех пор между супругами замечают отчужденность. В этом году, например, она уехала на курорт одна. Впервые… (Неожиданно.) Элликот! При мистере Райсе вы слушали меня более внимательно. Вам ведь необходимо зафиксировать все в памяти.

С т и в е н (раздраженно). Возможно, не так уж необходимо! (Спохватился.) Извините! Я внимательно слушаю.

Г и ф ф о р д. Допустим. Отношениям Гаевой с мужем придается особенное значение. После смерти матери в 1976 году ни одного близкого родственника у нее не…

Возвращается оживленный  Р а й с.

Р а й с. Везучий вы, Стивен! С таким дьявольским везением после операции с Людмилой окунитесь в коммерцию — сразу в миллионеры выскочите… (Серьезно.) В Москве от инфаркта отдал богу душу академик Лебедев. (Гиффорду.) А он…

Г и ф ф о р д (Стивену). Член-корреспондент Академии наук Лебедев был директором института, где служит Гаевая.

Р а й с. И вроде благоволил к ней?

Г и ф ф о р д. Информация по этому поводу более локальна, сэр: к теме диссертации Гаевой он относится очень положительно.

Р а й с. Относился.

Г и ф ф о р д. Считал, что Гаевая верно сконцентрировала внимание на поэтах Магиле, Милли Джонсон и Каунти Коллене.

Р а й с. А кто из видных коллег Гаевой не поддерживает ее изысканий?

Г и ф ф о р д. Прежде всего… (Впервые заглядывает в записи.) Прежде всего доктор филологических наук Соковнин. Высказывался по этому поводу в журнале «Вопросы литературы».

Р а й с. Вам опять повезло, Стивен. Именно Соковнин, которого не греет тема Гаевой, занял пост Лебедева. Представляете, как это отразится на настроении вашей подопечной?

С т и в е н (механически). Конечно.

Р а й с. Нельзя ждать, пока Гаевой сообщат об этом из Москвы. (Гиффорду.) Пусть узнает горькую новость на ферме. Только не от Элликота.

Г и ф ф о р д (Стивену). Выглядело бы белой ниткой.

Р а й с (Стивену). Призовем на помощь вашу уважаемую газету. Отец выписывает ее?

С т и в е н. По-моему, нет.

Р а й с. Типично для его отношения к сыну. Газету будут высылать на ферму вам. И Гаевая прочтет в ней о смерти Лебедева и назначении Соковнина. Ничего удивительного: оба — американисты. (Гиффорду.) Так?

Г и ф ф о р д. Безусловно. Лебедев много писал о Драйзере. А Соковнин… (Заглядывает в записи.) Соковнин — о Фолкнере.

Р а й с. Смерть Лебедева несомненно опечалит Людмилу. Возвышение Соковнина — еще больше. (Стивену.) Вы должны это обыграть… Русские обычно с горя тянутся к спиртному. Вам-то не следует особенно налегать. Но и трезвенника из себя не стройте.

Г и ф ф о р д. Русские, как и мы, подозрительно относятся к непьющим. Особенно в компании.

Р а й с (Стивену). Казус «Лебедев — Соковнин» для вас опять-таки неожиданный козырь. Постучите по дереву.

С т и в е н (угрюмо). Я несуеверный.

Р а й с. Поделитесь этим с Гаевой. Женщинам приятны небанальные черты в мужчинах. (Гиффорду.) Дальше.

Г и ф ф о р д. Информировать Элликота пока больше не о чем.

Р а й с (Стивену). Информация усвоена?

С т и в е н. Да, сэр.

Р а й с. Никаких неясностей?

С т и в е н. Никаких, сэр.

Р а й с. Вам надо оказаться на ферме раньше Людмилы. Она до субботы не приедет. А вы будете там в четверг. Приятный сюрприз старику. Не слишком балуете его визитами?

С т и в е н. Мы не виделись… года полтора.

Р а й с. Сынок не из нежных. Значит, в четверг.

С т и в е н (после паузы). Извините, сэр. Но я…

Р а й с (недоверчиво). Редакционные дела?

С т и в е н. Нет.

Р а й с (игриво). Прекрасный пол?

С т и в е н. Что вы!

Р а й с. А если б вас и задерживала женщина, неожиданное расставание только освежает влечение.

С т и в е н (решился). Я прошу… очень прошу освободить меня…

Р а й с. Вы понимаете, Элликот, о чем просите!

С т и в е н. Конечно… я не должен… Но…

Р а й с. К Гиффорду вопросов нет?

С т и в е н. Никаких!

Р а й с (Гиффорду). Элликот зайдет к вам во вторник. Проверьте, как он усвоил информацию. Вы свободны.

Г и ф ф о р д. Ясно. (Собрав бумаги, уходит.)

Р а й с. Вы, Элликот, берете свою просьбу назад и…

С т и в е н. Прошу вас, выслушайте!

Р а й с. Бесполезно. Если я поручу Людмилу Гаевую другому, об операции будут знать уже трое.

С т и в е н. И так знают трое. Вы, я и Гиффорд.

Р а й с. Гиффорда не считайте. Магнитофонную ленту в сейфе мы еще не берем в расчет. (По-дружески.) Послушайте, Стивен, нечему вас так пугает советская любительница американских стишков?

С т и в е н. Сэр, я не разбираюсь в женской психологии!

Р а й с. Не разыгрывайте «психологических» комедий! Инженер из Будапешта не женщина, а вы тогда с треском провалились. Счета́, правда, не постеснялись представить такие, будто всю порноиндустрию и всех девок из всех стриптизов бросили на непробиваемого венгра.

С т и в е н. С Людмилой все сложнее. Портрет малютки и поныне для отца святыня.

Р а й с. Какой там портрет! Смятая карточка.

С т и в е н. Карточку увеличили. Повесили в маминой спальне. Покойная мама боготворила девочку. Собиралась заказать какому-то художнику из Небраски портрет. Чуть ли не триста долларов!

Р а й с. Так трогательно, что я сейчас разревусь.

С т и в е н. Отец верит русским так, как… когда-то в Берлине поверил отцу Людмилы. А мама считала, что папа вернулся с войны невредимым благодаря русским войскам… Мне это смешно, но отец до сих пор сохранил… восторженность молодости.

Р а й с. Знаю, как далеко зашла его «восторженность»! Он отказался числиться в Американском легионе. Еще в шестидесятом. Видите ли, это крупнейшее объединение ветеранов войн осуществляет неугодную вашему старику «реакционную» политику. Демонстративно взял на работу политически подозрительного типа.

С т и в е н. Подозрительного?

Р а й с. Конечно! Тот сжег призывную повестку.

С т и в е н (растерянно). Отец такой… В его годы трудно переделаться. Но это не политическая платформа, нет!

Р а й с. Это отсутствие американского патриотизма.

С т и в е н. Нет, сэр! У отца все от воспоминаний молодости. Он знает о русских одно хорошее.

Р а й с. «Знает». Это мы с вами имеем право знать, что русские первыми войну не заварят. А ваш отец, и сестра, и все соседи обязаны знать одно: Москве не терпится стереть Вашингтон с лица земли.

С т и в е н. Сэр, но в сорок пятом наши солдаты видели, как русские…

Р а й с. Вы к чему клоните?

С т и в е н. Я… я не клоню… Я только, извините, опасаюсь… обидеть Людмилу Гаевую… При одной мысли об этом отец… озвереет… Он…

Р а й с (угрожающе тихо). Вы хоть на миг допускаете, что он может догадаться? Тогда я за вас ломаного цента не дам.

С т и в е н. Отец не догадается! Я не новичок.

Р а й с. На черта же вам дурацкое самоковыряние?

С т и в е н. На отцовской ферме… не удастся…

Р а й с. Чепуха. Кто вам может помешать? Сестра? Ее муж?

С т и в е н. Нет, Билла волнует только выгодная продажа пшеницы. А для сестры свет сошелся на двухлетней дочурке.

Р а й с. Вашей горячо любимой племяннице уже четвертый год.

С т и в е н. Сэр, я не справлюсь. Не могу объяснить логически, но…

Р а й с. Если нет логики, не о чем рассуждать.

С т и в е н. И все-таки прошу… очень прошу…

Р а й с. Даже не верится, что вы спасовали перед русской. Значит, в четверг вы вылетаете в Канзас.

С т и в е н (сорвался). Не полечу! Я не смогу… Мама так любила эту девочку… Не то я говорю. Я провалюсь. Вы хотели меня послать в Болгарию. Я согласен.

Р а й с (властно). Хватит. На ваше счастье, я пока еще верю, что вам удастся оставить отца в полном неведении. (Улыбается.) Он не лишит вас наследства в пользу сестры. Хотя она более нежна к старику. Не ушла с мужем в свой дом, а осталась у отца. И вам бы тоже…

С т и в е н (глухо). Я провалю операцию.

Р а й с. Забываетесь, Элликот.

С т и в е н. Вы можете растоптать меня. Выставить из редакции. В другую не возьмут — какой из меня журналист!

Р а й с. Ступайте, попрощайтесь с вашей цыганистой дамой, состоящей в законном браке с удачливым адвокатом. Не делайте испуганных глаз: он так поглощен своими удачами, что жена спокойно может принимать вас в его спальне… До отлета в Канзас у вас не так много времени. Вы полетите в среду.

Стивен встрепенулся.

В среду. Тогда у старика не будет ни малейших оснований связывать возвращение блудного сына с приездом русской. Посудите, старина, я так старательно выстраивал эту операцию. Любовно, по точечке, по черточке, как только в наше московское консульство поступила просьба о визе для Людмилы Гаевой. У меня все рассчитано. Все. А тут еще сюрприз: благоволившего к ней академика Лебедева заменил его антипод… Допускаю, вы можете сорваться на какой-нибудь детали, даже на двух, трех — пока уж очень много совпадений в нашу пользу…

С т и в е н. Поймите…

Р а й с (не слушая его). На магнитозапись особенно не уповайте. Конечно, нам не повредили бы эмоциональные возгласы русской дамы «Ах, как тяжело возвращаться в Москву!». Или в этом роде. Пусть это относится к мужу, мы уж как-нибудь… (Соответствующий жест.) Слушайте, дружище, вам же чертовски здорово удается обольщать американок. А разве твердокаменная русская дама более требовательна! Приналягте, Стив. И когда мы снова встретимся здесь, я поздравлю вас. Шутка ли, Людмила Степановна Гаевая, перспективная молодая ученая из Москвы, дочь участника сражения за Берлин, внучка шахтера-красногвардейца, выбрала свободный мир. Об этом услышат все, кто хочет знать. И у нас и, главное, в Советском Союзе. Обещайте мне, дружище… Вот еще что. Если беспартийная, но достаточно железобетонная Людмила устоит перед всеми вашими заходами, предусмотрен — на самый-самый крайний случай! — такой страховочный вариант. А именно… (Заметив, что Стивен ожил.) Пошутил. Неужели вам не ясно, что в отношении Гаевой никаких других вариантов быть не может? И не будет. Вы свободны, Элликот.

С т и в е н (глухо). До свидания, сэр. (Идет к двери.)

Р а й с. Постойте.

С т и в е н остановился.

Вот что действительно надо запомнить. Через кровь пропустить, через мозг. Паршивое сейчас время. Вот я даю вам важное государственное задание. А может быть, в эти самые минуты стукнули по черепу мою жену, чтобы сорвать с шеи платиновый медальон с электронными часами. Или мой драгоценный сынок, без пяти минут специалист по компьютерам, насилует капризничавшую, с его точки зрения, девушку. Или ваша прелестная сестра по согласованию с вашим прогрессивным родителем поджигает новехонькие, но устаревшие уборочные машины, чтобы сорвать страховку и купить новые, усовершенствованные… Тысячи «или». И в такое необычное время женщине больше всего хочется… чтобы в ней видели женщину. Не партнершу в постели. Нет, женщина хочет чувствовать, что вы увидели в ней просто слабый пол, нежное создание. Что вы не чек ей выпишете, а твердо возьмете за локоток, когда у нее по-женски закружится голова. Бабе это нужно, даже если она железная леди или конструирует ядерное оружие. Ну как, дружище, сумеете твердо взять за локоток?

Пауза.

Можете не отвечать. Вы поглощены совсем другим. Идите.

С т и в е н (с вызовом). Готов к выполнению задания, сэр. (Уходит.)

Райс наливает в чашку холодный кофе, залпом выпивает. Отодвигает стекло серванта, на что-то нажимает.

Ж е н с к и й  г о л о с (отвечает). Да, мистер Райс.

Р а й с. Эдна, теперь я могу говорить отсюда. Соедините.

Ж е н с к и й  г о л о с. Соединяю, мистер Райс.

Короткая пауза.

М у ж с к о й  г о л о с. Что за срочность, Райс?

Р а й с. Сэр, операцию «Тем, кто хочет знать» запускаю раньше на день. Биолог вылетает на пшеничные просторы не в четверг, а в среду. Рвется в бой и хочет иметь лишний день до приезда Северянки. Строго придерживаемся утвержденного плана. С поправкой, конечно, на сюрприз с инфарктом.

М у ж с к о й  г о л о с. Вы посвятили Биолога в самый крайний вариант воздействия на Северянку?

Р а й с. Хотя вы разрешили, сэр, пока воздержался. Подумал, если у Биолога будет в запасе вариант «Дешаблонизация», он, пожалуй, недостаточно твердо наляжет на основной.

М у ж с к о й  г о л о с. Котелок у вас варит, Райс.

З а т е м н е н и е.

ВТОРОЙ ЭПИЗОД

Прошло два дня. Рабочая комната Кэтрин Марвелл в университете. Здесь поставили второй стол — для Людмилы Гаевой. Л ю д м и л а  просматривает картотеку и делает выписки. Звонит телефон.

Л ю д м и л а (отвечает). Хэлло. (Улыбается.) Твоя мама, малыш, в библиотеке. Тетя Люда. Да, детка, которая из Москвы… Тебе понравилась игра «Полет в космос»?.. Ничего, я научу маму играть по правилам… Московским мальчикам? (Голос дрогнул.) Московским мальчикам тоже очень нравится играть в космонавтов… Мама позвонит тебе, малыш. (Положила трубку. Смахнув слезу, отходит к открытому окну.)

Стремительно входит  К э т р и н, несет пачку книг.

К э т р и н. Что творится! Ударница Людмила в простое. Жаль, не вызвала тебя на соревнование. Завоевала бы вымпел!

Л ю д м и л а (не повернув головы). Звонил малыш.

К э т р и н (идет к телефону). Профессор ждет тебя в три.

Л ю д м и л а (глухо). Помню.

К э т р и н (по телефону). Малыш, хэлло! Почему позвонил так рано? (Просияла.) Ну, если сильно-сильно соскучился… Что же ты для меня рисуешь?.. Для тети Люды? Хорошо, на уик-энд затащу ее к нам… Возьми в холодильнике сандвич и яблоко… Хорошо, малыш. (Положив трубку, Людмиле.) Готовит тебе рисунок. (Заметив слезы.) Люда! Опять?

Л ю д м и л а. Помнишь, Костик подарил тебе пять еловых шишек? Мал мала меньше. Сам раскрасил. (Отвернулась.)

К э т р и н. Люда!

Л ю д м и л а. Счастливая ты, Кэтти. Тебя дома ждет ребенок. Сын. А меня…

К э т р и н. Тебя ждет муж. Прекрасный муж.

Л ю д м и л а. Прекрасных мужей нет даже в поэзии. Уж мы с тобой это знаем. Поэты воспевают только прекрасных возлюбленных. Преимущественно потому прекрасных, что злая судьба разлучает их с любимыми женщинами.

К э т р и н. Одиночество — это так страшно.

Л ю д м и л а. С ребенком? Одиночество?

К э т р и н. Мне нужен муж. Хотя первый оказался… Нет я не вправе называть Эдгара подлецом. Ну, какой современный мужчина откажется от богатства? А новая жена, чтобы издавать книги Эдгара, купила издательство.

Л ю д м и л а. Тебя еще полюбит достойный человек.

К э т р и н. Уже два года жду. (Живо.) Слушай, а может быть, они ощущают, как я из кожи вон лезу, чтобы меня полюбили, и это отваживает их? Дураки, я была бы хорошей женой. Я не была замужем… Не смотри на меня так, я не шизофреничка. Да, спала с мужчиной, жили в одной квартире, родила от него, а замужем не была. Хочу замуж.

Л ю д м и л а. Не понимаю, убей меня, как ваши миннеаполисские дубы не замечают тебя. Ты такая…

К э т р и н. Замечают. Мне даже предложение было сделано. И не за стойкой бара или на тахте. Под старым вязом. Правда, засыхающим. Профессор-распорядитель агрономического отделения. Как у вас в Москве говорят, обаяшка. Мне он больше напоминает строчку Маяковского «Мужчины, залежанные, как больница…». Не смейся — он самым серьезным образом предложил мне поселиться вместе.

Л ю д м и л а. Меня другое рассмешило. Галя Крошева — помнишь, занимается Фолкнером? — предложила мне пари. Гарантирует, что ты в любом разговоре процитируешь Маяковского… Ой, прости! Каков же твой ответ профессору-распорядителю?

К э т р и н. Не ответ. Совет. «В следующий раз, Джерри, если надумаете жениться, не забудьте, пожалуйста, предварительно развестись с женой». Не очень смутился. Конспективно изложил мне ультрасовременную теорию «примата полового влечения». Я, отсталая дурочка, пыталась ему вдолбить, что сексуальная свобода равнозначна духовной неволе. Но он снисходительно отмахнулся. Он, видишь ли, агроном — и философии чужд… (Спохватилась.) Опоздаешь к Сешенсу! Скорей наводи марафет! (Достает косметическую сумочку.) Учти, профессор Сешенс, хотя при своей костлявой супруге имеет только совещательный голос, настойчиво советует аспиранткам не превращаться в синих чулков.

Л ю д м и л а. Откуда у тебя словечко «марафет»? (Пудрится.)

К э т р и н. Из словарного фонда Гали Крошевой. Но у вас никто не мог растолковать мне корни «марафета». По-моему, следует танцевать от «марафона».

Л ю д м и л а (смотрясь в зеркальце). Я заметила, ваши аспирантки и впрямь устроили марафетный марафон. На обед берут одно первое, зато на помаде и на тоне не экономят.

К э т р и н. Девушки смекнули, что и в научном мире следует показывать товар лицом. Конкуренция — дай бог! Знаешь, сколько в прошлом году у нас присуждено докторских званий? Двенадцать тысяч. А вакансий было тысячи полторы. И девушки хотят выглядеть пикантней.

Л ю д м и л а. Да, на косметику они не скупятся.

К э т р и н. А она дорожает. Но что поделаешь? Приходится подчиняться законам мясного рынка.

Л ю д м и л а (недоумевающе). Мясного?

К э т р и н. Научный «мясной рынок» — это многолюдный публичный смотр дипломированных специалисток для отбора самых-самых. Первый опыт провела национальная ассоциация историков — у них наибольшее перепроизводство. Одна наша выпускница тоже демонстрировала себя. Я спросила — как там? Разрыдалась. «Ужасная процедура! Претендентка готова юбку скинуть, только б увидели ее красивые ноги!»

Л ю д м и л а. Слава богу, у тебя штатное место.

К э т р и н. Не сглазь. Думаешь, папочка Сешенс не может в один прекрасный день смущенно объявить мне…

Входит жизнерадостный профессор  С е ш е н с. На нем легкий костюм, пиджак с короткими рукавами.

Л ю д м и л а. Извините, профессор Сешенс! Подвели часы!

С е ш е н с. Не волнуйтесь, Людмила, еще без восьми три. Но хочется сообщить поскорее радостную весть. (Предвкушая эффект.) Поездка в штат Канзас вам раз-ре-ше-на.

Л ю д м и л а. Спасибо! Действительно, радость.

С е ш е н с (Кэтрин). Смотрите, сразу расцвела. (Людмиле.) Теперь понял, почему с самого приезда у вас грусть в глазах. Внушила себе, что не разрешат. А я не сомневался. Самый закоренелый бюрократ из госдепартамента не может остаться равнодушным к вашей романтической встрече с фермером…

Л ю д м и л а. Юджином Элликотом.

С е ш е н с. Сюжет для новеллы… В агрономии я разбираюсь на уровне марктвеновского редактора, но знаю: в Канзасе убрали хороший урожай. И вас встретят радостно.

К э т р и н. Люда, в субботу ты должна вылететь.

С е ш е н с. А сегодня тем более должна посвятить меня в ход своей работы. У нас целый час. (Смотрит на часы.) Нет, только пятьдесят минут. (Кэтрин.) Экстренное заседание правления. Не из приятных. Опять придется огорчить студентов…

К э т р и н. Новое повышение платы за обучение?

С е ш е н с (Людмиле). Догадливые у меня помощницы. (Кэтрин.) Особенно круто придется тем, кто учится в кредит. Правление намерено… (Смеется.) Нет, не будем при представительнице расцветающего социализма вести обличительные для загнивающего капитализма разговоры. (Людмиле.) Кэтрин мне рассказала, как в Москве академик Лебедев регулярно интересовался ее работой.

Л ю д м и л а. И нас жучил: мало, дескать, ей помогаем!

С е ш е н с. Видите. А здесь в ответе за вас я. Знаю, вы у нас не… как бы выразиться…

К э т р и н. Не филоните.

С е ш е н с (лукаво). Но кое-кто советовал забрать вас от Кэтрин в другую комнату. Даже на другой этаж.

Л ю д м и л а. Почему? Кэтрин почти не курит.

С е ш е н с. Не в курении дело. Опасаются, вдруг Кэтрин не вам помогает, а из вас высасывает. Еще и еще о Маяковском!

Л ю д м и л а. Что вы, профессор! Кэтти собирается даже прилететь ко мне в Филадельфию.

К э т р и н. Люде выгодно махнуть туда прямо с заветной фермы. Сэкономит время и деньги.

С е ш е н с (задумался). Людмила, ваш вояж в Филадельфию и Нью-Йорк запрограммирован. Но пока вы будете разъезжать, здесь у нас, милая моя, пройдет обстоятельнейший симпозиум по нашей литературе двадцатых — тридцатых годов. С интересными рефератами приедут из Гарварда, из других университетов. Я намерен, не скрою, направить дискуссию по рельсам презренной прозы, но, несомненно, будут затронуты и новые аспекты поэзии. Неужели для вас живая дискуссия менее значительна, чем архивные изыскания? Скажите откровенно.

Л ю д м и л а. Простите, профессор Сешенс. Сначала должна отчитаться перед вами. Вы дали мне задание…

С е ш е н с (удивлен). Задание?

Л ю д м и л а. Вот это. (Показывает папки.)

С е ш е н с. Какое же это задание, милая моя! Просьба.

Л ю д м и л а. Просьба ознакомиться с учебной программой курса советской литературы.

С е ш е н с (Кэтрин). Проект Бикстона. (Людмиле.) Ваш вердикт?

Л ю д м и л а. Подробно я написала. А коротко: это курс не советской литературы, а, извините, антисоветской.

С е ш е н с (Кэтрин). Допускаете, что у Роя был умысел?

К э т р и н. Рой Бикстон всегда предельно объективен.

Л ю д м и л а (мягко). Умысла, возможно, не было. Но крайняя неосведомленность налицо. Мистеру Бикстону внушили, что советская литература создается не в Москве и Ленинграде, не в Киеве, не в Иркутске и Вологде, не в Тбилиси, а в Лондоне, Мюнхене, Париже, Нью-Йорке. А если в какой-то доле у нас, то одними… воспользуюсь модным термином, диссидентами.

С е ш е н с. Какой пассаж! Кажется, так восклицает супруга городничего в гоголевском «Ревизоре»?

К э т р и н. И дочка тоже.

С е ш е н с. Людмила, я ознакомлюсь с вашим заключением. (Берет папку.) Вернемся, как шутит академик Лебедев, к нашим баранам. Говорю по-дружески. Сильно сомневаюсь, окажется ли ваш вояж в Филадельфию и Нью-Йорк результативным.

Л ю д м и л а. Но я обязана многое выяснить. Например, действительно ли поэт внес в стихи во время последней ночной корректуры имя Меллона? А чье имя он вычеркнул?

С е ш е н с (недоумевает). При чем тут Меллон?

Л ю д м и л а. Профессор! Магил поставил его между Фордом и Рокфеллером. Вслед за президентом.

К э т р и н. Люда, в работе о Магиле смело можешь обойтись без твоего излюбленного социального спектра.

С е ш е н с. Из-за Меллона копаться в архивах! Школьники знают: в двадцатых годах промышленник Эндрю Меллон начал коллекционировать полотна мастеров девятнадцатого века. И в году, кажется, тридцать шестом перед смертью подарил Вашингтону свое богатейшее собрание. А вскоре за его счет построили национальную художественную галерею.

Л ю д м и л а. Эндрю Меллон был и министром финансов. При трех президентах.

С е ш е н с (Кэтрин). Кажется, действительно был.

Л ю д м и л а. И за свое… несколько странное управление государственными финансами угодил под суд.

С е ш е н с. Милая, клан Меллонов уже давно возглавляет Поль.

Л ю д м и л а. Знаю. Получил наиболее крупное наследство за всю историю вашей страны. Причем отцу удалось оградить от налогов львиную долю наследства.

К э т р и н (присвистнула). Вот так схимичил!

С е ш е н с (пожимая плечами, Кэтрин). Вам это известно?

К э т р и н. Мне это до фени.

С е ш е н с (не понял). До чего?

Л ю д м и л а (улыбается). Непереводимая русская идиома.

К э т р и н. Переводимая. Делишки Меллонов мне до лампочки.

С е ш е н с (Людмиле). Откуда у вас такая исчерпывающая информация о меллоновском наследстве?

Л ю д м и л а. Далеко не исчерпывающая, профессор. Я ограничилась работами исключительно наших американистов.

С е ш е н с. Работы полны прелюбопытнейшими деталями.

Л ю д м и л а (увлеченно). Есть более любопытные. Простите, сколько лет вам было в начале второй мировой войны?

С е ш е н с. В сороковом был четырнадцатилетним охламоном.

Л ю д м и л а. И, вероятно, тащили на сборочные пункты алюминиевые котелки и кастрюли. А может, и ложки?

К э т р и н. Ну и даешь ты, Люда! Зачем?

Л ю д м и л а. Для нужд авиационной промышленности.

С е ш е н с (улыбается). Алюминиевой посудой у нас дома не пользовались. Я взял из своего скаутского рюкзака. И не стыжусь детского, наивного проявления патриотизма. (Кэтрин.) А разве вы не сдавали алюминий от чистого сердца?

К э т р и н (обидчиво). Я в сороковом еще пеленки пачкала!

Л ю д м и л а. Ты знаешь, Кэтти, кому ваша страна обязана тем стихийным сбором алюминия? Полю Меллону. Он возглавлял тогда «Алюминиум компани оф Америка».

С е ш е н с. Солидная корпорация.

Л ю д м и л а. До войны она трезвонила, что способна обеспечить любые потребности в алюминии.

К э т р и н (небрежно). Какой смысл?

Л ю д м и л а. Меллоны опасались создания конкурирующих компаний. Не хотели делить прибыли. А когда понадобилось срочно выпускать военные самолеты, алюминия у вас не хватало. Да, Магил в своих стихах словно предвидел, что за ложь Меллонов дорого заплатит ваш народ.

С е ш е н с (скрывая улыбкой раздражение). За наш народ вряд ли стоит тревожиться вашим американистам.

Л ю д м и л а. Но за эту ложь дорого заплатил и наш народ. Ведь в самый разгар войны поставка самолетов по ленд-лизу… как бы помягче выразиться…

К э т р и н. Мягче, чем вашим «недовыполнялась», не выразишься.

С е ш е н с (после паузы). Какие еще… литературоведческие изыскания ждут вас в Филадельфии и Нью-Йорке?

Л ю д м и л а. Надеюсь собрать новые материалы о Гарри Симсе и Джо Иорке, убитых рабочих. И, конечно, сравнить разные гипотезы о том, кого подразумевал поэт под наемным убийцей…

С е ш е н с. Позвольте, позвольте, милая. Столько имен — я уже запутался. Не сочтите меня невеждой, но я весьма смутно помню стихотворение Магила…

К э т р и н. Сейчас слетаю в библиотеку.

Л ю д м и л а. Погоди, Кэтти… Профессор, я помню стихотворение. Вы мне говорили, что в противоположность прозе, стихи лучше воспринимаете на слух.

С е ш е н с (с удивлением взглянул на нее). Читайте.

Л ю д м и л а (сидя за столом).

Тем, кто хочет знать:

Его звали Гарри Симмс,

Его звали Джо Иорк,

Его звали тысячью имен.

Тем, кто хочет знать:

Он родился не среди цветов,

Его не баюкали няньки,

Вскормленный нищетой, воспитанный на руднике и на заводе,

На что мог рассчитывать он,

Рабочий парнишка?

(Незаметно для себя Людмила встала со стула.)

Когда он организовывал, выступал на митингах,

вел голодный поход,

руководил пикетированьем,

Он был красным, большевиком, проклятым иностранцем,

Сколько пуль ушло бы на то, чтобы сделать из него стопроцентного американца?

Сешенс в растерянности смотрит на вышедшую из-за стола Людмилу.

Запомните, вы, убившие его:

наемный бандит, шериф, начальник полиции, мэр, губернатор, президент, Форд, Меллон, Рокфеллер —

все вы, спустившие курок;

(Голос звучит громче.)

Сешенс спешит закрыть окно.

Он не один, их много,

Он тысяча, миллион, сто миллионов,

Его имя начертано дымом фабричных труб,

Его жизнь в стачечных листовках,

Его лицо ищи в рядах пикетчиков от моря и до моря,

От Великих Озер до Залива.

Вы, спустившие курок, травившие и прикончившие его в тысячах городов.

Вступает музыка.

Его эпитафия в сегодняшней, завтрашней борьбе,

Его надгробие —

Миллионы неумолимых рук.

З а т е м н е н и е.

ТРЕТИЙ ЭПИЗОД

На ферме Юджина Элликота. Гостиная. Много фотоснимков. Выделяется увеличенная фотография трехлетней Людочки в прекрасной рамке. С т и в е н, распластавшись на полу, шарит под массивной тахтой. Услышав приближающиеся шаги, вскакивает и садится на тахту, берет в руки журнал. Входит его отец  Ю д ж и н  Э л л и к о т. За тридцать с лишним лет он из стройного молодого человека превратился в грузноватого, основательно поседевшего старика.

Э л л и к о т. Сегодня начну работу попозже — ты такой редкий гость. (Садится.) Стив, как твои дела в газете?

С т и в е н. Неплохо, отец. Выколачиваю в месяц долларов на полтораста-двести больше, чем в прошлом году.

Э л л и к о т. Знающие люди говорят: каждый журналист надеется выскочить в писатели. А ты как?

С т и в е н. Ох, газета высасывает все силы. Нет свободного часа полистать чужую книгу, не то что писать свою.

Э л л и к о т. Мама оставила десяток надежных акций, накопила еще до последней засухи. Сейчас они за две тысячи потянут. Ради твоей книжки я готов…

С т и в е н. Спасибо. Если удастся закончить, воспользуюсь.

Э л л и к о т. Время, сам знаешь, какое. Вдруг эти акции завтра придется… Но ты, Стив, сочиняй. Книжка — это… книжка.

Входит  Б а р б а р а, несет охапку постельного белья.

Б а р б а р а. Па, в гостевой совершенно обшарпаны обои. Какую же комнату мы отведем Людмиле?

С т и в е н. Не вовремя я нагрянул.

Э л л и к о т. Еще что!

С т и в е н. Людмилу поместили бы в моей. А теперь?

Э л л и к о т (после паузы). Вот уже шесть лет никто не спал в комнате, откуда вынесли нашу маму. Но подумайте, дети. Была бы мама жива, чью спальню отдала бы Людмиле?

Б а р б а р а. Конечно, свою.

Э л л и к о т (Стивену). Сын как считает?

С т и в е н (лукаво). Важно, как считает отец.

Э л л и к о т. Подумай, Барб, он недоволен приездом Людмилы.

Б а р б а р а. Па, наш Стив закоренелый женоненавистник. Если нас посетит сама Элизабет Тейлор, он все равно будет хмуриться. Ничего, мой Билл тоже был таким. (Треплет волосы брату.) Пока не встретил меня. (Озорно показав ему язык, уходит с бельем.)

Э л л и к о т. Ты в самом деле не рад приезду дочки учителя?

С т и в е н. Что ты, отец! (Показывает на фото.) Люда для меня… родной человек. Уверен, что она… как бы тебе сказать…

Э л л и к о т. Она русская, советская.

С т и в е н. «Русская, советская». Помни о комми.

Э л л и к о т. Коммунистах? Которые у себя давным-давно прищучили своих рокфеллеров?

С т и в е н. Которые прищучили и своих фермеров элликотов.

Э л л и к о т. И бог с ними. Они по-своему живут, мы по-своему. Зато в тяжкий час были заодно. Братались на фронте.

С т и в е н. Братались солдаты и сержанты. Полковники и генералы не братались. Ты был ослеплен — и не видел.

Э л л и к о т. Видел. И другие солдаты видели. И переживали. Помнишь, я про бостонца рассказывал? (Указывает на фото.)

С т и в е н. Помню, его ваш взвод молчуном звал.

Э л л и к о т. В семье глухонемых вырос. За день слова не скажет. Зато воевал — дай бог! Но сокрушался, что к Эльбе без боев подошли. А когда встретили там русских — они-то изрядно повоевали! — молчуна от них не оторвешь. В честь победы прибыл в наш гарнизон из Вашингтона сенатор Уиллар. Собрали солдат, а он — на помост. Слышим — совсем не туда повернул. «Эй, парни! Хотите двинуться на красную Россию и там завершить наше победоносное дело?» Нас в дрожь бросило. Но никто ни слова. И только один голос раздался — молчуна. Зычный такой. «Уиллар! Ты фашист! Прочь, гадина, отсюда!» И тут мы заревели в пять тысяч глоток: «Прочь, гадина! Враги — не русские! Нам вместе нужно до конца коричневую чуму раздавить!»

Пауза.

Никому я про это не рассказывал. Даже маме.

С т и в е н. И сейчас никому не рассказывай. Возможно, тот сенатор был порядочный прохвост. Зато уже тогда знал то, чего ты даже сейчас не хочешь понять.

Э л л и к о т. Что я, по-твоему, не хочу понять?

С т и в е н. Что для коммунистов — нож острый…

Э л л и к о т. Миллиарды Рокфеллера?

С т и в е н. И собственная ферма Элликота.

Э л л и к о т. На их земле, сынок?

С т и в е н. На нашей, отец.

Э л л и к о т. Но я хорошо помню, как Айк говорил…

С т и в е н. Айк, Айк! Чего не ляпнешь, когда прешь в президенты. Но стоило твоему Айку стать президентом Эйзенхауэром, другое заговорил. Когда собирался лететь в Россию, на его самолете установили неслыханное разведывательное оборудование. Миллионов на сорок.

Э л л и к о т. Не может быть.

С т и в е н. Может. И было. Пока ты, как школьник на уроке чистописания, каллиграфическим почерком надписывал поздравительные открыточки Гаевому, в Пентагоне подсчитали, сколько атомных бомб хорошо бы сбросить на его Донбасс. Сейчас у них это каждая комсомолка знает. А ученые дамы тем более.

Э л л и к о т. Ты ненавидишь Людмилу?

С т и в е н. Людмиле я симпатизирую. Даже если она коммунистка.

Э л л и к о т. Допустим, коммунистка. Что ж тогда?

С т и в е н. На такой вопрос могут ответить даже дети. Весной приезжала к нам москвичка. Профессор, крупный педагог. В Буффало она посетила начальную школу. Меня послали дать репортаж. Кончился урок в третьем классе, и учительница спрашивает: «Что мы скажем, дети, на прощанье нашей русской гостье?» Поднимается девчушка с чудесными глазенками. Прямо ангелочек. Улыбнулась учительнице. А затем нахмурилась и отчеканила дорогой гостье: «Мы ненавидим вас, русских. Ненавидим коммунистов».

Э л л и к о т. И ты спокоен?! Ребенку душу отравили! Ребенку!

С т и в е н. На моем месте ты погладил бы девчонку по головке и укоризненно сказал: «Деточка, ты ошибаешься. Русские приняли на себя удар нацистов и потеряли двадцать миллионов человек, а мы, американцы, только четыреста тысяч».

Э л л и к о т. Такова правда.

С т и в е н. Тем, кто не забыл эту правду, сейчас у нас придется туго. Такова реальность.

Э л л и к о т. Ужасная реальность.

С т и в е н. Не переживай, отец. Слова — еще не снаряды и не бомбы. «Холодная война» не обязательно переходит в настоящую.

Э л л и к о т (после паузы). Не лучше ли тебе уехать?

С т и в е н. Отец! С Людмилой я буду приветлив. Даже встречу ее в аэропорту. Она не разочаруется в твоем сыне. (Обнимает отца.) Я напишу классный репортаж. «Шесть дней с честным человеком из России». Неплохо звучит?

Звонит телефон.

Э л л и к о т (отвечает). Хэлло.

Б и л л (зрители, как и при всех последующих междугородных разговорах, отчетливо слышат его голос). Добрый день, отец!

Э л л и к о т. Здравствуй, Билл. Молли и Барб здоровы. Вообще у нас полный порядок.

Б и л л. У меня не совсем так. Заказ на гербициды я не оформил. Цены взлетели на тридцать шесть процентов!

Э л л и к о т. С гербицидами подождем. Закажи удобрения.

Б и л л. Но самую большую свинью подложил банк. Не дает займа на покупку машин, пока не погасим долги. Как быть?

Э л л и к о т. Я позвоню самому Грессингу. Попробую уломать лысую гадину. Позвони вечером.

Б и л л. Понял… До свиданья, отец.

Э л л и к о т. Не вешай нос, Билл. (Положив трубку, Стивену.) Так мы живем.

З а т е м н е н и е.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЭПИЗОД

Комната в учреждении. Р а й с  слушает доклад  Г и ф ф о р д а.

Г и ф ф о р д (отлично настроен). В аэропорту Северянку встретил Биолог. Прием на ферме ультрарадушный. Звукозаписывающая аппаратура вмонтирована идеально, сам дьявол до нее не доберется. И, самое отрадное, сэр, к Биологу вернулась решительность. Перед отлетом сказал: «Раз московская пташка неизбежно должна угодить в нашу клетку, пусть я захлопну дверцу клетки». Он без нашей подсказки внушил отцу и сестре, что будет делать репортаж о пребывании Северянки на ферме.

Р а й с. Только на ферме? Небогато. Он должен сопровождать Северянку в поездке. Редакция пошлет ему телеграмму, пусть покажет дамочке.

Г и ф ф о р д. Только не заявилась бы туда Кэтрин Марвелл.

Р а й с. Вряд ли. Университет денег не даст. А собственный кошелек у нее тощий.

Г и ф ф о р д. Все складывается для Биолога как нельзя лучше.

Р а й с. К мужчинам его типа весьма тянутся женщины.

Г и ф ф о р д. Он сможет развернуться без помех.

Р а й с. Постучите по дереву, Гиффорд. Ведь вы суеверны.

Г и ф ф о р д. Весьма, сэр. (Стучит.)

З а т е м н е н и е.

ПЯТЫЙ ЭПИЗОД

Прошло четыре дня. Послеобеденный час. Веранда дома Элликота. Две двери ведут в комнаты. Беседуют  Л ю д м и л а  и  Б а р б а р а.

Б а р б а р а. Молли не расстается с вашим Мишкой. И все — «Ми-шу, Ми-шу…» Вы плачете?

Л ю д м и л а. Извините. Горе делает людей назойливыми. Увидала вашу девчушку — и… (Отвернулась.)

Б а р б а р а. У вас еще будут дети, Люда.

Л ю д м и л а. Детей у меня не будет. Когда рожала Костика, врачи прибегнули к кесареву сечению. Муж дал согласие.

Б а р б а р а. А вы?

Л ю д м и л а. Была в беспамятстве. Но безусловно согласилась бы с ним. И он, уверена, согласится со мной, когда я предложу усыновить другого мальчика. Скажу ему сразу в аэропорту… Барб, чудесная у вас девчушка. Улыбчивая.

Б а р б а р а (всполошилась). Ей пора сок пить! А то улыбка сменится гримаской. Завидный аппетит. Простите.

Л ю д м и л а. Идите, Барб. (Показывает книгу.) А я пока пробегу десятка три страниц.

Б а р б а р а (в дверях). Ежедневный урок?

Л ю д м и л а. Тренировка. Читаю вашу современную литературу — язык-то трансформируется. (Читает.)

Барбара уходит.

Входит  С т и в е н.

С т и в е н. Не помешаю?

Л ю д м и л а. Перед сном дочитаю.

С т и в е н (посмотрел на обложку). Ирвинг Шоу, «Богач, бедняк»… Остренькое заглавие. А чему вы улыбались?

Л ю д м и л а. Забавные строки. (Читает.) «Нынче подслушать телефонный разговор так же просто, как купить буханку хлеба. За каких-нибудь пять долларов гостиничный портье разрешит вам установить микрофон в любом номере. За приглашение в ресторан секретарши выудят из мусорной корзинки клочки любовных писем и аккуратно их склеят. Отвергнутые любовницы с готовностью выдадут все секреты своих бывших любовников. Архивы полиции и секретные показания свидетелей за небольшую сумму доступны каждому…»

С т и в е н. Да, если американка хочет уличить мужа в неверности, она найдет помощников. За известное вознаграждение.

Л ю д м и л а. Думаю, еще больше помощников за известное вознаграждение можно найти, если дело касается политики.

С т и в е н. Конечно. И ЦРУ, и ФБР, говорят, в расходах не стесняются.

Л ю д м и л а. В методах, говорят, тоже не стесняются.

С т и в е н. Вам их методы, думаю, не угрожают. Вы не ядерный физик и не авиаконструктор. Правда, у мужа, вы говорили, профессия скользкая.

Л ю д м и л а. Неужели я сказала — скользкая?

С т и в е н. Химик, экспериментатор. Такая профессия вызывает интерес любой разведки, вероятно, и советской. Но вы вся настолько в поэзии, что толком, конечно, и не знаете, чем занимается муж.

Л ю д м и л а (лукаво). Догадываюсь.

С т и в е н (принимает игру). А я догадываюсь, что он и в ваших делах тоже не очень. Кстати, он коммунист?

Л ю д м и л а. Дмитрий член Коммунистической партии.

С т и в е н. Во всем у вас мало общего с мужем, ну во всем!

Л ю д м и л а. Уверены?

С т и в е н. Еще более уверен, что у нас вам нечего опасаться.

Л ю д м и л а. Я и не опасаюсь.

С т и в е н. Красиво звучит. Но, признайтесь, начитались, как коварные американские разведчики загоняют доверчивых советских людей в безвыходные ловушки.

Л ю д м и л а. Безвыходной для меня быть не может.

С т и в е н. Ой, Люда, недооцениваете вы дядюшек из Лэнгли — так у нас иногда называют сотрудников ЦРУ.

Л ю д м и л а. Поймите, родина мне верит так же, как я верю ей. Это не громкие слова. Если советский человек знает, что родина ему верит, никто, даже самый хитроумный дядюшка из Лэнгли, не создаст для него безвыходного положения. Никто. Нигде. Хоть за тридевять земель от родины… По-вашему, я вся в поэзии. Что ж, скажу вам словами нашей поэтессы: «Если б я не верила в Россию, то она не верила б в меня!»

С т и в е н. С каким воодушевлением произнесли вы эти строки! Даже еще больше похорошели.

Л ю д м и л а. Неужели еще больше? Стоило бы поглядеть в зеркало, да лень подниматься из кресла.

С т и в е н. А мужу вы тоже верите?

Л ю д м и л а. Верю.

С т и в е н. А он вам? Неужели так же безотчетно?

Л ю д м и л а. Не хочется продолжать разговор в таком тоне.

С т и в е н. Не сердитесь, Люда! Я совсем не хочу опошлять наш… действительно сердечный разговор. Но вы сейчас в Штатах без мужа. А у всех советских в крови такое подозрительное отношение к Западу… к западным соблазнам!

Л ю д м и л а. Не знаю, какие западные соблазны имеете в виду вы. Вот моя подруга — она тоже замужем — полюбила женатого человека. И не в соблазнительном раю Голливуда, а в обычном городке Молдавии. Причем поехала туда не прожигать жизнь, а в нелегкую археологическую экспедицию.

С т и в е н. Представляю, какие страшные кары обрушились на бедную женщину. Увлеклась женатым человеком — ужас!

Л ю д м и л а. Не увлеклась, а полюбила.

С т и в е н. Как же ее служебная карьера?

Л ю д м и л а. Представьте, сотрудники КГБ не допрашивали ее.

С т и в е н. Очевидно, вашу подругу соблазнил не иностранец.

Л ю д м и л а. Все варьируете слово «соблазн». Вам не по нутру слово «любовь»?

С т и в е н. Люда! Зачем вы так! Я говорю откровенно. На месте вашего мужа не отпускал бы такую жену в длительную поездку на Запад.

Л ю д м и л а. Хорошо, что вы не мой муж. Впрочем, на порнофильмы, например, меня и без его запрета не тянет.

С т и в е н. Напрасно отшучиваетесь. В таких женщин, как вы, настоящие мужчины влюбляются молниеносно. Очертя голову. Позабыв обо всем. А ведь это может вызвать ответные чувства даже в… словом, в любой женщине. Вдруг вы… (Нервно.) Что вы на меня так смотрите!

Л ю д м и л а (тихо, словно самой себе). Ничего не осталось.

Стивен сбит с толку.

У нас в детской над кроваткой моего… покойного сына висят наши фотографии. Моя и ваша. Моя — такая, как здесь у вас. Вам — шестой год. На вас огромная ковбойская шляпа, вы озорно улыбаетесь. Мой Костик как-то сказал мне: «Мама, пусть к нам приедет этот маленький американец…» Гляжу на взрослого американца и хочу найти…

Быстро входит  Ю д ж и н  Э л л и к о т, в руках газета.

Э л л и к о т. Отдохнули, Люда? Через пятнадцать минут едем.

Л ю д м и л а. Через десять минут буду готова. (Уходит.)

Э л л и к о т (швыряет Стивену газету). Твоя газета сразу испортила настроение. У гориллы Джексона появились приспешники в сенате. «Не продавайте, боже упаси, пшеницу русским!»

С т и в е н. Такое сообщение дала не одна моя газета.

Э л л и к о т. Мне от этого не легче. И всем соседям.

С т и в е н. Политическая обстановка. Надо проучить Москву.

Э л л и к о т. За Москву, сынок, не волнуйся. За свои деньги купит зерно у бразильцев, у аргентинцев, у кого угодно. А себя мы проучим. Опять урежем посевные площади. Не понимаю, за каким чертом из пшеницы Юджина Элликота опасно выпекать русский хлеб? Совестно глядеть Люде в глаза.

С т и в е н. Не затевай с ней об этом разговор… К ее чести, за четыре дня ни единым словом не коснулась политики. Такт!

Э л л и к о т (просветлел). А сердце какое!

С т и в е н. Значит, покажем ей сейчас нашу реку.

Э л л и к о т. Ты чего загорелся? Тебя ведь ни в засуху, ни в разлив не заманишь на Грязнуху.

С т и в е н. Пойми, мне для репортажа интересна реакция советской женщины на все американское. Захотела бы Людмила в стриптиз, я бы с ней. Хочется на Канзас — пожалуйста!

Э л л и к о т. Что ж, об этом и в твою книгу можно.

С т и в е н. И наша гостья мне действительно симпатична.

Его слышит вошедшая  Б а р б а р а.

Б а р б а р а. «Симпатична». Втрескался, как юнец. Па, наш противник прекрасного пола ни на шаг от Люды.

С т и в е н. Болтушка ты, прекрасный пол. (Шлепнув ее, уходит.)

Б а р б а р а. Заткнись, липовый женоненавистник!

Возвращается  Л ю д м и л а  с дорожной сумкой.

Л ю д м и л а. Готова, мистер Элликот.

Э л л и к о т. А я, старый болтун, заговорился. (Уходит.)

Б а р б а р а. Это вам, Люда, на дорогу. (Дает ей сумку.) Сандвичи, соки.

Л ю д м и л а. Спасибо, Барб. Жаль, вы не едете с нами.

Возвращается  С т и в е н  с фотоаппаратом через плечо.

С т и в е н (Людмиле). Небезынтересное для вас сообщение из Москвы. (Показывает газету.) Вы, конечно, знали крупного исследователя американской литературы академика Лебедева?

Л ю д м и л а. Прекрасно знаю своего директора.

С т и в е н. Огорчу вас. Скоропостижно… (Жест.)

Л ю д м и л а. Боже мой… Покажите… (Читает.) Ужасно… Ужасно…

Б а р б а р а (укоряет брата). Обязательно должен был бахнуть?

С т и в е н. Откуда я знал? (Людмиле.) Потеря для вас?

Л ю д м и л а (Барбаре). Перед моим отъездом шутил, смеялся. Вызвался написать предисловие к моей книге.

С т и в е н. Авторитетное предисловие — половина успеха.

Л ю д м и л а (не слышит его). Третий инфаркт…

С т и в е н. Обратили внимание? Академика временно заменил какой-то Соковнин. Достойная замена?

Л ю д м и л а. Лебедев… есть Лебедев.

С т и в е н. Видимо, Соковнин вам не по душе.

Л ю д м и л а. Мы потеряли Лебедева. Понимаете, Лебедева?!

С т и в е н. Простите. Но меня беспокоит, не раздул ли наш московский корреспондент фигуру Соковнина.

Л ю д м и л а. Не раздул.

С т и в е н. Барб, по русскому обычаю сейчас надо бы водки. Помянуть академика Лебедева.

Б а р б а р а. Сейчас. (Хочет уйти.)

Л ю д м и л а (удерживает ее). Не надо.

Возвращается собравшийся в дорогу  Э л л и к о т.

Э л л и к о т. Едем. Как думаешь, Барб, не разочаруется Люда?

Л ю д м и л а. Что вы, мистер Элликот? Увидеть воды Канзаса! Да еще там, где они впадают в Миссури.

Из соседней комнаты слышится жалобный голосок девочки: «Ма! Ма!»

Б а р б а р а (встрепенулась). Иду, Молли, иду! (Убегает.)

Э л л и к о т. Проказница. Забралась в гостиную.

С т и в е н. Отец, пора ехать.

Б а р б а р а (за дверью). Отец! Можно тебя? (В дверях.) Непонятные вещи творятся в нашем доме.

Э л л и к о т (недовольно). Так мы не уедем. (Уходит.)

С т и в е н. Моя бесценная племянница, вероятно, основательно напроказила, если требуется вмешательство деда.

Л ю д м и л а (прислушалась). Не плачет. Значит, не ушиблась.

Б а р б а р а (в дверях). Стив! Отец зовет.

С т и в е н. Что за срочность? Молли объелась джемом?

Б а р б а р а. Ты нужен отцу.

С т и в е н. Слушай, Люда вправе обидеться. (Уходит.)

Л ю д м и л а. Пустяки. (Тревожно.) Как девочка?

Б а р б а р а. Все в порядке. Тут… совсем другое.

З а т е м н е н и е.

ШЕСТОЙ ЭПИЗОД

В укромном месте двора  Э л л и к о т  взволнованно разговаривает со  С т и в е н о м, который пытается придать диалогу шутливый характер.

Э л л и к о т. А если бы я сгоряча позвонил в отделение ФБР? «Протестую! Возмущен! Кто посмел тайком записывать разговоры в моем доме?» (Горько.) Мой собственный сын посмел…

С т и в е н. Ты и сейчас горячишься. Люда так мечтала побывать на реке. Думаешь, поверила в твою мигрень…

Э л л и к о т. Не виляй. Зачем тайком установил микрофон?

С т и в е н. Журналисту некого подлавливать. Журналист должен иметь прямые высказывания той, о ком пишет. Невымученные. А стану тыкать ей микрофон в рот, она заговорит картонными словами. Даже кинорепортеры сейчас снимают скрытой камерой.

Э л л и к о т. Зачем тайком от меня? Счастье, что Молли залезла под тахту.

С т и в е н. Я рассказал бы тебе перед отъездом. (Грустно.) А теперь уже вторая часть моего репортажа не будет такой документальной, как первая. И читатели это заметят. (Сокрушенно.) Как я мечтал правдиво показать им советскую женщину!

Э л л и к о т (пытливо). Показать нашим другом?

С т и в е н. Окажется недругом — тем лучше для… газеты.

Э л л и к о т. Лучше?

С т и в е н. Ты не младенец. Знаешь линию влиятельных газет.

Э л л и к о т (поражен). И ты мог бы про дочь учителя…

С т и в е н (обрывает его). Сам же так ждешь мою книгу!

Э л л и к о т. Ты мог бы про Люду написать ложь?

С т и в е н. Видишь ли… Конечно, самым желанным был бы… как тебе сказать… не традиционно советский подход Люды к западной жизни.

Э л л и к о т (тихо). Как это понимать?

С т и в е н. Отец, неужели не видишь: ей безумно нравится в Штатах. Больше, чем в России. Она сама еще не понимает, как ей не хочется возвращаться туда. Но уже грустит, страшно грустит. Обязан я отобразить ее смятение? Такую книгу мигом издадут. И мамины акции не потребуются. Наоборот, я помогу тебе выпутаться из долгов. Тираж огромный. Гонорар высокий. Сразу же аванс в зубы…

Элликот бьет Стивена по щеке.

Э л л и к о т. Вот тебе аванс, подлец.

С т и в е н. Ты… ты ударил сына.

Э л л и к о т (глухо). Учителю Гаевому я с гордостью говорил… никогда не подниму руку на сына… А сейчас…

С т и в е н. Сын не судья отцу. Ты сам осудишь себя.

Э л л и к о т (вспыхнул). Хочешь подловить Люду! В моем доме. Мама столько лет ждала ее. А ты…

С т и в е н. Почему ты не веришь мне, отец?

Э л л и к о т. Ты не раз обманывал меня. Чем ты кончишь, Стив?

С т и в е н. Иногда полезнее вспомнить, чем кто начал. Твой мудрейший Генри Киссинджер начал рядовым агентом ЦРУ, а…

Э л л и к о т (настороженно). Ты почему вдруг — о ЦРУ?

С т и в е н. Не о ЦРУ, а о твоем временном кумире.

Э л л и к о т. Я на многое закрывал глаза, Стив. Но сейчас знаю, как должен поступить. В моем доме дорогая гостья. А хозяин гостей не обманывает…

С т и в е н (исступленно). Что ты хочешь сделать?!

Э л л и к о т. Обшарю весь дом. Наверно, ты расставил Люде не одну ловушку. И предупрежу ее. Должен.

С т и в е н. А сына — в безработные?! На всю жизнь!

Э л л и к о т. Опять хочешь разжалобить меня?

С т и в е н. После такого скандала меня не возьмет ни одна газета.

Э л л и к о т. Отец совесть не потерял.

С т и в е н (запальчиво). Значит, скажешь Люде?.. Я-то, дорогой отец, с этим примирюсь. Но мои… редактора тебе не простят. А у них огромное влияние. На банки. На фирмы. На власти штата. Банк закроет тебе кредит. Фирмы предъявят к оплате просроченные обязательства. Губернатор вспомнит, как ты пригрел парня, который демонстративно сжег призывную повестку… И я, увы, не смогу помочь. Ничем. Что может сделать безработный журналист из черных списков?

Э л л и к о т (после паузы). Ты и в Филадельфию хочешь сопровождать Люду?

С т и в е н. Телеграмма редакции, ты же знаешь. Кстати, наша газета собирается помочь Люде. Мы раскроем перед ней двери всех университетов и библиотек. Всех архивов! Увидишь, в своей книге Люда поблагодарит меня за помощь.

Входит запыхавшаяся  Б а р б а р а.

Б а р б а р а. Весь двор обшарила! Идите домой. Неудобно перед Людой. Она ведь бог знает что подумает.

Э л л и к о т. Иди к ней, Барб. Мы — сейчас.

Б а р б а р а. Без вас не пойду.

С т и в е н (отцу). В самом деле, пойдем.

Э л л и к о т. Нет, я… (Схватился за сердце. Прислонился к стене, но все равно оседает.)

Б а р б а р а (бросается к отцу). Стив! Звони доку! (Вдогонку.) Принеси шприц! И ампулы в желтой коробке!

З а т е м н е н и е.

Конец первой части

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

СЕДЬМОЙ ЭПИЗОД

На следующий день. Р а й с  слушает доклад  Г и ф ф о р д а.

Г и ф ф о р д. Даже трудно представить, сэр, как такая крохотная девочка отважилась залезть под массивную тахту. Но туда закатились олимпийские колечки медвежонка Мишки — подарок Гаевой. Вылезть девочка уже не смогла. Мать бросилась на помощь и зацепилась за устройство. Позвали деда…

Р а й с. Как в популярной русской сказке про репку.

Г и ф ф о р д. Но в сказке репку, кажется, вытащили, а здесь все пошло насмарку.

Р а й с. Не придавайте, Гиффорд, такое значение непредвиденному вмешательству ребенка в действия Стивена. Ведь за четыре дня болвану все равно не удалось выудить из Гаевой ни единого нужного нам словечка. Не клюнула она и на заигрывания. Так?

Г и ф ф о р д. Ни на политические, ни на… словом, личные.

Р а й с. Навряд ли клюнула бы и потом. Меня другое беспокоит: не вызвала ли эта история подозрений у старика?

Г и ф ф о р д. К счастью, сработала версия о журналистском долге Стивена. И затем старика хватил сердечный приступ.

Р а й с. Тоже «к счастью»? Помните, когда мы задумывали операцию на ферме, нахлынуло множество всяких «к счастью». Казалось, начинается игра в поддавки. А кончилось…

Г и ф ф о р д. Стивен Элликот безусловно не сумел воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств.

Р а й с. Стивен, конечно, оказался евнухом — и все же… Не слишком ли твердый орешек эта дочь коммуниста и жена коммуниста?

Пауза.

Надеюсь, в Филадельфии пронырливая племянница не помешает Стивену.

Г и ф ф о р д. Извините, сэр, но он уже битая карта.

Р а й с. И все-таки решающая акция остается за ним.

Г и ф ф о р д (почтительно). Запускаете крайний вариант?

Р а й с (язвительно). У вас есть другие предложения?.. Когда будете инструктировать болвана в Филадельфии, не давайте ему понять, что на крайнем варианте заканчивается его карьера… Считаете такой приговор чересчур суровым?

Г и ф ф о р д. Считаю справедливым, сэр. Если старик даже поверил легенде о журналистском долге сына, он видел на ферме замаскированную звукозаписывающую аппаратуру. И…

Р а й с. И когда Биолог доставит Северянку по назначению, он споет свою лебединую песню в нашей команде.

З а т е м н е н и е.

ВОСЬМОЙ ЭПИЗОД

Ферма. Гостиная. В кресле дремлет  Э л л и к о т. Под головой подушка, ноги укрыты пледом. В дверях — готовая в дорогу  Л ю д м и л а. Не решается потревожить старика. Он открывает глаза.

Э л л и к о т (обрадован). Люда…

Л ю д м и л а. Барб сказала, вы хотите меня видеть.

Э л л и к о т. Подойдите… ближе.

Людмила подходит к Элликоту.

Мы уже прощались… Но… Люда, запомните… Если что-нибудь случится… дайте знать мне… Прежде всего мне…

Л ю д м и л а. Ничего не случится, мистер Элликот.

Э л л и к о т. Нехорошее у нас… сейчас время… Для некоторых американцев… вы… (Не в силах говорить.)

Л ю д м и л а. Вам нельзя волноваться, дядя Юджин!

Он удивленно посмотрел на нее.

Так я называла вас в детстве, когда отец читал ваши письма. Дядя Юджин.

Э л л и к о т. Милая… Обещайте выполнить просьбу дяди Юджина.

Л ю д м и л а. Обещаю. Но не волнуйтесь: ваш Стивен — надежный спутник…

Э л л и к о т. Люда… (Слезы на глазах.) Мой сын…

Быстро входит  С т и в е н.

С т и в е н. Людмила!.. Прости, отец, но я не автогонщик. А по закону подлости самолет уйдет точно по расписанию.

Э л л и к о т. Пусть… за руль сядет… Билл.

С т и в е н. Ну, знаешь, отец…

Э л л и к о т (властно). Только Билл. (Закрыл глаза.)

Л ю д м и л а. Хорошо, хорошо, за рулем будет Билл. (Целует старика в лоб. Идет к двери, оглядывается. Смотрит на Элликота.)

Стивен берет ее за локоть и уводит.

З а т е м н е н и е.

ДЕВЯТЫЙ ЭПИЗОД

Филадельфия. Парк. Раннее утро. С подчеркнуто беззаботным видом прогуливается  С т и в е н. Садится на скамейку, задумывается. Приходит  Г и ф ф о р д. В отсутствие Райса он совсем иной — более решительный, уверенный, властный.

С т и в е н. Доброе утро! Рад видеть вас…

Г и ф ф о р д. Для меня не такая уж радость ночью тащиться из-за вас сюда, в Филадельфию.

С т и в е н. Я сделал все! Пусть мистер Седьмой…

Г и ф ф о р д. Вряд ли вам будет приятно Узнать, как сэр Седьмой реагировал на ваш провал.

С т и в е н. Но поверьте…

Г и ф ф о р д. Принято решение запустить крайний вариант.

С т и в е н (растерянно). Что еще я должен сделать?

Г и ф ф о р д. Не еще, а наконец. Пока вы ничего не сделали.

С т и в е н. Но я предупреждал…

Г и ф ф о р д. Тем в большем вы дерьме… Биолог, вам приказано… Не переживайте, а запоминайте.

С т и в е н. Приложу все силы!

Г и ф ф о р д. Хорошо бы чуточку ума. Северянка должна попасть на лечение в клинику…

С т и в е н (испуганно). Авария?!

Г и ф ф о р д. Вы напичканы дешевыми детективами. Она нуждается не в хирургической помощи, а в медицинских средствах контроля за ее поведением.

С т и в е н. Понимаю, препарат истины.

Г и ф ф о р д (выразительно). Препарат истины применяется к лжецам.

Стивен сник.

А для Северянки не годится даже избирательная потеря памяти. Ее нужно на какое-то время превратить в послушного робота. У нее надо похитить память.

С т и в е н (робко). Дешаблонизация?

Г и ф ф о р д. Наконец дошло. Ее мозг надо запрограммировать на новое поведение. Она любит мужа?

С т и в е н. Очень!

Г и ф ф о р д. Дорожит им?

С т и в е н. Несомненно!

Г и ф ф о р д. Надеюсь, вы пришли к такому выводу не только потому, что она устояла перед таким «львом», как вы.

С т и в е н (вспыхнул). При мистере… Седьмом вы так со мной не разговаривали!

Г и ф ф о р д. Таким вы мне больше нравитесь, Биолог… Говорите, Северянка очень любит мужа? Следовательно, ей надо внушить: вы больше не способны поддерживать теплые отношения с мужем, он вас разлюбил. Неплохо?

С т и в е н (разочарованно). И только?

Г и ф ф о р д. А вам сразу хочется сенсаций? Чтобы она раструбила, как по заданию советского Генерального штаба ее муж готовит страшное химическое оружие?

С т и в е н (живо). Бактериологическое — более эффектно!

Г и ф ф о р д. И это она заявит. Всему свое время. Разнюхают, допустим, комми про наши новые фабрики нервного газа, поднимут шум — а мы предоставим слово Северянке. Ну, а пока… (Пытливо.) Вы понимаете, что от вас требуется?

С т и в е н (уныло). Разве смогу я, дьявол ее побери, доставить Северянку к психиатрам?

Г и ф ф о р д. Опять дешевый детектив. Не к психиатрам, а к терапевтам. С самым прозаическим заболеванием. Вроде катара кишечника или вульгарного гриппа. А уж лечить ее будут в двух планах. В редингской клинике Содерста это умеют.

С т и в е н. Согласится ли она поехать в Рединг?

Г и ф ф о р д. Растолкуйте ей: ваша газета хвалила клинику Содерста и он из благодарности будет лечить ее почти бесплатно. А любой другой госпиталь разорит советское консульство. На патриотическую струнку русских такой довод действует безотказно.

С т и в е н. Отцу и сестре захочется знать, где лечат их гостью.

Г и ф ф о р д. Не беда. Сейчас вряд ли кто помнит, что доктор Содерст из нашей команды. Его зацепил, правда, в своей «разоблачительной» книжонке наш «раскаявшийся» сотрудник. Но прошло уже лет семь. Да и книжонка вышла где-то в Европе. «Разоблачитель» успел угодить в автомобильную аварию, а книжонка не могла залететь на вашу богом забытую ферму. Да и Содерст покинул шумный Кливленд и укрылся в тихоньком Рединге. Итак, какое же заболевание мы пропишем Северянке? Гастрит будет выглядеть закономерным?

С т и в е н. Получится, моя сестра кормила русскую протухшими продуктами. Лучше грипп. Да, грипп!

Г и ф ф о р д. Неужели у вас там было слякотно?

С т и в е н. Северянка могла заразиться. Да, да. Отец прожужжал ей уши про тетушку Салли. Единственную, кто еще помнит старые песенки канзасских кропперов. Северянка, конечно, загорелась. Ну и мне пришлось отвезти ее на ферму Киддов. А тетушка Салли — в постели! Грипп. Но из уважения к русской даме все-таки прохрипела свои песенки. А потом вспомнила, что косточки ее ненаглядного сыночка гниют где-то во Вьетнаме, прослезилась и прокляла войну. Северянка растрогалась и на прощанье расцеловала сопливую старушку.

Г и ф ф о р д. И заразилась. Когда упрячете ее в клинику, упрекнете отца: ты виноват в болезни дорогой гостьи.

С т и в е н. Логично.

Г и ф ф о р д. Итак, грипп. (Вынимает из портфеля несколько маленьких коробочек разных цветов. Отбирает зеленую и вручает Стивену.) Две крупицы, одна запасная. Такой едва заметной крохотулечки вполне достаточно. Действие — минут через тридцать, максимум — тридцать пять. Мгновенно и бесследно растворяется. В бульоне, соке, чае, кофе, русских щах, английском поридже. В чем угодно, кроме спиртного. Вы когда будете завтракать?

С т и в е н (посмотрел на часы). Через час двадцать.

Г и ф ф о р д. Через час пятьдесят Северянка начнет чихать, кашлять, сморкаться. Поднимется температура. Дама, естественно, растеряется. Успокойте ее: клиника Содерста делает чудеса. Затем берите такси и — в Рединг!

З а т е м н е н и е.

ДЕСЯТЫЙ ЭПИЗОД

Кафе филадельфийского отеля. Пора завтрака кончается — почти нет посетителей. Входит  С т и в е н. Садится за столик. К нему подходит  О ф и ц и а н т к а.

С т и в е н. Накройте на двоих. А пока — сигареты.

О ф и ц и а н т к а. Только «Кемл».

С т и в е н. Сойдет. (Разворачивает газету.)

Официантка уходит.

Входит  К э т р и н, она прямо с самолета. Садится за отдаленный столик. Смотрится в зеркальце. Стивен не замечает ее. О ф и ц и а н т к а  приносит Стивену сигареты, ставит на столик два прибора и готовится записать заказ.

С т и в е н (не отрываясь от газеты). Подождем даму.

Официантка уходит.

(Используя газету для прикрытия, опускает крупицу из зеленой коробочки в кофейную чашку Людмилы. Закуривает сигарету, пачку кладет на столик.)

Входит  Л ю д м и л а, не замечает Кэтрин.

Л ю д м и л а (Стивену). Доброе утро.

С т и в е н (встает). Доброе утро. (Помогает ей сесть.)

Л ю д м и л а. Я вам звонила. Боялась — разбужу, а вас уже не было.

С т и в е н. Я проснулся рано. Захотелось побродить, четыре года не был в Филадельфии. Что вам на завтрак?

Л ю д м и л а. Мне… (Спешащей к ней Кэтрин.) Кэтти!

К э т р и н. Не ждала так рано? Не верила, что такая соня способна вылететь на рассвете?

Л ю д м и л а. Верила, верила. Знакомься, Стивен Элликот, журналист.

Стивен кланяется.

Догадываешься, чей сын?

К э т р и н. Догадываюсь, чей сын.

Л ю д м и л а (Стивену). Кэтрин Марвелл. Я вам рассказывала.

С т и в е н. Рад познакомиться с самой крупной американской специалисткой по поэзии… Маяковского.

К э т р и н. Настолько любите Маяковского?

С т и в е н. Настолько верю оценке Людмилы.

К э т р и н. Не верьте ее басням.

Л ю д м и л а. У нас говорят: соловья баснями не кормят.

К э т р и н. И «крупнейших специалисток по Маяковскому» тоже. Умираю, хочу лопать.

С т и в е н. По закону подлости, испарилась официантка. Как назло!

К э т р и н (указывая на пачку сигарет). Еще большее зло, что вы курите «Кемл»…

С т и в е н. А вам…

К э т р и н. А мне нужен только «Лаки-страйк».

С т и в е н. Попытаю счастья в баре. (Встает.) Только «Лаки-страйк»?

К э т р и н (вздыхает). Только. Не найдете в баре, поищите в вестибюле.

Л ю д м и л а. Ты ведь натощак не куришь.

К э т р и н. Просто я ловко скрываю свои пороки от образцово-показательных москвичек.

С т и в е н. Не хочу содействовать пробуждению вашего порока. (Садится.) После завтрака принесу вам «Лаки-страйк».

Подходит  О ф и ц и а н т.

О ф и ц и а н т (Стивену). Простите, вы из номера 3017?

Стивен утвердительно кивает.

Вас срочно вызывает редакция. Телефонистка переключила на метрдотеля. Прошу.

С т и в е н (Людмиле). Вот вам удел журналиста. Даже позавтракать не дадут. (Кэтрин.) Извините. (Уходит в сопровождении Официанта.)

К э т р и н (стараясь улыбаться, тихо, но яростно отчитывает Людмилу). Черт тебя дернул!.. (Быстро, но вроде бы машинально меняет кофейную чашку Людмилы на чашку из прибора Стивена.) Вот так.

Л ю д м и л а (недоуменно). Зачем?

К э т р и н (возбужденно). Главное, твой поклонник ничего не заметил. А Кэтти, умница, заметила!

Л ю д м и л а. Поклонник? Какой бред!

К э т р и н. Поклонник — слабо сказано. Ты его так пленила, что он атакует тебя таблеткой, возбуждающей чувственность. Не из дешевых. Но теперь сам ее отведает.

Л ю д м и л а. Ты сошла с ума…

К э т р и н. Скорее он, раз поверил рекламе и так потратился. Уже видит, как ты страстно раскрываешь перед ним объятья…

Л ю д м и л а. Кэтти!

К э т р и н. Глупышка, это же он видит… Бедненький, а вдруг действие таблеток действительно соответствует рекламе — ему придется совсем скверно. (Смеется.) Хорошо, если в Филадельфии у него имеется знакомая снисходительная дама. Не то он вторично потратится…

Л ю д м и л а. На другую возбуждающую таблетку?

К э т р и н. На платную жрицу любви. (Хохочет.) За утоление ненасытной стрррасти надо платить. (Заметив приближающуюся  О ф и ц и а н т к у.) В двенадцать сорок тебя ждут в университете.

Официантка ставит третий прибор для Кэтрин. Тут же возвращается  С т и в е н.

С т и в е н (Людмиле). К полуночи требуют репортаж о посещении вами университета.

К э т р и н (Людмиле). С тобой носятся, как со звездой экрана. Вот что значит дружба с прессой!

С т и в е н. Пресса выполнила и ваше поручение. (Открывает пачку сигарет и щелкает зажигалкой.)

К э т р и н (восторженно). «Лаки-страйк»! Благодарю. (Неумело затягиваясь, кашляет.) «И жизнь хороша, и жить хорошо».

С т и в е н. Неплохо сказано.

К э т р и н. Маяковский не то еще говорил.

С т и в е н. Что угодно дамам на завтрак?

Л ю д м и л а. Мне — стандарт. (Официантке.) Сок томатный.

К э т р и н. То же самое.

С т и в е н. А я чуть-чуть выйду из стандарта. (Официантке.) Мне кофе без кофеина.

О ф и ц и а н т к а (записывает, соболезнующе). Понимаю.

С т и в е н (раздраженно). Что вы понимаете?!

К э т р и н (выручая растерявшуюся Официантку). Что вы разумно бережете здоровье. (Людмиле.) Учись.

С т и в е н (после ухода Официантки, Кэтрин, шутя). Если у вас еще имеются поручения, выкладывайте здесь.

