Александра Сашнева

ТАНГО С ВЕТРОМ

ГЛАВА 1

Паника

Соня чувствует, как пальцы потеют от волнения, и осторожно, чтобы не потревожить тишину, вытирает ладони о джинсы. Почему-то в таких местах звуки всегда раздаются слишком громко, и это усиливает их судьбоносность. Даже дыхание слишком сильно тревожит мертвую тишину кабинета.

Соня пристально следит за шариковой ручкой в руке следователя и пытается угадать, что за слова появляются на желтоватой бумаге бланка. Эти слова напрямую касаются не только ее судьбы, но и судьбы Марка. И вот эта судьба сейчас висит на волоске. Слова. Разве они могут передать все, что происходит на самом деле? Зато они могут решить, как все будет.

Следователь — крупный мужчина лет тридцати пяти, спортивный, жилистый, с решительными чертами лица — шумно выдыхает и переходит на новую строку.

Под бинтом на правой руке неожиданно появляется неприятное ощущение влаги, теплый ручеек скользит вниз и останавливается в районе локтя. Надо было сменить повязку, но из-за паники Соня не подумала об этом. А зря. Если кровь проступит через бинт, то испачкает рукав, и потом будет трудно его отстирать. Да и ходить с окровавленной одеждой — жесть.

Строчек на бланке становится все больше, и под ложечкой у Сони сосет все тревожнее. И пальцы холодеют. На лице следователя никаких эмоций — не за что зацепиться. Ни сочувствия, ни ненависти — только скука. За скуку не зацепишься.

Вот она, пропасть отчаяния, что разверзается где-то внутри. И ты падаешь в темноту этой пропасти, внутрь своего рушащегося от ужаса сознания. Пропасть космоса — это не пространство. Это отчаяние, которое разрушило к чертовой бабушке стройные радостные описания реальности. Темнота космоса — это чертовы битые файлы. И никто тебе не протянет руку, чтобы удержать в реальности. Вот там и есть одиночество. Оно не в сети, а в отчаянии. И может быть сколько угодно людей вокруг.

«Почто ты покинул мя, Отче?»

А Марку-то каково? Соня опять забывает о себе и пытается представить, где он сейчас находится. В голове начинает крутиться слово «обезьянник» и картинки из детективных сериалов: решетка, бомжи, проститутки. Ужас. Нет. Нельзя. Не надо об этом думать. Не надо думать ни о чем. Пусть в голове будет ясная звенящая пустота, ровная, как поверхность зеркала. Глухая, как угольная шахта.

Следователь откладывает ручку и двигает лист. Шорох бумаги и одежды громко раздается в тишине. Почему-то в таких местах всегда громкое эхо. Пустые стены. Они усиливают малейший вздох, малейший шум.

— Прочтите. Если все правильно, напишите: «С моих слов записано верно», — и поставьте подпись.

Соня пробегает глазами текст. Сосредоточиться трудно, мысли мечутся и истерят, и она начинает шевелить губами, чтобы вникнуть в смысл фраз.

— Да. Вроде так.

Чтобы расписаться, надо наклониться вперед и положить руку на стол. Соня забывает про намокший бинт и опирается для твердости на предплечье, но пальцы все равно немного подрагивают. Подпись получается нервной и размашистой. И, что самое ужасное, на столе остается кровавое пятно.

— Ой! Простите, пожалуйста, — инстинктивно схватившись за локоть, Соня попадает пальцами в кровь.

Следователь тоже видит кровь на столе и на ее ладони, которую она теперь не знает, куда деть. Он с грохотом открывает ящик стола и кидает ей пачку влажных салфеток. Вытирая руку, а потом стирая кровь со стола, Соня боится поднять глаза и слышит, как следователь рвет только что исписанный лист.

Это катастрофа.

Голос следователя взрывает тишину.

— Что ты мне тут налепила? Что ты налепила? Ты не понимаешь? Он людей убивает? В детский сад поиграть решила? Что это? Это у тебя что? Что с рукой?

Он встает из-за стола и жестко берет ее за локоть.

— Пустите! Больно! Пустите!

Следователь задирает рукав. Показывается бинт.

— Я порезалась. Нечаянно! Это не он! Это я! Я сама! Он не виноват!

— Точно сама?

— Сама!

— Чем?

— Ножом. Нечаянно.

— Покажи, как сама! Это нож. Покажи — как? Как ты это сделала? Как именно?

Следователь кидает Соне карандаш и наблюдает ее жалкие попытки подтвердить слова действием.

— Не отрепетировала?

— Больше не будет ничего, — Соня срывается в крик. — Все закончилось. Все закончилось! Он больше никого не убьет.

И вдруг все, что Соня сдерживала, прорывается бурным потоком всхлипов. Все выходит из-под контроля. Следователь морщится, наливает в стакан воды, ставит его на край стола перед Соней и проходит к окну. Он смотрит сквозь решетку на буйство южной зелени. С улицы доносится гудок океанского лайнера. Этот звук уносит его мысли на несколько минут из кабинета в другие пространства, и у Сони достаточно времени понять, что ее физиология никому не интересна. Оттерев кровь и промокнув слезы, она наконец затихает с комком салфеток в руках.

— Извините, я все салфетки испачкала, — через несколько минут гнусаво говорит Соня. — Куда их выбросить?

Следователь оборачивается и видит перепуганную маленькую девочку, и сердце его на секунду останавливается. За годы работы он научился отчетливо видеть ту точку, в которой человек понимает, что врать больше нет смысла.

ГЛАВА 2

Незнакомец

Темнота воды вскипает бурунами за кормой катера. Бирюзовый шарфик Сони танцует на ветру, в пасмурном небе кричат чайки.

Когда приезжаешь на юг из Москвы, то первое время кажется, что ты не в реале, а внутри объемного фильма. Там, на севере, жизнь шероховатая, обыденная, привычная. Замечаешь только какие-то яркие штрихи, пока несешься по тоннелям однообразных дней: снег, стены, одежда, метро, выражения лиц — все это однообразная пульпа, которая постепенно усыпляет эмоции и притупляет восприятие. Жизнью управляет мозжечок, а ты внутри своих планов, стратегий, задач.

На юге иначе. Здесь все призывает тебя забыть заботы и наслаждаться жизнью. Ветер, запахи, море, растения — это все твои долгие зимние мечты. Всю зиму они были внутри, а теперь ты внутри них. Это шокирует. И поначалу ты немного не в себе.

От этих мыслеощущений Соню отвлекает беспокойство. Оно заставляет ее оглянуться и заметить рядом с собой мужчину. Он высок и чем-то неприятен. У него четко очерченные черты лица, и черные, рубленой формы очки. Ветер треплет его яркую гавайку. Она расстегнута, и видны волосатая грудь и живот. Для своих лет (около пятидесяти) мужчина выглядит неплохо. Но все равно он неприятен.

Мужчина не смотрит на Соню, но она чувствует раздражение от его присутствия всем телом, даже волоски на руках поднимаются дыбом, а по коже пробегают мурашки, словно от него тянутся невидимые щупальца. Соня отступает в сторону, чтобы увеличить расстояние, но это бесполезно — тело мужчины думает про ее тело. Оно источает свои телесные мысли — запахи, движения. Если бы не ветер, в этих мыслях можно было бы задохнуться.

— Вы верите в судьбу? — вдруг спрашивает мужчина, не поворачивая головы.

— Я не вижу вас в своей судьбе и не хочу говорить с вами. Простите, — Соня отвечает слишком резко для такой нейтральной, в общем-то, ситуации, и это бесит еще больше. Можно было просто не отвечать.

— Как хотите, — говорит мужчина и немного приближается к Соне. — А может, вечерком прогуляемся? Знаю неплохой ресторанчик. Вы ведь отдыхать?

— О, боже, дай мне терпения! — Соня говорит это сама себе, злясь на свою ярость, беспричинную с виду. Но так нельзя. Если так реагировать на каждого наглеца, то лучше сидеть дома и не выходить никуда. Соня опять отодвигается и опускает голову на руки, положив их на металлический поручень.

Внизу кипит темно-зеленая вода моря. Глубина, таящая прошлое и будущее. Это кипение утаскивает за собой, успокаивает, Соня забывает о неприятном инциденте, полагая его законченным, но он закончен только отчасти. Завершена его первая часть — раздражение. Соня снова слышит голос мужчины и добровольно соглашается вступить во вторую часть — любопытство. В шум моторов и плеск воды вплетается неприятный голос, презрительно менторский, даже брезгливый.

— Многие думают, что можно изменить судьбу, что она зависит от каких-то там поступков. Хороших или плохих. Но это большая ошибка. Очень большая. Единственная причина всех событий — ветер. Да, ветер. Именно. Он гонит события, как волны, и людям остается только переживать их. Переживать и смириться с этим. Попадая в дерьмовые истории, люди думают, что все могло быть иначе, что события зависят от каких-то там причин, которые они могли бы изменить. Но они не могут ничего изменить. Они ошибаются. У событий нет никаких причин. Если событию суждено быть, оно само найдет причину и случится. Найдет и случится. Если убрать одну причину, найдется другая. И все равно будет все именно так, как должно быть.

Слова оседают в сознании Сони слоем песка. В этом есть смысл. Неожиданный смысл. Он увлекает. Но страх начинает звенеть высоким диссонирующим звуком где-то в мозжечке и заставляет оборвать разговор.

— Я не собираюсь с вами разговаривать, — голос Сони на удивление спокоен.

— Что ты так разволновалась?

— Вот черт! Ладно! — Соня опять злится. — Все равно больше не встретимся. Все спокойно. Все хорошо.

Сказав это, Соня поднимает с палубы свой рюкзак и уходит с кормы в салон. Ветер взмахивает на прощание расстегнутой гавайкой. Наверное, незнакомец проводил ее взглядом, но Соня боится оглянуться, чтобы проверить, так ли это.

Катер уже приближается к пристани, и пассажиры начинают подниматься с сидений.

Галдеж, тявканье собачки, толкотня. Горячих, прогретых южным солнцем тел. Сумки, корзины, рюкзаки, ведра. В пути особенно видно, что жизнь, в сущности, состоит из перемещения предметов. Если животное живет, перемещая в пространстве только себя, то человечество тратит большую часть жизни на создание вещей и последующую их транспортировку. И это не то чтобы придает смысл жизни, но дает иллюзию избранности, иллюзию того, что человеческая жизнь основательнее и прочнее жизни прочих тварей.

Катер причаливает. Петли швартовых наматываются на кнехты, матрос закрепляет узлы.

Вместе с толпой пассажиров Соня сходит на берег и сразу окунается в толчею небольшого рыночка. Воздух пропитан запахами овощей, криками и жаром асфальта, хотя уже сентябрь. Соне нужно на автобус, но прежде чем пойти к остановке, она решается оглянуться — не видно ли пестрой гавайки? Нет, гавайки не видно. И слава богу. Соня с облегчением вздыхает.

ГЛАВА 3

Подслушанный разговор

Автобус, скрипнув дверями, трогается. За окном начинает разгоняться пейзаж. Высокие акации — огромные стручки и высокие гибкие стволы — так странно видеть их после Москвы. Сквозь акации видно море, на краю земли, у самого края небесного купола, в дымке видны два корабля. «Наверное, они гигантские, — думает Соня, — но выглядят малюсенькими игрушками». Солнце уже довольно низко, и дымка начинает приобретать янтарный оттенок.

За спиной Сони, вдавив крепкие зады в мякоть сидений, сидят две тетки — загорелые черты грубоваты, огромные бюсты обтянуты цветастыми лифами платьев. Они о чем-то говорят, но Соня не вникает, хотя тетки разговаривают громко.

Мотор автобуса бодро гудит, ветер влетает в окно и шумит в ушах. Теплый южный ветер. Соня чувствует его щекой, привыкая к новому миру, в котором ей придется прижиться на неизвестное время. Соня все еще безымянна и безразлична для жителей этих мест, что-то вроде фотографии на афише. Она здесь ни с кем не связана ни долгами, ни воспоминаниями, ни ожиданиями.

Пока.

Но это «пока» прекрасно, как момент, когда новорожденного принимают на руки врачи. В этот момент еще все возможности принадлежат ему, и вся последующая жизнь — это отсекание возможностей. Переход потенциальной энергии рождения в кинетическую энергию жизни и остановка, когда все возможности исчерпаны.

Неожиданно Соня вникает в разговор за спиной.

— … девушку убил. Труп нашли на Лагерной в доме заброшенном. Изрезал всю в клочья. Когда нашли тело, ее уже начали есть крысы.

— Откуда ты знаешь?

— Моя родственница живет там недалеко. Была в понятых.

— Как она смогла смотреть на это? Я бы в обморок упала. Не могу вида крови выносить.

— Она тайком сфотографировала на мобилу. Это ужас. Я видела, меня чуть не стошнило.

Соня оглядывается.

— Че надо? — грубо спрашивает ее рыжая толстуха.

— Ничего. Извините, — Соня не собирается вступать в конфликт. Уже в затылок ей рыжая говорит:

— Ничего — тогда отвернулась и смотришь в окно.

— Уже, — Соня равнодушно поправляет наушники и продолжает слушать разговор.

— В школе, где моя Верка училась, был учитель литературы. Вежливый такой, слова плохого не скажет. А стихи как читал! До слез, прям, как артист. А потом че оказалось? Собака у него в сарае стала копаться и останки детские вытащила.

— Да ты че?

— Как стали копать — там семь или восемь свежих скелетов нашли. Такой вот учитель. А уж обходительный был.

— Ос-спади! Как земля таких носит?

— Ой, не говори! Так вот отпустишь ребенка в школу, а там…

— Да он, поди, это… В Севике курортниц ловит. В нашу деревню ему зачем?

— Мало ли.

Автобус подбрасывает на ухабе, тетки вскрикивают.

Сады, поля, домики мелькают за стеклом, радуя глаз яркими красками — клип в стиле лаунж. Автобус опять подбрасывает, и тетки Переходят с темы маньяка на тему дорог, паршивых автобусов и небрежности водителей.

Солнце уже довольно низко, еще немного, и оно коснется краем горизонта. Темнеет стремительно. Когда автобус останавливается около бара «Малибу», в сумерках уже ярко светятся неоновые буквы. Двое отдыхающих переходят дорогу, возвращаясь с моря. Маленький мужичок в большом потасканном плаще, больше похожий на ожившее пугало, гонит к берегу стадо коз. В руках у мужчины хлыст, и он подгоняет им коз, которые норовят разбежаться, блеют и по пути обкусывают ветки кустов.

Выйдя из автобуса, Соня несколько секунд медлит, глядя в сторону моря. Оно бурлит в сумерках белой пеной прибоя за стволами придорожных акаций. Хочется пойти прямо туда, но Соня поворачивает в другую сторону, ей вверх по серой ленте асфальта — в поселок.

Какой-то тип с лицом уголовника выруливает из переулка и следует за Соней шаг в шаг, не отставая и не опережая. Если бы не разговор о маньяке, на это можно было бы просто не обратить внимания, но на пустынной улочке в быстро густеющих сумерках от громкого эха чужих шагов становится тревожно.

Соня нарочно сбивает шаг, но мужчина не отстает. Тогда она останавливается и начинает копаться в рюкзаке, готовясь чуть что закричать или броситься бежать. Но человек проходит мимо, даже не посмотрев на нее.

Соне становится немного стыдно, и она громко произносит:

— Это ведь паранойя называется? Правда, Соня?

Мимо проезжает «девятка», сотрясая засыпающий воздух танцевальным битом, и останавливается около продуктового магазинчика, где толпятся местные алкаши и рядком сидят бабки — продают носки, забытые отдыхающими вещи, ягоды, яблоки, вино, украденное с винзавода. В темноте сияет белизной памятник колхознице с поросятами. Соня поворачивает к домику Петровны, и лай всех окрестных собак приветствует ее.

ГЛАВА 4

Петровна

Соня нажимает кнопку звонка и тут же отпускает ее, потому что звук больше напоминает полицейскую сирену.

— Да замолчи ты уже! — раздается во дворе громкий женский голос, калитка со скрипом открывается, и на пороге возникает Петровна. На вид ей около семидесяти. Окинув Соню быстрым цепким взглядом, она ждет Сониной реплики.

— Здравствуйте, Тамара Петровна. Я Соня. Я вам звонила из Москвы.

— А-а-а! Да-да! Добрый вечер, Соня, — Петровна расплывается в улыбке. — Заходи-заходи!

Отступив, Петровна пропускает гостью во двор.

— А вещи-то твои где?

— Да вот, — Соня показывает рюкзак.

— Так ты надолго?

— Не знаю. Как пойдет.

Они идут мимо большой яблони, мимо летней столовой под навесом в арке из роз, мимо большого кирпичного дома к деревянной лестнице на второй этаж. Надо подниматься наверх. Соня идет первой, Петровна за ней. На лестнице становится видно, что Соня чуть прихрамывает.

Соня ждет, пока Петровна откроет комнату, и оглядывается. Сверху виден огород, сараи и будка, возле которой гремит цепью большой серый пес. Старик поливает помидоры, держа в руках шланг.

— Как доехала? Нормально? — спрашивает Петровна, открывая дверь комнаты.

— Нормально. Долго только. Надоело.

Они проходят внутрь, и Петровна включает свет. Телевизор, кровать, тумбочка, зеркало, дверь в кабинку с удобствами. Отлично.

— Вот здесь будешь жить. Иди сюда. Смотри, как душ включать. Вот так повернешь — и включай кран. Будет горячая.

— Спасибо, — говорит Соня и торопится снять рюкзак.

— А ты чего хромаешь? Ногу стерла? Дать тебе пластырь?

Подумав, Соня отвечает:

— Нет. Не стерла. Сломала.

— Как так-то? — Петровна удивлена.

— Да так… Под трамвай попала, — Соня хотела бы все свести к шутке, но Петровна не улавливает интонации.

— Да ты что? Ужас-то какой! И как же ты?

— Ну… так. Уши развесила и бац — прямо под колеса. Да еще с разбега. Раскатало по полной. Зато урок на всю жизнь. Теперь смотрю на светофоры во все глаза.

— Да уж больно дорогой урок-то! — качает головой Петровна.

На это Соня резонно замечает:

— Хорошие уроки не бывают дешевыми.

— А вот это правильно, что ты не унываешь. Уныние — пустое дело. Ну вот, давай устраивайся. И на ужин спускайся. Я накрывать пойду. Ужин в семь часов. Сейчас все и придут постояльцы. Познакомишься.

— Спасибо, Тамара Петровна, — говорит Соня и, дождавшись, когда Петровна выйдет и закроет дверь, падает на кровать, несколько раз подпрыгивает и замирает. Прикрыв глаза, она ощупывает кровать слева от себя и тихо спрашивает:

— Ну что? Ты здесь, господин Одиночество?

Рядом с ней на кровати проявляется подросток лет двенадцати, похожий на ее брата-близнеца. Только в отличие от Сони его белая кожа сияет лиловым светом. Он осторожно трогает руку Сони и говорит:

— Поздравляю. С приездом в рай.

— Спасибо. Пока не осознала. Чувствую себя картинкой на экране, как в кино.

— На море пойдем? Или завтра уже? — спрашивает Одиночество.

— Хочется, — вздыхает Соня. — Но темно уже. Да еще эти тетки с маньяком. Стремно как-то. У меня паранойя, как считаешь?

— Есть немного. Но тут лучше перебдеть, чем недобдеть. Пойдем уж утром, чего там.

Мальчишка смеется.

— Слушай. Давно хотела спросить: почему тебе все время двенадцать лет?

— Ты меня так запомнила, когда мы первый раз встретились. Помнишь? Ты качалась в осеннем парке на качелях…

— Точно. Помню. Да. А на самом деле ты какой?

— Никакой. Как шаровая молния, но тебе так удобнее со мной общаться. Не хочешь в душ, кстати?

— Хочу. А что, конем уже пахну? Ладно, пойду.

— Да не. Нормально. Просто вдруг ты забыла.

— A-а. Пойду. — Соня поднимается и, зайдя в душ, включает воду. Струи хлещут по плечам, по спине, по полиэтиленовой пленке кабинки. На левом бедре Сони шрам. Такие бывают от открытых переломов. Соня наклоняется и трогает шрам, нащупывая пальцами отвердевшие после разрыва жилы, стиснув зубы от боли, начинает их разминать.

Подросток, немного побродив по комнате, останавливается перед зеркалом и растворяется в пустоте.

ГЛАВА 5

Кругом маньяки

На столе летней столовой стоит переносной телевизор. Синий отсвет тускло высвечивает из темноты лица мужчины и женщины. Соня осторожно садится на свободное место и разглядывает их. Они уже немолоды, им за шестьдесят. Затаив дыхание, они следят за тем, как на экране маньяк обклеивает полиэтиленом комнату в заброшенном доме.

— Добрый вечер, — осторожно произносит Соня.

— Привет, — старик оборачивается и протягивает жилистую руку. — Новенькая, что ли? Я — Игорян.

— Ага. Соня. Очень приятно.

— Извини, кино, — Игорян снова отворачивается к экрану.

— Я — Наталья, — у женщины нудный скрипучий голос.

Соня берет тарелку и кладет себе картошку и салат. По темному коридору на экране крадется полицейский. Коридор длинный, как в дурном сне. В руке полицейского «глок», лицо освещено тусклым светом, изображающим ночь. Полицейский стирает пот со лба и тревожно прислушивается.

Соня нагребает из салатницы большую ложку салата, стараясь не издать ни звука. К столу подходит женщина лет тридцати.

Разглядев Соню в темноте, она шепчет:

— Ты новенькая? Привет. Я Рита.

— Ага. Соня.

— Что тут у нас? — Рита разглядывает содержимое салатницы и заглядывает в кастрюлю. — Салатик, картошечка, рыбка. Вкусненько.

— Ага, — говорит Соня, жуя кусок помидора.

Маньяк на экране подносит нож к горлу жертвы. В глазах жертвы ужас, на лбу выступает пот. Она мычит, насколько позволяет мычать скоч, которым заклеен ее рот. Жилы на шее вздуваются. Соня отворачивается.

— Фу! Не могу смотреть ящик, — говорит Рита. — Или дебилизм, или насилие. И так убить кого-нибудь хочется. Не противно вам?

— Да сейчас уже закончится, — отмахивается Игорян.

— Нет. Нам не противно, — скрипит Наталья. — Так что придется потерпеть!

— Ладно-ладно! Смотрите! — смиренно соглашается Рита и обращается к Соне: — Сами все тут маньяки ненормальные!

Игорян шикает.

Раздается сигнал мобилы. Рита достает ее из кармана, хмуро читает сообщение и начинает писать ответ.

— Ну, давай же! Давай! — восклицает Игорян.

В комнату маньяка врывается полицейский, гремит выстрел, из головы маньяка вылетает красная жижа и заливает экран. В следующем кадре девушка падает на грудь освободителя.

— Ну вот. Все обошлось! — довольно произносит Наталья. — И нечего было истерику устраивать!

Начинается реклама, Игорян выключает звук и включает лампу, висящую над столом. Становится почти светло.

Затем мужчина оскаливается в улыбке и спрашивает:

— Ты из Москвы? Надолго?

— Нет. Ненадолго, — отвечает Соня. — А-а-а… мы, типа, уже на «ты»?

— А че нам? Мы тут все на одном пляже практически голые. К чему церемонии?

— Логично.

— Игоряша простой у нас, — сообщает Наталья. — Зато полезный. Заботливый, если сходить куда или еще как.

— Да, я такой.

Отправив сообщение, Рита достает из кармана пластинку с таблетками, выщелкивает одну и запивает водой. По ее лицу видно, что она расстроена.

— Тема маньяков сегодня преследует меня, — говорит Соня после некоторого раздумья. — В маршрутке ехала — слышала разговор. Говорят, на днях нашли труп девушки в заброшенном доме.

— Че, реально? — не верит Рита. — Да ладно!

Игорян и Наталья внимательно слушают Соню, хотя это не мешает им есть.

— Ага, — продолжает Соня. — Родственница одной из теток в понятых была. Засняла на мобилу.

— Где нашли? — Наталья поворачивает голову. — В Севастополе?

— Ага.

— Да, — тянет Игорян. — Сплошные маньяки. И в кино, и в жизни. Вот так пойдешь на пляж и…

— Ну и шуточки! — Рита морщится.

— Можешь не волноваться, Рита, — смешочек Игоряна. — Надо быть особенным человеком, чтобы попасть в руки маньяка. А мы люди обычные. Нам ничего не грозит!

Наталья усмехается:

— Тебе, Игоряш, точно ничего не грозит! Речь идет о женщинах, если ты не заметил. Надо новости посмотреть будет.

Все замолкают на минуту в раздумье, и Соня задает вопрос, о котором думают все:

— А как он вообще их находит? Стоит часами в темном дворе и ждет? Или на пустыре? Как?

Игорян отзывается первым.

— Я читал в учебнике по криминалистике, что жертва и маньяк чаще всего заключают молчаливое согласие. Жертва как бы согласна быть жертвой. Маньяк не набросится на любого, он чувствует какую-то связь с жертвой.

Рита не согласна:

— Да ладно. Сколько раз слышала, что обычные женщины и девушки становились жертвами. Шла с работы вечером, просто гуляла — и на тебе.

— Ну, я что читал, то и сказал. Не на каждую он набросится. Вот, к примеру, собаки — они ж не всех кусают, а только тех, кто боится.

— Типа, жертва тайно хочет, чтобы ее порезали на лоскуты? — уточняет Соня.

— Это вряд ли, — возражает Игорян. — Но, наверное, гипнабельность нужна. Обычно все эти жертвы в подавленном состоянии. Подавленный человек, не видит, что вокруг творится. Весь в себе потому что.

Голос Игоряна бодр и весел. И Соня думает о том, что Игорян, вероятно, всегда весел. Вероятно, чтобы заставить его хмуриться или печалиться, надо сделать что-то ужасное — например, стукнуть его по голове молотком. А так ему все — трын-трава и веселье.

К столу подходит Петровна, неся на руках блюдо с дыней.

— А вот мы сейчас у Петровны спросим! — говорит Игорян.

— Давайте дыньки покушайте, — предлагает Петровна.

Игорян собирает пустые тарелки, освобождая место для дыни.

— О! Ставь сюда, Петровна! Знаешь че-нить? Маньяк, говорят у вас тут. Соня вот в маршрутке слышала.

— Да, объявили в новостях утром. И в магазине народ говорил. Но вы не бойтесь, он в Севастополе орудует. Там на окраине, на Лагерной. У нас тут нечего ему делать. Так что отдыхайте, не волнуйтесь.

Петровна забирает тарелки и уходит.

— Надо новости послушать, — теперь это говорит Рита.

На экране появляется Сердючка, Игорян делает звук громче. Сердючка поет: «Червячки чудовы, ризноколеровы».

— М-м-м-м, какая дыня! Мед! — восхищается Игорян.

— Да ничего особенного, если честно, — Наталья брезгливо кладет обгрызенную корку и тянется за вторым куском. — Несладкая и водянистая. Наверняка туда нитратов впрыснули шприцем, чтобы быстрее созрела.

А дыня-то реально хороша. Соня и Рита встречаются взглядами и понимают, что они подумали об одном и том же.

— Есть люди, — говорит Рита, — рядом с которыми киснет молоко.

— И мед становится горьким, — добавляет Соня.

Им становится весело, они с трудом удерживаются от смеха.

— Это вы к чему? — спрашивает Игорян, протягивая руку за следующим куском дыни. — Ну-ка. Вот, вот этот.

— Да так просто, — взгляд Риты вызывающе сверкает.

Наталья кладет скомканную салфетку в тарелку и сверлит Риту огненным взглядом. Но это только бодрит оппонентку. Как бы сама себе, Рита произносит:

— Интересно, почему-то никогда не слышала о женщинах-маньячках. А они ведь есть, наверное? Я вот одну точно знаю.

Наталья прекрасно понимает, в чей адрес реплика, но это ни на йоту не смущает ее.

— Женщины умнее, — говорит она. — Они тщательнее скрывают следы. И у них другие методы, требующие интеллекта. Женщина может лаской довести до такого ада, что мало не покажется. Не зря говорят: сила есть — ума не надо. Приятного аппетита.

Отодвинув стул, Наталья удаляется.

— За что ты ее так? — спрашивает Соня.

— Есть за что. Она вот так нудит уже вторую неделю и утром, и вечером. Я уже видеть ее не могу. Я отдыхать сюда приехала, а она настроение портит.

— Ну да. Наталья — эксклюзивная женщина, — соглашается Игорян.

ГЛАВА 6

Ночные мысли

Ночью Соня почти засыпает. Почти. Где-то на грани, на поверхности между двумя мирами, Соня думает о том, что привычное может быть скучным, но не пугающим. Хотя и скука может стать смертельной. Мы поглощаем мир глазами, ушами, губами, желудком, мозгом, снами, словами, касаниями. Мы пьем его, жуем или жадно глотаем, думаем его. Этот поток и есть мир, мы наполняем им мозг и существуем.

Нет потока — нет сознания, но и слишком бурный поток может сбить наше сознание с ног и повергнуть в панику. Паника — это когда мозг не успевает раскидать новости по полкам. Или когда новостей нет.

Это просто ощутить: стоит остановить взгляд, мир исчезает за серой пеленой. Но и если очень быстро двигаться, мир также превращается в нечто однородно неразборчивое. В серую глину пустоты. Выходит, слишком быстрая скорость равна для нас полной неподвижности. Кто сказал, что за неподвижностью нет ничего? Кто сказал, что за скоростью света нет ничего? Впрочем, «неведомо» равно «не существует».

Это, собственно, и есть коридор реальности — то, что мы успеваем разглядеть, расслышать, ощутить, измерить. Но измерить реальность мы можем только реальностью, доступной нам в ощущениях, и в этом ограничены. Наше общение с миром похоже на бесконечный коридор отражений, возникающий в двух зеркалах, направленных друг на друга, где каждое отражение обогащено сложностью предыдущего.

Соня думает о том, что пространство спокойствия — это пространство предсказуемости. На предсказуемое мозг не тратит энергии, поэтому он так не любит расставаться с прошлым. Твое прошлое и есть ты сегодняшний. В этом секрет всех гороскопов. У нас нет универсального сознания. Прежде чем увидеть мир, мы должны получить инструмент зрения. Сначала рождается тело, а потом — долго, в течение нескольких лет — в мозгу вызревает личность. Это называется детство.

Детство — самое безопасное время, каким бы оно ни было. Время доверия. Ты вынужден всему, что приносит поток реальности, говорить да. Иногда это помогает тебе, иногда это тебя калечит, но у тебя еще нет слова «нет». Сначала ты весь — одно сплошное «да». Мир впечатывается в тебя, делая из куска глины пустоты город твоего сознания, потом населяет его живностью. И дальше ты будешь жить внутри этого города, даже если он полон вурдалаков и змей, даже если его стены получились кривыми, а лестницы ведут никуда. Если смотреть сверху, этот город выглядит как матрица или печать. Отныне все, что ты будешь создавать — вещи, отношения, слова, поступки — будет слепком этой матрицы. И все, что ты будешь брать из мира, должно будет совпасть ямками и выпуклостями со сложной архитектурой твоего внутреннего города. Иногда ты будешь встраивать свою матрицу в нечто неподходящее и неведомое тебе, и тогда дома и эстакады твоего города будут крошиться и оседать в руины. И тебе будет больно. Печалясь и плача, ты будешь исправлять разрушенное, ремонтировать, изменять очертания, не желая расстаться с тем новым, что пришло в твою жизнь, чтобы нанести урон твоему городу. Ты будешь чувствовать панику и страх, пока не возведешь новые формы. Так ты будешь учиться. И однажды, усвоив множество уроков, почувствуешь себя героем, победителем драконов, и вот тут-то тебя и поджидает смертельная встреча с неизвестным. Ты не сможешь предугадать, каким будет человек, который сотрет твой город с лица земли, как Хиросиму и Нагасаки. Твой победитель может оказаться кем угодно: маленькой девочкой, взрослым мужчиной, случайным прохожим, любовником, тренером по танго, учителем литературы, персоной, о которой ты прочтешь в газете. Ты никогда не предугадаешь, кто сотрет тебя с лица земли и превратит твое сознание в пустоту. И лишь тогда ты снова станешь чистым, как в тот миг, когда родился на свет. И лишь тогда ты увидишь мир таким, как есть. Из мира зрителей ты переместишься в мир артистов и рабочих сцены. Увидишь серые кулисы, скрипучие механизмы, цепи, шестерни, которые приводят в движение громоздкую махину мироздания.

Это твоя внутренняя крепость, зона защищенности и комфорта.

И Соня вдруг понимает, что даже к ужасу и насилию можно привыкнуть в детстве и полюбить это только потому, что это из детства. И что потом, даже если ты осознаешь это, все равно будешь искать безопасности в ужасе, и глаза и руки тиранов и преступников будут завораживать тебя, как удав кролика, потому что это пришло и отпечаталось в тебе в детстве.

Соня и сама не знает, зачем эти мысли приходят к ней каждый вечер перед погружением в сон. Поток сознания закручивается вихрем, разгоняется до серого ничто, и перед глазами Сони возникает длинный коридор внутреннего города. И опять она не может понять, где находится этот город — внутри или снаружи. А потом наступает сон.

ГЛАВА 7

Пиратский флаг

Утро прекрасно. Солнце, ветер, запах акаций. Словно мир влюблен и танцует от радости. Высоченная южная осока шуршит на ветру, шумит прибой, поскрипывают песчинки под ногами.

Соня и Рита идут по тропинке к морю. Рите приходит СМС. Она читает и начинает на ходу отвечать.

Соня находит уместным спросить:

— Поток СМС. Любимый пишет? Или военные действия?

— Военные действия. Развод, блин, — Рита отвечает с досадой и останавливается, чтобы набрать ответ.

— А-а-а. Сочувствую, — Соня останавливается чуть в стороне и от нечего делать разглядывает пейзаж. Взгляд скользит по вершинам гор, по макушкам деревьев, огибает мыс, выступающий в море, и останавливается на черном пиратском флаге, что трепещет на ветру, пытаясь сорваться и полететь. Флагшток укреплен на крыше ангара, которая становится видна, когда осока пригибается под порывами ветра. Соня привстает на цыпочки, и ей даже удается рассмотреть, как недалеко от берега покачивается серф с ярко-бирюзовой, как ее шарфик, полосой на парусе.

Сердце начинает колотиться. Парус, ветер, волны! Одна мысль о том, что это может быть возможно и для нее, сводит Соню с ума. Она тянется вверх, хотя уже готова бежать туда, но вдруг ногу сводит судорогой, и Соня, вскрикнув, падает на песок.

Рита сочувственно морщится.

— Что с ногой? Петровна сказала, что ты попала под трамвай.

Соня усмехается.

— Уже донесла? Вот деревня! Не успеешь додумать…

Боль отпускает, и Соня некоторое время отдыхает от нее. Рита садится на корточки рядом.

— Да вот, утром сказала. Поделилась новостью. Я просто встала раньше всех. Не могу спать. Колбасит. Так че? Правда?

— Ну да. Трамвай, — вздыхает Соня. — Она любит его, он любит другую, а потом приходит трамвай. С большой буквы «Т». С балкона прыгнула. В припадке.

— О, боже!

— Да все уже. Все позади, слава богу. Год целый прошел. Теперь я могу жить и без него. И даже неплохо. Скучно только. Как в пустыне. Как будто ненастоящее все. Получается, вроде не только он мудаком оказался, а вообще весь мир фальшивый. Но раз я не увидела, как он меня обманул, значит, я и другого обмана не вижу. Так ведь? Прикольно. Вот я сейчас иду, а эти акации меня обманывают. Прикинь? Вот эти акации обманывают меня! И осока меня обманывает. И песок, и море.

— До сих пор? — Рита спрашивает не из праздного любопытства. Похоже, и ей это предстоит.

— Ага, — кивает Соня, но потом поправляется: — Не. Сейчас полегче уже.

Они поднимаются и продолжают путь.

— А у меня в разгаре мой трамвай, — вздыхает Рита. — В разгоне. Мать его разэтак!

Возможно, Рита хочет поговорить о своем «трамвае», но у Сони нет желания. Свое еще не отболело. Неприятно.

— А что там, не знаешь? Что это за ангар? Пиратский флаг? Что это?

— Серфстанция, кажется. Там под парусами люди какие-то катаются.

— Хочу сходить туда, — нетерпеливо сообщает Соня. — Вдруг напрокат дают. Всегда мечтала попробовать.

— Давай. Я вон там буду. Игорян уже давно там. И Наташа наверно. Мы всегда там. Там уютно.

— Ладно, — кивает Соня. — Я приду потом.

— Давай. Хорошо, что ты приехала, с этими уныло. А одной тоже не очень.

Взгляд Риты полон надежды и благодарности. Она, как будущий пассажир «трамая», хочет обсудить с бывалым человеком все подробности своего будущего маршрута. Соня понимает это и понимает, что этого не избежать, но сейчас ей хочется ветра и радости. Махнув рукой, она спешит к черному флагу.

Пиратский флаг, трепеща над ангаром, обещает свободу от боли. От всех болей — телесных, душевных, умственных. От боли жизни и от боли смерти.

ГЛАВА 8

Джонни

На песке перед ангаром стоит рыночный зонтик, под ним раскладной столик, за которым сидит Джонни, набриолиненный брюнет в расцвете сил. Его лицо могло бы быть типичным лицом голливудского кота, если бы в нем не было чего-то по-русски печального. Эта печалинка делает лицо Джонни несовершенным и человечным.

Джонни почти тридцать, он уже растерял изрядную часть возможностей, и ему пора вступить в период равновесия. Все его яблони уже посажены, надо только выбрать, с какой потом, в старости, собирать плоды. Но в садоводстве жизни важны исходные условия: грамотный садовник и подходящая погода. Не всем везет одинаково.

Муха вытаскивает на берег парус и, отсоединив его от доски, уносит в ангар.

Солнце блестит на черных волосах Джонни, бликует в черных стеклах очков. Джонни говорит с кем-то, прижав трубку к уху:

— … Что ты говоришь? И что мы делали в твоем сне? Ты была в черных чулках? О! Это сводит меня с ума. Да, как договорились. Да-да! Все нормально. Не волнуйся, Котеныш.

На пустой стул садится возбужденный после серфа Муха. У него в руке затертый, захватанный пальцами «Максим». Мухе восемнадцать, и он еще в том прекрасном возрасте, когда ребенка в человеке больше, чем взрослого, когда возможностей еще больше, чем реализованностей, и жизнь еще удивляет. Поэтому Муха листает журнал «Максим» и с интересом рассматривает женские тела. В его возрасте женское тело — это Америка, которую уже миллиарды раз открывали прежде, но каждый мужчина должен открыть ее заново.

Мобила Джонни опять звонит и прыгает по пластику стола.

— Ну что опять? А-а! — тянет он недовольно и подносит трубку к уху. Впрочем, отвечает он совсем другим голосом, голосом ленивого сладкого котика. Джонни воркует, Джонни поет: — Малыш! Здравствуй, милая. Конечно. Да-а… Готовь свои лучшие трусики. Да. Хорошо, Малыш, — положив трубку, Джонни возвращается к прежнему тону. — Иногда заматывают телки. Веришь?

— Не-а… Не верю, — качает головой Муха и мечтательно улыбается. — Как телки замотать могут? Это же… Телки! У них есть сиськи…

— Что сиськи? Сиськи — это анатомия. Просто анатомия. Скучно.

— А что не скучно? — Муха не верит.

Джонни задумывается, и лицо его становится усталым, обиженным, как у маленького мальчика, у которого отобрали игрушку и не объяснили почему.

— Не знаю. Сам не знаю, чего хочу. Веришь? — говорит Джонни и неожиданно начинает читать стихи.

Как будто мы не чужие,

Как будто бы не сироты,

Как будто бы мы когда-то

Были сестрой и братом.

Как будто бы все отныне,

Лишь радостью будет чревато.

И с красным дипломом пилота

Мы начинаем полеты.

— Вот так хочется, Муха. Но так не бывает.

Муха смотрит на Джонни с недоумением.

— Джонни, расскажи мне, в чем прикол. Я со школы не могу воткнуть. Зачем люди пишут эту херню. Зачем они ее читают. Почему они закатывают, мать их растак, глаза, читая стихи. В чем фишка? Вот ты. Ты, типа, любишь стихи. Любишь, да?

— Я?! Я люблю? Да мне все равно, — усмехается Джонни, и его голос снова становится легкомысленно-небрежным, даже немного презрительным. — Девушки любят, когда я читаю им стихи. Их это вставляет по полной. Прям как волшебная палочка. А потом и я тут как тут. Тактика просто…

Джонни бахвалится, но видно, что это бахвальство скрывает нечто иное. Может быть, то, что Джонни скрывает сам от себя. Муха качает головой недоверчиво.

— Нафига они тебе, если скучно?

Джонни пожимает плечами.

— Ну… Так. Не знаю. Что-то надо делать.

Опять звонит мобила, и он отвечает:

— Да, Зайчонок. Конечно! Разумеется! Да! Зайду за тобой в гостиницу. Конечно. Ты же моя самая любимая, Зайчатина. Обнимаю. Ну, все. Давай собирайся. Не забудь ничего, все упакуй как следует. Конечно, помогу.

Джонни выключает мобилу.

— Так. В четыре — Зайчатина, в пять — Малышатина, потом от нее удрать к Кошатине. К злобной Пантерочке. Как бы не обожраться мне сегодня!

— Ты что? С тремя в один день? — изумляется Муха.

Джонни загадочно молчит и смотрит за горизонт, туда, где на выпуклой плоскости моря, будто на боку елочного шарика, виднеется маленький кораблик водоизмещением, вероятно, тысяч двадцать тонн, а то и поболее. Море плещет, море швыряет волны на песок. Ветер ласкает воду и землю, тела людей и кроны деревьев, стебли осоки и крыши домиков. Это солнце согревает своим дыханием своих детей. Детей так много, что ему не разглядеть, кто более достоин любви, кто менее, оно всем равно дарит свое то нежное, то обжигающее тепло. Это уж дети, здесь, на Земле, спорят, кому положено больше тепла, а кому меньше. И все достоинства надуманы. Люди, звери, птицы, рыбы, деревья — все равны перед этим огромным потоком Любви.

Но Муха еще мал, чтобы думать о таких вещах. Ему просто хочется урвать свой кусочек торта, но он не знает, как подступиться. А Джонни объелся тортиков, мог бы и поделиться. И, рассчитывая на это, Муха задает вопрос:

— А тебе сколько лет было, когда ты первый раз с девушкой это… ну, в общем… Первый раз?

— Тебе зачем?

— Да блин! Мне уже восемнадцать, а мне еще и одна ни разу… Я девственником так и останусь до самой смерти! Надо что-то сделать с этим!

— У тебя есть старший брат, Муха. Вот вернется, у него и спроси.

— Да че его спрашивать? Его Любка на себе женила, а больше он ни с кем и не был. Я хочу как ты. Вот как? Что надо сказать, чтобы она дала? Как их уговорить?

— Сто долларов.

— Я не хочу проститутку. Я хочу нормальную девушку.

— Дебил ты, Муха, — смеется Джонни. — Мой урок стоит сто долларов!

— Сто долларов? — Муха в шоке. — Тебе?! Ты че, Джонни? Это же просто вопрос!

— Как хочешь! — Джонни опять утыкается в книжку.

Но Муха не собирается отступать. Он продолжает атаку, будто не понимает намерения Джонни хранить свои секреты.

— Блин! Джонни! — восклицает Муха. — Я брал у брата машину. У него же классная машина, ты видел? Я одет всегда аккуратно, чистенький всегда… Что им надо? Почему они мне не дают? Я что, некрасивый? Я красивее тебя! Почему они все хотят с тобой? Почему?

— Потому… Все. Заткнулся.

Джонни откладывает книгу и принимает на стуле более официальную позу. Он наблюдает за девушкой в розовом сарафане с бирюзовым шарфиком, накинутом на плечи. Она явно направляется к зонтику.

— Привет! — говорит девушка и ждет ответа.

У нее немного хрипловатый, приятный голос. Теплый и немного печальный. И сердце Джонни вздрагивает от звука этого голоса, но он ни за что не покажет этого, поэтому, немного подумав, он отвечает не очень-то вежливо.

— ЗдорОво, куколка.

Голос у Джонни пакостно-сладкий — карамель с презрением. Такой кого угодно взбесит.

— Я не куколка. Я — Соня, — спокойно говорит девушка.

