Ирина Каренина

МЫ ЕХАЛИ ЧИТИНСКИМ, В ПРИЦЕПНОМ

* * *

Счастье будет, любовь не кончится — что враги ей и что друзья!

В ресторанном пустом вагончике буду ехать всё я да я.

В бутербродном и винно-водочном, — Каберне моё, Каберне! —

В колыбельном, качальном, лодочном, где графины звенят по мне.

На конечной неблизкой станции выйду молча в небытиё.

Никогда не проси: остаться бы. Не твоё это. Не твоё.

* * *

Мы ехали читинским, в прицепном, храпел сосед, и плакала соседка.

По Кальдерону, жизнь казалась сном, — но ведь была, — и улыбалась едко.

Мы квасили с ковбоем с боковой — лихим парнягой в «стетсоне» и коже.

И мерк вагонный свет над головой, и за окном созвездья меркли тоже.

И вновь листва летела на перрон, бессонница терзала до рассвета,

И мне никто — ни Бог, ни Кальдерон — не объяснял, зачем со мной всё это.

* * *

Какие наши годы, рядовой! Мы все давно убиты под Москвой,

На этой безымянной высоте, на подступах к любви и красоте.

И наши души лёгкие парят, и видят рай они, и видят ад,

Светло скорбят и славят Самого, и им не нужно больше ничего.

Бражник

Глянь, на шторе — бражник с хоботком, можно сбить его одним щелчком,

Слепенький, и носик — как вопрос, скрученный, слонячий, глупый нос,

И на лапках серых — бахрома. Ах, не бойся, не сходи с ума,

Он совсем недолго проживёт, он, ещё чуть-чуть, и сам умрёт,

Но пускай — у нас, в тепле, в добре, дома, в конце света, в сентябре.

* * *

Я устала от вас, вы жестоки, вы волки, вы стая,

Всё бы вам налетать и терзать, вырывая куски, —

В чём ещё ваша радость, моя сволота дорогая,

Потаскушки-подружки, врали записные — дружки?

Выскребают изнанку души сентябри и простуда —

До светла, добела, до горчащих кленовых стихов.

Если б только понять, для чего тянет губы Иуда,

И простить отреченье — до первых ещё петухов…

Причитальное

Ах ты, Русь-матушка, степь полынная,

Дорога длинная, гарь бензиновая,

Водка палёная, слеза солёная,

Драка кабацкая, гибель дурацкая,

Крест на дальнем погосте, белые кости,

Смертушка ранняя, подоконье гераневое

У мамки, у бабки, ломайте шапки,

Да — в ноги им, в ноги! Катафалки, дроги,

Не уйти от судьбы, выносите гробы —

Крепкие полотенца… В новое оденься,

Не жил счастливым — помрёшь красивым,

Жизнь провороним — дак хоть похороним!

Девки, ревите, вот он, ваш Витя,

Санька, Серёжа, Ванечка, Алёша,

Был живой, грешный, — лежит, сердечный,

Холодный, белый: мамка ль не успела

Беду отнять, в шифоньер прибрать,

В глаза ей смотреть, первой помереть,

Бабка ли продремала — поперёк не встала,

Не заступила горю пути, не сговорилась наперёд уйти, —

А что теперь! Костлявая в дверь,

А лучше б сума, чума да тюрьма,

Вместе б выхаживали, беду вылаживали,

Дачки таскали, у запретки стояли,

Кланялись до земли, кровиночку сберегли,

Всё до нитки отдали, сытно не едали,

Папиросы россыпью, рюкзаки под насыпью,

Охранников матюги, Господи, помоги!

* * *

Один человек (он глуп, но не так уж плох) пишет погибшему другу стихи — на смерть,

Естественно. Мол, прости, я тебя не спас, — плачет, конечно, и бьёт себя пяткой

в грудь.

В год — по два стишка: в день рожденья и похорон. Общество одобряет такую скорбь.

Семья усопшего за поминальным столом всегда отдаёт поэту лучший кусок.

Он даже известен в определённых кругах как близкий к N.N., почти что его вдовец,

Почти что апостол и даже евангелист — он слышал, как тот говорил, а вы уже нет.

* * *

Огонь умеет течь. Учись гореть, вода, и трепетать — земля, и воздух — таять.

Мне голову кружит весёлая вражда, стремительная, злая, молодая.

Пляши в моих глазах, свирепая искра. Душа, как ни терзай, неопалима —

До пепла не избыть. Холодного костра в ней отсвет, голубой и негасимый.