К э т р и н. Понимаю, потом начнете беречь здоровье.

С т и в е н. Потом в университете я Людмилу ни на минуту не оставлю. Обязанности журналиста выше всего.

К э т р и н. Похвально. Тем более что вечером Люда окажется в плену у целой оравы ваших конкурентов.

С т и в е н. Откуда они возьмутся?

К э т р и н. Какая-то филадельфийская радиокомпания заинтересовалась работой Люды. (Людмиле.) И вообще ваших американистов. (Стивену.) Ну, а потом, как у вашего брата водится, пронюхали и другие газеты. (Людмиле.) Словом, вечером тебя ждет самая настоящая пресс-конференция. Здесь же, в отеле.

С т и в е н. Провинциальная манера — все превращать в сенсацию.

К э т р и н. Как это — все! Люда вправе обидеться.

О ф и ц и а н т к а  приносит на подносе завтрак и два кофейника. Ставит на стол.

О ф и ц и а н т к а (указывая на малый кофейник). Без кофеина. (Уходит.)

С т и в е н. Я начинаю с кофе.

К э т р и н. На здоровье, мистер Элликот-младший! (Наливает ему в чашку кофе.) Отсутствие кофеина действительно сберегает силы. А ночью вам, вероятно, захочется повеселиться.

С т и в е н. Уговорите Люду. Я-то не против ночного клуба. Здесь, говорят, есть забавные. (Пьет кофе.)

К э т р и н. Люда, позволим себе маленькое разложение, а?

Л ю д м и л а. Под эгидой влиятельного журналиста? Идет.

З а т е м н е н и е.

ОДИННАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

Номер в отеле. С т и в е н  у телефона лихорадочно следит за часами: вот-вот позвонит Людмила и сообщит, что заболела. Звонок телефона. Просиявший Стивен хватает трубку, но собственное оглушительное чихание мешает ему ответить. Он еще дважды чихает, пока ему удается ответить.

С т и в е н (кашляя). Слушаю, Люда!

Б а р б а р а (зрители, как и в предыдущем междугородном разговоре, отчетливо слышат ее голос). Ах ты, дамский угодник! Какая Люда? Говорит твоя сестра.

С т и в е н. Барб?

Б а р б а р а. Не волнуйся, Стив, папе лучше. Но он почему-то тревожится за Люду…

С т и в е н. Люда действительно прихворнула.

Б а р б а р а. Что с ней?

С т и в е н. Ничего серьезного. Элементарный грипп.

Б а р б а р а. Откуда сейчас грипп?

С т и в е н. Я предупреждал, нельзя было возить Люду к тетушке Салли. А теперь придется отвезти в клинику.

Б а р б а р а. Обязательно в клинику?

С т и в е н. А кто обеспечит ей уход в отеле! Прикажешь мне сидеть у постели молодой женщины?

Б а р б а р а. Где же ее будут лечить?..

С т и в е н. Совсем недалеко. В Рединге.

Б а р б а р а (неторопливо). Неужели в Филадельфии нельзя…

С т и в е н. В Филадельфии придется платить большие деньги. А в Рединге из признательности к нашей газете Люду будут лечить почти бесплатно.

Б а р б а р а. Вот как.

С т и в е н. Извини, Барб, нам с Людой пора в Рединг.

Б а р б а р а. Вечером позвони.

С т и в е н. Постараюсь. Ну, всего хорошего…

Б а р б а р а. Постой! Папа хочет поговорить… Нет, ему трудно. Он немедленно переведет тебе деньги. Специально на лечение Люды. А ты вечером…

С т и в е н. У Люды повышается температура. А ты меня задерживаешь. (Положил трубку. И тут же слышит стук в дверь.) Войдите.

Входят оживленные, принарядившиеся  Л ю д м и л а  и  К э т р и н. Стивен ошеломлен.

Л ю д м и л а. Извините. У вас долго был занят телефон.

К э т р и н. Уже пришла машина.

С т и в е н (сбит с толку). Куда вы едете?

Л ю д м и л а. Конечно, в университет. Разве вы не с нами?

С т и в е н. Я… я… (Чихает и кашляет.)

К э т р и н. О, мистер Элликот, вы основательно простужены.

С т и в е н. Ерунда. Я при… (Кашляет.) Приеду.

Л ю д м и л а. И румянец у вас. Немедленно измерьте температуру. (Кэтрин.) Надо раздобыть термометр.

С т и в е н. Не нужен мне термо… (Чихает.) Термо… (Чихает.) Термометр. (Людмиле.) Как вы себя чувствуете?

Л ю д м и л а. Прекрасно.

С т и в е н. Но ваш вид мне не нра… (Закашлялся.)

Л ю д м и л а. Что вы! Я на редкость…

К э т р и н. Люда! Мы заставляем ждать почтенных профессоров.

Л ю д м и л а. Идем. (Уходя с Кэтрин.) А вы полечитесь.

К э т р и н. Не то сорвете наш рейд в ночной клуб!

С т и в е н. Я совершенно здо… (Закашлялся.)

З а т е м н е н и е.

ДВЕНАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

Прошло несколько часов. Вечереет. Ферма. Гостиная. Ю д ж и н  Э л л и к о т, полулежа в кресле, настороженно прислушивается к разговору  Б а р б а р ы  по телефону.

Б а р б а р а (разочарованно). Значит, больная москвичка к вам не поступала. Извините, мисс. (Положила трубку.) Шестой звонок — и все пустой номер. Подождем звонка Стивена.

Э л л и к о т. Барб, прошу тебя… позвони в остальные… редингские клиники… Прошу…

Б а р б а р а (кротко, как говорят с больными). Хорошо, па. (Заглядывая в справочник, набирает код и номер.)

Г о л о с  м е д с е с т р ы. Хэлло! Клиника доктора Содерста.

Б а р б а р а. Простите. К вам не поступала сегодня мисс Гаевая? Га-е-ва-я, русская.

Г о л о с  м е д с е с т р ы. Дежурная сестра вышла, но я могу проверить, мисс.

Пауза.

Вы слушаете, мисс? Нет, Гаевая не поступала… Позвольте, вы сказали, русская?

Б а р б а р а. Да, да, из Москвы.

Г о л о с  м е д с е с т р ы. У нас ждали сегодня русскую. Предполагался вирусный грипп — и ей подготовили бокс в изоляторе. Но…

Г о л о с  м у ж ч и н ы (он отнял трубку у медсестры). Никакой русской больной мы не ждали. А кто интересуется?

Б а р б а р а. Неважно. Извините.

Г о л о с  м у ж ч и н ы. Все-таки…

Б а р б а р а. Знакомая. Извините. (Положила трубку.) С ума можно сойти! Сестра ясно сказала: ждали русскую, с гриппом, подготовили бокс в изоляторе. А мужчина оборвал ее…

Э л л и к о т. Ждали?.. Ты с какой клиникой… говорила?

Б а р б а р а (сверилась со справочником). Какого-то Содерста… Очень странно, правда, па?

Э л л и к о т. Позвони-ка еще раз… в Филадельфию.

Б а р б а р а. Номер Стивена не отвечает.

Э л л и к о т. Позвони… в номер Люды…

Б а р б а р а. Па, но Стивен увез ее в Рединг.

Э л л и к о т. На… на всякий случай…

Барбара, пожав плечами, набирает по телефону номер и…

З а т е м н е н и е.

ТРИНАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

…в филадельфийском отеле, в номере Людмилы, на звонок Барбары откликается  К э т р и н.

К э т р и н (снимает трубку). Хэлло!

Г о л о с  Б а р б а р ы. Извините. Этот номер утром занимала…

К э т р и н. Занимала и занимает мисс Гаевая.

Г о л о с  Б а р б а р ы. Люда?!

К э т р и н. И не собирается менять номер. А кто говорит?

Г о л о с  Б а р б а р ы. Я… из Канзаса…

К э т р и н. Мисс Барбара Элликот?

Г о л о с  Б а р б а р ы. Откуда вы знаете?

К э т р и н. Кэтрин Марвелл из Миннеаполиса…

Г о л о с  Б а р б а р ы. Из университета? Милая, мы с отцом сходим с ума от неизвестности. Утром нас по телефону огорошил брат.

К э т р и н. А что сказал Стивен?

Г о л о с  Б а р б а р ы. Что Люда заболела гриппом.

К э т р и н. Она совершенно здорова. Подольше бы ей сохранить цвет лица, каким вы ее наградили на ферме.

Г о л о с  Б а р б а р ы. Но Стивен еще утром собирался отвезти ее в Рединг, в клинику.

К э т р и н. Вы не поняли брата.

Г о л о с  Б а р б а р ы. Он не скрывал, что у Люды грипп.

К э т р и н. Грипп у Стивена. Он страшно чихает и кашляет…

Г о л о с  Б а р б а р ы. А Люда… Где она?

К э т р и н. У парикмахера. Через час здесь, в отеле, ее пресс-конференция. Да, какая-то филадельфийская радиокомпания будет транслировать — можете послушать.

Г о л о с  Б а р б а р ы. С ума сойти можно. Пресс-конференция! Зачем же Люде готовили бокс в изоляторе?

К э т р и н. Извините, Барбара, снова небылица.

Г о л о с  Б а р б а р ы. Но ведь бокс в клинике Содерста уже был…

К э т р и н (тревожно). В чьей?

Г о л о с  Б а р б а р ы. Что — чьей?

К э т р и н. Чьей клинике?

Г о л о с  Б а р б а р ы. Доктора Содерста в Рединге. Со-дер-ста.

К э т р и н (смешалась и машинально бросила трубку). Содерста… (Несколько секунд поразмыслив, выбегает.)

Телефонный звонок. Второй. Третий. Четвертый. Прикрывая платочком не успевшую высохнуть прическу, торопливо входит  Л ю д м и л а, за ней — К э т р и н.

Л ю д м и л а. Какая муха тебя укусила! Рванула меня из-под фена. У меня заколотилось сердце — не случилось ли что с малышом! А оказывается…

К э т р и н. Оказывается, готовится большая гнусность.

Л ю д м и л а (насмешливо). Вроде загадочных таблеток, возбуждающих чувственность? Из-за твоих фантазий я предстану перед журналистами взлохмаченной тетехой. Слово «тетеха» ты, конечно, слышишь впервые. Есть еще «распустеха».

К э т р и н. Таблетка с вирусом гриппа предназначалась тебе.

Л ю д м и л а. Не фантазируй! Кэтти! Разве каким-то дурацким гриппом можно…

К э т р и н. Грипп — вполне достаточный повод, чтобы упрятать тебя в клинику Содерста.

Л ю д м и л а. Именно я понадобилась этой клинике?

К э т р и н. Конечно! Сейчас Содерсту приказали отравить именно твой мозг.

Л ю д м и л а (ошеломлена). Мозг? Откуда ты знаешь? (Перестала возиться с прической.)

К э т р и н. Лет пять тому… нет… шесть… наш аспирант привез из Европы книгу. «Отравители мозга». Мы ужаснулись! ЦРУ разрабатывает средства контроля над человеческим поведением. Начали с опытов по зондированию мыслей. Потом занялись похищением памяти. Затем — превращением людей в послушных роботов…

Л ю д м и л а. И все эти гнусности проделывал Содерст?

К э т р и н. Имен называлось много. Но Содерста не могла не запомнить. У нас на агрономическом преподает почвовед Содерст. Мы даже подтрунивали над ним: если не прекратят преступные опыты, отрекитесь от однофамильца-зверя.

Л ю д м и л а. Прекратили опыты?

К э т р и н. Такое сообщение промелькнуло в печати. Однако литературовед из Москвы Людмила Гаевая сегодня понадобилась доктору Содерсту. Для чего?

Л ю д м и л а. Думаешь, чтобы я… чтобы меня…

К э т р и н. Стивен такой же журналист, как я заклинательница змей… Слушай, Люда. Более удобного случая, чем твоя пресс-конференция, больше не представится. Надо рассказать репортерам, как Стивен Элликот…

Л ю д м и л а. Ну кто поверит гражданке Советского Союза?

К э т р и н. Вернее, кто осмелится сказать, что поверил.

Л ю д м и л а. Вот видишь.

К э т р и н. Но гражданке Соединенных Штатов, никогда не имевшей никакого отношения к политике, обязаны поверить.

Л ю д м и л а (после паузы). Ты собираешься рассказать журналистам, как Стивен Элликот пытался… хотел…

К э т р и н. Удивляешься? Считаешь меня законченной подлюгой?

Л ю д м и л а. Просто, Кэтти, думаю о твоем малыше.

К э т р и н. Малыш станет взрослым человеком. И все поймет.

Л ю д м и л а. И все же запрещаю тебе, Кэтрин. Запрещаю!

К э т р и н. Ты ничего не запрещала мне у вас, в России. Тем более не надо на моей родине. (Улыбается.) Ух, и дам же я жизни негодяю Элликоту!

Л ю д м и л а. Называй его лучше — Стивен. С детских лет фамилия Элликот для меня… Сама знаешь…

К э т р и н. Нужно набросать текст выступления. А то начну импровизировать — и посыплются строки Маяковского. Вот тогда Стивен окончательно изобразит меня советской агентшей. Кстати, слово «агент» имеет у вас женский род?

Л ю д м и л а. Кэтти… Не надо, прошу тебя. Лучше я позвоню дяде Юджину. Он не даст меня в обиду. Он…

К э т р и н. Глупенькая! Старый человек, он до сих пор еще, наверно, напуган «охотой на ведьм» — знаешь, в страшные годы маккартизма. Если б и захотел сказать правду, дочь и зять на коленях уговорят его не гневить сотрудников ЦРУ… Не сердись, Люда, не верится мне, что дядя Юджин не догадывается об истинной профессии своего единственного сыночка. Не станет он губить его карьеру. И, главное, не поставит под удар собственное благополучие. Я знаю психологию фермеров. Для них выше всего…

Л ю д м и л а (резко). Я верю Юджину Элликоту! Верю, слышишь?

Стук в дверь.

Войдите.

Входит  С т и в е н. Возможно, он подслушивал за дверью.

С т и в е н. Добрый вечер… (Закашлялся. И впредь кашель и чиханье будут мешать ему говорить.)

К э т р и н (машет руками). Вы нас заразите гриппом!

С т и в е н. Никакого гриппа. Обычная простуда, сказал врач. Но если вам угодно… (Надевает марлевую маску.)

К э т р и н. Маска вам к лицу. Правда, Люда?

С т и в е н. Комплимент?

К э т р и н. Понимайте, как хотите.

С т и в е н (Людмиле). Я ждал вас в ресторане.

Л ю д м и л а. Мы перекусили в университетском кафе.

К э т р и н. Конечно, несравнимо с обедом, какой готовил тебе мистер Элликот. Честь блюду делает приправа.

С т и в е н (Людмиле). До пресс-конференции сорок минут.

К э т р и н. Люда, я к себе! Да и тебе пора одеваться.

С т и в е н. По-моему, сейчас самое время выпить… (Улыбается.) По русскому обычаю — чай. К сожалению, вашего грузинского в баре нет…

К э т р и н. Чай? (Выразительно.) С чем?

С т и в е н. Зависит от вас.

Л ю д м и л а. Благодарю, не хочется.

С т и в е н. Перед выступлением особенно полезно.

Л ю д м и л а (Кэтрин). Постарайся не опоздать. Хотя тебе это почти не удается.

С т и в е н. Опаздывающая американка? Редкость.

К э т р и н. Вам я, вероятно, и в другом плане покажусь редкой американкой.

С т и в е н. В каком, интересно?

К э т р и н (в дверях). Люда, если опоздаю, тоже не страшно. У меня несколько считанных слов. По частному вопросу.

С т и в е н. О Маяковском?

К э т р и н (игриво). А я льщу себя надеждой, что вы обязательно послушаете меня на пресс-конференции.

С т и в е н (в том же тоне). Но журналисту хочется знать раньше своих коллег.

К э т р и н (Людмиле). На этот раз не опоздаю. (Открыла дверь.)

С т и в е н. Мисс Марвелл, уделите мне пять минут.

К э т р и н. Только две.

С т и в е н. Неужели собираетесь так долго готовить несколько считанных слов, да еще по частному вопросу?

К э т р и н. Не могу же я прийти к вашим коллегам тетехой-распустехой. Ах, мужчина остается мужчиной! Ваша Барб поняла бы меня. (Уходит.)

С т и в е н. Откуда ей известна моя сестра?

Л ю д м и л а. С моих слов. Я и московским друзьям расскажу…

С т и в е н. По-моему, мисс Марвелл не очень-то… как бы сказать… обдумывает свои поступки.

Л ю д м и л а. Не нахожу этого.

С т и в е н. Мне вдруг показалось, что ваша подруга способна не задумываясь причинить неприятность… скажем, моей сестре. А может быть, и отцу… (Яростно закашлялся.) Не буду мешать вам. Увидимся на пресс-конференции. (Уходит.)

Людмила, перестав сдерживать себя, падает в кресло. Стук в дверь.

Л ю д м и л а. Войдите.

Входит  О ф и ц и а н т  с подносом, на котором чайник, чашки, сахар, лимон.

О ф и ц и а н т. Добрый вечер, мисс. Чай, с вашего разрешения.

Л ю д м и л а. Спасибо. Пожалуйста, счет.

О ф и ц и а н т (кланяется). Счет уже оплачен. (Уходит.)

Л ю д м и л а (после паузы). Нет, мистер подлый сын хорошего отца, счет еще не оплачем.

З а т е м н е н и е.

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

Холл отеля. За столиком с несколькими микрофонами  Л ю д м и л а  и  П р е д с е д а т е л ь  — немолодой, сухощавый. Третий стул не занят. Перед столиком радиомикрофоны для журналистов. Большинство собравшихся журналистов скрыто от зрителей кулисами. Видны только несколько кресел, где сидят  О с т р о н о с а я  д а м а, П о ж и л о й  р е п о р т е р, М о л о д о й  р е п о р т е р.

Л ю д м и л а (ознакомившись с очередной запиской). Меня спрашивают, почему во мне пробудился интерес именно к американской поэзии. На днях я подробно рассказала об этом вашему коллеге Стивену Элликоту. Стоит ли снова…

О с т р о н о с а я. Не стоит ссылаться на отсутствующих!

Л ю д м и л а (удивленно). Разве он отсутствует?.. (Всматривается в ряды журналистов.) Пожалуйста, отвечу. Любовь к американской поэзии мне с детства привил покойный отец, преподаватель английского языка. Он впервые прочел мне и «Песню о Гайавате» Лонгфелло, и прекрасные лирические стихи Элиота. И, конечно, потрясающую «Оду во времена колебаний» Уильяма Мооди со знаменитыми строчками: «И вожаки, которым слава снится, остерегитесь вы — простится слепота, но низость не простится!»

О с т р о н о с а я. Госпожа цитирует только коммунистов?

Л ю д м и л а. Что вы, мисс! Стихи написаны в 1902 году… Ну и, конечно, до моего сердца достучалось гневное стихотворение Эдны Миллэй «Правосудие, попранное в Массачусетсе» — о несправедливой казни Сакко и Ванцетти, помните?..

О с т р о н о с а я. Это вы помните!

П р е д с е д а т е л ь. Мне кажется, не совсем принципиально — перебивать гостью. (Людмиле.) Пожалуйста…

Л ю д м и л а. Стихи Магила «Тем, кто хочет знать» я тоже впервые услышала от отца. Представляю, каким счастьем для него было бы увидеть ценные материалы о Магиле, с которыми меня сегодня познакомили филадельфийские коллеги. Вероятно, то, что мне покажут завтра утром в профсоюзных архивах, откроет новые колоритные грани в гражданственном облике поэта, в его борьбе за то, что в наши дни называют правами человека. Рассчитываю на столь же дружескую помощь и в Нью-Йорке, уезжаю туда завтра… Большое спасибо за внимание.

Пожилой и Молодой репортеры и некоторые другие за их спиной аплодируют.

П р е д с е д а т е л ь. Мисс Гаевая ответила на все вопросы.

О с т р о н о с а я (подбегает к микрофону). Люсинда Арнетт, Бостон, радио. Не кажется ли госпоже советской ученой весьма странным, что Магил никому не известен у нас, в Штатах? Американский поэт. Странно.

Л ю д м и л а. Не менее странно, чем забвение у вас «Большой пятерки».

О с т р о н о с а я. Нельзя ли поточней?

Л ю д м и л а. Пожалуйста. «Большой пятеркой» в двадцатые годы называли у вас талантливых американских поэтов Робинсона, Мастерса, Фроста, Сандберга, Линдзи.

О с т р о н о с а я. Туманный ответ.

П о ж и л о й (в микрофон). Из всех «больших пятерок» нам известна только пятерка крупнейших миллиардеров: Гетти, Хьюз и так далее. Литературные «пятерки» для нас полная туманность. Поэтому сделайте одолжение, мисс Гаевая, и не спеша продиктуйте нам, американским журналистам, имена пяти талантливых американских поэтов…

О с т р о н о с а я (пытается оттащить его от микрофона). Не потакайте коммунистической пропаганде! Впрочем, что можно ожидать от вашей газетенки. (Председателю.) Я выражаю протест.

П о ж и л о й. Но мы действительно не знаем…

П р е д с е д а т е л ь. Прекращаю бесполезную дискуссию. Хотя у мисс Арнетт имеются принципиальные основания для протеста.

Остроносая и Пожилой уходят на свои места.

Больше вопросов к мисс Гаевой нет?.. Господа, предполагалось еще сообщение мисс Кэтрин Марвелл из Миннесотского университета. Но она запаздывает. Будем дожидаться?

О с т р о н о с а я. О чем, собственно, сообщение?

С т и в е н (входит). Сэр, мисс Марвелл уехала.

Л ю д м и л а (не воспринимает всерьез). Не предупредив меня?

С т и в е н (выразительно). Забеспокоилась о сынишке. (Вздыхает.) Сердце матери!

Людмила вспыхнула, но молчит.

П р е д с е д а т е л ь. И поручила вам сообщить о своем отъезде?

С т и в е н. Нет, сэр. Только просила заказать билет на ближайший миннеаполисский рейс. (Закашлялся.)

О с т р о н о с а я. Не кашляйте на меня! (Загораживается руками.)

С т и в е н. Простите. (Чихает.)

Загораживается Пожилой.

Понимаю, мисс Гаевая весьма огорчена тем, что Кэтрин Марвелл не выступит. Но… (Разводит руками.)

Л ю д м и л а (сдерживая себя). Нисколько. (Председателю.) Сэр, Кэтрин Марвелл очень помогает мне в архивных изысканиях. Но ничего нового сообщить прессе не может.

П р е д с е д а т е л ь. Загадка. Зачем же она прислала мне записку. Весьма настойчивую… Вот… (Хочет огласить.)

О с т р о н о с а я (вскакивает). Никакой загадки! (В микрофон.) Сообщение мисс Марвелл весьма нежелательно госпоже Гаевой. Ясно: американская ученая собиралась сообщить «тем, кто хочет знать» что-то не устраивающее советскую «американистку». (Людмиле.) Вы, конечно, не скажете — что?

С т и в е н (в микрофон). Господа… (Кашляет, надевает марлевую маску.) Наша гостья устала. Негуманно ее задерживать.

П р е д с е д а т е л ь. Принципиально согласен. Леди и джентльмены, от вашего имени выражаю мисс Гаевой горячую…

Быстро входит озабоченный  А д м и н и с т р а т о р  отеля в куртке с галунами. Стивен настороженно наблюдает за ним. Администратор подбегает к Людмиле и взволнованно что-то шепчет ей.

Л ю д м и л а (со стоном). Кэтти.

П р е д с е д а т е л ь (Администратору). Вы мешаете нам!

Л ю д м и л а (сдерживая рыдания). Кэтрин погибла…

П р е д с е д а т е л ь (Администратору). Откуда вы взяли?

А д м и н и с т р а т о р. Автомобильная авария, сэр.

С т и в е н (патетически). Какой ужас! (Остроносой.) Подозрительное совпадение.

А д м и н и с т р а т о р. Такси для мисс Марвелл заказывали мы — и полицейский инспектор сразу приехал в отель. (Людмиле.) Ожидает вас в холле на этаже.

С т и в е н. Элементарная человечность обязывает его повременить. Мисс Гаевая должна прийти в себя… Она потеряла… (Закашлялся.) …самого близкого ей в Штатах человека. И сейчас не в силах… логично и обоснованно…

Л ю д м и л а (тихо). В силах. И в доказательство хочу задать вам, мистер Стивен Элликот, вопрос. Логичный и обоснованный.

С т и в е н. Сэр, наша гостья на грани нервного потрясения. Конечно, понятно, почему она не владеет собой.

Л ю д м и л а. Владею. Настолько владею, что отчетливо понимаю, почему вам нежелателен мой вопрос.

С т и в е н. Господа… Сэр, я…

П о ж и л о й. Не затыкайте рот! (Отставляет от него микрофон.)

Л ю д м и л а. Так вот, господа журналисты. Тот самый вирусный грипп, бациллами которого вас сейчас без умысла щедро одаряет ваш коллега, он умышленно предназначен мне. Мне!

М о л о д о й. Вот так поворот.

О с т р о н о с а я. Эх вы, умилительная юность! Тут налицо провокация московской пробы!

П о ж и л о й. Сэр, мисс Гаевую недопустимо прерывают.

П р е д с е д а т е л ь. В принципе верное замечание. Хотя мисс Гаевая в определенной степени вышла за пределы темы.

Л ю д м и л а. Я прошу только две минуты.

П о ж и л о й. Просим!

М о л о д о й. Даже пять!

Из рядов журналистов слышен гул одобрения.

Л ю д м и л а. Господа! Уверенный в том, что с помощью таблетки заразил меня гриппом, ваш коллега заблаговременно заказал для меня изолированный бокс в клинике…

О с т р о н о с а я. Ей срочно нужен психиатр!

Л ю д м и л а. Но не обычный. Вот почему Стивен Элликот избрал для моего лечения клинику Содерста в Рединге!

Шум среди журналистов.

М о л о д о й. Содерст! Выплыл уже в Рединге!

П о ж и л о й (Остроносой). Оказывается, и умилительная юность помнит о давних зверствах Содерста.

О с т р о н о с а я. Я протестую против ссылок на антиамериканские источники! Видно, госпожа из Москвы основательно проштудировала клеветническую книжонку изменника.

Л ю д м и л а. Жду ответа журналиста Стивена Элликота.

С т и в е н. Я не в обиде на мисс Гаевую. У нее огромная потеря… Понимаю ее состояние. Но такая черная неблагодарность. Особенно больно за отца. Он принял ее на ферме не как дочь случайно встретившегося русского сержанта, а как родную дочь. (Людмиле.) Если бы отец узнал, как вы повели себя, он бы… (Безнадежно машет рукой.)

Л ю д м и л а. Шесть чудесных дней на канзасской ферме… Никогда не забуду. Дядя Юджин… простите мистер Юджин Элликот и его дочь Барбара навсегда остались в моем сердце…

С т и в е н. Трудно поверить вам!

Л ю д м и л а. Сердечные люди, милые…

О с т р о н о с а я (язвительно). Конечно, сторонники мира?

Л ю д м и л а. Как и всем, с кем они меня познакомили, им ненавистна война. И насилие.

Аплодисменты журналистов.

Тем чудовищней замысел их сына и брата… (Стивену.) Зачем вам понадобилось бросать меня в руки врача-преступника?

С т и в е н. Люда, Люда… Я наивно думал, ваша версия — плод воспаленного горем мозга. Теперь вижу: гибель Кэтрин Марвелл вас совсем не тронула. Коллега с бостонского радио, увы, права! (Срывает маску.) Налицо продуманная провокация чистейшей московской пробы… (Закашлялся.)

О с т р о н о с а я. Безусловно! Смерть нашей несчастной соотечественницы только на руку ей! Я целиком согласна…

З а т е м н е н и е.

ПЯТНАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

Ферма. Гостиная. Ю д ж и н  Э л л и к о т (по-прежнему полулежит в кресле) и Барбара слушают по радио пресс-конференцию из Филадельфии.

Г о л о с  О с т р о н о с о й. …со Стивеном Элликотом!

Г о л о с  С т и в е н а. Да, коллеги. Мисс Гаевая решила грубо поспекулировать на трагической гибели Кэтрин Марвелл. Рассчитывала создать у вас впечатление, что покойная американская ученая… столь безвременно ушедшая от нас… якобы подтвердит ее антиамериканские инсинуации. Но кто же действительно может их подтвердить? Я спрашиваю, кто?

Э л л и к о т. Я. (Пытается подняться из кресла.)

Б а р б а р а. Папа! (Удерживает его в кресле.)

Э л л и к о т. Звони в аэропорт… Билет… в Филадельфию.

Б а р б а р а. Ты погубишь себя… И Люде не поможешь. Она уже будет в Нью-Йорке.

Э л л и к о т. Если твой брат… не сорвет ее визит. Звони… Скорее…

Б а р б а р а. Куда же ты полетишь?!

Э л л и к о т. В Нью-Йорк… Вашингтон…

Б а р б а р а. Папа! Но ты…

Э л л и к о т. Учитель Гаевой полетел бы… Если бы его дочка посмела… как мой сын… (Решительно.) Звони! Я должен…

Б а р б а р а (в отчаянии). Папа!.. Твое сердце…

Э л л и к о т. Пусть лучше разорвется… честное сердце, чем… чем бьется… бесчестное.

Барбара снимает телефонную трубку и набирает номер.

Конец

ПЕЛЕНА

Драма-быль в двух частях с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н а т а ш а — студентка медицинского института.

Г у р в и ч  Г р и г о р и й  И с а а к о в и ч — ее отец.

Р о з а  Е ф и м о в н а — ее мать.

М а р к  Б у р ш т е й н — аспирант.

Л а р и с а  Ж у р а в ч е н к о — однокурсница Наташи.

К о с т я — студент.

Б р а и л о в с к и й — человек неопределенных занятий.

Д е б о р а  Г р о й с — коммерсантка в Тель-Авиве.

М а р с е л ь — ее второй муж, намного моложе жены.

Э л ь з а  Г р и л ь — певица из бара «Глория».

Ш е ф — владелец бара.

Ч и н о в н и к  израильского учреждения.

Д и н а — израильская комсомолка.

П е р в ы й  с т а р и к — бывший одессит.

В т о р о й  с т а р и к — бывший лодзинец.

М о л о д ч и к  из экстремистской организации сионистов.

Д е в и ц а — его спутница.

П о б л е к ш а я }

М о л о д а я } проститутки.

О ф и ц и а н т к а, с к р и п а ч, п и а н и с т, у д а р н и к, к у т и л ы.

В этой пьесе — впервые за многие годы драматургической работы — я не придумал ни одной судьбы, ни одной ситуации. В «Пелене» воспроизведены судьбы только тех бежавших из подвластного сионизму Израиля бывших советских граждан, с которыми я встречался за рубежом. И только те ситуации из их жизни о которых они мне рассказали. Эти трагические исповеди подтверждены документами, а также вынужденными признаниями израильской прессы и сионистских функционеров.

Приступая к работе, я заранее не планировал такого строгого документального отбора материала. Только прочитав написанное, я установил полную документальность «Пелены». Это дало мне право определить жанровую особенность пьесы несколько необычно, но вполне обоснованно: драма-быль.

Автор

ПРОЛОГ

Вечер самодеятельности. На эстраде студенческого клуба — Н а т а ш а  и  Л а р и с а. Они поют дуэтом песню Александры Пахмутовой «Молодость моя, Белоруссия». Шумный успех, аплодисменты. Девушки вторично выходят на поклон, они смущены. Выходит  К о с т я, конферансье концерта.

К о с т я. Минуточку, будущие эскулапы и эскулапочки. Наташа Гурвич и Лариса Журавченко — совсем зелененькие первокурсницы. И, как вы прекрасно понимаете, еще не успели освоить испытанный метод подготовки к сессии по беспринципному, но железному принципу: ночью… (Спохватился, всматривается в зал.) Из профессуры в зале никого нет?.. Что? Аспирант просочился? Ну, аспирант еще сам экзамены толкает. Короче, железно запомните, Наташа и Лариса: ночью зубри, утром сдай, вечером забудь. Усекли?

Наташа и Лариса отмахиваются.

Удивляетесь?

Девушки, убегают с эстрады.

На третьем курсе перестанут удивляться!.. Так вот, будущие гиппократы и гиппократки, Наташа и Лариса с таким пылом готовятся к первой сессии, что песенный пыл в них временно погас. Поэтому они не подготовили к сегодняшнему концерту больше ни одного номера. Но не переживайте, будущие доктора и докторицы: у наших молодых коллежек впереди еще четыре с половиной курса. Поверьте старому волку институтского конферанса: они еще не раз покажут себя на институтской эстраде…

Музыка.

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Весенний вечер. Парк. Доносится голос Наташи, она поет шуточную песню студентов-медиков:

Любим зрелища — не так ли? —

В жанре драматическом.

Нас в театре ждут спектакли,

Но в анатомическом.

Приходят возвращающиеся с концерта  Н а т а ш а, Л а р и с а, К о с т я, М а р к. Они задорно поют припев:

Гип, гип, гип-ура

Потомкам Гиппократа!

Эх, будущие доктора —

Мощные ребята!

Н а т а ш а. Клянусь Гиппократом, я дико устала! (Садится на скамью под березкой.)

К о с т я. Слава утомительна.

Л а р и с а. Хватит, Костя. (Садится.)

К о с т я. А что? Ночью во время бессонницы Наташу начнет точить червь сомнения: зачем она пошла в медицинский, а не в театральный. (Марку.) Представитель аспирантуры согласен?

М а р к. Голос у Наташи, честно говоря, не ай-ай-ай, но… (Наташе.) Знаешь такое понятие — артистизм?

Н а т а ш а. Марк, я счастлива, что буду врачом.

М а р к. Окончательно решила — детским?

Н а т а ш а (лукаво). Думаешь, рассчитываю на поблажку, когда буду проходить у тебя педиатрическую практику?

М а р к. Практикой руководит профессор Микулич.

Л а р и с а. А скоро будете вы, девчонки с выпускного курса все знают.

К о с т я. Даже раньше ректора.

Девушки аплодируют, смеются.

М а р к. «Знают». Надо сначала закончить аспирантуру. И не просто закончить, а…

Л а р и с а. С блеском? Из-за этого вы бросили драмкружок?

М а р к. От чего-то нужно было отказаться.

Н а т а ш а. Я пошла бы в драмкружок. Но… но чтобы в спектакле было много музыки и песен.

М а р к. Не можешь без песен… Как моя мама. Хотя ей жилось гораздо трудней. И дед мой, рассказывала, не мог без песен. С характером был старик. Из грузчиков в наборщики выбился. В захудалую местечковую типографию где-то под Белостоком. Но зато приобщился к печатному слову — мечта у него была такая… «Типография наша маленькая, — говорил, — вот такусенькая, а туберкулез у меня — вот такой большущий». А когда в тюрьме жандармы избили, совсем плох стал. Но перед самой смертью успел увезти семью от белопанов. Сюда, в Советскую Белоруссию.

Л а р и с а. А за что его — в тюрьму?

М а р к. Тайком напечатал листовку белорусских подпольщиков… Да, уйму еврейских песен знал старик. И чаще всего пел про двух дочек. Песня вроде шуточная, а у мамы слезы на глазах.

Н а т а ш а. Ты не забыл?

М а р к. И не забуду. (Напевает.)

Ой, если еврей-бедняк имеет дочку —

Пусть она красавица на весь белый свет, —

Никто не берет ее в невесты.

А почему?

Потому что у отца денежек нет.

Но если еврей-богатей имеет дочку —

Пусть она косая и страшна на вид, —

Сам раввин к ней приходит сватом.

А почему?

Потому что папаша деньгами набит.

Ой, если еврей-бедняк задолжает

Домовладельцу пару монет,

Его на улицу выбрасывает пристав.

А почему?

Потому что у бедняка денежек нет.

Но если еврей-богатей не заплатит

В казначейство большой налог,

Присяжный поверенный его выручает.

А почему?

Потому что у богача денег мешок.

Н а т а ш а. Действительно, и смеяться хочется, и плакать.

К о с т я. Ну, старик, либо ты споешь это на следующем концерте, либо я больше не конферансье!

Л а р и с а (Наташе). А ты совсем не знаешь еврейских песен?

Н а т а ш а. В детстве больше слышала белорусские. (Марку.) Мама часто брала меня с собой в деревню за Оршей. В гости к Прасковье Кондратьевне, вдове путевого обходчика.

Л а р и с а. Она помогла Наташиной маме в годы оккупации.

Н а т а ш а. Спасла маму. И бабушку спасла. Они бежали отсюда от гитлеровцев. Бабушка без сил свалилась на обочине. Мама — тогда совсем девочка — плакала над ней, уже слышала, как грохочут немецкие танки. И Прасковья Кондратьевна спрятала их. Если бы немцы нашли у нее евреек, не пощадили бы. Ни ее, ни дочку. Но она сказала бабушке: «Берта Бенционовна! Может быть, наши мужья воюют в одной роте. И если мой Пимен упадет раненый, разве ваш муж не вынесет его под пулями?» Мама, когда пряталась у Прасковьи Кондратьевны, даже не знала, как она прекрасно поет. Зато когда прогнали фашистов, песня полилась за песней. (Напевает белорусскую народную песню.)

Марк подхватывает.

Л а р и с а. Вы, оказывается, любите петь. А девочки говорят, Марк Бурштейн признавал только драму и в кружке был звездой первой величины.

М а р к. Уж и звездой…

К о с т я. Но в «Платоне Кречете» ты играл главную роль.

М а р к. «Кречет» у нас не получился. Вот как бывает: с современной пьесой, да еще о враче, не справились. А «Уриэля Акосту» сыграли раз пятнадцать…

К о с т я (Ларисе). Старомодная пьеска. Конца восемнадцатого века.

М а р к (горячо). И все равно публика горячо принимала. У нас была потрясающая Юдифь!

К о с т я. Ныне ухо-горло-нос в Могилеве.

Н а т а ш а. А врач Юдифь — тоже потрясающая?

М а р к. Юдифь — героиня в «Уриэле Акосте». А врач — Марина… Юдифь заставляют, нет, безуспешно пытаются заставить покориться обветшалым иудейским обрядам, ну, и выйти замуж за нелюбимого. А любит она Акосту. Как у Марины звучал монолог! «Ну как мне лгать всем существом моим, любить, когда я чувствую лишь холод, холодной быть, когда я так люблю!»

Н а т а ш а. Марк, я не читала «Акосту». Кто автор?

М а р к. Карл Гуцков. Я тебе дам книгу. Обрати внимание на потрясающий эпизод. Раввин отлучает Акосту от веры. Все подавлены, молчат. И только Юдифь смело выходит вперед и гневно бросает: «Ты лжешь, раввин!» Три слова. Но Марина так произносила их, что я…

К о с т я. Предупреждаю, девушки: талант Марины наш отставной активист самодеятельности способен прославлять часами. (Ларисе.) Прикажете проводить?

Л а р и с а. Прикажу. (Встает со скамейки.) До завтра.

М а р к. До свиданья.

К о с т я. Наташа, главное — без зазнайства. Учти, это грозит…

Л а р и с а. Хватит конферанса. (Уходит с ним.)

Слышно, как они поют шуточную песню медиков.

М а р к. Эту песню сочинил Костя. Нравится?

Н а т а ш а. Погоди. Ты этой Мариной был увлечен?

М а р к. Очень. На каникулы она уехала в родной совхоз, я — тут же за ней.

Н а т а ш а. В гости?

М а р к. На практику.

Н а т а ш а (пытливо). И?

М а р к. И очень пришелся по сердцу… Ольге Константиновне и Петру Афанасьевичу. (Смеется.) Родителям — понравился. А дочке не очень… Да, в «Уриэле Акосте» еще есть…

Н а т а ш а. Как же все-таки ты расстался с Мариной? Ведь она тебе нравилась?

М а р к. Нравилась. И другие нравились…

Н а т а ш а. Значит, не такая уж я легкомысленная, если мне тоже нравились…

М а р к. Это была не любовь.

Н а т а ш а. Любить можно только одного? Ты уверен?

М а р к. И только одну. Вот с ней уже не расстаются.

Н а т а ш а. Некоторых наших выпускников послали в Африку. И в арабские страны. Ты бы поехал без нее?

М а р к. Не на всю жизнь посылают. Хотя мне, знаешь, было бы трудно даже несколько лет провести на чужбине. В самой экзотической стране… «Я б сдох, как пес, от ностальгии в любом кокосовом раю».

Н а т а ш а. Чьи стихи?

М а р к. Павла Когана.

Н а т а ш а. Того, кто написал песню про бригантину?

М а р к (кивнул и тихо запел). «В самом синем флибустьерском море бригантина поднимает паруса».

Н а т а ш а. Здорово сказано: «Я б сдох, как пес, от ностальгии…»

М а р к. Так мог написать человек, который действительно не представляет себе, как можно… не то что жить, просто даже выжить на чужбине.

Н а т а ш а. Ностальгия — это и медицинское понятие?

М а р к. Конечно. Болезненная тоска по родине. Болезненная.

Н а т а ш а. А ревность? Тоже болезненное явление?

М а р к (улыбаясь, разводит руками). Я в психиатрии всегда плавал. Экзамен еле-еле на четверку вытянул — чуть не плакала моя аспирантура.

Н а т а ш а (поеживаясь). Холодно.

М а р к. Прости. (Набрасывает ей на плечи пиджак.)

Н а т а ш а (после паузы). Ты целовался с Мариной?

М а р к. Нет. Конечно, нет.

Н а т а ш а (порывисто целует Марка). До завтра. (Уронив пиджак, убегает.)

М а р к (опомнился). Наталочка! (Ответа нет.) Наталочка!

З а т е м н е н и е.

2

Квартира Гурвичей. Сначала эту комнату меблировали как гостиную. Но сейчас традиционная мебель отступила под натиском книг и спортивных принадлежностей: здесь царит Наташа. Несмотря на поздний час, комната ярко освещена. На столе, покрытом скатертью, фрукты, пирог, вино, три прибора. Осторожно открыв дверь, входит  Н а т а ш а. Туфли держит в руках — чтобы не разбудить родителей. Пораженная ярким светом и празднично накрытым столом, она застывает на пороге. Быстро входит  Г р и г о р и й  И с а а к о в и ч  Г у р в и ч. Одет парадно, радостно возбужден.

Г у р в и ч. Наконец-то! (Целует Наташу.) Роза! Наташа пришла!

Н а т а ш а (показывает на сервированный стол). Папа, ну зачем? Тебе же рано утром на работу. И не такое уж это событие…

Вбегает  Р о з а  Е ф и м о в н а, она тоже нарядно одета.

Р о з а. Наташенька! Наконец! У меня сердце чуть не выпрыгнуло.

Н а т а ш а. Лора в своем репертуаре. Конечно, позвонила вам и расписала: ваша дочь — вторая Зыкина! (Смеется.) А дочь — прирожденная эскулапочка! (Пританцовывая, поет шутливую песенку студентов-медиков.) Папочка, какая я сегодня счастливая! (Обнимает отца, кружится с ним по комнате.) И вовсе не от успеха на концерте. Лорка небось наговорила вам…

Р о з а. Лорочка не звонила.

Н а т а ш а. Зачем же вы закатили пир? (Догадалась, улыбнулась.) Опять премия? Папа, и грамота тоже.

Г у р в и ч (пренебрежительно). Семечки.

Н а т а ш а (просияла). Утвердили директором магазина?

Г у р в и ч. Наоборот. Через неделю я уже даже не «врио». Приходит новый директор. Молодая женщина. Молоко на губах не обсохло, но зато высшее образование!

Н а т а ш а. По специальности?

Г у р в и ч. Говорят, да… Но я уже не переживаю, дочка. Умные люди мне давно открыли глаза, почему меня не утверждают директором. С шестнадцатилетним стажем заместителя! С десятками премий и грамот! С вот таким перевыполнением плана!

Н а т а ш а. Папа, но ведь молодой специалист…

Г у р в и ч. Не надо утешать. Уже переболело. А сейчас пусть мне скажут: «Гурвич, вы назначаетесь директором всего «Мебельторга», — я отвечу: «Поздно, дорогие товарищи! Поздно. Никаких ваших повышений Гурвичу не нужно».

Н а т а ш а (недоуменно). Что случилось?

Р о з а (мужу, торжествующе). Скажи ей, наконец.

Г у р в и ч. Сейчас, дочка, все поймешь. (Наливает вино в бокалы.)

Н а т а ш а. Вино? С твоими почками?

Г у р в и ч. Доченька, сегодня я забыл про почки. (С шутливой загадочностью.) Тебе хотелось бы за границу?

Н а т а ш а. Очень! Я решила заранее вам не говорить, но на каникулы мы с Ларисой, может быть, махнем в Финляндию. На восемь дней!

Г у р в и ч. Уй-уй-уй, на целых восемь дней! И еще — может быть. А может и не быть.

Н а т а ш а. Папа, что с тобой?

Р о з а. Гриша, не мучай девочку, покажи ей письмо.

Г у р в и ч. Что — письмо. (Торжествующе.) Вызов.

Н а т а ш а. Какой вызов?

Г у р в и ч (бережно достает из большого бумажника бумаги). Руки у тебя чистые? (Осторожно передает Наташе.) Только не помни.

Н а т а ш а (не глядя на письмо). Откуда?

Р о з а. Из Тель-Авива.

Г у р в и ч. Из столицы государства Израиль.

Н а т а ш а (быстро просмотрев бумаги). Откуда взялась эта… Дебора Гройс?

Г у р в и ч (переглянувшись с женой). Неужели мы никогда тебе не говорили про нашу тетю Двойру?

Р о з а. Папина троюродная сестра.

Г у р в и ч. Почти двоюродная.

Р о з а (Наташе). И как она про тебя пишет! Вот, (Читает.) «Я безумно радоваюсь, — тетя забыла русский, она ведь уехала в Палестину еще до войны, — я безумно радоваюсь, что на карточку ваша Натуля выглядывает такая пикантная».

Н а т а ш а. «Пикантная». Мерзкое словечко.

Г у р в и ч. Подумаешь, слово. Главное, что тетя Дебора прислала нам вызов.

Н а т а ш а. В гости?

Г у р в и ч. Насовсем.

Н а т а ш а. И мне… И я?

Г у р в и ч (смеется). Нет, нашу единственную доченьку мы бросим здесь.

Р о з а (улыбаясь). Смотрю на тебя, Наташенька: ты иногда совсем еще дурочка.

Н а т а ш а. Зачем вы послали ей мою фотографию?

Р о з а. Мы не посылали.

Н а т а ш а. Но она же пишет…

Р о з а (вспыхнула). Тебе мама говорит, мама: не посылали. (Растерянно смотрит на мужа.)

Г у р в и ч. Какая разница, кто послал. Нашелся хороший человек.

Н а т а ш а. Хороший человек, конечно, уже сам в Израиле?

Г у р в и ч (опередив с ответом жену). Конечно.

Н а т а ш а. А я думала, он из шептунов.

Г у р в и ч. Что еще за шептуны?

Н а т а ш а. Недавно мы с Лоркой забежали к нам домой перехватить по бутерброду. На лестнице нас чуть не сбил с ног какой-то тип. Мы вначале подумали — жулик, так он улепетывал. Со страха даже тросточку выронил. А новый сосед с пятого этажа…

Р о з а. Который из Минска переехал?

Н а т а ш а. Он, он. Кричит: «Не смейте, зазывала проклятый, нашептывать мне про моих мифических родственников в Израиле! Посмеете еще раз явиться, я вас, шептуна, вниз головой с лестницы спущу! Сами отправляйтесь в ваш израильский рай!»

Г у р в и ч (подает ей бокал). Выпей, дочка, за наше новое счастье.

Н а т а ш а (не берет бокал). Мы не сможем жить на чужбине.

Г у р в и ч. Почему это на чужбине? На родине. Второй родине.

Н а т а ш а. Две родины? Такого не бывает…

Р о з а. Почему — две, девочка? Будет одна. Новая.

Н а т а ш а. И я должна бросить все?.. И всех!..

Г у р в и ч. Ты ж поедешь с родителями.

Р о з а. Отец и мать все-таки дороже всех. Что ты молчишь?

Н а т а ш а. Мама! Папа! Но как же покинуть все?.. Мамочка! (Обнимает мать.) Час тому назад я… я поняла, я люблю… Люблю прекрасного человека.

Р о з а. Еще сто двадцать пять раз полюбишь. В твоем возрасте, доченька…

Н а т а ш а (отшатнувшись от нее, тихо). Никуда я не поеду.

Г у р в и ч. Что? (Угрожающе.) Ты что посмела сказать матери? (Кричит.) Мать и отец тебе жизнь отдают, они ради тебя… (Задыхаясь от гнева.) И ты, соплячка, смеешь мне…

Р о з а (усаживает его). Не кричи на нее, Гриша. Влезь в ее шкуру. Комсомол, медицинский, спортобщество «Буревестник»… А тут еще парень, который кажется ей самым прекрасным на свете. Бросить все это девушке труднее, чем тебе твой магазин.

Г у р в и ч. Магазин не мой. Магазин — «Мебельторга». Мой будет у меня там.

Н а т а ш а. Неужели ты станешь… лавочником?

Р о з а. Стыдись, Наташа! Выбирай слова. Коммерсант…

Г у р в и ч. А меня и «лавочник» не обижает. Твой дедушка в Белостоке тоже держал собственную лавку. И это его не позорило. Он считался честным и порядочным. И делал добро людям… Откровенно говоря, не очень любил свой магазин, его больше тянуло к типографии. Но его отец, мой дед, оставил типографию старшему сыну.

Н а т а ш а (встрепенулась). Где?

Г у р в и ч (не понял). Что — где?

Н а т а ш а. Где у него была типография?

Г у р в и ч. А, того местечка уже, наверно, и на свете нет.

Н а т а ш а (добиваясь точного ответа). Под Белостоком?

Р о з а (укоризненно). Наташа! У нас такое событие, а тебя интересует какая-то прадедовская типография.

Н а т а ш а. Папа, ты не знаешь, в той типографии умер от туберкулеза наборщик?

Г у р в и ч. Доченька, в те годы сотни людей умирали от туберкулеза. Да еще в местечках.

Н а т а ш а (словно про себя). Собственная типография…

Г у р в и ч. Да, собственная типография. Ну и что? Собственный завод. Собственная усадьба. Кто знает, может быть, у тебя… ну и у твоего мужа будет собственная больница.

Р о з а (улыбаясь). Наташенька захочет, чтобы только детская. Правда, доченька?

Н а т а ш а (как бы заново осознав весь ужас происходящего). Мамочка! Папа! Одумайтесь! Вы погубите себе жизнь! И мне!..

Г у р в и ч. Много ты знаешь. В Израиле — все для репатриантов. Все!

Н а т а ш а. Папа, репатриация — это возвращение на родину. А ты хочешь покинуть родину. Как эмигрант.

Р о з а. Ой, Наташа, не люблю я это слово — эмигрант.

Н а т а ш а. Да, мама, страшное слово. И страшная жизнь… А папа…

Г у р в и ч. Не учи отца. К нам заглянуло счастье, а ты… (Вот-вот он поднимет на дочь руку.) Ты, негодная…

Н а т а ш а (исступленно). Не поеду! Не поеду!.. (Плачет.) Лучше умереть… Лучше умереть…

Г у р в и ч (Розе). Полюбуйся на свою дочь.

Р о з а (укоризненно). Гриша!.. (Бросается к Наташе, гладит ее.) Наша дочь поймет. Она у нас умница. (Утирает слезы на лице дочери.) Сейчас мы все сядем за стол… Видела, я на скорую руку испекла пирог?.. Садись, Гриша.

Гурвич садится.

Садись, Наташенька…

Наташа стоит на месте.

Что ж, за наше новое счастье, может быть, даже лучше выпить стоя… (Подает Наташе бокал, который та машинально берет.) Гриша, скажи хороший тост, как ты когда-то умел… Знаешь, доченька, когда я полюбила твоего папу? Когда он произнес тост в годовщину Победы… Ну, Гриша, мы слушаем тебя…

Г у р в и ч (встает с бокалом в руке). Дорогая моя жена! Моя хорошая, милая дочка! У меня уже седые волосы, и я обязан вам сказать правду. Я решился на очень трудный шаг. Но в жизни бывают моменты, когда человек обязан быть решительным. Иначе… А, даже не хочется говорить, что может произойти иначе. Передо мной пример моего покойного отца. Когда в тридцать девятом к Белостоку подошли гитлеровцы, нашлись умники, которые хотели заморочить голову моему отцу. «Господин Гурвич, как это у вас хватает сердца бросить и магазин и дом — ведь в них вложили жизнь и ваш отец и вы сами». (Наташе.) Но твой дедушка бросил все — и мы вовремя перебежали на советскую землю. Мне было тогда тринадцать. Но я помню, как нас оплакивал сосед Эпштейн — «Аптекарские товары, парфюмерия и санитария». Его Дудик был мой одноклассник в коммерческом училище. И вот уже тридцать пять лет, как бедного Дудика сожгли в Освенциме, а я — спасибо моему покойному отцу за решительность! — я сижу со своей семьей в своей квартире и радуюсь, что через несколько недель мы начнем новую жизнь. А почему? Потому что мой отец вовремя перебежал сюда. Все надо делать вовремя, запомни, дочка! (Поднимает бокал.) Выпьем же за…

Н а т а ш а (глухо). Я не поеду, папа.

Г у р в и ч (стукнув кулаком по столу). Паршивая девчонка! Ты хочешь согнать меня в могилу?

Р о з а. Тише… Гриша, соседи могут подумать…

Н а т а ш а. Папа… Я… Папа… (Слегка покачнувшись, выронила бокал на пол.)

Р о з а (бросилась к ней). Наташенька, успокойся, разбитое стекло — к счастью.

Г у р в и ч. «К счастью». (Подбирает осколки.) Кто сейчас у тебя купит хрустальный сервиз без одного бокала? Придется отдать за полцены — люди рады придраться к… Сами не знают, к чему, лишь бы дешевле.

Р о з а (тревожно). Ты дрожишь, доченька! Гриша, она дрожит как лист.

Н а т а ш а (еле слышно). Мама… пойду… лягу…

Р о з а. У тебя нет сил постелить. Идем… (Обняв поникшую Наташу, ведет ее к двери.)

Г у р в и ч (хмуро). Постой, Наташа.

Дочь и мать остановились.

Ты должна знать. У нас в магазине через два месяца ревизия. Плановая. Раскроется недостача. Шесть тысяч без двух-трех сотен. Мои враги уж постараются взвалить на меня.

Р о з а (обомлела). Гриша… Наташа, ты слышала?

Н а т а ш а. Слышала.

Г у р в и ч. И ноль внимания?

Н а т а ш а (к ней как бы вернулись силы). Папа, надо, чтобы во всем разобрались до ревизии. Пусть увидят, что виноват не один ты. А мы пока соберем деньги. Мама, за мои два колечка и браслет дадут тысячи полторы?.. Папа, я бы на твоем месте завтра заявила, что…

Г у р в и ч. И на моем месте села бы в тюрьму. Думаешь, дочка, в компании сидеть в тюрьме веселее? (Подошел к ней, пристально смотрит ей в глаза.) Получается, если отбросить всякие фигли-мигли, ты не хочешь спасти отца от тюрьмы.

Наташа молчит.

Я правильно понял?

Р о з а. Гриша, она вся дрожит. Утром она скажет. Для нее нет дороже отца и матери… Идем, родная, приляг. (Уходит, уводя дочь.)

Гурвич возвращается к столу. Бережно расправляет бумаги из Тель-Авива.

Г у р в и ч (досадливо). Таки посадила пятно… (Всматривается, успокаивается.) Не жир. А от слез следов не остается. (Сложил бумаги, задумался. Вздохнул. Положил голову на стол.)

Возвращается  Р о з а, ее пугает поза мужа.

Р о з а. Гриша!.. (Бросается к нему.) Тебе плохо?

Г у р в и ч (отчужденно). Мне хорошо. (Поднимает голову.) Мне так хорошо, что… что лучше быть не может. Наша единственная дочка так обрадовала меня. Какая преданность! Она готова хоть каждый день носить мне передачи…

Р о з а. Гриша, недостачу ты выдумал? (Пытливо.) Для Наташи?

Г у р в и ч (после паузы). Если бы так. (Вздохнул.) Нет, Роза, после ревизии можно ждать повестки от следователя.

Р о з а. Может быть, действительно, лучше внести в кассу?

Г у р в и ч. И приехать в Израиль голодранцами. «Здрасьте, дорогая Дебора, принимайте нас в чем мать родила».

Р о з а. Но у нее шикарный ресторан… И мы приедем совсем не голыми. У Наташеньки масса ненадеванных вещей. И отрезов тоже хватает…

Г у р в и ч (удрученно). Да, показала твоя доченька свою преданность папочке.

Р о з а. Мы сами виноваты. Надо было заранее сказать ей, и она тоже ждала бы вызов. Ночами бы не спала, как мы с тобой.

Г у р в и ч. Что ты говоришь, Роза?! Она бы сразу бросилась в свой коллектив. И в магазин побежала бы. А там поднялся бы шум: сионизм, сионизм!

Р о з а. Гриша… (Пытливо.) Ты ведь не сионист, правда?

Г у р в и ч (насмешливо). А ты знаешь, кто такие сионисты?

Р о з а. Почему же не знаю? Между нами, сионисты забрали землю у арабов и еще мучают их.

Г у р в и ч. Пропаганда… Есть хороший анекдот. Приезжают в Израиль такие, как мы с тобой, и спрашивают: «Скажите, кто считается сионистом?» Ему отвечают: «Сионист — это еврей, который дал деньги другому еврею, чтобы тот сманил в Израиль третьего еврея». Смешно, правда? Мне Браиловский рассказал.

Р о з а. Какое счастье, что Наташенька сейчас не застала здесь Браиловского.

Г у р в и ч. Да-да. Она узнала бы его. «Шептун» — придумают же словечко!

Р о з а. Он сам мог ляпнуть, что она в жизни еще лучше, чем на фотокарточке.

Г у р в и ч. Браиловский не из таких, кто ляпает с бухты-барахты.

Р о з а. Гриша… Деньги ты дал ему… из тех?..

Г у р в и ч (хмуро). Запомни, Роза, Браиловский у меня не требовал ни копейки. Но не могу я быть свиньей. Человек вот уже несколько лет думает только о других. И, я уверен, тратит немало из собственного бумажника… Знаешь, что он сказал, когда я заставил его взять деньги? «Ваше будущее, Гурвич, уже у вас в кармане. А ваши деньги, может быть, помогут мне организовать вызов для менее решительного человека». (Многозначительно.) Между нами, я слышал, что Браиловский переписывается с Израилем совсем не по почте, а… (Выразительно жестикулирует.)

Р о з а (улыбается). Еврейская почта, как в анекдоте.

Г у р в и ч. Скорее американская, как в жизни.

Р о з а. Наташа не так уж не права: таким, как Браиловский, давно пора уже быть в Израиле. Почему он не уезжает? Столько вызовов устроил, а сам… (Запальчиво.) Только не рассказывай мне детских баек, будто ему вреден израильский климат!

Г у р в и ч. Я не постеснялся — прямо спросил его…

Р о з а. Он поднял, конечно, визг.

Г у р в и ч. Нет, только усмехнулся. «Умные люди считают, что здесь, в Белоруссии, я пока полезнее Израилю, чем в самом Израиле…»

Р о з а. Словом, самый настоящий «двойной»!

Г у р в и ч (резко). Что ты мелешь!

Р о з а (поражена). Гриша, раньше ты так не разговаривал со мной…

Г у р в и ч. Извини, Розочка, я сегодня… какой-то…

Р о з а (мягко). Ладно, ладно. Но твой Браиловский действительно «двойной» — в точности как сионисты требуют от каждого еврея. Допустим, человек живет в Румынии или во Франции, а ему велят: не забывай, что ты еще гражданин Израиля.

Г у р в и ч (недовольно). Ты меня как будто спрашивала, что мне ответил Браиловский.

Р о з а. Спрашивала.

Г у р в и ч. Так вот: «Последним на берег сходит всегда капитан». Это его слова.

Р о з а. «Капитан». Спекулянт он с тросточкой, а не капитан! (Пародирует Браиловского.) «Мне совершенно случайно прислали модную дамскую сумочку. Если интересуетесь, могу вам, так и быть…»

Г у р в и ч. Тише! (Опасливо поглядывает на дверь.) Наплевать мне на его сумочки. Зато он сразу нашел нам в Израиле Дебору! И мигом провернул вызов. А в Израиль он уедет…

Р о з а. Когда?

Г у р в и ч (резко). А ты чего суешь нос в чужие кастрюли!

Р о з а. Опять кричишь на меня?

Г у р в и ч. Извини, Роза. Но почему тебя так интересует, едет или не едет Браиловский?

Р о з а. Потому что… Гриша… (Робко.) А что, если нам тоже…

Г у р в и ч (вспылил). Запела под Наташину дудочку! Она уже посеяла сомнение, да?

Р о з а. Браиловский посеял. Ну, а Наташе действительно трудно.

Г у р в и ч. Первое время будет трудно. А потом молодость возьмет свое.

Р о з а (тихо). Гриша… Ты все обдумал? Боюсь, в тебе заговорил дедушка из Белостока.

Г у р в и ч (горько). И это я слышу от тебя? (Обреченно.) Невезучий я… Замаячило такое счастье, весь вечер я как бы на крыльях — на́ тебе! Горе на мою голову!

Р о з а. С горем нужно переспать. Утром наша золотая девочка поймет, что мы хотим ей добра. Что мы едем ради нее. Что она будет там счастлива.

З а т е м н е н и е.

3

Телефон-автомат неподалеку от вокзала. К автомату торопливо подходит  М а р к. В руке небольшой чемодан, через плечо перекинут плащ. Набирает номер. Ответа нет. Снова набирает.

М а р к (ему ответили). Извините, можно Наташу?.. Разве это не квартира Гурвичей?.. А вам не трудно сказать, где Наташа?.. Да, я уже дважды звонил… Вы правы, трижды. И вчера звонил… Что вы, я не скрываю. Пожалуйста: Бурштейн. Марк Бурштейн, аспирант мединститута… (Поражен грубым ответом.) Никаких фокусов, поверьте! Если бы я знал, где найти Наташу, я бы вас не беспокоил… Неужели вы не вери…

На том конце провода бросили трубку. Марк растерян. Несколько секунд стоит с трубкой в руке. Посмотрел на часы и поспешно уходит.

К автомату подходит  Б р а и л о в с к и й. Ему около шестидесяти. Благообразная внешность, хорошо сшитый костюм.

Б р а и л о в с к и й (набирает номер). Магазин «Мебельторга»?.. Попрошу Гурвича… Да, Григория Исааковича… Спасибо. (Через несколько секунд, подчеркнуто артикулируя.) Григорий Исаакович, приветствую вас. Ну как, сегодня я уже могу, наконец, сделать этот важный звонок?.. «Кому, кому?» Вашей дочери, гражданин Гурвич… Не узнаете? (Говорит обычным голосом.) Браиловский говорит… Теперь узнали? (Смеется.) Ну так по какому номеру можно позвонить вашей Наташе?.. (Зло.) Ах, не стоит ей звонить? Знаете что, Гурвич! Если я сумел откопать вам в Израиле Дебору Гройс, то вашу строптивую доченьку я разыщу и без вашей помощи!.. Что? Записать номер? Вот так умнее… (Записывает.) Так… Квартира ее подруги по институту? На всякий случай, как зовут подругу?.. Лариса Журавченко… Что? Можете не волноваться, Наташе и в голову не придет, что ей звонит старый Браиловский. (Снова артикулирует.) Вы же, гражданин Гурвич, меня не узнали! (Смеется, обычным голосом.) Завтра позвоню, в это же время. Все. (Вспомнил.) Подождите! Почему же все-таки ваша дочь переехала к подруге?.. Ах, готовится к сессии. (Жестко.) Слушайте, Гурвич, а может быть, причина совсем другая — вы меня понимаете?.. Смотрите, Гурвич… До завтра. (Повесил трубку, набирает номер и снова подчеркнуто артикулирует.) Можно Ларису? А кто говорит?.. Тебя, Наташка, мне и надо. Слушай, убирайся вон из нашего института! И нечего тебе торчать в нашем городе. Чужая ты для нас, белорусов, понимаешь? В Израиле вашем поганом — вот где твое место, а у нас, в Белоруссии, мы тебе жить не дадим. И чем раньше ты уберешься, евреечка паршивая, тем…

Наташа, видимо, бросила трубку.

Клюнула.

З а т е м н е н и е.

4

Полдень. Знакомый парк. В оркестре — музыкальная тема Наташи и Марка. Но приходят сюда не они, а встревоженная  Р о з а  Е ф и м о в н а. Остановилась у скамейки под березкой, где совсем недавно Наташа поцеловала Марка, кого-то ищет, хочет присесть, но замечает  Н а т а ш у, побледневшую и осунувшуюся.

Р о з а (обнимает дочь). Наташенька… Ой, какая ты бледная! (Тянет ее к скамейке.) Садись. (Берет у нее портфель, кладет на скамейку.) Ты нездорова?

Н а т а ш а (машинально садится). Что ты, мама! Это просто от зубрежки. Лариса еще хуже выглядит. Первые экзамены — не шутка. (Узнает березку над скамейкой, вскакивает.) Сядем там! (Указывает на другую скамейку.) Там.

Садятся.

Н а т а ш а. Как папа?

Р о з а. Даже поседел за эти дни. (Вздыхает.) Дожил, нечего сказать: дочь ушла из дома, перебралась к подруге. (Сдерживая слезы.) А я должна встречаться с ней в парке, как ухажер.

Н а т а ш а. Мама, я завалю сессию — такая дома обстановка.

Р о з а. А из-за кого? (Заметив нетерпеливое движение Наташи.) Молчу-молчу. А насчет сессии — скажу по секрету — папа хвалит тебя. Ты обязательно получи справку, что за первый курс все полностью сдала. Это пригодится… там…

Н а т а ш а. Извини, мамочка, но я спешу… (Смотрит на часы.) Мы с Ларисой готовимся по одному конспекту — не могу подводить ее… О каких новостях ты говорила по телефону?

Р о з а. Сначала поешь. (Роется в сумке.) Курицу возьми с собой. И коржики, Лариса их обожает. (Достает свертки.) А бутерброды съешь при мне. (Но вместо бутербродов вынимает книгу.) А, черт! (Бросает книгу в сумку.)

Н а т а ш а (заметив книгу). Что это?

Р о з а (нашла нужный сверток). Вот, с докторской колбасой и сыром.

Н а т а ш а. Покажи книгу.

Р о з а. Какая-то ошибка! Когда шла сюда, вынула из ящика.

Н а т а ш а (достает из сумки книгу небольшого формата в синем переплете). «Уриэль Акоста».

Р о з а. Я же говорю, не нам.

Н а т а ш а. Это мне! «Уриэль Акоста». (До конца сцены не расстается с книгой.)

Р о з а. Ты кушай. Папа вчера ходил в ОВИР, нас ведь пугали, что там будут тянуть с визой минимум два месяца. Полная чепуха! Папа замдиректора, слава богу, не в почтовом ящике, а я когда-то работала в обыкновенной аптеке. Словом, нам дадут визу хоть завтра, но… Кушай, кушай… Простая формальность. Им нужно твое собственноручное заявление, ты ведь совершеннолетняя.

Н а т а ш а (перелистывая книгу). Мама, я напишу заявление…

Роза порывается обнять ее.

Но такое, что… что вас не устроит.

Р о з а (всплеснула руками). Если бы мне пять дне назад кто-нибудь посмел сказать, что наша дочка так ненавидит своих родителей, я бы плюнула ему в лицо.

Н а т а ш а. Мама!

Р о з а. Ненавидишь. Знаешь, что отец… (Оглядывается.) Отца могут забрать в тюрьму, а ты…

Н а т а ш а. Папа может искупить вину. Ему помогут!

Р о з а. Кто ему поможет? Помочь должна ты… Почему ты молчишь?.. Боже мой, ты такая жестокая! Ты… (Умолкает, заметив кого-то.)

По аллее торопливо проходит  К о с т я. Увидев Наташу, остановился.

К о с т я. Наташа, вот удача! (Розе.) Извините, пожалуйста. (Наташе.) Я тебе второй день названиваю, а в ответ — какие-то таинственные словеса. Но я с ходу усек: ты зазубрилась и не подходишь к телефону. Честно, так?

Н а т а ш а. Так.

К о с т я. Ты даже осунулась. Нельзя так, даже если метишь на повышенную стипендию. (Розе.) Согласны?

Р о з а. Конечно, нельзя.

К о с т я. Теперь о деле. У тебя какие планы на август?

Р о з а. Она… она, наверно, уедет.

К о с т я. Слышал. И дико позавидовал: столько увидишь нового — озера, архитектуру, потрясающие леса. Словом, Финляндия! Только вот что… Конечно, туризм — лучший отдых и тэдэ и тэпэ. Но, может, откажешься?

Н а т а ш а. Что произошло?

К о с т я. Тебя наметили в Москву. На фестиваль самодеятельности медвузов… Пожертвуешь Финляндией, а, Наташа?

Н а т а ш а. Пожертвую, Костя.

К о с т я. Я не сомневался. Значит, заметано? Только запомни добрый совет старого самодеятельного волка. Для Москвы нужно подготовить какую-нибудь шуточную песенку. Позадорней. Может, даже чего-нибудь посмешней про медиков. На таких фестивалях это главный козырь. Вернешься лауреатом, как пить дать. Думаешь, загибаю?

Н а т а ш а. Не думаю.

К о с т я. Странная ты какая-то. (Розе.) До чего только может довести зубрежка… Еще раз извините. Привет. (Уходит.)

Н а т а ш а (как бы опомнившись). Костя! Но я… я…

К о с т я (остановился). Поздно! Что сказано языком, то не вырубишь топором. (Смеется.) По-моему, старик придумал неплохую пословицу. Привет. (Вспомнил.) А полдюжины пива я по твоей милости проиграл.

Н а т а ш а. Что еще за пиво?

К о с т я. Бился об заклад, что прежде всего ты мне ультимативно скажешь: «Учти, без Ларисы я не поеду». (Вздохнул.) А ты не сказала. Привет. (Уходит.)

Н а т а ш а (словно про себя). Не сказала…

Р о з а (робко). Мне вдруг захотелось на прощанье побывать в Москве… В последний раз… (Спохватилась.) Только не говори папе — он и так весь на нервах.

Н а т а ш а. Может быть, все-таки лучше сказать?

Р о з а (тоскливо). А, только бередить раны. (Смахивает слезу.) Доченька, думаешь, мне легко бросить все. Сердце мое, боюсь, останется здесь. Здесь я родилась. Когда прохожу мимо нового универсама, все внутри у меня сжимается. Рядом давно стоит многоэтажный дом, а я с закрытыми глазами могу показать, где во флигеле стояла моя этажерка с книгами. По-моему, фашистская бомба попала прямо туда… Здесь я хожу на кладбище к маме. Отсюда я ездила в Кишинев на могилу отца. Люди приносят ему цветы, он ведь освобождал Молдавию. Я хотела еще не раз поехать туда… Наташенька, я советская, советская! Я родилась здесь, а не где-то под Белостоком. А что у нас когда-то были фабриканты и частные торговцы, я только в книгах читала и в кино видела. Но папа… Папа не виноват, что до сих пор у него перед глазами — как его отец каждый вечер прячет выручку в железный ящик. Как его мать перед сном молится, чтобы у ее Гришеньки было свое большое дело. Свое. А теперь папа уже отравлен этим вызовом от двадцатиюродной тети Деборы. Он уже видит вокруг себя не сослуживцев, а белостокских коммерсантов. Здесь он может зачахнуть. Только не думай, он не какой-нибудь сионист. Против Советской власти не шел и никогда не пойдет. Ему еще шестнадцати не было, а он попросился на фронт…

Н а т а ш а (грустно). А теперь забыл об этом.

Р о з а. Не забыл! Он только ищет для себя немножко больше счастья. И для нас с тобой. Уверен, что там помолодеет. Не сердись, но я тоже поверила, что там у него появятся новые силы. И он их отдаст ради твоего счастья.

Н а т а ш а. Счастлива я буду только здесь.

Р о з а. Ко всему привыкают. Ты говоришь, двух родин не бывает. Что ж, мама навеки только одна, может быть, и родина тоже. Но подумай о папином здоровье, ты же будущий врач…

Н а т а ш а. Для Израиля я не будущий врач, я пикантная.

Р о з а. Подожди. Папа не хотел тебя волновать и скрывал, что ходил на прием в клинику к профессору Калиненко.