— Привет! — Муха расплывается в улыбке и буквально снимает глазами с девушки сарафан. Соня стоит пред ними в контражуре, ослепительное солнце делает легкую ткань прозрачной. Это впечатляет.

— Я — Джонни. Это мой большой босс Муха. Какие будут пожелания, Соня?

— А-а-а… Можно у вас серф взять в прокат? — Соня волнуется, она очень хочет парус, но боится, что ей могут не позволить это. И ее опасения не напрасны. Джонни молчит и думает. Ветер перелистывает страницу книги. И этот звук, словно осторожная россыпь цимбал в джазовой пьесе. Джонни оглядывает Соню взглядом охотника. Любой разговор — это не просто разговор, это как минимум два разговора. Параллельных. И Джонни начинает подбирать слова.

— Серф?

— Да. Серф, — ветер развевает бирюзовый шарфик и каштановые волосы Сони.

В очках Сони отражается Джонни, а в его очках она видит свое отражение и яркое маленькое солнце. Вернее, два маленьких слепящих солнца и две Сони — по одной в каждом стекле. И в этих черных очках отражается не только Соня, отражаются и сотни других девушек, которые вот так же останавливались перед ним до нее. Этим летом, прошлым летом, позапрошлым летом.

И еще она видит губы Джонни — красивые, четко очерченные губы умного, но непростого парня.

Внезапный порыв ветра срывает с плеч Сони бирюзовый шарфик и швыряет его прямо на колени Джонни. Джонни протягивает шарфик Соне, даже не думая привстать. Она вынуждена подойти к нему ближе и взять шарфик у него из руки. Джонни чуть задерживает шарфик, а потом разжимает руку.

— А ты умеешь? Серфила когда-нибудь?

— Нет. Хочу научиться!

— Надо проверить баланс, — Муха не в теме. Его дискурс однослоен.

Джонни откладывает книжку, медленно поднимается со стула и медленно приближается к Соне. Он выше ее на полголовы, это позволяет ему смотреть сверху вниз.

— Когда ты стоишь на серфе — это как в автобусе, который едет по кочкам, и в нем нет ни одного поручня. Если плохой баланс, то нет смысла брать парус. Только время и деньги потратишь.

— Хорошо. Давайте проверим мой баланс.

— Идем, — Джонни идет прямо на Соню, и она вынуждена отступить.

Соня ставит сумку на стул и сдергивает с себя сарафан. Это тоже выпад, хотя она и не думала об этом.

— Вау! — Муха сражен наповал.

Джонни оглядывается.

— Так и будешь сидеть?

Муха подходит к Джонни, и они вместе поднимают прокатную доску и бросают ее в воду. Муха забирается на доску и начинает на ней прыгать и танцевать. Вода такая неустойчивая, переваливается под ним шумными вздохами.

— Сможешь так? — смеется Муха, озорно сверкая глазами.

— Попробую.

Муха спрыгивает в воду, окатив Соню фонтаном брызг. От неожиданности она вскрикивает.

— Можно и поаккуратнее!

— Надеешься остаться сухой? — усмехается Джонни. Конечно, речь не идет о воде.

Соня усмехается.

— Полезай на доску, куколка!

— Я просила, кажется.

— Прости. Я забыл, — Джонни однозначно глумится.

Ну и наплевать. Забраться на доску непросто, но не так уж и невозможно. Подняться труднее: она словно живая пляшет под ногами. Но Соня довольно быстро понимает, что нужно делать. Нужно забыть о земле. Земля теперь доска. Она должна прилипнуть к ногам, какова бы ни была поза.

Несколько секунд, и Соня уже чувствует себя почти уверенно. Все-таки танго — это почти боевое искусство. И даже не почти. Соня даже делает несколько шагов и не падает.

Джонни и Муха удивлены. Они переглядываются и подходят ближе.

— Ну что? — Соня спрыгивает с доски в воду. Она чувствует, что прошла серьезное испытание. Она теперь немного своя. Ее приняли в клуб. Это видно по тому, как изменились лица и жесты парней.

— Неплохо. Ты точно первый раз? — Джонни все еще не верит в ее ловкость.

— Я же сказала!

— Джонни! Да она крутая! — Муха не скрывает восхищения. — Обычно телки как коровы, сразу падают.

Джонни все еще не верит. Или хочет преувеличить значимость ее победы? Или узнать, насколько она падка на лесть?

— Ты точно первый раз на доске? — опять спрашивает он.

— Да-да-да! Первый!

— Молодец, — говорит Джонни и добавляет деловито: — Но для начинающих обязателен инструктор. Плата удвоится.

— Хорошо. Я согласна.

— Тогда я принесу парус?

— Ну да. Конечно.

Джонни уходит за парусом. Муха брызгает на Соню водой и улыбается. Соня усмехается и отвечает ему тем же. За пару минут они становятся мокрыми с головы до ног.

И в сознании Сони навсегда отпечатывается картинка: смеющийся Муха с выгоревшими волосами, его загорелый торс, блестящий на солнце, черный драный флаг с черепом на крыше ангара, Джонни, несущий парус, ветер и шумный всплеск волны.

И это тоже часть симфонии, великой симфонии под названием Жизнь.

ГЛАВА 9

Первый урок

Волны покачивают серф. Парус распластался на воде, Соня сидит на корточках и тянет веревку, мачта постепенно напрягается, парус отлипает и начинает подниматься.

Джонни стоит недалеко и наблюдает за ученицей, его вкрадчивый голос, кажется, звучит у нее в голове.

— Шаг за шагом, не спеша, шаг за шагом, шаг за шагом. Правая рука — гик, левая рука — мачта. Шаг за шагом, шаг за шагом.

Голос бесит своей вкрадчивостью, тем, что кажется внутренним голосом. Это сбивает Соню с ритма волн, и она тут же падает в воду. Она погружается в теплую невесомость, и так же, как только что голос Джонни, невидимые пузырьки со звоном лопаются где-то внутри головы, там, где шея соединяется с черепом. Очевидно, ультразвук передается во внутреннее ухо через кость. Соня думает, что уши расположены слишком близко к мозжечку, поэтому опасно, когда голос звучит так приятно, что становится похож на внутренний голос. К черту голоса! В голове должен звучать только один голос — голос Бога.

Вынырнув, Соня молча лезет на доску, полная намерения победить.

— Постой, Соня.

— Что?

— Не спеши! Ты спешишь! Куда ты торопишься? Давай еще раз. Шаг за шагом.

— Хорошо. Я поняла. Я не буду спешить, — Соня рывком забрасывает тело на серф.

— У тебя плохое настроение? — спрашивает Джонни, не давая Соне оторваться от своего голоса. И ей приходится ответить.

— С чего ты взял?

— Мы знакомы полчаса, и ты ни разу не улыбнулась.

— Я должна?

— Нет. Как хочешь. Просто странно.

— Спасибо, — Соня закрывает тему и начинает тянуть на себя мокрую веревку.

Парус не сразу отрывается от воды, он еще какое-то время держится за нее всей поверхностью. К счастью, ветер гонит волну и помогает Соне, ловко проскользнув в зазор между водой и парусом.

— Шаг за шагом, шаг за шагом, не спеши. Постепенно, — опять начинает комментировать Джонни.

Его голос липнет, как патока, к мыслям и движениям Сони, обволакивает и погружает в теплое облако, хочется доверять этому облаку, хочется быть в этом облаке. Но как же он мешает, этот голос! Он завораживает… приходится быть начеку. Слишком сладкое облако, оно начинает затягивать. Сладкие облака обычно содержат внутри фосген.

— Твой голос мне мешает.

— Мешает? У меня плохой голос? — в глазах Джонни тревога и настороженность.

— Хороший. Слишком. Это меня отвлекает. Просто помолчи, если не трудно.

— Хорошо. Как скажешь, куколка.

Соня вдыхает, чтобы выругаться, но Джонни уже с деланным испугом приседает.

— Прости-прости! Я опять забыл!

— Я же за урок плачу деньги, правда?

— Да, извини. Больше не буду. Ты такая красивая, когда злишься.

— Заткнись!

Джонни замолкает.

Соня поднимает парус, и ветер начинает толкать ее в море. Соня смотрит сквозь пленку в неизвестность, на тонущую в дымке линию горизонта, и постепенно обвыкается на этом просторе. Она чувствует, как мир становится добрее к ней, как ее подвиг тут же награждается радостью. Кипящим фонтаном радости, которая просится наружу. А ведь давно такого не было. Очень давно.

— Ура! Ура! Ура! А-а-а-а! А-а-а-а!

Ветер несет серф Сони, она кричит от радости и сама ошалевает от этого. Она не сразу слышит крик Джонни:

— Соня! Соня! Иди сюда! Поворачивай! Возвращайся! Иди ко мне! Ко мне!

— Как? Я не умею! — оборачивается Соня и падает.

— Прыгай! Иди ногами!

Вода хрустит пузырьками, волосы падают на лицо. Соня борется с течением и толкает перед собой парус. Как все медленно происходит в воде! Сначала это бесит, и Соня пытается ускорить процесс, но вдруг понимает, что на маленькое ускорение уходит слишком много сил и гораздо лучше двигаться в том ритме, который задает сама вода. Спешить некуда.

Остановившись около Джонни, придерживая серф руками, Соня гордо улыбается. Ей так хочется, чтобы он разделил ее гордость.

— Сама не верила, что у меня получится!

— Молодец. Ты заслужила похвалу, — похвала Джонни звучит, как одобрение дрессировщика. Тут дело не в словах. В интонации.

Улыбку сдувает с губ Сони.

— Заслужила? А сахарок для собачки есть? Да, я не умею ходить на серфе, но я умею многое другое. Я не хочу, чтоб ты со мной так разговаривал.

— Как?

— Ну, так. Как будто я неполноценная или у меня трусы наизнанку.

Джонни снимает очки, и его лицо становится беззащитным, огромные грустные глаза смотрят на Соню печально.

— Прости, если я тебя обидел. Я простой парень с пляжа. Джонни с пляжа. Я не умею красиво выражаться.

Джонни издевается — это видно. Но издевается так, что не подкопаешься. Джонни крутит очки в руках, и его лицо жалобное, как у малыша-недотепы.

Соня тоже снимает очки.

— Знаешь, я один раз в жизни сыграла в дурацкую игру, и потом два месяца лежала в больнице со сломанной ногой. И до сих пор она еще болит. Мне было очень хреново. И было время подумать. Я поняла одну простую вещь. Знаешь, какую?

— Нет пока.

— Если начинаешь играть в игры, все равно проиграешь. Всегда проигрывают оба. Только кажется, что можно выиграть. Единственный способ выиграть — не играть вовсе. Мне нужно заниматься серфом, и я буду заниматься. Если я тебе неприятна, то просто скажи мне, что я должна знать, и вали на берег. Не бойся, я не угоню парус в Турцию.

— Хорошо. Я был неправ. Мир?

— Мир, — соглашается Соня.

— Итак, ты уже научилась стоять под парусом — это хорошо. Но вот ты ушла в море, и тебе нужно вернуться. Твои действия? Что ты должна сделать?

— Повернуть. Мне нужно повернуть назад.

— Верно! И сейчас я тебе покажу первый поворот.

Джонни подходит к Соне очень близко и берется за доску одной рукой, а второй прикасается к спине Сони.

— Черт. Прости, я нечаянно.

— Это обязательная часть урока? — Соня злится.

— Нет. Не нравится?

— Не нравится.

— Ладно, больше не буду. Просто у тебя такое хорошее тело. Спортом занимаешься?

— Танцы. Танго, — отвечает Соня.

— Фестивали, конкурсы, поклонники. Да? — он расковыривает Соню, как раковину, доставая из раковины ее памяти маленькие жемчужинки.

— И это тоже. Но не в этом дело. Танго меня спасало от всего. От всего вообще. Мечтала открыть свою школу.

Соня расслабляется и забывает, что не хотела разговаривать с Джонни ни о чем, кроме серфа.

— Да. Перелом ноги-то тебе не в тему, — сочувствует Джонни.

— Не в тему. Ладно, давай заниматься. Это мои проблемы.

— Кто спорит? — Джонни залезает на доску и начинает поднимать парус.

— Кстати, почему Джонни? Твой отец был американцем?

— Нет. Моя мама была актрисой, — усмехается Джонни.

Соня не очень понимает, как это связано, но дальнейшие расспросы кажутся неприличными.

ГЛАВА 10

Пари

Муха поднимает голову, и взгляд упирается прямо в грудь Сони.

— Сколько с меня? — спрашивает Соня, открывая кошелек.

— Двести.

Соня кладет деньги перед Мухой на стол, но взгляд Мухи, как холодное щупальце осьминога, заползает в ложбинку между грудей Сони.

Неприятно. И Соня не церемонится.

— Хорош пялиться, я начинаю дымиться!

— Я просто хотел спросить, что ты вечером делаешь.

— А по-моему, ты пялишься на мои сиськи. Просто возьми деньги.

Муха прячет купюры в стол.

— Ладно. Скажи, а ты любишь стихи?

— Стихи?

— Да, стихи, — Муха пристально смотрит на Соню.

— Стихи тебе рановато, малыш. Попробуй начать с прозы.

— Типа ты меня опустила сейчас?

— Типа я просто не хочу стирать с себя твои слюни. Избавь меня от этого, ладно?

Соня уходит. Муха смотрит ей вслед, и его ноздри яростно раздуваются.

Солнце перевалило через полдень и созрело, как созревает яблоко. Стало медовым.

Ветер треплет бирюзовый шарфик, Джонни держит его у лица и смотрит сквозь него на море. Сквозь ткань все выглядит словно в дымке. И запах… Этот запах ослепляет Джонни так же, как глаза в сумерках ослепляет внезапно вспыхнувший свет. Соня подходит ближе и рывком забирает шарфик.

— Дай сюда.

— Все еще хочешь, чтобы я с тобой занимался? — спрашивает Джонни.

— А есть выбор? — Соня недовольна.

— Муха, например. Он тоже инструктор.

— Не смешно. В море и без его слюней мокро. Да вы тут озабочены все? Местные девушки не хотят с вами иметь дела?

Джонни пропускает колкость мимо ушей.

— Во сколько придешь завтра?

— Так же. Утром, — отвечает Соня, остывая, и уходит.

Джонни смотрит ей вслед. Он еще сам не знает, что это все значит. Просто она идет, а он смотрит. Подходит Муха и садится на свой стул.

— А спорим, она тебе не даст! — резко объявляет Муха.

— Она? Мне?! — Джонни заливается хохотом.

— Тебе! — Муха все еще не успокоился.

— Смешно, Муха. Она уже готова.

— Спорим на сто долларов!

— А как ты узнаешь? Я же могу просто сказать, что типа было.

— Фотку сделаешь. Она будет голая в постели, а ты сделаешь ее фотку. Не какие-то там гламурные фотки, а такая. Просто фотка на мобилу.

— Ладно! Давай. Спорим! Через неделю будет фотка. Готовь баксы, Муха.

Они бьют по рукам.

Джонни бросает пустую бутылку, она пролетает несколько метров и попадает точно в мусорницу.

ГЛАВА 11

Флэшбэк. Николай

Если ты девушка и твоя профессия — танго, ты неизбежно должна танцевать на публике. И тебе нужен хороший партнер. Его тело должно понимать твое тело, и его дух должен воспламенять твой дух. Если этого нет, то все бесполезно. Танго — это танец двоих, ставших одним целым.

Вот об этой части себя и тосковала Соня, танцуя с Николаем на конкурсах. Но он был хороший парень, исправно платил за уроки, финансировал их поездки, и Соне приходилось сносить его деревянность и танцевать за двоих. Он, правда, этого не замечал. И не понимал, конечно, за что его Соня временами начинала ненавидеть.

В тот день они взяли приз на довольно приличном конкурсе, и Николай был счастлив. Он был готов для Сони почти на все. Но Соня была так измотана, что у нее не осталось сил на то, чтобы радоваться вместе с ним.

Раскланявшись под аплодисменты публики, Соня даже не стала собирать букеты, упавшие на сцену под ее ноги, оставив это Николаю. Она шла по коридору и тихо кипела гневом. Слыша топот бегущего Николая, Соня понимала, что не должна обломать его, что должна разделить его радость, но не могла. И молилась только об одном — не сорваться. Когда он ее догнал и сунул в руки букеты, Соня не выдержала. Она наклонилась и выплеснула из себя истошный от бессильного раздражения вопль. От этого вопля содрогнулись стены и остановились все, кто был в коридоре. Выходившая из туалета женщина испуганно замерла.

— Извините. Нервы! — Соня мило и спокойно улыбнулась ей и, сунув букеты в урну, рванула к гримерке.

Николай догнал ее, и она не могла смотреть в его глаза, полные отчаяния.

— Почему ты выбросила цветы?

— Не спрашивай! — Соня еще надеялась избежать ссоры. — Прости. Я виновата. Я устала. Прости.

— Что я сделал не так? — Николай никак не мог успокоиться.

— Все! Все! Ты все делал не так! Лучше танцевать с роботом, чем с тобой.

— Но мы же получили приз. И столько цветов! Объясни мне!

— Ладно! Ты сам хотел этого, — сказала Соня, с ужасом понимая, что совершает непоправимое. — Ты холоден, как ледышка!

— Это же просто танец.

Она не могла смотреть на него, он выглядел так жалко. И ей хотелось избить его за эту жалкость, хоть немного смелости ему добавить. Хоть немного ярости. Соню понесло, она уже не могла ничего сделать.

— Да? Это просто танец? — издевалась Соня. — Вот! Вот в этом и проблема! Это танго, а не просто танец! Это военный танец мужчины и женщины! Это танец двух зверей. Самца и самки. Самец хочет победить самку, самка хочет обмануть самца. Понимаешь? Они охотятся друг на друга. Вот это и должно быть в танце. А этого нет!

— Но нам же дали приз! Значит, мы хорошо танцевали! — в глазах Николая заблестели слезами.

— Нам? Мне! Ведь это мне дали приз! Это я танцую за двоих. А ты просто ходишь, как Буратино!

Это было непоправимо, но останавливаться было уже бессмысленно. Николай повернулся и пошел прочь. Она смотрела вслед и понимала, что это навсегда, и ей было бесконечно стыдно, и было жалко его, но уже ничего нельзя было изменить. И сердце Сони пылало, как кусок раскаленного железа.

Она влетела в гримерку и начала раздеваться, думая о том, что надо напиться. Напиться и потом, утром, проснуться уже со свершившимся фактом. С Николаем было покончено. Она убила его. Убила, хотя не хотела этого. Просто больше не могла, просто было уже слишком больно и невыносимо.

Неожиданно дверь открылась и кто-то вошел.

— Какого черта? — заорала Соня. — Там что, есть надпись «Заходите все, кому не лень?»

Но на незнакомца это никак не подействовало. Он ждал паузы, чтобы вставить свою реплику. В его голосе слышалась насмешка и даже брезгливость.

— Ты не умеешь танцевать, но я могу научить тебя!

— Что?! — Соня была в шоке. Она не считала себя совершенством и допускала, что есть кто-то, кто танцует лучше нее. И она была готова слушать. Незнакомец подошел ближе.

— Ты танцуешь, как барби. В тебе нет настоящей страсти. Кстати, меня зовут Вадим.

Соня оторопело замерла. Вадим уже прижал ее к стене.

— Так что? Начнем прямо сейчас? — Вадим подошел к ней близко-близко. — ТЫ хочешь стать королевой танго?

— Именно этого я и хочу, — ответила Соня и с ужасом посмотрела на неприятное хищное лицо Вадима. Его лицо приближалось, и вдруг не говоря ни слова, он поцеловал ее в губы. Это бред, гипноз, наваждение, почему-то она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Как только с языка Вадима соскочила личинка гомункулуса и проникла в желудок Сони, он сразу же отступил. Яд начал действовать моментально. Вадим перестал казаться таким кошмарно злым. Он стал милым. Он еще не ушел, а Соне уже не хватало его.

— До встречи! — Вадим ушел, оставив Соне мимолетную улыбку, запах парфюма, растерянность, сосущую боль в желудке и визитку с золоченым вензелем имени.

Утром Соня почувствовала сильнейшую необходимость поговорить с Вадиком, ощутить его запах, просто увидеть его. Он был ей нужен, словно таблетка. Но он не отвечал на звонки, и каждый его неответ усиливал тошноту. Дело дошло до того, что у Сони поднялась температура. И ей пришлось три дня отлеживаться в постели, вставая только для того, чтобы сходить в туалет и выпить таблетки. Она была уверена, что у нее грипп. Фигура Николая моментально растаяла в бреду, который пришел вместе с температурой.

На третий день Соне стало лучше. Она приняла душ, убрала квартиру, сварила кофе и услышала звонок в дверь. Соня открыла и увидела Вадика с букетом роз в руках.

— Привет, — Соня удивилась и обрадовалась. Вадик был похож на спасение. На ангела, сошедшего освободить пленных из темницы. — Я звонила тебе, почему ты не отвечал?

— Три дня, — улыбнулся Вадик. — Мне нужно было выждать три дня. Срок инкубации.

— О чем ты? — Соня насторожилась.

Но Вадик тотчас состроил жалобное лицо.

— Шутка. Так ты впустишь меня?

— Конечно. О чем ты спрашиваешь? — гомункулус уже рвался к Вадиму, уже тянул из Сониного желудка свои тонкие лапки к своему хозяину.

Тогда она не поняла, что к чему.

ГЛАВА 12

Рита. Развод

Игорян, Наталья и Рита лежат на полотенцах. Разморенные, размякшие, как медузы. Лоснящиеся маслом от загара. Ветерок с моря сдувает с них марево нагретого воздуха. Соня думает, что наверняка в головах у всех этих людей сейчас крутятся какие-то мысли. Мысли не могут не крутиться. Не крутятся они только во сне или в состоянии медитации. Но это не тот случай.

И Соне очень интересно, что думают сейчас Наталья и Рита, поругавшиеся вчера за ужином? И думают ли они вообще друг о друге? Рита наверняка крутит в голове историю с разводом: муж, дети, зыбкое будущее. Игорян. О чем думает Игорян? Его живот уже раскаленно красный, а он и не думает поворачиваться.

Соня бросает сумку, расстилает полотенце и плюхается рядом с Ритой. Рита поворачивает голову.

— Вернулась?

Соня улыбается.

— Классно. Невероятно.

Игорян поднимает голову.

— Это ты там под парусом была? Видели тебя.

— Ага. Я.

— Ох, что-то я переборщил сегодня, — увидев свой живот, Игорян садится и надевает на лысую голову шляпу. — Ну как? Понравилось тебе там?

— Круто, — отвечает Соня. — Инструкторы только придурки. Озабоченные реально. Бесит. Платишь им бабки, а они все равно норовят за задницу схватить.

— Может, он тебе приятное хотел сделать? — смеется Игорян.

— Да-да. Конечно, мне. Кому же еще? — ухмыляется Соня. Она снимает сарафан и остается в купальнике.

Пищит мобила Риты. Она читает сообщение, вскакивает и, изменившись в лице, лезет в сумку. Вытащив таблетки, запивает две штуки водой.

— Твою мать! — Ритин голос срывается. Она сейчас заплачет.

Соня молча смотрит на нее, понимая, что разговора о «трамвае» не избежать.

— Ты что там все глотаешь? — Игорян всегда улыбается, что бы ни случилось. — Что там у тебя?

— У меня там развод. У мужа любовница, а у меня — трое детей, — у Риты в горле ком.

Неожиданно для всех раздается резкий голос Натальи:

— Трое! Куда ты троих-то наплодила? Чем же думала раньше? Детьми удержать его думала? Да мужику хоть пятнадцать. Решил уйти — уйдет. А ты чего тут млеешь на солнышке, а не с детьми?

— Почему вы так говорите? — голос Риты срывается. — Да он сам хотел! Все запланированные! А вам бы не подслушивать чужие разговоры.

— А вам бы не орать на весь пляж, — парирует Наталья.

— Вот же! Что за человек? — взвизгивает Рита гневно. — Ваших советов мне не хватало для полного счастья!

— Ладно. Прекратите! — урезонивает Игорян. — Мы мирные люди. Да, развод — штука неприятная.

— Есть и более неприятные вещи, — продолжает скрипеть Наталья. — Например, совместная жизнь.

— Да что вы? А если я люблю своего мужа? Вам это странно? — выпаливает Рита.

— Да нет никакой любви. Это бред.

— Пойдем окунемся? — Соня поднимается и прерывает спор.

Они уходят. Стоя по пояс в воде, приучают распаленное тело к новой температуре.

— Ну и дрянь эта Наталья, — Рита качает головой. — Вечно как скажет что-нибудь. Кто просит? Взбесила меня!

— Ага, зануда, — соглашается Соня и ныряет в набежавшую волну.

ГЛАВА 13

Флэшбек. Падение

Это был адский день. Все, абсолютно все шло наперекосяк. Даже те люди, которые были друзьями Сони, отвернулись от нее, даже предметы стали ее врагами. Косяки, двери, стаканы — все объявило ей войну. Кончилось тем, что Соня подвернула ногу. И Вадик, который всегда спасал ее от этого, тоже бросил ее одну. Соня лежала одна в пустой комнате гостиницы и слушала доносящийся с улицы смех, смех Алисы и Вадика. Этот смех звучал адской музыкой в ушах Сони. И в желудке опять ворочался гомункулус. Тошнота накатывала волнами.

Холодный воздух приносил снежинки с улицы через распахнутую дверь балкона, взлетала штора, празднично поблескивая новогодней мишурой. И музыка, всюду гремела музыка.

Соня ничего не могла сделать, слезы сами текли по щекам. Стрелка на шкале жалостомера к себе давно и прочно застыла в красной зоне. Они пришли, принесли ей торт и вискарь. Вадик и Алиса. Веселые, радостные. Будто это они вместе, а не она и Вадик.

— Ну что ты, малышка? — сочувственно произнес Вадик, присев к ней на кровать. — Голова болит? А мы тебе тортик принесли. И виски. Сперли с банкета.

«Мы» больно резануло Соню, и она процедила сквозь зубы:

— Ненавижу вас. Обоих.

Лицо Вадика мгновенно изменилось, его глаза загорелись волчьим огнем.

— Молодец. Просто умница. Отлично. Значит, тебе лучше одной. Давай. Оставайся.

Алиса стояла за его спиной и даже не сомневалась, что она поступает хорошо, что это нормально — то, что Соня лежит в постели с растянутой ногой, а ее Вадик сопровождает Алису и днем и ночью.

— Вадик, я обязательно должна тут быть? — Алиса брезгливо наморщила носик.

— Да. Я хочу, чтобы ты осталась. У меня нет секретов от тебя. Я хотел, чтобы ты посмотрела на нее. Чтобы ты сама во всем убедилась.

— Урод! — выдавливает Соня сквозь ком в горле.

— Что ты сказала? — Вадик бьет Соню по щеке.

Алиса хватает его за руку.

— Перестань! Как ты смеешь бить девушку! За что?

— Она шантажирует меня своим вытьем. Надоело!

— Угадал! Это шантаж — кричать от боли, когда тебя режут без наркоза. Точно. Я и не знала, что это называется шантаж!

— Заткнись!

— Идем отсюда!

Алиса утащила Вадика, схватив его за руку.

Соня поднялась с кровати, взяла бутылку виски, хлебнула, потом еще и еще. Торт полетел в стену, и Соня с наслаждением смотрела, как он ползет вниз по дорогим обоям люкса. Она даже и сама не знает, что предъявить Вадику? Что? То, что ее сознание превратилось в руины? То, что весь мир, который был прежде ее миром, стал миром Вадика?

Белое небо рушилось на землю крупными снежными хлопьями. На горячих губах Сони таяли снежинки. Слезы лились ручьем и падали в снег. Соня ненавидела себя за это. Ну что она, маленькая девочка, что ли? Соня нагребала горстями пушистый снег и жадно хватала его ртом. Семь этажей. Земля очень быстро летела навстречу.

ГЛАВА 14

Рита. Стратегия и тактика

Море лаванды простирается по одну сторону от берега, море воды простирается по другую сторону. Запах. Неповторимый запах кружит голову, фиолетовый сладкий запах окутывает волшебным облаком. Это такое магическое женское занятие — собирать лаванду или ягоды и разговаривать о том, о сем. Мужчины думают, что женщины говорят только о косметике, детях и нарядах, но это не так. Если бы они послушали тайные женские разговоры, они очень удивились бы.

— Подумала вчера, — говорит Соня, — море соленое, как слезы. А что, если это и правда слезы? Мы все произошли из слез.

— Точно, — соглашается Рита. Она нюхает цветы и закрывает глаза, улыбка появляется на ее бледном, несмотря на загар, лице.

— А потом я придумала легенду. Нет. Я не придумала ее. Мне кто-то нашептал, наверно. Как будто Зевс обидел Афину, и она пошла плакать. Плакала-плакала и наплакала целый тазик слез. А Зевс споткнулся, и все слезы выплеснулись на Землю. Так получилось море. Зевс разозлился, метнул в море молнию, и появились бактерии, а потом уже все стали жрать друг друга и постепенно эволюционировали. Представляешь, когда-то и ты, и я были бактериями.

— Да ладно. Я не была бактерией.

— А я была, — говорит Соня. — Я была бактерией, рыбой, потом стала зверем, потом уже человеком. Иногда мне кажется, что мне миллион лет.

— Смешная ты, — усмехается Рита. — Я знаю, ты хочешь отвлечь меня.

— Ага, — улыбается Соня.

— Спасибо, Соня. У тебя неплохо получается. Но меня очень колбасит. — Рита опять достает таблетки и глотает одну, запивая водой из бутылочки.

— Знаешь, — Соня грустнеет, погружаясь с прошлое, — я тоже думала, как можно предать «нас»? Мы же одно целое, это как предать свою печень или почки. А потом я поняла: никаких «нас» не было. Я сама придумала «нас». Он приехал в Москву, чтобы сделать карьеру, и был готов на все ради этого. А я тут вообще не причем. Была нужна, а теперь нет.

— Ужас. Гадко, — морщится Рита. — Но это хотя бы понять можно. А у меня-то что? Что он в ней нашел? Большие сиськи? И все? Там же ничего нет. Ни-че-го! Дура набитая! Во! Променять на сиськи детей, семью. Как?

— Ну, так. Захотелось больших сисек. Маленькие наскучили.

— Ага! Так ты прикинь, — Рита шмыгает носом. — Он же мне еще и жалуется. Говорит мне: «Как же она без меня? Она такая беспомощная!» Мне жалуется! Хочет, чтобы я ее пожалела. Я — ее! Можешь представить?

— Могу. Кому еще? — Соня пытается иронизировать. — Ты же мамочка! А мама должна помочь. Смешно, но банально. Вот что и гадко, что все банально!

— Но он же любил меня! Любил! — Рита опять впадает в отчаяние. — У нас все по-настоящему было! Почему он к ней хочет уйти?

— Никто ни от кого не уходит, Рита, — тихо говорит Соня. — Все уходят от себя прошлого к себе будущему. И другой человек — лишь повод, толчок, точка опоры. Не более. Дура, говоришь? С сиськами? Надоело быть мальчиком. На фоне дуры проще реальным пацаном себя ощутить. Вот и все. Все просто.

Рита качает головой.

— А любовь? А как же семья? Что, ничего не значат?

— Нет никакой любви. Физиология одна. А все остальное — невроз.

— А зачем тогда жить?

— Низачем. Просто. Зачем кошки живут? Просто живут.

Рита слушает Соню и постепенно успокаивается. И тут дело не в словах Сони, а в том, как она их говорит. Спокойно, почти благостно. И это спокойствие нужно Рите. Только оно.

Мобильник Риты сигналит о сообщении. Рита читает его, и ее дыхание учащается.

— Что такое? — спрашивает Соня.

— Подруга пишет. Она работает вместе с ними. С Антоном и Сисярой. Антона вместе с Сисярой отправляют в командировку. На два месяца. Это конец! Сисяра укатает его там.

Рита трясущимися руками открывает бутылочку с водой и пьет.

— А дети с кем у тебя сейчас? — спрашивает Соня.

— С ним. Днем домохозяйка, вечером он.

— А если он уедет?

— Свекровь себе детей возьмет.

Соня смотрит на Риту с изумлением.

— Что? — Рита не понимает.

— Скорее звони свекрови! Пусть заболеет срочно! Пусть что угодно делает, только пусть не берет детей к себе. Она ж не хочет, чтобы ее сын троих детей бросил? Нет? Или она тебя ненавидит вместе с детьми?

— Не-ет! — поднимает брови Рита. — Она против развода. У меня свекровь отличная. Точно! Как я не доперла! Спасибо, Соня. Ты мегамозг просто! Он останется, и она поедет одна! Чтоб она там и сдохла! Сучка драная!

Рита лихорадочно набирает номер. Длинные гудки.

— Не берет, — Рита огорчена.

— Ну, позже позвонишь, — деловито советует Соня. — СМС отправь. Пойдем на рынок сходим. Мороженого купим. Тут же есть рынок?

ГЛАВА 15

Джонни провожает Зайку

Вокзал в Севастополе радостный, когда приезжаешь, и грустный, когда уже надо уезжать. Особенно грустно, когда ты — женщина тридцати пяти лет, не очень выдающаяся, вполне-таки обычная, и тебе нужно уезжать обратно в серую скуку Москвы из сказочной истории про Принца. И провожает тебя твой Принц, и ты не можешь с ним остаться, потому что одна половина твоего мозга все понимает — нет никаких Принцев.

Любой Принц живет неделю или две, а потом превращается в Демона или Людоеда. Но вторая половина мозга все еще верит в Принца. Верит вопреки всему, потому что эта вера удерживает тебя в жизни. Потому что если не эта вера, то что? Что может быть наградой женщине тридцати пяти лет, матери двоих детей, жене сорокалетнего мужчины, работнице большой корпорации, где нет ни секунды на счастье? Что? Что может компенсировать ей всю эту бессмысленность?

Поэтому она верит до последнего в сказку о Принце, до последней секунды, до отправления поезда, до взлета самолета. И хороший Принц знает это. Он — независимо от будущего — подыграет ей. Будет честным Принцем до конца истории. Это не так трудно.

Джонни обнимает Зайку и вздыхает. У него лицо безутешного Пьеро.

— Ты обманывать меня. Играешь со мной! Сядешь в поезд и тут же забудешь меня, Зайчатинка. Моя сладкая Зайчишка-малышка.

Зайка капризно кривит губки.

— Глупости! Джонни! Как я могу тебя забыть? Ты — самое прекрасное, что у меня было!

— Было? — Джонни вздергивает брови. — Уже было. Так я и знал. Не успела уехать…

— Джонни! Не рви мне сердце! Ты же знаешь, я ничего не могу сделать! Я должна вернуться к мужу!

— Просто ты не любишь меня! — Джонни опять включает нытье.

— Джонни! Перестань же!

— Конечно. Я простой бедный парень с пляжа, а там — бизнесмен. Так всегда! Все решают деньги!

— Ой! Забыла. Это тебе. На память!

Она снимает с себя золотую цепочку и вешает на шею Джонни.

— Да-да. Золотом решила откупиться, — усмехается Джонни, хотя подарки — это одно из приятных правил всех этих историй. Впрочем, Джонни не дорожит их материальной стороной, раздаривая их последующим принцессам. Ему важен факт трофея. Только это волнует его. Поэтому ему нетрудно играть прощание.

— Дурак, — Зайка надувает пухлые алые губки. — Это просто на память. Я люблю тебя, Джонни!

Джонни больно сжимает руку Зайки. Зайка вскрикивает.

— Синяк же будет.

— Недолго. Как раз успеешь меня забыть. Чтобы знала, как разорвала мне сердце. Ты не любишь меня. Ты любишь своего мужа.

— Джонни! Прекрати! — Зайка тоже соблюдает правила игры. Эта игра еще долго будет согревать ее тусклую жизнь в Москве.

— Гражданочка! Пора в вагон! — торопит проводник.

Джонни легко прикасается к губам Зайки и резко отталкивает ее от себя. Вытирая слезы, она поднимается на ступеньки вагона, забирает у Джонни свою сумку, проводник опускает железную крышку над ступеньками, и поезд трогается.

Джонни машет и идет следом. Недолго.

Поезд начинает ускоряться, и Джонни, красиво пробежав несколько шагов, резко останавливается.

— Я люблю тебя, Джонни! — кричит Зайка, высунувшись в окно туалета.

Джонни опять машет, Зайка тает в своем, отдельном от него будущем. Лицо Джонни опять становится обычным лицом курортного бездельника, живущего от истории до истории. Джонни снимает цепочку, смотрит на нее, кладет в карман.

Бабка с сумками, остановившаяся рядом, качает головой.

— Ах ты зараза! Альфонс чертов!

— Дура ты, бабка, — спокойно отвечает Джонни. — Я делаю их счастливыми. Давай помогу, что ли?

— Да иди ты! — ругается бабка, но Джонни уже берет ее чемодан.

— Не ори. Идем. Не украду я твой чемодан.

Джонни направляется к лестнице перехода, бабка семенит рядом.

— Вот и пойми вас, — с досадою говорит она, довольная тем, что ей не надо нести чемодан самой.

Глава 16

Малышка

Вечер. Почти вечер. До темноты остался час, не больше. Джонни идет по камням вдоль берега. Волны заплескивают его ноги в резиновых сланцах. Следом ковыляет на шпильках Малышка. Она полненькая, и явно не рассчитывала на такую дорогу.

— Долго еще? — Малышка недовольна, капли пота блестят на ее лице.

— Нет. Минут пятнадцать. Устала я. Ну, прости.

— О, боже! Нельзя было поближе найти место? Я не дойду.

Джонни равнодушно идет дальше. Ему даже не приходит в голову протянуть Малышке руку, как-то поддержать ее. Он весь погружен в свои мысли.

Внезапно открывается красивый пейзаж, и Джонни останавливается.

— Все. Пришли!

— Как? Ты же сказал…

— Я пошутил. Будем здесь фотографироваться.

Джонни открывает рюкзак и достает фотоаппарат. Малышка открывает косметичку. Заметив, что Джонни прицеливается объективом, она отворачивается и машет рукой.

— Да подожди ты! Я ж на черта сейчас похожа!

Открыв пудреницу, Малышка начинает подводить губы.

— Сказал бы сразу, я бы не красилась, весь мейкап превратился в черт-те что.

— Да ладно. Нормально все. Все равно море смоет весь твой мейкап.

— Что? — Малышка пугается. — Даже и не думай!

Джонни ждет, когда она накрасится, и потом знаком показывает, что она должна пойти на камень, о который разбиваются волны. Малышка смотрит на Джонни неуверенно, но он знаком показывает ей, что все будет именно так и никак иначе.

— Как ты это делаешь? — удивляется она. — Кажется, я пойду и в ад, если ты скажешь.

— Это могло быть интересно, — усмехается Джонни.

Смирившись, Малышка снимает босоножки.

Глава 17

Рита. Томительное ожидание

Рита и Соня сидят в кафе и едят мороженое. Громко играет арабская музыка. Она витиевато кружится над пестрыми рядами. Осенний рынок не так оживлен, как летом, но все же бархатный сезон — это еще сезон, и местные стараются выжать из последних деньков последние заработки, чтобы потом проедать их всю зиму.

Это приятно — сидеть в кафе, поедая мороженое, смотреть, как мимо идут люди: мужчины, женщины, дети. Шум шагов сливается в однообразный ритм. Соня закрывает глаза, и ей начинает казаться, что мимо ползет огромная гусеница.

Рита в который раз набирает номер на телефоне и слушает длинные гудки. Она по-прежнему бледна, и руки подрагивают.

— Почему она не отвечает? Трубку не берет? А вдруг она реально заболела?

Соня спокойна, она видит в Рите свое прошлое, и ей смешно то, что казалось серьезным. И от этого грустно. Почему она сразу не поняла, что потом ей будет просто смешно?

— Может, в ванной, — высказывает Соня предположение. — Выйдет — ответит. Не нагоняй.

Рита ест мороженое, Соня ест мороженое. Мимо идут люди, бегут собаки. Идет нищенка с сумкой, роется в мусорке.

— Ненавижу Сисяру! Ненавижу! — Рита кипит, она должна что-то сделать, чтобы найти выход скопившейся энергии, но выхода нет. Все, что сейчас волнует ее, — это ее разгоняющийся «трамвай», но у нее нет над ним власти. Соня смотрит на муки Риты и думает, что отвлечь ее можно только чем-то более сильным, более страшным. И тут ей вспоминается маньяк. Маньяк — это не развод, не война, не болезнь. Это настоящий инфернальный ужас. Это не может уложиться в голове нормальной женщины.

Соня доедает мороженое и говорит:

— Не за что тебе ее ненавидеть, Рит. Кошка не хочет зла мышке. Она просто хочет есть. А я вот что подумала.

— Что?

— Вот смотри: люди. Идут все по своим делам. На работу, домой, на свидание. И среди этих людей идет маньяк. Например, вот этот продавец мороженого. Что он делает по ночам? Смотри, какие у него руки. Какие мерзкие пальцы. А что, если он этими пальцами берет скальпель или нож…

— Перестань, — теперь Рита между двух огней.

Развод — это то, что сейчас важнее всего, но маньяк страшнее даже этого. И воображение Риты зашкаливает от ужаса. Соня продолжает разговор, чтобы закрепить эффект.

— Кажется, что это где-то не здесь, — говорит она неторопливо. — Где-то в книгах, в кино из Голливуда. А они здесь. Среди нас. Любой может оказаться маньяком. И представь, пока не доказано, что человек маньяк, ты должна разговаривать с ним вежливо, здороваться с ним за руку! Вот что ужасно!

— Прекрати, Соня! — воображение заставляет Риту нервничать.

— А представь: ты выходишь замуж за приличного парня, он иногда ездит в командировки, привозит подарки, заботливый, нежный. А потом, когда у вас рождается первенец, ты узнаешь, что его отец — маньяк. Что он ездил в командировки на охоту. Приезжал в город, знакомился с девушкой, она приглашала его в гости, и он пил ее кровь и тихо уходил, пока все спали. А у тебя от него ребенок. Вот что ужасно. От этого ты уже никогда не отмоешься.

— Перестань! — Рита уже начинает злиться.

И Соня отпускает тему.

— Забей. Я же пошутила. Просто хотела тебя как-то отвлечь. У тебя все не так плохо, как ты думаешь.

К ним подходит нищенка и протягивает руку. Рита смотрит на нее и качает головой.

— Точно. Бывает и хуже. Идем?

— Идем.

Они встают, и Соня, достав купюру, подходит к нищенке, отдает ей деньги и торопится уйти, чтобы слова благодарности не успели догнать ее и не успели вцепиться в мозг стаей пираний.

— Да у нее матрас, — усмехается Рита, — наверно, деньгами набит. Знаю я этих нищенок.

— Я это не для нее сделала. Для себя. Мне так спокойнее.

Они бродят по рынку, разглядывая овощи, фрукты и прикидывая, что лучше купить. Виноград, дыни, арбузы, яблоки. А вокруг огромное бледное небо. И голова немного кружится, когда смотришь в него. Серебристая точка самолета чертит на голубом белую черту, и кажется, что Земля может покачнутся, и тогда все люди посыплются в небо. Не взлетят, а понесутся в вечном падении в глухую воронку одной из черных дыр. Здесь, на юге, понимаешь, что все московские башни нужны только для того, чтобы обмануть себя иллюзией прочности.

ГЛАВА 18

Медуза

— Руки! Руки раскинь! — кричит Джонни.

Малышка слушает его, раскидывает руки, выпрямляется, и волна окатывает ее с ног до головы белым облаком пены, и Джонни, сделав последний снимок, машет рукой. Малышку тут же сбивает с ног. Она выбирается из воды злая, как сто чертей. Она чуть не плачет от досады. Но Джонни не обращает на это внимания.

Он машет рукой и кричит:

— Давай! Все. Хватит! Иди на берег!

Малышка ползет по камням, стараясь не упасть, хотя ей уже ничего не страшно.

— Я вся вымокла! — подойдя к Джонни, Малышка в ужасе осматривает себя.

Джонни молчит. На его губах насмешка. Малышка размахивается, чтобы ударить Джонни, но он отступает, и Малышка падает лицом в медузу, выброшенную на берег еще днем. Она начинает плакать. Всхлипывая, она умывается соленой водой. Теперь у нее один выход: отмыть все до конца.

— Джонни! Ты — редкая сволочь! Зачем я связалась с тобой?