Соседки

…И пахнет крутым кипятком на лестничной клетке.

Тоску, как бидон с молоком, проносят соседки,

Боясь расплескать невзначай, — обычные бабы,

И сроду не звали на чай, да я не пошла бы.

А глянешь — хоть вой, хоть кричи от лютой недоли:

Несут её, как кирпичи, — сподмог бы кто, что ли! —

Всю бренность житухи, всю блажь любови короткой…

Восходят на верхний этаж усталой походкой,

Авоськи влекут тяжело, вздымают, как гири.

На лестнице грязной светло. И холодно в мире.

* * *

Слишком страшно? — Нет, не слишком страшно. Говорю тебе, не умирай.

Самолётик беленький бумажный с экипажем попадает в Рай.

Жили-были, верили, любили — всё пустое, горсточка вранья,

Сердце из репейника и пыли, лёгкий-лёгкий ужас бытия.

* * *

За девятиэтажками болото — там рыли котлован под гаражи,

Потом не стали строить отчего-то, теперь здесь летом утки, камыши.

Здесь лягушачий хор у мутной речки, трамвайный мост, и драга вдалеке:

Я как-то раз посеяла колечко в не золотом просеянном песке.

Здесь стадион. Теперь, конечно, частный. Куда сквозь годы гнать велосипед?

Мне думается, мы навек несчастны. А почему? — Велосипеда нет.

А если б был, то всё бы изменилось, ушла из глаз солёная вода,

И всё сбылось бы, что когда-то снилось, и то, что и не снилось никогда.

* * *

Поезд мой товарный, ангел календарный, быстрый огонёк,

Шашки мои пешки, твёрдые орешки взяты на зубок.

Эники да беники, вот и все вареники, белая мука…

Отыграла дудочка, отплясала дурочка, утекла река.

* * *

Душа — синица, чудо в перьях, в груди поющий механизм,

Чирикалка с особой трелью, игрушка-смерть, хлопушка-жизнь!

Давай, без смазки и починки, для фата, выдерги, враля

Играй привычно, без запинки, своё высокое ля-ля.

Гони свои фиоритуры, рыдай почти что ни о чём —

Для умника и полудуры, для конвоира за плечом,

Для тех, кто смотрит сквозь прицелы, и тех, кто смотрит сквозь очки, —

Покуда молоточки целы и струны тонкие — тонки.

* * *

Валентине Беляевой

Ни я тебя, ни ты меня не бро…

Не Бродский, нет, — рифейский, что есть мочи,

Наш климат, ядовитым серебром, холодной ртутью дышат эти ночи —

Слепая, обнажённая зима, воительница, нет, Бритомартида,

И изморозь оконного письма искристо-голуба… Моя обида,

Недавний, быстротечный, нет, не сон, а всё равно, ведь я тебе не Бродский,

И холодом рассудок утолён, — как камень, заморожен хлеб сиротский!

* * *

Увы, нет нимф, остались бляди, в обед и ужин макароны,

И музы нас не посещают — и вправе брезговать, пожалуй.

Нас в шею гонят отовсюду, не пустят на банкет в посольство,

От наших вязаных жилетов кондратий хватит Лагерфельда.

В загуле вечно сука-кошка и норовит загадить книги,

Постель, ботинки, недра шкафа, её тошнит на табуретку…

Какие музы, друг мой Постум, когда в триклинии разруха,

Вода холодная из крана, какой там, к чёрту, лупанарий!

В такую жизнь, в тоску такую блядей — и тех не дозовёшься.

Я трус, а то бы взрезал вены и кровью написал всё это.

* * *

надоело скучно и противно а я заморожу лёд ромашковый

желтоватый в формочках сердечками буду гладить им лицо и руки

буду в чай его бросать и в минералку дзинь-дзинь-звяк по дну длинного стакана

тает сердце ледяное и прозрачное ничего мне ничего не остаётся

если всё кругом больно и бессмысленно и никто-никто обо мне не думает

для кого настой ромашковый по формочкам разливаю в холоде выдерживаю

заговариваю на красоту и молодость

* * *

…а по утрам неизменно яйцо и ко-ко-фея…

Татьяна Шуйская

По ночам — глинтвейн (по утрам — печаль да грудной голубиный ворк.

Ко-ко-фея: глотни кофею. Включай свой компьютер, садись to work).

Распоследнее дело — кино, вино в темноте глушить, горевать.