Н а т а ш а. Наш руководитель кафедры урологии.

Р о з а. Так вот, сам руководитель еще в позапрошлом году сказал папе: вашим почкам нужен сухой жаркий климат. Почему бы вам не переселиться, скажем, в Узбекистан?

Н а т а ш а (озабоченно). Ты мне не говорила.

Р о з а. Папа запретил. Он сказал: Наташенька хочет учиться здесь и будет учиться только здесь.

Н а т а ш а. Я переведусь в Ташкент! Пусть папа…

Р о з а (прерывает ее). Какой теперь Ташкент! Через несколько лет папа сможет поехать на лучшие курорты мира. Знаешь, какие у него планы! Он мне сказал: «Клянусь тебе, Роза, я оставлю нашей дочке настоящее наследство!»

Н а т а ш а. Слушать не желаю об этом!

Р о з а. Конечно, ты сейчас слушаешь только своего ненаглядного Марка. Это он настропалил тебя. Он!

Н а т а ш а. Марк уехал в Москву. Я пряталась от него. Мне стыдно. И Ларисе не могу смотреть в глаза.

Р о з а (гневно). А папе смотреть в глаза ты можешь!.. Оставь, наконец, эту дурацкую книгу. Отец на краю гибели, а она думает о каком-то… Уриэле Акосте. Папа всю жизнь отдал тебе! Ты для него все. (Истерично.) Он сделал для тебя в тысячу раз больше, чем другие отцы для действительно родной дочери! Боже, когда ты болела дифтеритом, он…

Н а т а ш а (вздрогнула). «Действительно родной»? Получается…

Р о з а (спохватилась). Ничего не получается! Ты ему родная. Больше, чем родная.

Н а т а ш а (настойчиво). Ты сказала: «Действительно род…»

Р о з а (резко). Ничего я не сказала! (Отвернулась.) Когда человек в отчаянии, мало ли какое слово может вырваться. Просто так.

Н а т а ш а. Такое слово просто так вырваться не может. (Повернула лицо матери к себе.) Мама!

Р о з а (после паузы). Хорошо. (Утирая слезы.) Потом пожалею, буду волосы на себе рвать. Но раз уж вырвалось… В последний раз мы были с твоей бабушкой у Прасковьи Кондратьевны в пятьдесят третьем…

Н а т а ш а. Про Прасковью Кондратьевну я все помню.

Р о з а. Но я тебе не все рассказала…

Н а т а ш а (пытливо). Не все?

Р о з а. У нее тогда гостил племянник Кирилл. Строитель. Работал в Минске… Но после того, как мы познакомились, он переехал сюда… Кирилл меня полюбил. И я его… И скоро мы поняли, что… друг без друга не можем… Он умолял пойти с ним в загс. Но я его уговорила ждать…

Н а т а ш а (горячо). Почему, мама?!

Р о з а. Когда мой отец не вернулся с фронта, маме очень помог брат, мой дядя Нисон. Я знала — дядя религиозный, и боялась, что если выйду замуж не за еврея, он увезет маму к себе в Минск. И я нашла выход, Кирилл уедет в Сибирь, устроится, вызовет меня. Мама меня одну не отпустит. И в Сибири мы с Кириллом поженимся… Он писал мне каждые два дня… И вдруг… (Утирает слезы.) Телеграмма… Разыгрался паводок. Тонул ребенок. Кирилл бросился его спасать и… (Разрыдалась.) Мама сама мне сказала, что я обязана полететь на похороны.

Н а т а ш а. Видишь! А ты вообразила, что дядя заставит бабушку пойти против твоей любви.

Р о з а. Уже после смерти бабушки я, помнишь, нашла пачку писем. Одно от дяди Нисона. До смерти каждое слово буду помнить. «Я очень-очень рад, дорогая сестра, что Розочка полюбила. И напрасно ты беспокоишься, что я бухнусь в обморок из-за того, что парень не еврей. Ах, сестра, мы столько пережили, что твой лысый брат на старости чуточку поумнел. И национальность меня сейчас интересует, как прошлогодний снег. Меня волнует одно: какой Кирилл человек и крепко ли любит Розочку? И запомни, пожалуйста, раз и навсегда: если ты забудешь отбить мне телеграмму на Розочкину свадьбу, я возьму большой красно-синий карандаш и навсегда вычеркну твой адрес…»

Н а т а ш а. Умница.

Р о з а. Умнице было тогда за семьдесят. А я, молодая дура… (Плачет.)

Н а т а ш а (после паузы, тихо). Кто мой отец?

Р о з а. Когда папа… когда Гриша влюбился в меня, я ему открылась, что через шесть месяцев должна родить. А он поцеловал меня… Скажи, Наташенька, он хоть раз дал тебе почувствовать, хоть один разочек, что ты… не его… кровь?

Н а т а ш а. Говорят, не та мать, что родила, а та, что воспитала. Видно, отец тоже.

Р о з а. Если папа уедет без нас, я не выдержу.

Н а т а ш а (убежденно). Папа без нас не уедет!

Р о з а (отшатнулась). Ты что, хочешь, чтобы я написала, что не даю согласия? Нет, дочка, совесть не позволит мне так отплатить человеку, который… Нет! Далее ради тебя я не отправлю папу в тюрьму… (Махнула рукой.) Пусть едет в Израиль без меня… (Но тут же сникла.) Что это я… Без папы у меня здесь жизни не будет… Тебя одну здесь оставить? Лучше умереть. (Мечется.) Я сойду с ума… Скажи, что мне делать?.. Молчишь? Почему? Теперь ты можешь ответить, что раз отец тебе не родной, ты со спокойной совестью останешься…

Н а т а ш а (нервно). Мама, я поеду. Только поскорей… Слышишь, поскорей. Я не должна больше видеть Марка. Иначе я… я останусь… (Как в бреду.) «Я б сдох, как пес, от ностальгии в любом кокосовом раю…»

Р о з а. Наташенька, что ты! Ты больна. Горе мне!

Н а т а ш а. Я здорова, мама.

Р о з а. Конечно, здорова, доченька. Это мы с папой больны. Особенно папа. Немного ему осталось лет. И от тебя зависит, чтоб он их прожил счастливо. А у тебя все впереди. Все впереди!

Н а т а ш а. Мамочка, с этой минуты у меня уже все позади.

Р о з а. Наташа! Ты же такая молодая!..

Появляется оживленная  Л а р и с а, заметила Наташу.

Л а р и с а. Пляши, Наташка! (Размахивает тетрадкой.) Выцыганила у Севки конспект! (Подбегает.) Что с тобой?

Р о з а. Ах, Ларочка, мало ли домашних расстройств?.. Возьми бутерброд.

Н а т а ш а. Лора, садись за конспект. Меня не жди.

Л а р и с а. Еще что! Провалишь экзамен.

Н а т а ш а. Сдавать не пойду.

Л а р и с а. Спятила, что ли!.. Роза Ефимовна!

Р о з а. Не волнуйся, Ларочка. Экзамены она пока что будет сдавать.

Л а р и с а. Как это — пока что! Наташка…

Н а т а ш а. Послушай, Лора. (Читает из пьесы «Уриэль Акоста».) «Но почему же хлам обрядов нас заставляет братьями считать людей совсем далеких нам и чуждых?»

Л а р и с а (растерянно). Роза Ефимовна!

Н а т а ш а (в слезах). Я еду к людям, далеким и чуждым… Лорочка…

Л а р и с а. Что происходит? Пойдем посоветуемся…

Н а т а ш а. Какие еще советы! (Твердо.) Все в порядке. Идем домой, мама.

Р о з а. Идем, детка… Наташа тебе позвонит, Лорочка.

Наташа и Роза Ефимовна уходят.

Л а р и с а (опомнившись). Наташа!

Ответа нет.

Наташа! (Хочет уйти.)

Но неожиданно возвращается  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Лора… Ты должна знать. Я никому не говорила, даже маме… (Подбегает.) Только тебе… Утром мне кто-то позвонил… Обругал… Сказал, чтобы я, евреечка паршивая, поскорей убиралась в Израиль…

Л а р и с а. Кто посмел?!

Н а т а ш а. Какой-то… человек…

Л а р и с а. Человек? Нет, человек звонил тебе вчера. И позавчера. Двадцать раз. А я по твоему капризу врала ему, что не знаю, где ты. Мои слова убивали Марка, а я, дура…

Н а т а ш а. Постой. Еще сказал мне этот… парень, что…

Л а р и с а. Не парень. Тебе звонил враг. Твой и мой. Враг нашей родины, Наташа.

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

5

Окраина Тель-Авива. Знойный полдень. Квартира Деборы. Комната не из лучших. Две двери — внутренняя и во двор. Старая мебель, три постели. На стене — гитара. На комоде — стопка книг. Н а т а ш а  в домашнем халатике у раскрытого окна.

Н а т а ш а (в окно). Мамочка, если на автобус большая очередь, дождись другого, а то тебя сомнут! (Машет матери рукой и задергивает занавески.)

Резко распахнув дверь, входит  Д е б о р а. Всем своим видом, да и украшениями — вроде большого набора колец на обеих руках, она как бы говорит: здесь я самая главная! Иногда пытается смеяться, но никогда не улыбается.

Д е б о р а. Твоя мама уже, конечно, побежала на укол. Ох проклянет она нашу медицину, когда получит счет.

Н а т а ш а. Но ампулы мы привезли с собой.

Д е б о р а. Маме все кажется, что она в Белоруссии. Слушай, Авиталь, я хочу поговорить с тобой тет-а-тет.

Н а т а ш а. Тетя Дебора, и я очень хочу. (Вздыхает.)

Д е б о р а. Хорошо, если об одном и том же. (Смотрит на часы.) У меня двадцать свободных минут… Восемнадцать.

Н а т а ш а. Вы так рано в вашу столо… в ресторан?

Д е б о р а. Ой, девочка, когда у тебя такой молодой муж, как дядя Марсель…

Н а т а ш а. Еще не справляется с ролью хозяина?

Д е б о р а (игриво толкает Наташу в бок). Когда молодому красавцу хозяину нужно справиться с пятью официантками, ленивыми черными шлюхами, хозяйке лучше нагрянуть на часок раньше.

Н а т а ш а. Доверяй, но проверяй?

Д е б о р а (смеется). Неплохо сказано. (По-деловому.) Ну, что тебя гложет?

Н а т а ш а (грустно). Тетя Дебора, папе не под силу… там, на складе, под палящим солнцем. Он возвращается с работы в полушоковом состоянии.

Д е б о р а (недовольно). Только не строй из себя доктора медицины! Училась без году неделю — и воображаешь. Конечно, директору банка лучше, чем… Кем там считается папа?

Н а т а ш а. Не знаю, кем считается, но он — грузчик.

Д е б о р а. Ну, уж если под тель-авивским солнцем ему тяжело… (Разводит руками.) Ты знаешь, Натуленька, я не из тех, кто напоминает о своей доброте, но если бы я не пустила вас к себе, вас бы отправили в пустыню Негев. Вот там уж действительно, нечем дышать от жары. Ужасный хамсин. Этот знойный ветер забивает рот песком.

Н а т а ш а. Мы ценим, тетя… Но я…

Д е б о р а (обрывает ее). Не хочешь, чтобы папа мотался грузчиком? (Многозначительно.) Все зависит только от тебя.

Н а т а ш а (поражена). Да я бы… Я готова…

Д е б о р а. Готова? Посмотрим, как ты готова. Слушай меня.. Внимательно слушай. Я знала, что вы не Ротшильды. Но что вы приедете такими голь-шмоль и компания… (Пожимает плечами.) Счастье, что у вас есть надежный капитал.

Н а т а ш а. Надо продать мамины драгоценности?

Д е б о р а. «Драгоценности». Аж два месяца можно на них прокрутиться на консервах.

Н а т а ш а. Я пойду на курсы медсестер.

Д е б о р а. Не смеши меня, девочка. Знаешь, сколько получает сестра? Две недели в месяц живет на одном кофе. Незадолго до вашего приезда сестры задумали бастовать. И знаешь, кто спас их от голода? Сейчас лопнешь от смеха. Проститутки. Проявили солидарность… Так вот, Авиталь…

Н а т а ш а (порывисто). Тогда помогите мне устроиться в фельдшерскую школу! Тетя!

Д е б о р а. Тебя могут принять только после армии.

Н а т а ш а. Почему армия? Я новоприбывшая.

Д е б о р а. Каждая новоприбывшая быстро становится староприбывшей. Слушай меня, Авиталь. У вашей семьи есть единственный для Израиля капитал… (После многозначительной паузы.) Ты.

Н а т а ш а. Я?!

Д е б о р а. Не строй из себя наивненькую. Каждая остропикантная женщина чувствует свою силу, свои чары на мужчин.

Н а т а ш а (глухо). Тетя…

Д е б о р а. Только не ломайся. (Испытующе.) Не замечаешь, какие взгляды бросает на тебя мой красавчик? А я вижу.

Н а т а ш а. К чему вы… это?

Д е б о р а. К тому, что надежный капитал нельзя держать без движения, он должен давать прибыль.

Н а т а ш а. Прибыль?!

Д е б о р а. Конечно. Обеспечить спокойную старость родителям. Ты же преданная дочка. И папе не придется гнуть спину под солнцем на складе, и мама сможет делать себе уколы какие захочет. Тебя надо удачно выдать замуж.

Н а т а ш а. А папа и мама мечтают, чтобы я получила образование. И мне очень хочется учиться, получить специальность.

Д е б о р а. Чепуха! Для такого мужа, какого я тебе ищу — и найду — не образование капитал, а вот такие аппетитные щечки, такие роскошные бедра. (Похлопывает Наташу по бедру.) Как на колесиках.

Н а т а ш а (отшатнувшись). Я не товар на прилавке!

Д е б о р а. Сегодня как раз товар, и высший сорт. А через несколько лет со всеми своими образованиями можешь стать уже третьим сортом. У образованных глаза быстро тускнеют, щеки отвисают, бедра расползаются вширь и вкось.

Н а т а ш а (горько). Словом, надо спешно звонить в бракопосредническое бюро «Полина», да? (Берет со стола газету и читает объявление.) «Для советских олим. Невесты и женихи разных возрастов в Израиле, Америке и Европе. Точные справочники роста, возраста, цвета волос, прочих особенностей. От клиентов с дефектами ие отказываемся». Я, кажется, без дефектов — тем более можно звонить!

Д е б о р а (вырывает у нее газету). С дохлых лошадей подковы! Этим Полинам-шмалинам нужно побольше высосать для себя! И из женихов, и из невесты. А мы без всяких «Полин» из-под земли выкопаем себе богатого мужа. Влиятельного, солидного. Конечно, не первой молодости. И он голову потеряет, когда увидит такую секс-бомбочку. Лучше даже не наш израильский, а, допустим, из Аргентины или Бразилии. Можно из Франции — им осточертели сфабрикованные из косметики французские куклы.

Наташа безуспешно старается прервать ее.

Молчи! Твое счастье, что сейчас мода на израильских девушек. Израильтянки два раза на конкурсе стали «Мисс мира» — и богачи со всего света вбили себе в голову, что лучше израильтянок женщин нет. (Смеется.) Даже наши проститутки на этом выгадали — подняли свое реноме на мировом рынке…

Наташа сжалась и закрыла лицо руками.

На такой крючок, как ты, мы зацепим жирного кита. Из тех, кому только головной боли не хватает. И ты будешь командовать им. Ради такой жены он даже переведет сюда свое дело и капитал. И мы с ним вдвоем… (Спохватилась.) Он будет тебя называть: моя королева Авиталь. А захочешь, чтобы называл Наташенькой, будет по-твоему, ему наплевать, что у нас ты Авиталь. (Железно.) И ни один раввин, даже главнейший из главных, ни один чиновник министерства религии не посмеет ему слово сказать: когда у еврея большие деньги, у него полное право называть жену Натальей и даже… даже Магдалиной! (Мечтательно.) Кто знает, может быть, он увезет тебя отсюда — от вечных войн, от призыва в армию, от звериных арабских морд и от еще более страшных морд наших полудиких черных евреев. Ты забудешь все это как дурной сон. И даже тетю Дебору забудешь. Приеду я к тебе в гости куда-нибудь в Буэнос-Айрес или — чем черт не шутит! — в Париж, а ты скажешь горничной: ответьте этой израильской идиотке, что я собираюсь в «Мулен-Руж»!.. Ничего, привыкла, не в первый раз мне так платят за мою доброту. Главное — тебе устроить роскошную партию. Слышишь?

Н а т а ш а (после паузы). Какой ужас…

Д е б о р а. Ужас — это ловить мужчину на ночь на набережной Гаяркон и еще отдавать больше половины заработка сутенеру… Не волнуйся, Натуля, тетя Дебора пристроит тебя основательно. Мы выставим свои твердые кондиции. Я уже предупредила эту… одну знакомую, что нам нужен муж без шайки родственников, главное, без братьев. (Подмигивает Наташе.) Надо трезво заглядывать в будущее, правда?

Н а т а ш а (не понимает). Какие братья?

Д е б о р а. Разве не знаешь, как я влопалась на брате покойного дяди Сендера? Когда я решила взять… выйти замуж за Марселя, знаешь, сколько содрал с меня этот грабитель Абрашка, младший брат Сендера? Выговорить страшно.

Н а т а ш а (окончательно не понимает). За что?

Д е б о р а. Ты что, с космоса свалилась? За то, что Абрашка разрешил мне вторично выйти замуж. А я молчала: босяк босяком, но брат покойного мужа — его слово для раввината закон. Он, стрикулист паршивый, разнюхал, что я, как гимназистка, втрескалась в Марселя, и рвал с меня, поганец, живые куски. Хотя, положа руку на сердце, какой идиот на его месте не взял бы то, что само в руки плывет. (Смотрит на часы.) Ой, заговорилась!.. Словом, положись на меня, Натуленька, и станешь у нас гранд-дамой. Уж тут тетя Дебора не продешевит. (Идет к двери, останавливается.) Только ни слова Эльзе. Не нравится мне твоя дружба с этой шансонеткой. Я давно хочу вышвырнуть ее из квартиры. Не компания она тебе. Неудачница. Приехала, помню, с таким видом, что — фи-фу-фа! — тут же покорит Тель-Авив. «Солистка Одесской филармонии Эльза Гриль». А мужа так и не подцепила. Зато докатилась до неприличных песенок в ночном баре.

Н а т а ш а. У Эльзы в репертуаре много замечательных песен. Но пьяным ночью в «Глории» не до них.

Д е б о р а. Где ей вообще петь с ее астмой, чтоб при ней она и осталась! Пусть спасибо скажет, что ее из «Глории» не вытурили. Марсель как-то заглянул туда… случайно, с деловой компанией. Говорит, посетители возмущены: певица выглядит драной кошкой — врагам нашим так всю жизнь выглядеть! Словом, не компания она тебе.

Н а т а ш а. Эльза так тепло ко мне относится. Сердечно.

Д е б о р а. Ой, эта ваша местечковая наивность! «Сердечно». А что ей делить с тобой? Охи и вздохи? «Ох, Вознесенский, ах, Зыкина!» А попробуй перейди ей дорогу, она тебя в тюрьму запрячет, на куски разорвет!

Н а т а ш а. Извините, тетя. Эльза мне друг.

Д е б о р а. Ну-ну. Увидим. (Властно.) Но пока вы живете у меня, я требую: будьте поосторожней с шлеперней из моего двора. Когда-нибудь я их всех выгоню. Одни завистники и доносчики. У нас, запомни, все надо держать в четырех стенах, особенно удачи.

Н а т а ш а. Нам пока держать нечего. У нас нет удач.

Д е б о р а. Захочешь — будут. Запомни мои слова: счастье всей вашей семьи в твоих руках. (В дверях.) Значит, не доверяй, а проверяй? (Смеется.) Хорошо сказано. (Уходит.)

Наташа мечется по комнате. Затем берет гитару и тихо наигрывает песенку, которую она слышала от Марка.

Н а т а ш а (поет).

Ой, если еврей-бедняк имеет дочку —

Пусть она красавица на весь белый свет…

Она не слышит, как в дверь со двора входит  Э л ь з а. В халате, непричесанная, с синими кругами под глазами, она выглядит старше своих сорока с небольшим.

Э л ь з а. Наталочка…

Н а т а ш а (вздрогнула). Кто?.. (Оглянулась.) Эльза…

Э л ь з а. Ты что? Вся дрожишь. Извини, но ты, я знаю, не переносишь свое новое имя, и я хотела…

Н а т а ш а. Вы… Как вы назвали меня?

Э л ь з а. Наталочка. В Одессе, у нас в подъезде, была смешная первоклашка Наталочка.

Н а т а ш а (словно в трансе). Наталочка… Меня так однажды назвал один человек. (Отвернулась, скрывая слезы.) Только он.

Э л ь з а. Догадываюсь кто. Чем скорее ты его забудешь, тем легче будет у тебя на душе.

Н а т а ш а. Значит, никогда не будет легко на душе.

Э л ь з а. Но-но, без пессимизма… А для меня ты теперь только Авиталь, никаких Наташ. Да, почему вдруг — Авиталь?

Н а т а ш а (с горькой иронией). В раввинате пошли мне навстречу: пусть хоть один слог останется от «Натальи». Раньше я думала, у человека может быть только одно имя. Как одна мать и одна родина. А теперь мне все равно.

Э л ь з а. Жаль, что тебе здесь многое все равно. Ты очень неосторожна. Очень. Ну как можно при друзьях Марселя — тот рыжий, горбатенький даже не пытается скрыть, что он из полиции! — читать стихи Павла Когана.

Н а т а ш а (словно про себя). «Я б сдох, как пес, от ностальгии в любом кокосовом раю».

Э л ь з а. Про ностальгию — это полбеды. А ты при нем еще про Россию, про воздух русский…

Н а т а ш а (с большим чувством). «Я — патриот, я воздух русский, я землю русскую люблю».

Э л ь з а. Того, высокого, с проседью, даже перекосило. Опасный тип. Компьютерщик в главном раввинате.

Н а т а ш а (удивлена). У раввинов компьютер?

Э л ь з а. В ногу с техникой. Заподозрят, что кто-нибудь не совсем чистый еврей, и этот седой иезуит закладывает всю его родословную в компьютер. А ты при нем — такие стихи. Так нельзя, Ната… Авиталь. Я — старая одинокая баба, у меня действительно никакого просвета, и то помнила, в какой мы компании. А ты молодая, у тебя все впереди!

Н а т а ш а. Молодая. Но есть ли что-нибудь впереди?

Э л ь з а. А ты скажи себе: все, что было, отрезано — начинаю новую жизнь.

Н а т а ш а. Где она здесь — жизнь?

Неожиданный грохот. По полу прокатывается брошенный в окно кусок кирпича.

(Шарахается в сторону.) Что это?

Э л ь з а. Спокойно. (Поднимает кирпич с привязанной запиской.) Кто-то просто сэкономил на марке. (Смотрит записку.)

Н а т а ш а. Эльза, мне не до шуток.

Э л ь з а. Как раз это милая шутка. Правда, твой поклонник завуалировал пылкое признание острой критикой…

Н а т а ш а (досадливо). Эльза!

Э л ь з а. Но только политической критикой. А как девушка ты ему очень нравишься. Слушай. (Читает.) «Ну что, сидишь без работы, несмотря на твои зажигательные глазки…» Заметил глазки! «Пока не поздно, возьмись за ум, а то пропадешь как собачонка. Я сам слышал, как ты в автобусе просвещала свою мамулю насчет генерала Пиночета. Какое тебе дело до того, что генерал прищемил хвост бунтовщикам! Нам на это наплевать. Израильтянина должны волновать только еврейские дела. А тебя, как видно, они не очень волнуют. Ведь ты не соизволила заглянуть ни в одну из наших молодежных организаций. Кто знает, может быть, у комсомольцев ты уже побывала. Ты, в общем, девушка сексуальная и классная…» Слышишь, классная! «Когда увижу, что ты радикально изменила свое непатриотическое поведение, сам подойду к тебе, и мы с тобой…» Зачеркнуто. «А если не возьмешься за ум…»

Н а т а ш а (вырвала у Эльзы записку, комкает). Хватит. (Швыряет на пол.) Какая гнусность!

Э л ь з а. Вот тебе еще одно доказательство: с волками жить — по-волчьи выть.

Н а т а ш а. Советуете, значит, придумать серию небылиц для сионистских газет? «Ужасная жизнь советской молодежи». Сочинить антисоветские сенсации про наш институт? А затем записаться в организацию молодых сионистов, в самую реакционную! Какая здесь у вас самая-самая?

Э л ь з а. Хватит. (После паузы.) Чего это твоя Васса Железнова так рано укатила? Заподозрила своего альфонса?

Н а т а ш а (поморщившись). Не надо, Эльза. В тетином доме.

Э л ь з а. Не буду, не буду. Хотя про альфонса ни капельки не преувеличиваю. (С пародийной томностью.) «Моя Деби, моя Деби». И неулыбающаяся Дебора Гройс, у которой сердце из камня, которая за сто шекелей доведет квартиранта до веревки, тает, как «маленькая Деби».

Н а т а ш а. Эльза!

Э л ь з а. Сказала, не буду! Хотя следовало бы напомнить госпоже Гройс, что на вас она заработала кой-какой капиталец.

Н а т а ш а. Политический?

Э л ь з а. И денежки тоже.

Н а т а ш а. Ну, кто мог заплатить ей за нас!

Э л ь з а. И мог, и заплатил. «Объединенный сионистский комитет помощи советским евреям». Мне сказал счетовод комитета, он к нам в «Глорию» захаживает. Хочешь, могу у него точно узнать, какую сумму выцыганила Васса Железнова за три ваших души. А вам шекеля не даст, скупердяйка.

Н а т а ш а. Эльза!

Э л ь з а. Все. (Поднимает руки.) Какие у тебя новости?

Н а т а ш а. Мне нужна работа. Немедленно!

Э л ь з а. Понимаю. Отцу трудно прокормить вас.

Н а т а ш а. Папа надорвется на этом проклятом складе.

Э л ь з а. Хороший он у тебя. Если бы ты не сказала мне, ни за что не поверила бы, что он тебе не… По-моему, ты ему дороже и ближе, чем… извини, чем родной матери.

Н а т а ш а. Забудьте об этом. Папа самый родной. Ради его спасения найдите мне работу.

Э л ь з а. А как же курсы сестер?

Н а т а ш а. Появились новые обстоятельства.

Э л ь з а (пытливо). Новая махинация Деборы?

Н а т а ш а. Эльза! Мне нужна работа! И немедленно!

Э л ь з а. Извини, Наташа, но я вынуждена опять… о тете Деборе. Неужели все-таки в ее смрадной, но огромнейшей столовой нельзя пристроить тебя? На целых три завода — она одна. Когда у рабочих перерыв, там столпотворение.

Н а т а ш а. Когда мы приехали, тетя сказала: никого из родных к работе у себя в ресторане не подпускаю. Официантки, говорит, падают в обморок, ходят с опухшими нотами. Они у тети негритянки.

Э л ь з а. Глупости! Какие еще негритянки! Еврейки.

Н а т а ш а. Тетя сказала — черные.

Э л ь з а. Смуглокожие. Еврейки из Йемена. Здесь они идут третьим сортом. И платит им Дебора в три раза меньше… Кстати, мы с тобой тоже не первый сорт. Не сабры и не ватики — не коренные и не старожилы.

Н а т а ш а. Это папа испытывает на себе.

Э л ь з а. Ну, а кассиршей Дебора тебя не хочет взять?

Н а т а ш а. В кассе старичок сидит. Его ноликам-крестикам тетя больше верит, чем электронно-вычислительной машине.

Э л ь з а. Ясно. Он в курсе ее особой бухгалтерии. Кому — кредит до получки, кому — даже скидка. «Гуманизм».

Н а т а ш а (укоризненно). Эльза, опять?

Э л ь з а. А что? Этот гуманизм одобряет сам дядя Шимон.

Н а т а ш а. У нас нет никакого дяди Шимона.

Э л ь з а. Так называют шинбет. (Поясняет.) Политическую полицию. Когда напротив открылась другая столовая, шинбет быстро прикрыл ее. Почему, как ты думаешь?

Н а т а ш а. Я думаю о работе. Продавать нам больше нечего.

Э л ь з а. К нам, в «Глорию», тебя мама не пустит.

Н а т а ш а. Работа ночная, она с ума сойдет.

Э л ь з а. У нас, правда, есть и дневные уборщицы.

Н а т а ш а. Дневные? Поговорите с хозяином! Умоляю!

Э л ь з а. Почему вдруг такая спешка?

Н а т а ш а. Поговорите с хозяином!

Э л ь з а (помедлив). Приходи завтра в «Глорию» сразу же после открытия. Маме что-нибудь сочинишь.

Н а т а ш а. Спасибо, Эльза!

Э л ь з а. Ну, до спасибо пока далеко… Наташа, дай мне еще стихи. Кстати, почему ты прячешь вон ту книжечку в синем переплете? (Показывает.)

Н а т а ш а. «Уриэль Акоста». Извините, это я не могу. Хотите, почитаю вслух… Возьмите сборник Павла Антокольского. (Заметив что-то за окном, всполошилась.) Ой! Папа! (Выбегает.)

Эльза — за ней. Вскоре возвращаются. Ведут под руки осунувшегося  Г р и г о р и я  И с а а к о в и ч а. Он в грязной блузе, еле передвигает ноги, глаза полузакрыты.

Скорее в постель.

Осторожно укладывают его на тахту в дальнем углу. Наташа кладет ему подушку под голову. Снимает с него туфли.

Э л ь з а (шепотом). Ему нужен покой. Если что — зови меня. (Тихо уходит.)

Г у р в и ч (с трудом). Дочка… Они мне сказали…

Н а т а ш а. Потом, папа. Сейчас засни. У меня еще остался наш димедрол. Дать?

Г у р в и ч. Я и так засну. (После паузы, словно в бреду.) Ты разбила хрустальный бокал, помнишь? И я рассердился… Я тебе разбил жизнь, а ты мне… ни единого слова…

Н а т а ш а. Папа, не думай об этом. Усни.

Наташа стоит над засыпающим отцом. В дверь заглядывает оживленный  М а р с е л ь. Франтоват и фатоват, но себе на уме, а потому порою злобен.

М а р с е л ь. Собирайся, Авиталь!

Н а т а ш а. Тише!

М а р с е л ь (входит, не замечает Гурвича). Я тебя прокачу по проспекту Дизенгоф. Покажу шикарные кварталы.

Н а т а ш а. Не могу оставить папу.

М а р с е л ь. Он не на складе?

Г у р в и ч (глухо). Мне там сказали, что советские — чересчур избалованные…

Н а т а ш а. Какая подлость!

М а р с е л ь. Милочка, почему подлость? Ну почему? На его место они возьмут здоровенного молодого парнюгу. Охотники найдутся.

Н а т а ш а. Почему папе не дают работы по специальности?

М а р с е л ь. Странный вопрос. (Упиваясь собой.) В каждом цивилизованном государстве есть определенный процент безработных. Закон экономического процветания.

Н а т а ш а. Есть, однако, процветающие страны, где нет безработных.

М а р с е л ь (ехидно). Зачем же ты удрала из такой процветающей страны?.. Хотя твоя мама в интервью объяснила.

Н а т а ш а. Какое еще интервью? Что за чушь!

М а р с е л ь. Спроси у мамы. А у меня сохранилась газета. Твоя мамочка прямо на аэродроме Лод выложила репортеру, как тебя (смеется)… оскорбил антисемит.

Н а т а ш а (хмуро). Что тут смешного?

М а р с е л ь. А то, милочка, что этого страшнейшего антисемита зовут… (Предвкушая эффект.) Гдаль Браиловский. И вы, цуцыки, поверили. Моя Деби знала, что Браиловский обругает тебя по телефону. Для стимуляции.

Г у р в и ч (глухо). И я знал.

Н а т а ш а. Знал?! И… и… (Закрывает лицо руками.)

М а р с е л ь. Отец логично решил, что на тебя необходимо реально воздействовать. Я прав, дорогой Гирш?

Г у р в и ч. Сейчас ты кругом прав.

Н а т а ш а. Папа, как ты мог!

Г у р в и ч. Я тебя и до того обманул, дочка. Никакой недостачи в магазине у меня не было. Я не взял ни копейки.

Н а т а ш а. Папа!

Г у р в и ч. Обманул тебя и маму. В тот вечер мне показалось, что мама тоже заколебалась. И я испугался: вдруг мы не уедем. (Горько.) Вдруг мы никогда не увидим всего этого.

Н а т а ш а. Папа! (Слезы.) Как мне теперь жить, папа?

М а р с е л ь. Не слушай ее, Гирш. Ты вырос в моих глазах. Моя Деби, я уверен, тоже будет о тебе лучшего мнения. Мы и раньше с ней догадывались, что ты умеешь решительно находить… средства к достижению цели.

Н а т а ш а. Даже если цель такая же черная, как и средства?

М а р с е л ь. Прикуси язычок, девчонка! Ты находишься в Израиле! Ты в доме твоей тети… и моем! (Гурвичу.) Теперь ты убедился, Гирш, какую там воспитывают молодежь. Лишенную воли. Совершенно не приспособленную к жизни.

Н а т а ш а. Папа должен отдохнуть. Извините, но я вынуждена…

М а р с е л ь. Не мешай, очень серьезное дело.

Н а т а ш а. Повторяю, папе нужно поспать.

Г у р в и ч. Слушаю тебя, Марсель. (Садится в постели.)

М а р с е л ь. Я говорю с тобой и от имени Деби. Мы уже давно собирались… (Замялся.) Слушай, Авиталь, ты не могла бы на четверть часика… навестить эту певичку?

Г у р в и ч. У меня нет секретов от дочери.

М а р с е л ь. Но мне бы все-таки не хотелось…

Г у р в и ч. Если бы тогда, дома, у меня не было секретов от Наташи, нам обоим было бы сейчас лучше.

М а р с е л ь (обиженно). Что ж, разговор не состоится. (Наташе.) Ты еще горько пожалеешь, что навредила отцу.

Н а т а ш а. Я уйду. (Тихо.) Вы понимаете, в каком сейчас состоянии папа?

М а р с е л ь. Увидишь, в каком состоянии он будет после нашего разговора.

Н а т а ш а. Папа, я посижу во дворе. (Уходит.)

М а р с е л ь. Гирш, тебе нужен в Израиле прочный фундамент.

Г у р в и ч. Из чего же ты мне построишь этот фундамент?

М а р с е л ь. Прежде всего из… полного доверия к тебе. Деби и моего. Ты, оказывается, вполне современный человек. Так вот, из всех наших дел мы с Деби самым главным считаем ресторан. Он у нас не шикарный, но с хорошей репутацией. Богатая публика у нас не кутит. У нас питаются люди труда. И мы идем им навстречу: если клиент нуждается в кредите, Деби — с открытой душой. И люди это ценят, от посетителей отбоя нет. Квартиранты шипят: «Деньги к деньгам идут». Как будто они вложили в наш ресторан свое капцанское наследство. А истина, дорогой Гирш, в том, что мы с Деби солидно ведем дело. И демократично. У нас самые простые посетители, но мы к ним со всем уважением… Ты меня слушаешь?

Г у р в и ч. Слушаю, но пока не понимаю, при чем тут я. Вы же не собираетесь взять меня в компаньоны.

М а р с е л ь. Почти. Почти берем. Сегодня — на легкую, выгодную службу, а завтра — кто знает — может быть, и в долю.

Г у р в и ч. В официанты я уже стар, а куховарить не обучен.

М а р с е л ь. Мы с Деби решили, что ресторану нужен распорядитель. Приятный, вежливый, обходительный. Ты располагаешь к себе людей, Гирш. Подойдешь к столику, скажешь клиенту два-три приятных слова…

Г у р в и ч. Слово, конечно, хорошо, но меню у вас, говорят, не очень.

М а р с е л ь. Меню не касайся. Твое дело — встретить клиента, усадить его. Ну и побеседовать. О чем хочешь, мы тебе ничего, боже упаси, не навязываем. Будь такой, какой ты есть. Ты ведь все у нас критикуешь. Хочешь расписывать, какое райское житье ты покинул? Расписывай на здоровье.

Г у р в и ч. А в шинбете за меня изобьют тебя?

М а р с е л ь (подходит к нему). Шинбет я беру на себя.

Г у р в и ч (опустил ноги на пол). Дебора в первый же день предупредила, что шинбета надо бояться как чумы.

М а р с е л ь (снисходительно улыбаясь). Деби — женщина. С министерской головой, но женщина. А с чего начинает молитву верующий израильтянин? «Благодарю тебя, всевышний, за то, что ты не сотворил меня женщиной». Мы с тобой, говоря между нами, не очень-то молимся, но под такой молитвой подпишемся двумя руками. Разве нет?

Г у р в и ч. С шинбета ты перешел на всевышнего. Зачем?

М а р с е л ь (придвигает к постели стул, садится). Слушай, хватит нам играть в жмурки. Я тебя вижу насквозь, ты человек гибкий. Если еще там, в Союзе, догадался организовать «антисемитский» звонок дочке… (Восторженно.) Ну, а твоя выдумка с недостачей в магазине — это просто находка! Так что не будем строить друг перед другом праведников. Гирш, ты можешь у нас пойти в гору. (Положил руки ему на плечи.) Значит, так. У нас обедают люди с заводов. (Оглядывается на окно.) Э, непростых заводов. Там каждый час забастовки — это удар по государству. И даже по нашим… большим союзникам. Но и на таких заводах, представь себе, завелись коммунисты. О сочувствующих я уже не говорю. И смутьянов-комсомольцев тоже хватает — столько бы болячек моим врагам! Так что перед такими клиентами можешь смело изливаться, как был бы ты счастлив, если бы твоя дочка и здесь, в Израиле, тоже поступила в комсомол. Уловил? И пойдет откровенность за откровенность.

Г у р в и ч. А платить тебе шинбет будет сдельно или помесячно?

М а р с е л ь (опешил). Мне?

Г у р в и ч. А кому же? Расплачиваются ведь с фирмой.

М а р с е л ь (хмуро). Расплачиваются? За что?

Г у р в и ч. За каждого, на кого я донесу. Точнее, мы вдвоем донесем. Дебора будет в стороне: женщина.

М а р с е л ь (вскочил, отшвырнул стул). Ты как смеешь?

Г у р в и ч (встал, идет на него). А ты как посмел, выродок? В шинбет меня сватать? В провокаторы нанимать!

М а р с е л ь. Тебя нанимать? Что я, спятил? (Деланно смеется.) Я же тебя на всякий случай прощупывал. Хотя мы с Деби и раньше знали, что можно ждать от типа, который с легкой душой провоцировал собственную дочь. И жену.

Г у р в и ч. Большего зла, чем я им причинил, я уже не могу принести Наташе и Розе, не смогу. И судить меня имеют право только они.

М а р с е л ь. Судить? Не знаю, как там Роза, а Наташе не за что тебя судить. Жизнь свое возьмет, девчонка опомнится. И станет настоящей израильтянкой. Войдет во вкус европейской жизни! Забудет и вашу Белоруссию, и комсомол, и свой институт как дурной сон. (Зло.) А тебя за твое нытье по «советской родине» запрезирает. Возненавидит.

Г у р в и ч. Врешь. Наташа никогда…

М а р с е л ь. А что она у тебя — святая? Такая, как все. Будет искать мужа побогаче. И рога наставлять ему будет. И если попросят, шинбету поможет. И будет издеваться над свеженькими советскими дурачками, как сейчас издеваются над вами.

Г у р в и ч. Гад! (Бьет Марселя по лицу.) Гад… (Силы оставляют его, он с трудом дотягивается до постели.)

М а р с е л ь. Дал бы я тебе, прихвостень советский, сдачи с процентами, но боюсь: мне же хоронить придется.

На пороге — Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Папа! (Укладывает его в постель.)

М а р с е л ь. Твой папочка задумал испортить тебе жизнь.

Н а т а ш а. Здесь у меня жизни не будет. Уходите.

М а р с е л ь. В конце концов им заинтересуется шинбет.

Н а т а ш а (властно). Уходите!

М а р с е л ь. Пожалуйста, пожалуйста. (Медленно уходит.)

Слышно, как запирает дверь на ключ.

Н а т а ш а. Не нужен был этот разговор.

Г у р в и ч. Нужен. Чтобы я окончательно убедился, в какой ад затащил тебя и маму.

Н а т а ш а. Ничего, папочка, мы вырвемся из ада. Главное — не заболей. Крепись.

Г у р в и ч. Я посплю… (Тут же спохватывается.) Где мама? Давно ей пора вернуться.

Н а т а ш а. Наверно, возвращается пешком. Ей полезен моцион.

Г у р в и ч. «Моцион». Экономит на автобусе.

Н а т а ш а. Усни, папа. Вспомни что-нибудь хорошее. Закрой глаза и представь себе березы в нашем парке. Речку вспомни. Меня на лодке за веслами… Мы снова будем счастливы… «Мы увидим небо в алмазах…»

Г у р в и ч. Ты в Москве расплакалась, когда услышала эти слова в театре… Нас повел на «Дядю Ваню» Толя Бурков, мы в одном медсанбате под Курском лежали… Ты плачешь?

Н а т а ш а. Увижу ли я Москву? Папа!..

С шумом отпирают и распахивают внутреннюю дверь. Вбегает взбешенный  М а р с е л ь.

М а р с е л ь. Чтобы духу вашего не было в моем доме! Три дня срока!

Н а т а ш а. Но тетя Дебора сказала…

М а р с е л ь. «Тетя»! Хватит ломать комедию! Деби тебе такая же тетя, как Голда Меир мне.

Н а т а ш а (растерянно). Папа…

Г у р в и ч. Он прав, доченька. Я тебя и тут обманул. Дебору Гройс превратили в мою тетю во имя «воссоединения семьи».

М а р с е л ь. Если бы Деби знала, какие вы типы, она ни за что…

Г у р в и ч. Нашли бы нам дядю.

Н а т а ш а. Те же деньги.

М а р с е л ь. А я вам не дядя и предупреждаю: через неделю эту комнату начнут ремонтировать под мой кабинет.

Г у р в и ч. Я поговорю с госпожой Деборой.

М а р с е л ь. Нет, уж сначала я с ней поговорю. И поставлю ультиматум: или я, или… враги Израиля! (Уходит, хлопнув дверью.)

З а т е м н е н и е.

6

Ночной бар «Глория». Еще далеко до полуночи — бар почти пуст. На эстраде играет трио: с к р и п а ч, п и а н и с т, у д а р н и к. За ближайшим к эстраде столиком  д в а  с т а р и к а, сильно потрепанные жизнью, — сказывается это не столько в поношенных костюмах, сколько в запавших печальных глазах.

Из-за портьеры появляются  Э л ь з а  и  Н а т а ш а. Эльза в эстрадном платье, обильно накрашена и изысканно причесана.

Э л ь з а (подводит Наташу к маленькому столику у портьеры). Музыкантский столик, никто к тебе не подойдет. Разве только когда перепьются. (Проходящей мимо официантке.) Для мадемуазель — кофе. Запишите на меня. (Наташе.) Появится шеф, я тебя позову. (Уходит за портьеру.)

О ф и ц и а н т к а  приносит двум старикам заказанные напитки: одному — в чашке, другому — в бокале. Музыканты закончили играть. На эстраду выходит  Э л ь з а. Два-три жиденьких хлопка. К эстраде торопливо подходит  П е р в ы й  с т а р и к.

П е р в ы й  с т а р и к (скрипачу). Будьте любезны. (Протягивает деньги.) Песню об Одессе, очень прошу.

Скрипач берет деньги и кланяется.

Э л ь з а (испуганно). Нет, нет! (Первому старику.) Опять вы расплачетесь — и поднимется шумиха.

П е р в ы й  с т а р и к. Хорошая моя, все слезы про Одессу я уже выплакал. Буду сидеть как истукан.

Э л ь з а. Не всем здесь по душе такие песни.

П е р в ы й  с т а р и к (апеллирует к скрипачу). Вот и спойте, будьте любезны, пока пусто.

Музыканты просительно смотрят на Эльзу: им не хочется возвращать старику деньги. Звучит вступительный аккорд к песне И. Дунаевского об Одессе из оперетты «Белая акация», — эта мелодия стала позывными одесских курантов.

Э л ь з а (оглядывается по сторонам, начинает). «Когда я пою о любимой Одессе…»

Входят  М о л о д ч и к  и  Д е в и ц а. Одеты с дорогостоящей, ультрамодной небрежностью. Выбирают столик. И вдруг Молодчик улавливает смысл песни. Возможно, услышал как Первый старик подхватывает: «Одесса, мой город родной».

М о л о д ч и к (подбегает к эстраде). Ты что, сука, поешь?

Эльза испуганно умолкает, трио обрывает музыку.

П е р в ы й  с т а р и к (поднимается). Я вам объясню…

М о л о д ч и к. Ты что за птица?

П е р в ы й  с т а р и к (горько усмехнулся). Птица без крыльев. (Молодчику.) Я — бывший одессит.

М о л о д ч и к (Второму старику). Ты тоже?

В т о р о й  с т а р и к (вздыхает). Тоже бывший, но лодзинец.

М о л о д ч и к (Девице). Какие-то бывшие люди.

В т о р о й  с т а р и к. Вы правы: бывшие.

М о л о д ч и к. Но вы заодно с этой сукой!

Д е в и ц а. Оставь их, они уже мумии, враждебную песенку пела она.

Н а т а ш а. Извините, почему — враждебную? Песня о городе. Далеком городе на Черном море.

М о л о д ч и к (Девице). Ого, здесь у них целое гнездо. (Наташе.) Ты что вякаешь?

Н а т а ш а. Поют ведь о Париже, Риме, об Оклахоме. И об Одессе.

М о л о д ч и к. О советской Одессе! Может быть, ты хочешь угостить меня еще песней о самой Москве?

Н а т а ш а (вызывающе). Могу. (Музыкантам.) Вы такую знаете? (С наслаждением поет.)

Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва…

Э л ь з а (испуганно). У них нет нот!

М о л о д ч и к (Наташе). Я тебе без нот пропою. (Угрожающе идет к ней, но его удерживает Девица.)

Девица. На сегодня хватит с нее. Не узнал? На углу Вингейта ее из автобуса вышвырнули.

М о л о д ч и к (всматривается в Наташу). Да-да-да, она самая. (Наташе.) Теперь понятно. В автобусе ты уступаешь место грязной арабской буйволице…

Н а т а ш а. Беременной женщине.

Д е в и ц а. Женщине? Арабке.

М о л о д ч и к (Наташе). Тебя, видно, мало в автобусе проучили. Приперлась сюда и требуешь песенку о советской Одессе.

П е р в ы й  с т а р и к (встает). Песню, будьте любезны, ведь заказал я.

М о л о д ч и к. А ну-ка иди сюда!

Старик опешил.

Иди… Ладно, я к тебе подойду, с тебя песок сыплется. (Подходит к старику.) Для знакомства посмотри. (Показывает ему значок на куртке.) Что это означает?

П е р в ы й  с т а р и к (растерянно). Не знаю.

В т о р о й  с т а р и к (встает). Разрешите мне. Было время, когда по моим эскизам делали не один десяток значков.

М о л о д ч и к (снисходительно). Гляди, гляди. Возможно, ты сообразительней своего маразматического друга.

В т о р о й  с т а р и к (надев очки). Скрещенные стрелы.

М о л о д ч и к. А чья это эмблема, соображаешь?

В т о р о й  с т а р и к. Хортистов.

Д е в и ц а (насмешливо). Каких там еще хористов?

В т о р о й  с т а р и к. Венгерских нацистов, мадемуазель.

М о л о д ч и к. Ты что, старый кретин, рехнулся? Это эмблема патриотической студенческой корпорации Израиля.

Д е в и ц а. «Волчата», слышал?

В т о р о й  с т а р и к. Даже видел. (Первому старику.) В Лодзи нас загоняли в гетто как раз «волчата». (Девице.) Тогда они, мадемуазель, считались вроде гитлерюгендовцев.

Короткий, почти неуловимый удар кулаком Молодчика — и Второй старик падает как подкошенный. Первый старик со стоном склоняется над ним.

Н а т а ш а. Зверь! Волчонок! Нет, волк, волк!

Д е в и ц а. Молчи, шлюха. И тебе влетит. (Берет под руку Молодчика.) Идем, Игал.

М о л о д ч и к. Идем. А вы, советские прихвостни, скоро испытаете действие очистительной клизмы, которую мы сделаем Израилю!

Уходят с видом победителей. К этому моменту Наташа с помощью Первого старика усаживает Второго на стул.

В т о р о й  с т а р и к. Не думал, что меня снова изобьют «волчата».

Наташа возвращается к своему столику. Силы оставили ее — она разрыдалась.

П е р в ы й  с т а р и к. Не плачь, девушка. Тебе еще будет хорошо.

Н а т а ш а (утирая слезы). Но я уже тоже… бывшая.

П е р в ы й  с т а р и к. Но ты еще не боишься говорить правду.

Из-за портьеры быстро выбегает  Ш е ф. Изысканно одет, тщательно прилизан, явно молодится.

Ш е ф (Эльзе). Я слышал шум.

Э л ь з а. Вам показалось, шеф.

Ш е ф (подозрительно оглядывает зал). Ничего не произошло?

П е р в ы й  с т а р и к. Добрый вечер! Как всегда, у вас весело и уютно.

Ш е ф. Добрый вечер… (Заметив Наташу, подтянулся, спешит к ней.) Простите. (Сладко улыбаясь.) Столик музыкантский. А вам я могу предложить более уютное местечко.

Э л ь з а. Девушка по делу.

Шеф осклабился.

Просится к вам уборщицей.

Ш е ф (Наташе, игриво). Такая… представительная — и уборщицей? Прошу ко мне, потолкуем.

Э л ь з а (Наташе). Идем, Авиталь, к шефу.

Ш е ф (Эльзе, хмуро). Тебе надо петь. (Улыбается старикам.) Господам посетителям должно быть весело. (Музыкантам.) Не ленитесь. (Жестом приглашает Наташу последовать за ним.)

Трио начинает играть. Наташа уходит с Шефом. Эльза вульгарно жестикулируя, начинает петь фривольную песенку. Оба старика грустно склонились над столиком. С шумом и гамом вваливается  к о м п а н и я  р а з в я з н ы х  м о л о д ы х  к у т и л. Один из них кричит Эльзе: «Эй, старая кляча, тебя еще не выгнали?»

Трио играет все громче.

З а т е м н е н и е.

7

Снова зал «Глории», неосвещенный, без показной мишуры. Сейчас, днем, кроме  Н а т а ш и, выполняющей свои обязанности дневной уборщицы, никого нет. Уборка в зале окончена. Наташа сметает пыль с пианино. Открывает крышку, бережно вытирает ее губкой. Оглянувшись по сторонам, играет мелодию «Ой, если еврей-бедняк имеет дочку…». Тихо напевает. Увлеклась, поет все взволнованней. К концу первого куплета выходит из-за портьеры Шеф с деловыми бумагами в руках. Остановился. Наташа не знает, что ее слушают. Закончила песню.

Ш е ф. Браво! (Аплодирует.) Это же шлягер!

Наташа быстро опускает крышку пианино и хватает тряпку.

Н а т а ш а. Извините… Я… я больше не буду.

Ш е ф (улыбаясь). Будешь. И не раз. И получишь овацию.

Н а т а ш а. За эту песенку?

Ш е ф. И за другие. Ты, наверно, поешь много других.

Н а т а ш а. Я только в студенческой самодеятельности…

Ш е ф. Что же ты пела?

Н а т а ш а. Белорусские песни, русские. Иногда сами студенты сочиняли. Одну болгарскую знаю. Еврейскую.

Ш е ф. Спой еврейскую.

Н а т а ш а (смущенно). Да она… такая дурашливая.

Ш е ф (нетерпеливо). Спой.

Н а т а ш а. Не успею закончить уборку.

Ш е ф. Уборка подождет. Пой.

Наташа садится к пианино, берет аккорд и поет шутливую еврейскую народную песенку.

(Потирая руки.) Что ж, если кое-что дотянуть, тоже годится.

Наташа хочет отойти от пианино.

Постой. Видишь, два номера у тебя уже есть. Ты кое-что еще вспомнишь. Но придется и новые разучить.

Н а т а ш а. Мне сейчас не до этого. (Вздыхает.) Петь хочется, когда на душе спокойно и хорошее настроение. Проснешься на рассвете и радуешься всему вокруг, каждой веточке, каждому окошку. А сейчас… Извините. Надо закончить уборку. (Идет в зал за полотером.)

Ш е ф. Постой. Я знаю, почему у тебя плохое настроение. Ты получаешь гроши. А если я тебе буду платить в двад… в пятнадцать раз больше…

Н а т а ш а. За что?

Ш е ф. Ты, я вижу, дурочка. «За что?» За то, что будешь здесь петь. Туалеты за мой счет. Пока. И режиссеру я заплачу за десять… за пять уроков. (Возмущенно.) Она еще раздумывает!

Н а т а ш а. Но я… (Тревожно.) А Эльза Гриль?

Ш е ф. Пока будете держать программу вдвоем, ты одна целую ночь не продержишься. А потом мы Эльзу… (Выразительный жест.)

Н а т а ш а. Как же она без работы?

Ш е ф. Устроится. В каком-нибудь портовом кабачке. А в центре Тель-Авива с такой внешностью ее песенка спета.

Наташа безуспешно пытается вставить слово.

Не знаю, что скажет режиссер, но твои номера выгодней подавать без трио. (Оживляется.) Без музыкантов — в этом какой-то шарм, публика на это клюнет.

Н а т а ш а. Не увольняйте Эльзу! Она… она в воду бросится.

Из-за портьеры выходит  Э л ь з а. Увидев Наташу и Шефа, скрывается за портьерой и слушает их разговор.

Ш е ф. Спасение утопающих не моя профессия. Ты перед Эльзой чиста: ни одного ее номера не возьмешь. Она так поет, будто ищет, с кем бы переспать. А…

Н а т а ш а. Зачем вы так!

Ш е ф. …а твой стиль — скромность, только скромность. У тебя на лице написано: не тронь меня. Наш брат это обожает. Глухое платье — все до шеи закрыто. И только поворачиваешься на уход — пожалуйста, спинка как на ладони. Эффект!

Н а т а ш а. Не гожусь я для таких эффектов. И дома не согласятся…

Ш е ф. Моя забота. С Деборой Гройс я договорюсь — у нее, слава богу, мозгов хватает.

Н а т а ш а. А что — Дебора! У меня родители. Прошу вас, пусть Эльза Гриль поет, а я остаюсь уборщицей.

Ш е ф. Не указывай мне! Твою Эльзу на будущей неделе — в шею, она давно осточертела клиентам. А ты подумай как следует. Или тебя устраивает карьера уборщицы? Могу тебя при туалете поставить… Подумай. Родителей я беру на себя.

Э л ь з а (угрожающе тихо). А раввинат? (Выходит из укрытия.) Тоже берете на себя?

Н а т а ш а. Эльза! Я не хочу на ваше место.

Э л ь з а (злобно). Достаточно я тебе верила, тихоня. Теперь понимаю, почему ты так рвалась сюда, в «Глорию». Ты все рассчитала, хитрая… белоруска.

Ш е ф (строго). Без скандалов, Эльза.

Э л ь з а. Какие скандалы, шеф, боже упаси. Просто раввинат не так сговорчив, как госпожа Дебора Гройс.

Ш е ф. При чем тут раввинат, кобыла?

Э л ь з а. При том, что девка из нечистых. Отец — белорус. (Наташе.) Ты меня вынудила.

Н а т а ш а. Продолжайте.

Э л ь з а. Отец еще до рождения выбрал ей имя — Наталья. А Гурвич, который выдает себя за отца, все знал. И прикрыл возмутительный грех твоей матери, Наталья Кирилловна.

Ш е ф. Рано хоронишь, Эльза. (Беспечно.) Она совершит обряд омове… нужный обряд, и ее признают чистой еврейкой.

Э л ь з а (Наташе). Знаешь, какой обряд? (Предвкушая эффект.) Омовение при мужчинах.

Ш е ф. Не при мужчинах, а при раввинах. Разница. (Наташе.) Не волнуйся, они ограничатся полустриптизом — я все устрою.

Н а т а ш а. Напрасно: я не собираюсь стать певицей бара «Глория». А пока наичистейшая Эльза Гриль не выгнала меня, нечистую, из уборщиц, пойду уберу в ее комнате. (Забирает полотер и уходит.)

Ш е ф. Теперь, Эльзочка, у меня с тобой — оба ока за око и челюсть за зуб. С воскресенья ты свободна.

Э л ь з а. Значит, не будем петь в «Глории» ни я, ни она.

Ш е ф. Она будет. И столики начнут заказывать за несколько дней. Увидишь!

Э л ь з а. Но компьютер в раввинате взяток не берет.

Ш е ф. Компьютером, кобыла, управляют люди. А они превратят нечистую в чистую.

Э л ь з а. Посмотрим. (Охорашиваясь перед зеркалом.) До раввината на автобусе с пересадкой четверть часа. Значит, через час вам позвонят оттуда. (Медленно идет к двери.)

Ш е ф. А через неделю на панель пойдешь!

Э л ь з а (в дверях, тихо). Это из-за вас я на такую подлость иду. Из-за вас, будьте вы прокляты. (Уходит.)

Ш е ф (вдогонку). Ты подохнешь с голоду, звезда одесской эстрады! Скоро на тебя и пьяный матрос не польстится!

З а т е м н е н и е.

8

Дебора и Марсель выгнали Гурвичей из своего дома. Их новое жилье — тесная, требующая ремонта комнатка. Рваная ширма. Гитары не видно. Н а т а ш а  снимает с подушки наволочку. Г у р в и ч  внимательно просматривает страницу объявлений в газете.

Г у р в и ч. Вот. (Читает.) «Вниманию советских олим. Володя Блум из Бразилии покупает пух из перин и подушек. Плата хорошая». (Наташе.) Запиши адрес.

Н а т а ш а (берет газету). Это объявление я видела в первый же день приезда. Володя Блум из Бразилии уже давно, значит, наживается на чужих подушках.

Г у р в и ч. И советские олим не перестают расставаться с подушками… Только не отдавай ему мамину перинку!

Н а т а ш а. Что ты, папа! Мама так привыкла к ней… (Досадливо.) К этому Блуму надо тащиться через весь город.

Г у р в и ч. Вспомнил! Совсем недалеко я видел вывеску «Покупка пуха». Пойду проверю. Максимум десять минут ходу. (Идет к двери.)

Н а т а ш а. Не задерживайся. Неспокойно у меня сегодня на душе, папа.

Г у р в и ч. А вчера было спокойно? (Уходя.) Я скоро.

Наташа продолжает возиться с подушкой. Тихо открывается дверь. Робко входит  Э л ь з а. Останавливается на пороге. Наташа оглянулась.

Э л ь з а. Ты меня прогонишь, чувствую. Но сначала выслушай, хорошо? Я караулила на улице с утра, ждала, пока, уйдет Григорий Исаакович. Что ж, безработной некуда спешить, правда?.. Наташа, я поступила с тобой, как… как самая подлая! Могу на колени, хочешь?

Н а т а ш а. Какие гадкие слова!

Э л ь з а. Ты должна понять…

Н а т а ш а. Понять, что с волками жить — по-волчьи выть? Потому и вы завыли по-волчьи, да?

Э л ь з а. Прости меня, Наташа, прости…

Н а т а ш а. Принято говорить: все к лучшему. Не согласна. Вы же видите, насколько «к лучшему» для нас оказался отъезд с родины. Но вот ваша… ваш поступок действительно к лучшему. Вы помогли папе и маме окончательно сбросить с глаз пелену. Теперь они уже не хотят покорно ждать, пока их заставят выть по-волчьи.

Э л ь з а (истерично). Здесь все такие! Здесь человек человеку — волк!

Н а т а ш а. Ложь. Когда забастовали на мебельной фабрике — помните, папа там работал на складе, — многие рабочие соседнего металлического выкроили для забастовщиков часть заработка. А в автобусе, когда я уступила место беременной арабке, разве все набросились на меня? Один мужчина, совсем уже пожилой, заступился. Он знал, что его вместе со мной выбросят из автобуса, но громко кричал: «Не убивайте в девушке человека! Не превращайте ее в зверя!» У него, наверно, не было денег на второй билет, и он поплелся пешком. Я смотрела ему вслед: он хромал… Хорошие люди есть. И здесь никому их в волков не превратить.

Э л ь з а. А меня превратили. Но сейчас я к тебе пришла с добром… Наташа, не обращай внимания на то, что в «Глории» уже новая певица. Ее в два счета вытурят — ведь за тебя Шлоймовиц!

Н а т а ш а. Пианист?

Э л ь з а. Какой там пианист! Пианист — Шлемовский. А Шлоймовиц заправляет большим банком — видела огромное здание рядом с «Глорией»?

Н а т а ш а. Ничего не понимаю.

Э л ь з а. Банкир Шлоймовиц случайно заметил тебя днем, когда ты выходила из «Глории». Так ахнул, что даже стукнулся головой, когда влезал в машину. А вечером поговорил с шефом. Даже не взглянул на новую певицу.

Н а т а ш а. Пусть бьется головой об стенку.

Э л ь з а. Не глупи. Он дал понять шефу, что петь в «Глории» должна ты. Только ты. И я прибежала тебя обрадовать! Не раздумывай, Наташа! Шлоймовицу уж действительно никакой раввинат не указ! И учти, он из тех старичков, что…

Н а т а ш а. Уходите, Эльза. Можете считать, что искупили свою подлость. Пока не сделали подлости похуже, уходите.

Э л ь з а. Уйду… А куда?.. Шеф предсказал мне — на панель. Пойду с Фирой посоветуюсь. Она в дом свиданий устроилась — все-таки не под дождем на набережной. Пойду…

Н а т а ш а (в ужасе). Не надо! Эльза!.. Поговорим…

Э л ь з а. А что говорить… Ничем ты мне не поможешь. Ты ведь не денежный мешок, не Шлоймовиц…

Н а т а ш а. Не уходите! Подумаем…

Э л ь з а (твердо). Нет, пойду. Теперь уж не говорю тебе «до свидания», говорю «прощай», Наталочка… (Ушла.)

Услышав «Наталочка», Наташа вздрогнула, опустив лицо в руки и горестно прижалась к стене. Возвращается  Г у р в и ч. Наташа поспешно отходит от стены.

Г у р в и ч. На Алленби, 12 покупают в подвале пух. (Тревожно.) Наташа, что случилось?

Н а т а ш а (с деланной беспечностью). Ровным счетом ничего.

Г у р в и ч. Пахнет дешевыми духами. Кто-нибудь приходил?

Н а т а ш а. Эльза.

Г у р в и ч. Что она тут забыла?

Н а т а ш а. Просила прощения… А цену ты узнал?

В дверь стучат.

Г у р в и ч. Кто еще нашел нас здесь?.. Войдите!

Входит  Ч и н о в н и к, человек неопределенного возраста. Темный костюм, черные очки, трость. Ищет на двери «мезуру» — узенький футляр с выдержкой из священного писания.

Ч и н о в н и к. Хотя владельцы дома не нашли нужным освятить вход мудрым словом святой торы, мир дому сему.

Г у р в и ч. Хотя мы не владельцы, здравствуйте.

Ч и н о в н и к (Наташе). Не узнаешь?

Н а т а ш а. Вы — знакомый… мужа Деборы Гройс?

Ч и н о в н и к. Я чиновник… Считайте, министерства религии.

Н а т а ш а. Мы получили вашу повестку на завтра.

Ч и н о в н и к. Чтобы завтра все кончилось благополучно, поговорим сегодня.

Г у р в и ч. Присядьте.

Ч и н о в н и к. Разговор будет короткий. (Садится.)

Г у р в и ч. Слушаю вас.

Ч и н о в н и к. И твоей жене стоило бы послушать.

Н а т а ш а. Мама в больнице.

Ч и н о в н и к. Надеюсь, ничего серьезного?

Г у р в и ч (уклончиво). Нервы.

Н а т а ш а. Когда принесли вашу повестку, мама была одна. Я застала ее на полу. Без сознания.

Ч и н о в н и к. Ответит тот, кто внушил ей, что повестка из раввината — это страшно.

Н а т а ш а. Разве не так?

Ч и н о в н и к. Однако худа без добра нет. Болезнь избавит твою маму от весьма строгого внушения. Правда, многие раввины придерживаются сейчас мнения, что строже надо относиться не к женщинам, а к мужчинам. Девушка, согрешившая с неевреем, хоть помогает укрепиться своему племени в чужом стане. Значит, решившись разделить ложе с чужаком, твоя мама…

Н а т а ш а (исступленно). Не смейте! (Подняв руку, бежит к Чиновнику, ее перехватывает отец.) Какая гнусность… (Сдерживая рыдания.)

Ч и н о в н и к (невозмутимо). Ты бросаешься на меня с кулаками, а ведь я из тех, кто хочет тебе помочь, Авиталь.

Н а т а ш а. Авиталь? Нечистая не имеет права на это имя.

Ч и н о в н и к. Тебе нетрудно приобрести такое право.

Г у р в и ч. У вас есть дочь?

Ч и н о в н и к. Хочешь напомнить, что отца не очень радует ритуал омовения его дочери?

Н а т а ш а. Вы догадливы.

Ч и н о в н и к. Но ты, вижу, не догадываешься, что в Израиле у тебя есть доброжелатели.

Г у р в и ч. Я хочу вас спросить…

Ч и н о в н и к (недовольно). Затягиваешь разговор.

Г у р в и ч. Что, в Израиле все религиозные? Все убеждены, что в субботу не должны ходить автобусы? И всех волнуют чистые и нечистые?.. И…

Ч и н о в н и к. Довольно. Вижу, к чему ты клонишь. Сам знаю: неверующих большинство. Хочешь спросить, почему они должны подчиняться меньшинству? Так было у евреев во все времена. Так будет во веки веков. Могу дать тебе совет. Постарайся стать одним из тех, кого меньше. И тоже сможешь приказывать и щедро платить… Больше не отвлекай меня от дела. (Наташе.) Могу тебя обрадовать, Авиталь. Твои доброжелатели облегчат тебе переход в лоно истинного еврейства. (Удивлен ее молчанием.) Даже не спрашиваешь, чем заменят омовение?

Н а т а ш а. Ничем.

Ч и н о в н и к. Вознеслась. На такое никто не пойдет. Даже если тебе завтра повезет на самого доброго раввина.

Н а т а ш а. Я не приду завтра в раввинат. И послезавтра не приду. Зачем? И самому доброму я могу повторить только одно: «Ты лжешь, раввин!»

Ч и н о в н и к. Повторить? Кому ты уже сказала так?

Н а т а ш а. Не я. Так сказала смелая девушка, бесстрашная. С той поры полтора века прошло.

Ч и н о в н и к. К твоему счастью, мы не поступим с тобой так, как, наверно, поступили с той девушкой. При всем ее бесстрашии. (Гурвичу.) Ты нам поможешь переубедить Авиталь, правда?

Г у р в и ч. К несчастью, я переубедил ее дома. А сейчас…

Ч и н о в н и к. И сейчас переубедишь. Поэтому я поделюсь с тобой, каким образом помогут твоей приемной дочери.

Г у р в и ч (исступленно). Нет у меня приемной дочери! Родная у меня дочь! Родная!

Ч и н о в н и к. Ошибаешься. (Наташе.) Тебя на пять недель прикрепят к хасидской школе для девушек.

Г у р в и ч. Где готовят хасидских невест? Для здешних фанатиков?

Н а т а ш а. Почему ты меня так низко оценил, папа? Может быть, меня намечают на экспорт. Вывезут в Америку или, на крайний случай, в Бельгию. Как Циву. (Чиновнику.) Она жила во дворе Деборы Гройс.

Ч и н о в н и к (Гурвичу). Когда Авиталь признают еврейкой, любой еврей может взять ее в жены. (Наташе.) После хасидской школы снова придешь в раввинат…

Н а т а ш а. На экзамен?

Ч и н о в н и к. На беседу. Спокойную беседу. Если ты, конечно, постигнешь священные основы иудаизма и проникнешься…

Н а т а ш а. Не постигну. И не проникнусь. Я уеду отсюда!

Г у р в и ч. Наташа…

Ч и н о в н и к (Наташе). В какой же стране, думаешь, тебе будет легче?

Н а т а ш а. В той, которую мы покинули.

Ч и н о в н и к (хмыкает). Оказывается, в оценке Советского Союза ты расходишься с матерью.

Г у р в и ч (взволнованно). Наташа ничего не знала о том проклятом интервью на аэродроме.

Ч и н о в н и к. На фотографии вы все трое рядом: ты, жена, Авиталь. Жена что-то говорит репортерам, а вы с Авиталь улыбаетесь. Фотодокумент… (Недовольно.) Опять отвлек меня от дела.

Г у р в и ч (вздыхает). Какие там сейчас дела…

Ч и н о в н и к. А ты думал, твою дочь освободят от ритуала просто так? Нет, ей придется… (Выжидает.) Всего-навсего написать письмо. Только одно письмишко.

Н а т а ш а. Интересно, кому?

Ч и н о в н и к. Двоюродной сестре.

Н а т а ш а. Вот как! Сочинить лживое письмо в Белоруссию! О моей райской жизни.

Ч и н о в н и к. Тебя об этом не просят.

Н а т а ш а. Но вам ведь надо, чтобы мне завидовали.

Ч и н о в н и к. Твоим близким в Белоруссии и без твоих писем известно, что семья Гурвича в Израиле не прогадала.

Г у р в и ч. Кто написал такую чушь?

Ч и н о в н и к. Не ты. Твои непатриотичные письма умные люди задержали. Через какое-то время тебе, израильскому патриоту, самому будет стыдно читать эти ахи и охи. И ты сам поспешишь послать кому-нибудь вызов.

Н а т а ш а. Никогда! Ни за что!

Г у р в и ч. Успокойся, Наташенька. От тебя же не требуют, чтобы ты сейчас написала Рае.

Ч и н о в н и к. Конечно. (Наташе.) Хотя ты бывшая жительница Белоруссии, и мы имеем полное право потребовать…

Н а т а ш а. Да, я бывшая! Бывшая советская гражданка. Бывшая комсомолка. Бывшая студентка. Но пока еще не бывший человек! И не требуйте от меня нечеловеческих поступков!

Ч и н о в н и к. Не кричи. У меня и в мыслях не было никакой Белоруссии. Ты забыла свою вторую двоюродную сестру.

Н а т а ш а. О нет, не забыла! (Грустно.) В октябре Зина собиралась из Биробиджана к нам в гости.

Ч и н о в н и к. В прошлом году ты гостила у нее. (Выразительно.) В Еврейской автономной области.

Н а т а ш а (тоскливо). Доведется ли еще погостить там!

Г у р в и ч. Наташа… (Чиновнику.) О чем же письмо?

Ч и н о в н и к. Деловой вопрос. Понимаешь, Авиталь, за все годы нашей борьбы за алию никто из Биробиджана не переехал сюда, на родину отцов своих. Почему-то никто. На радость врагам нашим.

Н а т а ш а. Почему-то. Вам неясно — почему?

Ч и н о в н и к. Главное, ясно ли тебе, как ты должна написать.

Н а т а ш а. Вполне ясно. Потому и не напишу.

Г у р в и ч. И не требуйте от нее. Нас обманули, но мы не станем обманывать других.

Ч и н о в н и к (хмыкает). Обманули. Быстро ты здесь поумнел. Приехал, говорят, совсем другим.

Н а т а ш а. Вы же сами все делаете, чтобы с затуманенных глаз слетела пелена. (Читает из «Уриэля Акосты».) Запомните! «Спадает темная завеса, слепой прозрел, луч солнца видит он своими просветленными глазами».

Ч и н о в н и к. Опять повторяешь ту, бесстрашную.

Н а т а ш а. Нет. Того, кого она любила больше жизни. И кто заплатил смертью за свое прозрение… За то, что не подчинился фанатикам… таким, как те, кто послал вас сюда. Я повторила слова Уриэля Акосты. Слышали про него?

Ч и н о в н и к. Про кого я слышал, это известно кому надо. А ты завтра расскажешь кому надо, про кого ты слышала. И что от кого слышала… И…

Г у р в и ч. Но мы, видите ли, собираемся уезжать.

Ч и н о в н и к. Кто это — мы?

Г у р в и ч. Поймите, нам здесь трудно. Мы совершили ошибку. Зачем мы вам? Отпустите нас!.. Умо…

Ч и н о в н и к. Не надо столько слов. Можешь ехать.

Г у р в и ч (просиял). Наташа, слышишь? (Чиновнику.) Спасибо!