— Ладно, перестань, — небрежно бросает Джонни. — Иди-ка ты лучше посмотри, насколько прекрасна.

Он открывает руки, принимая Малышку в объятия. Она начинает дрожать. Не то от близости Джонни, не то от прохлады: вечереет, и в мокром не так уж и жарко.

Джонни показывает Малышке фотки, обняв ее, обездвижив, погрузив в себя. Она беспомощна в плену его объятий, но не замечает этого. Дисплей становится той блесной, которая затаскивает Малышку в ловушку.

Она прекрасна на фотографиях. Она даже не знала, что может быть такой впечатляюще прекрасной. Джонни умеет это. А к тому же его голос… Голос Джонни так удивительно сладок, так вкрадчив.

— У тебя такие красивые глаза и губы, когда я смотрю на них, что мне хочется впиться в них, словно в мякоть запретного плода, и пить медовый нектар. Когда я думаю об этом, я начинаю сходить с ума!

Малышка пытается сопротивляться. Она не дура, она же все понимает, но ведь и осы знают, что в банке варенье, и все равно тонут в нем. Передозировка малиновым вареньем.

— Боже, Джонни. Кто научил тебя говорить такие слова? — шепчет Малышка, пытаясь сохранить самообладание, но в этот момент на дисплее возникает фото, на котором она в облаке пены. Брызги кажутся огромными крыльями, и полноватое тело Малышки, и ее лицо, полное драматизма, выглядят потрясающе.

Малышка млеет, тает, словно шоколадка, словно медуза, выброшенная на берег.

— Ты. Ты научила меня этим словам, — Джонни шепчет ей на ухо. — Твои губы, твои волосы, плечи, нежные руки. Твоя прекрасная душа. Ты прекрасна.

Это последняя фотография, Джонни размыкает руки, и Малышка чувствует себя брошенной на ветру. Ей становится грустно.

— Джонни, почему я верю тебе? Ведь я же знаю, что ты врешь. Джонни, как узнать, врешь ты или нет? Ангел ты или Дьявол?

— Можно я отвечу тебе стихами? — улыбается Джонни и начинает читать.

Ложной улицы во сне ли

Мнимый вижу я разрез,

Иль волхвует на панели

Ангел, явленный с небес?

Сон? Не сон? Не труден выбор;

Глянув сверху наугад,

Я обман вскрываю, ибо

Ангел должен быть горбат.

Такова, по крайней мере,

Тень его на фоне двери.[1]

Это убивает Малышку наповал. Это заставляет ее вспомнить юность, университет и однокурсника, которого потом пришлось бросить из чисто материальных соображений.

— Это твои стихи? — Малышка заворожено смотрит, как море выбрасывает на берег огрызок медузы.

— Нет. Это Жан Кокто. Мой самый любимый поэт.

Малышка смотрит на голубой студень и думает, что она временами не лучше. Но ее тело уже приняло решение за нее.

— Знаешь, мне все равно, ангел ты или демон! В моей жизни лучше этой лжи ничего не было. Обманывай, обманывай меня, Джонни. Обмани меня по полной.

— Ты хорошо подумала?

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Точно уверена?

— Да. Да, Джонни. Пусть это будет недолго, но пусть это будет. По крайней мере, моя жизнь пройдет не зря.

Малышка, мокрая, с осевшей прической, опять исполнена воодушевления.

— Я хочу снять тебя обнаженной. Ты согласна?

— Обнаженной? Меня? — шепчет она растерянно. — Ты хочешь посмеяться?

— Я покажу тебе, как ты красива. Так ты согласна?

— Ну… да, — она не может сказать нет. Это выше ее сил.

— Моя сладкая, — Джонни опять обнимает Малышку, и окситоциновая волна, и тепло тела Джонни становятся ей наградой за согласие.

В кармане у Джонни совсем некстати раздается звонок мобилы, и он разжимает объятия, чтобы вытащить ее из кармана. Малышка смотрит на Джонни тревожно. Он смотрит на дисплей и нажимает отбой. На его лице мука. Малышка исполняется сочувствием.

— Что случилось, Джонни? — и ей уже не жаль мятой прически, не жаль вымокшей себя. Ей уже жаль Джонни, она снова готова лезть хоть к черту в пасть.

— Моя больная жена. Я должен ее везти в больницу! Она парализована уже несколько лет. Я не могу ее бросить из жалости. Это мой долг! Она наложит на себя руки, если я ее брошу!

На лице Малышки растерянность сменяется сопереживанием. Она прижимает Джонни к своей пышной груди и гладит его по голове.

В кармане Джонни опять звонит мобила.

— Бедный, маленький Джонни. Как помочь тебе?

— Я должен идти. Просто отпусти меня. Не рви мне сердце.

На лице Малышки мука.

— Конечно, Джонни, о чем речь, — Малышка разводит руками.

Джонни закидывает рюкзак за спину и уходит прочь быстрыми шагами. Малышка не успевает за ним. Через какое-то время она останавливается.

— Джонни!

Он оборачивается.

— Что? Что случилось?

— Я не могу так быстро! Иди! Иди один!

— А ты? — Джонни тревожно смотрит на Малышку.

— Все нормально, Джонни! Встретимся завтра в гостинице! Иди!

Джонни еще пару секунд изображает огорчение и припускает почти бегом.

ГЛАВА 19

Джонни и Котенок

Джонни вбегает в фотостудию растрепанный, суетливый. Девушка-администратор улыбается Джонни.

— Привет, Джонни!

— Привет, Настена. Моя уже здесь? — Джонни целует ее в щеку и пытается привести себя в порядок перед зеркалом. Но волосы не слушаются его, они всклокочены и ложатся кое-как. Настена подходит к Джонни и сама расчесывает его своей расческой.

— Да. В гримерке. Красотка. Прямо королевишна.

Глаза Насти и не скрывают, что Джонни ей нравится, но она знает, что от него надо держаться подальше. Он пытается ухватить Настену за ягодицу, но получает по руке и молча убирает руку.

Дверь открывается, выходит Котенок. Она нервно раздувает ноздри.

— А ничего, что я уже полчаса здесь? — она играет возмущение.

— Ну, прости. Прости меня, — Джонни подходит к ней и скользит рукой по ее спине. — Ты все равно еще не готова.

— Но я хочу, чтобы ты посмотрел, какой мейкап мне лучше сделать!

Котенок запускает руку под футболку Джонни и безжалостно впивается ногтями в его спину. Джонни издает сладострастный стон. Котенок кидает недокуренную сигарету в пепельницу и проходит в туалет.

Настена со злостью тушит бычок, дымящийся у нее под носом. Она бросает яростный взгляд на Джонни, и он внезапно спрашивает:

— А ты смогла бы порвать ей платье?

— Я бы даже рожу ей могла расцарапать, — усмехается Настена.

— За что ты ее так?

— Ненавижу баб, которые не тушат бычки в пепельнице. Типа я должна ходить за ней и тушить ее гребаные бычки.

Настя берет пепельницу и выносит в мусорницу.

Джонни провожает Настю взглядом.

— В этом мы с тобой близки.

Джонни проходит в гримерку и, помахав стилистке, садится в кресло. Стилистка шмыгает носом.

— Привет. Что случилось? — спрашивает ее Джонни.

— Я ее второй раз крашу. Эта сука размазала тушь и наорала на меня матом.

— Я отомщу за тебя, — обещает Джонни. — Только не уходи сразу. Обещаю прекрасное шоу.

— Ой, Джонни, ничего, переживу. Лишь бы заплатила.

Котенок входит, бодро виляя бедрами. В свои тридцать семь она еще очень хороша. Она садится в кресло и откровенно любуется собой в зеркале. Стилистка заканчивает превращать Котенка в пантеру. В женщину-катастрофу, в женщину-судьбу с хлыстиком в руке.

Котенок смотрит на себя, потом на отражение Джонни и зовет его жестом к себе.

— Иди посмотри! Нормально?

— Супер! Ты неотразима, — Джонни наклоняется и жарко шепчет Котенку в ухо.

— Почему опоздал?

— Прости, провожал двоюродную сестру на поезд! Сердишься?

— Так бы и отшлепала!

— Плеткой? — подогревает ее Джонни.

— Плеткой!

Котенок гадко улыбается и опять лезет Джонни под футболку.

— О! — восклицает Джонни в ответ, хотя ему больно. Он знает этих девушек с гадкими улыбками — они ждут в ответ восхищения. Они ищут в окружающих восхищения, только восхищение делает их существующими. И Джонни может дать его им. Что он возьмет за это? Он уже знает, как страшна будет его цена.

— Какие планы на вечер? — капризничает Котенок.

— Пока у меня только один план — ты! — выдыхает Джонни голосом тигра Шерхана.

Коготки впиваются еще глубже.

— О! Это сведет меня с ума! — говорит Джонни, высвобождаясь. — Жду тебя в студии.

Он уходит за дверь, и его лицо совершенно меняется. Почти скука. Хотя и не без агрессии. В глазах веселый огонек.

Вспыхивают софиты и съемочный зал освещается ровным белым светом. Котенок начитает принимать волнующие позы. Играет музыка. Джонни снимает. Женщина то пантера, то загадочный цветок, то ведьма. Она неплохая актриса, и Джонни интересно снимать. Но это не все, она приготовила для Джонни больше. Без объявления войны она начинает снимать платье, под которым у нее ничего нет.

— О! — подбадривает ее Джонни, продолжая делать снимки.

Котенок швыряет платье в Джонни и остается голой. Ее тело сверкает в огне софитов, словно белое пламя. Это пламя зажигает в глазах Джонни ответный огонь.

— Секунду! — он выбегает из студии.

— Куда ты? — Пламя сникает.

Котенок ходит по пустой студии и ждет. Она голая, ей холодно и скучно, она закутывается в плед и, не выдержав, приоткрывает дверь и выглядывает. Сначала она видит скучное лицо стилистки, сидящей на диване, а затем отражающуюся в зеркале парочку. Джонни и Настену. Рука Джонни, жилистая рука Джонни осторожно движется по ягодицам Настены. Она и он стоят, сплетенные в пылком объятии.

Котенок хватает попавшуюся под руку вазу и кидает ее, Джонни отступает и ваза разбивается о стену рядом с головой Насти. Настя звереет. Осколки попадают в стилистку, и она от себя добавляет немного страсти, швырнув в Котенка диванную подушку.

Начинается потасовка. Джонни хватает фотоаппарат и начинает снимать.

Финал сцены: Настена и Котенок изнеможденно замирают на полу в студии, и Джонни снимает последний кадр.

— По-моему, вышло отлично! — говорит Джонни ровным голосом.

— Ну ты и ублюдок! — выдыхает Котенок.

— Да. Я — ублюдок! — Джонни становится на колени около Котенка и нависает над ней.

Стилистка хлопает в ладоши.

— Было неплохо! Увидимся! — с этими словами она уходит.

Настя поднимается и, поправив платье, упирает руки в бока.

— А теперь, вашу мать, мы все втроем начнем делать уборку. Так что, Джонни, если у тебя и были планы на вечер, то они прямо сейчас изменились.

Джонни делает вид, что не ожидал этого.

ГЛАВА 20

Тупая банальность

Вечер. Темнота. В такт небесным огням мерцают огни земные. Шелестит листва. Далеко гремит дискотека. Редкие взбрехивания собак. С дороги доносится бибиканье машины. В соседнем доме тихо играет музыка. Телевизор включен, но работает молча. Мерный стук вилок о тарелки.

Рита тупит над пустой тарелкой. Наталья правит ей мозг:

— Она не думала о разводе! О разводе всегда надо думать! Мужик как дождь — сегодня есть, завтра нет! На себя надо надеяться!

А вот тут возмущается Игорян:

— Я бы попросил! У меня вот жена бросила детей. Двоих сыновей. Оба со мной.

Соня удивленно восклицает:

— Охренеть! Правда, Игорян? Да это в Книгу Гиннеса надо. А как так? У нас детей-то с матерью оставляют обычно.

Вообще-то Соня по первому впечатлению не так чтобы в восторге от Игоряна. Улыбка у него слишком уж елейная, но сообщение о том, что он отец-одиночка, сразу поднимает его статус.

— Алкоголизм — страшная штука, — вздыхает Игорян. — Даже судьи не сомневались.

— Я вот родила одну и вырастила, — занудным голосом сообщает Наталья. — Только на себя рассчитывала всегда. А мой обормот всю жизнь пробухал. Слава богу, сдох два года назад.

Слово «сдох» травмирует слух Сони. Она морщится.

— Доброты вам не занимать.

Все осуждающе смотрят на Наталью, но ее это не пугает.

— Нет у меня к нему никакой доброты — это верно. Двадцать лет школы и муж алкаш — и от доброты ничего не остается.

Внезапно Рита встает из-за стола.

— Извините, я пойду. Приятного аппетита.

Все провожают ее взглядами.

— Рит, ты куда? — окликает ее Игорян и поворачивается к Соне. — Что с ней?

— Не знаю. Пойду посмотрю.

Соня допивает одним глотком остатки чая и уходит следом за Ритой.

Остановившись возле комнаты Риты, Соня прислушивается и осторожно стучит. Из-за дверей раздается гнусавое:

— Кто там?

— Это я, Соня.

— Заходи.

Соня заходит в комнату и видит Риту лежащей на кровати лицом в подушку. Рита плачет. Соня садится рядом. Она вспоминает себя, и ей опять скучно. И она даже не знает, что скучнее — вот так рыдать или быть вот такой деревянной, как сейчас она сама. Жизнь — это чувства. Может быть, то, что было, было лучшим? Соня гладит Риту по спине и чувствует сострадание к этому хрупкому телу. Соня думает о скелете, на который натянуты мышцы, внутри которого скрыты внутренние органы, мозг, пища, съеденная накануне. Соня понимает, что так думать нельзя, но она ничего не может с собой поделать. Она так думает. И пытается понять, как физиология превращается в драму или трагедию. И почему нам так жаль друг друга, и почему мы придаем этому значение? Рита скулит и всхлипывает. И повторяет одно и то же слово:

— Ну почему? Почему?

И Соня говорит ей:

— Знаешь, что самое гадкое? Вот ты жрешь таблетки, Напиваешься, режешь вены, бросаешься под трамвай. И ради чего? Если бы это еще было хотя бы злодейством, но нет. Это тупо. И даже реплики повторяются, будто всем раздали одну и ту же пьесу. Почему мы не смеемся? Почему мы плачем? Какой смысл?

Рита садится и пытается остановить слезы.

— Да я понимаю все. Ты права! Но меня разрывает. Мой мозг рвется на части. Почему? Почему? Мне нужно это чертово объяснение — почему. Я не могу жить, пока я не понимаю — почему! Мы же были, мы были счастливы!

— Просто счастье кончилось. Вы израсходовали его, и он пошел искать его в другом месте. Знаешь, тебе надо просто стать счастливой, и у тебя все будет прекрасно. Может быть, даже Антон твой вернется. Увидит счастье и вернется. Несчастные никому не нужны.

Рита громко сморкается и с надеждой смотрит на Соню.

— Как? Как мне стать счастливой?

Соня некоторое время раздумывает, потом решается:

— Есть одно средство. У тебя есть ручка и блокнот?

— Есть.

— Давай, неси, — Соня ложится на кровать и смотрит в потолок. На потолке написаны все истины, если кто-то все еще не знает этого.

ГЛАВА 21

Икар

Соня спит. И ей снится сон. Сон снится ей сразу в виде японского аниме. Икар и Дедал стоят на скале. У Икара лицо Сони. Жара, пот течет по лицу, соль на губах. Огромная тень падает на почти готовое крыло. Икар поднимает голову и видит Дедала.

— Человек не птица, брось эту затею, — говорит Дедал.

Икар не согласен.

— Человек умнее птиц, мы из нее суп делаем. И уступим им право смотреть на нас сверху?

— Уйми гордыню! Птицы летают, потому что просты и бесхитростны. За это бог наградил их крыльями.

— Нет. Я не смирюсь! Отойди!

Икар берет крылья и направляется к краю скалы. В небе парит альбатрос. Икар прицепляет крылья, затягивает ремни, разбегается, прыгает. Он летит! Все выше и выше! Он парит над сверкающим морем почти наравне с альбатросом. Взмах-взмах! Еще выше! Еще! И вот уже лучи солнца обжигают его лицо. Внезапно крылья вспыхивают, словно бумага над пламенем газовой конфорки. Икар кричит и летит вниз пылающим мотыльком, на камни. Удар!

Соня резко открывает глаза и вскакивает. Ветер распахнул окно и теперь стучит рамой о стену. Шелест листвы. Соня поднимается с постели, подходит к окну и закрывает его. Но ей не спится. Она одевается и выходит из комнаты.

Чайник закипает быстро, и шум его кипения такой дружеский. Да, именно дружеский. Чайник — самый надежный друг человека ночью. Сначала он сердится, что его потревожили, а потом затихает умиротворенно. И чай, это волшебное растение, дарит кипятку свой аромат и вкус.

Соня смотрит, как оседают чаинки на дно стакана и ждет, когда чай остынет. В свете желтой лампы растение с огромными листьями, похожими на лапы лешего, танцует на еле заметном ветерке.

Появляется Одиночество. Сонин близнец цвета электричества тихо сидит напротив нее и улыбается.

— Как думаешь, Рита вернет его? — спрашивает Соня.

— А тебе-то что?

— Ну, если она сможет, значит, и я могла, — задумывается Соня.

Одиночество усмехается.

— Все еще жалеешь?

Соня качает головой.

— Нет. Но… Есть какая-то незаконченность. Я ведь тоже не ангел. Была и моя вина в чем-то.

— Не надоело? Целый год по кругу. Одно и то же. Рите-то все говоришь, как умная. Скажи лучше, что ты решила?

— О чем ты? — Соня насторожено смотрит Одиночеству в глаза.

— Ну-ну. Типа не понимает она. Я про Джонни. Пойдешь завтра?

— Пойду, — подумав, отвечает Соня.

— Серф? Или серф с Джонни? — в глазах Одиночества насмешка.

— Серф. Мне это надо. Ветер, вода. Свобода. Это танго с ветром. А Джонни — он странный. Но я ничего не хочу. Он пугает меня, мне кажется, он придурок.

— Ты вроде оправдываешься? — Одиночество царапает Соню взглядом.

— Я? Оправдываюсь? — Соня возмущается, и Одиночество идет на попятный.

— Нет? Ну, смотри. Чтобы беды не вышло.

— Отвали! Не опускай мне самооценку.

Соня начинает пить остывший чай.

— Скажи, — просит ее электрический подросток, — какой у него вкус?

— Ну, как запах растений, только жидкий.

— Круто. Ради этого я бы мог стать человеком.

— А больше ни ради чего?

— Не знаю. Я просто подумал, когда смотрел, как вы тут рыдаете все по очереди, что у жизни должен быть вкус, что в этом ее смысл. Просто вы всегда ждете, что у жизни будет вкус клубничного варенья, а у нее иногда вкус оливок. Просто вы этого не поняли сразу.

— Иногда у нее вкус говна, Оди, — говорит Соня. — Ладно. Не будем об этом.

Соня замолкает и фокусирует взглядом в стекле стакана. Ей нравится смотреть, как свет преломляется в гранях, в ее голове в этот момент роятся не мысли, а рифмы. Да. Именно рифмы. Ветер рифмуется с дыханием, качание растений с шагами танго в памяти Сони, созвездия в черном небе и россыпь огоньков внизу поселка. Мир — это бесконечный коридор рифм. Любое событие в мире обязательно имеет форму — вот что внезапно понимает Соня. И в этом смысл. Она вопросительно смотрит на Оди.

— Ты хочешь узнать, прочитал ли я твои мысли? Прочитал. Ты права насчет рифм. Мир написан стихами. Поэтому нет смысла делать плохие поступки. Они вернутся к тебе рифмой. Творец мира — величайший из поэтов и гениальнейший из музыкантов.

ГЛАВА 22

Утро Джонни. Побег

Утро находит Джонни раскинувшимся в кровати Котенка. Джонни просыпается и, глянув на мобильник, осторожно поворачивает голову. Котенок посапывает рядом. Аккуратно откинув одеяло, Джонни сползает на пол и начинает собирать одежду.

Потом он идет в душевую, достает из рюкзака станок, гель и начинает бриться. Спину щиплет, и Джонни поворачивается к зеркалу, чтобы рассмотреть, насколько Котенок была с ним жестока. Она ни в чем себе не отказывала. Джонни не в восторге от этого.

— Вот сучка, — говорит Джонни и обещает: — Ладно, зачтем в общий баланс.

Он надевает футболку, смотрит на свои руки и видит волдыри. Волдыри. Довольно крупные водянистые волдыри на багровой коже.

— Соня же заметит их? — говорит Джонни сам себе. — Заметит. Пожалеет. Жалость! Жалость и восхищение. Восхищение. Восхищения и так хватает. Я же учитель. А это будет жалость. И Сонина башенка даст первую трещинку. Мало времени. Надо применять интенсивные методы. А если не пожалеет? Ну вот и узнаем все про нее.

Джонни выходит из душевой. Котенок все еще спит. Взяв рюкзак, Джонни направляется к дверям.

После ночи воздух еще свеж. Звуки кристально чисты. И запахи цветов смешиваются с запахами булочек. Этого никогда не оценить жителю прибрежного города, для него это само собой разумеющееся и потому незаметное. Это для приехавших из городов-работяг, из городов-заводов такое утро — чудо, поэтому они и идут по бульвару ошалевшие, с блаженными лицами, словно каждый вдох — какое-то невероятное счастье. А впрочем, почему как? Так и есть. Каждый вдох здесь — невероятное счастье, которое стоит для приехавших изрядных денег, а местным дано даром по праву рождения. Для местных счастье — приезжие. Деньги. Они привозят деньги, а остальное тут есть и так. И совершенно бесплатно. Джонни идет по бульвару мимо лотков с сувенирами, среди редкого потока приезжих — они сразу видны по блаженным улыбкам и сияющим глазам — и разглядывает лотки с сувенирами.

На лотках в основном раковины. Раковины, поделки из них и пейзажи с видом на море. Люди любят море. Они тоскуют по нему долгой длинной зимой. Они счастливые, у них есть смысл жизни: заработать денег и приехать на море. И они хотят увезти кусок счастья с собой, на север. Поэтому они покупают экзоскелеты моллюсков, и моллюски расплачиваются за это своей жизнью.

Когда-то в детстве Джонни было очень жаль и медуз, и моллюсков, он даже ходил собирать их и бросать обратно в море, но потом постепенно привык к тому, что смерть — неизбежное свойство жизни. Мало того, смерть — часть жизни. Есть бытие и небытие, смерть — часть бытия. Это понимание пришло к Джонни в возрасте двенадцати лет, когда жизнь вынудила его самостоятельно совершить первое убийство. До этого он ел мясо спокойно и не задумывался о том, что это кусок чужого тела, потому что оно было упаковано в полиэтилен и очищено от греха магазином.

Но однажды его взяли с собой в деревню родители школьного друга, и там он понял, что значит смерть на самом деле. А на самом деле она значила то, что кролики, с которыми Джонни и другие дети играли на лужайке, на следующий день были принесены в жертву людям. В жратву людям. В еду людям. И все ели рагу из кроликов, хотя накануне все весело смеялись и чесали их за ушами. И Джонни понял, что все в мире — еда. Жить — значит есть других. Джонни думал об этом всю ночь, у него даже поднялась температура.

Джонни не стал вегетарианцем. Поразмыслив, он понял, что жертва ничем не лучше охотника, что они составляют одно целое. И, чтобы не рваться между жалостью и необходимостью жить, Джонни дал торжественную клятву смерти любить и уважать ее, хотя каждое последующее убийство отзывалось в нем болью, глубокой болью собственного тела. Это была его плата. Он даже понял, почему хищники живут недолго. Чужая плоть мстительна. Поедая ее, хищник поедает вместе с мясом страх жертвы, ее разочарование и отчаяние. И потом это отчаяние разъедает хищника изнутри. Это понимание сделало взгляд Джонни печальным, а привычки безжалостными. Он нашел честность в том, чтобы стать хищником.

Но эта честность лишила Джонни способности быть счастливым. Он понимал, что в этом мире виновны все, а какое счастье может испытывать виновный? Только радость победы. Победы. И Джонни начал коллекционировать победы. Он начал ходить на охоту, но его охота была особой.

Джонни останавливается около лотка с раковинами и думает о том, что Соне, как и всякой девушке, понравится подарок. Приняв подарок, Соня откроет ворота в крепость. И тут дело не в споре, спор — это только повод расправится с Соней. Доказать ей, что нет никаких чувств. Есть охота. Охота и смерть.

— Восхищение, жалость у меня уже есть, — размышляет Джонни вслух. — Теперь нужна только общая тайна. И… Она должна простить меня. Да.

Джонни выбирает раковину и показывает ее продавцу.

— Сколько эта?

— Тридцать гривен.

— А эта? — Джонни продолжает перебирать шипастые раковины, привезенные в Крым с Красного моря.

— Двадцать пять.

— А эта?

— Сорок.

Джонни минуту думает и объявляет решение:

— Давай за тридцать.

Рассчитавшись, Джонни стремительно направляется к пристани, чтобы поехать на серф-станцию.

ГЛАВА 23

Война продолжается

Море тихое, волны еле плещут. Редко бывает такое. Бледно-голубая вода отражает бледно-голубое небо. Муха подходит к воде и, остановившись рядом с Джонни, который прикручивает парус к доске, спрашивает:

— Ну что? Как успехи?

— Нормально все, — говорит Джонни и бросает взгляд на Соню, которая приближается со стороны тропинки. Сегодня она в шортах и в лайкре, но с неизменным голубым шарфиком.

— Сучка. Сегодня тебе песец.

— Да ладно? — ухмыляется Муха.

— Сегодня. И не иначе, — озорно добавляет Джонни и выпрямляется.

— Ну, давай, — Муха, резко всплеснув водой, ныряет.

Соня подходит к Джонни.

— Привет.

Соня щурится — за спиной Джонни яркое солнце.

— Привет. Как настроение?

— Нормально, — Соня снимает шарфик и, сунув его в сумку, кидает ее на песок. Она первая входит в воду и оборачивается.

— Госпожа хочет, чтобы я доставил ее серф на место сам? — ни тени насмешки, само смирение.

Первой реакцией Сони было смущение, но оно быстро проходит.

— Нет, не хочет. Просто не знала. Прости.

Соня возвращается, они вместе стаскивают серф в воду и вместе толкают на глубину. Джонни близко, она видит, как перекатываются жилы под кожей на его руках. Это могло бы свести с ума. Могло бы. У Джонни красивые руки. Он замечает ее взгляд.

— Как прошла ночь? — Джонни прячет взгляд за очками, но его голос Соня чувствует кожей спины. От этого голоса по телу бегут мурашки. И ей хочется прекратить это, потому что вместо мыслей о серфе в голове начинают крутиться мысли о Джонни, но она не хочет о нем думать. Нет. Не хочет. Начнешь думать — он поселится в голове и начнет плести там свою паутину.

— Какое тебе дело до моей ночи? — резко спрашивает Соня.

— Это была простая вежливость.

— Вежливость — это не совать нос не в свои дела. Прости.

Джонни переходит в атаку.

— Нахамить и просить прощения — это твой стиль?

Соня парирует:

— Постараюсь исправиться.

— Ничего. Я ведь просто парень с пляжа. Госпожа может называть меня как угодно. Джонни потерпит.

— Джонни иногда утомляет своим пляжным юмором. Не надо меня звать Госпожой. Меня зовут Соня.

— Ладно. Уже заткнулся.

Дальше они идут молча, толкая доску.

Теплая вода моря непрестанно покачивает их в одном ритме, море делает их одним целым. Одно солнце светит им, один ветер овевает их тела. И неизвестно еще, что опаснее — игривая перепалка или молчание, наполненное южной негой.

Джонни останавливается первым.

Потом Соня.

— Сегодня мы изучим второй поворот. Он более сложный.

— Надеюсь, я освою его так же легко, — Соня пытается угадать, какое выражение глаз Джонни там, за очками. За черной броней очков. А вдруг там маленькие перепуганные глазки? Было бы смешно.

— У тебя красивые губы, — подает Джонни следующую реплику.

— Это и был второй поворот?

— Нет. Это я сказал просто так. Еще вчера хотел сказать, — голос Джонни становится спокойным. — План такой. Сейчас я покажу тебе поворот. Потом ты позанимаешься, потом пойдем в открытое море. Хочешь?

Соня в шоке.

— Уже? Я же ничего не умею. Я боюсь.

— Пойдем на одной доске. Будешь пассажиркой. Сегодня посмотришь на большую воду, а завтра пойдем на двух досках.

Соня смотрит на круглящийся горизонт моря. В голове мелькает какой-то поток прогнозов, воспоминаний, обрывочных сведений из книжек и интернета, но всего слишком много. Нет возможности так быстро обдумать это все, приходится принимать решение наугад. И Соня соглашается.

— Ладно. Пойдем. Это же бесплатно?

Джонни кивает.

— Да. Это мой подарок.

Джонни забирается на доску и начинает поднимать парус.

И Соня совершенно некстати вспоминает, как они стояли с Вадиком на сцене.

Зал рукоплескал, несколько возбужденных поклонниц с цветами выбежали на сцену, тогда она не понимала, почему они все так бросались на Вадика. Она просто смотрела на лица, горящие безумным огнем, смотрела и пыталась понять, чего еще они хотят от Вадика. Ведь он уже отдал им все, что мог, в танце.

Она стояла и думала: а она сама? Не похожа ли она на такую же сумасшедшую? Ведь Вадик-то далеко не подарок. Да, он танцует лучше Николая, с ним намного проще продвигаться. С Николаем она никогда не попала бы на этот конкурс, но в остальном Вадик ну полный придурок.

Поклонницы прыгали вокруг Владика, визжали, Вадик смеялся им в ответ и целовался с ними. Фотографировался. Казалось, что они хотят его съесть. Видение было очень ярким. На пол упало несколько красных лепестков, но Соне отчетливо показалось, что это кровь.

Заскучав, Соня пошла в гримерку.

Вадик догнал ее около самой двери и первыми его словами были слова:

— Как они меня задрали. Ненавижу баб.

Соня посмотрела на Вадика с удивлением, и Вадик спохватился:

— Всех, кроме тебя. Представляешь, одна идиотка предложила мне пойти с ней в ресторан сегодня. За ее счет.

— Переспать, что ли, хочет? — хмыкнула Соня.

— Да нет. Просто поговорить. Она из Праги. У нее своя школа танцев. Хочет пригласить нас…

— Нас? — Соня расхохоталась. — Тебя! Ну что ж, не могу запретить.

Тогда Соня еще была уверена, что после всех усилий, вложенных ею в Вадика, он обречен быть с ней. Она тогда не понимала: люди не ценят чужие усилия, ценят только свои. Вот если бы Вадик затратил на нее усилия, тогда… Впрочем, это нереальный вариант. Из области фантастики.

Соня усмехается. Как давно это все было. И кажется, что не с ней. С кем-то другим. Но еще раз в эту воду? Ни за что. Лучше ни в какую воду, чем в такую. Соня сидит и думает о том, что второй Хиросимы ей не пережить, а потому лучше замуроваться в крепости навечно. Но как узнать, как узнать тот момент, когда иностранец, миновавший таможню, из обычного купца превращается в диверсанта. Какие маркеры для этого есть? Слова? Улыбки? Жесты? И когда наступает тот необратимый момент, когда город не спасти?

Вода бежит за доской. Под водой медленно движется дно. На дне мелькают камешки, раковины, рыбки. Соня поднимает голову и смотрит на удаляющийся берег.

В воде светится голова Оди. Он машет рукой Соне.

— Подожду здесь. Надеюсь, ты все понимаешь? Во всем отдаешь себе отчет?

Соня кивает в ответ:

— Да-а! Я все понимаю. Я все понимаю, Оди! Приключение на двоих располагает к откровенности. Да. Я все понимаю. Еще есть вопросы?

— Нет. Вопросов больше нет! — Оди медленно отворачивается и распластывается на воде.

Вокруг тишина, только легкие всплески. Огромная масса воды под серфом кажется чем-то цельным, живым. Ее неторопливое медленное волнение похоже на дыхание. До берега уже далеко. Большие волны медленно переваливаются, покачивая доску.

Джонни опускает парус и садится. Он молчит. И Соня молчит. Соня любит молчать. Она любит притаиться в молчании, как в засаде, и наблюдать за миром. Слышать его движения, ощущать их телом.

Между Соней и Джонни мачта паруса. Словно граница. Таможня, пограничники. У каждого человека тоже есть эти вещи, не только у государства. И войска есть, и разведка, и авиация.

Некоторое время они молча дрейфуют. Может быть, Джонни ждет, что Соня заговорит первой, тогда ему проще будет начать атаку, но Соня молчит.

Не дождавшись вопроса, Джонни спрашивает сам:

— Я немного устал. Ты не против, если я отдохну?

— Зачем ты спрашиваешь? — Соня смотрит на Джонни, но он не отвечает.

Соня разглядывает его. Теперь Джонни смотрится совсем иначе. Там, на берегу, можно было в любой момент встать и уйти, и эта независимость защищала Соню. Но здесь они вдвоем. Между бездной неба и бездной воды. Два перышка, несомые течением. И мачта паруса — единственная преграда. Если бы Джонни захотел сделать Соне что-то плохое, то здесь у нее не было бы шансов. В принципе, даже и закон здесь не защита. Джонни мог бы всегда сказать, что они поссорились, и она отправилась к берегу вплавь, но не рассчитала силы. Глупо думать об этом. Конечно, Джонни не собирается делать с ней ничего плохого. Он же не дебил. Он просто инструктор по серфу. Симпатичный парень.

Но теперь ей придется разговаривать с ним. Отмолчаться не выйдет. Иначе зачем было соглашаться?

Волны медленно подталкивают серф к берегу. Соня смотрит на свои ноги, погруженные в воду. Ноги бледно-зеленые, хотя она успела немного загореть. Джонни молчит, но Соня чувствует, что он ждет ее реплики. Они ведь не ссорились, неловко будет не перекинуться хотя бы парой слов.

И Соня говорит первой:

— Похоже, будто мы потерпели крушение и остались вдвоем в открытом море. Без доски страшновато было бы. Далеко. Как они в шторм спасались? Жуть!

— А ты хотела бы на необитаемый остров? — Джонни поворачивается к ней и, сняв очки, вешает их на ворот футболки. Теперь Соня видит его лицо. Оно не выглядит откровенным. Мысли и желания Джонни не отражаются на его лице.

— Не думаю! Скучно, — отвечает Соня.

— А вдвоем с кем-то, кого ты любишь, ты хотела бы на остров?

— Нет, — подумав, отвечает Соня. — Я уже была вдвоем на острове, и это закончилось трамваем. Большим железным трамваем с большой буквы «Т».

— У каждого, наверное, бывает свой трамвай по жизни.

— Неужели?

— Думаю, да. Есть слепое пятно в сознании, которое мешает увидеть трамвай. Я из-за своего трамвая два года просидел за решеткой.

Соня смотрит на Джонни, пытаясь понять, врет он или нет.

— Банально, — говорит Джонни. — Мне было семнадцать, ей двадцать пять. Она играла со мной, а я верил. Верил, что она в плену у своего мужа-бандюка. Ради нее я полез к нему в офис, чтобы украсть документы. Документы я не нашел, но оставил кучу отпечатков, и на меня повесили кражу денег. Посадили на два года и забрали все, что у меня было. И там я узнал, какова жизнь на самом деле.

— По-моему, я смотрела такой фильм.

— Я же сказал — история банальная. Она могла посмотреть фильм и воспользоваться идеей. Не веришь? Твое дело. Черт! Неужели я тебе это рассказал? Никогда никому не говорил об этом.

Джонни улыбается, и Соне хочется улыбнуться в ответ, поэтому она отворачивается.

— Ты очень опасен, Джонни, ты проникаешь прямо в мозг. Только что мне не было до тебя никакого дела, и вот я уже сочувствую тебе. Ты что, завез меня сюда пооткровенничать?

— Нет. У меня другие планы.

— Например?

— Хотел, чтобы ты привыкла к морю. Завтра тебе и так будет сложно. Пусть хоть что-то будет привычным. Кстати, как насчет акул? Не боишься?

— Но… Здесь же нет акул, — не очень уверенно говорит Соня. — Они тут не водятся.

— Ну, мало ли.

Соня оглядывается. Джонни следит за ее лицом.

— Не бойся. Я пошутил. Смотри!

Положив очки на парус, он ныряет с доски в воду. Его тело по-дельфиньи ловко уходит в глубину. Теперь Соня остается на две долгих минуты одна. Совсем одна, Джонни выныривает довольно далеко в стороне. Соню несет ветром, и она понимает, что она с этой доской одна ничего не сможет сделать. Это еще одно беспокойство. Но Джонни отлично плавает, он быстро догоняет доску. Он красивый, очень красивый. Мокрые волосы, капельки воды на загорелой коже.

— Держи! — Джонни протягивает Соне небольшую южную раковину. Она белая, шипастая и совсем нездешняя.

— Вау! Последний раз я видела такую в Египте. В Черном море они не водятся. Я обломала тебя?

Соня заглядывает в глаза Джонни и с удивлением чувствует тревогу. Она думает о том, что Джонни хотел удивить ее, и в это не было ничего плохого. Надо было просто подыграть ему. Но… а вдруг это чувство — лазутчик. Соне становится страшно. Она замирает с раковиной в руке. Шипы колют ладонь, и ей мерещится в этом знак.

— Немного, — признается Джонни. — Я купил ее утром на бульваре. Хотел развлечь тебя. Видишь? У меня нет от тебя секретов. Как тебе удалось такое сделать со мной? Даже не знаю.

— Спасибо. Она красивая. Ладно. Будем считать, что ты достал ее со дна. Ведь ты достал бы. Да?

Джонни улыбается, а вода несет их к берегу. Соня смотрит в воду и болтает ногами. Она чувствует, что сдала свою крепость. Что таможня пропустила Джонни, поставив штамп в паспорт не потому, что Джонни не везет контрабанду, а потому что ее не нашли. И контрразведка уже приняла решение не спускать с Джонни глаз.

Джонни рывком выбирается на доску. Между ними мачта — как кинжал, как шлагбаум таможни, как решетка тюремной камеры. Джонни начинает разглядывать свои раскаленно-красные ожоги на руках.

— А все-таки, — говорит Соня, — тебе стоит надеть что-то с длинным рукавом. Будут волдыри.

Джонни усмехается.

— Какое дело тебе до простого парня с пляжа?

— Ты прав. Никакого. Это ты хотел услышать?

Джонни брызгает на Соню водой. Соня улыбается и рассматривает раковину. Они молчат.

Вода — темная, огромная масса медленно вздыхает под серфом. И внизу бездна.

— Кажется, там — бездна, — говорит Соня.

— Но ведь и небо тоже бездна. Я люблю быть здесь. На грани двух бездн. Здесь я лучше понимаю жизнь. Здесь она такова, какова есть на самом деле.

— И что ты про нее понял?

— Понял, что ты во всем виновата. Это из-за тебя я болел в детстве ангиной. И вообще, все, что было со мной, было из-за тебя. Ты была причиной всех моих историй.

— Как я могла быть причиной? Ты же меня тогда еще не знал.

— Причина всегда в будущем, — говорит Джонни. — Цель — вот причина всех поступков. Разве нет?

— Ты меня запутал. Тогда получается, что причина того, что я тут с тобой разговариваю, где-то впереди?

— Думаю, да.

Соне становится тревожно, она думает минуту и принимает решение.

— Знаешь, мне пора на берег!

— Как скажешь.

Джонни начинает поднимать парус. А Соня опять вспоминает. Джонни чем-то напоминает ей Вадика. Чем? Взглядом охотника? Тем, что по его лицу не прочитать его мыслей? Тем, что никогда не знаешь, что он придумал?

Это был их самый первый танец вдвоем. Уже после того, как Вадик приехал к Соне после ее болезни, после того, как они переспали, потому что ей было тоскливо и одиноко зимой. И она даже не думала о том, какой Вадик танцор, тем более он же собрался учить ее танцевать. Но и об этом она не думала. Ей просто было с ним тепло, как будто он был ее братом, как будто они с детства были знакомы. И еще.

Был еще один момент, который позже, когда сказка закончилась, Соня осознала. Почему-то с самого детства она была уверена, что в мире должен быть человек, какой-то другой человек, не она сама, который сделает ее счастливой и радостной. Что ради этого человека и счастья с ним она должна отказаться от всего: от себя, от своих надежд, даже от мечты, если того потребует необходимость быть вдвоем. Но это не пугало Соню. Она была уверена, что этот ее человек будет с ней потому, что ему будет нужна ее, Сонина, мечта так же, как она нужна ей. И в этом будет смысл из единства. И Вадик выглядел именно таким человеком. Выглядел. Но у него была своя мечта. Такая же, как у нее, у Сони. Только он не видел ее рядом с Собой в будущем. В мечте Вадика Соне не было места, она была ступенькой к мечте. Вот в чем дело.

Потом Соня мучительно думала и не могла понять, откуда она взяла идею, что в мире должен быть такой человек. Может быть, она прочитала это в сказке Андерсена? Потом, уже лежа на больничной койке, Соня осознала, что эта мысль была не ее собственная. Эта мысль была навязана ей миром, а Соня приняла ее как свою только для того, чтобы мир согласился ее принять в свою игру. И это было так смешно, что даже не обидно, и даже не грустно. И даже успокоило Соню. Это была первая здравая мысль, от которой она, как от берега, оттолкнулась в будущее.

Но тогда это был их первый танец.

Они стояли в центре зала, и Вадик говорил, а она слушала. И для нее эти слова были понятны, ведь именно это она пыталась донести до Николая все время, пока они были вместе. Она была так благодарна Вадику за то, что он думал ее мыслями. Только потом она поняла, что Вадик просто слово в слово повторил ее собственные слова, подслушанные, когда она в припадке ярости орала на Николая.

— Понимаешь, танго — это не просто танец. Это танец двух зверей. Самца и самки. Нет никакой любви, есть война. Самец хочет победить самку, самка хочет обмануть самца. Понимаешь? Они охотятся друг на друга. Вот это и должно быть в танце.

Ей все нравилось в том, что говорил Вадик, кроме одного слова «война». Нет. Не война. Игра. Война — это насмерть, а игра — это война понарошку. Игра — это война за любовь, ради любви, война за совместное счастье, а настоящая война не предполагает счастья. Она предполагает победу одного над другим. И никакого счастья. Несчастье для обоих. Просто одному проигрыш, а другому победа. И одно общее несчастье.

В игре главное сдача крепости, а в войне ее разорение. Это не нравилось Соне.

И она изложила свою концепцию танго.

— Да. Но они скорее играют. Их цель не смерть, а что-то третье. Создание нового качества.

Вадик не стал спорить, но и не согласился. Он просто провалил энергию ее посыла.

Сказал как-то неопределенно:

— Ну да… Что-то вроде этого, — и тут же весело спросил. — Ну? Музыку кто будет включать?

— Могу я. Нет проблем.

Соня сходила к ноутбуку, оставленному на столе, и нажала кнопку «Play».

Раздались первые звуки аккордеона, и они начали сходиться. Соня сразу обратила внимание, что в движениях Вадик была некая грациозность, свойственная танцорам, но того, о чем он говорил, и того, чего она ждала, не было. Это насторожило Соню, но она решила посмотреть, что будет дальше. Возможно, она просто не поняла?

Из руки соединились, они сделали несколько движений, и этого хватило Соне, чтобы понять, что слова были далеки от дела. Потом она не раз поражалась тому, что смогла простить Вадику этот первый день. Из-за этого прощения ее жизнь полностью изменилась. Но в тот момент она просто остановилась от удивления.

— Что случилось? — Вадик задал вопрос тихим, но достаточно неприятным тоном. — Что у тебя не получается?

— У меня?! — Соня нервно рассмеялась и задумалась, как лучше объяснить Вадику, в чем он неправ, чтобы не обидеть его. Хотя надо было просто выставить его и все. Но она не знала тогда, что Вадик не понимал слова «игра», что единственное доступное его уму слово было «война». Она была уверена, что Вадик просто не рассчитал сил, и была готова поделиться с ним своими сокровищами: опытом, чувствами, планами. А он не собирался делиться ничем. Он хотел все забрать. Это была не игра. Это была военная операция.

— Понимаешь, ты думал не обо мне!

— В смысле?

