Евгений Рудашевский

Город Солнца. Книга 3. Голос крови

© Рудашевский Е. В., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

* * *

In angello cum libello

Ни к чему жертвовать настоящим ради грядущего, ибо никто не ведает, что уготовано нам впереди. Разве не так, Инкубу? Давай срывать цветы, покуда они ещё мокрые от росы, ведь когда взойдёт солнце, они засохнут и увянут, а следующим утром расцветут новые, которых мы можем и не увидеть.

Генри Райдер Хаггард

И оттого в отчаянье немею,

Что символов огромных не постиг

И никогда постигнуть не сумею.

Джон Китс

Глава первая. Артурo

Встреча не предвещала ничего хорошего. В субботу к Артуро заглянул посыльный – предупредил, что нужно будет явиться в офис по первому требованию. Ни объяснений, ни комментариев. Назревало что-то важное, и в субботу Артуро не спал всю ночь. Судорожно проверял телефон, заглядывал в почту, сам звонил в офис, беспокоя охранника напрасными расспросами. Уснул только к рассвету.

С тех пор прошло три дня. Новостей по-прежнему не было. Оставалось ждать, и Артуро, растревожившись, отправился сюда, на прибрежную окраину одного из наиболее скверных кварталов Трухильо. Местные перуанцы называли его Буэнос-Айресом. Если заочно можно было нафантазировать яркие краски карнавалов, застеклённые бассейны на многоэтажках, то действительность наводила на единственную аналогию с одноимённым городом – почти трущобную бедность и до убогости грязный каменистый пляж. Именно здесь жила тётя Иса.

– Чего ты хочешь?

Она часто встречала гостей этим вопросом. В нём не было упрёка или заботы. Пустые, не наполненные эмоциями слова. Артуро к ним привык. Первое время возил тётю по клиникам, надеялся найти лекарство, способное хоть на какое-то время вернуть ей память, в прошлом году даже вызвал гипнолога – тот тщетно пробыл с тётей два дня и, положив в кошелёк триста пятьдесят солей, в итоге заявил, что скорее заговорят мёртвые камни Ики. Глупая шутка. Очередной мошенник, и только.

– Чего ты хочешь?

– Ничего, тётя, уже ничего.

Пробудившись от беспамятства и увидев свою новую жизнь, Иса пришла бы в ужас. Возможно, согласилась бы добровольно вернуться в забвение. Ещё десять лет назад она жила на возвышенности у Малаги, в пяти километрах от «Венты-эль-Тунель» с их прекрасным супом пикадильо. У тёти были двухэтажный дом, оплетённая плющом веранда с видом на цветущие, по-андалусски сухие холмы, а теперь она безвылазно ютилась в комнатке с грубо оштукатуренными стенами. Под стать этим переменам изменилась и внешность Исы. Ей едва исполнился пятьдесят один год, но выглядела она старухой: желтоватая седина, пигментные пятна и вздувшиеся суставы проявились так же разительно, как и помешательство. Её мужу, Гаспару Дельгадо, повезло ещё меньше. Он умер от лихорадки в верховьях Амазонки. По меньшей мере так говорилось в документах, которые Артуро вручили в Испании почти девять лет назад.

– Чего ты хочешь? – настойчиво бормотала Иса. Сегодня задавала свой вопрос чаще обычного, будто чувствовала обеспокоенность племянника.

Артуро прошёлся по изъеденным влагой половицам, бережно расправил шерстяной палантин – укрыл им сидевшую в кресле тётю.

– Всё будет хорошо. Осталось совсем немного.

История с Городом Солнца и приходной книгой таинственного коллекционера поначалу звучала довольно любопытно, но в целом заурядно. Дядя щедро делился с племянником деталями, рассказывал ему о грандиозном мошенничестве, благодаря которому коллекционер многие годы торговал картинами погибших художников. Артуро, в те годы – преподаватель истории в старшей школе, помогал Гаспару искать архивные материалы. А затем… затем появился русский исследователь Шустов, и дядя отдалился от Артуро; под конец и вовсе, никого не предупредив, уехал с женой в Перу. Долгое время не звонил, не писал, а потом прислал родственникам открытку с просьбой не беспокоиться. «Я ещё задержусь. Нужно уладить кое-какие дела».

– Уладить кое-какие дела… – прошептал Артуро, глядя на тётю.

Сел за письменный стол. Поправив очки, открыл «Чави́н и происхождение андской цивилизации» археолога Ричарда Бургера. Пробежался по строкам очередной главы. Мысли упрямо возвращались к предстоящей встрече. Захлопнул книгу и, в раздражении вскочив со стула, принялся ходить по комнате. Крутил в руках серебристую «зиппо». Дядина зажигалка. Реплика сорок первого года с чуть шершавыми боками и отполированными закруглёнными углами. Артуро отщёлкивал крышку, чиркал колёсиком и с ещё более громким щелчком закрывал едва загоревшийся фитиль. В воздухе оставался приятный запах бензина.

Артуро без интереса поглядывал на развешенные по стенам карты и листки с записями. Здесь было всё, что ему удалось разузнать о возможном местоположении Города Солнца, в чьё существование так беззаветно верил Шустов. Артуро перебрался в Трухильо три года назад – правда, жить в дядиной квартире отказался, предпочёл снимать отдельный дом в центре, – и с тех пор по крупицам восстанавливал общую картину того, что было известно дяде Гаспару. Сверялся с хрониками, оставшимися от миссионеров, солдат и простых исследователей времён конкисты, особое внимание уделял истории Перу конца восемнадцатого века. В результате только распалил собственное любопытство и окончательно упёрся в тупик.

Прошлым летом, отчаявшись, перенёс сюда, в дядину квартиру на Антонио Матея, все свои материалы – надеялся, что знакомые фотографии, названия, репродукции картин из приходной книги в какой-то мере пробудят тётю от беспамятства. Иса могла бы многое рассказать… Артуро установил здесь камеры – следил, как тётя в сомнамбулическом отрешении подходит к столу, как прикасается к старинным картам Виллема Блау и к картам, которые составил сам Артуро, как рассматривает снимки собственного мужа, однако вменяемой реакции не дождался. С таким же мнимым вниманием тётя вела руками по щербатым стенам и так же заторможенно ощупывала листья герани, которую однажды принесла сиделка.

– Чего ты хочешь?

Артуро в раздражении закрыл зажигалку – до того порывисто, что едва не выронил её. Затем, смягчившись, поправил палантин на коленях Исы и прошептал:

– Всё будет хорошо. Да… Ключ у меня в руках. Осталось найти замочную скважину. И ведь ты… ты знаешь, где она. Знаешь, но молчишь. – Помедлив, Артуро усмехнулся.

В несчастьях его семьи́ в самом деле крылось немало иронии. Ведь Артуро добровольно взялся за поиски Города Солнца. И это после того, что Скоробогатов сделал с ним и с его сестрой, теперь прикованной к инвалидному креслу… Артуро спустил на поиски все свои деньги, а заодно деньги оставшихся в Испании родителей. В итоге снарядил две небольшие экспедиции по следам Шустова, который отправился в джунгли Амазонии не позже пятнадцатого года – спустя шесть лет после того, как умер дядя Гаспар. Если тот действительно умер. Сфальсифицировать собственную гибель… Безумие. Зачем? Поначалу подобный обман казался бессмысленным и жестоким – ровно до тех пор, пока Артуро не узнал, на что способен Скоробогатов. Увидев в больнице избитую сестру, понял: смерть могла стать для Гаспара чуть ли не единственным спасением. Но почему дядя вообще разорвал отношения с Аркадием Ивановичем, долгое время финансировавшим его исследования? Как бы там ни было, две экспедиции Артуро прошли безрезультатно, а денег для третьей не осталось.

– Чего ты хочешь? – одними губами спросила тётя Иса.

Артуро вновь ходил по комнате, щёлкая зажигалкой и с раздражением поглядывая на развешенные по стенам карты.

«Нужно ещё немножко потерпеть. Скоро наши лишения окупятся», – сказал он родителям полгода назад, когда услышал, что на аукционе в Москве выставили картину Александра Берга – ту самую, под внешним слоем которой скрывалось одно из немногих изображений Города Солнца. Картину не то похитил, не то получил в подарок Шустов. А теперь она всплыла. Хороший знак. Всю весну и всё лето Артуро провёл в беспокойном ожидании, и вот три дня назад посыльный предупредил его о важной встрече в офисе. «Явиться по первому требованию».

– «Золото – это совершенство, – Артуро вслух прочитал выписанную на листке и приколотую к стене цитату. – Золото создаёт сокровища, и тот, кто владеет им, может совершить всё, что пожелает, и способен даже вводить человеческие души в рай».

Неутомимый генуэзец Христофор Колумб знал, о чём говорит.

Конкистадоров в своё время ослепило богатство инков. Один только храм Солнца лишил их всякого разумения: его внутренние и внешние двери были обшиты золотыми пластинами, фасады окаймлял массивный золотой бордюр, одну из стен целиком занимало гигантское золотое солнце с человеческим ликом. Разве могла такая картина оставить испанцев равнодушными? Впрочем, ни о чём подобном Артуро не мечтал и, уж конечно, не считал Город Солнца сказочным Эльдорадо в каком бы то ни было виде. Когда в середине шестнадцатого века испанская корона отменила запрет на новые экспедиции, прежние конкистадоры, в то время сидевшие без дела и докучавшие местным властям своими загулами, самозабвенно бросились в глухую сельву Новой Гранады и Гвианы – мечтали найти золотой город, построенный не то муисками, не то самими инками, а в итоге нашли жестокую смерть от тропических заболеваний, от диких зверей и от рук воинственных индейцев. Уже тогда, в шестнадцатом веке, можно было раз и навсегда отбросить любые надежды отыскать мифические богатства. Так что нет, об Эльдорадо Артуро не думал. Однако верил, что Город Солнца таит исключительные богатства. Не зря к нему с такой одержимостью стремились и русский мануфактурщик Затрапезный, и перуанский плантатор дель Кампо, а теперь и Скоробогатов, конечно же, мечтавший за счёт этой авантюры увеличить своё состояние.

Не надо никаких муисков с их позолоченными вождями. Достаточно брошенной, не до конца разработанной или вовсе никому прежде не известной шахты. Взять хотя бы золотые копи Мартирса, в восемнадцатом веке обследованные и частично разработанные португальцами, а затем, после восстания рабов, навсегда затерянные в бескрайних джунглях плато Мату-Гросу. Дель Кампо с Затрапезным вполне могли наткнуться на подобные копи и обследовать их втайне от вице-короля, который больше интересовался революционными настроениями в Перу, чем контролем за потоками добываемого золота и серебра.

– Не обязательно копи, – шептал Артуро, глядя через зарешеченное окно на привычно тихую улицу. – Хватило бы индейских украшений, они сейчас в цене. – Говорил вслух, будто надеялся, что тётя Иса его поймёт. – Нужно немножко потерпеть. Ещё чуть-чуть…

Зазвонил телефон. Артуро не сразу понял, откуда доносится мелодия. Потом рванул через комнату к столу.

Услышав, как его просят явиться в офис, не решился выспрашивать о предстоящей встрече. Боялся очередного разочарования. Окончательно придя в себя, убрал так и не дочитанную книгу в коробку из-под фотоаппарата, задвинул её под стол.

Взглянул на часы. Половина седьмого. Скоро придёт соседка. Приятная женщина. Артуро платил ей, и она ухаживала за тётей – заглядывала к ней три раза в день.

– Прости, мне пора.

Артуро склонился над Исой. Снял палантин. Как и всегда, убрал его в стоявший за столом сейф, где палантин хранился последние годы – с тех пор как его туда положил дядя Гаспар.

Через полчаса Артуро уже поднимался по лестнице офисного здания на кольцевом проспекте Эспанья. Никогда не пользовался лифтом. Приятно чувствовать, как напрягаются мышцы здорового тела. Шаг за шагом. И ровное, не сбитое на подъёме дыхание. Под конец не мог удержаться – гадал, кого именно увидит там, на пятом этаже.

Не ждал ничего хорошего. Подозревал, что ему предстоит разговор с кем-то из старых знакомых, а когда наконец распахнул двери приёмной, замер на пороге. В нерешительности обернулся, будто надеялся, что его подтолкнут – помогут одолеть растерянность и пройти внутрь. Пожалуй, Артуро с меньшим удивлением обнаружил бы, что за столом сидит сам Скоробогатов.

Неуверенно сделал несколько шагов вперёд. Прочистил горло – не хотел, чтобы голос ему изменил, – и уверенно произнёс:

– Простите, что заставил ждать. Не знал, что увижу вас.

Чутьё не подвело. Назревали долгожданные перемены.

Глава вторая. Стела Раймoнди

Во времена испанской короны путь в Лиму, столицу Перу, занимал до восьми месяцев. Любого, кто хотел насладиться видами Нового Света, ожидало утомительное, местами тревожное путешествие – в безопасности не чувствовали себя даже торговцы с вооружённым конвоем. Отплыв из Севильи, нужно было сделать несколько пересадок: для начала на Канарских, затем на Малых Антильских островах. Одолев Атлантический океан, предстояло отдохнуть в Гаване и лишь после этого отправиться в Картахену, расположенную на северной окраине Южной Америки, – путь туда порой затягивался на долгие двадцать дней из-за постоянной угрозы свирепствовавших корсаров. Затем надлежало отплыть к перешейку у Пуэрто-Бело, откуда вся поклажа отдельно от корабля перебрасывалась по берегу в Панаму. Наконец, дальше открывался прямой путь в тихоокеанский порт Кальао, и оттуда уже можно было беспрепятственно добраться до Лимы. Путь из перуанской столицы в отдалённые, уже обустроенные испанцами уголки Перу мог затянуться ещё на дополнительные пять месяцев.

– Целый год! – с восторгом говорил Дима, когда они с Максимом и Аней шли к синему автобусу аэроэкспресса. – Да за это время можно на Марс слетать! А теперь – двенадцать часов, и мы на месте. И виза не потребовалась.

Ещё в Индии Дима заявил сестре, что напишет книгу обо всех приключениях, связанных с Городом Солнца. Возможно, так надеялся впоследствии оправдать перед деканатом своё отсутствие в университете – занятия начались две недели назад, однако возвращаться в Москву Дима, как и Аня, отказался. Последние дни в Ладакхе увлечённо готовился к предстоявшей поездке: листал расшифрованные тетради Шустова-старшего, читал об истории Перу, изучал карты конкистадоров.

– Смотри, – Аня указала на плакат с раззявившим пятнистую пасть кайманом. – Я бы не хотела с таким познакомиться.

Максим пожал плечами. Всё происходило слишком стремительно. До поездки в Индию он вообще не бывал за границей. Ещё полгода назад, сидя у себя в подмосковном Клушино, не мог и представить, что окажется здесь, в Южной Америке, – будет рассматривать рекламные плакаты с Андами, озером Титикака, амазонскими кайманами и стоявшую фоном, отчасти скрытую в полупрозрачном тумане гигантскую упаковку кока-колы на десятиметровом столбе.

В автобусе Дима, прихрамывая после долгого перелёта, сел на первый ряд. Бросил на соседнее место свой чёрный рюкзак и пристроил на коленях новенькую трость с ручкой в виде головы дракона. Трость появилась у Димы после дней, проведённых в плену, – в Шри-Ланке он сам позволил людям Скоробогатова себя схватить, дал возможность сестре и Максиму уехать в Нубрскую долину. Такой жертвой надеялся отчасти искупить вину за смерть Джерри. Сальников добрался до монаха из-за Диминой глупости, и Максим до сих пор ловил себя на неприятных подозрениях, не знал, может ли тому доверять.

Когда автобус, едва заполнившись на треть, выехал со стоянки, Аня положила голову Максиму на плечо. Видя, как сестра проявляет к нему нежность, Дима поначалу хмурился, а теперь, кажется, привык. Ничто не помешало ему развернуться к ним, сидевшим на втором ряду, и рассказывать о Лиме – с такой поучающей интонацией, будто Дима выступал перед школьниками на экскурсии.

Максим почти не слушал друга. Уставившись невидящим взглядом в окно, думал о маме. Вспоминал подарок от Скоробогатова – девять фотографий, сделанных в Иркутске, в районе Лисихи, где сейчас жили мама и отчим. Люди Скоробогатова нашли их, следили за ними… Максим не мог позвонить маме, не мог рассказать, куда и зачем отправился, – опасался, что подставит её под удар. Перед отлётом из Индии только перевёл ей на карточку треть найденных в отцовском тайнике денег. В сообщении получателю написал: «За вами следят. Это деньги отца». Зашифровал послание по ключевому слову «Изида». На всякий случай.

Дима тем временем, сверяясь с конспектами в ноутбуке, рассказывал, что в колониальные времена Лима была богатейшим городом Нового Света, по религиозному значению названным второй Византией, по красоте возведённых храмов – вторым Римом, а по значимости университетов – второй Саламанкой. Живописал местную калье-де-лос-меркадерос – торговую улицу с пёстрыми рядами сотен торговых лавок – и удивительную планировку Лимы, задуманной в форме шахматной доски. Аня, довольная, кивала. Кажется, ей тоже нравилось представлять себя вольным путешественником. Она слушала брата, с увлечением смотрела в окно на окраины Лимы, вслух подмечала, как над обрывом городского пляжа реют парапланеристы с антеннами метровых моноподов.

Максим с радостью разделил бы её чувства, однако ни на мгновение не забывал, что в его экспедиционной сумке лежат статуэтка Инти-Виракочи и открытка, которую в две тысячи тринадцатом году, через четыре года после своей предполагаемой смерти, отправил Гаспар Дельгадо. Единственная надпись «Приезжай, мой друг, всё готово» не содержала конкретных указаний, однако на лицевой стороне открытки красовалась диковинная стела Раймонди из Национального музея археологии, антропологии и истории города Лимы, и Максим ухватился за эту деталь. Не представлял, как именно поступить, когда окажется в музее, где там искать следы отца и какую роль в итоге сыграет найденная под стопой Будды диковинная статуэтка, однако надеялся, что решение, как не раз случалось, придёт само собой, на месте. К тому же ещё оставалась последняя, неиспользованная подсказка Шустова-старшего: «Вместо крови прольётся вода», – Максим давно отчаялся понять её значение.

Устав от рассуждений, достал из сумки старенький букридер «Оникс» и постарался отвлечь себя чтением. Теперь, как и весь трансатлантический перелёт, читал «Капитана Блада». История, упомянутая монахом Джерри, неожиданно увлекла Максима, а лучшего способа развеяться сейчас всё равно не было. В самолёте он даже прочитал Ане небольшой отрывок: «Когда вы узнаете историю жизни Блада, не только минувшую, но и грядущую, вы поверите, – правда, не без труда, – что, если бы не превратность судьбы, которую ему предстояло очень скоро испытать, он мог бы долго ещё продолжать тихое существование в глухом уголке Сомерсетшира, полностью довольствуясь своим скромным положением захолустного врача. Так могло бы быть…»

На Аню отрывок впечатления не произвёл, а вот Максиму слова о превратности судьбы понравились. Ведь и он вполне мог бы довольствоваться скромным положением студента журфака – без зашифрованных посланий, тайников, угроз и неотступных намёков на дурацкую mysterium tremendum. Запутавшись, Максим сейчас не мог с точностью сказать, какую жизнь предпочтёт: в покое прежнего филистерского рая или в постоянных приключениях, о которых мечтал отец. «Ты не знаешь, о чём он мечтал на самом деле». – «И не хочу знать». – «Да и какой толк думать о выборе? Его за тебя сделали другие». – «Быть может, к счастью». – «Да… Иногда сделать выбор сложнее, чем следовать ему».

Никак не мог привыкнуть к диалогам с самим собой. В раздражении захлопнул крышку букридера. Не получалось сосредоточиться на чтении, да и Дима отвлекал рассказами о Лиме. К счастью, автобус вскоре остановился на кольце проспекта Хосе Пардо, и Максим поторопился первым выйти на тротуар.

От кольца до хостела, расположенного на улице Сесарео Чакальтана, добирались пешком. Едва сбросив вещи, вернулись на улицу – сидеть в номере, несмотря на городскую жару, никто не захотел. К тому же Диме требовалось размять отёкшую ногу. Длительный перелёт с пересадкой в Мадриде стал для него неприятным испытанием.

Поразмыслив, решили пойти наугад, без определённой цели. Музей археологии всё равно уже закрылся.

Вдоль дороги тянулась сплошная застройка из двух- и трёхэтажных кирпичных домов с почти плоскими черепичными крышами. Жилые здания, одинаково прямоугольные, были выстроены в одном стиле, что не мешало их владельцам раскрашивать стены в свой собственный цвет: к белоснежному дому единым фасадом примыкал бордовый, далее шли синий или зелёный – в результате создавалась аляповатая мозаика городской застройки. Такую разношёрстность усугубляли неказистые волдыри однокомнатных надстроек, редкие балкончики и двухметровые заборы с острыми пиками, ограждавшие наружные дворики каждого здания в отдельности. Сами дворики были то забетонированные и безжизненные, то полностью усаженные тёмной растительностью и редкими вкраплениями цветов.

Максим не мог избавиться от навязчивых мыслей. Боялся, что затея с музеем окажется бессмысленной. Даже не был уверен, что́ там искать, к кому обратиться. «Ты сделал всё, что мог, теперь доверься судьбе». – «Звучит фаталистично». – «И пусть». Максим продолжал терзать себя сомнениями, а потом Аня ненадолго взяла его за руку, и живое тепло её маленькой ладони принесло неожиданное облегчение.

– Как пальцы? – спросил Максим.

Аня с сомнением вытянула вперёд левую руку. Гипс сняли ещё в Индии, но кожа на двух прежде сломанных пальцах по-прежнему выглядела сморщенной, будто распаренной после ванны.

– Болит?

– Нет. – Аня осторожно разогнула мизинец и безымянный палец. Отчего-то старалась держать их прижатыми к ладони. – Всё в порядке. Уже не вспоминаю.

Чем дальше они уходили от района Мирафлорес с его ухоженными аллеями, тем чаще попадали в бедные, затихшие в преддверии сумерек кварталы. В пять часов резко ослабла жара, а к семи и вовсе установилась мягкая парная погода. Небо скоротечно меняло цвет: только что лежало розовое, почти сиреневое – не отдельными пятнами над горизонтом, а всё целиком, – а теперь укрылось лиловыми полосами. Прошло ещё несколько минут, прежде чем солнце утонуло в безбрежном Тихом океане, и небо мгновенно затянуло сгущённой и в то же время лёгкой синевой.

– Скоро уже полгода.

– Да. – Аня резко повернулась и встала перед Максимом. Он неловко уткнулся в неё. Они так и замерли, будто невольно прижатые друг к другу городской теснотой. – Мы в конце марта познакомились. Так что да, полгода.

– Точно…

Аня уловила растерянность в его голосе и поняла свою ошибку. Мельком взглянула на брата – тот задержался возле колониальной церквушки, сейчас осматривал орнамент на её деревянных воротах – и спросила:

– А ты о чём?

– Я… Ну, хотел сказать, что полгода назад мама повезла меня на аукционную выставку, – тихо признался Максим. – Тогда я впервые увидел «Особняк».

– Да… – Аня опустила взгляд. – Тогда ты и не подозревал, чем всё закончится.

– Ещё не закончилось.

– Теперь мы хотя бы знаем, как объяснить путаницу с датами Берга. И то хорошо.

Максим неуверенно кивнул. Из расшифрованных тетрадей отца стало ясно, что Александр Берг был далеко не единственным художником, продолжавшим творить уже после своей официальной смерти. Более того, «Особняк» он написал по чужим зарисовкам, которые Затрапезный зачем-то заказывал в Москве, а затем отправлял в Перу.

Аня теребила пуговицы блузки. Её губы разомкнулись, в них будто затаилось невысказанное. И Максим уже не вспоминал ни картину Берга, ни открытку Дельгадо. Изучал Анино лицо. Прежде не задумывался, можно ли назвать Аню красивой, а сейчас понял, что два месяца в Индии заострили её внешность, сделали более выраженной и потому притягательной.

Максим поцеловал Аню.

Их губы осторожно соприкасались, выпускали тихое дыхание, ненадолго замирали, а затем с опаской продолжали немой осязаемый разговор.

Максим с Аней так и стояли прижавшись друг к другу, не связанные объятиями, не поднимая рук. А потом Максим отстранился. Открыв глаза, заметил в Анином взгляде светлую поволоку удовольствия и почти сонное отрешение. И всё же отступил на шаг. Вспомнил Лизу – поцелуй в Клушино, последнюю встречу в Ауровиле, когда Лиза, уже открыв своё настоящее имя, помогла бежать от обезумевших Сальникова и Баникантхи. «Считай, это в моих интересах». Вспомнил и то, как Аня с Лизой сидели у него дома. Такие разные, совсем непохожие друг на друга.

Тем временем Анин взгляд прояснился. Она улыбнулась, заметив, что её брат, по-прежнему стоя возле церкви, поглядывает на них и насупленно постукивает тростью по бордюру.

– Пора назад, – заметил Максим. – Темнеет.

В хостел вернулись к десяти часам. Под конец у Димы так разболелась нога, что в Мирафлорес пришлось ехать на такси. Однако это не помешало Диме перед сном – Аня жила в отдельном номере – целый час докучать Максиму рассказами о буйствовавших тут полтысячелетия назад конкистадорах, а потом ещё минут десять говорить о планах изначально написать предельно откровенную книгу с указанием всех имён и только при редакции задуматься об отдельных купюрах.

– Если мы вернёмся домой живыми… – засыпая, протянул Максим.

– То что?

– …то тебя потом убьют из-за твоей книги.

– Вот и хорошо! – хохотнул Дима. – Представляешь, какая реклама! Весь тираж раскупят за несколько дней.

– Ну да. Воздвигнут тебе памятник и будут курить фимиам.

– Лучше так, чем от водки и от простуд.

– Это точно…

К восьми утра, как и было запланировано, добрались до Музея археологии на Пласа Боливар. Высокие окна жёлтого двухэтажного здания были неприветливо забраны чёрной решёткой, за которой к тому же темнели наглухо закрытые чёрные ставни, но парадный вход уже раскрыл свои двери, и по бетонным ступеням Максим поднялся прямиком во внутренний двор со стриженым газоном. Аня и Дима молча последовали за ним и вскоре увидели, что по обе стороны двора тянутся крытые галереи с шахматной плиткой – оттуда посетители попадали в отдельные комнаты экспозиций.

Максим свернул налево, к билетной стойке. Спросил там о Гаспаре Дельгадо. Аня перевела его вопрос на испанский. Кажется, заодно добавила что-то от себя. Администратор поначалу развёл руками, но потом согласился сходить в дирекцию, уточнить, работал ли когда-нибудь Дельгадо в музее и где мог сейчас находиться.

Дима в разговоре участия не принимал. Какое-то время разглядывал ближайшие витрины с экспонатами, а затем вдруг оживился и быстро зашагал по левому крылу галереи. Охранник с подозрением посмотрел ему вслед.

– Макс! – позвал Дима. – Смотри.

Максим, проигнорировав недовольство охранника, последовал за другом и вскоре увидел застеклённую громадину барельефа – того самого, что был изображён на открытке Дельгадо. Стела Раймонди. Жутковатое изображение коренастого человека со звериными клыками и когтями. В руках он держал толстые копья, больше напоминавшие тотемные столбы, а на его голове возвышалась многоуровневая шапка со змеями и похожими на лица узорами.

– Жуть какая-то, – подошла Аня.

– Если бы открытку отправил твой отец, – сказал Дима, – я бы не сомневался, что он неспроста выбрал именно этот барельеф. А так…

Максим, будто не уверенный в сходстве, достал открытку. Приложил её к стеклу витрины.

– Совпадает.

– «Ли́ца на стеле выглядят законченными вне зависимости от того, смотрите вы на них сверху вниз или наоборот, – прочитала Аня на табличке. – Высокая сложность художественного исполнения подчёркивает исключительный уровень развития цивилизации чавин, несмотря на то что они жили и развивались задолго до нашей эры».

– Чавин… – Максим не сводил взгляда с барельефа.

Отец упоминал этот народ в своих зашифрованных тетрадях. Шустов-старший писал, что узоры на теле Инти-Виракочи, главного символа Города Солнца, напомнили ему именно чавинские узоры. Значит, стелу, полтора столетия назад найденную и впервые изученную итало-перуанским географом Антонио Раймонди, Гаспар Дельгадо выбрал не случайно. Однако, если в её изображении на открытке и был какой-то скрытый смысл, он пока что ускользал от Максима.

– А ведь правда. – Аня скособочилась, стараясь взглянуть на барельеф снизу вверх. – Если так смотреть, то появляются другие лица. Такие же страшные, но другие.

Дима хотел последовать примеру сестры, но к ним из-за стеклянной будки сувенирного магазина вышел Лиус Васкес Санта Крус – руководитель библиографического фонда историко-археологических исследований. Именно так он представился. Субтильный мужчина с раздутым бурым лицом и грубоватыми индейскими чертами. Его взгляд выдавал любопытство, но лицо казалось насупленным. Из последовавшего разговора выяснилось, что Лиус знал Гаспара Дельгадо и даже встречался с ним незадолго до его смерти, однако сообщить каких-либо особых сведений о нём не мог.

О Шустове-старшем никогда не слышал.

О Затрапезном тоже.

Возможно, встреча так бы и закончилась – напрасная, бесплодная, но под конец Лиус заметил в руках Максима открытку и оживился.

– Можно? – спросил он по-английски и тихо добавил что-то по-испански.

– Что он сказал?

– Сказал, таких открыток давно не выпускают, – перевела Аня.

– «Приезжай, мой друг, всё готово», – прочитал перуанец. – Что же вы сразу не показали?

Дима с Максимом удивлённо переглянулись. Значит, их план сработал. Зацепка в самом деле оказалась зацепкой, к чему бы она в итоге ни привела.

Лиус увлёк их по галерее в дальнюю часть двора, где за белой невзрачной дверью обнаружился его кабинет – обставленный по-офисному однообразно, если не считать нескольких выставочных плакатов и расставленных по книжным полкам цветастых быков с нелепым чубом между рогами.

– Присаживайтесь.

К разочарованию Максима, перуанец не стал оспаривать гибель Дельгадо. На большинство вопросов вновь пожимал плечами, однако открытку не выпускал – то и дело переворачивал, словно не верил в её подлинность. Наконец достал из ящика в столе продолговатую, сантиметров пятнадцать в длину, картонную коробочку. Крест-накрест перемотанная скотчем. Никаких надписей или рисунков. В такие, надо полагать, в музейном сувенирном магазине упаковывали глиняные поделки.

– Вот. Я должен передать вам это, – произнёс Лиус.

По тому, с какой надеждой он посмотрел на Аню, Максим понял, что перуанец действительно знал не так уж много. Возможно, и сам надеялся услышать от неожиданных гостей что-нибудь интересное.

– И ещё. – Лиус ненадолго отвлёкся, чтобы найти нужную запись в блокноте. – Три года назад сюда приходил племянник Гаспара.

– Племянник?

– Да.

– И вы не отдали ему коробочку? – удивился Максим.

Аня переводила непринуждённо и быстро.

– У него не было открытки. – В голосе перуанца угадывалась улыбка. – Племянника Дельгадо зовут Артуро. Он оставил номер своего телефона. На случай, если что-то станет известно о гибели… или жизни Гаспара. Вот, возьмите, – Лиус вырвал из блокнота листок и передал его Ане.

– Открытка была условным знаком, да? – спросил Дима.

– Не переводи, – вмешался Максим. – Это и так ясно. Лучше спроси, кто оставил коробочку.

– Её оставила Исабель, жена Гаспара, – ответил перуанец. – В тринадцатом году.

– Через четыре года после смерти Дельгадо…

– И в тот самый год, когда Сергей Владимирович получил открытку, – добавил Дима.

Максим, качнув головой, попросил Аню не переводить их разговор. Потом спросил у Луиса:

– А открытка? Её отправил именно Гаспар?

– Этого я вам сказать не могу.

– Потому что не знаете или потому что не хотите?

– Как вам больше нравится, так и считайте. – И вновь при общей хмурости Лиуса весёлость в его голосе прозвучала неестественно, почти натужно.

Максим положил коробочку себе в сумку. Уловил разочарование в глазах перуанца. Тот, конечно, надеялся увидеть содержимое посылки. Напрасно. Коробочку Максим решил вскрыть уже в хостеле.

Глава третья. Два ключа

В Индии, когда они заполучили статуэтку Инти-Виракочи, когда осознали, что намеченный Шустовым-старшим путь увлекает их в далёкое Перу, Аня согласилась написать родителям подробное письмо о своих и Диминых приключениях. Позже брат поддержал её решение. Они тогда рассудили, что папа их подстрахует – в случае чего выложит все материалы в интернет. Письмо в итоге было написано и отправлено, вот только его содержание в конечном счёте оказалось иным.

Максим верно заметил, что Скоробогатов едва ли решится похитить Василия Игнатовича. Папа был видным человеком, и его исчезновение вызвало бы значительно больше вопросов, чем исчезновение Абрамцева из «Старого века» или Погосяна из Русского музея. Скоробогатову не было нужды так рисковать. С другой стороны, папа, узнав имена тех, кто преследовал его детей, захочет вмешаться. Это точно. И тут никакими доводами его не остановить. Ещё не зная, на что способен Скоробогатов, папа погорячится, а значит, погубит и себя, и маму. Так что от идеи написать правду Аня отказалась. Но и молча игнорировать звонки родителей виделось ей нестерпимо жестоким. На выручку пришёл Дима.

Брат предложил подкинуть родителям историю – достаточно правдоподобную и способную на время отвлечь их внимание. Первое время не удавалось придумать ничего путного, а потом Дима, развеселившись, заявил, что его очаровала сумасшедшая индуистка:

– С выбритой головой, с тоннелями в ушах…

– И с татуировкой колибри на лице? – не сдержался тогда Максим.

– Именно так!

– Как необычно. Совсем никого не напоминает. И что же дальше?

– А дальше я уехал за ней в один из ашрамов. Что-то вроде Города рассвета.

– Обители надежды?

– Да. Там я и застрял. Поклоняюсь цветам и провозглашаю, что «каждый должен уподобиться цветку: стать открытым, честным, равным, щедрым, приветливым».

– А я? – поморщилась Аня.

– А ты спасаешь непутёвого брата. Поехала вместе со мной. Теперь слушаешь, как я пою мантры, и ждёшь возможности вернуть меня в Москву.

– Ты, кажется, хотел придумать что-то правдоподобное.

– О, тут не беспокойся. Папа поверит в любую гадость про меня. Скажи, что я опять его подвёл, что угодил в очередную передрягу, и он не станет сомневаться.

Дима произнёс это с болезненной весёлостью. Будто наслаждался, представляя, как папа станет на него злиться. Ане слова брата не понравились.

– Папа сразу полетит в Индию.

– И хорошо, – кивнул Дима. – Пусть летит. Он там ничего не найдёт. Таких ашрамов сотни. Если не тысячи. Главное, что поиски уведут его подальше от всех Скоробогатовых с Затрапезными. А потом… когда всё закончится, мы скажем ему правду. И он поймёт. Оценит. Да, сейчас мы ему соврём, но это только чтобы защитить его и маму, ведь так? – Последние слова Дима произнёс с нескрываемой болью.

В письме Аня воспроизвела выдуманную братом историю, только добавила, что постарается поскорее вызволить его из секты, а сама тем временем будет изучать индийские узоры. «Неплохой материал для будущей курсовой». Попросила родителей не волноваться. «Так бывает… Нужно просто подождать». И предупредила, что ещё пару недель не сможет отвечать на звонки, – заранее извинилась, что вовремя не поздравит папу с днём рождения.

Прежде чем отправить письмо, Аня и Дима сняли со своих карточек все доступные деньги. Догадывались, что папа их заблокирует. Затем по настоянию Максима избавились от старых сим-карт, а в Перу купили новые.

Сейчас, сидя на втором этаже синего междугороднего автобуса «Крус-дель-сур», Аня с грустью вспомнила полученный от родителей ответ. Не стала показывать его Диме. Папа там наговорил много лишнего. Но в целом их задумка сработала. Папа поверил в нелепую историю про ашрам. Дима оказался прав.

За окном тянулась пыльная обочина Панамериканского шоссе. Среди серых холмов, больше похожих на мусорную свалку, открывались кирпичные скворечники трущобных поселений. Порой их сменяло яркое строение аквапарка или отдельное цветастое здание, но в остальном Аня уже час наблюдала лишь унылую ржавчину бараков. За Пуэнте Пьедра пригородные пейзажи ненадолго оживились, но и там дома стояли неоштукатуренные, лишённые крыш. Их ещё не успели толком достроить, а они уже частично обветшали и обрушились. И всё же в них жили люди – Аня видела вывешенное для просушки бельё.

Неодолимое чувство бесплодия. Выжженная земля под беспощадным солнцем. Никакой зелени. Лишь пылевая завеса и давно выцветшие рекламные плакаты инка-колы. Аня не ожидала, что Перу предстанет перед ней столь безжизненным.

Вчера, вернувшись в хостел, Максим вскрыл полученную в музее коробочку. В ней, заложенные поролоном, лежали два ключа на спиральном кольце: обычный крестообразный и ключ побольше, для сувальдного замка. Под ними нашлась плотная мелованная карточка с написанным от руки адресом одного из домов на улице Антонио Матея в городе Трухильо. Больше ничего. Ни письма, ни новых шифровок. Ни единой подсказки, как использовать переданные ключи. Впрочем, Максим не сомневался, что они откроют входную дверь дома в Трухильо, поэтому на рассвете повёл всех на вокзал и там купил билеты на ближайший автобус. Их ждал восьмичасовой переезд по иссушённому океаническому побережью.

– Думаешь, там будет Дельгадо? – спросила Аня, когда охранник на вокзале, предварительно обработав руки антисептиком, принялся изучать содержимое их сумок.

– Не знаю. – Максим качнул головой.

О вероятности встретить в Трухильо Шустова-старшего Аня и не заговаривала. Слишком уж часто Максим обманывался в ожиданиях: для начала в Ауровиле, затем в Далхуси, наконец в Хундере. Теперь, кажется, примирился с тем, что не сможет разом раскрыть все тайны отца, согласился безропотно подбирать разбросанные им крошки – одну за другой. Перестал мучить себя догадками и теориями. За последние две недели ни разу не упомянул дневник Затрапезного. Если верить Шустову-старшему, Затрапезный вёл его вплоть до того дня, когда окончательно пропал; Скоробогатов с самого начала охотился за дневником – не боялся ни крови, ни страданий других людей. А ведь первое время Максим часто гадал, что именно там написано и почему Лиза с такой настойчивостью просила его не открывать дневник, если тот вдруг попадёт к нему в руки.

– Мы должны его найти! – говорил Максим. – Любой ценой.

– Зачем? – удивлялась Аня.

– В нём наше спасение. Отдадим его Скоробогатову, и всё закончится.

О том, захочет ли Максим, несмотря на предостережения Лизы, заглянуть в дневник, Аня не спрашивала. Знала, что Максим ответит честно, и боялась, что ответ ей не понравится. Сейчас, размышляя об этом, безучастно смотрела на очередной запылённый городок.

Когда автобус остановился перед светофором, на пешеходный переход выбежали трое молодых перуанцев. Они были без рубашек, только в белоснежных шортах и кроссовках. Загоревшая кожа тренированных тел выдавала давнюю привычку ходить в таком виде. Аня поначалу не поняла, чего они добиваются: попрошайничают или что-то продают, – но в следующее мгновение все трое одновременно сделали сальто. Затем один из них забрался к остальным на плечи и, перевернувшись через голову, спрыгнул на выжженный асфальт. Уличные акробаты. Выступали в отведённые им светофором полторы минуты и ничего не ждали взамен. Каждый следующий номер получался всё более сложным, и Аня с Димой, оба сидевшие у прохода на третьем ряду, приподнимались над спинками сидений, чтобы лучше рассмотреть неожиданное представление. Максим, сидевший с Аней, возле окна, к акробатам интереса не проявил.

Едва загорелся зелёный свет, они разбежались. Автобус тронулся с места, и за шоссейной обочиной вновь потянулись ржавые оазисы жилых зданий. Их окружали неизменные разливы песка и камней, перемешанных с бытовым мусором и строительными отходами.

– Скорее плесень, – перегнувшись через подлокотник, прошептал Дима.

– Ты о чём? – не поняла Аня.

– Да так, вспомнил… Конрад Лоренц писал, что современные однотипные застройки вот таких бедных кварталов – ну, знаешь, налеплены один на другой, и все убогие, страшные, – так вот если сфотографировать такие кварталы с воздуха, то фотография напомнит гистологическую картину раковой опухоли. Согласись, в этом что-то есть.

– Ну не знаю, – Аня не видела снимков раковой опухоли и даже не хотела их себе представлять.

– Есть-есть, точно говорю. А гистологическая картина здоровой ткани, соответственно, больше похожа на землю, очищенную от бараков и захламлённых дворов. Весело, правда?

– Хочешь сказать, что…

– «Люди – болезнь, раковая опухоль планеты», – процитировал Дима. – Это из «Матрицы». Зои оценила бы.

– Охотно верю.

– Обожаю такие сравнения. Только мне кажется, – Дима всмотрелся в окно, будто проверяя собственную мысль, – что тут скорее плесень. Токсичная и стойкая… Как тут вообще жить? Ни рек, ни озёр. Пустыня. И это на берегу океана!

Ближе к границам парка Раймонди в самом деле началась пустыня светло-жёлтого песка. У дороги встречались полосы прохудившихся кирпичных заборов, непонятно зачем поставленных и что оберегавших. В отдалении от шоссе стояли совсем уж обветшавшие и отчасти превратившиеся в барханы дома́. И там тоже кто-то жил.

– Плесень, – шёпотом повторил Дима и откинулся на высокую спинку сиденья. Кажется, приготовился спать. Так и не успел восстановиться после долгого перелёта.

Аня насторожённо посмотрела на брата. Её пугало и одновременно радовало то, как переменилось его поведение. В поступках и словах Димы появилось больше уверенности. К тому же ещё в Индии, угодив в плен к Егорову, он каким-то чудом успел постричься, переодеться в новенькие джинсы и фланелевую рубашку с клеткой-тартан. Прикупил красивую трость и кожаную жилетку. Теперь каждый день пользовался туалетной водой. Правда, излишне усердствовал в стремлении сохранить новый образ – по такой жаре не снимал жилетку и вчера в Лиме весь взмок, прежде чем в город пришла вечерняя прохлада.

Тем временем справа за окном где-то в глубине пылевых облаков проглянули могучие абрисы тёмных гор – Кордильер, близость которых здесь, в пустыне, казалась почти невероятной, – а слева обозначилась зубчатая кромка обрыва. Из его глубин тянуло густым туманом, скрывавшим за собой просторы океана. Автобус то с усердием заползал на очередной холм, то лихо с него спускался. Дима и Максим спали. Аня и сама временами закрывала глаза, но любопытство не давало ей покоя, и всякий раз, очнувшись, она с интересом всматривалась в окна.

Когда внизу, под гористыми холмами, открылись зелёная долина и высвеченный солнцем прибой возле Плайя Чакраймар, Аня, не сдержавшись, растолкала Максима. Хотела, чтобы и он насладился видом цветущих полей, однако вскоре убедилась, что их благополучие обманчиво. Тонкий слой плодородия на глубинах бесплодной земли – зелёное полотно, настеленное поверх пустыни и прибитое к ней колышками неказистых, лишённых кровли домов.

За оазисом шоссе вновь повело через мертвенные дюны. Теперь дома встречались реже. Аня с грустью смотрела на билборды, покрытые лохмотьями обесцвеченной рекламы, на стены давно покинутых землянок. Утомлённая однообразием дороги, перестала сопротивляться сну. Остаток дороги провела в беспокойной дрёме. Максим разбудил её лишь на подъезде к Трухильо.

Пригород утопал в серости дымчатого кирпича и раскрошенного бетона. Даже в автобусе чувствовалось, что кварталы пропитаны кислым зловонием: запахи перепревшего мусора смешались с тяжёлыми ароматами зверинца, будто в каждом из полуразрушенных зданий одновременно ютились бедняки и домашний скот. Впрочем, к центру города улицы становились всё более опрятными.

Выбранная Аней гостиница располагалась в районе, который местные жители называли Чикаго. Небоскрёбов и гигантских бобов из нержавеющей стали тут, конечно, не было, но в местном Чикаго по меньшей мере ничто не напоминало о виденных на окраине трущобах: дома постройнели и посвежели, с тротуаров исчезли наносы мусора, а главное, полностью развеялся кислый запах свинарника.

Пока администратор гостиницы переписывал данные их паспортов, Дима с Аней прошлись по холлу. Осматривались, с радостью подставляли лица под прохладу стрекотавших тут потолочных вентиляторов. По стенам холла висели деревянные полки с выставленными на них керамическими репликами. «Мо́че», «Сика́н», «Чимо́р» – Аня читала названия царств северного побережья, каждое из которых было представлено десятком традиционных статуэток с нелепо гипертрофированными частями тел. Всё это отчасти напомнило комнату брата с неизменным полчищем ощетинившихся солдатиков и нерушимой крепостью «Лего».

По улицам Трухильо скользили первые порывы вечерней прохлады, хотелось отдохнуть. Однако Максим ещё в дверях снятого ими трёхместного номера заявил, что немедленно отправится по указанному на карточке адресу.

– Я поеду один. А вы пока… обустраивайтесь.

– Обустраивайтесь? – с насмешкой переспросил Дима, допивая инка-колу. – То есть доставайте сменную одежду и взбивайте подушки? Что тут ещё обустраивать?

– Я скоро вернусь.

Максим, ничего не объяснив, вышел в коридор.

– Как это понимать? – с раздражением бросил Дима.

– Там может быть его папа, Сергей Владимирович, – предположила Аня. – Вряд ли, конечно, но…

– Чушь. Нет там никакого Сергея Владимировича.

Дима ходил по комнате. Остался не у дел и злился из-за этого. На ходу поглаживал больное бедро, поглядывал на дверь, будто надеялся, что Максим одумается и вернётся. Наконец заявил, что сам позвонит племяннику Гаспара Дельгадо.

– Не делай этого, – насторожённо попросила Аня и на время отвлеклась от рюкзака, в котором искала зубную щётку.

– Что значит не делай? – Дима отбросил на кровать пустую бутылку инка-колы. – Макс обрадуется. Пока он там едет, узнаем что-нибудь про Дельгадо, чем плохо? Просто скажем… Как там его зовут?

– Артуро.

– Вот. Скажем Артуро, что получили его номер в музее. Что интересуемся судьбой его дяди.

– Скажем?

– Ну, ты скажешь.

– Макс говорил, что позвонит Артуро только в крайнем случае. Мы не знаем, кто он и чего хочет на самом деле.

– Вот и узнаем.

– Дим…

– Ты вообще на чьей стороне? – вспылил Дима.

– Господи, о чём ты?! Какие стороны?

– Ну да, конечно. Как будто я вас не видел.

– И что ты хочешь сказать?

– Ничего. И так всё понятно.

– Что?

– С того момента, как вы вдруг стали ходить под ручку и целоваться у всех на виду, они сразу и появились.

– Кто появился?

– Стороны, вот кто! Его и моя. Разве не очевидно?

Бессмысленный спор утомлял. Когда Дима набрал номер, оставленный племянником Дельгадо, Аня больше не пыталась возражать – согласилась с ним поговорить.

Хотя прошло три года с тех пор, как Артуро наведался в музей Лимы, звонку он не удивился. У племянника Дельгадо был приятный голос. Слушая, с каким теплом он говорит о своём дяде, Аня постепенно расслабилась. Впрочем, Артуро не сказал ничего ценного. Лишь под конец пригласил к себе в гости, обещал показать рабочий кабинет Дельгадо и кое-какие из его вещей. Аня согласилась записать адрес. Оказалось, что Артуро живёт в Трухильо, в нескольких кварталах от их гостиницы. Такое совпадение насторожило, и, закончив разговор, Аня вновь высказала Диме своё недовольство тем, что они пошли наперекор желанию Максима.

Дима не обратил на её слова внимания. Довольный, подмигнул сестре и, не снимая ботинки, завалился на кровать. Носил эту пару уже несколько месяцев. И в жару, и в холод. От них теперь шёл неприятный запах. Аня подумала, что нужно купить брату дезодорант для обуви.

Поездка Макса заняла чуть больше часа. Едва он появился в дверях номера, Дима тут же соскочил с кровати и принялся рассказывать о разговоре с племянником Дельгадо. Говорил возбуждённо, почти радостно и так выдал свой страх. Боялся осуждения.

Максим ничего не сказал в ответ. Лишь коротко кивнул и тут же направился к своей кровати.

– Нам ведь не обязательно к нему идти, – продолжал Дима, и это уже звучало как оправдание. – Главное, мы просто знаем, где его искать. Пусть и дальше живёт себе спокойно.

– Нет, – Максим качнул головой.

– Что?

– Завтра пойдём к нему.

– По адресу не было ничего интересного? – догадалась Аня.

Максим даже не посмотрел на неё. Всё-таки остался недоволен их звонком Артуро. Стоило предупредить Максима, написать ему эсэмэску.

– Ни один из ключей к двери не подходит. По меньшей мере сейчас.

– Это как? – не понял Дима.

– Дверь старая. А замок явно новый.

– Туда могли заехать новые жильцы… Дельгадо ведь отправил свою открытку пять лет назад.

– Да. А умер ещё раньше, – Максим завалился на кровать. – Внутри кто-то был. Я слышал женский голос.

– Ты постучался?

Максим ответил не сразу. Словно обдумывал правильность своих решений, прежде чем признался:

– Постучался.

– И?

– Открыла какая-то женщина. По-английски она не говорила и никакого Дельгадо знать не знала. Так что да, там уже, наверное, новые жильцы.

– А ключи? Их же два. Думаешь, оба были от двери?

– Не знаю. Замок там один.

– Что теперь? – тихо спросила Аня.

– Теперь отправимся к вашему новому другу. Посмотрим, что он скажет.

Глава четвёртая. Стена рубежей

Артуро вёл утомительную экскурсию по второму этажу своего дома. То и дело нарочито упоминал о личном знакомстве с Шустовым-старшим, всякий раз говорил о нём до того восторженно, что Максима подмывало ответить грубостью. Впрочем, Аня всё равно отказалась бы переводить его колкости.

Пройдя через весь зал, Артуро показывал коллекцию масок чанкайской культуры: «О нет, что вы, что вы. Конечно, это не подлинники. Но, поверьте, они выполнены с предельной точностью. Вот, посмотрите на эту маску. Оригинал находится в Лиме. Тут воспроизведён даже скол у правой глазницы». Артуро настойчиво рекомендовал Максиму сходить на местную Пласа-де-Армас и там непременно зайти в расположенную по соседству церковь Эль-Кармен, «прекрасный образчик колониальной культуры». Предложил сопроводить его туда и на месте рассказать историю церкви.

– Поверьте, она великолепна! – настаивал Артуро, поправляя полуободковые очки. – И дело не в фасадах. Там стоит алтарь, вырезанный в стиле чурригереско. В прекрасной сохранности.

– Там в самом деле может быть красиво, – робко заметила Аня.

Максим посмотрел на неё с укоризной. В надежде отделаться от навязчивого гостеприимства и в то же время отвечая вполне искренно, сказал:

– Не люблю храмы, крепости, дворцы.

– Почему?! – ужаснулся Артуро и щёлкнул своей серебристой «зиппо».

– Да, в них есть своя красота, не спорю. Все эти фрески, алтари и… колонны. Но мне сложно восхищаться тем, что было построено рабами. А в данном случае, – Максим указал на развешенные по стене маски, – построено рабами на руинах собственной культуры.

– Ну ты даёшь, – прошептал Дима.

Артуро чуть не захлебнулся в потоке вырвавшихся слов. Говорил долго и громко. Аня едва успевала переводить его рассуждения о колонизации Южной Америки. Максим особой заинтересованности не выказал, и как-то само собой получилось, что его место занял Дима; он только обрадовался возможности поговорить с человеком, хорошо знавшим историю Перу.

– Странно заявлять, что испанцы поработили индейцев! – настаивал Артуро. – Здесь, на территории Перу, до прихода конкистадоров проживали миллионы людей. Думаете, они были свободны? Нет! Они всегда оставались рабами собственной знати! Никто из тех, кого мы обобщённо называем инками, не мог самостоятельно выбрать ни род занятий, ни место жительства. Мужа или жену за них выбирало государство. Вы ещё ребёнок, едва научились ходить, а ваше будущее предрешено – будете вы ткать, плотничать, мастерить зернотёрки или добывать золото. И только попробуйте отказаться от того, что вам навязывают! Государство по всей строгости карало бродяг и бездельников. Вот так. А вы говорите, рабство. При испанцах ничего подобного не было.

Максим шаг за шагом отходил от разгорячившегося Артуро. Притворялся, что любуется тяжёлыми овальными кронами авокадо, росших за окном, – улица едва просматривалась через гущу их лавровых листьев, и дом стоял в приятном отъединении; ничто не мешало представить, что ты находишься, например, где-нибудь в уютном уголке Пиренейского полуострова. Затем Максим повернулся к Стене рубежей и поражений, которую с полчаса расхваливал Артуро. Сделал вид, что не успел по-настоящему насладиться её своеобразием.

Артуро на манёвры Максима не обращал внимания. С оживлением, отчасти подтверждавшим его слова о прежней работе преподавателем, отвечал на Димины вопросы:

– Нет. Никаких рынков, никаких денег. Да и торговли как таковой в Тауантинсуйю, в государстве инков, не существовало. Даже свободный обмен был запрещён. Всё необходимое индейцы получали с государственных складов. То есть за вас решали, как и чем вы будете питаться, какую одежду носить и в каком доме проведёте жизнь. Понимаете?

Аня не успевала перевести предыдущую фразу, когда Артуро в запальчивости начинал следующую, так что в зале почти одновременно звучали два голоса, изредка прерываемые голосом Димы.

Максим надеялся, что его отсутствия никто не заметит. Шаг за шагом продвигался к двери. Осматривал выкрашенную в бледно-зелёный цвет и хаотично завешенную деревянными полочками Стену рубежей. Артуро чуть ли не в первую очередь повёл гостей именно сюда. Начал рассказывать о ней ещё на лестнице:

– Знаю, обычно люди хвастают своими победами: дипломы, медали, почётные грамоты или фотографии с известными людьми, не так ли? Но победы – это всегда законченные истории. Стена побед – это кладбище, на котором вы отдаёте дань прошлому. Печальное зрелище. А моя Стена – собрание начал. Череда первых шагов. Когда я смотрю на неё или когда рассказываю о ней кому-то, чувствую себя по-настоящему живым.

На одной из полочек возвышался стеклянный колпак. Под ним на подставке лежала белая сигарета с едва различимой печатью «INKA» у фильтра и расположенным там же индейским профилем.

– Древняя! – сказал Артуро, когда они впервые подошли к Стене рубежей. – Найдена при раскопках. На самом деле нет, конечно. Шучу. Это моя тридцать седьмая последняя сигарета. Да, я много лет не мог бросить курить. Тщетно пробовал ровно тридцать шесть раз. И каждый раз с такой жалостью смотрел, как уголёк доходит до фильтра… Выбрасывал остальные сигареты, а на следующий день или через несколько дней покупал новую пачку. Ничто не помогало. А потом Серхио – да, Максим, ваш отец – сказал мне мудрую вещь. Вроде бы как это слова Ганди. Так вот, Шустов сказал, что «отказ от предмета желания без отказа от самого желания бесплоден, чего бы он ни стоил». И мне это помогло. Я понял, что последняя сигарета должна остаться вовсе не прикуренной. И всегда лежать на виду. Чтобы я помнил об истинной природе своего выбора.

На соседней полочке под таким же стеклянным колпаком лежал зуб. Как оказалось, не менее ценный экспонат Стены рубежей.

– О, это мой пятый верхний зуб, то есть второй премоляр. Его, как видите, вырвали, а зуб-то здоровый, ни пятнышка. Память о моей глупости. У меня на шестом, соседнем, зубе стояла пломба. Она со временем поизносилась, и через неё в корень попали бактерии. Нерв мне удалили, и я не почувствовал, как там растёт киста. То есть поначалу не почувствовал. А потом киста стала поддавливать и пятый, полностью здоровый зуб. Но к врачу я не пошёл. Всё откладывал. А когда решился, было поздно. Пришлось удалять и пятый, и шестой. Киста разрослась до гайморовой пазухи. Теперь я показываюсь дантисту каждые три месяца. Вот так.

Надо полагать, этот экспонат действительно изменил жизнь Артуро: зубы у него были ровные, белые, что он демонстрировал при любом удобном случае. С гордостью предложил всем осмотреть их вплоть до едва проглядывавших зубов мудрости – предельно широко раскрыл рот, чем, правда, напугал Диму. Только Аня согласилась заглянуть, даже похвалила прикус.

– Возраст – лучший учитель анатомии, – заявил довольный Артуро. – С годами не остаётся тела целиком, как это бывает в детстве, когда лишь изредка выделяется и тут же забывается ушибленная коленка или растянутое запястье. Теперь у меня нет зубов вообще, есть конкретный первый моляр-имплант, боковой резец с пломбой, центральный резец с трещинкой и так далее. Я уже знаю, где у меня почки и печень, где сердце. Тело превратилось в конструктор, в орудие. Я им пользуюсь, я поддерживаю его в отличной форме, однако оно перестало быть мною. И это удобно. Начинаешь более деловито к нему относиться и, например, спокойнее воспринимаешь его жидкости, которые раньше вызывали отвращение.

– Чудесно, – прошептал в ответ Максим.

На других полочках Стены лежали смятая десятиевровая купюра с надписями на полях, сломанная ручка, порванный блокнот, какой-то счёт с печатями и цифрами, подчёркнутыми красным маркером. И за каждым экспонатом стояла отдельная история. К счастью, Артуро ограничился рассказом лишь о тех, к которым проявила интерес Аня. Среди прочего она указала и на шестимиллиметровую песчинку, уютно выложенную на белоснежной ткани и похожую на крошку засохшей карамели. Песчинка оказалась конкрементом – камнем из почек Артуро, историю которого он не замедлил тут же рассказать.

Общение с племянником Дельгадо Максим полностью доверил Шмелёвым – сам в его присутствии предпочитал молчать. Вот только Артуро поначалу старался заговорить именно с Максимом и ещё в прихожей вслух подметил, как тот напоминает ему Шустова-старшего.

«А чего ты удивляешься? Ты в самом деле похож на отца». – «Я не удивляюсь. Просто злит, когда все вспоминают о нём с таким восторгом. Будто он святой мудрец, не меньше». – «Им знаком другой участок его поведенческого диапазона». – «Это точно. На моём участке отец бросил дедушку умирать и оставил семью в долгах. Вот и вся святость».

Артуро было лет сорок. Вполне европейская, но своеобразная внешность. Голова то ли неправильно посаженная, то ли просто маленькая, из-за чего глаза и ноздри казались непропорционально большими. Такими же непропорциональными были оттопыренные, отчасти свёрнутые, как это встречается у борцов, уши. Максим не доверял приветливости испанца. Допускал, что Артуро, подобно Сальникову, некогда близкому другу Шустова, последние годы лишь ждал возможности выслужиться перед Скоробогатовым. Если так, Максиму следовало немедленно увезти друзей подальше из Трухильо. «Не сходи с ума от страха». – «Это не страх. Это осмотрительность». – «Ну да, где-то я уже слышал такую отговорку». – «Не забывай, Скоробогатов семь лет назад купил в Лиме несколько компаний». – «Не забываю».

В любом случае, Максим пока не думал о побеге. Для начала требовалось узнать всё возможное об участи отца и Гаспара Дельгадо, а главное, выяснить, что раньше находилось по указанному на карточке адресу и как использовать полученные в музее ключи.

Пройдя Стену рубежей, Максим наконец приблизился к двери. Мельком оглянулся на Артуро и Шмелёвых. Они оказались к нему спиной. Артуро по-прежнему говорил о колонизации Перу, при этом все трое продолжали осматривать тёмные, почти плоские маски чанкай.

– Более того, – настаивал Артуро, хотя никто и не пытался ему перечить, – можно сказать, испанцы принесли инкам свободу. Не прошло и шести лет после того, как Писарро отплыл из Панамы завоёвывать Перу, а папа Павел Третий уже выпустил буллу «Sublimus Deus», запретившую рабство индейцев! Булла официально подтвердила принадлежность индейцев к человеческому роду, их способность приобщиться к истинной вере.

– Это… вполне великодушно, – заключил Дима. Пожалуй, чересчур серьёзно. В его голосе не было и намёка на иронию. Он даже записал название буллы в телефон. Конечно же решил упомянуть её в своей книге.

– Ещё бы! – согласился Артуро, когда Аня перевела ему Димины слова. – Индейцы в Перу всегда обладали теми же правами, что и мы, покорившие их испанцы. Исключительно так и никак иначе.

«Мы, покорившие их испанцы…» Максим окончательно убедился, что Артуро ему неприятен. Теперь, оказавшись на местной Пласа-де-Армас, не то что не согласится зайти полюбоваться злосчастным алтарём Эль-Кармен – даже на её расчудесные фасады смотреть не будет. Нарочно зажмурится и пройдёт мимо.

– Испанская корона всегда признавала индейцев такими же полноправными подданными в королевстве Перу, как и, скажем, кастильцев в Кастилии. Более того, корона сохранила все титулы и привилегии инкской знати. И ещё про так называемое рабство. «Новые законы» тысяча пятьсот сорок второго года чётко установили, что размер новой подати не должен быть ни на один мараведи больше, чем в доколониальный период. Как вам? О каком рабстве тут можно говорить?

Максим испугался, что Артуро обратится с этим вопросом к нему лично, и поторопился выскользнуть в коридор. Его побег отчасти прикрыли стоявшие в центре зала П-образный диван с высокой спинкой и два торшера с громоздкими абажурами.

Пройдя вдоль балюстрады с витыми балясинами, Максим заглянул в спальню Артуро. На первый взгляд ничего примечательного не обнаружил. Кровать, укрытая лёгким фланелевым покрывалом. Два платяных шкафа, плотные занавески на окнах. Всё это – в тёмно-фиолетовых тонах. Даже потолок был покрыт фиолетовыми панелями с вкраплениями золотистых лампочек. Максим осмотрел письменный стол. Наскоро выдвинул ящики – пролистал найденные бумаги. Напоследок заглянул под кровать, посмеиваясь над собой и с удивлением признавая, что страх быть застигнутым ему по-своему нравится.

Уже собрался выйти из спальни, когда заметил на прикроватной тумбочке разбухшую от записей тетрадь. Склонился над ней. Открыл первую страницу.

Числа.

Много чисел, бережно выписанных столбиками и не пояснённых ни одним словом.

Максим долго прислушивался к голосам из зала, прежде чем решился пролистать тетрадь целиком. Она была однообразно заполнена до середины. Максим не был уверен в значимости своей находки, однако решил на всякий случай сфотографировать на телефон все исписанные страницы. Это вполне мог быть какой-нибудь шифр. Только непонятно, зачем его держать на прикроватной тумбочке. Впрочем, если тут и зашифрованы слова, то добраться до них будет непросто, слишком уж странные получались комбинации:

13.06.76,4.

14.06.77,2.

15.06.76,2.

16.06.77,8.

17.06.78,1.

Проверив сделанные снимки, Максим поторопился выйти из спальни и свернул к лестнице на первый этаж. На каменных ступенях лежала ковровая дорожка. Идти можно было не таясь.

Спустившись, Максим мельком осмотрелся в прихожей. Заглянул на кухню, оттуда – во дворик, с трёх сторон обнесённый кирпичной стеной. Заметил на стеклянном столике пустую пепельницу. Кажется, Артуро в самом деле не боялся напоминать себе о побеждённых слабостях.

Ещё три комнаты: гостиная с книжными стеллажами и обеденным столом, пустая гостевая с наглухо заправленной кроватью, просторная гардеробная со множеством полок. Ничего исключительного. И ни единого намёка на то, чем сейчас занимался Артуро. Если верить его собственным словам, в Перу он уже три года возглавлял охранное агентство: «Крохотная фирма. Охраняем склады. Не скажу, что занятие очень уж увлекательное, но мне нравится вовремя оплачивать счета. А преподавать историю в Трухильо – дело не самое прибыльное».

Максим приблизился к последней двери. Она вела прямиком под лестничный марш. Там располагалось нечто вроде чулана. Не надеясь увидеть ничего интересного, Максим всё же дёрнул за ручку и с удивлением понял, что дверь заперта. Под ручкой красовалась замочная скважина. На весь дом – единственная запертая дверь. «Кто будет закрывать чулан на замок?» – «Да, странно…» – «Может, там и не чулан вовсе?» – «А что? Темница с пауками?» – «Очень смешно».

Максим прислонился к двери. Прислушался и вскоре уловил слабый свист. Нет, не свист. Гул. Едва различимый, прерывистый. Возможно, гудели трубы. Но ведь сейчас никто не принимал душ, обе ванные комнаты пустовали. Тогда что? Этого Максим не понимал. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем он убедился, что звук поднимается откуда-то из глубины. Затихает. Потом возвращается с прежним напором. Максим вновь потянул ручку, надеясь, что замок закрыт не до конца и под нажимом позволит деревянной створке отвориться, и тут осознал, что голоса́ на втором этаже стихли.

Из зала сверху не доносилось ни единого слова.

Максим отругал себя за рассеянность. Затем поднял голову и обнаружил, что за ним наблюдают.

– Ищете туалет? – по-английски спросил Артуро. Навалившись на перила балюстрады, сдержанно улыбался.

– Да, – Максим ответил по возможности спокойно.

– Тут кладовая. Вы ошиблись дверью. Нет, конечно, можете воспользоваться ведром, но лучше воспользоваться унитазом, не так ли? – В голосе Артуро звучала дружеская ирония, однако взгляд выдавал неприятную насмешку.

Артуро сносно изъяснялся по-английски, хоть и не пытался смягчить дроблёный, припадающий на «р» и почти лишённый разнообразия в гласных акцент. Странно, что раньше он говорил исключительно по-испански.

С экскурсией по залу было покончено. Артуро позвал всех пить чай в гостиной на первом этаже и наконец согласился на более серьёзный разговор.

Ничуть не заинтересованный сладковатым блюдом из батата с говядиной, Максим сразу перешёл к делу. Спросил, когда и при каких обстоятельствах Артуро в последний раз видел своего дядю. Ответ разочаровал. Артуро заверил, что видел Гаспара ещё в Испании, а в последний год перед его смертью общался с ним исключительно по телефону и делал это непростительно редко, поэтому не представлял, чем тот занимался. О Шустове-старшем он сказал ещё меньше.

– Спроси про открытку, – предложил Дима.

– Пока рано, – отмахнулся Максим. – Ни слова об открытке.

Артуро выжидательно уставился на Аню, и ей пришлось на ходу выдумать что-то незначительное взамен действительно произнесённых слов.

– А вы? – Артуро чиркнул «зиппо». Не стал её гасить. Поставил зажигалку перед собой на скатерть. Заострённый огонёк почти не отклонялся, потом вдруг начинал прерывисто дрожать, изредка выбрасывая одиночные искры, и вновь успокаивался, сохраняя вокруг себя различимое жёлтое гало. – Что привело вас в Трухильо? Путь из России неблизкий.

Ответ Максим продумал ещё вчера, перед сном. Заявил, что ищет пропавшего отца. Надеялся на встречу с Дельгадо – знал, что они вместе работали над последним делом Шустова-старшего, и рассчитывал узнать что-то о его последних днях. Прозвучало убедительно. «Если хочешь обмануть, говори правду. Просто купируй её». – «Это точно».

– Но дядя умер девять лет назад, – заметил Артуро, не отводя взгляда от ровного огонька зажигалки.

– Этого я не знал. Да и, честно говоря, летел сюда почти наугад. Только слышал, что Гаспар сотрудничал с музеем в Лиме.

– Когда, говорите, пропал ваш отец?

– В десятом году.

– И вы только сейчас взялись его искать?

– Мне было одиннадцать.

– Понимаю…

Артуро защёлкнул зажигалку и обратился с вопросами к Ане. Должно быть, интересовался, почему они с Димой последовали за своим другом. Аня отвечала с готовностью, но разговор больше не переводила. Максим терпеливо ждал. Артуро с Аней смеялись, с задором обменивались непонятными восклицаниями. Племянник Дельгадо не терял ни единой возможности как можно шире улыбнуться. Утомительное веселье звонкой болтовни. Под конец даже Дима, отвлёкшись от батата с мясом, удивлённо посмотрел на сестру.

– О чём вы? – коротко спросил Максим.

– Об Испании, – Аня словно очнулась от приятного сна. – Прости, я соскучилась по Мадриду. Артуро жил там почти два года.

– Ясно, – по возможности беспечно кивнул Максим.

В последнее время он многое узнал об Ане. Она не боялась делиться с ним неприятными воспоминаниями о школе, о родителях. Рассказала ему, как Дима на самом деле сломал ногу. Призналась, что до сих пор видит в снах тот день, когда впервые пришла к брату в больницу и обнаружила его лежащим на вытяжке со спицами в колене и бедре. А вот про Испанию всегда говорила скупо. Училась там три года, однако не любила вспоминать то время. Максим порой вообще забывал, что Аня жила в Мадриде. Ну что же, Артуро ему об этом напомнил.

Какое-то время все молча пили чай с ломтиками карамболы – желтоватого фрукта в форме звезды, по вкусу отдалённо напоминавшего крыжовник. Затем Артуро сказал, что готов показать Максиму кабинет, в котором некогда работал Гаспар Дельгадо.

– У дяди тут, в Трухильо, осталась квартира в таунхаусе. Поверьте, не самое приятное местечко, но… Квартиру следовало давно продать, а я вот никак не решусь.

– И в ней сохранился кабинет Дельгадо? – уточнил Максим.

Артуро сразу понял вопрос, поэтому ответил на него ещё до того, как Аня успела озвучить перевод.

– Сохранился. Я ничего не трогал. Всё лежит на местах. Для меня там… что-то вроде музея. Иногда захожу в кабинет, чтобы вспомнить дядю. Он был хорошим человеком и… – Артуро, кажется, говорил искренне. Вздохнув, не стал продолжать начатую фразу. Вместо этого спросил: – Отвезти вас? Вдруг найдёте что-то связанное с Серхио, почему бы и нет.

– Хорошо, – кивнул Максим. – Это далеко?

– На машине минут пятнадцать. В Буэнос-Айресе.

Услышав название района, Максим насторожился.

– На улице Антонио Матея, – пояснил Артуро.

Антонио Матея… Максим только вчера впервые оказался в Трухильо, однако на этой улице уже побывал. Именно там стоял дом, к которому привёл адрес на мелованной карточке из Археологического музея Лимы. Именно там была дверь с новым замком, к которому не подошёл ни один из двух полученных от Лиуса Васкеса ключей. И Максим теперь ни на мгновение не сомневался, что речь идёт об одной и той же квартире. Значит, он был прав: когда-то в ней жил Дельгадо. Это многое объясняло. И смена замка больше не выглядела такой уж подозрительной. В конце концов, старый замок мог проржаветь или сломаться. Артуро хранил память о дяде, не хотел, чтобы кто-нибудь забрался в его до сих пор не тронутый кабинет. Хорошо, если так. Значит, оставался шанс найти там что-то стоящее.

– Хотите сейчас прокатиться? – спросил Артуро.

– Маньяна. – Максим качнул головой.

Это слово он запомнил ещё в Лиме.

– Завтра, – зачем-то перевела Аня.

– Хорошо. – Артуро развёл руками. – Тогда завтра утром.

Максим решил, что нельзя показывать чрезмерную заинтересованность и без промедления мчаться на Антонио Матея.

– Это же та самая улица? – по-русски спросил Дима. – Поехали сейчас! Зачем ждать?

– Потом обсудим, – сухо отозвался Максим. – Ань, скажи нашему испанцу, что нам пора.

О фотографиях, сделанных в спальне, Максим вспомнил, лишь когда они с Аней и Димой вернулись в гостиницу. Спустился в фойе. Попросил администратора распечатать снимки. Затем вернулся в номер и принялся раскладывать их на кровати.

07.08.79,1.

08.08.78,7.

09.08.78,2.

– Что это? – Аня провела пальцем по записям, явно смущённая их однотипностью.

Максим рассказал об исписанной тетради на прикроватной тумбочке Артуро. Заявил, что в числах наверняка зашифровано нечто важное. Успел предложить несколько вариантов дешифровки, а потом увидел, что Аня едва сдерживает смех.

– Кажется, я знаю, в чём тут секрет, – заговорщицки сказала она и рассмеялась в голос.

Максим и Дима растерянно переглянулись.

– Точнее так, – с трудом выговорила Аня, – я видела ключ от этой шифровки. И знаешь что? Тебе удалось проникнуть в самые сокровенные тайны Артуро. Поздравляю!

– О чём ты? – спросил Максим.

– Тебе понравилась Стена рубежей?