Ч и н о в н и к. Израиль обойдется без тебя и без твоей нервной жены. Убирайтесь вдвоем хоть завтра.

Г у р в и ч (опешил). Вдвоем?.. А… а дочка?

Ч и н о в н и к. Мы военнообязанными не занимаемся. (Наташе.) Пойди в военный мисрад, тебе объяснят.

Н а т а ш а. Скажут, что не выпустят?

Ч и н о в н и к. Возможно, придется отслужить в армии. Зачем загадывать? Бывает, солдатки влюбляются в офицеров и быстро возвращаются к маме и папе. Рожать… (Гурвичу.) Ничего страшного — офицеры у нас настоящие евреи. О таком зяте можно только мечтать. (Встает со стула.) Завтра вас ждут. Опаздывать не рекомендую. (В дверях.) Я не верю, Гурвич, что твоя дочь неисправима. Исправим. (Уходит.)

Н а т а ш а. Какая подлость! Меня не выпустят!

Г у р в и ч. Не волнуйся, Наташа, не этот тип решает.

Н а т а ш а. А кто?

Г у р в и ч. Не кто, а что. Деньги.

Н а т а ш а. Вот и надо спешить, ведь что ни день они записывают нам новые долги.

Г у р в и ч. Помимо долгов, нужны большие деньги.

Н а т а ш а. На дорогу?

Г у р в и ч. На взятку. На несколько взяток.

Н а т а ш а. Кому?

Г у р в и ч. Прежде всего кому-то из военного мисрада. Они должны дать тебе бумагу без штампа «военнообязанная».

Н а т а ш а (недоверчиво). Ты уверен, папа?

Г у р в и ч. Если б я так был уверен, что наша мама уже здорова. Помнишь Вигдорчиков из Закарпатья?

Н а т а ш а. Счастливцы. Им удалось отсюда вырваться.

Г у р в и ч. Сына тоже не выпускали. Но они за тройную цену купили туристские паспорта. Правда, им пришлось выложить за обратный самолет. (Вздыхает.) Нам о туристских визах надо забыть — это у Шлоймовица такие деньги найдутся.

Н а т а ш а. Ты знаешь Шлоймовица?

Г у р в и ч. Он меня не знает. Так на мебельной фабрике шутили, когда один бедняк у другого просил двести шекелей до получки. «У меня таких денег нет, но я точно знаю, что у Шлоймовица они найдутся…» Куда же ты с подушками — к Блуму или на улицу Алленби?

Н а т а ш а (о своем). И ты уверен, что деньги нас спасут?

Г у р в и ч. Так же уверен, как в том, что мы, доченька, их не добудем.

Н а т а ш а. Деньги будут. (Уходит за ширму.)

Г у р в и ч. Не фантазируй. Надеешься, за пух тебе заплатят как за золото?

Н а т а ш а. Надеюсь, папа, на себя. Только на себя.

Г у р в и ч. Что ты задумала?

Н а т а ш а. Скоро узнаешь, папа.

Г у р в и ч. Наташа, ты меня пугаешь.

Н а т а ш а. Не волнуйся, папа. (Выходит в платье, в котором выступала на студенческом вечере.) Все будет хорошо.

Г у р в и ч. А подушки?

Н а т а ш а. Володя Блум обойдется. (Красит у зеркала губы.)

Г у р в и ч (тревожно). Что ты задумала?

Н а т а ш а (берет сумочку). Папа, ты говорил, я пою песни сердцем…

Г у р в и ч. Леонид Утесов писал, что песни именно так нужно петь. Я дома любил слушать твой голосок, когда ты не знала, что я слушаю. А здесь ты ни разу не пела.

Н а т а ш а. Еще услышишь, папа. (Идет к двери.) До свидания.

Навстречу ей входит озабоченная  д е в у ш к а.

Д е в у ш к а. Меня зовут Дина. Вы — Гурвичи?

Г у р в и ч. Да, да.

Д и н а (недоброжелательно оглядев нарядную Наташу). Вы, кажется, спешите?

Н а т а ш а. А что?

Д и н а. В лечебнице «Бецалель» лежит моя сестра. Я прямо от нее.

Н а т а ш а (взметнулась). Маме хуже?!

Д и н а. Доктор Аронсон кричит: если вы завтра не заберете ее…

Н а т а ш а. Но мама очень больна! Он сам сказал.

Д и н а. А теперь кричит, что другим больным слишком шумно с ней.

Г у р в и ч. Мы же просили отдельную палату. Хоть каморку.

Д и н а. Не в шуме дело. Никто не гарантирует Аронсону оплату.

Г у р в и ч. Я могу дать подписку.

Н а т а ш а. Безработному не поверят, папа.

Д и н а. И затем он кричит, что вас неспроста уволили с мебельной фабрики.

Г у р в и ч. Что же делать?

Д и н а. Мы можем помочь вам.

Г у р в и ч. Достанете деньги?

Д и н а. Откуда?.. Вы завтра в лечебницу не приходите.

Н а т а ш а. Маму выбросят на улицу!

Д и н а. Не решатся — мы выставим пикет.

Г у р в и ч. Кто это — мы?

Д и н а. Комсомолки. Мы работаем недалеко от «Бецалеля». На кондитерской фабрике. И девушки из ночной смены будут завтра с утра пикетировать.

Г у р в и ч (обреченно). А послезавтра.? А потом?

Д и н а. Про вашу маму напечатает «Зо гадерех», газета коммунистов. (Грустно.) Хотя про такое уже печатали десятки раз.

Н а т а ш а. Мама! Мамочка… (Рыдая, падает на раскладушку.)

Г у р в и ч. Наташа… (Спешит к ней.) Успокойся, доченька. (А сам плачет.)

Д и н а. Вы, наверное, совсем недавно в Израиле. Кто здесь давно, те уже не плачут. (С трудом сдерживает слезы.)

З а т е м н е н и е.

ЭПИЛОГ

Столица одной из западных стран. По рекламе и вывескам нетрудно догадаться, что действие происходит в германоязычной стране. Поздний вечер. Ненастье. Мелькают огни рекламы, витрины освещены, но улица безлюдна. Только две озябшие  п р о с т и т у т к и — Молодая и Поблекшая ожидают клиентов вблизи освещенной витрины. Судя по выставленным товарам, это магазин медицинской аппаратуры. Поблекшая с помощью маленького транзистора развлекает себя танцевальной музыкой.

М о л о д а я. Осточертели твои танцы! К ним полагается теплый бар, мужчина с чековой книжкой и сочный бифштекс под пиво.

Поблекшая молча переключает транзистор на другую волну.

Г о л о с  д и к т о р а. «…На международном конгрессе педиатров, продолжающемся в зале городского «Глобаль-Хауза», наш корреспондент был свидетелем триумфа молодого советского ученого Марка Бурштейна. На вечернем пленарном заседании Бурштейн сделал сообщение об успешных клинических изысканиях в области лечения вирусного гриппа у детей дошкольного возраста. По общему мнению участников конгресса, метод, предложенный коллективом белорусских педиатров под руководством профессора Микулича, — это новое слово не только в педиатрии, но и вообще в…»

М о л о д а я. «Педи-атрия». Убей меня, не знаю, с чем ее кушают.

П о б л е к ш а я. Детских врачей называют педиатрами. Если бы моя мать в деревне могла потратиться на педиатра, моя Мими не умерла бы… в четыре года.

Г о л о с  д и к т о р а. «…Чтобы взять интервью у Бурштейна, наш корреспондент сумел попасть в автобус, отвозивший делегацию советских педиатров в отель «Континенталь». Но молодого ученого в автобусе не оказалось. Видимо, взволнованный шумными овациями коллег, Бурштейн решил, несмотря на непогоду, пойти в отель пешком. Мы надеемся все-таки взять у него интервью, и завтра в «Столичных известиях»…»

М о л о д а я. Интересно, сколько денег отвалят этому пе… педиатру. Не где-нибудь жрет и спит, а в «Континентале»!

Появляется робкая фигура скверно одетой девушки, в ней можно с трудом узнать  Н а т а ш у. Заметив проституток, она испуганно остановилась и побрела в обратном направлении.

Набить ей харю, или пусть Ганс проучит?

П о б л е к ш а я. Не тронь ее.

М о л о д а я. А какого черта она в чужую зону полезла!

П о б л е к ш а я. На прошлой неделе где-то за границей мать схоронила. И бежала с отцом сюда. А вчера отец свалился. Она сегодня в первый раз вышла…

М о л о д а я. Все мы когда-то в первый раз… (Кого-то заметив.) Погоди. (Принимает кокетливую позу.)

П о б л е к ш а я (тоскливо). Конечно, тебя позовет.

Появляется неторопливо идущий  М а р к. Заметив медицинскую аппаратуру в витрине, останавливается, с интересом рассматривает.

М о л о д а я (подходит вплотную к нему). Не провести ли нам вместе вечер?

М а р к (очень заинтересовался каким-то прибором в витрине). Оставьте меня в покое.

М о л о д а я. Такому красавцу будет скидка.

Возвращается  Н а т а ш а, глаза опущены.

П о б л е к ш а я. Ему нужна женщина солидная. (Марку.) Правда?

М а р к (делая запись в блокноте). Прошу вас, оставьте меня. (Закончив запись, отходит от витрины. Заметил Наташу. Не верит глазам.)

М о л о д а я (заметив, как он смотрит на Наташу). Неужели эта соплячка лучше меня!

Наташа, подняв глаза, увидела мужчину. Робко двинулась навстречу.

Н а т а ш а (узнав Марка). Нет… Нет! (Убегает.)

М а р к. Наташа!.. (Бросается вслед.) Наталочка!

М о л о д а я (смотрит вслед Марку). Не догонит.

П о б л е к ш а я. Все равно найдет ее. Найдет.

Конец

ПЕРВОЦВЕТ

(ГРУЗ ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ)

Драма в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

С и м а, ткачиха, 21 год.

Б а д а н и н а  А н н а  Н и к и ф о р о в н а, учительница, член ревкома, 29 лет.

О л ь г а  К о р н е е в а, ткачиха, 32 года.

С а н ь к а, из семьи ткачей, 17 лет.

Л у к ь я н о в н а, ткачиха, 43 года.

К о с т я, 18 лет.

Ч е к и с т.

Ч е к и с т к а.

В а с и л и й  Р у ч ь е в, матрос, 25 лет.

Г а в р ю ш о в  И п а т  В а р ф о л о м е е в и ч, муж Симы, 46 лет.

А р ц е у л о в, около 50 лет.

Действие происходит в ноябре 1918 года в текстильном поселке близ Иваново-Вознесенска.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ПЕРВЫЙ ЭПИЗОД

Ноябрьский вечер. Перрон маленькой железнодорожной станции. Шум медленно и натужно отходящего поезда смешивается с удаляющейся музыкой: маломощный духовой оркестрик играет маршеобразную мелодию песни «Смело, товарищи, в ногу…». Вслед поезду машут платками  Б а д а н и н а, О л ь г а, Л у к ь я н о в н а, С а н ь к а. Баданина в стареньком летнем пальто и шерстяной шали, из-под которой выбиваются золотистые кудри. Ольга и Лукьяновна в дешевых полупальто и темных платках. Многолетняя работа на фабрике и житье впроголодь избороздили лица Ольги и Лукьяновны преждевременными морщинами. Санька в потертой кожаной куртке, коротко подстрижена. Она машет вслед поезду красной косынкой.

Неожиданно к ней подбегает спрыгнувший с поезда долговязый  К о с т я  в полувоенной одежде, с огромным красным бантом на фуражке, через плечо — винтовка. Санька бросается ему навстречу. Но, когда Костя пытается ее поцеловать, Санька отталкивает его.

С а н ь к а. Какие в такой текущий момент поцелуи!

К о с т я (Баданиной, жалобно). Товарищ предревкома…

Б а д а н и н а. От эшелона отстанешь. (Саньке.) Скорей!

О л ь г а. Санька! Целуй, дура!

С а н ь к а. Ну, если ревком не против… (Обнимает и целует Костю.)

К о с т я (с трудом вырвавшись из ее объятий, просиял). Пиши, Санечка!

С а н ь к а (сурово). Постольку, поскольку я теперь…

К о с т я (на бегу). Пиши! (Его уже не видно.) Пиши, Саня!

О л ь г а (подталкивает Саньку). Отвечай, не выламывайся!

С а н ь к а (ее прорвало). Костенька, милый… (С прежней суровостью.) Посмей только не писать!

Женщины напряженно глядят вслед Косте.

О л ь г а (облегченно). Вскочил.

Б а д а н и н а (заметив, как Санька украдкой смахнула слезу). Любит он тебя.

С а н ь к а (нарочно беспечно). Ему Деникина надо бить, а не меня любить.

О л ь г а. А бант, шалопутка, кто ему подарил?

С а н ь к а. Блузка чересчур длинная была. (Вместе с остальными женщинами машет косынкой вслед поезду, пока не стихает перестук вагонных колес и духовой оркестр.)

Л у к ь я н о в н а (слезы в голосе). Проснутся утречком малята мои: где папаня?

С а н ь к а. Разъясните им текущий момент.

Л у к ь я н о в н а. Им, девка, твой текущий момент — что на попке чирей. Им хлебушка подавай. (Плачет.) Отца у них забрали.

О л ь г а (гневно). Забрали?!

Б а д а н и н а (мягко). Ваш муж, Мария Лукьяновна, добровольно записался в полк ткачей.

О л ь г а. Не один твой! Сорок два мужика.

С а н ь к а. И многие тоже непартийные.

Л у к ь я н о в н а. Непартийные, непартийные! Симки Гаврюшовой муженек небось и не почухался.

Б а д а н и н а. Симиного мужа и не взяли бы в рабочий полк.

С а н ь к а (горячо). Хозяйского холуя? Приказчика упраздненного?

Л у к ь я н о в н а. А Симка не внакладе. На холодке помитингует, а домой воротится, в постельке тепленькой к муженьку под бочок привалится. (Зло.) Сознательная, а не пришла наших проводить.

Б а д а н и н а. Сима Гаврюшова ночью выйдет на охрану фабрики. Старшей по караулу. Поспать ей надо.

О л ь г а. Не время, Лукьяновна, свары заводить. И без того не густо у нас мужчинского сословия было, а нынче городок начисто бабьим стал.

С а н ь к а. Хотите, чтобы Анна Никифоровна не хуже товарища Савельева в ревкоме функционировала, твердо стойте, товарищи женщины, на платформе Советской власти.

О л ь г а. Ладно, ты хоть не учи.

Б а д а н и н а. А без вас всех ревком действительно не справится. Фабрику надо готовить к пуску. В конце концов хлопок нам пришлют.

О л ь г а. Бязь наша сейчас на вес золота.

Л у к ь я н о в н а (вздыхает). Ткацким краем слывем, а я Семена без запаски исподнего на Деникина отпустила. Дожили!

О л ь г а. Эх, кабы нам хлопок. Всю бязь на фронт бы послали.

Б а д а н и н а. Ну, товарищи, нам с Саней в ревком пора. (Ольге.) К утру подсчитайте, Ольга Васильевна, запасы муки. Возможно, детям по восьмушке фунта прибавим.

О л ь г а. Какая там мучица! Может, хоть отрубей выкроим.

Б а д а н и н а. А вы, Марья Лукьяновна, домой. Вдруг детишки проснутся.

Л у к ь я н о в н а (вспыхнула). Не по-председательски рассуждаешь, Анна Никифоровна! Шалопутку в ревком, а меня на печку?!

С а н ь к а. Я курьер революционного комитета! А постольку, поскольку мужчины на фронт ушли, буду еще секретную почту хранить. Так что вы…

Л у к ь я н о в н а. Так что я, девка, тоже желаю пользу ревкому приносить.

О л ь г а. Молодцом, Лукьяновна! Записывайся фабрику караулить.

Л у к ь я н о в н а (Баданиной). Согласная на караул.

Б а д а н и н а (Саньке). Сколько у Симы человек в смене?

С а н ь к а. Недостает одной бабы… трудящейся женщины.

Л у к ь я н о в н а. Записывай. Раз такое дело, и к приказчиковои женке под начало пойду. (Баданиной.) Вы столько с Симкой возились, что она теперь в грамоте любого дьячка осилит. В интеллигентные прется.

О л ь г а (заметив, как помрачнела Баданина). Ты, Лукьяновна, с чужого голоса не пой. За-ради чего твой Семен сейчас в военной теплушке трясется? И того за-ради, чтобы твоя дочка, когда в лета войдет, после смены к фортепианам не хуже интеллигентной присела и не хуже хозяйской гувернантки красивую музыку сыграла.

С а н ь к а (наступает на Лукьяновну). Ради нас многие интеллигентные, может, на каторге гнили.

Л у к ь я н о в н а (тихо). Простите меня, дуру, Анна Никифоровна.

Б а д а н и н а. Не за что мне прощать вас. (Кладет руку ей на плечо.) А вот у Симы Гаврюшовой еще придется вам прощения просить…

Неподалеку вспыхнуло зарево. Ольга заметила это.

О л ь г а. Горит! Ой, подожгли!

Б а д а н и н а. Опять фабрику?

О л ь г а. Нет, где-то подле мучного склада!

Л у к ь я н о в н а. Без хлеба малят, гады, оставят!

Б а д а н и н а. Скорее, все туда. (Побежала.)

За ней Ольга и Лукьяновна.

С а н ь к а (на бегу). Говорила я, буржуйских элементов надо чекистам отдать!

Зарево становится более угрожающим.

Тревожная музыка.

З а т е м н е н и е.

ВТОРОЙ ЭПИЗОД

Комната в небольшом домике, где живут Гаврюшовы — Ипат Варфоломеевич и его жена Серафима (Сима). Массивный комод, большой буфет, еще более огромный платяной шкаф и неуклюжий диван совершенно задавили комнату и ее обитателей. За пологом — кровать. В углу божница. Теплится лампадка. Посреди стены большая свадебная фотография: важный, надутый Гаврюшов и растерянная, похожая на наказанную девочку Сима. Среди такой обстановки выделяется вырезанный из газеты портрет Ленина на стене в самодельной рамочке, украшенной небольшой красной лентой. Он кажется вызовом этой комнате, где все дышит мещанской затхлостью.

На  С и м е  темная грубошерстная юбка, ситцевая кофточка и красная косынка. И п а т  В а р ф о л о м е е в и ч  Г а в р ю ш о в  одет скромно, но часы на цепочке в жилетном кармане и добротные для той поры сапоги говорят о достатке.

Тускло светит керосиновая лампа. Ссора Симы и Гаврюшова достигла высокого накала.

С и м а (ее красивое лицо искажено гневом). Отдай обутки! Гляди, комод взломаю! (В одних чулках подбегает к комоду и пытается открыть ящик.)

Г а в р ю ш о в (насмешливо). Такой замок всем твоим красным подружкам не под силу.

С и м а. Отомкни!

Г а в р ю ш о в. Не шебаршись — без тебя на бабском собрании есть кому посулы выкрикивать. А на посуле, что на стуле, далеко не уедешь.

С и м а. Я должна была проводить наших на фронт!

Г а в р ю ш о в. Должна? Кому? Лучше уж бельишко мужу полатай.

С и м а (безуспешно возится с замком). Слесаря кликну.

Г а в р ю ш о в. А я милицию, рабочую и крестьянскую, вызову. Взлом трудового имущества среди бела дня!

С и м а. Ладно. Босая пойду. (Набрасывает на плечи пальто и идет к двери.)

Г а в р ю ш о в (преграждает ей путь). Очумела, Симка? Ноябрь на дворе, слякоть, снег с дождем. Горячку схватить хочешь?

С и м а. Пусти!

Г а в р ю ш о в. Не пущу! Хотя Советская власть не торгует сапогами и штиблетами, а народ все едино приспособился: кто в заплатанных сапожках на митинге шествует, кто веревочные подошвы пристроил, чтобы плакаты на манифестациях носить. А ты в одних чулочках пойдешь? Срам!

С и м а (отходит от двери к столику с зеркалом, садится). Попомнишь, Ипат Варфоломеевич, издевку свою… (В бессилии опускает голову в руки.)

Г а в р ю ш о в (кричит). Не грозись! (После паузы подходит к ней.) Сима… Я ведь любя… Боязно мне за тебя. Нам с тобой брать по декрету, а жить по секрету. А ты у всех на виду и на слуху. Вдруг повернется все назад… Сима, никого нет у меня дороже… (Пытается обнять ее, она отбрасывает его руки.) Не лежит у тебя сердце ко мне, а ничего с собой поделать не могу — присох к тебе… Серафима, голубонька… Выслушай без злобы на меня. Ты мне богом данная жена…

С и м а (глухо). Не богом данная, а мачехой проданная. Ее-то не обидел. Сколько ее дочерям обнов справил?

Г а в р ю ш о в. Запамятовал, что бога отменили. Но власть-то может вернуться? Законная. От веков стоявшая. И ежели произойдет ее восстановление и хозяева фабрику пустят, кому придется ответ за тебя держать? Мне, супругу, с коим обвенчана ты в церкви божьей.

С и м а. Пьяный поп нас за десятку окрутил. А ведь знал, ирод, что силком меня в церковь приволокли.

Г а в р ю ш о в. Признаёшь ли ты святую церковь аль не признаёшь, а с тебя все едино спросят: почему вы, Серафима Григорьевна Гаврюшова, написали слезами вашими окропленное письмо сочувствия и преданности председателю богопротивной Советской власти Ульянову-Ленину, когда пуля поразила его на рабочем митинге?

С и м а. А ты перед старым режимом чист: первое мое письмо в клочья изорвал. Второе тайком послала.

Г а в р ю ш о в (оглянувшись на окно). Симочка! Коли жандармы проклятые снова хоть на день заявятся, сразу же тебя, ироды, схватят! В городке каждая собака знает, что ты самая грамотная из баб… (Сокрушенно.) На свою голову дозволил я тебе обучаться у Анны Никифоровны. Погордиться перед людьми захотелось: глядите, черви, жена моя не только самая красивая, но и самая образованная! А господь бог меня за гордыню и припечатал: оказалась Баданина расподлюгой из подлюг!

С и м а. Не можешь так про нее! Не смеешь!

Г а в р ю ш о в. Подлюга и есть! Ежели ты учительница, обучай народ письму и счету, а она… (Саркастически.) Она-то с красными первая деру даст, а тебя спросят, почему в закутке своем водрузила портрет из противозаконной газетки «Правда»? Найдутся добрые люди, донесут, что якшалась ты со всякими, не к ночи будь сказано, ревкомовцами, краскомами и стрижеными чекистками. И вместе с ними тебя спросят: а ну, ответствуй, почему фабрика стоит, почему ткачи-горемыки ходят безработными?

С и м а. Про фабрику-то уж молчал бы! Кто снял приводные ремни со станков? Кто тайком хлопок вывез со складов?

Г а в р ю ш о в (яростно). А ты видела кто?

Сима молчит.

Кто видел?

С и м а. Кабы видел кто, заставили бы вернуть. Но люди понимают, кому выгодно, что фабрика стоит.

Г а в р ю ш о в. Никого не поймали комиссары за руку. (Понизив голос.) А коли я… такому делу и помог бы по воле хозяйской… то ежели прикончат комиссародержавие и возвернутся законные владельцы фабрики, то мне только большая благодарность вышла бы. И тебе заодно уж прощение за дружбу с комиссарами.

С и м а (насмешливо). Надеждой тешишься, что вернутся хозяева?

Г а в р ю ш о в. Эх, Сима… Кабы моя воля, пропади они пропадом. Я человек от корня трудящий, мастеровой, мне Советская власть ближе. Да нету прочности в ней. Пролетарии, говорят, скоро пролетят!

С и м а. Кто говорит?

Г а в р ю ш о в. Люди. Потому и за тебя боюсь, голубонька. Нерадиво, видать, ты газетку читаешь. Только и печатает: Антанта прет со всех концов! «Пролетарии всех стран», а все страны против нас. В Мурманске американцы да англичане хозяйствуют! Германцы начхали на Брестский мир, и Украина да Белоруссия, да еще Придонье — тю-тю!

С и м а (искренне поражена). Радуешься, что война кругом?

Г а в р ю ш о в. От моей радости или печали ничего произойти не может. А вот Ленин самолично напечатал, что наша страна теперича военный лагерь. А население-не способно долго в военном лагере пребывать, ему при законной гражданской власти проживать положено.

С и м а. А что Красная Армия все крепче врагов лупит — этого ты в «Правде» не читал?

Г а в р ю ш о в. Агитация.

С и м а (взволнованно). А что беляков из Симбирска до Самары взашей погнали — тоже агитация?

Г а в р ю ш о в. Нынче город у красных, завтра, бывает, у белых.

С и м а. С красными народу все боле и боле! Из Иванова и Шуи одних только ткачей Фрунзе Михаил Васильевич вторую дивизию отправил. Наш городок даром что крохотный, а сегодня вторую колонну на фронт отправляет. А первая прямо с манифестации пошла. Когда справляли, помнишь, первую годовщину Советов.

Г а в р ю ш о в. А вдруг она и последней будет? С красным бантом на манифестации вышагивать каждый мастер. И «Варшавянку» горланить. А имеются у ваших батальонов офицеры? Или твои комиссарши командуют? Грош цена таким батальонам!

С и м а (решительно). Будет! Меня ждут. Мой черед в караул идти.

Г а в р ю ш о в. Мертвую фабрику сторожить? Кому она такая сдалась!

С и м а. Нам. Больше ни одного винтика вынести не дадим… А пустить фабрику — пустят!

Г а в р ю ш о в (насмешливо). Ты?

С и м а. Мы. (Услыхав бой настенных часов.) Да что я тут разговорилась с тобой! По твоей прихоти в караул опоздать? Нет! (Встает со стула.) В последний раз спрашиваю: отдашь обутки?

Г а в р ю ш о в (издевательски). А коли нет? Пойдешь в Чеку на мужа доносить?

С и м а (твердо). Пойду защиты искать.

Г а в р ю ш о в. Вот как запела! (Загородил дорогу Симе.) Симочка, не надо… (Двинулся к ней.) Да я тебя, змея подколодная, своими руками…

С и м а (тихо). Прочь. (Идет к двери.) И в чулках добегу.

Он загораживает ей дорогу, она отталкивает его.

Стук в окно.

Г а в р ю ш о в (испуганно). Не шуми!

С и м а (обрадованно). За мной пришли! (Хочет подбежать к окну.)

Г а в р ю ш о в (преграждает ей путь). Стой! Сам с учителькой поговорю. Чего она тебя за собой в петлю тянет?

Стук повторяется.

Ишь какая нахальная!

С и м а. Санька, должно.

Г а в р ю ш о в. Тоже подружку выискала: малолетка сопливая, да еще дочь государственного каторжанина…

С и м а. Совсем стыд потерял. С отцом Саньки, люди помнят, на сходки да на маевки ходил, а как его забрали, так и…

Стук повторяется более настойчиво.

Г а в р ю ш о в (угрожающе). Вот я сейчас маевки ей, гниде, покажу! (Подходит к окну, кричит.) Ты чего там на ночь глядя расстучалась? Клуб тебе здесь, что ли!

М у ж с к о й  г о л о с. Заснул уже с молодой женой, что ли? Открывай!

С и м а. Дружок твой новый, Арцеулов. Зачастил что-то.

Г а в р ю ш о в. Помалкивай. (В окно.) Сей момент, Павел Игнатьевич! (Симе.) Ежели ты хоть словечко…

С и м а. Ладно, не из пужливых! (Оживилась.) Вовремя черт принес его… (Садится так, что сразу в глаза бросаются необутые ноги.)

Входит  А р ц е у л о в. Его сгорбленность, медленная походка и палка совсем не вяжутся со свежим лицом и острым взглядом. Вслед за ним возвращается  Г а в р ю ш о в, сразу утративший свою заносчивость.

А р ц е у л о в. Вечер добрый, Серафима Григорьевна!

С и м а (сухо). Здравствуйте.

А р ц е у л о в (заметив ее необутые ноги). Уже ко сну готовились?

С и м а. Мне нужно уйти… по делу, а Ипат Варфоломеевич…

Г а в р ю ш о в. Молчи уж! Мало ли что меж законными супругами…

С и м а. А законный супруг мой обутки — под замок, господин Арцеулов.

А р ц е у л о в. Сейчас, драгоценная, господа в Черном море рыбам на корм идут. (Гаврюшову.) Вы что ж это, милейший, не признаете свободы слова и убеждений? Как можно так?

Г а в р ю ш о в (не ожидал такого поворота). Мало ли что баба наговорит!

А р ц е у л о в. Не смею вам указывать, милейший, но на вашем месте я на колени встал бы перед женой и собственноручно надел бы туфельки на ее прекрасные ножки. Как Сандрильоне…

С и м а (рассеянно). Чего-чего? (Ее внимание поглощено мужем, вынимающим из кармана ключи.)

А р ц е у л о в. О, я с превеликим удовольствием расскажу вам о прекрасной Сандрильоне…

С и м а (пока муж спешит к комоду с ключом, вызывающе). Расскажите лучше, а вы дозволили бы своей… Сандрильоне на собрания ходить?

А р ц е у л о в. Почему же нет?

С и м а (надевая старые сапожки, которые бросил ей муж). А потому, господин Арцеулов, что вы служили, говорят, в полиции не то в Костроме, не то…

Г а в р ю ш о в. Все твои новые подружки мелют!

А р ц е у л о в. Не без причин мелют… (Смиренно.) Служил, Серафима Григорьевна. Но кем? Старшим помощником младшего писаря. И по инвалидности еще перед переворотом ушел. А поелику теперь я человек плотью немощный, счел за благо остаться на жительство в вашем богоспасаемом поселке. Моя компания нынче — одни пчелы.

С и м а. Слыхала.

А р ц е у л о в. И приглашаю вас, когда пожелаете, за медком. Отменный у меня, несмотря на всеобщую разруху.

С и м а (надев сапожки). Обойдемся, господин Арцеулов. (Встает со стула.) Не обессудьте, должна идти.

А р ц е у л о в (приветливо). Крайне сожалею. А еще больше сожалею, что по инвалидности своей не могу посещать собрания и манифестации…

Но Сима уже ушла. И Арцеулов мгновенно преображается. Швырнул палку на диван, распрямляет спину.

Г а в р ю ш о в. Прошу прощения за бабу…

А р ц е у л о в (оглянувшись). Баба — вы! И полнейший идиот!.. На сколько вы старше Симы? Вдвое? Или больше?

Г а в р ю ш о в (нехотя). При совершении таинства брака…

А р ц е у л о в. К чертовой бабушке таинство! (Садится.) Еще когда я брал тебя в филеры охранного отделения… Кажется, в девятьсот двенадцатом?..

Г а в р ю ш о в (тихо, оглядываясь). В тринадцатом, ваше высокобла… Павел Игнатьевич..

А р ц е у л о в. Я и тогда был невысокого мнения о твоей сообразительности. (Сокрушенно.) Не ускользни Фрунзе у тебя из-под самого носа, когда он шуйских ткачей в Москву повел, не сидеть бы ему сейчас красным военным губернатором в Ярославле… Но, видать, ты остался болваном. Затеял политическую борьбу с молодой женой!

Г а в р ю ш о в. А коли в моем доме этот портрет! И богом данная жена…

А р ц е у л о в. «Богом данная»! Сумел купить у нищей семьи красотку, молодую и неглупую… Кстати, за наши деньги…

Г а в р ю ш о в. Нельзя такое мужу говорить…

А р ц е у л о в. Ерунда. Все можно. Уразумей, ей доверяют товарищи партийцы. Так сообрази же, черт возьми, какую выгоду можно из этого извлечь! Да через твою Серафиму мы такое каждый день можем узнавать, чего ты за год не дознаешься! А он запирает ее дома! Тебе, дуралей, прикинуться бы сочувствующим, слезу пустить. «Хочется искупить свою вину. Я, как сами знаете, будучи хозяйским приказчиком, штрафовал ткачей». А ты…

Г а в р ю ш о в. Недодумал, ваше… Павел Игнатьевич. Я теперича с ней не кнутиком, а пряничком.

А р ц е у л о в. Стоп, стоп? Заставь дурака богу молиться… Теперь уж не сразу меняй курс. Она у тебя бабенка дошлая, сразу сообразит, кто тебя надоумил.

Г а в р ю ш о в. Не извольте беспокоиться…

А р ц е у л о в. Изволю беспокоиться. Потому и решился сюда прийти. Тебе известно, что местный ревком хочет пустить фабрику?

Г а в р ю ш о в (хихикает). Одного хотения маловато. Хлопка — ни фунтика, нефти — ни ведрышка, уголька — ни кусочка. Приводные ремни как следует спрятаны. А новые где возьмут? Из Германии не выпишут…

А р ц е у л о в. И все-таки не зевай. Кому еще известно, где хлопок?

Г а в р ю ш о в. Окромя меня еще мастер Брусничкин знал, да по причине сыпняка преставился, царство ему небесное! А управляющего в Ярославле кокнули за мятеж.

А р ц е у л о в. Найдут хлопок — и тебя не задумываясь кокнут.

Г а в р ю ш о в. Бог не выдаст, свинья не съест, Павел Игнатьевич. А вот про бязь еще и начальнику станции ведомо.

А р ц е у л о в. Что за бязь?

Г а в р ю ш о в. Бельевая. Шестьдесят две тысячи аршин, тютелька в тютельку. По накладным оный товар еще прошлой осенью в Питер отправили. Так в поселке и думают. Но поначалу воинский эшелон помешал, затем — санитарный, а потом мы вагончики — на запасную путь. И потихоньку в старых пакгаузах меж рельсов ржавых тюки понатыкали. И железными бочками припечатали.

А р ц е у л о в. Ну, начальник станции из эсеров, он будет молчать. А твоя красавица не догадывается?

Г а в р ю ш о в. Симка? Боже упаси!.. (Озабоченно.) Вот с топливом они выкрутиться могут.

А р ц е у л о в. Не должны.

Г а в р ю ш о в (развел руками). Техник, из ихних, предложил на дровишки котлы переделать…

А р ц е у л о в. Мы его самого в котел. Вместо дровишек.

Г а в р ю ш о в. А текстильные комиссарши уже кинули клич по волостям: «Товарищи комбеды, пособите безработному пролетариату лесом!» Учителька Никифоровна уже в шести деревнях побывала.

А р ц е у л о в. И сюда, заноза, нос сует…

Г а в р ю ш о в. Сумела голодранцев сагитировать: кое-где уже лес грузят.

А р ц е у л о в. Но хлопка лес им никак не заменит. А Туркестан отрезан начисто, там англичане.

Г а в р ю ш о в (испытывая уверенность Арцеулова). Имеет ревком надежду и на хлопок.

А р ц е у л о в (строго). Даже если их засыплют хлопком, фабрика должна стоять. Отвечаешь за это ты.

Г а в р ю ш о в. Однако…

А р ц е у л о в. Я сказал — ты. Красноармейцы без белья останутся. А нам вошь поможет.

Г а в р ю ш о в (улыбается). Вошь — сила. Самой Антанты посильнее.

А р ц е у л о в. Разруха сильнее будет. И нужно нам всего еще несколько месяцев. Сейчас дела пойдут по-иному. Провозглашен верховный правитель России.

Гаврюшов почтительно вытянулся.

Свиты его величества адмирал Колчак. Его поддерживают все союзники.

Г а в р ю ш о в. Вся, стало быть, Антанта?

А р ц е у л о в. Велика важность, Антанта! (Внушительно.) Америка. Она может половину Антанты со всеми потрохами купить и перепродать. Американцы дают нам оружие и деньги, деньги, деньги!

Г а в р ю ш о в. Деньги — всему голова, коли настоящую цену имеют.

А р ц е у л о в. Ходи уверенней по земле, Гаврюшов. Американские войска наводят порядок в Приморье. А главное, расположились вдоль Сибирской железной дороги.

Г а в р ю ш о в. Выходит, рукой подать до Колчака.

А р ц е у л о в. В том-то и штука! Словом, Варфоломеич, дешевиться нечего: то, что мы здесь, у ткачей, замышляем, одобряет генеральное консульство Соединенных Штатов.

Г а в р ю ш о в. А Соединенные при чем?

А р ц е у л о в. Тупица! Они, то есть Америка, и они с нами.

Г а в р ю ш о в. Слава те господи!

А р ц е у л о в. От господа слава не уйдет, а вот нам, грешным, сейчас зевать не следует. (Тихо, но выразительно.) Нужно помаленьку-полегоньку время от времени делать комиссарам кровопускание. Чтоб народ не забывался. Понял?

Г а в р ю ш о в. Не совсем, ваше вы… Павел Игнатьевич.

А р ц е у л о в. Поглупел ты, Варфоломеич, подле молодой жены. Что ж, раз ты таким женолюбом стал, мы тебе комиссарш препоручим. Которая здесь верховодит?

Г а в р ю ш о в (оживился). Да все она, учителька! Главная заводила. Она и Симку мою с пути сбила, воззвания Ульянова-Ленина ей приносит. Науськивает ткачих по деревням шастать и мужиков агитировать, чтобы хлебушка поболе пролетариям давали.

А р ц е у л о в. Хлеб?! Вот оно что?.. Означенную учительницу ты должен… (Жест — убрать!)

Г а в р ю ш о в (кротко улыбается). Такими делами я сроду не занимался…

А р ц е у л о в. Займешься.

Г а в р ю ш о в (качает головой). Выследить, отрапортовать, свидетельствовать — это мы с полным удовольствием, а…

А р ц е у л о в (сдерживая ярость). Меня не интересует, что именно доставляет тебе удовольствие. Учительница должна исчезнуть!

Г а в р ю ш о в (хмыкает). А меня в Чеку — и к стенке? Дураков нет. (Нагловато.) Может, Чека еще над верховным правителем верх возьмет?

А р ц е у л о в (помолчав). Но до этого Чека получит сообщение, что муж сочувствующей партийцам Серафимы Гаврюшовой и филер охранного отделения по кличке Дятел — одно и то же лицо.

Гаврюшов съежился.

И что означенный Дятел ежемесячно получал за свои труды…

Г а в р ю ш о в (покорно). Как же я ее, окаянную, уберу?

А р ц е у л о в. По-разному можно. Пусть, допустим, пойдут слухи, что твоя благоверная ее приревновала и…

Г а в р ю ш о в (вскинулся). Серафиму не троньте! Не дам!

А р ц е у л о в (угрожающе). Ты на кого кричишь?

Г а в р ю ш о в (его занесло). На вас! Доносите на меня в Чеку, в ревком, куда хотите! На тот свет пойду, вас прихвачу с собой, только про Серафиму, ваше бывшее высокоблагородие, забудьте. Поняли?

А р ц е у л о в. Чудак человек, про Серафиму Григорьевну я пошутил. Пошутил. (С прежней твердостью.) А насчет учительницы не шучу. Она должна исчезнуть.

Г а в р ю ш о в (оживился). Ох, кабы ее, окаянную, кокнули!

А р ц е у л о в. Лучше без пули. Колун у тебя в хозяйстве найдется?

Г а в р ю ш о в. У меня?! (Крестится.) Господи, спаси и помилуй!

А р ц е у л о в (презрительно). Испугался?

Г а в р ю ш о в. Мокрое дело.

А р ц е у л о в. Сейчас не до церемоний. (Выразительно.) Они с Дятлом тоже церемониться не станут.

Г а в р ю ш о в (пристально глядит на него). Колун-то — улика хуже пули.

А р ц е у л о в. Разбираться стал… Где она живет?

Г а в р ю ш о в. На Заречной, у глухой вдовицы.

А р ц е у л о в (заинтересовался). За мостом?

Г а в р ю ш о в. Так точно.

А р ц е у л о в. А жену твою часто навещает?

Г а в р ю ш о в. Что ни вечер повадилась, проклятая! Баб учит.

А р ц е у л о в. Ликбез на дому?

Г а в р ю ш о в. Какой там ликбез! Моя уже сама Саньку оликбезивает. Политике их Баданина обучает. Политике. Про призрака, слышал, разъясняет.

А р ц е у л о в. Призрака?

Г а в р ю ш о в. Что по Европе бродит. Сдается мне, это есть писатель. Максим Горький.

А р ц е у л о в. Значит, сеятельница. (Поясняет.) Из тех, что сеют разумное, доброе, вечное… Представляешь, попалась бы она мне в прошлом году?

Г а в р ю ш о в (осклабясь). Представляю.

А р ц е у л о в. Отчего же они здесь, у тебя, собираются? В хозяйском особняке им места мало?

Г а в р ю ш о в. Реквизировать реквизировали, а топить нечем. А у меня, слава богу, дровишки припасены. Тепло. Вот здесь и репетируют.

А р ц е у л о в (недоверчиво). Что еще за репетиции?

Г а в р ю ш о в. На рождество представлять будут. Думают, народ не в церковь, а на их театр побежит. Сначала Баданина доклад отчубучит, а затем моя Симка будет главную княгиню представлять.

А р ц е у л о в. Из грязи в князи?

Г а в р ю ш о в. Княгиня-то революционная, чуть не большевичка. Муженька на каторгу, а она за ним.

Стучат в дверь. Арцеулов тревожно взглянул на Гаврюшова.

Г а в р ю ш о в. Может, начальник станции?

А р ц е у л о в. Погоди. (Уходит за полог.)

Гаврюшов уходит в сени и возвращается с  Л у к ь я н о в н о й.

Г а в р ю ш о в. Вот уж кого не ждал.

Л у к ь я н о в н а. К Симке я.

Г а в р ю ш о в. Жену мою звать Серафимой. А по отчеству Григорьевной.

Л у к ь я н о в н а. Хоть Анна Никифоровна мне ее в начальницы определила, а по отчеству Симку величать не буду.

Г а в р ю ш о в. Когда ж это моя жинка в начальницы выскочила?

Л у к ь я н о в н а. Спит еще, что ли?

Г а в р ю ш о в. Ушла.

Л у к ь я н о в н а. Уже? Ну и я туда побегу.

Г а в р ю ш о в. Куда?

Л у к ь я н о в н а (недоверчиво). Не сказалась?

Г а в р ю ш о в. Нет.

Л у к ь я н о в н а. Поумнела, выходит. (Быстро уходит.)

Из-за полога выходит  А р ц е у л о в.

Г а в р ю ш о в. Слыхали?

Арцеулов кивает.

А ведь из смирненьких была. За версту кланялась.

А р ц е у л о в. Вот что, Дятел. Баданину надо немедленно… (Жест.) Через две недели будет поздно. (Не дает Гаврюшову спросить.) Для тебя. Сима успеет тебя бросить. (Берет палку, хочет уйти.)

Г а в р ю ш о в (удерживает его). Бросить? Меня? Мужа?

А р ц е у л о в (издевательски). Классового врага. Баданина сделала из нее идейную.

Г а в р ю ш о в (растерянно). Какая там идейная… Я ей шубу справлю… Все оборвышами ходят, а моя новую шубу наденет… Только ради Симы тогда к вам прибился… Приданое какое справил…

А р ц е у л о в. Дурак! Они, когда становятся идейными, не то что приданое, мужа к чертовой матери отшвырнут. Как паршивого щенка.

Гаврюшов оторопело молчит.

Ясно? (Идет к двери.) Поздно засиживаются?

Г а в р ю ш о в. До самой ночи. Неспроста моя Сима теперь…

А р ц е у л о в. Хватит о Симе тарахтеть, о деле думай! (Тихо.) Уйдет отсюда учительница поздней ночью, а ты ее, как галантный кавалер, на мосту повстречай…

Гаврюшов испуганно заерзал.

Никаких улик. (Напевает.) «Эх, я страдала, страданула, с моста в воду сиганула…» Любезно помоги ей в воду сигануть.

Г а в р ю ш о в. А как самому — сухим из воды?..

А р ц е у л о в. Все. (Встает.) Значит, недельки через две в уездной газете «Красный текстильщик» мы увидим черную рамочку, а в ней… «Анна Никифоровна Баданина…»

Г а в р ю ш о в (идет за ним). Прощения прошу… что давеча расшумелся. Но за Симу… я…

А р ц е у л о в (благожелательно). Не удивляюсь: цветы запоздалые…

Г а в р ю ш о в. Насчет цветов мы не обучены. А что присох к ней — это верно.

А р ц е у л о в. Значит, не перечь женушке, Варфоломеич, ее лелеять нужно, угождать ей, красавице… Не провожай. (Уходит.)

Г а в р ю ш о в (яростно). Идейная? (Стучит кулаком по столу.) Врешь, сволочуга жандармская! Не возьмет верх партийная Баданина! Не выйдет! Не отдам им жену, не отдам!

З а т е м н е н и е.

ТРЕТИЙ ЭПИЗОД

Поздний вечер. Уличный фонарь над скамейкой с полуразобранной спинкой не горит. Из ревкома возвращаются  С и м а  и  А н н а  Н и к и ф о р о в н а  Б а д а н и н а.

Б а д а н и н а (останавливается). Здесь и расстанемся.

С и м а. Хоть до моста вас провожу, Анна Никифоровна!

Б а д а н и н а. Поздно уже. (Улыбается.) Вернее, рано еще.

С и м а. А кабы не зашла за вами, так и сидели бы в ревкоме до утра.

Б а д а н и н а. Вовремя зашла… (Оживилась.) Да, как там Лукьяновна? Не заснула на карауле?

С и м а. Господь с вами! Все закоулочки сама обшарила. И когда принимали караул, и когда сдавали.

Б а д а н и н а. Прекрасно. Ну, по домам?

С и м а (с сожалением). Ладно. Завтра спрошу.

Б а д а н и н а (заинтересовалась). О чем?

С и м а. Да так, пустое… (Решительно.) До свиданья.

Б а д а н и н а. Погоди. (Усаживает ее на скамейку.) Что такое?

С и м а (смущенно). Не слыхали, часом, кто такая… Сандрильона?

Б а д а н и н а (улыбнулась). Сказочная красавица. У нас, в России, ее больше Золушкой зовут. Злая мачеха тиранила ее, заставляла прислуживать своим спесивым дочерям… Но в сказке, знаешь, все хорошо всегда кончается. Влюбился в бедную Золушку прекрасный принц, надел ей на ноги золотые туфельки…

С и м а (вздохнула). Сказка… А как бы прочитать?

Б а д а н и н а (мечтательно). «Мила, как Грация, скромна, как Сандрильона…» Это наш русский поэт написал. Баратынский… Ну, пора по домам!

С и м а. Я чуток погожу.

Б а д а н и н а. Нет-нет, место тут пустынное! Иди домой.

С и м а (тоскливо). Хорошо, пойду домой.

Б а д а н и н а (заглядывает ей в глаза). Не тянет?

С и м а (вздыхает). Одно только прозвание, что родной дом. Чужая я там… А как померла доченька, кровиночка моя, совсем опостылел… (Решительно.) Прощайте, Анна Никифоровна.

Б а д а н и н а. Погоди. (Берет ее за руку.) Почему не уходишь от мужа?

Сима отвернулась.

Ведь не любовь тебя удерживает?

С и м а (горько). Любовь, любовь… Про любовь, вижу, у людей в очах приметней, чем в книжке, прочитать можно.

Б а д а н и н а. В твоих глазах не прочтешь.

С и м а. А ведь я четыре года замужняя, дочку родила… (С внутренней тревогой.) Может, и в самом деле не знаю я, какая она, действительная любовь… (Горячо.) Какая?

Б а д а н и н а. Эх, Сима, Симочка… (Словно предавшись собственным воспоминаниям.) «Мне дорого любви моей мученье — пускай умру, но пусть умру любя!»

С и м а. «Пусть умру любя…» Тоже сказка?

Б а д а н и н а. Стихи Пушкина.

С и м а (после паузы). Маму мою отец до смерти спьяна забил. А она, говорят, любила его… А мой пальцем за четыре года меня не тронул. Любит.

Б а д а н и н а. Гаврюшов?

С и м а (с каким-то вызовом). Гаврюшов. (Усмехнулась.) В диковинку вам? И волк ведь волчицу любит.

Б а д а н и н а. Какая же ты волчица, Сима?

С и м а. Вот! И вы тоже не верите ему. Все не верят. Глядят с опаской. Озлобился он от этого… (Отвернувшись.) Кто же пожалеет его? Без меня совсем зверюгой станет.

Б а д а н и н а. А с тобой?

С и м а. Вроде начинает понимать, что пора человеком стать. Силится холуйскую закваску в себе побороть.

Б а д а н и н а. Что же, если ты веришь…

С и м а (горько). Нерешительность во мне, Анна Никифоровна. Грамоте вы меня обучили. А вот сбросить хомут силенок не хватает. От фабрикантов меня Советская власть начисто освободила, а вот от самой себя, от того, что и бабку мою, и мать к земле гнуло, несвободная еще я… Читаю в газете, на митингах слушаю: боже ты мой, какие есть люди! Ничего и никого не боятся, за правду в огонь, под пули пойдут. Такие и нужны Ленину…

Б а д а н и н а. Да, такие, как ты.

С и м а (махнула рукой). Что там я! Вы вот, Анна Никифоровна, шестнадцать месяцев в тюрьме сидели. А я, кажется, и дня не выдержала бы… Тряпка — одно слово…

Б а д а н и н а. Нет, Сима, в тебе много решительности. Не раз это доказала, а сама не видишь. Ну, спокойной тебе ночи.

С и м а. Спокойной ночи, Анна Никифоровна… Побегу к муженьку, богоданному! (Убегает.)

Баданина несколько секунд глядит ей вслед.

З а т е м н е н и е.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЭПИЗОД

Прошло четыре дня. Снова комната Гаврюшовых. Предвечерье. С и м а  на табуретке у окна штопает рубаху. О л ь г а  на диване читает вслух брошюру.

О л ь г а (читает медленно, осмысленно и внятно). «…Мы находимся в войне, и судьба революции решится исходом этой войны…» Вот, Сима, как Ленин говорит. Победим — быть Советской власти, беляки верх возьмут — не быть. Уразумела?

С и м а (отложив шитье). Разуметь, Ольга, мало. Дело делать надо… А что я, к примеру, делаю, чтобы беляков одолеть? Или ты? Буржуев ругать да за большевиков агитировать — нехитрое дело.

О л ь г а (вспыхнула). Выходит, я только агитирую!

С и м а. Прости, Олюшка, забыла! Тебе в деревне пуля кулацкая висок ожгла, а ты еще ехать собираешься.

О л ь г а (мягко). И тебе казниться не пристало. Раздобудут хлопок, пустят фабрику, мы с тобой ткань для Красной Армии дадим. Исподнее да гимнастерка — оно, разумеется, не винтовка и штык, но и голышом много не навоюешь.

С и м а (тоскливо). Кого ни спросишь — ответ один: сырья нет… А ведь мы и бельишко сами могли бы пошить.

О л ь г а (подходит к Симе). Серафима, не хочу вокруг да около… Разговор такой идет, что последнюю партию бязи той осенью так и не отгрузили, а где-то запрятали. Ты от своего ничего не слыхала?

С и м а (поражена). И ты подумала, что я знаю…

О л ь г а. Не ерепенься. Ничего я на тебя не подумала… Может, сболтнул он чего? Эх, Симка, кабы нам эту бязь заполучить!

С и м а. Не слышала. А ежели на станции дотошный обыск сделать?

О л ь г а. Придет Анна Никифоровна — посоветуемся.

С и м а (поглядев в окно). Запаздывает Анна Никифоровна.

О л ь г а. Дел-то в ревкоме невпроворот. Председатель на фронт ушел. Откуда у нее еще силы берутся с нами возиться.

С и м а. Лампу засвечу, что ли. Глаза испортишь.

О л ь г а. Нет, после речи Ленина сейчас читать другое не хочется. Придет Баданина — засветишь. (Садится на диван.) А пока посумерничаем.

С и м а. И то дело. (Берет рубаху и садится рядом с Ольгой.) «Судьба революции решится исходом этой войны». Не выходит у меня из головы. Неужто старое воротиться может?

О л ь г а. Послушать бы, как Ленин эту речь в Москве говорил! В книжечке, может, и не все пропечатано.

С и м а (после паузы). Нам с тобой уж, видать, не выпадет Ленина услышать.

О л ь г а. Ну и дурища ты, Симка! Как война окончится, он обязательно всю страну объедет, посмотреть — как и что. Ну, к нам-то, может, и не завернет, а уж в Иваново-Вознесенск обязательно прибудет — как-никак первый на всю Россию Совет рабочих депутатов ивановцы еще в пятом объявили. И мы с тобой туда махнем!

С и м а (мечтательно). И подойдет к тебе, Олюшка, Ленин: на какой вопрос интересно вам, ткачиха Корнеева, получить мой ответ?

О л ь г а. Интересно мне знать, Владимир Ильич, когда ждать мировой революции?

С и м а (тихо). А я… я бы совсем про другое спросила…

О л ь г а. Про что?

С и м а. Давай, Ольга, песню заведем.

О л ь г а. Серафима, не увиливай!

С и м а (смущенно). Я бы спросила: уходить мне от Ипата или может еще из него пролетарский человек получиться?

О л ь г а (махнула рукой). Давай песню заведем.

С и м а. Лучше Некрасова почитать. Что-то стала я свою роль забывать.

О л ь г а. Пой, пой.

С и м а. Давненько не певала я. (Подумав, затягивает широко распространенную в предреволюционную пору невеселую песню ткачих.)

В три часа народ фабричный

Пробуждается, встает.

Он завяжет корку хлеба

И на фабрику идет…

О л ь г а. Отвыкай, Сима, от горьких песен… Заведи-ка лучше про любовь. Забыла, ты про любовь не поешь. Заведи про смерть тиранам.

С и м а. Анна Никифоровна сказывала, Ленин эту песню в ссылке пуще всех любил… (Запевает.)

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,

Грозитесь свирепо тюрьмой, кандалами!

О л ь г а (подтягивает).

Мы вольны душою, хоть телом попраны,

Позор, позор, позор вам, тираны!

Сима и Ольга поют негромко, но с большим внутренним волнением. И в полусумраке старая революционная песня звучит особенно одухотворенно и значительно.

От пролитой крови заря заалела,

Могучая всюду борьба закипела,

Пожаром восстанья объяты все страны…

На пороге — С а н ь к а  с книжкой и тетрадками, в кожаной куртке и папахе, коротко подстрижена.

С а н ь к а (подхватывает последнюю строчку).

И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!

Смолкла песня. Пауза.

О л ь г а (строго). Ты, Санька, почему припозднилась?

С а н ь к а. Так ведь Анны Никифоровны нет!

О л ь г а. Она может опаздывать, а ты, шалопутка, нет.

С и м а. Конечно, Саня. Мы бы с тобой твою роль повторили. Не кого-нибудь, а генерала представлять будешь.

С а н ь к а. Так ведь Анна Никифоровна меня при себе и держала.

С и м а. Тебя? (Недоверчиво.) Где?

С а н ь к а. В ревкоме. А затем сюда послала. Сегодня никакие «Русские женщины» репетироваться не будут.

О л ь г а. Почему?

С а н ь к а (капризно). Так досказать же не даете, тетя Ольга! В телефон она с уездом разговаривала. Два раза разговаривала. И два раза на самом важном слове перерыв получался. Пока, сказала, разговор с уездом не закончу, уйти не могу. Затем в бараки должна наведаться. Но к тебе, Сима, придет. Хоть за полночь, а, сказала, придет.

С и м а. В бараки? (Ольге, тревожно.) Не случилось ли что?

О л ь г а. Теперь, Сима, каждый день что-нибудь случается.

Входит  Г а в р ю ш о в  с мешком.

Г а в р ю ш о в. Добрый вечер, товарищи женщины!

О л ь г а. Здравствуй, Варфоломеич.

С а н ь к а. Здравствуйте, гражданин приказчик.

С и м а (укоризненно). Саня! (Отошла к окну.)

Г а в р ю ш о в. А я, Сима, на девушку не в обиде, поскольку хозяева упразднены, приказчик ныне тоже вполне трудовой элемент. (Ольге.) Верно, Корнеева?

О л ь г а. Не знаю, Гаврюшов. Какой ты подлизун хозяйский был, это мы видели. А какой из тебя элемент получится, еще поглядим.

Г а в р ю ш о в. «Элемент, элемент»… Я рабочей косточки человек, а учителька ваша, между прочим, дворянского рода. Вон…

О л ь г а. Не в том корень, какой род, а какой у человека ход! Ты вроде и рабочего роду, а всю жизнь по чужим половицам ходил.

Г а в р ю ш о в (запальчиво). Но она была вражеского класса!

С а н ь к а. «Была, была». А стала кем? А вы в кочегарах состояли, а Чека по вас скучает!

Г а в р ю ш о в. Я, Симочка, тебе картошечки приволок. (Сбросил мешок в угол.)

С а н ь к а. Где продают?

Г а в р ю ш о в. Меняют, девушка. Я за полпудика трудовому крестьянину пиджачок добротный отдал…

С а н ь к а. Будь у нас пиджачок, я бы себе на френч его перешила. С военными пуговицами.

Г а в р ю ш о в. Френч! Чего это вас на мужчинскую одежду тянет? Гляжу я на ревкомовских баб, речугу такую скажут, что пяток орателей за пояс заткнут, а примана женского полу даже незаметно — кожанки да треухи все позакрывали.

С а н ь к а. А где ее, женскую одежду, возьмешь?

Г а в р ю ш о в. Ничего, девушка. Вот покончит Советская власть со всеобщей хозяйственной разрухой, тогда и…

С и м а (ее коробит этот разговор). Ты что, с докладом выступаешь?

Г а в р ю ш о в. Разъясняю девушке текущий момент.

С а н ь к а. Ваши разъяснения — одна вредность!

С и м а (укоризненно). Санька!

Г а в р ю ш о в. Нехорошо, девушка, с пожилым человеком разговариваешь. Я, может, аккуратнее тебя газетку читаю. И сознаю тяжелое положение нашей Советской республики…

С и м а. Ты обещал не мешать нашим урокам.

Г а в р ю ш о в. Какой же урок без учительки! Придет Анна Никифоровна — я тотчас же за порог… (Вздохнул.) Хотя и сам с охотой наукам поучился бы… Царский режим не шибко грамотным сделал. А в газетке пишут, что учиться никогда не поздно. Верно, Сима?

Сима продолжает глядеть в окно.

С а н ь к а. Кому, может, и поздно уже!

Г а в р ю ш о в. А меня не к стишкам и политике, а к арифметике сильно тянет.

С а н ь к а. Зачем вам арифметика? Обсчитывать ткачей больше не придется.

Г а в р ю ш о в. Когда это я тебя, девушка, обсчитывал?

О л ь г а. Ее-то, Варфоломеич, не успел, а меня… Забыл разве, как ткачихи распевали? (Поет частушку.)

Пес хозяйский — наш приказчик,

У него расчет один:

Штраф да вычет, штраф да вычет,

Получай кругом алтын!

Г а в р ю ш о в. Старший приказчик обсчитывал. Вот пустит ревком фабрику, увидишь, какая польза Советской власти от Гаврюшова будет. И еще, Корнеева, скажу тебе, кто старое помянет…

О л ь г а (резко). Нет, Гаврюшов, такое старое долго поминать надо. А то раньше времени добренькими станем.

С и м а (она все время не отходила от окна). Анна Никифоровна! (Спешит навстречу.)

Г а в р ю ш о в. Мне, выходит, пора в гости к кому-нибудь напроситься. (Не спеша идет к двери.)

Входит  Б а д а н и н а.

Б а д а н и н а. Здравствуйте, с кем не видались!

Г а в р ю ш о в. Здравствуйте и до свиданья, Анна Никифоровна! Не смею мешать вам. (Выразительно.) Хотя моя жена вполне уже грамотная. (Уходит.)

Б а д а н и н а (снимая пальто и платок). Товарищи, репетировать сегодня не придется.

Сима, Ольга и Санька откликаются, перебивая друг дружку.

С и м а. Случилось что?

О л ь г а. Почему?

С а н ь к а (торжествующе). Говорила я вам!

Б а д а н и н а (она охрипла). Новость. И чрезвычайно важная. Звонили по телефону из уездкома партии… (Откашливается.) Симочка, дай воды, совсем охрипла, так по телефону орала!

С и м а. Я вам чайку горячего оставила. (Снимает с кружки полотенце.) С постным сахаром!

Б а д а н и н а (быстро пьет). Какое блаженство! (Отставив кружку.) Спасибо, Сима… Теперь совсем другое дело…

О л ь г а. Какая же такая новость?

Б а д а н и н а. Радостная. Весьма радостная. (Садится.) От женщин нашего поселка надо послать делегатку в Москву.

С и м а. В Москву?!

Б а д а н и н а. В Москву. На Первый Всероссийский съезд работниц и крестьянок. Открывается шестнадцатого ноября. На вокзал, значит, надо отправляться немедленно.

О л ь г а. Вдруг, как нарочно, поезд нынче не опоздает?

С и м а (Баданиной). А где же ваши вещи?

Б а д а н и н а. Мои?

С и м а. Так, без всего и поедете? Харчи-то я вам соберу, у меня уйма картошки.

О л ь г а. А Санька побежит за вашим баульчиком.

Б а д а н и н а. Погоди, не выпроваживай меня. Товарищи, попрошу всех присесть.

Сима, Ольга и Санька садятся.

Я успела посоветоваться с ткачихами из первого барака. И кое с кем из третьего толковала.

С а н ь к а. Мы с тетей Ольгой из второго!

Б а д а н и н а. Знаю. И надеюсь, вы согласитесь с ними. Они предлагают — а ревком и партячейка поддерживают их — послать делегаткой от нашего поселка… тебя, Сима.

С и м а. Господи! (Схватилась за сердце.)

С а н ь к а. Я — за! Считайте, два голоса. Мой и мамкин. Нет, три! И Веркин.

О л ь г а. Тебя не спросили!

С а н ь к а. Спросят, тетя Оля! Думаете, раз Сима приказчикова жена, то…

О л ь г а. При чем тут жена! Варфоломеич уже и слово ей поперек сказать боится. В самой Симе дело. Она…

С и м а (спокойно). Она сама скажет. (Баданиной.) Какая же из меня делегатка, Анна Никифоровна? Послать надо… кого поречистей. Партийную.

О л ь г а (Баданиной). Слышите? Сама признается, что больно тихая — весь съезд молчком просидит.

Б а д а н и н а. А нам такую и нужно послать, кто слушать умеет.

С и м а (Баданиной). Совсем как та… Сандрильона.

О л ь г а (вспыхнув). А ты дурочку из себя не строй!

С и м а. Я не строю. Я с тобой согласная.

О л ь г а (Баданиной). Слышите? Она и лишний раз спросить побоится. Ее как Варфоломеич учил? Будешь смирной — будешь сытой.

Б а д а н и н а. Ольга!

О л ь г а. На Всероссийский съезд может нарком прийти, и надобно ему прямо выложить: хлопка не пришлете — пиши пропало! И про паек для кормящих матерей. Нам такая делегатка требуется, чтоб все на съезде высказала, на что нам бедняки в деревнях жалились. Про гвозди помните?

С и м а. Правильно!

Б а д а н и н а. И я считаю, правильно. Ты и выскажешь. Вспомнишь, что по возвращении обязана отчитаться перед всеми нашими женщинами, и преодолеешь робость. Что нужно — расскажешь, и о чем нужно — спросишь.

О л ь г а. Нет, Анна Никифоровна, не согласная я с вами.

Б а д а н и н а. Значит, против один только голос Корнеевой.

О л ь г а. Не пойду я против всех. Езжай, Сима. Только, гляди, оплошаешь — всю жизнь стыд глодать будет.

С и м а. Анна Никифоровна! Я знаю, что это вы в бараках за меня сагитировали!

Б а д а н и н а. Нет, Симочка. Лукьяновна первая тебя назвала.

О л ь г а. Лукьяновна? (Поражена.) Ее?

Б а д а н и н а (Симе). Побывала с тобой в ночном карауле и поняла, что ты… Словом, остальные работницы ее поддержали. Очень ты к новому, говорят, жадная. И еще сказали, если при таком муже сумела активисткой стать, то теперь только к светлому и чистому тянуться будет и нас потянет.

Сима обнимает ее.

Ну, а я… я, конечно, присоединилась к такому мнению… (Спохватилась.) Ой, товарищи, собираться пора! Ревкомовские повозки все в разъезде, придется на вокзал пешим ходом.

С а н ь к а (вытаскивает из-за шкафа плетеную корзинку). Годится?

Б а д а н и н а. Вполне. (Ставит корзинку на стул.)

О л ь г а (Симе). Давай вещички.

С и м а (идет к шкафу за вещами). Ноги подкашиваются.

О л ь г а (строго). Хватит, Сима. Отрезано. Голубое платье не забудь, самой красивой на всем съезде будешь.

С а н ь к а. Перво-наперво — харчи!

О л ь г а. Какие там харчи, шалопутка! Делегатку Всероссийского съезда неужто не накормят?

Б а д а н и н а. Москва, Ольга, голодает.

С и м а (оставив дверцу шкафа открытой, отдает платье и белье Ольге). Жмыховые лепешки взять?

О л ь г а (укладывая вещи в корзину). Бери. И пшено тоже.

С а н ь к а. И всю картошку! (Вытаскивает мешок на середину комнаты.)

С и м а. Ты что! Целых полпуда?

С а н ь к а. Так других угостить сможешь. Знай наших!

С и м а. Нет-нет, я только десяток. (Берет из мешка картофелины и кладет в корзину.) Хватит. (Хочет повязать платок на голову.)

С а н ь к а. Погоди! (Отнимает у нее платок.) При таком старорежимном платке кто же в Москве поверит, что тебя комячейка послала!

С и м а (улыбается). Беспартийная я.

С а н ь к а (строго). Все одно от имени комячейки будешь. (Надевает ей на голову свою папаху.) Вот! Теперь поверят.

Б а д а н и н а (растерявшейся Симе, смеясь). Бери, бери… Храбрей выглядеть будешь.

О л ь г а (закончив укладывать вещи). Запираю. (Продевает сквозь скобы корзинки железный прут.) Готово.

Б а д а н и н а. Надо идти. (Берет пальто.)

О л ь г а. А присесть на дорогу?

С а н ь к а. Старорежимное это!

О л ь г а. Ладно, ладно, новорежимная! Сели.

Все усаживаются.

Санька — на мешок с картошкой. Все встают.

Надевают пальто и платочки.

С и м а. Погодите. (Тихо.) А если Ленин на съезд придет?

О л ь г а. И не жди. Ленин еще рану залечивает.

С а н ь к а. Придет. В другое место — может, и нет, а на съезд работниц и крестьянок придет. Увидите!

О л ь г а. Ты, Сима, гляди записывай. Что важное услышишь, сейчас же в тетрадочку.

Б а д а н и н а. Это верно, записывать надо… Ну идемте. Нам еще в ревком надо — за Симиным мандатом.

С и м а (нерешительно, Баданиной). Я еще хочу спросить…

О л ь г а. Гляди, поезд проспрашиваешь.

С и м а. Погоди. (Баданиной.) Вы, гляжу, всегда мужчине первая руку подаете. Это… так надо?

Б а д а н и н а (улыбается). Желательно.

С а н ь к а (Симе, уверенно). А как зайдешь куда — и нет свободных мест, мужчина обязанный вскочить. А который не вскочит, ты ему постольку-поскольку вежливо отруби: уступи, охламон, место женщине!

Б а д а н и н а. Идемте. На поезд опоздаешь.

Все идут к двери.

О л ь г а (смеется). Вот Варфоломеич зенки вылупит! Подумает, жена сбежала куда!

С а н ь к а. И пусть думает!

С и м а (остановилась). Нет, нехорошо. (Баданиной.) Правда?

Б а д а н и н а. Когда вернемся с вокзала, ему Саня скажет.

С и м а. Не забудешь, Саня?

С а н ь к а. Мне что? И не такое могу сказать.

Первой выходит Ольга, за ней — Сима, потом — Баданина.

С и м а (за дверью). Санечка, шкаф притвори! И картошку на место поставь!

С а н ь к а. Ладно! (Притворив дверцу шкафа, берет мешок, относит в угол. Затем после короткого размышления взваливает на плечи.) Самое место картошке — в Москве. (Спешит к двери.)

Входит  Г а в р ю ш о в, пропускает Саньку, но, опомнившись, хватает ее за руку.

Г а в р ю ш о в. Ты зачем нашу картошку реквизируешь?

С а н ь к а. Не себе. Всероссийскому съезду.

Г а в р ю ш о в. Чего? Ни про какой съезд ничего не знаю!

С а н ь к а. Читайте газету — узнаете. (Вырвала руку и идет к двери.)

Г а в р ю ш о в. Постой! Ты куда? (Загораживает ей дорогу.)

С а н ь к а. Постольку-поскольку я сотрудник ревкома, то чуждым элементам рассказывать не могу.

Г а в р ю ш о в. А картофель кровный реквизировать можешь?

С а н ь к а (гордо). Экспроприация экспроприаторов!

Г а в р ю ш о в. Постой, а где Серафима?

С а н ь к а. Уехала.

Г а в р ю ш о в. Ну-ну, ври, да знай меру.

С а н ь к а. Уехала, говорят вам.

Г а в р ю ш о в. Куда?

С а н ь к а. Уехала на… Из газет узнаете. (Убегает.)

Г а в р ю ш о в. Покинула. (Отходит от двери.) Ни слова не сказала. (Оглядывается.) Ни письмеца. Это за мою-то любовь…

З а т е м н е н и е.

ПЯТЫЙ ЭПИЗОД

На просцениуме перед занавесом. Скамейка с полуразобранной спинкой. На скамейке  Г а в р ю ш о в  и  А р ц е у л о в.

А р ц е у л о в (продолжая разговор, насмешливо). Значит, сделала тебя товарищ Баданина соломенным вдовцом? Ловко.

Г а в р ю ш о в. Подлюга ревкомовская!

А р ц е у л о в. Скоро она тебя совсем жены лишит, если… если ее самой не лишимся.

Г а в р ю ш о в (оглянувшись). Как Симка в Москву подалась, я что ни вечер здесь, у моста, прогуливаюсь. Но при учительке безотлучно Санька. Как ординарец какой.

А р ц е у л о в. Ай-ай-ай! Девчонка ему помеха.

Г а в р ю ш о в. Девчонка! Вреднее десятка ткачих. Она у меня картошку экспру… эксплу…

А р ц е у л о в (жестко). Довольно. Не про картошку слушать я пришел. Есть важное поручение.

Г а в р ю ш о в. Опять насчет учительки?

А р ц е у л о в. Нет. Когда вернется Серафима, мы немедленно должны знать, что на съезде было, какие им новые планы власть докладывала. Подробнейшим образом, слышишь? Как в Москве жизнь, кому какие пайки дают?

Г а в р ю ш о в. Говорят, вскорости на овес да макуху перейдут.

А р ц е у л о в. Мало что говорят! Нам точно знать нужно… И верно ли, что Ленин уже полностью к работе приступил?.. Серафима, вероятно, побывает в учреждениях разных, на заводах… Да, обязательно выведай, много ли в Москве войск, как одеты-обуты? Идут ли еще аресты?.. Я должен это в Мурманск передать. Запомни, американцев интересует все, каждая, казалось бы, мелочь. Все выведай.

Г а в р ю ш о в. Дознаюсь. Я с женой теперича угождением да обхождением.

А р ц е у л о в. Одно слово Баданиной пересилит все твои галантные обхождения…

Г а в р ю ш о в. Думаете?

А р ц е у л о в. Уверен… Кончай с ней скорее. Послезавтра увидимся. (Строго.) Доложишь, чем разговор с начальником станции кончится. Ты ему, эсеровской мрази, прямо отрежь: найдут большевики материю — его тут же к стенке.

Г а в р ю ш о в. Может, подумаем, куда перепрятать?

А р ц е у л о в (встает). Пойдем порознь. Ты несколько минут еще посиди. (Двинулся.)

Г а в р ю ш о в. Гляжу, опасливы стали вы…

А р ц е у л о в (наигранно бодро). Еще чего! Померещилось тебе… (Вернулся, доверительно.) Впрочем, надо действительно поосмотрительней. Недавно Ленин лично проводил совещание про работу чрезвычаек. И Дзержинский в наши края своих помощников прислал… Словом… (Уходит.)

Г а в р ю ш о в (яростно). Кабы не Симочка, я бы не учительку, а тебя, ваше высокоблагородие… (Соответствующий жест. Достает из кармана яблоко, вытирает его платком, ест.)

Проходят  Б а д а н и н а  и  С а н ь к а.

С а н ь к а. Газету вечером верну. (Заметила Гаврюшова.) Гляди, Симе яблочков-то не покупал!

Г а в р ю ш о в (поперхнулся). Дура! Сам недоем, а жене лучший кусок оставлю. (Встает.) Здравствуйте, товарищ предревкома!