— Это не то. То, что ты делаешь, не совсем верно. Мужчина ведет в танце, а женщина позволяет себя вести, но ты не должен раскатывать меня. Твоя агрессия должна быть мне удобной. Ты должен вести меня туда, куда я хочу пойти. Тогда мне будет удобно, и мы сможем быть одним целым. Танго — это охота, но мы должны стать одним целым — в этом смысл.

Вадик замер, пытаясь переварить услышанное и, что-то переборов в себе, согласился на вторую попытку.

— Хорошо. Давай еще раз. Верни музыку.

Соня даже не заметила, что стала делать две работы: учить Вадика и выполнять его мелкие поручения. Это ведь нормально — заботиться друг о друге. Ну, так она думала.

Вторая попытка ничего не дала Вадику, но дала Соне понимание, почему Вадик не может двигаться так, как нужно.

— Стой! Я поняла! Ты не умеешь ходить. Ты просто ходишь!

— А как я должен ходить? — раздраженно спросил Вадик. — Сложно? С пятки на носок. В чем дело?

Соня улыбнулась, полагая, что Вадик будет благодарен ей за щедрость, но он видел мир иначе. В том все и дело. Разница не в желаниях, а в разности точек зрения. Вадик видел эту историю с точки зрения охоты. И улыбка Сони была для него не улыбкой добра, а улыбкой торжества. Но ему было нужно, и он терпел. Вадик знал, что наступит момент, и он уйдет на свободу из своего добровольного плена.

А Соня… Так она же не знала, что так бывает. Судила по себе. Но планеты по-разному нарисовали их судьбы. Ее и Вадика. Судьбы были нарисованы так, что лишь на время соединили этих двух абсолютно разных людей: циничного охотника и глупую романтичную дичь. Одно у них было общим — чувство ритма. Оно и срастило их.

И, обменявшись сокровищами, они расстались, разорвались, оставляя кровавые полосы на снегу времени. Вадику от Сони досталось умение и карьерный старт, а Соне понимание изнанки мира. Странно, что жизнь так долго сохраняла ее глупость в неприкосновенности.

Соня ощутила в Вадике чувство ритма и решила, что сможет научить его технике, зато потом они сорвут все звезды с небес фестивалей. Все призы будут их. Она увидела в Вадике темперамент, нужный хорошему тангеро.

— Ты совсем ничего не умеешь, — покачала она головой, не чувствуя, как больно полоснула по самомнению ученика. — Смотри. Ты крадешься. Ты не идешь, ты крадешься ко мне! Ты чуткий, ты должен меня слушать! Чувствовать меня!

Включив музыку, Соня сама прошла несколько фигур с воображаемым партнером. Вадик посмотрел на нее и выключил музыку.

— Все. На сегодня хватит. Идем.

Это удивило Соню. Они собирались заниматься долго, несколько часов, пользуясь тем, что в школе не было занятий.

— Еще рано! — воскликнула она в полном недоумении.

— Я лучше знаю! — Вадим оборвал ее незаслуженно грубо. И почему-то это дико, почти до слез обидело Соню. И потом почти все их отношения были именно такими, как тот первый танец.

Потом Соня, уже осознав все, как есть, назвала этот танец Магическим. И, проанализировав всю свою жизнь, пришла к выводу, что все встречи, все события всегда начинаются с магического танца или магического путешествия. Но если мыслить отвлеченно, то все происходящее можно представить в виде танца. Любое событие, любые отношения. Все в мире музыка. Тональность и ритм.

Так вот. В один из первых дней, после того, как завершена стадия подхода одного человека к другому, они совершают магический танец, который рассказывает им, как все будет потом и чем все закончится. Надо уметь понять знаки этого танца. Тогда можно из любой истории уйти с подарком и без слез. Слезы — они ведь появляются тогда, когда ты рассчитывал на подарок, а его нет. Или его отобрали. А если ты точно знаешь, какой под елкой подарок, то плакать не о чем.

Кстати, у пчел тоже есть магический танец. Так они рассказывают друг другу о сладких полянах. Такое вот пчелиное танго.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Соня стала осознавать посыл того дня. Глубочайшая привязанность к Вадику постоянно спорила в ней с тем, что приходилось прикладывать массу усилий на сохранение себя от разрухи, и все-таки крепость пала. В тот первый день, когда Соня совершила первое прощение первой лжи Вадику, ее крепость, ее внутренний город дал первую трещину.

Но тогда она не знала еще, что чужая ложь может стать динамитом. Вадик разложил взрывпакеты в ее мозгу всюду, где успел побывать, а потом просто нажал кнопку взрывателя, и город Сони взлетел. Это была ее личная Хиросима. Долго потом еще вода жизни отдавала полынью.

Но сначала воздух. Сначала кончился воздух и свет.

В то утро духота стала невыносимой. Алиса уже появилась в их жизни. Вадик переписывался с ней по интернету. Писал ей огромные письма. Соня и понятия не имела, что он там писал, но она только чувствовала, что все его мысли были там, в Праге.

Постель. Соня отталкивает Вадима и вскакивает с постели.

— Ты думаешь о ней! Не обо мне! Вот и вали к ней!

Вадим вздыхает.

— Ты права. Я думаю об Алисе. Только не то, что ты думаешь. Я хочу, чтобы ты могла поехать в Аргентину на конкурс танго. Но если ты другого мнения, я не буду этим заниматься! Если это нам не нужно, то… Давай будем тут скромно жить, забьем на карьеру. И правда, давай.

Соня понимает, что это не выход: им нельзя забить на карьеру. Но Она видит другой путь. Этим путем она прекрасно шла все эти годы и добилась немалого. Но теперь становилось все труднее и труднее. Знакомство с Вадиком изменило всю ее жизнь, старых друзей отнесло, а все новые были друзьями Вадика. И хотя они любили Соню, но сами эти люди были не ее крови. Она не понимала, что Вадика связывает с ними, пока не уяснила. Все эти люди были его овцами, которых он потихоньку пожирал, а когда они кончались, заводил новых. Это был единственный вид дружбы, который признавал Вадик.

Но тогда она только начала задумываться об этом.

— Нам это нужно! Но не такой ценой! — сказала она, переступая через неясный внутренний барьер.

— То есть ты не хочешь мне помочь? — мягко, но с некоторым нажимом спросил Вадик.

— Я всегда готова тебе помочь. Но что я должна делать?

И Вадик взорвался.

— Верить мне. Верить во что бы то ни стало. Даже если тебе что-то не понравится, ты должна доверять мне. Помнить, что я — за тебя! Я всегда за тебя! Просто верить! Почему ты мне не веришь?

Это было совершенно гнусное обвинение. Соня верила Вадику даже тогда, когда не верила ему. Она просто верила, что они вместе. И каждый раз, когда он начинал подозревать ее, отчаяние доводило ее до истерики. И она не понимала, что Вадик делает это не по глупости, а нарочно. А когда Соня была на грани срыва, он хватал ее, сжимал в объятиях, начинал жарко шептать, что он ошибся, что она не так поняла, и Соня почему-то велась на это.

— Маленькая моя. Ну что ж ты? Глупая моя, — шептал Вадик, целовал ее слезы и гладил по голове.

А потом Соню тошнило, и гомункулус грыз желудок.

ГЛАВА 24

Рита. Письмо морю

Небо больше напоминает купол, оно странно выпуклое, будто чашка, разрисованная бледной гжелью. Глядя на такое, можно поверить, что земля — плоский круг. Если, конечно, не ходить в путешествия. Если отправиться в путь, то сразу станет ясно, что Земля — это шар, потому что горизонт будет убегать, а новые незнакомые места будут появляться навстречу из неявности.

Соня не знает, зачем все эти мысли возникают в ее голове. Они не нужны ни для чего. Они и вообще не нужны, а девушке, которая собирается всю жизнь преподавать танго? Что они добавят к пониманию танца? Ничего.

Рита и Соня останавливаются на берегу возле камней, море плещется и разбивается в пенные фонтаны. Рита достает из сумки бутылку из-под вина, найденную накануне на берегу, и блокнот.

— Но как это работает? — спрашивает Рита с недоумением.

Соня отвечает не сразу. Она уже привыкла к тому, что люди не всегда способны понимать ее мысли, и поэтому боится напугать и показаться сумасшедшей. Но сейчас, наверное, тот случай, когда этого не нужно бояться.

И она отвечает, тщательно подбирая слова:

— Тело — это собака Павлова. Не более. И дрессировать его нужно точно так же! Проблема в том, что мы решаем умом, а живет телом. А тело — тупое. Слов оно не понимает. Надо договориться с ним на его языке. Мозжечок. Мозжечок управляет телом. Он понимает только движения. Ты сейчас возьмешь обиды, положишь их в бутылку и выбросишь в море. Понимаешь? Ты будешь их класть и бросать. Понимаешь?

Рита ошалело поднимает брови.

— Черт! Так просто.

— Многие вещи, которые кажутся сложными, на деле оказываются проще простого, — усмехается Соня. — Ты все свои несчастья и обиды написала?

— Да. Все! Ночью писала. И днем еще, пока вы с Джонни катались.

Рита вырывает из блокнота листок, исписанный мелкими буквами, сворачивает листок в трубочку и сует в бутылку.

— Теперь песок, — говорит Соня.

Рита смотрит удивленно.

— А песок зачем?

— Чтобы бутылка утонула. Ты же не хочешь, чтобы твое письмо кто-нибудь завтра прочитал? Оно должно упасть в море и кануть в вечности. Море перетрет твои обиды и горести в песок, они очистятся и перестанут иметь значение. Думаю, что пары хороших штормов будет достаточно.

Рита начинает заполнять бутылку. Струйка вибрирует и шуршит.

— Ты сама додумалась до этого? — спрашивает Рита.

И Соня врет. Она не хочет пугать Риту. Если она скажет правду, у Риты не останется выбора. Она либо признает Соню божеством, шаманом, либо признает лекарство недейственным. Но ни то, ни другое Соню не устроило бы. Соня искренне хочет освободить Риту от тяжких вериг истаскавшегося прошлого.

Поэтому Соня врет.

— Врачиха в больнице подсказала. Прочитала историю болезни и посоветовала. Мне помогло, хотя я выбросила свои горести в Москву-реку.

Рита усмехается.

— Вот там, наверно, валяется таких записок…

— Ага! Уж там-то точно! Как не обмелела только!

— А все равно все в Москву едут. Уже сорок миллионов. За горестями?

Подумав, Соня отвечает:

— Чтобы узнать про них и избавиться, чтобы узнать себя, враг нужен подходящий. В Москве больше шансов встретить своего врага. Но море надежнее. Море ближе к вечности.

Бутылка полна, Рита забивает ее пробкой.

— Стопудово. Может быть, надо было сургучом?

Соня качает головой.

— Неважно. Не будем жертвами формальностей.

— Тогда все. Бросать?

— Да. Иди сама, — говорит Соня. — Я не буду подслушивать. Это не мое дело. Это дело только твое и моря. Подожду здесь. Помнишь, что нужно сказать морю?

Рита решительно сжимает бутылку и прыгает на первый камень. Она пробирается по камням как можно дальше в море. Ее окатывает пеной, одежда уже почти мокрая, но надо добраться до самого последнего камня.

Достигнув последнего камня, Рита останавливается.

Собравшись с духом, она кричит:

— Море! Ты было, когда меня не было, ты будешь, когда меня не будет. Ты видело много и увидишь еще! Забери мои горести и обиды! Преврати их в чистый белый песок! И пусть моя жизнь станет так же чиста, как твой песок! Спасибо тебе, море!

Рита размахивается и кидает бутылку.

Соня достает раковину, подаренную Джонни, и разглядывает ее. Вот шипастая раковина у нее в ладони. И что дальше? Если считать поездку с Джонни магическим танцем, то что из него следует? Что Джонни ради нее нырнет в бездну и достанет оттуда заранее приготовленный подарок, а потом его хитрость раскроется. Но подарок с шипами, значит, он опасен. Раковина — это дом, защита? Или это останки моллюска, пустое? Как прочесть этот символ?

Соня кладет раковину на песок, смотрит на нее в задумчивости и опять вспоминает.

Все уже было кончено. Вадик уже улетел в Прагу. С Алисой. Навсегда.

Соня сидела на табурете посреди комнаты, посреди своей пустой квартиры, где они были странно несчастно-счастливы с Вадиком, пила коньяк и смотрела на нож. В голове крутился образ. Она видела, как берет в руки нож, как пальцы сжимают его, как она отрезает…

— Надо отрезать, — произнесла она тогда, сама не зная, что она собирается отрезать. — Волосы? Пожалуй.

Нож так и остался лежать на столе.

Но с волосами она рассталась, сбрила все наголо. Стало легче. Словно каждый волос была нитью, связывающей ее с Вадиком, с прошлым. Лысая, она стала похожа на моллюска без раковины. Голове было свежо, и затылок стал таким беззащитным. Таким… Соне стало жалко затылок и не так жалко себя. Да. С волосами она сбрила с себя часть человеческих чувств, ненужных ей теперь. Теперь была нужна ясность и кристальность ума.

Ангельская чистота.

Она закрывала глаза и ясно видела, что жизнь с Вадиком была погружением в багровую геену. И теперь ей хотелось всплыть, пока еще душа не выгорела до тла.

Волосы надо было обязательно сжечь. И Соня подожгла их над плитой, потом просто отвратительно воняло, как в Освенциме — паленой человечиной.

Но этого было мало, слово «отрезать» не отпускало.

Она вернулась в комнату и поняла, что все эти фотографии, плакаты на стенах и даже обои пропитаны миазмами ада. Запах серы исходил от стен.

— Отрезать!

Она срезала обои ножом, словно ткань прошлого, словно бинты, присохшие к гнойным ранам. Ушла почти вся ночь.

Под утро Соня надела шапку на свою бритую голову, сгрузила обрывки обоев на простыню, которая стала первой свидетельницей их с Вадиком соития, связала ее в огромный узел и потащила на улицу.

Холодный воздух рванул в легкие, и начался приступ кашля. Он свалил Соню на колени и не отпускал, пока из горла не полетели куски какой-то черной дряни вместе с кровью. И последним изо рта на снег вывалился темный медузоподобный гомункулус.

Он пищал, открывая алчный ротик, и его лицо — жуткая копия лица Вадика — морщилось и плакало. Гомункулус шипел в снегу, пока не превратился в темную вонючую лужицу.

Раскинув руки, Соня долго лежала на снегу. Пока из темноты не появился Оди. Соня не сразу узнала его — так давно рассталась со своим ангелом-хранителем, со своим Одиночеством. Лицо Оди светилось, словно росчерк молнии, и было у него лицо Сони, только отрешенно-счастливое. И она стала смотреть на это лицо и набираться от него отрешенности.

— Тебе плохо? — Оди присел на корточки и взял мешок.

— Мне хорошо. А ты кто?

— Я — твой ангел-хранитель. Я — твое Одиночество. Оди. Забыла меня?

Соня вспомнила: ей двенадцать лет, качели в парке, осень. Тогда Оди появился первый раз.

— Одиночество? Мне тебя не хватало все это время. Но это же ненормально. Люди должны любить, создавать семьи, рожать детей.

— И что? У тебя все это получилось? — усмехнулся Оди.

— Нет.

— Человек, потерявший свое Одиночество, попал в беду. Любой может помыкать им, как хочет. Настоящая любовь возьмет тебя вместе со мной.

Вместе с Оди они вынесли мешок и вернулись домой. И с этого момента Соня стала быстро приходить в себя. С Оди было просто, он резал правду-матку в глаза. Это Оди рассказал Соне про тело и про то, как договариваться с ним.

Рита возвращается, ее колено расцарапано о камни. Она видит Соню лежащей перед раковиной на песке. Соня еще там, в прошлом, и Рита чувствует это. Чувствует звучание прошлого Сони. Это странно, но это так. Я бы никогда не стала писать это, если бы это не было именно так. Возможно, Рита никогда не смогла бы сформулировать свои ощущения в словах просто потому, что она никогда не задумывалась так глубоко, но ее шаги, выражение лица, осанка явно показывают, что она ощущает Сонино состояние.

— А знаешь, — говорит Соня, видя тень Риты, упавшую на песок и чувствуя энергию ее тела, — я только сейчас поняла почему.

— О чем ты?

— О своем. Понимаешь, моя мама умерла, когда рожала меня. И отец женился на мачехе. Я никогда не знала, что она мачеха. Она очень боялась, что отец бросит ее, и она играла, что она меня любит. Она хотела любить, но не могла. Нет. Даже не так. Она и любила, но умом. И я привыкла к этому. Я была уверена, что это и есть правильная любовь, понимаешь? И когда Вадик стал играть для меня любовь, я не могла ему не поверить. Мне не с чем было сравнить.

Рита молча садится рядом с Соней. Они вместе молчат. Молчат долго. Даже видно, как шипастая тень раковины удлиняется, а раковина медленно погружается в мокрый песок. И ветер треплет легкую бирюзу шарфика Сони. И Соня думает, что лучше всего было бы, если бы песок просто забрал у нее этот странный — нужный ли ей? — подарок.

Время тишины внезапно заканчивается.

Это происходит не по воле девушек, не по воле ветра или солнца. Просто мир подходит к очередной точке бифуркации и меняется, и время тишины сменяется другим временем.

Многие люди думают, что они существуют величинами в мире, воспринимая мир в качестве некоего контейнера, в котором появляются и исчезают существа и предметы, но это иллюзия. Правда в том, что нет ни контейнера, ни существ. Каждый из нас является одновременно и контейнером, и существом. Тело не заканчивается там, где мы думаем, что оно заканчивается, тело любого существа включает в себя все мироздание — океан, землю, деревья, всех зверей, всех людей, солнце, планеты, звезды, все прошлое и все будущее. Это странно, но это именно так. Каждый из нас лишь проявление бесконечного и вечного мира.

Если представить мир в виде велосипедного колеса, то каждый из нас будет не спицей в этом колесе, но всем колесом сразу. Время состоит из стопки таких колес. Бесконечное количество проявлений составляют поток реальности.

И в такие моменты, когда становится видно, как тени движутся по песку, это отчетливо понятно.

Мир входит в другое состояние, и это побуждает Риту произнести:

— А знаешь, мне помогло. Будто бы и впрямь я выбросила кучу всякого дерьма. Даже дышать легче!

— Так ты и выбросила же, — флегматично произносит Соня.

— Какая красивая. Откуда? — спрашивает Рита, глядя на раковину, погрузившуюся до половины в песок.

— Джонни подарил. Завез меня в центр моря и достал ее со дна бездны.

Соня продолжает созерцать раковину, как будто в ней есть ответ на вопрос, как будто этот ответ спасет Соню от неизбежного. Песок не поглотил ее, а значит, придется Соне принимать решение.

— Да ладно? — Рита недоверчиво поднимает брови. — Разве тут водятся такие? Это же с Красного моря!

— Нет. Тут такие не водятся. Он купил ее на бульваре. И признался мне в этом.

— Странный поступок.

Соня соглашается.

— Странный. Моя сломанная нога начинает ныть от таких вещей.

— Почему? Он же просто подарил тебе раковину. Красивая история. Сувенир. Не более. Знак того, что ты ему нравишься.

— А зачем? Чего он хочет?

Соня смотрит на Риту так, будто Рита знает ответ. Но Рита не знает ответа. И море плещет на берег белую пену, волны становятся сильнее. К вечеру они всегда сильнее. Куски пены вылетают далеко за кромку, отделяющую мокрый песок от сухого. Граница отмечена бахромой из водорослей, перышек, камешков и кусочков раковин.

Надо уходить. Всегда надо чувствовать, когда пора уходить. Надо любить время ухода. Не стоит дожидаться, когда тебя попросят. Лучше быть хозяином своего ухода.

Глава 25

Демон Джонни

В ангаре не так жарко, как на улице. Тем более работает вентилятор. Муха играет в игру на мобильнике, и однообразные звуки надоедливы.

Джонни причесывается перед зеркалом, бриолинит волосы. Он продумывает вечер. День прошел по плану. Хотя Джонни и не знает, чем занята Соня, но это не важно. Важно, что она взяла раковину, внутрь которой Джонни поместил своего лазутчика. Невидимого лазутчика. Троянская раковина. Красивая раковина, которая не даст Соне не думать о нем, о Джонни. И ему нужно, чтобы она думала, чтобы она пыталась понять, что все это значит — так он поселится у нее в голове и начнет там жить. Затем, освоившись там, лазутчик начнет раскладывать динамит, чтобы в нужный момент Джонни мог нажать красную кнопку. Зачем? Зачем он это делает?

Низачем. Просто так. Это победа. Одна из побед. Можно идти к победе, терпя лишения, а можно просто идти от победы к победе. Какая разница, чем ты решил занять свое время? Этот путь ничем не хуже других.

Не то чтобы Джонни думает об этом, расчесывая мокрые волосы, он думает об этом обычно ночами, просыпаясь один в кровати и выходя на балкон посмотреть на макушки пирамидальных тополей и на огни порта. Еще он думает об этом, провожая на вокзале очередную свою добычу. Обрабатывая фотографии. Моясь в душе. Просыпаясь утром. Только стоя на серфе, он не думает об этом, потому что ветер не дает ему об этом думать. Не оставляет времени. Лишь только задумаешься о чем-то таком, ветер тут же меняет фигуру, и парус падает. Вот за это Джонни и любит ветер.

И этим же ему нравится Соня.

Соня ускользает, как ветер. Вроде он предугадал ее, но не поймал. Не посадил в клетку. Вот, например, сейчас он совершенно не может предсказать, что она сделает завтра. Придет ли? Даже в этом Джонни не уверен.

Но это не повод менять свою жизнь.

— Опять к девушке? — спрашивает Муха.

— Да, Муха, к девушке, — вздыхает Джонни. — К одной толстой коровушке. Если честно, не хочется.

— Так не ходи!

— Нельзя, — качает головой Джонни. — Надо. Она мне поможет в одном важном деле.

— В каком? — по инерции спрашивает Муха.

Джонни усмехается.

— Я знаю, в каком. А тебе не надо.

Звонит мобила Джонни.

— Да, Малышонок, — говорит Джонни, и его голос, его вкрадчивый голос отдает грустью. — Да. Уже бегу. Как договорились, буду у тебя через час. Да-да! Целую, моя драгоценная! — и, нажав кнопку отбоя, Джонни обращается к Мухе: — Муха, можно я тебя попрошу об одной вещи?

— Смотря о чем?

— Мне надо, чтобы ты покрыл меня матом. Сможешь?

— Матом? Тебя? Конечно! А зачем?

— Отлично. Тогда позвони мне ровно в десять и скажи, что я козел и заливаю водой твою квартиру. Надо очень громко орать и требовать, чтобы я немедленно приехал. И матом! Матом!

— А что мне будет за это? — Муха не упускает момента цапнуть свою выгоду.

Джонни медлит и неохотно предлагает:

— Могу как-нибудь отпустить тебя пораньше. Посижу тут вместо тебя. Например, завтра.

— Ну-у-у… Давай, — Муха также делает вид, что ему не очень-то нужно это предложение. Но ничего другого не предвидится, так что лучше согласиться.

— Спасибо, Муха, ты настоящий друг! — говорит Джонни и, взяв свой рюкзак, уходит.

Джонни идет на охоту. И в рюкзаке у него его пулемет, его «шмайсер», отличный «шмайсер» «Canon 7d». С отличным объективом, хотя не помешает и сменный ствол. И это тоже одна из причин охоты. Это высший шик — сделать так, чтобы дичь сама принесла тебе патроны, которыми ты ее убьешь. Это и есть совершенство охоты Джонни. Это высший пилотаж. Это виртуозное исполнение симфонии. И чем умнее дичь, тем интереснее игра, тем дороже победа.

А почему все так? Потому что Джонни уже задумал большую охоту, и ему для нее нужен суперобъектив, супер-пупер объектив, но не покупать же его на свои. Да и нет своих-то столько. Но Соня… Соня с ее фигурой, взглядом, С тайной, скрытой внутри ее черепа, в ее мозгу — симфония, сыгранная демонами на адском органе, симфония, написанная Великим Композитором. Угли этой симфонии до сих пор тлеют на пепелище, оставшемся от Сониной крепости. И отблеск этих углей сделает фотографии Сони неповторимыми. Почему же у Джонни так замирает сердце? Прямо захватывает дух. Предощущение грядущего наслаждения — словно запах гиацинтов. Лиловый невесомый запах, он рождается внутри Джонни и пропитывает все его тело. Кажется, так можно ощутить соприкосновение души и тела. Гиацинтовое облако внутри, легкое и яркое, — это же и есть душа, не так ли?

«Парфюмер» — любимая книга Джонни. Удивительно, что она пришла в его жизнь случайно, но стала ключом к судьбе. Вернувшись из отсидки, Джонни понятия не имел, чем наполнить жизнь, как приноровится к ней, чтобы как можно меньше зависеть от людей: контакты с ними тяготили, были слишком болезненны. Слишком много он уже узнал о людях, а бесчувственности так и не выработал. Но Джонни понимал, что деньги, а они были нужны для жизни, он может получить только от людей, поэтому ему нужен был посредник, который раз и навсегда поставит между Джонни и людьми непроницаемую пелену.

«Парфюмер» достался Джонни удивительным образом. Книгу читала девушка на пляже в кафе. Она была одета в тонкий свитер с длинным рукавом, хотя все уже носили короткий. Джонни наблюдал за ней, поглощая ее глазами из своего укрытия, поглядывая поверх томика стихов. Девушка пила кофе и читала книгу, потом она внезапно, неожиданно для Джонни, поднялась и подошла к нему.

— Можно? — спросила она, садясь на стул рядом.

Джонни кивком показал согласие. Девушка села и с ходу ошарашила его.

— Раньше я была очень стеснительной, — сказала она. — И у меня из-за этого ничего не получалось. Когда надо было куда-то пойти и что-то спросить, я готова была упасть в обморок от страха. Но потом я поняла простую вещь.

Девушка посмотрела на Джонни и сняла с него очки.

Джонни не рассмеялся. За два года в зоне он научился владеть чувствами. Он научился не чувствовать никаких чувств. Его смущало именно это — отсутствие чувств. Девушки будили в нем желание смотреть на них, наблюдать за их эмоциями. Ему хотелось провоцировать их на эмоции, но самому при этом оставаться в безопасности. Наблюдать. Не более. Но все они хотели от него чувств. И это была проблема.

Джонни медленно протянул руку и забрал у девушки очки.

— Ну. И чем все закончилось? — спросил Джонни равнодушно.

Джонни отсутствовал, он играл, вообразив себя героем американского фильма. У него был набор героев, чьи манеры он с успехом применял в жизни. И с успехом прятался за этими личинами. Люди верят образам. Зачем придумывать свой, когда можно применить проверенный? Джонни делал это с успехом.

— А потом я подумала, — сказала девушка. — Чего я боюсь? Того, что меня пошлют на хер? Ну и что? Ну и пошлют. А что это изменит в моей жизни? Ничего. Просто я узнаю, да или нет. Со мной ни-че-го не случится. Мне без разницы, пошлют или нет.

— И че? — Джонни так и не мог понять, что ей нужно. Или не хотел понять.

Девушка взяла кофе Джонни и, сделав глоток из его кружки, ответила:

— Я вижу, что ты псих. Меня зовут Ада, и мне нравятся психи. Как только я вижу психа, сразу же его хочу. Понимаешь, есть такие люди, у которых есть порок. Демон. И демон требует пищи. Если ты не накормишь демона, он однажды сожрет тебя. Понимаешь? Так вот. Я знаю, что нужно делать, чтобы не проиграть.

— Что?

— Нужно узнать его имя. И приручить его. Ты должен кормить демона и держать на цепи. Тогда ты в безопасности.

Отчего-то Джонни заволновался. Словно Ада залезла в самую глубину темноты, жившей в его сознании, в мутной глубине его снов.

Она попала сразу в его тайную комнату и поняла это.

— Завтра я уезжаю, так что времени на всякую херню нет. Решай, — сказала она, допивая кофе Джонни.

И он решил. Он схватил Аду за руку и больно стиснул ее пальцы. Она не вскрикнула, но по ее зрачкам Джонни понял, что Ада не обманет его ожидания.

Утром Ада ушла, и Джонни погрузился в ад «Парфюмера». Он узнал себя в безумном герое. Ему так же нужны были не женщины, а всего лишь их запах, как Джонни нужно было изображение женщин. А точнее, их страстей.

В тот же день Джонни купил фотоаппарат.

Катер швартуется, и Джонни выходит на берег вместе с толпой. Малышка уже встречает его на пристани. Джонни надевает маску милого недотепы. Такая лучше всего пробуждает в женщинах материнский инстинкт. А это то, что интересует Джонни именно сейчас. Потому что главная его охота, от которой замирает сердце, впереди. Малышка всего лишь ступенька, поэтому Джонни не обидит Малышку. Он поменяет ее деньги на ее красоту. Часто люди не умеют распорядиться теми средствами, которые им дала судьба, и тут Джонни незаменим: он умеет почувствовать тайное желание жертвы и организовать все так, чтобы оно исполнилось. Несомненно, темный демон, имя которого Джонни узнал в ночь близости с Адой, помогает ему в этом. Но Джонни никого не обманывает. Все честно. Все будет честно, когда вы подсчитаете сальдо. В конце концов все оказывается честно.

В этом и секрет Джонни.

А в чем подвох? В том, что Джонни делает выбор, но никто это не замечает.

Вот и Малышка сейчас совсем не знает, какой выбор приготовил для нее Джонни.

Ей кажется, что улыбка Джонни предназначена ей. Путь ей так кажется. Это не имеет значения.

Говорите, не бывает честного вранья? Еще как бывает. Очень даже бывает. И Джонни владеет этим искусством в совершенстве: если бы он лгал, у него ничего не получалось бы. Дичь, которую загоняет Джонни, обладает чутким слухом, обонянием и зрением. Джонни не любит дичь, которая не способна поддерживать долгие красивые разговоры. Дичь, которая готова сразу переспать за ужин в ресторане, неинтересна Джонни. Ему нравится изворотливая дичь, с которой можно снять красивую шкуру познаний, мыслей, рассказов. Эмоции такой дичи сложны и богаты. Это интересная охота. Поэтому Джонни несложно быть честным. Джонни никогда не врет, когда говорит, что любит или восхищен. Любит и восхищен.

Джонни любит свою дичь, когда она тает в его руках, когда она открывает эмоции перед дулом фотоаппарата, когда она раскрывает ворота кошелька и снимает запоры с сердца. Джонни любит все это искренне и честно.

Малышка и Джонни стоят в фотомагазине, и продавец показывает Джонни несколько портретных объективов. Объективы на выбор: немецкий Карл Цейс, китайское дешевое барахло, какие-то промежуточные варианты. Немецкий стоит много. Он стоит полгода жизни Джонни, но в том-то и фишка, что дичь должна выбрать для себя достойное оружие. Если дичь себя ценит, она не согласится быть убитой из какой-то паршивой китаятины. Хорошая дичь выберет немца. Потом она уедет, а немец останется с Джонни.

Продавец нахваливает самый дорогой объектив, не думая о моральной стороне дела, думая только о том, что с немца он наварит гораздо больше, чем с китаятины, поэтому он расхваливает огромный, драгоценный телевик от Карла Цейса, отшлифованный на немецких заводах с немецкой аккуратностью, вышколенной веками протестантизма.

— Это лучший объектив для портретной съемки. И дело не в размере. Уникальные линзы мягко рисуют ваше великолепие.

— Ну что? Берем? — Малышка тревожно смотрит на Джонни. Джонни мнется. Джонни изображает смирение и скромность, но это стимулы, рассчитанные на великодушие и щедрость усыновительницы. Джонни почти всегда охотится на усыновительниц — просто потому, что они самые обделенные. Они, щедро прижимающие мужиков к своим грудям, ласкающие их беспутные головы, терпящие их инфантильный беспредел, делают все это ради одного: ради капли сочувствия. Таким не надо много: несколько ласковых слов, взгляд, полный восхищения, стихи, поцелуй. Даже секс им не особо нужен. Джонни знает, что эти женщины-матери заслужили счастье на неделю с Принцем, и он готов сделать им красиво. Он никогда ничего не вымогает, охота должна быть честной.

Поэтому Джонни грустно вздыхает и говорит, глядя на объектив несчастными жалобными глазами:

— Даже не знаю, он такой дорогой. На эти деньги можно жить целый год.

— Ну, тебе надо? — нажимает Малышка. Она хочет подвига, она готова на подвиг.

— Ну, надо, конечно, но…

— Заверните! — решительно говорит Малышка и лезет за кошельком.

Джонни глупо улыбается. Кажется, он заплачет он благодарности.

Войдя в номер Малышки в одном из лучших отелей Севастополя, Джонни, как фокусник, достает из своего рюкзака рулоны органзы, капрона, тафты. Как-то там уместились два штатива и лампы. Впрочем, рюкзак большой. Пока Малышка принимает душ и потом занимается мейкапом перед трюмо, Джонни готовит место жертвоприношения.

Когда Малышка сообщает о готовности и роняет на пол халатик из розового шелка, Джонни меняется. Он превращается из мягкого пушистого ягненка в холодного волевого волчару. Молча, одними жестами, он добивается от Малышки нужных поз и нужного настроения. В свете киловаттных ламп облако тафты начинает светиться, сквозь него пышные формы Малышки смотрятся заманчиво и таинственно.

Малышка смотрит на Джонни тревожно.

— Ну что? Я точно хорошо выгляжу? Точно?

— Ты прекрасна, — шепчет Джонни и пристегивает к фотоаппарату новый, только что купленный объектив. Он ходит вокруг Малышки на кончиках пальцев, чуткий, как хищный зверь. Его глаза горят алчным огнем. Малышка за облачком тафты и сама превращается в облачко желания.

— Так. Ручку левее. Еще. Чуть-чуть, я сказал. Еще чуть-чуть. Стоп! — Джонни поднимает аппарат и нажимает спуск.

Малышка резко меняет позу.

— Твою мать! — срывается Джонни. — Чуть-чуть — это не полметра, а пара сантиметров. И когда я говорю «Стоп!» Это значит надо сразу замереть! Сразу! А не менять лихорадочно позу!

— Что ты кричишь на меня! — Малышка капризно надувает губки.

— Я не кричу. Я пытаюсь сделать хорошие фото! — голос Джонни опять становится мягким.

— Джонни! Я все поняла, — еще больше куксится Малышка. — Тебе просто был нужен объектив. Да? Я бы и так купила тебе его. Меня невозможно снять хорошо.

— Что? — Джонни отворачивает объектив. — Ты решила меня упрекнуть объективом? Ну все. До свидания!

Малышка вскакивает в своем логове.

— Постой! Я не хотела тебя обидеть!

— Стоять! — орет Джонни и, быстро прищелкнув объектив, принимается за работу.

Малышка меняет позы, Джонни знаками показывает ей жесты. Между ними устанавливается странная связь. Словно руки Малышки привязаны нитками к рукам Джонни. Время замирает, пока длится этот странный танец. Внешнее время идет: солнце движется по своей траектории, море плещет волнами, люди идут по улицам — но Малышка и Джонни выпадают из реальности, они находятся в затянувшейся секунде, они движутся в ней, улыбаются, говорят, смеются, но их время замерло. Внутреннее время, в которое они погрузились благодаря демону Джонни.

Малышка отгоняет тревогу, хотя все стражи на ее башнях трубят в трубы.

Джонни делает последний снимок и падает на кровать, в облако органзы рядом с Малышкой.

— На! На, посмотри!

Он протягивает ей фотоаппарат и показывает дисплей.

Малышка очарована. Она действительно хороша на фото. У нее никогда не было таких снимков. Она даже и не думала, что может быть такой потрясающей. И в ее голове начинают рождаться мысли. Незнакомые мысли, новые мысли. Мысли о том, что не все еще потеряно, что она и всегда была такой, просто не было человека, который посмотрел бы на нее таким взглядом.

И Малышке становится стыдно. За себя, за свое отношение к Джонни, за то, что она где-то в глубине души не доверяла ему. Не верила, думала, что Джонни с ней из-за ее денег. Они лежат рядом, и Малышка гладит Джонни пухлыми пальчиками.

— Неужели это я? Прости, Джонни. Прости меня. Я думала о тебе плохо.

Джонни сурово молчит.

— Я дура. Прости меня. У меня никогда не было таких хороших фотографий!

— Не вздумай плакать! — тихо говорит Джонни. — Мейкап загадишь!

Джонни стискивает Малышку в объятиях. Он мнет ее, гладит, пока Малышка не покрывается румянцем.

— Ну, прекрати же! Моя сладкая пышечка, ты прекрасна, как утреннее облачко.

— Джонни!

— Что?

— Ты же останешься на ночь? Сходим в ресторан, потом вернемся. Да?

— Ты сомневалась? Думала отделаться фотками? Ах ты дрянь! — Джонни шлепает Малышку по заднице. — А ну-ка! Что будет, если ты попрыгаешь на кровати?

Джонни вскакивает и с веселым озорством снова поднимает камеру и прицеливается.

— Я?! — Малышка в изумлении.

— Да! Думаешь, она сломается?

— А черт с ней! Куплю весь отель со всеми кроватями! — кричит Малышка в восторге.

Лазутчик Джонни в ее голове уже обложил крепостную стену замка взрывчаткой, и Джонни уже нажал красную кнопку. Крепость взрывается, и Малышка взлетает вверх вместе с обломками своей слоновой башни. Камни, запоры, дубовые доски дверей, латы рыцарей, уснувших от сонного вина — все летит вверх, сверкая и переливаясь новогодним фейерверком, и Малышка летит в это сияющее небо, и каждый прыжок на несчастной кровати длится вечность, сияющую, ослепительную вечность, каждый прыжок похож на девятый вал оргазма. Адреналин заливает мозг Малышки, органза парит в воздухе покровами фата-морганы.

Кровать ломается. Руины замка рушатся на Малышку с небес, отчаяние готово залить ее, но Джонни падает рядом, обнимает ее и страстно сжимает ее пухлую грудь. Малышка приоткрывает розовый бутон рта для поцелуя, казалось бы, он неминуем, но все рушит звонок мобилы Джонни. Он разрывает грезу в клочья.

Джонни подносит трубку к уху.

— Да!

Это Муха.

Он начинает орать так, что и Малышка слышит:

— Твою мать! Сколько ты меня заливать будет? Урод вонючий! Да я только что ремонт сделал! Сука!

— Что случилось? — тревожно спрашивает Джонни.

— Что случилось? Вот приезжай и посмотри сам, что случилось. Ремонт тебе случился! Мудак! Если ты сейчас не приедешь домой и не закроешь кран, я вызову ментов, чтобы они сломали дверь!

— Не надо! Еду! — вопит Джонни в трубку и, нажав отбой, обращается к Малышке: — Иногда я ее ненавижу. Она начинает ревновать меня и устраивает черте что! Наверняка эта сучка специально открыла воду. Это мое проклятие. Но я должен ехать. Что мне делать? Он грозится подать на меня в суд.

— Ничего не понимаю. Ты можешь объяснить, что случилось?

— Жена. Когда она начинает ревновать меня, она включает воду и заливает соседей. Когда-нибудь я посажу ее на цепь. Прикую к батарее ее чертову коляску!

— Ах, Джонни! Она и так уже прикована, — печально выдыхает Малышка.

Теперь ей не только досадно, что феерия так внезапно оборвана, но и жаль бедную парализованную жену Джонни. Малышке нетрудно почувствовать то, что испытывает больная женщина. Ведь Малышка и сама так часто бывала обездоленной и обездвиженной жизнью из-за своих, в общем-то, не блестящих обстоятельств. И пусть это не реальное инвалидное кресло, но как часто нам портят жизнь наши инвалидные убеждения, наша неспособность вырваться из инвалидных рамок, навязанных нам близкими или дальними?

Так что Малышка могла это понять.

— А пусть. Мне надоело! — Джонни начинает истерить. — Пусть они ломают дверь, пусть! Я убью ее однажды! Не могу больше!

— Перестань, — говорит Малышка и отпускает Джонни. — Иди. Она нуждается в тебе больше, чем я.

Малышка опять делает то, что делала всю жизнь. Она приносит себя в жертву и чувствует свое моральное величие. Это моральное величие искупает ее унижение. Но это единственное доступное в данный момент счастье, и она мудро использует свой шанс.

ГЛАВА 26

Огурцы и конфеты

За окном ветер и тишина. Такой тишины не бывает в Москве. Тишина от одного края Ойкумены до другого. В Москве вообще нет тишины. С одной стороны даже хорошо: чувствуешь, что вокруг люди, много людей. Кто спит, кто целуется, кто ругается. Десять миллионов людей. Кто-то рождается, а кто-то умирает. Кто-то только думает, что будет делать в жизни, а так и не сделал то, чего хотел, кто-то счастлив, кто-то думает, что счастлив. И вот ведь проблема: ощущение счастья внутри, а причины — есть ли разница, каковы причины для счастья? Если разница, почему ты счастлив? Потому, что эта девушка и правда любит тебя, а не твои деньги и квартиру, или потому, что она любит твой ум, тело, поступки? Какая тебе разница, что она в тебе любит, если то, что она делает для тебя, идеально тебя устраивает? Что она делает? Она всегда под рукой, она молчит, когда ты хочешь, улыбается, когда тебе скучно, у нее не болит голова, когда ты хочешь обладать ей. Ты даешь ей чертовы бабки не для того, чтобы она вытворяла то, что ей хочется, а для того, чтобы она держала себя в порядке, чтобы ты мог продолжать применять ее с удовольствием. А разве не все мы применяем друг друга?

Да-да! Каждый хотел бы бескорыстной удобной любви к себе. Это когда все для вас — только руку протяни, а с вас — ничего. Ну, или то, чего вам самим не жалко. Но так хотят все. А где те, кто будут стоять на полке в шкафу и любить по команде?

Таких нет, но каждый раз, когда мы встречаем человека, который говорит нам: «Я тебя люблю», — мы верим, что это такой человек, который будет счастлив пожертвовать собой. Просто так. Безвозмездно.

И некоторое время, пока он из вежливости живет в шкафу на полке, нас все устраивает. А потом ему надоедает, и он хочет слезть с полки. И вот тут начинается. Оказывается, что так он нам не нужен. И полетели ножи, вилки, стаканы, обвинения во лжи. Ты говорил мне, что любишь! Ты лжец!

Да нет. Не лжец. Он и сейчас любит.

Он любит, просто он не сказал, что именно он любит, а вы не уточнили. Вы сами придумали за него предмет его любви. Нельзя любить всего человека, можно только любить какую-то свою потребность, удовлетворяемую этим человеком или при помощи этого человека. И за это что-то делать для него в ответ.

От того, кто тебя любит, ждешь, что он поможет нам решить твои проблемы, назовем их огурцами, а ему в свою очередь нравятся те удовольствия, которые он получает от тебя, назовем их конфетами. Так вот. Когда он говорит, что любит тебя, он имеет в виду твои конфеты. И он какое-то время терпит огурцы за возможность получать конфеты. Но потом конфеты кончаются или надоедают, а огурцы никуда не делись. Они есть, их полное ведро огурцов. И тогда этот человек думает: а зачем мне эти огурцы, если конфет больше нет?

Нет. Он не врал, когда говорил, что любит, просто он сказал не всю правду. Он должен был сказать так: «Дорогая! Я люблю твои конфеты, я готов их есть вечно, а огурцы я готов потерпеть ради твоих конфет». Но ты ведь и сама могла бы понять! Ты ведь умная девочка! Ты ведь тоже не любишь чужие огурцы, тебе и своих хватает. Правда ведь?

Соня вертится в постели.

Флэшбеки дня беспокоят ее. Джонни. Его слова, его тело, его взгляды. Нет. Джонни тут не причем. Просто море, ветер. Это ее, Сонино настроение. Дело не в Джонни. Она пытается убедить себя в этом. Она встает, идет в душ, стоит под теплыми струями, вода немного успокаивает. Но Соню бесит то, что состояние словно инфекция, словно грипп, не поддается управлению. Словно захватчики вошли в крепость и расположились в ней, а она, хозяйка, перестала иметь право голоса.

Ад! Это же ад! Это раздражает.

Соня выходит из душа и недовольно зовет Оди.

— Ну! И что это?

Оди проявляется на кровати. Он смеется. Гадко смеется.

— Ну что? Недолго же ты сопротивлялась.

Соня падает рядом.

— Да. Ну и что? Ничего еще не случилось. Он не дурак. Почему бы мне не пообщаться с умным парнем?