– Очень. Ань, говори.

– Не торопись. Дай мне насладиться превосходством! Не всё же вам взламывать шифры.

Дима схватил несколько распечатанных снимков. Не хотел уступать сестре и надеялся вслед за ней увидеть тут хоть какую-то закономерность.

– На одной из полок, – продолжала Аня, – под стеклянным колпаком лежала футболка.

– Какая ещё футболка? – не понял Максим.

– Белая. Белая футболка пятьдесят восьмого размера.

– И?

– Эх ты, шифровальщик. Артуро не всегда был таким стройным.

Стройным…

– И ему это не нравилось. Одышка, протёртые на ляжках джинсы и потливость…

– Ань! – Максим терял терпение.

– Сейчас он следит за весом. Взвешивается по утрам. Ты ещё не понял? Это, – Аня взяла одну из фотографий, – его вес. Вот. Пятнадцатого августа он весил семьдесят шесть килограммов семьсот граммов. На следующий день нагулял аж двести граммов. Потом сбросил триста. И так далее.

Максим, растерявшись, замер над снимками.

– А ты молодец, – с издёвкой сказал Дима. – Ловко пробрался в спальню. Я бы не смог. С таким компроматом он нам всё выложит.

– Очень смешно, – Максим отмахнулся от друга, но теперь и сам не смог сдержать улыбку. Только с грустью подумал, что придётся ещё несколько дней выслушивать насмешки Шмелёвых. Нет, дольше. Дима так просто этого не оставит.

Глава пятая. Старая квартира

Артуро предупредил, что улица Антонио Матея, да и все ближайшие улицы района – одни из самых бедных в Трухильо. Сказал, что приезжим уж точно не стоит показываться там в одиночку, и так посмотрел на Максима, будто знал о его позавчерашней вылазке.

– Могут ограбить. Могут убить. Всякое бывает, – добавил Артуро, когда они сели в его серебристый «шевроле».

Дима ждал, что увидит трущобы, подобные тем, что ему довелось встречать в Индии, однако его ожидания оправдались лишь частично. Улицы района Буэнос-Айрес действительно не отличались нарядностью. Ни богатых домов, ни цветастых вывесок, ни мало-мальски яркой рекламы. Тут почти не было магазинов, а в тех немногих, что встречались на пути, продавцы брали деньги и отдавали товары через узкий проём в задраенных решётками окнах. Решётки здесь висели повсюду, ими загораживали не только окна и двери, но даже крохотные вентиляционные отдушины. Асфальт на дороге лежал битый, со множеством старых заплат. В бетонных цоколях большинства зданий зияли пробоины, словно кто-то нарочно выдалбливал их прицельными ударами. Однако в целом район разительно отличался от подобных районов в Индии. Здесь почти не было мусора, а главное, почти не было людей. На первый взгляд улицы вообще могли показаться мёртвыми. Такое впечатление усугубляли наглухо закрытые ставни и тишина, едва разбавленная звуками проезжавших машин.

Когда Артуро свернул на проспект Виктора Ларко Эррера, по обе стороны ещё виднелись трёхэтажные здания. Кое-где попадались спутниковые тарелки. Но довольно скоро по правую сторону начались унылые одноэтажные коробки, у которых не было ни наддверных светильников, ни толком обозначенного крыльца. Как и старые дома в Лиме, они тянулись сплошной застройкой – от одного перекрёстка к другому, и каждый хозяин раскрашивал свои стены на свой вкус, вот только краска давно потемнела, растрескалась, и цвета, даже самые контрастные, слились в единое серое полотно. Ко всему прочему, улицу сейчас покрывал белёсый туман, а вместо неба над головой нависала чёрная паутина проводов. Не самый жизнерадостный пейзаж. Но Диме здесь по-своему нравилось. В таком месте уж точно никому нет дела до твоих слабостей. Здесь можно быть калекой.

– Ты не калека! – с напором сказала Аня, когда Дима поделился с ней своими мыслями. – Да, ты хромаешь. А у кого-то вообще нет ноги! А кто-то лежит прикованный к постели…

– И что? – не сдержался Дима. Поклялся себе, что в следующий раз будет молчать. – Мне-то что? Давай, расскажи ещё про голодающих детей Уганды. Обожаю такие сравнения. На их фоне я вообще счастливчик, да? Неужели непонятно, что мне от этого не легче? Я детей Уганды в глаза не видел. Да и если бы видел… У каждого своя мера для страданий. И неважно, большая она или маленькая. Важно, что по наполнению любая мера причиняет одинаковую боль. Да, Ань, одинаковую. И не пытайся доказать, что какой-нибудь паралитик несчастнее меня.

– Я и не пытаюсь, – Аня беспокойно теребила пуговицы батистовой блузки. – Просто хотела сказать, что ты не калека.

Дима заметил, как сидевшие впереди Артуро и Максим поглядывают на него в зеркало заднего вида. Им невдомёк, каково это – каждый день доказывать, что ты не обуза, что ничем не хуже других.

Остаток пути проехали молча. Дима постепенно успокоился. Подумал, что ему не следовало так горячиться. Он лишь подчеркнул собственную слабость.

– Как я и говорил, тут близко. – Артуро остановился возле бледно-синей одноэтажной коробки таунхауса. Именно в ней располагалась квартира Гаспара Дельгадо. – До океана минут пять пешком, – Артуро указал на ближайший перекрёсток. – Берег идёт параллельно этой улице.

Аня оживилась. Ей, конечно, захотелось прогуляться к океану – думала найти там какой-нибудь городской пляж, в существовании которого здесь, в Буэнос-Айресе, Дима сомневался, – но, взглянув на Максима, Аня не озвучила своих мыслей. Покорно ждала, пока Артуро найдёт в кармане ключ.

– Не боитесь оставлять квартиру без присмотра? – словно невзначай спросил Максим.

– Нет, – Артуро пожал плечами. – Красть в доме нечего. Ни техники, ни денег. И все это знают.

– Откуда?

– Я плачу соседке. Она тут раз в неделю убирается. Так что содержимое комнат ей известно. А значит, известно и всему кварталу.

Артуро повернул ключ в скважине. Послышался мягкий лязг смазанного механизма.

– Только один замок? – продолжал Максим.

– Да. И тот пришлось сменить. Мальчишки как-то залепили жвачкой.

– И замок всегда был один?

– Да. А зачем больше? Замки ведь от честных людей. Или, скажем так, от тех, кто хочет быть честным. Вора не остановить ни запорами, ни решётками.

– Это точно, – согласился Максим.

В ношеных зелёных штанах и выцветшей оранжевой рубашке он вполне мог сойти за местного жителя. Странный наряд, в котором Максим пришёл на вокзал в Канди сразу после того, как узнал о гибели монаха Джерри. Такой же странной выглядела старая кожаная сумка с медными пряжками и множеством оттопыренных кармашков – в ней когда-то Джерри хранил зашифрованные письма Шустова-старшего.

– Entren, – Артуро демонстративно пропустил Аню.

Входная дверь была до нелепого помпезной. Двухстворчатая, с ажурной резьбой на фрамуге и высокая, на всю высоту скромного фасада. Здесь везде стояли такие двери. Их будто выломали из старинного особняка и по необъяснимой прихоти вмонтировали в одноэтажные коробки Буэнос-Айреса, из-за чего те смотрелись ещё более убогими.

Дима вслед за Максимом шагнул за низенький порог, едва отделявший бетонную плиту тротуара от бетонного пола прихожей. Впереди открылся короткий коридор. Два дверных проёма выводили из него в две противоположные части квартиры, в каждой из которых располагалось по две смежные комнаты, а в конце коридора виднелась тёмная кухонька.

– О квартире я узнал уже после смерти Гаспара, – сказал Артуро, свернув в гостиную – первую комнату направо. Сегодня он вёл себя особенно вежливо. Правда, всю вежливость обращал в основном к Ане. Они подолгу говорили о чём-то своём, не удосуживаясь посвятить в свои разговоры Диму с Максимом.

В гостиной стояли продавленный посередине и лишённый подушек диван, взгромождённые одна на другую книжные полки и подставка, на которой, судя по следам на полировке, когда-то возвышался телевизор. Артуро не лукавил, красть тут нечего.

– Дядя не любил говорить о работе. Знаю, они тут с вашим отцом готовили экспедицию. Но вот что они рассчитывали найти?..

– Это вопрос? – Максим посмотрел на Аню.

– Скорее восклицание, – с сомнением рассудила она.

– Там, – Артуро указал на дверь, за которой пряталась смежная комната, – дядин кабинет. Чувствуйте себя свободно. Только, боюсь, всё важное отсюда давно вынесли.

– Кто? – удивился Максим.

– Паук, – тихо, но с ощутимой ненавистью произнёс Артуро. – Так его прозвали те, кто хоть раз попадался в сплетённую им сеть. – Теперь в голосе Артуро звучало больше трепета, чем ненависти.

– Кто это? – Максим выглянул на улицу через двойное зарешеченное окно, будто опасался увидеть там Паука.

– Человек Скоробогатова. Видите ли, Скоробогатову в Перу принадлежит несколько компаний. Не знаю, чем они занимаются. Так вот Паук следит, чтобы их интересы соблюдались любой ценой.

– И что этот Паук? – небрежно спросил Максим.

– Появился тут на следующий день после меня, – признался Артуро. – Со своими подручными. И они забрали дядины записи, какие-то карты, а главное, его компьютер. У меня даже не было времени за ним поработать.

Максим кивнул. Прошёл через гостиную. Толкнул незапертую дверь смежной комнаты и оказался в кабинете Дельгадо. Дима поторопился вслед за ним. Аня осталась с Артуро; они вновь любезничали на испанском, то и дело перемежая слова смехом.

– Нам ещё Пауков не хватало, – пробормотал Дима, осматриваясь в комнате. – Думаешь, он мог как-то узнать о нашем прилёте?

– Если бы знал, давно бы приехал поздороваться, – тихо ответил Максим. – У Скоробогатова все как один вежливые. Ещё не заметил?

– Что правда, то правда.

Шустов-старший хорошо выдрессировал их в последние полгода. Заходить вот так запросто в незнакомое помещение и выискивать в нём зацепки стало обычным делом.

– Сергей Владимирович наверняка оставил здесь что-то для тебя.

– Точнее, для мамы.

– Думаешь, Паук этого не нашёл?

– Он тут провёл один день. А Сальников и за семь лет не докопался до тайника в Ауровиле.

Прежде чем Дима успел что-либо ответить, в кабинет заглянула Аня. Сказала, что Артуро ненадолго отлучился – захотел встретиться с соседкой, приходившей сюда убираться. Едва Аня договорила последние слова, Максим и Дима, словно по команде, рванули вперёд. В комнате их заинтересовало многое. Следовало осмотреть письменный стол, лежавшие в углу чемоданы, книжный шкаф, но в первую очередь их внимание привлекла висевшая возле окна маска. Они уже видели две подобные маски, и всякий раз те помогали решить очередную загадку Шустова-старшего.

Здесь, как и в Клушино, как и в Ауровиле, висело рогатое изображение синего божества с тремя глазами и выпиравшей пастью. Ямараджа. Великий судья Яма, который с незапамятных времён правил миром мёртвых и самовластно определял будущие перерождения людей.

Максим первый добрался до маски. Бережно снял её с крючка. Осмотрел и крючок, и место, которое маска прикрывала. Углублений не обнаружил. Гладкая оштукатуренная стена. Максим на всякий случай ковырнул штукатурку ногтем. Ничего не добился. Затем занялся самим Ямараджей.

И вновь ничего примечательного. Деревянная маска, выполненная ещё более небрежно, чем её ауровильский близнец. Не покрашена. Просто покрыта лаком. Языки пламени вокруг бычьей морды едва намечены и больше похожи на гриву. Ручки-скиталы нет и в помине. Глазницы не прорезаны. В глазах такой смерти точно не увидишь жизнь Шустова.

– Пока пусто, – прошептал Максим и вручил маску Диме.

– Дай нож, – Дима прислонил трость к радиатору.

Максим достал из сумки нож, некогда принадлежавший Сальникову, – тот, которым пытали его жену и которым он в свою очередь собирался пытать Аню. Посмотрел, как Дима прикладывает нож к Ямарадже. Тщетно. Скрытых магнитов нет.

– В любом случае мы на верном пути, – ободряюще сказал Максим и перешёл к шкафу, взялся осматривать корешки книг. – Открытка привела к дому, где висит Ямараджа. Это точно не совпадение.

Дима не спорил. Отдал маску Ане, а сам взялся изучать письменный стол. Два пустых фанерных ящика под столешницей. Ни навершия, ни дверок – в такой при всём желании ничего не спрячешь.

– Пусто, – отчитался Дима и решил на всякий случай осмотреть стены кабинета.

Три из них были равномерно замазаны штукатуркой. Кое-где виделись вмятины и царапины, но их расположение и форма выдавали исключительно бытовое происхождение. Ещё одна стена – та, в которой располагался дверной проём, – была выложена голубенькими плитками без узора. Дима взялся простучать их, но вскоре убедился, что плитка лежит ровно и, судя по её потёртому виду, появилась тут задолго до смерти Дельгадо.

Осмотреть пол было сложнее. Его почти целиком скрывал старый, выгоревший на солнце ковёр. Ворс на нём пригладился и был едва заметен. Дима опустился на колени возле двери. Вдвоём с Аней они закатали ковёр. Увидели под ним серую гладь бетона. Никаких бороздок, колец или щелей, которые могли бы указать на скрытую крышку тайника. Напоследок сдвинули письменный стол – загнули ковёр и с этой стороны.

– Пусто, – вновь отчитался Дима.

– А у меня кое-что есть, – пробормотал Максим. – Вот.

Отвернувшись от книжного шкафа, он протянул им открытку. Дима не сразу понял, чем та приглянулась Максиму. Довольно скучный снимок полуразрушенной башни, больше похожей на гигантскую шахматную ладью. В левом верхнем углу – герб Перу с викуньей и название Художественной галереи Министерства культуры в Пуно. Дима уже читал об этом городе, расположенном на берегу высокогорного озера Титикака.

– Что… – Аня не успела задать вопрос. Дима перевернул открытку, и они увидели сделанную там надпись.

Ни марок, ни печатей. Открытка никогда не проходила через почтовые окошки. Разве что в конверте. И всего шесть слов по-испански. Помощь сестры тут не понадобилась, Дима перевёл сам:

– «Приезжай, мой друг, всё готово. Гаспар».

Надпись полностью совпадала с надписью на открытке со стелой Раймонди. Её сделали тем же почерком и теми же чернилами.

– Что это значит? – Аня растерянно посмотрела на Максима.

– Не знаю.

– Думаешь, новый указатель?

– Только не в Пуно… – взмолился Дима.

– Почему? – Аня с удивлением посмотрела на брата.

– Потому что это Титикака! Город на высоте почти четырёх тысяч метров. Мне и Леха с его тремя с половиной хватило.

– Не думаю, что придётся туда ехать, – Макс достал из сумки первую открытку. – Скорее всего, надписи сделаны в одно время.

– И что? – Дима, сравнив одну с другой, убедился в их идентичности.

– Значит, Пуно был запасным вариантом. Гаспар подготовил…

– Или кто-то от его имени, – вставил Дима.

– …подготовил две открытки и чего-то ждал. А когда пришло время, отправил одну из них отцу.

– Оставил ключи в Музее археологии Лимы, а мог оставить где-то… возле этой башни? – Аня указала на вторую открытку.

– Думаю, что так, – кивнул Максим.

– Звучит логично, – согласился Дима. – Лима была более простым, доступным вариантом. Если бы Гаспар почувствовал за собой слежку или что-нибудь вроде того, выбрал бы второй вариант – высокогорный Пуно. Наверное, знал, что его ищет Паук.

– Да, скорее всего, – Максим вернулся к шкафу и продолжил разбирать книги. – Когда Скоробогатов купил свою первую компанию в Лиме?

– В одиннадцатом. А открытка отправлена в тринадцатом. Всё сходится. И… что теперь?

– Ищем дальше.

Дима, нахмурившись, оглядел кабинет. Хотел первым найти скрытое здесь послание. Он часто опережал Максима. Сам, без подсказок, решил загадку глобуса со светодиодами. Сам отыскал углубление за маской в Ауровиле. Сам понял, как расшифровать тетради Шустова-старшего. А Максим вёл себя так, будто вполне мог справиться в одиночку. Ни разу не признал, что без Ани с Димой до сих пор копался бы в своём Клушино и знать бы не знал ни про Затрапезного, ни про загадочный дневник и Город Солнца с его то умиравшими, то возрождавшимися мастерами.

– Пусто. – Максим вернул на место последнюю пролистанную книгу. – Ни брошюр, ни чисел на корешках, ничего.

Дима, очнувшись от размышлений, сунул обе открытки в карман и поторопился к лежавшим в углу чемоданам. В спешке даже забыл о больной ноге. Аня тем временем стояла без дела. Ей общее оживление не передалось.

– А вместо крови прольётся вода, – промолвил Максим. – Может, подсказка здесь сработает?

– Ну, ничего похожего на кровь или воду я пока не вижу. – Дима встал на колени перед лежавшими один на другом чемоданами. На первый взгляд они казались кожаными. На поверку оказались фибровыми. Им было лет по пятьдесят, не меньше. Не хватало только путевых наклеек из гостиниц. Плотные, потёртые за долгие годы бока. Несколько царапин. Намотанные на ручку цветные нити – должно быть, по ним Гаспар отличал свой багаж в аэропорту на выдаче. Хотя кто сейчас ездит с фибровыми чемоданами? Такой не перепутаешь с современными, пластиковыми.

– Пусто, – с сожалением отчитался Дима.

В чемоданах ничего не было. Ни записок, ни открыток. На ощупь стенки не выдавали уплотнений или полостей.

Осмотр комнаты не принёс результата, и Дима, поднявшись на ноги, разочарованно сел на краешек стола.

– Пока у нас две зацепки, – подытожил Максим. – Маска Ямараджи. И ключи. Один из них, я уверен, открывал входную дверь. Если верить Артуро, двух замков тут никогда не было. Значит, второй ключ должен открыть что-то внутри. Замочных скважин никто не заметил? Не заметил. Ясно.

– Может, второй ключ – от чемоданов? – предположила Аня.

– Замки там есть, – согласился Дима. – Но маленькие. А ключ большой. Да и чемоданы не заперты.

Максим всё же проверил.

– Если тут что-то было, Паук это давно забрал, – с сожалением заключил он.

– Не стал бы Сергей Владимирович вот так на виду прятать самое ценное. Слишком просто для твоего папы.

– Открытку послал Дельгадо, – возразила Аня. – Значит, он и прятал.

– Нет. Прятал уже Сергей Владимирович. Просто воспользовался кабинетом и открыткой Дельгадо.

– Ладно, – отмахнулся Максим, – обсудить можно и в гостинице. Лучше пройдусь по другим комнатам. Может, там найду замочную скважину.

Аня отправилась в прихожую, чтобы заранее предупредить Максима о возвращении Артуро, а Дима остался в кабинете, уверенный, что все тайны скрыты именно здесь. Где маска, там и разгадка. Надо только хорошо искать.

Дима отошёл от стола. Решил ещё раз спокойно оглядеться. Книжный шкаф изучен. Чемоданы изучены. На письменном столе ничего не найдено. Никаких приклеенных африканских ножей или скрытых рычажков. Что ещё?

В кабинете стояли три масляных радиатора на колёсиках. Защитный алюминиевый кожух, пластиковая панель с ручкой и регулятором температуры. Ничего особенного. Хотя было довольно странно держать тут столько обогревателей. Зачем? Едва ли в Трухильо знали о настоящих морозах. И кабинет не такой уж большой, метров пятнадцать. Да, о центральном отоплении говорить не приходилось, но одного радиатора вполне хватило бы. Дима осмотрел все три. Пусто. Ни записки, ни надписи.

– Три обогревателя, – медленно произнёс он вслух. – И кондиционер.

Над шкафом в самом деле виднелась металлическая решётка вмонтированного в стену кондиционера. Пульт от него лежал на одной из книжных полок. И что тогда? Гаспар Дельгадо включал три обогревателя и одновременно с ними кондиционер, чтобы не перегреться? Ну да, конечно.

Судя по кнопкам на пульте, кондиционер работал одновременно на охлаждение и на обогрев. Значит, тут можно было устроить настоящую баню. Четыре обогревателя на маленькую комнату! Зачем? Этого Дима понять не мог. Наконец решил, что радиаторы предназначались для всей квартиры, а сюда были поставлены временно.

Озадаченный, Дима в очередной раз выдвинул подстольные ящики. Тщетно пошарил за ними рукой. Вновь заглянул в пустые чемоданы. Максим поступил правильно, взявшись за остальные комнаты. Быть может, уже приблизился к разгадке и молчит – хочет добраться до неё один. Вздохнув, Дима принялся осматривать ковёр и тут обнаружил странность.

Ковёр выцвел. Чем ближе подходишь к окну, тем более светлым оказывается ворс. Но в углу, где сейчас лежали чемоданы, выделялся тёмный участок. Чёткие границы выцветшего ворса. Более того, сдвинув чемоданы, Дима заметил под ними четыре вмятины, какие могли остаться, например, от ножек комода. Значит, в углу что-то стояло. И стояло давно. Возможно, с того дня, как тут постелили ковёр. А теперь это унесли. Кто? Сам Дельгадо? Паук? Или Артуро, уверявший, что сохранил кабинет в неприкосновенности, а на самом деле…

Из-за стены раздался крик.

Высокий, истеричный.

Кричала женщина. Точнее, выла. Надрывно. Захлёбываясь собственным голосом, в котором одновременно угадывались страх и ликование. Дима в ужасе присел на чемоданы. Едва не свалился с них на пол. На мгновение подумал, что кричит Аня. Ошпаренный ледяным страхом, приоткрыл рот, слепо потянул руку в поисках трости. Забыл, что оставил её возле радиатора.

Вой оборвался.

Следом послышалась бесконечная дробь причитаний.

Да, это была женщина. Нет, не Аня. И всё происходило совсем рядом. В одной из соседних комнат.

Теперь послышался голос сестры. Она что-то говорила по-испански.

Голос Максима. Настойчивый, уверенный.

Дима, упираясь руками в стену, поднялся с чемоданов, подхватил трость и заторопился в смежную комнату, оттуда – в коридор. На ходу достал из кармана открытки. Испугался, что они помнутся. Глупый, неуместный страх. Никак не мог сообразить, куда их сунуть. Так и оставил в руках. Проскочив через коридор, оказался в другой части квартиры. Увидел Максима и Аню. Они стояли в дверях дальней комнаты. Женщину, продолжавшую причитать, Дима не видел.

– Что происходит? – спросил он.

Ему никто не ответил. Только сестра мельком бросила на него обеспокоенный взгляд.

Дима, прихрамывая, прошёл через комнату. Здесь была спальня с кроватью, над которой возвышался парус тканого балдахина на массивных стойках, таких же нелепо помпезных на фоне общей нищеты, как и входная дверь с резной фрамугой.

– Что она говорит? – спросил Аню Максим.

– Не знаю, Макс, сложно понять. Она… говорит очень странно. Если я правильно понимаю… Постой, – Аня помедлила, прислушиваясь к словам женщины. – Вроде бы спрашивает, откуда ты пришёл и чего хочешь. Даже не так, она спрашивает, как ты сюда пришёл. Говорит про какие-то тени, не знаю, о чём она…

Дима встал за спиной сестры и увидел, что в кресле с высокой, обитой жаккардом спинкой сидит старуха. Выглядела она неприятно. Белая, будто бумажная кожа. Желтоватые всклокоченные волосы. Выпирающие скулы иссушенного лица. В уголках губ при каждом слове растягивались мутные перепонки слюны. Длинные пальцы с жёлтыми крючковатыми ногтями судорожно скребли по деревянным подлокотникам. На подлокотниках виднелись глубокие и частые бороздки. Значит, старуха не первый день так развлекалась. Но больше всего в ней настораживал взгляд мутных выпученных глаз. Она смотрела прямиком на Максима. Обращалась исключительно к нему.

Встать с кресла старуха не пробовала. Только наклоняла голову и начинала с ещё большим напором скрести подлокотники. Полы халата разошлись, и Дима увидел бугристые, обвитые выпиравшими венами, а главное, неестественно тонкие, будто лишённые мышц ноги.

– Скажи, что мы не причиним ей вреда, – попросил Максим, а сам прошёл чуть глубже в комнату и теперь осматривал стены торопливым взглядом.

– Я пробовала. Она меня не слушает.

– Спроси, как её зовут.

– Спрашивала… Вот! Опять говорит про какие-то тени. «Не хочу назад. Не дайте им меня забрать». Макс…

– Да?

– Думаю, она не в себе.

– Это и так понятно.

– Я имею в виду, она просто бредит.

Дима, осмелев, прошёл в комнату вслед за Максимом и первым делом заметил развешенные по стенам карты. Их тут было не меньше двадцати. И все заклеены разноцветными стикерами, исполосованы стрелочками, дополнены фотографиями и листками записей.

– Ого, – прошептал Дима.

На письменном столе лежал ворох бумаг. Отдельно, возле настольной лампы, стояла коробка из-под фотоаппарата. Из неё торчали корешки книг. К пробковой доске, метра два в ширину и полтора в высоту, были приколоты распечатанные и составленные от руки таблицы, списки, схемы и вырванные из книг листки. Едва ли всё это принадлежало Дельгадо. Люди Скоробогатова уж точно не прошли бы мимо таких материалов, к чему бы они ни относились.

Старуха тем временем притихла. Бормотала совсем неразличимо. Едва шевелила пальцами. И по-прежнему смотрела на Максима. В её глазах сейчас блестело благоговение.

– Что ещё сказать? – спросила Аня.

– Скажи про чувства супруги, любовницы, матери и потребуй назвать мне три карты, – ответил Максим.

– Не смешно, Макс.

– Тогда ничего не говори.

Дима поначалу зачарованно смотрел на пробковую доску, а потом заметил, что в углу, за столом, стоит бежевая тумба. Да нет, не тумба.

– Сейф…

На коротких ножках, полметра в высоту, покрытый зеленовато-бежевой краской, из-под которой на закруглённых стёртых углах проглядывала чёрная сталь. Самый настоящий сейф с замочной скважиной без заслонки, с внутренними петлями и чёрной биркой «Юнион». Старый, года этак восьмидесятого. «Красть в доме нечего. Ни техники, ни денег». Да один только внешний вид этого «Юниона» должен привлечь внимание всего Буэнос-Айреса, а заодно и всех ближайших районов!

– Ясно, для чего второй ключ, – прошептал Максим.

– Раньше сейф стоял в комнате. На ковре… там сохранились вмятины – кажется, Артуро пытался спрятать их под чемоданами.

– Чемоданами? Получается, недалеко от Ямараджи?

– Получается, что так.

– Вот тебе и ответ.

– Странно, – Дима в сомнении насупился. – Слишком уж…

– …просто? – Максим шагнул к письменному столу, и старуха, проснувшись от забвения, принялась с удвоенной одержимостью скрести подлокотники.

– Да. И почему до сейфа не добрался… как там его… Паук! Почему он прошёл мимо? Сейф, конечно, штука надёжная, но всегда стоит на виду. Я понимаю, если бы Сергей Владимирович как-то спрятал его под полом или…

– Сейчас узнаем.

Сзади, у двери, щёлкнула зажигалка. Дима чуть не выронил трость от испуга.

– No deberían haber entrado aquí. – За Аниной спиной показался Артуро.

Совсем о нём забыли… Даже странно, что его не было так долго. Артуро вроде бы хотел только зайти к соседке, убиравшейся в квартире и, надо полагать, заодно ухаживавшей за старухой, не могла же она жить тут одна. Между тем старуха, захлёбываясь словами и не сводя с Максима обезумевших глаз, опять тараторила что-то нечленораздельное. Дима отметил, с каким удивлением на неё взглянул Артуро.

Общее молчание затягивалось. Могло показаться, что все стеснялись перебить старуху и вдруг вознамерились выслушать её до конца – дождаться, пока новый приступ закончится. Первым очнулся Максим. Кивком головы показал Диме, что нужно перейти в спальню.

Артуро ненадолго остался со старухой. Та не унималась. Правда, говорила уже спокойнее. Под конец заглохла и только повторяла одно и то же – вполне различимое «Ке кьерес?», что бы это ни значило.

Оказавшись в спальне, Максим уселся на подоконник. Уставился на стойки балдахина и задумчиво сжимал в кулаке ключ, которым так и не успел воспользоваться. Дима с Аней смущённо посматривали в открытую дверь смежной комнаты – следили, как Артуро успокаивает женщину, гладит её напряжённые руки, что-то ей шепчет.

– Вам не следовало туда заходить. – Артуро медленно, стараясь не шуметь, затворил за собой дверь. Жестом попросил всех перейти через коридор в гостиную и уже там продолжить разговор. Поначалу, вернувшись в квартиру, Артуро был явно раздосадован, а теперь выглядел скорее растерянным. Неспешно покачивал на пальцах закрытую зажигалку, говорил сухо, но без злости. Его прежняя улыбчивость пропала.

– Вы сами разрешили осмотреться, – сказал Максим.

Аня, помедлив, всё же перевела его слова. Возможно, смягчила их извинениями.

– Речь шла о кабинете моего дяди.

– Кто эта женщина? – Максим по-прежнему сжимал ключ в кулаке. Со стороны могло показаться, что он готовится к драке.

– Исабель. Моя тётя. Наверное, стоило вас предупредить, но я подумал, что вы вряд ли заинтересуетесь её компанией.

– Тётя? – Максим и Дима переглянулись.

– Она приехала сюда с Гаспаром, а после его смерти исчезла. Два года назад я нашёл её в одной из клиник. Исабель впала в беспамятство. Доктора не могут точно сказать, чем она больна. Тётя никого не узнаёт. – Усмехнувшись, Артуро добавил с горечью во взгляде: – Почти никого.

– То есть Исабель вдова Гаспара? – уточнил Максим.

– Так и есть.

– Странно. Я думал, ваш дядя и мой отец примерно одного возраста.

– Не совсем. Но не думайте, что Гаспар был значительно старше. Нет, только на восемь лет.

Следующие слова Артуро Аня перевела не сразу – для начала переспросила; убедившись, что всё услышала верно, сказала:

– Тёте Исабель этим летом исполнилось пятьдесят один.

– Пятьдесят один?! – удивился Дима.

– Это всё болезнь, – пояснил Артуро. Усталым движением снял очки и, разминая переносицу, продолжил: – Поэтому никто и не мог установить её личность. Она изменилась до неузнаваемости.

– А вы уверены, что это действительно ваша тётя? – спросил Максим.

– Да. Раньше мы были близки. Можно сказать, Исабель любила меня, как сына… Поверьте, мы посетили немало врачей. Некоторые из них говорят о генетическом заболевании. Возможно, тётя Иса прожила бы до глубокой старости и никогда бы о нём не заподозрила, но смерть дяди Гаспара спровоцировала, скажем так, обострение. Как результат – преждевременное старение и деменция. Исабель ещё отчасти следит за собой. У неё по-прежнему срабатывают гигиенические привычки. Но в остальном ей нужно помогать, да. Сиделка приходит три раза в день.

– Почему вы не увезли её в Испанию? – поинтересовался Максим, расхаживая возле окна.

– Тётя провела в этом доме немало лет. Хорошо его помнит и может даже в темноте, ночью, добраться до нужного места.

– Это до какого? – рассеянно спросил Максим.

Аня не стала переводить. Вздохнув, сама пояснила:

– Я думаю, речь о туалете, Макс. Может, не будем больше его допрашивать?

– Ты права, прости.

– Ну как? – Артуро вновь улыбался, показывая безупречную посадку белых зубов. О недавнем раздражении теперь ничто не напоминало. – Нашли что-нибудь интересное?

Дима заметил, что Артуро смотрит на его правую руку, и с ужасом осознал, что до сих пор держит в ней обе открытки. Успел помять их ещё больше. Растерявшись, не знал, как поступить. Бросил отчаянный взгляд на Максима, но было поздно. Артуро выхватил открытки. И с такой одержимостью уставился на ту, где была изображена стела Раймонди, что Диме стало не по себе.

– Curioso, – прошептал Артуро. – Я видел только открытку из Пуно. А эта… Она тоже лежала в кабинете?

– Нет, – пробурчал Дима. – Эту мы нашли в доме Сергея Владимировича.

– Очень интересно. «Приезжай, мой друг, всё готово». А главное… две тысячи тринадцатый год. И почерк дяди. Почему вы раньше не упоминали о стеле Раймонди?

– Подумали, что открытка вас вряд ли заинтересует, – отозвался Максим. – Оставьте её себе. В конце концов, она принадлежала Гаспару.

Дальнейший разговор не прояснил ни странное поведение Артуро, ни причины, по которым он разрешил гостям так свободно осмотреться в кабинете своего дяди. Через час они уже вернулись в центр. Артуро предложил подвезти их до расхваленной им церкви Эль-Кармен, однако Максим отказался. Артуро с ними простился и на прощание позвал непременно приходить к нему в гости в любое удобное время.

Максим не стал упрекать Диму в промахе с открыткой, а когда они зашли в кафе перекусить, сказал ему готовить отмычки:

– При первой возможности вернёмся в квартиру Дельгадо. Теперь без экскурсовода.

– Зачем? – Аня ещё не знала о сейфе.

– Увидишь.

Глава шестая. Маскарад

– Я понял, что последние годы всегда жил наперёд. Никогда по-настоящему не жил здесь и сейчас. Знаешь, что у нас обсуждали на первом родительском собрании в одиннадцатом классе?

– Болит? – Аня размазывала крем по обгоревшей шее Максима. Солнце в Перу оказалось ядовитым, мгновенно оставляло на коже отпечатки своего жара. – Они обсуждали, где пройдёт выпускной. Безумие. За год до выпускного собирали деньги и спорили, отправить всех в Москву или обойтись зеленоградским рестораном. И класса с девятого вся жизнь была такой. Я смотрел только вперёд. Думал, куда поступить. А когда поступил, стал думать, куда пойти работать. Семестр начался, а все мысли – о сессии. Ещё живу в Клушино, а уже подсчитываю, во сколько обойдётся снимать квартиру в Зеленограде.

– Неплохо так обгорел. Ещё дня три-четыре будет болеть.

Аня попросила Максима снять футболку. Не хотела её испачкать. Сев позади него на кровать, выдавила себе в ладонь побольше крема и теперь смелее покрывала им обгоревшую кожу.

– А теперь всё изменилось, – продолжал Максим. – И это… как-то непривычно. Вся эта история заставила меня жить сегодняшним днём. Я уже не думаю, чем она закончится. Не думаю, где мы окажемся на следующей неделе. Есть конкретное препятствие, и я должен его преодолеть. Конкретная загадка, и её нужно решить. Никаких выпускных через год или арендованных квартир через три года. Словно раньше я был каким-то размазанным пятном, а сейчас собрался в тугой комок и поверил, что на самом деле существую. Странно, да?

– Повернись.

Максим послушно повернулся, и они с Аней оказались лицом к лицу. Помедлив, Аня принялась мазать щёки Максима.

– И я, наверное, впервые задумался о своих… корнях, что ли, не знаю, как лучше сказать. Я ведь хорошо знаю историю семьи. Дедушка многое рассказывал. Как в войну погибла его мать, моя прабабушка. Как в революцию погиб его дедушка, мой прапрадед. И как на берегу Норского в тринадцатом году моя четыре раза «пра» бабушка встречала императорский пароход с оркестром. Все эти истории, бытовые детали – ну, знаешь, вроде ложки с отжатым пакетиком чая, которую Корноухов оставлял возле раковины, или запаха сырников, которые мама жарила по утрам, – так вот, вместе они привязывали меня к моей жизни. Не скажу, что я был против, просто… А теперь это пропало, забылось. Какое-то странное чувство лёгкости. Всё происходит быстрее, ярче. Лишнее как-то само отпало, и мне кажется, что ещё чуть-чуть – и я смогу увидеть себя настоящего.

– Прикрой глаза. – Аня осторожно намазала кремом брови Максима.

– Интересно, отец тоже испытывал эту лёгкость? Может, она его и погубила?

Аня сразу поняла, что солнце здесь опасное. Достаточно было посмотреть на тех же менял, стоявших на Пласа-де-Армас с калькуляторами и пачками банкнот, – мужчин с тёмной, привыкшей к постоянному солнцу кожей; въевшийся загар не мешал им покрывать лицо солнцезащитным кремом до того густо, что получалась заметная даже издалека маска белых разводов. Аня предупредила и Максима, и Диму. Купила им SPF 100. Брат прислушался, а Максим, так и не открыв свой тюбик, хорошенько обгорел.

Наблюдение за местными жителями стало для Ани главным развлечением. Ей нравилось сидеть в открытом кафе и делать зарисовки. Она набрасывала в скетчбуке неказистые фигуры дворников, облачённых в зелёную спецовку с сетчатой маской, или торговок с заплечным мешком. Упав на асфальт, мешок раскрывался обыкновенной подстилкой с товарами: шляпами, деревянными поделками и шалями из шерсти альпаки, – но достаточно было одного резкого движения, и подстилка, стянутая верёвками, вновь превращалась в заплечный мешок, а торговки торопились перейти на новое место, поближе к прохожим.

Женщины индейской внешности тут чаще попадались некрасивые. Их фигура казалась квадратной из-за строго горизонтальных плеч и широкой талии. Коренастые, с объёмным животом и увесистой грудью, они неуклюже и пошло смотрелись в европейской одежде: футболках, коротких шортах или обтягивающих легинсах. Выраженной талии не было даже у девочек, которые и без того больше напоминали маленьких женщин – их юность была ощутимо искажена преждевременной физической зрелостью.

Диме нравились Анины зарисовки. Он подбадривал её, говорил, что использует их в своей книге. Аня с братом не спорила. В действительности не верила ни в его книгу, ни в то, что её рисунки кому-нибудь пригодятся, однако позволяла себе проводить за ними по несколько часов в день. Других занятий в последние два дня у неё всё равно не было.

Прежде чем забраться в квартиру Дельгадо, Максим хотел узнать, когда и на какое время туда приходит сиделка. А главное, часто ли там появляется Артуро. Сделать это было непросто, слишком уж затаённым и зловещим в своей бедности был район Буэнос-Айрес. В первую вылазку они отправились втроём. Аня согласилась переодеться – взамен левайсам и батистовой блузке купила самые обычные дешёвые джинсы и закрытую рубашку с длинным рукавом. Надеялась, что так не будет привлекать внимания. Напрасно. Жители района поглядывали на неё с нескрываемым интересом. Начинали о чём-то шептаться, смеялись. Хватило получаса, чтобы Максим, обеспокоившись, заставил Аню с Димой вернуться в центр. С тех пор отправлялся в Буэнос-Айрес один.

В дни вынужденного безделья Дима опять засел за книги по истории Перу. Лишь изредка соглашался пройтись вместе с Аней по городу и только на обед или ужин к Артуро ходил без принуждения. Максим сам настоял на их встречах. Считал Артуро подозрительным и не хотел выпускать того из вида. Каждый раз встреча начиналась с праздных разговоров о Мадриде, Москве, Лиме и других городах, а под конец неизменно приводила к долгим разговорам о Тауантинсуйю, империи инков.

– Вы же не будете отрицать жестокость испанцев?! – возбуждённо говорил Дима.

– Не буду. Но такая жестокость была отчасти оправдана.

– Оправдана?! Писарро обманом арестовал Атауальпу, перестрелял из ружей и пушек всю его свиту. Потом затребовал за правителя инков громадный выкуп, а получив золото с серебром, тут же обвинил Атауальпу в идолопоклонстве и многожёнстве, после чего самолично приговорил к смерти и казнил. Вы называете это оправданным?

– А вы времени зря не теряли, – снисходительно рассмеялся Артуро и привычно обнажил белоснежные зубы. – Вот только не надо торопиться с выводами. Видите ли, несколько прочитанных книг не делают вас специалистом, достаточно подкованным, чтобы сформировать своё мнение и вот так с ходу бросаться обвинениями.

Артуро поставил перед собой зажжённую зажигалку. Глядя на её пламя, спросил:

– Скажите, вам что-нибудь известно о царстве Чимор?

– Нет, – помедлив, признался Дима.

– Расцвет чиму пришёлся примерно на восьмой век нашей эры. У них было сильное, развитое государство. Оно простиралось от Гуаякильского залива до современной Лимы, а это немало, поверьте. Именно чиму построили город Чан-Чан, что на их языке означало «Солнце солнц». Он до сих пор стоит в пяти километрах от Трухильо. Удивительный город с улицами-лабиринтами. Защищён стенами, которые не уступили ни землетрясениям, ни инкам, ни конкистадорам, ни долгим векам, прошедшим с тех пор. Чиму были хорошо развиты технически. Их стокилометровым водопроводом перуанцы пользовались вплоть до середины прошлого века! А главное, Чимор был богатым царством. К чему я это рассказываю? Всё просто. – Артуро сдёрнул зажигалку со стола и закрыл её с громким щелчком. – Инки смогли завоевать чиму. Обманом пленили их верховного правителя. Вывезли его в Куско и там казнили. Следом полностью разграбили Чан-Чан. Как вам такая история? Ничего не напоминает?

– Напоминает, – кивнул Дима.

– Всё верно. И не забывайте, бо́льшая часть награбленного испанцами никогда не принадлежала инкам. Они сами украли это у покорённых народов. Исключительно так, и никак иначе. Кстати, не удивлюсь, если и чиму в свою очередь использовали тот же приём с похищением и казнью правителя, когда возводили свою цивилизацию на обломках покорённых мочика и томавал. История всегда повторяет себя. Да, иногда мы поступали жестоко, не буду спорить. Но кровожадность конкистадоров нет смысла сравнивать с кровожадностью самих индейцев. К нашему прибытию местные народы устали от постоянных войн и междоусобиц. Многие приветствовали Писарро и его людей. Конкистадоры в свою очередь не собирались никого истреблять. Мы предложили индейцам мирный вассальный договор.

Ане надоело переводить долгие и сложные разговоры. Она с грустью посматривала на остывавший перед ней рис с куриным филе и овощами.

– Почти девять десятых индейского населения умерло после прихода испанцев, – робко заметил Дима. – Это не меньше десяти миллионов человек.

– Да, – с сожалением признал Артуро. – С цифрами можно поспорить, но вы правы. Однако они умерли от болезней, не от выстрелов.

– От болезней, которые привезли испанцы.

– Оспа, корь, туберкулёз, тиф, – добровольно перечислил Артуро.

– Сифилис, – добавил Дима.

– Всё верно. Но тут уж ничего не поделаешь. Считайте это несчастным случаем.

– Несчастным случаем?

– И в Европе немало людей умерло от чумы, разве не так? Эпидемию тогда было сложно предсказать, ещё сложнее предотвратить. Никто не знал, что в Перу случится нечто подобное. Кроме того, индейцы по собственной глупости не соблюдали карантин. Если в каком-нибудь поселении вспыхивала болезнь, все бежали оттуда, разнося её до самых отдалённых уголков Тауантинсуйю. Что же до того, почему эти болезни вообще процветали в Перу, тут всё просто. Их переносчиком стал домашний скот, который приехал в Южную Америку вместе с испанцами. Индейцы никогда прежде не видели ни коров, ни свиней, ни овец, ни кур. А значит, у них не было иммунитета к заразе, которую те переносили. Иммунитета, который за многие века успел выработаться у европейцев. Но ведь вы не станете порицать нас за то, что мы привезли сюда скот?

Дима неуверенно пожал плечами. Он единственный за столом успел покончить с обедом и теперь неспешно потягивал через трубочку кукурузную чича мораду, которую здесь, в Перу, предпочитал даже манговому соку.

– Это было бы смешно, – Артуро принялся неторопливо протирать очки. – На западной стороне Атлантики до конкисты было туго со скотоводством, поверьте. Инки были обречены из-за недостатка животных белков. Мясо тут всегда считалось роскошью. Смешно сказать, инкам приходилось есть куи – морских свинок! Печальное зрелище. Индейцы должны быть благодарны нам за то, что мы привезли им домашний скот и пшеницу. Вот вам хороший пример! Ту же пшеницу в Перу привёз не кто-нибудь, а невестка Писарро – того самого конкистадора, о жестокости которого вы мне пытались рассказывать. Всё это, – Артуро махнул очками в сторону Аниной тарелки, – привезли испанцы. Они плыли сюда с трюмами, заполненными домашней птицей, овощами, семенами цитрусовых деревьев. Здесь не было ни риса, ни сыра, ни оливок – ничего. Поверьте, инки до нашего прихода проживали тяжёлую, голодную жизнь. А вы говорите – жестокость.

Дима уже не пытался возражать. Вместо этого, извинившись, достал ноутбук – чёрный «Асус», который Максим вынужденно купил ещё в Индии, – и стал конспектировать услышанное. Аня, опасаясь, что разговор возобновится, принялась поспешно уплетать рисово-куриное наследие испанской короны.

Как ни странно, за эти два дня Артуро ни разу не поинтересовался отсутствием Максима. Для племянника Дельгадо было подготовлено несколько правдоподобных историй, одну из которых Ане предстояло выбрать в зависимости от ситуации, однако Артуро ограничивался краткими вопросами: удалось ли Максиму узнать что-то новое, как он себя чувствует после солнечных ожогов, как поживает его мама. Аня была в восторге от такой деликатности и, когда Максим заявил, что готов проникнуть в квартиру Гаспара, предложила ему обо всём открыто рассказать Артуро.

– Доверься ему. А если в сейфе ничего нет? Даже если раньше там лежало нечто важное, Артуро или кто-то из людей Скоробогатова могли давно достать это и…

– Там будет видно, – Максим, опустившись на ковёр между кроватями, осматривал статуэтку. Время не пожалело Инти-Виракочу. Руки отбиты, солнце на голове сколото, узоры на спине размыты. – Надо его спрятать. Как-то мало радости разгуливать с ним по Трухильо.

– Макс! – Аня присела возле него на колени. – Почему ты не доверяешь Артуро? Он ведь не давал повода подозревать его, так? Ты ищешь отца, он ищет дядю…

– Я ищу дневник Затрапезного. Отец меня интересует в последнюю очередь.

– Дим! – Аня повернулась к брату, сидевшему в кресле и молча ковырявшему ногти отмычками.

– Сами разбирайтесь.

– Да ну вас. – Аня легла на кровать.

В тишине было хорошо слышно, как неподалёку шумит проспект Америка Сур. В приоткрытое окно тянуло сладким цветением и утомительно сытным запахом выпечки. Выпечкой здесь пахло и после заката.

– Я позвонила маме, – призналась Аня. Не могла не признаться. Знала, что поступила плохо, однако ещё до звонка решила, что не будет этого скрывать. – По «Вотсапу». Он у меня записан на старый номер, так что родители всё равно не поймут, где мы.

Аня ждала упрёков. Максим, получив фотографии Екатерины Васильевны и узнав, что за ней следят, даже писать ей боялся. И Аню с Димой просил на время затаиться. Конечно же был прав, не стоило рисковать.

– Как мама? – Дима отложил отмычки.

– Переживает.

– Злится на меня?

– Нет, Дим. Не злится.

Максим так ничего и не сказал. Выждав паузу, перешёл к разговору о том, что им предстояло сделать ночью, – будто и не слышал Аниного признания. Значит, не осуждал. Был, конечно, недоволен, но не осуждал.

– Пойдём в полночь, – начал Максим. – Сиделка уходит самое позднее в десять.

– Ты только два дня дежурил, – заметил Дима.

– И всё же. Вряд ли она без надобности навещает Исабель по ночам.

– А старуха?

– Ей пятьдесят один! – возмутилась Аня.

– Об Исабель не беспокойся. Я её в любом случае разбужу, – ответил Максим и наконец отложил статуэтку.

– Зачем?!

– У меня на неё отдельные планы.

Узнав, что именно задумал Максим, Дима с Аней переглянулись. Задумка показалась им опасной и какой-то… неправильной. Нельзя так поступать с больной женщиной. Но спорить было бессмысленно. Пришлось смириться.

– В остальном ничего сложного, – подытожил Максим. – Открываем дверь. Заходим внутрь. Ещё раз осматриваем кабинет. Быстро, без задержек. Потом идём к сейфу. Забираем его содержимое и возвращаемся. Если там будет то, что нам нужно, завтра же уедем в Лиму.

Перед выходом Максим попросил Аню не выключать в номере свет. Объяснять свою просьбу не стал.

Выйдя из гостиницы, свернули на улицу Сукре. Прошли через тихий, едва высвеченный фонарями квартал. Оказавшись на Ареналес, тут же нырнули в совсем тёмный переулок. Днём тут стояли уличные торговцы кукурузой и марсианос – мягким, почти жидким мороженым в целлофановом пакетике. Кроме того, работала прачечная: постирать и высушить – три соля за килограмм одежды. В полночь переулок пустовал. На дороге не было даже бездомных собак. Аня старалась ни на шаг не отставать от Максима. Изредка оглядывалась на брата.

Когда они выбрались на хорошо освещённый тротуар проспекта Лос-Инкас, Аня поняла, что Максим не просто петлял, а вёл их по кругу. Значит, боялся слежки и пытался запутать следы. Зачем? От кого им тут, в Трухильо, прятаться? От Артуро?! Аня догадалась, что и свет в номере Максим оставил по той же причине. Хотел, чтобы кто-то думал, будто они до сих пор у себя. Это уже чересчур.

Остановили проезжавшее такси. Таксист дважды переспросил названный адрес.

– Вы уверены, что вам туда? – Кажется, посчитал их безумцами. Ане стало не по себе. Она вцепилась в лежавший на коленях рюкзак. Хорошенький «Дженспорт», такой же, как у Зои. – Вы точно собираетесь в Буэнос-Айрес?

– У нас там друзья, – бросила Аня и, видя, что таксист сомневается, обещала заплатить пятьдесят солей. Знала, что это двойная цена за пятнадцатиминутную поездку.

Поначалу ехали молча; потом Дима, должно быть, и сам обеспокоенный больше обычного, сказал:

– А ведь инки, как и ацтеки, верили, что их времени предшествовали четыре эпохи. И в каждую из них в небе правило своё Солнце бытия. Первые четыре Солнца погибли из-за природных катаклизмов, а пятое должно было погибнуть с приходом Белых богов, которые принесут с собой смерть. Инки верили, что Белые боги придут под конец правления двенадцатого императора. Весело, правда?

– Что тут весёлого? – нехотя спросил Максим.

– Уаскар, сын Уайна Капака. Последний правитель инков. Ну, если не считать его брата-бунтаря, который добрался до власти уже при испанцах. Так вот Уаскар был двенадцатым Инкой. Чем ты это объяснишь?

– Тем, что у кого-то хорошее воображение. Сейчас можно что угодно насочинять.

– Не веришь, что древние обладали своими mysterium tremendum?

Максим не ответил, и Дима притих. Теперь, как и сестра, молча следил за уже знакомой дорогой. Если днём присутствие прохожих оживляло затаённый квартал, ночью любая движущаяся тень представлялась исключительно враждебной. Даже жёлтому свету уличных фонарей и белому свету домов, изнутри исполосовавшему некоторые из ставней, не удавалось смягчить общую атмосферу напряжённости.

Такси остановилось метрах в пятидесяти от квартиры Дельгадо. Максим сам указал это место. Едва Дима, вышедший из машины последним, захлопнул за собой дверь, таксист развернулся и заторопился назад, к центру города.

Несколько минут протянулись в неприятном ожидании. Аня не спрашивала, чего Максим ждёт. Покорно вслушивалась в тишину и жалела, что не может глубже натянуть капюшон новенького худи. С тех пор как они улетели из Москвы, ей приходилось чуть ли не каждую неделю полностью обновлять гардероб. Это было не так уж и плохо. Покупая батистовую кофту, Аня уже не задумывалась, где будет её стирать. Забавляло и то, что сейчас Аня порой не знала производителей купленной одежды. То есть, конечно, знала некоторых, однако не без основания сомневалась в их подлинности.

– Идём, – глухо скомандовал Максим.

Уверенно провёл их по тротуару. Старался держаться дальше от фонарных столбов. Тут и не знаешь, где безопаснее: в тени или под фонарём, выставляющим тебя на обозрение всем ближайшим домам.

– Давай, – Максим указал Диме на дверь.

Аня в темноте не сразу признала её шипованные филёнки и растительные узоры на фрамуге. Двери тут были красивые. Их состаренная, будто нарочно искажённая кракелюром помпезность на удивление хорошо сочеталась с общим обветшанием.

– Подсвети.

Максим включил на телефоне фонарик. Дима принялся ковырять замок отмычками.

Послышался сухой щелчок. Дверь, скрипнув, отворилась. Максим придержал вторую створку и жестом велел Ане с Димой скорее проскочить внутрь.

В прихожей было темно, пахло затхлостью. В отблесках фонарика вешалка и трюмо вставали чёрными уродцами, и всё же Аня с облегчением почувствовала, как с неё разом схлынул страх. Ему взамен пришла такая бодрость, что не удавалось спокойно стоять на месте. Аня прогулялась по коридору. С задором щёлкнула пальцами по висевшей на вешалке пыльной шляпе. Увидев недовольный взгляд Димы, усмехнулась.

– Если это шляпа Дельгадо, она тут лет пять болтается, – прошептала Аня. Хотелось немедленно о чём-нибудь поговорить.

– Тише! – бросил ей Максим и тут же скрылся в гостиной. Увлёк за собой Диму.

Они шли в кабинет. Хотели проведать Ямараджу. Как он там, родненький? Опасались, что Ямараджа исчез. Воспоминания о том, как Корноухов увёл у Максима первую маску – разломал и сжёг, – не давали ему покоя.

Аня, как и было запланировано, встала у запертой входной двери. Приготовилась слушать улицу. Да, Максим выразился именно так. Сказал, что в случае опасности они выберутся из квартиры через окно на кухне. Правда, в нарушение собственного плана забыл в первую очередь открыть там ставни и решётку, если они вообще открывались.

Неподвижно простояв несколько минут, Аня вдруг поняла, что скорее прислушивается не к улице, а к тому, что происходит в кабинете. Оттуда доносились тихие голоса и едва различимые шорохи.

Одёрнув себя, постаралась сосредоточиться на звуках за дверью.

Ничего. Ни шагов, ни шелеста шин. Только ветер.

Чего они там возятся? Думают, приятно стоять тут одной, зная, что где-то совсем рядом – безумная женщина с жутковатыми ногтями? А если ей вздумается именно сейчас отправиться в туалет? Аня была уверена, что, столкнувшись с ней в темноте, потеряет сознание от испуга. Ну или сама закричит так, что Исабель ещё позавидует её крику. Бедняжка… Нельзя так о ней думать. Артуро молодец, что заботится о тёте. Аня знала, каково это – ухаживать за старым человеком с деменцией. В десятом классе, на каникулах, целую неделю сидела с двоюродной бабушкой – ту парализовало после…

– Иди. – Дима вышел из гостиной.

По плану брат должен был заменить её в прихожей.

– Ну как, Ямараджа на месте? – прошептала Аня.

– На месте, на месте.

– Поняли, что с ним делать?

– Иди уже!

Аня поторопилась в гостиную, на ходу доставая из рюкзака косметичку. Максим уже сидел на подлокотнике дивана, ждал. Торшеров или бра здесь не было, поэтому работать пришлось при свете фонарика. Куцую люстру из пластиковых, имитировавших хрусталь подвесок зажигать не стали. Опасались привлечь внимание соседей. Не беда, Аня знала, что и так справится.

– Вот. – Максим протянул сложенную фотографию Шустова-старшего – одну из тех, что стояли на его письменном столе в Хундере.

Аня хорошо помнила, как маленькая Киран сидела перед ними, скрестив ноги и нахмурив подведённые сурьмой глаза. Как там Рашмани? Удалось ли ей избежать встречи с людьми Скоробогатова и…

– Ты в порядке? – Максим вырвал Аню из задумчивости.

– Прости.

Максим ещё днём сказал, что жена Дельгадо не так уж безумна. Она узнала Максима. Точнее, решила, что перед ней Сергей Владимирович. И явно попыталась с ним заговорить. Исабель наверняка многое знала. О своём муже, о самом Шустове. Возможно, о дневнике Затрапезного. Воспоминания лежали под тяжестью необъяснимого недуга, заставившего женщину постареть столь стремительно. Если был шанс извлечь из её больного ума хоть несколько осознанных мыслей, Максим намеревался им воспользоваться.

Аня положила телефон с включённым фонариком на диван. Убедилась, что света достаточно, и взяла чистый спонж. Разглядывая новенькие упаковки тёмной пудры и тонального крема, помедлила в сомнениях. Считала, что жестоко, цепляясь за ничем не оправданную надежду, мучить и без того больную женщину – никто не знал, какие воспоминания у неё связаны с Сергеем Владимировичем и как она отреагирует на его появление, если задуманный Максимом маскарад в самом деле пройдёт успешно. Однако времени для обсуждений не осталось.

Собственно, от Ани требовалось немного. Она лишь подчеркнула Максиму скулы, сделала чуть более выраженным подбородок – у Шустова-старшего по форме он был таким же, но смотрелся по-взрослому внушительно. Затем постаралась как следует расчесать каштановые волосы Максима и, смазав их матовым воском, уложить в более опрятную, как на фотографии Сергея Владимировича, причёску. Последний штрих был самым сложным – стежок старого шрама на правой щеке. Его Аня нарисовала карандашом для губ. Воспроизвести рубец с точностью она бы в любом случае не смогла. Оставалось надеяться, что для Исабель будет достаточно и такой коричневатой полосы.

Максим уверенно встал с подлокотника. Аня заметила у него круглую позолоченную «Ракету» семидесятого года. Часы с чёрным кожаным ремешком когда-то принадлежали Шустову-старшему. Сергей Владимирович оставил их второй жене, Рашмани, а та в свою очередь передала их Максиму. Он надел их впервые.

– Пора. – Максим вышел из гостиной. Кратко переговорил с Димой о подозрительных звуках за дверью. Сам прислушался к ним. Затем, дёрнув плечами, сбегал на кухню. Подготовил возможное отступление. К счастью, оконную решётку на месте удерживали две стальные задвижки – никаких замков.

Максим опасался застать Исабель в постели, поэтому в спальню вошёл по возможности тихо. Подсветил кровать. Убедился, что она, подготовленная ко сну, пустует. Артуро вчера упомянул, что его тётя многие ночи проводит в смежной комнате – в своём кресле. «Не может уснуть лёжа. Только ворочается и стонет».

Убедившись, что в спальне никого нет, Максим сложил на кровать сумку и оба рюкзака. Затем пошёл к двери, за которой скрывались и больная женщина, и сейф, и развешанные по стенам карты.

– Не отходи ни на шаг, – лишний раз напомнил Максим. – И выбирай самые простые слова. Никаких сложных конструкций.

По его задумке, Ане предстояло вновь выступить переводчиком – шептать ему на ухо нужные слова, чтобы Максим мог их самостоятельно воспроизвести и так усилить правдоподобность своего лицедейства.

– А если она закричит? – Аня предпочла бы остаться в коридоре с братом.

Максим не ответил. Толкнул дверь и сразу шагнул вперёд, в темноту душного помещения. Без промедления протянул руку к выключателю и, не давая глазам времени привыкнуть к яркому свету, ринулся к Исабель.

Женщина сидела в кресле. Откинулась на подголовник, чуть приоткрыла рот и по всему казалась мёртвой, будто и не дышала. Длинные белые пальцы с грубыми жёлтыми ногтями покоились на коленях. Закрытые глаза и бледные щёки выглядели запавшими.

А ведь она была красивой. Артуро показывал фотографии. Не верилось, что…

– Исабэль, эстой де вуэльта. – Максим опустился перед женщиной на колени.

Взял её за правую руку своей левой – той, на которую надел отцовскую «Ракету», – и вновь повторил заранее заученную фразу «Исабель, я вернулся».

Аня очнулась от оцепенения. По-прежнему стояла в спальне. Сжала кулаки. Заставила себя подойти к Максиму. Затаилась за его спиной.

– Исабэль, эстой де вуэльта.

Что, если она в самом деле умерла? Соблазнительная мысль. Значит, не нужно продолжать маскарад. Значит, прекратились страдания несчастной женщины. Что это за жизнь – плутать среди обломков обезображенного сознания? Ане хорошо запомнилось, как её двоюродная бабушка…

– ¿Sergio? – Исабель очнулась. – ¿Tu has regresado?

Голос был резкий, горклый, но в нём угадывалась вполне человеческая растерянность, будто женщина, едва вырвавшись из ночных видений, смогла проснуться по-настоящему.

– Донде ас эстадо тодо эстэ тьемпо? Тэ эстаба бускандо. – Ещё одна заученная фраза от Максима. «Где ты была всё это время? Я тебя искал».

– ¿Y dо́nde estа́ Gaspar? ¿Por qué no vino contigo? – Исабель улыбнулась.

На безжизненном лице улыбка смотрелась пугающе, ещё больше подчёркивала поразившее Ису и ни на толику не отступившее безумие.

– Аня! – шёпотом выдавил Максим.

– Прости. Спрашивает, почему ты пришёл без Гаспара.

Максим не успел придумать ответ. Дыхание Исабель участилось. Левая рука напряглась, и ногти упёрлись в борозды на подлокотнике. Правую руку по-прежнему удерживал Максим.

– Тебе удалось сбежать? У тебя получилось. О Серхио, я молилась, так молилась!

Аня старалась переводить всё, что только могла разобрать из слов Исабель. В возбуждении та начинала говорить быстрее, однако главного Максим добился – его приняли за Сергея Владимировича.

– Я не знала… Не знала, как… Просто шла вперёд, а потом всё изменилось. Я только молилась. Тени всегда были рядом. Они меня видели, но не тронули. Как ты и сказал. О Серхио… Где же Гаспар? Что с ним? Почему он не пришёл с тобой?

Исабель ни разу не посмотрела на Аню. Как и в первый раз, когда они заглянули сюда три дня назад, не замечала её, видела только Максима. Смотрела на него и… плакала. Замутнённые, почти слепые глаза казались уставшими, а слёзы текли всё сильнее.

– Не волнуйся, Гаспар скоро придёт, – прошептал Максим. Ждал, что Аня тут же нашепчет ему перевод.

– ¿Cо́mo es eso? ¿Cо́mo lo has hecho? ¿Dime, ella se abriо́ a ti? ¿Qué viste dentro?

– Ну же! – в нетерпении процедил Максим и повторил для Ани: – Гаспар скоро придёт, не волнуйся.

Аня задыхалась в нерешительности. Не могла, отказывалась переводить эти слова. Они не имели права так поступать с Исабель.

– Todavía la veo en mis sueños. Noqaqa chay tapakipaq. Me parece que estoy parado cerca, y ella abre sus puertas. Y yo también entro. Pero dentro de ella siento dolor. ¿Serа́ esto posible?

– Говорит, что во сне входит в какие-то двери и ей там очень больно.

– Гаспар скоро вернётся. Переведи!

– Не могу. Что угодно, только не это. Она и так страдает. Не делай этого…

– ¿Y Gaspar? ¿Fue capaz de entrar también? Pobre Gaspar… Después de todo, nunca creyо́ de verdad. ¿Por qué no lo detuviste? Tan cerca… No a ese precio… Noqaqa wanoqlla oqrarishun wayki yarquimi wanushqa kunaqa.

Исабель говорила сбивчиво, отрывисто. Слова, исковерканные горловыми хрипами, временами становились совсем неразборчивыми. Аня, разволновавшись и чувствуя, как злится Максим, едва поспевала за речью женщины.

– Говорит, что Гаспар никогда по-настоящему не верил. Спрашивает, почему ты его не остановил. Говорит, что нельзя было платить такую цену.

– Что с нами случилось? – Максим, смирившись, задал другой вопрос. Услышав Анин перевод, тут же воспроизвёл его: – Ке нос пасо?

– ¡Sergio, quiero volver! Ahora estoy lista… No quiero que quede así esto… Estoy lista para entrar. ¡Te ruego que me ayudes a regresar! Ahora puedo. Ayúdame… yo tanto he orado…

Слёзы бежали по щекам Исабель. Блестели в морщинах. Срывались на потёртую ткань халата. Лицо женщины исказилось, словно она наконец осознала, что плачет, и стало безобразным – теперь напоминало слепленную из растрескавшейся глины маску.

– Говорит, что хочет куда-то вернуться, и просит тебя отвести её. Говорит, что на этот раз готова идти до конца.

Жалость к Исабель лишила Аню других чувств. Забылись и недавние страхи, и нервная возбуждённость. Их сменила гнетущая сосредоточенность. Аня переводила спокойно, ровно. Хотела, чтобы всё скорее закончилось, и знала, что никогда больше не согласится участвовать в подобном спектакле.

– Yo veo como se abren sus puertas. Estа́ lejos… Pero puedo sentirlo. Él siempre estа́ ahi. Él estа́ llamando…

Исабель перехватила руку Максима, поднесла её к своему лицу. Максиму пришлось встать с коленей и наклониться над содрогавшейся женщиной.

– Говорит, что видит какие-то двери. Что кто-то её зовёт.

– Lo sé… Kayqa chayay waylluy. Gaspar se fue. Él fue capaz de despedirse conmigo, fue capaz de olvidarme. Entonces, y yo podré… Y luego nos volveremos a encontrar. Sо́lo ruego, llévame de vuelta. Tenías razо́n. Siempre tuviste razо́n, Sergio. Allí estа́ nuestro verdadero hogar. La única casa. Y ahora estoy lista, yo podré entrar.

Исабель поднесла руку Максима к губам – в порыве неистовства поцеловала её и с силой прижала к своему лицу.

– Умоляет отвести её к Гаспару. Говорит: «Гаспар ушёл. Он смог со мной проститься, смог меня забыть. Значит, и я смогу. Ты был прав. Там наш настоящий дом. И теперь я готова, я смогу войти».

Простонав, Исабель принялась бормотать что-то неразборчивое. Максим пытался высвободить руку – поначалу осторожно, затем всё более настойчиво. Исабель не уступала. Обхватила Максима с такой одержимостью, словно он был её единственной надеждой на избавление от боли и возвращение к прежней, в действительности давно и безвозвратно утраченной жизни.

Аня и сама не сдержала слёз. Торопливо стирала их мягким рукавом худи и надеялась, что голос не выдаст её чувств. Не хотела, чтобы Максим увидел её слабость.

– Сьюдад дель соль. – Максим не терял надежды выудить у Исабель хоть какие-то внятные воспоминания. Ещё несколько раз повторил на испанском «Город Солнца». Если Исабель и отреагировала на это название, то её ответ всё равно потонул в срывающихся на крик стонах.

В комнату пришёл Дима.

– Смотрю, у вас тут весело.

Значит, прошло ровно полчаса. По плану Дима должен был тридцать минут караулить возле входной двери, затем прийти сюда на помощь. Максим подозревал, что Исабель не даст ему спокойно приблизиться к сейфу, – попросил Диму сделать это вместо него, заодно сфотографировать развешенные по стенам листки с записями и карты.

Максим рывком высвободил руку. Женщина вздрогнула и подалась вперёд. Казалось, она сейчас обрушится с кресла на ковёр, но Максим успел её поддержать. Слёзы и стоны резко прекратились. Исабель впала в забытьё. Слепо уставилась на свои руки. Растерянно прикоснулась к лицу, словно удивляясь тому, что плакала.

Максим, заметив рассеянность женщины, тут же в несколько шагов обошёл её и встал за креслом. Надеялся, что так убережёт Исабель от нового приступа. Она в самом деле притихла. Только едва слышно произнесла безэмоциональное «¿Qué quieres?» и вновь откинулась на подголовник. Вернулась к обычному состоянию. Утомлённая разговором, прикрыла глаза.

– Что она сказала? – поинтересовался Максим, наскоро размазывая по щеке нарисованный шрам и тщетно пытаясь взъерошить приглаженные волосы.

– Спросила, чего ты хочешь.

– Ясно…

– Ну что? – Дима, не теряя понапрасну времени, отправился к письменному столу, начал фотографировать пробковую доску на смартфон.

– Ничего, – признался Максим.

– Зря мы так, – Аня с сожалением смотрела на то, как от слёз блестит лицо обмякшей Исабель.

– Что сделано, то сделано. – Максим достал из кармана ключ. – Пора взяться за сейф.

Дима с Аней, позабыв о страдавшей женщине и развешенных здесь картах, следили, как Максим приближается к сейфу, как опускается перед ним на колени. Как вставляет в замочную скважину ключ. Судя по характерному металлическому лязгу, ключ подошёл. Вот только отказывался проворачиваться.

– Что там? – нетерпеливо спросил Дима.

Максим какое-то время молча возился с замком. Потом, не доставая ключ, потянул за бежевую ручку, и дверка сейфа поддалась.

– Открыто, – с удивлением прошептал Максим.

– Что? – Дима шагнул в обход письменного стола.

– Сейф стоял открытый.

– И… что это значит?

Максим не успел ответить. За спиной Ани, где-то совсем близко, щёлкнула крышка зажигалки.

Глава седьмая. Затoнувший oстрoв

Артуро был доволен своим появлением. Особенно ему понравилось, что первые мгновения Аня и Дима смотрели исключительно на огонёк зажигалки, будто в нём таилась главная опасность. Дима побледнел и, напуганный, весь ужался, сгорбился. Максим, напротив, стоял прямо, на широко расставленных ногах. В его глазах не было страха, а положение рук и поджатые губы выдавали звериную готовность оказать сопротивление.

Артуро не пришлось открывать входную дверь. Он предусмотрительно пробрался к дому сзади и обнаружил, что на кухне открыты окно и ставенная решётка. Максим наверняка рассчитывал в случае чего вывести друзей таким «чёрным ходом». И уж конечно не думал, что им воспользуется кто-то другой.

– Что вы здесь делаете? – спросил Артуро.

Его голос прозвучал достаточно грозно. Непросто скрыть ликование, а что бы там ни было, Артуро ликовал. Наконец убедился, что Максим от него многое скрывает – достаточно взглянуть на торчавший из сейфа ключ. Шустов-младший оказался недоверчивым. Ни гостеприимство, ни откровенность в разговорах, ни предложенная помощь – ничто не убедило его довериться Артуро. Напрасное упрямство.

– Что вы здесь делаете? – повторил он уже мягче.

Исабель на появление племянника не отреагировала. Её влажное от слёз лицо казалось умиротворённым, точнее, мертвенно-пустым. Три дня назад, впервые услышав, как она говорит с Шустовым-младшим, Артуро был ошеломлён. Долго не мог понять, чем вызвано столь неожиданное пробуждение, которого прежде не мог добиться ни один из врачей, а вчера сообразил, что всё дело во внешности Максима. Он похож на отца. Ну что ж, великолепная идея. Сам Артуро, к сожалению, не был похож на дядю Гаспара, однако найти и загримировать подходящего актёра несложно. И уж конечно, у них, в отличие от Максима с его друзьями, будет больше времени на подготовку, а главное, не возникнет проблем с испанским языком. Актёр даже постарается воспроизвести андалузский акцент Гаспара.

Артуро захлопнул зажигалку. Сейчас подобные размышления были неуместны. Предстояло в первую очередь разобраться с беспокойным сыном Шустова.

Максим, прервав молчание, сказал что-то своим привычно спокойным голосом.

– Мы поступили неправильно, когда пришли сюда без вашего ведома, – перевела Аня.

И это всё, что он придумал? Поступили неправильно, серьёзно? Стоило так долго молчать, чтобы в итоге лепетать невразумительные извинения!

– Но я готов на всё, чтобы получить принадлежащее мне по праву.

Другое дело. Более вменяемое заявление.

– И что же, позвольте узнать, вам тут принадлежит? – учтиво спросил Артуро.

– Всё, что может указать на судьбу моего отца. У меня были основания считать, что такие указания спрятаны в сейфе.

Контраст того, как сурово говорил сам Максим и каким слабым, почти дрожащим голосом его переводила Аня, был довольно забавным.

– И какие же это основания?

– Ключ, – Максим в подтверждение своих слов вынул его из замочной скважины.

– Сейф открыт. И всегда стоял открытый. С того дня, как я его впервые увидел. Зачем кому-то передавать вам ключ от открытого сейфа? Как-то нелепо, вы не находите?

– Не нахожу.

– Ну что ж… Не было нужды вламываться сюда ночью. Вы вполне могли открыть сейф ещё три дня назад.

– Я вам не доверял.

– А сейчас? Сейчас доверяете?

– Нет. Сейф раньше стоял в кабинете вашего дяди. На ковре виден след, который вы пытались скрыть под чемоданами. Убрали сейф, а нам сказали, что в кабинете всё осталось на своих местах. О каком доверии может идти речь?

Артуро рассмеялся. Происходившее ему определённо нравилось. Поведение Максима уже не вызывало вопросов. Артуро подумал, что они могли бы неплохо сработаться. Тут главное – договориться. И каждый сможет найти то, что ищет.

– Вы правы, но и меня поймите, – дружелюбно сказал Артуро. – Моя семья… мы успели хорошенько познакомиться со Скоробогатовым и с особенностями его, скажем так, методов.