Б а д а н и н а (подходит к скамейке). Здравствуйте. Хорошо, что встретила. Намеревалась в ревком вас… пригласить.

Г а в р ю ш о в. Ежели насчет трудовой повинности, так я добровольно завтра иду на станцию дровишки разгружать.

С а н ь к а. На других покрикивать будет, а сам, увидите, полешка не понесет!

Б а д а н и н а (укоризненно). Помолчи, Саня. (Гаврюшову.) Нет, я не насчет дров.

Г а в р ю ш о в. Неужели фабрику собираетесь пустить?

Б а д а н и н а. Пустим. Но сейчас разговор другой.

Г а в р ю ш о в (любезно). Женскому полу не положено стоять.

Б а д а н и н а (садится). Присядем.

Г а в р ю ш о в (садится). Об чем же говорить желаете?

Б а д а н и н а. О бязи.

Г а в р ю ш о в. Какой именно?

Б а д а н и н а. Бельевой.

Г а в р ю ш о в. Которую фабрика выпускала?

Б а д а н и н а. Которую где-то запрятали.

Г а в р ю ш о в. Кто запрятал?

Б а д а н и н а. Об этом я вас спрашиваю.

Г а в р ю ш о в. Где запрятали?

Б а д а н и н а. И об этом я вас спрашиваю.

Г а в р ю ш о в. Могу ответить, Анна Никифоровна. Последнюю партию бязи как раз после… вашего переворота в Москву отправили. Аршин, кажись, тысяч шестьдесят с лишком. Накладные в бухгалтерии сыщете.

Б а д а н и н а. Нам накладные не нужны, нам бязь нужна.

Г а в р ю ш о в (разводит руками). Вполне понимаю, Анна Никифоровна, но ту бязь, верно, давно уже в Москве по ордерочкам среди трудового населения распределили.

Б а д а н и н а. Значит, не прятали?

Г а в р ю ш о в. Я не прятал.

Б а д а н и н а. А кто?

Г а в р ю ш о в. Кабы знал, давно бы донес… доложил ревкому. (Выразительно.) Как муж делегатки московского съезда.

Б а д а н и н а. Что ж, разговор окончен.

Г а в р ю ш о в. Что знал, то сказал.

Б а д а н и н а. А я полагаю, что вы еще что-нибудь вспомните, когда придется говорить, например, с… кем-либо из уезда.

Г а в р ю ш о в. По мне, пусть сами губернские комиссары приедут, другого ничего сказать не могу. Напраслины придумывать не буду… А ежели фабрику надумаете пускать, я с полным удовольствием…

Б а д а н и н а. До свиданья, гражданин Гаврюшов…

Г а в р ю ш о в. Слушаюсь. (Встает.)

С а н ь к а (взволнованно). Как так до свиданья? (Гаврюшову.) Сиди, контра.

Гаврюшов садится.

У него тут дружки! Подаст им весточку — перепрячут бязь! А то и пожгут! Чтоб ни им, ни людям!

Г а в р ю ш о в (умоляюще). Анна Никифоровна…

Б а д а н и н а. Погодите… Спокойно, Саня. Гражданин Гаврюшов отдает себе отчет в своих поступках…

Г а в р ю ш о в. Не мальчонка, слава богу.

Б а д а н и н а. А если обманул нас, то революционный трибунал…

Г а в р ю ш о в. Понял. К стенке?

Б а д а н и н а. Правильно поняли. Можете идти.

Г а в р ю ш о в. Благодарствую. (Идет, оглянулся.) Ох, Санька, Санька, сколько лютого зла к людям в твоем сердце девичьем… (Уходит.)

С а н ь к а (вдогонку). Не к людям, а к контрикам, к врагам революции! (Баданиной.) Можете сердиться, Анна Никифоровна, только зря вы отпустили его. Даст сигналы дружкам, а они, гады, на все пойдут, чтобы бязь в наши руки не попала.

Б а д а н и н а. Чекисты помешают.

С а н ь к а (восхищенно). Ну да? И как они только таких контриков к стене припирают?

Б а д а н и н а. Не потому, что семи пядей во лбу. И не кудесники. Люди им помогают. Все, кому революция дорога.

С а н ь к а. Когда чекисты приедут?

Б а д а н и н а. Завтра про бязь в уезд протелеграфирую. Поймут, что откладывать нельзя.

С а н ь к а. Так Гаврюшов, пока суд да дело, все следы заметет!

Б а д а н и н а (задумчиво). Конечно, неплохо было бы до приезда чекистов знать каждый шаг Гаврюшова. Каждый! С этой самой минуты… И в точности рассказать чекистам, с кем Гаврюшов встречался. К кому ходил. Будет ясно, кто же именно здесь «контрики»… Только вот кому, по-твоему, можно это доверить?

С а н ь к а (вспыхнула). Откуда мне знать? «Санька — девчонка, Санька — шалопутка!» Ее ума дело — только пакеты и повестки разносить! (Отвернулась.)

Б а д а н и н а. А я думаю, когда большевикам потребуется, девчонка никогда и ничего не побоится. Недоспит, недоест, задание ревкома выполнит.

С а н ь к а (бурно целует Баданину). Под воду, гад, полезет — и я за ним! (Спохватилась.) А как же вы в ревкоме без курьера?

Б а д а н и н а. Перебьемся. Это дело важнее. Ты понимаешь, Санечка, шестьдесят тысяч аршин! Засядут наши женщины за шитье — две дивизии одеты будут…

С а н ь к а. Эх, разыскать бы бязь эту, покамест Сима еще в Москве. Отбили бы ей телеграмму: доложи, Серафима, товарищу Ленину, что трудящиеся женщины нашего поселка сошьют белье для двух дивизий непобедимой Красной Армии! Груз особого назначения. Красиво, а?

Б а д а н и н а (тихо). Груз особого назначения… Все мы сейчас носим такой груз. (Обнимает Саньку.) И ты, на хрупких своих плечиках.

З а т е м н е н и е.

Конец первой части

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

ШЕСТОЙ ЭПИЗОД

Две недели спустя. Комната Гаврюшовых. На столе стопка брошюр. С и м а  только что вернулась из Москвы. Б а д а н и н а, О л ь г а  и  С а н ь к а  внимательно слушают ее.

С и м а. …И только стали обсуждать про семью и государство да еще про борьбу с детским трудом, вошел Ленин… Мы все, кто где сидел, встали и давай хлопать… «Интернационал» петь…

С а н ь к а. Аплодировать.

С и м а. А он взял стул, бросил пальто на спинку, присел у краешка стола и говорит: «Продолжайте, товарищи, работу». Прищурился так и глядит, глядит на нас — в зипунах, в кожухах, в сермягах. А потом вынул, из кармана книжечку. Слушает, что делегатки говорят, и записывает. Слушает и записывает… Кто про голод, кто про босых и голых детей, кто про кулаков, что в деревнях активисток убивают. А он слушает. Видать, каждое слово услышать хочет. Записывает, а глаза невеселые такие… Потом, правда, заливисто рассмеялся, аж спиной назад откинулся…

О л ь г а. А с чего?

С и м а. Питерская делегатка рассказала, как поначалу боялась сесть в вагон императрицы Александры Федоровны…

О л ь г а (недоверчиво). В царицы и поезд?

С а н ь к а. А что такого! Велика пташка — бывшая императрица Сашка!

Б а д а н и н а. Не перебивайте. (Симе.) Чего вдруг она в царский салон-вагон?

С и м а. В Питере с харчами еще горше, чем в Москве. И питерское начальство сказало делегаткам: раз сытным пайком обеспечить не может, то хоть в императрицыном вагоне в Москву отправят… Ну, а потом Ленин поднял руку и попросил слова…

С а н ь к а. Речь мы в газете читали!

О л ь г а. Сравнила! То газета, а тут живой человек… Загляни в свою тетрадочку, Сима.

С и м а (взволнованно). Ленинову речь я как раз и не записала.

Ольга взметнулась и порывается что-то сказать.

Скажу вам, как поняла… Не может, сказал Владимир Ильич, полный социалистический переворот произойти, коли громадная часть трудящихся женщин — слышишь, громадная! — не примет в нем значительного участия. (Серьезно и уверенно.) Примут женщины участие в революции — будет ей успех, не примут — не будет. И еще отдельно сказал про женщину, задавленную… вот всем этим. (Взглядом и руками обводит комнату.)

О л ь г а. Так и сказал — задавленную?

С и м а. Задавленную. Спасти женщину, сказал, может только социализм. Один социализм!.. Сижу я, милые, слушаю его, и почудилось мне — ни холода нет, ни голода, ни тревоги, все скверное прочь сгинуло, одна только вера в сердце осталась… Кончил Ленин говорить — кто хлопает, кто плачет от радости. А батрачка одна в зипуне — она тайком от мужа и родителей на съезд приехала! — как закричит: «Пусть попробуют нас тронуть, мы теперь знаем, как жить!»

Б а д а н и н а (тихо). А ты, Сима, знаешь, как жить?

С и м а, Знаю. (Впервые мы видим ее такой одухотворенной.) Знаю, Анна Никифоровна. Как же я могу не знать, когда со мной… он говорил.

О л ь г а (тихо). С тобой?

Пауза.

С а н ь к а (непривычно тихо). Садись, Серафима, и расскажи. Только не торопись.

Б а д а н и н а. Не надо.

О л ь г а (вспыхнула). Как так не надо?

Б а д а н и н а. Про это все должны от нее услышать. Все, кто посылал ее в Москву.

С а н ь к а. Так она им потом расскажет!

О л ь г а. Помалкивай, Санька! Анна Никифоровна дело говорит. (Симе.) Выплеснешь все нам, душу откроешь, а потом, как все соберутся, первоцвета в тебе и не почуют.

С а н ь к а. Ладно уж, потерпим до собрания. (Баданиной.) А посторонний вопросик можно?

Б а д а н и н а (улыбается). Посторонний — можно.

С а н ь к а (Симе). Картошка сгодилась?

С и м а. Тебя вспомнила. Угостили матросов на диво!

О л ь г а. На женском съезде — матросы?

С и м а. Не на съезде. (Баданиной.) Вы про День красного офицера читали уже?

Б а д а н и н а. Нет.

С и м а. Как раз после съезда был в Москве такой день. И всех делегаток на Красную площадь позвали. На военный парад. Ленин речь сказал. Разъяснил, что только при красных офицерах станет наша армия непобедимой… А потом мы в гости поехали. Кто на курсы краскомов, кто в кремлевские части, а нашу губернию моряки к себе пригласили…

С а н ь к а (насмешливо). Откуда же в Москве корабль?

С и м а. Не корабль, а бронепоезд. На станции под Москвой его сейчас ремонтируют и тяжелой броней обшивают. И вся команда — балтийские матросы. Ну, сначала, известно, митинг… А после митинга подходит ко мне матрос. Аскольд…

С а н ь к а. Чудное имя какое!

С и м а. У него на бескозырке так напечатано.

Б а д а н и н а (смеется). Это же корабль так называется.

О л ь г а. А самого как звать?

С и м а. Не спросила, постеснялась.

О л ь г а. А он, голубчик, не постеснялся заговорить с тобой?

С и м а (смущенно). Он ко мне подошел как… к делегатке. А из себя он видный, статный… Речь здорово сказал. И первым после митинга «Интернационал» запел. На бронепоезде он вроде комиссаром. А так — стеснительный.

С а н ь к а (смеется). Храбрый, видать, комиссар — перед Симкой оробел!

С и м а. Да я, дуреха, возьми да перво-наперво спроси: а как у вас на бронепоезде с харчами?

О л ь г а. Ты б еще спросила, часто ли в баню их водят да исподнее меняют?

Санька и Баданина смеются.

С и м а. Матрос тоже, как вы вот, рассмеялся: только ангелы с неба не просят хлеба. А я ему: хлебом не богаты, а картошкой попотчевать рады! И тут же…

Б а д а н и н а. Понятно. (Сане.) Можешь быть спокойна, картошка понравилась. (Нехорошо закашлялась.)

С и м а. Еще как! В мундире испекли. А соль у них своя…

Б а д а н и н а (надевает пальто). Мы с Саней пойдем. Про собрание, женщины, договоримся в ревкоме.

С а н ь к а. Пусть разрешат печи истопить. Такой случай!

Б а д а н и н а (в дверях). Ольга, вы тоже не задерживайтесь. (Снова закашлялась.) Пусть Сима доклад свой обдумает. (Уходит.)

О л ь г а. Не засижусь.

С а н ь к а (в дверях, Симе). А голубое платье надевала?

С и м а. Не пришлось… на съезде.

С а н ь к а (досадливо махнула рукой). Эх, ты… (Уходит.)

С и м а (вдогонку). В зале почти не топили.

О л ь г а (иронически). И лампадки перед иконами не теплились?

С и м а (молча идет в угол, задувает лампадку и снимает икону). Сколько я перед ней слез пролила… Не она великомученица, а я…

О л ь г а. Не потерпит такого Варфоломеич.

С и м а. К тебе приду. Не выгонишь?.. Слушай, говорят, на разгрузке дров он усердно трудится?

О л ь г а. Да ну его к лешему! Я тебя вот что спросить хочу….

С и м а. Погоди. Разве плохо, что он хоть какую ни есть пользу приносит?

О л ь г а. Как бы его польза нам во вред не пошла.

С и м а (грустно). Ты, Ольга, как человека невзлюбишь, так уж навеки.

О л ь г а. А за что мне его любить? За то, что он ткачих в проходной догола раздеваться принуждал — не прихватила ли шматочка пряжи?.. (Пытливо.) Почему, как про матросика разговор зашел, ты глаза прятать стала?

С и м а (вспыхнула). Что ты! У меня муж есть…

О л ь г а. У тебя, бабонька, и сердце есть. И не Варфоломеичу во владение отдано. Так, что ли?

Сима молчит.

Ты к матросам в голубом платье поехала? (Улыбнулась.) На бронепоезде-то не замерзла?

С и м а (смутилась). Сама не знаю, что вдруг напялила.

О л ь г а. Ох, Симка, я хоть из лаптей выросла, а на мякине меня не проведешь. Вижу, запал тебе в сердце статный комиссар Аскольд?..

Сима опустила глаза.

Не от зависти недоброй я, Сима, спрашиваю. Истосковалась ты по ласке, по слову задушевному, по любви бабьей, ненасытной. (Обнимает Симу, которая доверчиво прижимается.) Хочется тебе день и ночь думать про хорошего человека, жалеть его… Засыпать и просыпаться, про него думаючи… Какой же у тебя разговор с Аскольдом вышел?

С и м а (улыбнувшись воспоминаниям). Рассказала я ему сказку…

О л ь г а (досадливо махнула рукой). Хоть про любовь?

С и м а. В сказках всегда про любовь.

О л ь г а. А он?

С и м а. Он сказал, что сказок не уважает…

О л ь г а. Молодец!

С и м а. …но мою запомнит.

О л ь г а. Сказку? А тебя?

С и м а. Молчи, Ольга!

О л ь г а. Почему молчать? У тебя, Сима, никогда от любви сердце не заходилось — вот и заладила «молчи да молчи»! Ты бы со стороны на себя с Варфоломеичем поглядела! (Подходит к стене и показывает на свадебную фотографию Гаврюшовых.) Сытый волк и птица в клетке — какая уж тут любовь? А я голодала, в прядильном недоношенного родила — боялась, оштрафуют, коли смену не дотяну, — но так любила Степу моего… И он ко мне… завсегда с лаской… (Подавив рыдание.) Кабы не удушили его газом в окопе, сейчас у нас первым бы комиссаром был!.. Ой, как он целовал меня, Симка!.. Обнимет, голову на плечо положит… Понимал, без ласки жизни нет. Коли ласка, Сима, от милого, а не от постылого… А вы на съезде про любовь ни словечка, верно, не проронили. Все только про внутреннее и внешнее…

С и м а. И про любовь прения были. Одна деревенская, она так с узелком в руках речь и говорила, прямо Ленину и сказала: «Мне, товарищ Владимир Ильич, бабы наказывали у вас спичек да сольцы для деревни стребовать. А я от вас поболе, чем спички да сольцу, получила, вы мне веру дали и дорогу показали. И я хочу у вас новый закон стребовать, чтоб не дозволяли девушек за немилых выдавать, чтоб советский закон за ихнюю любовь крепостью стоял…»

О л ь г а. Молодец, даром что деревенская!.. Война идет, голод кругом, хороших людей из-за угла кончают, а сердце бабье… оно без любви не может… Правда?.. Молчишь… Что ж, ты мужняя жена…

С и м а. Может, и безмужняя… Ох, нелегко мне, Оля… (Тесней прижавшись к ней, тихо начинает песню.)

Ты расейска вольна пташка,

Воспремилый соловей…

О л ь г а (вторит ей).

Ты везде можешь летати —

Высоко и далеко…

(Поют вместе.)

Сколь высоко, сколь далеко —

В славный город Ярослав.

Разыщи мне там милого

Не в трактире-кабаке.

Сядь пониже, сядь поближе,

Дружку жалобно воспой,

Ты воспой, воспой милому

Про несчастье про мое,

Про такое ли несчастье:

Меня замуж отдают.

Не за милого за друга —

За старого старика,

За старого, за седого,

За седую бороду…

Входит  Г а в р ю ш о в  в рабочей одежде. Песня оборвалась.

Г а в р ю ш о в. Поешь, пташечка моя ненаглядная!.. Еще утречком порадовали меня, что ты вернулась, да работу бросить не посмел. С приездом тебя, женушка!

Сима молчит.

Слава господу, что вернулась невредимой и здо… (Хочет перекреститься, но, заметив, что икона снята, застыл с поднятой ко лбу рукой.)

О л ь г а. Что, Гаврюшов, сейчас бить жену станешь?

Г а в р ю ш о в (после паузы, кротко). Ошибаешься, Корнеева. Господь и без иконы мою молитву примет… А такую жену бить — грех. Желанную мою, единственную…

О л ь г а. Глядеть на тебя, шарлатан, тошно! (Симе.) Правда?.. Иль уж оттаяла?.. (Не получив ответа, уходит, хлопнув дверью.)

Г а в р ю ш о в. Завидущая она, Корнеева. (Вздыхает.) Да бог с ней! (Приближается к Симе.) Здравствуй, голубонька моя… (Хочет обнять ее.)

С и м а (отстраняется). Погоди. Поговорить надо.

Г а в р ю ш о в (вспыхнул). На съезде не наговорилась?

С и м а. Съезда ты не касайся.

Г а в р ю ш о в. Почему это? Ты мне кто — жена аль чужая?

С и м а (после паузы). Не знаю. (Набросив пальто на плечи, хочет уйти.)

Г а в р ю ш о в (примирительно). Не серчай, голубка. Со мной посиди.

После некоторого колебания Сима отдает ему пальто.

Впервой разлучились, я цельные две недели заснуть не мог… Ой, Сима, тосковал! (Достает из буфета закуску.) А ты, поди, забыла, что живу я на свете.

С и м а. Ипат… Горько мне, что ты в старом увяз. Мы с тобой теперь…

Г а в р ю ш о в (испуганно). Молчи, молчи!

С и м а. Нет, уж выслушай. Мне звездочку мою указали, и я все к ней, к ней. А ты…

Г а в р ю ш о в (умоляюще). Серафима, не время об этом…

С и м а. А ты в подполье вместе с одежей праздничной думы свои схоронил — оттого и маешься. А коли б…

Г а в р ю ш о в (буквально перекрикивает ее). Поешь лучше! Небось в Москве несытно. (Ставит на стол две бутылки вина.)

С и м а. Откуда вино?

Г а в р ю ш о в. Для тебя. Такое вино здоровье прибавляет. И снеди тебе порядком припас.

С и м а. Где достал?

Г а в р ю ш о в. Последних два золотых пятерика спустил. (Смеется.) Николашка уж не вернется… Присядь к столу.

С и м а (не садится). Ипат, ты хоть разок об жизни задумывался?

Г а в р ю ш о в. О нашей?

С и м а. Твоей.

Г а в р ю ш о в. У нас, женушка, жизнь одна… Вот пустят фабрику, заработок мне выйдет — хоть в кочегарку, но возьмут. (Прорвалось хвастовство.) Без Гаврюшова не обойдутся.

С и м а. А без хлопка? (Подходит к нему.) Без ремней? (Вот-вот обнимет его, глядит ему в глаза.) Ипат…

Г а в р ю ш о в (задрожал от ее близости). Неужто не веришь, что не ведомо мне ничего?

С и м а. Не знаю. (Отходит от него.)

Г а в р ю ш о в. Тебе-то на фабрику вертаться не придется.

С и м а. Это еще почему?

Г а в р ю ш о в. Тебя теперь обязаны в ревком взять аль какую другую должность предоставить… Ну, женушка, со свиданьицем! (Хочет откупорить бутылку.)

С и м а. Не надо.

Г а в р ю ш о в. Винишко, сказывают, дамское. Крепости небольшой, а целебности — что в лекарстве.

С и м а (быстро набрасывает пальто). Я скоро.

Г а в р ю ш о в. Куда?

С и м а. Анна Никифоровна расхворалась. (Берет бутылку вина и кое-что из закуски.) Ей усиленное питание требуется. (Убегает.)

Г а в р ю ш о в. Сима! (Не получив ответа, обреченно.) Чужая! Чужая… Отняла у меня жену комиссарша Баданина! (Крестясь на то место, где висела икона.) Господи, разве отвернешься ты, праведный, от меня, коли… отплачу я большевичке дворянской за данную мне тобой, за рабу твою Серафиму?

З а т е м н е н и е.

СЕДЬМОЙ ЭПИЗОД

Поздний вечер. Скамейка близ моста. Приходят  Б а д а н и н а  и  С а н ь к а.

Б а д а н и н а (устала, останавливается). Зябко. Но все равно, подышим перед сном. (Закашлявшись, садится на скамейку.) Вот что, только на объявление надеяться нельзя. Обойди до утра всех до одной и напомни: послезавтра в хозяйском особняке наша делегатка Сима Гаврюшова…

С а н ь к а. Лучше без противной фамилии, просто — Серафима.

Б а д а н и н а (улыбается). Делегатка Серафима про съезд расскажет, про разговор с Владимиром Ильичем.

С а н ь к а.. Всех обойду, не сомневайтесь.

Б а д а н и н а. Что б я без тебя, Саня, делала! (Проводит рукой по лбу.) Ох, голова трещит…

С а н ь к а. Деревенские накурили махоркой. Ничего, завтра наведу в ревкоме порядок. Повешу плакат: «Курить запрещено!»

Б а д а н и н а (смеется). Не поможет.

С а н ь к а. А я припишу: «В порядке революционной дисциплины!» (Садится рядом.) Которое здесь слово — глагол?

Б а д а н и н а. Среди этих слов глагола нет.

С а н ь к а (разочарованно). На что же глаголами голову забивать, коли в самых главных словах их нет?

Б а д а н и н а. А такие глаголы — разве не главные слова: мечтать, бороться, побеждать…

С а н ь к а. Вот такие и выпишу. (Отвернулась.) Ждать.

Б а д а н и н а. Ждать, любить, верить. (Обнимает Саньку.) Уж как завалюсь я сейчас, Саня, на боковую! Две ночи глаз не смыкала.

С а н ь к а. И мне соснуть хочется.

Б а д а н и н а. Неудивительно, ты минутки свободной из-за Гаврюшова не знала.

С а н ь к а. Чекисты сказали — могу быть свободна.

Б а д а н и н а. Хвалят тебя. Сообразительная, говорят, смелая!

С а н ь к а. Подумаешь, смелость! Это в приказчиках Варфоломеич страшнее черта бабам казался, а теперь…

Б а д а н и н а. А теперь, судя по твоим наблюдениям, основательно законспирировался.

С а н ь к а. Даже Сима ни о чем не догадывается.

Б а д а н и н а. Но чекисты за твою ниточку потянули и весь клубок разматывают.

С а н ь к а (грустно). Так ведь ниточку я упустила. Когда Гаврюшов вышел из пакгауза и в попутную телегу вскочил.

Б а д а н и н а. Жаль, лошади у тебя не было. Не переживай, чекисты уже взялись за пчеловода из полицейских.

С а н ь к а. Начальник станции — гусь пожирней!

Б а д а н и н а. А мы ему верили: при царе, дескать, страдал.

С а н ь к а. Надоумил Гаврюшова на разгрузку дров пойти. Сподручней им будет бязь перепрятать.

Б а д а н и н а. Теперь уж не перепрячут… Саня, чекисты хотят тебя забрать к себе.

С а н ь к а (просияла). В Чека? Меня?

Б а д а н и н а. А что? Боишься: не справишься?

С а н ь к а (простодушно). Боюсь, Анна Никифоровна. Дали мне вчера памятку сотрудникам Чека прочитать, так в ней такое напечатано, что… (Безнадежно Машет рукой.)

Б а д а н и н а. Что же тебя так испугало?

С а н ь к а. И не спрашивайте! Напечатано там черным по белому… (Предвкушая эффект.) «Прежде чем говорить, нужно подумать».

Б а д а н и н а (улыбается). Представь себе, Санечка, это не только к сотрудникам Чека относится, но и к… рассыльным ревкома.

С а н ь к а (решительно). Ладно, прежде, чем что ляпнуть, до десяти сосчитаю!

Б а д а н и н а. Хотя бы до пяти.

С а н ь к а. Анна Никифоровна, знаете, какие первые слова в памятке напечатаны? «Быть всегда корректным». Это что значит?

Б а д а н и н а. Это значит, что… (Обнимает ее.) Что даже самому отъявленному контрику не надо говорить «гад», «мразь» и тому подобных слов.

С а н ь к а (грустно). Не удержусь, боюсь… А чекисты знают, что я еще несовершенных лет?

Б а д а н и н а. Помнишь, мы про юную чекистку Пашу Путилову читали? Ей восемнадцати не было, когда белогвардейцы убили…

С а н ь к а. Пашу монашки выследили. А потом с кулачьем ее растерзали…

Б а д а н и н а. Не могли простить ей, что большой заговор раскрыла…

С а н ь к а (вздохнув). Паша, видно, здорово грамотная была. А без грамоты в Чека никак нельзя…

Б а д а н и н а. Была бы я чуть посвободней, ты у меня через три месяца протоколы знаешь как писала бы… Да, не забудь завтра к Симе на урок.

С а н ь к а. Анна Никифоровна… Что с Симой станется, как муженька ее припрут? Втемяшила себе, что он раскаиваться стал. А как узнала, что в грузчики пошел, совсем обрадовалась!

Б а д а н и н а. Нелегко Симе будет правду узнать. Но неопровержимым уликам поверит.

С а н ь к а. Поверить поверит, да Гаврюшов хоть и гад, а муж ейный.

Б а д а н и н а. Мужа еще надо любить.

С а н ь к а (мечтательно). Любить… (Оживилась.) Глагол!

Б а д а н и н а. Глагол… Сима сумеет сделать выбор. (Поднимается со скамьи.) Ну, до завтра, Санечка. Глаголы все-таки обязательно выпиши, слышишь?

С а н ь к а (вздыхает). По мне, еще бы неделю за Гаврюшовым шастать, чем глаголы выписывать. (Решительно.) Выпишу. Спать не лягу, пока все до единого не разберу.

Б а д а н и н а. Ты лучше рано утром, на свежую голову. До свиданья!

С а н ь к а. До свиданья! (Убегает.)

Б а д а н и н а. Подожди, Саня!

Санька возвращается.

Я тебя поцеловать забыла.

С а н ь к а (удивлена). Так вы же не уезжаете!

Б а д а н и н а (положив ей руки на плечи). Ты только что важное решение приняла! В Чека нелегко, Саня! Очень нелегко. Ты должна сквозь личину разглядеть врага. Увидеть его глаза. Ты столкнешься с его подлостью и жестокостью. На себе испытаешь ненависть и злобу… И в тяжкие минуты скажи себе: это нужно революции, это нужно Ленину. (Целует ее.) Береги себя, Саня, не будь безрассудной. Наганом ты уже любовалась, но не успела еще почувствовать, как прекрасна вот та сиротливая рябина над полузамерзшей рекой. (Показывает рукой.) Как бьется сердце, когда встречаешь человека и… почему-то не можешь сомкнуть глаза всю ночь напролет… (Еще раз целует ее и быстро уходит.)

С а н ь к а (молчит, затем, опомнившись, кричит вслед Баданиной). Все хорошо будет, Анна Никифоровна! И с Симой по-вашему выйдет! Москва ей много решимости прибавила. Вот что оно значит, Ленина слово услышать! (Уходит в другую сторону, напевая.) «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем мы к счастию ключи…»

Появляется  Г а в р ю ш о в, оглядывается по сторонам и снимает с себя поддевку и кожаный картуз. Торопливо прячет их за скамейку и, перекрестившись, быстро уходит. Вскоре слышится женский крик: «На помощь!.. Товарищи!..»

Пауза.

М у ж с к о й  г о л о с (издалека). Стой!

Раздается выстрел.

З а т е м н е н и е.

ВОСЬМОЙ ЭПИЗОД

Комната Гаврюшовых. Светает. С и м а  торопливо собирает завтрак. Бутылка вина так и не откупорена. Г а в р ю ш о в  перед зеркальцем зачесывает пятерней волосы.

Г а в р ю ш о в. Я, Симочка, сам харчи себе соберу. Тебя небось в ревкоме народ дожидается.

С и м а. Меня? Там есть кому дела решать.

Г а в р ю ш о в. Неправильно рассуждаешь. У нас, окромя тебя, никто на Всероссийском съезде не был. Выходит, ты теперь у нас…

С и м а. Ладно. Поешь.

Г а в р ю ш о в. Да, женушка, мне опаздывать на станцию никак нельзя. (Идет к столу.) Сам начальник намедни высказался, что Гаврюшов хоть и немолодой, а дровишки усерднее всех разгружает.

С и м а. Сейчас так и требуется. Ведь фабрику пустить надо.

Г а в р ю ш о в. Потому-то вчера за полночь и задержался. Все домой, а я разгружаю.

С и м а. А котлы скоро переделают, не знаешь?

Г а в р ю ш о в. Механики, слышал, полным ходом работают… Теперь бы еще ремни.

С и м а. А где ремни?

Г а в р ю ш о в. Откуда мне знать, Симочка?

С и м а (отрывается от посуды). Ипат…

Он оглянулся.

Ты в бога вправду веришь?

Г а в р ю ш о в. Истинно верую, Серафима.

С и м а (быстро подходит к комоду, вынимает икону). Поклянись перед иконой, что не знаешь, где ремни!

Г а в р ю ш о в. Негоже перед ликом господним клятву всуе давать, но поклянусь. Ради спокойствия твоего, жена моя. (Берет икону и становится на колени.)

В дверь громко стучат.

С и м а (удивленно, мужу). Кто это — ни свет ни заря? (Подходит к двери.) Кто?

М у ж с к о й  г о л о с. Уполномоченный уездной Чрезвычайной комиссии.

Сима замерла.

Г а в р ю ш о в (поднимается). Отопри, чего стоишь! Нам чрезвычайки опасаться нечего.

Сима отпирает дверь.

Входят пожилой  Ч е к и с т, молодая  Ч е к и с т к а  и  О л ь г а.

Ч е к и с т. Здравствуйте. Гражданин Гаврюшов?

Г а в р ю ш о в. Я самый.

Ч е к и с т. Могу предъявить мандат…

Г а в р ю ш о в. А Корнеева тоже мандат от Чека себе уже выправила?

Ч е к и с т. Приглашена как понятая.

Ч е к и с т к а. На случай обыска. (Симе.) Разрешите мне к столу?

Встревоженная Сима отодвигает посуду в сторону. Чекистка присаживается и кладет на стол бумаги.

Г а в р ю ш о в. Обыскивайте. (Бросает на стол связку ключей.) Только в протоколе запишите… (Чекистке.) Обыскивали жилье делегатки Всероссийского съезда, на коем выступал самолично Председатель Совета Народных Комиссаров. Про оную делегатку в газетке печатали, как она в Колонном зале бывшего московского дворянского собрания…

Ч е к и с т. Мы к вам, а не к вашей жене.

Г а в р ю ш о в. Муж и жена — одна сатана. Сие Советской властью не упразднено.

Ч е к и с т к а. Как сказать… Вас я, например, сейчас допрашиваю, а вечером намерена пойти в клуб… (Симе.) Послушать, что вы про съезд расскажете..

С и м а (глухо). Обыскивайте.

Ч е к и с т. Зачем? Если ваш муж даст правдивые, показания…

Г а в р ю ш о в. Как перед богом! (Истово крестится.)

О л ь г а. Тогда один обман услышим.

Г а в р ю ш о в. Не богохульствуй, Корнеева.

Ч е к и с т. Вы когда вчера домой вернулись?

Г а в р ю ш о в. После полуночи воротился.

Ч е к и с т (Симе). Это правда?

С и м а (отчужденно). Жене разве верите?

Г а в р ю ш о в. А им, Симочка, начальник станции могут подтвердить.

Ч е к и с т. Почему — он?

Г а в р ю ш о в. А я на станции дровишки разгружал.

Ч е к и с т. И по дороге ничего не заметили?

Г а в р ю ш о в. Поблизу дома слышу: учительку с моста сбросили…

С и м а (вскрикивает). Что?! (Гаврюшову.) И мне ни слова?!

Г а в р ю ш о в. Да ты бы, женушка, всю ночь глаз не сомкнула…

Ч е к и с т (Симе). Баданину спасли.

О л ь г а. Простыла. В жару вся!

Ч е к и с т (Гаврюшову). От кого же вы услышали?

Г а в р ю ш о в. Во тьме кромешной разве разберешь? Народ кричит, а я слушаю: «Злодейское покушение на ревкомовку!»

О л ь г а. Полный обман! В том-то и беда, что народу поблизу не было! Кабы не приезжий военный, утопла бы Анна Никифоровна. На счастье, проходил и вытащил из воды. Мы только под утро узнали. (Гаврюшову.) А ты, выходит, все досконально еще ночью знал?

Г а в р ю ш о в. Отвечаю только товарищу уполномоченному.

Ч е к и с т. Я повторяю вопрос товарища Корнеевой.

Г а в р ю ш о в. А я ответствую: люди шумели про злодейство, я и услышал.

Ч е к и с т. Баданину приказал умертвить представитель контрреволюционного центра. Он связан с американской миссией.

Г а в р ю ш о в. Вам, вестимо, все известно.

Ч е к и с т. А вам разве не известен представитель этого центра?

Г а в р ю ш о в. Мне те известны, у кого картошечки могу добыть, дровишек на зиму припасти… Еще вот шубейку для жены ищу. (Вздохнул.) Обыск начнете аль еще спрашивать будете?

Ч е к и с т. Можем спрашивать, а можем сначала и вам кое-что рассказать.

Ч е к и с т к а. Вернее, почитать.

Г а в р ю ш о в. Мы газетку сами читаем.

Ч е к и с т к а. Зачем газетку? (Читает.) «Протокол допроса бывшего ротмистра Костромской жандармерии Шранка Олега Адольфовича…»

Ч е к и с т (Ольге). Здесь он, правда, проживает по документам умершего письмоводителя полицейского участка Арцеулова… (Гаврюшову.) Имя, отчество?

С и м а (нетерпеливо). Павла Игнатьича?

Ч е к и с т. Как будто так, Гаврюшов?

Г а в р ю ш о в. Арцеулов Павел Игнатьевич со мной знакомство действительно завел. А про Шранков-Шманков всяких нам не ведомо.

Ч е к и с т. Изменила вам намять. А Шранк прекрасно помнит вас… (Чекистке.) С какого времени?

Ч е к и с т к а (взглянув в бумаги). С девятьсот тринадцатого года.

Г а в р ю ш о в. Я в те поры подручным в кочегарке семь потов проливал. Где уж нам с ротмистрами знакомство водить!

Ч е к и с т. Знакомство было чисто служебное. Ротмистр Шранк зачислил вас филером охранного отделения…

С и м а (вскрикивает). Оля! (Со стоном прижимается к Ольге.)

Ч е к и с т. …с месячным окладом четырнадцать рублей пятьдесят копеек.

О л ь г а. Вот она, твоя рабочая косточка, Гаврюшов…

Ч е к и с т к а. Вы тотчас проявили усердие и выдали охранке помогавшего большевикам кочегара Лунева…

С и м а. Санькиного отца!

О л ь г а. Иуда!

Ч е к и с т к а. …и жалованье вам тут же повысили до шестнадцати рублей.

Г а в р ю ш о в (Симе). Десятку я тут же твоей мачехе отвалил. Прийти к вам дозволила, на тебя полюбоваться. (Чекистке.) Как цветочек лазоревый была!

С и м а (решительно). Делайте обыск! (Распахивает шкаф.) Может, здесь у нас такое спрятано, что…

Г а в р ю ш о в. Нет, женушка, ничегошеньки здесь не найдут. Тебя, родимая, не подведу.

С и м а (твердо). Обыскивайте.

Ч е к и с т. Успокойтесь, товарищ. Думаю, сейчас ваш… Гаврюшов не лжет. Не станет дома улики прятать. Стреляный воробей…

Ч е к и с т к а. По кличке Дятел.

Г а в р ю ш о в (глухо). Могу осведомить, где бязь управляющий спрятал.

Ч е к и с т. Опоздали. Бязь уже вывозят из старых пакгаузов.

Ч е к и с т к а. А нашли ее как раз в полночь. И вряд ли начальник станции подтвердит, что видел вас на разгрузке дров.

Ч е к и с т. Он при нас находился, когда бязь искали. Где вы хлопок запрятали?

Г а в р ю ш о в. Истинно говорю вам, хлопок управляющий вывозил. Скрытно от меня.

Ч е к и с т. Даже от вас? Странно.

С и м а. Про ремни его спросите!

Г а в р ю ш о в. Я, Симочка, сам скажу. Ради тебя. Чтоб тебе, голубонька, хоть напоследок чем угодить… Я ремни спрятал.

С и м а. Перед иконой божиться хотел, что ничего не знаешь!

Г а в р ю ш о в. А теперь скажу. Только при тебе. Им одним не сказал бы, пусть одной селедкой кормят и пить глотка не дают…

Ч е к и с т. О, вы хорошо знаете методы допроса в охранке!

Г а в р ю ш о в (Чекистке). Пишите. Только ради жены всю правду говорю. Ремни в Шую вывезли. На старой маслобойке спрятали. И хлопок, три вагона. Там управляющего сродственник…

Ч е к и с т. Повезем вас, Дятел, в Шую. Раньше, правда, выясним ваше касательство к ночной истории на мосту.

Ч е к и с т к а. А затем перед трибуналом предстанете.

О л ь г а. Здесь суд ему чините, товарищи! Только у нас.

Г а в р ю ш о в. Не уважат твоей просьбы, Корнеева. Чересчур квелый городишко, чтобы здесь самого ротмистра губернской жандармерии судить. А мы с господином Шранком крепенько одной веревочкой повиты. (Чекисту.) Я ему на очной ставке такое припомню, что его, сволочугу, от расстрела ни за какие деньги Америка не выкупит!

Ч е к и с т к а. Возможно, и он кое-что припомнит.

Г а в р ю ш о в. Ни одного американца я в глаза не видал. Только от их высокоблагородия слышал.

Вбегает запыхавшаяся  С а н ь к а.

С а н ь к а (с ходу). Дозналась! Сто аршин спер!

Ч е к и с т. Спокойно. Кто украл?

С а н ь к а (о Гаврюшове). Он! Из пакгауза спер — и в Вичугу на черный рынок. (Гаврюшову.) Скажете — не так?

Г а в р ю ш о в. Ты, вижу, скоро в наркомы выскочишь.

Ч е к и с т. Вас про бязь спрашивают.

Г а в р ю ш о в. Ошиблась девчонка маленько.

Санька встрепенулась.

Не сто аршин, а сто шестнадцать и восемь вершков. Вершок — он ныне тоже…

Ч е к и с т. Кому продали?

Г а в р ю ш о в. Выменял. Это вы, партийные товарищи, о мировом пролетариате заботитесь, а я об собственной жене. (Показывает на стол.) Желал по-людски жену встретить. Да винцо-то товарищ Баданина отведала.

Ч е к и с т. Собирайтесь, Гаврюшов.

Г а в р ю ш о в. Дозвольте с женой проститься… Серафима! (Делает шаг к ней.)

С и м а (тихо, но решительно). Не подходи. (Собирает в узелок еду.)

Г а в р ю ш о в. Серафима! При всех скажу… Люблю я тебя… Одну тебя за всю проклятую свою жизнь… Губил дружков, над ткачихами измывался, а тебя любил. И люблю… И кабы не сволота эта жандармская, достучался бы я до сердца твоего…

О л ь г а. Даже и в сердце обманом норовил.

Г а в р ю ш о в. Не понять тебе, Корнеева, старухе преждевременной, как она меня присушила. (Чекистке.) Вы вроде тоже из благородных, так у вас это именуется — цветы запоздалые.

С и м а. Теперь уж ни единому слову твоему не верю… Думала я, ты заячья душа, за шкуру свою дрожишь и за меня, жену законную твою, боишься. А ты и вправду волк. Враг.

Г а в р ю ш о в (твердо). Ведите, товарищи чекисты. Волю-то, может, вы мне еще когда-нибудь вернете, но жену… видать… Так, Сима?

С и м а. Возьми. (Дает ему узелок.)

Г а в р ю ш о в (швыряет узелок). Не хочу харчей твоих! Советская власть обязана прокормить своих арестантов. Я ведь не ворюга какой, я теперь — политический!

С и м а. А икону возьмешь? (Заметив его недоумение.) Как же ты с богом беседовать станешь?

Г а в р ю ш о в. Мне в тюрьме со следователем бесед хватит.

С и м а. Значит, в речку ей дорога! (Самозабвенно.) По домам пойду. На колени перед бабами бухнусь. И не встану, пока икон не выбросят… (Гаврюшову.) Слышишь?

Г а в р ю ш о в (беззлобно). И пусть выбрасывают. Американские деньги — и те не помогли, чего тут на иконы надеяться… Верно, товарищи уполномоченные?

Ч е к и с т. Идемте.

Г а в р ю ш о в. Иду. Как оно в жизни, товарищи чекисты, шиворот-навыворот получается: сами про себя поете, что проклятьем заклейменные, а не я вас, а вы меня — в кутузку…

С а н ь к а. Правильно все получается. (Вынимает револьвер.) Иди, гад… (Виновато оглянулась на Чекиста.) Идите, гражданин подследственный.

Чекист и Санька выводят Гаврюшова.

Ч е к и с т к а (идет следом, в дверях оглянулась, Симе). А на ваш доклад я все-таки приду. В газетах много про съезд читала, но с вами, говорят, Владимир Ильич беседовал.

С и м а (резко). Не будет доклада моего! Не будет! (Отвернулась.)

Ч е к и с т к а. Жаль, спешу. А то поговорила бы с вами…

С и м а (вызывающе). Как чекистка?

Ч е к и с т к а (усмехнулась). А если как дочь царского чиновника?.. Пришла к большевикам — думала, родителями попрекать будут, дворянским институтом. Дура была, не понимала, что такое большевики… В институтах боялась одна в дортуаре… в спальне оставаться. Мышь увидела — в обморок упала. (Просто.) А большевики научили меня за бандитами по лесам гоняться. У полицейских оружие отбирать. В тюрьму сопровождать… таких, как Гаврюшов.

С и м а. Вы и добыли себе право доклады работницам делать. А я хоть сызмальства ткачиха… я… (Опустила голову в руки.)

Ч е к и с т к а. Еще забегу к вам. (Убегает.)

О л ь г а. Как ты посмела такое про доклад сказать?

С и м а (жестко). Ольга, одна хочу побыть.

О л ь г а. Не смеешь от доклада отказываться! Весь поселок придет. И старухи, и девчата… (Останавливая пытающуюся возразить Симу.) Думаешь, Ленин ради тебя одной говорил с тобой? Шалишь, бабонька, ради всех нас, ради всей губернии, может быть.

С и м а (горько). С Лениным говорила, а в тот самый час муж мой подлость против ленинского дела замышлял… Иди, Оля.

О л ь г а. Поплакать, что ль, желаешь? Попричитать? А ревкомовцы пусть третью ночь глаз не смыкают?.. (Решительно.) Идем, Анну Никифоровну проведаем. Жар у нее — вода-то в речке студеная.

С и м а. Не сейчас.

О л ь г а (испытующе). Ты чего задумала, Серафима?

С и м а. Иди, Ольга.

О л ь г а. Симка, не дури… Помни, опосля твоего доклада надо единогласную резолюцию вынести. Про пошив белья для красноармейцев.

Сима думает о своем.

Завтра же бязь бабам раздадим, пусть за шитье принимаются. Может, еще твоему… как его… Аскольду послать поспеем. Да-да, чего зенки вытаращила! Для команды бронепоезда. Ну, побегу… (В дверях.) Гляди, Сима, ты завтра лицом в грязь не ударь! Такой доклад, делегатка, сделай, чтобы…

С и м а. Нечистая у меня перед делегатками совесть, чтобы такой доклад делать. Все делегатки большевичками были, пусть темные, неграмотные, но большевичками, а я… (Отвернулась.)

О л ь г а (сурово). Вот что, Серафима. Последнее мое слово к тебе. Коли посмеешь слова Ленина для себя одной сберечь, а со всеми не поделишься, надежды им не дашь, вот тогда уж и вправду не по совести поступишь. (Уходит.)

Сима несколько секунд сидит неподвижно. Затем достает из ящика тетрадку и карандаш, садится за стол. Вырвав из тетради лист, начинает писать.

З а т е м н е н и е.

ДЕВЯТЫЙ ЭПИЗОД

На просцениуме. Вечереет. О л ь г а  и  С а н ь к а.

О л ь г а (застегивает Саньке полушубок). Вот тебе докторова бумажка.

С а н ь к а (прячет в карман). Рецепт.

О л ь г а. И без лекарства из города не ворочайся.

С а н ь к а. Душу из аптекарей вытрясу.

Вбегает  Ч е к и с т к а.

Ч е к и с т к а. Лошадь запрягают, Саня.

С а н ь к а. Я готова. (Хочет идти.)

Ч е к и с т к а. Постой. (Дает ей маленький револьвер.) Время знаешь какое.

О л ь г а. А тут еще ночь, лес.

С а н ь к а (прячет револьвер). До свиданья. (Убегает.)

О л ь г а. Саня! Достанешь порошки?

Ч е к и с т к а. Саня достанет.

О л ь г а. Доктор сказал, и так надежды мало, а без этих порошков… (Не в силах договорить.)

Ч е к и с т к а. Двусторонняя пневмония.

О л ь г а. Чего?

Ч е к и с т к а. Воспаление легких. Я в энциклопедию заглянула: восемьдесят семь процентов смертности.

О л ь г а. Разорвут ткачихи на куски бандюгу, что ее в воду столкнул. Я первая!

Ч е к и с т к а (после паузы). Гаврюшов сознался.

О л ь г а (зло). Ну что теперь Сима про муженька скажет?

Ч е к и с т к а (внятно). Сима не должна знать.

О л ь г а. Должна!

Ч е к и с т к а (тихо). Я запрещаю вам говорить ей. Слышите? (Мягко.) Зачем ранить ей сердце? И без того терзается.

О л ь г а (после паузы). Дивно мне, как это вы, такая нежненькая, можете в Чека работать.

Ч е к и с т к а (горько усмехаясь). Недаром Владимир Ильич не удивляется, что не только от врагов, но и от друзей частенько слышатся нападки на Чека.

О л ь г а. Это я-то на Чека нападаю?!

Ч е к и с т к а (берет ее за руку). Очевидно, раз считаете, что чекисту запрещена нежность… Утром видели, что творится с Симой! Пусть и не все узнает она про мужа, все равно пойдет только по одному пути.

О л ь г а (задумчиво). По какому?

З а т е м н е н и е.

ДЕСЯТЫЙ ЭПИЗОД

Комната Гаврюшовых. За окном уже стемнело, но  С и м а  так и не зажгла лампы. Сидя спиной к двери, продолжает писать. Закончив, складывает листок в треугольник. В дверь не очень громко стучат. Сима не слышит. Дверь медленно открывается. На пороге молодой  м а т р о с, крепкий, стройный, в бушлате и бескозырке с надписью «Аскольд». У него в руках связка брошюр.

М а т р о с. Разрешите присутствовать?

С и м а (оглянулась, несколько мгновений молчит). Вы?

М а т р о с (смущенно улыбается). Не серчайте, Серафима Григорьевна.

С и м а (не в силах сдержать радость). Вы… зачем приехали?

М а т р о с. К вам… делегирован…

С и м а. Ко мне?!

М а т р о с. К текстильщицам. От команды бронепоезда. Ему в честь вашего женского съезда дано наименование «Делегатка»… Мне сначала другое название замаячило… «Сандрильона»… Но звучит не по-революционному. Правда?

С и м а. Правда.

М а т р о с (после паузы). Разрешите отрапортовать: я сюда два вагона хлопка доставил.

С и м а. Целых два вагона?

М а т р о с. Наши флотские на запасном пути нашли. И я вспомнил про вас… про вашу, значит, фабрику… Словом, ревкому сдал. Целиком и полностью. По акту… Ну, а книжечки — вам. (Отдает ей книжки.) Вам…

С и м а. Спасибо… И у меня для вас… радость.

М а т р о с (просиял). Для меня?..

С и м а (смутилась). Для всех. Разыскали материю бельевую, что припрятали… приказчики хозяйские. И белье пошьем, каждая у себя, на дому, для… вас… вашей команды. Небось пообносились.

М а т р о с. Горячее вам спасибо от революционных балтийцев! (Разглаживая складки на брюках.) Извиняюсь, Серафима Григорьевна, за… неаккуратный вид, но так случилось, что ночью довелось в речке искупаться.

С и м а (подходит к нему). Так это вы нашу Баданину спасли?

М а т р о с. Помог из воды выбраться.

С и м а. А кто ее с моста столкнул, видели?

М а т р о с. Видел, как удирал. Даже стрельнул вслед. Но, ежели бы за ним, затонуть могла.

С и м а. В чем одет был? В поддевке?.. Картуз с кожаным козырьком?

М а т р о с. Вроде без картуза… И поддевки не приметил. (Виновато.) Не успел разглядеть.

С и м а (быстро снимает со стены свадебную фотографию). Он?

М а т р о с (разглядывает). Какая вы здесь… тихая.

С и м а. На него глядите!

М а т р о с. Вроде не он… (Кивает на тетрадку.) Вы заняты?.. Писали.

С и м а. Вам.

М а т р о с. Команде?

С и м а. Вам, говорю, вам.

М а т р о с. От имени текстильщиц?

С и м а. От себя. (После паузы.) Читайте. (Дает ему листок.)

Матрос, отходя к окну, читает. По его лицу можно судить о впечатлении от письма. Сначала он улыбается, затем становится серьезным, а под конец хмурится.

М а т р о с (читает). «…Мечталось мне, так я про Москву, про ленинские слова нашим женщинам расскажу, что почуют они первоцвет новой доли женской. Но после того, что сегодня получилось, не имею права я…» (Строго.) Письмо ваше неправильное. Целиком и полностью.

С и м а (с надеждой). Вы так думаете?

М а т р о с. Не думаю, а фактически уверен. Не казниться вам надо, не оправдываться. А все — революции. И текстильщиц за собой повести. Вы на каком съезде были! С кем беседу вели! И один у вас теперь в жизни курс: тот, что большевики прокладывают… Так завтра женщинам и скажите… Письмо ваше объявляю ненаписанным. (Рвет листок в клочья.) Мы все сгоряча оплошки допускаем. Я вот, дурень, еще недавно такой лозунг перед матросами ставил: пока с врагом целиком и полностью не покончим, про… временно извиняюсь, любовь и думать не моги… А вижу… (Обрывает себя.) Не обо мне разговор… А что верили вы тому, кто мужем вашим числился, так без веры и при революционной бдительности жить нельзя. Которых царских адмиралов мы на реях за контрреволюцию вздернули, а которым поверили — и промашки не дали… Не в том вина ваша, что рядышком контрреволюцию не приметили, а в том, что раньше надо было вам швартовы рубить. Целиком и полностью. Надо без волынки, сразу уходить, извиняюсь, от нелюбимого. И не нашего… Вы товарищ Коллонтай на съезде слышали?

С и м а. Александру Михайловну? Вот это человек! Богатого класса была, а как стала партийной, забрала сынишку и от мужа — поминай как звали!

М а т р о с. К тому и я речь веду.

С и м а. Смеетесь? Меня с кем сравнили! Образованная она. А я…

М а т р о с (горячо). Не в образованности тут корень, а в… революционном сердце! Вы послушайте. Когда я еще к «Аскольду» приписан был, товарищ Коллонтай к нам на эсминец с лекцией пришвартовалась. Про то, как оно при социализме с вашей сестрой, женщиной, будет. И про немецкого токаря рассказала. Август Бебель. У нас август — месяц, а у немцев — имя. Книжку он про трудящую женщину сочинил. И учит революционного мужчину: выбирай подругой жизни своей… конечно, красота — она делу не помеха… но прежде всего идейного товарища. И тогда жена будет тебе не якорем, а, можно сказать, твоим парусом. Август официально опубликовал, что многим своей супруге обязан. И я с ним согласен. Целиком и полностью. Вот вы, женщина, допустим, красивая. Но будь вы вражеского лагеря, я бы красоты вашей и не приметил… (Тихо.) Ну, может, и приметил, но…

С и м а (после паузы). А женщинам он чего присоветовал, Август ваш?

М а т р о с. При нем таких сознательных женщин, как ныне, не было. Но кабы дожил товарищ Бебель до вашего съезда да поглядел на вас, делегаток, то — голову наотрез — дописал бы в свою книжку, что женщина, которой мировая революция видится, обязана такого мужа иметь, что с ней одним фарватером идет… К примеру, я большевик, и вы за большевиков. (Смутился и меняет тему.) Хлопка, как думаете, на сколько вам достанет?

С и м а. А мне думается, нынче Август перво-наперво присоветовал бы нашей женщине про любовь… да, не смейтесь, про чистую любовь помнить. (Вздохнула.) Ежели будет у меня дочка, какого бы счастья хотела я для нее? Сытости? Образованности? Платьев красивых?.. Да все это, когда большевистская линия во всю длину протянется, она получит. А вот самое главное ее счастье, наипервейшее, знаете, какое будет? (Горько.) Никто не принудит ее, дочку мою, губы немилому подставлять. Никто! (Жестко.) А которая женщина при полной победе Советской власти нелюбимого целовать станет, значит, плюнет она в самую душу тем, кто нынче, в холод, в голод, вот как вы на бронепоезде, за ее счастье всю кровь и жизнь отдает. (Мечтательно.) Боже мой, да ежели бы мне сегодня… (Обрывает себя.) Хлопка, спрашивали, на сколько нам достанет?

М а т р о с (взволнованно). Да ничего я не спрашивал!

С и м а. Про хлопок не скажу — не знаю, все ли станки пустят. Но денька через четыре фабрика задымит, увидите сами…

М а т р о с. Не увижу. Мы через неделю на Колчака двинемся. В Сибирь. Я послезавтра в Москве как штык должен присутствовать.

С и м а (упавшим голосом). Едете?

М а т р о с. Проститься пришел, Серафима Григорьевна…

С и м а (тихо). Проститься…

М а т р о с. И дозволение от вас получить…

С и м а. Какое там дозволение, бог ты мой!

М а т р о с. Отписать вам при случае письмецо… (Мечтательно.) И привидится мне на бронепоезде, как читаете вы мои каракули, а на вас голубое платье… Так что, ежели получите от меня весточку, прошу ответить. Хоть два словечка.

С и м а. Отвечу.

М а т р о с. Премного благодарен… Ну, а коли письма к вам не будет, то считайте, что революционный балтийский моряк Василий Ручьев не зря отдал жизнь за ленинское дело… (Видит, что Сима отвернулась, украдкой утирая слезы.) Не надо.

С и м а (подходит к нему). Ни слезинки не пророню. Не оттого, что сердце каменным стало. Нет, я теперь добрей к людям буду. Но только не той… Сандрильоной. Не бывать у нас Золушкам…

Распахнулась дверь. На пороге разъяренная  Л у к ь я н о в н а. Без платка, полупальто накинуто на плечи. В кулаке зажаты клочья обойной бумаги. Она быстро бежала — этим и объясняется пауза: ей нужно отдышаться.

Л у к ь я н о в н а. С матросиком милуешься? Винцо распиваете?.. А мой Семен навылет в грудь раненный?..

Сима порывается что-то сказать.

В грудь. Костик приехал, рассказал. Мои малята сиротками остаться могут, а ты, сука белотелая, от приказчика отбрыкнулась и красавца себе нашла…

М а т р о с (властно, но спокойно). Молчите!

Л у к ь я н о в н а. Не положено, красавец, молчать. Я с нее, касатки, твоей, все спрошу — я, дура, первая ее в делегатки определила.

М а т р о с. И правильно поступили.

Л у к ь я н о в н а. Нет, матросик, неправильно. Я теперича при всех бабах ее, подлую…

М а т р о с. Стыдно так!

Л у к ь я н о в н а. Пускай, милок, твою кралю стыдоба гложет. (Замечает стопку книг.) Книжечки почитывает. (Берет верхнюю, раскрывает, читает по складам.) «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой…» «Свиданья». Малята отцов теряют, а она по свиданьям шлендрает!

М а т р о с. Вы, мамаша…

Л у к ь я н о в н а. Погоди, «сыночек». (Читает.) «Я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…» (Симе.) Нас агитируешь, а сама, выходит, на бога надеешься? Жаба двуличная — вот кто ты такая! (Хочет вырвать страницу.)

М а т р о с (мгновенно схватил ее за руку). Временно извиняюсь. (Отнимает книжку.) Сочинения А. С. Пушкина — народное достояние. Целиком и полностью. (Бережно разглаживает страницу.) Вам, мамаша, пора на контрпар переходить, на другой курс ложитесь.

Л у к ь я н о в н а. Ты, охальник, меня ложиться не зови! И не учи! Не про шуры-муры разговор… Кабы Симка правильной делегаткой была, она, может, мне такое про Ленина сказала, что детям моим на всю жизнь запомнить положено.

М а т р о с. И скажет.

Л у к ь я н о в н а (насмешливо). А ее бабы и слушать не будут. (Симе.) Вот, гляди, приказчица упраздненная! (Швыряет ей в лицо клочья бумаги.) Я, я сорвала со стенки объявление про твой доклад.

Сима опустила голову.

Молчит, контрикова жена. (Показывает на стол.) На его харчах беленькое тело сберегла… Знает кошка, чье мясо съела, понимает, сука, что ее слушать ткачихи не придут.

М а т р о с. Придут. И вы придете. (С огромной силой убеждения.) И Сима так вашим ткачихам про товарища Ленина расскажет, что… что почуете вы первоцвет новой доли женской, что за большевиками пойдете, что все силы на помощь Красной Армии отдадите. Целиком и полностью.

Л у к ь я н о в н а (тихо). А ты… кто будешь?

М а т р о с. Член Российской Коммунистической партии большевиков.

С и м а (впервые с момента прихода Лукьяновны подняла голову и выпрямилась). Он послан по приказу товарища Ленина комиссаром на бронепоезд «Делегатка».

Лукьяновна подняла глаза на матроса.

Вбегают  С а н ь к а  и  К о с т я, на нем красноармейская шинель.

С а н ь к а. Сима! Ошалела, что ли? Весь кворум собрался, а докладчица и не чешется!

Л у к ь я н о в н а. Я виноватая. Заговорила.

М а т р о с. Докладчица мигом прибудет. (Симе.) Торопитесь.

Пока Сима достает тетрадку, надевает пальто и повязывает платок, Костя жалобно обращается к ней и к Лукьяновне.

К о с т я. В резолюцию про белье пунктик вставьте. Для нашего полка. А то послали меня в Чусоснабарм, а Чусоснабарм на меня как зашумит: «Стыдно, кричит, полк ткачей, а без подштанников на фронт прибыл!» Тогда комиссар меня из Чусоснабарма отозвал и — сюда, чтоб я без белья не смел вертаться. А не вернусь — это что, в дезертиры угодить, что ли? А в Чусоснабарм боле не сунусь, потому как Чусоснабарм…

Л у к ь я н о в н а. Не хнычь. Дадим бельишко. Уже шьем… Денька через четыре увезешь.

С а н ь к а. Через пять. (Смутилась.)

Л у к ь я н о в н а (матросу). А у вас, бронепоездных, как оно с подштанниками?

М а т р о с. Нельзя сказать чтоб целиком и полностью, но…

Л у к ь я н о в н а. Тогда мы и вас в резолюцию вставим.

К о с т я (вспыхнул). При чем тут чужие, когда в Чусоснабарме…

С а н ь к а (грозно). Как это — чужие? Ты кто есть — красноармеец или старорежимный приказчик, а?

Костя не в силах вымолвить словечка.

С и м а. Пошли, что ли.

М а т р о с. Пошли.

Сима, Матрос и Лукьяновна спешат к двери. Лукьяновна оглядывается на Саньку и поникшего Костю.

С а н ь к а. Догоним. Я этому… отсталому текущий момент разъясню.

Лукьяновна уходит.

К о с т я (робко). Санечка… Недодумал я… Конечно, в настоящий текущий момент у нас чужих нет…

С а н ь к а. Нет?! Вот ты как понимаешь! Выходит, и девок чужих тоже для тебя нет? Верно, завел себе кралю, а меня…

К о с т я (горячо). Саня! Как можно, Санечка! Да ведь я даже в Чусоснабарме день и ночь…

С а н ь к а. «День и ночь, день и ночь!» Уже целый час при мне находишься и даже… даже поцеловать не пожелал, изменщик ты проклятущий!

К о с т я. Так ты ж… ты ж яростное сопротивление оказываешь…

С а н ь к а. Ну и что! А коли колчаковцы сопротивляются, ты что, деру, да? Преодолей сопротивление, Чусоснабарм несчастный! (И бросается ему на шею.)

З а т е м н е н и е.

ОДИННАДЦАТЫЙ ЭПИЗОД

Вечер. По звукам сигнальных рожков, паровозным гудкам и стуку сцепленных вагонов нетрудно догадаться, что вблизи железнодорожная станция.

Погруженная в невеселые думы, С и м а  сидит на дорожной корзинке.

Входят  Ч е к и с т к а  и  Л у к ь я н о в н а.

Ч е к и с т к а. Что такая грустная, Сима?

С и м а. Анна Никифоровна совсем в беспамятстве. Я ей: «Костик белье для нашего полка увез», — а ей почудилось, что будто фабрику пускают… И порошки из уезда не помогли.

Ч е к и с т к а. Доктор надежды не теряет. Вернетесь из Москвы — Баданина здорова будет.

С и м а (как бы стряхнув печальные мысли). Мне сподручней в товарном вагоне ехать. (Встает.) Буду безотлучно при белье.

Ч е к и с т к а. Я так и договорилась с поездным начальством.

С и м а. В Москву бы вовремя поспеть.

Ч е к и с т к а. На третьи сутки, говорит машинист, приедете. Значит, бронепоезд еще в Сибирь не уйдет.

Вбегает  С а н ь к а.

С а н ь к а. Погрузили! Девять тюков. (Симе.) На, документы спрячь. (Гордо.) Груз особого назначения.

Сима прячет накладную на груди.

Ч е к и с т к а (Симе). Главное, в Москве на вокзале не растеряйся.

С а н ь к а. Аскольд встретит!

Ч е к и с т к а. Не шути. (Улыбается.) Сама, гляди, в Москве голову потеряешь, когда на курсы поедешь.

С и м а. Какие курсы?

С а н ь к а. Работников ВЧК.

С и м а (завистливо). Учиться, Санька, будешь…

С а н ь к а. Ясное дело. Тебе что Владимир Ильич сказал? Что нам, пролетаркам, тяжкая жизнь помогла скорее, чем кому другому, понять, чего хотят большевики, да вот только знаний нам не хватает. Так?

С и м а. Так. Когда же я учиться буду? После войны?

Ч е к и с т к а. Почему? Сегодня. Завтра.

Л у к ь я н о в н а. И на съезде научилась — не узнать тебя.

Ч е к и с т к а. Думаете, вам знания дадут только учебники географии и арифметики? Нет, милая, у революции поучитесь. У железнодорожников, вот которых могут в дороге обстрелять. У матросов — они свой бронепоезд сквозь вражеский огонь поведут…

С а н ь к а. Не горюй, Сима! Когда-нибудь и мы образованными станем. Все, все знать будем, как сама Анна Никифоровна… И ежели встретишь где товарища Ленина, так смело докладывай ему не только про себя, но и что Саньку Луневу тоже из десятка не выкинешь. Только я тогда уже не Санькой буду.

С и м а (улыбается). Александрой.

С а н ь к а. Да ну ее! Никаких Александр. Что ни царь или царица — кругом Александры. Даже какой-то там… македонский царь, Анна Никифоровна сказывала, и того — на́ тебе! — Александром кликали! Я себе революционное имя придумала… (Восхищенно.) Даздемпарна!

Л у к ь я н о в н а. Господи, спаси и помилуй!

Ч е к и с т к а. Наверно, Дездемона. Как у Шекспира. (Саньке.) Так ведь?

С а н ь к а. Какая Дездемона! Русским языком говорю вам: Даздемпарна! (Торжествующе расшифровывает.) Да здравствует единство мирового пролетариата — авангарда революционных народов! Даздемпарна — и точка!

Слышится звонок к отправлению поезда.

Эх, Сима, неправильно мы тебя провожаем! С митингом надо бы!

Ч е к и с т к а (Симе). Она, пожалуй, права!

С и м а. Что вы! Не хотят женщины от шитья отрываться — боятся, не кончат с бельем до пуска фабрики.

С а н ь к а. Матросам скажи, скоро ихний хлопок в дело пойдет!

Л у к ь я н о в н а. Надо же с бельем кончить до пуска фабрики.

С и м а. Ей-богу, зареву в поезде: неужто не услышу, как фабричный гудок снова загудит?

Ч е к и с т к а. Возможно, в тот самый момент вы услышите первый гудок бронепоезда «Делегатка».

С а н ь к а. Была бы я на твоем месте, Сима, махнула бы с матросами на Колчака — и точка!

Ч е к и с т к а. Фронту, кстати, не только артиллеристы и пехотинцы требуются…

Л у к ь я н о в н а. Кабы ей на сестру милосердия выучиться!

Ч е к и с т к а. Политработники нужны фронту, агитаторы. Потому партия и объявила мобилизацию рабочих на политработу.

С а н ь к а (Симе). А ты ведь как о съезде рассказываешь!

Л у к ь я н о в н а. В книжке так не напишут.

Ч е к и с т к а. Представляете, красноармейцы освобождают город от интервентов. Как важно с женщинами там побеседовать, про ленинскую речь рассказать!

С и м а. Ну кто меня мобилизует!

С а н ь к а. А ты Аскольда попроси! Уж тебя он с собой прихватит!

С и м а (гневно). Не смей над этим смеяться! Не смей!.. (Словно устыдившись своего гнева, обнимает Саньку.) С Василием рядом ничего не побоюсь… Пусть какой ни есть лютый бой — только бы вместе с ним, только бы от вражьей пули собой заслонить… (Улыбаясь.) «Пускай умру, но пусть умру любя!»

С а н ь к а (оттолкнув ее). Какое там — умру!

Л у к ь я н о в н а. Чего мелешь, дура!

С и м а. Не серчайте! Анну Никифоровну спросите — все поймете. А я и впрямь дура, самая разнесчастная дура! (Еще тесней прижимается к Саньке.) Ведь не сказала Василию, что единственный он мой, желанный! Не знает…

Л у к ь я н о в н а. Знает, баба. Знает.

С и м а (встрепенулась). А вы почему так думаете?

Ч е к и с т к а. Пора к вагону.

С и м а. А Ольга где? Хотела с ней попрощаться.

С а н ь к а. Может, у поезда ждет? Пойдем.

Все двинулись.

Л у к ь я н о в н а. Веселей ходи, Симка! К поезду надобно с песней. (Запевает и притопывает.)

Эх, была девка — все любили,

Эх, стала баба — все забыли.

Тебе того не любить,

Кого я любила…

Женщин останавливает приход  Ч е к и с т а.

Ч е к и с т. Важные вести, товарищи. (Оглянувшись, жестом попросил всех подойти поближе.) В разных пунктах губернии на послезавтра назначены контрреволюционные восстания.

С а н ь к а. Чего это все контрики разом голову поднимают?

Ч е к и с т. Узнали, что колчаковцы продвигаются на восток, а деникинцы лезут на юг. А тут еще в нашу губернию проникли агенты из шпионской группы миссионера Саймонса…

Ч е к и с т к а (поясняет). Он в Петрограде американским пастором считался.

Ч е к и с т (Симе). Теперь понимаете, почему всех чекистов в уезд отзывают?

С а н ь к а. Как же мы здесь одни?

Л у к ь я н о в н а. Нам тут без чекистов — могила.

С и м а. То-то и есть. Только и слышишь, фабрику поджечь норовят… Нет, не в пору мне сейчас уезжать. Железнодорожники и без меня белье доставят. Пойдемте, попросим!

Ч е к и с т (останавливает ее). Езжайте спокойно. Здесь остается уполномоченная Чека.

С и м а (обрадованно, Чекистке). Ольга вам пособит. И еще, увидите, самых бой-баб вам в помощь призовет.

Ч е к и с т. Не ей, а вот… (Кивает на Саньку.) Товарищу Луневой пусть помогут.

С а н ь к а (поражена). Я?.. Уполномоченная Чека?

Ч е к и с т. Да, с курсами придется повременить. Сразу в работу включайся. Учти, Шранк и начальник станции не все еще сказали.

С и м а (глухо). И Гаврюшов.

С а н ь к а. Понимаю.

Ч е к и с т к а. А в случае восстания объяви их заложниками. (Заметив медленно приближающуюся  О л ь г у.) Товарищ Корнеева договорится с ревкомом. (Подошедшей Ольге.) Ладно?

Ольга, опустив голову, молчит. Это молчание столь красноречиво, что никто не решается задать ей роковой вопрос.

О л ь г а (подняв голову, протягивает Симе листок). Нашла на столе у… покойной.

Санька, по-детски всхлипнув, бросается на грудь к Чекистке. Сима, словно окаменев, держит листок в руке. Остальные молча опустили головы.

Л у к ь я н о в н а. Господи! (Крестится.) Коли ты допустил такое, значит… (Исступленно.) Значит, нет тебя, господи! (Срывает с шеи крестик и швыряет.) Нет тебя! (Топчет ногами крестик.) Выдумали!

С и м а (резко). Что же это, товарищи чекисты! Не можете дознаться, кто Анну Никифоровну загубил?

Ч е к и с т к а. Преступник задержан.

С и м а (исступленно). Кто? Кто он, изувер?!

Л у к ь я н о в н а. Нешто не знаешь?

О л ь г а (гипнотизируя Лукьяновну взглядом). Откуда ж ей знать? Не здешний ведь. (Симе.) Читай.

С и м а (читает прерывающимся от волнения голосом). «От нашей ячейки подлежит мобилизации в армию на политработу один партиец. Прошу уездком партии отправить меня на Южный фронт в дивизию, сформированную товарищем М. В. Фрунзе. Оттуда поступило на меня требование, и там я всего нужней. Заменить меня в ревкоме вполне может…» (Оглядела окружающих.)

О л ь г а (тихо). Читай.

С и м а. «…вполне может работница Гаврюшова Серафима, делегатка Всероссийского съезда работниц и крестьянок…»

О л ь г а. Оставайся, Сима, белье я повезу.

С и м а (словно не слышит ее и никого не замечает). Нет, Анна Никифоровна, уж я вас там заменю, где вы всего нужней… (Пряча на груди листок; Чекисту.) Почему она именно на Южный фронт хотела?

Ч е к и с т. Там сейчас решается судьба революции.

Ч е к и с т к а. Южный фронт — главный фронт. Так сказал Совет рабочей и крестьянской обороны.

С а н ь к а. Не читали мы еще про такой Совет.

Ч е к и с т. Его образовали только на днях.

Ч е к и с т к а. И возглавил его товарищ Ленин…

О л ь г а (Симе). Поняла, пролетарка, кто тебя на главный фронт требует?

Слышится второй звонок к отправлению поезда. Музыка — парафраз песен гражданской войны.

Конец

ПОРТРЕТ

Пьеса в двух частях с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Т и м к а  П а р а м о н о в, в прологе Саша.

К с ю ш а, 19 лет.

Т и м о ф е й  И в а н о в и ч  П а р а м о н о в.

Л е л я, связистка, 19 лет. Ее играет исполнительница роли Ксюши.

К о с т е н к о, сержант, около 30 лет.