И свечение видеть — оно одно провожает тебя в кровать.

То звезда Фомальгаут ли, ангел ли, охраняющий сон в ночи?

…Пряным варевом, как сургучом, залить

рот свой жалобный — не кричи;

Наложить на сердце своё печать, нежно в раны вложить — персты.

Гефсиманское бдение по ночам. Авва Отче, как хочешь Ты…

* * *

Ругаться с бабками Лукерьями и с дворничихой тётей Фро,

Рядиться к ночи в шляпу с перьями, чтоб выйти вынести ведро,

Идти задворками, помойками, смотреть на звёзды и грустить…

В домах скрипят дверьми и койками. И мчат за водкой во всю прыть

Подростки, пацанва дворовая, шалавы самых юных лет.

Проходишь мимо ты, суровая, как будто их тут вовсе нет,

А после пальцами распухшими картошку чистишь, варишь суп

И наизусть читаешь Пушкина, почти не разжимая губ.

* * *

Буду думать о тебе, о тебе, буду думать обо мне, обо мне.

Помнишь рыбину с железкой в губе, прикорнувшую на илистом дне?

Помнишь, как в её губу и зрачок прорастал стальной и острый крючок,

И как леска дрогнула, порвалась, будто наших снов привычная связь?

В мире нет теперь ни дна, ни основ, и волне моей не знать берегов,

Рыбакам тонуть и рыбу собой под водой моей кормить голубой.

По реке ли, по Оби, по Оке ходит рыба, завернула губу,

В ней крючок пророс, убрать не могу — буду думать о крючке, о крючке.

* * *

буки приходят ночью приносят буквы буквы как блохи скачут ложатся в строчки

ангел мой фиолетов кровоподтёчен кто ему сделал больно за всё ответит

я отвечаю верую дальше прочерк от In nomine Patris до Mamma mia

шествуют сумасшествуют буки

буквы приносят попробуй-ка не возьми их.

* * *

Этот сквер, безусловно, от слова «скверно», здесь жабрей прорастает из жабр планеты,

И мандраж — мандрагоры настой по венам, и короны корней оплетают эту

Позабытую землю, пустырь, разруху — где ещё мне искать утешенья, веры?

Только здесь, где так сумрачно, тихо, глухо, где полынь и пустырник не знают меры.

И в груди — безвоздушие Торричелли. И, разбиты, гниют в лебеде качели.

* * *

Развлекалочка осени, мокрая поступь весны,

Что-нибудь об Альенде, о Чили, о Кубе, Геваре…

Что-нибудь обо мне: может, книги, пластинки ли, сны, —

Что-нибудь, что ты выменять сможешь у баб на бульваре.

Кто меня не хранил, как булавку, копейку, листок!

Кто меня не листал, вырывая на память страницы!

Я — бумажный божок, знаю свой невысокий шесток.

Я — бумажный журавлик, нелепая, слабая птица.

Я — дурацкий посланец, я только твержу: «Миру — мир,

И готовься к войне, para bellum, и смажь парабеллум…

Землю — пахарям, небо — пилотам, лады, командир?

Звёзды — нам, стихотворцам, но это я так, между делом…»

* * *

Вокзальность бытия. Бельканто тепловоза. На сутки задремать. В отключку — телефон.

Паршивые стихи. Наверно, лучше прозой. «Не лги себе». Не лгу. Включите микрофон!

Я вам ещё прочту, я вам ещё посмею!.. «Не лги себе». Не лгу. Мне нечего прочесть.

По-старому — нельзя, а лучше — не умею. «Виновна, ваша честь». Согласна, ваша честь.

Мы валимся во тьму. Как дурни, мы похожи. Кому приспичит знать всех нас наперечёт?

Колеблемый светиль… нет, всё-таки треножник. И что-нибудь ещё. Да, что-нибудь ещё.

* * *

Стёклышко прячешь во рту, уголёк — верную русскую речь.

Мир сбережёт ли, склонится у ног, снимет ли голову с плеч,

А всё одно — бормочи, бормочи, и пишмашинка тук-тук…

Так — под расписку — от неба ключи брошены в лодочку рук:

На! Как дитя, до рассвета играй, пробуй замки, чуть дыша,

То открывай свой бессмысленный рай, то закрывай не спеша.

Минск

Content

Ирина Каренина
МЫ ЕХАЛИ ЧИТИНСКИМ, В ПРИЦЕПНОМ