– При чём тут это?

– Всё просто. После нашего знакомства я заподозрил, что вы на него работаете.

– На Скоробогатова?!

– Или на Паука, не знаю. Вы вели себя достаточно странно, и… В общем, я подумал, что это очередная уловка. Подослать сына Серхио и так выведать то, что Паук не сумел вытащить силой.

Максим оживился. Артуро явно удалось ослабить его сомнения, а главное, заинтриговать.

– Так значит, вам что-то известно?

Всё-таки Шустов-младший был неопытен, слишком горячился.

– Предлагаю перейти в гостиную и там всё обсудить. Не хочу, чтобы тётя опять очнулась.

– Хорошо. Только один вопрос. Как вы узнали, что мы тут?

Хороший вопрос. Кажется, Дима с Аней не додумались бы до него, были слишком напуганы.

– Соседка позвонила. Сказала, что в доме горит свет.

– Та самая, что приходит убирать?

– И ухаживать за тётей Исой, да. Тётя, конечно, иногда ходит по ночам… Поверьте, она прекрасно ориентируется в темноте. И никогда не включает свет.

– Почему соседка не вызвала полицию?

– Потому что живёт в этом районе. – Артуро несколько раз щёлкнул зажигалкой и уже более настойчиво спросил: – Быть может, теперь перейдём в гостиную?

Максим с сомнением взглянул на сейф с приоткрытой дверкой.

– Сейф не убежит. Поверьте, он достаточно тяжёлый. Уж я знаю, мне его пришлось тащить в одиночку.

Когда они перебрались в другую часть квартиры, Артуро первым делом заглянул в кабинет. Порядок книг, кажется, не изменился. Уродливая маска индийского божества висела на стене. Радиаторы стояли там же, где и раньше. И только чемоданы чуть сдвинуты в сторону – надо полагать, ещё с прошлого раза. Этой детали Артуро тогда не подметил.

Вернувшись из кабинета в гостиную, Артуро с облегчением уселся на диван. Пригласил остальных присоединиться к нему. Откликнулась только Аня. Дима отставил трость к стене и принялся, прихрамывая, расхаживать по комнате, а Максим и вовсе устроился на подоконнике – довольно узком и неудобном. Кожаную экспедиционную сумку он положил в ногах. Кажется, Артуро уже где-то видел её раньше, до первой встречи с Максимом.

Вопросы Максим задавал предсказуемые и довольно простые. Тут Артуро мог говорить со всей откровенностью – коротко поведал, как впервые услышал о Скоробогатове, как дядя Гаспар занялся приходной книгой некоего коллекционера и как со временем стал привлекать его, Артуро, к своей работе. Разве что умолчал о полученном десять дней назад сообщении «Явиться в офис по первому требованию» и о последовавшей встрече на пятом этаже офисного здания на кольцевом проспекте Эспанья. Как Артуро и предполагал, та встреча многое изменила.

– Я догадываюсь, почему дядя сфальсифицировал свою смерть. Он, как и Серхио, боялся Скоробогатова, но едва ли предполагал, что тот доберётся до его родных. Видите ли, дядя был кротким, честным человеком, посвятившим себя науке.

Артуро снял очки. Прежде чем говорить дальше, коснулся Аниной руки – хотел показать, что относится к ней, её брату и Максиму с предельным доверием, однако прикосновением смутил её.

– Дядя всюду путешествовал с двумя чемоданами книг. Самое смешное, это были почти одни и те же книги. Он не мог с ними расстаться и таскал их по всем странам – бывшим колониям Испании, то есть по всему миру. Как известно, над владениями короля Испании никогда не заходило солнце… И если Гаспару удавалось что-то найти – какой-нибудь артефакт или ещё не разграбленное захоронение, – он писал об этом коллегам из местных музеев. Никогда не пытался нажиться на своих открытиях. Честнейший человек. Смешно сказать, он как-то нашёл тут, в Перу, неподалёку от Ольянтайтамбо, золотую погребальную маску времён Пачакути. Что же сделал дядя? Даже не стал её до конца выкапывать! Сразу сообщил в Национальный музей археологии. В общем, можете представить, каким он был человеком.

К чему я это рассказываю? А к тому, что в дневнике Затрапезного или в каких-то документах плантатора дель Кампо, я уверен, он нашёл указание на ещё не исследованные артефакты исключительной важности. Пока не возьмусь рассуждать, о чём идёт речь. Возможно, захоронение, по уровню сопоставимое с гробницей в Сипане – вы, кстати, можете на неё посмотреть, это тут недалеко, – или даже по ценности её превосходящее. Не знаю.

Артуро делал вид, что всё внимание сосредоточил на зажигалке, которую крутил в руках; изредка в самом деле смотрел на её лёгкий неподвижный огонёк, но в остальном наблюдал за Максимом. Следил за его реакцией.

– Гаспар, как вы понимаете, на раскопках не разбогател, – продолжал Артуро. – Изредка получал гранты, но не более того. Так что денег на полномасштабную экспедицию по следам Затрапезного и дель Кампо у него не было. Я так думаю, дядя обращался в университеты и музеи Перу, но без толку. Одним словом, дядя искал спонсора. Нашёл Скоробогатова. Думал, что ему повезло. Напрасная беспечность. Он с вашим отцом провёл большую работу. Вот только под конец скрыл её результаты. Наверное, понял, что Скоробогатова археологические раскопки и музейные экспозиции интересуют в последнюю очередь. Аркадий Иванович рассматривал эту историю как бизнес-проект. Вложил в него хорошие деньги и надеялся на отдачу. А дядя Гаспар… Знаете, он не мог простить конкистадорам, что те переплавили в слитки почти все золотые поделки инков. «Они сожгли в тиглях многовековую историю!» – говорил дядя. И тут, со Скоробогатовым, понял, что его находкам, какими бы они ни были, грозит та же участь. Плавить Золотое солнце, конечно, теперь никто бы не стал, но продать в частные коллекции – пожалуйста. И никаких музеев. Отступать было поздно. Вот дядя и пошёл на крайние меры. Умер. Заодно похоронил тайну Города Солнца. Думаете, ваш отец поступил так же и по тем же причинам?

Максим не ответил. Вместо этого задал ещё несколько вопросов в надежде прояснить судьбу Гаспара, однако Артуро ничем интересным поделиться не смог.

Разговор затягивался. Слишком много вопросов. О деятельности Скоробогатова в Лиме, о плантаторе дель Кампо, о картах, которые висели в комнате Исабель, о кабинете Гаспара. Под конец Артуро вынужден был вновь рассказать историю тёти: от тех дней, когда она ещё жила в Испании, до последних лет безумия.

– Quos deus perdere vult, dementat prius, – отчеканил Артуро. – Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает рассудка. Эту фразу часто повторял Серхио, ваш отец.

– Это он про себя? – неожиданно усмехнулся Максим.

Аня не сразу перевела его слова. Возможно, подумала, что они прозвучат грубо и неуместно. И она была права.

– Нет. Просто… приходилось к слову. Ваш отец был и… я смею надеяться, остаётся прекрасным человеком.

– Nu da, kaneshna. – Эти слова Максима Аня переводить не стала.

– В любом случае, ваша надежда крепче моей. Вы хотя бы не получали официального извещения о смерти.

Разговор оборвался, когда в коридоре показалась Иса. Если бы не Аня, Артуро бы вовсе не заметил тётю – отправившись в ванную, она шагала медленно и совершенно беззвучно. На ходу старалась туже затянуть пояс на халате. Ночью тётя могла неожиданно появиться в любой из комнат, задержаться там, слепо глядя в пустой угол или в окно, однако в кабинет мужа никогда не заходила. Даже не приближалась к его двери.

Когда Иса несколько минут спустя свернула в спальню – судя по скрипнувшей кровати, решила не возвращаться в кресло, – разговор в гостиной возобновился. Теперь уже Артуро задавал вопросы. С интересом слушал о чудачествах Шустова-старшего, об оставленных им подсказках в глобусе, о любви к шифровкам. Артуро в деталях узнал то, о чём прежде лишь догадывался по разрозненным и не всегда достоверным фактам. Стали понятны переполох, вызванный появлением «Особняка» на московском аукционе, и последовавшая активность людей Скоробогатова; причины, толкнувшие Максима на столь длительное и опасное путешествие, уже не вызывали сомнений. Однако в целом Артуро узнал не так много и был разочарован. Никакой конкретики. Куда отправился Шустов-старший из Ладакха после того, как получил открытку от Гаспара? Действительно ли дядя подписал её в тринадцатом году? А главное, что означало пресловутое «Приезжай, мой друг, всё готово»? Что готово? Для чего? На эти вопросы Максим не ответил.

К рассвету Дима уже не пытался расхаживать по комнате – оттеснив сестру к краю дивана, сел между ней и Артуро. Поначалу активно дополнял ответы Максима, а теперь, насупившись, поглаживал левое бедро и в разговоре участия не принимал. Аня вовсе прикрыла глаза, переводила не так бодро, уставшим от постоянного напряжения голосом. И только Максим ничем не выказывал утомления. Изредка отходил от подоконника, чтобы размять ноги, но потом неизменно возвращался к нему, будто не мог подыскать себе местечко поудобнее.

В семь утра все вместе отправились пить чай на кухню, а получасом позже Дима сам вызвался украдкой сходить в комнату тёти Исы, чтобы наконец извлечь содержимое сейфа.

В сейфе хранилось не так много. Трудно сказать, на что рассчитывал Максим, однако он был явно раздосадован, когда увидел, что Дима возвращается с единственным свёртком. Изучать его отправились в кабинет Гаспара – разложили небогатый улов на письменном столе. Артуро, разгоняя сонливость щелчками зажигалки, следил за Шустовым-младшим: за его реакцией, за тем, на что именно и как он смотрит.

– Почему люди Скоробогатова не забрали это? – спросил Максим.

Аня замешкалась с переводом, потому что пыталась усадить брата на стул. Дима от неё отмахивался. Кажется, нагрубил ей. В итоге садиться никто не захотел, и стул отправился на середину комнаты.

– Паук заглянул в сейф, – ответил Артуро. – И ничего не нашёл. Я успел всё передать знакомому переводчику.

– Переводчику?

– Ну, как видите, тут написано по-русски. Я так понимаю, всё это принадлежало Серхио. И если верить тому, что вы рассказали, он рассчитывал, что ваша мама сюда доберётся раньше меня или кого бы то ни было.

– Если верить?

– Открытая дверка была и остаётся лучшей защитой, – Артуро проигнорировал замечание Максима. – Паук решил, что содержимое сейфа забрал сам Гаспар. А сиделка тёти Исы, уверен, в первые недели протирала в нём пыль чаще, чем в кухонных шкафах. О сейфе, безусловно, знает весь квартал. Также им известно, что он открыт.

– Теперь у вас есть ключ, – Максим передал его Артуро. – Можете смело закрывать дверку.

– Так и сделаю. Когда соберусь отсюда уезжать.

– Посмо́трите, сколько дней пройдёт, прежде чем квартира набьётся гостями?

– Дней? Боюсь, вы недооцениваете моих соседей.

Артуро и Максим обменялись ухмылками. Да, пожалуй, они в самом деле могли бы сработаться.

В последовавшей тишине все сосредоточились на изучении того, что принёс Дима. Перед ними лежал шерстяной палантин. Прямоугольный, метра два в размахе, связанный из шерсти альпаки и украшенный геометрическим узором. В узоре угадывались мотивы древней культуры Паракас и других культур побережья. С одного из узких краёв палантин был подшит густой бахромой коротких нитей и десятком нитей подлиннее, с декоративными узелками.

Максим палантином не заинтересовался. Напрасно. Впрочем, и сам Артуро не сразу заподозрил его важность. Подумывал подарить палантин девушке, за которой тогда ухаживал. К счастью, их отношения не заладились. Хватило двух месяцев совместной жизни. Артуро потом не раз благодарил судьбу, если судьбой можно назвать их ссору из-за необходимости ухаживать за тётей Исой.

Максим, судя по всему, счёл, что палантин – простая обёртка, в которую его отец закутал главное: два сложенных листка. На листе поменьше Серхио уверенным почерком выписал стихотворение Джона Китса. Не самое удачное. Слишком уж туманное, бесноватое. Узнав от переводчика, что это именно стихотворение, а не письмо или какое-то зашифрованное указание, Артуро удивился. Не понимал, зачем Серхио положил его в сейф. В этом не было логики. Теперь же, после всех слов Максима, Артуро заподозрил в строках Китса заурядную дань сентиментальности. Возможно, они что-то значили для жены Шустова, ведь именно ей предстояло первой заглянуть в сейф. Странная забава для расчётливого человека, каким был Серхио.

Когда страшусь, что смерть прервёт мой труд,

И выроню перо я поневоле,

И в житницы томов не соберут

Зерно, жнецом рассыпанное в поле,

Когда я вижу ночи звёздный лик

И оттого в отчаянье немею

<…>

«Зерно, жнецом рассыпанное в поле», а точнее, «мыслей полновесное зерно» – это про хлебные крошки? Шустов-старший боялся, что жена не справится с его загадками и в итоге не пройдёт по намеченному им пути? А «власть любви уже не свяжет нас»? Чего Серхио добивался? Хотел показать, что грустит из-за расставания с женой и сыном? Артуро поморщился. Напрасная сентиментальность.

Второй из завёрнутых в палантин листков был в три раза больше. Его изучение в своё время отняло у Артуро немало сил.

– Что это? – спросил Максим.

– Карта.

Перед ними в самом деле лежала нарисованная от руки карта. На ней был схематично изображён западный залив озера Титикака с подписанными названиями основных городов и поселений: от царственного Пуно до крохотных Уа́та и Мольо́ко. Кроме того, Серхио отметил группу островов У́рос – один из них выделил красными чернилами.

– Титикака… – задумчиво произнёс Максим.

Наверняка вспомнил вторую открытку Гаспара – ту, на которой красовался башнеобразный склеп айма́ра. Правильно. И Артуро три года назад уловил эту связь. Тогда заподозрил, что за ней скрывалось что-то действительно важное.

– Правильно говорить «Титикхакха», – отметил Артуро. – Иначе…

Аня приучилась синхронно переводить их разговор, и, прежде чем она успела договорить последние слова, вмешался Дима:

– Иначе вместо «серой пумы» получится «седой дядя».

– А вы действительно времени зря не теряли, – рассмеялся Артуро.

– Что? – не понял Максим.

– «Титикхакха» на языке кечуа означает «серая пума», – пояснил Дима. – Индейцы так назвали озеро в честь священной скалы на острове Солнца. «Кхакха» – пума. А простое «кака» с кечуа переводится как «дядя». Я это прочитал у Гарсиласо в его «Подлинных комментариях».

Артуро кивнул с притворным одобрением. Если бы не усталость, он бы, пожалуй, не сдержался и объяснил, почему не стоит начинать изучение инков с противоречивого труда Гарсиласо. Не самый надёжный источник.

Максим их не слушал. В сосредоточении хмурил обгоревшее на солнце лицо. Изучал карту и единственный, оставленный Серхио комментарий: «В свете лунных огней». Ещё одна сентиментальная глупость. Под этими словами значилась дата: «20.03.2015». Лунные огни… Должно быть, очередная отсылка к воспоминаниям, связывавшим Шустова-старшего с его женой, вроде строки́ из Китса: «Когда я вижу ночи звёздный лик». А вот значение даты до сих пор оставалось невыясненным.

– Здесь отмечен остров, – Максим ткнул пальцем в красный кружок.

– Всё верно, – кивнул Артуро. – Отмечен. Один из островов Islas de los Uros, где до сих пор живут наследники народа урос.

– И что с этим островом?

– Он затонул.

Максим, прищурившись, взглянул на Аню. Подумал, что она ошиблась с переводом.

– Да-да, затонул. – Артуро отошёл от стола. Опасался из-за усталости рассказать лишнее, но в конечном счёте рассудил, что скрывать тут нечего. – Видите ли, урос ведут обособленное, во многом традиционное существование. Они до сих пор живут на плавучих островах, которые сами же строят.

– И что это за… плавучие острова?

– Фундамент – из крупных блоков дёрна с живыми корнями тростника. Люди урос связывают их в один громоздкий плот метровой толщины, а сверху – наискось, слой за слоем – двухметровой прослойкой укладывают сам тростник. Там хоть прыгай, хоть бегай. Но больших островов они не собирают. В лучшем случае сорок на сорок метров. Там же из тростника возводят хижины, сараи, общинные дома.

– И эти острова… плавают? – с недоверием спросил Максим.

– Могли бы плавать, да. Но люди урос бросают якоря. Не хотят, чтобы ураганный ветер отнёс их куда-нибудь в сторону Боливии. Некоторые из урос вообще не знают твёрдой почвы. На воде рождаются, учатся, работают и умирают.

– И чем они там, на своих островах, занимаются? – поинтересовался Дима.

– Живут как-то. Рыбачат, стреляют птиц, собирают яйца из гнёзд. По воскресеньям передают свои поделки на городской рынок в Пуно – меняют на хлеб, соль и… в общем, на то, чего у них самих нет. А так урос вполне самодостаточны. У них свои огороды…

– Вы сказали, что этот остров, – Максим, перебив Артуро, вновь ткнул пальцем в карту, – затонул.

– Так и есть. Видите ли, земляные блоки с живыми корнями недолговечны. Они хорошо удерживают поселение на воде, но лет через тридцать неизбежно идут ко дну. И каждый раз семье приходится строить новый остров. Взамен одному приходит другой. Так вот, остров, который отметил ваш отец, затонул почти за два года до того, как я получил эту карту.

– То есть где-то в тринадцатом году?

– Да, получается, в тринадцатом. Примерно в то же время, когда Серхио получил открытку от Гаспара… Так или иначе… – Сказывалась усталость. Говорить было всё сложнее. – В общем, остров затонул, а с ним затонули все его тайны. Если Серхио спрятал там какую-то подсказку или очередную хлебную крошку, боюсь, ею давно поживились рыбы. – Артуро рассмеялся, довольный собственным каламбуром.

Дима, вздохнув, спросил о чём-то Максима. Тот не ответил. Вместо этого настойчиво посмотрел на Артуро:

– Вы сказали, семьи просто переезжают на новый остров.

– Понимаю, к чему вы клоните. Но нет. Та семья с собой ничего не прихватила. И Шустова никогда не видела.

– Откуда такая уверенность?

– Я сам их спрашивал. Думаете, карта меня не заинтриговала? Напрасно. Я ведь тогда поверил, что она в конечном счёте выведет на дядю Гаспара, поэтому за собственный счёт организовал расследование.

– Вы погружались на дно?! – догадался Дима.

– Ну, сам я ещё в дороге простыл, а в Пуно окончательно слёг. Да и перепады высоты в Перу, знаете ли, особой радости не доставляют. В Трухильо – семьдесят метров над уровнем моря, а в Пуно – почти четыре тысячи. Даже инки при всей выносливости страдали от разницы высот и долгое время не решались напасть на Кахамарку. Вместо этого предпочли для начала завоевать горный Эквадор.

Вернувшись к столу и лишний раз взглянув на карту, Артуро продолжил:

– Говорят, полностью акклиматизироваться на Титикаке можно только в третьем поколении. Я так долго ждать не мог, – Артуро с сожалением отметил, что на его шутку не отреагировала даже Аня. – В общем, мы четыре дня везли туда оборудование из Лимы, две недели занимались погружениями. Я заплатил водолазам целое состояние. И они нашли затонувший остров. Точнее, то, что от него осталось. Но в итоге – ничего. Ни единого намёка, что́ Серхио или дядя Гаспар могли там спрятать. Ни-че-го… – сквозь зевоту протянул Артуро. – Одним словом, по карте – тупик.

– Значит, вы не будете против, если я её заберу? – Максим, не дождавшись ответа, сложил карту и листок со стихотворением Китса обратно в палантин.

– Да, конечно… – Артуро растерялся, увидев, что в итоге лишается и палантина. Мгновением позже пришёл к выводу, что ничем не рискует. Едва ли Максим сообразит, как им воспользоваться. А если сообразит… Ну что ж, возможно, это будет на руку Артуро. «Посмотрим, куда он приведёт тебя. Пока что ты, как я вижу, неплохо справлялся с загадками собственного отца».

Артуро показалось, что Максим слишком уж небрежно, почти возбуждённо скрутил палантин с вложенными в него листками и затем чересчур поспешно забросил их в сумку.

– Думаю, нам пора, – заявил он и, не дожидаясь реакции своих друзей, направился из кабинета в гостиную.

– Постойте, – задумчиво сказал Артуро. – Последний вопрос.

Максим задержался в дверях.

– Как вы попали в квартиру?

– Отец оставил два ключа. Один – от сейфа. Другой – от квартиры.

– Но я сменил замок.

– Разумеется. – Максим пожал плечами. – Я это к тому, что у нас были все основания зайти сюда и без ключа.

Что бы это ни значило, другого ответа Артуро не дождался. Проводил полуночных гостей до своей машины, открыл им двери, а сам отошёл переговорить с сиделкой – та заглянула навестить тётю Ису.

Часом позже Артуро, по пути забросив Максима и его друзей в гостиницу, вернулся домой. Хотелось скорее принять ванну и лечь спать, однако он ненадолго задержался у двери под лестницей на второй этаж. Прислонил к ней ухо и затаился. Любопытно, что тут Максим мог услышать или подумать, что слышит? Впрочем, сейчас Артуро больше занимало охватившее Шустова-младшего возбуждение – там, в кабинете дяди Гаспара. Неужели он разглядел на карте островов Урос нечто такое, чего сам Артуро не разглядел за все три года? Вряд ли. Хотя почему бы и нет? Так даже лучше. Если Максим узнает что-то новенькое, однажды это непременно узнает и Артуро. Уж он найдёт способ добиться своего. Подумав так, Артуро приободрился. «В свете лунных огней…» Отстранился от двери, хлопнул по ней ладонью и с задором сказал вслух:

– Доброе утро. Пора ложиться спать.

Глава восьмая. Нoвая гoлoвoлoмка

Максим давно не чувствовал себя так хорошо. Ему хватило одного взгляда на карту островов Урос, чтобы понять её истинное значение. Отец умел прятать секреты. Сальников семь лет жил возле тайника в Ауровиле, Артуро три года держал в руках карту, и никто из них не заподозрил, что очередная зацепка находится так близко.

– Ну что, идём? – позвал Дима.

Он сам предложил пройти пешком все шесть километров из центра Трухильо до его северо-западных окраин. Аня с Максимом не возражали. Рассудили, что заодно осмотрят город. Покинув гостиницу, ещё несколько кварталов обсуждали местную ступенчатую застройку: пятиэтажки банков, клиник и дорогих магазинов нередко торчали между захудалыми двухэтажными коробками жилых домов – возвышались над ними голой кирпичной стеной с белыми разводами высолов. Обсуждали и небрежение местных жителей к кровлям, заканчивать которые здесь никто не торопился.

Чем дальше Максим и Шмелёвы отходили от центра, тем чаще им попадались здания с недостроенным верхним этажом. Посреди едва начатых стен с проржавевшими штырями арматуры, как правило, устраивалась прачечная с развешенным бельём, столовая или загон для собак – они с остервенением облаивали прохожих, глядя на них с высоты пяти-шести метров.

– Смотри! – Аня заметила возле одного из домов пыльные заросли амброзии.

Её стебли и листья напоминали стебли и листья обычной полыни, а на верхушке красовались шишечки, как у той же полыни или белой мари, только больше и крепче, размером с настоящую еловую шишку. Амброзия стояла густая, листья были тёмно-зелёными и будто бы вялыми. Её заросли здесь напоминали сказочную чащобу вроде тех, что рисовал Васнецов, только в миниатюре.

– Красиво. – Аня остановилась возле амброзии. Позвала брата сфотографироваться: – Надо же потом доказать папе, что мы вообще были в Перу.

Дима нехотя согласился. Опёрся на трость обеими руками, приосанился и постарался как можно более сурово посмотреть в объектив, должно быть, представляя себя если не конкистадором, то их потомком. Почувствовал, до чего комично выглядит, и, не сдержавшись, рассмеялся. В это мгновение Максим их с Аней и сфотографировал.

Вчера, возвратившись после ночной вылазки в квартиру Гаспара Дельгадо, Шмелёвы выглядели подавленными, им было не до улыбок. Разве что Аня не могла оторваться от палантина – надеялась со временем заказать юбку с таким же узором. Дима, обрушившись на кровать, с досадой сказал, что в итоге они остались с очередным стихотворением и бесполезной картой затонувшего острова. «Прекрасный улов. Стоило лететь в Перу». Максим тогда промолчал. Не хотел делиться с Димой своей догадкой об истинном назначении карты. Планировал для начала выспаться. Принял душ и уже лёг в кровать, но уснуть, несмотря на усталость, не смог.

Вновь и вновь возвращался к Диминым словам: «Не стал бы Сергей Владимирович вот так на виду прятать самое ценное. Слишком просто для твоего папы». Неужели они что-то упустили? Зачем вообще в кабинете Дельгадо висел Ямараджа? Сейф можно было найти и без него. Первые две маски указывали на скрытую от чужих глаз подсказку – на такую, поиски которой требовали немало сил и внимания. А тут банальный сейф. К тому же незапертый. Ключ и не должен был открыть его дверку, он только указывал, что в сейфе лежит или лежало нечто важное.

Растревоженный, Максим окончательно потерял сон. Поднялся, чтобы ещё раз взглянуть на стихотворение. Аня выяснила автора. Джон Китс. Значит, стихотворение настоящее и не таит в себе шифровок, да и в его посыле Максим не сомневался, слишком уж очевидно оно ложилось в один ряд с предыдущими. Отец начал с Лохвицкой, точнее, с таинственного покрова карающей богини. Напомнил маме, что готов отдать жизнь ради глубоких тайн, чем мир и чуден, и велик. Затем в строках Соловьёва вновь указал, что истина мироздания скрыта от наших глаз и слуха. Наконец стихотворением Китса подчеркнул свой главный страх – не узнать этих тайн, этой истины. Проще говоря, отец продолжал с одержимостью безумца намекать на прокля́тую mysterium tremendum. Вот уж правда, кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает рассудка.

Следом Максим переметнулся к рассуждениям о том, что же случилось с Исабель. Отчаявшись уснуть, решил не откладывать изучение карты до вечера. Разбудил уже спавших Аню с Димой. Знал, что они не простят ему, если он всё сделает в одиночку. Позвал их в ванную.

– Если ты на что-то намекаешь, я уже вчера мылся, – пробурчал тогда Дима.

– «В свете лунных огней», – отчётливо произнёс Максим.

– Что?

– Надпись. Я уже видел её в детстве. Тогда мне пришлось разобрать луноход. В нём лежала записка…

– …написанная симпатическими чернилами. – Дима осоловело уставился на Максима. – Ты рассказывал… Когда мы возились с оковами от глобуса, ты вспоминал тот луноход…

– Всё верно.

– И что это значит? – Аня, сонная, присела на закрытый унитаз. – Мне ты ничего не рассказывал.

– Чтобы прочитать ту записку из лунохода, нужно было просто нагреть её над плитой.

– В свете лунных огней…

– Да. Отец любил подобные игры. Считай, с детства готовил меня к нашим приключениям.

– И что ты получил, ну, когда разобрался с луноходом? – проглотив назревавший зевок, спросила Аня.

– Не помню. Кажется, энциклопедию. О мёртвых языках или о чём-то в этом духе.

– Ого! Твой папа знал толк в подарках.

Дима выхватил у Максима карту. Перечитал сделанную на ней надпись.

– Её тоже надо нагреть?

– Да, Дим. Именно поэтому я привёл тебя в ванную.

Дима растерянно посмотрел на Максима. Так до конца и не проснулся, отнёсся к его словам со всей серьёзностью. Да и шутка была неудачная.

– Вообще, я не уверен, – уже без иронии сказал Максим, – но думаю, что карту нужно опустить под воду.

– С чего ты… – Дима, не договорив, сообразил: – Остров! Он утонул. Значит и карту нужно утопить?

– Скорее всего. По меньшей мере, звучит логично. В любом случае, сомневаюсь, что тут зашифрован призыв ехать в Пуно с отрядом водолазов.

Дима, хохотнув, взглянул на Аню. Затем спросил:

– А что с датой? Зачем она тут?

20.03.2015

Этого Максим не знал. Но предполагал, что так отец указал последний рубеж.

– Рубеж чего? – не понял Дима.

– Своего исчезновения. Ни Джерри, ни Рашмани не знали, что случилось с отцом после отъезда из Нубрской долины. Он исчез. Возможно, тут просто указал дату, до которой готов ждать маму. Не рассчитывал, что зашифрованное письмо и глобус пролежат без дела восемь лет. Надеялся, что мама уж как-нибудь поторопится.

– Значит, мы опоздали? На три с половиной года!

– Не знаю, Дим, там будет видно. А пока разберёмся с картой.

Максим вставил пластиковую пробку в слив раковины. Положил в неё листок с островами Урос.

Ане наконец передалось общее волнение. Теперь они уже втроём теснились возле раковины в ожидании чуда.

– А если всё-таки нужно подогреть? – Дима перехватил руку Максима, не дал тому включить воду. – Намочим и всё испортим.

– Тем проще. Признаем своё поражение и вернёмся домой.

– Очень смешно, – буркнул Дима. – Только не заливай целиком. Давай для начала бросим пару капель и посмотрим…

– Остров утонул. Его не залило дождём, там не прорвало трубу. Он ушёл на дно – туда, где водятся только рыбы и нанятые Артуро водолазы, понимаешь? Значит, и мы должны устроить тут настоящее озеро. Утопить карту. – Максим уверенно поднял ручку смесителя.

Сейчас, углубляясь в пыльный пригород Трухильо, он с улыбкой вспоминал выражение Аниного лица – её будто заставили спросонья следить за руками престидижитатора. Перескакивая через трещины битого тротуара, Максим напомнил ей, с какой жадностью она, вся растрёпанная, вчера всматривалась в наполнявшуюся раковину. Аня в ответ заявила, что это неправда, что она успела причесаться перед тем, как прийти в ванную. Они ещё какое-то время, смеясь, пререкались, а потом Дима обратил их внимание на то, как сменяются границы торговых ареалов: на одной улице в ряд попадались исключительно магазины техники, следом шли лавки с фруктами и овощами, дальше – канцелярия, одежда, игрушки и так далее. По словам Димы, примерно такой была организация и в поселениях инков, где у каждого квартала было своё отдельное ремесло.

Дорога обдавала волнами разгорячённой пыли, и та серым налётом оседала на лицах, смазанных кремом от загара. Это не мешало Ане с Максимом восхищаться разнообразием попадавшихся машин. Тут, как и в Лиме, был настоящий музейный парк, ну или подвижный паноптикум из переделанных и едва живых старых автомобилей. Рядом, дребезжа, проносились «жигули» с обвязанным верёвками багажником, загруженные хворостом старинные грузовики «вольво» и ветхие фургончики «шевроле» – вроде тех, на которых ездил Скуби-Ду. Попадались и необычные уродцы, вроде «Фольксвагена-Комби», переделанного в пикап. Но чаще всего на перуанских дорогах встречались горбатые «Фольксвагены-Жуки» – от совсем разбитых, едва движущихся, до ухоженных, целиком выкрашенных дешёвой серебрянкой и похожих на красивую пластмассовую модель.

– Я ведь так и не поблагодарил тебя, – Максим посмотрел на Аню. – Ну… Ты отказалась переводить те слова. Когда я хотел сказать Исабель, что её муж вернулся, что он уже рядом и скоро придёт. Я был неправ.

– Ну вот, – притворно обиделась Аня. – Думала, ты поблагодаришь за перевод десятичасовых разговоров обо всём на свете, а ты благодаришь за то, что я в итоге переводить отказалась.

Максим заметил, как Аня прижимает к ладони мизинец и безымянный палец.

– Болят?

– Нет, всё в порядке.

– Врач сказал, их нужно разминать.

Максим на ходу перехватил Анину руку и постарался бережно разогнуть ей мизинец. Смутился неожиданного порыва, подумал, что ведёт себя глупо. Однако Аня не сопротивлялась, позволила ему размять оба прежде сломанных пальца.

Вспомнился подвал в Ауровиле. Связанный Дима, распалённый Сальников. И такой безучастный, усталый Скоробогатов. «Думаю, теперь вы, Максим Сергеевич, знаете правила игры». Вспомнилась и дочь Скоробогатова, Лиза. Она со всеми её тайнами осталась в Индии. Возможно, они с Максимом уже никогда не увидятся. Так даже лучше.

– Надо было рассказать Артуро о карте, – неожиданно заявила Аня. – Или ты ему до сих пор не доверяешь?

– Попробуем сами справиться. – Максим выпустил Анину руку.

– А если не справимся?

– Узнаем об этом через два километра.

– Я думал, мы почти дошли, – отозвался не отстававший от них Дима.

– А ты? – Максим посмотрел на Аню. – Ты ему доверяешь? О чём вы вообще говорите? Ты ведь не всё переводишь.

– Да так, – Аня растерянно пожала плечами. – О разном. Об Испании. О Ботаническом саду в Мадриде… Поверь, всё важное я перевожу.

– Скучаешь по Мадриду? – уже мягче спросил Максим.

– Бывает.

– Забавно. Ты ведь там три года прожила. Могла и со Скоробогатовым встретиться где-нибудь на улице. Просто пройти мимо, даже не подозревая, как этот человек повлияет на твою жизнь.

– Сомневаюсь, что его можно встретить на улице. – Ане явно не нравился их разговор. Она отчего-то приуныла и теперь лишь беспокойно теребила пуговицы на рубашке.

– Так значит, вы с Артуро про Ботанический сад говорите, – не сдавался Максим. – Ищешь точки соприкосновения?

Аня остановилась. Развернувшись, посмотрела Максиму в глаза. Мимолётное уныние сменилось неожиданным задором.

– Ты ревнуешь! – заявила Аня. Видя, как Максим застыл в недоумении, повторила с большей уверенностью: – Ты ревнуешь.

– О господи, – выдавил Дима.

Максим не знал, как отреагировать на Анины слова. Ни о какой ревности не думал, только надеялся узнать что-нибудь ещё об Артуро, потому что не был до конца уверен, можно ли тому доверять. А тут… Спорить с Аней Максим не хотел – видел, что она довольна своей догадкой, и не стал ей перечить.

– Ну? Долго будем стоять? – Дима нетерпеливо стукнул тростью по бетонной плите тротуара.

Аня, подмигнув брату, зашагала вперёд.

– Каждый заполняет время как умеет, – прошептал Максим.

Дима, конечно, понял отсылку к своему любимому Эрику Бёрну, но в ответ лишь махнул рукой.

– Сами разбирайтесь. Главное, делайте это где-нибудь в сторонке.

Дальше шли молча, вновь осматривали бедный пригород. Прятались от пылевых позёмок. Огибали разросшиеся свалки. Тут, как и по всему Трухильо, вместо обычных мусорных баков стояли большие металлические корзины – жители складывали в них мешки с мусором. В ожидании дворников накопившиеся горы мешков прели, а потом, растерзанные птицами, вовсе рассыпались зловонными потрохами.

Максим уже и не помышлял делиться с Аней своими подозрениями. В любом случае не смог бы предъявить племяннику Гаспара внятных претензий. Только догадки. Сейчас предпочёл задуматься о другом. Из зашифрованных тетрадей Шустова-старшего следовало, что Дельгадо ничего не знал о Городе Солнца. Заинтересовавшись приходной книгой с перечнем уже умерших, но каким-то чудом продолжавших творить мастеров, Гаспар не догадывался, к чему приведёт его расследование. И это звучало правдоподобно. Теперь же из слов Артуро получилось, что Дельгадо изначально стремился разгадать тайну Города Солнца, существование которого, если верить отцу, представлялось ему химеричным.

Максим запутался. Отчаялся понять, как всё началось. И он был не единственным, кому не удавалось приблизиться к тайнам Шустова-старшего. Артуро, например, не упомянул о дневнике Затрапезного. Не знал о нём или просто решил умолчать? Впрочем, нельзя не признать, что племянник Дельгадо проделал большую работу, достаточно взглянуть на карты, развешенные в комнате Исабель.

По словам Артуро, в джунглях, на северо-востоке от того места, где сливаются реки Мараньон и Уальяга, в середине шестнадцатого века пропали две разведывательные экспедиции. В целом тут нет ничего исключительного. Тогда исток и притоки Амазонки оставались толком не изученными. В том же районе едва не погиб знаменитый Агирре в одном из наиболее кровавых конкистадорских походов, окончившихся жуткой резней на острове Маргарита. Вот только Артуро наткнулся на упоминание о другой, на сей раз научной экспедиции начала восемнадцатого века. Отряд из тринадцати человек исчез так же бесследно. Их маршрут пролегал чуть севернее современного Сан-Лоренсо. Наконец, в этом же регионе уже в наше время погибли две туристические группы: одна – в девяносто втором году, вторая – в две тысячи третьем. Артуро не знал, можно ли связать все эти случаи; их отношение к Городу Солнца казалось ему таким же эфемерным, как рассуждение об условном Эльдорадо. И всё же он уцепился за выявленные совпадения, допустил, что всякий раз участникам всех пяти отмеченных им походов удавалось найти некий указатель, ведущий к Городу Солнца, или просто намёк, подтверждавший его существование. Почему бы и нет? Племянник Дельгадо решил, что подобная гипотеза ничем не хуже любой другой, и подготовил первую самостоятельную экспедицию, на которую потратил почти все свои деньги.

Слушая Артуро, Максим впервые заподозрил, что тот, может, и вправду хотел найти дядю, однако не меньше хотел разобраться с тайнами Города Солнца, неизменно увлекавшими в свою трясину любого, кто к ним прикасался. «Если когда-нибудь найдёшь дневник Затрапезного, сразу отдай. Не пытайся его прочесть. Даже не открывай. Так будет лучше для тебя и твоих близких. Вот твой отец открыл. И прочитал. Сам видишь, к чему это привело». Кажется, Лиза, глядя на Скоробогатова, хорошо понимала, о чём говорит.

Артуро обратился в туристические фирмы в надежде узнать что-то о пропавших в две тысячи третьем путешественниках из США, в лучшем случае найти кого-то из нанятых ими проводников. Так ничего и не добившись, через «Фейсбук» вышел на отца одного из погибших туристов. Заверил его, что работает журналистом и готовит материал с целью предостеречь молодых и неопытных ребят от посещения Амазонии. После долгой переписки Артуро получил копию заранее утверждённого маршрута. Поисковая служба прошла по нему дважды – установила, что американцы, сплавлявшиеся по Рио Пастаса на каноэ, добровольно сошли с намеченной водной тропы. Возможно, что-то привлекло их внимание. Возможно, дали сбой навигаторы. Последнюю запланированную стоянку они обустроили возле «Yawarqa», что с кечуа переводится как Омут крови. Его так назвали из-за красноватого цвета воды в том месте, где в Рио Пастаса впадает один из её тёмных притоков.

Максим позавчера ночью слушал с интересом, однако поначалу поиски Артуро представлялись ему блажью, почти безумием. Не верилось, что можно чего-то добиться вот так, действуя почти вслепую. Когда же Артуро упомянул Омут крови, Максим затаился в предвкушении. Боялся ненароком помешать откровениям испанца. Это название и его природное объяснение слишком уж отчётливо напомнили заключительную часть са́мой первой подсказки Шустова-старшего: «А вместо крови прольётся вода».

Омут располагался примерно в ста пятидесяти километрах от слияния Мараньона и Уальяги. Американцы резко свернули – оставив каноэ на берегу, пешком углубились на север. В пятнадцати километрах от Омута спасатели нашли ещё одну стоянку, затем следы путешественников терялись. Ни тел, ни признаков какой-либо беды. Впрочем, джунгли могут поглотить целое поселение, не то что группу из шести человек.

Указание на Омут крови взволновало Артуро потому, что его название всплывало и раньше – в тех разрозненных крупицах информации, которые остались от дяди Гаспара. Как результат – два месяца изнурительных блужданий по сельве. И ничего. Ни единого намёка на то, что могло привлечь внимание пропавших там конкистадоров, учёных и простых путешественников. Сейчас Артуро уже не мог сказать, верил ли в свою гипотезу или же просто ухватился за неё как за последнюю надежду отыскать Гаспара. Проведённая им на следующий год повторная экспедиция оказалась столь же бессмысленной.

– О чём думаешь? – спросила Аня, когда они с Максимом и Димой прошли мимо выставленного на обочине «жука» без колёс и с прогнившим кузовом.

– Об Артуро, – честно сказал Максим.

Аня и на этот раз истолковала его ответ по-своему.

– Видел у него дома телевизор? На первом этаже, в гостиной.

– Ну… видел, наверное.

– А стул перед телевизором?

– Ты это к чему?

– К тому, что стул Артуро сделал на заказ. Он без спинки, без подлокотников, и у него подвижное сиденье. Артуро говорит, подобные стулья раньше использовали в шахтах. На них сидел вахтенный. Он должен был в случае чего подать сигнал бедствия. А на таком стуле не уснёшь. Сидение держится на единственной оси и легко на ней прокручивается. Стоит расслабиться – сразу свалишься на пол.

– И зачем он Артуро? – поморщившись, спросил Максим.

– Боится пропустить захватывающую рекламу, – развеселившись, предположил Дима.

– Нет. Артуро считает, что нельзя долго торчать перед экраном. И придумал себе естественный ограничитель. Говорит, не может усидеть больше получаса.

– И… – выжидательно протянул Максим.

– И ты думаешь, мне в самом деле может понравиться такой… Господи, да он старше меня лет на пятнадцать!

Максим вздохнул. Всё это зашло слишком далеко. Он начинал терять терпение, однако согласился подыграть. Решил, что проще не сопротивляться и довести Анину игру до конца.

– Нет, Ань, не думаю.

– Что значит – не нравится? – возмутился Дима. – Даже с такими белоснежными резцами и премолярами?

– Не забывай про здоровые почки без камней, – добавила Аня.

– Такое не забудешь! Семьдесят шесть килограммов отборного здоровья и обаяния.

Дима с Аней ещё продолжали обмениваться шутками, когда Максим остановился у входа в Археологический музей Трухильо – тот располагался на полпути до древнего города Чан-Чан и, не обозначенный вывесками, был почти незаметен в череде других зданий. Именно здесь Максим рассчитывал найти ответ на загадку, обнаруженную на карте островов Урос.

Вчера, стоя над утопленным в раковине листком, он успел отругать себя за поспешность. Погружение в воду видимых результатов не принесло. Максим рассудил, что следовало всё-таки для начала выспаться и потом на свежую голову вновь обдумать свою теорию. В конце концов он мог, подобно реставраторам, взять небольшие пробы – разрезать карту: первый кусочек положить в воду, второй нагреть над огнём, с третьим сделать что-нибудь ещё, что вообще делают для проявления симпатических чернил. Максим уже готовился выхватить карту из раковины, но увидел, как на ней проступают узоры. Много узоров. Бледные, едва различимые. Будто следы от однажды сделанного и тщательно стёртого рисунка. Так или иначе, план сработал. Максим вновь решил оставленную отцом загадку и был собой доволен.

– Феноменально, – прошептал тогда Дима. – В свете лунных огней. Затонувший остров. Так просто! А главное, даже не зная про твой луноход, всё равно можно догадаться… Интересно, какой состав чернил использовал Сергей Владимирович?

У Димы, как всегда, были свои вопросы.

Максим не спешил ликовать. Пока ничего вразумительного они не добились. Сплошная паутина каких-то чёрточек и непонятные абрисы, похожие на человеческие фигуры. Да и нарисованная от руки карта не исчезла – мешала в них разобраться.

– Может, чернила выдохлись? – предположил Дима.

Аня первая догадалась перевернуть карту другой стороной. Скрытое послание было нанесено сзади. Максим следил, как Аня достаёт из раковины листок, как бережно укладывает его на крышку унитаза.

– Что это? – недоверчиво спросил Дима.

– Скоро узнаем.

Аня выбежала из ванной, чтобы сфотографировать проявившиеся рисунки – подозревала, что они со временем побледнеют или вовсе исчезнут.

Из проявившихся тёмно-коричневых линий получились четыре отчётливых изображения. Словно лубочные иллюстрации для книги, посвящённой жизни индейцев. Если отец и вложил в них особый смысл, с ходу понять его не удалось.

На первой картинке была обычная пастораль. Три индейца, то ли мужчины, то ли женщины, облачённые в некое подобие туники, взрыхляли землю деревянным штыком с примотанным к нему заступом. Выкапывали какие-то клубни. Засыпа́ли их в большие мешки, а мешки забрасывали на телегу с массивными колёсами. На заднем плане – нелепое шипастое солнце, пара птиц и силуэты гор.

На второй картинке женщина с распущенными волосами и ровными окружиями обнажённой груди кормила младенца, больше похожего на уменьшенного в размерах взрослого человека; держала его в руках и выглядела заботливо-блаженной. Женщину обступали мужеподобные служанки, а сама она сидела на ковре посреди пустой, покрытой плитками площадки. На заднем плане были неизменные горы, но уже без солнца.

На третьей картинке разыгрывалась очередная пасторальная сцена. Одинокий крестьянин ухаживал за какими-то растениями, чьи листья облепили дикие птицы – кажется, попугаи. Среди толстых стеблей угадывался силуэт собаки, а фон полностью загородило каменное здание с клинчатым сводом.

Четвёртая картинка была, пожалуй, самой странной и заинтересовала Максима больше всего. На ней двое наряженных в традиционные одежды индейцев несли простенькие деревянные носилки с изогнутыми ручками. На самих носилках, скрестив ноги и сложив на груди руки, сидел третий индеец. Весь закутанный в ткани, а главное, украшенный рогатой маской Ямараджи. Вместо фона по небу были протянуты жгуты облаков, с них обильно сыпало крупными снежинками.

– И что это значит? – озадаченный, спросил Дима. – Головоломка какая-то. И почему Сергей Владимирович изобразил именно Ямараджу? Всё остальное похоже на индейский быт. И вдруг – буддийский правитель мира мёртвых. Думаешь, это какая-то отсылка к маске в кабинете Дельгадо? Мы там что-то упустили?

Ни единой догадки, как прочитать зашифрованную в рисунках информацию. Если в случае с ауровильскими тетрадями Максим мог хотя бы ухватиться за идею частотного анализа, то здесь оставалось недоумённо разглядывать простенькие фигуры мужчин и женщин. Провозившись с ними больше часа, ничего не добились. В итоге отправились спать и провалялись в кроватях до семи вечера.

После ужина вновь вернулись к рисункам Шустова-старшего. На свежую голову новых идей не появилось. Телега с корнеплодами, похожими на картошку. Женщина с ребёнком на руках. Кукуруза на фоне амбара с клинчатым сводом. И заснеженный Ямараджа на носилках. Бессмыслица какая-то. Максим не представлял, что тут искать. Указание на очередной тайник? Какой-то текст? Или… что вообще можно спрятать в обыкновенных рисунках?

Диминых познаний в истории Перу явно не хватало, чтобы опознать место или хотя бы цивилизацию, которой принадлежали нарисованные индейцы. Аня предложила показать листок Артуро. Максим от неё отмахнулся. Знал, что пойдёт к племяннику Дельгадо лишь в крайнем случае. В итоге не придумал ничего лучше, чем заглянуть в местный археологический музей. Надеялся, что кто-то из его работников хотя бы подтолкнёт их к решению головоломки.

Без толку провозились с ней до трёх часов ночи. Аня, подложив под голову шерстяной палантин из сейфа Дельгадо, молча наблюдала за братом и Максимом. Им даже обсуждать было нечего. Дошло до того, что они стали подсчитывать изображённых людей, птиц и растения, использованные линии, прямые, прерывистые и волнистые. Считали глаза, ноги, подбирали слова, которыми можно было описать запечатлённые сцены, а из слов выкладывали некое подобие текста.

Дима торжественно зачитал свой вариант:

– Вскормленный матерью, я всю жизнь питался картошкой и кукурузой, а когда умер, меня унесли двое.

– Вполне, – рассмеялась Аня.

– А что?! Ничем не хуже истинного паломника и стопы бога!.. Глупо. Мы так ничего не добьёмся. У нас из одной головоломки получается другая. А должно получиться… ну не знаю, что-то более конкретное.

– Продолжаем, – Максим смял очередной листок. У него пока ничего лучше Диминых «всю жизнь питался картошкой и кукурузой» не выходило.

Нелепость подобных попыток не помешала им извести два новеньких блокнота. Допоздна передавали из рук в руки статуэтку Инти-Виракочи, гадая, можно ли использовать её в качестве ключа к лубочной головоломке. Вспоминали всё, что видели в кабинете Дельгадо: от маски Ямараджи до масляных радиаторов. Навязчиво повторяли подсказку Шустова-старшего: «Вместо крови прольётся вода».

– Бесполезно, – выдавил Дима.

Аня тем временем перерисовала все четыре картинки на отдельные листки из скетчбука. Именно их Максим планировал показать в музее, до которого они и добирались от центра Трухильо почти два часа. Теперь стояли у входа в парадный двор – обсыпанные песком, перепачканные пылью, но в остальном довольные утренней прогулкой по городу.

Глава девятая. Четыре oшибки

Максим повёл всех через двор. Среди зарослей индейской смоквы и барбариса здесь по большей части попадались ивы с коренастым, чуть взбугрённым комлем и светлым стволом. Они были усажены поникшими метёлками веток, однако в целом смотрелись непривычно подтянутыми, стройными, почти как кипарисы, и были совсем не похожи на ивы в России.

– Бедненький, – с жалостью прошептала Аня.

Дима заметил лежавшего на серой гальке сторожевого пса. Вид у того был жутковатый. Грязный, весь какой-то обглоданный. Присмотревшись, Дима понял, что пёс здоров. Это была местная перуанская собака виринго – чёрная, чем-то напоминавшая гиену и, подобно кошке-сфинксу, полностью лишённая шерсти. На лбу у неё красовался чёрный панковский хохолок. Несколько рыжеватых клоков на хвосте и на боках Дима изначально принял за пятна грязи.

– Не подходи, – придержал он сестру.

– Он вроде безобидный, – отозвалась Аня, однако приближаться к отдыхавшему псу не стала.

Заметив, что Максим уже стоит на входе в музей, Дима с Аней поторопились к нему. Купили три билета и заодно заказали экскурсию.

Максим опасался, что в музее найдётся друг или просто знакомый Артуро – не хотел, чтобы племянник Дельгадо впоследствии узнал, о чём здесь спрашивала странная троица из России. Дима не разделял опасений Максима, однако спорить с ним не решался. Именно ему, с учётом всего, что он успел узнать об истории перуанских индейцев, предстояло завести разговор с экскурсоводом – достаточно непринуждённый, чтобы следом как бы невзначай показать ему рисунки Шустова. Возможно, экскурсовод, не справившись с ними самостоятельно, подскажет, к кому обратиться за помощью.

Музей оказался не таким уж богатым. В тесных и по углам темноватых помещениях размещались скупые экспозиции, посвящённые мочика, чиму и другим народам северного побережья. Много места было уделено архивным фотографиям и схемам, рассказывавшим об исследовании великого города Чан-Чан. Простенькие реплики кое-каких артефактов, несколько глиняных и медных подлинников, тростниковые лодки, на которых местные рыбаки уже три тысячелетия выходили в океан и которые за это время почти не изменились, – вот и всё, что предлагал Археологический музей Трухильо. По нему можно было пробежаться за десять-пятнадцать минут. Собственно, посетителей здесь набралось едва ли с дюжину.

В музее было душновато, но после разгорячённой улицы духота в защищённом от солнца помещении казалась приятной. Максим с Аней ещё стояли возле билетного окна, ждали экскурсовода, а Дима, не желая терять времени, ушёл осматривать экспонаты. Надеялся, что какая-нибудь деталь натолкнёт его на верную мысль, поможет решить головоломку Сергея Владимировича, однако ничего хотя бы отдалённо похожего на телегу с картофелем, кормящую мать, кукурузу с попугаями или человека на носилках пока не заметил.

Максим с Аней и экскурсоводом нагнали Диму возле выставленных под стеклом старинных верёвок квипоса, точнее кипу, – на светящейся подложке от главной толстой нити перевёрнутым веером расходились сотни нитей потоньше и с узелками. Узловое письмо. Дима читал о нём, однако впервые увидел его вживую.

– Мой любимый экспонат, – по-испански сказала экскурсовод.

Аня поторопилась перевести её слова.

Девушка лет двадцати пяти, сама по себе маленькая, с подростковой худобой, да ещё и с удивительно крохотными, пуговичными чертами лица. «София Вийависенсио» – значилось на бейджике. Одетая в серый пинстрайп-костюм с юбкой и пиджаком, с туго зачёсанными и перехваченными резинкой волосами, экскурсовод не могла бы, да, разумеется, и не пыталась скрыть индейское происхождение – оно легко угадывалось в округлом лице и непропорционально широких скулах.

– Отчёт о снабжении одного из гарнизонов, – экскурсовод встала возле Димы и указала на потемневшие от времени верёвки кипу. – Это оригинал.

– Отчёт о снабжении? – удивилась Аня.

– Да, – София по-мальчишески бодро кивнула.

Вблизи Дима отметил её чуть воспалённые ноздри, припухшие глаза. София была словно простужена, очаровательно беззащитна и этим напомнила Диме сокурсницу Алину, за которой он ухаживал прошлой осенью. Ему всегда нравились такие сиротливые девушки, даже если их сиротливость была обманчивой.

– Почти все нити, к сожалению, обесцветились, – продолжала София, – но до сих пор можно разобрать несколько жёлтых и красных. Жёлтые указывали, сколько гарнизон получил мешков маиса, а красные указывали количество поставленного оружия: копий, дротиков, пращей, булав и так далее.

– Так тут же ничего не понятно! – Аня, не прерываясь, перевела свои слова на русский, чтобы Максим с Димой могли разделить её удивление.

– Это была сложная система, – согласилась София, – но понятная. Значение каждого узелка зависело от его формы и цвета. Учитывались тип кручения верёвок и место их хранения. Обычный узел равнялся десятке. Двойной – сотне. Тройной – тысяче. Слагательный метод.

– Примитивно, но удобно.

– Примитивно? – София с мягким, едва выраженным негодованием посмотрела на Диму.

– Ну… Письменности у инков не было. Ни алфавита, ни иероглифов. Только эти узелки… – поспешно оправдался он.

– Не торопитесь с выводами, – София вновь повернулась к подсвеченному экспонату. – Конкистадоры тоже рассуждали о недоразвитости индейцев. Удивлялись, что инки не знали ни железа, ни кузнечных мехов, не использовали ни пиления, ни сверления. Но это ещё не говорит о примитивности их цивилизации. Просто они развивались иначе, да и в полной изоляции. Инки, точнее завоёванные ими народы, обладали своими древними, теперь утраченными знаниями.

– Но письменности у них всё-таки не было, – упрямился Дима.

– У них было число десять, – мягко произнесла София. – А теперь представьте, что, не владея алфавитом или иероглифами, не пользуясь ни глиняными табличками, ни пергаментом, они с помощью одного символа – десятки – руководили гигантской империей, растянутой на пять тысяч километров. Больше десяти миллионов человек. Почти сто индейских народностей, многие из которых говорили на своём отдельном языке. Как следствие, постоянные противоречия: экономические, культурные, военные… И со всем этим инки управлялись, используя единственный символ! Кроме того, они владели художественной пиктографией. Рассказывая истории предков, передавая древние мифы и знания, использовали токапу – рисунки на ткани.

– Никогда не слышал, – признался Дима.

– Неудивительно. Они не сохранились. Ведь это были холсты, вправленные в золотые рамки. Испанцы молотами разбивали рамки, отправляли их на переплавку, а холсты за ненадобностью сжигали.

– Зато привезли сюда письменность и… коров, овец, – Дима не хотел уступать Софии. – Инки должны быть благодарны за это.

– Благодарны?!

София говорила с Димой как с непоседливым учеником, против своей воли оказавшимся в плену нелепых заблуждений. Ну что ж, план Максима работал. Они втроём вполне могли сойти за студентов, приехавших сюда собирать материал для курсовой. Сам Максим не произнёс ни слова, но мог быть доволен. Наверняка готовился при случае достать рисунки Шустова-старшего.

– О какой благодарности идёт речь? – продолжала София, неожиданно перейдя на шёпот – то ли от негодования, то ли опасаясь, что другие сотрудники музея обратят внимание на её слова. – Сказать испанцам спасибо за то, что уничтожили многовековую культуру? За то, что обрекли на рабство десятки поколений индейцев? А взамен предложили им кусок жареной говядины?

– В Перу рабства не было. – Дима оживился. Почувствовал, что может дать отпор.

– Дим, может, не надо об этом? – запротестовала Аня.

– Переведи. Вы сами хотели, чтобы я её разговорил.

Аня перевела. И Дима тут же, приосанившись, добавил:

– Не забывайте про буллу «Sublimus Deus». Папа римский официально запретил брать индейцев в рабство. Признал, что они по своим правам равны испанцам. А по «Новым законам» тысяча пятьсот сорок второго года все подати устанавливались в размерах доколониального периода. – В голосе Димы отдалённо прозвучала снисходительная заносчивость, которая ему так нравилась в речи Артуро. Племянник Дельгадо был бы доволен, если бы услышал их разговор.

На Софию отсылка к булле и «Новым законам» впечатления не произвела. Она даже не попыталась изобразить восхищение Димиными познаниями. Вместо этого с грустью пожала плечами и спокойно ответила:

– Испанцы умели красиво обставлять свои дела. И это не помешало Антонио де Ульоа, известному испанскому учёному восемнадцатого века, написать об индейцах: «Сомнительно считать их людьми, ибо ограниченность их ума представляется несовместимой с великолепием души как таковой. Их тупость настолько очевидна, что трудно их образ отличить от образа животного». А вы говорите, равны испанцам.

– Ну… – Дима сдавил ручку трости. Уши и клыки стальной головы дракона неприятно впились в кожу. – Отношение к индейцам одного человека, даже известного, не меняет общей картины.

– Испанцы запрещали индейцам мыться вместе с ними в темаскалях, потому что считали, что у них разные жидкости. Испанцы боялись опорочить своё тело. Вот вам отношение других людей. Или это тоже не меняет общей картины?

София продолжала говорить на удивление сдержанно, без напора. И всякий раз делала долгие паузы, позволяя Ане полностью перевести её слова.

– Равные права? Может быть. Только вот индейцам без правительственной лицензии нельзя было сесть на коня, не говоря уже о том, чтобы взять в руки огнестрельное оружие. Возможно, испанцы считали индейцев равными себе, однако всегда использовали их для самой грязной и тяжёлой работы. И тысячи перуанских индейцев гибли в шахтах Потоси, которые фра Доминго де Санто Томас называл преддверием ада. Когда умирала одна партия рабочих, испанцы вынужденно искали по ближайшим селениям новую. Вот вам отношение испанской короны. Или это тоже не меняет общей картины?

София посмотрела Диме в глаза и чуть улыбнулась, будто извиняясь за собственную правоту. Затем тихим, но уверенным голосом прочитала:

Индеец, гнущийся над пашней,

столетья мучаясь и терпя, —

забыл ты, что её когда-то

обманом взяли у тебя?

Кровавым потом орошая

чужой земли убогий клин,

забыл ты, что на ней – хозяин?

– Уж и не знаю, господин!

Заметив Анин озадаченный взгляд, София сказала, что это слова перуанского поэта Хосе Сантоса Чокано, затем повторила их с паузами – позволила Ане построчно передать смысл стихотворения. Убедившись, что Дима его понял, спросила:

– А знаете, что сделал вице-король Толедо, когда понял, что вскоре полностью лишится рабочей силы, ведь возле Потоси, на сотню миль, в десятки раз сократилось индейское население? Он приказал равномерно распределить нагрузку по всем индейцам – с тех пор вплоть до восемнадцатого века они отрабатывали в шахтах по очереди. Выходили со своей вахты полуживые, но всё-таки живые. А восстановив силы, возвращались назад – в преддверие ада. Так о какой благодарности вы говорите?

На это Диме ответить было нечем. Он в растерянности повернулся к Максиму, надеялся, что тот достанет свои чёртовы рисунки, прекратит затянувшийся разговор. Диму злило, что теперь София нравилась ему ещё больше. Несмотря на субтильность, несмотря на видимую беззащитность, она оказалась волевой и уверенной в себе. Её уверенность только подчёркивало спокойствие, с которым говорила София. Дима не умел так вести себя, всегда распалялся, чувствуя правильность своих доводов и стремясь незамедлительно их подкрепить, – в результате всё портил.

София предложила им перейти к началу экспозиции. Максим не возражал. Позволил экскурсоводу отвести их в первый зал, если можно так называть небольшое помещение, по которому здесь распределялись экспонаты. На ходу, вполоборота глядя на Диму, София подытожила их разговор:

– Если говорить о благодарности, то это испанцам стоит благодарить Перу. Наши богатства уберегли Испанию, да и всю Европу от гибели. В шестнадцатом веке индейское золото и серебро помогли им справиться с османским нашествием. В Европе тогда был свой экономический кризис. А уже в семнадцатом и восемнадцатом веках перуанское золото обеспечило займы у немецких и генуэзских ростовщиков, без которых корона Испании просто не смогла бы содержать армию и защищать границы.

Дима молчал. Жалел, что рядом нет Артуро, – племянник Дельгадо нашёл бы что ответить Софии. Или не нашёл бы… «Несколько прочитанных книг не делают вас специалистом». Артуро был прав. Примерно то же самое, если верить Максу, говорил и Сергей Владимирович: «Любые полученные знания мы автоматически считаем исчерпывающими». Свои знания Дима теперь исчерпывающими точно не считал. Пообещал себе при первой возможности вернуться к скачанным на ноутбук материалам – не открывал их три или четыре дня, хотя понимал, что они ещё пригодятся на пути, отмеченном подсказками Шустова.

София провела их через зал с фотографиями, рассказала о раскопках вокруг Трухильо, и всё это стало в самом деле напоминать обыкновенную экскурсию, когда Максим наконец оживился. Прошептал Ане несколько слов. Значит, решился. Аня тут же остановила экскурсовода и начала что-то с улыбкой говорить по-испански. Надо полагать, наплела ей, какие они хорошие студенты, как ответственно подходят к работе над курсовой. Под конец кивнула Максиму, и он достал первый рисунок – один из тех, что Аня перерисовала вчера ночью.

– Пома де Айяла, – кивнула София, едва взглянув на листок, но тут же оговорилась: – Хотя постойте…

– Вы знаете, что это? – оглядываясь по сторонам, спросил Максим.

Посетители не обращали на них внимания, бегло осматривали экспозицию, но Максиму сейчас всюду чудилась опасность. Наверное, он думал: стоит достать рисунок, как из-под витрины выскочит разъярённый Артуро. Или Паук Скоробогатова, кем бы он ни был. А что, неплохо звучит, почти как название отдельного вида, злобного и ядовитого: «Паук Скоробогатова».

София подошла поближе к настенной лампе, чтобы рассмотреть детали рисунка. Пастораль с картошкой.

– Знаете, что это? – нетерпеливо повторил Максим.

– Знаю. То есть предполагаю. Такими рисунками прославился Фелипе Гуаман Пома де Айяла, один из наиболее… сомнительных и в то же время ценных хронистов Тауантинсуйю, империи инков. В конце шестнадцатого века он написал свою громадную «Хронику». И там было почти четыре сотни зарисовок в таком стиле. Только тут, кажется, взяты фрагменты нескольких зарисовок и…

– Что здесь изображено? – Максим оборвал Аню, торопившуюся перевести слова экскурсовода.

София неожиданно рассмеялась – тихо, едва обозначив смех прерывистым дыханием. С кротким озорством посмотрела на Максима и качнула головой, словно уличила его в проказе.

– Кажется, я поняла, зачем вы тут, – София вернула рисунок Максиму. – Это нечестно. Нам лучше просто продолжить экскурсию.

Максим переступал с ноги на ногу. Аня с Димой растерянно молчали. Диме представилось, что София знакома с Шустовым-старшим и в прошлом составляла для него головоломки, а теперь предлагала Максиму не хитрить и разгадывать загадку самостоятельно. Предположение, конечно, абсурдное, но как иначе объяснить её слова, Дима не понимал.

– Подожди, – Аня придержала Максима за руку и тут же обратилась к Софии.

Вскоре выяснилось, что всё не так плохо. София просто решила, будто рисунки – это университетское задание и Максим с сокурсниками должны найти в изображениях какие-то ошибки.

– Не хочет нам помогать. Считает, так нечестно, – объяснила Аня.

– С ума сойти, – выдохнул Дима.

Поразмыслив, Аня заявила экскурсоводу, что их задание как раз в том и заключалось, чтобы найти специалиста, который смог бы растолковать полученные рисунки. Прочитав в интернете много лестного о сотрудниках Археологического музея в Трухильо, Максим предложил отправиться именно сюда. София то ли поверила Ане, то ли просто сжалилась над ними – наверняка различила страх и беспокойство в их глазах – и согласилась поделиться тем, что знала.

– Так значит, тут какая-то ошибка? – спросил Максим, едва листок вернулся в руки экскурсоводу.

– Да, и очень грубая. Здесь изображён июнь. Хуакай куски кильа. Месяц отдыха полей. Время, когда инки выкапывали картофель. Всё правильно и хорошо. Вот только…

София с надеждой посмотрела на Диму и повернулась к нему так, чтобы он видел рисунок. Надеялась, что он в последнее мгновение сам сообразит, к чему она клонит.

– …телега, – сдалась София. – Здесь не может быть телеги.

– Почему? – нахмурился Максим.

– Потому что инки не знали колеса. Соответственно, у них не было и телег.

Дима глупо уставился на рисунок в руках Софии. Никогда об этом не задумывался. Ему и в голову не могло прийти, что инки обходились без колеса. Разве такое вообще возможно?

– А говорите, их цивилизация не столь уж примитивная.

Аня проигнорировала слова брата, однако и без перевода София ухватила главное слово.

– Примитивные? Не торопитесь с выводами, – ответила она с уже привычным спокойствием. – Инки знали окружность, умели делить её на шесть равных частей. Их предшественники владели гончарным кругом, хоть и впоследствии отказались от него в пользу готовых форм или болванок.

– Но колеса у них не было.

– Потому что инки не испытывали в нём необходимости.

– Это как?

– Очень просто. Зачем телега, если некого в неё впрягать? Американская лошадь вымерла за десять тысяч лет до инков. Лошади, быки, ослы и весь остальной тягловый скот появился тут вместе с испанцами в шестнадцатом веке, не раньше.

– А как же ламы и альпаки?

– Во-первых, они жили высоко в горах. Во-вторых, они были слишком слабыми. При всём желании не смогли бы сдвинуть плуг или поднять наездника. Лама в лучшем случае переносила груз в сорок пять килограммов. Так что отказ от колеса был естественным.

– Звучит логично, – вынужденно признал Дима.

– О какой примитивности речь, если инки единственные из всех американских индейцев строили мосты и дороги, не уступавшие дорогам Римской империи? Тридцать тысяч километров дорог. И отсутствие лошадей не мешало Великому Инке в Куско получать свежую рыбу из океана.

– Это как? – Дима заметил рассерженный взгляд Максима, однако не мог сдержаться, задавал всё новые вопросы.

– По главным дорогам курсировали сотни, если не тысячи гонцов-часки. Совместными усилиями – один за другим, эстафетой – они в день преодолевали до трёхсот километров пути. Важные посылки меньше чем за неделю доставлялись на расстояние двух тысяч километров, а это, знаете, даже быстрее, чем сейчас, нашей современной почтой, – София опять улыбнулась. – Попробуйте отправить что-нибудь из Трухильо и посчитайте.

– Что скажете об этом? – Максим достал из сумки второй рисунок. Тот, на котором женщина кормила ребёнка.

– Так… – София взяла протянутый ей листок. – Да, никаких сомнений, это всё фрагменты разных зарисовок Помы де Айялы. И много их у вас?

– Четыре, – откровенно ответил Максим.

– Ну что же… Если не ошибаюсь, здесь изображена Мама Вако Койа, правительница Куско.

– Здесь тоже ошибка?

– Да. И опять довольно грубая. Мама кормит младенца и при этом держит его на руках.

– И что в этом… ошибочного?

– Инки вне зависимости от происхождения не брали младенцев на руки. Инки по крови или инки по привилегии. Никаких нежностей.

– Как же они их кормили? – спросила Аня.

– Всё просто. Младенцы, закутанные в пелёнки, лежали в своих колыбелях, а мать нависала над ними и так позволяла сосать молоко. Когда ребёнок подрастал, мать укладывалась рядом с ним и опять же позволяла самостоятельно дотянуться до груди. Когда ребёнок начинал ползать, он уже пил стоя на коленях.

– Жуть какая-то. – Аня по неизменной привычке говорила для начала по-испански и тут же повторяла свои слова по-русски.

– Да, звучит странно, – согласилась София, – но такова была традиция. Инки боялись воспитать слабое потомство. Никогда не нянчились с ними. С первых дней каждое утро купали в ледяной воде, а спать оставляли на открытом воздухе.

Дима понял, что уже читал об этом в «Комментариях» Гарсиласо, но тогда не придал прочитанному значения, а позже, увидев рисунок Шустова, не задумался о неправдоподобии изображённого. Тут был виноват Максим. Он слишком торопил всех и самого себя – требовал немедленного решения новой загадки.

– Вот, – Максим протянул третий рисунок. Пастораль с попугаями и кукурузой. – Какая тут ошибка?

София ответила не сразу. Почти минуту рассматривала изображение, прежде чем прошептать:

– Март. Пача покой кильа. Пора созревания. Птичий сторож сгоняет с кукурузы попугаев. С ним, кажется, всё в порядке. Значит, ошибка одна. Амбар.

– У инков не было амбаров? – спросил Максим.

– Что вы, – София качнула головой, – амбары у них были, и превосходные. Вся империя на них держалась. Но само здание… У него клинчатый свод. Инки не умели складывать такие своды. Поэтому даже для своих домов чаще использовали простые тростниковые навесы, из-за чего на руинах вроде Чан-Чана все здания стоят без крыш – они давно сгнили.

София задержалась над третьим листком, но других странностей в нём не нашла, а прежде чем взять четвёртый, последний, посмотрела на Диму:

– Отвечая на ваш незаданный вопрос, добавлю, что тут тоже нет ничего примитивного.

Дима, не выпуская трость, шутливо поднял руки – показал, что забыл это слово и уже не помышлял беспокоить им Софию.

– Инки были великолепными строителями, – продолжала экскурсовод, попутно рассматривая четвёртый рисунок с изображением заснеженного мужчины в бычьей маске Ямараджи. – Когда Великий Инка захотел посмотреть, как проходит осада очередного города на западных склонах Анд, для него там построили Новый Куско – полную копию столицы, чтобы он мог наблюдать за сражениями и при этом чувствовать себя как дома. После войны Новый Куско бросили за ненадобностью.

Максим, прокашлявшись, взглядом напомнил о листке, который держала София, и ободряюще добавил:

– Это последний.

– Да, простите… Тут я не знаю, что сказать. Ноябрь. Айа маркай кильа. Праздник мёртвых. Знатных усопших в полном убранстве относили в священные места. Снег… он, конечно, выпадал нечасто и лежал высоко в горах, да и ноябрь в Перу – весенний, а не зимний месяц, как в Европе. Но я бы всё-таки не назвала это ошибкой. Вероятность снегопада, скажем так, была. А вот маска… Я ничего подобного не видела. Не знаю, какой культуре она принадлежит, но к доколониальному периоду она не имеет никакого отношения. Вы и сами знаете, что в Перу не было быков. Так что, думаю, ошибка здесь именно в маске.

Максим выхватил у Софии листок. Она не ожидала такой порывистости. С удивлением посмотрела Максиму в спину, когда тот развернулся и тут же, не прощаясь, направился к выходу. Сделав несколько шагов, остановился.

– Грасиас, – выдавил он и попытался изобразить улыбку. – Скажи ей, что она нам помогла. Думаю, теперь мы справимся с нашей… курсовой.

Аня поблагодарила Софию, напоследок обняла, чем окончательно её смутила. Наверняка из уважения согласилась бы дослушать оплаченную экскурсию, однако Максиму не терпелось разобраться во всём, что они здесь узнали. Его не могло остановить даже яркое солнце, ещё больше ослеплявшее после музейной притенённости.

Через час они уже были в гостинице. До вечера просидели над рисунками Шустова. Еду Аня заказывала в номер, а позвонившего Артуро предупредила, что сегодня ужинать к нему не придёт.

Поначалу Дима считал, что они значительно продвинулись в решении головоломки – поняли, в чём особенность всех четырёх изображений, не сомневались, что подмеченные экскурсоводом нелепости Сергей Владимирович допустил преднамеренно, но в итоге вновь упёрлись в тупик. Как их трактовать, никто не знал. Дима вернулся к материалам по истории Перу, нашёл подтверждение словам Софии, однако и это не принесло ощутимого результата. Головоломка по-прежнему оставалась головоломкой.