Г р у ш и н, молодой солдат.

К о с т я, 14 лет. Его играет исполнитель ролей Тимки и Саши.

С е р г е й  П е т р о в и ч  М и х е е в, политрук.

Л а в р е н т ь е в, старшина, комсорг.

Г р а ч е в, майор.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а, военврач, 25 лет.

М о л о д о й  а в т о м а т ч и к.

З л а м а л, словацкий рабочий.

Т и л ь д а, немецкая девочка.

М а т ь  Т и л ь д ы.

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о.

ПРОЛОГ

На просцениуме. Мелодия песни и один из самых первых плакатов Великой Отечественной войны подчеркивают, что действие происходит в июне 1941 года. Т и м о ф е й  И в а н о в и ч  П а р а м о н о в (ему в ту пору шел тридцать шестой год) с помощью десятилетнего  С а ш и  укладывает вещи в рюкзак.

П а р а м о н о в (запихивая кружку). Все. (Собирается затянуть рюкзак.)

С а ш а. Папа! А кисти? А краски? (Дает отцу деревянную коробку.) Без складного мольберта ты уж как-нибудь обойдешься?

П а р а м о н о в (не берет коробку). Я и без этого обойдусь, Саша. (Заметив удивленный взгляд мальчика.) Пятый день войны, а сколько уже захватчиков на нашей земле! (Тихо.) Запомни, сынок: пока не одолеем фашистов, я кисти в руки не возьму…

Звонок телефона.

Вроде междугородный. Неужели мама?

Саша бросается к телефону.

С а ш а (возбужденно). Слушаю!.. Слушаю!.. (Разочарованно.) Художника Парамонова?

П а р а м о н о в (отмахивается). Занят, занят!

С а ш а (в трубку). Тимофей Иванович занят… Кто?.. (Нерешительно.) Сейчас… (Прикрыв рукой трубку.) Из редакции. Говорят, срочно… Рисунок для фронтовых газет…

П а р а м о н о в (берет трубку). Слушаю… Так… Это для вас охотно сделает один из наших стариков… Понимаю, но я… уже не успею… Нет, отложить не могу: ополченцы Красной Пресни собираются у райкома через… сорок минут… Спасибо. (Повесил трубку.) Ну, сынок, мы с тобой почти как в песне: мне — на запад, тебе — в другую сторону… Если мама не встретит тебя в Харькове на вокзале, ты на попутной машине — прямо в степь. Запиши адрес…

С а ш а. Я помню! (Как на уроке.) Село Рубачевка, база экспедиции Института археологии Академии наук СССР.

П а р а м о н о в. Писать маме не буду. Сам знаешь, что сказать… Правда?

С а ш а (хмуро). Будь мама дома, она бы… ты бы…

П а р а м о н о в. Я все равно бы отказался от брони. (Подходит к Саше.) Слушай, сынок. Теперь — самое главное: я дам тебе рисунок. Его надо сберечь. Понимаешь, Саша, во что бы то ни стало сберечь.

С а ш а. Я спрячу его на самое дно чемодана. Я…

П а р а м о н о в. Нет. Рисунок всегда будет с тобой.

С а ш а. Понимаю, папа. Этюд для картины о первых комсомольцах?

П а р а м о н о в. Сейчас. (Уходит.)

Саша кладет в свой чемодан книгу. Парамонов вскоре возвращается с небольшим рисунком на холсте. К нему подбегает Саша, и они вместе рассматривают холст.

С а ш а (взволнованно). Почему ты мне никогда не показывал?

П а р а м о н о в. Хотел — в день, когда тебе вручат комсомольский билет. (Дает ему холст.) Сбереги, сынок.

С а ш а (глядя отцу в глаза). Не бойся, папа, рубашку брошу, а… (Не находит от волнения слов.)

П а р а м о н о в. Верю. (По его движению можно предположить, что он поцелует сына, но все ограничивается рукопожатием.)

С а ш а (замечает дырочку в холсте). Папа, почему — дырочка?

П а р а м о н о в. Американская пуля. Когда твой дед на бронепоезде интервентов под Архангельском громил…

С а ш а (удивлен). Значит, не ты рисовал?

П а р а м о н о в. Я. (Берет сына за плечи.) Это был девятнадцатый год.

З а т е м н е н и е.

Музыка, в которой явственно слышатся мелодии гражданской войны. Луч света постепенно высвечивает одного  П а р а м о н о в а, Саши уже нет, и Парамонов с рюкзаком за спиной обращается к зрителям.

П а р а м о н о в

Да, друзья,

Это был девятнадцатый год,

Год военных тревог, испытаний тяжелых.

Против нас в этот год небывалых невзгод

Были вместе с врагами блокада и голод.

Надевает матрос пулеметные ленты,

От винтовки гудит у солдата рука —

Ведь не сброшены в море еще интервенты,

Над Сибирью нависли штыки Колчака.

И отчизна Советов услышала клич:

«За свободу, за землю, за мир — в наступленье!»

…Чтобы счастье узнало твое поколенье,

На борьбу звал Владимир Ильич.

(После паузы.) Мне было тогда тринадцать лет. А звали меня тогда Тимкой…

З а т е м н е н и е.

Вместе с последними тактами музыки керосиновая лампа высвечивает неказистое жилье московского рабочего. Оно обозначено скупыми деталями вроде печурки-«буржуйки» с непомерно широкими и нелепыми трубами. Сейчас, в мае, «буржуйку», естественно, не топят. Над грубо сколоченным столом склонился с кисточкой в руке тринадцатилетний парнишка в застиранной темной косоворотке, перепоясанной ремешком, и штанах из чертовой кожи. Это сын деповского слесаря Парамонова — Т и м к а. Настолько поглощен рисованием, что не слышит стука в дверь. Входит и останавливается на пороге  К с ю ш а. Красная косынка и потертая кожанка на девушке могут показаться чересчур традиционными, но именно так была в ту пору одета девятнадцатилетняя активистка московского комсомола, секретарь деповской ячейки.

К с ю ш а. Нарисовал?

Т и м к а (оглянулся). Ксюша?.. Не серчайте, я мигом!

К с ю ш а. Бронепоезд отправляется после полуночи, а что я на тендер вместо плаката повешу? Косынку? Эх, Тимка!..

Т и м к а (растерянно). Успею, увидите. (Снимает с гвоздя куртку.) Только вот быстренько побегу в лавку…

К с ю ш а. Какое там — побежишь! В депо ждут. (Ласково.) Давай, Тимошка, скорее плакат дорисуй!

Т и м к а (нерешительно). А я… не плакат.

К с ю ш а (гневно). Не плакат?! Я ж тебе сама лозунг написала!

Т и м к а (возвращаясь к столу). Ксюша… (Хочет показать ей рисунок на холсте.) Смотрите, я…

К с ю ш а. Молчи. (Тихо.) Да ты знаешь, кто нам ордер на эту холстину выдал?.. Нет, Тимофей Парамонов, не заслужил ты еще выполнять задания ячейки комсомола.

Тимка порывается ответить.

Не бойся, отцу не скажу. Чтобы не стыдиться, ему за тебя перед деповскими. Все третьи сутки не спят, бронепоезд собирают, а ты… (Подходит к столу.) Ты на что холстину изрезал? (Разглядывает рисунок, поражена.) Ленин?! (Берет рисунок.) Первого мая?

Т и м к а (не отходя от плаката). Вернулись мы с папаней с Красной площади, я сразу же… (Горестно.) Четвертый раз заново рисую. А портрет, видать, не выйдет…

К с ю ш а. Выйдет, Тимка! Выйдет… Ты, помню, ближе всех к Ленину стоял…

Т и м к а. И Степка Толкачев. Нам усатый дяденька в кожаных галифе крикнул: «А ну, огольцы, назад!» А Ленин ему: «Детей надо — вперед, обязательно вперед, и только вперед!»

К с ю ш а (рассматривает портрет). Постой-постой! Это ты… когда Владимир Ильич на тебя показал, правда?

Т и м к а. И на Степку Толкачева.

К с ю ш а (словно видя себя перед Лениным). Они вот нынче, в девятнадцатом году, участвуют в празднике освобождения труда, а придет пора — увидят плоды революционных трудов и жертв…

Т и м к а. А вы помните, как Ленин — руку вперед?

К с ю ш а. У тебя на портрете — в точности. (Восторженно.) Слушай, Тимка, мы этот портрет на паровоз повесим. Это, брат, почище всех лозунгов будет!

Т и м к а (просиял). Вы идите, а как высохнет, я мигом в депо!

К с ю ш а. Еще чего! Вечером с Пресни через всю Москву! Уж я подожду! (Снова рассматривает рисунок.) Тимка, милый, да из тебя, голова — два уха, пролетарский художник выйдет!

Т и м к а (подправляя кисточкой рисунок). На художника всю жизнь учиться надо. Верхний жилец, что меня учил… он, как мама моя, от чахотки помер… за всю жизнь так и не выучился. Сам сказал, когда краски подарил.

К с ю ш а (обнимает Тимку за плечи). А тебя выучим! Как война кончится… Нет, чего ждать! Вот все три бронепоезда отправим — я тебя в одно место сведу. Там выберем настоящего учителя.

Т и м к а (продолжая рисовать). А на что я ему?

К с ю ш а. Пол рабочего пайка за тебя выделим. А по-революционному учить будет — селедок дадим. И повидло.

Т и м к а (с надеждой). Где ж это на художников учат?

К с ю ш а. В Замоскворечье. Государственная галерея.

Т и м к а. Готово. (Откладывает кисточку.)

К с ю ш а. Молодцом, Тимошка! (Нерешительно.) Выслушай меня, Тимофей, внимательно… (Мнется и, заметив на полу продовольственные карточки, спешит поднять.) Ты что, хлеб нынче не получал? Голодный сидишь?

Т и м к а (хмуро). Сегодняшний талон все едино пропал.

К с ю ш а. Не хнычь, в депо накормим.

Т и м к а (удивлен). А мне с вами — в депо? (Снимает с гвоздя куртку.)

К с ю ш а. Да. Тебе с отцом проститься надо.

Т и м к а (замер, так и не продев руку в рукав). Опять на фронт. (Отвернулся, скрывая слезы.)

К с ю ш а (поворачивая его лицом к себе). Комиссаром. Бронепоезд ведь на Архангельск пробиваться будет, там американцы десант высадили. А твой отец тамошний. Ему сподручней местное население против интервентов поднимать. Ну и еще… железная пролетарская дисциплина на бронепоезде нужна…

Тимка берет со стола высохший рисунок.

Бронепоезду знаешь какое название назначили?.. «Ленинец». Понял, художник? «Ленинец»! (Берет Тимку и ведет к двери.) А этот портрет мы на митинге всем деповским покажем! И на паровоз повесим.

Т и м к а (остановился). А пустят меня на ваш митинг?

К с ю ш а. Тоже сказал, голова — два уха. Детей, Тимка, у нас надо вперед, обязательно вперед…

Т и м к а (просветлев). И только вперед!

З а т е м н е н и е.

Музыка. Сначала в ней слышатся мелодии гражданской войны, а затем начинают доминировать песни Отечественной. Музыка все мажорней и оптимистичней — она символизирует близкую победу. С последними тактами музыки по просцениуму пробегает с автоматом наперевес сержант  К о с т е н к о. Прожектор высвечивает связистку  Л е л ю, которая чем-то напоминает Ксюшу.

Л е л я (зрителям).

Юный друг!

Посмотри на седого солдата:

Не сочтешь, сколько грудью он принял атак…

Он дошел до Берлина. Весна. Сорок пятый.

Уже скоро победа. Уж рухнул рейхстаг.

Но еще не умолкли последние залпы,

И последний погибший пока еще жив.

Я хочу, чтоб об этих минутах узнал ты:

Пулеметная очередь. Вспышка. Разрыв…

Нет, военные песни еще не допеты,

И вокруг еще дым, а не пух тополей,

Смерть всегда тяжела. Но за день до победы,

Но за час до победы она тяжелей…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Берлин, 1 мая 1945 года. Рейхстаг уже взят, до окончательного падения фашистской столицы остались только сутки. Но именно они отличались особенно оголтелым сопротивлением гитлеровских частей. Подвал. Здесь разместился командный пункт батальона, отрезавшего пути отступления группировке гитлеровцев. Непрерывно доносится грохот артиллерии, посвист мин и автоматная перестрелка. У телефона и радиоаппарата дежурит  Л е л я. На ее столике в снарядной гильзе — крохотная веточка липы. На дверь, ведущую в соседнее помещение, накинута пятнистая плащ-палатка. К едва заметному отверстию в забаррикадированном окне подвала приник молодой солдат  Г р у ш и н.

Г р у ш и н. Хоть бы на минутку, товарищ Леля, радио на Москву настроили. Скоро первомайский парад перед ленинским Мавзолеем. А сейчас, должно, передают песни советских композиторов.

Л е л я. У меня, солдат, радио для штаба предназначено, а не для советских композиторов.

Г р у ш и н (после паузы). Где же это Костенко? Даже подумать боязно: вдруг его уложит пуля, когда до победы, как в песне поется, четыре шага.

Л е л я. В песне поется: до смерти четыре шага.

Г р у ш и н. Песня сочинялась, когда немец под Москвой стоял. А мы с вами — в самом центре. Берлина. На Унтер-ден-Линден. Означает — под липами.

Л е л я. Вернется Костенко. Первейший разведчик. Он с капитаном сюда от Волги дошел.

Зуммер телефона.

Незабудка слушает… Понятно, товарищ Третий. Сейчас проверю. (Быстро заглядывает за плащ-палатку, снова берет трубку.) Спит. Может, притворяется, но глаза действительно закрыты… Понятно: Девятому отдыхать до двенадцати тридцати, а всем остальным забыть про Незабудку и обращаться к Резеде… Здравия желаю. (Дает отбой.)

Г р у ш и н. Приболел капитан Парамонов?

Л е л я. Простыл, когда Шпрее-канал форсировали.

Г р у ш и н. До войны, говорят, известным художником был?

Л е л я. Почему «был»?

Г р у ш и н. Я в том смысле, что на войне… Неужели рисует?

Л е л я. Не знаю.

Г р у ш и н. А я таких людей на фронт не пускал бы.

Л е л я. Представьте, я с вами, Грушин, согласна. В первый раз за все три недели.

Г р у ш и н. А я у вас в батальоне только шестнадцатый день… Извините, товарищ Леля… Один вопрос… чисто личный.

Л е л я (строго). Ваш личный?

Г р у ш и н. Скорее ваш. Я слышал, вас товарищ комбат не Лелей окликнул, а совсем неподходяще к Елене — Ксюшей?

Л е л я (вспыхнула). Вам показалось!

Г р у ш и н. Э, нет, уж что-что, а слух у меня первостатейный.

Л е л я. Чересчур даже первостатейный. (Предотвращая новые вопросы.) Где же, в самом деле, Костенко? Очень уж отчаянный стал, как письмо пришло, что фашисты дочку убили… Словно смерти ищет.

Г р у ш и н. Не ищет. Но и от смерти не бежит… Давеча стихотворение мне читал. Тараса Шевченко. «Садок вишневый коло хаты…» А потом сказал — меня с собой под Винницу прихватит, как война кончится. Значит, имеет мечту — после войны…

Л е л я. После войны каждый первым делом на самое памятное место поедет. Даже если там одно горе… и никого близких. Вот наш капитан москвич, а первым делом под Харьков подастся.

Г р у ш и н. Семья разве не в Москве?

Л е л я. Поезд, где жена и сын были, под Харьковом разбомбили.

Г р у ш и н. И никаких известий?

Л е л я (после паузы). Жена Тимофея Ивановича погибла.

Г р у ш и н. А сынок?

Л е л я. На запрос ответили: пропал без вести. Десятилетний… (Как бы стряхнув тяжелые думы.) Вы ведь, кажется, орловский?

Г р у ш и н. Курский. И все равно сначала в Москву поеду!

Л е л я. В Третьяковскую галерею пойдите. Обязательно! Там картина нашего капитана должна висеть. «Бронепоезд «Ленинец» в белом тылу». А не висит — потребуйте самого директора. Вам обязательно должны показать картину художника Парамонова, раз вы с его батальоном Берлин брали!

Входит сержант  К о с т е н к о, усатый, с обветренным лицом. Когда взволнован, вставляет в речь украинские слова.

К о с т е н к о. Дозвольте присутствовать.

Г р у ш и н (обрадовался). Гнат! Живой, черт! Ну как там?

К о с т е н к о (озабоченно). Почекай! (Леле.) Комбат где?

Л е л я. Командир полка приказал комбату отдыхать. Идите на энпэ и доложитесь лейтенанту.

К о с т е н к о. Доложил, дивчинонько.

Л е л я. Зачем же вам комбат?

К о с т е н к о (уклончиво). Дело есть. Такое, что…

Л е л я (неумолимо). К лейтенанту, товарищ, сержант.

К о с т е н к о. Говорит, некомпетентный… в таком деле.

Л е л я (сухо). Придется ждать.

К о с т е н к о. Не могу ждать… Не должен! (Не замечает, как, слегка отвернув плащ-палатку, их слушает Парамонов — ранняя седина, вдумчивые глаза.)

Л е л я. Будить не буду.

К о с т е н к о. Не будешь! (Сдерживает гнев.) А колы диты погибнуть, спокойно спать будешь?

Л е л я. Какие дети? (Взволнованно.) Наши? Угнанные?

К о с т е н к о. Дети все одинаковые.

Л е л я. Какие дети?

К о с т е н к о (досадливо). Ну, немецкие. (Прорвалось волнение.) Много детей! Голодни, хвори! И матери тоже. Помирают с голоду в подвале. Фашисты без еды кинули…

Л е л я. А может быть, там как раз жена того фашиста, что… вашу дочку… (Запальчиво.) Об этом не подумали?

К о с т е н к о. И не хочу думать.

Л е л я. А я хочу! Вижу, что с Тимофеем Ивановичем творится — не верит, что его Саша живой. А вы…

К о с т е н к о. Леля! Так то же диты? Диты! Хиба они виноватые? (Грушину.) Одна жинка не выдержала — вышла с подвала с дытыной на руках: дывыться, дытына! А как побежала с кринкой за супом в нашу сторону, они ее… прицельным…

Л е л я (тихо). И все равно… нельзя нашим из-за них гибнуть…

Г р у ш и н (мягко). Не надо, Гнат, капитана расстраивать. Он своего мальчонку вспомнит… Не сегодня-завтра фашисты сдадутся, и мы твоих берлинских ребятишек таким борщом накормим…

К о с т е н к о. Минуты дороги, Василь! Подумай, сколько детей, да и матерей безвинных, с голоду помрут!

Л е л я (начинает догадываться). И вы хотите…

К о с т е н к о… Горячу пищу им доставить… (Грушину.) Как нам под Шпрее, в тех больших термосах. На катках. (Леле.) Проползу.

Г р у ш и н. Брось, Гнат! Подстрелят как куренка!

Л е л я. Грушин прав. И капитан не разрешит.

К о с т е н к о. Почему ж это, товарищ связистка, не разрешит?

П а р а м о н о в (откинув плащ-палатку). Не потому, сержант, что там прячет своего ребенка, может быть, жена того самого фашиста, который…

К о с т е н к о. За отца-зверюгу дытына страдать не должна.

П а р а м о н о в. Верно. (Входит.)

Грушин вскакивает.

И не потому не отпущу, что у меня с погон за вас одну звездочку как пить дать снимут…

К о с т е н к о. Так я ж по собственной охоте, товарищ комбат.

П а р а м о н о в. Не могу позволить вам по собственной охоте гибнуть, когда… когда до победы дни остаются, Может быть, и часы… Ведь вот что получается? (Помогает себе скупыми, но выразительными жестами.) Засекут эсэсовцы ваши термосы. У страха глаза велики — подумают: новое оружие! Не способны они поверить, что вы под огнем борщ немецким детям доставляете. Такую пальбу откроют, что…

Л е л я. Костей не соберете.

К о с т е н к о (зло). Нехай они не соберут! (Парамонову.) Пальбу можно отвлечь. У меня планчик, извиняюсь, имеется. Справа за углом громадное здание есть. Учреждение там какое у немцев было, что ли.

Г р у ш и н. Фрицев оттуда еще ночью выковыряли.

К о с т е н к о. То-то и оно! Поставить туда, товарищ комбат, два пулеметных гнезда — и такого переляку эсэсовцам зададим, что не до термосов им будет!

П а р а м о н о в. Расчет у вас, сержант, вполне верный.

Костенко и Грушин торжествующе переглянулись.

Но, видимо, вы не знаете, что это здание…

К о с т е н к о (горячо). Стены ж такие, что хоть самоходками по ним лупцуй!

П а р а м о н о в. Понимаете, на эти стены, когда Германия свободной станет, люди с волнением глядеть будут. Со всего света. И запомнят каждое слово — золотыми буквами на мраморной доске…

Г р у ш и н. Мемориальной?

П а р а м о н о в (словно читая на будущей доске). Здесь, в здании Берлинской национальной библиотеки, Владимир Ильич в тысяча восемьсот девяносто пятом году изучал Карла Маркса.

Г р у ш и н (Костенко). Соображаешь?

К о с т е н к о (сердито). Не дурей тебя! (Парамонову.) А колы с сусидями слева договориться? Еще лучше будет! Как долбанут минометами!..

П а р а м о н о в (живо). Я так и… (Оборвал себя.) Это вы хорошо придумали. Слева и артиллерия пособить может.

К о с т е н к о (обрадовался). Товарищ капитан! Так скорее ж надо! Диты погибнуть! Диты!

П а р а м о н о в (после паузы, проводя ладонями по лбу). Пойдем-ка, сержант, на энпэ. (Двинулся к выходу, Костенко — за ним.)

Л е л я (взволнованно). Товарищ комбат! (Поняв, что оглянувшийся Парамонов недоволен таким возгласом, переходит на строго официальный тон.) Разрешите напомнить, товарищ комбат, приказание подполковника: до двенадцати тридцати вам отдыхать, а все вопросы решать лейтенанту.

П а р а м о н о в. Так оно и будет. (Лукаво.) Ведь советовать лейтенанту мне не запрещено.

Г р у ш и н. Товарищ капитан, разрешите обратиться!

П а р а м о н о в. Слушаю вас.

Г р у ш и н. Сержанта Костенко в одиночку вы ведь не пустите? Разрешите сопровождать.

К о с т е н к о (хмуро улыбаясь). Дошло! (Стучит пальцем по лбу.)

П а р а м о н о в (Грушину). А это уж решит лейтенант… как правильно напомнила связистка. (К Костенко.) Пойдем.

Л е л я (с отчаянием). Но вам приказано отдыхать!

П а р а м о н о в. А вот за это вы ответите. (Шутливо.) Ничего, Ксюша, в честь победы нам с вами амнистия выйдет. (Уходит, Костенко — за ним.)

Г р у ш и н (робко). Опять — Ксюша, товарищ Леля…

Л е л я (досадливо). Господи, говорят, девчата любопытны. Да вы хуже… (Сокрушенно.) Капитан и часу не отдыхал!.. А ты шибко быстро перестроился.

Г р у ш и н (хмуро). Я тоже слышал, как дети стонут: «Брот, брот». Уже по-русски выучили: «Кусотчек хлеба!» Гибнут.

Л е л я. У Костенко дочка уже погибла. И Тимофей Ивановича Саша, верно, тоже. Фотографии даже не осталось. Рюкзак в Шпрее затонул.

Г р у ш и н. А Костенко все равно уговорит капитана.

Л е л я. Ни за что! Зачем, думаете, капитан его на энпэ повел? Пусть в стереотрубу увидит, что на верную смерть рвется.

Г р у ш и н. Костенко самого командующего уговорить способен. Увидите, Ксюша!.. Изви…

Л е л я (вспыхнула). Опять?! Слушай, если услышу еще хоть раз…

Зуммер телефона.

Незабудка слушает… Грушина Резеда требует?.. Есть. (Грушину.) На энпэ, живо!

Г р у ш и н (надел каску). Разрешите пожелать счастья…

Л е л я. Привет.

Грушин идет к выходу.

Погодите!

Грушин обернулся.

Получается, Тимофей Иванович согласился?

Г р у ш и н. А как же иначе! Здравия желаю. (Хочет уйти.)

Л е л я (подбегает). Счастья вам, Грушин. (Протягивает руку.)

Г р у ш и н (просиял). Спасибо!.. (Нерешительно.) Вы, Леля, только не сердитесь… Ползу я ночью к библиотеке. И вижу… (Отстегивает карман гимнастерки.) Как раз под ваши глаза…

Л е л я (яростно). С подарочком трофейным подкатываешься?!

Г р у ш и н. Цветочек… (Вынимает смятый цветок.) И как он, бедняга, в таком огне уцелел! (Отдает Леле и убегает.)

Л е л я (глядит на цветок, а когда поднимает глаза, Грушина уже нет). Грушин!.. Вася!.. (Бежит к выходу.)

Г р у ш и н (возвращается). Ох, не будет мне амнистии от капитана!

Л е л я (тихо). Знаешь, почему капитан меня Ксюшей называет? Характер у меня, говорит, как у одной комсомолки девятнадцатого года. Ксюша первая сказала, что из Тимофея Ивановича художник выйдет… А перед тем как на интервентов уходить — мальчонке тогда тринадцать было, — рассказала ему, какие слова Ильича сама слышала… (Как клятву.) «Мы, взрослые, поголодаем, но последнюю щепотку муки, последний кусочек сахару, последний кусочек масла мы отдадим детям!»

Г р у ш и н. Ленин сказал?

Л е л я (кивает). Когда страна голодала… И Ксюша на прощанье мальчонке паек отдала.

Г р у ш и н. Правильно сделала.

Л е л я. Ясно, правильно! Мальчонка же наш, а не вражеский…

Г р у ш и н (досадливо махнул рукой). Эх, товарищ Леля! (Двинулся.)

Л е л я. Стой! (Бежит к столу, берет буханку хлеба, отдает Грушину.) Отдай маленьким немцам.

Г р у ш и н. А матерям про слова Ильича расскажу, Леля. (Убегает.)

З а т е м н е н и е.

Музыка.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Лаз в подвал дома, здесь женщины с детьми спрятались от огня и канонады. Из лаза, пригнувшись, выходят  К о с т е н к о  и  Г р у ш и н  с автоматами наготове.

К о с т е н к о (тревожно оглядываясь). Пригнись.

Г р у ш и н (беззаботно). Да не до нас фрицам! Чуют последние часы.

К о с т е н к о. Что-то мне той чердачок не нравится! (Показывает.)

В лазе показывается тринадцатилетняя  Т и л ь д а, мертвенно-бледная. Ее держит за руку  М а т ь, изможденная, преждевременно состарившаяся.

М а т ь (Грушину, как и в дальнейшем, по-немецки). Вы спасли детей от голодной смерти. Какими словами отблагодарить вас?

К о с т е н к о (Грушину). Что сказала?

Г р у ш и н. Слов, сказала, нет отблагодарить вас. (Матери, по-немецки, с ученической старательностью.) Не нужно благодарить. Главное — война кончается.

К о с т е н к о (восхищенно). Что ж ты, чертяка, молчал, что по-немецки балакаешь?

Г р у ш и н. Я успел школу кончить, знаешь ведь.

К о с т е н к о (вздыхает). Так и мени в школе по немецкому четверки ставили, а я…

М а т ь (Грушину). Как мы вам термосы вернем?

Г р у ш и н (по-немецки, с улыбкой). После войны, ждать недолго.

К о с т е н к о. Про термосы спрашивает, да? Как вернуть? (Матери.) Ну, бувайте, майне либе фрау!

М а т ь. Счастливого пути.

К о с т е н к о. Дочку как звать? Ди тохтер!

Мать вопросительно взглянула на Грушина.

Г р у ш и н (по-немецки). Как зовут вашу дочку?

Т и л ь д а (опережая Мать). Тильдхен!

Г р у ш и н (поясняет другу). Матильда.

К о с т е н к о (Матери). Доброе имя. Сразу — и Таня и Маруся. (Грушину.) Как война кончится, может, пионеркой станет. Скажи, они у нас зовутся юными ленинцами.

Г р у ш и н (по-немецки). Вашей дочке после войны дорога в пионеры. Юные ленинцы.

Т и л ь д а (оживляется). Я! Я! Юнге пионер ленине пионер! (И неожиданно скрывается в подвале.)

М а т ь (удивленно окликает ее). Тильдхен!

К о с т е н к о. Ну, поехали, Василь…

Перед тем как ползком двинуться в путь, оба еще раз осматриваются вокруг.

Г р у ш и н. На чердаке вроде спокойно…

Появляется  Т и л ь д а. Юркнув мимо Матери, выбегает из подвала.

М а т ь (испуганно). Тильдхен!

Т и л ь д а (дает Грушину свернутый в трубочку листок). Для ваши дочка. (Быстро бежит к подвалу.)

Г р у ш и н (оглянувшись). Дочки пока не имеется, но спасибо, Тильдхен. (Расстегивает гимнастерку и прячет листок на груди.)

К о с т е н к о. Посмотрел бы, чего прячешь…

Г р у ш и н. Ты бы в глаза этой девчушке посмотрел!.. Пошли!

Т и л ь д а (убегая). Какое есть ваше имя?

Г р у ш и н (откликается). Василий.

Они двинулись ползком. Вот их уже не видно. И только по напряженному взгляду прижавшей к себе дочку Матери и широко раскрытым глазам девочки можно представить себе полный опасности путь двух отважных солдат.

Т и л ь д а (словно про себя). Васильий…

Дробь автоматных очередей. И уже явственней — вблизи отстреливаются.

М а т ь (вздрогнула). Боже мой! (Закрывает лицо руками.)

Т и л ь д а (плачущим голосом, тоже по-немецки). Мама! Мама!

М а т ь (поднимая руки в сторону невидимого чердака). Будьте вы прокляты! (Отпустив дочку, закрывает глаза руками.)

Перестрелка продолжается.

З а т е м н е н и е.

Музыка.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Снова командный пункт Парамонова. П а р а м о н о в  слушает  К о с т е н к о, у которого на перевязи левая рука. Л е л я, опершись локтями о стол, замерев, поддерживает ладонями опущенную голову.

К о с т е н к о. …Тут и подоспела санитарка… Ось вам номер полевого госпиталя. (Дает Парамонову записку.) Комсомольский билет Василя. Ось. (Дает Парамонову.) И еще… фотокарточка.

Л е л я (не поднимая головы). Чья карточка?

П а р а м о н о в (мягко). Ваша, Леля.

Л е л я. Моя? (Подбегает к нему, поражена.) Моя.

К о с т е н к о. У корреспондента Василь вымолил. Что для армейской газеты вас фотографировал.

Леля медленно возвращается к столу.

П а р а м о н о в (Леле). В медсанбат, живо! (Дает ей записку.) Узнайте, где он, этот госпиталь.

Леля уходит.

К о с т е н к о (вспомнил, расстегивает гимнастерку). А ось це Василю немецкая дивчинка подарила. (Отдает Парамонову свернутый в трубочку листок.) Тильдхен.

Парамонов, с любопытством развертывает листок, смотрит и вначале, как говорят в таких случаях, не верит глазам своим. Костенко настороженно следит за тем, как Парамонов еще и еще всматривается в раскрашенный акварельными красками листок. Парамонов в волнении провел ладонью по лбу.

(Встревожась.) Что это вы, товарищ капитан?

П а р а м о н о в (растерянно). Не могу понять! Копия моего рисунка детских лет. (Смотрит.) Да, точнехонькая копия!

К о с т е н к о (заглядывает). Ленин…

П а р а м о н о в. На Красной площади, в девятнадцатом… Откуда это в Берлине?

К о с т е н к о. Может, в журнале печатали?

П а р а м о н о в. Нет-нет! Незрелый детский рисунок. Но я никогда не расставался с ним. С него начался художник Парамонов. (Как бы припоминая.) Не расставался. А когда я уходил на войну, Сашка поклялся, что сбережет… И вот… (Всматривается в рисунок.) Тоже, видно, детская рука…

К о с т е н к о (смотрит рисунок). А по-немецки что написано?

П а р а м о н о в. Не Сашина рука. (Читает по-немецки, затем переводит.) «Детей надо вперед, обязательно вперед, сказал Ленин, и только вперед!..» Эти слова Саша узнал от меня. (Шагает, затем останавливается, глухо.) Гнат Денисович, мой рисунок могли отнять только у… мертвого мальчика… Такова… печальная логика. (Отвернулся.)

К о с т е н к о (подошел, тронул его рукой за плечо). И повеселей логика есть, Тимофей Иванович. Хлопчик сам портрет отдал.

П а р а м о н о в (взметнулся). Врагу?!

К о с т е н к о. Другу.

П а р а м о н о в (с горечью). В Харькове?

К о с т е н к о (после паузы). А колы… тут, в Берлине? (Его осенила мысль.) Чего тут долго балакаты? Дивчинку спросим.

П а р а м о н о в. Какую дивчинку?

К о с т е н к о. Что в подвале. И от Матери, может, что узнаем! (По-строевому.) Разрешите… (Запнулся.) быть свободным? Поскольку я… вроде раненый.

П а р а м о н о в (внятно). Оставайтесь здесь.

К о с т е н к о. Я ж не в одиночку, товарищ капитан! Со мной Танкулаев поползет, с открытой душой!

П а р а м о н о в. Вот что, сержант. Если вы хоть шаг сделаете в сторону подвала, я вас… отправлю в трибунал. И любого, кого вздумаете подговорить.

К о с т е н к о (взволнованно). Так ведь когда огонь прекратится, жинки заберут детей из подвала, и тогда ж мы…

Зуммер телефона.

П а р а м о н о в (берет трубку). Я… Незабудка слушает… Сию секунду проснулся, товарищ Третий… Что?.. Прекрасно чувствую себя… Конечно, четыре часа беспробудного сна!.. Так… Так… С левого фланга?.. Понятно. Библиотеку разрушить не дадим. Только бы танкисты не замешкались… Здравия желаю. (Положил трубку.) Я на энпэ, а вы, Костенко, тут за связиста побудьте.

К о с т е н к о (хмуро). А как же будет, товарищ комбат?..

П а р а м о н о в (взяв фуражку и планшет). Вернется Леля — все равно оставайтесь здесь.

К о с т е н к о. Слушаюсь, товарищ комбат.

П а р а м о н о в. Жаркое дело предстоит — понадобитесь как связной. В случае чего, позывные энпэ знаете?

К о с т е н к о. Василек?

П а р а м о н о в. Резеда.

К о с т е н к о (угрюмо). Тоже не последний цветок.

П а р а м о н о в (идет к выходу, останавливается, тихо). Где же мой Саша, Гнат Денисович?.. Кто скопировал мой рисунок?.. Как попал он к немецкой девочке? (Провел ладонью по лбу.) Позывные энпэ знаете?

К о с т е н к о. Резеда ж.

П а р а м о н о в. Не то хотел… Пусть Леля сообщит мне на энпэ, в каком госпитале Грушин.

К о с т е н к о. Понятно. (После ухода Парамонова развертывает рисунок.) «…Обязательно вперед, сказал Ленин, и только вперед!..» Где же ты, Сашко Парамонов? Где?..

З а т е м н е н и е.

Музыка.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда музыка стихает, в темноте слышен голос по радио: «Сегодня, второго мая, фашистский гарнизон Берлина прекратил сопротивление и сдался. В городе еще орудуют террористические группы эсэсовцев. Продолжаются ожесточенные бои западнее и северо-западнее Берлина. Военный комендант Берлина генерал-полковник Берзарин приказывает военным комендантам районов города немедленно обеспечить порядок и безопасность, наладить продовольственное снабжение голодающего населения Берлина и сбор оружия…» Кабинет районного военного коменданта Парамонова разместился в комнате, где следы былой роскоши смешались с предметами фронтового быта. На стене над старинным креслом у письменного стола с причудливой инкрустацией висит листок с наскоро выведенной надписью на русском и немецком языках: «Военный комендант района». Рядом — карта Берлина и окрестностей. Раннее утро. Склонившись над столом, П а р а м о н о в  неумело, то и дело сбиваясь, откидывает костяшки на конторских счетах. К о с т е н к о  сочувственно смотрит на неудачные попытки комбата.

П а р а м о н о в (досадливо тряхнув счетами). То двести шестнадцать получается, то сто шесть.

К о с т е н к о. Чего?

П а р а м о н о в. Мешков муки.

К о с т е н к о. Муку, товарищ капитан, проще путем четырех правил арифметики подсчитывать.

П а р а м о н о в (берет счеты). Нет, я это проклятое оружие освою!

К о с т е н к о (хмуро). Дожили! Кругом Берлина еще наши хлопцы с фашистами бьются, а я, як тот завхоз, молоко больницам вожу.

П а р а м о н о в (взял карандаш). Сколько бидонов доставили?

К о с т е н к о (почесывая затылок). Чи девять, чи десять…

П а р а м о н о в. Расписку взял?

К о с т е н к о. Не пришлось, товарищ капитан… (Уловив недовольный взгляд комбата.) Поскольку перед самой больницей от этих… вольфов отстреливался. Вольф по-ихнему волк, да?

П а р а м о н о в. Вервольф — это, скорее оборотень.

К о с т е н к о. Наименование подходящее… Будут приказания?

П а р а м о н о в. Пока отдыхайте.

К о с т е н к о. Тогда разрешите… на перевязку.

П а р а м о н о в. Идите… (Выразительно.) На перевязку.

К о с т е н к о (отведя взгляд). Понятно.

П а р а м о н о в (лукаво). Дважды в день ходите, а перевязка позавчерашняя.

К о с т е н к о (его поразили слова Парамонова). Так надо ж ту фрау найти! Или хоть дывчинку! В подвале их след давно простыл… Пошукаю там, где кашевары немцам борщ раздают. (Идет к двери.)

П а р а м о н о в. Возвращайтесь с чистой перевязкой. Слышите?

К о с т е н к о (вздохнул). Слушаюсь, товарищ капитан. (Уходит.)

Парамонов открывает ящик стола, вынимает портрет Ленина, рассматривает. Слышится рокот остановившегося автомобиля.

Входит  Л е л я.

Л е л я. Ваше приказание выполнено.

П а р а м о н о в. Заявки при вас рассмотрели?

Л е л я. Одежду для освобожденных из концлагерей дадут. А вот с артистами у коменданта города нехватка. Майор, что артистами заведует, сказал мне: «Насчет бригады и не заикайтесь!»

П а р а м о н о в. Заикнемся. Сам поеду. (Тепло.) В госпиталь завернули? К Грушину.

Л е л я (смутилась). Я у библиотеки останавливалась. Увижу женщину или девочку — спрашиваю. (Кивнув на рисунок в руках капитана.) Не они. (После паузы.) У входа немцы, товарищ капитан, собираются. Гражданские.

П а р а м о н о в. Ровно в восемь начну принимать. Вы уж, Леля, как следует вникайте: ежели дело важное — немедленно ко мне… Ну а вопрос ясен — сами решайте…

Л е л я. Никогда я этим не занималась, товарищ, комбат.

П а р а м о н о в. И я никогда, Леля, не занимался одеждой. А видите, занимаюсь… Да, оружие у немцев пусть принимают два человека. Чтобы никаких очередей.

Леля уходит.

(Снова принимается за бумаги и подвигает к себе счеты. Звонок телефона. Берет трубку.) Да вот счетами только овладеть не могу… Так… (Взволнованно.) Все понял, товарищ генерал. Комитет берлинских антифашистов просит реставрировать портрет Ленина во весь рост… (Сдерживая волнение.) Если это ваш приказ, товарищ генерал, возьму кисти в руки… Если же… (Умолкает, так как ему задают вопрос.) А корень вот в чем, товарищ генерал. Когда я уходил на фронт, Саша, десятилетний сын мой, удивился, почему это папа не положил в мешок ни одной кисточки, ни тюбика краски. Я сказал ему: «Запомни, сынок…»

З а т е м н е н и е.

Музыка.

КАРТИНА ПЯТАЯ

На просцениуме. Развалины Берлина, На остатке стены тщательно выведено: «Русские не войдут в Берлин!» На надписи — размашистая резолюция углем: «А я в Берлине! Сидоров из Тулы». Среди развалин идут  Т и л ь д а  и  М а т ь. Каждая несет большой оцинкованный термос — в таких доставляли пищу на передовую. Остановились передохнуть. Навстречу молодой  А в т о м а т ч и к  ведет  Ч е л о в е к а  в  п а л ь т о, которое, однако, не может скрыть его воинской выправки. Увидев Тильду и Мать, он прячет лицо в воротник.

М а т ь (Тильде, по-немецки). Спроси солдата.

Т и л ь д а (Автоматчику). Пожальста, где есть военкригскомендатур?

А в т о м а т ч и к (весело). Оружие желаете сдать, гражданочки? Фаустпатрончики или чего другое?

Т и л ь д а, Мы отдавайт термос.

А в т о м а т ч и к (Человеку в пальто). Видишь, гражданин герр, люди даже термоса сдают. А ты — «цивиль, цивиль!», а сам в пальтишке гранаты таскаешь.

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (по-немецки). Не понимаю.

А в т о м а т ч и к. В комендатуре, гражданин герр, все по-вашему разъяснят. (Матери.) Потрафило вам, гражданочки, что мне тоже в… военкригскомендатуру.

Т и л ь д а (Автоматчику). Золдат Васильий живой?

А в т о м а т ч и к. Ты что, девушка! У нас Васяток, поди, тыщ пять наберется!

Т и л ь д а. Он есть кра-си-вый.

А в т о м а т ч и к (смеется). А у нас все красивые! Один я только обличьем не вышел.

Т и л ь д а. Васильий биль ранен, когда от меня получал Ленин портрет.

А в т о м а т ч и к (улыбаясь). Какой же это, дочка, портрет Ленина?

Т и л ь д а. Самый главный портрет! Там Ленин сказаль, что дети надо вперед, обязательно вперед!

А в т о м а т ч и к (подходит к ней, кладет руку на волосы). Откуда у тебя самый главный портрет Ленина?

Т и л ь д а. Майн фатер… Мой папа… (Поймав взгляд Человека в пальто, кричит.) Он забираль майн фатер в гестапо! Он!..

Человек в пальто выхватывает пистолет и отбегает.

А в т о м а т ч и к (вскинув автомат). Стой!

Т и л ь д а. Он искаль портрет Ленина!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (наведя пистолет на Тильду, по-русски с немецким акцентом). Брось автомат — или…

М а т ь (в ужасе). Тильдхен!

А в т о м а т ч и к (загородив Тильду). В меня стреляй, фашистское отродье! В комсомольца русского! Получай свою пулю! (Вскидывает автомат.)

Человек в пальто, опередив автоматчика, стреляет и убегает.

З а т е м н е н и е.

Автоматную очередь заглушает музыка.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Снова районная комендатура. Лучи предзакатного солнца. П а р а м о н о в  закончил прием посетителей. Устал. Проводит ладонью по лбу. Встает. Распрямляется. Входит  К о с т е н к о.

К о с т е н к о. Чепе, товарищ капитан!

П а р а м о н о в. Что случилось?

К о с т е н к о. Повесить бы меня на первой липе! (Кладет на стол лист бумаги, показывает.) Ось!

П а р а м о н о в. Спокойно, сержант. (Смотрит бумагу.) «Пистолет «парабеллум».

К о с т е н к о. Ниже, товарищ капитан!

П а р а м о н о в. «Термосы ведерные — два…» Что такое?

К о с т е н к о. Фрау с девочкой приходила. Термосы сдала — и бувайте здоровы. А я, дурень, хлопцив не предупредил…

П а р а м о н о в. Фамилия? Адрес? (Смотрит листок.)

К о с т е н к о. Не записали! Поскольку не оружие, а хозснаряжение. (Зло.) Весь Берлин перешурую, а найду! Разрешите отлучиться?

П а р а м о н о в. Посетителей больше нет?

К о с т е н к о. Ни души.

Парамонов машет рукой. Костенко уходит. Парамонов поглощен своими мыслями. Открывает ящик, вынимает портрет и смотрит на него. Входит  Л е л я.

Л е л я. Товарищ капитан, я к вам…

П а р а м о н о в. Я уже переводчика отпустил.

З л а м а л (входит). Не потребуется переводить.

Это жилистый, седой и совсем изможденный человек. На истощенном и бледном лице порой вспыхивают живые, пытливые глаза, выглядит он гораздо старше своих лет. На нем полосатая куртка фашистского узника.

П а р а м о н о в (положив рисунок на стол). Вы знаете русский?

З л а м а л (медленно скандируя русские слова и временами с трудом подбирая их). Добрый день, товарищ советский комендант! Я словак. Из лагеря, где секретный завод смертников содержал.

П а р а м о н о в. Здравствуйте, товарищ! (Леле.) Разве не выдали одежды?

З л а м а л. Выдали. Но мы еще в лагере дали клятву: вернуться до дому в этой проклятой униформе.

П а р а м о н о в. Понимаю вас, товарищ…

З л а м а л (подсказывает). Зламал. Матвей Зламал из Трепчина. Профессией стекольный… стекло… (Складывает губы трубочкой.)

П а р а м о н о в. Стеклодув.

З л а м а л. А в бараке арестант номер… (Закатывает рукав куртки, хочет показать номер, но спазмы душат его.)

П а р а м о н о в. Успокойтесь! (Усаживает Зламала у стола.)

Л е л я (быстро подает кружку). Выпейте воды!

З л а м а л (не пьет). Не опасайтесь, девушка, что я буду плакать. Мы видели такое, что и мужчине не грех пролить слезы. Но старая легенда говорит, что у стеклодува и в горле всегда на трубке сверкает чистая слеза.

П а р а м о н о в. Чайку, товарищ Зламал?

Л е л я. Поужинай с капитаном.

З л а м а л. Вынужден отказываться. Я сегодня уже много обедал и ужинал. Ваши красные армейцы угощали… Если ночью бы они пришли поздней на один час… (Жест безвыходности.) Гестаповский служный… как это есть, надсмотрщик, и еще разные гестаповские гайдуки… конвойные уже получили приказ… нас всех… (Жест.) И русских, и поляков, и норвегов… Всех.

П а р а м о н о в. Знаю. У меня сегодня были норвежцы и бельгийцы. Получили продукты и на рассвете двинутся на восток.

З л а м а л. А мы будем двинуться только завтра, хотя почти всю Чехословакию ваши войска уже вызволили…

П а р а м о н о в. Сражения сейчас под самой Прагой.

З л а м а л. Но мы должны раньше побыть в антифашистской «Берлин-организацион» и рассказать, какие германцы из подпольных коммунистов кригсверке… военного завода много помогали нам в тайности от гестапо.

П а р а м о н о в. Да, такое забывать нельзя.

Л е л я. Извините, товарищ капитан, а ночевать где?

П а р а м о н о в. Верно. (Зламалу.) Мы организуем вам ночлег.

З л а м а л. Благодарствуем вам за провиант и гардероб. А спать… (Машет рукой.)

П а р а м о н о в (Леле). Прикиньте, где разместить. (Зламалу.) Сколько вас человек?

З л а м а л. Двадцать и шесть.

П а р а м о н о в (Леле). Запомнила? И питание на дорогу.

Л е л я. Все будет. (Уходит.)

З л а м а л. Товарищ комендант, я пришел по важному делу.

П а р а м о н о в. Слушаю вас. (Садится за стол.)

З л а м а л. Был у нас в бараке один русский. Много раненный. (Значительно.) Сергей Петрович. Михеев. Политрук… Я был очень гордый, что он сам мне сказал, что, когда раздавят фашистов, он напишет Матвею Зламалу рекомендацию в партию коммунистов.

П а р а м о н о в. Где сейчас политрук Михеев?

З л а м а л (вздохнул). Или там, откуда живыми не выходят, или… Гестаповцы забрали его пять дней назад… А когда-то он сказал мне: «Если погибну, напишите моей дочке…» (Как клятву.) Челябинская область, город Усть-Катав, улица… (Чтобы скрыть слезы, отвернулся к столу и наклонил голову, затем поднимает голову и замечает на столе портрет.) Ленин!.. Я знаю такой портрет… (Берет рисунок, встает со стула.) Мы все знаем такой портрет! Все. Все невольники лагеря.

П а р а м о н о в (быстро подходит, берет его за руки). Товарищ! Расскажите! Подробно… Слышите, подробно! Для меня это… это больше чем жизнь… Расскажите все!

З л а м а л (потрясен волнением Парамонова). Я рассказываю… Когда мы работали на кригсверке уже целый один год, гестаповские служные привозили еще несколько русских пленных. Совсем дети! А им приказывали работать наравне с мужчинами… И один русский мальчик имел такой портрет Ленина…

Парамонов порывается спросить, но сдерживается.

Только без этих германских слов. И не на бумаге, а на… текстиль…

П а р а м о н о в. На холсте? (Показывает размер.)

З л а м а л (кивнул). И тот портрет стал у нас прапор… знамя сопротивления. Не только для русских. Для словаков, бельгийцев, норвегов — для всех… Когда мы испорчивали мину и вкладывали письмо, там писали, что поклялись перед портретом Ленина, как перед прапором борьбы…

Пауза. Парамонов боится прервать ее вопросом, ответ на который может разрушить все его надежды.

Двадцать второе апреля мы услыхали залпы артиллерии вашей. И политрук Михеев сказал нам, что этот день, когда вы начинали штурм Берлин, есть семьдесят и пять лет рождения Владимира Ленина. И один голландец говорил, что каждый должен в такой день видеть портрет Ленина. И все соглашались. Но гестаповцы узнавали, что портрет, который всегда имел при себе мальчик Костя…

П а р а м о н о в (вскрикивает). Саша!

З л а м а л (покачав головой, тихо). Костя…

П а р а м о н о в. Нет! Нет! Саша!

З л а м а л (виновато). Костя…

П а р а м о н о в. Светлые волосы?

З л а м а л (кивает). Светлые.

П а р а м о н о в. Карие глаза?

З л а м а л (не понимает). Какие глаза?

П а р а м о н о в. Карие! Ну как у меня!

З л а м а л (кивает). Как у вас.

П а р а м о н о в (показывает на щеки). И веснушки, веснушки?

З л а м а л (не понимает). Веснушки?

П а р а м о н о в. Пятнышки! Рыжеватые. От солнца…

З л а м а л (качает головой). Он не видел солнца… (Показывает на левую щеку.) А здесь у него один… (Подыскивает слово.)

П а р а м о н о в. Рубец? Шрам?

З л а м а л. От огня…

П а р а м о н о в. Ожог?!

З л а м а л (кивает). Ожог.

П а р а м о н о в. Не было ожога у Саши!

З л а м а л. У Кости…

П а р а м о н о в. А про отца мальчик не рассказывал?

З л а м а л. Политруку Михееву все рассказывал.

П а р а м о н о в. Что сделали с… Костей гестаповцы?

З л а м а л. Хотели забирать портрет Ленина. Но германский металлист Андреас предупреждал. И Костя отдавал портрет ему…

П а р а м о н о в. Немцу?!

З л а м а л. Коммунисту. Подпольщику. Он много помогал нам, геноссе Андреас. И когда начинался обыск, портрет Ленина уже не был на заводе. Но гестаповцы все равно хотели забирать Костю. Тогда Сергей Петрович сказал, что это он затаил портрет. Гестаповцы говорили, что он пойдет в лагерь, откуда не выходят живые. И когда они уводили политрука, мальчик бросился на них… Они его тоже забрали…

П а р а м о н о в (глухо). А что потом сказал Андреас?

З л а м а л. Геноссе Андреас больше не пришел на завод. Один германский металлист тихо шептал нам, что когда русский снаряд попадал в контору, Андреас старался помочь политруку и Косте побежать. Германские подпольщики приготовили для них гардероб и оружие.

П а р а м о н о в. И побег удался?

З л а м а л. Не знаю, товарищ.

П а р а м о н о в. А где тот лагерь смерти?

З л а м а л. На запад от Берлина. (Подходит к карте.) Вот. Лагерь Зет-семнадцать.

П а р а м о н о в. Здесь еще бои. (Отходит в сторону, сам с собой.) Почему не Саша, а Костя?.. Откуда ожог?.. Как найти Андреаса?

З л а м а л (после паузы). Товарищ комендант!

П а р а м о н о в (стряхнув гнетущие мысли). Слушаю вас?

З л а м а л. Разрешите мне сейчас показывать портрет Ленина моим друзьям. Они его узнают. И он будет для них… прапор на счастливый путь!

П а р а м о н о в. Покажите, товарищ Зламал.

З л а м а л. И мы будем спивать песню, что нам научил Костя. (Поднял портрет Ленина, запевает и идет к выходу.) «Орленок, орленок, взлети выше солнца…»

П а р а м о н о в (после его ухода, тоскливо). «Он не видел солнца…»

Оркестр подхватывает мелодию «Орленка», которую вместе с Зламалом поют по ту сторону двери его друзья.

З а н а в е с.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

В музыке мелодия «Орленка». Рассвет. Полуразрушенный амбар западнее Берлина. Дверь, видимо, заколочена снаружи. И пробраться сюда можно только через прикрытый досками проем в противоположной стене. Здесь укрываются политрук  С е р г е й  П е т р о в и ч  М и х е е в, ослабевший от ран, и четырнадцатилетний  К о с т я. Они в потрепанной, уже не лагерной одежде. Мы с трудом узнаем в Косте подросшего Сашу. Михеев неподвижно лежит на соломе. А Костя как бы на часах. С гранатой в руке напряженно смотрит в проем, сквозь который прорываются рассветные лучи. Временами бросает тревожные взгляды на Михеева. Михеев зашевелился, слегка застонал.

К о с т я (стараясь не шуметь, бросается к нему). Сергей Петрович… Лучше вам?

М и х е е в (с трудом). Гораздо лучше, Костя.

К о с т я, Воды попейте.

М и х е е в. Не хочется. Выпей ты.

К о с т я (преувеличенно бодро). У, я уже две порции выпил!

М и х е е в. Не сочиняй. Для меня бережешь.

К о с т я (после паузы). Совсем запутался! Высчитывал-высчитывал — получалось: сегодня третье. А сейчас получилось — четвертое.

М и х е е в. По-моему, шестая ночь минула.

К о с т я. Четвертое мая, значит… А что если наши взяли Берлин?

М и х е е в. Вполне… Уж очень шустро фрицы на запад бегут. Да и самолетов не слыхать.

К о с т я. А помните, Андреас рассказывал, фашисты говорят: если уж сдадим Берлин, только американцам, а не русским.

М и х е е в. Фашист предполагает, а Красная Армия распола… (Насторожился.) Тише!

Гудят проходящие неподалеку бронетранспортеры.

К о с т я (быстро отползает к проему, вглядывается). Машин мало, больше пехота… Раненых вроде много. (Всматривается.) Ой, как много!

М и х е е в. Не вздумали бы здесь привал устроить… (Превозмогая боль, приподымается с гранатой.) Помни, ты случайно меня встретил, знать не знаешь, а про секретный завод и не слыхал…

Теперь можно разглядеть совершенно изможденное лицо этого израненного и больного человека, двигающегося и разговаривающего ценой невероятных усилий. Грохот моторов удаляется и вскоре стихает.

К о с т я. Ушли… Усните, Сергей Петрович… (Подбегает к нему и приводит в порядок изголовье жалкой постели Михеева. Помогает ему улечься.)

М и х е е в (после паузы). Все о портрете думаешь?

К о с т я. Нет, сейчас знаете о чем? (Взволнованно.) Я «Зимний вечер» забыл, стихотворение Пушкина.

М и х е е в. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

К о с т я. Во втором классе на утреннике декламировал. И всю жизнь помнил. А теперь забыл… И Некрасова: «Поздняя осень. Грачи улетели…»

М и х е е в. «Лес обнажился, поля опустели…»

К о с т я. А я забыл! Забыл!.. Сергей Петрович, уже скоро три года я русской книги не читал! Только листочки «Тараса Бульбы», помните, без начала и конца… (Тревожно.) Сергей Петрович, я еще правильно по-русски говорю?

М и х е е в. Правильно. Последние дни остались, Костя. Ты будешь читать русские книги, ты вернешься в Россию, увидишь наши реки, наши леса… В свою московскую школу вернешься. И расскажешь ребятам про все… это…

К о с т я. Я уже в седьмой переходил бы… Сергей Петрович, через два месяца я мог бы в комсомол подать!.. Папу в тринадцать с половиной приняли в ячейке депо.

М и х е е в (после паузы). Меня в комсомол бронеподростком принимали.

К о с т я (удивленно). «Броне»? Вы уже танкистом были?

М и х е е в. На обрубщика учился. Безработица еще была, и пареньков с неохотой на работу брали. Вот и вышел декрет: в каждом цеху броня для подростков… Ну, комсомольская ячейка обрубщиков за меня проголосовала. Вызывают в райком. Ребята предупредили: по текущему моменту гонять будут. А в тот текущий момент Чемберлен у всех на устах был, английский лорд сэр Остин Чемберлен. Все грозился нас задушить, даже дипломатические отношения разорвал. Ну, я все про Чемберлена досконально запомнил, даже стишки: «На каждого Остина своя хворостина!..» Прихожу в райком, а секретарь мне: комсомол, Сережа, зовется Ленинским, так вот расскажи факт из биографии Владимира Ильича, когда он твоего возраста был.

К о с т я. И вы рассказали?

М и х е е в. Как Володя Ульянов возмутился, когда услышал, как его отцу гимназический надзиратель, что ли, присоветовал сечь детей, если в церковь ходить не будут. Побледнел Володя, выбежал из дому, сорвал с себя крестик и вышвырнул… А в анкете потом писал: неверующий с шестнадцати лет…

К о с т я. А на портрете… нашем… Ленину сорок девять. (Вздохнул.) Где портрет?

М и х е е в. Андреас надежно спрятал.

К о с т я. Сегодня принесет, увидите!

М и х е е в. Не принесет, Костя.

К о с т я (взволнованно). Откуда вы знаете?

М и х е е в (с трудом садится, как бы готовясь к серьезному разговору). С Андреасом, видать, беда случилась.

К о с т я. Но день только начинается. Он еще может прийти.

М и х е е в. Обещал прийти позавчера утром. Будь все в порядке — расшибся бы, а пришел. Или бы прислал… кого из подпольщиков…

К о с т я. А вдруг кто-нибудь еще придет? И скажет пароль… (Мечтательно.) «Детей надо вперед, обязательно вперед…»

М и х е е в (улыбнулся). И мы, Костя, ответим: «И только вперед!..» Да, Андреас знает: и пищи у нас в обрез… и с водой… (В бессилии падает на спину.)

К о с т я. Выпейте. (Подносит к его рту фляжку.)

М и х е е в (сделав глоток). Что-то я совсем раскис…

К о с т я (возбужденно). Из-за меня застряли вы здесь! Из-за меня! Ушли бы мы позавчера вечером — уже у наших были бы!.. (Плачуще.) Но как же я без портрета уйду, Сергей Петрович?! Разве могу я?

М и х е е в. Не вини себя понапрасну. Не из-за тебя застряли мы здесь… Я, видишь, не ходок. Прошкандыбаю километр — свалюсь.

К о с т я. Отпустите меня хоть на два часа! Еду раздобуду. Вы поедите как следует — и поправитесь, увидите!

М и х е е в (садится). Я, Костя, решение принял. Ты пойдешь…

К о с т я (нетерпеливо). На сколько?

М и х е е в. Пока до наших не доберешься. (Поясняет пораженному мальчику.) На восток пойдешь.

К о с т я. А вы здесь… один?! Не пойду!

М и х е е в. Пойдешь. Мы с тобой на войне. Ты партизаном был, знаешь: приказ командира — закон.

К о с т я. Но вы… вы здесь… (Не решается договорить.)

М и х е е в. Здесь мы оба погибнем. А доберешься до наших — и меня, может, отсюда сумеют забрать… (Опережая Костю, пытающегося возразить.) Иди.

К о с т я. Не могу я вас…

М и х е е в. Молчать. (Спокойно.) Иди. Наткнешься на немцев — скажешь, у помещика батрачил, имение разбомбили, все разбежались.

К о с т я (встрепенулся). Шаги! (Прислушивается.)

М и х е е в. Погляди.

К о с т я (взглянул). Какой-то гражданский. Со стороны леса.

М и х е е в. Один?

К о с т я (снова взглянул). Один. Озирается. Сюда идет.

М и х е е в. Стань там. (Показывает на стену рядом с дверью.)

К о с т я. А вдруг от Андреаса? (Притаился у стены с гранатой в руке.) Вынуть чеку?

М и х е е в. Только по моей команде.

К о с т я. Да ведь у партизан я…

М и х е е в. Тшшш… (Переложил гранату в правую руку.)

Через несколько секунд, осторожно отставив доски, в проем заглядывает  Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Со света, видимо, ничего не раз личает в темноте. Осторожно вползает.

(Подняв гранату.) Хенде хох!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (отпрянул). Их бин…

К о с т я (у него за спиной). Руки вверх! (Поднимает гранату.)

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (поднял руки). Русс? Камарад? (По-русски.) Товарищ! Я антифашист! Какая радость, что я сюда попал!

К о с т я (радостно). От Андреаса? (Подбегает к нему.)

М и х е е в (строго). Погоди. (Человеку в пальто.) Вы как сюда попали?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Я знаю камарада Андреаса. Хорошо знаю!

М и х е е в. Знаете? Где он работает тоже знаете?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. На военном заводе «Сименс». Шестой бункер.

К о с т я (радостно). Правильно! Принесли портрет?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (после секундной паузы). Портрет Ленина?

К о с т я. Да, да!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (уверенно). Андреас должен был передать мне портрет Ленина.

К о с т я. Где портрет?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Гестаповцы арестовали Андреаса.

М и х е е в. Когда?.. Не опускайте рук!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Двадцать девятого апреля. Вечером.

М и х е е в. А когда наши взяли Берлин?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (после паузы). К сожалению, Берлин еще в руках Гитлера.

К о с т я. Не может быть!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. К сожалению, мальчик, может. (Михееву.) И подпольный антифашистский комитет приказал мне бежать. После ареста Андреаса.

М и х е е в. На запад?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Я мечтал попасть в части долгожданной Красной Армии. Но разве можно пробраться через эсэсовские заградительные отряды! (Вздыхает.) Неужели вы, товарищ, не верите мне? Если бы вы знали, сколько я выдержал от гитлеровского режима!

К о с т я (Михееву). Можно, я спрошу его?

М и х е е в. Спрашивай.

К о с т я (Человеку в пальто). Вы хорошо знаете Андреаса? Тогда скажите: сколько лет его сыну и как его зовут?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (горько усмехается). У Андреаса, дружок, нет сына, а дочка, такая же, как ты. Зовут ее Тильдхен. (Опускает руки.) Что, дружок, правильно?

К о с т я. Пра… (Переключая внимание.) Голоса…

М и х е е в (прислушивается). Погляди… (После того как Костя бросился к проему, Человеку в пальто.) Оружие есть?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (разведя руками, с горечью). К сожалению, нет. Разрешите взять у мальчика гранату.

М и х е е в (после короткого раздумья). Не надо.

К о с т я (у проема, оглянулся). Никого нет. Идут оттуда. (Кивает на дверь.)

М и х е е в. Дай гранату.

Костя порывается возразить, но тут же отдает гранату.

Беги. (Кивает на проем.) Скорей. (Человеку в пальто.) А вы останетесь…

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о. Слушаюсь, товарищ.

К о с т я (взволнованно Михееву). Но вы останетесь…

М и х е е в. Иди!

К о с т я. Иду. (Быстро скрывается в проеме.)

Пауза.

Снаружи доносятся голоса.

Г о л о с (по-немецки). Все, кто здесь скрывается, выходите!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (радостно, по-немецки). Здесь свой! Свой! (Выхватив пистолет, приказывает Михееву.) Положите гранату! Ну! Считаю до трех… Ейн…

В проеме показывается  К о с т я, видимо, там притаившийся. Он мгновенно бросается на стоящего к нему спиной Человека в пальто и выбивает у него из руки пистолет. Тот пытается поднять пистолет.

К о с т я (яростно борется с ним, не давая ему добраться до пистолета; ненависть придала ему силы). Гад! Своим прикинулся?

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (сдавленным голосом, по-немецки). На помощь, скорее!.. Здесь коммунист…

Михеев пытается прийти на помощь Косте, но, сделав несколько шагов, падает без сознания.

Г о л о с. Выходите по одному и… и… (Неожиданно переходит на русский язык с певучим ярославским оканьем.) Да ну вас, фрицы, зубрил, зубрил — и забыл, как оно по-вашему! Придется вам по-русски понимать. Значит, так: берлинский гарнизон капитулировал…

К о с т я (ему удается завладеть пистолетом). Руки вверх, гад фашистский!

Человек в пальто с поднятыми руками пятится назад, только один шаг отделяет его от неподвижно распростертого Михеева.

Г о л о с (приблизился). Брось, фрицы, в молчанку играть! Провозглашай полную капитуляцию вашему амбарному гарнизону!

К о с т я (кричит звонко и радостно). Товарищи! Я русский, я советский! Идите, идите, фашистский гад у меня под мушкой! (С детским отчаянием.) Скорее, политрук умирает!

Ч е л о в е к  в  п а л ь т о (воспользовавшись тем, что Костя на какое-то мгновение выпустил его из виду, не оборачиваясь, нашарил лежащую подле Михеева гранату). Вместе на тот свет отправимся! И ты, и твой политрук! (Хочет бросить гранату в Михеева, но его опережает выстрел Кости. Со стоном хватается за правую руку.)

К о с т я (кричит). Скорее! Я советский!

В проеме появляется молодой старшина  Л а в р е н т ь е в  с автоматом.

Л а в р е н т ь е в. Советский, а стреляешь!

К о с т я. В фашиста! Он хотел гранатой.

Лаврентьев входит с автоматом наперевес. На гимнастерке гвардейский знак и два ордена Славы.

Л а в р е н т ь е в (Человеку в пальто). А ну, хенде хох!

Тот поднимает левую руку, правая беспомощно опущена.

Выходи, герр господин!

Человек в пальто, опустив голову, идет к проему.

Зоргарян! Забери фашиста!

Человек в пальто выходит.

А ну, покажись, какие такие советские!

К о с т я (бросается к нему). Наши!.. Наши!

Л а в р е н т ь е в. Ваши, парень, ваши… (Замечает неподвижного Михеева.) Политрук? Поранил его все-таки гад?

К о с т я. Нет, нет, не ранил!.. (Бросается к Михееву.) Сергей Петрович! (Тормошит его.) Сергей Петрович! Наши!

Л а в р е н т ь е в (отбегая к проему, кричит). Кравчук! Скорее санитара! Живо! (Подбегает к Михееву.) Браток, держись… (Приподнимает голову Михеева и тут же осторожно опускает.) Не нужно санитара… (Снимает фуражку и глядит на труп Михеева.)

К о с т я (несколько секунд не может осознать происшедшего, затем кричит с детским отчаянием). Сергей Петрович!

Л а в р е н т ь е в. Ты расскажешь гвардейцам про погибшего политрука, и мы отомстим за него. Отомстим…

К о с т я. Сергей Петрович на секретном заводе сопротивление поднял… Казнить хотели… Мы бежали… Немецкие антифашисты помогли… А здесь… (Вот-вот разрыдается.) Со мной портрета Ленина дожидался… (И утыкается головой в грудь старшины.)

Л а в р е н т ь е в (стараясь совладать с волнением). Мы похороним политрука с воинскими почестями. Дадим салют и склоним над гробом гвардейское знамя… (Гладит Костю по голове.) А на знамени гвардии, парень, Ленин. Запомни: Ленин.

Торжественно-траурная музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Седьмое мая. Западнее Берлина. Двор помещичьего имения, где расположился штаб нашего гвардейского подразделения. Издалека доносится канонада. Командир подразделения майор  Г р а ч е в, средних лет, заканчивает разговор с  Т а т ь я н о й  П а в л о в н о й, капитаном медицинской службы.

Г р а ч е в. За медикаментами пошлю мотоциклиста, Татьяна Павловна. Немедленно… У вас все, товарищ медицина?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Нет, не все, товарищ майор. У меня большие жалобы насчет Кости.

Г р а ч е в. Напроказил парнишка? Это здорово. Стало быть, приходит в себя.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. К сожалению, проказят ваши подчиненные.

Г р а ч е в. Вот как! На кого же конкретно жалуется медицина?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Представьте, даже на вашего образцового комсорга.

Г р а ч е в. А в чем провинился старшина Лаврентьев?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Сунул утром Косте вон такую плитищу шоколада! Хорошо, я вовремя заметила… (Строго.) Предупреждала же всех: мальчик столько времени голодал, не закармливайте, нужно постепенно… Нет, все тащат — кто печенье, кто консервы. Прошу строжайше запретить!

Г р а ч е в. Будет сделано, Татьяна Павловна. Все? (Заметив Лаврентьева, который принес столик на чугунных ножках.) Ага, на ловца и зверь бежит!

Л а в р е н т ь е в (поставив столик). Разрешите, товарищ майор, обратиться.

Г р а ч е в. Сначала я к тебе, комсомольский вожак, обращусь. Что же твои ребята Костю закармливают? Захворать может.

Л а в р е н т ь е в. Товарищ майор, закармливание полностью прекращено. После строгого предупреждения капитана медицинской службы.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Слава богу, сообразили! И еще одно, Лаврентьев… (Оглядывается.) Мальчика одного не оставляйте. Ни на минуту.

Г р а ч е в (недоуменно). Что еще такое?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Костя хочет в Берлин пробираться. Портрет искать… Мальчик в возбужденном состоянии.

Г р а ч е в (Лаврентьеву). А что ты думаешь, убежит!

Л а в р е н т ь е в. Исключено, товарищ майор.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Ох, не психолог вы, Лаврентьев!

Л а в р е н т ь е в. Я не психолог, товарищ капитан медицинской службы, я комсорг. И знаю: комсомольцы не убегают. Пионеры — случается. А комсомольцы — ни-ни.

Г р а ч е в. Костю в комсомол приняли?

Л а в р е н т ь е в. Принимаем, товарищ майор. (Посмотрел на часы.) Через двенадцать минут собрание обсудит заявление Кости. Правда, деньков пятьдесят до четырнадцати не дотянул, но…

Г р а ч е в. Но у него, брат, особые обстоятельства. (Татьяне Павловне.) Верно, медицина?

Л а в р е н т ь е в (Грачеву). Разрешите удалиться за стулом для секретаря собрания.

Г р а ч е в. Идите, идите… (Вдогонку.) Да, скажи Косте — я вчера связался с комендатурой Берлина. Там выяснят, в каком районе находился секретный завод, и дадут указание районному коменданту искать… этого рабочего…

Л а в р е н т ь е в. Андреаса?

Г р а ч е в. Андреаса.

Л а в р е н т ь е в. Обрадуется Костя, товарищ майор. (Уходит.)

Г р а ч е в (Татьяне Павловне). Пойдемте, при вас пошлю за медикаментами!

Уходит. Явственней слышится канонада. Вскоре со стулом возвращается  Л а в р е н т ь е в. С ним — К о с т я  в перешитой на его рост солдатской форме. В руке — заявление.

Л а в р е н т ь е в (поставил стул у столика, садится). Порядок… Ну, давай, брат, заявление. (Просматривает, удивленно.) Что такое? «К сему Парамонов Александр». Костя-то ведь Константин! Не понимаю!

К о с т я. Я — Александр. Саша.

Л а в р е н т ь е в. А назвался Костей. Что-то путаешь, парень!

С а ш а. Я не путаю. Мой папа в первый день войны на митинге выступил, и за ним много людей в ополчение пошло. И еще сказал папа, что кто в тылу останется, должен каждую секунду отдавать разгрому врага. В газете это напечатали, а полицаи запомнили. А когда немцы… наш поезд разбомбили и я попал в лес к партизанам, сам товарищ Седой сказал, что на художника Парамонова гестаповцы особый зуб имеют и не надо, чтоб доведались, что в отряде его сын. И стал я тогда Костей.

Л а в р е н т ь е в. Как Зоя Космодемьянская — Таней.

С а ш а. Какая Зоя?

Л а в р е н т ь е в (поражен). Про Зою не зна… (Спохватился.) Забыл я, что ты целых три года… После собрания поэму про Зою дам почитать… (Дает ему заявление.) А вот здесь, Парамонов Александр Тимофеевич, допиши: седьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, западнее Берлина.

Саша пишет. Торопливым шагом проходит Грачев.

Лаврентьев вскакивает со стула.

Г р а ч е в. Собрание, старшина, придется отложить.