Одиночество улыбается.

— Он-то не дурак, а ты — дура. Клюнула? Бедный Джонни, из-за девушки попал в тюрягу. Тебе ведь уже жалко его, да? А еще подарил раковину, которую прикупил на бульваре. Как же! Столько внимания, и все тебе, бедной Соне! Недолюбленной в детстве родной мамашей. Или что у тебя там случилось? От груди рано отняли? Что психологи говорят? Чем тебя привлекает истеричный инфантил Джонни, которому ты готова отдаться, даже имени его не зная?

— Вот я и хочу узнать его настоящее имя. Мне что, как Рита лежать на полотенце целыми днями? У меня все под контролем. Все это джаст фо фан.

— Вот-вот. Сначала джаст фо фан, а потом…

— Я всегда смогу прекратить это!

Оди заливается смехом. Соня начитает бить Оди подушкой, они устраивают потасовку. Соне становится легче.

— Послушай! Не ври себе! Ты уже не можешь уснуть из-за этого Джонни, которому на тебя наплевать. Он просто играет с тобой. Это же очевидно! Наверняка он сейчас кувыркается в постели с какой-то сучкой!

Соню это задевает.

— Но тут нет ничего другого, а мне скучно! Я уеду и забуду о нем!

— Ты меня хочешь обмануть? Или себя?

— Иди к черту!

Соня отворачивается и накрывает голову подушкой. Оди гладит Соню по спине. И устраивается рядом, как котенок.

— Ты будешь счастлива, Соня. Тогда, когда ты перестанешь этого ждать. Когда ты научишься танцевать и лететь не только в танго, когда ты поймешь, что все вокруг только танго. И поймешь это не умом, а телом. Ты паришься. Ты… Ладно. Может быть, Джонни сможет тебе объяснить.

Соня лежит с открытыми глазами и слушает Оди. Она не знает, что с ней. Ее тело — или душа? — рвется к Джонни, а ум молчит, словно строгий таможенник, не спешит ставить визу.

А Джонни? Что делает Джонни? Джонни стоит на балконе. В комнате все еще светится дисплей компьютера. Фотография Малышки почти обработана. Это шикарная фотография, она достойна лучших журналов мира. Но Джонни не думает об этом. Джонни думает о Соне.

ГЛАВА 27

Что хотел полицейский?

Соня спускается во двор к завтраку и видит, как из калитки уходит полицейский. Соня подходит к столу, за которым сидят все постояльцы.

Старик закрывает за ним дверь и возвращается в свой вечный огород. Живет он там, что ли? Петровна гремит посудой на кухне. Готовит еду для «свини». Она так необычно говорит «свиня», а еще смешно говорит «насыпать вам суп?». Не налить, а насыпать. Смешно. Сыплется же сухое, а мокрое льется. Но потом Соня узнала, что водопад называется Учан-Су, и в этом слове «су» обозначает «вода», она смирилась с тем, что Петровна «насыпает» чай и супы.

За столом уже все постояльцы в сборе. На завтрак яичница. Бесконечные помидоры. Огромные, мясистые. В сущности, единственная пища, которая абсолютно чиста с точки зрения греха, это плоды и ягоды. Они созданы, чтобы стать пищей и распространить свое семя при помощи животных и птиц.

Соня издали машет рукой и садится на свободное место.

— Привет, а зачем мент приходил? Кто-то из нас маньяк?

Отвечает Рита:

— Привет. Рассказывал правила поведения с маньяками.

— Кстати, неглупая лекция, — говорит Наталья, разрезая кусок колбасы. — Рассказал, на какие моменты обращать внимание, если вдруг с тобой заговорит подозрительный незнакомец.

Соня усмехается.

— Надеюсь, что мне это не понадобится. Я определилась с развлечениями до самого конца. Ветер и парус. Все, что я хочу.

Игорян не может, чтобы не отпустить шуточку.

— Вот на пляже отойдешь в кустики, а там…

Наталья возражает:

— В кустиках его, конечно, нет. Но неприятно ходить по улицам и в каждом подозревать маньяка. Страх — гадкое чувство.

— А вы-то че волнуетесь? — усмехается Рита. — Вы любого маньяка доведете до самоубийства!

— Да, — спокойно соглашается Наталья. — Ты права. Двадцать лет в школе можно приравнять к одной встрече с маньяком.

Соня задумывается с поднятой вилкой.

— И какие признаки у маньяка?

Наталья начинает излагать свою теорию. Вероятно, так же нудно она преподавала в школе. Интересно, что она преподавала таким заунывным тоном?

— Да, в общем-то, все очевидно. Жертву нашли в заброшенном доме. Что это значит? Это значит, что она вошла в этот дом. Сама. Значит, что? Либо она полная идиотка, либо он каким-то магнетизмом обладает. Он вызывает желание пойти с ним в заброшенный дом.

Соня не то чтобы удивляется этой реплике, скорее она понимает, что мнение Натальи выношено годами и его стоит узнать подробнее.

Поэтому она спрашивает:

— То есть если человек вызывает доверие, верить ему нельзя? Неужели нет никакой метки? Неужели любой человек может быть исчадием ада?

— Ну, наверное, что-то есть в них такое, что отличает их от нормальных людей. Но мы не так часто общаемся с маньяками, поэтому нам сложно увидеть отличие. К тому же есть еще нормы поведения. Презумпция невиновности. Мы приучены к презумпции невиновности, если отменить ее, то мир взорвется. Хотя иногда мир не выдерживает и взрывается. Хиросима и Нагасаки тому пример.

Все замирают от неожиданно широкого сравнения Натальи, она хрипло смеется, довольная произведенным эффектом.

Тишину нарушает Игорян.

Он говорит свою реплику так, будто давно уже думал об этом: о жертве и убийце. Думал не раз — применительно к себе и к другим. Хотя, наверное, каждый человек думает о таких вещах, но мало кто решается озвучить их. Люди предпочитают делать вид, что проблема не в том, что волки питаются мясом, а овцы травой, а в том, что волки плохо воспитаны.

И все люди делятся на несколько типов: тех, кто верит в воспитание волков, и тех, кто не верит. И тех, кто не готов смириться со своим неверием или верой. Таким хуже всего. Нельзя быть и овцой, и волком одновременно.

Но Игорян, это видно по нему, давно решил для себя вопрос овце-волка. Он возложил часть вины на овцу, таким образом очистив совесть волка.

— Всегда виноваты оба, — смиренно говорит Игорян. — Не каждый годится в жертвы. Жертва, она словно провоцирует маньяка на преступление. Она не просто позволяет это, она ищет этого. Вряд ли она хочет это сознательно, но не все мы делаем сознательно. Есть неконтролируемые вещи. Неконтролируемая овца провоцирует неконтролируемого волка. Думаю, так.

Игорян и Соня встречаются взглядами, и Соня быстро опускает глаза. Она не хочет, чтобы Игорян понял, насколько глубоко она поняла его мысли.

Рита вздрагивает от звонка мобильника и, схватив ее со стола, торопливо, едва не уронив стул, отходит в сторону.

— Да! Здравствуйте! Да! Где? Да ладно. Нет, ничего. Я просто волновалась, вдруг что случилось. Да! Он завтра должен ехать, но если вы откажете, он не сможет. Он с ней должен ехать! Да! Спасибо, Нинель Викторовна!

Игорян отставляет пустой стакан.

— Ох! Хорошо! — крякает он от жизненного удовольствия.

Наталья берет сумку с полотенцем и выходит из-за стола.

— Мы на пляж. Подтягивайтесь.

— Хорошо, — кивает Соня.

Она смотрит, как уходят Наталья и Игорян, и думает о том, что поколения сближают людей лучше, чем мораль или мировоззрение. Чаще нам в жизни требуется совершать обычные действия, не требующие оценки, а их удобнее совершать тем, кто близок по вкусам и темпераменту. Старикам легче со стариками, а молодым проще с молодыми, потому что задачи близки. А мораль, совесть, мировоззрение — эти вещи нужны нам лишь изредка.

Вот Игорян или Наталья — они ни о чем не переживают, их переживания во флэшбеках. Жизнь не сегодня, так завтра попрощается с ними, а потому стоит ли портить ее пустыми страстями? Тем более все они давно описаны Шекспиром. Нет и не будет ничего нового.

Иное дело Рита. Вот она страстно говорит в трубку, ее лицо пылает чувствами: щеки розовеют, глаза блестят. А через пару лет ей эти ее чувства будут смешны. Странно, что Соня думает так в свои тридцать два. Неужели история с Вадиком так состарила ее? Или дело не в годах?

Рита нажимает кнопку отбоя и с криком заключает Соню в объятия. Соня улыбается. Хотя и не готова сейчас вскипеть счастьем вместе с Ритой — как-то чувства стали ленивы. Не бросаются уже на первую встречную подачу, но Соне приятно, что Рита рада. Возможно, в этом есть некая меркантильность. Как человек, который легко эмпатирует к другим, Соня не может чувствовать себя легко рядом с опечаленным человеком. Так что ее радость тоже не бескорыстна.

— Поздравь меня! — восклицает Рита. — Свекровь согласна. Они уже договорились с Антоном, но она сегодня все поменяет. Она разыграет приступ гипертонии, и ему придется остаться. Прикинь! Она забыла свой мобильник у подруги на даче. Подруга только сейчас привезла ее телефон. И она мне сразу позвонила.

— Круто! Поздравляю! — Соня с искренним теплом прижимает к себе Риту, но думает она о другом. Неожиданно понимает, что улыбка Джонни, подсмотренная ею в Херсонесе, и вечная ухмылка Игоряна чем-то похожи, и это страшно. Они больше похожи на волчьи оскалы.

— Ну, теперь все отлично! — ликует Рита. — Она уедет, а я за два месяца так сделаю, что он и думать про нее забудет. Детей повешу на него. Сама пойду учиться. А что? Если он решил уйти, мне же надо профессию. Вот я и займусь собой. А он вечерами будет с детьми. Пусть привыкает!

— Точно!

— Зайдем на рынок? — предлагает Рита, закидывая сумку на плечо. — Надо купить свекрови подарок. Я видела там тетку с травами. Теща обожает народную медицину.

— Идем. — Говорит Соня. Она чувствует, как спокойно ее дыхание, как не дрогнет ни один мускул, и это делает ее почти счастливой. И Соня готова даже на скуку закулисья ради этого внутреннего покоя.

Рита принимает блаженную улыбку Сони на свой счет.

Ну и отлично. Они выходят на улицу.

Глава 28

Аптека

Бедный крымский рыночек. Все то же: дешевые вещи, ворованное вино, фрукты, арбузы, дыни. Рита уже купила для свекрови баночку с виноградным маслом, и теперь она держит его в руке. Соня исподволь наблюдает за Ритой и понимает, как много в ней того, что досталось ей от матери. Рита даже не знает об этом, но это так видно — иногда включаются интонации, выражения лица — как будто из прошлых времен, как будто из фильма с молодой Софии Лорен — времен молодости мамы Риты.

— Отличная тема, — воодушевленно говорит Рита. — Виноградное масло. Как раз от сердца, от сосудов. Теща будет в восторге…

Рита еще долго говорит о масле, теще, гипертонии, но суть этого проста: Рита пытается уверить себя, что в ее руке средство от развода. Мало кто готов прыгнуть в пропасть добровольно, чаще люди цепляются за склон, за тонкие веточки лжи, жалости, за походы к психологам и колдунам, за баночки с маслом, за таблетки и умные книги. Чаще всего это просто отсрочка, нужная организму, чтобы привыкнуть к мысли о пропасти.

Планеты сдвигаются на небе, и ветер судьбы усиливается, иногда он может стать и ураганом, и тут мази не помогут. Падаешь в пропасть, в ад. Кто-то сгорает там, а кто-то превращается в булатный меч. Есть, конечно, и те, что ползут по склону годами, утаскивая с собой близких — детей, друзей… Никто, конечно, не хочет и не должен — у всех свои пропасти, потому и получается, что когда тебе плохо, то никого нет вокруг. Все руки, что были рядом, вдруг заняты сумками, чемоданами, и никому до тебя нет дела.

И тогда ты понимаешь, что пора взрослеть.

Соня видит надпись «Аптека». Она вспоминает о Джонни и резко останавливается. Рита замолкает на полуслове.

— Постой. Мне надо сюда зайти, — говорит Соня и взбегает по ступенькам.

— Я подожду, — говорит Рита, оставаясь на границе солнца и тени.

Солнце бликует в черных очках Риты.

Соня поднимается по ступенькам и входит в аптеку. Она знает, что подъем этот быстр — всего три ступеньки, два шага — но ей кажется длинной эта секунда, потому что уже знает, что начала проигрывать Джонни по очкам. Она думает о нем, она решила о нем позаботиться. А с чего? С какой стати? Что за манера усыновлять чужих мужиков? Неужели он сам не может купить себе эту чертову мазь? Ум отчаянно останавливает Соню, но тело гонит ее вперед. Кто прав? Ум или тело? Ум ведь хочет спасти тело. Ум прав. Но зачем тогда тело так упрямо движется вперед? Потому что оно уже подчиняется Джонни? Весь этот ужас взрывает мозг Сони, пока она поднимается наверх.

Аптекарша скучает у окна с книжкой. У аптекарши нет таких идиотских проблем. У аптекарши простая жизнь. Утром приходить на работу и скучать с книжкой до вечера. Наверное, она прочитала кучу книг. Соня смотрит на название книги и сама себе проигрывает спор: конечно, аптекарша читает не Шредингера или Манна, а Донцову. И Соня думает, что и ей надо бы на Донцову перейти. Наверное, тогда и жизнь станет такой же простой. Все просто в жизни. Чтобы попасть в то место, куда ты хочешь попасть, достаточно стать таким же. Начать читать Донцову, не думать о том, откуда берутся маньяки. Все равно это ничего не изменит. Мудрость в том, чтобы лично быть счастливой в своей маленькой жизни. Другой мудрости нет. Так вот. На кой черт она лезет в эту историю с Джонни, если он ни для чего ей не нужен.

— Здравствуйте. Мне нужна мазь от солнечных ожогов, — говорит Соня, презирая себя за эти слова.

— Сейчас, — аптекарша уходит рыться в коробках, а взгляд Сони падает на коробки с презервативами. Соня ловит себя на этом и усмехается, внутренне она просто катается от смеха. Так вот. Просто все! Недолго же ты, Соня сопротивлялась.

Возвращается аптекарша.

— Вот.

Аптекарша раскладывает несколько штук тюбиков и аэрозоль.

Соня выбирает один тюбик.

— Эту.

Рассчитавшись, Соня выходит из аптеки, бросив прощальный взгляд на полку с презервативами. И кто-то третий в ее голове практично замечает: «Фигня. Когда надо будет, тогда и возьмем!» Это ад. Соня взрывается от ада в голове.

Так они и идут к пляжу: две девушки — Соня и Рита — идут и несут по аду в голове. Два разных ада, и в обоих нет никакого смысла, потому что все будет так, как будет, и никак иначе.

Глава 29

Ревность

Соня идет по песку вдоль берега, море ластится волнами, нежится, по-кошачьи выгибая спины волн, лениво загребая лапами пены песок. Соня идет к ангару и понимает, что ей хочется скорее увидеть Джонни, что она хочет уже скорее намазать мазью его чертовы волдыри.

— Ну что? Попалась, да? — рядом с Соней бежит Оди и откровенно насмехается над ней.

— Да ладно! Не усложняй. Это просто человеколюбие. К тому же у меня обгорел нос. Я… купила ее для себя.

— Ну-ну.

Оди бежит по пенной полосе, пытаясь наступать на убегающую волну. Соня срывается за ним. Они толкаются, падают, смеются.

На серфстанции тишина и пустота. Ангар на замке. Соня оглядывается, но это бесполезно — никого нет. Часы на телефоне показывают половину двенадцатого.

Со стороны это выглядит глупо. Глупее не придумаешь. Соня — вся такая с мазью для бедного Джонни, а Джонни-то и нет. А Джонни опаздывает. И почему это Джонни опаздывает? Угадай, Соня с трех раз.

— Ну что? Съела? — слышит она за спиной голос Оди. — Хочет, чтобы ты поволновалась.

— Просто проспал. Со всеми бывает.

— Да-да! Маршрутка перевернулась. Катер утонул. Да-да-да! — Оди зубоскалит с удовольствием.

Внезапно Соня выдыхает с облегчением.

— Да! Всю ночь он не спал, потому что… Веришь? Я рада. Выбор совершен за меня. Отлично!

— Но ведь кольнуло? Кольнуло?

— Да. Кольнуло, — признается Соня.

Теперь они с Оди ходят по полосе гальки и ищут куриных богов, вскоре у Сони целая горсть. Она совершенно забывает про Джонни, и в этот момент он появляется.

— Привет! — Голос Джонни заставляет Соню оглянуться.

Муха открывает ангар, а Джонни делает несколько шагов вперед и останавливается, ожидая, что Соня подойдет к нему.

Они медленно сходятся, как дуэлянты.

Джонни улыбается, но его глаза хищно высматривают на лице Сони признаки растерянности. Он демонстративно зевает и останавливается.

Между ними метра три.

— Привет! Прости. Я опоздал. Уснул в пять утра, — Джонни говорит своим воркующим голосом, который звучит внутри. Где-то внутри черепной коробки Сони. Она тонет в этом тембре, как пчела в меду.

— Понятно. Секс всю ночь, — острит Соня, демонстрируя, что ей все равно, но эта демонстрация выдает ее с головой.

Джонни улыбается.

— Именно. Одна настойчивая девушка замучила меня.

— Ну, это жизнь. Ничего страшного. Надеюсь, это был последний раз, когда я ждала своего инструктора полчаса?

— Последний. Прости. А ты? Как тебе спалось?

— Какое тебе дело до того, как мне спалось? — с хохотком отвечает Соня. — Спрашивай у своей девушки, как ей спалось.

Джонни смеется.

— О! О! О! Соня! Я это сделал только что, но девушка не хочет ответить мне.

Соня в непонимании замирает.

— Это ты, Соня! Ты не давала мне уснуть до пяти утра. Едва закрою глаза — вижу тебя. Да-да! Ты виновата! Знаешь, ты просто измучила меня.

У Сони начинается истерика, она просто заливается в приступе хохота. Душ неожиданных чувств рушится на нее: досада на себя за свои фантазии, досада на Джонни за дурацкий розыгрыш, радость, что дурацкие фантазии не оправдались, удовольствие от того, что ради нее Джонни придумал такую историю. Пусть это выдумка, как и с раковиной, но ведь ради нее! По-любому приятно.

Джонни доигрывает сцену.

— Да-да. Смейся над бедным Джонни-с-пляжа.

Соня сквозь приступы хохота пытается спросить:

— Вот почему? Почему? Ты так беспардонно, откровенно врешь, но меня это меня не бесит. Почему… Черт! Мне это даже нравится! Ты… Ты ведь придумал это, чтобы спровоцировать меня. Да?

— Да. Я хотел посмотреть, будешь ли ты ревновать.

Откровенность Джонни опять пробуждает в Соне бурю эмоций, она опускает глаза, и на глаза ей попадают обожженные руки Джонни, обожженные до волдырей.

— Ты ведь редко дома ночуешь? — спрашивает Соня, и взгляд ее становится насмешливым и чужим.

— С чего такой вопрос? — в голосе Джонни тревога.

— Волдыри. И та же самая футболка. Если бы ты был дома сегодня, ты бы не надел снова ту же майку. Только не говори, что ты так беден, что у тебя нет денег на рубашку с длинным рукавом.

Лицо Джонни все ближе. И они смотрят друг на друга, как два азартных зверя.

— Я просто не придаю этому значения. Мне наплевать на волдыри, а эта футболка моя любимая.

— Ладно. Попробую тебе поверить, — говорит Соня, чувствуя, что выиграла по очкам.

Но Джонни легко возвращает себе все фишки. Он говорит просто, совсем без тени игры:

— Я не обманул тебя. Я правда думал о тебе всю ночь. Не только о твоем теле, хотя не скрою, оно прекрасно. Но меня не удивишь телом. У меня этих тел было… Меня волнует твоя душа! Ты необычная, и мне интересно с тобой. Ну вот. Зря я это сказал, да? Теперь ты отменишь урок танго?

— Что? Когда это я успела его назначить?

Соня опять в шоке, а Джонни опять паясничает.

— О! Прости. Наверное, я перепутал сон с явью. Наверное, мы танцевали во сне. И ты назначила мне урок на сегодняшний вечер.

Соня злится. Она сама не знает, что ее так злит. Глобально все безобидно, просто весело. Просто весело. Она ничего не потеряла, просто человек нашел такую удобную форму мягко попросить об уроке танца. В чем причина досады? Почему это бесит?

И Соня решает выяснить этот вопрос сразу.

— Почему не сказать прямо? Что-нибудь вроде: «Соня, я хочу, чтобы ты мне дала пару уроков танго, давай договоримся». Почему не так?

Но Джонни не поймать.

— Я же серфер. Серфер не ходит прямо. Чтобы идти вперед, надо идти зигзагами.

Соня раскрывает ладонь и смотрит на своих куриных богов.

— Всегда?

— Да. Всегда, — твердо говорит Джонни. — Кстати! Сегодняшний урок называется «Лавирование».

Соня раскрывает ладонь, и боги падают на песок. Она расстроена. Сломанная нога начинает ныть.

— Ого! Сколько куриных богов!

Соня кривит губы.

— Куриных. Пусть куры пользуются.

— У, какая ты. Так что насчет танго? Костер, шашлык, вино и танго? Какова идея?

Соня смотрит на лицо Джонни, и он снимает очки, чтобы она могла получше его рассмотреть.

— Мне надо подумать. Это сложный вопрос. Отвечу после урока.

— Тогда идем?

Муха выволакивает из ангара зонт и кладет его на песок. Он бросает на Джонни недовольный взгляд.

— Джонни! Ты бы помог!

— Сейчас! — отвечает Джонни, но Соня его останавливает.

— Постой, — она достает из сумки тюбик с мазью. — Руки.

Джонни молча протягивает руки и смотрит, как Соня мажет его волдыри мазью.

Она опережает его реплику.

— И ты ничего мне за это не должен. Я делаю это для себя. Мне неприятно смотреть на твои волдыри. Если бы я любила созерцать открытые раны, ожоги и гнойные струпья, я бы работала в больнице, но я преподаю танго. В этом дело. Так что не принимай близко к сердцу.

— Спасибо, Соня.

Они встречаются взглядами, и им щекотно. Словно солнечные лучики щекочут зрачки. Почему так? Соня не знает, она опускает глаза, Джонни щурится и расплывается в улыбке.

— На здоровье. И поменяй футболку. Ладно?

— Ладно, — обещает Джонни. В его взгляде появляется не то, чтобы любопытство, но все не так, как он думал. Или не совсем так.

Соня уходит в ангар, чтобы переодеться.

Джонни подходит к Мухе и молча начинает помогать.

— Не сильно ты продвинулся, я смотрю, — говорит Муха.

— Нормально. Все под контролем. Видел? Она уже купила мне мазь и даже сама лично намазала. Так что дело сделано.

Волна плещет о доску, норовит скинуть. Надо упираться парусом в ветер, а он порывист. Соне трудно. Но ветер помогает голове стать пустой. Пустой от всего. От страхов за будущее, от сожалений прошлого, от мыслей о Джонни. Хотя это непросто. Вот он, Джонни. Идет параллельным курсом. Довольно далеко — метров около шестидесяти между ним и Соней, но Соня чувствует, что Джонни следит за ней. Но он не только следит, он еще умудряется фокусы показывать, а ей нельзя смотреть на фокусы. Она и так с трудом на доске стоит.

Но едва стоит ей отвернуться и забыть о Джонни, как тут же раздается его голос.

— Управляй парусом! Лавируй! Будь умной, Соня!

Соня под нос себе бормочет.

— Да, пошел ты!

Джонни зарезается, прыгает с волны на волну, но не теряет Соню из вида.

А у Сони простая задача — не упасть. Просто не упасть. Соня оценивает, далеко ли до берега, не пора ли и назад. Но Джонни опережает ее вопрос.

— Поворачивай! — кричит он.

И Соня начинает разворачиваться. Все идет отлично, и она уже собирается гордиться собой, но внезапный порыв ветра толкает ее в спину, и она падает вместе с парусом. Толчок ветра в спину — самое противное. Это именно то, к чему Соня совсем не готова. Вынырнув из воды, Соня забирается на доску и осторожно поднимает парус. У нее есть основания быть довольной собой. Ведь она делает это на довольно большой волне. И, хотя ветер неудобен, она идет к берегу. И у нее все получается.

Джонни быстро подходит на своем белом красавце.

— Все нормально? — кричит он, проходя рядом.

— Да! — кричит Соня и тут же падает.

Слово «да» сбило все ее тонкие настройки. Это неприятно. Соня снова поднимает парус, но теперь он непослушен, ветер мотает его и вырывает из рук и бросает в воду. Потом Соня падает, потом выбирается на доску, поднимает парус, роняет, падает. Она поднимает, а он падает.

Поднимает-падает-поднимает-падает…

И за этой борьбой на пределе сил Соня не видит, как течение принесло ее к камням.

Она с облегчением падает с доски в воду и отдыхает, распластавшись медузой. Ее покачивают волны, а в голове Сони нудит настойчивая мысль: «Чтобы идти к цели, надо не только иметь намерение и цель, надо еще иметь умения и снаряжение. Иначе крах неминуем».

Джонни останавливается рядом. Бросив парус, он спрыгивает с доски. Соня смущена. Она беззащитна, как маленькая девочка. И втайне хочет, конечно, чтобы кто-нибудь пожалел и пообещал, что завтра у нее все получится. Но этот кто-то тут единственный — Джонни. Они смотрят друг на друга, и Соня чувствует себя в плену у победителя.

Но она не согласна сдаться на его милость.

— Устала? Ты такая красивая сейчас, — говорит Джонни.

— Ага, — выдыхает Соня. Она вымотана и висит на доске. — Че пристал?

— Отдохнем тут немного? Или к берегу? Как ты хочешь?

Соня улыбается и качает головой.

— Твою мать, Джонни… Я боюсь тебя. Твои слова опаснее пуль.

— Прекрати. Что в них опасного?

— Они проскальзывают в мой мозг, как змеи, и я могу не заметить, как твои мысли станут моими.

Он понимает, о чем она, но отступать не собирается. Это же высший пилотаж, когда овца знает, что ее ведут на бойню и идет туда, распевая песни. И Джонни продолжает свою вкрадчивую атаку.

— Я просто спросил: отдохнем или пойдем к берегу? Что в этом плохого? У тебя паранойя, детка.

— Да. Паранойя, — соглашается Соня. — Но она мне дорога. И даже полезна. Смотри! Мы ведь уже отдыхаем. По крайней мере я. Я уже отдыхаю. То есть я приняла решение и выполняю его. И ты это видишь. Но! Почему ты заставляешь меня сделать выбор из уже выбранного?

— Ну-у-у… Просто так. Спросил. Нельзя спросить?

Соня продолжает лежать на доске.

— Ничего не просто. Просто сейчас ты заставил меня сделать выбор из очевидного, а потом я могу в нужный момент не заметить, как ты спровоцируешь меня на выбор из неочевидного. Да? Это твоя цель? Управлять моими желаниями? Зачем?

Джонни злится. В его глазах вспыхивает волчий огонек.

— И в мыслях не было. Ты придумала какую-то чушь.

— Ладно, — Соня соскальзывает с доски и начинает толкать серф к берегу.

Джонни обгоняет ее на парусе, увидев это, Соня тоже поднимается на доску и идет следом. Медленно, но ровно она финиширует.

И Джонни спрашивает ее:

— Так что насчет урока танго?

Это даже смешно. И Соня смеется. Послать бы Джонни к черту, но урок танго — это развлечение. А что еще делать здесь на берегу, если не развлекаться.

— Да! Да! — восклицает она и плещет в Джонни водой.

Он отвечает, и это превращается в игру.

Глава 30

Урок танго

На юге нет вечеров. На юге есть день и ночь. Короткий восход, короткий закат и еще день и ночь. Почти ровно пополам: день и ночь. Поэтому вечер — понятие чисто условное, перенесенное на юг из средней полосы, где в сумерках можно нежиться часа два, а то и три.

А здесь сразу темно. И темнота такая, как китайская тушь. Беспросветная. Как бессознание, как сон без сновидений. Чтобы чувствовать здесь себя существующим, нужен огонь, чтобы он выхватил пятнышко реальности из небытия тьмы. Или другой человек, чтобы держать его за руку, чтобы он тебя держал за руку, и тогда мир сжимается до вас двоих. Только ты и он. Он и она. И все. И звезды.

Нет. Не все. Еще горит тусклая лампочка внутри ангара, и костер танцует в логове, устроенном для него Джонни, а в мангале над крупными покупными углями жарятся шашлычки из местного осетра.

Рита следит за шашлычками, Соня следит за музыкой и за движениями Джонни.

Они танцуют на полосе песка, на твердой полосе мокрого песка, оставленного отливом. Бумбокс подключен к розетке в ангаре, но вокруг так тихо, что эхо музыки отдается от ближних гор. Кажется, что весь поселок слышит аккордеонные взвизги и стоны аргентинского танго. Только плеск моря и аккордеон, и голос Сони. Телам проще говорить в темноте: начальник уходит с таможни, и стражники позволяют себе расслабиться.

— Давай вместе! — говорит Соня. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.

Они вместе выполняют шаги, повторяют несколько раз. Джонни спотыкается, пытается ничего не напутать, заплетается ногами, падает. Это смешно. Соня смеется.

— Прости! Ничего не выходит. Я такой тупой.

— Ага. Это тебе не под парусом на доске, — злорадствует Соня. — Тут соображать надо. Да! Да!

Они смеются.

— Смейся, смейся. Над…

— … бедным парнем с пляжа, — заканчивает Соня, и они вместе хохочут. — Знаешь, что такое танго?

Они так близко-близко, и Соня понимает, что глупо и дальше делать вид, что это просто урок танго и ничего больше.

— Танец? — Джонни валяет дурака.

И Соня это прекрасно видит. Но она все еще надеется, что наступит утро, и снова все вернется обратно. Джонни — ее инструктор, и она платит ему за серф. И все. И ничего больше. Если бы только не проклятая скука. Скука на стороне Джонни. Надо будет что-то придумать, чтобы уничтожить этого врага. Но это завтра, а сейчас… Джаст фо фан.

— Это когда два врага, мужчина и женщина, встречаются, чтобы убить друг друга и стать одним целым. Это охота.

— Мне нравится эта идея, — задумчиво произносит Джонни. — Но…

— Но сначала надо научиться не заплетаться ногами. Давай повторим. Раз, два…

Они снова начинают танцевать. Они смотрят друг другу в глаза, и их лица отражаются друг в друге. Лицо Сони становится похожим на лицо Джонни.

И вдруг случается что-то неожиданное. Облако фиолетовых бабочек трепещет вокруг них. И Соня видит этих бабочек, и Джонни тоже их видит, и они оба заворожены.

В темноте плещет море и играет танго из бумбокса.

Соня спотыкается и останавливается. Джонни смотрит на нее тревожно и поддерживает за локоть.

— Нога.

— Эй! Шашлыки готовы! — кричит Рита, держа шампуры. — Идите!

И они идут, и Джонни так и держит Соню за руку. Только уже у костра он отпускает ее и ждет, когда она усядется на ствол выброшенного морем дерева.

— Держите! — Рита передает шампуры Соне и Джонни. — Запах-то какой. М-м-м! С ума сойти!

— Хорошая рыбка. Свежая. Знаю, у кого покупать, — говорит Джонни и вгрызается в шашлык.

Соня смотрит на него и понимает, что Джонни сейчас кусает не мясо рыбы — плоть Сони. Ее тело. И она. Она тоже. Они вместе проваливаются в странный сон, где белыми сполохами в темноте мечутся их тела, где дыхание сливается в одно, где они чувствуют обжигающие волны страсти. И они грызут, грызут рыбу, убиенную вместо, принесенную в жертву. В жратву. А так они ели бы друг друга, обезумевшие от желания познать друг друга, аки младенец, познающий мир через сосец матери своей. Являясь в мир оттуда, из темноты матки, из темноты небытия, мы всю жизнь мучительно пытаемся понять, в чем тайна бытия. Как пустота превращается в пузырь, содержащий в себе жизнь, как эта жизнь проламывает пелены небытия, проявляясь из несуществования, и куда потом исчезает жизнь, оставив ненужное, использованное тело. Из глины вышел, в глину ушел. И сам есть глина. Дыхание глины.

Рита грызет шашлык и думает о своем. Музыка заменяет разговор. Да и о чем говорить? Джонни поглощен Соней, Соня поглощена Джонни. Они разгадывают загадку, которая всем давно ясна. По крайней мере, для Риты все очевидно. Но ей скучно. Сидеть на берегу и молча есть шашлык? А в чем смысл? Смысл в том, чтобы делать это вместе. На самом деле смысл жизни придает именно ее совместность. Любая совместность. Даже лучше бредовая. Нельзя сплотиться вокруг теоремы Пифагора. Она настолько очевидна, что может существовать и сама по себе. Лучше всего сплачивает бессмысленное колыхание тел. Отключить мозг и позволить телам дышать вместе, в одном ритме танцевать, петь и в какой-то момент почувствовать, что твое тело — часть других тел. В этом секрет футбольных матчей. В том, чтобы всем стадионом скандировать одно и то же слово, чтобы испытывать единство чувств.

Доев шашлык, Рита почувствовала себя одиноко.

— Вкусно, очень вкусно, — говорит она, вторгаясь в тоннель взглядов. — Ты специально, что ли, в город за ним ездил?

— Ага, — говорит Джонни. — Хотел угостить вас хорошей рыбкой.

— Очень мило с твоей стороны. Спасибо.

Бумбокс играет музыку, странную музыку печали и наслаждения, она рассказывает о звездах, о вечности и караванах в песке, о жизни и смерти. И море плещет в темноте. И кажется, что весь мир — это одно целое. Что каждое человеческое движение — это только рифма к движению волн, что каждый вздох — это рифма к движению моря, что каждая судьба — это рифма к движению планет. Впрочем, почему кажется? Все так и есть.

Мир — это музыка, стихи, и мы внутри этого. И счастье осознавать такие моменты наполняет нас восторгом и силой жить.

Джонни начинает читать стихи.

И Соне становится тревожно от взгляда Джонни, от его голоса, который звучит прямо у нее в голове, от нежного ветра, от пляски пламени, от всего этого острого чувствования бытия, каждая секунда которого неимоверно, щемяще прекрасна на вкус и на ощупь, словно секунды в руках — это бисеринки, мерцающие в темноте. Они ускользают, тают в руках, и в то же время они такие просторные, эти секунды, такие огромные, будто в каждой бисеринке все мироздание. Нанизать бы на нитку и никому никогда не отдавать.

Ложной улицы во сне ли

Мнимый вижу я разрез,

Иль волхвует на панели

Ангел, явленный с небес?

Сон? Не сон? Не труден выбор,

Глянув сверху наугад,

Я обман вскрываю, ибо

Ангел должен быть горбат.

Такова, по крайней мере,

Тень его на фоне двери.

Соня смотрит в глаза Джонни и начинает улыбаться. И Джонни начинает улыбаться, впервые его заставила улыбаться Сонина улыбка.

— Жан Кокто. Это мои любимые, — говорит Соня. — У меня есть книжка.

И Джонни хочет перестать улыбаться, но не может. Он — охотник, и он знает, как опасны такие улыбки. Он охотник, который боится превратиться в жертву. Он отворачивается, чтобы согнать улыбку.

— Тревожные стихи, — задумчиво говорит Рита и уходит к воде.

Пламя костра высвечивает фигуру Риты, и освещает для нее полоску пляжа. Рита собирает камешки, чтобы кидать их в воду и смотреть, как вспыхивает таинственным светом планктон. В темноте расцветают голубые звезды. Это так похоже на рождение вселенной.

И они остаются вдвоем — Соня и Джонни. Огромный кит темноты проглатывает их и лишает тел. Они не видят друг друга. Только слышат. Теплый воздух почти невозможно ощутить. Кажется, что их нет или что они одно целое, что они и есть эта темнота, они могут говорить. Темнота может говорить их голосами. В темноте можно узнать о существовании мира только на ощупь, но для этого нужно протянуть руку. И Джонни делает это. Он сжимает горячей рукой пальцы Сони. И Соня наблюдает за тем, как ее рука срастается с рукой Джонни, как свиваются под кожей огненными спиралями змеи, как ее тело превращается в огненное облако, как оно увеличивается до размеров космоса.

Это и страшно, и сладко. Хочется быть внутри этого облака.

Но Вадик, флэшбэки из прошлого возникают в темноте, и Соня решает перейти в атаку. Полчища слов. Надо направить их на штурм.

— Скажи, — говорит Соня осторожно. — После той истории ты ненавидишь всех девушек оптом?

Рука Джонни замирает, но в ней не появляется враждебности. Она все такая же теплая, такая же доверчивая. Может ли врать рука? Вот в чем вопрос. А может быть, она не врет? Может быть, у этой руки иные задачи? Вот говорят же люди: «Люблю яблоко», — но любовь-то эта для яблока смертельна. Джонни отвечает не сразу. Думает, вспоминает, Соне приходится поторопить его.

— Так что? — она шевелит пальцами, подгоняя Джонни.

И он отвечает:

— Нет. Ненависти нет. Ненависть — это все же чувство. Чувства — это для живых. А я мертв.

— Значит, ты и ко мне ничего не чувствуешь? И все эти взгляды, жесты, слова — просто игра?

Джонни отвечает не сразу.

— Нет. С тобой все не так.

— А как со мной? — Соня спрашивает тихо, боясь своего дыхания.

— Я решил тебе проиграть, — спокойно отвечает Джонни. Даже как-то отчаянно отвечает, как решивший прыгнуть впервые с парашютом или с десятиметровой вышки.

— Что это значит?

Неожиданно останки костра вспыхивают и выхватывают лица из темноты.

Соня и Джонни смотрят друг на друга, их лица отражаются, как в зеркале, друг в друге. Как будто они близнецы, а ведь они не похожи, но одинаковые лица делают одинаковыми их мысли.

И они все понимают друг про друга. Но они не могут решить, а надо ли? Надо ли идти на поводу у этого подобия? Вдруг это снова окажется иллюзией. Так рискнуть? Или лучше остаться мертвыми?

Возвращается Рита. Они зевает, прикрывая рот рукой.

— Ну что, танцоры? Идемте, пора. Джонни на последний автобус опоздает.

Костер остается догорать на песке, угли красноглазо мерцают в темноте.

Глава 31

Игра в неигру

Соня лежит в постели и смотрит, как на стене колышется тень от занавески. Внезапно на стене появляется неясное темное облако, оно отделяется от стены, подходит к кровати, и невидимые легкие пальцы касаются Сониного горла.

Соня вскрикивает, хватается за горло и распахивает глаза.

Соня нащупывает рукой выключатель и зажигает электричество. Но электричество — сильнейший враг Тени. Разумеется, в комнате никого нет. Но нет никого и в кровати.

Соня вскакивает тревожно:

— Оди! Ты где? Ты покинуть меня решил? Оди!

Оди выходит из-за гардины.

— Нет. Пока нет, — говорит Оди, располагаясь на кровати. — Но ты играешь в опасные игры. Вы так мило танцевали, все в бабочках. Котятки такие сладенькие.

Соня плюхается на кровать и опускает голову.

— Я повелась. Это опять была игра. Игра в неигру. Да?

— Да.

— Вот я дура, — Соня с досадой качает головой. — Так что? Я неизлечима?

— Даже не знаю. Все вы, бабы, или дуры, или стервы.

— Я обречена? Мне нет спасения?

Подумав, Одиночество говорит:

— Никому нет спасения. Просто поспи. Иди, я пожалею тебя.

Они лежат в кровати и обнимаются. Соня всхлипывает.

— Ну, поплачь, если в кайф. По кому плачешь?

— По себе. Все плачут по себе. По глупой малышке ясельного периода. Я ее обманула. Эту малышку. Я дала ей обещание, что она будет счастлива.

— Пусть так и будет. Просто выбрось все из головы. Ты ни в чем не виновата.

Соня засыпает.

Глава 32

Джонни идет в атаку

Наталья, Соня и Рита распластаны на полотенцах. Море плещет, накатываясь на песок, непрестанный шум убаюкивает. Голова Игоряна мелькает в волнах.

— А ты чего не идешь на серф? — вдруг спрашивает Рита.

Соня приподнимается на локтях.

— Не хочу. Настроение паршивое. Кошмары снились.

Она опять падает.

Игорян выходит из воды и останавливается около Сони, наклоняется, чтобы взять полотенце. На Соню падают брызги. Она садится на полотенце.

— Слушай, Игорян. А жена-то любила тебя?

— Любила. Еще как любила, — отвечает он, вытираясь.

— А ты ее?

Игорян отвечает не сразу.

— А я всех люблю. Вот она и ревновала меня. Как начну кому звонить, так все. За пузырь сразу. Ох, достала меня своим алкоголизмом!

— Ты че, бабам звонил? Прямо при ней? — Соня в изумлении.

— Ну да. А что? Я свободный человек. Я никогда в клетке не сидел. Че она, купила меня, что ли?

Рита поворачивает голову и внимательно смотрит на Игоряна.

Соня говорит и понимает, что такие вещи не говорят.

— Так она из-за тебя спилась, да? Из-за баб твоих? Ты ж ее алкашкой-то сделал! И ведь не привлечь к суду, правда?

Улыбка покидает лицо Игоряна.

— А никто не заставлял ее бухать. Да ты че, Сонь? Все сами кузнецы своего счастья. Я ей сразу сказал, что не собираюсь ничего менять в своей жизни. Она ж согласилась!

— Ага, — кивает Соня. — Да ты загорай дальше, Игорян. Все нормально. Сама виновата.

— Джонни пришел, — внезапно говорит Рита, и Соня поворачивает голову.

Все смотрят на Джонни. Соня смущена.

— Привет, — говорит Соня и встает.

Джонни подходит к ней ближе. На его лице проказливое выражение, как у кота, который затеял украсть кусок колбасы со стола. Соня замечает выражение, это ее настораживает, но все равно выпад Джонни оказывается для нее шокирующим. Особенно он шокирует после вчерашнего вечера. После такого теплого доброго вечера. После музыка, после танго, после стихов, после откровений…

После всего этого Джонни делает вот что: он хватает Соню рукой за подбородок — точно собаку — и говорит:

— Привет. Решил зайти за тобой. Пора на урок.

Соня, мгновенно вскипев, бьет Джонни по руке.

— Никогда так не делай. Заведи собаку и хватай ее за морду.

Джонни с абсолютно равнодушным лицом убирает руку и спокойно замечает:

— Прости. Но другим это нравится.

Соня встает, поднимает свои вещи и злобно выпаливает:

— Вот и хватай, Джонни-с-пляжа, тех, кому это нравится!

Она сердито идет к серфстанции. Ей не хочется устраивать разборки на публике, но и спустить Джонни такое самовольство она не собирается. А он — будто глупый, будто ничего не понимает — догоняет ее. Бежит за нею, как пес. Только что хвостом не виляет. Попробуй отстань от него. Никак.

Он стал ее тенью. Идет шаг в шаг. Да и выбора нет. Здесь ведь нет другой серфстанции.

Все оставшиеся смотрят Соне вслед.

Игорян качает головой.

— Какие тут страсти-то кипят. А мы ничего и не знали.

Рита поднимается и молча идет к воде.

Глава 33

Глупый вопрос

Джонни смотрит, как Соня управляется с парусом. Соню относит в открытое море. Джонни идет рядом на своем белом красавце. Он легко скользит с волны на волну, как будто парус — часть его тела. Так легко, будто это просто. Парус — игрушка в руках Джонни.

У Сони все не так просто. Волна норовит ее скинуть с доски. И не то чтобы управлять, просто стоять на серфе ей трудновато. Просто идти вперед. Но Джонни нужно, чтобы Соня шла в нужную ему сторону. Ему бы не хотелось, чтобы появились проблемы. Конечно, с доской Соня не утонет, но если она попадет в течение, которое уходит от берега, то возвращать ее придется очень долго.

— Соня! Соня! Парус вниз! Вниз парус! Руку выпрями!

Соня не слышит, шум моря заглушает голос Джонни.

Соня оборачивается и падает. Конечно, доска не даст ей утонуть, но Соня не привыкла находиться так далеко в море, и ей страшно. Немножко страшно.