– Что у нас в сухом остатке? – бормотал Максим, больше вслух проговаривая собственные мысли, чем обращаясь к кому-то конкретно. Заложив руки за спину, ходил по комнате. Изредка останавливался возле окна и начинал нервно стучать пальцами по деревянной раме. – Четыре рисунка из бытовой жизни инков. В каждом сделана ошибка, напрямую связанная с главным объектом рисунка. Телега с колёсами. Мать с ребёнком на руках. Клинчатый свод. Маска Ямараджи.

– Ямараджа даже не ошибка, а какая-то глупость, – добавил Дима. – Остальное ещё можно оправдать. Мать на руках – это скорее тонкость. Такое не каждый подметит.

– К тому же над Ямараджей идёт снег, – напомнила Аня.

– И это тоже, – кивнул Дима. – В ноябре, значит, весна. Получается, сейчас у них только-только зима закончилась?! Это ж какая тут жара летом?!

Максим вновь и вновь возвращался к лежавшим на его кровати листкам. Перечислял ошибки. Пытался их как-то структурировать. Найти между ними взаимосвязь. Тщетно.

Утомившись, сел на пол возле стены. Прикрыл глаза и наконец успокоился. Больше не стучал пальцами, не подёргивал ногой, не повторял одни и те же слова.

Молчание затягивалось. Можно было подумать, что Максим вовсе уснул.

– Что теперь? – осторожно спросила Аня.

– Вернёмся в кабинет Дельгадо, – не открывая глаза, ответил Максим. – Завтра же.

– И… что там делать? – вздохнул Дима. – Мы всё обшарили. Или соскучился по своей подруге? Теперь какой спектакль? Будешь изображать её мужа?

– Маска висит в кабинете, – твёрдо сказал Максим. – Значит, и решение головоломки нужно искать там.

Глава десятая. Дoнья Пепа

Пляжа в Трухильо не оказалось. Аня и не рассчитывала искупаться в океане, у неё и купальника не было, но в первый же день попросила Максима при случае проводить её до берега, и вот сегодня он направил такси мимо поворота к таунхаусу Дельгадо, прямиком к океану.

– Прекрасно! Осталось найти прокат шезлонгов, и можно загорать. – Дима ткнул тростью в громадный валун. В щелях показались и тут же скрылись большие, размером с ладонь, крабы.

Вдоль узкой полосы берега лежали сотни таких базальтовых валунов. Они трёхметровой крепостной стеной защищали район Буэнос-Айрес от штурмовавших его волн Тихого океана. Разлагающиеся туши ближайших пятиэтажек были под стать туманному пейзажу – стояли с пустыми глазницами окон, щербинами в разбитых дверях, и жизни в них сохранилось ещё меньше, чем в домах-коробках вроде того, который некогда принадлежал Гаспару Дельгадо. Яркие рисунки на валунах, а главное, заброшенные палатки не то детской ярмарки, не то парка аттракционов вносили разнообразие в общую серость, но смотрелись по-апокалиптичному жутко. Пугала даже задиристая улыбка Капитана Америки, нарисованного на павильоне-горке и бегущего к океану, будто в надежде проломить базальтовую гряду своим вибраниумовым щитом.

– Наверное, раньше тут было хорошо, – Аня с грустью провела рукой по чуть влажной поверхности валуна. Прислушалась к шумевшему за ним и отсюда не видимому прибою.

– Ну да, лет пятьдесят назад, – кивнул Дима.

– Думаешь, тут есть проход к воде? – спросила Аня и, не дождавшись ответа, пошла вдоль валунов.

Брат пошёл рядом с ней, а Максим отстал от них на несколько шагов. Его вчерашнее возбуждение окончательно ослабло, когда перед завтраком в гостиницу заглянул Артуро – сказал, что вновь положил тётю Исабель в больницу, и передал Максиму запасной ключ от квартиры своего дяди.

– Заходите, если будет желание. Осматривайте кабинет, мои карты. Может, что-нибудь и обнаружите. Свежий взгляд всегда полезен.

Максиму такое совпадение не понравилось. Он повсюду искал подвох. Наверное, предпочёл бы воспользоваться Димиными отмычками. Боялся ошибиться, угодить в ловушку. Аня его чувств не разделяла. Как и Дима, считала такие подозрения паранойей, но вслух своих мыслей не высказывала. Знала, что Максиму сейчас не до неё.

– Смотри! – Дима указал вперёд по береговой полосе, зажатой между валунами и окраиной Буэнос-Айреса.

Там, в посветлевшем тумане, показалась высокая, метров пять, не меньше, статуя женщины. Серая, будто сама слепленная из тумана, она сидела на каменной гряде лицом к городу и казалась носовой фигурой некогда праздничного, но давно затонувшего галеона. Сейчас весь район представлялся Ане погибшим кораблём, а местные жители, изредка выглядывавшие из окон полуразрушенных домов, – утопленниками, навсегда привязанными к своим каютам. Под рыхлым небом в самом деле могло показаться, что Аня с Максимом и Димой идут по океаническому дну. Ане сделалось страшно. Когда Максим, очнувшись от размышлений, предложил вернуться к заброшенной ярмарке, а оттуда наконец пойти к квартире Дельгадо, Аня не возражала. Прогулка по берегу выдалась не такой увлекательной, какой представлялась ещё несколько часов назад.

Прохода к воде – разлома или щели между базальтовыми валунами – они не обнаружили, но, едва добравшись до павильона с Капитаном Америкой, Максим сам предложил Ане взобраться на гряду и хотя бы мельком взглянуть на шумевшие за ними волны. Помог ей одолеть трёхметровый отвесный подъём; они увидели, что и по ту сторону гряды нет ни песка, ни какого-либо пляжа. Такие же серые камни, щели между которыми заселили полчища карминовых крабов. Гряда пологими ступенями уходила в грязную пену прибоя, а дальше стелилась необозримая рябь океана. Аня не выпускала руку Максима из своей. Они так и стояли, обдаваемые солёными брызгами, чувствуя, как холод студит их загоревшие лица. Молча всматривались вдаль и предвкушали покой, который должен вернуться к ним, когда история с дневником Затрапезного и Городом Солнца закончится.

Дима тем временем стоял внизу. Гонял тростью крабов. С унынием поглядывал на Аню и сейчас казался ей таким уязвимым и грустным, каким он был разве что в больнице после перелома ноги. Одолевая ветер, Аня крикнула, что поможет брату вскарабкаться к ним, наверх. Дима только махнул тростью и, не опираясь на неё, захромал в сторону бывшей ярмарки.

– Нужно спускаться, – позвал Максим.

Аня, помедлив, согласилась. Оставив океан позади, ещё долго прислушивалась к его затихавшему рокоту.

– Ну как там? – нехотя спросил Дима.

– Просторно…

Они свернули на улицу Антонио Матея. Остаток пути одолели молча и минут через десять вошли в квартиру Гаспара Дельгадо.

– Что мы ищем? – с сомнением спросил Дима. – Кормящую мать или телегу с картошкой?

– Ищем любую зацепку, – без улыбки ответил Максим и, закрыв за собой дверь, направился в спальню, а оттуда – в смежную комнату, такую пустую и тихую без увезённой в больницу Исабель.

Аня и Дима последовали за Максимом. Не представляли, с чего начать. В итоге без толку рассматривали карты Артуро, выдвигали ящики письменного стола. Перетащив пустовавшее кресло, заглянули под ковёр. Наугад простучали полистироловые плитки потолка. Никакого тайника там, разумеется, не обнаружили. Как сказал Дима, это было бы слишком просто для Сергея Владимировича.

Максим попросил Аню вслух переводить приколотые к пробковой доске записи, а сам опять заглянул в сейф в надежде отыскать скрытое отделение или не замеченные при первом осмотре символы. Всё было напрасно. Ни единой зацепки. Под конец Максим даже прощупал висевшие на окнах шторы.

– «Золото – это совершенство. Тот, кто владеет им, может совершить всё, что пожелает, и способен вводить человеческие души в рай», – прочитала Аня одну из выписанных и приколотых к стене цитат.

– Типичные слова для испанца, – усмехнулся Дима. – Мне теперь вообще кажется, что Артуро скорее ищет сам Город Солнца, чем своего дядю. Ну, или совмещает приятное с полезным. И дядю найти, и какое-нибудь сокровище – из тех, что припрятали Затрапезный и дель Кампо. Чем плохо?

– Может быть, – согласился Максим.

– Интересно, – промолвила Аня, когда они вернулись в спальню и продолжили поиски там, – а вот если находят сокровище… Оно большое? Ну, настоящее сокровище. Золото, серебро.

– Большое, – кивнул Дима, заглядывая в ящики комода. – Ломоносов как-то за свою оду о восшествии на престол Елизаветы Петровны получил две тысячи рублей серебром.

– Это много?

– Достаточно. Простой рабочий тогда получал столько за восемьдесят лет.

– Да уж…

– Так вот Михаилу Васильевичу пришлось нанимать грузчика, чтобы унести свой гонорар. Потому что ему разом выдали пятьдесят два килограмма серебряных монет.

– Неплохо…

– А могли выдать и медью. Тогда не обошлось бы без целой телеги, потому что медью две тысячи – это килограммов восемьсот. Так что да, если вдруг найдёшь сокровище, готовься заказывать грузовик. Спрятать его за пазуху и бежать через джунгли от диких индейцев не получится.

Осмотр спальни ничего не дал. Напоследок Максим перевернул старый, слежавшийся матрас с тёмно-жёлтыми пятнами и старательно его прощупал. Затем повёл всех обратно, в коридор.

В следующий час они осмотрели и сам коридор, и кухню, и туалет – там Максим, обыскивая бачок, умудрился сорвать поплавковый клапан, – и гостиную с её диваном без подушек, и крохотную прихожую. Аня везде открывала окна – впускала свежий воздух и приглушённый туманом солнечный свет. Участия в поисках не принимала, только следила, как Максим и Дима сосредоточенно отодвигают и осматривают всё, что можно было отодвинуть и осмотреть. В итоге взялась наводить после них порядок: расставляла по местам посуду из шкафов, задвигала стулья и поправляла ковровые дорожки.

Наконец все собрались в кабинете. Если в квартире Дельгадо и была своя тайна, её предстояло раскрыть именно здесь.

– Мы явно что-то упустили, – сказал Максим, вставая возле книжного шкафа.

– Я думал, что начну свою книгу с торта, – выдавил Дима, тщетно пытаясь стянуть с одного из стоявших тут радиаторов металлический кожух.

– Что? – не поняла Аня. Решила пока разложить на письменном столе рисунки Шустова.

– С торта. Безе с фруктовым ассорти. Манго, бананы и питайя… О, я бы сейчас не отказался от фрукта дракона. Интересно, он в Перу продаётся?

– Мы его ели на твой день рождения в Коломбо, – вспомнила Аня.

– После Канди я вернулся в этот ресторан и заказал точно такой же. Вы уже ехали в аэропорт, а я пил чай с тортом.

– Ты серьёзно? – Аня отвлеклась от рисунков и следила за братом. Он впервые открыто заговорил о том, что с ним происходило после их расставания в Коломбо.

– А когда в ресторан приехал Егоров, предложил ему кусочек. И он согласился.

– Очень мило, – отозвался Максим, теперь не стеснявшийся вываливать книги из шкафа на пол.

– Так вот, я хотел начать свою книгу с того эпизода. Но теперь-то у меня есть эпизод получше. Представь: перуанские трущобы, крики безумной женщины и ты, выламывающий крышку сливного бачка в пахнущем канализацией туалете. Как тебе? – Дима оставил в покое радиатор. Так и не снял с него кожух.

Максим не ответил. Должно быть, как и Аня, рассчитывал, что Дима расскажет о Егорове, ведь они провели вместе несколько дней. Илья Абрамович вполне мог вскользь упомянуть что-нибудь важное или хотя бы намекнуть, как им удалось найти маму Максима. Аня с дрожью вспомнила фотографии Екатерины Васильевны, которые Макс сжёг ещё в Хундере. Сама, получив такие снимки родителей и узнав о грозящей им опасности, Аня бы точно не смогла упорствовать в поисках – давно бы отдала Скоробогатову и статуэтку Инти-Виракочи, и ещё не решённую головоломку. Даже палантин отдала бы в придачу, хотя тот едва ли заинтересовал бы Аркадия Ивановича. Ну что ж, подарил бы Лизе.

– Как считаешь, загадку с рисунками придумал твой папа или Дельгадо? – спросил Дима, когда они втроём подошли к письменному столу.

– Это меня интересует в последнюю очередь, – выдавил Максим, а потом уже мягче добавил: – Наверное, отец. Ему весь мир представлялся подземным храмом Ауровиля. Он из своих подсказок тоже выстроил лабиринт. Надеялся, что маме понравится блуждать по его коридорам и биться о стены тупиков.

– Да уж… – Дима утомлённо посмотрел на разложенные листки. К ним добавилась и маска Ямараджи, которую Аня сняла с крючка.

Четыре рисунка. Четыре ошибки. Деревянная маска. И больше ничего.

– Формально ошибки тут три, – размышлял Дима. – На четвёртом рисунке скорее инородный предмет.

– Инородный для других, а для нас знакомый и понятный, – поправил Максим.

– Да. Но в остальном тут ошибок нет. Снег идти может. Два индейца нести разряженную мумию могут. Но что это, чёрт возьми, значит?

Кажется, они проделали с рисунками Шустова всё, на что хватило фантазии. Вспомнив о страшных лицах на стеле Раймонди, которые смотрелись одинаково законченными как сверху вниз, так и снизу вверх, Максим переворачивал рисунки отца, тщился с разных ракурсов найти что-то необычное. Выкладывал листки в новой последовательности, пробовал их соединить. Разрéзал оригинал на четыре квадрата – когда бумага высохла, тёмно-коричневые линии поблекли, но остались различимыми, – и попытался наложить их один на другой, а потом просветил лампой. Думал, что увидит какой-то особый узор или надпись. Злился на собственную беспомощность. Под конец чуть не смял рисунки в кулаках.

– По-моему, мы всё усложняем, – Дима отстранился от стола. – Сам подумай, у загадок Сергея Владимировича прежде были очевидные разгадки. Он спрятал свои тайны от чужих людей, но в действительности добраться до них было просто. Надень маску Ямараджи – увидишь скиталу. Сними глобус с подставки – он начнёт крутиться. Приложи подставку к углублению в стене – откроется тайник. Опусти карту в воду – проявится изображение.

– И что? – Максим дёрнул плечами.

– Значит, мы смотрим не туда, хотя все карты у нас на руках. Что, если рисунок с Ямараджей и снегопадом – это карта… Нет, не карта – инструкция! И тут указано, что делать. А ошибки на других рисунках показывают, что картошку, мать и амбар нужно игнорировать. Они неправильные. Лишние.

– Звучит логично, – признался Максим. – Только нас это ни к чему не приводит. Хорошо, инструкция. И что? Как её понять?

– А если тут как с глобусом? – Неожиданная догадка испугала, а затем вдохновила Аню.

– О чём ты?

– София сказала, тут четыре разных месяца. Точнее, три. Март, июнь, ноябрь. Ребёнка можно условно считать началом, то есть январём. Это даёт правильный порядок.

– Предположим, – Максим позволил Ане взять со стола листки.

Теперь и Дима заинтересовался её словами.

– Остаётся наложить рисунки на какую-нибудь карту. Например, на карту Перу. И в прорези глаз мы увидим какое-то особое место. Или буквы, из которых сложится новое название, как в случае с Ауровилем… – Едва произнеся последние слова вслух, Аня сразу разуверилась в своей догадке, а ведь в первое мгновение она показалась вполне допустимой.

– О господи, – Дима, разочарованный, отошёл от стола. – Ань, я же сказал: простое решение! Простое! А не вот это вот – положи на какую-то неведомо какую карту, сделай прорези в глазах, потом подсчитай буквы…

– Прости. Думала помочь.

– Помогла. Развеселила.

Все окончательно пали духом. Аня с Димой без толку расхаживали по комнате, и только Максим не сдавался, продолжал одержимо повторять то, что уже много раз делал раньше: осматривать книги, пустые чемоданы и письменный стол.

Спохватившись, Дима достал из рюкзака магнит, который ещё вчера выломал из детской игрушки – пластиковой удочки с набором таких же пластиковых рыбок. Нарочно купил её ради магнита, а теперь принялся водить им по стенам в надежде отыскать очередной геркон. Посмеивался, что и квартира Дельгадо сгорит. Не сгорела. И никакой тайник, как это случилось в Ауровиле, не открылся. Дима, отложив магнит, взялся простукивать стены и уговорил Максима отковырять ножом несколько голубеньких плиток возле двери. Сказал, что его с самого начала интересовала эта стена – единственная во всей квартире покрытая плиткой. Ничего, пусто. Опять тупик.

В конце концов Аня с Димой сели на ковёр возле стола и теперь наблюдали, как Максим ворошит разбросанные книги. Найдя среди них пульт от кондиционера – прежде он лежал на книжной полке, – замер. Стоял так почти минуту, прежде чем сказать:

– Ты говорил, что четвёртая картинка может быть инструкцией.

– Может, – кивнул Дима. – И я понял её значение. На рисунке три человека, и нас трое. Значит, будем тут торчать, пока кого-то из нас не вынесут вперёд ногами. Как тебе такое объяснение?

– Ямараджа на картинке, предположим, указывает на кабинет. То есть сама картинка – это комната, в которой мы находимся, – всё так же медленно произнёс Максим.

– И что?

– И в ней идёт снег.

– Думаешь включить кондиционер? – развеселился Дима.

Когда Максим показал ему пульт от кондиционера, улыбка Димы ослабла. Он, зачарованный, уставился на кнопки. Потом, ухватившись за столешницу рукой, вскочил с ковра. Взял четвёртый листок, словно тот ещё не отпечатался у него в памяти навязчивым образом, готовым являться в самых надоедливых кошмарах.

– Ты чего? – спросила Аня.

– Снежинки. Они…

– …точно такие, как снежинка на кнопке «холод», – кивнул Максим.

Теперь уже Аня встала, чтобы самой убедиться в его словах.

Снежинки в самом деле совпадали.

– Думаешь… – взволнованно начал Дима.

– Ты сам сказал. Инструкция. Значит, нужно воспроизвести картинку. Маска указывает на кабинет, а снежинки – на кондиционер.

– Ну хорошо, – Дима с сомнением проследил за тем, как Максим включает кондиционер. – Давай попробуем.

Максим нажал на кнопку «холод». Старый кондиционер, чья металлическая решётка торчала над книжным шкафом, пискнул, прокашлялся глубинным треском и заработал. В комнату потянуло плесенью и пылью.

– Смотрите по сторонам, – скомандовал Максим. – Ничего не изменилось?

– Пока ничего. – Дима повернулся к стене с плитками.

Через несколько минут напрасного ожидания Максим закрыл ставни и дверь. Включил свет и, подняв пульт над головой, установил на кондиционере нижний предел, восемнадцать градусов.

– Может, подождём в гостиной? – Аня начала зябнуть.

– Идите. Я останусь.

В итоге остались втроём. Сели на пол возле книжного шкафа. Набросили на плечи палантин из сейфа. Замерли в ожидании.

Зажатая между Димой и Максимом, Аня всё же никак не могла унять дрожь. Слишком резким получился переход от жары к холоду. Кондиционер монотонно жужжал, превращая кабинет в холодильную камеру, но видимых результатов это не приносило.

– Может, принесём из морозильника лёд? – покривился Дима.

– Принесём, если понадобится. – Максим то и дело поворачивал голову, стараясь не выпускать из виду ни одного угла комнаты.

– Ну да, конечно. Что ты ещё мог сказать?..

Если холод каким-то образом открывал потайную дверцу, хотя Аня не могла представить, как такое возможно, то становилось понятным присутствие сразу трёх обогревателей. Ведь после кондиционера нужно каждый раз прогревать комнату! Хорошо бы за дверцей лежал дневник Затрапезного. О да! Это было бы весьма кстати. Вот так взять и оборвать затянувшееся безумие с перелётами через весь земной шар. Не хотелось и думать, каково сейчас родителям. Папа уже, наверное, пол-Индии перетряс, постучался в двери всех ашрамов в поисках девушки с татуировкой колибри. Да… Зря они упомянули колибри. Папа и в самом деле может выйти на Зои. Вот она удивится!

Аня представила, как тут лет пять назад сидели Шустов и Дельгадо со своей женой. Как укрывались этим палантином и ждали, когда холод откроет скрытый проход. Куда? В подвал? Аня не любила подвалы. Отвлекала себя сумбуром мыслей, теребила узелки на нитях палантина и старалась потеснее придвинуться к Максиму.

Дима, хохотнув, прервал Анины размышления. Сказал, что им нужно придумать правдоподобную историю и как-то объяснить своё поведение Артуро, если тот вдруг сюда заявится.

– Странная картинка, да? Сидим тут под кондиционером. Мёрзнем.

– Мы же из России, – улыбнулась Аня. – У Максима вот родственники в Иркутске. Скажем, что соскучились по холоду.

– Ещё и полкомнаты разворошили, – продолжал Дима. – И это Максу надо сказать спасибо, что не выломал карнизы.

– Тут нет карнизов, – отозвался Максим.

– Мда, не повезло. Ну тогда спасибо, что стол не разломал.

– Ещё не вечер.

– Понятно. Разломаешь, если понадобится.

– Точно.

Ожидание затягивалось. Кондиционер жужжал не переставая, но холод не приносил результатов. Хорошо хоть запах плесени постепенно развеялся.

Продрогнув, Аня подумывала сбегать в спальню – принести оттуда одеяло Исабель, но боялась невзначай помешать эксперименту. Не хотела подвести Максима. В конце концов, он ей с самого начала предлагал ждать в гостиной.

Дима тоже промёрз. Палантин был слишком короткий, чтобы сполна укрыть трёх человек. Обхватив колени, Дима рассказывал, как однажды вернётся в Трухильо, чтобы сводить Софию в ресторан. Как будет за ней ухаживать, а потом, если получится, останется тут с ней жить. Сопровождал всё это смешками, но Аня знала, что девушка из музея ему действительно понравилась. Кажется, Диме всегда нравились такие – маленькие, хрупкие, но уверенные в себе и непоколебимо отстаивающие свою правоту.

Затем Дима взялся шутить о ревности Максима к Артуро. Пытался как-то расшевелить его. Смеясь, повторял вопросы, с которыми Максим приставал к Ане, и надменно добавлял: «Не вспомните ль какой-нибудь вы грех, который милость Божья не простила?» – однако заметной реакции не добился. Максим молчал. Наверное, даже толком не слушал друга. Повернувшись к нему, Аня спросила:

– А знаешь, как Артуро тебя называет? – Сама же ответила: – Идальго.

– Чудесно, – вздохнул Максим, по-прежнему оглядывая комнату.

– А меня? – поинтересовался Дима.

– Тебя называет кабальеро, – Аня, не сдержавшись, рассмеялась. О том, что её Артуро изредка называл Дульсинеей, она умолчала.

Дима вспылил. «Кабальеро» в буквальном переводе означало всадника, и Диме тут почудилась насмешка над его хромотой. Ещё на днях он с увлечением слушал Артуро, конспектировал его отсылки к истории Перу, а теперь припомнил всё, что можно было в нём высмеять: от Стены рубежей до шаткого стула перед телевизором. Под конец придумал ему собственное прозвище. Донья Пепа. Дело в том, что о прежней полноте Артуро напоминала не только футболка пятьдесят восьмого размера – у него на кухне всюду стояли невскрытые упаковки печенья и конфет: «Чтобы не забывать, от чего я отказался». Артуро каждый месяц обновлял свою съедобную экспозицию. Там были и привычные «Орео», и местные «Касино» с шоколадом, хрустящие «Гласитас», но больше всего он закупал бордовых упаковок с жутковатым рисунком улыбчивой негритянки. Её волосы и грудь были призывно посыпаны цветными сахарными шариками, а над раскрытой ладонью красовалась надпись: «Донья Пепа».

– Теперь так и буду его называть, – заявил Дима.

– Господи, – вырвавшись из-под палантина, вскочил Максим. – Какие же мы дураки!

Аня и Дима с удивлением посмотрели на него. Решили, что он так отреагировал на их болтовню, а потом увидели, как Максим подбежал к одному из радиаторов. Осмотрев его, подключил к розетке и до упора выкрутил регулятор температуры.

– Ты чего? – спросил Дима, когда Максим проделал то же самое с остальными радиаторами и взялся за пульт кондиционера.

– Всё просто, Дим. Проще, чем мы думали. Четыре рисунка. И на каждом ошибка. Мать не должна держать ребёнка на руках. Картошку не должны складывать в телегу. Амбар не должны строить с клинчатым сводом. А в месте, обозначенном маской Ямараджи, не должен идти снег! Понимаешь? Ямараджа – не ошибка. Ты правильно сказал, он – инородный предмет. Ошибка именно в ноябрьском снеге. В Трухильо его не бывает. Тут вообще не бывает снега. И это единственное, что мы можем исправить.

– То есть… – Дима, упираясь руками в стену, поднялся на ноги, – то есть нужно исправить ошибки на рисунках? Сделать всё наоборот, так, что ли?

– Именно!

Кондиционер отчаянно запищал, когда Максим стал переключать его с холода на обогрев.

– На рисунках – ошибки. И в кабинете Дельгадо – ошибка. Батареи. Их тут не должно быть. Тут не бывает настолько холодно, чтобы ставить сразу три обогревателя. Точнее, четыре, – Максим убедился, что повысил температуру на кондиционере до предела. – Вот и вся разгадка.

Аня осталась на полу. Закуталась в палантин и безучастно смотрела на Диму с Максимом. Не верила, что их задумка сработает. Кажется, смысла в ней было не больше, чем в предыдущей. Нагреть комнату… Что это даст? Они запутались и готовы были ухватиться за любое мало-мальски правдоподобное решение головоломки. Хотя Аня признавала, что новая теория Максима впервые охватывала сразу все странности загадки: от исторических ошибок до Ямараджи со снежинками. Оставалось ждать.

На этот раз ждали молча. Больше никаких шуток про Софию и Артуро, никаких разговоров о том, что племянник Дельгадо подумает, застав их посреди разбросанных книг.

Вместо запаха плесени появился едкий запах гари. Радиаторы побулькивали маслом, раскалялись, а кондиционер, распространяя по комнате сухое тепло, утробно, басовито гудел.

Холод отступил. Аня начала потеть под палантином. Сбросила его. Подумала, что сейчас отчасти повторились перепады температуры, с которыми они столкнулись на пути из Манали в Лех. Тогда тоже приходилось то натягивать шерстяные вещи, то раздеваться до футболок.

По-прежнему ничего не происходило.

Дима с Максимом, уверовавшие в правильность своих действий, озабоченно ходили по комнате. В предвкушении опять осматривали чемоданы, стол, книжный шкаф. Как заведённые, в бесчисленный раз проделывали одно и то же.

Дышать становилось всё сложнее. Закрытая комната быстро разогрелась. Они будто лежали в пластиковом контейнере под открытым перуанским солнцем. Одежда липла к влажной коже, и недавняя прохлада вспоминалась с вожделением.

Дима с Максимом остановились посреди комнаты. Взглянули друг на друга и без слов почти одновременно бросились к ковру. Закатали его. Пол они осмотрели ещё в первый день и не обнаружили в нём ни малейших щелей, но теперь подумали, что где-то в глубине бетона сработает скрытый механизм, как и в ауровильском доме Шустова. Ошиблись. В полу не оказалось никакого механизма. Он был в стене. Именно с неё, из-под самого потолка в углу, выскочила голубенькая плитка. Аня от неожиданности вздрогнула. Затаилась. Даже дышать боялась. И только чувствовала, как по телу отдаётся участившаяся дробь сердца. Плитка упала на оголённый пол и разбилась. Несколько крупных осколков отлетели в сторону. На одном из них Аня заметила что-то серебристое.

Дима с Максимом не шевелились. Смотрели под потолок – туда, где обнажилась тёмно-серая поверхность бетона. Ни углубления, ни полости. Только бетон. Аня уже решила, что упавшая плитка – лишь совпадение, когда Дима восторженно заявил:

– А ведь я знал! Сразу догадался, с этой стеной что-то не так. А? Говорил же? Ну, говорил?!

Максим переставил стул к стене. Поднявшись на него, ударил ножом Сальникова по месту, ещё минуту назад скрытому от их глаз. Оказалось, что там пескобетон. Максим пробил его с первого удара и тут же принялся крошить стену лезвием, а Дима тем временем озадаченно подбирал осколки разбившейся плитки.

– Феноменально, – прошептал он, больше интересуясь самим механизмом, а не полостью в стене, которую поспешно расчищал Максим. – Кажется, я догадываюсь, как Сергей Владимирович… Удивительно. Так просто и так… – Дима не подобрал сло́ва.

Подцепил от одного из осколков что-то серебристое и сжал это в кулаке. Когда Аня встала с пола и приблизилась к брату, он вытянул к ней руку, показал на раскрытой ладони небольшое пятно перетекавшего металла – от него на коже оставался сероватый налёт.

– Ртуть? – с ужасом спросила Аня.

– Лучше. Галлий.

Впоследствии, детально обследовав полость, Дима установил, что Сергей Владимирович притянул плитку на пружинах к стене, возможно, по углам подмазал её клеем, чтобы та сидела ровно и не выделялась среди других плиток, и закрепил её внутренним крючком.

– Нам классе в девятом учитель физики принёс ложку из галлия. – Дима любовался тем, как металлическое пятно неспешно, стоило наклонить руку, перетекало в его ладони. – Ложка как ложка. Можно сметану есть. А потом он опустил её в горячий чай. И ложка расплавилась. Температура плавления галлия – около тридцати градусов, понимаешь? Его даже используют для пожарных сигнализаций: они срабатывают и без открытого огня. Вот и получается, что Сергей Владимирович установил в стене галлиевый штырь, а к нему уже прикрепил основание крючка, на котором держалась плитка. И закрепил его, конечно, из смежной комнаты, то есть из гостиной. С той же стороны прикрыл фольгой, чтобы он так просто не расплавился. Обыкновенная теплоизоляция. Солнце в угол всё равно не попадает, но квартира и сама по себе может прогреться в сильную жару. А тут… Включи три обогревателя, кондиционер, подожди, пока они раскочегарят стену, пока тепло доберётся до галлиевого штыря – и он начнёт плавиться. Всего-то нужно градусов тридцать пять, чтобы уж наверняка! Дальше сработают пружины. Вот и получилось, что плитка вылетела из стены вместе с крючком – он, кажется, из алюминия – и куском расплавленного галлия… Удивительно. Как я и говорил, Сергей Владимирович сделал свой тайник надёжным, но открыть его было несложно. А с магнитами я бы тут ничего не добился. Алюминий и галлий не магнитят, а пружины, хоть и стальные, не такие большие. Но… Как мы вообще сразу не догадались? Теоретически, такую загадку – от карты Урос до тайника – можно решить за час или два. Нужно просто сосредоточиться.

В само́м тайнике обнаружилась перевязанная шпагатом стопка старых конвертов. Письма. С марками и штампами. Достаточно было взглянуть на имена адресатов, чтобы понять: в руки Максима попала переписка его отца с Гаспаром Дельгадо. Анина надежда найти здесь дневник Затрапезного не оправдалась.

Убедившись, что в стене больше ничего нет, Максим выключил обогреватели и кондиционер. Распахнул окна и дверь. Аня с Димой помогли ему прибраться в комнате. А вот скрыть тайник они не могли. Во-первых, плитка разбилась. Во-вторых, Максим, проверяя полость, ненароком пробил стену насквозь – теперь дыра виднелась и со стороны гостиной.

– Донья Пепа всё поймёт, – вздохнул Дима.

– Не страшно. – Максим повесил на место маску Ямараджи. Она свою роль сыграла. Правитель мира мёртвых в очередной раз помог им увидеть жизнь Шустова-старшего. – Завтра нас уже не будет в Трухильо. Уедем на утреннем автобусе.

– Куда? – Аня сложила и отдала Максиму палантин.

– Подальше отсюда. – Максим закрыл сумку. Ещё раз осмотрелся в кабинете. – Там будет видно. Слишком уж много людей знают, что мы в Трухильо.

Глава одиннадцатая. Незнакoмец

Дорогой Серхио,

невероятно, но мне удалось найти проводника. Сделать это было непросто, поверь. И кажется, я научился видеть за твоими капризами холодный расчёт.

Итак, его зовут Марден. Полное имя – Марден Рохас Посо. Сорок лет, уроженец крохотной деревушки на Укаяли. Последние пятнадцать лет подвизается проводником, водит небольшие группы в джунгли, кроме того, нелегально торгует местными птицами. Такие, как он, законопослушностью не отличаются. Но это, я догадываюсь, тебя обрадует. Вопросов Марден задавать не будет. Закроет глаза там, где потребуется. Денег свыше оговоренного не попросит. Всё как ты хотел, и тут я с тобой не спорю. Остальное – на твоей совести, Серхио, на твоей. Слава у Мардена дурная, сейчас он скорее бедствует, так как порядочные фирмы давно не доверяют ему туристов. Трижды был задержан за мелкое хулиганство. Семьёй не обременён. Детей нет, если только пригулянные. Живёт в Ики́тосе, точнее, в районе Белéн, а раньше жил в десятке различных селений по Амазонке и её притокам. Указывать адрес в Белене со всеми его трущобами, как ты понимаешь, нет никакого смысла – отправляю тебе собственноручную схему с отмеченным на ней домом Мардена. Если захочешь навестить его без меня, милости прошу.

От меня ты, кажется, получил всё необходимое. Договорённости достигнуты, оборудование приобретено и ждёт своего часа. Осталось решить вопрос с Вальтером Хосе – следующую неделю проведу у него в Чавин-де-Уантаре. Он по-прежнему во всём тебя поддерживает, однако до сих пор не подозревает, что наше исследование в конечном счёте разрешит величайшую тайну цивилизации чавин. Нельзя так поступать с Вальтером. Он имеет право знать, над чем мы работаем. Уж прости, Серхио, вновь указываю тебе на это.

К тому дню, когда от тебя придёт ответ, я вернусь в Трухильо.

Твой Гаспар

– Величайшая тайна цивилизации чавин, – глядя в окно, прошептал Максим. Знакомый пейзаж. Со второго этажа междугороднего автобуса хорошо просматривалась пустыня с её колючими растениями и отдельно стоящими стенами из адобы. Посреди размётанного ветром мусора попадались захудалые селения – словно бедняцкие кварталы, вырезанные из ближайшего города и брошенные сюда на откуп грифам, жаре и песчаным бурям.

Вчера, вернувшись из кабинета Дельгадо, Максим уже смирился с тем, что ему вновь предстоит долгая и запутанная работа над дешифровкой – латинские, пусть и печатные, буквы в письмах усложняли задачу. Однако в действительности хватило пятнадцати минут, чтобы подобрать простейшее ключевое слово – «Изида», написанное, как и сами письма, по-испански, то есть «Isis». Дешифровка пошла без затруднений, оставалось распределить обязанности: Дима с Максимом заменяли буквы по двум шифралфавитам на «I» и «S», Аня же переводила строки с испанского на русский. Настоящее затруднение вызвало лишь то, что почти все письма оказались обрезанными – отец сохранил лишь фрагменты из своей переписки с Гаспаром, – но и оно преодолевалось почти мгновенно, достаточно было подвигать ключевое слово по тексту.

Письмо, в котором говорилось о некоем Мардене Рохасе Посо, Аня перевела в первую очередь, потому что оно лежало сверху и потому что только в нём нашёлся выделенный красными чернилами фрагмент – имя проводника. К письму прилагалась нарисованная Дельгадо и упомянутая им в письме схема. Впрочем, в авторстве Гаспара тут не было никакой уверенности, а значит, и фальсификация его смерти до сих пор оставалась недоказанной.

Заполучив стопку из тринадцати конвертов, Максим отчасти успокоился. Будто нашёл в чащобе крохотную зарубку на дереве – убедился, что, несмотря на слепые блуждания последних дней, оставался на тропе, двигался в нужном направлении. Одновременно с тем Максим всё меньше понимал поступки Шустова-старшего. Прежде считал, что отец не просто прячет от других свои записи, но заодно устраивает проверку для мамы. Решая одну загадку за другой, преодолевая по его стопам десятки тысяч километров, она в конечном счёте должна была доказать, что хочет вернуться к нему и разделить с ним радость поисков его злосчастной mysterium tremendum. Теперь же Максим чувствовал, что отец, завлекая маму, преследовал и другие, Максиму сейчас совершенно не понятные цели. Вспомнились слова безумной Исабель: «Гаспар ушёл. Он смог со мной проститься, смог меня забыть. Значит, и я смогу. Ты был прав. Там наш настоящий дом. И теперь я готова, я смогу войти внутрь».

– Смог меня забыть, – прошептал Максим, пытаясь понять, почему его зацепила эта фраза.

Не «забыл», не «посмел забыть», а именно «смог забыть», будто это было важным условием для… Для чего? Для того, чтобы войти в наш настоящий дом? Безумие какое-то. А отец? Он смог забыть маму? Тут же вспомнились и слова Джерри: «Сергей оставил вас, чтобы лишиться соблазна. Иначе его бы соблазнила любовь к вам. К тебе, к твоей маме». Что всё это, в конце концов, значит? Отец, как и Дельгадо, надеялся забыть свою жену, свою семью, но считал, что у него, в отличие от Гаспара, ничего не получится, и поэтому подстраховался: рассыпал хлебные крошки, по которым жена его, если понадобится, найдёт, чтобы он… тоже смог с ней проститься? Но в этом не было никакого смысла! Зачем подманивать к себе, попутно разъясняя всё, что с тобой происходило в последние годы, если хочешь забыть? А безумие Исабель, её болезнь? Связаны ли они с прощанием, которое ей устроил Гаспар?

Максим тряхнул головой. Наитие ускользнуло. Собранные детали пазла, каждая по отдельности, были исключительно важными, однако сложить из них общую картину или хотя бы представить её контуры пока не получалось.

Этим утром Максим и Шмелёвы, как и было запланировано, выехали из Трухильо. Их ждала восьмичасовая поездка, наполовину повторяющая путь, проделанный из Лимы до Трухильо, только в обратном направлении. Артуро они, разумеется, не предупредили и даже не написали ему прощальное эсэмэс, написать которое так просила Аня. Вопрос, куда именно ехать, разрешился сам собой, когда Максим прочитал первое письмо. Подчёркнутое имя проводника и схема с указанием, где искать его дом, были неприкрытым призывом лететь в Икитос – город, расположенный в истоке Амазонки, а значит, если верить Артуро, километрах в пятистах от Омута крови. Однако Максим предпочёл не торопиться с Икитосом. Предложил для начала расшифровать найденные письма, а тем временем заглянуть в Чавин-де-Уантар. Рассчитывал встретить там Вальтера Хосе Мельгара – доктора исторических наук, выпускника Католического университета Перу, которого упомянул Дельгадо и краткую биографию которого Дима с Аней нашли в интернете.

Многое указывало на связь Города Солнца и цивилизации чавин. Тут были и соответствующий узор на Инти-Виракоче, и слова Дельгадо о надежде раскрыть их величайшую тайну, и стела Раймонди, вывезенная как раз из Чавин-де-Уантара. Возможно, отец, задумав в очередной раз оставить двойной ключ, сам попросил Гаспара отправить ему именно такую открытку – указал на музей в Лиме и на древний народ, чьими достижениями пользовались все последующие индейские народы: от мочика до инков. Так что Максим без особых сомнений решил навестить Вальтера Хосе. Отец не во всём доверял доктору, утаивал от него основные детали своего расследования. «Это жестоко, Серхио». Однако Вальтер Хосе был чуть ли не единственным, кто наверняка знал, что смерть Гаспара Дельгадо – лишь мистификация, а значит, был далёк от сотрудничества с людьми Скоробогатова. «Уже что-то». – «Да, для начала неплохо. Только не забывай, как отреагировал на твоё появление тоже вроде бы безобидный и прежде такой дружный с Шустовым Покачалов». – «Не забываю».

Доктор Мельгар, если удастся его найти, мог бы объяснить значение статуэтки. Едва ли отец спрятал её вместе с открыткой с одной лишь целью символически обозначить существование Города Солнца. «Сергей Владимирович ничего просто так не делал». Инти-Виракоча до сих пор был одной из немногих так и не объяснённых зацепок. Помимо него оставалось зловещее «вместо крови прольётся вода» – слова, которые Максим теперь соотносил исключительно с Омутом крови.

Шум двигателя убаюкивал. Аня, сидевшая рядом, и Дима, сидевший сзади, спали. Максим и сам не отказался бы вздремнуть после бессонной ночи, однако предпочёл достать из сумки второе письмо, точнее, его небольшой обрывок. Здесь речь шла о Карлосе дель Кампо – плантаторе, который помог безымянному коллекционеру приобрести все указанные в приходной книге памятники и которому Затрапезный предположительно передал полсотни ярославских рабочих со своей мануфактуры.

Собственно, в обрывке сообщалось немного. Гаспар писал, что предки дель Кампо были выходцами из Андалусии. После того как в тысяча пятьсот двадцать первом году их, в общем-то, богатый регион поразила засуха, они за бесценок продали свои пашни и, получив официальное разрешение на отбытие в Новый Свет, навсегда покинули испанские берега. Какое-то время жили на Кубе, занимались преимущественно разведением скота. Затем, после окончательного утверждения испанской короны в вице-королевстве Перу, перебрались туда в надежде укрепить своё положение и обогатиться.

«Не берусь судить, насколько успешными были их попытки, – писал Гаспар Дельгадо. – Мне лишь удалось выяснить, что предки нашего плантатора, переплывшие Атлантику одной семьёй, в Перу быстро разобщились. Каждый занялся своим делом. Кто-то объезжал молодых лошадей. Кто-то нанимался в экспедиции конкистадоров. А кто-то вовсе зарабатывал на ввозе в Перу рыцарских романов и прочей макулатуры. Из всех андалусских дель Кампо по-настоящему отметился один – к старости дослужился до алькальда в небольшом городке возле Тармы. Ещё один дель Кампо нашёлся среди муниципальных советников тех лет, но тут я не возьмусь ничего утверждать. Возможно, к нашим дель Кампо он отношения не имел».

Максим дважды перечитал этот обрывок. Убедился, что в нём нет ни скрытых намёков, ни каких-то важных отсылок. Следом достал фрагмент третьего письма – из четырёх, которые они с Димой и Аней успели расшифровать и перевести за предыдущую ночь. Конверты в стопке лежали без видимого порядка, однако Максим доверился последовательности, выбранной отцом, и не торопился забегать вперёд. Письмо, где упоминался проводник Марден, судя по штампу на конверте, было написано в январе две тысячи тринадцатого, за два месяца до того, как Дельгадо послал Шустову открытку с сообщением, что всё готово. Фрагмент о предках дель Кампо датировался десятым годом. Да и вообще большинство писем были отправлены в период с две тысячи восьмого, когда Шустов уже развёлся с мамой, но ещё не успел передать ей ни глобус, ни зашифрованное послание, по конец две тысячи десятого, когда он уже расшифровал дневник Затрапезного.

…я бы не стал. Воля твоя, поступай как хочешь, но я считаю это умопомешательством.

Так начинался обрывок третьего письма, посвящённого гибели Города Солнца.

Пока доказано лишь то, что Карлос дель Кампо самостоятельно оплачивал регулярные и довольно крупные поставки провизии. Его снабжали с десяток хозяйств, со многими из которых он и раньше водил дружбу. Причём наш плантатор явно переплачивал – то ли его дурили, то ли он соглашался на это добровольно, с условием, что поставщики оставят его закупки в тайне. Отправляю тебе, Серхио, копии соответствующих документов.

Тридцать один год непрерывного снабжения! Диву даёшься, сколько длилась эта авантюра. А потом, в тысяча восемьсот пятнадцатом году, всё резко оборвалось. С тех пор наш плантатор не приобрёл ни единого мешка с зерном, ни единой чушки чугуна. О нём самом больше никто не слышал. Он исчез, как тогда исчезли горе-мастера, прежде активно пополнявшие приходную книгу нашего безымянного коллекционера, как исчезли и любые упоминания о Городе Солнца. Со временем что-нибудь наверняка выплыло бы наружу, но Перу через шесть лет рухнуло в революционном переполохе и тут было не до погибших в безвестности плантаторов.

Однако я не согласен с твоими намёками, Серхио. Ничто там не было ни исчислено, ни взвешено, ни разделено. Ты сам всегда повторял, что порой отсутствие явных доказательств существования легко принять за главное доказательство несуществования. У нас нет оснований полагать, что Город Солнца с его жителями, которых ты упорно называешь соляриями, продолжал свою историю после пятнадцатого года, но нет и возможности доказать обратное!

Уж прости мне мою дурь, но ничто не мешало соляриям преспокойно жить и плодиться ещё хоть целый век, если не больше. Почему бы вообще не допустить, что там, в Городе Солнца или на его руинах, до сих пор сохранилось некое, если позволишь, подобие жизни?!

Что же до великого жертвоприношения капак хуча и разговоров об Инкарри, возрождающем царство справедливости, то это блажь и фантазия. Разве можно так свободно интерпретировать несколько символов, к тому же едва различимых? А называть их подтверждением того, что уже в восьмом году Город Солнца стоял на грани гибели и потому обратился к древним индейским ритуалам… ей-богу, просто смешно. И я тебя умоляю, Серхио, не вздумай…

На этом третье письмо оборвалось. Оно было не таким содержательным, как четвёртое, отправленное Шустовым, однако именно фрагмент, посвящённый гибели Города Солнца, заинтересовал Максима больше всего. И не отсылками к возможным жертвоприношениям, а тем, что тут Дельгадо недвусмысленно выразил свою веру в реальность Города Солнца. В зашифрованных тетрадях отец описывал его взгляды иначе: «…позволило Гаспару вернуться к его излюбленной теории о химеричности Города Солнца». «Гаспар также настаивал на второй версии – на незначительности и преувеличенной на картинах развитости таинственного города». Наконец, в тетрадях указывалось, что задолго до своей предполагаемой смерти «Гаспар почти вышел из игры, которую сам же начал». А тут – ни намёка на его сомнения. Лишь надежда, что найденные документы прояснят величайшую тайну цивилизации чавин.

Из такого противоречия Максим сделал один вывод: отец хотел заочно защитить семью Дельгадо и поэтому в своих тетрадях, которые рано или поздно могли попасть в руки Скоробогатова, рассказал о мнимых сомнениях Гаспара – о том, что он якобы давно вышел из дела. В этом была своя логика. Шустов-старший задумал сложную комбинацию, а годы, проведённые в Шри-Ланке и Ладакхе, помогли ему просчитать каждый шаг. И что оставалось Максиму? Только следовать правилам, которые установил отец, довериться его безумию. Времени для сопротивления и размышлений не осталось. Максим сейчас не успевал толком обдумать даже утренний разговор с Димой.

Они завтракали в кафе напротив автовокзала, когда Дима предложил отдать все материалы Скоробогатову. Точнее, вскользь упомянул, что готов в любой момент позвонить Егорову и договориться с ним о передаче найденных писем и статуэтки Инти-Виракочи.

– Мы можем остановиться. Знаю, ты боишься, что люди Скоробогатова сами не разберутся, ничего не найдут и тогда опять придут к нам, а мы уже упустим все нити и никакими клятвами не докажем, что нам больше ничего не известно, знаю… Просто имей в виду.

Димино «просто имей в виду» Максиму не понравилось. В последние дни его предательство там, в Индии, как-то позабылось, а теперь неприятный привкус старых подозрений вернулся. «Они сказали, что ты заигрался. Сказали, что ты упрямый, как и твой отец. Не сможешь остановиться! И всех погубишь! И себя, и других. Я хотел помочь. Я только хотел помочь…» Не лучшее оправдание.

За окном тем временем всё изменилось. Не доезжая до Чилькаль, автобус свернул налево и оказался на двухполосном, сейчас пустовавшем шоссе. Оно вело прямиком в горный город Уарас. До него отсюда было двести четыре километра. Там Максим планировал остановиться перед поездкой в Чавин-де-Уантар, который даже нельзя было назвать полноценным городом – скорее посёлок, возведённый возле затянувшихся на многие годы раскопок, не более того.

Дорога петляла по зелёным долинам с банановыми рощами и порожистыми речками – в них мылись и стирали местные жители, – а прежний безжизненный фон песчаной пустыни сменился массивами пятнистых гор. Автобусу предстояло одолеть несколько перевалов, чтобы в конечном счёте спуститься в лощину реки Санта, зажатую между хребтами Чёрных и Белых Кордильер.

В отдалении среди цветущих полей виднелись ухоженные, несмотря на очевидную бедность, хозяйства. Там же стояли и отдельные жилые дома, надёжно спрятанные за колючими зарослями барбариса – его кусты отсюда казались грядами зелёного дёрна с торчащими из него отдельными штыками прутьев.

Чем выше уводила дорога, тем теснее становилась лощина. Максим ждал, что подступавшие к ней горы вот-вот сомкнутся, однако очередная петля серого асфальта неизменно выводила автобус к различимому просвету между ними. Одолев долгий серпантин перед поворотом к национальному парку Уаскаран, автобус и вовсе выехал на зелёные высокогорные просторы, где ощутимо и узнаваемо пахнуло влажными джунглями. Окна запотели. Повеяло холодом – он разбудил Аню. Не желая просыпаться, она попросила Максима достать ей палантин и, закутавшись в него, возвратилась к беспокойной дорожной дрёме.

Убедившись, что Аня спит, Максим развернул четвёртое письмо. В нём рассказывалось о художнике Оскаре Вердехо, единственном мастере из приходной книги, которому удалось восстать из мёртвых, и тайном обществе в Севилье – из ауровильских тетрадей Максим уже знал, что его собрания проводились в особняке, принадлежавшем Затрапезному. Среди основателей общества предположительно были и дель Кампо, и сам Затрапезный. Они обещали каждому новому участнику «свободу творчества за пределами самых смелых фантазий», что бы это ни значило. Теперь же Шустов-старший писал об окончательно доказанной связи общества с Городом Солнца.

Гаспар, не хотел отвлекать тебя неоправданными надеждами, поэтому не сообщал, что последние два месяца охотился за документами об обыске, проведённом в сентябре тысяча семьсот восемьдесят шестого года в доме одного из севильских художников. По предположению местных властей, там проводились незаконные и во многом крамольные встречи. Тогда были арестованы шесть человек. Среди них оказался и наш Вердехо. Обыск и арест состоялись почти за год до его отплытия в Перу. Теперь сообщаю не только о самом факте этих поисков, которые ты два месяца назад непременно назвал бы пустой тратой времени, но и о том, что они увенчались успехом.

Ничего криминального власти не обнаружили, однако вынесли участникам встречи предупреждение и рекомендовали в дальнейшем обсуждать вопросы искусства в более официальной и подходящей для этого обстановке. Так вот, сполна изучив найденные материалы, я нашёл главное – новую брошюру из тех, что рассылало общество «Эль соль де ля либертад», как они себя именовали. Нам уже известно, что Вердехо ранее передавал подобную брошюру своему другу в надежде, что тот согласится пойти с ним на, скажем так, собеседование в севильский особняк Затрапезного. Возможно, и в этот раз он рассчитывал найти себе компаньона, потому что идти один побаивался. Как результат – конфискованная брошюра, обладание которой я считаю удачей, и дело не в её исключительной полноте по сравнению с первой брошюрой, а в том, что анонимный автор чуть ли не с первых строк призывает сжечь её после прочтения. К счастью, Вердехо поленился исполнить его призыв.

Копию брошюры перешлю тебе отдельно. Исчезновение моего предыдущего письма – или ты его всё-таки получил? – считаю подозрительным. Пока укажу, что получил в сухом остатке.

Итак, в брошюре сообщается, что группа меценатов – тут имена Затрапезного и дель Кампо не упомянуты, едва ли из скромности, однако допускаю, что меценатов могло быть больше и список оказался бы чрезмерным, – взялась за грандиозный проект: строительство города абсолютной творческой свободы. «Вдали от шума войн, стона голодающих и ворчания критиков (sic!)». Город объявлен воплощением идеалов Томмазо Кампанеллы и назван Городом Солнца, а его жителям, соляриям, обещана свобода от налогов, сословных предрассудков, политического надзора, воинской повинности, а главное, свобода от нужды и кровавой тирании ростовщиков – солярии никогда не задумаются о продаже собственных трудов и сосредоточатся на само́м акте творения.

Далее привожу по тексту:

«Современный город роскоши посреди диких джунглей. Возрождённый Эдем для избранных творцов. Если вы читаете эти строки, значит, у вас есть шанс войти в их число. Лишь самые одарённые поднимутся на ковчег культуры, готовый плыть прочь от мирских бурь и сохранить истинную суть обновлённого человека. Когда весь прочий мир захлебнётся в крови собственной злобы и алчности, мы вернёмся на руины погибших цивилизаций глашатаями новой эры благоденствия и разума».

Текст сопровождают занимательные картинки. Вот некоторые из них. Привожу, с твоего позволения упростив их композицию, чтобы дать тебе общее представление о том, с чем я столкнулся. Обрати внимание на Инти-Виракочу, он едва заметен, но его наличие несомненно, как и наличие в очередной раз встречающейся надписи «Yanapanampaqqa qakaqta cielopis», что на кечуа, как ты понимаешь, означает «столбы, подпирающие небосвод». Суть этих «столбов», к сожалению, мне до сих пор не ясна.

Итак, молодым мастерам всех культур и религий предлагалось объединиться в городе истинной свободы, где они не будут испытывать недостатка в женщинах, прислуге, еде, одежде и никогда не останутся без крыши над головой. Удивительно, как меценаты-основатели не включили в список первую спаржу, первый салат и неперекипающие горшки вместе с небьющимся фарфором. Мы бы с тобой сказали, что всё это мистификация, или, как ты предпочитаешь говорить, великолепная афера, призванная одурачить доверчивых художников, а затем и доверчивых ценителей искусства. Однако речь идёт о богатейших людях – Затрапезном и дель Кампо, – занявшихся Городом Солнца в период своего финансового расцвета и едва ли мечтавших нажиться на скудных сбережениях молодых мастеров. И мы уже знаем, что Город Солнца в самом деле был построен, хоть и не можем с уверенностью сказать, где он располагался и что происходило за его стенами, если только у него были стены. Мы не знаем также, почему наш несчастный Вердехо, пройдя отбор в севильском особняке, в конечном счёте бежал из города свободы. Был ли он единственным отступником, а главное, почему, вернувшись в Испанию, всю оставшуюся жизнь замаливал грехи, пугал близких разговорами о неизбежной каре и почему с тех пор не создал ни единого полотна?

Согласен, вопросов остаётся немало, однако, получив копию брошюры, ты признаешь, что она – важнейшее звено в наших поисках. Если снять флёр избранности чудаковатых соляриев, в сухом остатке мы получим вполне разумные запросы. Прежде всего Городу Солнцу требовались архитекторы – их в «Эль соль де ля либертад» привечали с особенным радушием, что вполне объяснимо, ведь строительство в Городе Солнца тогда, в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, было в самом разгаре. Что же до призыва «умереть в старом мире, чтобы родиться в мире новом» – «Эль соль де ля либертад» обещало помощь каждому из будущих соляриев в фальсификации собственной смерти, и это было названо не возможной забавой, а непременным условием, – так вот, призыв умереть теперь представляется не менее логичным. И дело не в искусственном повышении цен на их будущие работы и уж конечно не в символизме перерождения, а в том, чтобы навсегда приковать соляриев к Городу Солнца – лишённые документов и отпетые близкими, они становились его вечными заложниками.

Отдельного разговора достоин символ «Эль соль де ля либертад» – яблоко с лучами солнца над скрещёнными женскими руками. О нём я напишу позже.

Ш.

P. S. Скоробогатов доволен проделанной работой. Брошюра привела его в восторг. Мне же этого мало, ты знаешь. Но, думаю, мы близки к разгадке.

P. P. S. Мне всё меньше нравится поведение Скоробогатова. Он уже без улыбки говорит о своём участии в экспедиции и, кажется, говорит серьёзно. Обсудим это, когда ты прилетишь в Мадрид, а пока лучше молчать.

Перечитав четвёртое письмо, Максим в задумчивости отложил его на колени. Если Затрапезный и дель Кампо в самом деле построили собственный Ауровиль и даже сделали это с размахом, о котором не могла мечтать Мирра Альфасса, то о какой величайшей тайне тут может идти речь?

– «Воплощением идеалов Томмазо Кампанеллы». – Дима проснулся и, привстав, навис над спинкой Максима. – Мне вот интересно, в те годы это в самом деле звучало заманчиво? Да и вообще, что это значит? У них там тоже начальник деторождения подчинялся правителю Любви, а по всем спальням стояли прекрасные статуи знаменитых мужей?

– Кто про что, а Дима про знаменитых мужей, – не открывая глаза, отозвалась Аня.

– Судя по тому, что ты рассказывал об инках, – вместе с зевком выдавил Максим, – у них там в Городе Солнца идеалы Кампанеллы хорошенько перемешались с идеалами инков. Никаких денег, распределение всех благ и… всё общее.

– Ну да. И рабы, и женщины. Прямо-таки настоящий Эдем. Воссоздан по всем инструкциям, – хохотнул Дима.

За окном появились дома, и Максим понял, что они въезжают в Уарас. Вздремнуть так и не удалось, а следующая ночь обещала быть не менее напряжённой: предстояло расшифровать ещё несколько писем.

Автобус, снизив скорость, плутал по грязным, залитым дождём улочкам. Кое-где посреди общего трущобного однообразия неожиданно проглядывали неоновые оазисы, обозначенные ярким значком «Визы»: магазины дорогой одежды, рестораны. Над трёхэтажным кирпичным уродцем, не прикрытым ни штукатуркой, ни пластиковыми панелями, возвышалась реклама трусов с полуобнажённым мужчиной и яркой надписью «Американо». Максим уже не удивлялся подобным контрастам.

– Теперь мы хотя бы знаем, что случилось с Александром Бергом и его «Особняком», – продолжал Дима. Он вернулся на место и говорил в проём между сидениями. – Ясно, почему Берг вдруг решил сгореть в пожаре и затем продолжил как ни в чём не бывало писать картины. И ясно, откуда там у него взялись ленивцы с бромелиями…

– Ты во всё это веришь? – спросила Аня.

– Во что? – повернулся к ней Максим.

– Ну… Как там… Город абсолютной творческой свободы и всё такое.

– Не знаю, Ань. Я уже давно не знаю, чему тут верить. Да и как-то нет времени об этом задумываться. Главное – двигаться вперёд.

– Весело, правда? – не успокаивался Дима. – Знатные дельцы, один из которых наживался на рабском труде, а второй – на крепостном, – и вдруг заделались величайшими меценатами. Оба спустили на «идеалы Кампанеллы» всё состояние, разорились и сгинули где-то, бог знает где, – без могилы и толковой эпитафии.

Аня наконец открыла глаза. Обнаружила, что они проезжают гостиный двор со всеми его казино, салонами мобильных телефонов и идущими одна за другой одинаковыми аптеками. Автовокзал Уараса оказался неподалёку, и уже через полчаса хозяйка гостевого дома – тихая, немножко блаженная женщина – отдала Максиму ключи от комнаты на три кровати. Максим сам утром попросил Аню выбрать как можно более скромное место. По-прежнему опасался останавливаться в дорогих отелях. В таких бедных и маленьких городах, как Уарас, это означало бы оказаться на виду.

«Если бы сюда отправилась мама, если бы всё шло по плану отца…» – «С чего ты взял, что он думал только о маме? Может, он хотел, чтобы вы отправились вместе?» – «Даже если так, всё равно мне кажется, что мама бы лучше разбиралась в происходящем». – «Отец ничего не рассказывал ей о Городе Солнца, да и вообще о своей работе со Скоробогатовым». – «Это так. И всё же… Подсказки-то он явно оставлял для неё». – «Он оставлял их для вас обоих». Вздохнув, Максим запретил себе думать о маме. Не писал ей, не звонил. Старался вести себя так, будто её не существует. Чувствовал, что сейчас это единственный способ помочь ей и Корноухову. Ведь люди Скоробогатова не знают, где Максим, а значит, и маму не тронут – всё равно не смогут его шантажировать. «Ведь так?» – «Хорошо, если так».

Аня ещё днём, когда автобус сделал обеденную остановку, позвонила в Национальный музей Чавин-де-Уантара. Узнала, что доктор Вальтер Хосе Толедо Мельгар до сих пор работает там в дирекции, однако завтра, в воскресенье, его на работе не будет. Уточнить, где он живёт, не удалось, и Максим решил отложить поездку в музей до понедельника, а тем временем заняться переводом следующих писем.

Вечером, пока Аня с Димой ужинали принесёнными из соседнего кафе бургерами, Максим стоял возле окна. Наблюдал за сумеречной, слабо освещённой улицей. По дороге, несмотря на дождь, тянулась шумная процессия – с барабанами, трубами, человек на двадцать. Вслед за ними бежали собаки. Процессия подтягивалась к ресторанчику в двухэтажном здании с уже привычно недостроенным вторым этажом, на котором хозяева обустроили кухоньку, и один за другим исчезали в чёрных парадных дверях. Шум музыки постепенно стихал. Собаки, так и не дождавшись подачек, терпеливо жались к стенам домов – чувствовали, что веселье только началось. Максим не знал, чем оно вызвано, да и сама процессия его нисколько не интересовала. Он смотрел на затемнённый угол уже закрытого хозяйственного магазина.

Там стоял мужчина.

В широкополой шляпе, защищавшей его от дождя. В просторной ветровке, с подола которой свешивались резинки затяжек. В ботинках с высоким голенищем и зелёных, кажется, армейских штанах. Сейчас, в сумерки и непогоду, Максим этих деталей, разумеется, не различал. Успел подметить их раньше. Дважды в районе Буэнос-Айрес, когда отправлялся туда следить за квартирой Дельгадо, один раз сегодня утром у привокзального кафе в Трухильо, и ещё один раз на выходе из автовокзала здесь, в Уарасе. А теперь незнакомец стоял напротив гостевого дома.

Максим не удивился, когда украдкой выглянул в окно. Догадывался, что где-нибудь непременно обнаружит силуэт этого человека. И почувствовал облегчение. По меньшей мере, теперь он точно знал, что за ними следят.

Глава двенадцатая. Чавин-де-Уантар

– Макс, всё зашло слишком далеко. Нужно остановиться.

– Оставь меня одного.

– Макс, послушай…

– Прошу.

Аня помедлила на пороге. Увидела, что Максим готов сам выскочить в коридор. Опасаясь, что он вообще уйдёт из гостевого дома и отправится бродить по ночному городу, предпочла смириться – вышла. Закрыла за собой дверь. Когда в комнате грохнул разбитый стакан, Аня поняла, что Максима лучше не трогать. Ужас, от которого они, казалось, сбежали – тогда, в Ладакхе, под покровом песчаной бури, – вновь настиг их, и от бессилия хотелось опуститься на пол, обхватить голову руками и ничего не видеть, ничего не слышать.

– Он опять думает, что это я?

– Не знаю, Дим.

– И что теперь?

– Пусть побудет один.

– Ясно…

Дима с выражением недовольства и полнейшей растерянности сидел на лестнице, нервно катал по коленям трость. Аня знала, что он тут ни при чём, однако у неё не осталось сил успокаивать брата. Когда в комнате опять что-то упало, поняла, что тоже хочет побыть в одиночестве. Если и не закрывать глаза и уши, то хотя бы какое-то время не видеть ни Диму, ни Максима.

Не сказав ничего брату, отправилась вперёд по узкому коридору. В гостевом доме было много коридоров. Ещё больше лестниц – крутых и пологих, маршевых и винтовых. И все бетонные. Одни вели к внутренним площадкам дома, вторые – к недостроенной половине верхнего этажа или на крышу со стиральной машинкой и бельевыми верёвками, третьи – в подвал или прямиком на улицу. Аня подмечала двери и окна, выводившие из комнат в коридор, заглядывала в отгороженные шторкой закутки с домашней утварью и обнаруживала, что между шкафами открывается очередной проход. Наслаждалась нелепостью развешенных на потолке лампочек и стеклянных разномастных люстр. Шла всё быстрее, следила за тем, как под ногами линолеум сменяется плиткой, голым бетоном, растрескавшимся ламинатом и вновь линолеумом. Заходила в многоугольные, всегда такие разные комнаты и радовалась встречному безлюдью.

Дом, в котором они жили, именовался гостевым исключительно из-за трёх отданных под съём комнат. В остальном это был обычный дом. Он, как и большинство зданий в Уарасе, год от года разрастался многоуровневыми пристройками, каждая из которых возводилась по своему отдельному и до конца не воплощённому плану. Окончательную путаницу вносило то, что некоторые внутренние, межкомнатные, окна были заклеены цветной фотографией городского вида – первые мгновения Ане чудилось, будто она в самом деле смотрит на улицу, – а внешние окна, действительно обращённые к улице, были заложены кирпичом.

Запыхавшись, Аня остановилась. Почувствовав головокружение, села на бетонную ступеньку. Прислонилась к прохладной стене. Сказывалась высота. Сердце билось часто и глухо. Три тысячи метров над уровнем моря. Не так уж высоко – Лех располагался выше, однако тут горы давили сильнее из-за влажности и холода, а главное, из-за чересчур резкого подъёма от прибрежного Трухильо.

Нужно было выпить Димино лекарство. Узнав о предстоявшей поездке, он купил несколько упаковок «Сорочи пильс» – облаток с порошком из ацетилсалициловой кислоты, салофена и кофеина, помогавших справиться с горной болезнью. Пил их по инструкции, а два раза в день заглядывал в ближайшее кафе, приносил оттуда по три порции мате-де-коки. Чай на вынос здесь выдавали в целлофановом пакетике. В нём, словно спасённые рыбки, плавали тёмно-зелёные листья коки. Под конец Дима непременно сжёвывал их и требовал, чтобы Аня с Максимом поступали так же. Говорил, что местные жители уже много веков целыми днями жуют коку…

Аня взглянула на свои руки. Увидела, какими белыми, мертвенными стали ладони. При этом кончики пальцев посинели, словно замёрзшие. В довершение всего заложило уши, и звуки города смолкли, словно Аню накрыло непроницаемым куполом тишины.

От кухни, затерянной среди коридоров кирпичного лабиринта, сюда просачивались запахи специй и лапши. Поначалу Аня их не замечала, а теперь они вдруг сделались тошнотворными. Приходилось чаще сглатывать. Поблизости – ни ведра, ни раковины. Головокружение становилось болезненным, пугающим. А потом вдруг от затылка до лба, с боков обхватывая голову, разлилось тепло, и глухота, а с ней и тошнота, и головокружение прекратились. На прежде бледных ладонях обозначались полнокровные красные крапинки, и кончики пальцев чуть покалывало.

Не надо было вот так, разволновавшись, носиться как сумасшедшая по лестницам и коридорам. И уж точно следовало выпить Димину облатку. Не хватало свалиться тут в обморок… Впрочем, Аня добилась своего – на время позабыла о случившемся. Жаль только, не могла по-настоящему забыть весь сегодняшний день. А ведь он не заладился с раннего утра, когда Максим впервые обмолвился, что за ними следят.

– Ты уверен? – с сомнением спросил тогда Дима.

– Уверен.

По словам Максима, он заподозрил слежку ещё в Трухильо. Слишком быстро Артуро настиг их в квартире Дельгадо, когда они пробрались туда ночью, используя Димины отмычки.

– Соседка увидела свет, – напомнила Аня.

– Ну да. И Артуро как раз катался поблизости на машине. Но это ладно. Меня смутило другое. Ведь он сам говорил, что район опасный, что там грабят и убивают. Но вместо того, чтобы вызвать полицию, полез в квартиру через открытое окно. Зачем рисковать? Значит, не боялся. Значит, точно знал, кого там встретит.

– Несложно было догадаться, – упрямилась Аня.

Максим отмахнулся от её довода и сказал, что они в Уарасе должны разыграть новый спектакль.

– Кто бы за нами ни следил…

– Думаешь, это Паук Скоробогатова? – перебил его Дима.

– Кто бы за нами ни следил, – с нажимом повторил Максим, – он знает, что мы всегда ходим втроём. Этим и воспользуемся. Постараемся запутать следы и заодно убедимся, что я прав.

Утро стояло ясное, солнечное. Как и в предыдущий день, ничто не предвещало послеобеденных дождей. Сейчас ещё можно было рассмотреть заснеженные пики обступавших Уарас гор. На севере и северо-востоке вставали самые высокие из них – пологие вершины пяти- и шеститысячников Белых Кордильер.

Выйдя на улицу, Аня, вопреки запрету Максима, украдкой огляделась. Настойчиво искала хоть какую-то подозрительную фигуру. Никого не заметила.

– Расходимся, – скомандовал Максим.

По его плану Дима и Аня должны были пойти отдельно, каждый своей дорогой. Добраться до ближайшего перекрёстка и там остановиться. Заподозрив слежку, свернуть, пройти ещё один квартал и вновь остановиться. Убедившись, что кто-то настойчиво идёт по пятам, вернуться назад, в гостевой дом, и там ждать. Если в слежке за ними участвуют не больше двух людей, кто-то точно останется без надзора – сможет дойти до центрального рынка и там взять такси до Чавинде-Уантара.

– Ну и какой смысл? – не понимал Дима. – Всё равно потом придётся заезжать за остальными. Значит, машину отследят.

– Сейчас они не ждут подвоха. Есть шанс их запутать.

– Ну-ну, – вздохнул Дима.

Аня не верила, что за ними следят, поэтому вышла на проспект Сентенарио без опасений. К тому же это была самая людная из трёх выбранных Максимом улиц. Аня уверенно шла вперёд, как и вчера, подмечая, насколько местные женщины отличались от тех, что жили в Трухильо. Большинство из них ходили в традиционных одеждах: шерстяных юбках-польерас, жакетах, платках-мантах и шляпах с высокой округлой тульей. В таком облачении они смотрелись на удивление хорошо. Угловатость их индейских фигур теперь не была комичной, прежняя неуклюжесть движений полностью исчезла. Они были по-своему красивы в широких, будто на кринолине, расшитых юбках и с нарочито сдвинутыми набекрень шляпами, из-под которых опускались одна-две чёрные косы.

Позабыв о возможном преследовании, Аня разглядывала сидевших на тротуаре торговок. За спиной у них в цветном платке, вроде слинга, спали дети – наружу высовывались только грязноватые головки со свалявшимися волосами. Руки и лицо индианок не всегда отличались чистотой, и в обветренной улыбке у них просматривались неровные чёрные зубы – возможно, сказывалась привычка постоянно жевать листья коки, – но за юбками и шляпами они следили с исключительным вниманием. У многих шляпы, несмотря на ясное небо, были плотно закутаны в целлофан. «Слежка», – напомнила себе Аня и остановилась.

Прошла значительно больше, чем просил Максим. Притворилась, что интересуется перепелиными яйцами, которые тут в кастрюльке варила одна из торговок, а сама осторожно посмотрела назад. На проспекте утром было людно, и в любой другой день Аня ничего не заподозрила бы, однако сейчас её взгляд в первую очередь выхватил мужчину в синей ветровке и зелёных армейских брюках. Именно так Максим описывал человека, который, по его словам, следил за ними чуть ли не с того дня, как они приехали в Трухильо.

Чтобы скрыть растерянность, Аня заговорила с торговкой. Та отвечала без участия и, подцепив тонкую прядь своих волос, продолжала чистить ею зубы так, словно это была зубная нить. Аня даже не поняла её слов. Затем невпопад кивнула, будто удовлетворилась ответом, и зашагала вперёд по тротуару.

На первом же перекрёстке свернула налево. Очутилась на улице Помабамба и с ужасом поняла, что здесь людей значительно меньше. Ускорилась. Вспомнив, как Максим просил ни в коем случае не выдавать волнения, постаралась замедлиться – идти обычным шагом.

Дорога на Помабамбе, как и по всему городу, была выложена бетонными плитами, а дома стояли кирпичные, ничем не облицованные.

Запах выпечки, грязи и свежих потрохов.

Редкие торговцы у сколоченного из фанеры лотка.

Несколько рабочих контор. Люди там в полумраке занимались бумагами, о чём-то переговаривались. Экономили электричество.

Аня разозлилась на себя из-за потока неуместных мыслей и наблюдений.

На ходу, уже без притворства обернулась.

Синяя ветровка. Зелёные штаны. На шее – то ли шарф, то ли скрученная балаклава.

Последние сомнения пропали. Мужчина шёл за ней. Кажется, не заметил Аниного взгляда, потому что сам изображал беспечность прогулки и больше смотрел под ноги, будто опасался испачкать ботинки.

Сделав крюк через Хирон Мариано Мельгар, Аня свернула на проспект Сентенарио. Сделала, как и просил Максим. Теперь не оглядывалась. Против воли ускоряя шаг, минут через десять возвратилась в гостевой дом и там на входе столкнулась с Максимом.

– Ты был прав, прости. Я…

Максим не стал слушать её извинений. Отмахнувшись, расспросил о человеке, преследовавшем Аню, а сам сказал, что за ним на этот раз шёл другой мужчина.