С а ш а (встрепенулся). И меня не…

Г р а ч е в (поднял ладонь, Саша умолк). Через двенадцать минут выступим. Я приказал собрать штурмовую группу. Надеюсь, старшина, комсомольцы и сейчас не подкачают… Объясните им… Наши связисты перехватили немецкую радиограмму — фашисты в спешке даже не зашифровали. Где-то здесь, неподалеку, у них особый секретный лагерь. Зет… (смотрит в бланк радиограммы.)

С а ш а. Зет-семнадцать!

Г р а ч е в (сверившись с радиограммой). Зет-семнадцать…

С а ш а. Товарищ майор!

Г р а ч е в (строго). Погоди. (Лаврентьеву.) Заместитель начальника гестапо Кальтенбруннер приказывает начальнику лагеря подготовить уничтожение всех заключенных… Нам нельзя медлить… Штурмовую группу поведу я…

Быстро подходит  Т а т ь я н а  П а в л о в н а.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (докладывает Грачеву). Товарищ майор! Санитары готовы. Разрешите мне возглавить медобслуживание операции.

Г р а ч е в. Вы останетесь здесь. (Саше.) А тебя, парень, уже завтра в комсомол принимать будут.

С а ш а. Товарищ майор! Я знаю, где этот Зет-семнадцать! И как замаскирован!

Г р а ч е в (недоверчиво). Откуда знаешь?

С а ш а. Андреас Сергею Петровичу план нарисовал. На подкладке куртки…

Л а в р е н т ь е в (на вопрошающий взгляд Грачева). Куртку сожгли.

С а ш а. Нас ведь туда отправляли!.. Я могу показать дорогу…

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (Грачеву). Это исключено.

С а ш а (зло). Тетя Таня, почему исключено?! Сергея Петровича нет, я один могу показать дорогу… (Умоляюще глядит на Грачева.) Там только один скрытый подход.

Г р а ч е в. Нет, парень, тебя на такое дело не возьмем. Слышал, медицина не поддерживает.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Я возражаю категорически.

Г р а ч е в (Саше). Слышишь? (Опережая попытку мальчика возразить.) Все. Никаких разговоров.

Прибегает  А в т о м а т ч и к.

А в т о м а т ч и к. Товарищ майор! Дежурный по штабу приказал срочно вручить. (Подает бланк радиограммы.)

Г р а ч е в (посмотрел). Вторая радиограмма… (Посмотрел на оборотную сторону бланка.) Подписал фельдмаршал Кейтель… (Читает.) «Приказываю любой ценой — вплоть до потери всего личного состава лагерной охраны — вывести всех арестантов на территорию, занятую американскими войсками…» Сообразил господин Лакейтель! (Читает.) «На крайний случай для облегчения операции разрешаю уничтожить заключенных, не помеченных в списке грифом «ОВ». Остальные же представляют собой важную ценность, поскольку, являясь видными членами Германской коммунистической партии, могут быть обменяны на наших высокопоставленных начальников, захваченных в плен советскими войсками…»

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Сразу запахло американской деловитостью.

Г р а ч е в. Когда товар нельзя выгодно продать, то по-звериному уничтожают… (Читает.) «Если же переброска в расположение американских частей окажется практически невозможной, немедленно истребить всех заключенных. Одновременно уничтожьте любые документы, по которым можно было бы получить какое-либо представление о том, кто именно находился в заключении. Малейшее отклонение от этого приказа будет рассматриваться как военная измена. Фельдмаршал Кейтель». (Автоматчику.) Передайте начальнику штаба: немедленно вывести штурмовую группу к бронетранспортерам.

А в т о м а т ч и к. Слушаюсь! (Убегает.)

С а ш а. Разрешите обратиться, товарищ майор!

Г р а ч е в. Только покороче!

С а ш а. Я знаю, как они будут пробираться к американцам! (Лаврентьеву.) Помните лощину слева за амбаром?

Л а в р е н т ь е в (смущенно). Не обратил внимания.

С а ш а (возбужденно). Я знаю, там тропка. Можно обойти лагерь, товарищ майор!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Майору не до тебя. Пойдем. (Хочет взять его за руку.)

С а ш а. Тетя Таня! Я должен отомстить за Сергея Петровича!

Л а в р е н т ь е в (Татьяне Павловне). Видите, какое положение; он, только он может уберечь нас от лишних потерь и помочь нам поскорее окружить лагерь.

Г р а ч е в (кладет руки на плечи Саше). Отправишься с нами, комсомолец.

Саша и Лаврентьев переглянулись.

Собрание проведите в пять минут, ни секунды больше.

Л а в р е н т ь е в. Под Одером, бывало, в три минуты укладывались, товарищ майор.

Г р а ч е в. Тем лучше. Какие тут прения разводить! Вопрос ясен: парень от политрука фашистскую пулю отвел…

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Нацистского палача задержал…

Л а в р е н т ь е в. И ленинский портрет врагу не отдал…

Г р а ч е в. Собирайте, старшина, комсомольцев. И прямо с собрания — на бронетранспортеры!

Л а в р е н т ь е в. Мигом соберу! (Убегает.)

Г р а ч е в (Саше, строго). Вот что. И на марше, и там, под лагерем, ты будешь при мне. Только при мне… Запомни: ты идешь на штурм уже комсомольцем.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Он понимает, товарищ майор: для комсомольца, воинская дисциплина — святой долг. (Саше.) Так ведь?

С а ш а. Конечно, тетя Та… (Спохватывается.) Так точно, товарищ капитан медицинской службы: для члена Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи дисциплина — первое дело!

Прибегает  А в т о м а т ч и к.

А в т о м а т ч и к. Товарищ майор! Командир артвзвода приказал спросить…

Г р а ч е в. Ясно… Передайте ему… Нет, с артиллерией мне самому потолковать надо… (Двинулся, затем остановился.) Хотел я побыть на комсомольском собрании, но видишь… (Татьяне Павловне.) А вы побудьте. Ведь под Вислой, помнится, еще комсомольский значок носили! (Уходит, автоматчик за ним.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. А значок при мне… (Достает его из кармана гимнастерки.) И когда за тебя проголосуют, можешь с полным правом приколоть… (Порывисто прижимает мальчика к себе.) Береги себя, мальчик… Ты так уже настрадался, что… (Целует его.) Не отходи от майора. Ни на шаг. Слышишь, Костя? (И быстро убегает.)

С а ш а (после паузы). Тетя Таня! (Сигнальная труба заглушает его.) Я не Костя, я…

Музыка, в ней ритм похода.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Через полчаса. Там же. Т а т ь я н а  П а в л о в н а  перевязывает руку сержанту  К о с т е н к о. Он сидит на стуле, который принес Лаврентьев для собрания. П а р а м о н о в  стоит поодаль с пилоткой и ремнем Костенко.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Говорят, пуля дважды в одно место никак не угодит. А у вас вот…

К о с т е н к о. Извиняюсь, товарищ доктор, давно двинулся отряд майора Грачева?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Вы опоздали… Ну, минут на десять.

К о с т е н к о (Парамонову). Вот досада!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (продолжая перевязку). Значит, по дорогам еще бродят вервольфы?

П а р а м о н о в. Простите, мальчик сам вызвался с отрядом?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Понимаете, он очень привязался к старшине Лаврентьеву…

П а р а м о н о в. Который привез его к вам?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (кивает). И конечно, раз Лаврентьев пошел…

П а р а м о н о в (тихо). А тут у него ожог? (Показывает на щеку.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Да, след ожога. (Не заметив, как это расстроило Парамонова.) Чудесный парнишка. Поскорей бы вернуть ему жизнерадостность… (Закончив перевязку.) Все. Три дня не менять.

К о с т е н к о (встает со стула). Я готов, товарищ комбат… (Вспомнил. Татьяне Павловне.) Спасибо, товарищ военврач, за медицинскую помощь!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Пойдемте, капитан, мы вас накормим.

П а р а м о н о в. Спасибо, мы торопимся.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (удивленно). Не дождетесь мальчика?

П а р а м о н о в. Нет, мы поедем…

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Куда?

К о с т е н к о. Туда, где сейчас тая вылазка. (Надевает пилотку.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Вы?! Запрещаю. Слышите?

К о с т е н к о. Товарищ военврач! Военный комендант всего Берлина генерал-полковник Берзарин лично мне приказал отвезти комбата и доставить обратно в Берлин. (Надевает с помощью Парамонова ремень.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Но вы получили ранение! Средней степени.

К о с т е н к о. Про ранение средней степени никаких приказаний от генерал-полковника не было.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (Парамонову). Товарищ капитан!

П а р а м о н о в (Костенко). Вы подождете здесь.

К о с т е н к о. Но генерал-полковник Берзарин…

П а р а м о н о в (подчеркнуто внятно). Я поеду один.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (мягко). Не лучше ли и вам подождать?

П а р а м о н о в. Я должен к вечеру вернуться в Берлин. И затем… (Провел ладонью по лбу.)

К о с т е н к о (пока Парамонов подыскивает слова). Мало что может с хлопчиком на той вылазке приключиться!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Вы дорогу не найдете! Этот проклятый лагерь так замаскирован, что…

К о с т е н к о. Будьте покойны! Капитан во всех картах расшукал логовину, где той клятый семнадцатый Зет укрыли.

П а р а м о н о в. Доберусь туда с закрытыми глазами. (Хочет идти.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Подождите… (Просто, по-женски берет его за руку.) А вы скажете мальчику про портрет Ленина?

П а р а м о н о в. И Андреаса нет, и семьи его пока не нашли.

К о с т е н к о. А дом их бомбежка с землей сровняла.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. У мальчика нервы перенапряжены. Более двух лет каторги. У него на глазах погиб политрук Михеев. И самое главное… мальчик три года ничего не знает про отца…

П а р а м о н о в (тихо). Три года и семь месяцев.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (удивленно смотрит на него). Да, Костя мне так и сказал: три года и семь месяцев. Идемте. (Двинулись.)

П а р а м о н о в. Машина там. (Показывает в противоположную сторону.)

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Я в штаб, получить разрешение…

К о с т е н к о (взрывается). Товарищ комбат! Какие такие разрешения, колы генерал-полковник лично…

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (спокойно). Для меня. Идемте.

П а р а м о н о в. Думаете, мне в пути понадобится врач?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Думаю, в пути придется отстреливаться — и вам понадобится водитель.

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Небольшой овражек среди молодых деревьев. Из этого естественного укрытия майор  Г р а ч е в  наблюдает в бинокль за операцией по окружению лагеря Зет-17. У замаскированного зеленью телефона — Л а в р е н т ь е в, рядом — С а ш а.

Слышится сильная перестрелка.

Г р а ч е в (не отрываясь от бинокля). Мерзавцы! Выгоняют за ограду пленных! Хотят укрыться за ними.

С а ш а (Лаврентьеву). Там сейчас мог быть Сергей Петрович.

Л а в р е н т ь е в. И ты, Тимофеич.

Г р а ч е в. Огонь прекратить, без моего приказа на их стрельбу не отвечать!

Л а в р е н т ь е в. Понятно. (Снял трубку.) Маргаритка!..

Г р а ч е в. Не надо. (Выразительно.) Саша лично передаст лейтенанту. (Саше.) Все запомнил?

С а ш а. Огонь прекратить, на их стрельбу без вашего приказа не отвечать!

Г р а ч е в. Верно! Исполняй.

Лаврентьев надевает на мальчика свою каску, и Саша, пригнувшись, пошел по овражку налево.

Л а в р е н т ь е в (вслед ему). Пригнись, пригнись, Тимофеич!

Саши уже не видно.

Г р а ч е в. Нарочно услал его. На энпэ сейчас спокойнее. А главное — пусть не знает, что вы пойдете к немцам парламентером.

Лаврентьев вытянулся по-строевому.

Увяжется за вами — белый флаг нести.

Л а в р е н т ь е в. Он такой!.. Если не возражаете, я сопровождающим Зоргаряна возьму.

Утихла стрельба с нашей стороны.

Г р а ч е в. Пусть только повыше белый флаг держит. Предложите им сдаться и сложить оружие. Гарантирую всем жизнь.

Справа входит  П а р а м о н о в.

П а р а м о н о в. Разрешите, товарищ майор?

Г р а ч е в (строго). Откуда?

П а р а м о н о в. Из военной комендатуры Берлина (Предъявляет документ.)

Г р а ч е в (быстро просмотрел документ). А-а, по поводу Андреаса? (Возвращает документ.) Нашли?

П а р а м о н о в. Кажется, напали на след семьи. Но меня еще здесь…

Л а в р е н т ь е в (тревожно). Извините, товарищ майор… Фрицы зашевелились. Не соображают, должно, почему мы стрельбу прекратили. Торопиться мне надо!

Г р а ч е в (Парамонову). Минуточку, капитан. (Лаврентьеву.) Строго предупредите их: если убьют хоть одного узника, будут поголовно уничтожены.

Л а в р е н т ь е в. А ежели они по-русски — ни-ни?

Г р а ч е в. Я напишу ультиматум. (Вырывает листок из блокнота.)

Л а в р е н т ь е в. А как передать? Вдруг не допустят.

Г р а ч е в (с досадой). Как назло, никто у нас не знает немецкого!

П а р а м о н о в. Я говорю по-немецки, товарищ майор.

Л а в р е н т ь е в. Вот это здорово!

Г р а ч е в (не отрываясь от бумаги). Вас же я не пошлю парламентером?

П а р а м о н о в. Почему, товарищ майор? Я знаю, речь идет о цвете коммунистического подполья Германии. Зет-семнадцать охраняют гитлеровские смертники — им приказано погибнуть, но коммунистов в живых не оставлять.

Г р а ч е в (дает Лаврентьеву листок). Вручите ультиматум их командиру, а затем…

П а р а м о н о в (взволнованно). А наших сколько понапрасну погибнет! Накануне победы… Сержант не знает языка и не сможет…

Г р а ч е в (словно не слыша его, Лаврентьеву). В добрый час, комсорг! (Хочет обнять его.)

П а р а м о н о в (взволнованно). Товарищ майор! Заверяю вас, если бы командарм знал, как здесь сложилась обстановка, он бы приказал послать меня. Поверьте мне! Об этом лагере специально запрашивал маршал… И я обязан.

Г р а ч е в (после короткой паузы). Верю, капитан. (Пожимает руку.) Пойдете парламентером.

П а р а м о н о в. Слушаюсь, товарищ майор.

Г р а ч е в (Парамонову). Ну, вы-то знаете, что и как им сказать.

П а р а м о н о в. Понятно: построже.

Г р а ч е в. Присесть на дорожку времени нет. (Пожимает руку Парамонову.) Успеха вам.

П а р а м о н о в. Служу Советскому Союзу!

Г р а ч е в (Лаврентьеву). Не горячись. Без приказа капитана ни шагу. Понятно, комсомольский вожак? (Пожимает ему руку.)

Л а в р е н т ь е в. Служу Советскому Союзу! (Парамонову.) Белый флаг возьмем у санитаров, товарищ капитан. (Показывает налево.)

П а р а м о н о в. Идемте. (Уходит вместе с Лаврентьевым.)

Г р а ч е в (в трубку). Маргаритка?.. Я Тюльпан. Сейчас двинутся наши парламентеры. Обстановка ясна?.. Да, Саша передал точно… Хорошо. (Положил трубку.)

С правой стороны подходит  Т а т ь я н а  П а в л о в н а  с походной санитарной сумкой.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Товарищ майор…

Г р а ч е в. Что за самовольство! Почему вы здесь?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Разрешил ваш заместитель. Я с капитаном из Берлина, ранен его сопровождающий. Но задержалась… (Кивает налево.) Связиста осколком зацепило. А капитан Парамонов…

Г р а ч е в (удивлен). Парамонов?.. Я как-то не вчитался в его удостоверение… Вы не ошиблись?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Капитан Парамонов. А что?

Г р а ч е в. Ведь мальчик — Парамонов.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Костя?

Г р а ч е в. Саша он, Саша… Александр Тимофеевич…

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (взволнованно). Тимофеевич?! Капитан его отец… Где же он?

Г р а ч е в. Пошел парламентером.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. К фашистам? К смертникам? И даже не повидал сына?

Слева прибегает  С а ш а.

С а ш а. Ваш приказ передан, товарищ майор!

Г р а ч е в (улыбается). И даже выполнен, парень. Слышишь — стрельбы нет. (Смотрит на часы.)

С а ш а. Товарищ майор, а куда вы Лаврентьева послали?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Саша, командиру в бою вопросов не задают.

С а ш а (смущенно). Извините, товарищ майор… А к товарищу военврачу обратиться можно?

Г р а ч е в. Обратись. (Смотрит в бинокль.)

С а ш а. Тетя Таня, неужели вы одна добрались сюда?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (с трудом сдерживает волнение). Нет, Саша, я…

Г р а ч е в (прерывает, выразительно посмотрев на нее). Почему — одна? Вдвоем с автомашиной… Вспомни, Саша, как следует: других проходов к лагерю на плане у Андреаса не было?

С а ш а. Еще только через каменоломню, узенький, где вы пулеметчиков поставить велели. И все.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Отважный, видно, боец твой Андреас.

С а ш а. Какой человек был!

Г р а ч е в (продолжая смотреть в бинокль). Почему — был? Возможно, спасся.

С а ш а (безнадежно). От гестапо?.. Андреас когда-то на Днепрострое работал, безработица из Германии погнала. И дочку учил по-русски говорить. Тайком… Я ему рассказал, что папа слышал, как Ленин на Красной площади сказал, что детей надо пропустить вперед, обязательно вперед, и только вперед. И так ему понравились эти слова, что он их сделал паролем для своих подпольщиков… А когда Андреас взял у меня портрет Ленина, он мне сказал, что расскажет об этом своей дочке. Пусть ждет и верит, что придет время, когда в Германии на праздниках дети тоже будут впереди всех… (Встрепенулся.) Ой, кто это? Смотрите, товарищ майор!

Г р а ч е в (подчеркнуто спокойно). Наши парламентеры. Предложат немцам оставить заключенных в покое, а самим сдаться.

С а ш а (продолжает всматриваться). Лаврентьев?!

Г р а ч е в. Лаврентьев.

С а ш а. Как высоко флаг поднял!

Г р а ч е в. Чтобы отовсюду видели.

С а ш а. А кто второй — я не знаю. (Татьяне Павловне, тихо, чтобы майор не слышал.) Кто второй?

Краткие автоматные очереди с немецкой стороны.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Подлецы!

С а ш а (испуганно). Стреляют!

Г р а ч е в. Не в парламентеров. Их командир знает: в парламентеров стрелять нельзя. (Всматривается.) Молодец Лаврентьев, еще выше флаг поднял…

Автоматные очереди усилились. Грачев вздрогнул.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Ранен! Упал!

С а ш а. Лаврентьев?! (Облегченно.) Нет…

Г р а ч е в. Ну, мерзавцы, теперь на себя пеняйте! (Крутит ручку телефона.)

С а ш а. Лаврентьев упал!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Нет-нет, выносит парламентера!

Г р а ч е в (по телефону). Маргаритка?.. Я Тюльпан! Прикройте огнем парламентеров! Пулеметным гнездам у каменоломни преградить отход немцам. Штурм по всей линии начнете по моему выстрелу… Понятно?.. (Громко.) Маргаритка! (Швыряет трубку.) Провод поврежден.

С а ш а (быстро). Что передать лейтенанту?

Г р а ч е в (досадливо). Да, придется тебе на энпэ. (Кладет ему на плечо руку.) Передашь лейтенанту, что через три минуты я…

Вбегает  А в т о м а т ч и к.

А в т о м а т ч и к. Товарищ майор! Лейтенант убит!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Наверное, тяжело ранен… (Схватила сумку, хочет бежать.)

А в т о м а т ч и к. Поздно, Татьяна Павловна. Осколок… прямо в сердце… Там санитар.

Г р а ч е в. Я на энпэ. Оттуда и скомандую на штурм.

С а ш а. Мне с вами, товарищ майор?

Г р а ч е в. Нет, останешься с ефрейтором. (Автоматчику, кивая на Сашу.) Остается при вас связным.

А в т о м а т ч и к. Слушаюсь.

Г р а ч е в (уходя, выразительно). Даже когда восстановится связь.

Татьяна Павловна берет бинокль и старается рассмотреть, что происходит там, где ранили парламентера.

С а ш а (Татьяне Павловне). А кто это был с Лаврентьевым?

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (не отрываясь от бинокля). Ты его не знаешь… Капитан… Из штаба.

С а ш а. Лаврентьев его вынесет. Увидите!

А в т о м а т ч и к. Туда и санитары поползли… Они…

Его заглушает усиленный мегафоном голос Грачева, повторенный отголоском эха.

Г р а ч е в. Товарищи гвардейцы!

Татьяна Павловна, Автоматчик и Саша повернулись лицом на голос и по-строевому вытянулись, словно видят своего командира.

Наш парламентер предательски ранен. Фашисты прячутся за измученными узниками, понимая, что стрелять по ним мы не будем. В такой обстановке атаковать очень трудно. Но немецких братьев мы обязаны спасти. Придется по-снайперски, а то и врукопашную. Раз на белый флаг фашисты ответили огнем, остается одно, друзья: под гвардейским ленинским знаменем — вперед! Обязательно вперед, и только вперед!

Слышится выстрел из пистолета. Доносится многоголосое «ура!». Грохот стрельбы. Заговорили пулеметы и минометы. Слышен молодой звонкий голос: «Комсомольцы, вперед! На выручку комсорга Лаврентьева!» Музыка, символизирующая штурм. Татьяна Павловна, Саша и Автоматчик настороженно наблюдают за ходом штурма.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Узники отказываются идти.

С а ш а. Наши заходят от каменоломни!

А в т о м а т ч и к. Молодцы! (Слышит зуммер телефона, отвечает.) Я Тюльпан!.. Так… Врача?.. Сейчас. (Татьяне Павловне.) Принесли парламентера… Тяжелая рана…

С а ш а. А Лаврентьев?

А в т о м а т ч и к. Жив, жив Витюха!

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Иду! (Убегает.)

С а ш а (вдогонку). Товарищ военврач! Можно мне с вами?

А в т о м а т ч и к. Нет. (Строго.) Я не могу без связного. (Смотрит в бинокль.)

С а ш а (наблюдает за штурмом). Смотрите! Пленные бегут к нашим.

А в т о м а т ч и к. Впереди кто-то с флажком… Вот молодчага!

С а ш а (кричит). Андреас! С портретом Ленина! (И выбегает из овражка.) Андреас!

З а т е м н е н и е.

Музыка.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Утро восьмого мая. Лесной домик с двумя белыми дверями. Судя по флагу с красным крестом, здесь медсанбат или перевязочный пункт. Напряженно вглядываясь в левую дверь, неподвижно стоит  К о с т е н к о. Приходит обеспокоенный майор  Г р а ч е в.

Г р а ч е в. Начала оперировать?

Костенко кивнул.

Давно?

К о с т е н к о. Уже часа полтора. (Посмотрел на часы.) Нет, оперирует всего двадцать три минуты.

Г р а ч е в (стараясь унять волнение, медленно и размеренно шагает; остановился). Что вам ответила Татьяна Павловна? Только точно.

К о с т е н к о. Точный ответ я у нее в очах побачил. А на словах сказала: состояние раненого весьма тяжелое.

Г р а ч е в (зашагал и снова остановился). Может быть, перед операцией надо было привести к нему Сашу?

К о с т е н к о (глухо). Я лишний раз и взглянуть на хлопчика боюсь. Нэма больше сил таиться от него!

Г р а ч е в (вздохнул). Да, если бы Саша знал, что здесь, на операционном столе, его отец…

К о с т е н к о. И может, кончается…

Г р а ч е в (вскипел). Зачем вы так? (Мягко.) Главный хирург армии сказал, что наш доктор Таня талантливо оперирует. Талантливо, понимаете?

К о с т е н к о. Да, Андреасу она здорово операцию сделала.

Г р а ч е в. У Андреаса, к счастью, рана полегче. (Кивает на правую дверь.) Уже с женой и дочкой беседует.

К о с т е н к о. Его счастье, что эсэсовцы больше в портрет целились…

Г р а ч е в. И что Саша огонь на себя отвлек, когда из укрытия выскочил. (Подходит к левой двери, прислушивается.) Ничего не слышно. (Отошел от двери и снова зашагал.)

Из правой двери выходят  Т и л ь д а, ее  М а т ь, С а ш а  и  Л а в р е н т ь е в.

С а ш а. Товарищ майор! Смотрите! (Показывает ему портрет Ленина на холсте, написанный его отцом в детстве.)

Г р а ч е в (смотрит). Дважды прострелен. Как знамя в бою…

С а ш а. В первый раз — в восемнадцатом году! (Тильде.) Мне папа рассказывал!

Г р а ч е в. Запомни, Тильда, это знамя дало силы узникам лагеря смерти, когда твой отец поднял их на восстание.

Т и л ь д а. Я знаю.

С а ш а. Тильда видела портрет у себя дома еще раньше. И перерисовала. А Первого мая отдала нашему солдату.

Т и л ь д а. Васильий…

С а ш а (с сожалением). Только никто не знает, где сейчас тот рисунок.

К о с т е н к о. У… нас.

Все повернулись к нему.

В Берлине. В комендатуре…

С а ш а. В какой?!

К о с т е н к о. Где… наш капитан.

С а ш а. Парламентер?

Т и л ь д а. А Васильий?

К о с т е н к о. Жив, дивчинонько, Василий Грушин. Поправляется.

Т и л ь д а (Матери, по-немецки). Мама, солдат Васильий жив.

С а ш а (Костенко). Товарищ сержант, у вас в комендатуре, наверно, знают, как мне отца искать. Куда послать письмо… запрос?

К о с т е н к о (несколько мгновений смотрит на мальчика). Не знаю, Сашко… (И быстро уходит.)

Саша недоуменно смотрит ему вслед.

Г р а ч е в. Я тебе, Саша, вечером объясню.

С а ш а. Спасибо, товарищ майор. (Лаврентьеву.) А я пока все напишу. И когда папа в армию пошел, и в какую часть попал… И что при мне…

Г р а ч е в. Погоди, Саша. Татьяна Павловна скоро кончит операцию…

С а ш а. Парламентеру? Он тяжело ранен?

Г р а ч е в (твердо). Очень тяжело, Саша.

Быстро выходит  Л е л я. Все в ней дышит радостью.

Л е л я (улыбчиво, звонко и неожиданно для себя самой). С победой вас, товарищи!.. Ой!.. (Подтянулась, по-строевому.) Товарищ майор, разрешите обратиться?

Г р а ч е в. Для таких вестей разрешения не нужно. (Подходит к ней.) А вы откуда взялись, вестница победы?

Л е л я. Из районной комендатуры на Унтер-ден-Линден. Нашего капитана на акт капитуляции вызывают, а он у вас задержался!

Г р а ч е в (сдавило дыхание). Полная капитуляция?

Л е л я (весело). И безоговорочная! Уже наши частушку поют:

Гитлеровцы — «ах» да «ох»,

Поднимают хенде хох.

Была капутиляция,

Пришла капитуляция!

(Напевает, лихо приплясывая.)

С а ш а (ото всей души). Здорово! «Была капутиляция, пришла капитуляция…» (Заметив, что его никто не поддержал, осекся.)

Л е л я (настолько упоена победой, что не замечает угнетенности окружающих). Где же капитан? (Гордо.) Его не как комбата приглашают — как художника. Генерал из политуправления так и сказал мне: «Мы знаем, ваш капитан поклялся кисть в руки не брать, пока фашистов не одолеем…»

Саша по-детски прижимается к Лаврентьеву.

«Что ж, теперь с чистой совестью художник Парамонов может…»

С а ш а. Папа! (Рванулся к левой двери.) Мой папа.

В этот момент оттуда выходит, шатаясь от усталости, бледная  Т а т ь я н а  П а в л о в н а, в халате и спущенной с лица хирургической маске. Все молча смотрят на нее. Саша, не спуская с Татьяны Павловны глаз, медленно возвращается к Лаврентьеву. Застыл и вернувшийся сюда  К о с т е н к о.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а. Твой папа, Саша, будет жить… (Стаскивая с пальцев хирургические перчатки, идет к Саше. Но силы оставляют ее.)

Лаврентьев и Мать Тильды подхватывают Татьяну Павловну и усаживают на крылечко.

Т и л ь д а (Матери, по-немецки). Будет жить.

Мать целует Татьяну Павловну.

Т а т ь я н а  П а в л о в н а (собрав силы). Перед операцией Тимофей Иванович пришел в сознание… На какие-то секунды… Посмотрел мне в глаза… и я поняла его молчаливый вопрос… Сказала: «Саша здесь… и портрет у него…»

З а т е м н е н и е.

Музыка.

ЭПИЛОГ

Музыка, в которой пробиваются мелодии послевоенных мирных дней. На стихающую музыку как бы наплывает голос вышедшей на просцениум  Т а т ь я н ы  П а в л о в н ы.

Юный друг!

Мы подходим к последней странице,

Пушки замерли. Птицы, как прежде, поют.

Отсверкали салюты, как будто зарницы,

Победителей дома детишки подросшие ждут.

Ты запомни: победа досталась ценою немалой —

Наши лица, сердца наши пламенем опалены.

А на знамени Ленин немного усталый,

Как все те, кто прошел по тяжелым дорогам войны.

Вспыхивает свет — на просцениуме  в с е  у ч а с т н и к и  спектакля, кроме, разумеется, Человека в пальто. В центре — П а р а м о н о в  с забинтованной головой.

П а р а м о н о в (зрителям). Запомните нас такими, какими мы были весной сорок пятого. Знайте: простреленный в двух боях портрет Ильича мы подарили твоему, Тильда, пионерскому отряду. (Дает ей портрет.) И еще запомните, что Саша будет всю жизнь хранить рисунок немецкой девочки, за который еще несколько дней назад ее могли замучить гестаповцы. (Дает ему рисунок.) И что мы скажем дочке политрука Михеева, скажем всем: детей надо вперед, обязательно вперед… (Выводит вперед Сашу и Тильду.)

С а ш а  и  Т и л ь д а (вместе). И только вперед!

П а р а м о н о в (зрителям).

Нет, не только на знамени и на портрете —

Ленин был вместе с нами в священном бою.

Не забудьте об этом, товарищи дети,

Мы вручаем вам знамя победы и память свою.

З а н а в е с.

ТВОЙ МИЛЫЙ ОБРАЗ

Драма в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и н а  Г а р а н и н а.

Л о з о в о й, в начале войны комбат.

С о л о д у х и н, в начале войны комдив.

М а к с и м о в, военный корреспондент.

А х м е д  Д а л и е в, разведчик.

Д е д у н о в, участник гражданской войны.

Р а т о я н, политработник.

К о р е ш к о в, связной.

Н а п о р к о, адъютант комдива.

К л а р а, в начале войны медсестра.

Т а ш и л о в, генерал-майор.

Г р у б с к и й, интендант.

В эпизодах

И л ь и н а, работник райкома партии.

Ю з е ф, солдат Войска Польского.

П о л к о в н и к, секретарь парткомиссии.

К а п и т а н, женщина.

Е ф р е й т о р, пожилой.

Е р и к е е в, разведчик.

Л а в р е н к о, разведчик.

В р а ч, женщина.

О р д у б а е в, лейтенант.

П о л о н я н к а.

Т е л е г р а ф и с т к а.

Ш о ф е р, из разбитных.

А д ъ ю т а н т.

ПРОЛОГ

1 мая 1945 года. Утро. Полуподвал рейхстага. За разбитым окном отсветы пожаров: Берлин пылает. Над куполом рейхстага несколько часов тому назад водружено Знамя Победы, но в самом здании еще идут бои. Их гул доносится сюда, в полуподвал, где парткомиссия рассматривает заявления вступающих в партию воинов. Заседание ведет пожилой  П о л к о в н и к, он сидит на снарядном ящике. В старинном кресле немолодая женщина — К а п и т а н. На груде обуглившихся кирпичей примостился третий член парткомиссии — Е ф р е й т о р  с окровавленной повязкой на голове. Слушается заявление  Н и н ы  Г а р а н и н о й, младшего лейтенанта.

П о л к о в н и к (читает). «…И прошу поверить: буду настоящей коммунисткой…» Заявление, товарищ Гаранина, без даты.

Н и н а. Торопилась. Извините.

К а п и т а н (устало). Когда написано?

Н и н а. Тридцатого апреля. Словом, вчера. Как раз после того, как соединила комдива с маршалом Жуковым. Комдив доложил, кто водрузил знамя.

П о л к о в н и к. Что хочешь добавить к заявлению?

Н и н а. Примите меня в партию. Прошу вас, примите!

Е ф р е й т о р (добродушно). Повезло, внучатам сможешь рассказать. Не где-нибудь, а в рейхстаге обсуждаем тебя.

Н и н а. Об этом и не мечтала. (Прислушивается.) А наверху все еще стычки.

П о л к о в н и к. Ожесточенно сопротивляются более тысячи отборных эсэсовцев. Это не стычки. Это тяжелый бой, Гаранина. (Членам комиссии.) Послушаем рекомендации?

К а п и т а н. Минуточку. (Нине.) Почему до взятия рейхстага не подавала заявления?

Шум боя нарастает.

Н и н а. Писала. Еще под Москвой.

Е ф р е й т о р. Отказали?

Н и н а. Сама не подала. Решила уйти от… из батальона.

К а п и т а н. «Решила»? Почему?.. Почему?

Н и н а (тихо). По личным мотивам.

К а п и т а н (полковнику). Непонятно.

П о л к о в н и к (Нине, тепло). Слушай, после боев под Москвой прошло более трех лет. Ты дошла до Берлина. Чего ждала?..

Е ф р е й т о р. При такой боевой характеристике!

К а п и т а н. Опять что-то личное?

Н и н а. Мне трудно… объяснить.

П о л к о в н и к. Слушай, Нина, ты уж нам все, без утайки.

М а к с и м о в. Разрешите мне. (Выходит на авансцену, на гимнастерке майорские погоны.) Я расскажу парткомиссии про Гаранину. Ничего не скрою. И ни капельки не приукрашу. Это не нужно Нине. И не потерпит память войны.

Неподалеку разорвалась граната.

(Приходится повысить голос.) Начну с января сорок второго. Редактор фронтовой газеты послал меня на Можайское направление под Москвой…

З а т е м н е н и е.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Зимний лес. Сумерки. Отдаленный гром артиллерии. Шестовка с проволокой — связь. На втором плане шагает  Ч а с о в о й — он охраняет командный пункт командира дивизии. Неподалеку от своего КП уединился полковник  С о л о д у х и н. Ему лет под сорок. Достает из планшета треугольник письма. Всматривается в крохотную фотокарточку. Приходит  М а к с и м о в, молодой и по многим признакам весьма еще штатский. Петлиц интенданта 3-го ранга не видно. Как и комдив, он в полушубке.

М а к с и м о в (нерешительно). Виноват, товарищ полковник.

С о л о д у х и н. А, корреспондент? (Прячет письмо.)

М а к с и м о в (кланяется по-штатски). Извините, оторвал вас…

С о л о д у х и н. Опять к нам в дивизию пожаловал?

М а к с и м о в. И вы опять недовольны моими очерками?

С о л о д у х и н. Серединка на половинку. За «волевой изгиб» моих губ голову тебе оторвать мало! Вместе с губами. А вот за «славу героев второго Бородина»…

Рукопожатие.

Знаешь, почему я к тебе подозрительно относился? Блокноты у тебя шибко пухлые. А прочел — обрадовался: статейки твои… виноват, очерки — короткие, лаконичные.

М а к с и м о в. Чтобы написать коротко, записываю подлинней.

С о л о д у х и н (лукаво). Впрок записываешь. Для будущего романа… Что ж, когда-нибудь новую «Войну и мир» прочитаю.

М а к с и м о в (улыбается). О романе и не мечтаю.

С о л о д у х и н. О стихах? Вроде «Бородино»?

М а к с и м о в (застенчиво). Уж если рискну, то — пьесу.

С о л о д у х и н. Театральная, значит, жилка?

М а к с и м о в. Просто пьесу о войне не с чем будет сравнивать. Стихи — минимум с Лермонтовым, роман — с Толстым.

С о л о д у х и н. Толстой… Война у него война, но и любовь на войне. И какая!.. Тебя кто дома ждет?

М а к с и м о в. Каждого, кто воюет, дома ждет женщина, но…

С о л о д у х и н. Не все ждут. Иные воюют. В восемьсот двенадцатом на всю кутузовскую армию одна кавалерист-девица гарцевала, а в моей дивизии сколько девушек воевало за Бородино!

М а к с и м о в. И каждую, пожалуй, война разлучила с любимым.

С о л о д у х и н. Каждую? А может, кто-нибудь встретит любимого как раз на войне!

М а к с и м о в (горячо). На фронте? В такой обстановке?

С о л о д у х и н. На фронте. В такой обстановке. И даже похуже. Эх, друг, а еще пьесу собираешься писать!.. Ладно, не буду тебя отчитывать — я сейчас добрый. Лейтенанта Лозового жду. В ночной поиск разведчиков водил. А Лозовой — он, брат, без доброго улова не возвращается. Твои коллеги, поди, про него уже писали?

М а к с и м о в. Он ведь отличился в бою за этот поселок?

С о л о д у х и н. Командование батальоном на себя принял. Комбат ранен, политрук на другом фланге, бойцы ждут. А Лозовой, беспартийный, — «Коммунисты, за мной!». Каково?

М а к с и м о в. Нет, про него, по-моему, не писали.

С о л о д у х и н. Считай, тебе повезло. Первым напишешь. Есть у него еще разведчик Далиев. Спец по «языкам»…

Приходит  Л о з о в о й. У него рука на перевязи.

Л о з о в о й. Товарищ комдив, лейтенант Лозовой по вашему…

С о л о д у х и н (тревожно). Опять ранен? Рука?

Л о з о в о й. Формально. Левая ведь.

Музыка.

З а т е м н е н и е.

Высвечивается КП. С о л о д у х и н  и  Л о з о в о й.

Л о з о в о й. И последнее. (Показывает на карте.) Сюда немцы три гаубичных дивизиона выдвинули… И вот здесь Далиев насчитал девять замаскированных минометных гнезд.

С о л о д у х и н. А видимость подготовки к контрнаступлению они создают в других местах.

Л о з о в о й. Хотят удержать Можайск любой ценой.

С о л о д у х и н. Понимают, что в их руках это кинжал, нацеленный на Москву… (Оживился.) Что ж, сообщим командарму, как фон Бок задумал Жукова перехитрить! Отсюда такое передавать нельзя. Придется с узла связи. (Досадливо.) Куда адъютант подевался?

Л о з о в о й. Я его просил накормить… девушку.

С о л о д у х и н. Каких это девушек ты в дивизию возишь?

Входит младший лейтенант  Н а п о р к о, адъютант комдива.

Н а п о р к о (Лозовому). Вашу холеную финтифлюшку надо в особый отдел. Мне не отвечает, корреспонденту подозрительные вопросы задает!

С о л о д у х и н (Лозовому). Кто такая?

Л о з о в о й. В совхозе обнаружили, когда фашистов вышвырнули. И сразу заладила: «Буду говорить только с большим начальником!» Пришлось ее к вам.

Н а п о р к о. Напрасно потакаете ей. Я бы эту франтиху…

С о л о д у х и н. Приведи девушку.

Напорко выходит.

Она знает, куда ты ее доставил?

Л о з о в о й. Конечно, нет.

Входят  Н а п о р к о, М а к с и м о в  и  Н и н а. Она одета с вызывающим щегольством.

Н и н а. Разрешите? У меня к вам…

Н а п о р к о. Помалкивай. Спросят — ответишь.

Н и н а. Не тыкайте. Я уже совершеннолетняя, а вы еще не такой пожилой… Добрый вечер, товарищ комдив.

С о л о д у х и н. Вы откуда знаете, кто я?

Н и н а (кивает на Напорко). А он кричал: «Ты как с адъютантом комдива разговариваешь?» (Улыбнулась Лозовому.) Вот лейтенант голоса не повышает, а я заметила — все его слушаются.

С о л о д у х и н. Кто такая?

Н и н а. Гаранина Нина. Член ВЛКСМ с тридцать девятого. (Торопливо.) Вожатая пионерлагеря «Березки» можайского райпрофсовета. Видели за поселком березовый бор?

С о л о д у х и н. Почему же вы…

Н и н а. Можете говорить мне «ты». Мне девятнадцать, а вам, наверное, уже… (Смутилась.)

С о л о д у х и н. Почему же пионервожатая не эвакуировалась с детьми?

Н и н а. Эвакуацией Валерия Сергеевна занималась. Из райкома. А когда последний эшелон уходил, гляжу, она осталась на станции. Тут я, конечно, прыг из вагона — и к ней прибилась. К партизанскому отряду «Смерть фашистам!».

Н а п о р к о (торжествующе). Разрешите доложить: весь отряд еще утром пришел из лесу! А она…

Н и н а. Я задание выполняла.

Н а п о р к о. Липа. (Лозовому.) Фрицева подстилка.

Н и н а. Ах ты!.. (Замахивается, чтобы ударить.)

С о л о д у х и н (перехватив руку Нины). Тихо. (Адъютанту.) Извинитесь.

Н а п о р к о (Нине, нечленораздельно). Я… ввв… я…

С о л о д у х и н. Девушка не слышит.

Н а п о р к о. Прошу извинения за… за подстилку.

Н и н а. И за липу! Ну!

С о л о д у х и н (Напорко). Пойди предупреди узел связи. Я должен говорить лично с Четырнадцатым.

Н а п о р к о (облегченно). Слушаю. (Выбегает.)

С о л о д у х и н (Нине). Как же вы — у немцев?

Н и н а. В четвертый раз к ним пришла. (Бойко отчеканивает фразу по-немецки.)

М а к с и м о в (переводит). Исключена из института иностранных языков за… за…

Н и н а. За скрытие кулацкого происхождения.

С о л о д у х и н. Так и понял. Задание выполнила?

Н и н а. Не успела. (Кивая на Лозового.) Кто же знал, что лейтенант отобьет совхоз досрочно!

С о л о д у х и н. Почему же толком не объяснила ему?

Н и н а. А лейтенант мою просьбу не решит. Только вы!

С о л о д у х и н (строго). О чем просишь?

Н и н а. Оставьте меня в дивизии!

Возвращается  Н а п о р к о.

Н а п о р к о. Товарищ полковник, через полчаса провод Четырнадцатого будет свободен.

С о л о д у х и н. Добро. (Лозовому.) Иди, комбат, на узел. (Показывает на карту.) И все это покороче запиши. (Смеется.) Не по-корреспондентски, а только суть. Я приду — вызовем Четырнадцатого.

Л о з о в о й. Понятно.

Напорко уходит.

С о л о д у х и н (вдогонку). Моя карта тебе не нужна?

Л о з о в о й. Я по своей, товарищ комдив. (Уходит.)

Н а п о р к о (возвращается). К вам пришли. (Подает документ.) Вот. (Тихо, чтобы Нина не слышала.) Товарищ Ильина. Была в партизанах. Сейчас она эту птицу…

С о л о д у х и н. Попроси войти.

Напорко уходит.

(Нине.) Что же ты делать умеешь?

Н и н а. Защищать родину все должны уметь.

Вместе с  Н а п о р к о  входит  И л ь и н а, голова закутана платком. Солодухин идет им навстречу.

С о л о д у х и н. Очень рад.

Рукопожатие.

Видел красный флаг над поселковым Советом. Восстанавливаете Советскую власть?

И л ь и н а. С помощью ваших бойцов.

Н и н а (встрепенулась). Валерия Сергеевна!

И л ь и н а. Ниночка! (Обнимает ее.) А мы думали, фашисты тебя… (Плачет.)

Солодухин смотрит на сконфуженного Напорко. Ильина сняла платок: в волосах седая прядь.

С о л о д у х и н. Ваша Нина к нам в дивизию просится.

И л ь и н а. Нет, нет! Здесь работы по горло.

Н и н а (умоляюще). Валерия Сергеевна!

И л ь и н а. Твой поселок освобожден. Родители вернутся из эвакуации на родину, а дочери нет.

Н и н а. Но поселок еще… еще не родина.

И л ь и н а. Вот как?

М а к с и м о в. Девушка права. (Солодухину.) Виноват, но…

С о л о д у х и н. Продолжай, корреспондент.

М а к с и м о в. Родимый край — далеко не родина. Сам до войны путал. Напишу про старую ветлу у знакомого с детства забора и умиляюсь: вот она, родина! А бойцы, они не так. Днепрогэс на Украине, а автоматчик из Сибири как рассуждает? Раз Днепрогэс под врагом, значит, родина еще не освобождена!

Н и н а. Нам в школе тоже задавали — о родине. Я как расчирикаюсь про наш садик, про яблоньку за окном. Пятерка!.. Дура была! Яблони и в Германии есть.

С о л о д у х и н. Пойдешь в штаб машинисткой?

Н и н а. Воевать я должна, а не писарем в юбке.

С о л о д у х и н. Войско, девушка, как оркестр. Без одного инструмента, даже без писаря, полное расстройство.

Н и н а. Понимаю. Но я обязана воевать.

И л ь и н а (Солодухину). А ее в школе тургеневской девушкой прозвали.

Н и н а. Тургеневские девушки не видели фашистских виселиц.

И л ь и н а. Я и говорю: достаточно уж ты травмирована!

Н и н а. Не травмирована. Стала жестокой к врагам. Уничтожать их должна. Уничтожать.

С о л о д у х и н. Фашистам удалось совершить почти что чудо: выжгли жалость из сердца нежных русских девушек.

И л ь и н а. Нина, ты и в тылу без дела не будешь! Зачем, думаешь, я к полковнику? Просить саперов. Одна только школа не сгорела дотла. И мы должны…

Н и н а. Валерия Сергеевна! А если бы вас отсюда отпустили — не пошли бы на фронт?

Входит  Д а л и е в. Он говорит с легким акцентом.

Д а л и е в. Разрешите обратиться, товарищ полковник?

С о л о д у х и н. Далиев? Что, соскучился по комбату?

Д а л и е в. Сверхпланового «языка» захватил. И замполит товарищ Ратоян подумал, что вам будет очень интересно…

С о л о д у х и н. Очень интересно, сержант!

Д а л и е в. Младший сержант, товарищ комдив.

С о л о д у х и н. Именно сержант. Раз седьмого «языка» сцапал!

Д а л и е в (улыбаясь). Понимаю, младший сержант — вот-вот сержант, а старший сержант — вот-вот старшина.

С о л о д у х и н. Сверхплановый хоть стоящий? Как, товарищ «языковед»?

Д а л и е в. Обер-лейтенант. Очень новенький мундир.

С о л о д у х и н. Чего вдруг вырядился?

Д а л и е в. Осенью выдали. Габардин из Бельгии. Для парада в Москве. Хотел по Красной площади промаршировать.

С о л о д у х и н. А ну-ка, пусть промарширует сюда.

Д а л и е в (мнется). Нежелательно сюда, товарищ полковник.

С о л о д у х и н (хмуро). Уж мне лучше знать.

Д а л и е в. Очень извиняюсь, но данный фриц не подходит для помещения. (Виновато.) Он только для мороза. (Заметив недовольство комдива.) Очень духовитый. (Отчаянно.) Из силосной ямы вынут! А силос, извиняюсь, прошлогодний.

С о л о д у х и н (смеется). В парадном мундире!

Д а л и е в. И под мундиром парад. Очень извиняюсь перед товарищами женского рода, кальсоны шелковые. Из Парижа.

С о л о д у х и н. Мундир бельгийский, кальсоны французские, а в плен взял русский.

Д а л и е в. При помощи представителя солнечного Узбекистана.

С о л о д у х и н. Сделаем так. Мы прихватим комиссара и поспрошаем «языка». На морозце. А товарищей женского рода Напорко чаем напоит. И корреспондента. (Далиеву.) Читал во фронтовой газете очерки товарища Максимова?

Д а л и е в (хмуро). Лучше бы не читал, товарищ полковник. А постольку-поскольку читал, буду рапорт писать. Протест.

С о л о д у х и н. Какой там протест?

Д а л и е в. Корреспондент Юр. Максимов нарушил очень замечательный лозунг фронтовой газеты. Там как напечатали? Вот такими буквами! «В боях за Москву мы все москвичи!» Все! А как недопустимо напечатал Юр. Максимов?! (Показывает газетную вырезку.)

С о л о д у х и н (Нине). Прочитай.

Н и н а (читает). «По заснеженному березняку ветеран гражданской войны москвич Федот Иванович Дедунов ведет за собой на запад молодых воинов — сына далекой Ферганы Ахмеда Далиева и питомца пшеничной Полтавщины Гната Лавренко. Ведет на новые схватки с врагами, посягнувшими на его родную Москву…»

И л ь и н а. Прекрасно сказано.

Д а л и е в (вспыхнул). Прекрасно?! (Сдержав себя.) Вы, товарищ, есть очень уважаемая женщина, не имею права возражать… (Солодухину.) Вдумались, товарищ полковник? «Ведет за собой». Очень правильно, ведет. «Молодых». Правильно, мы не старые. (Жестко.) Только не ферганца и не полтавчанина. Москвичей! Корреспондент Юр. Максимов смотрит не в сердце. В паспорт! И получилось: уважаемый товарищ Дедунов, который имеет московскую прописку — Разгуляй, тридцать шесть, квартира восемнадцатая, звонить два коротких, — сердцем москвич, а такой же уважаемый, но молодой товарищ Лавренко, который имеет за Москву две раны — одну даже на золотую нашивку! — сердцем не москвич? И я, Далиев Ахмед, в такой момент тоже не москвич?!

Н и н а (Ильиной, тихо). Он прав.

Д а л и е в. Юр. Максимов печатает про Дедунова, что Москва его родная. А моя — не родная?! И постольку-поскольку в боях за Москву мы все москвичи, то когда агитатор цитировал нам стихотворение поэта Эм. Ю. Лермонтова, я единодушно заявил, что у него неправильно сказано, как Москва недаром французу отдана. Москву нельзя отдавать. Никому! Никогда!

С о л о д у х и н. Даже Лермонтова критикуешь!

Д а л и е в. Обстановка. Восемьсот двенадцатый год говорили: «Приехал Кутузов бить французов», а теперь говорят: «Приехал Жуков — фрицу му́ка!»

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Лесок близ КП Солодухина. Сидя на пеньке, М а к с и м о в  слушает  Л о з о в о г о. Записывает.

Л о з о в о й. Короче, политрука спас Далиев. А вовсе не я. (Посмотрел на часы.) Все.

М а к с и м о в. У нас еще две минуты. Какая у вас профессия?

Л о з о в о й. Военный. Наши разведчики верно говорят: после войны снова станем каменщиками, учителями, инженерами. А пока для нас семья — рота, инструмент — винтовка, план — победа.

М а к с и м о в. А что вы делали до войны?

Л о з о в о й. Об этом вспомню после войны.

М а к с и м о в. Полковник говорил, вы университет кончили.

Л о з о в о й. Харьковский. С высот филологии я как относился к военным дисциплинам? Подзубрить, сдать, забыть. Раздел «Войсковая разведка» наскоро пробежал в столовой под свиной холодец.

М а к с и м о в. Не один вы не думали о войне.

Л о з о в о й. Почему? Думал. И лихо пел на демонстрациях… как это… «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов!» Считал себя вполне готовым воевать. И только на территории врага… В мае уехал готовиться в аспирантуру. К родителям. Под Нежин. Слыхали про нежинские огурчики?

М а к с и м о в. Больше про красивую речку Остер.

Л о з о в о й (потеплел). Дочка Десны. Вот та — красавица.

М а к с и м о в (осторожно). А… ваши родители?

Л о з о в о й. Не успели эвакуироваться. Отец болел.

М а к с и м о в. Извините. Вы женаты?

Л о з о в о й. Пожалуйста. Холост.

М а к с и м о в. А кроме родителей у вас там… еще кто-нибудь остался?

Л о з о в о й. Наше время истекло.

Входят  С о л о д у х и н  и  Н а п о р к о.

С о л о д у х и н. Уложились?

Л о з о в о й. Вполне, товарищ полковник. Разрешите отбыть?

С о л о д у х и н. Погоди… Мне кажется, для Нины найдется дело на фронте.

М а к с и м о в. Несомненно! (Сконфуженно посмотрел на Солодухина.)

Л о з о в о й. Не разделяю уверенности товарища корреспондента.

С о л о д у х и н. Доверчивей надо к людям.

Л о з о в о й. Из-за доверчивости мы вон куда отступили.

С о л о д у х и н (лукаво). А все-таки ты девушку не в особый отдел, а ко мне привез. Почему?

Л о з о в о й. Не могу обосновать.

С о л о д у х и н. А я могу обосновать, почему направляю Нину к тебе. Связисты тебе очень нужны. (Заметив его недовольство.) Пойми, все равно на фронт она сбежит. В разведчицы. И не пощадит себя. (Напорко.) Как будто на курсах связи училась?

Н а п о р к о (насмешливо). Без году неделю!

С о л о д у х и н. Возьми, Лозовой. Боевая. Не пожалеешь.

Л о з о в о й. Приказываете, товарищ полковник?

С о л о д у х и н. Прошу, товарищ лейтенант.

Л о з о в о й. Я считаю, не женское дело — воевать.

С о л о д у х и н. И я считаю. И кое-кто повыше нас с тобой считает. Но загвоздка в том, что женщины, понимаешь, наши женщины так не считают. Думаешь, очень уж хочется им из зениток стрелять, из котелка хлебать? Им на ноги шелковые паутинки приятнее, чем каляные портянки, закручивать. (Напорко.) Позови Нину. (Лозовому.) Да, вот что. Передай командиру полка: я запрещаю тебе ходить в разведку без моего специального разрешения… Даже корреспондент знает, что комбату это не положено.

Опережая Напорко, прибегает  Н и н а. Шубейка наброшена на плечи.

Н и н а (Лозовому). Хорошо, что вы не уехали! Боялась, не попрощаюсь с вами… (Спохватилась.) Извините, товарищ полковник… Я что, проспала?

С о л о д у х и н. Ничего. Солдат спит, служба идет… Будешь связисткой.

Н и н а (обрадовалась). Тянуть связь? Здорово!

С о л о д у х и н. Протянут другие. А ты передавать будешь.

Н и н а (сникла). Целый день у телефона?

Л о з о в о й (сурово). И целую ночь. Мало того, если затишье, нельзя от скуки влюбляться в самый красивый голос.

Н и н а (оживилась). А меня… к вам?

С о л о д у х и н. Комбату требуется связистка.

Л о з о в о й. Лучше бы связист, товарищ полковник.

Н и н а (Лозовому). Я знаю немецкий! Война перейдет в Германию, как же вы без переводчика?

С о л о д у х и н. Заря победы, девушка, еще только-только забрезжила. Над Подмосковьем.

Н и н а. А взойдет над Берлином — вы же лучше меня знаете!

С о л о д у х и н. Ох, Лозовой, жалко мне отдавать связистку, что уже о Берлине думает. Но ты так слезно просишь…

Н и н а (просияла). Товарищ полковник, можно я вас поцелую? Я ведь пока штатская девушка!

С о л о д у х и н. Счастья тебе, штатская девушка. (Целует в лоб.)

Прибегает  Т е л е г р а ф и с т к а.

Т е л е г р а ф и с т к а. Товарищ полковник, вас требуют на узел связи.

С о л о д у х и н. Кто?

Телеграфистка покосилась на Нину.

Т е л е г р а ф и с т к а. Начальник штаба армии.

С о л о д у х и н (улыбается Лозовому). Твой поиск сработал. (Нине.) Понимаешь хоть, в какой батальон идешь?

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Осенняя ночь. Отдаленный гул бомбежки. М а к с и м о в  в гимнастерке. Через плечо фотоаппарат.

М а к с и м о в. В дивизию Солодухина, уже гвардейскую, я попал только в сентябре сорок второго. Внимание всей страны было тогда приковано к боям на Волге. Но и у нас, на Западном фронте, хотя немцев уже загнали за Можай, тоже было довольно жарко. (Двинулся.) Пойду в батальон Лозового. Его воины непрерывно ведут разведку боем на вяземском направлении.

Шум воздушного боя нарастает.

Опять отборная фашистская эскадра «Легион Кондор». И опять бомбит наш передний край. (Уходит.)

Высвечивается КП Лозового. У телефона Нина, на гимнастерке гвардейский знак. Р а т о я н, замполит батальона, пишет. Голова у него перевязана.

Н и н а (строго). Я Травка. Постой, Резеда, не все! Надо передать без напоминаний… То-то же! (Дает сигнал отбоя.)

Р а т о я н (перестав писать). Никакое это, к черту, не донесение! Ведь ни шиша не знаю про вторую роту! (Взял шинель.)

Н и н а (вскочила). Товарищ старший политрук! Вы дали комбату слово — не выходить, пока вам не сменят повязку.

Р а т о я н (швырнул шинель). «Дал». Вырвал он, как клещами. (Посмотрел на часы, вкрадчиво.) Да, я дал, Ниночка, слово — сегодня не выходить. Сегодня. А через шестнадцать минут уже завтра… Почтарь приезжал?

Н и н а. Вы же на той неделе письмо получили!

Р а т о я н. Так ведь на той неделе!

Н и н а. Извините… Можно подумать, что вы недавно женаты.

Р а т о я н. Конечно, недавно. Всего четырнадцать лет.

Н и н а. И любовь… как прежде?

Р а т о я н. Почему — как прежде? Больше.

Н и н а (после паузы). Хорошо, что у вас… все в порядке.

Р а т о я н. В семье, Ниночка, должно быть в порядке. На улице буря — домой пойдешь, дома буря — куда пойдешь?

Н и н а. Почтарь будет утречком, садитесь за письмо.

Р а т о я н. Письмо труднее, чем политдонесение. В политотдел я правду пишу, а жене расписываю, что живу… прямо на курорте! А мы с Еленой Степановной в доме отдыха познакомились. Приятели сначала острили — «курортный романчик»!

Н и н а. После войны будет острота — «фронтовой романчик». Какая там, скажут, на войне, любовь, просто рядом были и…

Р а т о я н. Не посмеют. Романчик романчиком остается, даже если десять лет тянется. А любовь — всегда любовь, пусть хоть в первый день вспыхнет. На курорте, на зимовке, на пароходе. И на войне! Где люди рядом со смертью. Вчера я принес разведчикам подарки из тыла, и они как раз говорили об этом… (Вспомнил.) Одну посылочку тебе оставили!..

Н и н а. Зачем?

Р а т о я н. По решению разведвзвода. (Достает из вещмешка посылочку, читает надпись.) «Прошу вручить бойцу связи». Вручаю. Интуиция подсказывает: духи!

Н и н а (открывает посылку и хохочет). Чудесные духи! (Показывает помазок для бритья и кисет.) Курить начать, что ли?.. (Читает записку.) «Дорогой боец! Я работаю на телеграфе. Поэтому адресую свой привет из тыла вам, бойцу связи. Помазок мягкий, папа говорит — из барсучьей щетины. Лезвия ленинградские — не раздражают кожу. Побрейтесь и закурите…» (Весело.) А может, побриться и закурить? (Оглянулась.)

Ратоян незаметно ушел.

Прислушивается к усиливающемуся гулу самолетов. Вынимает из кармана гимнастерки блокнотик, пишет. Увлечена — и не слышит, как входит  М а к с и м о в.

М а к с и м о в. Добрый вечер.

Молчание.

Письмо любимому?

Н и н а (резко). Какому любимому?! (Узнав его.) Вы?

М а к с и м о в (улыбается). Ни меня не слышите, ни самолетов.

Н и н а. Будь он проклят, этот самолетный гул! На канонаду — ноль внимания. А когда завоют «юнкерсы»… У вас в газете были стихи… «Опять этот долгий прерывистый вой возник в облаках над моей головой. Впиваются пальцы в сухую траву: летят самолеты врага на Москву»[1].

М а к с и м о в. Но уже не долетают. Одних — наши ястребки… (Показывает жестом.) Других — зенитчики. Точнее, зенитчицы — под Москвой сплошь девушки в батареях.

Н и н а. Забыли нас. (Лукаво.) Не хотелось встречаться с Далиевым?

М а к с и м о в. Наоборот. Я даже написал, как он отчитал меня. Но редактор пока отложил.

Н и н а. Надолго?

М а к с и м о в. До окончания войны. А что все-таки вы так увлеченно записывали?

Н и н а (смутилась). Так… для себя.

М а к с и м о в. Молодец, Нина. После войны такие дневники будут на вес золота.

Н и н а. У меня не дневник, а просто…

М а к с и м о в. Следы ума холодных наблюдений и сердца горестных замет?

Н и н а (подозрительно). Почему — горестных?

М а к с и м о в. Потому, что не смею переиначивать Пушкина. (Садится.) Ну, какие новости у доблестных гвардейцев?

Н и н а. Мировые! Комбату вчера Красное Знамя вручили.

М а к с и м о в. И сегодня Лозовой в преотличном настроении?

Н и н а (сухо). Настроение комбата… мне трудно узнать.

М а к с и м о в. Не очень он нараспашку. Сразу не разберешь.

Н и н а. Что ко мне он особенно суров, на все сто двадцать сразу разберете. (Нерешительно.) Можете вы на минутку забыть, что у вас шпала, а я рядовая?.. Скажите, как в армии оформляется… словом, перевод?

М а к с и м о в. Из связисток в разведчицы?

Н и н а. Из батальона в батальон.

М а к с и м о в (поражен). Вы? В другой батальон?

Входит связной, пожилой красноармеец  К о р е ш к о в.

К о р е ш к о в (Максимову). Товарищ политрук, разрешите…

М а к с и м о в. Я интендант третьего ранга. Корреспондент.

К о р е ш к о в. Разрешите обратиться к…

Максимов неловко кивнул.

Я тебя, Нина, подменю…

Н и н а. Чего вдруг?

К о р е ш к о в. Комбат приказал. Ты к разведчикам давай на рысях. Далиев опять «языка» сцапал. Переводить требуется. Скорее, а то «языка» дивизия заберет. (Максимову, пока Нина собирается.) А я считал, корреспонденты — они политработники.

М а к с и м о в. Я беспартийный.

К о р е ш к о в. И я беспартийный был. А уже кандидат. Четвертый день. Долго обсудить меня не могли — в госпитале лежал. А заявление подал, еще когда путевку в Берлин получил.

М а к с и м о в (удивлен). Путевку? Какую?

К о р е ш к о в. А у нас в батальоне так решили: кто фрицу под Москвой хвост укоротил, тому, значит, путь на Берлин.

М а к с и м о в. Поговорить бы с вами. Но… (Нине.) Пошли.

Н и н а. Думаете, мне нужен провожатый?!

М а к с и м о в. Думаю, газете нужен материал о «языке».

Уходят. Слышится зуммер телефона.

К о р е ш к о в (отвечает). Травка слушает… Как не Травка? А я, Незабудка, по-твоему, лопух?.. Как тебя узнал? А ты такая пискля, что тебя и в Германии узнаю… Записываю… Так… Погоди… «Сосредоточение минометов противника. Точка. Заметно прибавилось и снайперов». Подпись — понимаю чья… Нинка где? Много будешь знать — скоро, пичужка, генеральшей станешь. (Дает сигнал отбоя.) Так. У фрица, выходит, подкрепление…

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

М а к с и м о в (на авансцене). Да, подкрепление пришло к фашистским войскам на всем западном направлении… Тогда это было нам на руку: значит, нашему командованию удалось дезориентировать противника. Значит, Берлин поверил, что именно здесь, на западном направлении, наши войска готовят зимнюю операцию. Словом, гитлеровцы попались на удочку! И перебросили сюда много сил. А насчет Сталинграда — они были уверены, что он обречен…

Высвечивается КП Лозового. Р а т о я н  разговаривает по телефону. На табурете — насупившаяся санитарка  К л а р а.

Р а т о я н. Так точно, груз отправляется к вам. Правда, Далиев его слегка подпортил, забыл приклад ватником обернуть… Благодарю, товарищ Тридцать третий. (Дав сигнал отбоя, Кларе.) Значит, неясностей никаких, товарищ Студенкина?

Входит  Н и н а.

Н и н а. Разрешите, товарищ старший политрук?

Р а т о я н. Давай к телефону. Мы с Клавой разговор закончили.

К л а р а. Не Клава я. Клара. В честь Клары Цеткин.

Р а т о я н. Да ну? Тебе ж обязательно в берлинском рейхстаге побывать надо. Там Клара Цеткин, совсем больная, знаменитую речь произнесла. Про гитлеризм предупреждала… Я в медпункт. (Ушел.)

Клара плачет.

Н и н а. Ты что? Что случилось?

К л а р а. Я думала… замполит объявит, что мне медаль дают. Седьмого раненого вынесла — уже полагается, да? А он…

Н и н а. И ты в рев?

К л а р а. Ему фельдшерица доложила, что я… морально распущенная… И меня надо… (Рыдая.) Отчислить…

Н и н а. А ты докажи замполиту, что…

К л а р а. Докажешь… Фельдшерица застукала, как я… целовалась с лейтенантом… саперным. Уходил минное поле обезвреживать… И говорит… Кларочка, у меня предчувствие… И обнял меня. У меня защемило сердце, что не вернется. И я… его поцеловала. (Плачет.) Не вернулся. И с другими целовалась. Но не распущенная я. Просто… люди на смерть идут… А может, прав один из военторга. Говорит, в настоящей женщине заложен дух кокетства. Да?

Н и н а. И дух заставил тебя военторговца целовать?

К л а р а. Как ты можешь! Я его так турнула! Он, паразит, духи мне предлагал… Но про кокетство, наверно, прав. Еще под Можайском, когда, помнишь, вокзал брали, тащу я красивенького сержанта… Он на меня глядит… Над нами мины… А я, кокетка несчастная, переживаю: губы у меня облезли, волосы растрепаны. Непривлекательный у меня, беспокоюсь, вид… Почему я, идиотка, не такая, как ты?

Н и н а. Какая «такая»?

К л а р а. Твердокаменная. На тебя лишний раз даже майоры взглянуть боятся, да? Хотя ты привлекательная. Можешь честно: почему ты такая?

Пауза.

Н и н а. Честно? Так вот. Твердокаменная рапорт подает. Пусть отсюда переведут… Не могу больше видеть того, кто… кто…

К л а р а. Кто на тебя — ноль внимания?

Н и н а (с оттенком гордости). Положим, он на всех — ноль внимания.

К л а р а. Женоненавистник? Бывают такие чудики.

Возвращается  Р а т о я н.

Р а т о я н (Кларе). Приступай к своим обязанностям. Понятно?

К л а р а. Понятно, товарищ старший политрук. (Уходит.)

Р а т о я н (весело). У тебя, Нина, легкая рука.

Н и н а. Девчонки заставляли — первой на экзамен. А что?

Р а т о я н. А то! Почаще бы тебе таких «языков» допрашивать!

Н и н а (грустно). Товарищ Лозовой больше не даст мне переводить. Уверен, что я путаю.

Ратоян не верит.

Проверял, перепроверял.

Р а т о я н. Перепроверял, верно. Разве тебя? Немца.

Н и н а. Ищет самоучитель немецкого. Во мне сомневается.

Р а т о я н. Тебе кажется.

Н и н а. К сожалению, мне никогда ничего не кажется. Когда касается моего непосредственного начальства.

Р а т о я н (после паузы). Твои уже вернулись из эвакуации?

Н и н а. Я вам показывала письмо, товарищ старший политрук.

Р а т о я н. И моя семья у себя дома. (Выразительно.) А где… самые близкие твоего непосредственного начальства, знаешь?

Н и н а. Это правда, что его родители… не смогли уехать?

Р а т о я н. Не одни родители.

Н и н а. А кто еще? Не женат ведь, детей нет… Сестра?

Входят  Л о з о в о й  и  К о р е ш к о в.

Л о з о в о й (Ратояну). Конвоиром я все-таки послал Далиева.

Р а т о я н. Да, с Ахмедом надежней.

Л о з о в о й (снимая плащ-палатку, Ратояну). Так и не сменил повязку! (Корешкову.) Придется вам — за фельдшером.

Р а т о я н. У нас фельдшерица. Девушка — ночью, под дождем.

Л о з о в о й. Я говорил, нужен мужчина. (Корешкову.) Придется вам сопроводить старшего политрука к фельдшерице.

Р а т о я н (Корешкову). Придется. Приказ командира — закон. (Надевает плащ-палатку и уходит.)

За ним уходит Корешков. Лозовой достает из планшета бумаги.

Н и н а (нерешительно). Товарищ комбат, хотите чаю?

Л о з о в о й. Я дождусь связного. (Показывает ей бумаги.) Постарайтесь вспомнить, пленный именно так сказал?

Н и н а. Да, да! Он сказал: «Зибен швэрэ унд ахцэйн ляйхьтэ. Ди швэрэ зинд гельб, ди ляйхьтэ зинд вайс ви шнай».

Л о з о в о й. Семь тяжелых, значит, и восемнадцать легких. Тяжелые — желтые, а легкие камуфлированы под снег. Так?

Н и н а. Конечно. Товарищ старший лейтенант, почему вы думаете, что мой немецкий — липа?

Л о з о в о й. Читать мысли командира не входит в функции связиста.

Лозового прерывает появление  С о л о д у х и н а  и  Н а п о р к о. Солодухин в полевой генеральской форме.

С о л о д у х и н. Не ждал гостей?

Л о з о в о й (по-строевому). Товарищ генерал…

С о л о д у х и н (останавливает Лозового). Здорово! С орденом уже поздравил. А теперь со званием капитана.

Л о з о в о й. Служу Советскому Союзу!

С о л о д у х и н (адъютанту). Дай ему приказ.

Н а п о р к о (Лозовому). Вот выписка… А это от меня. Петлицы и шпалы. Последние в военторговской палатке.

Л о з о в о й. Благодарю.

С о л о д у х и н. За лощиной москвича повстречал. Далиева.

Л о з о в о й. Вот показания пленного. (Подает бумагу.)

С о л о д у х и н. Важно. Очень важно. Командование группы «Центр» запаниковало, если уж самому фюреру доложило, что перебросить отсюда дивизию к Сталинграду смерти подобно… (Перечитывает.) А про левый фланг ничего не рассказал?

Л о з о в о й. Говорит, ничего не знает. (Посмотрел на Нину.)

С о л о д у х и н (Нине). Ты переводила?

Н и н а. Я, товарищ генерал. Точно переводила вопросы капитана и ответы пленного. (Смотрит на Лозового.) Слово в слово.

С о л о д у х и н (Лозовому). Доволен работой связистки?

Л о з о в о й. Гвардии красноармеец Гаранина никаких замечаний по службе не имеет, товарищ гвардии генерал. Почти.

С о л о д у х и н. Ну, как тебе, Гаранина, на фронте?

Н и н а. В тылу было бы хуже, товарищ генерал.

С о л о д у х и н. А как, Нина, насчет чайку? Напоишь?

Н и н а. Через три минуты. С половиной. (Взяла чайник.) Вот только к чаю… у нас небогато.

С о л о д у х и н (адъютанту). Придется нам раскошелиться на энзэ.

Н а п о р к о. Понятно. (Быстро выходит.)

С о л о д у х и н. А мы с тобой, капитан, за три минутки… с половиной успеем… на рассвет поглядеть. (Выходит.)

Лозовой идет за ним. Нина собирает посуду. Возвращается с продуктами  Н а п о р к о. Хозяйничает.

Н а п о р к о. Не раскаиваетесь, что попали к такому строгому комбату?

Н и н а. Никогда ни в чем не раскаиваюсь.

Н а п о р к о. Завидую. А я сделаю, а потом грызусь: по логике нужно было иначе поступить. (Осторожно.) Сказать честно?

Н и н а. Честно вы только по разрешению?

Н а п о р к о. Я еще тогда увидел, что вам нравится Лозовой.

Н и н а. Читаете мысли.

Н а п о р к о. В глазах.

Н и н а. И прочитанным поделились с генералом?

Н а п о р к о (искренне). Что вы! Как можно?

Н и н а. Оказывается, иногда вам удается быть деликатным.

Н а п о р к о. Какие там деликатности! Генерал бы меня так шуганул! Он у нас такой…

Н и н а. Он у нас хороший… А вы… вы не делитесь своими наблюдениями даже с теми, кто вас не может шугануть.

З а т е м н е н и е.

Высвечивается лес. Близ КП  С о л о д у х и н  и  Л о з о в о й.

С о л о д у х и н. Такой коленкор, Алексей. Почему вдруг меня на Волгу, да еще с повышением, одному начальству ведомо.

Л о з о в о й. Поздравляю, Владимир Никифорович. Хотя мне…

С о л о д у х и н. Мне разрешено прихватить пяток командиров.

Л о з о в о й. На гражданке вам пришили бы семейственность.

С о л о д у х и н. Плох тот начальник, у которого нет на примете никого. И на гражданке, и на фронте. Едешь со мной.