Взобравшись на доску, она начинает поднимать парус, но чертова бортовая качка мешает. И Соня снова роняет парус и снова падает.

Джонни следит за Соней.

Парус опять падает, и на этот раз Соня долго не поднимается на доску.

Джонни снова кричит.

— Что такое? Поднимай парус! Поднимай!

— Не могу! Он отвязался!

Соня пытается привязать веревку. Веревка срывается. В этой борьбе ее относит на камни. Она все понимает, и ярость и бессилие доводят ее до исступления.

— А-а-а-а! — кричит Соня. — Долбаная веревка! А-а-а!

Прооравшись, Соня опускается в воду целиком и слушает, как на запредельной высоте хлопает микропузырьки, из которых потом родится пена.

Она открывает глаза и по тени, скользящей по дну, по тени, похожей на тень акулы, видит, что Джонни догнал ее. Соня выныривает и смотрит на его губы. Она где-то читала, что глаза легко врут, а вот губы не могут соврать.

Губы не могут быть расслабленными, если человек врет.

— Ты же специально сделал так, чтобы парус отвязался? — с ходу нападает она на Джонни.

— И что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? — голос Джонни даже не дрогнет, а глаз не видно за очками.

— Да. Ты прав. Глупый вопрос. Но я же плачу тебе не за то, что ты в психологии на мне тренируешься.

— Это упрек?

— Не знаю, — она недовольна и растеряна, и не знает, что делать.

— Что-то изменилось, — констатирует Джонни. — Вчера ты была другой. Что-то случилось ночью. Что?

— Ничего.

Джонни начинает привязывать парус Сони, он долго возится с ним.

— Вот и все, — говорит он, закончив. — Доска прокатная. Полное дерьмо. Вот и все. Нет никакого заговора.

— Прости. Показалось так, — Соне стыдно. Теперь ей стыдно.

Джонни гладит Соню по мокрым волосам и воровато касается губами ее шеи.

— Что делаешь после обеда?

— Не знаю. Не думала. А что тут можно делать?

— Хочешь, поедем на Херсонес, руины посмотрим?

— Хочу.

Рука Джонни остается на ее талии.

Глава 34

Херсонес

Кипарисы, тополя, можжевельник. Люди ненадежны. Люди уходят, остаются тополя. Дорога, извиваясь, поднимается к Херсонесу. Смысл этого движения в иллюзии спасения. Все, что мы делаем, — это иллюзия спасения. Как будто бы в этом есть некий смысл. Вот посмотришь на руины, и вроде жизнь не зря прошла. Руины эти и тополя пережили, и еще переживут. А ты их видел. Вроде зачерпнул из вечности немного себе. Стал вечнее на все эти тысячи лет. Круто. И, в сущности, это так и есть. Что такое жизнь? В основном — воспоминания, планы и ощущения настоящего. Но самого настоящего-то нет никакого. Как отражение на воде. Есть оно? Нет. У него нет ни толщины, ни веса. Можно только смотреть на него. А у прошлого есть вес, оно было и осталось, и тем доказало свою состоятельность. Прошлое — это предметы, которые уже существует. Возможно, что страсть к созданию предметов просто выражает стремление людей остановить время, придать эфемерному плотность.

На Херсонесе тихо. Среди руин бродят туристы. Но тишина так огромна, что обрывки фраз почти не вредят ей. Только плеск моря и ветер.

Соня гладит кошку. Ветерок треплет рыжую шерсть.

— Да ты просто красотка. Мур-мур-мур.

Соня слышит щелчок фотоаппарата и, оглянувшись, видит, что Джонни фотографирует ее на профессиональный фотоаппарат.

— Ого! Машинка-то у тебя ничего себе! Это ты из-за нее рюкзак носишь все время?

— Ага.

— Покажи, — Соня подходит к Джонни и становится близко-близко, и сама подныривает под его руку. Бирюзовый шарфик закрывает лицо Джонни. Он убирает его и начинает нажимать кнопку, прощелкивая фотки.

Соне нравится она с кошкой, но ей этого мало. Она берет Джонни за руку и вытягивает ее вперед. Джонни послушно нажимает спуск. Теперь они вдвоем на фотке.

Они вместе смотрят на дисплей. Они очень похожи.

— Мы чем-то очень похожи, — говорит Соня. — Жаль, что я не помню в своем альбоме наших детских фоток.

— Да. Ты могла быть моей сестрой, — соглашается Джонни и начинает читать стихи.

Как будто мы не чужие,

Как будто бы не сироты,

Как будто бы мы когда-то

Были сестрой и братом.

Как будто бы все отныне,

Лишь радостью будет чревато.

И с красным дипломом пилота

Мы начинаем полеты.

Соня дослушивает до конца волнующий голос Джонни, выскальзывает из объятий и спрашивает:

— Ну что, братишка? Сыграем в правду?

— Давай.

— Как тебя зовут?

— Марк. Марк Даркман. Мама назвала меня Марком. Она была актрисой. Погибла в аварии. Дождь, ночь, вино. Мама была красавицей. С капитаном дальнего плавания на «Волге». Ничего не осталось, ни «Волги», ни капитана.

— Сколько тебе было?

— Три года. Рос с бабушкой.

Они стоят внутри руин и ничего не делают, они просто смотрят друг на друга, но они думают, и мысли отражаются на их лицах. И лицо Сони отражает лицо Джонни, а лицо Джонни отражает лицо Сони, и этот бесконечный коридор отражений все быстрее усиливает мысли, и лицо Джонни все ближе к лицу Сони, и дыхание касается кожи прежде, чем губы коснутся губ, и язык Джонни скользнет внутрь ее рта, в его влажное горячее нутро.

Соня умирает от поцелуя, но вдруг она открывает глаза, чтобы посмотреть на лицо Джонни, и ее поражает жестокость его выражения. Она доигрывает ситуацию и отстраняется от Джонни.

В желудке начинает ныть шрам оставшийся от Гомункулуса. Джонни не хочет ее выпускать, хотя и держит довольно мягко.

— Пусти, — Соня вырывается из его рук и идет к воде.

Волна разбивается у ее ног, и холодные брызги освежают лицо.

Джонни подходит к Соне. Соня смотрит за горизонт довольно суровым взглядом.

— Помнишь легенду об Икаре? — говорит она, не оборачиваясь. — Солнце — это любовь. Икар летит к любви. Он хочет любви, поэтому он делает крылья. Но крылья скреплены воском. Воском иллюзий. Воск тает, Икар падает и разбивается. Но неужели нельзя взлететь к Солнцу и остаться в живых?

— Он не рассчитывал остаться в живых. Он хотел узнать солнце и умереть. У него все получилось. Он хотел стать мертвым. Мертвому все равно. Его нельзя убить.

— Не верю. Птицы же летают!

— Хочешь взлететь к солнцу?

— Не знаю. Не могу решить. Не могу понять, чем скреплены мои крылья.

— Хочешь проверить?

Джонни легонько прикасается к спине Сони и подталкивает вперед, с камня. Короткий флэшбэк, в котором она летит с седьмого этажа, ослепляет ее, и она вскрикивает.

— Ты чего? Думала, я толкну? Я пошутил. Я бы схватил тебя. К тому же тут невысоко. Иди сюда.

Джонни обнимает Соню.

— Извини. Год назад я упала с балкона. Я, правда, хотела насмерть. Я думала, что после такого жить уже нельзя.

Джонни еще сильнее обнимает Соню, но Соня помнит этот взгляд, испугавший ее. Он слишком похож на взгляд Вадима. Ей хотелось бы заплакать и расслабиться, но этот взгляд останавливает ее.

— Пусти меня, Марк. Мне пора, — Соня упирается руками в грудь Джонни, и он неохотно разжимает руки.

— Почему?

— Потому, — Соня направляется к выходу. Она идет все быстрее и быстрее.

Джонни догоняет Соню.

— Что случилось? Что случилось?

— Извини, — говорит Соня. — Просто… Я не опоздаю на катер? Темнеет.

— Не опоздаешь. Идем, — Джонни берет ее за руку, и они уходят с территории музея.

Пристань. Толпа торопливо выходит с катера.

Соня смотрит на катер, она уже не думает о Джонни, она думает о вечере у Петровны.

— Не бойся меня, — говорит Джонни. — Я хочу, чтобы ты мне верила.

Соня ухмыляется.

— Что такое?

— Один раз я уже слышала это от другого мальчика.

— Это был другой мальчик.

Джонни берет Соню за руку и наклоняется, чтобы поцеловать, но Соня выдергивает руку и уходит. Джонни смотрит ей вслед и вздыхает.

Глава 35

Флэшбэк. Отъезд

За окном тусклый зимний день. Полное отсутствие солнца. Снег-снег-снег. И неподвижные черные деревья. Глядя на эти деревья, Соня часто думала о зверях, которые как-то — как? — живут зимой в лесу. Как можно ночевать на таком холоде? Это ведь ужас. Все-таки жизнь человека лучше, чем жизнь зверей. У зверей мало счастья: поесть и остаться в живых, — а человек может еще читать книги, разговаривать, смотреть кино, летать, ездить, танцевать танго. И Соня радуется, что родилась человеком. Несомненно, это самый интересный вариант жизни.

Соня собирает большой чемодан. В специальные отделения костюмы, туфли, носки, трусы. Вадим сидит за ноутбуком и что-то пишет.

Соня останавливается рядом.

— Что? — Вадик смотрит на Соню настороженно. — Что ты вечно стоишь у меня за спиной?

Соня на грани слез. Она отходит в сторону и подбирает с пола его джинсы. Это началось, когда не стало матери. Это было нечестно. Она ведь не сделала ничего плохого, а любить ее сразу стало некому. И она так ждала, что найдется кто-то, кто ее полюбит. Но она же не знала, как это должно быть. Откуда ей было знать, что любовь матери не может заменить никто. Никто-никто. Даже самый любящий мужчина. Любовь матери — это то, что останется в тебе уверенностью, когда ты вырастешь. Бесконечной уверенностью в том, что у тебя есть все права на то, чтобы быть счастливой.

Соня все еще верила, что Вадик — такой человек. Странно. Отчего такая странная мысль пришла ей в голову? Нелепость. Нелепость, чуть не стоившая жизни.

— Ну что? Что ты хотела? — оборачивается Вадик.

— Может быть… Может быть, нам завести ребенка? А? Ты его учить будешь всему.

Вадик приходит в негодование.

— Ты совсем с дуба упала?

— Почему?

— Как ты будешь танцевать с животом?

— Ну, это же не вечно! — пожимает плечами Соня.

— Значит, ты хочешь меня подставить? — спрашивает Вадик. — Я столько сил прилагаю, чтобы мы поехали в Аргентину, а ты решила меня подставить?

— Я вообще. Не прямо сейчас.

Звонит мобильник Вадика, он берет его, встает и выходит из комнаты, чтобы ответить. По дороге он наступает на валяющийся на полу свитер.

Соня механически поднимает с пола свитер и смотрит на себя в зеркало, потом на плакат, где они с Вадимом в танце.

— Я же просила не бросать одежду на пол, — говорит она, и голос у нее сдавленный.

Вадим возвращается, снимает футболку и кидает на пол.

— Зачем ты это делаешь? Я же просила только что! Я устала уже ходить и собирать за тобой вещи. Ты срываешься на мне из-за того, что Альбина не отвечает тебе взаимностью?

Вадим бьет Соню по щеке.

— Чтобы я от тебя больше не слышал этого имени!

Соня бросает вещи и, упав на диван, плачет.

Вадим садится рядом и гладит ее по спине.

— Ну что ты плачешь? Почему ты все время плачешь?

— Я плачу, потому что ты обижаешь меня! Зачем ты это делаешь? Что я сделала тебе плохого? Я не держу тебя. Вали к своей Альбине! Я остаюсь в Москве.

— Ты подставить меня хочешь? Да?

— А я причем? Я ей не нужна! Она тебя хочет в партнеры! Мне Аргентина все равно уже давно не светит.

Вадим обнимает Соню.

— Ты идиотка, что ли? Ты совсем дура? Я это делаю для нас! Для нас обоих! Боже, какая ты красивая, глупая, глупая, нашла к кому ревновать. К фригидной дуре! Я же прошу просто верить мне. Ты не веришь мне? Я сделаю так, что все будет нормально. Собирайся. Я люблю тебя, как никого никогда не любил. Я для тебя все это делаю.

Вадим целует Соню.

Глава 36

Волдыри

В квартире Джонни распахнут балкон, и ночь невидимой кошкой переступает порог и входит в комнату. Шаг, еще шаг. Кошка-ночь скользит на мягких лапах. На пол падает светлый квадрат из ванной, где Джонни вытирается после душа. И ночь останавливается, не смея переступить границу света и тени.

Джонни бросает полотенце и пытается рассмотреть свою спину, исполосованную Котенком. Вспомнив про мазь Сони, Джонни запускает руку в карман шортов и вытаскивает тюбик. Улыбка трогает его губы, а тело вспоминает теплые легкие пальцы Сони, которыми она спасала его от ожогов.

Маленькими ножницами Джонни прокалывает пузыри. Все равно они не прирастут обратно, а заживать мокрая рана будет дольше. Ночные призраки топчутся на границе света, и Джонни чувствует их взгляд. Заклеив волдыри пластырем, Джонни надевает водолазку и джинсы.

Посмотрев на себя в зеркале, он брызгается дезодорантом, а потом прыскает на живот духами с феромонами, купленными в сексшопе.

Глава 37

Отчаяние и сомнения

Уже темно. И в воду смотреть страшно. Темнота неба неотличима от темноты моря. Только огни обозначают мир. Кажется, что катер идет по ночному асфальту, залитому водой после дождя.

И Соня невольно вспоминает Москву. Москва — дом. Ей даже не приходит в голову мысль, что можно бросить все и уехать к чертовой бабушке. Куда? Например, сюда.

Катер причаливает, Соня выходит на берег. За ней увязывается какой-то мужик. Вроде он даже и занят своими делами, но необъяснимая тревога заставляет Соню держаться ближе к толпе.

Соня в отчаянии. Она едет в полупустой маршрутке. Рядом на сиденье возникает Оди. Они сидят сзади. Их никто не видит.

— Ты видел? — спрашивает Соня Оди.

— О чем ты?

— Взгляд. Я специально приоткрыла глаза, чтобы увидеть, какой у него взгляд. Что он чувствует.

— И что тебе показалось?

— Мне показалось, что он готов меня убить.

— Убить? А если у всех мужчин в приливе страсти такие лица?

— Что? Они все хотят убить? — удивляется Соня.

— Возможно, это просто маска. Это не имеет никакого отношения к тому, что он думает. Знаешь, ты в момент оргазма тоже на черта похожа.

Соня недовольно морщится.

— Что?

Оди смеется.

— Я хотел сказать, что мужчина — агрессивное существо, и его лицо в момент страсти может выражать совсем не то, что ты ожидаешь.

Соня молчит. Маршрутка несется по шоссе, рассекая темноту фарами. Темная пелена летит навстречу. Пыльная паутина. Как на старом чердаке.

Соня обнимает Оди.

— Ну, еще заплачь, — шутит он. — Если ты его боишься, то какого черта тебе от него надо? Ты сама лезешь в ловушку, как оса в банку с вареньем.

— Ты сказал — в ловушку?

— Знаешь, любой мужчина готовит женщине ловушку. Любовь — это ловушка. Важно найти слабое место и использовать его как приманку. А потом все просто. Хорошо приманенная добыла сама сделает все, что нужно. Приберется в клетке, сварит кофе и будет уверена, что она и есть хозяйка.

— Ты злой?

— Есть немного. Но я не защищаю Джонни. Если честно, он мне не нравится. Он псих. А от психов жди беды.

— Вот!

— Ты никогда не думала, почему женщины закрывают глаза во время секса?

— Нет. Так получается.

— Смешная… Наверное, не нужно, чтобы они видели это озверевшее существо с выпученными глазами. Пусть она его воображает там, внутри своего путешествия к катарсису.

— Думаешь? — Соня уже не так уверена в своем восприятии лица Джонни.

— К тому же не забывай, что Вадик сильно испортил твое зрение.

Соня смотрит в несущуюся навстречу ночь и пытается вспомнить Вадика. Но понимает, что забыла его лицо. Забыла. И ей не жаль этого. И не радостно от этого. Просто все равно. Все равно.

Глава 38

Отъезд Малышки

Посреди номера стоят чемоданы Малышки, администратор смотрит на сломанную кровать.

— Я заплачу, — говорит Малышка и лезет за кошельком.

Раздается стук в дверь. Джонни входит сияющий, светлый, свежий. Все смотрят не него. Джонни выдерживает паузу. Время в его руках. Он теперь хозяин времени, он считает секунды. Нет никаких секунд. Время — это события. И Джонни производит события. Он производит их в своей голове и выплескивает наружу.

Конечно, это всего лишь шоу. Но что не шоу? То шоу, к которому мы привыкли, кажется нам реальностью, но на самом деле не так уж оно и реально на поверку. Малышка спутана в чувствах, она опять чувствует подвох. Она опять чувствует, что вместо реальности ей подсунули кусок органзы. И Джонни помогает ей. Ничего не случится, это никак не изменит жизнь Малышки. Она сядет в поезд и уедет. Потом ветер унесет органзу, сверкающую в ее воспоминаниях, и останется жизнь Малышки. Но в этой новой жизни у нее будут фотки, на которых она прекрасна. Джонни уже ну будет, но будет что-то другое. Разве это плохо? Разве это не стоит того, чтобы у Джонни остался объектив? Разве нет?

Возможно, он не имеет права решать за Малышку ее судьбу, но таков Джонни. Это его выбор. В конце концов, мы все друг за друга принимаем решения и не несем за них ответственности. Мы роняем фразы, даже не думая о том, что они могут изменить чью-то жизнь. По крайней мере Джонни точно знает, что останется Малышке.

— Я не мог. Правда. Это все из-за жены. Ей стало плохо. Но я привез тебе фотки. Выставлю их на конкурс, если ты разрешишь.

Джонни швыряет на кровать пакет.

— Все нормально? — спрашивает Малышка у администратора.

— Да. Все хорошо.

Горничная и администратор уходят.

— Ну-ка! — Малышка раскрывает пакет и вытаскивает фотки.

Они великолепны.

— Это я? Я? — у Малышки от волнения пропадает голос.

— Ты.

— С ума сойти. Я — и вдруг красивая? — Малышка все еще не верит.

— Я хотел показать это тебе.

Джонни наклоняется к Малышке, чтобы поцеловать ее, но Малышка останавливает его.

— Почему я думала, что ты глупый лоботряс? Ты настоящий талант. Спасибо, Джонни. И прости. Я глупо себя вела.

Малышка вытирает слезы.

— Нормально все. Это я виноват.

— Я поняла все, — Малышка приходит в себя. — Твоя жена не парализована. Ты любишь ее. И ты прав.

И вот они на вокзале. Ночь. Но теперь их связывает нечто больше, чем все то, что происходило до этого. Между ними теперь нет ни игры, ни лжи. Правда — это самое дорогое, что один человек может предложить другому. У Джонни в руках сумка с техникой и сумка Малышки.

Малышка обнимает Джонни.

— Спасибо, Джонни. Никогда еще не была я так счастлива. И так несчастна.

Джонни легко целует ее в щеку. Он чувствует сквозь кожу звуки печали, что начинают звенеть в ее теле. Тело Малышки звенит будущей скукой, обыденностью офиса, настороженностью охоты — городской охоты за деньгами, за статусом, за самооценкой, за билетами на Крит, в Шарм-эль-Шейх, в Ниццу, на Бали, на Таити, в Эмираты. Пожалуй, минуты рая на берегу моря или океана — это и есть то реальное, что может оправдать бессмысленную беготню Малышки за деньгами. Дети? А что дети? Они уже выросли и начали свою беготню. И мы все улыбаемся и делаем вид, что все нормально, что мы верим, будто это и есть счастье.

Но на самом деле мы все хотим одного: назад в колыбельку, и чтобы мама давала грудь и вертела перед лицом погремушкой. Вот оно, счастье: сиська и погремушка.

А потом ты вырастаешь, и тебе больше не дают ни то ни другое. Впрочем, погремушку тебе могут дать, чтобы по-тихому присосаться к тебе, пока ты рассматриваешь блестящую безделушку.

И когда ты все понимаешь, ты начинаешь тосковать о настоящей погремушке. О бесплатной безопасной погремушке. Ты уже догадываешься, что так не бывает, поэтому соглашаешься притвориться, что где-то там — в Тае, на Бали, в Перу — можно найти бесплатную, неопасную игрушку. Так и есть. Турагентства заботятся о том, чтобы прайс не превышал твоих возможностей.

Но ты, черт возьми, все равно понимаешь, что погремушка фальшивая. Поэтому, встретив Джонни, который читает твои мысли и вытаскивает именно ту безделицу, о которой ты мечтала в детстве, ты не можешь сопротивляться. И тебя спасает то, что однажды поезд или самолет увозит тебя оттуда. И все подарки, которые ты оставишь Джонни, — это плата за шоу. Но не думай об этом, пока ты не села в поезд. Не думай о смерти, пока ты дышишь. Дыши, пой, танцуй, рискуй, люби — неважно, что ты делаешь. Важно, что ты чувствуешь при этом.

— Я хотел показать тебе, какая ты на самом деле, — бархатным голосом говорит Джонни.

Малышка улыбается, сияя от счастья. Джонни не понимает.

— Ты рада, что уезжаешь? — спрашивает он, пытаясь играть в свою привычную игру, но Малышке не нужны игры.

— А знаешь, уйду-ка я от мужа, — говорит Малышка. — Надоел мне этот алкаш на диване. Пора мне начать свою жизнь. Дети уже большие. Я просто не верила в себя. А теперь благодаря тебе я другая. Спасибо тебе, Джонни. Прощай.

— Будь счастлива! — говорит Джонни, понимая, что тайны раскрыты.

— Буду! — Малышка забирается в вагон.

В ее глазах, блестящих от слез, отражаются фонари вокзала и яркие южные звезды. И чувство счастья смешалось с чувством отчаяния. Так, наверное, чувствовал себя Икар, делая первый шаг со скалы.

Она последняя.

Они всегда тянут до последнего. Все. Словно эти минуты что-то изменят. Джонни не любит этих прощаний. Это уже неинтересно. Ему уже все ясно, он делает это только из вежливости: у сказки должен быть финал. Красивый финал. Органза должна сверкать до последнего.

Малышка понимает это. И у нее хватает ума не целовать Джонни на прощание. И он благодарен ей за это.

Поезд медленно трогается. Как во сне. Неслышно и почти незаметно, просто вдруг оказывается, что вагон плывет в пространстве, словно два слоя мира скользят, сдвигаясь во времени. Время Малышки отныне начинает стучать без Джонни.

Джонни стоит неподвижно, а поезд медленно увозит женщину в ее отдельное от Джонни будущее. Пятнадцать вагонов отпускников возвращаются в Москву. Лежа на полках, сидя за столиками, они достают свои пироги, кур, помидоры и начинают наполнять загоревшие тела топливом, для того чтобы потом производить события. Продуцировать жизнь. Это и есть ее единственный смысл. Именно поэтому, как ни мерзок нам Каин, он будет вечен. Авель провоцирует Каина слабостью, Авель разрешает Каину стать злодеем, чтобы сдвинуть колесо мира. Полководец разрушает город, чтобы Архитектор мог начать его строить.

Говорят, что жизнь — это способ существования белка. Возможно, но главное не это. Все живое планирует и производит события. Даже бактерии. Они хотят есть и размножаться, они производят события — рождение и смерть.

Несомненно, мироздание — это всего лишь гигантский мозг, а звезды — это генераторы идей, они управляют планетами, а уже планеты генерируют судьбы живых для того, чтобы живые могли создавать события. Проектировать и создавать. Так мир отражается сам в себе, так боги спускаются на землю.

Событие завершено. Малышка увозит в себе яйцо новой судьбы, оплодотворенное страстями Джонни.

Джонни смотрит на уходящий поезд и чувствует, как сдвигается слой пространства. Поворачивается карусель мира, и скоро откроется другая картинка. И обрывки золотых ниток падают на платформу. Никто не видит их, кроме Джонни. Никто-никто.

Соня. Могла бы увидеть Соня.

Наверно, поэтому Джонни вспоминает о ней. Грустной гиацинтовой нотой звучит имя Сони внутри у Джонни.

В вокзальном буфете он выпивает шот коньяка для бодрости и уходит жить дальше.

Глава 39

Крик ласки

Ветер трогает осторожно кроны. Рокот моря вдали. Шепчет кто-то невидимый, шепчет, в траве прячась, смотрит оттуда на людей. Кто-то огромный, невидимый. Сама ли ночь? Дух ли земли? Или дух крови — сколько тут в степях и горах пролито ее было. Не она ли кричит по ночам? Не она ли восстает, во тьме обретая плоть? Не оттого ли тьма кажется мохнатой, точно спина черной кошки?

Земля, пропитанная кровью, зла. Ночью, когда воздух неподвижен, и Солнце не выжигает ультрафиолетом дыхание ада, демоны восстают из небытия, темные комки страха носит ветром, точно перекати-поле по степи. Не от того ли так тоскливы крики ночных охотников — ласок?

Соня и Рита сидят за столом под желтой лампой летней столовой Петровны. Они едят сливы. Сливы крупные, сочные. Все руки в соке. Соня и Рита кидают косточки в тарелку. Шорох ветра прокатывается по листве.

— Мы выбираем счастье, как сливу, — говорит Соня. — Пока ты не съешь ее, не узнаешь, какая там внутри косточка. Мы делаем первый шаг и выбираем последний.

— Наверно, — подумав, соглашается Рита. — А куда вы ездили с Джонни?

— На Херсонес. Бродили среди руин. Я боюсь его. Он странный. Иногда мне кажется, что он живет у меня в голове. Я подсмотрела за ним, когда он поцеловал меня. У него было очень страшное лицо. Как будто другой человек. Как будто даже и не человек.

Подходит Наталья.

— Добрый вечер.

Наталья усаживается за стол с вызовом, как человек, который каждую секунду доказывает миру и самому себе, что имеет право на этот кусок мира.

— Добрый вечер.

— Привет.

— Что у нас тут? — говорит Наталья и заглядывает в кастрюльки, оставленные Петровной. Старик в комнате смотрит телевизор.

Соня смотрит на Наталью и думает, что вот Наталья откровенно рада смерти мужа. И вообще она кошмарная. Но Соня продолжает сохранять учтивость. Хорошо ли это?

Подходит Петровна, собирает использованную посуду.

— Кушайте-кушайте, — говорит она. — В Москве там у вас один пластик. А тут еще осталась настоящая пища.

— Спасибо, Петровна, — ласково говорит Рита.

— Спасибо, — Соня тянется за помидором, но вдруг в тишине ночи раздается жуткий крик.

Рита вздрагивает. Соня замирает на секунду.

— Что это?

— Ласка, — спокойно говорит Петровна. — На мышей вышла охотиться.

— Беспощадная мышиная смерть — ласка, — говорит Наталья. — Никого не боится и хорошо приручается. Прирученная ласка — жуткая ревнивица, она не согласится на разлуку.

— А мыши не умеют так любить, — задумчиво произносит Соня.

— Мышь любит зерно. На другую любовь ей наплевать, — не без цинизма замечает Наталья.

— Да, они такие. Некоторые вместо ласок кошек держат, — говорит Петровна. — Это правда. Ласка — смерть мышам. Ну, кушайте тут.

Петровна уплывает в темноту. И Соня думает, что мы ведь все уплываем в темноту. И по Петровне видно, что ее часть уже принадлежит темноте. Земле. Той земле, которая выдыхает в темноту демонов. Вечный спор неба и земли. Небо пробуждает из земли жизнь, вспенивает ее страстью, голодом, желаниями, но эти страсти и желания утоляются смертью. Смерть утоляет жажду жизни жить. И жизнь снова становится землей, чтобы снова быть разбуженной небом.

Рита в задумчивости ест сливу.

Тишина неприятно давит, слишком откровенная тишина.

— А где Игорян-то наш? — спрашивает Рита у Натальи.

— Поехал культурно просвещаться на какой-то спектакль в местный театр. Интеллектуал.

Некоторое время слышен только стук косточек.

— Интересно. А мог бы Игорян быть маньяком?

— Любой из нас мог быть кем угодно, — неожиданно звонко, с металлом в голосе начинает говорить Наталья. — Просто мы не знаем этого. Есть данность, и есть обстоятельства. А справедливости нет. Мы все живем за себя. И все мы плевать хотели на справедливость. Мы защищаемся. Только и всего. Убивать не из выгоды, а из страсти может только глубоко больной человека. Человек с пропастью внутри. Но это точно не Игорян. Внутри Игоряна нет пропасти. Внутри него крепкая дубовая доска. Да. Он довел жену до алкоголизма, но она могла этого не делать. Могла. Она сама стала жертвой. Жертва всегда сама решает, быть ей жертвой или не быть. Мы все кого-то убили тем, что мы просто есть. Вы можете осуждать меня, но я рада, что мой муж сдох. Потому что моя жизнь была адом. Пока этот урод бухал с алкашами, я боялась, что кто-нибудь из них изнасилует мою дочь, если я не вернусь с работы вовремя. А сколько раз он воровал мои деньги? А сколько раз в его комнате происходили оргии по ночам? Я могла убить его тысячу раз, и моя совесть была бы чиста. И теперь мне не стыдно сказать: я рада, что он умер. Теперь, когда вся моя жизнь прошла, я, наконец, могу пожить спокойно! И мне плевать, что ты, Соня, об этом думаешь. Мы все всё знаем, но молчим, потому что нам как-то надо с этим жить. У нас внутри и Каин, и Авель. У тебя тоже.

Соня неожиданно начинает чувствовать уважение к Наталье. Рита молчит.

— Вы правы, Наталья. Я облажалась. Мне стыдно. Простите.

Наталья неспешно выбирает сливу.

— Слава богу, Игоряну глубоко наплевать уже на все. Я не хочу его оправдывать. Я хочу сказать, что Авель виноват в грехе Каина тем, что потакал ему. Иногда Авель больше виноват, чем Каин.

После минутной паузы Соня говорит:

— Не ожидала от вас. Правда. Если бы это был американский фильм, то зазвучали бы аплодисменты.

— А я не против, — неожиданно усмехается Наталья. — Похлопайте мне.

Соня и Рита хлопают в ладоши и смеются.

— Спасибо, достаточно, — обрывает их Наталья. — Игорян вернулся.

Рита и Соня оглядываются на калитку.

— Что с ним? Нос, что ли, разбит?

Игорян подходит ближе к столу. Его светлая рубашка в крови.

— Привет, — говорит он. — Выходил с катера и упал. Вот. Разбил нос. Отстирается?

Наталья поднимается из-за стола, так и не выбрав очередную сливу.

— Снимай рубашку, пень старый.

Игорян расстегивает пуговицы и сдергивает рубашку на ходу. Наталья берет ее и идет к умывальнику.

— Надо застирать, пока свежее.

— Да вот, сам даже не знаю, как так? Споткнулся — и прямо о кнехту лицом.

Наталья рассматривает нос Игоряна.

— Точно перелома нет? Надо в больницу.

— Да к черту больницы! И так уж доживу, — он умывается, садится на стул и запрокидывает голову. — Хватит мне и такого носа. Че тут осталось-то?

Годы, опыт, понятое и оставшееся — вот что сближает людей, а совсем не взгляды на жизнь.

— Возраст добавляет легкомыслия, — усмехается Соня и спрашивает Риту: — Ну что, уехала Сисяра?

— Нет пока, — немного нервно говорит Рита. — Завтра должна. Подруга пишет, что она пытается теперь остаться. Но ее уволят, если она не поедет.

— Да уж. Да не парься. Уедет, — говорит Соня, чувствуя, что врет.

И они продолжают искать счастье в сливах.

Глава 40

В аду с Адой

Соня держит на руках кошку. Волосы девушки замерли, поднятые порывом ветра, все линии сложились в эту секунду в нечто музыкальное, нечто похожее на стихи. Рифмы жестов совпали с рифами облачных черт на небе, с наклоном дерева вдали. Тревожное счастье бытия блестит в глазах Сони.

Нет. С Джонни не случилось того, что случается со многими людьми, от которых мир когда-то отказался, но не убил. Джонни не стал придирчив к контурам. Он не склонен ни к излишнему эстетизму, ни к чопорности, нет у него особой любви к контурам и четкости линий. Нет у Джонни и неряшливости, к которой склонны иногда люди, скрывшиеся от мира в башне.

Все не так. С тех пор, как Джонни нашел свой пулемет, свой «Шмайсер», «Дегтярев», «Калашников», «Томи Ган», он стал вполне нормальным на вид. Как все. Только он сам знал, какая пропасть разверзлась у него внутри.

Ада не обманула его. Ночь с ней стала лекарством. Прирученный демон Джонни — цепной цербер, алчное исчадие внутренней пропасти — был надежно спрятан в темноте камеры Canon. С тех пор, как это случилось, Джонни успокоился.

Теперь, отпуская демона на охоту, он освобождается от его зловонного запаха, накатывающего приступами темноты. Почему-то именно Canon. Именно Canon. Без всяких объяснений.

На экране компьютера фотка Сони. Джонни сидит на стуле и смотрит на нее, не отрывая глаз. Соня держит на руках кошку. Колонки за спиной Джонни толкают воздух в комнате, и удары воздуха отзываются в среднем ухе ударами молоточка по наковальне. Сигналы идут в мозг, и мозг опирается на эти ритмы, как на несущую частоту. Собственно, любые мысли — это всего лишь гиперволны. Жизнь предлагает нам шум. Но шум — это, по сути, тишина. Так же, как бесконечность, по сути — ноль. Чтобы обозначить существование, нужно выбрать из шума мелодию, придать аморфной глине шума форму.

Музыка делает часть работы. Музыка — это уже река. Остается пустить по ней лодочку.

Джонни смотрит в глаза Сони и видит в них то, от чего решил отречься. То, с чем он так долго боролся, — желание срастись с кем-то до состояния неразличия, до состояния сиамского близнеца.

Одной таблетки достаточно.

Не бывает близнецов. Бывают чужие люди. Если ты чувствуешь, что кто-то тебе близнец, скорее всего, это твой демон повелся на запах дичи. Но никто не хочет быть тобой. Все хотят быть собой. И все хотят кого-то второго для себя. Чтобы он был всегда, вовремя и такой, как хочется. Чаще всего это желание принимается за любовь.

Но это всего лишь пробуждение демона. Не более.

Блеск Сониных глаз щекочет спящего демона и волнует плоть Джонни. Темное тело демона начинает звучать внутри тяжелыми багровыми нотами. И Джонни не знает уже, чего он хочет больше — накормить демона или удержать его на цепи.

Чтобы вернуться в реал, Джонни идет на кухню и включает телевизор. Идет криминальный сериал: маньяк разматывает полиэтиленовый рулон и затягивает пленкой стены. Шелест пленки завораживает слух Джонни.

Джонни зажигает газ, ставит на огонь сковородку, наливает масла, открывает холодильник, достает три яйца. Потом он берет огромный нож и разбивает яйца. Они с шипением расплескиваются по сковородке.

Звук полиэтилена на экране, блеск ножа и разыгравшиеся фантазии заставляют Джонни замереть. Он забывается. Только запах подгорающего яйца возвращает его в реал.

Джонни выключает газ.

Маньяк на экране заклеивает скотчем рот жертвы.

Глава 41

Домик на окраине

Утро. Недалеко от пыльного промышленного района на небольшой кривой улочке возле маленькой одноэтажной халупы останавливается машина. Из нее выходит пассажир — это Джонни, — и машина уезжает. На другой стороне дороги стоит дородная женщина. Она щурится на солнце. На лбу и щеках блестит пот.

Джонни подходит ближе и вежливо улыбается.

— Здравствуйте. Я звонил вам. Насчет аренды.

Женщина окидывает его взглядом снизу вверх и обратно и открывает калитку.

— Ну, здравствуй! Идем!

Они идут по тропинке в покосившийся домик. Женщина сообщает:

— Тут у нас бабушка жила, но умерла месяц назад.

— Нормально. Я не боюсь призраков, — спокойно говорит Джонни.

Они входят в дом.

Две комнаты, заставленные ветхой мебелью. Джонни осматривается. Он ходит молча, трогает вещи, переставляет стулья. Ожидание становится утомительным. Молчание напряженным.

— Ну что? Снимаешь? Или как? — женщина пытается поторопить возможного арендатора.

— А можно этот хлам весь выбросить? — спрашивает Джонни, пиная покосившийся стул ногой.

— Ой! Да только спасибо скажу! — восклицает женщина.

Глава 42

Обратное течение

Утро. Ветерок шевелит осоку, солнце в дымке, и волна довольно высока. Постояльцы Петровны всем составом лежат на песке. Шум волн убаюкивает и утешает, как колыбельная матери. Такой приятный равномерный шум моря.

Внезапно эта идиллия нарушается сигналом смс. Рита поднимает голову, и на ее лице заранее появляется тревога. Пробежав сообщение глазами, она лихорадочно лезет в сумку. Ее тонкие пальцы громко щелкают пластиком. Соня смотрит, как дергается горло Риты, когда она запивает три таблетки сразу.

Игорян поднимает голову.

— Опять таблетки ешь? Печень испортишь себе так!

Только Наталья безучастна.

— Она не едет, — объявляет Рита. — Она остается в городе.

Все молчат. Рита вскакивает и, заплетаясь ногами, пытается бежать к воде.

И все смотрят, как Рита ныряет в волну и неторопливым брасом начинает удаляться в сторону Турции.

Соня смотрит на Риту и думает: «Иногда люди сами устраивают себе полный армагеддон, чтобы начать делать какие-то простые действия. Например, глотать таблетки вместо того, чтобы что-то решать. Потому что проблема не в том, что человек не хочет решить, а в том, что он загипнотизирован множеством переменных, и особенно сложно, когда в уравнении присутствуют мнимые переменные, которые противоречат истинному значению тех переменных, величину которых нужно определить. Тогда мозг взрывается, и человек начинает биться о стену головой, чтобы вытряхнуть лишние переменные и свести решение уравнения к простому действию. К любому простому действию».

Игорян встает на ноги.

— Посмотри-ка! Далеко уже заплыла красотка наша. Не топиться ли вздумала? Да еще после таблеток? — сложив руки рупором, он кричит: — Рита! Возвращайся! Рита!

Теперь и Наталья приходит в движение, но пока молча. Бывают моменты, когда все человекообразные объединяются в резонансе. Это моменты, когда решается вопрос бытия или небытия племени. Как бы там ни было, мы не имеем смысла, если нас не видят и не слышат подобные нам. Отражаясь в них, мы узнаем, что существуем. Кому нужны наши слова, если их никто не услышит? Племя — это и есть тот Бог, которому мы приносим в жертву наши тела, чтобы было кому услышать наши стихи. Но нам нужны тела, которые смогут слышать наши стихи. В этом смысл. И тут племя становится единодушным. И только изгой, преступник, исчадие сатаны в этот момент способен спасать себя в ущерб племени. Потому жечь стихи — все равно что убивать младенцев.

Игорян бросается в воду. Короткими саженками он пытается догнать Риту.

Наталья и Соня тоже встают и начитают метаться по берегу.

— Рита! Назад! Вот дура-то! Вот дура!

Соня бегом бросается на серфстанцию.

Черный пиратский флаг развевается на ветру. Пластиковые стулья и столик пустуют под зонтиком с надписью «Хайнекен». Муха лежит на песке и загорает. Он недоволен, что опаздывает Джонни, что нет клиентов, что день ветреный и, похоже, будет дождь.

Иногда Муха смотрит на горизонт и понимает, что там, за пеленой подсвеченного Солнцем воздуха, непостижимая уму бесконечность. Как и все дети, Муха в детстве задавался вопросом: а что там, где кончается все? Но никто не смог ответить ему на это, а своего ума у Мухи не хватало. И он постепенно выбросил эти мысли из головы, решив уцепиться в жизни не за мысли, а за удовольствия и вещи. Вещи были твердыми и надежными. А удовольствия выключали мысли. И вскоре он осознал, что самое верное — это включать мысли только для поиска удовольствий.

Но иногда помимо воли Мухи в его мозг прорывалась необъяснимая тревога, проникающая на Землю сквозь атмосферу из космоса. И он начинал тосковать. Но и с этим он научился бороться.

Ощущения. Вот что важно. Ветер, солнце, горячий шорох песка. Это отлично заполняет пустоту не организованного ничем времени. Надо только вникать очень подробно в каждое свое чувство. Поэтому Муха не торопится. Его ладонь лежит на песке неподвижно и впитывает жар, долетевший от Солнца. Муха делает это, ни о чем не думая, как кот. Кот ведь не думает ни о чем. И кот прав. Думай, не думай. Все будет так, как будет.

Вот сейчас Муха лежит на песке и будет лежать, пока что-то не случится. Неожиданно Муха замечает бегущую со всех ног Соню. Но Муха не пытается опередить события, он не предполагает и не просчитывает никаких версий, просто ждет. Все случится само.

Соня падает на колени рядом. Она шумно дышит, и дух горячего женского тела ударяет Мухе в ноздри.

— Привет, Муха. А где Джонни? — выдыхает Соня.

Муха лениво поднимает голову.

— Откуда я знаю. Позвонил, сказал — позже будет. А че?

— Муха! Рита! Посмотри! Такие волны! — Соня кричит. Голос вырывается из самой глубины ее тела. — Она съела три таблетки «Феназепама». Муха! Дай мне скорее серф!

— Тебе-то он зачем сейчас? — криво усмехается Муха.

Он пружинно вскакивает на ноги, бросает взгляд в ту сторону, где мелькает среди волн голова Риты.

— Она не доплывет обратно! — говорит он. — Там течение тащит в море.

— Что же теперь? — в голосе Сони тревога.

— Сиди здесь! За старшую будешь, — на бегу бросает Муха и скрывается в ангаре, Соня топчется на ветру.

Рита качается в волнах. Ей хорошо, море уносит ее к себе, но Рита не замечает этого. Рита сама не знает, где она. В ее голове кружится странное месиво прошлого, которое угнездилось в клетках ее тела и никак не хочет уйти от нее. Это ее прошлое вцепилось в нее странным дурным спрутом, оно обхватило шею Риты и начинает тянуть ее в глубину.

Надо что-то решить, но Рита не может решить — море качает ее между двумя безднами и бездна света надо головой недоступна, бездна темной воды всегда готова поглотить. И спрут прошлого уже готов погрузиться туда.

Рита оглядывается и не видит берега. Только когда волна подбрасывает ее вверх, она замечает вершину горы. Рита пугается и поворачивает, но бездна тащит ее назад.

Соня стоит на берегу и смотрит, как быстро Муха несется на серфе Джонни, как медленно плывет по сравнению со стремительным движением серфа Игорян.

Муха быстро настигает Риту, но невидимый спрут уже утягивает ее в глубину. Муха роняет парус и ныряет. Там, в глубине, он подхватывает Риту за подмышки сзади и всплывает с ней наверх.

Рита цепляется за парус, потом по нему перебирается к доске и выкарабкивается. Муха снимает с себя спасательный жилет и отдает его Рите. Рита тратит остатки сил, чтобы надеть его и без сил распластывается на доске. Берег виден только тогда, когда волна поднимает сефр наверх.

— Как далеко! — стуча зубами, выкрикивает Рита.

— Здесь течение в море уходит, — поясняет Муха. — Тут все тонут. Все назад гребут, а надо поперек.

Соня пристально следит за парусом Мухи, стоя на песке. Море захлестывает ее ноги и тысячей рук пытается утащить ее тело туда, в темную утробу. Сделать ее воспоминанием.

— Привет. Что случилось? — Голос Джонни раздается неожиданно за спиной, и теплая рука ложится на плечо Сони.

Она оборачивается и натыкается на губы Джонни, но сейчас это не важно.

— Рита увлеклась, — возбужденно сообщает она Джонни. — Заплыла слишком далеко. Муха на парусе пошел.

— A-а. Так он достал ее? — Джонни пытается высмотреть, что происходит на воде. Оранжевый жилет, мелькающий вместе с серфом, обещает благополучный исход.

— Да! Они идут назад, — говорит Соня.

— Ну и отлично! — говорит Джонни, почитая проблему решенной. — Сегодня ветреный день. В такой день не знаешь, что может случиться.

— Да. Не знаешь, — соглашается Соня. — Я пойду к Рите.