– И он всё время говорил по телефону. Значит, волновался. Ему не понравилось, что мы вдруг разделились.

– Получается, ты прав. Их двое… Думаешь, один из них – Паук?

– Паук, сколопендра, скорпион… Не знаю, Ань.

Прошло минут двадцать, прежде чем к гостевому дому на такси – стареньком, но явно ухоженном «Форде Маверик» – подъехал Дима. Максим и Аня по возможности быстро заскочили в машину. Их ждал трёхчасовой переезд до Чавин-де-Уантара.

Дима с улыбкой отчитался о выполнении всех инструкций. Он даже сделал лишний поворот через безлюдный переулок – постоял там и убедился, что за ним никто не следит. Разве что бездомные собаки. Но те не проявляли к нему интереса. В Уарасе их было много. Они жили отдельной жизнью: утром неизменно бежали куда-то по делам, а вечером отдыхали и смотрели с крыш домов на разборки других собак. На рынке Дима поначалу не торопился брать такси, ждал Аню с Максимом, был уверен, что они вот-вот появятся. Пробовал звонить сестре. Когда она не ответила – Аня только сейчас увидела пропущенные вызовы, – решил, что в результате параноидальных игр Максима к гостевому дому каждый приедет на отдельном такси.

– А что, было бы весело, – усмехнулся Дима.

Максим, сидевший сзади, вместе с Аней, первое время поглядывал на дорогу, несколько раз просил удивлённого водителя выбрать не самый удобный объезд, а потом уверился, что их никто не преследует, и остался доволен. Максим вообще с утра, несмотря ни на что, казался непривычно оживлённым. Можно было подумать, что происходившее доставляло ему удовольствие. Ни страха, ни напряжённости, которые он прежде проявлял в подобных ситуациях. Когда же таксист миновал Чивипампу, Максим и вовсе расслабился. Предвкушал встречу с доктором Мельгаром, а пока согласился обсудить пятое письмо, которое они расшифровали и перевели вчера. Шустов-старший и Дельгадо наверняка использовали какую-нибудь программу, облегчавшую им переписку. Жаль, что Максим с Аней и Димой программой воспользоваться не могли – они бы тогда, пожалуй, ещё вчера разобрались со всеми письмами разом, а так, проспав весь день, едва управились лишь с одним.

– Интересно, – Максим перебил Диму, рассуждавшего о судьбе мёртвых художников из приходной книги. – Почему они не пошли за тобой?

– Что? – Дима посмотрел в зеркало заднего вида. – О ком ты?

Водитель довольно быстро привык к их русской речи и уже не реагировал на неё. Удовлетворился кратким объяснением: «Мы студенты из России».

– Они пошли за нами, а тебя отпустили, – пояснил Максим. – Я был уверен, что их меньше всего заинтересует Аня, а мы с тобой…

– Это почему?! – возмутилась Аня. – Нет, я бы не против. Как-то мало радости, когда тебя преследуют. Но с чего…

– Пошли за нами, а тебя отпустили… И что ты хочешь услышать в ответ? – неожиданно огрызнулся Дима.

– Ничего. Просто размышляю.

– Наверное, подумали, что я со своей тростью всё равно далеко не убегу, – спокойнее ответил Дима.

После этих слов разговор в машине прекратился. Каждый сидел молча.

Чем дальше они отъезжали от Уараса, чем более извилистой становилась горная дорога, тем сложнее было сопротивляться накатывавшей дрёме. Аня накрыла колени палантином. Совсем новенький. Тёплый и красивый. Максим о нём и не вспоминал. Убаюканная на поворотах, Аня уснула, однако не прошло и десяти минут, как её разбудил кошмар – жуткие образы безголовых людей с озлобленными лицами на груди. Напуганная привидевшимся, Аня поначалу растерянно восстанавливала дыхание, а потом рассмеялась над собственной впечатлительностью. Дело было в расшифрованном вчера письме. В нём Гаспар Дельгадо утверждал, что ему удалось найти упоминание нескольких полотен Оскара Вердехо – художника, сбежавшего из Города Солнца и ещё долгие годы жившего у себя на родине, неподалёку от Севильи.

Несчастный солярий, окончивший жизнь в помешательстве и нищете, объявился в Испании лишь в конце тысяча восемьсот девятого года, а до того не меньше трёх месяцев вынужденно томился в Лиме. Покинув Город Солнца – добровольно или после изгнания, – он остался без документов и каких-либо средств, а значит, не мог так просто вернуться домой. Вердехо знал о предстоявших трудностях, поэтому бежал из возрождённого Эдема с некоторыми из своих полотен. Гаспар Дельгадо установил факт публичной продажи двух картин. Самих полотен он найти не смог и в итоге довольствовался их описанием, раздобытым в Национальном архиве Перу.

Не сомневаюсь, что речь идёт именно о нашем Вердехо, однако не исключаю ошибку заочной атрибуции. Как ты понимаешь, совпадение имён и дат ни в коей мере не считается доказательством, но уж прости, ничем другим порадовать не могу.

В двух упомянутых Гаспаром картинах ничто не указывало на прежнюю лёгкость, свойственную работам Вердехо в его молодые годы, а также тем работам, которые он почти двадцать лет продавал через дель Кампо и коллекционера с его приходной книгой. По словам Гаспара, обе картины были воплощением животного ужаса.

На одной изображалась осада некой каменной крепости; её штурмовали выбегавшие из джунглей индейцы. Причём часть из них были нарисованы безголовыми, но с разъярённым живым лицом на обнажённой груди, а часть – с деформированной, приплющенной головой, украшенной красными перьями. Над крепостью, по словам Дельгадо, возвышались колья с нанизанными на них людьми.

Истинное умопомешательство. Неудивительно, что наш Вердехо так и не пришёл в себя, а после Перу заделался сапожником. Думаю, южноамериканский климат подействовал на него не лучшим образом. Вспомни и то, что в Испанию он вернулся обезображенный оспой, да и в целом истощённый болезнями.

На второй картине и вовсе изображался закованный в цепи мужчина. Он стоял на некоего рода помосте в окружении колониальных домиков и отдельно обозначенной мавританской церквушки, на фоне поросшей лесом горы.

Знаю, Серхио, тебе представится, что и помост, и домики – это то, что мы видели на рентгенах «Особняка» Берга, но умоляю не торопиться. Не выстраивай мраморного гиганта своих выводов на глиняных ногах моих гипотез. И Вердехо наш – не наш. И рисовал он растеряв последние крупицы разума. И описание полотна в документах скупое, составленное только для общей характеристики.

Так вот мужчина, закованный в цепи, горит. Точнее так, привожу по тексту с некоторыми сокращениями, – «целиком объят пламенем и своим образом, а прежде всего искажённым лицом, выражает наивысшее страдание, отпущенное живому человеку и, по всему, уготованное ему в аду за самые страшные из грехов».

Предлагаю пока забыть об этих чудесных сценах. В любом случае, толку от них мало.

Аня не ожидала, что её так впечатлят кратко описанные сожжение и горстка безголовых людей. Сейчас, успокоившись, она только пожалела, что не может вместе с Максимом посмеяться над своими страхами. Максим спал. Вскоре Аня и сама уснула. На этот раз проспала до тех пор, пока их всех не разбудил водитель. Они прибыли на место – остановились посреди зеленеющих холмов и огороженных бетонными заборами полей, на обочине неразмеченной двухполосной дороги. Само селение, по словам водителя, осталось чуть позади.

Дима первый выбрался из машины и теперь бодро переставлял трость по асфальту. О недавней размолвке с Максимом не вспоминал. Довольный, торопился к музею – серому зданию, больше похожему на мавзолей какого-нибудь обедневшего правителя или, скорее, на разросшуюся вширь трансформаторную подстанцию. Ни вывесок, ни афиш. Аня никогда бы и не заподозрила, что здесь расположен чуть ли не единственный музей, посвящённый чавинской цивилизации.

На ходу, повернувшись к Максиму, Дима сказал:

– Значит, твой папа был прав.

– О чём ты?

– Что бы там ни происходило в Городе Солнца, под конец его соляриям явно пришлось невесело. Затрапезный и дель Кампо начали вербовать всяких художников где-то в семьдесят седьмом году, верно? Ну, если судить по тому, когда официально умер твой Берг.

– Вербовать, – усмехнулся Максим.

– А торговать картинами они начали только с девяносто третьего. Это если судить по приходной книге коллекционера. Значит, лет пятнадцать они жили в своё удовольствие, а потом вспомнили стоны голодающих и ворчания критиков. Причём хорошенько вспомнили, если даже картины для продажи стали рисовать на своих старых полотнах, созданных в абсолютной творческой свободе. Вспомни, каким годом датирована внутренняя картина Берга.

– Девяносто третьим, – кивнул Максим.

– Вот! Сходится. Значит, поначалу в Городе Солнца был райский рай, а потом у них что-то произошло и начались все эти закованные в цепи мужики с их искажённым лицом и наивысшим страданием.

– И что же там случилось? – спросила Аня.

– Как что? – отозвался Максим. – Напали безголовые индейцы. Я бы тоже испугался.

– О да! – рассмеялся Дима.

Максим, поднявшись в музей, рассчитывал сразу попасть к доктору Мельгару; Аня передала ему записку, утверждавшую, будто они друзья Гаспара Дельгадо, однако помощник доктора заявил, что Вальтер Хосе занят и сможет принять их часа через два. Максима с Димой это известие не расстроило. Пребывая в хорошем настроении, они согласились подождать, а чтобы не терять времени, вернулись к машине – с водителем «форда» Дима договорился о почасовой оплате – и отправились осматривать раскопки. Попутно обсуждали всё, что им было известно о цивилизации чавин – по переписке Шустова с Дельгадо и по уже прочитанным Димой книгам.

Аня знала, что им предстоит посещение руин, в которых едва ли что-то напоминало о величии древнего народа, однако увиденное её разочаровало. Поначалу она решила, что водитель ошибся и, проскочив опрятный посёлок, завёз их в безымянные холмы, откуда туристы ходят смотреть на водопад или что-нибудь в этом духе. Однако ошибки не было, как не было ни водопадов, ни туристов.

Руины прятались в зеленеющем распадке, со всех сторон окаймлённом горными сопками и кряжами долины Мосна. Ближайшие склоны были рассечены земляными осыпями и покрыты мелкой растительностью, на фоне которых выделялись одинокие деревья, и в первую очередь – скособоченные додонеи, стволом похожие на хвост гигантской крысы и усаженные длинными плотными листьями. Сейчас, в солнечную погоду, они источали насыщенный смолянистый аромат.

По словам Димы, расположение Чавин-де-Уантара было исключительно выгодным, так как здесь, на высоте трёх тысяч метров, удавалось одновременно выращивать кукурузу и высокогорные растения, заодно разводить викуний. К тому же отсюда за два дня пути чавин ещё до нашей эры могли без труда пробраться как до побережья, так и к дождевым лесам, а значит, в равной степени пользовались ресурсами всех трёх климатических регионов Перу: косты, сьерры и сельвы.

Руины U-образного Старого храма и пристроенных к нему крыльев Нового храма Аню не заинтересовали. Она не разделяла чувств брата, с восторгом обнаружившего едва различимые изображения фантасмагоричных существ. Её по-настоящему впечатлил разве что копьеобразный Ланзон – пятиметровая гранитная скульптура древнего божества, стоявшая на пересечении подземных галерей. Но впечатлил не внешним видом, – скульптуру Аня посчитала довольно неказистой, – а тем, что его покрывали уже знакомые символы. Похожими узорами было покрыто и тело Инти-Виракочи. Собственно, об этом в своих тетрадях писал Шустов-старший: «Узоры на теле фигуры, напоминающие змеиный клубок, на самом деле – искажённый символ бегущих ягуаров и по всем характеристикам отсылает к древнейшей культуре чавин».

В храме над Ланзоном, по словам Димы, было устроено отверстие, по которому на скульптуру во время жертвоприношений стекала человеческая кровь. Обагрённый кровью, Ланзон, а точнее, заключённый в нём ягуароподобный бог Солнца оживал и мог разговаривать со жрецами.

– Жуть, – поморщилась Аня.

– Когда Ланзон говорил, покрывавшая его человеческая кровь испарялась. Каждая её капля превращалась в отдельное слово. И жрецы называли это голосом крови.

– Голос крови…

– Да. Чавин верили, что в каждом из нас заложено божественное всезнание, и его можно высвободить, лишив человека жизни и заставив его кровь, пока она не остыла, говорить. Ланзон был чем-то вроде граммофона, помогавшего извлекать звуки, различимые для жрецов. Вот. Думаю, со стелой Раймонди проводили такие же обряды.

– Замечательно!

– Не хочешь попробовать? – Дима заговорщицки прищурился. – Давай втроём порежем себе руки и брызнем кровью на Ланзона. Может, он заговорит. И расскажет нам, в чём была величайшая тайна цивилизации чавин.

– Не смешно, Дим.

– Кстати, интересно, солярии что-нибудь подобное вытворяли? Или только позаимствовали у Ланзона парочку узоров?

– Надеюсь, твою статуэтку, – Аня посмотрела на Максима, – человеческой кровью не поливали.

Максим пожал плечами. Кажется, его такая вероятность ничуть не смущала.

Видя, с какой неохотой Аня следует за ними по храмовой территории, Дима то и дело восклицал:

– Пойми, тут… Вот тут, – он стучал тростью по земле, – колыбель андских цивилизаций. Древнейший храм чавин! Здесь, в Галерее подношений, нашли посуду из самых отдалённых уголков Перу. Индейцы от Эквадора до Боливии ещё за пятьсот лет до нашей эры несли подношения Ланзону.

– Ну да, – Максим подмигнул Ане. – И отдавали всё жрецам.

– Отдавали! – согласился Дима. – Это была плата за возможность… пообщаться с древними богами, покровительствовавшими чавин. Понимаете?

Аня безучастно кивнула. Ещё чувствовала отголоски лёгкого головокружения, которое испытала в первый час после приезда в горный Уарас. Сейчас хотела одного – спокойно прогуляться или постоять на месте, а не носиться по изгладившимся руинам. Дима, в отличие от сестры, оставался бодрым. Не зря с такой жадностью глотал свои «Сорочи пильс». К тому же, едва оказавшись тут, в Чавин-де-Уантаре, достал из пакета два листика коки, до сих пор жевал их.

– Смотри не подсядь, – осторожно сказала ему Аня. – Главное, не додумайся потом в Москву везти.

– Знаю. И нет, не подсяду. Я же чуть-чуть, как лекарство.

– Ну да. Так всё и начинается. Чуть-чуть, лекарство…

– Индейцы жуют уже много веков.

– Вот они пусть и жуют. А нам и «Сорочи пильс» хватит.

– Идём, – позвал Максим, вполне справлявшийся тут и без таблеток.

Вернулись к машине, а через несколько минут уже повторно поднимались по лестницам музея.

На этот раз помощник доктора незамедлительно и без вопросов провёл их в кабинет Мельгара. Вальтер Хосе оказался мужчиной лет пятидесяти, с мешковатыми щеками бульдожьего лица. На гостей он не взглянул. И сесть никому не предложил. Собственно, стульев в его утлом кабинете, кроме того, на котором он сидел сам, не было.

Аня озвучила заранее подготовленную историю. Почти в точности повторила то, о чём уже говорила экскурсоводу Софии, – назвала себя, Диму и Максима студентами журфака, приехавшими в Перу писать дипломную работу по истории местных народов, прежде всего чавин, и только добавила, что Максим знаком с семьёй Гаспара Дельгадо, которая и рекомендовала им в первую очередь обратиться к «лучшему из всех известных специалистов по чавин, то есть к нему, Вальтеру Хосе Толедо Мельгару». До́ктора Анины слова не впечатлили. Он продолжал что-то неторопливо отстукивать на старенькой клавиатуре, особенно громко ударяя указательным пальцем по пробелу, безучастно смотрел исключительно на монитор, будто успел позабыть о появлении навязчивых гостей.

Так и не дождавшись ничего в ответ, Аня с недоумением повернулась к Максиму.

– Скажи ему, кто мой отец.

Аня сказала. Упоминание Шустова-старшего наконец заставило доктора взглянуть на Максима. Он молча рассматривал его, никак не выражая свои чувства, а потом лениво бросил:

– Что вам надо?

Возвращаться к рассказам о студенческих работах не было смысла, но и сразу доставать статуэтку Инти-Виракочи Максим явно не хотел, поэтому попросил:

– Расскажите о величайшей тайне цивилизации чавин. Вы же понимаете, о чём речь?

На тяжёлом, красно-бордовом лице Вальтера Хосе не отразилось ни интереса, ни пренебрежения к переведённому Аней вопросу. Длинным заскорузлым ногтем доктор несколько раз прошёлся по щербине в своих крупных зубах. Потом соизволил уточнить:

– И ты сюда приехал для этого?

– Да, – твёрдо ответил Максим.

– И ты сын Шустова?

– Да.

– Почему не спросишь отца?

– Потому что не знаю, где он. А вы? Вы знаете?

– Знаю.

– И где же? – голос Максима едва приметно дрогнул.

– Там, где нужно, вот где. Шустов всегда добивается своего. Любой ценой. Ну ты-то должен знать, если ты его сын.

– И как это понимать? – Максим приблизился к столу.

Казалось, он в нетерпении готов нависнуть над стопками бумаг и монитором – потребовать у доктора немедленного ответа. Вальтер Хосе изобразил улыбку:

– Дипломная работа, говоришь? Ну-ну.

И вновь молчание. Неловкое, неудобное. И слишком долгое.

– Инки были прекрасными администраторами, дипломатами, воинами, – неожиданно перечислил Вальтер Хосе после долгой паузы. Кажется, предпочёл ответить на первый вопрос Максима и проигнорировал его интерес к Шустову-старшему. – Однако сами ничего не изобрели. Все технические средства им достались от захваченных народов. Это понятно? Мочика, тиауанако, чиму. От них инки взяли и ткачество, и фортификацию, и градостроительство, и даже медицину. А те в свою очередь унаследовали всё от чавин. Я понятно говорю?

Аня привыкла переводить синхронно, подхватывая первую фразу, когда говоривший только начинал вторую. Некоторых это сбивало с толку, им требовалось время, чтобы привыкнуть к такому разговору. Но Вальтер Хосе не замечал их многоголосия. Обращался только к Максиму и сам не делал паузы, словно был уверен, что Максим поймёт его и без перевода.

– Нам мало что известно о тех, кого покорили инки, потому что инки смешивали присоединённые народы. Крестьян из мирных областей переселяли в новые приграничные области, а им на смену отправляли жителей завоёванных регионов. Полная неразбериха. Думаю, это понятно. В Центральных Андах почти нет мест, где бы сохранился изначальный этнический состав. Как результат – утеряны истории большинства народов. Так вот, о чавин, которые исчезли задолго до инков, мы знаем ещё меньше. То есть почти ничего. Понятно?

Максим кивнул. Дима тем временем заглянул в свои конспекты на телефоне.

– Ты спрашиваешь, какова их величайшая тайна? Я тебе скажу. Цивилизация чавин появилась в двенадцатом веке до нашей эры. И она возникла на пустом диком месте. Понимаешь? До них тут, да и вообще по всей Южной Америке, жили только дикари. Прятались по пещерам, размахивали своими каменными топорами, может, выли на луну. А потом – бац!

Вальтер Хосе хлопнул ладонью по столешнице так, что расползлись бумаги в одной из стопок.

– Появились чавин. Из ниоткуда. Не было ни переходного периода, ни культурной эволюции – ничего! Археологи тут вглубь на десять метров всё перекопали и видят одно: вот бегут дикари, лупят друг друга чем ни попадя и бросаются на самок – на тех, кто посочнее, а на следующий день уже вдруг зрелая цивилизация со своей керамикой, с познаниями в астрономии и сложной организацией труда. Понимаешь? Они уже вырезают полусферические углубления в алтарях, заливают их водой и по отражениям вычисляют движение звёзд. В твоей Европе ещё царят тёмные века, а тут из ниоткуда поднялось развитое царство, да такое, что потом и две тысячи лет спустя расчудесные инки пользовались их технологиями. Понимаешь? Вот тебе и величайшая тайна, которую мы никогда не раскроем. Мы никогда не ответим на вопрос, почему за четыреста лет до нашей эры чавин исчезли так же неожиданно, как и появились. Их просто не стало. Раз, – доктор вновь хлопнул по столешнице, – и нет великого царства. А сюда, в Чавин-де-Уантар, понабежали те, кто раньше трепетал перед ними, и разобрали их храмы на камни, чтобы построить свои убогие жилища.

Договорив последние слова, Вальтер Хосе как ни в чём не бывало вернулся к компьютеру, продолжил выстукивать по клавиатуре указательными пальцами, на Максима больше не смотрел. Собственно, за всё это время, какой бы эмоциональной ни была речь доктора, его лицо ничуть не менялось, разве что чуть подрагивали тяжёлые мешки щёк.

– Гаспар Дельгадо говорил, что может разгадать эту тайну, – сказал Максим.

– Чушь.

– Что?

– Чушь собачья. Ничего тебе Гаспар не говорил.

– Вы знаете, где он?

– Конечно, знаю. Там же, где и всегда. На муниципальном кладбище Сан Хуан Баутиста.

– Будете утверждать, что Гаспар умер в девятом году от лихорадки?

– Кажется, так.

– Я знаю, что по меньшей мере ещё четыре года после своей смерти Гаспар как-то умудрялся с вами общаться. Только не говорите, что оплачивали услуги медиума. – Последнюю фразу Аня переводить не стала.

– Да ничего ты не знаешь! – Доктор Мельгар терял терпение. – И знать не можешь. А если что-то слышал, то забудь. И не лезь со своими сказками про студенческие работы. Тебе бы таким фокусам у своего отца поучиться. Да только, думаю, ты и видеть-то его толком не видел. А? Что? Верно говорю?

– Последний вопрос, и мы уйдём, – сухо отозвался Максим.

– Это пожалуйста. Если ты про дверь, то она у тебя за спиной.

– Нет. Я про это.

Максим достал из сумки базальтовую статуэтку Инти-Виракочи. Кажется, хотел поставить её на стол перед доктором, но, так и не подыскав свободного места, предпочёл держать в руках.

Лицо Вальтера Хосе впервые изменилось. Щёки и губы зашлись в неестественной дрожи. Глаза и ноздри расширились. Мельгар первое время не мог выговорить ни слова. Видя его реакцию, Максим отступил от стола на полшага, словно боялся, что Вальтер Хосе в отчаянном рывке попробует вырвать статуэтку у него из рук.

– Откуда?! – взревел доктор. Упёрся раздутыми кулаками в клавиатуру и стал медленно, одолевая дрожь, подниматься со стула. – Где взял?! У кого стащил?!

Вальтер Хосе бросал один вопрос за другим, перемежая их такой руганью, что Аня едва улавливала значение половины его слов.

– Criatura podrida, ¿tienes alguna idea de lo que tienes en tus manos? Puta de mierda! ¿Cо́mo te atreves a traerlo aquí? ¡Fuera de aquí! ¡Fuera!

Аня, растерявшись, не знала, нужно ли ей переводить его брань, а потом Вальтер Хосе рванул из-за стола. Максим в одно мгновение отпрыгнул к двери. Помедлил. Потом взглянул на Диму и, судя по всему, понял, что быстро они при всём желании отсюда не уйдут.

– ¡Para qué te necesito!

Доктор Мельгар, несмотря на видимую грузность, проворно приблизился к Максиму, но вместо того, чтобы схватить его или вцепиться в статуэтку, двумя руками оттолкнул Максима в сторону. Тот, ударившись о дверной косяк, едва устоял на ногах. Крепче прижал к себе Инти-Виракочу.

Вальтер Хосе выскочил из кабинета. Какое-то время в коридоре ещё слышались его грузные торопливые шаги.

– Куда это он? – прошептал напуганный Дима.

– Уходим. – Максим положил статуэтку в сумку, но перед тем, как уйти, наскоро осмотрел письменный стол, даже выдернул несколько ящиков.

– Ну же! – с ужасом позвала Аня.

Не найдя ничего примечательного, Максим последовал за ней.

Не было времени задумываться о реакции доктора. Оставалось лишь как можно быстрее выйти из музея, спуститься по обеим парадным лестницам и подбежать к припаркованной на обочине машине.

На обратном пути все молчали. Каждый обдумывал случившееся. О письмах уже не вспоминали. И спать никому не хотелось.

В Уарас добрались к вечеру. В гостевом доме наскоро привели себя в порядок, вышли поужинать в небольшом ресторанчике на улице Уайлас и только тогда наконец расслабились. Ели без аппетита, но просидели допоздна. Обсуждали, что делать дальше и чего ожидать от доктора Мельгара после сцены, которую он им устроил. Гадали, куда или к кому он побежал и как отреагировал, узнав, что они исчезли вместе с Инти-Виракочей, не оставили ему ни телефона, ни адреса.

В духоте раскалённого помещения – кажется, во всех кафе и ресторанах Уараса открытые печи с огнём располагались в общем зале, неподалёку от столиков, – Ане под конец стало дурно, и она первой предложила вернуться в гостевой дом.

А когда они поднялись к себе в комнату, готовые немедленно взяться за расшифровку новых писем, Максим увидел на тумбочке фотографию и записку. Снимок был сделан на «полароид». На нём была мама Максима. Она сидит за столом в тесной комнате с тёмными стенами. Окон и дверей не видно. Единственная лампочка горит над головой Екатерины Васильевны, а стол перед ней уставлен едой. Какие-то салаты, нарезанные фрукты, овощи, горки риса, мясо – не меньше двадцати блюд, из-под которых едва проглядывает белая скатерть. Екатерина Васильевна смотрит в камеру. Напряжённая, испуганная, но приосанившаяся и строго держащая руки перед собой. Приглядевшись, можно было понять, что её ноги привязаны к ножкам тяжёлого стула.

На обороте фотографии чёрным маркером выведена цифра «1».

На записке отпечатано по-русски:

Кушать Екатерина Васильевна отказалась. Напрасно. Это её последний обед. С этого дня она не получит ни крошки. Но вы знаете, что сделать, чтобы накормить свою мать, не так ли, Максим Сергеевич?

Глава тринадцатая. План пoбега

– Ты имеешь к этому отношение? – Максим вышел из комнаты.

Дима с Аней уже полчаса ждали его в просторном коридоре. Молча сидели на диване, поглядывали на запертую дверь. Аню подташнивало. А ведь Дима ей с первого дня предлагал выпить «Сорочи пильс». Теперь сестра согласилась, но боялась тревожить Максима, поэтому пока не заходила за облатками в комнату.

– Ты имеешь к этому отношение? – спокойно, разделяя слова, повторил Максим и показал кусочки разорванной фотографии. Не стоило её рвать. Могла бы пригодиться.

– Ты теперь во всём будешь меня подозревать?

– Просто ответь.

– Нет, не имею.

– Ты знал, что такая фотография вообще существует?

– Нет, не знал.

На этом допрос окончился. Максим опустился на линолеум – сел под окном, в которое просматривались стены сейчас опустевшей комнаты. Аня могла наконец заглянуть за облатками. Вместо этого пересела к Максиму. Положила ему голову на плечо и что-то прошептала.

Дима злился из-за устроенного ему допроса, но даже не представлял, как бы сам повёл себя, если бы увидел на той фотографии свою маму. Хотя нет, знал. Отдал бы всё. Без раздумий. Если потребовалось бы, ночью стащил бы у Максима и статуэтку, и переписку Шустова с Дельгадо. Позвонил бы Егорову и первым же рейсом улетел бы в Мадрид.

Максим, кажется, и на этот раз не хотел сдаваться. Отчасти он был прав – едва ли Скоробогатов согласится забыть о неудобных, слишком долго выказывавших строптивость свидетелях. Однако с каждым днём они только дальше заходили за черту невозврата. На что рассчитывал Максим? Предположим, им удастся пройти по следам Шустова-старшего и в конце концов раскрыть его тайну. Что потом? Шантажировать Скоробогатова? Потребовать от него гарантий безопасности? Но какие тут могут быть гарантии?

По коридору изредка пробегали то ли родственники хозяйки, то ли жильцы из двух других комнат. Здоровались сдержанной улыбкой и шли дальше. К счастью, не пытались завести разговор.

– Что собираешься делать? – спросил Дима, когда молчание стало утомительным.

– Полечу в Икитос.

– Полетим, – поправила его Аня.

Диме было невыносимо смотреть на её побледневшее лицо. Оставив на диване трость, он сам прошёл в комнату, вынес сестре облатку и бутылку воды.

– Думаешь, проводник, как там его…

– Марден, – отозвался Максим. – Марден Рохас Посо.

– Думаешь, он всё ещё там?

– Нужно проверить. Он может знать, где отец и что с ним случилось. Его имя выделено в первом же письме. Следовательно, он был для нас главной, если не решающей зацепкой.

– Прошло три с половиной года. – Дима вернулся на диван. Как они сидят на полу? Он же ледяной! – Ты сам говорил, что дата на карте Урос, март пятнадцатого года, – последний рубеж, после которого Сергей Владимирович должен был окончательно исчезнуть и скорее всего исчез.

– Нужно попробовать.

– Ясно… Возвращаемся в Лиму и оттуда летим в Икитос?

– Не всё так просто. За нами следят. А я не хочу никого привести к Мардену. Ты ведь знаешь, на что они способны. Это было бы нечестно. Он живёт себе, живёт, обо всём забыл, а тут – мы. Хватит того, что случилось с Джерри.

Дима сжал кулаки. Почувствовал в словах Максима очередной укор. Но разве он один был виноват в смерти монаха?

– Значит, за всем стоит наша донья Пепа? – Дима сдержал негодование. Постепенно учился контролировать себя.

– Уверен. Больше некому. И нам нужно от него оторваться. Точнее, от тех, кого Артуро за нами послал.

– Мда… – Дима принялся катать по коленям трость. – Того мужчину в зелёных штанах ты видел, когда доньи Пепы не было рядом, ведь так? Это логично. Зачем рисковать и бежать по следу, когда наша Пепка и сама знает, где ты. Надо этим воспользоваться.

– Как? – Максим, не отнимая затылка от стены, посмотрел на Диму.

– Подожди… Главное – усыпить его бдительность. Нельзя делать резких движений.

Дима чувствовал, как из сумбура мыслей прорастает что-то интересное. В конце концов, его план там, в Коломбо, сработал. Егоров поверил ему и позволил Максу с Аней ускользнуть. Почему бы опять не провернуть что-нибудь подобное? Будет неплохой эпизод для книги. И пусть Максим после этого скажет, что Дима был обузой!

– Нужно вернуться в Трухильо, – выпалил он, не успев толком сформулировать для себя задуманное.

– В Трухильо? – поморщился Максим.

– Да. Пусть Пепка думает, что у него всё под контролем.

– И что дальше?

– Дальше будет весело, поверь. Тебе понравится.

Дима продолжал говорить, с каждым словом убеждаясь в замысловатой красоте плана, который придумывал на ходу, без подготовки. Монах Джерри ещё в Далхуси, когда Диму лихорадило из-за противомалярийных таблеток, сказал ему: «Однажды твои слабости станут твоей силой. Просто изучи их как следует». Ну что ж, за последние месяцы Дима изучил многие из своих слабостей и, кажется, был готов ими воспользоваться. Когда он закончил говорить, Максим закрыл глаза. Услышанный план ему явно не понравился. «Слишком рискованно». «Слишком сложно». «Мы не можем точно предсказать, как поступит Артуро». Наверняка сейчас твердил себе нечто подобное. Но другого плана у него всё равно не было, а разорванная фотография в его руке обжигала. Поэтому в итоге Максим согласился.

– Просто доверься мне, – удовлетворённо сказал Дима. Приятно было осознавать, что теперь всё зависело от него. – Но мне понадобятся твои деньги.

– Это деньги отца.

– Тем лучше. Ань, – Дима посмотрел на молчавшую сестру, – твоя помощь мне тоже понадобится.

– Я всё сделаю.

Ночевать отправились в одну из гостиниц на проспекте Сентенарио. На этом настоял Максим. В гостевом доме было небезопасно, ведь никто не помешал чужакам проникнуть в их комнату и оставить там снимок Екатерины Васильевны. Договорились в дальнейшем действовать по Диминому плану.

Аня с Димой уже легли в кровати, а Максим продолжал с обезумевшим видом ходить по номеру. Доставал из сумки статуэтку Инти-Виракочи, просматривал расшифрованные и переведённые письма, заново листал тетради отца и бормотал его последнюю подсказку: «Вместо крови прольётся вода», – будто надеялся вот так, в отчаянном усилии решить все загадки Сергея Владимировича разом. Даже выскочил из номера, должно быть, надеясь пройтись по ночному городу и успокоиться, но тут же вернулся и заставил всех подняться. Сказал, что нужно перевести ещё хотя бы одно письмо. Аня с Димой не сопротивлялись. Покорно взялись за очередной зашифрованный листок.

С новым отрывком, который, к счастью, оказался не таким большим, втроём управились за полчаса. Получив исходный вариант на испанском, Аня вслух перевела его на русский.

Шустов-старший сообщал Дельгадо, что ему в каком-то захолустном нидерландском музее удалось раздобыть новый памятник, не включённый в список коллекционера, однако, по предположению Сергея Владимировича, созданный кем-то из соляриев. Возможно, своё предположение он как-то объяснял в несохранившихся страницах письма, а тут, по сути, даже не указывал, как этот памятник выглядит. Писал только, что обнаружил на нём карту.

Она составлена скрупулёзно, со всем тщанием в деталях, и всё же я уверен, что практического применения у неё не было. По моей классификации, разделяющей историю Города Солнца на шесть периодов, данный памятник я бы отнёс к Расцвету, то есть к четвёртому периоду, и посчитал бы насмешкой одного из соляриев над теми, кому, по его мнению, были недоступны блага его таинственного убежища. При ближайшем рассмотрении такая насмешка представляется не просто изощрённой, а чудовищной. Мастер, составивший карту, считал, что она ведёт в возрождённый Эдем, однако сделал всё, чтобы ни один из обывателей, заполучивших памятник, возможно, по довольно высокой цене, никогда не распознал на нём карту, а распознав, всё равно не смог бы ею воспользоваться, не зная, к какой местности её применить.

Дальше Шустов-старший писал, что находка могла бы подстегнуть Скоробогатова искать новые артефакты из Города Солнца в надежде, что карты будут обнаружены и на них, однако Аркадию Ивановичу он ничего не сказал – карту Скоробогатов не видел.

И больше ни слова.

Максим наконец сдался. Отпустил всех и сам лёг спать.

– Думаешь, твою маму… Правда, что… – прошептал Дима, но так и не смог закончить начатую фразу. Казалось безумием, что кто-то додумался морить голодом Екатерину Васильевну. Впрочем, стоило ли удивляться после всего, что Дима видел? Достаточно было вспомнить ауровильский подвал с распростёртой на столе Аней.

Утром Дима предложил Максиму сфотографировать письма и сжечь, сохранить только электронные копии в облачном хранилище. Максим отказался. Заявил, что его отец не доверял интернету – переписывался с Дельгадо по обычной почте, – и он не станет.

– Как знаешь…

Весь путь до Трухильо Дима просидел с ноутбуком. Готовился к предстоявшему разговору с Артуро. Если на серпантинах подкатывала тошнота, откидывался на подголовник, но затем упрямо возвращался к скачанным книгам и собственным конспектам. Знал, что времени на подготовку в самом Трухильо не будет. Ему хотелось задержаться в Уарасе, подольше посидеть за материалами, чтобы наверняка продумать нужные ходы, однако Максим, едва проснувшись, сказал: «Второй день». И никто не спросил его, о чём он говорит. Все и так поняли. Выехали из Уараса утренним рейсом.

В автобусе Дима заметил, как Максим достал из сумки разобранную «Моторолу Рейзер». Телефон ему в Ауровиле передала Лиза Скоробогатова. В его контактах был лишь один номер, по которому Максим в итоге ни разу не звонил. Лиза могла знать, где прячут Екатерину Васильевну. Максим держал телефон не меньше десяти минут. Потом со злостью забросил «Моторолу» назад в сумку. Даже не вставил аккумулятор. Они ведь до сих пор не понимали истинных причин, по которым Лиза им тогда помогла сбежать от людей своего отца.

В Трухильо заселились в прежнюю гостиницу с её коллекцией керамических реплик на первом этаже. Дима знал, что Археологический музей уже закрыт, но первым делом поехал именно туда. Попросил Аню сопровождать его. Требовалась помощь экскурсовода Софии. Сам бы он не справился. Тут хоть полгода сиди с книгами. Племянник Дельгадо слишком хорошо подготовлен, чтобы вот так, с наскока, вывести его из себя в разговоре об инках и испанцах; между тем Артуро нужно было непременно раззадорить. Это была часть Диминого плана.

В музее никого, кроме охранника, не оказалось. Анины мольбы его не впечатлили. За ограждение он не пустил. Назвать домашний адрес и телефон Софии не соизволил.

– Обойдёмся, – Дима ударил тростью по зарослям ракитника.

Его тонкие стебли венчались красными бутонами из двух вогнутых лепестков. Со стороны могло показаться, что это и не бутоны вовсе, а стайка бабочек – облепила высокую траву и должна вспорхнуть после удара тростью. Несколько лепестков в самом деле сорвались, однако никуда не улетели – кружась, упали на запылённый тротуар.

Весь вечер готовились к завтрашнему дню.

Максим достал очередное письмо. В полночь к нему присоединилась Аня, а Дима, приняв душ, лёг в кровать и вновь взялся за историю конкисты. Правда, вынужденно отлучился, чтобы выставить в коридор свои ортопедические, чересчур тёплые для южноамериканского побережья и потому пропахшие потом ботинки.

Перед сном Аня с Максимом управились с двумя новыми письмами. Дима им не помогал, однако всякий раз отвлекался от ноутбука, чтобы послушать перевод, который сестра зачитывала вслух.

В первом из двух писем Гаспар рассказывал о предметах роскоши, официально закупленных для самого Карлоса дель Кампо, однако, судя по их объёмам и разнообразию, отправленных прямиком в Город Солнца. Это подтверждали и даты, стоявшие в документах на закупку: от тысяча семьсот семьдесят четвёртого, то есть незадолго до появления там Александра Берга, а возможно, и других мастеров, соблазнённых брошюрами «Эль соль де ля либертад», до тысяча семьсот девяносто третьего, то есть года, когда коллекционер зарегистрировал в приходной книге первые памятники якобы погибших художников и ювелиров. Всё это, по признанию Дельгадо, подтверждало теорию Шустова-старшего об итоговом упадке Города Солнца после почти двадцатилетнего процветания.

В закупках значились бархат из Лилля, лён и сукно из Амстердама, шёлк из Пекина, специи и ароматические масла из других городов Востока и ещё порядка восьмидесяти разнообразных позиций, среди которых отдельным пунктом указывались кружева из Брабанта. Были в этом списке и товары из России, прежде всего художественные, возможно, заказанные по просьбе отправившихся в Город Солнца русских живописцев.

– Теперь понятно, – сказала Аня, – почему совпадает химический состав красок всех четырёх известных картин Берга. Вот и ответ на загадку, которая так мучила Погосяна.

– Сам Андрей Ашотович об этом уже не узнает, – отозвался Дима.

Упоминание о погибшем друге мамы явно не понравилось Максиму. Он не успел до конца расшифровать первое письмо, однако, услышав перевод начальных абзацев, отбросил его. Схватился за следующее. Расшифровал по таблице с алфавитами «Isis» несколько строк и вновь вспылил – сжав кулаки так, что хрустнули пальцы, вернулся к тексту о поставках в Город Солнца. Понимал, что даже в таком письме может обнаружить нечто ценное, вроде упоминания о проводнике из Икитоса или доктора из Чавин-де-Уантара, будь он неладен со своими обвисшими щеками. К сожалению, Дельгадо и дальше рассказывал исключительно о закупках Карлоса дель Кампо, где особенно выделял ртуть из перуанских копий в Уанкавелике. Было непонятно, к чему вдруг соляриям понадобилась ртуть, да ещё в таком объёме:

Разве что они там у себя в возрождённом Эдеме разработали месторождение серебра и втайне от испанской короны добывали его амальгамацией. Предположение почти невероятное, но допустимое. Это объяснило бы выбор места под Город Солнца. Что скажешь?

– Так значит, всё-таки серебряный Эльдорадо? – спросила озадаченная Аня.

– Читай дальше, – попросил Максим, нервно подковыривая облезавшую на шее кожу.

А вообще любопытно получается. Если добавить ко всем этим кружевам продуктовые закупки, от пшеницы до вина с оливковым маслом, получится, что Затрапезный и дель Кампо хотели воссоздать в своём диком уголке вполне европейский уют! Считай, заботились о переселенцах, хотя, ей-богу, это смешно. Кошмарное расточительство. Ясно, почему наши чудо-меценаты быстренько разорились.

Убедившись, что в первом письме нет ничего важного, Максим перешёл к следующему. В нём Дельгадо сообщал Шустову-старшему, что обнаружил документы о чернокожих рабах, предположительно бежавших с хлопковой плантации дель Кампо в шестьдесят восьмом году. Некоторых поймали спустя двадцать пять лет. Собственно, их даже ловить не пришлось – они сами заявились на асьенду, тогда уже не принадлежавшую дель Кампо. Гаспару удалось найти текст их допроса.

Разумеется, Серхио, ты захочешь напомнить мне, как за два года до побега рабов, в шестьдесят шестом году, Затрапезный переправил в Южную Америку полсотни рабочих своей ярославской мануфактуры. Не буду спорить, совпадение кажется неслучайным, а значит, можно предположить, что никакого побега не было – он лишь стал прикрытием для нашего плантатора, переселившего рабов по своей же воле. Не берусь утверждать, будто они отправились на строительство Города Солнца, однако, по твоей гипотезе, оно началось в те годы, всего за три-четыре года до появления севильского «Эль соль де ля либертад». Скорее всего, рабы не знали, что числятся сбежавшими, иначе как объяснить их до нелепости наивное возвращение на плантацию?

Далее Гаспар писал, что с чернокожими рабами на асьенду дель Кампо вернулись и несколько работавших там индейцев. Они оставили наиболее интересные сведения, хотя допрашивавший их человек едва ли придал им значение. Индейцы утверждали, что якобы все двадцать пять лет отлучки провели в свободной стране, где своими глазами видели возрождение уака – великих богов-первопредков.

На допросе они разве что о новом пришествии Виракочи не говорили. Но если разобрать их чудесные суеверия, давно переплетённые с христианскими представлениями, получится захватывающая картина. Во-первых, они упомянули виденные ими жилища уамани, которые, как тебе известно, до конкисты почитались богами гор. А значит, Город Солнца располагался не просто на востоке от Анд, но, если уж на то пошло, в верхних джунглях, которые сами индейцы называют «сельва альта», или на их границе с «сельва баха», нижними джунглями. Иначе о каких богах гор можно говорить?

По словам Дельгадо, в допросе помимо прочего упоминался храм Мамы Окльо с каменными вратами, выполненными в виде размыкающейся змеиной пасти. Упоминались и другие храмы, посвящённые божествам, в своё время включённым в пантеон инков. Всё это, как и невероятный для восемнадцатого века храм-мечеть, обнаруженный на полотне Одинцова, одного из русских соляриев, давало Гаспару повод утверждать, что Сергей Владимирович не ошибся: основатели Города Солнца действительно объявили, а главное, воплотили абсолютное равенство религий. Возможно, для того, чтобы заманить к себе ещё больше рабочих.

Не забывай, что долгие годы мусульманам и евреям, даже обращённым в христианство, было официально запрещено пребывать на испанских землях Южной Америки. А тут – такая вольница.

И ведь ты не станешь отрицать, Серхио, что строительство храмов, подобных храму Мамы Окльо, не могло не вдохновить индейцев, прежде всего горных регионов. Рискну предположить, что это была уступка их суевериям, благодаря которой они с ещё большим рвением служили Городу Солнца, а значит, и целям, которые там преследовали наши Затрапезный и дель Кампо. Более того, в допросе есть и совсем фантастические заявления, вроде тех, что место, в котором жили беглые рабы и сопровождавшие их индейцы, – истинный центр мироздания, от которого остальной мир расходится четырьмя равными частями. Ты ведь понимаешь, что это значит?

– А что это значит? – Аня подковыривала узелки палантина, на котором сейчас лежали остальные, ещё не расшифрованные письма.

– Ну… Вообще, инки называли Куско центром мироздания, – пояснил Дима. – И свою империю они делили на четыре суйю, у которых формально не было предельной границы. Отсюда и название – Тауантинсуйю, то есть «четыре четверти».

– Не было предельной границы… Это как?

– Их суйю простирались, скажем так, в бесконечность от единого начала – царственного Куско. Весь мир принадлежал инкам. Наверное, в Городе Солнца эта уверенность как-то обыгрывалась.

– Да уж…

В конце письма Дельгадо сообщал, что индейцы так и не смогли объяснить причин, по которым вдруг сбежали или были изгнаны из столь прекрасного места.

– В каком году их поймали? – уточнил Дима.

– В шестьдесят восьмом они сбежали, – Аня нашла соответствующую строку в письме. – А через двадцать пять лет вернулись. Это…

– Девяносто третий, – Максим опередил её в подсчётах.

– Год, когда Город Солнца начал торговать своими памятниками, – кивнул Дима. – Всё сходится. Начался период Упадка. Пятый из тех, что выделял твой папа.

– Дальше, – потребовал Максим. Не хотел отвлекаться на эти сейчас неуместные рассуждения.

Собственно, Ане оставалось перевести несколько абзацев. В них Дельгадо писал, что индейцы, помимо прочего, упомянули гнев богов, все предыдущие годы мирно, почти благодушно обращавшихся к своим последователям громоподобным голосом крови.

Допускаю, что «гневом богов» индейцы и охарактеризовали событие, вынудившее их покинуть Город Солнца. Ничего более на этот счёт, даже самой завалящей подробности, они во время допроса не выдали. А если и выдали, в записи их слова не попали, так как, скорее всего, были сочтены малоинтересными – и без того в документе хватало «индейской, чудом уцелевшей ереси». Так что выводы, Серхио, делай сам. Тут я могу лишь развести руками и признать свою беспомощность.

И да, чуть было не запамятовал кое-что любопытное. Индейцы ведь утверждали, что их и чернокожих рабов было в десять раз больше, и погибли они не от тропических болезней или укусов змей, как можно было бы предположить, а по воле разъярённого бога, не пожелавшего их отпустить и пославшего вслед за ними, цитирую, «тени своего гнева». Они якобы много дней преследовали их в образе «гигантов с обезображенными лицами на груди». Вот такая захватывающая история, нелепая, конечно, но отчасти подтверждающая, что картины, о которых я писал тебе ранее, в самом деле принадлежали кисти нашего Вердехо. Возможно, люди с лицами на груди стали частью одного из возрождённых в Городе Солнца культов уари, или тиауанако, или чавин с их богами, говорившими голосом крови.

– Голосом крови, – прошептала Аня. – Значит, они там в самом деле проводили жертвоприношения, как и чавин со своим Ланзоном? А может… Как думаешь, – Аня посмотрела на Максима, – этот голос крови как-то связан с подсказкой твоего папы?

– «Вместо крови прольётся вода»? Предлагаешь вернуться в Чавин и полить Ланзон водой? И что, по-твоему, произойдёт?

– Бог его знает…

– Чавинский бог, – усмехнувшись, поправил Дима.

За очередное письмо, а их ещё оставалось пять, браться не стали. И так просидели до двух часов ночи.

Утром их разбудил администратор. Сказал, что на имя Шустова-младшего пришёл конверт.

В конверте оказалась новая фотография Екатерины Васильевны.

Перед ней не было ни обеденного стола, ни изощрённого разнообразия блюд. Обычная одежда сменилась неким подобием безразмерной тюремной робы. Мама Максима сидела привязанная к громоздкому деревянному стулу с подлокотниками. На сей раз в объектив не смотрела. Опустила голову, позволив волосам упасть ей на лицо. Немножко ссутулилась. На обороте фотографии значилась цифра «3».

– Третий день. – Голос Максима сделался совсем низким, почти сиплым. У него дрожали руки. И Дима угадывал в этой дрожи больше злости – звериной, оскаленной, – чем страха.

Кем бы ни был человек, удерживавший и снимавший Екатерину Васильевну, он теперь не опасался напоминать, что его люди рядом и внимательно следят за каждым новым шагом Максима.

Фотографию Максим порвал. Обсуждать её отказался и потребовал скорее приступить к задуманному, так что Дима с Аней торопливо позавтракали в гостинице и сразу взяли такси до Археологического музея, где и застали ещё не успевшую провести ни одной экскурсии Софию. Нельзя сказать, что она обрадовалась их появлению, однако с уже привычной мягкостью согласилась ответить на Димины вопросы.

Пройдясь по собственным записям, дополнив их замечаниями Софии, Дима рассудил, что готов к противостоянию с Артуро. Едва ли получится одолеть его в споре об испанской конкисте, чего, собственно, и не требовалось, но хорошенько раззадорить белозубого донью – это пожалуйста, теперь Дима верил в свои силы. Впрочем, спор с племянником Дельгадо станет завершающим этапом. Пока что предстояло сосредоточиться на этапе начальном.

Вернувшись в гостиницу, Аня с Димой ещё два часа просидели за ноутбуком, сделали несколько звонков, после чего, подгоняемые Максимом, наконец заключили, что подготовка завершена. Ещё раз кратко проговорили основные этапы плана, так как в ближайшее время такой возможности не предвиделось, затем Аня позвонила Артуро. Сказала ему, что Максим выяснил кое-что интересное, связанное с Дельгадо и Шустовым-старшим, и готов этим поделиться, для чего назначает ему, Артуро, встречу в квартире Гаспара. На вопрос, почему именно там, ответила, что Максу нужно ещё раз взглянуть на обе открытки – со стелой и башней, – которые до сих пор лежали в кабинете.

– Как он отреагировал? – нервничая, спросил Дима.

– Вроде заинтересовался. – Аня повела плечами. – Через час будет на месте.

Прошло только двадцать минут, а донья Пепа уже сам прискакал в отель. Заявил, что всё равно был поблизости и не смог утерпеть.

– Значит, готов заглотить наживку, – прошептал Дима. – Весь трепещет и пребывает в предвкушении.

Максим с Димой не спорил.

Глава четырнадцатая. Безысхoднoсть

Все вместе спустились из отеля на улицу. Хотели уже сесть в машину к Артуро, когда Максим предложил пройтись до таунхауса Дельгадо пешком.

– Попутно введёшь Артуро в курс дела.

Дима, вздохнув, кивнул. Не хотел лишний раз топать шесть километров по тротуарам пыльного города, однако рассудил, что Максим предложил такую прогулку не из желания размять ноги, а преследуя какие-то свои, вслух не обозначенные цели. Времени препираться не было.

– Давненько я вот так, без машины, не ходил в Буэнос-Айрес. – Артуро задорно щёлкнул хромированной «зиппо».

Прибрежный Трухильо после горного Уараса казался излишне суетливым. Всюду пищали парктроники старых машин, кричали зазывалы из проезжавших маршруток, а в редких карликовых пальмах скандалили чёрные и зелёные попугаи, чьи голоса хорошо слышались даже в дорожном шуме. Из ресторанов и магазинов неслась приторная музыка, и в каждой второй песне очередной певец непременно старался как можно более чувственно вытянуть своё пошлое «корасон» – единственное слово, которое удавалось разобрать Диме.

Аня не умолкая говорила с Артуро. Пожалуй, чересчур громко смеялась и этим выдавала волнение. Ещё и теребила пуговицы на рубашке – Дима раньше не замечал у сестры такой привычки. Вообще, если хорошо знать Аню, а главное, нарочно искать в её поведении нечто странное, можно было без труда подметить и нервозность, и страх. Однако Дима заключил, что сестра справлялась со своей ролью. Сейчас от неё требовалось всеми силами отвлекать Артуро, не давать ему перейти к расспросам. Пусть помаринуется в ожидании.

Когда они проходили возле уродливых олив, будто слепленных из расплывшихся лепёшек цемента, Максим неожиданно свернул в один из магазинчиков, торговавших керамическими репликами и прочим барахлом с национальным перуанским оттенком, а через несколько минут вышел оттуда с бесформенной тридцатисантиметровой статуэткой – что-то вроде солдата из некогда правившего в здешних местах народа чиму, наряженного в юбку и двугорбую шапку с завязочками. Аня с Димой удивлённо переглянулись, а Максим заявил Артуро, что Шустов-старший часто отправлял маме всевозможные поделки из своих путешествий.

– Вот и я решил отправить. Пусть порадуется.

Его слова прозвучали дико, если учитывать обстоятельства последних месяцев и то, что Екатерина Васильевна сейчас сидела привязанная к стулу в каком-то из иркутских подвалов с тёмными стенами и голой лампочкой на длинном шнуре. Да и грошовая статуэтка, от которой Максим не удосужился отлепить ценник на двенадцать солей, едва ли могла кого-то порадовать.

Дальше началось совсем невообразимое. Максим стал заходить поочерёдно во все встречные магазины, прежде чем в кафе с мороженым наконец раздобыл картонную коробку. Положил туда статуэтку и заявил, что должен отправить её незамедлительно. Артуро выглядел не менее растерянным, чем Аня и Дима, но согласился показать ближайшее почтовое отделение.

– Я пока отправлю, а ты начинай свою историю. – Максим кивнул Диме и оставил их троих на улице.

– И тебе не нужен переводчик? – бросила ему вслед Аня.

– Как-нибудь справлюсь.

Артуро несколько раз переспросил, что именно задумал Макс. Уже собрался последовать за ним из опасения, что тот не сможет объясниться с работниками почты, едва ли владевшими английским, однако Дима задержал Артуро – сказал ему, что готов сообщить нечто важное.

«Всё. Обратного пути нет». Оставалось действовать и говорить строго по плану.

Для начала требовалось лишить племянника Дельгадо уверенности в собственном превосходстве. Дима достал нарисованную Шустовым-старшим карту – ту самую, что три года лежала под носом Артуро и заставила его раскошелиться на отряд водолазов в поисках одного из затонувших островов Урос.

Ещё утром Дима попросил сестру как можно более точно и быстро переводить его слова, а главное, не упрямиться, если вдруг какие-то замечания покажутся ей неуместными. Аня послушно выполняла просьбу брата.

Артуро поначалу беспечно щёлкал зажигалкой, а когда услышал про рисунки симпатическими чернилами и узнал, что затонувший остров был лишь метафорой, указывавшей, как именно поступить с листком, чуть не обжёгся – не закрыв зажигалку, сдавил её в кулаке.

Пока всё шло хорошо.

Дима искренне расхвалил Шустова-старшего за изощрённость и вместе с тем простоту его загадок. Далее, не утаив ни единой детали, рассказал, как вместе с Максимом одну за другой нашёл ошибки на четырёх рисунках Сергея Владимировича – тут Дима, разумеется, не упомянул Софию – и как догадался об истинном назначении установленных в кабинете Дельгадо обогревателей. Видел, с каким вниманием слушает Артуро, онемевший, не смевший прервать его вопросом и лишний раз пошевелиться, и был доволен произведённым эффектом.

Артуро, разумеется, обнаружил сквозную полость в стене кабинета – единственный след от их поисков и вместе с тем их главную слабость. Ну что же, по Диминому плану все слабости предстояло превратить в главные козыри, как и советовал Джерри. Он и не думал умалчивать о тайнике и его содержимом, но заговорить о нём не успел – увидел, что к ним из почтового отделения спускается Максим. И хорошо. Пусть донья Пепа томится и раздумывает о собственной близорукости, заставившей ехать за две тысячи километров, в Пуно, когда ответ прятался буквально над головой.

– Не хочешь объяснить, что происходит? – спросил Дима, поглядывая на Артуро и стараясь придать голосу такую интонацию, будто справлялся, оказались ли работники почты достаточно приветливыми.

– Всё отлично, – кивнул ему Максим.

– Всё отлично…

Максим зашагал вперёд. Все молча последовали за ним. Артуро по-прежнему держал в руке карту с проявленными рисунками. Раздражённо сбрасывал телефонные вызовы, затем коротко ответил на один из них и наконец спросил:

– Что было в тайнике?

– Письмо, – ответил Максим. – Личное. Отец думал, что приедет мама. Так что обращался к ней.

– И там… в этом письме было что-то… – Артуро не мог подобрать нужные слова. Хороший признак. – Шустов написал, где он? Там что-то было про дядю Гаспара?

Город вокруг затихал. Прохожих и машин становилось меньше. Дима, Аня, Максим и Артуро пересекли не обозначенную, но различимую границу района Буэнос-Айрес и с каждым шагом погружались в его неприветливую затаённость. Разве что привычного тумана сегодня не было, но даже солнечный свет не придавал жизнерадостности обшарпанным домам с зарешёченными и задраенными окнами.

– Отец написал, что ему очень жаль. Попросил у мамы прощения.

Вообще-то Макс должен был рассказать чуть более трогательную историю и привести пару цитат, однако пришлось довольствоваться и такими словами.

– И Серхио заставил вас лететь вначале в Индию, а потом на другой конец света… чтобы попросить прощения?

– Отчасти да, – вмешался Дима. Чувствовал, что Максим только испортит игру. Актёр из него скверный. Играл он ещё хуже, чем Аня. Мог бы и поучиться у Лизы. Вот уж кто умел сполна отыгрывать свою роль.

Артуро не выпускал из рук карту с рисунками, а главное, совсем лишился обычных причуд – больше никаких улыбок во все двадцать семь ухоженных зубов и один не менее ухоженный протез, никаких пощёлкиваний зажигалкой и томных взглядов через её стройный огонёк.

– Сергей Владимирович, то есть Серхио, слишком уж любил, скажем так, двойные подсказки. – Теперь всё зависело от того, насколько правдоподобно прозвучит выдумка Димы. Если он провалится сейчас, то и спор со всеми подсказками от Софии не понадобится. – Тут и глобус, который одновременно указывал на Ауровиль и был ключом от тайника в доме Сергея Владимировича. Тут и томик Кампанеллы, который одновременно вёл в Шри-Ланку и был ключом к зашифрованным тетрадям. Тут и стопа бога, которая одновременно открывала и тайник под плитой в монастыре, и тайник с открыткой в Ладакхе.

Дима старался говорить как можно тише. Слишком уж звонко разносились его слова по пустовавшему кварталу. Сказывалось волнение. Ведь они с Аней и Максимом, по сути, добровольно отправились в один из самых опасных районов Трухильо в сопровождении человека, которого подозревали в слежке за собой, а возможно, и в сотрудничестве со Скоробогатовым… Этот нюанс Дима как-то не учёл, когда предложил ещё раз наведаться в кабинет Гаспара.

– На самом деле подсказки иногда были тройными, – неловко рассмеялся Дима.

Сжал в кулаке металлическую ручку трости. Боль помогла, отрезвила. Боль всегда помогала ему прийти в себя.

– Так вот, мы считаем, что и карта с рисунками в действительности – двойная подсказка. А главное, открытка Гаспара – та, что с Титикакой, то есть Титикхакхой, – не запасной вариант, а ещё одна новая зацепка.

– Это как? – Артуро с сомнением посмотрел на Диму.

Им оставалось идти не больше десяти минут. Впереди уже просматривались жёлтые палатки заброшенного парка с его Капитаном Америкой образца восемьдесят шестого года – времён «Возрождения». «Я верен лишь мечте, генерал, и ничему более». Дима не торопился. Знал, что слишком многое зависит от его ответа. Наконец решил, что спектакль должен быть настоящим. Остановился и заставил остановиться других. Затем, со всей серьёзностью посмотрев на Артуро, сказал:

– Пума.

Сделал паузу. Решил, что больше не произнесёт ни слова, не сделает ни шага, даже если придётся стоять тут в молчании до тех пор, пока окружающие дома не рассыплются бетонной пылью, а Трухильо, да и всё северное побережье Перу не накроет песчаная буря последних дней человечества. Впрочем, ждать так долго не пришлось. Артуро почти сразу спросил:

– Пума что?

– Титикхакха на языке кечуа означает «серая пума». Мы уже говорили об этом. Инки назвали озеро в честь скалы на острове Солнца. А на карте островов Урос, которые расположены именно там, на Титикхакхе, Сергей Владимирович использовал не какие-то там общие рисунки, ведь можно было не усложнять себе задачу и нарисовать что-то совсем простенькое: вот телега с картошкой, а вот Ямараджа под снежинками – нет! – он взял за основу рисунки Помы де Айялы. Так вот имя «Пома» может быть прочитано в значении «пума». Двойное указание на священное для тиауанако, да и вообще для тех, кто жил на Титикхакхе, животное. Но и это не всё. Башня-чульпа на второй открытке вашего дяди.

– Склеп аймара, – прошептал Артуро и нервно придавил к переносице очки.

– Да. Склеп для вождей и старейшин на берегу озера Умайо, в двадцати километрах от Титикаки. Внутренности аймара закапывали в землю, а в саму башню опускали мумифицированное тело. И тело там располагалось в сидячем положении. Как и фигура в маске Ямараджи на четвёртой картинке Шустова. Вы понимаете, что это значит?

Нервозность усилилась. Сам себе Дима не поверил бы. Слишком уж сложно и запутанно для Сергея Владимировича. Связь между частями его загадок всегда была простой и, как потом казалось, очевидной. Глаза смерти – маска бога Смерти. Оковы мира – подставка под глобус, не дававшая ему крутиться. Стопа бога – отпечаток от ноги Шивы. Наверняка и с водой, которая прольётся вместо крови, всё будет так же прямо и понятно. А у Димы… Пума как озеро и как автор рисунка, на котором сидит мертвец в той же позе, что и мумия из склепа на том же озере, где на одном острове скала называется Серой пумой, а другой остров утонул, и он-то изображён на карте с рисунками…

– Невероятно, – выдохнул Артуро. – Это действительно невероятно! И вы думаете, что пума указывает на…

– …склеп аймара, – поражаясь, что хоть кому-то его история могла показаться правдоподобной, кивнул Дима. – Ту самую, что изображена на открытке Гаспара. Ту самую, неподалёку от которой, как и четыре тысячи лет назад, местные индейцы выращивают картошку – тем же способом, на тех же полях.

– И вы считаете, что…

– …там должны быть все ответы. И мы завтра утром вылетаем в Пуно. Билеты уже куплены.

Требовалось во что бы то ни стало заманить Артуро на Титикаку. Это был единственный способ от него избавиться.

– Если узнаем что-нибудь о вашем дяде, позвоним, – вставил Максим.

Верно. Лучшей приманки не придумать, ведь Артуро последние три года все силы и деньги отдавал на поиски Дельгадо, и не так уж важно почему – из любви к дяде, что представлялось Диме довольно сомнительным, или из желания пойти по его стопам и приблизиться к тайне Города Солнца. Оставалось надеяться, что симпатические чернила в достаточной мере показали Артуро его беспомощность в решении оставленных Шустовым-старшим головоломок, а значит, и необходимость довериться Шустову-младшему и его смышлёным друзьям.

– Пума, пума… Да… – шептал Артуро, пощёлкивая зажигалкой.

Звонкие щелчки крышки, прерываемые глухим шорком стального колёсика о кремень. И вновь щелчки.

И движение поодаль, за спиной Артуро.

Дима видел, что к ним со стороны океана приближаются двое незнакомцев.

Видел, но как-то не думал о них.

И уже не вспоминал, в каком квартале они находились.

Был слишком увлечён своими переживаниями, слишком сосредоточен на путаной последовательности «пума – склеп», слишком озабочен реакцией Артуро, а между тем двое незнакомцев приближались – медленно, уверенно, неотвратимо. Максим, Аня и Артуро стояли к ним спиной. Ничего не замечали, а когда заметили, было поздно. Потому что на одном из незнакомцев были зелёные армейские штаны и армейские кожаные ботинки с высоким голенищем, а второй был в простых джинсах и футболке, и у него был нож. Тонкое серебристое лезвие с грубыми следами заточки. И Максим мгновенно шагнул вперёд – так стремительно, что едва не сбил растерявшегося Диму. И дёрнул за собой Аню. Она вскрикнула от неожиданности и боли в руке, за которую дёрнул Максим. И Максим спрятал Аню за спиной. И, подталкивая её, сделал несколько крохотных шагов назад, а Дима всё стоял на месте, оглушённый и растерянный. Листок с картой и рисунками Шустова почему-то оказался на тротуаре, возле ног Артуро. Наверное, он тоже испугался и выронил листок. И тот упал. А незнакомцы даже не посмотрели на карту и что-то сказали по-испански. Артуро им ответил. Дима удивился, что не понимает слов, а потом сообразил, что Аня их уже не переводит.

Теперь Дима и сам отступил назад. И Артуро остался один. Всё говорил что-то, примирительно выставлял руки, а потом его ударили. Кажется, кулаком. Дима толком и не понял. Просто было какое-то движение руки и липкий хруст, из-за которого голова Артуро отдёрнулась, и он уже ловил руками воздух, чтобы не упасть. Не упал, но больше ничего не говорил, тоже стал пятиться. А хрустнули, кажется, очки. Перекошенные и промятые, они едва держались на чёрных дужках. И всё как-то сразу потеряло смысл. Дима смотрел на лезвие ножа. И думал, как это нелепо. Будто в его спектакль – с его декорациями и актёрами – забрели актёры из другой постановки и всё испортили своим появлением. Их тут не должно быть. Однако они тут были. И потребовали отдать им рюкзаки. Теперь Дима их понял. Потому что Аня перевела. Или не перевела. Может, он и сам догадался. Что ещё они могли потребовать? Сумки, кошельки, телефоны. И тот, что был с ножом, остался на месте, а незнакомец в зелёных штанах приблизился к ним и стал всё отнимать. Дима и сам не понял, когда и как достал кошелёк из тесного кармана джинсов. А потом у незнакомца оказался и его рюкзак. И сумка Максима. И замшевый рюкзак Ани. Он ей так нравился. Такой же, как у Зои. А незнакомец уже вытряхивал содержимое на бетонную плиту тротуара. Потом Артуро скажет, что этот незнакомец, в армейских штанах и ботинках, – тот самый Паук, который работал на Скоробогатова. И Диме это покажется странным, потому что он представлял себе Паука совсем другим. Более страшным, более сильным. Да и нельзя сказать, что он как-то уж очень искусно плёл свою паутину. Просто следил за ними почти две недели, а потом ему надоело следить, и он их ограбил. И никакой паутины. Только нож.

Дима с ужасом наблюдал, как Паук раскрывает свою холщовую сумку с длинными лямками, – откуда она появилась, только что не было никакой сумки, – как перекладывает туда и связку писем, из которых ещё пять остались нерасшифрованными, и завёрнутую в синий шарф-хадак статуэтку Инти-Виракочи, значение которой они так и не поняли, и тетради Шустова-старшего, которые Максим зачем-то до сих пор носил с собой, и чехол с Димиными отмычками, и нож Сальникова в тканых самодельных ножнах. Следом отправились два смартфона, айфон, разобранная «Моторола» и какой-то ещё телефон, кажется, принадлежавший Артуро, и ноутбук, и ридер Макса. Потом Паук выпотрошил четыре кошелька. Взял деньги, а карточки бросил на дорогу, и там уже лежали оба рюкзака с экспедиционной сумкой и раскрывшийся скетчбук с Аниными рисунками.

Полная безысходность. В одно мгновение они лишились всего. Не осталось никаких зацепок, никаких подсказок. А ведь всё шло так хорошо. План Димы работал. Артуро ему поверил, поверил в пуму с Титикакой и наверняка захотел бы полететь в Пуно вместе с ними… А может, это к лучшему? Теперь-то всё закончится. Странно, что нечто подобное не произошло раньше. И почему Максим не сопротивлялся? С такой безропотностью следил за тем, как его грабят. Сергей Владимирович на его месте точно придумал бы, как тут вмешаться. Ведь незнакомцев было двое – да, с ножом, да, Паук, но двое! – против четверых. Впрочем, что они могли противопоставить нападавшим? Белоснежную улыбку болтуна-испанца, который сейчас прикрывал ладонью разбитый нос, а кровь у него продолжала течь и уже перепачкала рубашку и даже брюки, бежевые брюки с прямыми отутюженными стрелками? Трость трусливого калеки? Разговорчивость и добродушие девчонки? А Макс… Его Дима не понимал, но и не осуждал. Может, он тоже радовался, что всё закончилось? Может, ждал, что его маму отпустят? Эти фотографии… Безумие…

Когда незнакомцы ушли, Дима, обессилев, опустился на грязный бордюр. Выронил трость. Слушал своё дыхание. Хотелось смеяться – до того нелепым показался его собственный план: боялся Артуро, выдумывал десятки способов заманить его в Пуно, чтобы там от него избавиться, а в итоге…

– Вставай, – Максим собрал вещи – то, что не удосужился прихватить Паук.

– Что теперь? – рассеянно спросил Дима.

– Действуем по плану.

– Плану?.. Господи, о чём ты? Какой план?

– Действуем. – Максим говорил уверенно, спокойно. В следующее мгновение он уже сидел на корточках перед Димой и смотрел ему в лицо. – Ты молодец. Ты всё сделал правильно. Видел, как на тебя донья пялилась? Она клюнула. Заглотила наживку. Как ты и рассчитывал. Ещё чуть-чуть, и перейдём к следующему этапу.

Дима решил, что у Максима шок и он просто не понимает, что сейчас произошло.

– Всё кончено, – протянул Дима.

– Нет.

– Но у нас…

– У нас есть главное. Адрес проводника. Значит, план остаётся в силе.

– Какой план?! – Дима начал злиться, и злость вытянула его из отрешения. – Ты видел, что они сделали с Артуро? По-прежнему думаешь, это он за нами следил?!

– Лиза тоже как-то пришла вся в синяках. Помнится, нас впечатлило. И мы ей поверили.

Дима, потрясённый этим сравнением, невольно повернулся к Артуро. Аня сейчас помогала тому остановить кровь.

– Не смотри на него, – тихо сказал Максим. – И вставай. Нужно привести себя в порядок.

– Письма… – выдохнул Дима. – Паук ведь тоже узнает о проводнике! Там ведь совсем простой шифр.

– Значит, нужно торопиться.

Вскоре они уже сидели в квартире Дельгадо. Аня возилась с аптечкой и льдом. Говорила с Артуро, не переводила своих слов. Этого и не требовалось. Максим, как и было задумано, сидел со второй открыткой Дельгадо. Рассматривал её так, будто увидел впервые. Затем рассказал Артуро, как ограбившие их незнакомцы следили за ними по всему Уарасу. Правильный ход. Если Артуро в самом деле к этому причастен, пусть думает, что теперь его никто не подозревает.

Потом пили чай. В кухонных ящиках обнаружилось несколько упаковок «Доньи Пепы», и Дима, не сдержавшись, хохотнул. Однако по-прежнему не мог до конца очнуться. Вновь и вновь возвращался к случившемуся, вспоминал каждое мгновение. Ругал себя за то, что придумал идти в Буэнос-Айрес, когда можно было ограничиться встречей где-нибудь на Пласа-де-Армас: в уличном кафе с официантками в белых фартуках, под сладкие распевы уютного «корасон».

Сколько они просидели на кухне? Час? Два? Быть может, три? Этого Дима не знал. А потом за ними приехало такси, и уже в гостинице, включив душ, он почувствовал, как приходит в себя. Закрыл глаза и, стоя на трижды сложенном резиновом коврике – Дима всегда подкладывал что-нибудь под больную ногу, – наслаждался шумом и прохладой льющейся воды.

С грустью признал, что не помнит лиц. До сих пор отчётливо видел приближавшиеся по пыльному тротуару фигуры, видел мертвенное безлюдье вокруг, мог бы с точностью сказать, возле какого дома они стояли и какой была решётка на ближайшем окне. Чёрт возьми, он запомнил ботинки того мужчины в армейских брюках, которого Артуро потом назвал Пауком, и то, что брючины у него были заправлены в голенища, а шнурки дважды обмотаны вокруг них и завязаны на одну короткую петлю. Но лиц не помнил. У нападавших в его памяти не осталось ни носа, ни губ, ни щёк. Дима не мог с уверенностью сказать, были те по-индейски загорелыми или по-европейски бледными. Полиция сейчас не добилась бы от него даже самого приблизительного фоторобота. Впрочем, в полицию они обращаться не собирались.

– Зачем Паук забрал наши деньги? – спросил Дима, выйдя из душа.

– Скоробогатов мало платит, – без улыбки ответил Максим, сидевший на полу, возле тумбочки с гостиничным телефоном.

Незапланированный этап – ожидание. У доньи Пепы не было возможности тогда, на улице, напроситься вместе с ними в Пуно. Оставалось ждать звонка в гостиницу.

– Если это вообще его люди. – Дима, последовав примеру сестры, рухнул на кровать. – Артуро видел Паука один раз. Три года назад. Может, вообще не запомнил его лица, а сейчас с испугу подумал, что это он?

– Может быть.