Л о з о в о й (обрадован). Спасибо за доверие. Но под Сталинградом все комбаты, наверно, трижды проверены в боях.

С о л о д у х и н. А ты не комбатом. Тоже с повышением… Утром получишь приказ. Но про Волгу — никому ни-ни. Зачем?

Л о з о в о й (весело). Действительно, зачем?

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Утро. Снова КП Лозового. За столом техник-интендант  Г р у б с к и й  пьет чай. Л о з о в о й  бреется. К о р е ш к о в  собирается уходить.

Л о з о в о й (Корешкову). И пусть лейтенант укажет, как обеспечен расчет «пэтээр».

К о р е ш к о в. Понял. (Уходит.)

Г р у б с к и й (отставив чашку). Спасибо за хлеб-соль. Не люблю оставаться в долгу. В любой военторговской палатке можете сослаться на меня. Встретят как генерала!

Л о з о в о й. Еще чаю?

Грубский поднимает руки. Входит  Н и н а.

Н и н а (докладывает по-строевому). Товарищ гвардии капитан, прибыла…

Л о з о в о й. Здравствуйте, Гаранина. Вот что. Старшина получил новый телефон. Возьмите, может, нашего ветерана заменим. (Кивает на телефон.) Только не задерживайтесь.

Н и н а. Я мигом. (По-строевому повернувшись, выходит.)

Г р у б с к и й (проводив ее оценивающим взглядом). Первый сорт!

Л о з о в о й (сдержавшись). Связистка образцовая.

Г р у б с к и й (оживился). Такую связисточку дай бог каждому!

Л о з о в о й. Почему — связисточку? Если вас назовут интендантиком, вы же обидитесь.

Г р у б с к и й (смеется). Ей я и «интендантика» прощу! Не понимает, дурочка, до чего пикантна. И, так сказать, притягательна. (Лукаво.) Я еще чайку выпью. Надо же ей…

Л о з о в о й. Сообщить про, так сказать, притягательность?

Г р у б с к и й. Прекрасный пол любит комплименты в любом стиле.

Л о з о в о й. За такой стиль вам не поздоровится.

Г р у б с к и й (снисходительно). Возмутится?

Л о з о в о й. Возмутятся. Все. А разведчики — те могут вас…

Г р у б с к и й (насмешливо). На дуэль вызвать?

Л о з о в о й. До штрафбата довести.

Г р у б с к и й (шутя). А вы со своей стороны поддержите?

Л о з о в о й. Я со своей стороны заеду вам по физиономии.

Г р у б с к и й (понимающе хохочет). Дуралей и… Как же не догадался, что у вас с ней…

Л о з о в о й. Встать!

Грубский растерян.

Техник-интендант Грубский, встать!

Грубский поднялся.

Собрать вещи… Смирно. Кру-гом… На выход, шагом марш!

Грубский выбегает, чуть не сбив с ног  К о р е ш к о в а. Корешков подает Лозовому записку. Лозовой читает.

К о р е ш к о в. Смурной. Взвился, чисто кот драный!

Л о з о в о й. Разве можно техника-интенданта с драным котом сравнивать?

Корешков смутился.

Иногда можно. (Весело.) Можно!

Входит  Н и н а  с аппаратом.

Н и н а. Товарищ гвардии капитан, ваше приказание…

Л о з о в о й (улыбаясь). Ох, любите вы официальщину!

Н и н а. Но вы вчера сделали мне замечание, товарищ гвар…

Л о з о в о й. Вчера. Все течет, все изменяется.

Н и н а (заняв место у телефона). Что же изменилось?

Л о з о в о й. Не заметили? А еще тургеневская девушка. Какое лучезарное утро! Классическое бабье лето. На ветвях серебрится паутинка… «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора — весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера…» Помните?

Н и н а. Лермонтов?

Л о з о в о й. Тютчев.

Н и н а (виновато). Тютчева мы не проходили.

Л о з о в о й. Стихи не проходят. Стихи любят… Перейдем к прозе. Позавтракали?

Н и н а. Не хочется.

К о р е ш к о в. Это ты брось. (Достает котелок.) Коли солдату уж не кушается, стало быть, настроение — табак.

Л о з о в о й. Что вы, Степан Петрович! Откуда у нашей Нины скверное настроение? (Зачерпнув воды в ковшик, уходит.)

К о р е ш к о в (заметив удивление Нины). Сам диву даюсь. Таким не видел. Когда Красное Знамя прикололи — и то не так.

Н и н а. Может, письмо получил.

К о р е ш к о в. Мимо немца из Нежина? (Покачал головой.)

Возвратился  Л о з о в о й, утирает лицо полотенцем.

Л о з о в о й. Несправедливо, товарищ Корешков: бабье лето есть, а мужицкое? (Нине.) Узнайте во второй роте, когда именно эвакуировали раненых в санбат? Час и минуты.

Н и н а. Слушаюсь. (По телефону.) Фиалка, я Травка!

К о р е ш к о в. Должно, опять «юнкерсы» повредили.

Л о з о в о й (надев портупею и пистолет). Ну, что там?

Н и н а. С Фиалкой связи нет.

Л о з о в о й. (Корешкову). Проверьте, обеспечьте.

К о р е ш к о в. Понял. (Быстро уходит.)

Н и н а. Резеда! Резеда, я Травка. Проверь Фиалку!

В дальнейшем продолжает вызывать Резеду. Входит  Р а т о я н.

Р а т о я н. Летучка забрала раненых в госпиталь.

Л о з о в о й. Тебе удалось связаться со второй?

Р а т о я н. Я оттуда. И знаешь, для меня ясно: Сталинград, и только Сталинград, — вот тема сегодняшних политбесед. Кто ни встречает — один вопрос: Волга? Все понимают.

Л о з о в о й. Не возражаешь, в разведвзводе беседу проведу я?

Р а т о я н. Для тебя, кроме разведчиков, никого на свете нет. (Начинает делать записи.)

Л о з о в о й. Грешен. Но не только для меня разведчики — цвет фронта. А наша… товарищ Гаранина, как она рвется в разведчицы! (Нине.) И я вас понимаю.

Н и н а (вспыхнула). И направите в разведвзвод?

Л о з о в о й. Я? (Смеется.) Ни за что.

Н и н а. А кроме вас — кто может?

Л о з о в о й (лукаво). Мало ли кто? (Ратояну.) Можешь дать мне свои святцы по Сталинграду?

Р а т о я н. Бери. Для агитаторов я вот готовлю.

Л о з о в о й. Буду держать с тобой связь. (У выхода остановился.) Ты-то хоть заметил, какое сегодня утро?

Р а т о я н (продолжая писать). Четверг, двадцать первое.

Л о з о в о й. После войны начну воспитывать в тебе понимание красоты. (Уходит.)

Р а т о я н. Сегодня комбат не придирался?

Н и н а. Ой, товарищ замполит! Я уже забыла, что болтала!

Р а т о я н. А я не забыл.

Н и н а. Пожалуйста, забудьте! Мало что могло мне показаться!

Телефонный зуммер.

Травка слушает… Хозяина нет. Есть Сорок второй. (Ратояну.) Лейтенант Терехин.

Р а т о я н (взял трубку). Да… Яснее говори, Терехин. Русский человек, а темперамент армянский… Вот так… Что значит зашевелился противник? Армия? Корпус?.. А-а, только всего. Хорошо, Терехин, получишь подкрепление… Кого? Лично меня. (Положил трубку.) Я к Терехину.

Н и н а. Сообщить комбату?

Р а т о я н. Пока комбата не тревожьте. (Уходит.)

Н и н а (весело напевает на мотив «Полюшко-поле»). «Пока комбата не тревожьте… Пока-а-а комбата не тревожьте…» (Достает блокнот, пишет.)

Входит  М а к с и м о в.

М а к с и м о в. Опять дневник?

Н и н а (задорно). Дневник. И вовсе не горестных замет, а радостных… Ой, я вам что-то молола насчет перевода в другой батальон… Обыкновенный треп. Какие в армии переводы, не школа же!

Телефонный зуммер.

Травка слушает… Так… (Упавшим голосом.) Записала. (Бросила трубку.)

М а к с и м о в. Что случилось?

Нина не слышит.

Что такое?

Н и н а (глухо). Ничего.

М а к с и м о в. Секрет?

Нина протягивает ему телефонограмму.

«Капитану Лозовому Алексею Денисовичу сдать подразделение лейтенанту Гецуеву Мурату Кайсыновичу и прибыть с денежным, продовольственным и вещевым аттестатами для направления к месту прохождения дальнейшей службы».

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

На следующий день. Погожее осеннее утро. В лесу близ КП Лозового. М а к с и м о в  нацелил фотоаппарат на  Л о з о в о г о. Тут же стоит  Р а т о я н.

М а к с и м о в. Снимаю. А теперь вас вдвоем.

Р а т о я н. Подождем Корешкова.

Л о з о в о й. Верно. Фотографироваться вдвоем — скверная примета. Бабушка говорила.

Прибегает  К о р е ш к о в, на ходу приглаживая волосы.

Р а т о я н. Долговато, Степан Петрович.

К о р е ш к о в. Почтарь нагрянул. Вам два письмеца.

Ратоян быстро прячет письма. Лозовой отвернулся.

М а к с и м о в (Корешкову). Становитесь. Отъезжающий в центре. (Собирается сделать снимок, но вдруг замечает Нину.) Нина! Скорей!

Н и н а. Спасибо. Я не… не фотогенична. (Смотрит на Лозового.) Пусть будет чисто мужской снимок.

Л о з о в о й. Пусть будет не чисто мужской.

Н и н а (скрывая радость). Приказ командира — закон. (Лукаво.) Но вы ж не приказываете мне! (Быстро уходит.)

К о р е ш к о в. Ох, намается с ней муженек!

Р а т о я н. Счастлив будет. Дожить бы нам до ее свадьбы.

М а к с и м о в. Товарищи, драгоценное время… Улыбочку, улыбочку! (Корешкову.) Почему такой постный вид? (Щелкает.) Все.

К о р е ш к о в. Машина ждет, товарищ капитан.

Л о з о в о й. Пошли. (Максимову.) Вы со мной?

М а к с и м о в. Минуточку. (Достает блокнот.)

Л о з о в о й. Минуточку можно.

Лозовой, Ратоян и Корешков уходят. Максимов садится на пенек, торопливо записывает. Входит  Н и н а.

Н и н а. У меня к вам просьба.

М а к с и м о в. Снимок вы получите. Хоть и не хотели сняться.

Н и н а (вспыхнула). Совсем другая просьба! Мне очень нужны стихи Тютчева.

М а к с и м о в. Именно Тютчева?.. Ладно, у меня в Москве хранится томик. А Лозового я вам напечатаю отдельно.

Н и н а (просто). Когда?

М а к с и м о в. Вот это гадательно. Вызывают в Москву. Новое назначение… Не бойтесь, снимок пришлю… (Всполошился.) Задерживаю Лозового! Пошли.

Н и н а. Нет. Ночь была сами знаете какая, и мне разрешили часок подремать. (Протягивает руку.) До свиданья, товарищ корреспондент. Неужели вас заберут из нашей газеты?

М а к с и м о в. До свиданья. Не хочется разлучаться с нашим фронтом. (На ходу.) «В разлуке есть высокое значенье…»

Н и н а (вдогонку, живо). Какое?

М а к с и м о в. Это Тютчев о разлуке любящих. (Уходит.)

Н и н а. Любящих? (Присела, задумалась.)

Входит  Л о з о в о й.

Л о з о в о й. Чуть не уехал не попрощавшись.

Н и н а (встала). Со всеми подчиненными — невозможно.

Л о з о в о й. С друзьями — надо. На войне человека за день узнать можно. А мы с вами — таких восемь месяцев!

Н и н а. И девять дней.

Л о з о в о й. И комдив прав: вы хорошая… связистка. И переводите здорово!

Н и н а. Может быть, и неплохой разведчицей буду.

Л о з о в о й (взволнованно). Не надо в разведчицы, Нина! Вы и так на переднем крае. Совесть ваша чиста. Впрочем, и у тех чиста, кому приказано быть за тридевять земель от фронта. Обещайте не проситься в разведку!.. Руку?

Пауза. Нина покачала головой.

Вам все равно откажут… Ну что же вам пожелать? Во-первых, продолжайте свою хитрую тактику.

Н и н а (удивленно). Тактику?

Л о з о в о й (улыбается). Я вас не осуждаю. Наоборот. Верный способ отвадить залихватских сердцеедов. Из тех, что краткосрочно посещают передний край. Да, самый отъявленный полевой донжуан как услышит, что у девушки любимый на фронте, сразу же… (Поднимает руки.) Хитро придумали.

Н и н а (тихо). Я не придумала.

Л о з о в о й (горячо). Как?! А что же вы?..

Н и н а. Слишком поздно спросили, Алексей Денисович.

Вероятно, Лозовой продолжил бы разговор, если бы не тревожный голос Корешкова.

К о р е ш к о в (вбегает). Гаранина! Скорей на связь! Фрицы зашебаршились. И комбат меня — к Терехину… Давай!

Нина спешит за Корешковым. Доносятся выстрелы. Но Лозовой словно ничего не слышит, поглощенный своими мыслями.

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

На авансцене  М а к с и м о в. На нем капитанские погоны.

М а к с и м о в. Куда меня только не посылала редакция! И к Яссам, и на Львовско-Сандомирский плацдарм, и в Новороссийск. А в июне сорок четвертого я приехал в войска генерала армии Рокоссовского… Они освобождают исстрадавшуюся, но непокоренную Белоруссию. Здесь сражается и гвардейский батальон, где я в последний раз видел Нину Гаранину. Гвардейцы вонзились в хаотическое расположение вражеской части. Особенно далеко углубилась вторая рота… Командир убит. И командование принял на себя Ахмед Далиев…

Музыка. Высвечивается огневой рубеж на небольшой высотке. Видна только небольшая часть кругового укрытия. В центре — Д а л и е в. С ним  Д е д у н о в, К о р е ш к о в, Л а в р е н к о.

Голоса других гвардейцев доносятся издалека.

Смолкает перестрелка.

Д а л и е в. Пока змеи притихли, тебе, товарищ Корешков, очень важная задача. Наладь связь с Травкой. Скажи: без боеприпасов очень затруднительно.

Д е д у н о в. И разведданные комбату передай. Они ему вот так нужны!

К о р е ш к о в. Понял. (Пригнувшись, уходит.)

Д а л и е в. А тебе, товарищ Лавренко, подсчитать боеприпасы по цепи. Считай строго, как главбух.

Л а в р е н к о. На бумажку запишу. (Уходит.)

Е р и к е е в (его не видно). Товарищ старший сержант! Разрешите к вам. Ровно полминутки.

Д а л и е в (недовольно). Зачем, товарищ Ерикеев?

Е р и к е е в. Документ парторгу передать. Больше чем документ.

Д а л и е в (переглянувшись с Дедуновым). Иди.

Е р и к е е в (подползает, передает Дедунову листок). Одиннадцать подписей. Я последний по цепи. (Убегает.)

Д е д у н о в (читает). «Просим принять нас в ряды ВКП(б). Разрешите нам считать себя в этом бою коммунистами»… От чистого сердца даю рекомендацию! (Быстро пишет.)

Д а л и е в (горячо). И я даю!.. (Грустно.) Не имею еще права. (Считает на пальцах, радостно.) Имею! Уже почти месяц имею право!.. Здесь писать, Федот Иванович?.. (Пишет.)

Д е д у н о в (громко). Ерикеев, передай по цепи! Ваше заявление и наши рекомендации перешлю в парт-комиссию! А вы, как подобает коммунистам…

Голос Дедунова заглушают залпы гитлеровцев. Гвардейцы отстреливаются.

1-й  г о л о с. Получай, фашист, от коммунистов!

2-й  г о л о с. Ось тоби, фриц, и капут и блиц!

Атака гитлеровцев отбита. Снова затишье.

Д а л и е в. Есть суждение, Федот Иванович. Присвоить нашей роте очень гордое наименование «Гвардейская дружба народов». Проанализируйте! Освобождаем белорусскую землю. Комбат осетин. Погибший комроты — русский. Вы и Корешков тоже. Лавренко — украинец. Гамрекели — грузин. Ерикеев — татарин. Сабитов — казах…

Д е д у н о в. Косач — цыган. Полная дружба народов!

Грохот разорвавшегося неподалеку снаряда. Гвардейцы отстреливаются. Перестрелка утихает, и слышно, как перекатываются по цепи голоса бойцов.

Г о л о с а  б о й ц о в. Дружба народов!.. Гвардейская дружба!

Возвращается  Л а в р е н к о. Подает Далиеву клочок бумаги.

Д а л и е в (посмотрев бумагу, сокрушенно). И все? Каждый патрон дороже, чем… чем глоток воды в Кызылкумской пустыне!

Д е д у н о в. Комбат наверняка послал нам боеприпасы.

Д а л и е в. Что могло с ездовым случиться?

Д е д у н о в. Не застряла ли повозка в топи…

Подползает  К о р е ш к о в.

К о р е ш к о в. Травка молчит. Пробит провод. Разрешите, товарищ старший сержант, пойти. Найду и восстановлю.

Л а в р е н к о. Под таким огнем? Цэ ж невозможно!

Д е д у н о в. Невозможное сейчас только на долю убитых осталось, а мы с тобой живые.

К о р е ш к о в. Разрешите выполнять?

Д а л и е в. И скорее! Пока немцы и болото не перерезали. (Обнимает Корешкова.)

Корешков отползает.

Да, Лавренко, нашей высотки нет на карте даже у командующего армией, не то что у товарища Рокоссовского. И если мы высотку оставим, в Кремль про нас, не бойся, не доложат.

Д е д у н о в. А ежели выстоим здесь, да еще передадим на КП наши разведданные, наверняка доложат.

Д а л и е в. Конечно. Как же ты считаешь, уважаемый Гнат, с нашей стороны морально будет этично оставить высотку?

Д е д у н о в. Нам на государственную границу выходить.

Д а л и е в. Ядовитые змеи чувствуют, что приближается им капут. Даже союзники наконец второй фронт открыли. И если в такой момент ты, Гнат, и я здесь не выдержим, фашисты поднимут сабантуй аж до самого Гитлера!

Д е д у н о в. Капитан Лозовой не поверил бы, что не выдержали.

Д а л и е в. Очень правильно! Только не капитан. Если я уже старший сержант, значит, Лозовой минимум-максимум майор.

Слышится усиленный мегафоном голос фашиста: «Группен советьски красныйармейц! Слюшайт наш пропозиций! Вы отрезан. Вас не спасайт целий корпус. Мы вас раньше убивайт абер загоняйт ин болот. Скажит ваш командир, что нада капитулирн и вешайт вайсе фляг. Ми разрешайт вам мислить всиво пъять минутен. Расстреливайт ваш коммунистен и сдавайтся. Скажит ваш командир, пусть не задерживайт капитулирн!»

Слышали, уважаемые гвардейцы? Что же вы скажете своему командиру?

Д е д у н о в. И парторгу!

Г о л о с а. Скажем: все мы коммунисты!

— Поговорим с гитлеровцами по-гвардейски!

— Москву им напомним!

Г о л о с  К о р е ш к о в а (перекрывает другие голоса). Боеприпасы привезли!.. Лавренко, ко мне!

Лавренко бежит навстречу.

Д а л и е в (восторженно). Орден такому ездовому!

Д е д у н о в (громко). Передать по цепи! Боеприпасы есть!

Слышатся радостные возгласы гвардейцев. К о р е ш к о в  и  Л а в р е н к о  приносят раненую  Н и н у.

Д а л и е в. Травка! (Бросается к ней.)

Д е д у н о в. Дышит?

К о р е ш к о в. Чуть не увязла в топи!

Н и н а (очнулась). Ездовой еле добрался в батальон… Кровью истек… Связи нет… И я… Лошадь ранили… (В бреду.) Алексей… Алеша…

Д е д у н о в. Алексей? Брат, верно?

Д а л и е в. Пусть Ерикеев перевяжет. И укол. Скорей!

К о р е ш к о в (отдает ему полевую сумку). Травкина сумка. Сохрани.

Корешков и Лавренко уносят Нину. Далиев вынимает из сумки маленький томик.

Д а л и е в. Эф И Тютчев. (Раскрывает наугад.) «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать — в Россию можно только верить».

Д е д у н о в. Верить.

Н е м е ц к и й  г о л о с (усиленный мегафоном). Пъять минут кончайт! Какой есть ваш отвъет?

Д а л и е в. Есть наш ответ! Мы верим в Россию! Верим! (Поднявшись во весь рост.) Гвардейцы! Отплатим за кровь нашей Травки! Рота гвардейской дружбы народов! По гитлеровской нечисти всеми огневыми средствами — огонь!

Симфония победного боя.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Конец июля 1944 года. Войска 1-го Белорусского фронта вышли к Западному Бугу — государственной границе с Польшей. Лощина близ реки. Д е д у н о в  и  Л а в р е н к о  столярничают — мастерят пограничный столб. Им помогает  Ю з е ф, молодой солдат из Войска Польского.

Л а в р е н к о (напевает). «Повий, витер, на Вкраину, дэ покынув я дивчину…»

Ю з е ф. Бардзо невесела песня.

Л а в р е н к о. Федот Иванович, я цю писню пид Можайском заспивав. И у комбата Лозового слезы… Мабудь, показалось?..

Д е д у н о в. А еще скажи, Юзеф, как по-польски «дочка»?

Ю з е ф. Цурка, прошу пана.

Л а в р е н к о. Цурка. Красиво, правда, Федот Иванович?

Д е д у н о в. Мою цурку Иришкой звать, Ириной.

Ю з е ф. Пани Ирэна… И мне бы цурку. (Вздохнул.) Не угнали ли фашисты мою… невесту…

Д е д у н о в. Любимую… Как оно по-польски — любовь?

Приходит  Р а т о я н, майор.

Р а т о я н. Здравствуйте, товарищи. (Жестом показывает: не надо рапортовать!)

Д е д у н о в. Здравия желаю, товарищ майор!

Ю з е ф. Щиро витам, пан майор!

Р а т о я н. Тянет меня в ваш батальон.

Д е д у н о в. И ваш он. Самое тяжкое вместе прошли.

Р а т о я н. Думаете, самое тяжкое, Федот Иванович?

Д е д у н о в. На нашей земле фрицем не пахнет — легче воюется. Там, за Бугом, Польша, ее освобождать надо. (Кивает на Юзефа.) Вместе в разведку поплывем.

Р а т о я н. Нашли, вижу, общий язык.

Л а в р е н к о. Юзеф — хлопец мировой!

Д е д у н о в. Только панами нас величает. И я у него пан, и моя Иришка пани.

Р а т о я н (смеется). Пан — не в смысле барин. Вежливость. Мне когда-то Нина объясняла: заменяет русское «вы».

Ю з е ф (обрадован). Так то и есть, прошу пана.

Д е д у н о в. Видать, еще продержат Травку в госпитале.

Г о л о с  Д а л и е в а. Федот Иванович! Лавренко!

Д а л и е в  появляется.

Разрешите, товарищ майор?

Р а т о я н. Продолжайте, Далиев. Срочно?

Д а л и е в. Сверх, товарищ майор! Из корпуса кто-то приехал (Дедунову.) Нас требуют. И тебя, Юзеф!

Ю з е ф. Корпус — то добже. Прошу пана, ночью пойдем?

Д а л и е в. Уважаемый Юзеф, у нас, в Узбекистане, говорят: сказал слово другу, а мою тайну узнал враг.

Ю з е ф. У нас, в Польше, почти так же мовлять, прошу пана.

Д е д у н о в (собрался). Эх, не успели мы пограничный столб закончить.

Д а л и е в. Закончат. Напишут красным «СССР». И поставят. Нам весла делать нужно. Я такой челночок обнаружил! Легкий, как шаль из кисеи!

Р а т о я н. Ну идите. (Юзефу.) Счастья вам на родине.

Ю з е ф. Счастье — то бардзо добже, пан майор.

Дедунов, Далиев, Лавренко и Юзеф уходят. Помахав им вслед рукой, Ратоян направляется в другую сторону. Навстречу ему — похудевшая  Н и н а. В руке вещмешок.

Р а т о я н. Нина…

Н и н а. Вы?.. (Обнимает его.)

Ратоян ее целует.

Ой, товарищ майор!

Р а т о я н. Так быстро выписали?

Н и н а (смутилась). И вовсе не быстро.

Р а т о я н (подозрительно). Документ из госпиталя?

Н и н а (опустив глаза). Пришлют. Хотите хлеб с вареньем?

Р а т о я н. Удрала?

Н и н а. Белая черешня. Хотите?

Р а т о я н. Вернем в госпиталь.

Н и н а. Завтра бы выписали, ей-богу!

Р а т о я н. Зачем же удрала?

Н и н а. В чужую часть могли направить.

Р а т о я н. Могли.

Н и н а. Видите. (Достает бутерброды.) В госпитале мировой харч, а все равно осточертело.

Р а т о я н (ест, ворчливо). Ох, достойная ученица Лозового!

Н и н а (вспыхнула). При чем тут Лозовой?

Р а т о я н. Тоже удрал из госпиталя. «По самодиагнозу» — так мне в письме написал, нарушитель! А еще Герой Советского Союза!

Н и н а (обреченно). Герой Советского Союза…

Р а т о я н. Это еще он за Сталинград. Тогда, помнишь, Солодухин именно в Сталинград увез несколько человек. И Напорко. Ты ведь Напорко знаешь?

Нина поглощена своими мыслями и не отвечает.

Он тебе не очень по душе?..

Н и н а (безучастно). А кому он по душе? Сухарь.

Р а т о я н. В первые же дни войны сухарь грудью прикрыл Солодухина. Полтора месяца в госпитале провалялся. Не знала? А он не трезвонит.

Н и н а (постепенно овладевает собой). Все равно, он… он с недостатками.

Р а т о я н. Ниночка, храбрец даже с недостатками — храбрец, а трус есть трус, даже если это его единственный недостаток.

Н и н а (собралась с силами, подчеркнуто безразлично). Кстати, а где сейчас Лозовой?

Р а т о я н. Больше писем не было. А возможно, письмо меня догоняет — уж больно быстро наступаем, Нина.

Н и н а (словно про себя). Герой Советского Союза…

Ратоян пристально смотрит на нее. Прибегает  К о р е ш к о в.

К о р е ш к о в. Товарищ майор, вас… (Остолбенел.) Травка! (Спохватился, Ратояну.) Передано из полка: вам немедля связаться с КП. Кто-то приехал.

Р а т о я н (Нине). Не прощаюсь. (Быстро уходит.)

К о р е ш к о в. Нина!.. Не рада мне, что ли? Или поскучнела в госпитале.

Н и н а. Степан Петрович! Милый… (Подает ему руку.)

К о р е ш к о в. Меня и поцеловать не грех — ты с моей младшенькой, сама знаешь, погодки. (Целует Нину.) А теперь, Травка, докладываю: книжку писателя Тютчева сберег. Буржуазного происхождения, а правильно сочинял. (С чувством.) «Так пусть же бешеным напором теснят вас немцы и прижмут к ее бойницам и затворам, — посмотрим, что они возьмут!» (Показывает кукиш воображаемому немцу.) Вот что возьмут! (Спохватился, убегает.)

Н и н а (о своем). Герой Советского Союза… (Задумалась. Вынимает из кармана гимнастерки фотокарточку. Всматривается.)

Приходит  М а к с и м о в.

М а к с и м о в. Нина!

Н и н а. Здравствуйте.

М а к с и м о в. Ратоян сказал, вас выписали…

Н и н а. Спасибо за Тютчева.

М а к с и м о в (увидев фото в ее руке). Лозовой?.. Моя работа.

Н и н а. Возьмите. (Протягивает карточку.) Хранить надо карточки только самых близких… (Отвернулась.)

М а к с и м о в (после паузы). Я вам прочитаю письмо девушки. Если когда-нибудь сумею написать пьесу… обо всем, что мы с вами видели… и еще увидим… я включу в пьесу это письмо… Слушайте.

Н и н а. Я не вижу письма.

М а к с и м о в. Запомнил. Всю жизнь буду помнить… «Хороший мой, сегодня тоже нет от тебя письма. Пятьдесят третий день. А может быть, наша почта уже не работает. Снаряды все слышней. Правда, нас уже не бомбят — наш городок для них незначительный объект. Знаешь, я не эвакуировалась. Если в такие дни я, твоя невеста, не могу быть рядом с тобой, самым дорогим мне человеком, то помогу твоим родителям, разделю их судьбу. Славные они у тебя, и мне с каждым днем понятней, отчего ты такой, каким я тебя знаю… Это письмо дойдет до тебя, должно дойти! Ты не можешь не знать, кем ты для меня стал. После встречи с тобой я становилась лучше с каждым днем, поверь, чище душой… Боюсь только одного: во всех оккупированных городах немцы берут на специальный учет девушек и подростков, а потом угоняют в Германию. Если так случится со мной, я не выживу. Любимый мой… Ты для меня больше чем любимый, ты мой друг. Друг! Если я погибну, женись, обязательно женись. Это большой грех, чтобы у такого человека, как ты, не было детей. Прибавь к характеру жены свой, и она будет чудесным человеком. Только прошу тебя, не женись на девушке, которую тоже зовут Оксаной. И еще: никогда, слышишь, никогда не ходи с ней на Шестую симфонию Чайковского. Это только мое. И пусть останется моим. На Шестой, помнишь, в Харькове, весной я поняла, что без тебя моя жизнь потеряет всякий смысл…» (Пауза.) И больше писем Лозовой не получал.

Н и н а (тихо). Лозовой?

М а к с и м о в. Помните, мы из батальона уехали вместе. Ночью шофер менял скат. В лесу темень. И при синем свете фар Лозовой прочитал мне письмо Оксаны. Наутро я записал его… Да, он и фото ее показал. Он сам снимал. На берегу Десны. (Словно впервые разглядев Нину.) А вы… похожи на Оксану!.. Отдаленно, но похожи… Ну как, вернете мне фото Лозового?

Нина, услышав чьи-то голоса, уходит. Появляются  С о л о д у х и н, сменивший его на посту комдива генерал-майор  Т а ш и л о в, Р а т о я н  и  Н а п о р к о.

Т а ш и л о в (с картой в руках докладывает Солодухину). Если разведка подтвердит, прошу разрешить мне форсировать Буг левее километра на полтора.

С о л о д у х и н. Даже на два. И сомкнетесь с Первой армией Войска Польского. А вашим соседям справа я сейчас тоже дам запасной вариант форсирования. Я от вас прямо к ним.

Н а п о р к о (подходит). Разрешите отлучиться? Я мигом.

С о л о д у х и н (хмуро). Опять хозяйственные проблемы?

Н а п о р к о. Так точно, товарищ генерал.

С о л о д у х и н (укоризненно). Ох, Напорко. Ладно, в последний раз.

Н а п о р к о. Слушаюсь, в последний раз. (Уходит.)

М а к с и м о в (подходит). Товарищ генерал-лейтенант, разрешите присутствовать?

С о л о д у х и н. Твои коллеги сначала присутствуют, а потом спрашивают. Здравствуй, корреспондент. Не зазнался? Ты же теперь центральная пресса!

Неподалеку раздается сильный взрыв.

Т а ш и л о в (Ратояну). Майор, это в расположении вашего полка. Проверьте.

Р а т о я н. Слушаюсь. (Быстро уходит.)

С о л о д у х и н (Максимову). Да вот еще. Что ты все пишешь: «немцы отступили», «немцы оголтело сопротивляются», «немцы зверски расправились с населением». Я бы написал «оккупанты», «захватчики», «фашисты».

М а к с и м о в. Сейчас понятие «немец» как-то неотделимо от понятия «фашист».

С о л о д у х и н. Отдели. Кончится война — узнаем, думаю, про дела немецких коммунистов — подпольщиков в гитлеровском тылу! Сейчас вернется Напорко, возьми у него записку — саперы нашли в неразорвавшейся мине… Как это там?..

Т а ш и л о в (подсказывает). «Тельмановцы и на подземных заводах помогают советским братьям, несущим свободу Германии».

С о л о д у х и н (Максимову). Понятно, писатель?

Приходит  Д а л и е в. Рапортует Солодухину.

Д а л и е в. Товарищ генерал-лейтенант! Вы выразили желание увидеть наших и польских разведчиков, которые совместно…

С о л о д у х и н. Выразил. И не увидеть, а потолковать. Где они у тебя, москвич? Пойдем.

Все следуют за ним, не замечая  Н и н ы, которая стоит в отдалении. Прибегает взволнованный  Р а т о я н.

Р а т о я н. Товарищ генерал! Погиб лейтенант Напорко.

Солодухин замер.

Он решил проверить дорогу — вы по ней собираетесь к соседям справа. Дорога заминирована.

С о л о д у х и н (глухо). Саша… где?

Р а т о я н. Отнесли в санбат.

Солодухин стремительно уходит. Ташилов за ним.

Вот, сухарь, оказывается, стихи сочинял. И, как ни странно, о тебе… (Уходит.)

Нина задумалась. Вечереет. Проходят  Д е д у н о в, Д а л и е в, Л а в р е н к о  и  Ю з е ф. Они вооружены, в маскировочных халатах, несут весла.

Д е д у н о в (Нине). Доброго пути пожелай нам, дочка.

Н и н а. Присели бы на дорогу.

Ю з е ф (удивлен). Прошу, пани, зачем?

Н и н а. На счастье. Сели!

Все присаживаются.

Встали!

Все поднимаются.

Л а в р е н к о. А що цэ вы, дивчино, так розглядалы?

Н и н а. Принесите мне из Польши цветок. (Уходит.)

Ю з е ф. Бардзо гарна пани. Красивая.

Д а л и е в. Красивая, уважаемый Юзеф, есть не красавица, а та, которую муж очень любит.

Ю з е ф. Согласен. Но и пан согласится, что встретить перед разведкой таку пани — бардзо добра примета.

Разведчики двинулись.

Музыка.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Двадцатые числа апреля. Берлинское направление. Сумерки. Наскоро сделанный указатель со стрелкой «До Берлина 19 км». По гудкам грузовиков и тягачей, по грохоту гусениц и стремительным бликам синих фар угадывается интенсивное движение, которым виртуозно дирижирует регулировщица  К л а р а.

К л а р а (строго). Эй, с колясочками! Стоп! Назад ходу нет! Движение одностороннее: только на Берлин! (Подозрительно.) А почему заграничный плакат?

Н и н а (появляется в форме младшего лейтенанта). Это датчане, надо пропустить. Наши вызволили из концлагеря.

К л а р а. Сейчас пропустим освобожденную Данию. (Машет флажком, уходит на шоссе.)

Приходит  Е р и к е е в  с катушкой провода.

Н и н а. Теперь — обходный провод вдоль фольварка.

Е р и к е е в. Вы бы покемарили. Вторые сутки без сна.

Н и н а (весело). На Берлин же!.. Ладно, двадцать минут. (Садится на ящик. Задремала.)

Ерикеев уходит. Возвращается  К л а р а.

К л а р а (устало). Нюшка сменила меня. (Садится рядом с Ниной.)

Н и н а (проснулась). А вы здесь только вдвоем?

К л а р а. Еще ефрейтор. Пленных повел на пункт. Выходят из лесу — и хенде хох! Чистое кино.

Н и н а (улыбается). Здесь веселее, чем в санитарках?

К л а р а. Ну! Здесь мне даже полковники улыбаются… Интересно, какие платья будут носить после победы? Перед самой войной забрала я из мастерской креп-жоржетовое. Васильковое, а отделка белая. Боюсь, из моды вышло.

Н и н а. И в немодном хороша будешь.

К л а р а. Не смейся. Ты вот красивая. Не так даже красивая, как интересная. Шарм. Ну и офицерское звание, штаб дивизии. Наверно, влюбляются пачками, да?

Н и н а. Один бы полюбил.

К л а р а. А ты в него влюблена?

Н и н а. Нет. (Помолчав.) Я люблю его.

К л а р а. Разлюби!.. Не можешь, да? Невозможного нет. (Оживилась.) Забыла же того женоненавистника, а как переживала на Западном фронте! И этого забудешь… Слушай, а слезами не пробовала? Попробуй. Для самых бесчувственных наши слезы — как прямой наводкой!

Н и н а. Не родился человек, из-за кого заплачу.

К л а р а (после паузы). А может, все-таки любит?

Н и н а. Другую.

К л а р а. А тебе какое дело! Эх, не так уж, видно, любишь, а то дралась бы за свою любовь… Вольнонаемным, конечно, удобнее — и за косы оттаскать разлучницу можно… А ты еще партийная, да?

Нина отрицательно покачала головой.

Нет?! Ну я бы на твоем месте… Почему не подаешь?

Пауза.

Н и н а. Хотя бы потому, Клара, что разлучница-то вроде я.

К л а р а. Женатик? Многодетный, да?..

Нина молчит.

Большой начальник, Нина?

Н и н а. Герой Советского Союза.

К л а р а. Плохо! Скажут, на Героя нацелилась! Да еще от другой отбиваешь… Это против партийного устава, да?

Н и н а. Против совести. В партию надо, когда… чиста каждой мыслью.

Прибегает  Ш о ф е р, из разбитных, с ведром.

Ш о ф е р. А где тут, девчаточки, водичка?

Н и н а. Среди девчаточек есть офицер.

Ш о ф е р. Извиняюсь, я полагал, вы — медицина.

Н и н а. Обратитесь, как положено.

Ш о ф е р (подтянулся). Товарищ младший лейтенант, разрешите…

Н и н а (Кларе). Покажите ему, где вода.

К л а р а. Белый сарай видишь? А слева — водоем.

Слышны беспорядочные выстрелы.

Ш о ф е р. Не волнуйтесь, у меня в кабине автомат.

Н и н а. Принесите! Всем водителям вооружиться!

Шофер убегает. Подползает  Е р и к е е в.

Е р и к е е в. Немцы, товарищ младший лейтенант.

Н и н а. Сколько их?

Е р и к е е в. С десяток.

К л а р а. Может, они сдаваться?

Е р и к е е в. Эти — нет.

Возвращается  Ш о ф е р  с автоматом.

Ш о ф е р. Сыграю им траурный маршок композитора Шопена!

Н и н а. Без моей команды — ни выстрела. (Кларе.) Передай приказ водителям: занять круговую оборону!

Клара убегает.

Ш о ф е р. Обороняться? Под Берлином? Истребить их надо!

Н и н а. Я предложу им сложить оружие.

Ш о ф е р. Разрешите — я. Как-никак мужской голос.

Н и н а. Ничего, советский голос — и женский хорош. (Сложив ладони рупором, по-немецки.) Немедленно выходить по одному, бросить оружие! Выходить по одному! Живо!

В ответ слышатся выстрелы.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Полуразрушенный дом на пылающей окраине Берлина. М а к с и м о в, заглядывая в блокнот, диктует  Т е л е г р а ф и с т к е.

М а к с и м о в. «Москва, «Красная звезда». Абзац. Первый из фронтовых знакомых, кого я встретил на берлинской окраине, был политработник Ратоян. Но побеседовать с подполковником не удалось. Он спешил на передний край, на захваченную станцию берлинского метро. Сегодня, 22 апреля 1945 года, везде, даже на самых горячих точках, проводятся беседы о 75-летии со дня рождения Ленина…»

Т е л е г р а ф и с т к а. У нас во время беседы грохнулся «юнкерс». Почти рядом.

М а к с и м о в. «Воины Солодухина достойно отмечают эту дату: ворвались в Берлин! Помню, под Москвой Солодухин хорошо сказал: «Заря победы только-только забрезжила над Подмосковьем», а молодая партизанка Гаранина добавила, что заря победы обязательно взойдет над Берлином. И сейчас мысли уносят наших воинов под Москву, где они все гордо называли себя москвичами…»

Т е л е г р а ф и с т к а. Точно! Я елецкая, а говорила — москвичка!

Вбегает  Н и н а, сгоряча не замечает Максимова.

Н и н а. Катюха, закрывай контору!

М а к с и м о в (горячо). Но я — в газету! (Узнал ее.) Нина!

Н и н а (обрадовалась). Здравствуйте!.. Ничего не могу сделать — приказ комдива. Выдвигаемся ближе к рейхстагу. (Начинает собирать аппаратуру.) К Унтер-ден-Линден!

Т е л е г р а ф и с т к а. По-русски — улица под липами.

М а к с и м о в (жалобно). Нина, но мне в газету…

Н и н а. А вы передайте от танкистов. Их узел на Лейпцигерпляце.

Т е л е г р а ф и с т к а. По-русски — Лейпцигская площадь.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

29 апреля 1945 года. Вечер. Берлин. В полуразрушенной комнате наблюдательный пункт генерал-майора Ташилова, чья дивизия с боями приближается к рейхстагу. Т а ш и л о в  у стереотрубы. Слушает сообщение разведчиков  Д е д у н о в а  и  Д а л и е в а. А д ъ ю т а н т  записывает. В безопасном углу — зачехленное Красное знамя.

Д е д у н о в. Ну и надолбов на мосту Мольтке! Не счесть! Зато прямой путь танкам к рейхстагу.

Д а л и е в. А лично сам рейхстаг, товарищ генерал, очень некрасивая архитектура. Мы подползли бы ближе, только из музкомедии ихняя артиллерия безобразно бьет.

Т а ш и л о в. Что за музкомедия?

Д а л и е в. Оперетта. И кругом — сирень, сирень!

Д е д у н о в. Разрешите, на карте покажу. (Показывает.)

Т а ш и л о в. Театр «Комише Опер»… (Адъютанту.) Передайте Гнездилову, надо с этой опереттой кончать. (Разведчикам.) Вы, орлы, как всегда, не подвели. (Кивает на Адъютанта.) Их сообщение передать командиру корпуса. (Пожимает им руки.) Передайте подполковнику, что Красное знамя будет вручено вашему полку. К Первомаю должно красоваться на рейхстаге! (Адъютанту.) Покажи разведчикам, заслужили.

Адъютант расчехляет знамя. Далиев и Дедунов застывают перед знаменем, которое вскоре ознаменует победу над врагом.

Д а л и е в. Хорошее знамя. Гордое. Но недопустимо плохо нарисованы цифры нашего корпуса. Один подумает — девять, другой подумает — ноль. Все будут любоваться, а нашему уважаемому командиру корпуса будет морально очень грустно.

Т а ш и л о в. Цифры подправим. Ну, орлы, успеха вам.

Д а л и е в  и  Д е д у н о в. До свидания, товарищ генерал. (Уходят.)

А д ъ ю т а н т (вернувшись к записям). Как именовать — «дом Гиммлера» или «гестапо»?

Т а ш и л о в (у стереотрубы). Именуй хоть логовом — главное, что оно в наших руках… Написал?

А д ъ ю т а н т. Так точно. (Подает Ташилову донесение.)

Т а ш и л о в (подписал). Пусть Нина сама передаст.

А д ъ ю т а н т. Слушаюсь. (Уходит.)

Входит  Л о з о в о й. Он уже в чине подполковника, на груди «Золотая Звезда».

Л о з о в о й. Товарищ генерал, разрешите?.. Из штаба фронта.

Т а ш и л о в. Здравствуйте. (Просмотрел документ.) Слушаю.

Л о з о в о й. Маршал приказал танкистам из своего резерва помочь вашей дивизии… И, конечно, соседней.

Т а ш и л о в. Хорошая весть!

Л о з о в о й. Сейчас еду в танковую бригаду. Она у Моабита. Должен познакомиться с вашими планами. И увязать с танкистами.

Т а ш и л о в. Вот мой приказ. И карта. (Показывает.)

Лозовой делает пометки на своей карте.

Л о з о в о й. Самый крепкий орешек — Тиргартен.

Т а ш и л о в. Да, оттуда попытаются рассечь мои батальоны.

Л о з о в о й. Не сочтете ли вы, товарищ генерал, целесообразным направить своего связиста и рацию к танкистам?

Т а ш и л о в. Игра стоит свеч! Можете погодить десяток минут? Связистка отправится с вами.

Л о з о в о й. Не могу. Должен побывать и у ваших соседей. А связистку я проинструктирую на месте. Мне приказано находиться у танкистов до начала дела. Разрешите идти?

Т а ш и л о в. Желаю успеха, подполковник.

Л о з о в о й. А я желаю… именно вашей дивизии овладеть рейхстагом… (У выхода.) Не из вежливости. В этой дивизии я начинал войну. Правда, она потом переформировалась…

Т а ш и л о в. И все же у вас, вероятно, здесь друзья?

Л о з о в о й (нерешительно). Кстати, товарищ генерал… Еще под Москвой к нам…

Его прерывает вбежавший  А д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. От Гнездилова. (Подает донесение.)

Т а ш и л о в (просматривая). Вы что сказали, подполковник?

Л о з о в о й (как бы стряхнув воспоминания). Желаю здравствовать. (Быстро уходит.)

Т а ш и л о в. Помогите Нине проверить походную рацию. И пусть мне доложит.

А д ъ ю т а н т. Слушаю. (Уходит.)

Входит усталый полковник  Р а т о я н. Его глаза воспалены.

Р а т о я н. Знаешь, заявлений в партию все больше и больше. Придется парткомиссии следовать за наступающими. Даже в объекте сто пять.

Т а ш и л о в. Пляши! Маршал танковую бригаду подбрасывает! Вот сюда! (Показывает на карте.) Подполковник из штаба фронта только что был. Я к нему на КП танкистов Нину посылаю. Для двухсторонней связи.

Р а т о я н. Хорошо!.. Классную частушку записал! (Озорно напевает.) «Худо Гитлеру-каналье, на канале доконали, фриц в тревоге: вас ист дас? Дас ист в плен мы взяли вас!» Сорок третья!

Т а ш и л о в. Все на дружка работаешь?

Р а т о я н. Он еще под Москвой решил: после победы напишет диссертацию про устное народное творчество на фронте. А Лозовой слов на ветер не бросает!

Т а ш и л о в (припоминает). Лозовой?

Р а т о я н. Лозовой, Алексей Денисович.

Т а ш и л о в. Это он приезжал. И ждет нашу связистку у танкистов.

Р а т о я н (взволнованно). Борис Ильич! Нельзя Нину туда!

Т а ш и л о в. Новости! На КП танкистов будет спокойнее, чем у нас. Мы-то сразу за канал выдвинемся, а они…

Р а т о я н. Не в этом дело…

Ташилов недоумевает.

Товарищ генерал-майор, иногда двум прекраснейшим людям… лучше не встречаться…

Входят  Н и н а  и  А д ъ ю т а н т.

Н и н а (докладывает). Товарищ генерал, рация проверена. Движок — как часы, отклонение амперметра нормальное.

Т а ш и л о в. Добро. Вот что, Гаранина. С этой рацией нужно к танкистам. Там будет подполковник… из штаба фронта. (Посмотрел на Ратояна.) Как, по-вашему, Ерикеев справится?

Н и н а. Товарищ генерал, не сочтите… я не хвастаю. Но к рации я больше… привыкла.

Т а ш и л о в. Нет. Вам — другое задание. На знамени надо две цифры поразборчивее. Вы же у нас лихо оформляете боевые листки. (Ратояну.) Не так ли?

Р а т о я н. Безусловно.

Т а ш и л о в (Адъютанту). Покажи, какие цифры. (Нине.) А потом сюда, к аппарату, — вечерок предстоит горячий.

Адъютант берет знамя и уходит с Ниной.

Р а т о я н. Спасибо, Борис Ильич.

Т а ш и л о в. Отправлю Ерикеева. (Уходит.)

Зуммер телефона. Ратоян отвечает.

Р а т о я н. Иволга… Нет, я Тридцать третий… Жду… (Пауза.) Так точно, товарищ Четвертый. Объект сто пять? Надеемся; в подарок Первомаю… Конечно, догадываемся, что и наш сосед готовится… (Смеется.) А на это разрешите, товарищ Четвертый, ответить вам армянской пословицей: «Люблю своего соседа затем, чтобы и он мне помогал»… Спасибо. (Положил трубку. Вернувшемуся  Т а ш и л о в у.) Звонил командующий.

Т а ш и л о в. Что приказал?

Р а т о я н. Помнить, что и соседи имеют знамя для рейхстага.

Входит лейтенант  Ш а к е н  О р д у б а е в.

О р д у б а е в. Товарищ командир дивизии, лейтенант Ордубаев…

Т а ш и л о в. Здравствуйте, лейтенант.

О р д у б а е в. Товарищ генерал, группа под моим командованием прибыла за победным знаменем, которое положено водрузить на самом рейхстаге, чтобы со всех концов видать было.

Т а ш и л о в (Ратояну). Товарищ начальник политотдела, пойдемте вручим знамя.

Все уходят. Приходит  Н и н а, занимает место у телефона. Канонада усиливается, отсветы пламени все ярче. Вбегает  Т е л е г р а ф и с т к а, в руках телеграфная лента.

Т е л е г р а ф и с т к а. Из штаба фронта! Запрашивают про какого-то подполковника. К нам присылали и к танкистам. Пропал. А у него особое задание… Требуют ответа!

Н и н а. Объясни спокойно. Какой подполковник?

Т е л е г р а ф и с т к а (смотрит ленту). Лозо… Лозовой… Опасаются, может, подстрелили гады…

Нина замерла, затем берет ленту.

Ты что! Шиворот-навыворот читаешь!

Н и н а. Катя… Он… Я должна… (Мечется.)

Т е л е г р а ф и с т к а (снимает трубку). Иволга… Хозяин?

Н и н а (выхватывает трубку). Кто говорит?.. (Подтянувшись.) Хозяин передает Знамя Победы части товарища Минченко, товарищ Двенадцатый… Так точно… Понятно, с этой минуты бросить самого опытного связиста на перехват донесений группы противника, засевшей в объекте сто пять.

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Полуподвал рейхстага. Парткомиссия продолжает начатое в прологе обсуждение заявления Нины.

М а к с и м о в (продолжая рассказ). …И комдив рассказал мне для газеты, как здорово организовала Гаранина радиоперехват донесений гитлеровцев, засевших в рейхстаге. Те в отчаянии передавали все открытым текстом — и она тут же переводила с немецкого.

П о л к о в н и к. Да, об этом говорится в боевой характеристике.

М а к с и м о в (взглянул на часы). Извините, товарищ полковник. Я должен вызвать Москву…

П о л к о в н и к. Идите, майор. Вы рассказали парткомиссии все.

Максимов, откозыряв, уходит.

Зачитаем рекомендации…

Торопливо входит  Л о з о в о й. Возбужден — и не замечает Нину.

Л о з о в о й. Товарищ полковник, разрешите…

П о л к о в н и к (недоуменно). Слушаю, подполковник.

Л о з о в о й. Третий этаж очищен… Надо выше. И я… вынужден просить… очень просить… Нельзя ли лейтенанта Ордубаева вне очереди… Дело в том, что…

П о л к о в н и к (резко). Странная формулировка, подполковник. «Вне очереди». Здесь идет прием в ряды партии.

Л о з о в о й. Разрешите пояснить. Приказано очистить последний этаж. Большие потери. А у лейтенанта Ордубаева опыт по штурму правительственных зданий. И дом Гиммлера очищал, и рейхсбанк. Исключительные мотивы!

П о л к о в н и к (улыбнулся). Действительно, исключительные. Как считаешь, товарищ Гаранина?

Лозовой оглянулся, узнал Нину.

Н и н а (не глядя на него). Я подожду. (Уходит.)

Л о з о в о й. Благодарю, товарищ полковник. Разрешите идти? (Уходит вслед за Ниной.)

П о л к о в н и к (вдогонку Нине). Сразу заходи после Ордубаева! (Громко вызывает.) Лейтенант Ордубаев!

О р д у б а е в (входит, слегка прихрамывая). Ордубаев Шакен Габитович здесь, товарищ секретарь партийной комиссии!

П о л к о в н и к. Мы вас вызывали первым. Почему опоздали?

О р д у б а е в (виновато). Не вовремя ранили. Царапина. А меня потащили в санбат.

Е ф р е й т о р (замечает на груди Ордубаева ленточки — знаки ранения). Пятый раз. Где ж это вас, товарищ лейтенант?

О р д у б а е в (застенчиво). В общем, как раз здесь. (Показывает туда, где сидит Ефрейтор.)

З а т е м н е н и е.

Высвечивается коридор рейхстага. Отсветы пламени. Шум схваток и перестрелки. Н и н а  и  Л о з о в о й  спиной прижались к стене, чтобы не мешать пробегающим с автоматами наперевес бойцам.

Л о з о в о й. Да, новостей у вас много.

Н и н а. У вас больше.

Л о з о в о й. Не все хорошие, Нина. (Как бы стряхнув грустные мысли.) Ну, а… в личном плане? По-старому?

Н и н а. Не совсем.

Л о з о в о й (живо). Именно?

Пауза.

Н и н а. Помните, у Тютчева… (Глядя прямо в глаза.) «Еще томлюсь огнем желаний, еще стремлюсь к тебе душой — и в сумраке воспоминаний еще ловлю я образ твой… Твой милый образ, незабвенный, он предо мной везде, всегда, недостижимый, неизменный, как ночью на небе звезда…»

Л о з о в о й (поражен). Нина… Надо поговорить.

Н и н а. Опять через… два года и семь месяцев?

Л о з о в о й. Почему! Дни Берлина, сами видите, сочтены. Давайте… (Озорно.) Давайте условимся, как Швейк!

Н и н а. В шесть часов после войны?

Л о з о в о й. Именно в шесть! После того как… как берлинский гарнизон сдастся! Идет?

Н и н а (недоверчиво). Идет. А где?

Г о л о с  О р д у б а е в а. Товарищ подполковник!

Л о з о в о й (откликается). Иду, Ордубаев! (Нине.) Знаете где?

О р д у б а е в  прибегает.

О р д у б а е в. Алексей, я коммунист! Коммунист!

Л о з о в о й (обнимает его). Иди, коммунист, кончать фашизм.

Ордубаев уходит.

(Нине.) У Бранденбургских ворот! Понятно?

Гул близкого взрыва.

Н и н а. Понятно. В шесть вечера!.. Ой, как бы нам не разминуться.

Л о з о в о й (убегая). У меня в руках будет сирень.

Н и н а (вдогонку). У меня тоже! Слышите, сирень!

Л о з о в о й (издалека). Буду ждать!

Нина смотрит ему вслед. И не видит, как Полковник и Ефрейтор проводят раненную в руку  ж е н щ и н у - к а п и т а н а. Нина оглянулась, но они уже ушли. Шум боя все явственней.

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ТРИНАДЦАТАЯ

2 мая 1945 года. Уцелевшее здание берлинского учреждения. Одна из наших районных комендатур Берлина. В старинной вазе — сирень. Забравшись с ногами в кресло, К л а р а  под гитару поет старинный романс.

К л а р а. «Я встретил вас — и все былое в отжившем сердце ожило, я вспомнил время, время золотое — и сердцу стало так тепло…»

Быстро входит  Н и н а.

Н и н а. Распелась! Услышат берлинцы — хороша, скажут, советская районная комендатура!

К л а р а. Прием населения уже закончен… Хотя ты права: надо бы песню советских композиторов, а не такое старорежимное.

Н и н а. Старорежимное? Вечное. Это строки Тютчева. (Взволнованно.) «Тут не одно воспоминанье, тут жизнь заговорила вновь, — и то же в вас очарованье, и та ж в душе моей любовь!»

К л а р а. Ой, Нина, вижу, и в тебе загорелись штатские настроения, да? Понятное дело: ведь берлинский гарнизон — хенде хох! А тут еще эта сирень! Напрочь победила запах гари… Эх, жаль, платьица нету!

Н и н а. Я одно тащу с собой. Еще из-под Можайска.

К л а р а. Дай хоть примерить!

Н и н а (оживилась). Слушай, а не нарядиться ли мне сегодня?

К л а р а. Офицеру? Ратоян не разрешит.

Н и н а. Почему? Я ведь только в шесть вечера. Пойду в нем к Бранденбургским воротам.

К л а р а (всматривается в нее). Ой, Нина, какая ты сейчас… привлекательная! (Подозрительно.) И платье надеть хочешь… Можно подумать, на свиданье собираешься.

Н и н а (озорно). Вполне можно.

К л а р а. Вот видишь, и Героя-женатика тоже забыла! А тогда, на шоссе, я подумала, ты без него зачахнешь… Ах, Нина, это только в театре любовь вечная. Перед самой войной я постановку видела. Про любовь. Называлась «Сильна, как смерть». Преувеличение, да?

Н и н а. Преуменьшение. Как жизнь. Сильна, как жизнь.

К л а р а. Опять занеслась! Вернешься домой — и сегодняшнего… кому хочешь в платье показаться, тоже забудешь… Он из артистов, да?..

Нина молчит.

Везучая ты! Я заведую борщом для берлинских детей, а тебя Ратоян поставил артистами и фильмами заведовать!.. Я заметила, как утром на тебя поглядывал певец из московской бригады. Брюнетик такой. Почему-то одну тебя поздравил с падением Берлина!

Н и н а. И не поверил мне брюнетик, что на фронте я была счастливой. Смотрит на меня насмешливо: и чего она, дура, болтает, разве можно быть счастливой рядом со смертью?

К л а р а (вдумчиво). А ведь можно, Нина. Можно. Я бы ему так объяснила. Кругом хорошие люди были. И старались, чтобы я почувствовала, что нужна фронту, пользу приношу… Чего глядишь? Глупости говорю?

Н и н а. Хорошо говоришь. Умница! Мы ведь с тобой вышли в жизнь, когда… жизнь была в затемнении. И все же на фронте, среди пожаров и крови, разглядели много светлого, честного, прямого. И сами, наверно, стали чище сердцем…

К л а р а. А какими хорошие люди станут дома? В мирной жизни?

Н и н а (горячо). Еще душевней, еще прямей! Увидишь!

К л а р а. Дай бог!.. Знаешь, с кем бы мне хотелось встретиться? Помнишь комбата Лозового? Ты не думай, ничего у нас не было — мне такие мрачные не по вкусу. Но до злости хочется, чтобы он увидел меня при всех медалях. Пусть вспомнит, что сказал про меня Ратояну. Никогда не забуду! «Судя по рапорту военфельдшера, Клара Студенкина недостойна фронта, она не записала в своем сердце, что обязана вызволить своих сверстниц из фашистской каторги». И так горько, горько вздохнул…

Входит  Р а т о я н.

Р а т о я н. Вот вы где, Гаранина. Звонили из парткомиссии. Вызывают на девятнадцать тридцать… Что, неподходящее время?

Н и н а. Нет, ничего…

К л а р а. Ей, товарищ полковник, к восемнадцати ноль-ноль до зарезу нужно к Бранденбургским воротам!

Р а т о я н. Успеет — там рукой подать… (Хочет уйти.) Да, вот еще что… Я, конечно, в поэзии — не очень, но вот… (Достает вырезку.) Поэт-фронтовик написал. Может, покажешь московским чтецам…

Н и н а (читает). «Пускай ханжи внушают людям, будто любовь к сердцам крадется под луной… (Взволнованно.) Она, как жизнь, она как свет, как утро, равно идет над миром и войной!»[2]. (Уже от себя.) Равно идет над миром и войной…

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Через час. Берлинская улица. С развалин дома свисает белье, превращенное в белые флаги. Проходят  К о р е ш к о в  и  Д а л и е в  с автоматами. Нарукавные повязки «Комендатура».

Д а л и е в (увидел немецкую надпись на стене). У меня уже в глазах сабантуй от ихней пропаганды! Что написано?

К о р е ш к о в. Нина сказала: «Берлин остается немецким!»

Д а л и е в. Конечно, немецким. Но не фашистским… А Лавренко уже расписался на рейхстаге. И Ерикеев.

К о р е ш к о в. И нам, Ахмед, надо.

Д а л и е в. Я так напишу: «Гитлер хотел в Москву, а я, Далиев, пришел от Москвы в гитлеровский Берлин».

Идет  Д е д у н о в, несет небольшой ящичек. Увидев Корешкова и Далиева, останавливается.

Д е д у н о в. Привет отставным разведчикам!

К о р е ш к о в. От такого слышу.

Д а л и е в. Зачем смеетесь? Полковник Ратоян сказал: нам, комендантским, сейчас в Берлине труднее всех.

Д е д у н о в. Не гадал я, братцы, что буду немецкую больницу лекарствами выручать. Вот, сульфидин и стрептоцид.

Короткая автоматная очередь из-за угла. Дедунов ранен. Ящичек с лекарствами на земле.

К о р е ш к о в. Гады! (С автоматом наперевес убегает.)

Д е д у н о в. Что же это, братцы… (Зашатался.)

Д а л и е в (поддерживает его). Так держат слово, змеи!

К о р е ш к о в (вернулся). Оборотни. Давай в медсанбат!

Д е д у н о в (сдерживая стон). А сирень?

К о р е ш к о в. Какая сирень, Федот Иванович?

Д е д у н о в (силы оставляют его). Травка ждет… Самую красивую… В семнадцать ноль-ноль… Самую красивую ветку…

Музыка.

З а т е м н е н и е.

КАРТИНА ПЯТНАДЦАТАЯ

Через час. Комендатура. Комната с диваном. На стене висит на плечиках платье Нины. Н и н а  заканчивает разговор по телефону.

Н и н а. Хоть в имперской канцелярии доставайте — ваша забота! Но экран натяните. Нам картину на один вечер дают… Почему только наши? Пусть и берлинцы «Волгу-Волгу» увидят! (Положила трубку. Посмотрела на часы. Вынула из стола зеркальце и начала причесываться.)

Входит  Г р у б с к и й, капитан-интендант. Одет с иголочки. Нина встает, прячет зеркало.

Г р у б с к и й. Вы? А я к офицеру, который у вас ведает культурой.

Н и н а. Слушаю вас, товарищ капитан интендантской службы.

Г р у б с к и й. Не узнаете? Мы встречались у хмурого комбата. С украинской фамилией, забыл…

Н и н а. Изложите ваше дело.

Г р у б с к и й. Пустяковое. Я даже не верю, что такая прелестная девушка могла так жестоко…

Н и н а. Я младший лейтенант. И что за жестокость?

Г р у б с к и й. К вам обращался лояльный немецкий гражданин. Театр «Парадиз-келлер» — это значит «Райский погребок» — чудом уцелел от бомбежки. Можно хоть сегодня играть.

Н и н а. Не театр. Самый отъявленный шантан.

Г р у б с к и й. Варьете. Имеют право наши победители на отдых? (Уверенно.) Короче, я обещал директору «Парадиза»…

Н и н а. Владельцу.

Г р у б с к и й (развел руками). Капитализм. Словом, послезавтра мы с вами поглядим их программу и…

Н и н а. И глядеть не буду.

Г р у б с к и й. Ух-ух! Любуюсь вами!

Н и н а. У вас все, товарищ капитан интендантской службы?

Г р у б с к и й (многозначительно). Значит, сразу же восстанавливаете против нас берлинское население?

Н и н а. Точнее, содержателей притонов.

Г р у б с к и й. Шибко вы прыткая — голову вам вскружили. Понятно: интересных женщин здесь раз-два — и обчелся, а мужчин уйма. И один лучше другого.

Н и н а. И вы лучше всех?

Г р у б с к и й. По званию — нет. Но мой жизненный опыт дает мне право вас образумить. Милая моя, монашеская жизнь не в духе времени. И еще учтите: мужья больше всех ценят жен, которые до замужества перебесились. Самые образцовые жены. А вы тем более заработали право повеселиться.

Н и н а. Еще льется кровь наших воинов.

Г р у б с к и й. Считайте, что им, бедным, не повезло. А с нас война все спишет… Ваша комендатура, к сожалению, далеко от подземных складов имперской канцелярии. Мы извлекли оттуда португальские шпроты, бельгийский шоколад. И, главное, французское шампанское «Мум». Неужели не хочется?

Н и н а. Очень хочется. Был бы у меня сейчас бокал шампанского «Мум», я бы… с наслаждением плеснула вам в лицо!

Г р у б с к и й (злобно). И — в трибунал!

Н и н а. Вместе с вами, Грубский. И вам покажут, что война ничего не спишет. Слышите, любитель райских кабачков, ничего!

Г р у б с к и й. Не строй из себя святую! Походно-полевая! Да, да, пэпэжэ хмурого комбата!

Нина не спеша подходит к нему и дает пощечину. Это видит  К о р е ш к о в, пришедший с охапкой сирени.

(Злорадно.) Сержант! Все видел?

К о р е ш к о в (смиренно). Что именно, товарищ капитан?

Г р у б с к и й. Как она… меня…

К о р е ш к о в. Никак нет. Вот под Можайском видел. Как вы деру от нашего комбата.

Н и н а. И сейчас видел. (Грубскому.) Подтвердит.

Входит  Р а т о я н. Обращается к Нине.

Р а т о я н. Обеспечили одеялами югославов и норвежцев?

Н и н а. Так точно, товарищ комендант.

Р а т о я н. С кино все в порядке?

Н и н а. Оба сеанса состоятся в назначенные часы.

Р а т о я н (глядя на Грубского). Сейчас чем заняты?

Н и н а. Дала пощечину капитану интендантской службы.

Г р у б с к и й. Наглая выдумка! Посмела бы только, я бы… (Корешкову.) Вы же не видели, правда?

Н и н а (Ратояну). Мой дисциплинарный проступок изложу в рапорте.

Р а т о я н (Грубскому). Зайдите ко мне.

Уходит. Грубский за ним.

Н и н а (Корешкову). Были в госпитале у Дедунова?

К о р е ш к о в. Кость не задета. Взял с меня слово. (Подает сирень.) Не позже семнадцати ноль-ноль доставить вам…

Вбегает  Д а л и е в  с огромной охапкой сирени.

Д а л и е в (заметив цветы). Опередил! Но постольку-поскольку мои ветви более выдающиеся…

Н и н а. Мне нужны две ветки. (Корешкову.) Ваша. (Берет.) И ваша… (Лукаво.) Как вы думаете, для кого сирень?

Вбегает  ж е н щ и н а - в р а ч.

В р а ч. Нина, подушку, живо! (Разведчикам.) Помогите, там подобрали девушку!

Они выбегают.

Н и н а (достает подушку и простыни). Ранена?

В р а ч. Совсем без сил. Из освобожденных полонянок. С подземного завода. Наисекретнейшего.

Н и н а. Опять дистрофия?

В р а ч. Я бы сказала, угасание.

К о р е ш к о в  и  Д а л и е в  бережно вводят изможденную  П о л о н я н к у.

Н и н а. Осторожно. (Помогает уложить ее на диван.)

В р а ч. Вина бы. Портвейна.

Д а л и е в. Пошуруем в столовой. (Убегает.)

К о р е ш к о в. Может, в военторге разживусь. (Убегает.)

В р а ч. Снимем куртку.

Осторожно пытаются снять, но Полонянка судорожно сжимает рукой полу куртки.

Н и н а (нежно). Милая, не волнуйтесь.

Полонянка еще крепче сжимает полу.

В р а ч. Там что-то зашито. (Девушке.) Ты меня слышишь?

Полонянка бессильно выпускает полу.

Н и н а (тревожно). Потеряла сознание?!

В р а ч. Нет, трудно дышать. Снимите. (Достает из сумки капли.)

Н и н а (помогая девушке снять куртку). Тебе станет легче… (Забирает куртку.)

Врач вливает девушке в рот капли. Нина быстро вспарывает полу куртки. Вынимает потрепанную фотокарточку. Посмотрела, застыла.

Н и н а (читает на обороте). «Твой милый образ, незабвенный, он предо мной везде, всегда….»

В р а ч (склонившись над девушкой, Нине). Записка?

Девушка застонала.

Придется — укол… Нина, в сумке шприц!.. (Не получив ответа.) Нашли? Нина!

Н и н а (не отрываясь от фото). Что?.. (Машинально садится.)

В р а ч. Пойдите прокипятите шприц. (Оглянулась.) Что с вами?

Н и н а (словно про себя). Он… он… (Тихо рыдает.)

В р а ч (не отходя от девушки). Ниночка, я вас понимаю: у самой разрывается сердце, когда вижу таких изможденных… Не волнуйтесь, быстро поставим ее на ноги! (Оглянулась.) Где же шприц?.. Нина, стыдитесь!

Н и н а (после короткого раздумья, порывисто). Не придется мне стыдиться. (Встает.) Не придется!

В р а ч (раздраженно). Хватит разговоров! Нужен укол! Ей плохо!

Н и н а (подходит). Сейчас станет лучше. (Подбегает к девушке.) Оксана!.. Оксана, ты увидишь Алексея.

О к с а н а (тихо). Алеша… (Пытается приподняться.) Алеша.

В р а ч (растерянно). Чудо какое-то…

Н и н а (девушке). Алексей ждет тебя.

О к с а н а (врач помогла ей приподняться). Алеша здесь?

Н и н а. Ждет у Бранденбургских ворот.

О к с а н а. Ждет? Кого?

Н и н а. Тебя.

Вбегает  Д а л и е в  с бокалом вина.

Д а л и е в. Крымский портвейн! Не эрзац!

В р а ч (Оксане). Выпейте.

Она отпивает глоток. Вбегает  К о р е ш к о в  с бутылкой.

О к с а н а (врачу). Скорее… К Алеше… (Опустила ноги на пол.)

В р а ч (Нине). Объясните, наконец, мне!

Н и н а (Оксане). Он ждет в шесть вечера.

В р а ч (смотрит на часы). Без десяти шесть!

О к с а н а (пытается встать). Скорее…

В р а ч (Нине). Добираться еще сколько!

Н и н а. Лозовой будет ждать. (Снимает с плечиков платье.)

Д а л и е в. Лозовой?! (Переглянулся с Корешковым.)

Н и н а. Будет ждать. До полуночи. До рассвета.

О к с а н а (встает с помощью врача, Нине). Ты пойдешь со мной?

Н и н а (кивая на Далиева и Корешкова). Тебя отвезут друзья Алексея. Там сейчас многолюдно. Возьмешь ветку сирени. Он… тоже принесет сирень.

О к с а н а. Алеша приносил мне сирень. В Нежине…

Н и н а. И в Харькове? (Дает ей платье.) Переоденься.

О к с а н а (беря платье). А ты кто?

З а т е м н е н и е.

Музыка. И когда возникает тема песни «Повий, витер, на Вкраину…», высвечивается просцениум. Нина сидит, уткнув голову в колени. Музыку заглушает хлесткая частушка Клары: «Сирень цветет, Берлин не тот. Эх, Коля, грудь больно, победили — довольно!»

К л а р а (врывается вихрем). Чего ты здесь? Опоздаешь к Бранденбургским воротам! Наши там пляшут, поют! Весь Первый Белорусский!.. У тебя найдется помада поярче?.. Плачешь?

Н и н а (выразительно). Плачу.

К л а р а. Брось. Не стоит он, шалопут, твоих слез!.. (Участливо.) К ней переметнулся?

Н и н а (встает, оправляет гимнастерку). Пойду.

К л а р а. Постой, а платье?

Н и н а. Я ошиблась, Клара. Платья, оказывается, нет.

Не спеша идет. И приходит в

ЭПИЛОГ

Комната с полуобгоревшей стеной. Надпись: «Мин нет. Ручьев». Здесь заседает парткомиссия. П о л к о в н и к  в новом кителе, Е ф р е й т о р  сменил повязку на голове, у  ж е н щ и н ы - к а п и т а н а  перевязана рука. В снарядной гильзе — сирень.

П о л к о в н и к (Нине). Не успели мы рассмотреть ваше заявление вчера в рейхстаге.

Е ф р е й т о р (смеется). Не горюйте. Близ Бранденбургских ворот — тоже звучит. Все едино внучатам расскажете.

К а п и т а н. На чем мы остановились?

Н и н а, Я должна рассказать… почему ударила Грубского.

М а к с и м о в. Разрешите? (Входит.) Я объясню.

П о л к о в н и к. Излишне, майор.

К а п и т а н. Вы уже все рассказали.

Е ф р е й т о р. Парткомиссии все ясно.

П о л к о в н и к (встает). Кто за то, чтобы принять Нину Гаранину в ряды партии?

Конец

Примечания

1

Стихи А. Суркова, 1941 г.

2

Стихи Н. Грибачева, 1943 г.

Content

Тем, кто хочет знать

ТЕМ, КТО ХОЧЕТ ЗНАТЬ Политическая драма в двух частях с прологом

ПРОЛОГ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

ПЕЛЕНА Драма-быль в двух частях с прологом и эпилогом

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ

ПЕРВОЦВЕТ (ГРУЗ ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ) Драма в двух частях

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

ПОРТРЕТ Пьеса в двух частях с прологом и эпилогом

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ

ТВОЙ МИЛЫЙ ОБРАЗ Драма в двух частях

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ

Примечания