Они цепляются взглядами и молчат, проверяя, есть ли связь. Есть. Но хорошо ли это? Они до сих пор не понимают, что в них сильнее — любопытство, желание проверить эти новые загадочные грабли или остаться в безопасности.

— Ты вернешься? — спрашивает Джонни осторожно.

— Не знаю, — говорит Соня и убегает.

Джонни смотрит ей вслед.

Соня бежит. Она не знает, почему она бежит. Потому что ее дыхание сбивается и так. И без того, чтобы бежать. Но если она будет бежать, то хотя бы будет понятно, почему ее дыхание стало сбивчивым. По крайней мере, она хотя бы сама себе сможет объяснить это.

Муха роняет парус и тащит его через пенную полосу усиливающегося шторма к берегу. Рита в оранжевом жилете падает на песок, у нее дрожит все: руки, ноги, посиневшие губы.

Соня забегает в воду. Ветер усиливается, шторм все сильнее. Небо темнеет.

— Спасибо, Муха, — говорит Соня.

Муха гневно кричит:

— Ты ушла? Соня! Ты че?

— Джонни там.

— A-а… Ну ладно, — успокаивается Муха. — Пойду обратно. Не тоните больше.

— Спасибо, — говорит Рита. — Я… Я не знаю, как это получилось. Я не хотела.

Муха уходит. Свежий ветер скоро утаскивает его в море. Парус танцует на фоне серебристого неба.

Игорян выходит из воды.

— Да. Если бы не парнишка, то кранты. Тут обратное течение! Сам еле выплыл.

Наталья протягивает Рите металлическую фляжку.

— На вот, хлебни!

Рита делает несколько глотков и начинает смеяться. Все начинают смеяться вместе с ней. Вдруг она всхлипывает, и по щекам бегут слезы. Она размазывает их и продавливает слова сквозь плач.

— Поеду за билетом. Возьму на ближайший.

Рита плачет в голос и умывается соленой водой.

— Спасик надо отдать, — говорит Соня.

— Ага, — Рита снимает жилет и говорит: — Я все поняла. Я все поняла. Жить. Надо просто жить. Нельзя ничего ждать, нельзя ни за что цепляться. Нет ничего, кроме волн. Остальное мы все придумали, чтобы не думать об этом.

Она отдает спасик, и Соня, держа его в руке, уходит в сторону ангара.

Джонни стоит на блестящей мокрой полосе и смотрит на море. Небольшое приключение закончилось успешно, но не это волнует Джонни. По сути, его давно глубоко не волнует ни один человек на свете. Хоть бы и всех их не было. Для Джонни люди всего лишь тени. Тени обещаний, которые не исполнила для него жизнь. Она была разной. Нельзя однозначно назвать ее плохой. Кроме неприятностей у Джонни бывали и радостные моменты. Но обещания… Ни одно из обещаний не было исполнено.

Демон проснулся в тот день, когда Джонни оказался в суде. И та, которой он доверил свое детство, свои раны и царапины, пришла не спасти его, а добить. В тот день у Джонни изменилась походка. У него пропало ощущение земли, земля превратилась в лед. С тех пор он при каждом шаге слышал хруст проламывающегося льда. И этот хруст преследовал его. Заставлял дышать так, как дышит затаившийся кот, ходить осторожно, на мягких пружинистых лапах. И втайне, хотя Джонни и отказался от идеи того, что земля существует, где-то в глубине души он хотел снова ее обрести.

Проснувшийся демон стал защищать Джонни в тюряге. Он и сам не ожидал от себя такого коварства, жестокости и безразличия. И, тем не менее, он смог научиться ходить по льду.

И все было бы так, как он решил. Скучноватая терпеливая зима и лето, богатое на охоту. Но Соня… Отразившись в ее глазах, он увидел там близнеца. Своего близнеца.

Соня останавливается рядом. Джонни чувствует ее присутствие. И ему не надо для этого оглядываться. Он сжимает холодные пальцы Сони рукой. Джонни не знает, что это — запах, звук, просто чувствует и все. Но ему это и не нужно знать. Однажды с ним уже так было и кончилось плохо.

Соня отдает спасик, и Джонни зажимает его под мышкой.

— Ветер стал сильнее. Тебе не надо сегодня в море, — говорит Джонни.

— Согласна.

Помедлив, он оборачивается и смотрит на девушку. Его взгляд щекотит ее глаза.

— Можно тебя попросить кое-что сделать? Дело в том, что сам я не могу.

— Не знаю. Я же не знаю, о чем ты, — Соня в замешательстве.

Джонни начинает медленно снимать футболку и поворачивается спиной.

Соня видит длинные кровавые царапины, и у нее больно вздрагивает внутри. И слепому ясно, что за кошка пометила спину Джонни. Почему-то это снова ощущается как предательство. Как будто снова — в который раз — она оказалась не в своей очереди. Или купила не тот билет. Или… Или неясно, зачем ее вообще одарили жизнью, если чаще всего она слышит от жизни ответ «нет». И даже ответ «да» на поверку все равно оказывается «нет».

— Кто это тебя так? — Соня берет из руки Джонни тюбик с мазью.

— Неважно. Намажешь?

— Намажу. Я же сказала.

Джонни слышит, как вздрагивает голос Сони, он поворачивается и пытается понять по ее лицу, насколько все плохо.

Но Соня не хочет, чтобы Джонни видел ее слабость. Мужчина, у которого на спине следы от женских когтей, не имеет права испытывать к ней сочувствие.

— Намажу. Что? — кричит Соня и чувствует, что хотела бы ударить Джонни.

— Злишься? — Джонни вглядывается в нее, как студент-медик в препарат лягушки.

— Нет. Я понимаю. Ветер, руины, море. И я скоро уеду. Так ведь? Какой в этом смысл?

Джонни улыбается и поворачивается.

Соня мажет спину Джонни и чувствует желание убить ту, что посмела испортить то, что принадлежит уже Соне. Соня с ужасом ловит себя на этой мысли, и ее рука вздрагивает.

— Ты не уедешь, — говорит Джонни, наслаждаясь прикосновениями Сони. — Ты не уедешь.

Он мурчит, как Шерхан. И Соню злит это. Ее злит его уверенность.

— Уеду.

Джонни смеется.

— Все, — говорит Соня и протягивает Джонни пустой тюбик. — Надо выбросить.

Джонни надевает рубашку. Он возбужден, как кот перед прыжком.

— Хочешь чаю? Вина? — Глаза Джонни искрят бенгальскими огнями.

И Соня щурится и от этого начинает смеяться.

— Дурочка, — усмехается Джонни и внезапно обнимает ее. Но недолго. Она не успевает привыкнуть к объятиям, как он отпускает руки. И радостное легкое облако, успевшее вскипеть внутри Сони, выскальзывает из нее, словно прилипнув к рукам Джонни. И она тянется за этим облаком и делает шаг, чтобы не упасть.

Джонни не смеется, Джонни щурится, как кот на солнышке.

Соня, смутившись, опускает глаза и никак не может закрыть тюбик. Кончается тем, что Джонни забирает у Сони тюбик и бросает его точно в мусорку.

Парус Мухи взлетает над волнами огромной бабочкой.

Соня и Джонни сидят на двух стульях рядом, как король и королева. Ветер треплет бирюзовый шарфик Сони и ее сарафан. Они смотрят на свои владения: тревожное море, скрывающее тайны.

— Я запуталась, — говорит Соня. — Не могу понять, кто хороший, а кто плохой. Вот Игорян. Он сразу бросился спасать Риту. А жену свою довел до того, что она спилась и умерла от рака. Где логика? Жена же ближе. Почему Риту он бросился спасать, а жену убил?

— В том-то и дело. Ближе. А что ему Рита? Спас и свободен. Ближнего любить труднее.

Соня минуту думает, потом произносит задумчиво:

— Так значит, если подойти ближе, любой может оказаться кем угодно?

— Человек — это водоворот, крутящий в себе страсти, намерения и желания, там все: и темнота, и свет, и добро, и зло. И каждый из нас сам решает, что предложить миру, а чему запретить быть. Именно этот выбор и есть человек, и только за это он отвечает.

— Так что? Никому не верить? И ни к кому не подходить?

Они смотрят друг в друга, и вдруг Соня нюхает щеку Джонни.

— Что ты делаешь? — нервно хихикает он. — Как кошка.

— Мне кажется, по запаху можно определить, что чувствует человек и чего хочет.

— И? Чего хочу я? Ты узнала? — Джонни почти счастливо щурится. Медовое облако вокруг них все больше, и все больше лиловых бабочек.

— Ты пахнешь любовью, но у запаха странный призвук, — говорит Соня.

Джонни слушает ее и улыбается. И вдруг он тревожно поворачивает голову. Проследив за его взглядом, Соня видит, как к ангару подходит красивая брюнетка.

— Подожди здесь. Подержи, — Джонни протягивает стакан с чаем Соне. Соня берет его в руку и смотрит, как Джонни подходит к брюнетке, как они о чем-то говорят. Их жесты становятся все яростнее, наконец, брюнетка бьет Джонни по щеке и разворачивается. Он не бежит за ней. Держась за щеку, Джонни стоит некоторое время и смотрит ей след.

Шаги брюнетки нервны и злы.

Соня подходит к Джонни и протягивает ему чай.

— Возьми. Это она поцарапала тебя?

— Это уже не важно, — он берет стаканчик и залпом допивает чай.

— Пока еще важно.

Ветер треплет их волосы. Капля дождя попадает на щеку Сони, Джонни вытирает ее.

Глава 43

Рита. Отъезд

Недолга курортная жизнь, и все знают наперед, что на то она и курортная, чтобы закончится. В этом и смысл ее — быть на время. Выпасть из привычной карусели, чтобы новизна ощущений пробудила чувства. Карусель обыденности постепенно превращает жизнь в серый скучный поток. Предсказуемость безопасна, но скучна. А скука — убийца. Отсутствие событий — это, по сути, отсутствие жизни.

Все знают, что приключение должно закончится, но таково уж свойство людей — привыкать. И вот теперь Рита уже с грустью обнимает и Соню, и Игоряна, и Наталью, и Петровну.

На остановке Риту обнимают все по очереди. Петровна, Наталья, Игорян. Все желают ей счастья и удачного пути. Джонни стоит чуть поодаль.

— Удачи там тебе! — говорит Петровна. — Соли под порог насыпь! Помогает, говорят.

— Давай там, аккуратнее! — Игорян хлопает Риту по спине.

— Спасибо! Спасибо вам! Я вас всех люблю! — улыбается Рита.

Наталья неожиданно тепло обнимает Риту.

— Как бы ни было, все будет хорошо.

Соня смотрит и думает, что, в сущности, все это просто поток информации. И он нужен человеческим телам для безопасности. Когда-то люди заметили, что поток информации делает их умными, защищенными и способными жить дольше. Дольше и лучше, чем звери, поток информации которых низок, потому что у зверей нет искусства, они не пишут стихи, музыку, романы, не снимают кино, не летают на самолетах.

Слово, записанное и прочтенное другим человеком, вот что сделало людей людьми. Неважно, чем было это слово — рисунком или иероглифом, это было слово, оставшееся на память живым от умерших. Именно так красная звериная глина стала человеком. И они живут одним поколением, и каждое поколение равно предыдущему.

А люди живут вечностью — все руины, все манускрипты записаны в памяти любого новорожденного, потому что у людей есть искусство и книги. Поэтому убийство произведения искусства приравнивается к убийству младенца.

Подходит маршрутка, Соня, Рита и Джонни садятся в нее, остальные остаются. Машут руками. Грустная и обязательная процедура прощания. Она нужна. Игра должна быть сыграна до конца.

Соня и Рита с сумкой на одном сидении, позади них Джонни. Ветер врывается в открытое окошко, и каштановое облако трепещет прямо перед лицом Джонни. Он закрывает глаза и улыбается.

Запах железной дороги тревожен. Мазут, уголь, железо, пирожки и куры в пакетах отъезжающих — это запах вокзала. А музыка вокзала — почему-то минорные трезвучия гудков, стук молоточков по колесам тоже минорен. Вздохи прощающихся тоже минорны. Сплошные уменьшенные трезвучия.

Рита и Соня обнимаются. Джонни наблюдает за ними. Не сказать, что все это его сильно растрогало. Нет. Но он часть этого прощания.

— Удачи тебе, — говорит Соня.

— И тебе, — Рита отстраняется и поднимается в вагон.

Джонни подает ей чемодан.

— Ну, все! Не ждите!

Она так и сказала «Не ждите!» и скрылась в вагоне.

Поезд трогается, и Соня с Джонни остаются на перроне вдвоем. И они оба услышали это «не ждите!»

— Мне сейчас показалось, что я остаюсь тут навсегда, — задумчиво говорит Соня.

— Будто мы проводили подругу и сейчас пойдем домой, чтобы сделать уборку после отъезда гостей. Да?

Джонни смотрит на Соню почти испуганно. Она заглядывает ему в глаза и видит там блуждающие огоньки страха.

— Зачем ты это делаешь? — резко спрашивает Соня. — Ничего не будет! Не надо!

Соня идет прочь, Джонни догоняет ее. Они поднимаются вместе по лестнице пешеходного перехода. Соня останавливается посреди перехода и смотрит на поезд, уходящий в Москву.

— Поиграем в правду? — предлагает Джонни.

— Ну? — Соня сжимает рукой металлический поручень перил. Почему-то ее это спасает.

— Твоя проблема в том, что ты никому не веришь. А не веришь ты никому, потому что не веришь себе.

Ветер уносит эти слова вслед за поездом. Они обращены туда, в прошлое Сони. В то прошлое, расположенное не во времени, а в пространстве. Но Соня упряма.

— Я уже верила один раз.

— Нет, — голос Джонни мягко проникает в ее тело и разливается там медовыми вихрями, сладкими змеями, сияющей паутиной. — Ты никогда этого не делала. Ты только думала, что верила. Тебе так казалось. В этом все дело. В этом! А на самом деле ты верила своим фантазиям. А верить надо человеку.

Джонни больно хватает Соню за руку. Она выдергивает руку.

— Что ты хочешь от меня? — резко вскрикивает Соня.

— Чтобы ты мне верила!

— Хорошо. Идем. Идем к тебе? Ты познакомишь меня с твоей семьей. Со всей твоей семьей. Не с рассказами о семье, а с семьей. Да?

— Да. Ты готова? Ты хочешь этого?

— Да. Идем, — Соня готова пойти.

— Нет. Не так быстро, — охлаждает ее Джонни, и усмешка трогает его губы. — Завтра. Завтра после серфа. Мне нужно кое-что приготовить.

Соня смотрит ему прямо в глаза.

— Чувствую себя куклой. Идиотской куклой. Не понимаю смысла происходящего.

— Подожди до завтра, — шепчет Джонни. — Завтра ты все поймешь. Мне нужно кое-что приготовить.

— Ладно, — Соня успокаивается.

Джонни мягко берет ее за руку и приближает губы к ее шее. Это недопоцелуй, обещание поцелуя. И он зависает между ними, как звенящая нота си бемоль.

— Давай. Завтра на пляже. Да?

— Да, — и она чувствует, что подписывает себе некий приговор.

Джонни легко целует ее и уходит.

Соня остается стоять на ветру, над уходящими и приходящими поездами. С прибывшей электрички идут пассажиры, они мелькают перед растерянной Соней.

Рядом появляется Оди.

— Почему? Почему я не убегаю от него? — спрашивает Соня.

— Он тебе нужен, — вздыхает Оди. — В каждом живет темный демон, выскользнувший из сна. Пока ты не знаешь его имя, ты в его власти. Джонни поможет тебе узнать, кого ты носишь на своих плечах. Он — твое волшебное зеркало. Ты хочешь посмотреть в него, но боишься. Это нормально.

— Ты прав, Оди. Он что-то знает обо мне, чего не знаю я. Но мне страшно. Бабочки. Эти лиловые бабочки… Неужели они всегда лгут? Мне страшно. Мне очень страшно.

Оди смотрит испытующе на Соню:

— Так что? Бежать? Иди, купи билет и уезжай. Пока ты здесь, ты не сможешь отказаться от Джонни. Решай.

Соня медленно поворачивается и идет по мосту дальше, по ступенькам вниз, подходит к кассе и становится в очередь. Человек перед ней отходит от кассы.

— Мне до Москвы. На завтра, — говорит Соня потертой пластиковой решетке, скрывающей микрофон.

— Завтра нет. Только по четным. Послезавтра устроит?

— Ладно. Пусть, — подумав, соглашается Соня и достает деньги.

Выйдя из вокзала, Соня не сразу отправляется обратно. Пользуясь тем, что оказалась в городе, она решает прогуляться. Походить по улочкам, по паркам. Время есть. Что делать у Петровны? Разговаривать с Натальей? С Игоряном. А смысл? И тоска.

Брожение по городу банально: кафе, мороженое, памятники, фонтаны, бульвар с раковинами. Соня кружила по городу, а в голове ее кружили знаки и события, пережитые в течение последних дней. Она хотела понять, что из того, что случилось, было магическим танцем. И как прочесть этот танец?

На Приморском бульваре Соню настигает озарение.

Раковины — разные, в том числе и такие, как та, которую подарил ей Джонни — лежат на нескольких лотках. И Соня понимает наконец месседж их магического путешествия. Джонни должен достать для нее из бездны сокровище, добытое другими. Покупка и подмена — вот ключ к их отношениям.

Это ответ на Сонин вопрос, на ее страх.

Оди понимает Соню.

Он медленно плетется за ней.

— Фальшивка, — говорит Оди.

— Но бабочки? Бабочки настоящие. Как такое может быть?

— Не знаю. Все хотят бабочек.

На стене Дома культуры афиша: «Школа танго». Но не это останавливает Соню. Нет. Ее останавливает лицо танцора. Это Николай. Но как он изменился. Неужели это он? Точно — он. На афише крупно написано его имя и большой список регалий. У партнерши имени не было. Впрочем, это был не концерт, а семинар.

Соне, кончено, любопытно посмотреть, как танцует теперь ее бывший. С минуту подумав, она все-таки решается войти в клуб, надеясь, что останется неузнанной.

— Здравствуйте. Простите, а как попасть на семинар по танго?

— А вот туда по коридору и направо в последнюю дверь.

Соня следует в указанном направлении, стараясь не слишком стучать обувью. Но увидев дверь туалета, Соня сворачивает туда.

Глава 44

Магазин медтехники

В черных очках Джонни отражаются ослепительно белые полки медицинского магазина. Джонни рассчитывается за целую кучу устрашающих предметов из нержавейки. Отойдя в сторону, он начинает складывать скальпели и щипцы в рюкзак.

За спиной скрипит дверь, потом шаги, Джонни не оборачивается, он видит в отражении витрины, как в магазин заходит парень в джинсах и футболке и напрямую идет к продавцу.

Теперь он рядом с Джонни.

Парень показывает удостоверение полицейского и здоровается.

— Здравствуйте! Оперуполномоченный Снегирев.

Продавец отвечает ему и замирает во внимании.

— Здрассте.

Полицейский лезет в карман, показывает скальпель.

Джонни замирает, как кот, охотящийся на птиц, и краем глаза смотрит на скальпель в руке мента, второй рукой он укладывает точно такой же в рюкзак и начинает осторожно закрывать молнию.

— Часто ли у вас покупают такие скальпели? — спрашивает полицейский.

Джонни делает все тихо. Если дышать ровно, не делать резких движений, то можно стать невидимым. И — главное! — не пахнуть. Спящий человек ничем не пахнет. Глубокое дыхание и покой — вот залог успеха.

Продавец, покрутив скальпель в руке, отвечает:

— Да не сказать, чтобы часто, но и не редко. Не припомню, чтобы кто-то особенный.

Джонни берет рюкзак и тихо направляется к дверям.

— Ну, а в течение последней недели? — спрашивает полисмен.

— Две штуки я продал, — равнодушно произносит продавец. — Может быть, еще сменщик. За него не скажу.

— Можете припомнить, кто купил?

— Один скальпель купил дед, который занимается резьбой по дереву. Второй купил менеджер из частной клиники. А? И сегодня один…

Продавец поворачивает голову, ища взглядом Джонни, но Джонни открывает дверь и быстро выходит. На улице он ускоряет шаг и, повернув за угол дома, дворами бросается бежать.

Из дверей магазина выскакивает опер и лихорадочно оглядывается, ища глазами Джонни, но того нигде нет. На лице полисмена появляется напряжение. Он вытаскивает мобильник и набирает номер.

Глава 45

Соня. Встреча с прошлым

Высушив руки, Соня выходит в коридор и натыкается на Николая. Они замирают, оглушенные неожиданной встречей.

Соня первая приходит в себя.

— Привет. Я смотрю, у тебя все хорошо.

Николай расплывается в улыбке и обнимает Соню.

— Сонька! Здравствуй, дорогая. Ты — прелесть! Нисколько не изменилась.

— Да ладно! Не льсти! Все равно не поверю.

— Ты не представляешь, как я рад, что встретил тебя.

Дверь открывается, и из нее высовывается одна из девушек, Николай машет ей.

— Сейчас! Уже иду! — и говорит Соне: — Я сейчас закончу, давай в ресторан сходим. Посидим. Есть что вспомнить! Я тебя с женой познакомлю. Она — мой директор, ну и партнер, конечно.

— Давай.

— Подождешь меня?

— Да. Подожду, — говорит Соня, еще не уверенная в своем желании.

— Идем. Посмотришь на мой урок. Может, выпишешь мне пару горяченьких пенделей, если найдешь, за что.

Соня сидит на стуле и смотрит, как Николай танцует, как объясняет, и ей это нравится. Но это никак не связано с ее, Сониным, будущим.

После занятия жена Николая мудро сваливает в гостиницу.

— Не буду вам мешать, — улыбается она. — Буду чувствовать себя лишней в потоке воспоминаний. До свидания.

Николай чмокает ее.

— Пока, дорогая.

Соня думает, что вот есть люди, у которых все как у всех. Что-то с ней, Соней, не так.

— Приятно было познакомиться, — говорит Соня и машет рукой.

Они расходятся. Жена Николая — в одну сторону, Соня и Николай в другую.

— Тут есть недалеко ресторанчик. Там живой гусь ходит. Хочешь? Пойдем туда, — говорит Николай.

— Гусь? Это мило.

И они идут в ресторан с гусем. Соня все еще нервничает.

Однако встреча с Николаем оказывается легкой. Он говорит почти все время о себе, они выпивают отличное вино, танцуют прекрасный танец, и даже нога Соне не так уж и мешает.

— Так и ездишь по стране? — спрашивает Соня, выслушав рассказ Николая.

— Да. Семинары по танго. Два-три дня занятий и конкурс. Отличная тема.

— Да. Неплохо придумано. Рада за тебя.

— Слушай, ты это… — говорит Николай, — в Москву вернешься — позвони!

— Ладно. Позвоню, — обещает Соня и берет протянутую визитку. — Прости, я тогда… Я не хотела так грубо. Просто…

— Я тебе так благодарен. Правда. Ты выгнала меня, и меня это заставило измениться. Словно я стал другим. Я все вещи увидел по-новому. Ты как будто убила меня, а я как будто родился снова. Ты — мой самый лучший учитель. Твой выстрел убил во мне прошлое, которое делало тупым тупым. Если бы не это, все было бы ужасно. Так что я для тебя сделаю все, что смогу.

— Ты серьезно?

— Да!

На этом они прощаются.

Соня едет на катере к Петровне и не может отвязаться от воспоминаний. И фраза Николая «Твой выстрел убил во мне прошлое» крутится у нее в голове. И Соня пытается понять, какое прошлое убил в ней Вадик. Или не убил? Или это должен сделать Джонни?

По радио играет песенка.

Охотник с волшебными стрелами,

Прицелься наверняка,

Не дрогнет твоя рука,

Тобою я заболела,

Мой любимый охотник на белом коне!

И Соня думает.

На белом коне. Рыцарь на белом коне. Конь Блед. Любовь всегда смерть. Просто смерть — когда она одна на двоих — делает любовь садом, а двоих делает чем-то большим. Их становится трое, четверо, пятеро, и они все — одно целое. А другая смерть, когда она уготована одному — жертве, тому кто должен жить жизнью охотника, не родит сада и яблок. Родит червей и демонов.

И Соня чувствует, что она очень близка к пониманию чего-то очень важного. Это понимание рядом, совсем близко.

Это было в гостинице под новый год. Они приехали с Вадиком на конкурс. Отношения с Вадимом стремительно приближались к финишу, а она цеплялась за них скорее из убеждения, что они должна быть вместе, раз уж так встретились, что если они начали жить вместе, то и умереть должны вместе. Она была уверена тогда, что это необсуждаемое решение, что если Вадик с ней, то это и его решение. А иначе зачем быть с ней? Какой смысл?

Соня выходит из лифта, идет по коридору и вдруг видит Вадима и Альбину. Они обнимаются, и Вадим собирается поцеловать Альбину. И он смотрит на нее так… Почему он никогда не смотрел так на нее, на Соню? Почему он всегда обращается с ней, как с чем-то, что само собой разумеется?

Соня несет в руке чертовы пирожные, и она даже сама не знает, почему ее рука швыряет пирожные в лицо Альбине. Так получилось.

— Какого черта вы тут делаете? Что за долбанный адюльтер?

Соня выкрикивает фразу и удивляется, почему у нее такой противный сдавленный голос.

И они оба смотрят на нее со скукой. С чертовой скукой и досадой. Альбина достает салфетку из сумочки и вытирает лицо.

Они переглядываются, и Альбина уходит.

— Я буду в баре, — бросает она на прощание.

— Почему ты никогда так не смотрел на меня? — Соня взрывается слезами и бросается в номер. Она начинает собирать вещи.

— Вот тварь, — Вадим вышвыривает изо рта дротики резких фраз, и они втыкаются в спину Соне. — Зачем ты это сделала? Ты же обещала!

— Я не обещала тебе помочь меня убить! Я обещала тебе жить с тобой!

Вадим замахивается на Соню, но она хватает со столика штопор и так смотрит на Вадима, что он опускает руку.

— Положила штопор! Быстро положила штопор.

Но Соня взмахивает им и втыкает себе в руку.

— Только подойди! — говорит она уже спокойно.

Боль успокоила ее ярость и превратила ее в решимость.

Вадим усмехается.

— Я не дам тебе испортить мою карьеру. Завтра мы должны выступить, а послезавтра, если хочешь, катись! Я думал, ты умная, а ты — обычная ревнивая сучка. Я устал подтирать твое говно. Просто устал. Почему ты не можешь сделать вид, что ничего не заметила?

Он неожиданно подходит к Соне и хватает ее за подбородок.

— Пусти, — Соня отступает и бежит в туалет, ее тошнит, что-то в желудке, что-то чужое сидит в ее желудке и не дает жить, не дает дышать.

Из руки бежит кровь, полосы крови на белом фаянсе унитаза.

Глава 46

Скорлупа трещит

Соне снится сон: она в яйце. Ей тесно, яйцо давит. Там, во сне, Соня успевает понять, что жизнь — это несколько последовательных яиц. Ты растешь, пока не упрешься в очередную стенку, потом ты ломаешь ее и, родившись снова, живешь дальше. Пока твоя последняя скорлупа не выпустит тебя в великую пустоту. Но бывает, что человек умирает раньше, не сумев сломать очередной скорлупы. Тогда его яйцо становится тухлым.

А если ты сам не можешь пробить свое яйцо, то тебе нужен кто-то.

В следующем кадре Соня уже держит яйцо в руке и собирается его сварить вкрутую, но неожиданно в ее комнату входит демон и стреляет в нее из «Шмайсера». Но Соня не умирает, ее кожа лопается и оказывается очередной скорлупой, из которой Соня выходит огромной и теперь вокруг нее не комната, а огромная зеленая степь и море, и белая лошадь ест белые ромашки.

Утро. Вернее, уже давно не утро. Полдень. Солнце бьет в окно щедрыми лучами, но в небе тревожность.

Соня спускается по лестнице и проходит к столу. Она наливает себе чай. Внутри Сони натянутая струна. Или три струны, или четыре. Диссонирующий аккорд звенит и не прекращается в ней. В нем явственно проступает уменьшенное трезвучие.

Подходит Петровна.

Соня смотрит на струйку чая. Детали захватывают ее мозг. И время пропадает в этих деталях. Она даже не слышит, как подходит Петровна.

— А ты чего не поехала?

— Куда? — удивляется Соня.

— А на ЮБК. В Ялту. Наталья с Игоряном поехали. Будили тебя, но ты не слышала.

— И что они? Надолго? — равнодушно интересуется Соня.

— К вечеру вернутся. Позавтракаешь? Или как? Хочешь, яйца пожарю?

— Нет. Пойду, — коротко говорит Соня. — Завтра уезжаю. Купила билет. Позагораю напоследок.

Петровна что-то понимает, но оставляет свое понимание при себе.

— Ну, давай. Осторожнее там.

— Ладно, — говорит Соня и садится на стул.

Она пьет чай, глядя на ярко освещенный солнцем листочек на ветке, пока это яркое пятно не расплывается и не превращает мир в сплошное световое пятно. Солнце, к которому подлетел Икар.

Глава 47

Серфстанция. Джонни не приедет

Солнце. Джонни сидит на балконе и щурится на солнце. Почему-то он вспоминает разговор с Соней про Икара. Недопив кофе, Джонни возвращается в комнату, открывает шкаф, снимает с вешалки белую рубашку, кидает ее на кровать, потом Джонни берет рюкзак, вытаскивает скальпель и любуется его острым лезвием, потом Джонни собирает фотоаппарат, два штатива, лампы. Получается рюкзак и большая сумка.

Потом Джонни выдвигает ящик стола, вытаскивает коробку с трофеями, выгребает все браслеты, цепочки, кольца — все золото, ссыпает это в пакет и сует в карман.

Джонни едет в троллейбусе. Троллейбус отвратительно мотается, но другого пути нет. Наконец-то можно выйти, Джонни пробирается сквозь тела, выпрыгивает, и вот он на свободе.

Троллейбус, скрипнув дверями, уезжает.

В ломбарде Джонни высыпает все свои трофеи перед оценщиком.

Черный флаг танцует в небе. Муха крепит парус к доске. В кармане звонит мобила. Он неторопливо достает ее.

— Привет, Джонни. Соня? Не знаю. Сейчас, — Муха оглядывается и видит Соню. — Да. Пришла, — и кричит: — Соня!

Соня слышит свое имя и оглядывается.

Из ангара выходят несколько незнакомых парней в лайкре и длинных серферских шортах. Это другие люди. Совсем другая энергия в воздухе. Они смеются. И цвета их одежды теплые. Красный, оранжевый, желтый.

Муха машет ей рукой и идет навстречу.

— Джонни хочет поговорить с тобой, — говорит Муха и протягивает Соне трубку.

Соня немного удивлена. Приложив трубку, она отходит в сторону.

— Да… Привет… Ладно… Ну да. Хорошо. Хорошо… Да.

Закончив разговор, Соня отдает трубку Мухе. В трубке слышен громкий голос Джонни.

Муха отвечает ему:

— Дать ей парус? Ладно. Ты приедешь? Что мне сказать Андрюхе? A-а. Соседей залил? Джонни, придумай что-нибудь новое. Ладно. Давай. Пока.

Муха прячет мобилу и направляется к ангару.

— Он сказал, чтобы ты дал мне парус, — говорит Соня.

— Да. Я знаю.

Они заходят в ангар. Муха снимает парус и отдает Соне. Снаружи раздается смех. Даже скорее хохот.

— Что это за люди?

— Мой брат, Андрей, и клиенты. Сучара Джонни. Да он все время соседей заливает, когда ему прогулять надо. Знаешь, когда всю ночь не спишь, утром не хочется сюда ехать.

Соне не очень нравится эта реплика, но ее интересует другое.

— Скажи. Много у него девушек? — ее голос равнодушен. Она ничего не хочет от Джонни. Это просто такая игрушка для отпуска. Не более. Да! Да! Именно так!

— Когда как. А что? — Муха смотрит в глаза Сони, пытаясь уловить, как она отнеслась к его словам.

— Так. Просто. Насрать.

Она берет парус и идет к воде.

Глава 48

Подготовка декораций

Джонни ставит на пол ведро, полное роз, ставит сумку, рюкзак и кладет рулон полиэтилена. Интерьер хатки на Лагерной улице преобразился. Теперь это пустое логово, которому предстоит стать сценой мистерии. Так думает Джонни, оглядывая стены и потолок.

Волны блестят, как полиэтиленовая пленка. Ветер стекает по склонам волн. Соня идет под парусом, и у нее все получается, она даже зарезается и опять не падает.

— А-а-а-а-а! — Соня торжествует и не понимает, в сущности, на кой черт ей сдался этот Джонни, и почему она должна завтра уехать. Почему? Почему не остаться здесь навсегда? Или в другом месте, где есть ветер и волны. Почему бы и нет?

Ветер развевает ее волосы.

Джонни натягивает полиэтилен на стенах комнаты, стоя на стремянке. И опадающие ленты полиэтилена поблескивают, словно волны в лунном свете. Все так, как в кино, которое он видел в тот момент, когда эта мысль впервые пришла ему в голову.

Глава 49

Свидание

Тишина. Мертвая тишина. Стук предметов о подоконник — тушь, губная помада, тени. Соня делает мейкап. Оди проявляется в зеркале за ее плечом.

Он обнимает Соню и тихо язвит:

— Ну что? Мышка собралась в ловушку?

— Да. Собралась.

— Смотри там.

— Мне надо узнать, кто сидит на моих плечах — говорит Соня и вдруг роняет раковину, подаренную Джонни, задев ее краем платья. Раковина катится по полу, все шипы отламываются.

И Соне жалко, что она испортила подарок Джонни. Жалко до слез.

— Черт. Это знак. Но знак чего? — встревоженно спрашивает она, поднимая осколки.

— Все знаки означают одно, — говорит Оди.

— В смысле?

— Это знак того, что не надо быть дурой.

— А-а-а… Хорошее настроение?

— Как обычно.

— Ну как тебе?

Соня прекрасна — легкий сарафан из белой воздушной ткани и, конечно, неизменный бирюзовый шарфик.

— Тортик готов к употреблению. Там уже приготовлены приборы?

— О чем ты? — волна страха пробегает по коже кусачими мурашками.

— Так. Само сказалось.

— Уходим, — взяв сумочку, Соня выходит из комнаты, закрывает ее на ключ, спускается вниз по лестнице и натыкается на Петровну.

— Ты куда это такая раскрасавишна? — спрашивает Петровна.

— Так. Прогуляюсь, — Соня направляется к калитке, но, подумав, останавливается и возвращается. — В общем, я иду в кино с Джонни, это инструктор с пляжа. Игорян и Наталья знают его, он провожал со мной Риту.

— А-а-а… Ну понятно, — осторожно говорит Петровна. — Так-то он ничего вроде. Симпатичный. Хотя имя странное какое-то. Джонни.

— На самом деле он Марк. Марк Даркман. Мы просто в кино. Я приду… Вечером. У меня завтра днем поезд. В пять часов.

— Ладно-ладно. А я что? Я поняла. Марк Даркман. Все понятно.

Петровна направляется в огород к Старику, копошащемуся на грядках.

Соня выходит из калитки. Ох, и щекочет же все внутри!

Катер идет от Северной пристани к Севастополю. Соня стоит на корме. Ветер развевает ее шарфик. Ее бирюзовый шарфик почти прозрачный, и если смотреть сквозь него, то все становится бирюзовым.

Теперь она совсем одна. Даже Одиночества нет теперь рядом. Она дышит на пальцы. Они замерзли от ветра. Наверно, от ветра.

Отчего еще?

Джонни стоит на пристани. Теперь он в распахнутой рубашке поверх футболки — свежий денек. Да и рубашка Джонни к лицу. Увидев Соню, он делает шаг и, схватив ее за руку, выдергивает из толпы и сразу же касается губами уха. Осторожно, едва ощутимо. И это мимолетное касание выбивает Соню из реала. Купол опускается на них, купол тишины и молчания. Люди вокруг становятся немыми голограммами, даже шелеста шагов не слышно. Полная тишина, звенящая уменьшенным аккордом си бемоль минор.

И бабочки.

На их лиловых крыльях бликует золотыми вспышками солнце.

— Привет, — выдыхает Джонни.

— Привет! — Она не может не улыбнуться в ответ, хотя кто-то внутри остается равнодушным. Кто? Одиночество? Оно забралось в череп? Где оно там спряталось? В шишковидной железе? Или в лобных долях? Впрочем, не важно.

— Поиграем? — Джонни улыбается в ответ.

И они опять попадают в бесконечный коридор отражений друг друга. И руки не хочется разнимать. Какие теплые пальцы! Какая приятная мятная волна охватывает тело от каждого касания!

— Во что? В правду?

— Нет. Другая игра. Ты закроешь глаза, а я буду вести тебя за руку, а потом поменяемся. Хочешь?

— Зачем? — Соня немного пугается.

— Попробуй — узнаешь, — в глазах Джонни огоньки, точно у волка или барса во время охоты.

— Ладно, — соглашается Соня, почти соглашаясь быть дичью.

Соня закрывает глаза и идет в темноте. Она не знает, куда она идет — единственное, что ее связывает с миром — рука Джонни и звук города. Это странно. Чтобы успевать за Джонни, ей приходится молчать, надо, чтобы совпало дыхание, чтобы каждое движение его руки сразу же отдавалось в ее руке — будто они одно целое.

Вдруг Соня натыкается на Джонни и распахивает глаза. Он смеется.

— Светофор. Понравилось?

— Да, — честно признается она, чувствуя, как стремительно она погружается в кокон золотых змей.

— Давай, теперь ты. Прямо до следующего светофора.

Соня тащит Джонни за руку, и чувствует, что ведет беспомощного человека, который абсолютно доверяет ей.

Соня едет с Джонни и слышит его голос оттуда, с Херсонеса: «Как будто бы мы когда-то были сестрой и братом». До следующего светофора Соня так привыкает вести Джонни, что забывает о том, что ее дистанция закончилась.

Соня останавливается. Джонни открывает глаза.

— Тебе не трудно молчать со мной? — спрашивает он.

— Глупый вопрос, — говорит Соня. — Но я отвечу на него. Я люблю молчать. Молчание говорит больше, чем слова.

Ветер треплет голубой шарфик Сони и накрывает лицо Джонни.

Она убирает с его лица бирюзовую дымку шифона и, надев ее себе на голову, протягивает руку Джонни.

— Еще!

Джонни улыбается и ведет Соню к следующему светофору. Облако фиолетовых бабочек все больше. Их крылышки задевают прохожих, и те оглядываются.

Потом они катаются на карусели, взлетая к облакам. Когда Соня спускается вниз, мир еще долго кружится вокруг нее.

Потом они сидят в кафе и едят мороженное, и Джонни фотографирует Соню.

А потом он говорит:

— Если поставить фотоаппарат с длинной выдержкой, то людей не будет, будут только дома и яркие полосы от автомобильных фар. Все просто — никаких людей нет. Есть строители домов. Это дома строят себя при помощи людей. Дома остаются, а люди исчезают. Их уносит ветром, как песок.

Соня слушает Джонни и погружается в его рассказ.

— Я никогда не встречала более сумасшедшего парня. Мне нравится это и пугает. Может быть, мы идем друг к другу, чтобы преодолеть свой страх?

— Или узнать о себе что-то, чего не знали до сих пор.

— Наверно. Так что? — Соня пытается вынырнуть из золотой воронки медовых змей. — Ты пригласишь меня к себе? Я хочу вернуться на последнем катере.

— Тогда идем. Я живу на окраине. И запомни: ты сама так хотела.

— Я не спорю. Сама.

Мимо окна все быстрее несется город: люди, автобусы, машины, дома. Суета. На юге темнеет быстро. Почти моментально. Еще всего-то восемь, а уже темно. Соня роняет голову на плечо Джонни, но тревожная струна по-прежнему звенит внутри. И сердце. Как-то сильно оно стучит.

— Почему мы всегда выбираем то, что опасно? — спрашивает она — то ли сама себя, то ли Джонни. — А почему от того, в чем мы уверены, нас тошнит?

— Война — это шанс на свободу. На земле нет мира. Овца убегает от волка, овца хочет жить. И волк тоже. Овца жарко дышит, волк громко зубами щелкает. И жизнь у них — одна на двоих. Кто-то умрет, кто-то останется. Бог подбросил монетку уже, на одной стороне там волк нарисован, на другой — овца. Так мир устроен, а иначе бы его не было.

В Сониной голове начинает вертеться монетка, на одной стороне которой выбит волк, на другой овца, потом монетка падает и разбивается на две части, на овцу и волка, и тут происходит странное: волк проглатывает овцу и лопается, потом лопается овца, превращаясь с волка, и этому нет конца. Соня так заворожена, что не сразу понимает, что они едут очень долго, и что город сменяет окраина, трущобы. Огней все меньше. Соня начинает тревожиться, но она привыкла к Джонни за целый день. И как бы имеется в виду, что Джонни не превратится вечером в волка, и что Соня не должна стать такой уж овечкой.

— Э-э… Ты так далеко живешь? — тревожно оглядывается Соня.

— Конечно. Я же бедный парень с пляжа, — говорит Джонни, и его глаза по-волчьи вспыхивают.

— И ты так далеко ездишь каждый день? И там у тебя старая мать, которая ненавидит всех твоих подружек, и поэтому ты до сих пор не женился?

— Нет, — лениво отвечает Джонни. — Там у меня логово маньяка, в котором я потрошу глупых курочек вроде тебя. Такая милая комнатка, обтянутая полиэтиленом.

Соня смеется, но не очень уверенно.

Джонни наклоняется вперед и трогает водилу за плечо.

— Здесь остановите, будьте добры!

Джонни рассчитывается, и они выходят из машины. Ветерок вкрадчиво пробегает по ногам Сони, по макушкам растений. Джонни молча подает ей руку.

Соня облизывает пересохшие губы и соглашается идти туда, куда ее поведет Джонни. Джонни тянет ее за собой по тропинке к темному дому. Ладонь Джонни — это единственное, чему Соня верит в эту секунду. Мир крутится в ее голове чертовой каруселью.

Джонни достает ключ, чтобы открыть дверь. Где-то внутри двери осторожно скрипят металлические части замка, и дверь расслабленно отклоняется от косяка. Вспыхивает свет, и Соня оказывается в стране розовых букетов — это, конечно, не миллион роз, но сотня точно. В обрезанных пластиковых бутылках, они стоят на полу, на окнах, на стульях и пахнут: чайные и белые розы источают сильный светлый запах, молчание красных вызывающе.

Соня делает шаг вперед и не слышит, как за ее спиной Джонни закрывает дверь на ключ, но ключ остается в замке. Если она сильно захочет, она может выйти.

— Черт! Ты сошел с ума! — Соня оглядывается на Джонни и чувствует одновременно ужас и счастье. На лице Джонни хищное выражение, совсем не радость. В глазах Джонни все сильнее волчий блеск.

— Это ты сделала меня сумасшедшим. Я никогда не был таким.

Джонни включает музыку. Они танцуют танго.

— Мир не любит твердого, — говорит Джонни. — Мир — это поток, ветер. Если не умеешь быть мягким, он снесет тебя, сотрет в порошок. Слабое сильнее твердого. Мы становимся твердыми, когда время оседает в наших телах песком.

— Когда ты научился так танцевать? — спрашивает Соня.

— Ночами. Все эти ночи я танцевал с тобой во сне.

Вдруг Джонни останавливается и рукой закрывает глаза Сони. Он сжимает ее протянутую руку в своей.

— Это игра.

— Хорошо. Игра, — говорит покорно Соня. — Жертва должна обязательно доверять. Иначе она не жертва. Недожертва.

— Беззащитность — самое сильное оружие. Когда я смотрю на тебя, мое сердце сжимается от боли. Я не знаю, что мне делать с этим. Иногда эта боль невыносима. И я не знаю, кого мне лучше убить, чтобы не чувствовать этой боли — тебя или себя.

Соня улыбается. Ей страшно, но она улыбается, она не верит своему страху.

Джонни ведет Соню в другую комнату. Там полная темнота. В центре комнаты он останавливается и начинает целовать Соню. Они обнимаются, он сдергивает с Сони сарафан и опускает Соню на кресло, и на запястьях Сони защелкивается наручники.

— Что это? — рывок, Соня пытается встать, но это пустая затея.

— Это игра, — спокойно говорит Джонни. — Я же сказал.