– А кошельки, документы и сумки они не взяли, чтобы их потом, если что, не смогли опознать?

В ответ Максим сказал, что в их номере тоже всё обыскали, – он понял это по пластмасске, которую по неизменной привычке сунул в щель между дверью и косяком. Когда они вернулись, пластмасска лежала на ковровой дорожке. В самом номере всё выглядело нетронутым – тут, собственно, и обыскивать-то нечего, – но в нём точно побывали.

– Может, горничная? – предположил Дима.

– Я оставил табличку «Не беспокоить».

– Значит, они учли все варианты. Убедились, что в гостинице ничего нет, и тогда пошли знакомиться с нами лично.

– Вроде того. Не тебе же одному вскрывать чужие замки.

– Это точно, – вздохнул Дима. В здешней гостинице об электронных замках ещё явно не слышали. – А вот своих отмычек я лишился. Жаль.

– Да, – кивнул Максим. – С ними связано немало историй. Мог бы потом показывать внукам, хвастать, как открывал ими двери на двух континентах, в трёх странах.

– Эх, надо было и в Шри-Ланке куда-нибудь вломиться. Было бы четыре страны.

К вечеру Аня, захватив паспорта и карточку Максима, прогулялась до торгового центра на проспекте Хуана Пабло. Купила каждому по простенькой «Ксиаоми» и новые симки с интернетом. Дима проверил свой джимейл – несмотря на опасения Максима, отправлял туда копии своих конспектов. Сейчас это пригодилось. Нужно было подготовиться к следующему этапу, повторить всё, что он узнал от Софии.

Артуро позвонил в полночь. Максим сам снял трубку. Говорил по-английски. Минуты две, не больше. Артуро напросился лететь с ними в Пуно. Пообещал купить билеты на тот же рейс и заявил, что просто не имеет права оставаться в стороне, ведь там, в Пуно, наверняка найдётся что-нибудь связанное не только с Шустовым, но и с его дядей, Гаспаром Дельгадо.

– Отлично. – Максим положил трубку. – Теперь нужно выспаться. Завтра будет весёлый денёк.

– Да куда уж веселее, – сквозь сон прошептала Аня. – Жалко, что они и палантин стащили. Я ведь его тут, в номере, оставила…

Уже засыпая, Дима вспомнил, что так и не спросил Максима, зачем он устроил цирк с посылкой для мамы, но просыпаться ради этого уже не захотел.

Глава пятнадцатая. На пределе

– В Мехико в тысяча пятьсот тридцать первом году перед одним из индейцев предстала Дева Мария в образе прекрасной индианки, которую нарекли Гваделупе. Так вот, епископ не стал этого оспаривать. Со временем Гваделупе признали покровительницей Новой Испании, а потом и официально канонизировали в Европе. Как тебе такая история?

Артуро, широко улыбаясь, наклонился к Диме. Они сидели втроём на одном ряду. Аня возле иллюминатора, Артуро у прохода. Говорить приходилось громко, чтобы слова не терялись в шуме двигателей. Максим тем временем спал сзади. Полностью доверился Диме и не вмешивался. Он бы всё равно не смог ничего добавить. Аня не отказалась бы и сама вздремнуть, однако вынужденно переводила разговор брата с Артуро, от которого сегодня нестерпимо пахло сладкой ванилью – запах его туалетной воды угадывался даже в салоне самолёта, где, как правило, все запахи притупляются и смешиваются в единую прохладную духоту.

– И таких историй много! – Артуро с готовностью ввязался в спор с Димой. Значит, брат неплохо подготовился – знал, как надавить на самолюбие Артуро и его приверженность тому, что сам Дима назвал испаноцентричностью. – Возьми хоть Святую Деву Копакабаны, покровительницу Титикаки! Когда прилетим, нужно обязательно сходить в её храм. Наконец, вспомни креолку Росу Лимскую и мулата Мартина де Порресе. Я повторю. Креолка. И мулат. И оба были причислены к лику святых! Поверь, это далеко не единичные случаи.

К чему я это рассказываю? Всё просто. Можно говорить о разном, и я не оспариваю факты, которые ты перечислил, – да, да и да, всякое бывало, – но по сути испанцы относились к индейцам как к равным братьям по вере. Когда конкиста только началась, когда инки ещё не услышали первых проповедей, уже тогда Церковь официально признала их идолопоклонниками.

Артуро ненадолго замолчал. Посмотрел с улыбкой на Аню, словно не был уверен, что она верно перевела последнее слово, затем спросил:

– Чувствуешь разницу между идолопоклонником и безбожником?

Дима вяло качнул головой. Быть может, в самом деле не чувствовал разницы, а мог и просто отыгрывать роль. Цель он поставил одну – раззадорить Артуро, увлечь его спором, а под конец разозлить своим упрямством и своими аргументами, большую часть которых ему подсказала София из Археологического музея в Трухильо.

Самолёт несколько раз тряхнуло. Не самый удобный «эйрбас» с тесным салоном, где даже Аня чувствовала себя неуютно. Максим, сидевший неподалёку, и вовсе кое-как втиснул колени в проём между рядами. Как он только уснул?

– Ну, в чём разница? – настаивал Артуро.

– Разница в терминах, – обронил Дима и повернул голову к иллюминатору.

– В терминах! – воскликнул Артуро. – Зачем эти… увиливания? Но ничего. Я понимаю. Тебе неприятно осознавать, что ты упустил нечто важное и поэтому столько времени пребывал в печальных заблуждениях. С кем не бывает! Так вот я тебе скажу, в чём разница. Безбожниками Церковь считала тех, кто навсегда потерян для веры. Они не способны услышать Благую Весть. Мусульмане, евреи и другие. А идолопоклонники – это язычники, подобные тем язычникам, которые приняли апостолов в первые годы христианства и прозрели. Вот кем Церковь считала индейцев – заблудшими детьми, просто не знавшими, где их родной дом. Точнее, забывшими к нему дорогу. Церковь тогда объявила, что в Перу за сотни лет до первых кораблей конкисты побывали апостолы Фома и Варфоломей. Как тебе такое, а?

Дима не ответил. По-прежнему смотрел в иллюминатор. Артуро уже несколько раз назвал Диму кабальеро. Несмотря на требование брата переводить всё в точности, это слово Аня игнорировала – опасалась, что оно помешает ему сконцентрироваться на своей роли.

– В годы конкисты, – продолжал Артуро, – Церковь объяснила индейцам, что они, сами того не подозревая, сохранили любовь к святому Варфоломею, просто за прошедшие века позабыли, кем он был, поэтому и стали по собственной наивности называть его богом Виракочей. Поклонялись ему, а в действительности ещё до первых миссионеров из Испании поклонялись доподлинному апостолу Христа. Исключительно так и никак иначе.

Артуро, довольный сказанным, откинулся на спинку кресла. Осторожно поправил новенькие очки. Синяк под левым глазом оставался налитым, синим, а переносица – припухшей. Что бы там ни говорил Максим, Аня не верила, что Артуро способен нарочно подставиться под такой удар. Да, пример Лизы заставил их сомневаться в окружающих, но одно дело пощёчина, а тут удар, от которого могла остаться трещина, если не перелом.

– Ну? – Артуро начал успокаиваться. – Будешь по-прежнему утверждать, что Церковь лишь помогала испанцам поработить и разграбить перуанцев?

– Буду, – кивнул Дима.

Артуро не сдержал снисходительный смех. Так смеются над упрямым ребёнком, доводящим своё упрямство до абсурда.

– Тогда вспомни, что испанская корона с первых лет конкисты учредила институт энкомьенды – земельного владения, которое переходило под власть конкистадоров вместе с жившими на нём индейцами, но! – Артуро поучительно вздёрнул указательный палец. – С обязанностью не просто защищать индейцев, а способствовать их возвращению в лоно Церкви и, главное, их обучению! Даже Писарро мирился с такими обязанностями.

– Даром что сам он, как и почти все конкистадоры, был безграмотным. За всю жизнь не прочитал, не написал ни единой строчки, – усмехнулся Дима.

– Ну… – Артуро с сожалением развёл руками, – они были прежде всего солдатами. Поэтому роль воспитателей на себя со временем взяли иезуиты – самоотверженно согласились нести крест, уж прости за каламбур, миссионерства. И надо сказать, подошли к своим обязанностям основательно. Изучали местные верования и обычаи, старались примирить их с идеями христианства, чтобы возвращение в истинную Церковь не было для индейцев слишком болезненным. Смешно сказать, доходило до того, что порой Церковь не возражала против традиционных индейских танцев на богослужении! Для Старого Света дело невиданное.

– Иезуиты самоотверженно несли слово Христа в языческое Перу, – подытожил Дима. Прежде чем Артуро успел с ним согласиться, добавил: – И в итоге стали самыми крупными землевладельцами в Южной Америке.

Артуро явно не ждал такого выпада. Застыл, приоткрыв рот и задержав дыхание. Ещё не подобрал нужных слов для отповеди, а Дима нанёс новый удар:

– Я уж молчу, что обращение индейцев в христианство официально считалось главным, скажем так, юридическим оправданием колонизации Перу. Для испанской короны это была единственная возможность отстоять своё право на захват южноамериканских земель, которое тогда пытались оспорить другие страны. Вот и объяснение их религиозному рвению. А идти по индейским селениям с огнём инквизиции было бы глупо, потому что испанской короне требовались рабочие руки – работники выносливые и, главное, привычные к местному климату. Зачем убивать? Лучше использовать. Например, в шахтах Потоси, которые фра Доминго де Санто Томас назвал преддверием ада.

Почти в точности повторив слова Софии, Дима, кажется, остался доволен. Аня гордилась братом и не без удовольствия подметила, как в ответ распалился Артуро. Племянник Дельгадо говорил не умолкая. Жестикулировал, барабанил пальцами по откидному столику, пускал в ход названия, имена и термины, в которых Аня просто не могла разобраться – едва поспевала хотя бы в целом передавать значение его тирад. Артуро не охладили даже объявленная посадка, а затем и само приземление в Хульяке. Дима этого и добивался. По его плану требовалось вывести Артуро из себя и поддерживать в нём горячность не меньше двух часов – отсчёт начался в ту минуту, когда они на стойке такси заказали машину до Пуно. Их ожидал сорокаминутный переезд. Дима всё рассчитал. От точности их графика зависело многое.

– Двадцать минут первого, – Максим, сглатывая зевки, сверился с наручными часами. – Пока идём без отставания.

На выходе из аэропорта, ненадолго прервав свою затянувшуюся проповедь, Артуро купил упаковку леденцов с кокой. Стоявшая рядом с ним Аня с интересом осмотрела лежавшие в витрине кислородные баллоны, пластиковые бутылки нашатырного спирта, белые упаковки «Ацетазоламида», «Гравамина» и уже знакомые красно-синие упаковки «Сорочи пильс», которые они с Димой и Максимом начали пить ещё вчера, в Трухильо. Отдельно стоял чан, до краёв наполненный листьями коки. Их тут продавали вразвес.

Артуро протянул Ане несколько леденцов. Она отказалась.

– Напрасно. С высотой шутки плохи. Не забывай, Дульсинея, мы в горах, хотя на первый взгляд и не скажешь.

Когда они проехали полпути до Пуно, Аня убедилась: вокруг не было ни намёка, что самолёт забросил их от океанского побережья на высоту трёх тысяч восьмисот метров над уровнем моря. Вдали виднелись самые обычные, заросшие разнотравьем холмы, разрозненные озёра и цветущие жёлтым поля. Никаких заснеженных пиков или мертвенных каменистых гряд. Обычный пейзаж, в котором не удавалось выделить ничего примечательного. Разве что трава росла на удивление короткая, будто стриженная под парковый газон, и облака, пожалуй, стелились по небу непривычно низко, к тому же были какими-то сухими, будто наметёнными из муки грубого помола.

Бедность городов здесь, как и в низине, оставалась броской, а местами аляповато прикрытой цветастыми заплатами, вроде центральной аллеи в Хульяке с её фонарями и красными скатами черепичных крыш на фоне общей убогости кирпичных недостроенных домов и пасущейся возле супермаркета отары овец. Бережно, без огрехов выложенная плиткой аллея в Хульяке, как и большинство аллей, мимо которых таксист проезжал по дороге в Пуно, обрывалась в грязь битого асфальта. Подобные контрасты уже не удивляли.

По ступенчатому изволоку, спрятанные от птиц под целлофановые пакеты, росли разноцветные метёлки киноа. Рассматривая их, Аня чувствовала колющую лёгкость в груди. Где-то под макушкой назревало головокружение. Аня старалась двигаться как можно более плавно. Знала, что несколько дней, проведённых в Уарасе, и выпитые облатки помогут с акклиматизацией, и всё же опасалась, что сейчас, так невовремя, вернётся испытанная в лабиринте гостевого дома тошнота. Горло сузилось. Приходилось говорить через одышку.

Артуро, напротив, говорил с ещё большим жаром и не переставал щёлкать зажигалкой. Казалось, смена высоты – почти на четыре тысячи метров за каких-то два часа – на него совсем не давила. Аня за ним едва поспевала.

– Ты прав, но отчасти, – вещал он, сидя на заднем сидении между Аней и Димой. – Культура инков, которая на самом деле была культурой тех, кого они завоевали, никогда не принадлежала простым людям. Она была достоянием богатых и властных. Инков по крови. Инков по привилегии. А не простых андских крестьян или прибрежных рыбаков. Ну да я не об этом… Да, о чём же я?

Дима изредка вставлял краткие реплики, а когда Аня сказала ему, что больше не может переводить всё, о чём говорит Артуро, с пониманием кивнул. Этого и не требовалось.

– Ну да, конечно! – вскрикнул Артуро. – Предположим, испанская культура вытеснила инкскую. А ты не задумывался, что их культура всё равно однажды исчезла бы, как исчезали другие индейские культуры до них? И без нашей помощи о ней бы никто-ничего-никогда не узнал, как это случилось с ольмеками или, например, с чавин – мы ведь о них и знать-то толком не знаем. Понимаешь, к чему я клоню? У инков не было письменности! Они были обречены на забвение. Мы же подарили им алфавит. Миссионеры, над которыми ты посмеивался… Между прочим, именно они разработали словари и учебники по основным индейским языкам: кечуа, аймара, мочика… Эти языки стали литературными! У индейцев впервые появились риторика и поэтика, которые не могут существовать без литературного языка! Да что там, в Перу нельзя было рукополагать того, кто не владел хотя бы кечуа. Сам архиепископ владел несколькими индейскими наречиями и всегда поощрял изучение индейской истории. Мы старательно записывали индейские предания, легенды, их историю и всё, что когда-то составляло их культуру, а значит, в конечном счёте обессмертили её!

– «Изучай территорию, чтобы управлять ею», – прошептал Дима.

– Что?

– Слова короля Филиппа Второго.

– Ну хорошо, предположим. И что в этом плохого?

– Церковь изучала местные верования и мифологию с одной целью: найти в них хоть что-то, отчасти напоминавшее христианские образы. Адаптировать проще, чем насадить. Испанцы искали зацепки, уязвимые места – что угодно, только бы ослабить религиозное сопротивление индейцев. Церковь знала, что наименее сложный путь – убедить дикарей, будто те и сами исповедовали христианство, просто забыли, как это делать правильно. Отсюда и глупости, вроде той, что Виракоча – святой Варфоломей. Когда испанцы…

Артуро не дал Диме договорить. Чуть ли не криком перебил его и даже привлёк внимание водителя, до этого времени едва ли проявлявшего интерес к их разговору.

– Без пяти час, – посмотрев в зеркало заднего вида, сказал Максим. – Минут через десять будем в городе. Всё по графику.

– Ты как? – Когда Артуро ненадолго умолк, Аня протянула руку вперёд и коснулась щеки Максима. Щека была холодная, почти ледяная.

– Четвёртый день, – только и ответил Максим.

Аня напомнила себе, что должна быть сильной. Что бы с ними ни происходило, Екатерине Васильевне сейчас было хуже. Ане хватило нескольких часов в плену, чтобы утратить надежду на спасение, а Екатерина Васильевна уже четвёртые сутки сидела привязанная к стулу и к тому же лишённая пищи.

Чтобы привести себя в чувство, Аня несколько раз моргнула. В итоге её замутило ещё больше. Заболели мизинец и безымянный палец левой руки. Аня вдруг поняла, что с силой вдавливает их в ладонь. Постаралась расслабиться и не совершать лишних движений. Смотрела перед собой, в спинку переднего кресла. И надеялась, что Артуро согласится помолчать хотя бы несколько минут. Не согласился. Вернулся к разговору с неизменным пылом. Говорил о строительстве монастырей, университетов, больниц, о веке Просвещения в Европе, благами которого смогли насладиться и дикие жители Перу, а также о том, что образование индейцев шло на местных языках – изучение испанского, по сути, стало распространённым лишь в конце семнадцатого века, то есть почти через сто пятьдесят лет после начала конкисты.

Когда Пуно появился в прибрежной низине – барачно-кирпичный, с редкими вкраплениями синих крыш и белых многоэтажек, с высоты казавшийся частью коричневых холмов, – Артуро продолжал говорить. Не умолк он и в самом Пуно даже в ту минуту, когда машина остановилась возле гостиницы. Дима добился своего. Распалил его по-настоящему.

Аня медленно вышла из такси. Она будто с каждым шагом погружалась на дно синевшего неподалёку горного озера; не задыхалась, окружённая воздушным пузырём, но всё-таки тонула. Неприятное чувство.

– Час десять, – промолвил Максим.

В городе ощутимо пахло скотом – молочный и сейчас отзывавшийся тошнотой запах. А ещё пахло перепревшими травами, будто где-то совсем рядом пряталась гигантская яма компоста. И конечно же, пахло туалетной водой Артуро. Он что, успел опрокинуть на себя ещё полфлакона?

Все вместе направились к дверям гостиницы. Не знали, есть ли там свободные номера, да и не интересовались этим, потому что перед лестницей Аня остановилась. Предложила для начала зайти куда-нибудь перекусить. Сказала, что не успела толком позавтракать. Испугалась, что Артуро откажется. Он приехал с чемоданом. Аня поспешно добавила, что до берега идти не больше десяти минут – на самом деле ровно пятнадцать, они с Димой высчитали ещё позавчера; там непременно найдётся ресторанчик или кафе – на самом деле кафе, расположение которого они выяснили тогда же.

К счастью, Артуро не возражал. Кажется, только обрадовался возможности прогуляться. От нетерпения пританцовывал и с задором катил чемодан, перебрасывал его через выбоины в асфальте. Шагал бодро, то и дело обгонял всех, показывал, с каким наслаждением вдыхает мягкий, едва ощутимый горный воздух. Смеялся над собственными шутками и был доволен, жизнерадостен, словно, едва прибыв в Пуно, успел разом разгадать все загадки Шустова-старшего и заодно выяснить судьбу Дельгадо.

– Монашеские ордены не просто просвещали индейцев! – говорил он на ходу. – Они приобщали перуанцев к европейской культуре, открывали им её богатство во всех проявлениях: чувственных, декоративных, музыкальных. В Перу пришло настоящее искусство! И теперь оно было доступно не только инкам по крови, а всем – даже самый никудышный крестьянин мог насладиться чудесами архитектуры и живописи. Да, мы забрали у индейцев золото и серебро, которые они всё равно не ценили, но взамен!.. Взамен мы привезли сокровищницу зрительных и звуковых символов, способных истинно возвысить человека. Я уж не говорю о науке и возможности познавать окружающий мир без всех этих нелепых суеверий, вроде страха перед духами гор и озёр.

Путь до кафе на улице Вирхен-де-ла-Канделария занял больше времени, чем рассчитывал Дима. Всё из-за Ани. Она не могла быстро идти и одновременно переводить рассуждения Артуро. То и дело замедлялась, с притворным интересом осматривая квартал, через который они шли, а в действительности толком не различая ни его домов, ни уличного убранства и думая лишь о том, чтобы выровнять дыхание.

– Час тридцать пять, – сказал Максим, когда они вошли в затемнённую прихожую кафе.

Расставленные тут по углам метровые керамические боги отдалённо напоминали утерянную, точнее украденную, статуэтку Инти-Виракочи.

– И вот проходят годы, – не успокаивался Артуро. Его пылу позавидовали бы первые из прибывших сюда почти пять веков назад миссионеров. – И Маркос Сапата пишет для собора в Куско прекрасную «Тайную вечерю», где на столе перед Иисусом и его апостолами лежат папайя и другие местные фрукты, а главным блюдом изображена… шиншилла! О да, поджаренная дикая шиншилла, горная вискача. Как тебе такое, а? Я уж молчу, что в том же соборе стоит распятие с чернокожим Иисусом! А ты говоришь о нетерпимости и насильственном насаждении христианства!

Кафе было именно таким, как его описывали пользователи «Трипэдвайзера»: жарким и душным из-за стоявшей в конце зала открытой печи. «То что надо», – заявил Дима, прочитав позавчера несколько отрицательных отзывов от европейских туристов. Аня испугалась, что Максим поведёт их чуть ли не к са́мому дальнему из столиков, расположенному в каких-то пяти метрах от пышущих углей, однако он выбрал уединённое местечко за колонной. И на том спасибо.

– Тебе ещё мало? – продолжал Артуро, когда все сели за столик и без интереса склонились над двухсторонним листком меню. – Тогда вспомни перуанскую пятиоктавную оперную диву, дававшую концерты по всему миру, в лучших залах Старого Света. Не могу сказать, что она пела так уж прекрасно. Но… да, я бы… Просто вдумайся в это. Индейцы начали петь оперным голосом классические партии из Верди и…

– А кто сказал, что им это вообще было нужно? – перебил его Дима. – Кто сказал, что европейские зрительные и звуковые символы – такое великое счастье?

– То есть как? – опешил Артуро.

Подошедшему официанту он вальяжно сказал, что будет суп из киноа с тыквой и картошкой. Рекомендовал его и остальным, чем облегчил напрасные сомнения в выборе блюда, которое они всё равно не собирались есть.

– То есть как? – повторил Артуро.

Теперь он произносил слова не столь быстро и бодро. Словно вдруг усомнился в собственной правоте.

Дима нашёл на телефоне нужный фрагмент конспектов. Помедлив, озвучил его. Это были слова бразильского этнографа Курта Нимуендажу, в начале двадцатого века изучавшего дикие племена Амазонии и тогда же записавшего:

– «Они счастливы в своей бедности. До сегодняшнего дня они не проявили особого интереса к преимуществам цивилизации, и, за исключением ряда инструментов, в их быте нет почти никаких признаков постоянного контакта с цивилизованными людьми».

Аня говорила едва справляясь с дурнотой. Чувствовала под ногами озёрный ил. Окружавший её спасительный пузырь воздуха скукожился. По его стенкам расходилась ощутимая рябь. Сказывалась духота жаркого помещения. Ещё чуть-чуть, и пузырь лопнет. Вода хлынет внутрь, Аня захлебнётся.

– Какая глупость… – пробормотал Артуро.

Прежняя горячность окончательно покинула его. Племянник Дельгадо двигался и говорил всё медленнее. Снимал очки, принимался тереть глаза, моргал. Наконец чиркнул зажигалкой, словно в кафе и без того было мало огней, поставил её перед собой. Уставился на загоревшийся фитиль и продолжил, обращаясь больше к Максиму, сидевшему сбоку, чем к Диме, сидевшему напротив:

– Разве не очевидно, что у всех людей по всему нашему крохотному миру одна общая эволюционная цель? Ведь все мы в конечном счёте развиваемся в одном направлении, будь ты дикарь, набивающий соломой черепа своих врагов, или физик, расщепляющий атомное ядро. Это же очевидно…

Аня не переводила. Сосредоточилась на дыхании. И на том, как холод мягко покалывает кончики пальцев. Покалывает макушку и шею. Жар печных углей не мог его побороть, а только усиливал. Словно внутри, в теле, шёл сквозняк из окошка, за которым стыла настоящая зима. А в зале кафе кто-то разговаривал. Кажется, играла музыка. И официанты ходили. И потолок был тёмный, низкий. И Артуро продолжал говорить, не замечая, что никто не переводит его слов.

– Многое кажется нам совпадением… Все эти одинаковые пирамиды в разных, никак не связанных частях древнего света и схожие ритуалы, заставляющие всяких фантазёров говорить об Атлантиде, об инопланетянах и… Нет, нет… Да, о чём это я? Так вот… Ведь очевидно, что это не совпадения, а лишь естественный ход, логичный и неизбежный для всех людей как для одного вида. Мы все от природы выбираем наиболее оптимальные пути развития. Поэтому везде, с оговорками на топографию, проходим по одним и тем же вехам. А конечная цель одна. Конечная эволюционная цель всего человечества и каждого человека в отдельности – познание. Так говорил Серхио. Да и дядя Гаспар так говорил. Разве они были неправы? Разве это не счастье, когда мы принесли и сюда этим безграмотным полудиким индейцам свет своих знаний? Да, цена оказалась пугающей. Индейцы заплатили кровью и золотом. Но разве нам… разве мы не заплатили ещё больше? Разве наши собственные познания не записаны кровью наших предков, да и отчасти нашей собственной?..

– Два часа пять минут, – отозвался Максим.

Его спокойный голос придал Ане сил. Она постаралась выпрямиться на стуле. Увидела, как вяло улыбался Артуро. Увидела, каким бледным он казался над жёлтым огоньком зажигалки. Да нет, не казался. Был. Ни капли крови в его лице.

– Что-то мне дурно, – протяжно усмехнулся Артуро.

Вжал голову в плечи, напряг шею в подступавшем зевке, но так и не зевнул.

– Пойду, что ли, освежусь.

Посмотрел на Аню мутным, невидящим взором.

– Не знаешь, где тут туалет?

Едва скривил губы в улыбке.

– Надо, что ли, лицо ополоснуть.

Сказав это, прикрыл глаза. Сложил перед собой руки – задел зажигалку, и она упала, не погасла, – а потом медленно опустил на руки голову. Словно хотел шутливо показать, до чего устал. Огонёк «зиппо», лазурный вокруг фитиля и грязно-жёлтый на кончике, стал щекотать верхушку его лба, подпаливать короткие волосы.

Долгое мгновение тишины и неподвижности. Жуткий, выворачивающий запах палёных волос.

Артуро по-прежнему лежал на столе. Просто решил вздремнуть.

Максим перехватил зажигалку. Захлопнул её и отбросил в сторону. Она грохнула обо что-то каменное и твёрдое.

Артуро не пошевелился. Он был в обмороке.

Все, затаившись, ждали.

Аня старалась не дышать.

– Пожалуйста, на улицу. Я сейчас тоже… – прошептала она.

И тут Артуро, так и не очнувшись, взвился на месте – глубокая судорога распрямила его тело: от ступней до головы. Артуро откинуло на спинку стула. Ноги, вытянувшись стрелой, угодили прямиком в ножку стола, отчего тот двинулся на Диму с Аней. Опрокинулись и салфетница, и принесённый официантом графин с водой. Вода полилась по хлопчатобумажной скатерти, заструилась на пол.

Ещё один удар судороги, и Артуро боком повалился на пол. Упав, не согнулся, не размяк, а продолжил лежать неестественно вытянутый, напряжённый во всех мышцах разом.

– Готов, – выдавил Дима.

В следующее мгновение Максим уже помогал Ане встать. Она не заметила, как он оказался у неё за спиной. Не заметила и того, как к лежавшему без чувств Артуро подбежали официант и кто-то из посетителей. Они говорили по-испански, однако Аня не понимала их слов. Кто-то из них задел стол, и опрокинутый кувшин подкатился к краю, а потом сорвался. Разбился. И звон стекла был на удивление долгим, глухим.

Стенки воздушного пузыря, защищавшего Аню, истончились, дали течь. Илистая вода подступала к горлу. Звуки отдалились, глаза застила мутная плёнка, и Аня уже готовилась опуститься в липкое бесчувствие, когда ей в лицо пахнуло уличной свежестью. Она увидела перед собой обеспокоенного брата.

– Где Макс? – спросила Аня по-испански и тут поняла, что он стоит сзади. Подхватив её под мышки, удерживает на ногах.

– Пятнадцать минут третьего. Нужно идти.

Дима, бледный, всем весом опирался на трость. Аня с ужасом подумала, что сама сейчас выглядит такой же. Им тут всем досталось. Не хотелось даже гадать, как бы они себя чувствовали, если бы не таблетки. Хотя чего тут гадать. Ане хорошо запомнилось мгновение, когда огонёк зажигалки заструился по обескровленному лбу Артуро.

– Можешь идти? – мягко и в то же время настойчиво спросил Максим.

Ане потребовалось не меньше минуты, чтобы прийти в себя. Она с жадностью приняла от брата сразу три листика коки. Почувствовав, как крепнут стенки воздушного пузыря, как он вновь расширяется и позволяет дышать полной грудью, Аня по возможности твёрдо сказала:

– Идём.

Глава шестнадцатая. Инти-Виракoча

– С ним всё будет в порядке? – спросила Аня.

– Оклемается, – через одышку ответил Дима. – Полежит под капельницей, с кислородной маской, а потом улетит домой и будет счастлив.

Пока всё шло по плану. Удовлетворение от точности просчитанных шагов помогало Диме бороться с дурнотой. Он ещё в Уарасе придумал отделаться от Артуро на нейтральной, тому мало знакомой территории. Удачно вспомнил историю, как племянник Дельгадо по ложной наводке Шустова взялся обследовать мёртвое дно Титикаки, однако ещё на берегу слёг от горной болезни. «Говорят, полностью акклиматизироваться к жизни на Титикаке можно только в третьем поколении». А ведь Артуро тогда, нагруженный оборудованием, добирался до Пуно четыре дня, значит, высота ударила по нему не сильно.

Дима понял, что нащупал решение. Кстати пришлась и вторая открытка Дельгадо. Оставалось использовать всё, что Дима ещё в Нубрской долине прочитал о горной болезни, и увериться, что донья Пепа если и не грохнется в обморок, то по меньшей мере настолько ослабеет, что даст им беспрепятственно уйти и никого не позовёт не помощь.

– Во-первых, мы должны пить таблетки, – объяснял Дима, наслаждаясь тем, как внимательно его слушает Максим. – Во-вторых, нужно позаботиться, чтобы Пепка был на взводе, постоянно двигался, а под конец оказался в самом жарком и душном месте из тех, в которых мы сами не помрём. Ясно?

– А если Артуро выпьет «Сорочи пильс»? – засомневалась Аня.

– Не выпьет. Он до сих пор считает, что в прошлый раз его подкосила простуда. Слишком уж верит в собственное здоровье. На Стене рубежей, как ты помнишь, ничего по горной болезни нет. После нашего спектакля, думаю, появится.

Раззадорить племянника Дельгадо оказалось просто. Достаточно было хорошенько надавить на его испанскую мозоль. Тут выручила София. Когда Артуро, выйдя из аэропорта в Хульяке, усилил прозелитический напор, когда в Пуно, возле гостиницы, предстал весь из себя бодрый и готовый пешком с чемоданом отправиться на прогулку до ближайшего кафе, Дима понял, что ловушка сработала. Для Артуро обратного пути не было. У него началась эйфория – главный и самый пугающий симптом надвигающегося приступа горной болезни.

Племяннику Дельгадо наверняка казалось, что он способен тут же, без отдыха, обойти весь город, сбегать до Сильюстани с его склепами, заодно искупнуться в ледяных водах Титикаки и вплавь добраться до тростниковых островов Урос. Нечто подобное Дима отдалённо испытал в Ладакхе. И знал, чем заканчивается такой прилив силы. Чем больше отдаёшься эйфории, тем больнее она ударяет впоследствии. В итоге Артуро лежал на каменном полу. Возможно, овеянный парами нашатыря, уже очнулся и сказал что-то осмысленное, но ближайшие пару часов ему точно предстояло провести в больнице.

Дима только не учёл, до чего тяжело придётся им самим при всех выпитых таблетках и чашках мате-де-коки. Они едва плелись по прибрежной Костенере, и Дима был по-своему рад, что сестре пришлось хуже, чем ему. Необходимость переводить нескончаемый эйфорийный трёп Артуро подкосила её. Дима всё равно не смог бы идти быстрее, но теперь ничто не мешало ему делать вид, будто он останавливается ради Ани, а значит, не было оснований считать его обузой.

– Два часа тридцать три минуты. – Максим посмотрел на часы.

Они опаздывали на тринадцать минут. Не страшно.

План «А» предусматривал возвращение в аэропорт Хульяки, а оттуда – перелёт в Икитос с попутной пересадкой в Лиме. Всё просто. План «Б», заготовленный на случай, если за ними обнаружится слежка, требовал значительно больше усилий. Дима с грустью признавал, что шансов воспользоваться им не осталось. Сложная и вместе с тем гармоничная схема так и не найдёт воплощения. А ведь хорошее получилось бы начало для книги об их приключениях и…

– За нами следят, – прошептал Максим. – Не оглядывайся. Там Паук.

– Кто?

– Паук. Ла Аранья. Человек Скоробогатова. Называй как хочешь, только не оглядывайся.

– Ты уверен? – Дима с ужасом осознал, что его бравада была пустой. Какой к чёрту план «Б», когда он едва переставлял ноги?! А ведь такси до самолёта и перелёт в Икитос казались такими близкими. Неужели…

Дима, не сдержавшись, оглянулся. Несколько прохожих. Кажется, никого подозрительного.

– Два сорок. – Привычка Максима смотреть на часы и вслух отмечать время раздражала. – Нужно ускориться.

Из-за страха и раздражения усилилась одышка.

Дима вновь оглянулся и теперь увидел преследовавшего их мужчину. Незнакомец шёл в бежевых брюках и такой же бежевой рубашке. Вот только ботинки остались неизменными. Чёрные, армейские. Дима не помнил его лица, однако уже не сомневался, что Максим прав. За ними в самом деле шёл человек, укравший статуэтку Инти-Виракочи и ещё не расшифрованные письма. Человек, которого племянник Дельгадо называл Пауком. Надежда избавиться от слежки хотя бы на то время, что их сопровождает Артуро, не оправдалась.

Максим подхватил Аню под руку. Отсюда до места, где их ждала лодка, заказанная для плана «Б», – не больше двухсот метров. Совсем близко. Ещё чуть-чуть, и её можно будет рассмотреть на берегу.

Дима успел представить, как сестра с Максимом уходят вперёд, как Паук нагоняет его, сбивает с ног, а потом брезгливо оставляет лежать на месте, потому что видит: Дима в таком состоянии никуда не денется.

– Быстрее не получается, прости. – Аня остановилась. Дышала открытым ртом. Согнувшись, упёрлась руками в колени, а Максим поторопился перехватить ей волосы.

Диме показалось глупым именно сейчас заботиться о причёске. Потом он сообразил, что Аню может в любой момент вырвать, и от одной только мысли об этом рот наполнился сладковатой слюной. Дима едва успевал сглатывать.

– Не торопись. Всё в порядке. – Максим помог Ане сделать новый шаг.

Дима, всем весом опираясь на трость и чувствуя, как ручка до боли впивается в ладонь, последовал за ними.

Паук шёл метрах в двадцати. Трудно было сказать, сохраняет он такой разрыв нарочно, пока не желая вмешиваться, или вынужденно, сам ослабев от высоты и не забывая, как горная болезнь ударила по племяннику Дельгадо.

– Значит, ты прав, – выдавил Дима. – Артуро работал на Паука. То есть на Скоробогатова.

– Не знаю. Ничто не мешало Пауку следить и за нами, и за Артуро.

– То есть… ты до сих пор не уверен, что наша донья вообще тут замешана?

– Нет.

– Чудесно…

Нелепая, черепашья погоня. Со стороны могло показаться, что четыре туриста гуляют в своё удовольствие, любуются лоснящимся на мелководье тростником и отливающими ультрамарином холмами. Дневной променад после содержательной беседы о судьбе инков, да и всего человечества.

Облака́ над Титикакой отсюда смотрелись неестественно белыми, нарисованными. Слишком контрастные и слишком неподвижные в своих гребнях и завитках. К тому же они лежали так низко, будто создателю этой бутафории не хватило верёвок, чтобы поднять их на привычную высоту.

Чайки и другие птицы летали крохотные, почти игрушечные, что лишь усугубляло общее чувство неправдоподобности. И собаки тут встречались уродливые в смешении самых противоречивых пород – за головой шарпея вдруг показывалось туловище обычной дворняжки с тонкими лапами и до нелепости пышным хвостом колли. Глаза у них были подслеповато-красными, выжженными солнцем. Даже лысые собаки, охранявшие Археологический музей в Трухильо, в такой компании смотрелись бы вполне гармоничными созданиями.

– Два пятьдесят, – отчётливо произнёс Максим.

Дима хотел съязвить, сравнив его с надоедливым парктроником перуанских машин, но промолчал – понял, что насмешка отнимет много сил. Затем увидел лодку. Она была совсем рядом. И стоявший возле неё перуанец уже махал им руками.

Настоящего порта в Пуно не было, если не считать таковым пирс с десятиметровым маяком, от которого отчаливали прогулочные катера, – назначать встречу там Дима не решился, побоялся привлечь излишнее внимание. Договорились встретиться здесь, напротив беседки, установленной в месте, где улица Рикардо Пальма выводила к озеру.

До лодки осталось метров пятнадцать, однако пробраться к ней напрямую мешали болотистые, отделявшие дорогу от береговой кромки заросли. Пришлось сделать крюк до тропинки из подгнившего горбыля. В другое время обход не занял бы и двух минут, а сейчас показался утомительно долгим испытанием.

Оглянувшись в очередной раз, Дима понял, что Паук приближается. Значит, тоже увидел лодку и этого размахивавшего руками балбеса.

Аня что-то прошептала Максиму. Дима не расслышал. Думал лишь о Пауке. Насилу повернул голову. Убедился, что тот, хоть и ускорился, пока не бежит. Не может. Или не хочет. Поди разбери. И говорит по телефону. Да, точно. Сам позвонил или ответил на звонок. Наверное, боится их упустить и просит кого-то о помощи.

Осталось чуть-чуть. Шаткий горбыль под ботинками. Хлюпанье заросшей воды. Ещё несколько шагов.

Лодочник вышел им навстречу. Помог Ане. Что-то радостно говорил. О чём-то спрашивал. Ему никто не отвечал. Вид у них наверняка был не самый приветливый.

Трость дважды соскальзывала в щель, и дважды Дима обмирал до боли в голове. Готовился упасть. Но оба раза его поддерживал Максим.

Лодка.

Корма с мотором – на воде. Нос – на придавленных пучках травы. Стоило коснуться борта, как лодка качнулась.

– Держу. – Максим.

– Сейчас. – Аня.

– ¿Tal vez, voy con ustedes? – Лодочник.

Уже не глядя по сторонам, не вспоминая ни Паука, ни его телефон, Дима отдал последние силы, чтобы перебраться через борт, и тут же расстелился на покрывавших дно досках. Ничуть не озаботился рыбным запахом и влагой, мгновенно впитавшейся в его фланелевую рубашку с клеткой-тартан, купленную, между прочим, за восемь тысяч рупий в Ченнаи.

– Всё… – выдавил Дима.

Закрыл глаза. Не видел ни сестры, ни Максима. Не хотел знать, что происходит. Пусть сами справляются. Он сделал главное – подготовил план «Б», который пока работал безупречно.

Лодку они купили вчера – старенькую, деревянную, с двухтактным двигателем мощностью пять лошадиных сил. Позвонили в одну из местных туристических фирм и попросили помочь с незамедлительным приобретением одной из тех посудин, на которых тут рыбачили почти все индейцы. Когда Аня озвучила цену в две тысячи солей, а это почти сорок тысяч рублей, у представителя фирмы отпали последние вопросы. Деньги перевели по интернету, через «Вестерн Юнион», проблем не возникло. Условились, что в нужное время в нужном месте теперь уже бывший владелец будет ждать их с подготовленной к отплытию лодкой. Предупредили его, что для начала испытают свою покупку, затем вернутся оформить документы. Возвращаться, конечно же, не собирались.

Лодочник, наверняка озадаченный тем, с какой поспешностью отчаливают покупатели, всё же помог Максиму столкнуть лодку. Продолжал о чём-то настойчиво говорить, когда Макс взялся дёргать шнур стартера. Успокоился, лишь когда мотор, разгоняя по воздуху тошнотворный запах бензина, взревел и понёс их дальше от берега.

– Три пятнадцать! – крикнул Максим, не выпуская ручку газа. – Идём с опозданием.

– Не страшно… – пробормотал Дима.

До ближайшего из островов Урос – пять с половиной километров. В самый раз, можно вздремнуть. Вот только сон не приходил.

– Ты как? – послышался голос сестры.

Кажется, она сидела на средней скамейке.

Дима не ответил. Решил, что не произнесёт ни слова, пока из головы не улетучится приторная лёгкость и пока в груди не выровняется прерывистое дыхание. В поясницу давило что-то твёрдое, к тому же левая лямка рюкзака до боли перетянула подмышку. Лежать было неудобно. Но сейчас это не имело значения.

– Дим? Ты как? – не успокаивалась Аня.

– Нормально! – раздосадованно выпалил он. Затем примирительно спросил: – А ты?

– В порядке.

– Что там с Пауком?

Разговор, как ни странно, ободрил. Возможно, сказывалась и прохлада хлеставшего по бортам ветра, и освежавшие брызги воды – они накрывали Диму всякий раз, когда Максим неудачно накренял лодку. Вообще он плавал на таких посудинах с отчимом и справлялся со своей задачей неплохо.

– Паук уже в машине, – сказала Аня.

По её словам, Паук первое время о чём-то говорил с лодочником. Надо полагать, допрашивал его, пытался понять, куда беглецы направились и что задумали. Затем, раздосадованный пустыми ответами – а что, собственно, тот бедолага мог сказать? – оттолкнул его и заторопился назад, к дороге, где через несколько минут притормозил синий пикап.

– Куда они поехали? – спросил Дима.

– Не знаю. Налево по берегу…

– На пристань, – перебил её Максим. – Они помчались на пристань. Будут искать лодку. Если найдут, поплывут за нами.

– Разумеется, – Дима улыбнулся. Такую вероятность он тоже учёл. – Который час?

– Три двадцать шесть. Должны успеть.

– Отлично. А ты… Ты уверен, что правильно плывёшь?

– Тут не заблудиться. Всё как по карте – широкий канал в зарослях тростника. Идём прямо.

– Ясно…

Ровно через девятнадцать минут с одного из тростниковых островов Урос отплывёт точно такая же лодка. Белый борт с синей полосой, двухтактный чёрный мотор. В неё сядут трое. Точнее, человек там будет один – в оранжевой рубашке и коричневой кепке, а рядом с ними окажутся два набитых соломой чучела. Ну, или не соломой, а чем-то ещё. Главное, что первое чучело облачат в зеленоватую клетчатую рубашку, а на второе натянут бежевую кофту. Договариваясь о предстоявшем спектакле, Дима, разумеется, отправил его организаторам нужные фотографии. Заявил им, что участвует в соревнованиях, где цель одна – оторваться от преследования. Прозвучало это довольно глупо, однако владельцы хостела, через которых Дима надеялся найти подходящего исполнителя, отнеслись к его словам со всей серьёзностью. Потому что им заплатили. И заплатили хорошо. Триста солей за простейшую задачу: подготовить кого-то из местных жителей, соорудить ему в сопровождение два чучела и отправить эту весёлую компанию до прибрежной Такасайонипампы, расположенной в пятнадцати километрах от островов Урос. Там требовалось вытащить лодку на берег, затем спрятать чучела, переодеться в свою обычную одежду и ещё два часа оставаться поблизости на случай, если появится Паук или кто-то из его людей.

«Да, живу тут. Да, трое. Молодые, европейской внешности. Их забрала машина. Да, она тут заранее стояла. Куда уехали, не знаю. Номеров не помню. Да, с ними была девчонка, а один из парней шёл с тростью», – вот и весь монолог по коротенькому сценарию Димы.

Он понимал, что заключительный акт почти наверняка окажется бессмысленным, и всё же наслаждался тем, что придумал его. Едва ли сейчас, в послеполуденные часы, Паук найдёт индейца с лодкой. Не помогут ни деньги, ни угрозы, если на пристани не окажется ни одного судна, большая часть которых – прогулочных и рыбацких – выходили в открытые воды утром, а возвращались к вечеру.

– Прекрасно, – прошептал Дима.

Пускай Паук злится как можно сильнее, глядишь, тоже угодит в больницу под кислородную маску.

– Три тридцать семь, – отчитался Максим.

По Диминым расчётам, лодка-обманка должна была стартовать примерно через пять минут после того, как они сами высадятся на заранее выбранном острове. Теперь же получалось, что одетые под них чучела отплывут раньше. Плохо. Но не критично. Паук, отправившись за ними в погоню, или сам разглядит подставную лодку, или узнает от кого-нибудь из местных, что именно такая моторка с тремя пассажирами в самом деле шумела тут, а потом исчезла вон в том направлении. «Туда и плывите».

Диме особенно нравилось, что, даже поймав по отдельности каждого из участников его спектакля, допросив их или попытавшись подкупить, Паук ничего не добьётся, потому что никто из них не знал общей картины. Первый лодочник расскажет о странных покупателях, свалившихся на его голову с кучей денег. Второй – о ещё более странных европейцах, заплативших за неуклюжий маскарад и заставивших его выучить несколько банальных строк. Сложив их показания воедино, Паук примерно догадается, что задумал Дима, однако к этому времени вынужденно признает поражение, ведь в промежуток между первым и вторым актами перед беглецами откроется вся Титикака – плыви куда хочешь, хоть в Капачику, хоть в Чукуито, а то и к поселениям под заснеженными горами боливийского берега.

Всего в спектакле принимали участие четыре конторы. Первые две занимались исключительно лодками. Через третью Дима договорился о ночёвке на одном из тростниковых островов Урос. Наконец, четвёртая завтра утром заберёт их с расположенного в сорока километрах отсюда каменистого острова Такиле и высадит уже на берегу, где они наймут первую попавшуюся машину до аэропорта – оттуда вылетят в Лиму и Икитос. И конечно же, в каждой из четырёх контор знали ровно столько, сколько им позволил узнать Дима.

– Три сорок пять. – Лодка накренилась, и по её днищу к левому борту прилила вода. – Твоя обманка стартовала.

– И ты решил утопить нас раньше времени? – Дима вцепился в скамейку, на которой сидела Аня. Вынужденно привстал.

Ослеплённый солнцем, долго не мог разобрать, где они оказались. Видел только синие и белые пятна. Убедившись, что головокружение не возвращается, пересел к сестре и разглядел, что они, пройдя канал в разрозненных поначалу, а под конец густых зарослях тростника, добрались до первых островов Урос.

– За нами кто-то плыл? – Диме приходилось перекрикивать шум мотора и ветра.

– Не знаю. Не видел. – Макс всматривался в череду разбросанных по воде тростниковых оазисов.

Они были такими, как их описал Артуро. Разве что Диме представлялось, что острова Урос будут похожи на гигантские плоты с нелепыми шалашами, а в действительности они напоминали оторванные от берега и частично заросшие куски суши. Кроме того, смотрелись не такими уж дикими. Среди простых тростниковых хижин на островах виднелись обитые гофрированной жестью бараки, застеклённые веранды и деревянные трёх-четырёхметровые вышки. Дима заметил даже дощатые тропки, протянутые по самым большим из островов.

В узких протоках попадались огороженные сетями садки с плещущейся рыбой. Отдельными пастбищами темнели частично затопленные острова, на которых, словно по трясине, расхаживали свиньи – то и дело принимались подрывать размякший тростник, что-то выискивали в нём и, недовольные, расталкивали докучливых соседей.

Вся плавучая деревня растянулась по узкой просеке в громадном тростниковом заповеднике, на многие километры разросшемся у западного берега Титикаки. Жизнь на островах Урос казалась по-своему умиротворённой, однако об участи местных индейцев Дима размышлял с грустью. И дело не в том, что они добровольно отреклись от соблазнов нового мира, предпочли упрямо соблюдать традиции предков-изгоев, а в том, что от их традиций в итоге сохранилось немного – одна тростниковая оболочка с нелепыми вывесками неказистых ресторанчиков и табличками «Не мусорить», «Не оставлять банки и пакеты», «Не топтать».

– «Но писар лас плантас», – Дима, усмехнувшись, прочитал очередную надпись. – Это то, о чём я думаю?

Понимая, какое слово тут развеселило брата, Аня разочаровала его переводом:

– «Не наступайте на растения».

Следом показались таблички «Не ломать молодой тростник», «Не вставать в одном месте группой больше восьми человек».

Артуро говорил правду. Люди урос зарабатывали на туристах. И всё равно избегали большой земли – с рождения до старости успевали отправить на дно не меньше двух обжитых островов. В таком неизбежном обновлении крылось своё очарование. При других обстоятельствах Дима постарался бы найти здесь самый дикий уголок каких-нибудь местных пуритан, разговаривавших исключительно на аймара и не подпускавших чужаков, однако сейчас его интересовал конкретный остров – небольшой, метров пятнадцать в ширину, обозначенный двухметровой тростниковой рыбой с красными глиняными глазами. Именно таким был ориентир, который Аня получила по телефону, когда договаривались о ночёвке.

Максим указал вперёд. Они были близко. Не сразу разобрался, как выключить двигатель. В итоге хорошенько стукнулся о кромку острова. По плану они уже должны были прятаться в хижине, а им ещё предстояло отправить лодку на дно.

Как только Аня с Димой перебрались на остров, Максим, не снимая с плеча сумку, ухватился за двигатель. Постарался сбросить его с кормы. Не смог. Двигатель был закреплён. Какое-то время пытался найти крепежи. Вроде бы нашёл, но всё равно не совладал с ними. Лодка, раскачавшись, отплыла чуть в сторону. Пришлось подгребать обратно единственным, лежавшим на дне веслом. В итоге, не придумав ничего лучше, Макс вцепился руками в деревянные бортики носа и, наваливаясь на него всем весом, стал отчаянными рывками зачерпывать ледяную воду.

– Просто переверни! – крикнул Дима.

– Брось мне сумку! – одновременно с ним крикнула Аня.

Максим их не слушал. Не остановился, даже обнаружив, что за ними наблюдает мужчина-индеец, судя по всему, назначенный встретить их и приютить.

Дима надеялся, что от лодки они избавятся быстро и неприметно, а Максим превратил её затопление в спектакль, за которым могли наблюдать и соседние острова. Если он продолжит в том же духе, к вечеру о его безумстве узнают все урос. Будут за вечерним чаем или что они тут пьют – мате в калебасе? – обсуждать ненормальных гринго. Подобная известность могла им навредить. Впрочем, индеец, поздоровавшийся с ними кивком, следил за происходящим с невозмутимостью. Это был кряжистый мужчина с тёмно-бордовым, почти квадратным лицом, одетый сразу в несколько самых обычных ветровок. Национальной его одежду точно нельзя было назвать. Разве что выделялась пёстрая шерстяная шапочка с короткими ушами, поверх которой он носил тростниковую широкополую шляпу.

Посчитав лодку достаточно притопленной, Максим наконец взялся её перевернуть. Навалился на борт. Кажется, хотел в последнее мгновение перепрыгнуть на берег – многослойный, по краю щетинившийся сломками тростника. Когда же вода полноправно хлынула в лодку, Макс просто не успел оттолкнуться и вместе с сумкой повалился в озеро.

Аня вскрикнула, однако, лишённая сил, продолжала сидеть возле Димы. Чуть вытянула шею, словно из обычного любопытства наблюдая за тем, утонет её друг или всё-таки выберется. Когда же Макс выкарабкался и, весь мокрый, рухнул у них в ногах, Дима больше не мог сдерживаться – рассмеялся. До боли в груди, до дрожи.

Максим и Аня смеялись вместе с ним.

Потому что они прятались на каком-то захудалом островке Титикаки, заброшенные на высоту четырёх тысяч метров. Потому что встречавший их индеец оставался невозмутимым и по-прежнему стоял как истукан. Потому что сегодня они черепашьим шагом убегали из ресторана с лежавшим без чувств Артуро. И потому что лодка, на которой столько времени выплясывал Максим, так и не затонула. Перевернулась деревянным брюхом вверх, кормой с мотором опустилась под воду, но всё ещё высовывалась наружу протёртой линией киля и чуть покачивалась, будто поплавок гигантской удочки.

– А ты мастер!

– И та-ак сойдёт. – Максим стянул с шеи тяжёлую вымокшую сумку.

Он выглядел счастливым. Продрог после ледяной воды, устал. Разница высот не могла не сказаться и на нём. Однако улыбался, был доволен своим приключением. Не утерпел – поднялся на ноги, несколько раз подпрыгнул на месте, удивляясь прочности и непоколебимости тростникового острова.

– Я сейчас. – Аня подошла к индейцу, который по-прежнему наблюдал за ними со стороны. Как выяснилось, он неплохо говорил по-испански и действительно был отправлен встречать гостей.

Максим, запыхавшись, взялся вываливать содержимое сумки. Надеялся, что часть одежды осталась сухой. Напрасно. Промокло всё насквозь. Даже кошелёк с деньгами. Однако Диму заинтересовали не размякшие блокноты Максима и уж конечно не его бельё. В сумке, завёрнутая в две футболки, лежала статуэтка. Та самая. Базальтовая статуэтка Инти-Виракочи.

– Откуда?

Максим усмехнулся. Положил статуэтку на тростник и принялся отжимать футболки.

– Я же сам видел, как её украли! – не успокаивался Дима. – Там, в Трухильо… Они всё забрали!

– Ты видел, как они украли другую статуэтку.

– Не понимаю…

– Пауку достался солдат чиму. Помнишь? В юбке и двугорбой шапке с завязочками.

– Которого ты купил для мамы?

– Именно. Нашего Инти-Виракочу я тогда оставил в гостинице.

– Как же так… – Дима не сводил взгляда со статуэтки, окончательно потемневшей от влаги.

– Когда доктор Мельгар закатил нам в Чавине истерику, я понял, что совершил ошибку. Нельзя было показывать ему нашего Инти-Виракочу. Но раз уж показал, оставалось позаботиться о его безопасности.

– Думаешь…

– Скорее всего, – кивнул Максим. – Мельгар позвонил Пауку. Ну или напрямик Скоробогатову, бог его знает, с кем он там общается.

– Вот почему они решились нас обворовать, – прошептал Дима. – А когда увидели у тебя замотанного в хадак солдата чиму, подумали, что достали как раз то, что нужно… Стой! Они же наш номер в гостинице тоже обыскали!

– Ну да, обыскали.

– Хижина готова! – вернулась Аня.

Она успела познакомиться со всеми жителями острова. Это была одна семья, пять человек, из которых по-испански могли объясниться мальчишка лет десяти и его отец – тот самый индеец, который встречал их и который, как выяснилось, подрабатывал развозя туристов на лодке-бальсе.

– Так где ты спрятал статуэтку? – Дима проигнорировал сестру.

– На первом этаже, – Максим отбросил отжатые футболки и взялся за сменное бельё. – На одной из полок с другими поделками. Помнишь? Их там было много. Моче, Сикан, Чимор…

– Но это безумие! – воскликнул Дима, словно их трёхсотлетний Инти-Виракоча до сих пор стоял среди дешёвых керамических реплик.

– Спрятал в самом надёжном месте. На виду у всех. Там Паук точно не догадался бы…

Максим поднял статуэтку да так и замер с ней в руках. Перестал дрожать. Рассматривал её с таким вниманием, будто увидел впервые.

– Ты чего? – удивился Дима.

– Какие же мы с тобой дураки, – вздохнул Максим. В его голосе отчётливо прозвучала усталость. – Дураки…

– О чём ты?

– Всё как всегда. Видели, слышали, ходили вокруг, а толку?

– Да что там?! – Дима, прихрамывая, подошёл поближе.

С сомнением уставился на мокрую спину Инти-Виракочи. Первое время не понимал, что именно впечатлило Максима, а когда понял, только и смог сказать:

– Вот чёрт.

Выругавшись, одновременно выразил недовольство собственной близорукостью и восхищение тем, как легко решалась ещё одна из головоломок Шустова-старшего.

– Вместо крови прольётся вода, – кивнул Максим.

Им удалось воспользоваться последней подсказкой Сергея Владимировича, правда, особой радости это не принесло. Отчасти сказалось утомление, но прежде всего Диму, как и Максима, угнетала случайность сделанного открытия. Она лишь подчеркнула их подлинную беспомощность.

– Значит, теперь мы обменяем Инти-Виракочу на Екатерину Васильевну? – спросил Дима. – Статуэтка Шустова, конечно, не дневник Затрапезного, но…

– Нет, Дим. Это значит, что нам нужно скорее в Икитос. Других вариантов нет.

Глава семнадцатая. Пoследняя зацепка

– Конечная эволюционная цель всего человечества и каждого человека в отдельности – познание…

Аня пересказала брату слова Артуро.

– Неудивительно, что они с отцом нашли общий язык, – усмехнулся Максим. – От таких рассуждений – один шаг до одержимости mysterium tremendum.

– Великая тайна. Тайна, внушающая благоговение, – задумчиво прошептал Дима. – А вообще, в этом что-то есть.

– И ты туда же?

– Просто… Слушай, я как-то читал об одной теории некоего Брода, кембриджского профессора. Он утверждал, что наш мозг на самом деле играет роль… ну, как бы это лучше сказать… редуцирующего клапана.

– И что же он редуцирует? – с притворным интересом спросил Максим.

– Заложенные в нас знания. В общем, Брод считал, что в человеке изначально таится Весь Разум. Это как у чавин, помнишь? Они ведь тоже говорили, что каждый из нас обладает божественным всеведением.

– И его можно высвободить, лишив человека жизни и заставив его кровь, пока она не остыла, говорить.

– Ну да. Так вот Брод утверждал, что на самом деле мы уже знаем ответы на главные вопросы жизни, вселенной и всего такого, понимаешь, о чём я? И если Весь Разум – это что-то вроде раскалённого шара…

– Раскалённого шара? – кажется, Максим не воспринимал Диму всерьёз.

– …то наш мозг – это титановый колпак, не позволяющий свету Всего Разума вырваться наружу. Точнее, колпак с крохотными прорезями, в которые едва просачиваются тоненькие ручейки Великого знания. И это вынужденная мера. Снять колпак – всё равно что…

– Поднять таинственный покров карающей богини?

– Именно! Взгляд Изиды нас испепелит. Мы тут же умрём. Не потому, что не выносим мы богини чудной вида, нет. Тут дело в другом. Просто само биологическое выживание для нас станет невозможным. Ты банально не сможешь позаботиться о своём теле. Не сумеешь даже пожарить яичницу на завтрак. Для тебя не останется ни плиты, ни сковородки, ни яиц. Они – только отблеск, только тени от незримого очами. Перед тобой распахнётся бескрайний мир, сотканный из энергии, которая перетекает в материю, чтобы потом вновь стать энергией; тебе откроется первопричина всего сущего. Ты почувствуешь пульсацию мироздания и потеряешь себя как отдельного человека.

Дима, возбуждённый собственными рассуждениями, поднялся с тюфяка и быстро прошёлся от стола к двери, затем вернулся назад. Казалось, так и будет расхаживать тут, однако быстро запыхался и в итоге сел на стул.

Выделенная им хижина, три на два метра, больше напоминала лавку старьёвщика. Пол был выстелен кусками старого линолеума, над серыми брусьями тонких стропил крепились наложенные одно на другое полотна синего полиэтилена, а стены, сплетённые из тростника и закреплённые точно такими же брусьями, укрывало разноцветное тряпьё, в котором угадывались и распоротые рубашки, и платки, и какие-то безразмерные обрезы грубой ткани. Кровать, на которой лежала Аня, была так же в несколько слоёв покрыта тряпками, от которых пахло чем-то прогорклым. Под кроватью лежали тюки с шерстяными пледами и свитерами. Два тюфяка, выделенные Диме с Максом, были обшиты пришедшей в негодность одеждой. Другая одежда, ещё годная для носки, свисала со стропил, из-за чего передвигаться тут приходилось чуть согнувшись. Из мебели в хижине стояли лишь сколоченный из необструганных досок стол, белый пластиковый стул и кровать.

Бедность жилища, несмотря на цену за проживание в нём, сопоставимую с ценами в лучших отелях Пуно, была предсказуемой, и никто не жаловался. Более того, Максим добровольно заплатил сверх оговорённой суммы – попросил хозяев никому не рассказывать о трёх чудаковатых постояльцах и об устроенном цирке с затоплением лодки.

Им предстояло провести тут одну ночь. Хозяева заботились о них, чем смягчали прочие неудобства. Индейцы забрали у Максима его мокрую одежду и кроссовки; те быстро высохли на солнце и ветру. Затем принесли обед в глиняных мисках. Обедать, правда, пришлось крохотными и довольно костлявыми рыбками карач, такими же крохотными варёными яйцами и белым очищенным тростником – на вкус его мякоть напоминала влажную кокосовую стружку. Воду хозяева принесли бутилированную, но Максим попросил Аню с Димой до вечера пить как можно меньше, потом что в туалет пришлось бы плыть на соседний остров, где располагалась общая для нескольких семей урос туалетная будка, а выходить из хижины Максим запретил до тех пор, пока снаружи не стемнеет.

– Если верить словам Артуро, да и твоей мамы, – продолжал Дима, – Сергей Владимирович считал открытие в себе Всего Разума главной эволюционной целью человечества. Высвободить спрятанные в нас знания любой ценой. Даже ценой смерти. «И оттого в отчаянье немею, что символов огромных не постиг». Чувствуешь парадокс? Ведь истинное знание – то, что прячется в глазах Изиды, – не может быть записано, передано или получено. Оно может быть обретено только как одно целое. Поэтому, наверное, речь о том, чтобы просто взглянуть в глаза Изиды, а не, например, поговорить с ней и задать ей какие-то вопросы. Символы, как и наш язык, намекают на что-то большее, но это всегда искажённый отклик торжествующих созвучий. Они бесплодны. Они – это тупик.

Максим с удивлением посмотрел на Диму. Кажется, не ожидал от него подобных рассуждений. Дима между тем не успокаивался:

– Любые символы навсегда останутся лишь символами, то есть отблесками, тенями, никогда не смогут воплотить то, что по своей сути призваны замещать. Отсюда и терзания твоего папы. «У человека – душа, у вещи – история». Ведь он говорил это про свои экспедиции? Постоянные поиски всевозможных артефактов, каждый из которых по отдельности был для него символом главной mysterium tremendum – заложенного в нас Всего Разума. И он понимал, что такой путь ни к чему не приведёт, а другого всё равно не видел. Как высвободиться из-под титанового чехла, если он – очередной символ и не более того? Кажется, теперь я понимаю его отчаянье, его одержимость… «Стою, стою и думаю – и вновь в Ничто уходят Слава и Любовь». Сергей Владимирович отрёкся от семьи и карьеры. Бросил своё детище, антикварный магазин «Изида», бросил вас с Екатериной Васильевной. Хоть и понимал, что этого всё равно мало. Да и какой смысл отрекаться от того, чего на самом деле не существует?

Максим больше не усмехался, не перебивал Диму шутливыми вопросами. Слушал с грустью и тяжёлым сосредоточением.

– А ты? – Дима посмотрел на Максима. – Ты бы согласился обрести великое знание? Если бы можно было по одному щелчку, разом постигнуть величайшие тайны вселенной?

– Не знаю, Дим. – Макс, заложив за голову руки, откинулся на тюфяк. – Я ведь даже не понимаю, о чём ты спрашиваешь. Все эти тайны чавин, тайны вселенной… Просто красивые слова.

– А ты? – Дима неожиданно повернулся к сестре.

– Мне нравится яичница, – растерявшись, ответила Аня. – С помидорами, кабачками и сосисками.

– Что?

– Я… не хочу забыть, как её готовить. Вот и всё.

Дима, озадаченный, принялся теребить свои отросшие за последние недели кудрявые волосы, а Максим вдруг рассмеялся:

– Хороший ответ, Ань. Мне нравится. Вот ты бы точно с моим отцом не ужилась. Ты как моя мама. Отец изучал древние тексты, цеплял на бельевые верёвки картонные карточки с цитатами, а мама жаловалась, что ей негде сушить бельё. «Он мне про тайны, а я ему про сушку белья».

Аня не понимала, над чем он смеётся, – над ней или над их обсуждением в целом. Ей стало неловко и неуютно. Зря она сказала про яичницу. Это в самом деле прозвучало глупо.

– Кажется, я знаю, как ответить на твой вопрос, – приподнявшись на локтях, Максим посмотрел на Диму. – Если титановый колпак существует, я бы не хотел его снимать. Не хочу никакого великого знания. Зачем оно мне? Я растворюсь в нём. Меня не станет. А знание останется знанием. Ничего не изменится, просто я перестану существовать.

Их разговор прервала хозяйка – индианка в розовой домотканой кофте и жилетке, ярко-зелёной шерстяной юбке и жёлтой тростниковой шляпке с повязанной на тулью ленточкой, кажется, тоже сплетённой из волокон тростника. Вообще, женщины тут одевались лучше мужчин, вот только, как и мужчины, почему-то предпочитали ходить босиком. Хозяйка зашла в хижину и жестами напомнила постояльцам, что они могут брать любую из приглянувшихся им накидок. Вечерами на остров опускался ощутимый холод. Напомнила также, что её брат – тот индеец, что встретил их первым, – готов в любой момент переправить желающих к туалету на соседнем острове.

– Получается, ты, как и Фрауенберг, придерживаешься одного мнения с песенкой про семь единственных удовольствий? – едва индианка прикрыла за собой хлипкую дверь, Дима вернулся к прерванному разговору.

– Почему бы и нет? – Максим вновь откинулся на тюфяк, а чуть позже добавил: – Только не забывай, у меня по зарубежке трояк. «Маульташ» меня не впечатлила. И семи удовольствий будет маловато. Хотя про лучшее из них в той песенке сказано верно. И сейчас я бы с радостью ему предался.

– Может, ты и прав, – Дима наконец и сам вернулся на тюфяк. После сегодняшних приключений даже сидеть было утомительным занятием. – Знание останется знанием, а мы перестанем быть собой. Станем кем-то ещё. Людьми с третьей импульсной системой. И это по-своему прекрасно. Наверное, повсюду наступят благоденствие и радость. Вот только наслаждаться новым миром будут уже они, а не мы, даже если тела у них по-прежнему сохранятся наши. Людям лучше вообще не приближаться к тайнам вселенной. Пусть себе пьют, едят, облегчаются от выпитого и съеденного, купаются, валяются с жёнами на кровати и спят. Чего ещё? И вообще: «Дар может быть проклятьем. Дайте людям крылья – и они устремятся навстречу раскалённому солнцу. Дайте им пророческую силу – и они будут жить в страхе перед будущим. Дайте им величайший дар, невероятные способности – они будут считать, что призваны управлять миром».

– Тоже из Фейхтвангера? – спросил Максим.

– Почти, – усмехнулся Дима.

Они провели за разговорами весь день. Вспоминали побег от Паука, гадали, в самом ли деле тот действовал с Артуро в одной связке и довелось ли ему прокатиться по заливу до прибрежной Такасайонипампы, чтобы услышать выдуманную Димой историю о скрывшихся на машине беглецах. И всякий раз неизменно возвращались к главному открытию – карте на спине Инти-Виракочи.

В том, что им открылась именно карта, указывавшая положение затерянного в сельве Города Солнца, Максим не сомневался. Более того, считал, что это о ней Сергей Владимирович упомянул в письме: «Она составлена скрупулёзно, со всем тщанием в деталях, и всё же я уверен, что практического применения у неё не было». Базальтовый тридцатисантиметровый памятник, триста лет назад высеченный кем-то из соляриев, Шустов-старший обнаружил в Нидерландах и тогда назвал изощрённой насмешкой от жителей возрождённого Эдема, потому что его владелец «никогда не распознает на нём карту, а распознав, всё равно не сможет ею воспользоваться, не зная, к какой местности её применить».

Сама карта представляла собой сложный узор из линий, пунктиров и отдельных крохотных завитков. Основную линию, наиболее широкую и выраженную, Максим посчитал чем-то вроде тропы. Такая линия была одна. Тонких, обрывающихся линий на спине Инти-Виракочи оказалось значительно больше. Их Максим считал реками. Определить назначение завитков, похожих на ископаемые отпечатки от раковин, и едва намеченных пунктиров Максим не мог. Только предполагал, что так обозначены приметы, вроде скальных останцев, оврагов или, например, особенно больших деревьев.

Инти-Виракоча за три столетия поизносился. Трещины на его спине скрывали некоторые детали, мешали в точности отследить изгибы линий, но самым неприятным тут оказались не трещины и не сколы отдельных участков, а то, что узоры успели во многом сгладиться. Кто знает, где побывала статуэтка? Быть может, какое-то время провела под водой или в песках. Сергей Владимирович в письме об этом не упоминал, да и, скорее всего, сам этого не знал. И если чавинские ягуары на груди по-прежнему сохранили рельефность, если лицо Инти-Виракочи хорошо просматривалось во всех уже знакомых по картине Берга деталях, то карта на его спине, будто нарочно затёртая, на первый взгляд представлялась набором разрозненных щербинок. Её завитки и линии настолько изгладились, что даже на ощупь стали едва различимы – о том, чтобы сложить из них полноценный рисунок, не было и речи. Однако Сергей Владимирович нашёл способ проявить карту без рентгенов, микроскопов и каких-либо особых реагентов. Хватило воды. Той самой, что, по его словам, следовало пролить вместо крови.

Дима был близок к решению головоломки. Достаточно было связать статуэтку Инти-Виракочи и Ланзон – копьеобразную скульптуру из Чавин-де-Уантара, которой он так восхищался. Ведь Дима сам отметил, до чего схожи покрывавшие их узоры. И сам же тогда рассказал Ане, что над Ланзоном прежде располагалось отверстие, по которому на скульптуру стекала кровь тех, кого жрецы храма приносили в жертву своему ягуароподобному богу. Обагрённый кровью, Ланзон начинал говорить. «Каждая её капля превращалась в отдельное слово. И жрецы называли это голосом крови». Дополнительной подсказкой была и открытка со стелой Раймонди, предположительно участвовавшей в подобных ритуалах.

Шустов-старший оставил вполне конкретные указания, как поступить с Инти-Виракочей. Предложил полить статуэтку по древнему обычаю, однако не кровью, а простой водой. Базальт на её спине, напитавшись влагой, потемнел до черноты и заговорил голосом крови: стёртые узоры остались чуть более светлыми и оказались различимы – проявилась карта. Аня по просьбе Максима перерисовала её на отдельный листок.

Поначалу Аня недоумевала, почему Максим с Димой так сдержанно отнеслись к сделанному ими открытию, а теперь поняла, что в любом случае толку от него мало. На базальте не было названий, а значит, и сама карта оставалась голой, ни к чему не привязанной.

– Мы знаем, куда она ведёт, – объяснил Дима. – Но мы не знаем, где она начинается. Тут нет отправной точки. Может, это храм Солнца в Куско, который инки считали центром вселенной. А может, плантация Карлоса дель Кампо или что-то ещё из его владений… Гадай хоть до старости. А просто соотнести эту карту с реальными топографическими картами уже не получится. Всё изменилось за три века. Одни реки исчезли, другие поменяли русла, третьи появились там, где их прежде никогда не было. И ориентиры давно сменились.

– Зачем тогда Сергей Владимирович её оставил?

– В качестве изощрённой насмешки над теми, кто не сможет ею воспользоваться, а значит, не сможет и последовать за ним в возрождённый Эдем, – без улыбки ответил Максим.

– Вряд ли, – Дима качнул головой. – Сергей Владимирович ничего не делал просто так. И уж точно не для того вёл тебя через полмира, чтобы…

– Я шучу, Дим, шучу.

– Ясно… В общем, думаю, должна быть вторая часть карты. Нечто такое, что укажет на отправную точку.

– И где? – Аня, почувствовав приближение ночной прохлады, последовала совету хозяйки и теперь разбирала тюки с шерстяными вещами. Палантин Сергея Владимировича остался у Паука.

– Да бог его знает, – вздохнул Максим. – Но проводник в Икитосе – наша последняя зацепка. Марден наверняка помнит, откуда началась экспедиция отца. Он ведь должен был его сопровождать.

– Хорошо, если так, – согласился Дима.

– Узнаем, где начинается карта, – твёрдо сказал Максим, – и можешь звонить Егорову. Мы своё дело сделаем. Дальше пусть занимаются чем хотят. Пусть идут по карте, ищут Город Солнца, ищут отца. Меня это уже не волнует.

– А дневник Затрапезного?

– Не знаю, Дим… Может, он как раз у проводника лежит.

– И там указана отправная точка?

– Не знаю! Пусть сами разбираются со своим дневником. У нас ни намёка, где его искать. Да, я бы тоже не отказался найти в Икитосе и отца, и дневник Затрапезного, а потом разом передать их Скоробогатову. Но с меня хватит и карты. Потому что время на исходе. Больше нет возможности мотаться по всему Перу в поисках неизвестно чего.

– Значит, ещё пара дней, и мы вернёмся домой? – спросила Аня.

– А у нас только пара дней и есть.

– Да уж… Надеюсь, после нашего побега они покормили Екатерину Васильевну.

– Это почему?

– Ну… больше некому отправлять её фотографии, зачем продолжать пытку? Зачем мучить Екатерину Васильевну, если всё равно некого этим шантажировать?

– Я тоже так думал, когда мы прилетели в Перу, – прошептал Максим. – Ладно. Там будет видно. Вначале доберёмся до Икитоса.

Когда стемнело, Максим разрешил всем выйти из хижины и первым делом отправиться в туалет на соседнем острове. Плыть пришлось не больше пяти минут на тростниковой лодке, однако Аню эта вылазка напугала. И самым страшным было не пробираться через темноту, а, набрав воды в пластиковую лейку, войти в деревянную будку, под которой крепилась металлическая столитровая бочка – её врéзали в тростниковое основание острова, и Аня боялась провалиться в озеро, даже попросила Максима не отходить от двери, чем рассмешила его и Диму.

Вернувшись на свой остров, они осмотрели построенные на нём четыре хижины, небольшой садик доморощенного тростника и поднятую на треноге громадину тростниковой рыбы, в темноте казавшуюся довольно жутким тотемом. Обнаружили, что один из углов острова отчасти затоплен, там образовалось местное болотце. В остальном на острове можно было без опасений хоть бегать, хоть прыгать, и это удивляло Аню больше всего – когда Дима только предложил укрыться тут от погони, она ждала, что окажется на пружинящей трясине.

К ночи на острове в самом деле стало холодно. После прогулки, не брезгуя закутаться в шерстяные вещи хозяев, втроём устроились на тростнике возле своей хижины. Спать пока не торопились, хотели насладиться редкими часами покоя.

– Так значит, у нас закончились все подсказки? – спросил Дима. – Последней была статуэтка с водой, которая проливается по ней вместо крови и заставляет её говорить.

– Уже скучаешь по головоломкам? – Максим подтянул к себе экспедиционную сумку, будто мог вытащить из неё охапку новых загадок.

– Не скучаю, просто непривычно. Ещё две недели назад было так много всего. И открытка, и статуэтка, и Ямараджа с радиаторами, и всё остальное. Собственно, с того дня, как ты рассказал про картину Берга, столько всякого наваливалось. А теперь ничего. Только… Постой, – Дима оживился, – а ты уверен, что хорошо помнишь схему с домом проводника?

– В общих чертах помню, – спокойно ответил Максим.

– В общих чертах?! Да мы там полгода будем шарахаться! Дельгадо ведь писал, что у них даже адресов нет. Просто трущобы какие-то.

– Надо было его сфотографировать, – вздохнула Аня.

– Не дёргайтесь, – усмехнулся Максим. – Прилетим в Икитос и на месте разберёмся.

– Как?! – не успокаивался Дима.

– Вся переписка ждёт нас в отеле.

– Что… Так ты… Вот зачем ты ходил на почту! – Дима, как и Аня, позабыл о странном поведении Максима в Трухильо перед последней прогулкой с Артуро.

– Ну да, – как ни в чём не бывало кивнул Максим. – А ты думал, я вправду отправлял маме подарки? Говорю же, не хотел рисковать после Чавина. Статуэтку спрятал, а письма и палантин отправил в Икитос на своё имя в отель, где уже оплачены два двухместных номера. Выкупил их на всю неделю, до седьмого октября. Пауку достались конверты с чистой бумагой и отцовские тетради, от которых уже никакого толку.

– Палантин-то зачем отправил? – буркнул Дима, недовольный тем, что от него утаили часть плана.

Максим не ответил. Возможно, просто завернул в палантин письма, как ранее Сергей Владимирович завернул в него карту со скрытыми рисунками, однако Аня предпочла считать, что Макс позаботился о ней – видел, как она укрывалась палантином, как срисовывала с него узоры и… Узоры… Аня напряглась. Максим с Димой обсуждали, что может скрываться в последних, пока не расшифрованных письмах. Аня их не слушала. Уцепилась за неожиданную догадку. Хотела тут же озвучить её, но сдержалась. Из-за усталости и не уходившего из-под макушки холодка мысли отказывались выстраиваться в нужном порядке. Обхватив колени руками, Аня напряглась и постаралась как можно более последовательно сказать себе: «Карта на статуэтке – лишь половинка. Нужен ещё один фрагмент. Нечто такое, что укажет на отправную точку. Это понятно. Дальше. У нас есть палантин. Его Сергей Владимирович хранил в сейфе. А он ничего не делал просто так. Или делал? Вот свои тетради он хранил в хадаке. А если это был не его хадак? Тут вполне мог подсуетиться Джерри. Подумал, что освящённый шарф как-то защитит тайны Шустова… Хорошо. Ясно. И что теперь? – Аня тряхнула головой. – Что же… Да, точно! Сергей Владимирович всегда оставлял стихи в качестве указателя. Лохвицкая означала, что его исчезновение напрямую связано с делом Скоробогатова. Соловьёв означал, что в тетрадях зашифровано нечто важное. А Китс… он указывал на письма. И это логично. А если он указывал и на палантин? Нет… Хорошо, что промолчала. Опять бы только повеселила Диму».

Палантин не мог быть частью карты. Аня слишком хорошо запомнила его узоры и знала, что они лишь повторяли узоры культуры Паракас. И больше там ничего не было – ни скрытых посланий, ни вложенных шифров, Аня бы заметила их. Так что нет, палантин тут ни при чём.

– Почему не отправил по почте статуэтку? – Дима продолжал неспешно допрашивать Максима.

– Потому что её могли не пропустить. Она же старинная.

– Это точно, – вздохнул Дима. – А со стелой Раймонди… Ведь получается, Сергей Владимирович всё продумал в Ладакхе – заранее попросил Гаспара оставить в музее коробочку с ключами и адресом. И открытка стала одновременно сигналом для твоего папы и зацепкой, которую он оставил тебе и Екатерине Васильевне.

– Получается, что так…

За подобными разговорами они провели не меньше часа. Наблюдали, как тяжелеет звёздное небо, как нехотя восходит луна и как проявляются перламутровые разводы Млечного Пути. Аня, как и Максим, лежала на спине. Из глубин озера даже через трёхметровый слой тростника и дёрна тянуло холодом, но шерстяные накидки грели, и возвращаться в хижину пока не хотелось. А потом пришли хозяева – семья, жившая на острове. Пять человек, закутанные в цветастые пончо и с весёлыми ушастыми шапками на голове. Аня вдруг осознала, что не спросила их имён. Быть может, к лучшему. Пусть это знакомство останется безымянным и мимолётным.

Индейцы принесли горячий ужин – суп, заправленный лёгкой травой вроде спаржи. Заодно принесли пятиструнную чаранго и небольшую флейту-кену, вырезанную из палисандра и при свете луны казавшуюся красной. Хозяин приложил флейту к нижней губе, и по острову скользнула прерывистая, грубоватая на высоких нотах, но такая уместная здесь мелодия. Кена звучала одновременно заунывно и задорно. Это странное противоречие завораживало.

Отложив пустую миску, Аня увидела, что на животе Максима уже спит не пойми откуда появившийся пятнистый кот – спит так глубоко и безмятежно, словно освоил это местечко давным-давно и лишь ненадолго отлучался, чтобы поохотиться на… На кого тут мог вообще охотиться кот? Да и как он жил на столь крохотном островке?

К флейте присоединилась чаранго, и женщина, приносившая им обед, запела простоватым голосом. Аня не понимала слов. Индианка пела на аймара. Её песню нельзя было назвать красивой, да и дело тут не в красоте. Просто Ане казалось, что именно так все предыдущие века пели люди урос – с той поры, как ушли в добровольное изгнание на плавучих островах.

Чуть позже Аня попросила индейцев исполнить что-нибудь на испанском. После небольшой заминки мужчина – тот самый, что днём наблюдал за их попытками утопить лодку, – запел, но уже без флейты и чаранго. Собственно, его песня больше походила на речитатив, однако Аня осталась довольна.

– Властью белых я оторван

от родного очага:

ждут меня нужда и голод —

горький жребий батрака.

– А когда к родному дому

возвратишься ты, отец?

– В день, когда с полей в пустыню

перейдут стада овец.

<…>

– В день, когда у белых сердце

станет мягче и добрей.

– Если сердце их смягчится,

возвратишься ты сюда?

– Знай, сынок, что сердце белых

не смягчится никогда.

Когда мужчина умолк, Аня перевела его песню на русский. И ей стало грустно. Потому что песня была грустной. И потому что ей стало жаль сидевших рядом безымянных для неё индейцев. Аня не смогла бы как-то выразить или объяснить свою жалость, да и не хотела этого делать.

Дима, вздохнув, сказал, что песня понравилась бы Софии. Ещё какое-то время они с Максом шутили о том, как Дима однажды вернётся в Трухильо, как будет по два раза в день наведываться к Софии на экскурсию, прежде чем решится пригласить её на обед. Потом Аня позвала всех спать – успела договориться с индейцами о лодке до острова Такиле и понимала, что встать им придётся в половине шестого, а день предстоял долгий.

Глава восемнадцатая. Трущoбный Белен

Дорогой Серхио,

отвечая на твоё письмо, вынужден, уж прости, сказать, что ты неправ. А если и прав, то лишь отчасти. Строительство собственной утопии для Южной Америки тех лет не было чем-то исключительным. Подобного рода умопомешательства преследовали даже самых достойных людей. Вспомнить хотя бы священника Хуана Сантоса, который в восемнадцатом веке назвал себя Атауальпой, собрал немало индейцев и отправился с ними в джунгли возле Тармы, где и основал независимое государство. Испанцам, недовольным его своеволием, понадобилось двадцать лет, чтобы сломить сопротивление Сантоса и перебить всех примкнувших к нему бунтарей.

Однако соглашусь, прежде мне не доводилось встречать упоминания о размахах и таинственности, которые сопровождали строительство, а затем и жизнь Города Солнца, который в итоге просуществовал по меньшей мере сорок семь лет! Мне видится, что изначально дель Кампо рассчитывал исключительно на свои силы и будущее место под Город Солнца изучал в одиночку. Едва ли тогда вообще заходила речь об «абсолютной творческой свободе» и прочей чепухе, которой они с Затрапезным впоследствии пичкали наивных архитекторов и художников в Европе. Уж прости мне мою дурь, но я до сих пор считаю это именно чепухой – мошенничеством, чтобы скрыть истинное назначение Города Солнца. Но об этом мы поговорим после того, как ты совладаешь с дневником Затрапезного. Как, кстати, продвигается работа? Удалось ли хоть примерно понять, какой шифр там использован? Не могу передать, с каким нетерпением жду от тебя каждого письма. Серхио, родной мой, заклинаю – поступись капризами и позвони мне напрямую или позвони мне на телефон Исы, только сразу сообщи, как вскроешь записи Затрапезного. Ты ведь знаешь, как я этого жду!

Итак, дель Кампо поначалу действовал без посторонней помощи. Мне известно, что он выписал на свою асьенду немало местных, южноамериканских, мастеров. К нему приезжали зодчие из Гватемалы, скульпторы из Боготы, декораторы и архитекторы из Кито. Трудно сказать, насколько он посвящал их в свои планы. Возможно, ограничивался составлением архитектурных проектов, уточнял конструктивные особенности наиболее подходящих материалов, не знаю. Важно, что от местных мастеров он в итоге отказался, и не думаю, что перед ним встал вопрос оплаты, скорее уж вопрос гласности. Дель Кампо сообразил, что они рано или поздно всё разболтают. Тогда он заинтересовался безвестными андалусскими и кастильскими мастерами, обретавшимися в Лиме, а следом догадался обратить взор на Европу, где было предостаточно молодых художников и архитекторов, грезивших о славе в Новом Свете.

И вот в тысяча семьсот шестьдесят четвёртом году он прибыл в Испанию, где и познакомился с Затрапезным – раскрылся перед ним от отчаяния или симпатии, нашёл с его стороны поддержку. Позволю себе предположить, что они вместе побывали на плантации дель Кампо, а затем и на месте будущего строительства, иначе получается, что Затрапезный доверился одним лишь словам нового друга, а значит, поступил до нелепости наивно, что как-то не вяжется с тем, как ты, Серхио, его описывал.

Так или иначе, от Затрапезного наш дель Кампо получил главное – обещание со временем открыть «Эль соль де ля либертад» для привлечения молодых мастеров, что и случилось через пять лет после их знакомства. Не менее важным было и дополнительное финансирование от Затрапезного, без которого дель Кампо никогда бы не осуществил задуманный проект. Самые великие авантюры всегда держались на плечах финансистов, ведь и походы Писарро в своё время финансировала не корона, а Гаспар де Эспиноса, как и другие финансисты поддерживали других конкистадоров.

Отправка пятидесяти рабочих из Ярославля в Перу ровно через два года после знакомства Затрапезного и дель Кампо теперь представляется не какой-то блажью, а вполне обоснованным решением. Некоторые из них, по твоим же словам, приняли участие в строительстве Ярославской мануфактуры или, по крайней мере, были сыновьями тех, кто в кратчайшие четыре года осушил непроходимые болота на берегу Которосли – на местах, прежде считавшихся гиблыми, построили настоящий городок со своим парком и многоуровневой плотиной. Дело колоссальное, учитывая сроки, в которое оно уместилось. Напрашивается предположение, что такой опыт потребовался и при строительстве Города Солнца, а значит, мы получаем новый ориентир – к сельве, гористой местности добавляются заболоченные места. Это лишь гипотеза, но, согласись, она звучит убедительно.

Как бы там ни было, жду от тебя новостей. А пока сосредоточусь на пребывании Затрапезного в Перу. Всё ещё надеюсь установить возможную дату его смерти, которая, без сомнений, превосходит официальную лет на двадцать, а то и больше. И ведь это всё-таки ужасно, что его наследники, признав Затрапезного погибшим, с таким упрямством ещё шесть лет называли присланные им запросы на остатки своего имущества поддельными. Возможно, прояви они больше сочувствия, и мы бы больше знали о его участи. Пока же согласен считать, что Затрапезный, как и дель Кампо, сгинул лишь в глубокой старости вместе с самим Городом Солнца.

Искренне твой,

Г. Д.

– Вот куда Сергею Владимировичу следовало обратиться в первую очередь. Вызвал бы парочку местных духов и всё бы узнал – где, как, зачем строился его расчудесный Город Солнца и почему сгинул. – Дима остановился возле колдовской лавки, теснившейся между лавками бакалейщика и травника. – Обожаю такие штуки.

Когда они только добрались до северной окраины Икитоса с его шумными рядами рынка Белéн, Максим сразу заподозрил, что увидит нечто подобное. Амулеты самых разных форм и цветов, черепа из камня и черепа, которые смотрелись вполне настоящими, человеческими. Подвешенные на плетёных верёвочках копытца – от крохотных до громоздких, заросших сухим мхом. Колдовские посохи, маски из черепашьих панцирей с налепленной на них куделью человеческих волос, кожаные бубны и обшитые цветными ленточками одеяния. Наконец, бесчисленные ряды склянок с влажным и рассыпчатым содержимым, пучки ароматных трав и ещё больше кукол вуду – красных и чёрных – из тряпок, из травы, из перевитых жгутов, отдалённо напоминавших высушенные внутренности животных. И за всем этим богатством приглядывала беспечного вида девушка, которой впору было стоять за прилавком цветочного магазина. Своей беспечностью она лишь подтверждала, что колдовская лавка здесь считалась чем-то обыденным и закупиться в ней парочкой оберегов было таким же обычным делом, как сходить в аптеку или на приём к врачу.

– Идём отсюда. – Аня явно не разделяла восторг брата.

– Подожди, – запротестовал Дима, – нужно что-нибудь купить.

– Купишь магнитик в гостинице. – Аня насилу оттянула брата от колдовской лавки и ещё какое-то время подталкивала его в спину, даже не уверенная, что выбрала нужное им направление.

– Ничего, на обратном пути обзаведусь своей куклой вуду, чем плохо? – Дима продолжал дразнить сестру и с притворной настойчивостью старался улучить момент, чтобы высвободиться из её рук.

Максим не вмешивался в их шутливые пререкания. Понимал, что такие шутки помогают Шмелёвым спрятаться от гнетущего напряжения, охватившего всех с того дня, когда Максим в Уарасе получил первую фотографию мамы.

«Как отчим вообще допустил, что маму похитили, привязали к стулу и мучают голодом?!» – «А ты? Ты, окажись рядом, смог бы защитить её от людей Скоробогатова?» – «Смог бы». – «Как и в случае с Аней?» – «Там… всё было иначе». – «Разве?» – «Да! Но признаю́, Корноухов тут не виноват. Надеюсь, хотя бы он не пострадал. Это было бы несправедливо. Корноухов не заслужил такой участи». – «Просто он выбрал не ту семью».

– Шестой день, – прошептал Максим.

Вчера он и сам отказался от еды. Внушил себе, что ничего не съест до тех пор, пока не узнает, что мама в порядке, пока она сама не скажет об этом по телефону. Хотел утаить свою голодовку, однако Аня быстро подметила её и сразу поняла причины. Отговорила Максима. Убедила, что он ничего не добьётся, а только всё усложнит – в ключевой момент ему просто не хватит сил сделать верный шаг или решить очередную головоломку. Аня была права, но Максим поначалу сопротивлялся. Видя тщетность своих уговоров, Аня сказала, что голодовка лишь облегчает его чувство вины, а к маме никакого отношения не имеет. В итоге Максим уступил.

– Тебе нужны силы. – Аня тогда обняла его и не отпускала несколько минут, словно заодно успокаивая саму себя.

Им всем требовались силы.

Ещё один рывок. Последнее усилие.

Осталось потерпеть самую малость.

В Икитос прилетели вчера в одиннадцать вечера. Едва выйдя из аэропорта, почувствовали, что сельва так же отличается от двух остальных регионов Перу, как друг от друга отличались коста и сьерра. Сбежав с утомительно жаркого побережья, они какое-то время укрывались в горной прохладе Белых и Чёрных Кордильер, теперь же оказались по восточную сторону Анд, в удушливых влажных джунглях. У Максима до сих пор не слезла обгоревшая кожа, а он уже очутился под пологом затяжных дождей.

В отель приехали к полуночи – с облегчением почувствовали прохладу продуваемого кондиционером помещения. Максим сразу получил посылку, которую отправил себе же из Трухильо. Отдав Ане полюбившийся ей палантин, сказал, что они не лягут спать, пока не расшифруют и не переведут ещё хотя бы одно письмо. Шмелёвы не сопротивлялись. Аня только выпросила несколько минут, чтобы принять душ.

Вышла закутанная в гостиничный халат, с влажными распущенными волосами. Села на кровать рядом с Максимом, и от неё так пахло персиком и такая мягкость была в её усталых движениях, что Максим, пожалуй, впервые понял, до чего они с Аней сблизились за последний месяц. Не мог сосредоточиться на шифралфавитах. Смотрел на тонкие белые запястья, хотел взять их в свои руки, коснуться губами. Испугался неуместных чувств и, сжав кулаки, заставил себя перебраться на прикроватную тумбочку. Сидеть на ней было неудобно, она покачивалась на коротких ножках, и Максим беззвучно усмехнулся – подумал, что сейчас похож на Артуро, балансирующего перед телевизором на прекрасном стуле с подвижным сидением.

Прежде чем лечь спать, управились с двумя новыми письмами. Осталось ещё три письма – с ними решили покончить после встречи с проводником Марденом, на которую так рассчитывал Максим…

– Нет! – простонала Аня, когда они вновь очутились перед колдовской лавкой. – Мы ходим кругами!

– Отлично! – оживился Дима.

Теперь ещё более настойчиво потянулся к чёрным куклам вуду. Продавщица даже попыталась с ним заговорить. Дима, к счастью, по-испански не понимал – в гимназию на Большой Никитской его так и не перевели, – а уговаривать Аню принять участие в разговоре было бессмысленно.

– Уверен, что мы идём правильно? – спросила Аня, повторно оттащив брата от лавки с черепами и сушёными сурками.

– Где-то здесь должна быть лестница вниз, к берегу. Там район Белен, где живёт проводник, – с сомнением проговорил Максим.

– Подожди, я спрошу.

В итоге Аня заговорила с ближайшим из продавцов, торговавшим пучками трав, и вскоре уверенно повела Диму с Максимом вперёд, к видневшимся впереди развалам мяса.

Рынок Белен представлял собой отдельный городок внутри Икитоса, и блуждать тут, переходя с одной улочки на другую, можно было долго. По своей живости, по смешению самых противоречивых запахов он отчасти напоминал индийские рынки, разве что не был раскрашен так пёстро, да и барханы специй в мешках тут заменяли потроха, вырезки и цельные, едва освежёванные туши всевозможных зверей, громадных рыб и птиц.

Максим брезгливо поглядывал, как за длинным дощатым прилавком, потемневшим от постоянно проливавшейся по нему крови, женщины задорно вскрывали громоздких черепах, чистили ещё дёргавшуюся рыбу и потрошили похожих на тапира зверьков. Отходы небрежно сбрасывали в пластиковые вёдра из-под краски, а под прилавком, среди плетёных корзин, Максим с удивлением заметил перепачканного младенца. Голенькая девочка лежала на грязных тряпках – из тех, которыми тут, надо полагать, время от времени протирали доски, если месиво из кишок и крови становилось чересчур густым и липким, – весело подёргивала ручками и ничуть не пугалась окружающей обстановки. На кур, которым на противоположном прилавке рубили головы, даже не смотрела.

Возле младенца пробегали тощие плешивые псы и куда более упитанные, правда, такие же плешивые коты. Их на рынке вообще было много. Они таскали потроха, изредка умудрялись стащить мясные обрезки, и никто их не гонял. От котов разве что отмахивались, как от мух. В таком обилии распотрошённой плоти они чувствовали себя вольно. Наевшись, укладывались спать на бетонном полу рынка или прямиком на прилавке, возле громоздких ломтей свежей рыбы – не меньше метра в обхвате, – должно быть, выловленной в Амазонке неподалёку от города.

Аня с явным облегчением вывела Максима с Димой из мясного района в район с фруктами, затем – к прилавкам со специями и разлитыми по целлофановым пакетам напитками. Наконец, проталкиваясь между беспокойными покупателями и опасаясь потерять друг друга из виду, они очутились на проходной площадке. Здесь удалось перевести дыхание.

С одного края площадка была завалена разношёрстным мусором, а с другого, в каких-то десяти метрах, устроилась столовая с прибитыми к столешницам клеёнками.

– Кто-нибудь хочет перекусить? – спросил Дима.

– Очень смешно, – поморщилась Аня, глядя, с каким аппетитом сидевшие за столом мужчины хлебают тёмные, отсюда неразличимого содержания супы. – Не хочу знать, что они там едят. После этого рынка мне ещё долго… – Аня осеклась. Прикусив нижнюю губу, посмотрела на Максима.

– Всё в порядке, – бросил он по возможности спокойно.

«Не нравится, что Аня о тебе заботится?» – «Я переживаю за маму, и что? Теперь нельзя говорить об отвращении к еде, которая в самом деле ничего, кроме отвращения, не вызывает?» – «Ну не торопись с выводами. В таких местах иногда неплохо кормят. Тут хотя бы всё свежее». – «Обедать рядом с помойкой мало радости». – «Ко всему можно привыкнуть. И от всего можно получать удовольствие».

Максим вздохнул. Диалоги с самим собой помогали сосредоточиться. Вот только в последнее время они отчасти напоминали внутренний разговор с отцом, а это уже походило на безумие.

Аня провела их через скобяную улочку, в отличие от большинства других рыночных улочек, довольно опрятную и лишённую резких запахов, и так вывела к лестнице, которую искал Максим.

Перед ними открылся расположенный в низине район Белен – беднейший из тех, что ютились на речном побережье. Отсюда хорошо просматривались проржавевшие крыши его скученных домов, отдельные крыши, ещё сохранившие серебристую ясность новой жести, и вкрапления двускатных крыш из пальмового листа. За дальней кромкой района начинались воды сейчас скрытой в тумане реки Итайя, притока Амазонки. До само́й Амазонки от Белена было не больше трёх километров.

– Нам вниз? – с сомнением спросил Дима.

– Это место не могло быть иным, – усмехнулся Максим. – Вспомни, как Дельгадо описывал проводника.

– Да уж… – Дима настороженно пошёл вслед за Аней и Максимом по растрескавшимся ступеням лестницы.

Крутые бетонные марши уводили вниз, с обеих сторон по откосу отгороженные в целом неплохими домами, если сравнивать их с видневшимися внизу хижинами. Тут пока встречались кирпичные и бетонные, пусть ничем не облицованные, но ухоженные здания с куцыми верандами, садиками и спутниковыми тарелками.

– Как думаешь, – Дима осторожно переставлял трость, стараясь не угодить в прикрытые мусором щели, – что там, в Городе Солнца?

– О чём ты? – Максим нехотя отвлёкся от мыслей. Никак не мог придумать, с чего начать разговор с проводником Марденом, да и не был уверен, о чём вообще его спрашивать: об участи отца, Дельгадо, о дневнике Затрапезного или отправной точке для карты на Инти-Виракоче. Слишком много вариантов. Не хотелось повторять ошибку, допущенную в разговоре с доктором Мельгаром в Чавин-де-Уантаре.

– Ну, по сути, ведь получается довольно весёлая история, – продолжал Дима. – Свободный город, воплощавший идеалы Кампанеллы и в каком-то извращённом смысле следовавший заветам инков. Этакий древний Ауровиль, якобы возведённый для наиболее одарённых мастеров, при этом спрятанный в полнейшей глуши где-то в джунглях. Возрождённый Эдем, на строительство которого два богатых дельца, всю жизнь считавших каждую копейку, отдали разом всё состояние – в итоге разорились и сами навсегда исчезли. Так сказать, «не сыскано, и где находятся – неизвестно». И молодые мастера, отправившись туда, предварительно умирали для семьи и знакомых, наслаждались там полнейшей свободой, а под конец пугали людей жуткими картинами и до конца дней замаливали грехи. И всё это безумие как-то связано с величайшей тайной цивилизации чавин, то есть с загадкой их мгновенного расцвета примерно за десять веков до нашей эры и такого же мгновенного падения впоследствии. Ты хоть примерно понимаешь, что вообще происходит? И почему Скоробогатов вслед за дель Кампо и Затрапезным вдруг готов сам разориться, лишь бы найти место, где был построен Город Солнца, и его руины? Почему твой папа, в конце концов, был так одержим этим проектом? Что они там такого прочитали в дневнике Затрапезного, что все срочно с ума посходили?

– Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает рассудка, – ответил Максим.

– Ясно. Содержательный ответ. Вообще, я думал, там всё-таки Эльдорадо. Ну или что-то вроде того. Артуро, кажется, до сих пор так считает. Наверняка спит и видит, что найдёт дядю Гаспара, а с ним пару килограммов отборного инкского золота.

– У него сейчас проблемы, – заметила Аня. – Артуро говорил, что потратил почти все свои деньги и деньги семьи на поиски Гаспара. И сестра у него в больнице.

– Голодная собака верует только в мясо, – добавил Максим и, не желая продолжать разговор, заторопился вниз – они уже прошли почти всю лестницу.

Во втором письме из тех двух, что они перевели этой ночью, речь шла о сокровищах и артефактах, которые плантатор дель Кампо мог обнаружить в джунглях и для разработки которых мог задумать строительство настоящего города. В письме Гаспар опровергал допустимость такой теории, которую сам же изначально предлагал Шустову-старшему в качестве основной.

Ты, как всегда, прав, Серхио. Вынужден уступить под напором твоих доводов. Только прошу, не отвечай мне так грубо, будто я надоедливая муха, отвлекающая тебя от занятий, важность которых я ни в коей мере не преуменьшаю. Ты же порядочный человек. Не позволяй эмоциям захлёстывать тебя. В первую очередь это повредит твоему делу. То есть нашему делу. Если ты не забыл, оно изначально было именно нашим.

Признаю́, что закупка горно-шахтенного оборудования и поставки ртути говорят значительно меньше, чем тот факт, что Город Солнца ни на один грамм не обогатил ни Затрапезного, ни дель Кампо. Я бы осмелился утверждать, что они просто ошиблись в расчётах и прогорели, однако соглашусь с тобой: моя гипотеза прозвучала бы правдоподобно, если бы Город Солнца просуществовал пять-шесть, ну хорошо, десять лет. Такого срока достаточно, чтобы убедиться в тщетности своих надежд на извлечение богатств из погребённых преинкских руин, или никому прежде не известной сокровищницы Тауантинсуйю, или, наконец, из природных залежей золота или серебра.

Тут я вынужден развести руками и с облегчением признать, что теперь мы можем обоснованно предполагать подлинность всех записей в дневнике Затрапезного. Не забывай, Серхио, я с первых дней верил, что мы столкнёмся с чем-то подобным, а мои придирки – результат необходимого в нашем деле скептицизма, в конечном счёте направленного лишь на обнаружение истины в любом её виде.

Это письмо было одним из немногих отправленных в две тысячи одиннадцатом году, когда отец уже прятался у Джерри в Шри-Ланке, а значит, успел расшифровать дневник Затрапезного и сбежать с ним от Скоробогатова.

– Надо было сюда в сапогах идти! – проворчал Дима, остановившись перед очередным участком заболоченной земли.

Максим, не глядя на Шмелёвых, тщетно искавших сухой обход, пошёл напрямик. Аня с Димой вынужденно последовали за ним. В Белен всё равно не удалось бы пройти не замочив кроссовки. Диме с его единственными ботинками пришлось хуже всего.

Едва спустившись от рынка по бетонной лестнице, Максим увидел, что все дома здесь, в прибрежной низине, стоят на деревянных сваях и подняты над землёй почти на три метра. Сами дома поначалу встречались опрятные – сколоченные из добротных досок и соединённые крепкой мостовой. Правда, под ними в плотных зарослях виднелась гниющая помойка, испарения которой, надо полагать, поднимались прямиком в жилые помещения. Пространство под днищами домов представлялось отдельным диким миром, куда бы Аня точно отказалась спускаться, даже если бы от этого зависела её жизнь. Она бы предпочла ещё раз побегать по улицам Пуно. По меньшей мере, именно так Аня заявила, перегнувшись через перила и заметив под мостовой стаю бродячих собак.

Чем глубже Максим и Шмелёвы заходили в район Белен, тем сильнее становились запахи прения и разложения, и можно было только радоваться, что солнце сейчас пряталось за тучами и лишний раз не разогревало зловоние местных свалок. Кое-где под домами виднелись выложенные досками тропинки, непонятно куда и зачем ведущие. Максим даже заметил спрятанный за паутиной тонких свай курятник и висевшие поблизости гамаки.

Когда мостовая закончилась, пришлось спуститься вниз по шаткой лесенке, которая вывела на грунтовую утоптанную площадь – главный ориентир на схеме, составленной Гаспаром Дельгадо. Площадь простиралась метров на сорок в ширину, и вокруг неё стояли наиболее прочные из низинных домов. Среди них особенно выделялась местная школа – вытянутый бетонный барак на четырёхметровых бетонных сваях. Школа с её полосатой крышей и выкрашенной в зелёное решетчатой галереей оставалась, пожалуй, не только самым прочным из здешних строений, но и самым привлекательным, если таким вообще можно назвать убогий, ничем не прикрытый бетонный каркас.

Максим, помедлив, развернул схему так, чтобы расположение школы на ней совпало с тем, что он видел сам.

– Туда, – Максим зашагал к одному из ближайших проулков, с каждым шагом приближаясь к берегу Итайи.

Основная дорога, проходившая возле школы, была выложена бетонными плитами. Остальные дороги и тропки оставались грунтовыми. Через пару месяцев, в сезон дождей, тут бы пришлось плыть на лодке. Весь Белен затопит, и стоящие на ходулях дома превратятся в отдельные островки, ещё более неказистые, чем те, на которых жили люди урос, а построенные у подъёма к рынку и соединённые мостовыми дома станут одним большим дебаркадером, к которому и начнут причаливать лодки местных жителей.

Возле прибрежных домов, в сущности, самых бедных и стоявших на отшибе, лодками пользовались даже сейчас – вокруг них сохранялись замкнутые озёра и болотца. Максим выбирал наиболее мелкие из затопленных участков, однако и там ему с Аней и Димой приходилось шагать по колено в грязной, частично заросшей воде. Низкорослые индейцы, в Икитосе все одетые в самые обычные джинсы, брюки, футболки и рубашки, с любопытством поглядывали на них с высоты покосившихся хижин.

Дима тростью выверял свои шаги – как и Аня, боялся провалиться в залитую яму или овраг. В итоге они то и дело отставали, и Максим всякий раз поджидал их на участках влажного дёрна.

Свернув на очередную улочку и продвигаясь параллельно реке, они заметили протоку, выводившую прямиком в Итайю. Вдоль неё среди уже привычных ходульных хижин стояли и совсем простенькие шалаши на плотах, сколоченных из полупрогнивших брёвен. По само́й протоке суетились узкие деревянные лодки. Здесь было нечто вроде чёрного входа в Белен, открывавшегося исключительно с реки и не предназначенного для посторонних.

– Долго ещё? – спросила Аня, отчаявшись спасти левайсы, которые даже не могла толком закатать.

– Дом должен быть там, – показал Максим. Сверившись со схемой, кивнул: – Точно, там.

Минут через десять они добрались до захудалой лачуги, в которой, по словам Дельгадо, и должен был ютиться выбранный им для Шустова-старшего проводник, Марден Рохас Посо. Ошибиться было трудно, так как она располагалась чуть в стороне от других домов, если не считать стоявшего поблизости заброшенного здания с разбитой крышей.

К лачуге снизу вёл пролёт деревянной лестницы, а между её тонкими, местами прогнившими сваями пряталось нечто вроде лодочного закутка, где и сейчас на привязи стояли две лодки. Их наличие обнадёживало.

– Кажется, тут живут, – сказала Аня.

Максим кивнул. Вот только к лачуге не вёл ни один сухой проход. Её окружало полноводное озерцо с плававшими по нему бутылками, пакетами, горелыми досками и прочим мусором. Узкая протока за лачугой, петляя, уводила через заросли в сторону Итайи и была вполне судоходна.

Осмотревшись, Максим убедился, что других лодок и плотов поблизости нет.

– Только не это, – прошептала Аня. – Может, просто покричим?

– Ну да. И соберём тут весь квартал.

Максим уверенно пошёл вперёд. Погрузился по колено, а затем и по пояс в тёмно-коричневую стоялую воду. Шмелёвы согласились последовать за ним, лишь когда убедились, что он без затруднений добрался до лестницы. Других вариантов у них всё равно не было.

Под шум воды, струившейся из брюк и хлюпавшей в переполненных кроссовках, Максим быстро взобрался наверх.

Лачугу по фасаду окружала навесная галерея с прохудившимися досками и хорошенько прореженной балюстрадой дешёвого штакетника. Максим прошёлся по галерее. Убедился, что окна занавешены, а местами вовсе заколочены. Стены кое-где оказались пробиты и залатаны несколькими слоями плотной парусины и синего полиэтилена. С крыши свешивались лохмотья расплетённой пальмовой кровли, а в некоторых местах стреху рассекали глубокие, подшитые проволокой трещины.

– Безумие какое-то, – пробурчал поднявшийся по лестнице Дима.

Они с Аней теперь стояли возле двери.

– Отец знал, какого проводника выбрать.

– Думаешь, Марден тут ещё живёт? – спросила Аня.

Кажется, она бы вздохнула с облечением, узнав, что лачуга пустует, и не побрезговала бы ещё раз пройтись через все болотца, лишь бы сбежать от трущобного зловония Белена.

– За домом присматривают, – ответил Максим. – Лодки на месте. Значит, внутри кто-то есть. И поджидает нас.

– Это почему? – насторожился Дима.

– Потому что нужно тише ворчать и охать, пока поднимаешься по лестнице.

Судя по тому, как Гаспар описывал Мардена, встреча предстояла увлекательная. «Вопросов задавать не будет. Закроет глаза там, где потребуется». «Он скорее бедствует, так как порядочные фирмы давно не доверяют ему туристов». «Семьёй не обременён». Только такому человеку отец и мог доверить свои тайны.

Максим подошёл к двери. Прислушался. Не уловил никаких звуков. Ни музыки, ни голосов. Даже малейшего скрипа не доносилось изнутри.

– Постой. Может, всё-таки…

Прежде чем Аня успела возразить, Максим дважды ударил по двери кулаком.

Глава девятнадцатая. Марден

Сегодня утром, ещё только собираясь искать проводника, они по настоянию Димы заказали рис с мясом каймана. Не лучший выбор для завтрака. Мясо, суховатое и белоснежное, по вкусу отдалённо напоминало куриное, а по тому, как оно жевалось, больше походило на перуанскую картошку.

– Вот! – довольный, говорил Дима. – Ты боялась, что кайманы съедят нас, а в итоге мы едим их.

– Я не боялась, – Аня отодвинула тарелку. – Говорила, что хочу на них посмотреть.

– Ну так смотри! – хохотнул Дима. – Очень даже привлекательные.

Всё бы ничего, мясо как мясо. Вот только вкраплённые в него кусочки жира до сих пор отзывались неприятным послевкусием. Будто съел горсть слизняков. Пока Максим стучал в дверь Мардена, Аня смотрела вниз с галереи, спрашивала себя, водятся ли тут кайманы и часто ли они нападают на местных жителей, а потом заметила мальчика лет девяти. Он наблюдал за ними из соседнего заброшенного дома. Не прятался, но и не выставлял себя напоказ. Взлохмаченный, одетый в спортивные штаны и не по размеру широкую футболку «Адидас», сидел на оконной раме раззявленного окна. Не шевелился. Просто следил за тем, с какой настойчивостью Максим ломится к проводнику.

– Бесполезно, – качнул головой Дима. – Нет тут никого.

– Есть.

– С чего ты взял?

– С того, что на двери – проушины. Значит, снаружи она закрывается на навесной замок, которого нет. Ясно?

Максим, распалённый собственным нетерпением, уже не боялся привлечь внимание кого-то из жителей стоявших поодаль домов. Колотил по двери, по стенам. Пробовал сунуться в окно. Кажется, ещё чуть-чуть, и проломил бы ветхие доски – просто ввалился бы в лачугу, но тут изнутри раздался едва различимый голос, больше похожий на рычание старого больного пса.

Максим замер. Едва голос стих, вновь ударил по двери.

– Какого чёрта? – расслышала Аня испанские слова.

– Кажется, он недоволен, – прошептала она и вновь посмотрела на соседний дом. Мальчик, стоявший там, исчез. Будто спрятался, напуганный оживлением, которое Максим вызвал своей настойчивостью.

– Какого чёрта?! – уже громче, с озлоблением крикнул кто-то в лачуге.

Послышались шаги. Аня невольно отстранилась – упёрлась в перила балюстрады. Услышав, как та затрещала, вынужденно шагнула в сторону, к брату. А Максим продолжал уверенно стоять на месте. Скрестив на груди руки, ждал.

Лязгнул затвор, и дверь, чуть не задев Максима, распахнулась наружу – с грохотом ударилась о стену слева.

Аня думала, что увидит разъярённого индейца, готового незамедлительно расправиться с теми, кто нарушил его покой. «Законопослушностью не отличается». «Трижды задержан за мелкое хулиганство». Однако увидела низкорослого заспанного мужчину со свалявшимися тёмными волосами. Он встал на пороге в заляпанных бежевых шортах и какой-то нелепой толстовке, надетой на голое тело и распахнутой – под ней виднелась тёмная кожа впалой груди.

– Что вам нужно? – спросил он хрипловатым спросонья, но вполне человеческим голосом, из чего Аня сделала вывод, что мужчина тут не один. Его чертыхавшийся сосед явно остался где-то в глубине лачуги. – Кто вы?

Прежде чем Аня успела перевести его слова, Максим спросил:

– Вы говорите по-английски?

– Что? – Незнакомец поморщился. Кажется, его слепил даже ослабленный тучами дневной свет. – Конечно говорю. Я же британец.

– Британец? – спокойно уточил Максим.

– А то! Я родился в Гранд Британии. Деревушка. До неё отсюда плыть двадцать пять часов. Понимаете? Родился в Гранд Британии, значит, британец! – Мужчина, довольный своей шуткой, осклабился. Зубы у него были крупные и жёлтые. По-английски он говорил с испанским акцентом – дроблёным и напирающим на «р».

Взъерошив свои короткие волосы и хлопнув себя по щекам, незнакомец повторил вопрос:

– Что вам надо?

– Мы ищем проводника Мардена, – Максим продолжал говорить по-английски.

– Мардена… – проговорил мужчина, будто впервые услышал это имя. – Ну нашли, молодцы. А дальше что?

– Дальше я хочу с ним поговорить.

– С ним?

– С вами.

– Ясно… Слушайте, если вам нужен проводник, вы не по адресу. Я давно…

Марден помедлил. Достал из толстовки прозрачный целлофановый мешочек. Большим и указательным пальцами подцепил из него щепотку нюхательного табака – поднёс её к ноздре и вдохнул. Постоял так какое-то время, явно собираясь с мыслями, затем нахмурился и уже более насторожённо спросил:

– Как вы вообще тут оказались?

– Вот. – Макс протянул ему схему, нарисованную Дельгадо.

Марден мельком глянул на листок.

– Кто вас послал?

– Я должен поговорить с вами о своём отце. Вы его знали. Сергей Шустов.

– Кто?

– Серхио. Шустов. Друг Гаспара Дельгадо.

По лицу проводника не удавалось понять, заинтересован ли он сказанным и вспомнил ли озвученное имя.

– Он исчез, – Максим старался говорить как можно проще, опасался, что Марден его не поймёт. – А перед исчезновением оставил мне ваш адрес. И я хочу понять зачем. Вы знаете, где он сейчас? Что с ним случилось?

Проводник задумчиво потёр ноздри. Несколько раз моргнул, прогоняя остатки сна, и, подняв к притолоке руки, потянулся. Полы его толстовки разошлись, показав изувеченный глубокими оспинами живот. Шорты чуть сползли, и Аня брезгливо отвела взгляд. Марден ей не нравился. И уже точно не вызывал у неё доверия. Когда же он прервал протяжный зевок глубоким выдохом, Аня уловила кислый запах перегара, смешанный с ментоловым запахом нюхательного табака.

Так ничего и не сказав в ответ, проводник направился обратно в лачугу. Дверь оставил открытой.

– Не нравится мне это, – бросил он по-испански, обращаясь к кому-то, кто ждал его внутри. – Полудурки какие-то.

Прежде чем последовать за ним, Максим повернулся к Ане:

– Не говори, что знаешь испанский. Просто молчи и слушай.

– Хорошо.

Внутри лачуга оказалась такой же убогой, как и снаружи. Здесь не было комнат – одно большое помещение, захламлённое по углам и с диваном посередине. Вокруг дивана, накрытого ватином, в пакетах и просто на тёмном дощатом полу лежали пивные бутылки, очистки от овощей и фруктов. Нелепым контрастом на тумбе возвышалась стопка книг с неразличимыми надписями на корешках. Стопку книг венчала тарелка с заветренными объедками.

– Даже поспать не дали, – продолжал хрипло ворчать Марден.

Аня с подозрением осматривалась, пытаясь понять, к кому он обращается, однако никого не замечала. Из мебели тут кроме дивана и тумбы стояли три грубых табурета, заваленный тюками стол и самодельный шкаф. Его ручки были крепко перевязаны верёвкой, не позволявшей вещам вывалиться наружу – они свисали из щелей приоткрытых дверок. Рядом со шкафом на табурете стояла чёрная коробка телевизора. Антенна, соединённая с ним длинным проводом, висела под потолком и была вся изогнута, надо полагать, в поиске единственно верного положения, позволявшего хоть что-то увидеть на экране. Снаружи Аня не приметила на лачуге электрических проводов и догадалась, что короб, спрятанный в дальнем углу, – это генератор с выведенным за стену выхлопным рукавом.

– Интересно, как он ходит в туалет? – прошептал Дима.

– Надеюсь, не в озеро под домом.

В полумраке закрытых окон легко было наступить на что-нибудь неприятное. Хотя бы вон на тот огрызок яблока, кажется, успевший изгнить и зарасти плесенью. Впрочем, с Аниных кроссовок до сих пор сочилась тёмная вода, и переживать из-за таких мелочей было глупо. Они тут с Максом и Димой неплохо наследили.

– Так зачем вы пришли? – спросил проводник, присев на диван и втянув ноздрёй новую щепотку табака.

Омерзительная привычка, хуже которой была разве что привычка Баникантхи жевать бетелевую жвачку.

– Я пришёл за ответами. – Максим остановился в нескольких шагах от Мардена.

– Нет у меня никаких ответов.

– Три с половиной года назад, двадцатого марта, вы с моим отцом и Гаспаром Дельгадо отправились в джунгли, – уверенно заявил Максим, в сущности, действуя наугад.

Дата, указанная на карте с затонувшим островом, вполне могла означать нечто совершенно другое.

– Вас наняли проводником в экспедицию, – продолжал Максим.

– Ну и? – Марден откинул голову на подушку, а правую ногу задрал на спинку дивана, выставив на обозрение свою тёмную стоптанную пятку и крупную бугристую икру.

В полумраке Ане не удавалось рассмотреть обстановку во всех деталях, и она по-прежнему не понимала, с кем тут говорил проводник до того, как пустил незваных гостей внутрь. Не мог же он спрятать собеседника в шкафу… Или мог? Так или иначе, Аня предпочла вместе с Димой остаться возле деревянной подставки, заваленной резиновыми сапогами. К тому же в лачуге слишком уж тяжело пахло алкоголем, по́том и гнилыми объедками. В открытую дверь хотя бы поддувало воздухом, который теперь казался вполне свежим.

– Вас наняли проводником, – повторил Максим. – И вы участвовали в экспедиции, из которой никто, кроме вас, не вернулся. Гаспар Дельгадо исчез. Мой отец исчез.

– Вернулся-вернулся, – торопливо проворчал Марден по-испански. – Так вернулся, что до сих пор срусь от радости.

– Если не верите, что я сын Серхио, посмотрите на схему Белена. Она была у отца, когда он пришёл сюда, к вам. – Максим подошёл к дивану и протянул проводнику листок.

– Да подотрись ты своей схемой! – вновь по-испански буркнул Марден, однако схему взял. Мельком осмотрел её и тут же порвал. Затем уже по-английски спокойно добавил: – Всё. Никто сюда не придёт. Хватит. А что сын, я и так вижу. Один в один. Только отец был покрепче.

– Был?

Марден не ответил.

– Вы можете сказать, где началась экспедиция? – Максим не отходил от развалившегося на диване проводника.

– Где-где… Ох и бесит этот недоумок. Выспрашивает тут. Сын, видите ли. Да мало ли у кого каких сыновей!

Аня поняла, что в лачуге больше никого нет. Марден всё это время оставался тут один. Просто озвучивал свои мысли. Он, конечно, мог и не догадываться, что кто-то из гостей знает испанский, однако должен был понимать, до чего нелепо звучит его диалог с самим собой. Причём мысли он озвучивал злобно, перемежая их ругательствами, а вот с Максимом говорил сдержанно, без ругани.

– Чего он там бормочет? – тихо спросил Дима.

Аня коротко рассказала брату о своей догадке.

– Ещё один больной… – вздохнул Дима. – Почему эта история только больных и привлекает? Хотя Дельгадо писал, что Шустов нарочно просил именно такого проводника. Наверное, думал, что ему в случае чего никто не поверит.

Аня толкнула брата в плечо. Слишком поздно. Марден услышал его шёпот. Вскочил с дивана и, не глядя на Максима, ринулся к раскрытой двери.

– Молодцы, – сказал Максим, когда проводник оказался на галерее.

– Прости, – Аня испуганно пожала плечами.

Не понимала, что происходит, а потом Марден вдруг проревел так громко, что, кажется, мог докричаться до са́мого рынка со всеми его мясными развалами и куклами вуду:

– Лучо! Где носит этого засранца? Вечно под ногами путается, а теперь провалился. Лучо!

– Я тут, – послышался детский голос.

Аня догадалась, что Марден обращался к мальчишке, которого она приметила в заброшенном доме.

– Какого чёрта ты их пропустил? – уже тише рявкнул проводник.

– С ними была девушка.

– И что? Да хоть три! Девушек, что ли, не видел?

– Она красивая.

– Дурень ты, вот кто.

Аня не сдержала улыбку. Заметив озадаченный взгляд брата, показала ему, что всё переведёт позже.

Макс по-прежнему стоял возле дивана. Кажется, хотел воспользоваться мгновением и хотя бы отчасти осмотреть лежавшие на тумбе книги.

– Они пришли одни? – Марден продолжал допрос.

– Не знаю.

– Ну так иди узнай! Поганец мелкий. Толку от тебя как от дохлой кошки. – Последние слова Марден цедил уже на ходу, возвращаясь в дом. И тут же, прежде чем Максим успел задать новый вопрос, заявил ему по-английски: – Забудь обо всём. И держись подальше от всего, что натворил твой отец. Пока это счастья никому не принесло. Да где уж тебе понять? Мозги-то цыплячьи.

– Забуду, – твёрдо ответил Максим. – Как только узнаю, что случилось с отцом и где началась его экспедиция. От этого зависит жизнь моей мамы.

– Вот как? – проводник замер на полпути к столу. – Ну тогда плохи твои дела. И твоей матери.

– Где началась экспедиция? – настаивал Максим.

– Мне на пальцах показать? Думаешь, там авеню на авеню лежит, чтобы по перекрёсткам ориентироваться? – беззлобно бросил Марден и, довольный своей шуткой, опять осклабился.

– Сколько человек было в экспедиции?

– Семеро.

– Как вы смогли вернуться?

– Я не пошёл до конца. Когда понял, что там происходит, повернул назад. Я что, похож на придурка, а?

– И что там происходило?

– А ничего хорошего.

– И никто, кроме вас, не вернулся?

– Ещё была женщина. – Марден копался в завале на столе. Достал клетчатую полипропиленовую сумку и начал перекладывать в неё какие-то вещи из тюков, которые тут же отбрасывал на пол.

– Женщина? Постойте… – Максим сделал несколько шагов от дивана к проводнику. Задел тумбу, и книги вместе с тарелкой и объедками посыпались на пол. Марден не обратил внимания на шум, даже не повернулся. – Это была Исабель? Жена Гаспара Дельгадо? Вы о ней говорите?

– Да. Она самая.

– Исабель вернулась вместе с вами?

– Никуда она не вернулась. Та ещё дура. Нервная, как чёрт. Нашли её.

– Где?

– В джунглях, разумеется. А я говорил, что обратного пути не будет. Полудурки. Нашли забаву на свою задницу. Проще было утопиться. Едва живая. Когда местные на неё наткнулись, она кору с деревьев объедала. Так и вынесли. Думаю, она долго не протянула.

– Мы с ней недавно встречались.

Марден резко повернулся к Максиму. Посмотрел на него с подозрением.

– Ну так вы знаете побольше меня. Чего тогда припёрлись, спрашивается? – Проводник продолжил возиться с вещами. Изредка отвлекался, чтобы найти что-то в завалах у стены, а найдя, бросал это в сумку.

– Исабель говорила о тенях. – Максиму передалась нервозность Мардена. Тот явно к чему-то готовился. Теперь и Дима стал беспокойно постукивать пальцами по трости. – Говорила, что её преследовали.

Аня вспомнила слова безумной женщины. «Просто шла вперёд, а потом всё изменилось. Я только молилась. Тени всегда были рядом. Они меня видели, но не тронули». Вспомнила и письмо Гаспара, в котором он писал о беглых рабах с плантации дель Кампо. Они ведь тоже на допросе упоминали тени – якобы большинство рабов погибло «по воле разъярённого бога, не пожелавшего их отпустить и пославшего вслед за ними тени своего гнева». Ане стало не по себе. Что бы ни скрывалось за тенями и за «гигантами с обезображенными лицами на груди», ей бы не хотелось с этим столкнуться вживую.

– Тени-тени… Эта губошлёпка и раньше умом не отличалась. Не знаю. Я никаких теней не видел. Может, если бы пошёл дальше, увидел бы. Но я же говорю, мы с твоим отцом, с Гаспаром, Исабель, вторым проводником и ещё двумя парнями расстались, когда прошли только треть пути.

– Кто был вторым проводником?

Марден не успел ответить. Снаружи послышался двойной свист, и проводник сорвался с места. Вновь выбежал на галерею.

– Ну? – крикнул он, захлопнув за собой дверь.

– Макс, ты бы… – начал было Дима, но Аня его оборвала:

– Тихо!

Ответ мальчика Лучо, а свистел наверняка он, прозвучал слишком тихо. Аня едва разобрала несколько слов, общего смысла так и не поняла. Прежде чем решилась подойти поближе к порогу, дверь распахнулась.

– Решили меня обдурить? Меня?! – бурчал Марден по-испански, при этом ничем не выдавая злости.

Спокойно выбрал себе пару сапог с подставки. Натянул их на голые ноги. Ударил подошвой о подошву, сбивая куски засохшей грязи. Потом направился было назад, к мешку с вещами, но, едва дойдя до дивана, вдруг выхватил мачете – Аня не поняла, в какой момент и где он умудрился его подобрать, – и направил сточенное лезвие в сторону Максима. Чуть запрокинул голову и злобно проревел по-английски:

– Кто ещё с вами?!

Максим, сделав шаг назад, наступил на книги и недавно опрокинувшуюся, но не разбившуюся тарелку. Теперь она звонко разломилась пополам.

– Кто ещё с вами? – спокойнее повторил Марден.

От кончика мачете до лица Максима было не больше пятнадцати сантиметров.

– Никого. Мы одни.

– Вам же хуже. Придурки… Даже не могли нормально смотреть по сторонам.

Лишь когда Марден отошёл от Максима и бросил мачете вслед за остальными вещами в сумку, Аня поняла, что от испуга вцепилась в руку брата.

Двухголосие проводника, зловонье его лачуги, да и безумие всего, что здесь творилось, утомляли. Аня не поспевала за событиями. Не знала, как себя вести. Подумала, что ей бы следовало выйти на галерею и хотя бы посмотреть на Лучо, а если повезёт, то расспросить его. О ком он говорил? Кто так напугал Мардена?

Прежде чем она решилась сделать это, проводник скрутил с дивана ватин, запихнул его в уже переполненную сумку и, не обращая внимания на вопросы Максима, кинулся разгребать завал под одним из окон. Отбросив последний мешок, в котором грохнули какие-то железки, Марден открыл в полу люк. Перекинув через плечо сумку, скрылся в нём. Люк оставил открытым.

Аня, Дима и Максим стояли неподвижно, не понимая, что именно сейчас на их глазах произошло. Первым пришёл в себя Максим.

– Уходим, – прошептал он и вывел всех на галерею.

Там они увидели, как проводник, торопливо перекладывая весло с одного борта на другой, выплывает в протоку, а по ней устремляется дальше, к затянутой туманом Итайе.

– Псих, – хохотнул Дима.

Лучо поблизости не оказалось. Других людей Аня тоже не заметила. Вокруг всё было до затаённости спокойно.

Когда Максим, спустившись по лестнице, полез к оставшейся под домом лодке, Аня испугалась, что он решился на погоню. К счастью, Макс только взялся переправить их с Димой через окружавшее лачугу озерцо. Не зная, как поступить с лодкой, перед уходом просто толкнул её в сторону лачуги.

После встречи с проводником долго приходили в себя. Ане было страшно представить, каково это – жить с таким человеком. «Семьёй не обременён». «Детей нет, если только пригулянные». Неудивительно. Поживи с Марденом пару недель, и сам начнёшь говорить на несколько голосов и дёргаться по любому поводу.

Аня не заметила, как они прошли через весь Белен и поднялись к затихавшему после обеда рынку. Обсуждать случившееся не хотелось, да и Максим явно предпочёл сосредоточиться на своих мыслях. Его последняя надежда не оправдала себя. Марден так и не сообщил ничего важного. Только усилил их беспокойство намёками на то, что за ними кто-то следил. Кто? Неужели Артуро каким-то образом удалось выследить их после всех Диминых планов «А», «Б» и бесконечной беготни по Титикаке?

Дима шёл не менее озадаченный. Никак не отреагировал на колдовскую лавку, возле которой они прошли уже в третий раз, и только на выходе из рынка напомнил, что пешком до гостиницы не доберётся, – в его ботинках до сих пор хлюпала вода.

Максим согласился взять моторикшу. Их здесь стояло не меньше двух десятков – уже привычные трёхколёсные автомобильчики и «хонды» с приделанными к ним пассажирскими прицепами. Вообще, в Икитосе машины и обычные такси встречались нечасто. Мотоциклы, мотороллеры, мопеды – пожалуйста. И старые жёлтые автобусы по одному солю за проезд. Объяснялось это довольно просто. В Икитос, современный город на четыреста тысяч жителей, с застеклёнными отелями и бизнес-центрами, с обычными тротуарами, заправками и пешеходными переходами, не вела ни одна дорога. Сюда добирались только по воздуху. Ну, или по реке. От самого́ города, окружённого джунглями, на десятки километров расходились асфальтовые ответвления к соседним поселениям, однако дальше уехать было невозможно. Так что машины тут были дорогими. Да и в магазинах на Пласа-де-Армас тут продавали не роскошные автомобили, а новенькие лодочные моторы.

Втроём втиснулись на пассажирскую лавку. Когда-то они так же уезжали из Ауровиля. И тогда от них пахло ещё хуже. Вспомнив тоннели подземного храма и зловоние распаренной под солнцем канализации, Аня улыбнулась. Тот день казался бесконечно далёким. В действительности прошло лишь два с половиной месяца.

Рикша неспешно вёл свой трёхколёсный автомобильчик, по сравнению с индийскими оформленный довольно блёкло, к тому же совсем лишённый задней и боковых стенок. Аня устало осматривала Икитос. Очередной город на их пути. Сколько их было? Аня давно перестала считать. А ведь когда-то двухнедельная туристическая поездка по пяти испанским городам показалась ей насыщенной и утомительной. Смешно было вспоминать свою жизнь в Мадриде. И то, как нелепо она закончилась в день, когда Аня купила билет в Москву.

Здания в Икитосе изредка попадались украшенные растительными панно из керамических лазурно-жёлтых плиток-асулехо с надписью вроде «Эта собственность является достоянием нации», но по большей части стояли такие же убогие, ничем не облицованные, как в Уарасе или в Трухильо. Правда, здесь никто не позволял себе оставить свой дом без крыши. Слишком долгими и губительными бывали дожди на Амазонке. Ещё утром, поднявшись на четвёртый этаж, где располагался гостиничный ресторан, Аня увидела, что город перед ней лежит укрытый волнами ржавчины – чередой двускатных жестяных крыш с серебристыми проплешинами подновлённой кровли и синеющими нарывами пластиковых бочек.

Не отслеживая дорогу и не представляя, где они сейчас проезжают, Аня через подступавшую дремоту поглядывала на течных, покрытых язвами собак, на полуголых мальчишек-индейцев, охотившихся за чёрными крылатыми жуками, на копошащихся в помойках птиц – они были похожи на грифов и в Икитосе подменяли чаек, занимавшихся тем же промыслом в прибрежной Лиме. Вся эта пестрота полгода назад непременно напугала бы Аню, а сейчас убаюкала. Аню даже не удивила девушка, сидевшая на мотороллере за своим мужем и на ходу кормившая ребёнка грудью. Не удивил и перуанец, разодетый в женские просторные одежды с подсунутыми вместо груди и попы четырьмя большими шариками, – он веселил сидевших в открытом кафе туристов.

Аня бы совсем уснула – от дорожного ветра смягчился сочащийся влагой воздух, и, несмотря на выхлопные газы, в пути дышалось легче, – однако вскоре моторикша остановился возле гостиницы, а там поспать, конечно, не удалось.

Первым делом отнесли вещи в соседнюю прачечную – два с половиной соля за килограмм одежды. На обратном пути Аня купила новые кроссовки. Не хотела ходить в промокших и пропитанных ароматами Белена. Выбрала белые «найки». Знала, что поступает глупо, но удержаться не смогла. Вернувшись в номер, ждала от Максима и брата насмешек. Они даже не заметили, что Аня переобулась.

Дима насупленно возился со своими ботинками. Сушил их феном, затем натирал гуталином и забрызгивал едким освежителем в надежде вытравить неприятный запах. Зря всё-таки Максим тогда, в Ауровиле, не захватил его запасную пару.

Они оплатили в гостинице два номера, но жили всё равно вместе. Аня вчера отказалась ночевать отдельно, и Максим перетащил из первого номера матрас – спал на нём. Матрас по-прежнему лежал в углу. Горничные, судя по всему, в номер и не собирались заглядывать.

Сполоснувшись после похода в Белен, Максим взялся за первое из трёх оставшихся писем. Аня и Дима к нему присоединились. Провозились до вечера. В этом письме Шустов-старший указывал, как ему удалось найти дневник Затрапезного. Описание поисков не заинтересовало своими перипетиями ни Максима, ни Диму. Основное внимание они уделили небольшим оговоркам и замечаниям Сергея Владимировича, из которых получалось, что с Гаспаром он познакомился за два года до того, как Дельгадо впервые отправился на приём к Скоробогатову.

– Значит, твой папа и Гаспар, – озадаченный, спросил Дима, – познакомились ещё в четвёртом году?!

– Плевать. – Максим откинулся на матрасе. – Но да, получается, что так.

Более того, из письма выяснилось, что уже тогда Шустов-старший интересовался Городом Солнца, однако, не обладая нужными документами, ошибочно искал его следы в Боливии – провёл там полноценную экспедицию, во время которой и погиб один из его друзей по «Изиде». Смерть друга на время притупила рвение Сергея Владимировича, но всё изменилось, когда Дельгадо, по просьбе Шустова продолжавший искать зацепки по Городу Солнца, выудил из архивов малагской галереи странную приходную книгу. Ориентиром для него в этих поисках был Вердехо – единственный из соляриев, кому удалось официально восстать из мёртвых. О его возможной связи с Городом Солнца Гаспару в своё время сообщил Сергей Владимирович.

– Всё это изначально была одна большая продуманная партия, – поражённый, прошептал Дима. – И к Скоробогатову Дельгадо наверняка сунулся по наводке твоего папы. Знал, что Аркадий Иванович за помощью обратится к Погосяну, с которым тот уже сотрудничал по благотворительному фонду. И знал, что Погосян в свою очередь обратится к нему, то есть уже к Сергею Владимировичу. А может, и заранее предупредил Андрея Ашотовича и попросил направить Скоробогатова по нужному следу. Да… Если бы Погосян знал, чем для него закончится эта хитрость… Но теперь хоть многое стало понятно.

– Что там тебе понятно? – Максим сдавил ладонями виски.

– Ну… – протянул Дима. – Я всё думал, почему твой папа вдруг решил, что за приходной книгой вообще скрывается что-то важное. А теперь всё встало на свои места. Приходная книга была лишь уловкой, способом выбить финансирование из наивного Скоробогатова. Правда вот, Аркадий Иванович оказался не таким уж наивным.

– Ладно, Дим, хватит, – прошептал Максим. – Это уже не имеет никакого значения. Ни-ка-ко-го.

– И что дальше?

– Завтра расшифруем последние письма, и там будет видно. А пока нужно выспаться.

Ужинать поднялись на четвёртый этаж. Максим почти не ел. Украдкой осматривал лежавшую у него на коленях статуэтку, словно тщился разглядеть в ней какую-нибудь упущенную деталь. Дима же пытался сопоставить карту со спины Инти-Виракочи, перерисованную Аней, с картами ближайших мест. Ничего не добился. Иногда изгибы рек совпадали, но толку от этого было мало.

Когда они вернулись в номер, Аня первая увидела и подняла фотографию. Та лежала на кафельном полу. Синие плитки с жёлтыми прожилками. Некрасивые. Аня никогда бы не выбрала такие. На фотографии была Екатерина Васильевна. Нет, вообще гостиница неплохая, но тут чувствовалась какая-то небрежность, недоделанность. Мама Максима была, как и прежде, в затемнённой комнате без окон. Зажавшись в угол, она сидела на полу. Да тут по всему Икитосу чувствовалась эта небрежность. Вот и в гостиничном номере стена вокруг навесного плоского телевизора покрашена, и телевизор тоже по кромке испачкан краской. На Екатерине Васильевне всё то же безразмерное, похожее на тюремную робу одеяние. Или взять хотя бы розетки – новенькие, хорошенькие, а держатся криво. И тут почти все розетки чуть-чуть да скособочены. Снимок сделан метров с двух-трёх, и лица Екатерины Васильевны не видно, его прикрывают растрёпанные волосы, но Аня точно знала, что это мама Максима. Или вот душевая кабинка… Перед Екатериной Васильевной не было ни стола, ни стула. Пустая комната. А ноги связаны. Видны обнажённые ступни и натёртые щиколотки. Руки, кажется, тоже связаны. На обороте фотографии – цифра «6».

На отдельной записке было отпечатано по-русски:

Вы, кажется, не поняли, насколько всё серьёзно. Напрасно. Екатерина Васильевна только что соизволила выпить свой последний стакан воды. Ровно двести миллилитров столовой минеральной воды. Больше она воды не получит. Никакой. Даже из-под крана. Но вы знаете, что сделать, чтобы накормить и напоить свою мать, не так ли, Максим Сергеевич?

Аня не могла пошевелиться. Хотела положить фотографию и записку на пол, притвориться, что вообще не заметила их и прошла мимо. А потом уйти во второй номер и там закрыться в ванной. Чтобы не видеть реакцию Максима. Чтобы ничего не видеть.

Пересилив себя, Аня протянула ему снимок и листок.

Кажется, прошло не меньше минуты, прежде чем Максим сказал:

– Игра окончена. – Смяв в кулаке фотографию с запиской, повернулся к Диме. – Завтра позвонишь Егорову. И расскажешь ему всё, что мы узнали. Всё. Теперь без утаек. Мы сделали что могли.

– Завтра? – тихо спросила Аня.

– Завтра, – сдержанно кивнул Максим. – Закончим с письмами и позвоним.

Глава двадцатая. Дневник Затрапезнoгo

– Не такое уж и бессмысленное, – возразил Дима. – Мы хотя бы знаем, что на самом деле случилось с женой Дельгадо. Ну, или примерно знаем.

Максим его не слушал. Торопливо зашнуровывал кроссовки – они всю ночь пролежали на батарее, сушились. Проверял содержимое сумки. Кажется, не был уверен, брать ли с собой Инти-Виракочу.

– Она отправилась с твоим папой в экспедицию, – продолжал Дима. – Видела, как один за другим гибли её участники. Возможно, видела смерть собственного мужа. А потом ещё несколько месяцев сама шарахалась по джунглям. Помнишь, что сказал Марден? «Едва живая. Когда её нашли, она кору с деревьев объедала». Вот Исабель и тронулась. Заодно свою болезнь там где-нибудь подцепила. И с тенями всё ясно. Наверняка в помешательстве слышала голоса Гаспара и остальных – из тех, кто погиб в экспедиции. Логично?

Максим не ответил. Помедлив на пороге, сказал только:

– Я быстро. А вы пока займитесь делом.

– Займитесь делом, – проворчал Дима, когда Максим захлопнул дверь. – Просто замечательно.

– Мужик что бык, – без улыбки промолвила Аня. – Это про вас обоих.

– Ну да, конечно.

Отговаривать Максима было бесполезно. Получив вчера новую фотографию мамы, он уже ни с кем не разговаривал, не обсуждал расшифрованные письма. Всю ночь ворочался. Дима слышал, как Макс скидывает и опять натягивает одеяло, отбрасывает и вновь берёт подушку. Слышал, как к нему на матрас перебралась Аня. Как что-то шептала ему. Кажется, Максим только после этого и уснул. А утром заявил, что должен ещё раз сходить к проводнику.

– Он же уплыл! – простонал Дима, уверенный, что и ему придётся опять тащиться в Белен.

Потом выяснилось, что Макс собирается туда один. Надеется, что Марден, протрезвев, вернулся и сможет говорить без припадков страха и многоголосия.

– А если его там нет?

– Тогда переверну лачугу вверх дном. Если понадобится, разберу её по доскам.

– Это ты можешь.

– Надо было сразу там всё обыскать.

– И что ты хочешь найти?

– Что угодно. А вы разберитесь с письмами. Если что-нибудь найду, дам знать.

– Макс, это опасно… Идти в Белен одному.

Аня считала, что за ними по-прежнему следят. Дима этому не верил. Слишком уж много сил они отдали там, на Титикаке, чтобы раз и навсегда избавиться от любых преследователей, кто бы там ни бегал за ними по всему Перу: Артуро, Паук или кто-то ещё из поклонников Шустова-старшего. То, что Марден после разговора с мальчишкой Лучо, подгоняемый своими бзиками, вдруг взялся размахивать мачете и спрашивать, с кем они пришли, ещё ничего не означало. Даже то, что он с таким напором грёб подальше от своей лачуги, торопился выплыть в Амазонку, казалось Диме обычным психозом. Однако Дима не стал говорить об этом вслух. Понадеялся, что сестре удастся запугать Максима. Не удалось. Максим ушёл.

Убедившись, что он не одумается, Аня легла на его матрас. Подложила под спину две подушки, укрылась от кондиционера палантином Шустова и взялась за листки с шифралфавитами. Дима, вздохнув, завалился на свою кровать. Оставалось потерпеть совсем немного. Уже вечером он рассчитывал позвонить Егорову. Мог похвалить себя за то, что выучил его номер, иначе тот навсегда пропал бы вместе с украденным в Трухильо смартфоном.

Диме нравилось здесь, в гостинице. С выкрашенными в бледно-зелёный цвет стенами, крохотным окошком под самым потолком, в которое только и было видно, что кирпичную стену соседнего здания. Искусственное освещение, прохлада от шумевшего кондиционера и обычная гостиничная стерильность, которую разбавляли лишь два брошенных у двери рюкзака и ещё не вскрытый мешок из прачечной – Аня утром успела сходить за постиранными вещами, – всё это позволяло забыть место, где они оказались. В Икитосе, в Ауровиле, в Коломбо или в Москве – представляй что хочешь. Ты вырван из уличной духоты. Тут не чувствуется смена дня и ночи. Сиди себе и подбирай буквы под зашифрованным посланием Дельгадо.

Первое из двух последних писем Дима с Аней наполовину расшифровали ещё полчаса назад, с Максимом. Убедившись, что речь в нём идёт исключительно о биографии плантатора, Макс сорвался в Белен. Между тем картина из письма складывалась понятная и до смешного знакомая – слишком уж судьба дель Кампо напоминала судьбу Затрапезного со всеми его полотняными мануфактурами, красильнями и бумажными фабриками.

Потомок выходцев из Андалусии, одних из первых переселенцев, бежавших в Новый Свет после засухи в тысяча пятьсот двадцать первом году и впоследствии подвизавшихся то в скотоводстве, то в конкистадорских экспедициях, Карлос дель Кампо и сам поначалу брался за любую возможность заработать. О его молодости Гаспар почти ничего не знал, однако выяснил, что уже к двадцати пяти годам тот поставлял в Испанию кожи для подвижных частей различных механизмов, для кузнечных мехов, рессор и всего остального, потребность в чём усилилась после начала промышленной революции в Европе. Кроме того, кожи дель Кампо шли и на более привычные нужды: сапоги, шоры, постромки.

Не удовлетворившись этим, Карлос занялся заготовкой солонины, которую продавал действующему флоту вице-короля и в некоторые из шахтенных городов Верхнего Перу. По словам Гаспара, это было довольно смелое решение. Прежде в Перу заготовкой солонины занимались редко, а туши забитых для кожи коров часто оставляли гнить без всякой пользы – с них среза́ли только ту часть мяса, которую можно было съесть без засолки.

На этом Карлос не остановился. Предчувствуя, что в поставках солонины и кож вскоре будет невозможно конкурировать с торговцами из аргентинского Буэнос-Айреса, дель Кампо вложил накопленные средства в, казалось бы, значительно более рискованное предприятие. Гаспар во всех подробностях описывал удивительную прозорливость Карлоса и его желание обустроить собственную хлопковую плантацию. Подобных плантаций в Перу было не так уж много. Ещё инки в прибрежных районах выращивали несколько сортов хлопчатника, однако в колониальный период их занятие не получило ощутимого продолжения.

Итак, дель Кампо к тысяча семьсот шестидесятому году отстроил себе на северном побережье Перу собственную асьенду в духе римской виллы, окружённую амбарами, конюшнями, отдельными зданиями для работников и, конечно же, хлопковыми полями, на которых трудились как рабы, так и наёмные индейцы. В те годы окрепла хлопковая промышленность Каталонии. Каталонцам удалось механизировать как прядильный, так и ткацкий процесс, – именно им Карлос и начал поставлять свой хлопок-сырец, на чём разбогател ещё больше, чем на кожах и солонине.