Но как горят его глаза. И улыбка. Ужас пронзает Соню.

— Не-е-ет! — Соня остается в темноте один на один с холодом наручников.

Внезапно вспыхивают два киловаттника. Их свет дает отличное заполнение. Холодный белый свет операционной.

Соня зажмуривается, ошарашенная светом, а когда открывает глаза, видит прямо перед собой столик, на котором блестят разные садистские предметы — ножи, кусачки, скальпели. Блеск нержавейки завораживает, как блеск монетки с овцеволком.

— Я хочу писать, — говорит Соня.

— Писай, — Джонни великодушен.

Он берет в руки фотоаппарат и начинает фотографировать Соню.

— Что ты делаешь? — Соня в полной прострации. Полное смешение чувств, от этого вскипает мозг. Она лихорадочно оглядывает тайную комнату Джонни. Соне кажется, что она очень долго сидит, но проходит всего лишь несколько секунд, в течение которых мысли совершают в ее мозгу несколько сокрушительных торнадо. Рваться бесполезно, но тело требует что-то делать, и пальцы Сони сводит судорогой.

— Тебе лучше отпустить меня. Я всем сказала, что поехала к тебе на свидание. Тебя будут искать первым. У тебя ничего не выйдет!

— У меня уже все вышло! — усмехается Джонни. — Ты моя самая красивая жертва.

— Отпусти меня сейчас же, урод! — Соня кричит, выбрасывая в крик все свое бессилие, а Джонни щелкает, щелкает, щелкает.

Джонни берет скальпель. Одной рукой он держит фотоаппарат, второй подносит лезвие к горлу Сони и снимает.

— Тихо! Если не будешь дергаться, ничего не случится.

Соня молчит. Она становится статуей. Но весь ее ужас проступает на коже, еле заметные изменения делают ее лицо невероятно красивым.

Джонни кладет фотоаппарат на пол и расстегивает наручники.

— Вот и все, — он спокоен, но Соня этого не замечает, она уже пылает в своем внутреннем торнадо ужаса, в своем жутком отчаянии обманутой волком овцы. Ей уже не важно, что было и что будет, она хватает фотоаппарат и бьет Джонни по голове, он падает, со стоном схватившись за голову руками. Пока несколько секунд Джонни обездвижен, из его головы течет кровь.

Соня вытаскивает флэшку из аппарата, срывает свой сарафан с люстры и бежит к дверям.

Джонни приходит в себя и поднимает голову.

— Идиотка! — он вскакивает и, догнав Соню, хватает ее за руку. Они падают на пол, заляпанный кровью Джонни, и начинают бороться. И Соня даже не понимает, чего она хочет больше — удрать или остаться.

— Пусти! — кричит она и вырывается.

— Тише! Ты всех ментов созовешь! — шипит Джонни.

Но Соня кричит громче.

— Пусти!

Соня пинает Джонни и рывком срывает полиэтилен с потолка, пленка пузырем падает на Джонни. Он в плену.

Соня выскакивает в темноту ночи, но она не видит ее, потому что темнота внутри нее сильнее. Держа в руках рваный сарафан и сумочку с привязанным шарфиком, Соня выбегает на дорогу и начинает махать сарафаном перед машиной, которая приближается из темноты.

Джонни путается в пеленах полиэтилена, пачкая его своей кровью, рвет эти пелены. Рвет ли он при этом пелены, опутавшие его мозг? Убирает ли он паутину, сплетенную вокруг него его внутренним демоном? Может быть. Как часто, делая что-то внешнее, мы изменяем внутреннее.

Джонни выбегает из домика на дорогу, видит, как голая Соня садится в отъезжающую «девятку».

— Соня! Стой, Соня!

Соня запрыгивает в машину на заднее сидение. Она ничего не видит. Ничего. Ни водилу, ни Джонни, она все еще там, в не отпустившем ее еще ужасе.

— Скорее! В центр! — выдыхает Соня. — За мной маньяк гонится!

Машина трогается. Соня смотрит только назад, боясь Джонни. Она совсем не видит, кто сидит за рулем.

Джонни мечется на дороге. Движения почти нет.

— Фак! Фак-фак-фак! — Джонни лихорадочно пытается что-то придумать. Кровь заляпала его белую рубашку, он вытирает ей лицо. Отблеск фар обозначает за поворотом машину, и Джонни перегораживает ей путь.

— Ты урод! — начинает водила «Мицубиши», но Джонни не слушает его, он устраивается на правом переднем сиденье. — За «девяткой». Скорее. Давай!

— Триста.

— Хорошо, триста. Давай! Давай! Братан! С женой поругались, она хрен знает с кем уехала! Надо догнать! Давай быстрее, братан!

Водитель смотрит на Джонни с подозрением.

— Мне наплевать на твою телку, если честно! Веришь?

— Верю, но мне — нет! Давай гони!

Но водила и не думает трогаться с места.

— Ты на себя посмотри, урод! Блин! Ты сейчас мне всю машину кровью уделаешь! Выходи на фиг!

Джонни шокирован.

— Что?

— Выходи! — повторяет с нажимом водила.

— Ладно, — Джонни открывает свою дверцу, но вместо того, чтобы выйти, бьет водиле в ухо и вышвыривает его на обочину. Как в кино.

Джонни набирает скорость и даже не думает о том, что стало с парнем, которого он оставил в бурьяне на обочине.

— Ну, давай, тарантас!

«Мицубиши» жестко вздрагивает на кочках, но расстояние сокращается.

Все хорошо, пока гонка идет по прямой, но вскоре серая «девятка» сворачивает с дороги, некоторое время виден свет фар, но вскоре и он пропадает.

Надев сарафан, Соня с сожалением осматривает себя.

— Вот сука. Все порвал мне! Дебил! — Соня роется в сумочке — как успела схватить? — мобильник, кошелек. Но в кошельке только мелочь и банковская карточка. Флэшка.

И тут Соня понимает, что водитель не сказал ей цену. Она смотрит на водителя и узнает того Мужчину-с-катера. Но она еще не понимает, что значит это встреча.

— Привет. Надо же. Мы ведь не должны были встретиться.

— Все, что происходит, должно произойти. А говорила — не встретимся, — он странно улыбается. Будто удовлетворен чем-то.

— Удивительно, — продолжает разговор Соня. И невдомек ей, что она странно выгладит в рваном сарафане, измазанная кровью.

— Логично.

— В чем логика? — Соня удивлена. — Откуда вы знали, что я выбегу из этого дома?

— Я ничего не знал, я просто ехал с работы, — грубовато объясняет водила. — Но тогда, на катере, увидев тебя, я почувствовал, что еще встретимся. Фишка в том, что люди думают, будто у поступков есть причины вовне. Но это не так. Причины всех поступков внутри. Одинаковые состояния рождают одинаковые мысли и одинаковые движения. Когда я вижу своего человека, я знаю заранее, что встреча неизбежна. А когда и где — разве это важно?

Мужчина деловит и уверен в себе.

— Не понимаю, — Соню охватывает тревога.

— Представь себе. Два поезда направляются навстречу друг другу, внутри этих поездов люди могут ходить, спать, читать, но поезда неминуемо встретятся. Так вот. Все наши поступки — это люди внутри поезда. Поезд — это судьба. Мы не можем выпрыгнуть из него. У событий нет никаких причин. Что должно случиться — случится все равно. Если изменить одни причины, найдутся другие. И все равно поезда столкнутся.

— Звучит интересно, — Соня пытается бодриться. — Может, познакомимся, раз уж так? Меня зовут Соня. София. А вас?

— Тебе не надо будет меня звать. Я уже здесь. И мы больше не расстанемся.

— Что?!

Соня нервно оглядывается и видит «Мицубиши». Почему-то ей хочется, чтобы «Мицубиши» догнала их, хотя она и не знает о том, кто там за рулем.

Джонни вытирает рукой кровь, текущую из раны на голове, и гонит автомобиль. «Мицубиши» — хорошая машина, но «девятка» тоже резвая, поэтому расстояние то сокращается, то увеличивается.

Соня замечает взгляд водителя девятки в зеркале заднего обзора, и понимает, что тот заметил «Мицубиши». Водитель замечает ее взгляд, но никак не реагирует. Скорость «девятки» увеличивается. Ужас, охвативший Соню так силен, что она просто леденеет. Ледяное спокойствие и равнодушие — вот что начинает испытывать Соня.

— Куда мы едем? — спрашивает она побелевшими губами.

За окном мелькают темные трущобы.

— Я знаю куда. Тебе не надо думать об этом.

Соня думает, что надо бы выпрыгнуть на ходу, но — словно уловив ее мысли — маньяк нажимает на кнопку блокировки дверей. Соня вздрагивает. Скорость еще увеличивается.

— Остановите! — голос Сони дрожит. — Я передумала! Высадите меня. Это мой муж, мы просто поругались.

— Не договорили! Мы должны закончить разговор.

— Остановите!

Она пытается открыть окна и двери, но бесполезно.

Девятка все сильнее отрывается от «Мицубиши» и неожиданно поворачивает. Теперь вокруг темнота и пустота промышленных территорий.

Соня снимает сабо, чтобы ударить водилу по голове, но тот останавливает машину, выходит и, открыв заднюю дверь, хватает Соню за руку и вытаскивает ее из машины.

Соня начинает орать. Это звериные крики, это не слова. Это вопли зверя. Они страшны, они звучат из нутра, из стиснутых ужасом кишок. Форма человека рассыпается, остается кусок мяса, который не хочет стать пищей, — вот что такое настоящий ужас. И этот ужас выключает все: приличия, страх, боль, жалость, сочувствие — все к черту, только холодный расчет и верные движения.

Мужчина начинает бить Соню.

Она падает, бирюзовый шарфик цепляется за прут арматуры, кусок отрывается и повисает нежным лепестком на цепких листьях чертополоха.

Джонни поворачивает там, где повернула серая «девятка», но впереди ее нет. Джонни гонит по прямой, не надеясь уже найти Соню. Вокруг пустыри и промышленные здания, стройки, стопы бетонных плит. Тут уже давно можно пропасть навсегда.

Вдруг фары выхватывают яркую вспышку бирюзы.

Джонни останавливается, выбегает из машины, хватает клочок ткани и осматривает местность. По следам борьбы и отпечаткам шин Джонни примерно понимает, куда могла поехать «девятка».

Водитель «девятки» вытаскивает Соню из багажника и кладет ее на плечо. Он идет с Соней на плече ко входу в огромное здание. На повороте бирюзовый шарфик цепляется за арматурину и вместе с сумочкой сваливается с Сони, но он не замечает этого. Он спокойно идет во тьму, напитываясь ее силой, срастаясь с ней.

Глава 50

Дождь. Первые капли

Хозяин «Мицубиши» приходит в себя на обочине дороги. Он не сразу вспоминает, в чем дело. Память постепенно возвращается к нему. С памятью приходит боль и ярость. Но она бессильна. Разве что позвонить в полицию — вот все, что он может. Он выползает на дорогу и начинает звонить. В темноте показывается свет фар. Он машет рукой.

— Эй! Стой! Стой!

Но машина проезжает мимо. Первые капли дождя падают на лицо. Он вытирает их и, выругавшись, снова набирает полицию.

— Але! Полиция?

Глава 51

Бирюзовый шарфик

Джонни видит серую «девятку» на фоне темных конструкции стройки, освещенных единственным фонарем. Джонни останавливает машину, выскакивает из нее, прихватив монтировку и фонарик, и, оставив фары включенными, бежит в единственно возможном направлении. Но впереди ничего. Тихая мохнатая тьма притаилась в строительных конструкциях. Джонни напрасно прислушивается — только шелест ковыля и далекий шум моря. Джонни напрасно пытается пробить темноту светом фонарика. Нет никаких знаков, и, тем не менее, Соня где-то здесь. Он чувствует это — неслышимый звук несуществующей струны начинает петь внутри.

Вдруг усиливается ветер и взмахивает бирюзой шарфика, повисшего на куске провода, и последний луч издыхающего фонаря указывает Джонни путь.

Джонни бежит неслышно, так бегают коты, даже камешки не скрипят под его кроссовками. Шарфик еще хранит запах Сони, сумочка так беззащитна, как потерянная детская игрушка.

Он прячет шарфик, сумочку надевает через плечо.

Впереди — лестница, ведущая вниз.

Глава 52

Гости в «логове маньяка»

В «логове маньяка» гости — полицейские и хозяин «Мицубиши». Обычная оперативная работа. Отпечатки пальцев — их тут тьма, кровь, фотоаппарат. Мистерия превращается в банальность. Миф становится протоколом. Форма — вот что определяет все в этом мире. Форма делает человека магом, школьным учителем, хирургом, полицейским. Форма и ничто иное.

Полицейские осторожно убирают целлофан, заляпанный кровью Джонни. Среди них тот парень, который видел Джонни в магазине медицинских инструментов.

— Это тот урод, который телку распотрошил, — говорит он крепкому парню с хмурым лицом. — Смотри! Скальпель точно такой же.

Вместе с криминалистом в перчатках они разглядывают скальпели и кусачки.

— Целый набор. Зачем ему столько? — удивляется криминалист. — Использован только этот. Но им ничего не делали. Просто брали в руки. Вот пальчики.

— Трупа нет, — говорит следователь, бросив взгляд на скальпель. — Не похоже на маньяка. Фотоаппарат — зачем ему фотоаппарат? Что-то тут не так.

Криминалист открывает фотоаппарат Джонни.

— На фотоаппарате кровь и волосы. Флэшки нет.

Опер острит:

— А мне кажется логично — убивает и фотографирует. Он же псих.

— Но трупа-то нет! — говорит следователь.

И тут подает голос водитель «Мицубиши».

— Девушка убежала. Он погнался за ней! Она села в серую «девятку».

— Может, она сбежала? — предполагает опер.

— А кровь? — следователь оглядывается.

— А чья кровь? — криминалист завершает свои поиски. — Шутник, конечно. Розы и скальпели. Как в кино!

— Розы впервые, все впервые, кроме инструментов. Прошлый труп он таким же инструментом препарировал. Что-то тут не то, — говорит следователь.

— Да ладно! Не то! Может, это любовь, — острит опер. — Может, это любимая жертва.

— Петь! — криминалист косится на развеселившегося парня. — Шутка глупая. К тому же ритуал никогда не нарушается. Все должно быть одинаково. Маньяк всегда реализует идею. Это не просто что-то вроде секса. Все должно быть именно так. Это мистерия, ритуал. Черная месса. Тут ни юмор, ни шутки неуместны.

Опер мрачнеет.

— Да я… Ну… Блин. Ну, мудак я. Мудак. Ладно.

— А кому дом принадлежит? — размышляет вслух следователь. — Надо найти владельца.

Глава 53

Во чреве тьмы

Подвал. Голая Соня приготовлена на заклание. Она намертво примотана скотчем к трубе. Губы заклеены скотчем. Водитель «девятки» начинает доставать из сумки ножи.

Соня начинает орать, но слышно только мычание. Жилы на шее напрягаются.

Странно наблюдать за собой, когда ты начинаешь сходить с ума. В это трудно поверить — в то, что это все не кино. В то, что это все на самом деле. Почти нереально. Нереально. И от этой нереальности появляется странное бесчувствие.

Соня пытается орать, но чувствует, будто это не она, а зверь — носитель ее разума — отпущен теперь на волю, и она больше не отвечает за его поступки.

Джонни старается идти неслышно, весь превратившись в слух. Ни один камешек не упадет из-под его ноги. Джонни долго идет по темноте подземелья, не видя никакого просвета, он светит себе мобильником, он делает два поворота направо, и телефон выключается. Джонни остается в темноте. В полной темноте.

Водитель «девятки» не спешит приступить к черной мессе. Он хочет говорить. Ритуал не может быть нарушен, мистерия не может быть банальностью. Жертва должна понимать, что она участвует в таинстве.

— Вернемся к нашему разговору. Когда я увидел тебя на катере, я сразу почувствовал, что ты ищешь встречи с темнотой. А я и есть темнота. Когда я родился, планеты стали так, что во мне не оказалось ни капли света. Я смотрел на мир, как на ад, который зачем-то обделил меня способностью испытывать счастье. Я не чувствую счастья, я не чувствую любви. Ничего. Но я вижу логику, я безупречно вижу логику. И, однако, это мое свойство никому не понадобилось. Я одинок. Меня никто не может любить, и я не могу любить. И я подумал: раз существую я — абсолютная тьма, значит, есть люди, которые должны отдать мне свой свет. Ты — красивая, и у тебя наверняка хорошая чистая душа, в которой много света. Моя душа — ад, который сжигает меня. Ты — мое лекарство. Я не хочу тебе зла, мне просто нужна твоя душа. Мне нужно проглотить твою душу, чтобы очистить свою. Ты не должна ненавидеть меня. Если твоя душа чиста, ты должна быть рада помочь мне. Тем более ты сама пришла ко мне. Вы все приходите сами на зов моей темноты, вы находите путь без подсказок. Вы хотите отразиться во мне и что-то узнать про себя. Так вот. Теперь ты понимаешь, что встреча была естественной?

Соня мычит, но это не мешает оратору продолжить свою проповедь.

— В момент мучений вместе с криком из человека начинает сочиться вещество его души. Я буду пить его, как лекарство. А потом ты отдашь мне свою душу с последним поцелуем. Ты добра, разве ты не хочешь спасти меня? Разве мое спасение не спасет тебя? Вы ведь все хотите спастись. Разве человек не живет для счастья других? Так вот. Я — другой! Ты должна быть счастлива, что поможешь мне.

Маньяк стискивает железными клещами пальцев лицо Сони, из ее глаз текут слезы. Маньяк делает первый надрез. Белизна кожи расступается кровавой улыбкой, и по руке Сони течет кровь. Но соня почти не чувствует боли, ужас так переполнил ее адреналином, что первый же надрез взрывает Соню адреналином. Адреналиновые вспышки вышвыривают ее из реальности в раскаленную бездну ада. И Соня цепляется за край колодца, но окалина по краям обжигает, и она кричит, кричит, пытаясь в крике набрать силу для войны, но крик ее уходит внутрь тела и сильнее взрывает его.

Волчьи глаза маньяка блестят адреналиновым голодом, он втягивает в себя энергию ада. Волны адского жара расплескиваются в пространстве и горячая искра обжигает эфирное тело Джонни. Он останавливается и затихает. Там, в подспудной тишине, к си бемоль минор добавляется соль. Чистая Сонина соль второй октавы. И в аккорд добавляется мажорное звучание. Это толчок силы для Джонни. Теперь он слышит голос Сони — ее крики, крики ее ужаса, больше похожие на крики ночных разъяренных кошек, раздаются у него в голове, и он идет на этот звук.

Вскоре тайная месса перестает быть тайной. Зрение Джонни, и слух, и чувство ритма обостряются — теперь он видит все ярко освещенным. Его мысли коротки и точны, как выстрелы, движения неуловимы и плавны, как удар кошачьей лапы.

Джонни недолго думает — пока он еще не отразился в глазах Сони, надо успеть сделать единственно верное движение. На ошибку нет ни времени, ни права. Мужик со скальпелем жуток. Это великан с огромными граблями. Это не малыш, оскорбленный ростом. Малышам нужна власть, великаны алчут крови.

Джонни на расстоянии срастается с телом маньяка, так парус срастается с ветром, и, угадав его поворот, кидает монтировку. Она летит по начертанной в пустоте линии. По линии смерти, не по линии жизни, и геометрия тут ни при чем. Геометрия всегда на службе у событий. Целиться нужно в событие, а не в цель — тогда и с закрытыми глазами попадешь.

Стальной конец попадает точно в правую почку монстра.

Гора мяса опадает на землю, Джонни подбегает и добавляет между лопаток.

Джонни не думает о том, что будет. Узел его осознания сосредоточился в одной точке. Лучи судьбы сошлись в лазер, а что дальше? Дальше будет дальше.

Джонни разрезает скотч и, раздевшись, швыряет Соне рубашку.

Соня кашляет и одевается.

Гора мяса приходит в себя. Это слабая гора, у нее повреждена почка, ее сердце молотит невпопад, но это громадная гора. Гора-экскаватор. Руки-ковши загребают пространство, глаза пылают адской алчностью. Видно, что жилы горы всегда в гипертонусе, от этого тело судорожно-бугристо. Слишком вытянута шея, слишком покаты плечи, позвоночник не выдержал натяжения жил и согнулся в дугу. Но в дуге этой сила пружины.

Джонни молотит по горе монтировкой и движется прочь от Сони, как птица от птенца. Как танцующий котик, выбравший путь победы в войне с превосходящим противником.

Гора по-слоновьи тяжело гонится за Джонни — удары только зла добавляют, и Джонни бежит, а гора гонится.

Пара убийца-жертва движется по темным коридорам строящегося здания, как по внутреннему миру подсознания. Они связаны там, внутри. Кто теперь победит?

Лестницы выводят их наверх, на суд неба — Небо смотрит на них, на эту пару — монетка с овцеволком пока еще летит вверх и крутится, крутится и… замирает на секунду над пропастью — выбор сделан: овца сделала волка на этот раз. Волк летит вниз лицом на прутья арматуры — они станут ему осиновыми кольями. А всего-то стоило пригнуться под броском этой горы мяса, просто расслабиться и дать ей пролететь мимо.

Мясо взрывается, напоровшись на сталь, и все души, выпитые этим мясом, со стоном вырываются наружу. Выплескиваются багряным фонтаном, и плоть адского исчадия становится тем, что есть, — горой мяса, пищей. И это справедливо. Бездушное не должно жить чужими душами — такова тоска мира по равновесию. И мир затихает.

Овца, готовая свалиться вслед за волком, держится на волоске.

Ангел, посланный Богом, держит эту жизнь в мире для дальнейших поступков. Соня. Ее руку уже сводит судорога, но она не отпускает пальцы, она кричит, находя силы в крике.

Джонни осторожно затихает и помогает Соне затащить его назад в коридоры жизни из пропасти смерти. Начинается ливень. Небо разрывается накопившимся криком молнии.

Глава 54

Обнаженные

Соня сидит на табурете, мокрая после дождя и после душа, в ее руке стакан с вином, и она отпивает маленькими глотками. Ее тело больше похоже на тело святого Себастьяна. Джонни выдавливает из тюбика мазь на палец и замазывает раны Сони. У Джонни опрокинутое лицо. Соня смотрит на его лицо и вдруг начинает гладить его по голове. Его мокрые курчавые волосы напоминают на ощупь шерсть зверя.

Соня допивает вино и ставит пустой стакан на стол. Толстое стекло громко стучит по дереву.

— Ты все испортил, — говорит Соня. — Все, что могло быть, уже никогда не случится.

Фиолетовые бабочки садятся на руки Джонни, на губы, на веки, но Соня не видит их. А Джонни мажет, мажет мазью ее раны. И вспоминает, как это делала Соня. Рифмы. Рифмы — вот из чего состоит мир.

— Люди начинают с белого цвета, — говорит Соня. — С чистоты. А мы начали с тьмы. Это непоправимо. Это мы вызвали этого демона. Мы сами.

— Но его больше нет, — говорит Джонни. — Демона больше нет.

По щекам Сони текут слезы, и редкие фиолетовые бабочки кружат над их головами. Но их слишком мало, чтобы забыть случившееся.

Утром Соня просыпается и видит рядом спящего в одежде Джонни. Прошедшее вспоминается не сразу. Да и вспоминается ли оно? Было ли оно наяву? Может ли быть такое наяву? Вряд ли. И Соня думает, что вряд ли это была явь — то, что случилось вчера.

Сон! Вот в чем дело. Любой, кто затягивает тебя на территорию сна, опасен. На территории сна живут демоны. И Джонни повинен в этом. Пусть он звал ее всего лишь на окраину, но именно благодаря тому, что она переступила границу яви и сна, Соня неизбежно встретилась с хозяином темноты, с демоном, с убийцей. В убийцах нет света, нет душ, они живут чужими душами, потому что без души тело просто мясо.

Соня встает с постели и нервно ходит по квартире.

Она видит, что Джонни живет один, видит фотоаппаратуру. Соня проходит на кухню, чтобы сварить себе кофе, и видит в мусорнице порванные фотки девушек. Много фоток, много красивых, изумительных фоток.

Соня берет в шкафу у Джонни джинсы и футболку и одевается.

Глава 55

Следствие

Сквозь пыльное стекло на стол в кабинете следователя падает свет. Женщина, хозяйка «логова маньяка», сидит на стуле перед следователем и смотрит, как кончик стержня шариковой ручки выводит на бумаге слова. Но тишина пугает эту женщину, и она начинает говорить. Ей кажется, что если она будет молчать, то тишина может повредить. В тишине могу родится мысли, о которых она не догадывается, и неизвестно, чего от них ждать.

— У меня там мать жила, — говорит женщина. Умерла весной. Надо бы продать халупу эту. Да кто ж ее купит? Студентам бедным сдаю. Студентам-то все равно. Лишь бы переночевать.

— Прочтите. Все верно? — равнодушно говорит Следователь, подвигая с шелестом протокол.

Женщина пробегает глазами текст. Следователь ждет, глядя в окно. Для него давно нет тайны в его работе. Она давно стала банальностью и рутиной, но проблема жизни в том, что для нее нужна именно рутина. На плотный поток рутины можно опереться. На стене у следователя висят нунчаки, он занимается восточной борьбой в свободное время. Но теперь все меньше и меньше. Раньше в этом было спасение, а теперь привычка. Рутина.

— Да. Похоже, — говорит женщина, возвращая на стол лист протокола.

— Тогда напишите: «С моих слов записано верно» — и распишитесь. Там, где галочка.

Хозяйка логова старательно выполняет просьбу.

— Можете идти, — говорит следователь и начинает набирать номер.

Женщина уходит.

— Ну че там? — говорит Следователь в трубку. — На пляже, говоришь? Вчера? С девушкой? Да хрен его знает. Но псих точно. Да. Поехали.

И все-таки он не удерживается и, прежде, чем выйти, совершает несколько фигур с нунчаками. А потом осторожно вешает их обратно и берет пистолет из сейфа.

Глава 56

Неожиданный поворот

Маршрутка номер пятьдесят два останавливается около «Малибу». Соня выходит на дорогу. Соня идет по дороге и ничего не видит. Она все еще в шоке.

По шоссе несется полицейский минивен. Опер оборачивается к следователю и спрашивает:

— Так что? Точно он?

— Да хрен его знает, но если девка все-таки не найдется попозже, то трында ему точно будет, не иначе.

— А если не он?

— Знаешь, — говорит следователь, — я не Господь. Не я ему карму придумывал. Я должен поймать преступника и посадить. Если ему суждено попасть в тюрьму, это не моя вина. Не я так придумал. Раньше я парился, а теперь мне пох.

— Понял.

— Говорят, что мир — это дыхание Будды, — рассуждает следователь, глядя в окно на пролетающий пейзаж, — но все чаще я вижу иную картину. Мне кажется, что бог присел на корточки, чтобы опорожниться, и его кал — это и есть мир. Нескончаемый поток кала — вот, что такое наша реальность.

Соня входит во двор Петровны, и ей почему-то кажется, что она вернулась из космоса. С Марса — не меньше. За столом сидят Игорян и Наташа. Петровна и Старик в огороде. Собака весело подбегает к Соне, виляя хвостом, и, обнюхав, убегает.

— Привет-привет, моя хорошая, — говорит Соня собаке.

— А вот она, красавица! — раздается бодрый голос Игоряна. — Ну, привет! А мы тебя потеряли.

— Потеряли? Почему? — Соня неуверенно подходит к столу. В ее голове все еще носятся темные птицы ночного кошмара, мозг еще нечист от них и потому события вчерашнего дня ускользают от внимания.

Наталья напоминает о них:

— Привет! Ты же сказала, что позвонишь, если не вернешься! Ждали-ждали. А потом решили в полицию сообщить.

— Ты что? Что такое случилось? — Игорь внимательно смотрит на замершее в удивлении лицо Сони.

— Да! — Соня окончательно возвращается в явь, светлая волна яви смывает последние пленки темноты. И с этим приходит досада. — Черт. Точно! Конечно. Как я не подумала. Я идиотка. Боже! Я идиотка!

Соня неистово бросается бежать наверх, в комнату.

— Ты куда? — окликает ее Игорян.

Соня бежит по лестнице, и в голове у нее кошмарные флэшбэки: логово маньяка, стройка, дождь, утонувший в котловане убийца — все это мелькает в голове Сони пулеметной очередью.

Глава 57

Марк Даркман

Ветер рвет черный флаг на фоне пасмурного неба. Андрей, брат Мухи и клиент несут два паруса к воде. Муха прикручивает парус. К нему подходит Джонни и протягивает стодолларовую купюру.

— Че? Продул? — ухмыляется Муха и подозрительно смотрит на Джонни.

— Да, — спокойно говорит тот.

— Я же говорил, — Муха не уверен в своем торжестве.

— Да. Ты оказался прав, — так же спокойно говорит Джонни и, достав из кармана фляжку с коньяком, выпивает ее всю залпом, не целясь, кидает ее точно в мусорное ведро и направляется к ангару. В ангаре Джонни снимает парус. К нему подходит Андрей.

— Привет, Джонни. Что за дела? Ты работать собираешься?

— Привет. Да. Вот. Пришел работать. А че? Клиент есть?

— Фу! Иди проветрись. К обеду еще приедет группа. Че нажрался-то?

— Так. Тошнота жизни. Хорошо. Возьму дневных.

Джонни идет с парусом к воде, крепит его к доске.

Муха с удивлением следит, как на пляж выезжает полицейский минивэн.

Паруса все дальше уходят с море. На пляже остается Муха и Джонни.

Трое полицейских с автоматами и собакой выходят из машины. Они подходят к Мухе.

— Приветствую, — говорит Следователь. — Следователь Артем Передрий. А где тут у вас некто Джонни? Он же Марк.

— Здрас-сте вам, — говорит Муха и, бросив тревожный взгляд на Джонни, спрашивает: — А че такое?

— Да ниче. Где Джонни, он же Марк? Марк Даркман.

— Да вот, — Муха подбородком показывает на Джонни, который уже поднимает парус. Передрий жестом зовет коллег и идет к воде.

— Пошли!

Полицейские останавливаются перед самой водой.

— Идите в воду! — орет на них Передрий. — Че остановились? Девочки карамельные? Идите, мать вашу!

Собака лает.

Кинолог гонит ее в воду.

Все кричат.

— Стой! Иди сюда!

Джонни идет под парусом и думает, что, наверное, вчера он израсходовал всю энергию удачи, когда кидал стальной прут в почки маньяка. И Джонни становится все равно.

Один из ментов палит из автомата в небо. Только когда пуля простреливает парус, Джонни роняет его и, развернувшись, пешком идет к берегу. На него набрасываются все — полицейские и собака. Эта ненужная возня случается на мокром песке.

— Руки! Сука! — орет опер.

Вскоре Джонни мокрый, в порванной футболке лежит на песке.

Следователь Передрий садится на корточки и заглядывает в глаза так, как стоматолог заглядывает в рот, прежде чем выдрать зуб.

— Приветствую. Вы — Джонни? Он же Марк.

— Да. Марк. Марк Даркман, — говорит Джонни и думает о том, что его настоящее имя за это время стало ему посторонним. Просто звуком, и он удивляется тому, что полицейские готовы арестовать имя. Имя, от которого он отвык.

Следователь поднимается.

— Грузите хлопца, — и тихо добавляет Джонни: — А ты поспокойнее. У тебя там список и без того достаточный.

— Что я сделал-то?

— София Ненашева? Соня. Знаешь ее?

— Ну да. А что?

— Где она?

— Откуда я знаю?! Должна придти утром. Не пришла. Мало ли.

— Вот об этом и поговорим, — говорит Передрий, и опера тащат Марка Даркмана, он же Джонни, к машине.

Муха удивлен. Ветер треплет его светлые волосы.

Глава 58

Марк Даркман

Соня закрывает набитый рюкзак. Последней в него отправляется расколотая раковина. Соня поправляет рукав, чтобы не торчал бинт, и выходит из комнаты.

Спустившись по лестнице, Соня натыкается на Петровну.

— Доброе утро, пропащая! — Петровна расположена поговорить, но у Сони нет времени.

— Спасибо, Петровна, — быстро говорит Соня. — Я должна бежать. Я уезжаю!

— Куда ты? До поезда еще далеко! Иди. Я тебе на дорогу пирожков приготовила!

— Нет. Спасибо. Мне некогда! — Соня убегает.

Пластиковая петля режет кожу. За грязным окном обезьянника мотаются облака. Пропасть отчаяния начинает медленно заглатывать Джонни.

Соня перебегает через дорогу, она не видит, как удаляется только, что выехавший с пляжа полицейский минивэн. Соня бежит по песку. Черный флаг трепещет на фоне пасмурного неба.

На стульях сидят Джонни и Андрей. Они словно ждут Соню. И они не удивлены, что она встревожена, и что она бежит, и что ее дыхание срывается на грани всхлипа.

— Привет! Где Марк?

— Что-то все сегодня вспомнили настоящее имя Джонни, — усмехается Муха.

— А кто еще? — Соня бледнеет. — Где он? Позвони ему скорее! Его менты ищут!

Андрей изучает взглядом Соню.

— Нашли уже!

— Только что увезли. С собаками приезжали.

Соня начинает плакать, рыдания взрывают ее.

Соня и Андрей останавливаются около окошка дежурного. Андрей дергает Соню за руку.

— Молчи, — говорит он ей и обращается к дежурному: — Добрый день. Как можно следователя Передрия увидеть?

— Зачем? Че хотели?

— Вот у девушки есть показания, — спокойно говорит Андрей.

— Сейчас позвоню, — дежурный набирает номер и, прослушав три длинных гудка, сообщает: — Нет на месте. Ждите. Присядьте там вон. И ждите.

Соня не выдерживает.

— Ну сходите посмотрите! Мы ехали за ним на машине. Передрий должен быть здесь. Мы видели, как он вошел в здание.

Неожиданно в коридоре появляется мужчина с усталым лицом.

— Я Передрий. Что тут у вас?

— Он не виноват. Ни в чем не виноват, — голос Сони срывается, она хочет говорить спокойно, но не может.

— Вы — свидетель?

— Да. Я Соня Ненашева.

— Вы — Соня? Ненашева? — неясно, рад этому Передрий или нет. — Пройдемте. А вы, гражданин, тут присядьте.

Андрей садится на стул. Дверь за Соней закрывается. Время идет неторопливо.

Соня сидит напротив следователя. Он смотрит на нее и молчит. Соня понимает, что она должна быть равнодушна и спокойна, иначе ее выведут на чистую воду. И она отворачивается к окну.

— Значит, фотосессия? — переспрашивает следователь.

— Да. Фотосессия, — тихо говорит Соня, играя скромную девочку. — Мы снимали всю ночь. Вот! Это была постановка. Просто постановочные фото для журнала.

Соня достает из сумки флэшку и протягивает ее следователю. Следователь вставляет флэшку в компьютер. На экране жуткие в своей красоте фотки Сони.

— Хорошая фотосессия, — говорит следователь, и в его глазах появляется любопытство к Сониному телу. — А кровь? Кровь? Там все кровью залито.

— Это его кровь, — говорит Соня. — Он поскользнулся на целлофане и упал. Ну и на него повалилось все это. Штатив. Фотоаппарат был у него в руке, и он упал на голову, когда Марк упал.

Следователь молчит. Он крутит в голове показания Сони.

— А машину-то зачем он угнал? — возвращается он на исходную позицию. — Полицию вызвал владелец «Мицубиши».

Соня задумывается. Ей не нравится, что следователь все ближе подбирается к правде. Правда находится на территории бреда, но судить ее будут по законам яви. Разве сможет установленный наяву порядок учесть всю логику сна? Но как-то надо объяснить машину. Надо.

— Кстати, где она?

— Кто?

— Машина. «Мицубиши»?

— На Приморском бульваре. Недалеко от дома Марка, — голос Сони становится обессиленным. — Это я виновата. Мы поссорились, и я остановила машину, чтобы уехать. Он испугался, что я наделаю глупостей. Тем более все только и говорят, что про маньяка. А потом мы помирились и бросили на бульваре.

— Ладно. Попробую поверить. Значит, только угон твоему Джонни. Так получается?

— Ну да. Но он же вернул…

— Вернул, — следователь начинает писать.

— Вы его отпустите? — тревожно спрашивает Соня.

Следователь смотрит Соне в глаза.

— А что?

— Ну… Он же придет на суд потом. Он же не убийца. Глобально-то.

Следователь все еще молчит.

Андрей гоняет по дисплею мобильника змею Ксению, она становится все больше. Дверь открывается, выходят Соня и Передрий. И Ксения упирается в стенку лабиринта.

— Надо кое-куда съездить, — говорит Передрий Андрею. — Наша машина ушла по вызову.

Соня рядом с ним ни жива ни мертва.

— Не вопрос, — Андрей поднимается со стула и вытаскивает ключи из кармана шортов. — Айда.

Глава 59

Труп

Они стоят на последнем этаже и смотрят на труп, который висит на прутьях арматуры в котловане, залитом водой. Передрий молчит. Он ходит по бетонному перекрытию и осматривает следы, бетон звенит под его шагами.

— Вот. Здесь они дрались, — говорит Соня. — Он упал сам. Поскользнулся и упал. Они вместе должны были упасть, но я схватила Марка за ногу. Вот здесь. Вот за этот крюк я ногой держалась. Коленом. Вот синяк, — Соня показывает синяк на ноге. — А руками его держала.

Андрей с Передрием переглядываются. Передрий усмехается.

— Эх, бабы. Отчего вы дуры такие?

— Почему? — Соня покрывается холодным потом.

— Ничего вы про жизнь не знаете — какая она на самом деле.

Передрий смотрит на труп мужчины, еле видный в белой, пропитанной известью воде. Соня ждет слов, но слов нет.

— Повезло тебе, красотка. Добрый я человек. Идем. Отдам тебе твоего режиссера-постановщика. За угон рассчитается и сказку твою пусть выучит. А этот… Упал и упал. Дождь был. Хрен его знает, что он тут делал. Но условие одно…

— Какое? — Соня с ужасом смотрит на Передрия.

— Ничего не было. Ни драки, ни маньяка. Ты сама порезалась. По неосторожности.

— Спасибо, — ликование заливает Соню. Но она еще боится верить, что все обошлось.

Ей хочется бежать, но она ограничивается тем, что стискивает кулаки до боли, чтобы хоть немного собраться.

Они все вместе выходят на улицу: Андрей, Соня, Джонни. Джонни подавлен. Андрей зол.

— Ну че? — говорит Андрей. — Какие планы? Мне на пляж надо.

— Черт! — вскрикивает Соня. — У меня же поезд! Через полчаса!

— Полчаса? — Андрей вздыхает и направляется к машине. — Поехали! Что стоите?

Джонни берет Сонин рюкзак, и они садятся в машину.

Глава 60

Вокзал

Соня и Джонни бегут по платформе вдоль поезда. Джонни бежит с сумкой Сони. Поезд должен вот-вот отправиться. Они добегают до нужного вагона. Проводник уже собирается подняться на ступеньки.

— Давайте скорее, — говорит он, пропуская Соню.

— Билет! Дай сумку! — запыхавшись, выпаливает Соня.

Джонни протягивает ей сумку. Соня, шумно дыша, достает билет, и протягивает его проводнику. Проводник рассматривает билет. Соня смотрит на Джонни, Джонни смотрит на Соню.

— Ты никогда не узнаешь, как все на самом деле! — говорит Джонни, и губы его дрожат.

— И что? Что ты предлагаешь? Что? — Соня растеряна.

Они смотрят друг другу в глаза, пытаясь угадать там будущее, но там только неизвестность.

— Останься, — говорит Джонни тихо.

Поезд трогается.

— Вы едете, девушка? — спрашивает проводник, поднимается выше. Соня стоит на ступеньках, молчит.

Поезд набирает ход. Джонни идет следом.

— Это была таблетка, — говорит Соня. — Горькая таблетка. Но она помогла. Спасибо тебе, Марк! Но мы должны расстаться навсегда. Выздоровевшие не возвращаются в госпиталь.

Марк идет рядом с поездом и не отрываясь смотрит на Соню. Он достает из кармана бирюзовый шарфик и протягивает его девушке. Поезд идет еще очень медленно, но Джонни приходится уже почти бежать. Проводник ждет в глубине тамбура, рядом с ним стоит Одиночество Сони.

— Останься!

Соня молчит.

— Соня!

Джонни бежит все быстрее.

— Девушка! Пора закрывать!

Джонни переходит на бег и запрыгивает на ступеньку. Ему трудно, но Одиночество Сони протягивает руку и помогает Джонни забраться выше.

И воздух, пахнущий мазутом и углем, взрывается облаком фиолетовых бабочек.

Джонни дотягивается до губ Сони, и время останавливается для них навсегда. Одиночество остается с ними.

Неважно, что случится потом. Делая первый шаг, мы выбираем вместе с ним и то будущее, что последует за этим шагом. Именно в этот миг рождается новая вселенная, и мы вступаем в нее, и мы ничего не угадаем заранее. Все зависит только от того, насколько мы готовы верить и быть счастливыми.

Поезд набирает ход, Джонни и Соня висят на ступеньке, забыв обо всем, и ветер срывает с их губ облака фиолетовых бабочек.

Александра Сашнева

ТАНГО С ВЕТРОМ

Бывшая танцовщица Соня приезжает в Крым, чтобы прийти в себя после череды неудач. Она хочет отдохнуть, и занятия серфом на берегу моря кажутся ей наилучшим способом забыть неприятности и восстановиться после травм. Но для ее инструктора это повод начать новую игру.

У него явно есть своя тайна и своя страсть. Это волнует Соню. Она увлекается. Остроту отношениям придают слухи о появившемся маньяке.

Череда зловещих и загадочных событий вовлекает девушку в какой-то водоворот. Соня, словно заколдованная, кружится в опасном танце…

Избежит ли девушка опасности? А как же любовь — она не всегда спасает?

16+

ISBN 978-985-549-718-0

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51,

387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Жан Кокто «Спина ангела».

Content

Александра Сашнева
ТАНГО С ВЕТРОМ

ГЛАВА 1 Паника

ГЛАВА 2 Незнакомец

ГЛАВА 3 Подслушанный разговор

ГЛАВА 4 Петровна

ГЛАВА 5 Кругом маньяки

ГЛАВА 6 Ночные мысли

ГЛАВА 7 Пиратский флаг

ГЛАВА 8 Джонни

ГЛАВА 9 Первый урок

ГЛАВА 10 Пари

ГЛАВА 11 Флэшбэк. Николай

ГЛАВА 12 Рита. Развод

ГЛАВА 13 Флэшбек. Падение

ГЛАВА 14 Рита. Стратегия и тактика

ГЛАВА 15 Джонни провожает Зайку

Глава 16 Малышка

Глава 17 Рита. Томительное ожидание

ГЛАВА 18 Медуза

ГЛАВА 19 Джонни и Котенок

ГЛАВА 20 Тупая банальность

ГЛАВА 21 Икар

ГЛАВА 22 Утро Джонни. Побег

ГЛАВА 23 Война продолжается

ГЛАВА 24 Рита. Письмо морю

Глава 25 Демон Джонни

ГЛАВА 26 Огурцы и конфеты

ГЛАВА 27 Что хотел полицейский?

Глава 28 Аптека

Глава 29 Ревность

Глава 30 Урок танго

Глава 31 Игра в неигру

Глава 32 Джонни идет в атаку

Глава 33 Глупый вопрос

Глава 34 Херсонес

Глава 35 Флэшбэк. Отъезд

Глава 36 Волдыри

Глава 37 Отчаяние и сомнения

Глава 38 Отъезд Малышки

Глава 39 Крик ласки

Глава 40 В аду с Адой

Глава 41 Домик на окраине

Глава 42 Обратное течение

Глава 43 Рита. Отъезд

Глава 44 Магазин медтехники

Глава 45 Соня. Встреча с прошлым

Глава 46 Скорлупа трещит

Глава 47 Серфстанция. Джонни не приедет

Глава 48 Подготовка декораций

Глава 49 Свидание

Глава 50 Дождь. Первые капли

Глава 51 Бирюзовый шарфик

Глава 52 Гости в «логове маньяка»

Глава 53 Во чреве тьмы

Глава 54 Обнаженные

Глава 55 Следствие

Глава 56 Неожиданный поворот

Глава 57 Марк Даркман

Глава 58 Марк Даркман

Глава 59 Труп

Глава 60 Вокзал

Примечания