Впоследствии дель Кампо задумался о строительстве цеха для переработки сырья и об организации собственной полотняной мануфактуры – прежде всего для внутренней, то есть перуанской торговли, так как вывоз готовой хлопчатобумажной ткани в Испанию был частично ограничен, а торговля с соседями, Новой Гранадой и Новой Испанией, была вообще под запретом. Гаспар в письме к Сергею Владимировичу указывал, что в эти годы, скорее всего, и состоялись первые ознакомительные экспедиции к будущему месту Города Солнца, которые по неизвестной причине произвели на Карлоса исключительное впечатление.

Как бы там ни было, всё изменилось в тысяча семьсот шестьдесят третьем году – за год до встречи дель Кампо с Затрапезным. Именно тогда Карлос, никак не обосновав своих вложений, начал закупку горно-шахтенного оборудования, да и в целом стал отходить от торговых дел, переложив управление пока процветавшей плантацией на своих помощников. Наконец, в шестьдесят четвёртом году он побывал в Испании. Познакомился там с Затрапезным, и с тех пор его прежде стремительное и неотступное обогащение остановилось. Возможно, с Алексеем Ивановичем его изначально свели общие полотняные интересы.

Но ты прав, Серхио, детали не имеют особого значения. Неважно, с чего началось их общение. Важно лишь, что дальше в жизни дель Кампо творилось сплошное умопомешательство. Хотя нельзя не отметить, что на то были вполне объективные причины. Ну, или сам Карлос сделал всё, чтобы они казались именно такими.

На плантацию Карлоса в последующие три года после его встречи с Затрапезным обрушилось несколько напастей. Во-первых, на асьенде, которые в Перу тогда называли чакрами, случился пожар, официально погубивший запасы зерна и часть уже подготовленного к продаже хлопка. Во-вторых, по плантации дважды за три года прошлась эпизоотия, унёсшая без остатка весь принадлежавший Карлосу скот, а заодно и несколько десятков его рабов. Причём, как отмечает Гаспар, ничего подобного в том регионе тогда не происходило. Ему не удалось найти ни одного упоминания о схожих проблемах в те годы. Наконец, сюда можно добавить массовый побег рабов – тех самых, что двадцать пять лет спустя в значительно поредевшем составе вернутся на асьенду с рассказами о возрождении великих богов-первопредков и разъярённом боге, пославшем за ними «тени своего гнева» в образе «гигантов с обезображенными лицами на груди».

Ты конечно скажешь, Серхио, что все несчастья, среди которых разве что не хватало нашествия жаб и пёсьих мух, наш плантатор подстроил и выдумал с целью скрыть освоение земель под Город Солнца. Не рискну с тобой спорить. И только скажу, что подобная блажь выглядит исключительно безумной, если учесть обстановку в Перу, а точнее, благоприятные экономические условия, которых так ждал дель Кампо и которые прежде так хорошо умел предвосхищать. Ведь в шестьдесят восьмом году, то есть всего лишь через год после того, как, по твоему предположению, были построены первые дома Города Солнца, испанская корона отменила запрет на торговлю между вице-королевствами, а ещё десять лет спустя вообще сделала торговлю в Испанской империи свободной – нелепая и запоздалая попытка в борьбе с контрабандистами. Эти условия позволили бы дель Кампо подняться до прежде не виданных в его семье высот. Он осуществил бы мечту своих дедов, приплывших в Перу за два века до того и мечтавших о подлинном признании. Но Карлос отринул их мечты и собственные, прежде всегда такие однозначные устремления. К девяносто второму году он полностью разорился – лишился последних владений, что, впрочем, не помешало ему таинственным образом вплоть до тысяча восемьсот восьмого года подписывать значимые заказы на поставку продовольствия.

Пока Аня, подёргивая узелки палантина, вслух переводила историю дель Кампо, Дима уже возился с шифром последнего письма. Надеялся покончить с ним до возвращения Максима.

– Знаешь, что самое смешное? – Когда Аня дочитала письмо о бесславном разорении плантатора, Дима встал с кровати и в носках, хромая, принялся ходить по комнате. Ботинки он в номере старался не надевать. – Ведь Макс, сама знаешь, кого только не подозревал. Из-за Лизы бросался на отчима, даже на тебя косо смотрел.

– На меня? – удивилась Аня. Удивление в её голосе прозвучало фальшивым, натужным.

– А ты забыла, какую он нам закатил сцену, когда я ещё только подозревал, что Кристина – не Кристина, а бог знает кто. Забыла? «Бросила свой мадридский университет и вернулась в Москву. Якобы соскучилась по Москве. Сомнительное оправдание. И любопытное совпадение». Он же тогда чуть ли не заявил, что тебя к нему подослал сам Скоробогатов, чтобы ты, видите ли, втёрлась к нему в доверие! – Дима хохотнул. – И кстати, у тебя неплохо получилось. Смотрю, втёрлась просто замечательно. Теперь вы даже спите вместе?

– Дим… – Аня, отложив листок, глубже спряталась под палантином.

– Прости, – потупился Дима. Хотел пошутить, не думал, что его слова прозвучат так грубо. – Да я не об этом… Я просто говорю, что Макс всех вокруг подозревает. Когда в Уарасе увидел фотографию мамы, полез ко мне с вопросами. «Ты имеешь к этому отношение? Ты знал, что такая фотография вообще существует?» И когда ты с Артуро разлюбезничалась, думаешь, он ревновал тебя? Ну да, конечно. Скорее вспомнил старые подозрения. Наверняка хоть на секунду, а подумал, что ты с Артуро была уже знакома, что вас обоих подослал Скоробогатов. Бред, конечно, но… А вот мы почему-то Макса никогда не подозреваем.

– Ты о чём?

– Ну… Не знаю. А может, он всё это нарочно затеял? А? С самого начала. Хотел найти отца. Или наслушался от него в детстве сказок и сам захотел найти этот чёртов Город Солнца.

– Очень правдоподобно, – вздохнула Аня.

– А что?

– Да нет. Всё верно, – Аня говорила заговорщицким тоном. Смеялась над братом. – И коварный план Максима состоял в том, чтобы заманить нас как главных экспертов по шифровкам, инкам и перуанским плантаторам. Потому что без нас он бы ничего не добился.

– Ну что правда, то правда.

– И маму свою он нарочно отдал Скоробогатову, чтобы пугать нас фотографиями. Или, подожди, может, они в сговоре? Может, Екатерина Васильевна тут рядом, в соседнем номере? Хочешь проверить?

Дима ответил со всей серьёзностью:

– То есть Екатерина Васильевна сейчас в плену, и Макс сразу стал самым несчастным, и ему можно всё простить? Пусть делает что хочет. Ничего не объясняет. Срывается посреди дня и оставляет нас тут одних. А мы ни в чём его не будем подозревать.

– Дим…

– А если бы нашу маму сейчас держали люди Скоробогатова? Он бы так же легко терпел любые наши выходки?

– Замолчи. Это уже не смешно. Просто замолчи.

Дима вернулся на кровать. Понял, что в самом деле наговорил лишнего.

Хотел извиниться перед сестрой, но не подобрал слов. В итоге молча взялся за последнее письмо из тех тринадцати, что Шустов-старший оставил для них в тайнике. Ещё один шаг, и всё будет кончено.

– Сегодня вечером позвоним родителям по скайпу, – твёрдо сказала Аня. – Вместе. И всё им расскажем. Вначале Егорову, потом родителям.

– Егорову тоже вместе? – примирительно улыбнулся Дима.

С последним письмом, датированным две тысячи десятым годом, управились за три часа. Работали быстро и слаженно. Диме даже стало обидно, что оно действительно последнее.

Гаспар,

на досуге напиши, как тебе живётся после смерти. Был на твоих похоронах в Малаге. Искренно и со всей скорбью тебя оплакал, а теперь готов посмертно поздравить тебя с приобщением к плеяде мёртвых мастеров. Отныне твоё имя в этой истории законно стоит в одном ряду с другими испанцами, умершими для Европы, чтобы возродиться для Южной Америки и своим возрождением ознаменовать возвращение земного Эдема. Кроме шуток, признаю чудовищность и вместе с тем неизбежность твоего поступка. Кажется, смерть, так уж сложилось, – единственный надёжный путь в Город Солнца, в наш с тобой «Дом Соломона». Я ведь тоже по-своему умер, пусть никто и не подумает меня оплакать или хотя бы проводить скорбными речами.

Не далее как на прошлой неделе, рискуя угодить в руки Скоробогатова, я побывал в России. Навестил свою семью в Ярославле. Простился с ними издалека. Просто наблюдал, как из школы возвращается мой сын. И мне захотелось выйти к нему и проститься прямо, по-человечески, но я решил, что этим только всё осложню, ведь у него, как и у моей Кати, началась новая жизнь. Она близка со столяром, с которым я сам её познакомил в своё время. И я рад её выбору. Надеюсь, Катя обретёт то, к чему всегда стремилась, пусть и не всегда могла признаться в этом самой себе, по большей части из-за любви ко мне и уважения к моим поискам. У неё появился шанс жить в ладу с богом и людьми. Она станет добропорядочной Ингеборг Хольм, а мой сын станет её Гансом Гансеном. И будут они жить «свободными от проклятья познания и творческих мук, любить и радоваться блаженной заурядности». И я со всеми своими терзаниями уже не помешаю их покою. Так что простился я с ними с тяжестью, но вслед почувствовал облечение. Потому что, прощаясь с женой, простился с соблазнами умершего во мне заблудшего бюргера, а прощаясь с сыном, простился с самим собой и сейчас могу лишь гадать, будет ли мой Максим хоть отчасти похож на меня – заговорит ли в нём когда-нибудь голос моей крови.

Что же до твоего решения взять Ису, могу лишь сделать то, что так любишь делать ты, то есть развести руками и признать свою беспомощность. Ты ведь и без меня знаешь, что с женой тебе будет сложно. В конечном счёте вы всё равно должны будете проститься. Исабель – неужели ты этого не видишь? – так до конца и не поняла, во что ты её втянул, а значит, на последнем рубеже испытает куда больше страданий, чем испытала бы, мирно оплакав тебя в родном доме. Пишу это не для того, чтобы повлиять на твой выбор, – я бы никогда не оскорбил тебя подобными намерениями, да и глупо было бы делать это сейчас, когда Исабель всё знает, – но лишь в расчёте, что ты употребишь каждый из оставшихся у вас дней не для наслаждения друг другом и воспоминаний о беззаботном счастье прошлых дней, а на подготовку к неизбежному и окончательному расставанию. Memento, quia pulvis es.

Что бы ни происходило в дальнейшем, наши семьи в безопасности. Утешаю себя этой надеждой, однако не могу не признать её зыбкость, потому что видел и слышал, какой стала одержимость Скоробогатова. Такой она была в последние два-три года; какой же станет, когда он прочитает мою расшифровку дневника Затрапезного? Да, Гаспар, ты всё понял верно. Я был вынужден сполна и без оговорок передать ему получившийся текст, однако в сухом остатке это мало что изменило для самого Скоробогатова, а для нас открыло прежде недоступную дорогу. Я обнаружил карту доподлинного и вернейшего, теперь без каких-либо ухищрений вроде тех, что позволяли себе солярии, пути к Городу Солнца и при других обстоятельствах, не умея обуздать своё рвение, мог бы отправиться по ней хоть завтра и ни на мгновение не сомневался бы, что она приведёт меня по назначению. Но обо всём по порядку.

Как ты знаешь, я больше года безуспешно бился над шифром Затрапезного, логики которого и приблизительной структуры не понимал даже после всех проведённых нами с тобой исследований. С каждым днём у меня находилось всё меньше аргументов против твоей занимательной гипотезы, что дневник Затрапезного – шизофреническая шутка вроде манускрипта Войнича. Всё изменилось после того, как Скоробогатову удалось раздобыть одно из писем, отправленных Затрапезным ещё в ту пору, когда он по злому наущению своих алчных родственников был сослан на учёбу в Ригу. И главным в этом письме оказалось не его содержание, довольно скучное и не имеющее к нашему делу отношения, а то, что написано оно было на трёх языках: русском, голландском и нижненемецком. Это и стало ключом к расшифровке дневника – я предположил, что он составлен тем же диким многоязычным образом, и оказался прав. Дальше всё стало проще. Мне хватило двух месяцев, чтобы учесть возможное содержание, а значит, и лексику дневника, учесть грамматические особенности тех лет и в конечном счёте добиться результата – я расшифровал весь текст, за исключением последней страницы. Именно над ней я и корпел последнее время. Теперь же, взломав и её, пишу тебе это письмо.

Сейчас, когда мы как никогда близки к Городу Солнца, могу признать, что был поражён содержанием дневника не меньше, чем ты, хоть и заранее представлял, что прочитаю нечто подобное. Однако обсуждение наших чувств и эмоций отложим до других времён, а пока скажу, что секрет последней страницы решался просто. Затрапезный на этот раз не просто использовал три языка и многоалфавитный шифр, но к тому же догадался делать в тексте предварительную перестановку по арифметической прогрессии, что было довольно новаторским подходом для его эпохи, – переставлял первую и третью букву, затем пятую и седьмую, девятую и одиннадцатую и так далее, чем, надо признать, внёс чудовищную путаницу, справиться с которой было непросто.

На последней странице Затрапезный указал, что подробная, им самим составленная карта, уводящая прямиком к тому месту, где они с Карлосом дель Кампо только начали возводить Город Солнца, спрятана не где-нибудь, а в самом дневнике. Он зашил её в многослойный кожаный переплёт. Признаюсь, я был обескуражен прежде всего собственной непроницательностью. Увлёкшись шифром, совсем не подумал изучить его носитель. И вся беда была в том, что сам дневник к тому времени лежал под присмотром Скоробогатова. Аркадий Иванович давно заподозрил, что я взялся играть по собственным правилам, в обход его интересов, и во многом ограничил мне доступ к документам и памятникам, которые мы с тобой все эти годы с таким трудом находили и выкупали.

Не буду расписывать подробности недавних событий, скажу лишь, что провернул шутку в духе соляриев. Видишь ли, Скоробогатов, потеряв ко мне доверие, обратился к другим специалистам. Я рассудил, что они рано или поздно, изучив письмо Затрапезного – не Розеттский камень, конечно, но важнейшая зацепка, – и без меня справятся с дневником. Скрывать его содержимое было бессмысленно. И я торжественно передал расшифрованный текст Аркадию Ивановичу, после чего получил от него воздаяния моим талантам не только на словах, но и в виде довольно неожиданного подарка – картины Александра Берга, то есть его полотна «Особняк на Пречистенке». Знаю, ты сам был бы не прочь заполучить «Особняк», однако я нашёл ему более удачное применение, о котором пока не хочу тебе писать. Но всё это проза. Поэзия тут была в том, что я воспользовался вернувшимся ко мне расположением Скоробогатова – истребовал у него дневник и возвращать его, разумеется, не собираюсь. Представь весь ужас Аркадия Ивановича, когда он ознакомился с текстом, точнее, когда прочитал его заключительную страницу – ту, где пишется о карте, спрятанной в переплёте дневника.

Скажешь, что я мог бы проявить больше осторожности и утаить от Скоробогатова последнюю страницу – таким образом выиграть время до тех пор, пока нанятые им люди не укажут ему на это упущение? Нет, Гаспар, не мог. Ты знаешь, не в моих привычках лгать. Я добиваюсь своего иными способами. И, сказав Аркадию Ивановичу, что передаю ему всю шифровку целиком, а иначе нельзя было вернуть его расположение, я затем лишь поступил сообразно своим словам. К тому же Скоробогатов не заслужил прямого обмана. Он ведь не ростовщик какой-нибудь, не дешёвый торговец порченым товаром. Не забывай, без его помощи мы бы не добились таких результатов. Что же до содержимого дневника – сомневаюсь, что Скоробогатов сполна его оценит. Возможно, оно Аркадия Ивановича разочарует. Так или иначе, карта у нас. И у меня нет оснований сомневаться в её точности. Значит, нам с тобой предстоит затаиться до времени, а затем уже взяться за подготовку нашей экспедиции. Уверен, пройдёт не больше пяти-шести лет, как мы воочию увидим возрождённый Эдем.

Для меня, признаюсь, до сих пор остаётся загадкой, почему Затрапезный вообще составил этот дневник, который, по сути, и не дневник вовсе, а вполне законченное послание. Если и не послание, то отчёт по всему, что они к тому году с дель Кампо успели разведать и сделать. Почему Алексей Иванович его написал и почему оставил вместе с картой в России? А если хотел, чтобы кто-то из родственников прочёл эти записи и проявил к нему сочувствие, то почему спрятал их под таким сложным шифром? Впрочем, сейчас нет смысла задаваться подобными вопросами. Уверен, ответы мы найдём в самом Городе Солнца.

На этом прощаюсь. Не знаю, когда смогу написать следующее письмо. Пока что укроюсь у своего друга в Шри-Ланке. Затем, как пройдёт достаточно времени и гнев Скоробогатова утихнет, переберусь в Ладакх.

Никому не доверяй. В первую очередь избегай соблазна сообщить что-либо своему племяннику Артуро. Он из тех, кто не умеет держать язык за зубами. Не вздумай намекать ему, что жив и находишься, как я надеюсь, в полном здравии.

Ш.

– Мой Максим, – повторила Аня, закончив перевод последнего письма.

– И почему Лиза сказала Максу не открывать дневник? – Дима вновь принялся ходить по номеру. – Глупость какая-то. Он бы там всё равно ничего не понял.

– Наверное, имела в виду карту в переплёте. Думала, если Макс её заполучит, то… не знаю, не сдержится. Отправится по ней искать папу.

– Ну да, звучит логично. Весело получается… Мы теперь так много знаем, а по сути не знаем ничего. Где Шустов, где Дельгадо? Добрались они до своего Эдема, а если добрались, почему не вернулись? – устало перечислял Дима и в такт словам шагал от двери к окну и обратно. – Почему Марден отказался сопровождать их до конца? Что на самом деле случилось с Исабель? Мрак…

– Мой Максим, – вновь прошептала Аня.

Кажется, она не слушала брата. С потерянным видом гладила бахрому на палантине, перебирала узелки.

– Ань, слушай. – Дима остановился возле матраса, на котором сидела сестра. – А ты не боишься, что… Ну, если у вас с Максом всё серьёзно, не боишься, что однажды в нём действительно заговорит голос отцовской крови – он оседлает своего Пегаса и взлетит к звёздам, а тебя оставит внизу, в конюшне, подбирать крохи, то есть… ну, жарить свою яичницу с кабачками?

– Господи, Дим, о чём ты?

– Ну да, конечно. Екатерина Васильевна тоже об этом не думала, когда они… А теперь вот второй день без воды, седьмой день без еды.

Дима, обессилев, сел на кровать. С грустью посмотрел на сестру. Надеясь хоть как-то её развеселить, спросил:

– Считаешь грехи?

– Что? – Аня застыла с узелками палантина в руках.

– Иезуиты убедили индейцев, что спасение души возможно лишь благодаря раскаянию в грехах, а поскольку индейцы в основном были безграмотные, что бы там ни говорил Артуро, иезуиты предложили им пользоваться старым проверенным способом, то есть кипу. Узловым письмом. – Дима провёл ладонью по болевшему бедру. Зря он тут расхаживал босиком. – Грех ведь понятие вполне конкретное. Грехи можно посчитать. Вот индейцы ещё несколько веков и подсчитывали грехи, чтобы не забыть о них на исповеди. Согрешил десять раз – завяжи узелок. Не забудешь. По одной верёвке на месяц.

– Ты это серьёзно? – недоверчиво прищурилась Аня.

– Вполне.

– Тогда Сергей Владимирович был тем ещё грешником.

– Ты о чём?

– Ну, палантин-то ему принадлежал. Или Дельгадо. В общем, кто-то из них в первый месяц, – Аня с улыбкой перебрала узелки на первой нити бахромы, – согрешил… Ого! Сорок раз. В третий жил поскромнее. Согрешил только тридцать раз. На пятый – аж семьдесят…

Последние слова Аня произносила всё тише. Дальше считала молча. А потом её взгляд остановился. Дима, затаив дыхание, наблюдал за сестрой. Ждал. Неожиданная догадка сдавила виски. Боялся пошевелиться, будто одним лишь движением мог отогнать такое тёплое, такое приятное наитие.

– На шестой – уже девяносто раз… – прошептала Аня и посмотрела на брата.

Кажется, тоже поняла. Ведь это очевидно. До боли, до слёз очевидно! Очевидно настолько, что, наверное, видно с самых вершин и Чёрных, и Белых Кордильер. Видно даже на ощупь. А они не увидели. Взяли палантин из сейфа вместе с картой затонувшего острова и стихотворением Китса и ничего не поняли. Просто потому, что всё время были заняты чем-то другим. А это… Это всегда было рядом. Сколько раз Аня укрывалась палантином? Сколько раз теребила эти чёртовы узелки, а они…

– Дим? – испуганно протянула Аня.

Дима удивлялся, что за испугом сестры совсем нет азарта. Да, лучше обойтись без новых открытий и сделать как они задумали – позвонить Егорову, позвонить родителям, а тут… Никто не знал, что они сейчас нащупали и как на это отреагирует Максим. Но неужели Аня не чувствовала оживляющего ликования? Дима решил, что не скажет ни слова, пока Аня сама не произнесёт своих мыслей вслух.

– Думаешь, здесь что-то есть?

Дима кивнул. Прикрыл глаза, наслаждаясь мгновением. Если где-то в самом деле существует Эдем, то в нём подобные мгновения должны быть продлены в необозримую бесконечность. Предчувствие триумфа, пусть самого мимолётного, – вот что приносит неоспоримое счастье. Сам триумф не сравнится с ним по глубине восторга. Это радость в чистом виде, без червоточин. Это как последний шаг, занесённая нога Норгея – ещё один удар сердца, и он поставит её на обледенелый уступ и сможет сказать, что первым из людей поднялся на величайшую вершину нашего мира. И пока его нога занесена, он может ликовать, он ещё существует. Когда же нога опустится, он исчезнет. Останется лишь триумф сам по себе – очередная запись в летописи горных восхождений. И потом люди скажут, что первым поднялся не он, а Хиллари, потом начнутся интервью, книги, разговоры, и они будут по-своему приятны, но все они ничто в сравнении с тем самым последним шагом.

Дима рассмеялся. Подумал, что примерно такие мысли привели Артуро к его Стене рубежей. Племянник Дельгадо был по-своему прав. Наши слабости, наши ошибки – это всегда начало историй, из которых в конечном счёте складывается наша жизнь. В них заключены мы сами. А в наших победах ничего нет. Они – это конец. Пустая раковина, выставленная в ореоле оптоволоконного света в музейной витрине. Красивая, достойная восхищения, но пустая. Слабость несёт жизнь. От силы веет смертью. Конечная остановка. Вы прибыли по назначению. Можете выходить. Поезд дальше не идёт.

– Мы все умираем победителями – людьми, победившими жизнь, – промолвил Дима.

– Что?

– Не обращай внимания. Это я так.

Палантин Сергея Владимировича трудно было назвать Эверестом. Да и сполна насладившись самим предчувствием, Дима уже без лишнего трепета взял палантин у сестры. Разложил перед собой на кровати. Разгладил так, чтобы видеть весь узор целиком. Затем бережно вытянул из бахромы каждую длинную нить. Тринадцать нитей. Все красные, без дополнительных обозначений.

– Кипу, – кивнул Дима и принялся поочерёдно считать узелки. – Четыре. Четыре. Три. Три. Семь. Девять…

Шестьдесят шесть узлов.

Аня стояла возле брата. Ждала, когда Дима объяснит ей суть найденной подсказки. Вот только Дима и сам не понимал, что же тут зашифровано.

Попросил Аню записать все числа. Получилось:

40403030709070602090-(пустая нить)-5070.

– И что это значит? – Аня отдала листок брату.

– Не знаю.

– Может, опять указание на вес книг?

– Каких ещё книг?

– Ну, в кабинете Гаспара стоял книжный шкаф. Там…

– Нет. Сергей Владимирович ни разу не повторился в головоломках. Всегда придумывал что-то новое. Значит, и тут надо искать другое решение. Хотя сложно сказать. Вы же не показали мне тот шкаф у Рашмани, – Дима с укором посмотрел на сестру, хоть и понимал, что она тут ни при чём. Это Максим тогда, в Ладакхе, сделал всё, чтобы Дима почувствовал его недоверие.

– А если…

Аня не успела озвучить своё предположение. В дверь постучали.

Не дождавшись ответа, постучали ещё раз.

Дима с Аней оставались на месте. Прошло четыре часа с тех пор, как ушёл Максим. В общем-то, ему следовало уже вернуться. Если только он не задумал действительно разобрать лачугу Мардена по доскам. Но у Макса был ключ. Уж он бы точно не стал стучать.

– Горничная? – спросила Аня.

– В три часа дня?

– Тогда кто?

Дима шепнул Ане, чтобы она спрятала палантин, а сам направился к двери. Когда в третий раз раздался стук, вставил и провернул ключ. Потянул за ручку и увидел в коридоре худенького парня лет двадцати. Тёмное индейское лицо с широкими скулами и обветренными губами. Спортивные штаны, футболка с растрескавшимся неразличимым принтом на груди.

– Такси, – радостно заявил незнакомец и протянул Диме сложенный листок желтоватой бумаги.

– No pedimos un taxi, – по-испански отозвалась Аня.

Незнакомец улыбнулся и ещё раз настойчиво махнул бумажкой.

– Что ты ему сказала? – спросил Дима.

– Сказала, что мы не заказывали такси.

– Ясно.

Дима взял листок. Развернул его. Послание было отпечатано на русском языке. Странное послание. Дима прочитал его дважды, когда незнакомец повторил:

– Такси!

– Да понял, понял, – проворчал Дима и отдал листок подошедшей Ане.

Ему было страшно. Меньше всего он рассчитывал здесь, в Икитосе, получить такую бредовую записку.

Если тебе надоела неполная жизнь без любви, откликнись на призыв фармацевта двадцати лет и приезжай ко мне на такси.

– Бред… – выдавил Дима, поглядывая на довольного незнакомца.

Волнение усиливалось. Мешало дышать. Дима чувствовал себя беспомощным. Не понимал, как объяснить происходящее. Аня же, напротив, развеселилась. Даже улыбнулась стоявшему на пороге индейцу.

– Это от Макса, – уверенно заявила она.

– С чего ты взяла?

– «Фармацевт двадцати лет». Это из «Брачной газеты».

– Брачной… Ань, что вообще…

– Откликнись, честная добродушная девица не меньше среднего роста. По-моему, там было так.

– Аня! – процедил Дима, краем глаза продолжая следить за переминавшимся на пороге незнакомцем.

– Когда мы были в «Изиде», ну, в антикварном магазине на Новом Арбате, где раньше…

– Знаю, знаю.

– Вот. Когда мы там были с Максом, он показал мне объявление в «Брачной газете» именно с такими словами.

– Что… Зачем?

– Папа ведь работает в фармацевтической компании, вот и… Просто забавно было. Одним словом, это от Макса. – Аня выглядела довольной. – Он ведь сказал, что даст знать, если найдёт что-то важное.

– Такси, такси! – настойчиво запричитал индеец.

– Да съешь ты своё такси! – по-русски огрызнулся Дима. – Не нравится мне это. Почему Макс не позвонил?

Дима, рассчитывая тут же набрать перуанский номер Максима, достал из кармана свою новенькую «Ксиаоми». Опрометчиво. Стоило отойти на пару шагов. И надо было лучше следить за незнакомцем. Индеец одним выверенным движением выхватил у Димы смартфон и, покачивая им в воздухе, затараторил по-английски:

– Нет, нет, нет. Никаких мобильных. Он просил никуда не звонить.

– Кто – он? – Дима, испуганный, отшатнулся.

– Максим? – тут же уточнила Аня.

– Максим, да, Максим! Такси, давайте, идём!

– Я ему не верю, – прошептал Дима, словно боялся, что индеец понимает русские слова. – Это же бред.

– Нужно ехать. – Аня бросилась к кровати за рюкзаками.

– Если это простой таксист, зачем схватил мой смартфон?! – возразил Дима, примериваясь сцепиться с незнакомцем и понимая, что всё равно не сможет с ним совладать. Тот был слишком шустрым.

– Думаю, Макс нашёл что-то важное и не хочет, чтобы мы звонили Егорову. Вот и сказал следить за этим. «Никаких мобильных». Вполне в духе Макса. – Аня принесла из ванной Димины ботинки.

– Бред…

Выбора у них всё равно не было. Дима, растерявшись, не представлял, как иначе поступить. Не ввязываться же в драку? Он бы вообще остался в номере и не сделал бы из него ни шагу, однако Аня настояла на немедленном отъезде. Уверяла, что никто, кроме Максима, не написал бы подобную записку, хоть и не могла объяснить, зачем ему вообще понадобилось её отправлять, да ещё и с этим надоедливым таксистом.

В конце концов Дима уступил. Решил, что уже в пути попробует позвонить с Аниного телефона. Что бы там ни нашёл Макс, Диме происходящее не нравилось.

Глава двадцать первая. Амазoнка

Шустов-старший всегда добивался задуманного любой ценой, при этом оставался в рамках им же самим установленных, иногда совершенно неуместных правил. Не боялся показаться слабым, если этого требовало дело. Да, Серхио был интересным человеком.

Дядя Гаспар рассказывал об их экспедиции в боливийских джунглях, где-то на границе с Бразилией. Тогда всё пошло наперекосяк. Одного из друзей Шустова укусила копьеголовая змея. Они просидели с ним несколько дней. Следили за его агонией. Шустов заявил, что своих не бросает. Ждёт до последнего. Потому что никто не знает, как всё сложится. Даже укус ядовитой змеи и последовавшая лихорадка не казались ему чем-то фатальным. И только похоронив друга, Серхио согласился продолжить экспедицию. Продолжить! О том, чтобы вернуться, не было и речи. Смерть близких – печальное, но порой неизбежное препятствие, через которое нужно перешагнуть ровно так, как ты перешагиваешь через разлом в скале или упавшее на землю дерево. «Сделай всё, чтобы спасти друга. Пожертвуй собой, если потребуется. Но, когда он умер, поднимись и продолжай путь. И не вздумай нести мертвеца на своих плечах – не обременяй себя памятью о нём». Серхио столько дней заботился о друге, а когда тот умер, не стал его закапывать, чтобы не терять времени. Закидал ветками и сказал, что джунгли сами проведут похоронный обряд под звуки лязгающих челюстей. «Заботься не о мёртвых. Заботься о живых». Это тоже слова Шустова. Гаспару они запомнились. А потом в пересказе запомнились и Артуро.

Они ещё три недели блуждали по джунглям в тщетных поисках Города Солнца. Собственно, тогда, в две тысячи четвёртом, Гаспар и Серхио знали о нём слишком мало. До имён дель Кампо и Затрапезного ещё не докопались. Бродили вооружённые лишь слухами и догадками. Вымотались, а под конец остались без части снаряжения.

В том, что Шустов выберется, никто не сомневался. Такие не гибнут в пути. Такие проходят там, где сам дьявол не пройдёт. Это слова Гаспара. Дядя часто повторял, что Серхио не затерялся бы среди самых смелых конкистадоров. И в день, когда остальные участники экспедиции оказались на грани срыва – ругались, ворчали, спорили о том, в каком направлении идти, – Шустов подвернул ногу. Точнее, изобразил боль и заставил всех поверить, что его неуязвимость дала трещину. И ссоры как-то стихли. Паника отступила. Трое спутников стали заботиться о нём. Строгали для него трость, помогали ему перебираться через реки, шли в разведку и прорубали путь через заросли. В заботе о Серхио сплотились, сосредоточились на главной задаче – выбраться из джунглей.

Шустов не позволял никому усомниться в тяжести своей травмы, однако и не переигрывал – вынудив тащить себя на руках, обрёк бы всех на истощение. Когда же они выбрались в населённый пункт, поблагодарил всех и сказал, что больше в таком составе ни в одну экспедицию не отправится. Сказал это просто, без упрёков или насмешек. Никого не обвинил в малодушии. К чему? Зачем тратить на это время и силы? И своё слово Серхио сдержал. С тех пор даже дядю Гаспара не брал с собой вплоть до того дня, когда в их руки попала карта подлинного пути к Городу Солнца.

Артуро защёлкнул горевшую зажигалку. Увидел, как с грязной торговой улочки, заваленной гроздьями зелёных бананов и массивными стручками инги, выходит Максим. Как и прежде, в зелёных мешковатых штанах, ярко-оранжевой рубашке и коричневой кепке, из-под которой торчали каштановые волосы. Старался идти ближе к полиэтиленовым навесам и деревянным лавкам, где торговали всем, что только могло привлечь внимание приезжих из Икитоса. Осматривался по сторонам, был настороже, а вот мальчишку лет десяти, явно интересовавшегося содержимым его карманов, не приметил – тот беззвучно перебегал в своих кедах и явно следил исключительно за Максимом. Напрасная трата времени, маленький проказник. Подыщи себе добычу попроще.

Артуро вышел из-под навеса на крыше кирпичного дома и по лестнице спустился вниз. Отправился вдоль берега навстречу Максиму. Ему даже стало интересно, что же там такого придумано в записках, что поначалу Аня с Димой так легко доверились незнакомому индейцу, а теперь и Максим во весь опор примчался в Науту.

Артуро мог без труда представить, как именно всё произошло. В четыре часа Максим после блужданий по Белену – Артуро знал про некоего проводника, которого подыскал дядя Гаспар, жаль, что его не удалось перехватить, тот исчез слишком быстро, – так вот, вернувшись из Белена, Максим обнаружил пустой номер. И записку на кровати с призывом, якобы написанным Аней, незамедлительно приехать в Науту и ждать встречи у берега напротив рынка. Максим не дурак, заподозрил подвох, но что ему оставалось? Первым делом позвонил друзьям. Однако их телефоны уже не работали. Дозвониться не смог. Его волнение усилилось. Тогда он пошёл к стойке администратора. Узнал, что Дима с Аней добровольно, без криков и сопротивления, сели в такси, которое, надо полагать, сами и вызывали. Куда они направились? Этого на стойке администратора не знали. И Максим поехал прямиком сюда, не совсем представляя, что его ждёт.

Военно-морской флот Перу. Отделение гидрографии и навигации. Река – это жизнь джунглей. Будьте осторожны, не выбрасывайте мусор. 04°30′23″ южной широты и 073°34′31″ западной долготы.

Наута. Главный порт истока Амазонки, преодолевавшей ещё три тысячи километров птичьего полёта, прежде чем по другую сторону континента влиться в Атлантический океан. Впрочем, едва ли можно назвать полноценным портом этот приколоченный к берегу деревянный огрызок, к которому швартовались и большие ривербоуты на четырнадцать кают, и гружённые кирпичом баржи, отправлявшиеся в город Тромпетерос, заповедную зону Пукакуро или совсем уж в необозримую даль – в городок Пампа Эрмоса на Рио Шануси. Здесь, возле рынка, было ничем не укреплённое и толком не обозначенное продолжение порта, куда причаливали в основном лодки индейцев, приплывавших торговать в Науту из отдалённых деревень – таких по местным берегам насчитывалось не меньше полусотни.

До тех мест, где с шестнадцатого века пропали пять групп конкистадоров, учёных и обычных путешественников и где сам Артуро провёл обе свои экспедиции, оставалось три-четыре дня пути. Что бы ни происходило, история Шустова неизменно приводила Артуро именно сюда; он уже смирился с этим, хоть и ненавидел сельву ничуть не меньше, чем сьерру, а в чём-то больше. В горах можно освоиться. Переждать акклиматизацию, выпить таблетки. Главное, не совершать глупейших ошибок вроде тех, что он совершил десять дней назад. А здесь… Артуро, недовольный, придавил очки к переносице. Этот влажный травяной воздух, эта непреходящая духота, постоянная потливость – к ним привыкнуть было невозможно. Даже инки, при всей их ненасытности, Амазонией пренебрегали. Лишь Уайна Капак, покоряя Восточные Кордильеры, несколько раз отправлял сюда боевые отряды. Они бесславно гибли, съеденные ядовитыми испарениями джунглей. В Амазонии никогда по-настоящему не было верховного правителя – ни индейского, ни испанского. И всё же Артуро прилетел сюда. На этот раз, судя по всему, надолго.

Максим заметил его. Ничем не выдал свой страх, но встал так, что мог тут же сорваться с места и… что? Броситься бежать или кинуться в нападение? Артуро усмехнулся. Он и сам не раз оказывался перед подобным выбором. Впрочем, место было выбрано хорошее. Тут не до драк и побегов.

– Я рад, что ты пришёл, скоро стемнеет. – Артуро старался говорить спокойно, с улыбкой, будто они с Шустовым-младшим были старыми друзьями, а теперь собрались на небольшую прогулку, о которой условились ещё на прошлых выходных. Говорил он, разумеется, по-английски.

– Где Аня?

– Тебя интересует только Аня?

– Где они?

– С ними всё в порядке, не волнуйся. И ты их скоро увидишь.

Артуро поднял руки, показывая, что ничем не угрожает Максиму. Если только не считать оружием его зажигалку.

– Чего вы хотите? – Максим смело бросал вопросы, не пытался смотреть по сторонам.

Они стояли на верхней кромке грунтового спуска, отделявшего торговые улочки Науты от спокойной заводи Амазонки, где даже сейчас, в седьмом часу, покачивались индейские лодки и две баржи: пустовавшая и уже приготовленная к ночёвке «Karisma I» и загруженная строительными материалами «Pucaro», готовая отчалить с минуты на минуту, чтобы до темноты проскочить в один из местных притоков. Выглядели баржи скверно. С проржавевшими бортами, нахлобученной на верхнюю палубу и местами разодранной полиэтиленовой крышей, они будто успели провести немало времени на речном дне, прежде чем поднялись сюда и бросили на откос берега свои шаткие сходни.

– Чего вы хотите? – повторил Максим.

– Я хочу, чтобы ты спустился со мной в лодку, – Артуро пальцем указал на пришвартованную неподалёку «Pedrito III».

– Что будет дальше?

– О, не торопи события, мой друг, не стоит. Насладись моментом. Ведь ты никогда не ходил по Амазонке, я прав? Тут главное расслабиться. Поверь мне. К тому же у тебя всё равно нет выбора. – Артуро, улыбнувшись, подмигнул Максиму, и очки предательски сползли по влажному носу. – Не хочешь купить в дорогу какие-нибудь фрукты? Тут неплохой рынок.

Максим не ответил. Решил, что это насмешка. Напрасно. Почему бы напоследок не поесть местную генипу или, например, бобовую ингу? Свежие фрукты можно купить только в Науте. В Икитосе торгуют гнилью.

– Ну как хочешь. Тогда идём.

– А если я не пойду?

– О, поверь, никто не будет тебя уговаривать. И силком не потащит. Для такого спектакля я бы выбрал чуть более камерную сцену. Здесь слишком людно для скандалов, не находишь?

Максим продолжал стоять на месте. Интересно, на что он надеялся, отправляясь сюда? Неужели поверил, что встретит своих друзей?

– Ты не обязан идти за мной, – небрежно обронил Артуро. – Это твой выбор. Сейчас он у тебя есть. Возвращайся назад, в гостиницу. Отдохни, выспись. А потом собирайся в путь. Купи маме ещё какой-нибудь сувенир. Знаешь, тут делают хорошие маски из палобальсы – плавучего дерева.

Максим вместо ответа снял с плеча экспедиционную сумку. Протянул её Артуро со словами:

– Здесь всё. Письма вы уже получили. У меня осталось не так много, но… Забирайте. И скажите, где Аня с Димой. И где моя мама.

– Письма? Интересно. О письмах я не слышал.

– Они были в тайнике. В стене над радиатором в квартире Гаспара.

– Ах, ну да, ну да. Значит, личное послание Шустова-старшего было не таким уж личным? И что же там… Хотя не надо, не говори. И сумку оставь себе. У нас ещё будет время всё обсудить.

На этот раз Максим не сопротивлялся. Пошёл следом. А ведь Артуро не лукавил. Он бы позволил ему уйти. В конце концов, Максим заслужил свой шанс на спокойную жизнь. Интересно, почему он в итоге сделал именно такой выбор? Из страха потом тащить на себе чувство вины? Или заботился о друзьях и близких? Ну, или вообще не понимал, какой именно выбор делает. Скорее, последнее.

В лодке их ждали двое. За мотором на корме сидел её владелец, один из местных индейцев, которого Артуро дважды нанимал для своих экспедиций. На носу стоял Рауль. Его Максим уже знал. Точнее, видел. По меньшей мере два раза, в Уарасе и Пуно, когда ему с Димой и Аней удалось оторваться от слежки. Рауль протянул Максиму руку, чтобы помочь тому перескочить со скользкого берега на неудобно уткнувшуюся в него лодку. Максим, разумеется, от помощи отказался. В итоге чуть было не поскользнулся. Печальная картина. Не стоит попусту проявлять строптивость. Это только усложняет ситуацию.

«Pedrito III» – самая обычная лодка. Таких тут разгуливали сотни. Деревянная, полтора метра в ширину и метров семь в длину, почти по всему корпусу надстроенная деревянным двускатным каркасом, к которому хлипкой кровлей крепились полосы синего брезента и переплетённых пальмовых листьев. «Pedrito III» могла перевозить человек двадцать, но сейчас довольствовалась тремя пассажирами и одним рулевым.

– Для тебя всё могло закончиться в Трухильо, – сказал Артуро, когда они отплыли от берега.

Ветер задувал с низких бортов, и говорить приходилось громко. Максим сидел напротив. Выбрал чуть ли не единственную лавку, не покрытую поролоновой подушкой.

– Ты мог просто отдать статуэтку. – Артуро посмотрел на экспедиционную сумку, сейчас лежавшую на коленях Максима. – И я бы вас отпустил. Скоробогатов не знал, что вы в Перу.

– А теперь?

– Теперь всё усложнилось. Ты сам виноват.

В ясные дни небо над истоком Амазонки бывало чересчур просторным из-за того, что берега́ тут везде плоские, не ограничивающие обзор ни единой возвышенностью, а облака над ними собирались разрозненные и все взбитые на свой особый лад в несколько разноцветных слоёв. Сегодня простор неба был ограничен – в километре отсюда, на северо-востоке, шли дожди, к которым и направлялась лодка.

– Ведь я не собирался лететь с вами в Пуно, – беспечно продолжал Артуро, наслаждаясь тем, что ветер рассеял духоту. Впрочем, воздух оставался низменно густым, влажным и пахнущим перегнившей растительностью. – Думал, что Рауль забрал статуэтку. А ты схитрил. Подменил её в последний момент.

Рауль, оставшийся на носу, изредка поворачивался к ним, но едва ли что-то понимал. Он почти не знал английского.

Максим неожиданно усмехнулся. И в его насмешке было неприкрытое презрение.

– Не вы первый подставили лицо под кулаки своего же человека, – сказал он с отвращением. – Кажется, Скоробогатов собрал настоящую труппу мазохистов.

Артуро коснулся щеки, на которой ещё можно было заметить жёлтые разводы недавнего синяка. Рауль, пожалуй, ударил сильнее, чем его просили, но в остальном неплохо справился со своей ролью. Артуро больше беспокоил ожог на лбу, оставшийся после обморока в Пуно.

– Зря бросаешься такими словами, – Артуро щёлкнул зажигалкой.

Максим сказал что-то в ответ, но его слова пропали в гуле ветра и мотора. Затем он уже громче спросил:

– Доктор Мельгар – это он сказал про статуэтку? Значит, он тогда в музее побежал звонить вам?

– Мы договорились с Вальтером Хосе, что он будет держать меня в курсе. Да, он позвонил. И правильно сделал. Я тогда сразу понял, о чём речь. Дядя рассказывал о статуэтке. Считал её чуть ли не главной находкой за долгие годы. Говорил, существование карты, хоть и довольно убогой, указывает, что и сам Город Солнца может оказаться не таким уж химеричным.

Артуро и не думал что-либо скрывать. В этом не было смысла. Пусть Максим хотя бы напоследок узнает правду.

– Когда вы вернулись в Трухильо, я решил ускорить события. Всё как-то ждал, что ты мне доверишься. Не дождался. Напрасное упрямство. Пришлось устроить спектакль с ограблением. Да, подставился под кулак Рауля, но ведь добился своего. В каком-то смысле. Только упустил твою посылку для мамы. С другой стороны, она мне помогла. Вернувшись из Пуно, я отправился на почту. Узнать, куда именно полетела посылка, было несложно. Хватило пятидесяти солей.

– И так вы узнали, что мы в Икитосе?

– Всё верно. В Пуно вам удалось оторваться. Мои поздравления. Это был неплохой план побега. Хотя и бессмысленный в конечном счёте.

С приближением ливневой завесы, под которую рулевой уверенно направлял свою «Pedrito III», Рауль засуетился. Перебегал вдоль бортов, развязывал узлы на валиках скрученного под крышей брезента – расправлял его и крепил к стойкам деревянного каркаса. Лодка встречала дождь с опущенным забралом.

– Знаешь, что самое смешное? – Артуро достал из рюкзака ветровку. Знал, что брезентовые стенки не уберегут от ливня. – Скоробогатов проводил свои экспедиции почти вслепую и, разумеется, ничего не добился. Тут хоть сотню экспедиций посылай, толку не будет. И все эти годы Аркадий Иванович не догадывался, что я знаю начальные координаты! Он охотился по двум континентам за статуэткой – признаюсь, я ему сам рассказал о ней, не смог устоять перед… аргументами его людей, они умеют спрашивать с нужной интонацией… Так вот, Скоробогатов мечтал заполучить статуэтку и палантин. Две части одной большой тайны. Нет, он, конечно, мечтал о дневнике с настоящей картой, но…

– Палантин? – интерес во взгляде Максима заслонил показное презрение.

– Плед, платок, не знаю, как это лучше сказать по-английски. Он лежал в сейфе. Вместе с картой островов Урос.

– Палантин…

Артуро растерялся. Ведь Дима, когда его схватили, чуть ли не в первую очередь рассказал про палантин и зашифрованные в его узелках координаты. Значит, не так они с Максимом близки, если скрывали друг от друга подобные открытия. Да уж, полагаться на дружескую привязанность – дело сомнительное. Сам Артуро предпочитал доверять тем, кого привязал к себе алчностью и страхом. Так поступали командиры конкистадорских отрядов. Так он поступил с Раулем. Поэтому знал, что может повернуться к нему спиной. Может спать, не боясь, что тот решится его обокрасть или, чего доброго, прирезать.

Получив предложение возглавить охранную контору в Трухильо, Артуро сразу отстоял возможность лично нанимать помощников. Люди Скоробогатова не возражали. Самого Аркадия Ивановича он видел лишь один раз, и то по скайпу, в тот день, когда… – Артуро перехватил ладонью предплечье левой руки – в день, когда он стал сильнее и осмотрительнее, когда научился ценить поражения. Так что Рауля он сам выбрал среди десятка других охранников, по большей части занимавшихся, конечно же, не охраной складов, а поисками перуанских следов дяди Гаспара и Серхио.

Артуро рассказал Раулю о возможных богатствах Города Солнца и пообещал сполна вознаградить, если тот останется предан Артуро, даже когда Скоробогатов явится в Перу, чтобы лично отдавать приказы. Таким образом привязал Рауля алчностью. Затем побывал в гостях у его родителей и сестры, живших в Чиклайо. О, ничего особенного не произошло. Артуро мило побеседовал с ними, рассказал им, как доволен Раулем и что тот далеко пойдёт. Посоветовал его сестре хорошего зубного врача. Казалось бы, мелочь. Но теперь Рауль знал, что за предательство поплатится жизнью близких. Так Артуро привязал его страхом. Общение с людьми Скоробогатова научило Артуро, что именно такой страх – невыраженный, затаённый – действует лучше всего. Он подпитывается не конкретными угрозами, а твоей собственной фантазией. Это был хороший урок. Ничуть не хуже, чем лицезрение того, что Шахбан сотворил со старшей сестрой Артуро.

Едва лодку накрыл ливень, вокруг стемнело. Началась лёгкая качка. Ветер и дождевые капли прорывались с носа и кормы под брезентовый навес. От них было не укрыться. Рауль и лодочник давно натянули дождевики. Только Максим сидел ничем не прикрытый.

Перекрикивая непогоду, Артуро рассказал ему о палантине. Объяснил, что узелки на длинных нитях были чем-то вроде кипу, только каждый отдельный узелок нужно считать не десяткой, как делали инки, а единицей. Так складывались вполне конкретные координаты места. Омута крови. Он и являлся отправной точкой. Именно там следовало начать экспедицию в поисках Города Солнца.

Артуро с удовлетворением признал, что его насмешка была изощрённой, вполне в духе соляриев. Он не просто с первых дней передал Максиму палантин, но и раскрыл его тайну, упомянув о пропавших неподалёку от Омута крови путешественниках. Максим ничего не понял. До Шустова-старшего ему было далеко.

– Скоробогатов гонялся за вами по двум континентам, а ответ лежал у него под носом. Да я и сам не сразу понял, в чём тут дело. Когда его люди пришли в квартиру дяди Гаспара… В общем, ты уже знаешь, я успел передать карту островов Урос переводчику. Так спас её. А палантин просто выложил из сейфа. Оставил на кресле, в котором потом сидела тётя Иса. Так спас палантин. Он никого не заинтересовал. Всё просто. Одного не могу понять: зачем Серхио оставил тебе и карту, и координаты отправной точки? Если хотел, чтобы ты пошёл по его следу, почему не оставил, например, дневник Затрапезного? Что скажешь?

Максим молчал. Потерянно смотрел на дно лодки. Сжимал в кулаках ремень от лежавшей на коленях сумки. Его одежда успела вымокнуть. С козырька кепки срывались капли воды. Так можно и простудиться.

В сером мельтешении дождя обозначилась стая едва различимых птиц. Они с молчаливым упорством, то припадая к реке, то возвращаясь в высоту, сражались с непогодой. Трепыхаясь, будто флаг, сорванный с флагштока, стая растягивалась в заострённый клин, потом сжималась в ком. Иногда казалось, что птицы вовсе застыли, подвешенные на невидимых нитях, и всё же они летели вперёд, к рубежу, отделявшему грозу от мирных, ничем не потревоженных сумерек.

Вода Амазонки здесь была тёмно-коричневой, как дешёвое, разбавленное водой какао. Она ребрилась, вскипала под ливнем. Кое-где обозначились водовороты. Местные индейцы сказали бы, что там под грозовой рокот просыпались духи реки – призрачные анаконды, обладавшие далеко не призрачной склонностью утягивать на дно как лодки, так и массивные сломки деревьев, а потом насилу выплёвывать их где-нибудь в стороне. Рауль, подметив водоворот, кричал рулевому, и тот менял направление, при этом оставался спокойным.

– Жаль! – крикнул Артуро, указательным пальцем протирая линзы очков от дождевой влаги. – Теперь твоя статуэтка мне ни к чему. Как я сказал, слишком поздно, чтобы выйти сухим из воды, уж прости за каламбур. Скоробогатов знает о палантине. Дима всё выболтал его людям. И карту со статуэтки, ясное дело, отдал. Кажется, её Аня перерисовала, так? В общем, она была у него на телефоне. Значит, мне Скоробогатова не опередить. Лучший вариант – и дальше играть роль верного слуги. Отправлюсь в экспедицию вместе с Аркадием Ивановичем, а там…

– Дурак ты, – неожиданно выдавил Максим.

Артуро едва расслышал эти слова, но понял их по движениям губ. Растяжные стенки «Pedrito III» истерично хлопали, так и норовя сорваться с креплений. Говорить становилось сложнее. Затем Максим добавил уже громче:

– Ты больной на всю голову, как и твой Скоробогатов.

– Не стоит грубить. Зачем?

– Ты и правда надеешься разбогатеть? Правда веришь, что найдёшь свой Эльдорадо?

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – прокричал Артуро, не уверенный, что Максим улавливает все его слова. – А дядя Гаспар был другим. Никогда не думал нажиться. Я рассказывал, как он нашёл погребальную маску? Помнишь, что он сделал? Отдал в Национальный музей археологии. Думаю, он только поэтому согласился держать в тайне всё, что узнал о Городе Солнца. Боялся, что найдутся желающие его разграбить. А дядя, конечно, готовился открыть отдельную экспозицию в Лиме, а может, и вообще новый музей, почему бы нет. Дядя даже мне не доверял. И правильно делал.

Когда «Pedrito III» приблизилась к берегу, покрывавшие его деревья отчасти смягчили порывы ветра, и Артуро смог продолжить без надрыва в голосе:

– Я уважаю дядин выбор. Но сам поступлю иначе. Моя семья заслужила, скажем так, небольшую компенсацию за те, скажем так, неприятные переживания, которые на неё обрушились из-за Гаспара. Поверь, я не хочу нажиться на Городе Солнца и на всём, что с ним связано. Я хочу взять то, что причитается моей семье по праву.

Лодка наконец свернула в полноводную протоку. Сам Артуро едва ли нашёл бы это заросшее устье даже в хорошую погоду, что уж говорить о блужданиях в грозовых сумерках – они бы привели его прямиком в какой-нибудь водоворот. Лодочник знал своё дело.

Рауль высвечивал путь фонарём. Указывал рулевому на проплывавшие поблизости брёвна и ветки. Один раз выхватил рыбацкую лодку. Индеец в ней шёл без света. Правой рукой удерживал мотор, а левой – небольшим ведёрком – вычерпывал из-под ног воду. В его моторке лежала сейчас до половины залитая плоскодонка, с неё он бросал по тесным заводям сети, пока его не настигла непогода. Вынужден был изредка останавливаться, чтобы как следует опорожнить и плоскодонку, и основную лодку.

Где-то здесь водились и речные дельфины, однако сейчас они, разумеется, предпочли найти местечко поспокойнее. Артуро, задумавшись, хотел было по привычке зажечь свою «зиппо», но сдержался. Устав перекрикивать ветер, подался вперёд, поближе к Максиму.

– Знаешь, откуда у меня зажигалка? Она ведь тоже часть моей Стены рубежей. Только напоминает не о курении, нет. С курением достаточно одной сигареты под колпаком. Эта зажигалка… она принадлежала дяде Гаспару. А когда ко мне пришли люди Скоробогатова, они… то есть он, Шахбан, разогревал на ней своё клеймо. Долго разогревал, никуда не торопился.

Артуро расстегнул манжету. Поднял до плеча левый рукав дождевика, а следом закатал и рукав рубашки. Показал Максиму изуродованную клеймами кожу. Небольшие, сантиметра три в ширину, прямоугольные ожоги на предплечье. Их было много. Перекрещиваясь, они создавали замысловатый выпуклый узор.

– Считай эти отметины жемчужиной моей Стены. А зажигалку… Шахбан её нарочно оставил мне. И знаешь, что он сказал? Сказал, что, если мы с ним когда-нибудь встретимся, а у меня не будет при себе этой самой «зиппо», ему придётся подыскать другую. И вновь породнить её со мной. Понимаешь? Это был хороший урок. Я всегда верил: всех, кто делает тебе больно, нужно считать учителями. Они указывают на твои слабости. Так вот Скоробогатов был хорошим учителем. Многому меня научил. А знаешь, что тут самое смешное? Три дня назад я встретил Шахбана.

Кажется, во взгляде Максима появился страх. Он ещё крепче сжал ремень от сумки. На него имя Шахбана действовало так же ужасающе, как и на всех, кто хоть раз попадал в руки к этому зверю.

– И я первым делом показал ему «зиппо». Зажёг её, чтобы он видел: я слежу за ней, меняю фитиль, кремень. Понимаешь? Я не стал ждать, пока он сам спросит о зажигалке, потому что не хотел знать, в самом ли деле он про неё помнит и готов вот так, столько лет спустя, спросить о ней.

Максим лишь мельком взглянул на ожоги. Они его ничуть не впечатлили. Артуро, разочарованный такой реакцией, хотел уже рассказать, что случилось с его старшей сестрой, но тут Максим неожиданно усмехнулся.

– Что смешного? – Артуро расправил рукав и застегнул манжету на обе пуговицы.

– Знал я ещё одного психа. Он хранил нож, которым Шахбан пытал его жену.

– Вот как? Это, случаем, не тот нож, который был у тебя в сумке? Понятно… Значит, скоро он вернётся к своему хозяину.

– Для тебя зажигалка тоже символ мести?

– Мести?! Что за глупость! Месть – всегда тупик. Она тебя не обогатит. Нет, «зиппо» просто напоминает, что нужно быть умнее. Просчитывать всё на несколько шагов. Умело плести свою паутину и не заботиться, что там о тебе подумают другие. Подставить под удар лицо? Пожалуйста. И меня совершенно не волнуют твои насмешки. Главное, что я добился своего. А ты со всей своей гордыней угодил в мою сеть. Как тебе такая история?

Округу сотрясали медленные раскаты отдалённого грома. Здесь он звучал по-особенному. Если на побережье гром напоминал падение сухих дробящихся скал, то на Амазонке в нём всегда звучала сочная тягучая мягкость, словно треск исполинского дерева – ещё живого, но уже сломленного и на лету рвущего опутавшие его лианы.

В протоке было душно. Пот на лице смешался с дождевыми каплями. Приходилось чаще поправлять сползавшие очки. Пахло гниющей травой и запревшими фруктами. Несмотря на узость протоки, бéрега не удавалось разглядеть ни слева, ни справа – он терялся под нависавшими ветвями и лианами. Ночь наступила раньше времени, и джунгли затянула сплошная темнота. Лодочник теперь плыл медленнее. Не доверял Раулю и периодически включал свой фонарь, чтобы справиться о приближавшемся изгибе русла. Впрочем, само русло постепенно расширилось, выведя их в новую реку – один из мелких притоков Амазонки.

На берегу слева обозначились силуэты трёх хижин, возвышавшихся на сваях и соединённых единой навесной галереей. Ни одного огонька. Аня и Дима наверняка спали. Или просто таились в беспокойной темноте. В любом случае Артуро не собирался их тревожить. Вёз Максима выше по течению. Тот и не подозревал, как близко сейчас оказался к своим друзьям.

И чем дальше по реке поднималась «Pedrito III», тем меньше было шансов встретить кого-то из местных индейцев. В такую погоду они бы не стали заплывать сюда даже для рыбалки.

Скоро всё закончится. Для Максима.

Глава двадцать вторая. Пасть каймана

– Скажи, это прозвище… Ла Аранья. Паук. Ты ведь сам его придумал?

– И давно ты понял? – усмехнулся Артуро.

– Сегодня. Когда увидел тебя в Науте.

Честный ответ. А ведь мог бы сказать, что заподозрил ещё в Трухильо. Но Артуро всё продумал слишком хорошо. Максим и сам не почувствовал, когда и как угодил в его сеть.

– Скоробогатов ждал, что Серхио и дядя Гаспар однажды вернутся из своей экспедиции. Купил три фирмы в Перу. Охранное предприятие, где работал я. Туристическую контору, в которой он собирал любые слухи о странных путешественниках, разгуливавших по сельве. И ещё одну компанию – точно не знаю, с какими целями, но, думаю, с расчётом потом через неё вывести все богатства соляриев.

– Богатства, – Максим качнул головой. – И после всего… После того как он тебя заклеймил, разрушил твою жизнь… Ты согласился на него работать?

– О, поверь, я ненавижу Скоробогатова не меньше, чем ты. А может, больше. Но ненависть бесплодна, как и месть. Она не приносит дохода. А мне только и остаётся, что держаться поближе к Аркадию Ивановичу. Карта у него, конечно, дрянь, но Шустов, кажется, считал, что её будет достаточно. Ну, если к статуэтке добавить исходную точку, которую Серхио после знакомства с дневником Затрапезного мог указать с точностью до секунды. Думаю, у Скоробогатова достаточно средств и людей, чтобы воспользоваться и статуэткой, и палантином, и всеми моими наработками по пропавшим путешественникам. А я буду ждать своего шанса. В джунглях, знаешь ли, может многое случиться. Нужно немножко потерпеть. Скоро мои лишения окупятся.

Лодочник заглушил мотор. Подгребая веслом, вёл свою «Pedrito III» к берегу. Артуро увидел знакомое нависшее над водой дерево. Значит, они не промахнулись. Лодочник действительно знал своё дело. Как он вообще сумел в такой темноте, да ещё и в грозу здесь сориентироваться? Артуро любил профессионалов.

Рауль, переобувшись в сапоги, первый выскочил на влажную землю полутораметрового пологого откоса. Отсюда им предстояло идти пешком.

Максим не задавал вопросов. Не пытался выяснить, где они оказались и куда сейчас направлялись. Просто последовал за Раулем – вышел, как и был, в кроссовках.

Артуро напоследок сказал лодочнику ждать их на месте и никуда не отплывать.

– И не выключай фонарь. Свети, чтобы мы тебя заметили издалека. Запасные батарейки есть? Вот и отлично.

Проверил рюкзак. Поддел его под дождевик, лямками на спину. Натянул сапоги и старательно раскатал голенища.

Максим уже выбрался на откос. Стоял там чуть сгорбившись, заложив руки в карманы брюк. Сумку сдвинул на спину. Прижал локти к бокам. Значит, замёрз. Неудивительно. Артуро даже под дождевиком было холодно. Всё-таки следовало захватить вязаный свитер, который ему в своё время подарила Исабель.

Артуро с грустью вспомнил тётю. Так и не решился мучить её спектаклем вроде того, что устроил Максим. Она и без того натерпелась за последние годы. Теперь Артуро отправил её в Испанию, к своим родителям. Пусть поживёт у них. Потом, уже после экспедиции, оплатит ей хороший хоспис, где она в покое и под надзором проведёт остаток дней. Едва ли тёте осталось так уж много. Жаль. Артуро многое отдал бы, чтобы она смогла осознанно разделить с ним его триумф, а значит, в каком-то смысле и триумф, пусть запоздалый, её мужа.

Поднимаясь по откосу, Артуро несколько раз поскользнулся. Пришлось упереться руками в землю. Перепачкал ладони. С раздражением вытер их о брючины и скомандовал Раулю:

– Веди!

Максим шёл между ними. Не пытался заговорить. Не сопротивлялся. И всё же в его поведении не было обречённости. То, как он ставил ноги, как изредка оборачивался к Артуро, выдавало в нём насторожённость. И, кажется, готовность при необходимости сопротивляться. Артуро меньше всего хотел устраивать тут сражение. Надеялся, что Максим потерпит ещё хотя бы минут двадцать. Главное – добраться до Пасти каймана.

Осторожно вытащил из рюкзака пистолет. Девятимиллиметровый укороченный «ругер». Ствол из легированной стали, ребристый удлинитель рукоятки. Маленькое, почти карманное оружие. Купив его три года назад, Артуро первое время с ним не расставался. Иногда просто держал в руках. Наслаждался тем, как на ладонь ненавязчиво и вместе с тем убедительно давит холодная тяжесть «ругера». Сейчас переложил пистолет к груди, под спинку рюкзака. Так его будет проще выхватить. Подумал, что следовало лишний раз проверить магазин. Артуро был не так уж хорош в обращении с оружием. Пять или шесть раз ходил на стрельбище и теперь боялся, что в нужный момент что-нибудь пойдёт не так.

Шагать старались строго за Раулем. Фонарь был только у него, а растительность оказалась густой и приставучей. В темноте не удавалось разглядеть нормального прохода. Собственно, настоящей тропы здесь никогда и не было. Местные индейцы не любили это место и приходили сюда только в надежде поохотиться на жароподобных гоацинов или собрать в ближайшем пруду корни лотосов.

Под ногами хлюпала прикрытая травой грязь. Несмотря на ливень, пахло сладким, почти приторным цветением. Артуро без толку вновь и вновь протирал линзы очков. Их не спасал даже козырёк дождевика – лицо заливало так, словно Артуро шёл с запрокинутой головой.

Чем дальше уходили от берега, тем выше становились деревья – уже не стояли отдельными стволами со своими обособленными кронами, а сливались в единую тёмную занавесь. Не хотелось и думать о притаившейся в ночных джунглях живности. Дождь ничуть не смущал их обитателей.

Рауль продолжал уверенно идти вперёд, а вот Максим всё чаще от него отставал – то ли в самом деле ослабел от холода, то ли задумал неладное. Артуро приходилось его подгонять. И чем медленнее Максим реагировал, тем крепче Артуро сжимал под рюкзаком рукоятку пистолета. Не выпускал её, хотя под задравшиеся полы дождевика стала заливаться вода.

Влага была повсюду. Ею были пропитаны и мешавшие идти ветки, и росшая до пояса трава, и воздушные корни деревьев, намертво переплетённые, свисавшие наподобие стёганых подзоров. Листья и закрытые бутоны тяжёлых цветков били по лицу, оставляя удушающе терпкий аромат. Что-то царапало щёки, норовило сбросить очки, которые Артуро устал поддавливать к переносице. Рвался дождевик. С каждом шагом холод проникал всё глубже.

– Долго? – крикнул Артуро.

– Почти на месте!

Раулю пришлось дважды ответить, прежде чем Артуро разобрал его слова.

Максиму их перекличка явно не понравилась. Он теперь не смотрел под ноги, не пытался ловить участки, освещённые фонарём. Крутил головой, старался хоть что-то разглядеть в чёрных клубах подлеска.

Артуро больше не мог рисковать.

Достал из-под рюкзака пистолет. Прижал его к бедру. С тихим щелчком опустил предохранитель и положил палец на спусковой крючок. Жалел, что не получится для успокоения проверить красную точку предохранителя. На стрельбище как-то ошибся с ним, но… Нет, сейчас ошибки быть не могло.

Максим не отличался прозорливостью. Мог бы давно понять, что такие тропы не ведут к друзьям. С другой стороны, он ведь надеялся показной покорностью избавить их от мучений. Думал, что поднимет руки, признает свою неправоту, и вокруг все с отеческой нежностью похвалят его за смелость, а затем отпустят назад, в старую жизнь. Так, что ли? Напрасные надежды.

Максим шёл всё медленнее. Смотрел исключительно направо, где заслон из деревьев в самом деле казался не таким густым. Если он туда нырнёт, его придётся выискивать до утра.

Артуро приподнял пистолет.

Смерть любого человека на твоём пути – печальное, но порой неизбежное препятствие, через которое нужно перешагнуть ровно так, как ты перешагиваешь через разлом в скале или упавшее на землю дерево.

Максим не успел ничего сделать. Артуро выстрелил ему в левую ногу. Прямиком в икру. С одного метра не промахнуться даже под дождём, даже с застланными влагой очками, даже с дрожью в заледеневшей руке.

Тёплая, приятная отдача. И собственное дыхание, на мгновение заглушённое выстрелом. И усилившийся шум дождя, словно ненадолго прерванный близким громом.

Нога Максима подогнулась. Однако он устоял.

Будто не сразу понял, что произошло. А потом развернулся на месте. Артуро не видел лица, глаз. Но видел, как Максим на него кинулся. То есть хотел кинуться. Но не смог. Раненая нога подвернулась, и Максим упал.

Артуро, ошеломлённый тем, что решился нажать на спусковой крючок, ещё стоял на месте, когда к нему подошёл Рауль. Или он уже тут давно стоит?

– Так надо, – бросил Артуро.

Прежде ему не доводилось стрелять в человека.

Рауль спокойно отдал Артуро фонарь, а сам наклонился к Максиму. Казалось, сейчас поможет тому подняться и спросит о его самочувствии. Но вместо этого Рауль ударил. Кулаком. В дрожащем свете фонаря было видно, как голова Максима глубже ушла в грязевую жижу. Рауль мгновение постоял над ним. Затем ударил ещё раз. Беззвучно и едва различимо в ночном ливне.

Максим сопротивлялся. Пытался отползти. Рауль ему не позволял.

Они словно играли в какую-то нелепую игру. Максим поднимал руки. Рауль откидывал их. Искал возможность для нового удара. Долго, ужасающе долго ждал. А потом вновь бил.

– Хватит, – скомандовал Артуро. – Делай как задумано.

Голос не подвёл. Остался уверенным.

Рауль не спорил. Долго не мог придумать, как лучше нести Максима. Поначалу попробовал тащить его за руки. Не получилось. Мешали корни. Потом взялся за ноги. Зажав их под мышками, начал пятиться, но не одолел и двадцати метров. Рубашка Максима задралась, обнажила спину и цеплялась за траву и палые ветки. В итоге Рауль перекинул Максима через плечо. С трудом шёл под такой тяжестью. Перепачкался в крови. Несколько раз останавливался. Дважды опускал Максима на землю, чтобы перевести дыхание. Но всё-таки шёл вперёд. Они были близки к цели.

Максим не сопротивлялся. Был в сознании, однако явно берёг силы для последнего рывка. Глупо. Не будет этого рывка. Как не будет и надежды на спасение. Всё кончилось в ту минуту, когда он сел к ним в лодку.

– Мне жаль, – прокричал Артуро, освещая заросли фонарём. – Мне правда жаль, что всё так заканчивается для тебя. И я… я бы с радостью поступил иначе, но ты не оставил мне выбора. Ты всё испортишь. А мне нужно, чтобы всё шло спокойно, по плану Скоробогатова. До тех пор, пока я не вмешаюсь. К тому же его люди сами сказали избавиться от тебя. Они устали от твоей строптивости.

Руки Максима безвольно раскачивались из стороны в сторону. Задевая за ветки, вяло цеплялись за них.

– Что-что? – прокричал Артуро, притворяясь, будто Максим ему ответил. – Ты не виноват? Виноват. Последняя фотография твоей мамы была твоим последним шансом остановиться. Но ты не остановился. Скажешь, что хотел помочь родным, хотел исправить ситуацию? Нет! Ты хотел выйти из неё победителем. А это не одно и то же. Думаю, когда вся эта история закрутилась… Думаю, ты услышал в себе голос отца, голос Серхио. Но ты не твой отец. Ты застрял где-то на границе между его миром, самоотверженным и беспощадным прежде всего к самому себе, и миром простых обывателей, трясущихся над семейным фарфором и кустами роз в патио. Понимаешь, о чём я?

Максим не отвечал.

– И всё-таки мне жаль, – повторил Артуро.

Он говорил искренне. Артуро должен был доказать Скоробогатову свою покладистость, готовность совершать такие мерзкие поступки. Заодно хотел воспользоваться ситуацией и ещё больше привязать к себе Рауля. В Науте заявил ему, что никому не позволит убить Максима. Смерть – слишком мягкое наказание за то, что Максим сделал с ним в Пуно. Да, он так и сказал Раулю. Пусть думает, что Артуро придумал притащить парня сюда ради жестокой мести. Пусть знает и боится, что с ним и его родственниками поступят так же, если Рауль вдруг вздумает предать Артуро.

Вода поднялась выше щиколоток, но заросли расступились, отчего идти стало чуть проще. Поблизости виднелись только изогнутые стволы деревьев с единой сросшейся кроной, накрывавшей всю Пасть каймана на многие сотни метров вокруг. Она смягчала ливень. Шум непогоды отдалился.

Рауль теперь шёл не так смело. Осматривался, взглядом следовал за лучом фонаря. То и дело просил Артуро посветить вперёд. Боялся. Это место не зря назвали Пастью каймана. Здесь их было предостаточно. И ночью они выходили охотиться. В сражении с кайманом никакой пистолет не поможет. Не хватало ещё по рассеянности угодить в гнездо. Впрочем, все гнёзда, насколько знал Артуро, прятались дальше – за плакучими кустарниками. Тут же тянулось что-то вроде болотистой прихожей перед их угодьями.

– Где она? – недовольным голосом спросил Артуро, словно его сейчас подгонял не страх, а лишь желание поскорее отделаться от Максима.

– Где-то здесь… – растерянно ответил Рауль.

Ему потребовалась ещё минута-другая, чтобы найти принесённую сюда вчера утром и оставленную на одной из веток цепь.

– Вот!

– Отлично. Давай!

Рауль сбросил Максима в воду. Падение получилось громким. Тёмная, местами вспененная вода покачнулась. Густая рябь разошлась во все стороны. В том числе и к плакучим кустарникам, до которых оставалось чуть больше двадцати метров.

Пока Рауль возился с Максимом, Артуро водил фонарём по заводи. Не представлял, как поведёт себя, если вдруг поблизости увидит отражение пары глаз. Не хотелось выставлять себя дураком. Но пока что было тихо. Никаких кайманов. Кажется, они не слишком надеялись найти тут добычу. Ничего. Рано или поздно кровь их привлечёт.

– Готово. – Рауль, управившись с Максимом, схватил его кожаную сумку и поспешно отошёл в сторону..

– Боишься? – усмехнулся Артуро.

Максим сидел по грудь в воде, прикованный к дереву. На обеих руках у него было по паре наручников, свободным браслетом прикреплённых к стальной пятимиллиметровой цепи. Цепь в свою очередь опоясывала ствол дерева, не меньше двух метров в обхвате и по всей коре усаженного толстыми шипами. Кажется, на Амазонке у всего были свои шипы, даже у самых невинных на первый взгляд растений. Здесь всё боролось за жизнь, цеплялось за любую возможность не стать чьим-то обедом.

– Знаешь, – Артуро передал фонарь Раулю, а сам расстегнул медную пряжку на сумке Максима, – твой отец как-то сказал, что не бывает хороших или плохих поступков. Добра и зла не существует. Есть только законы придуманной нами морали, которые проще и точнее назвать законами выживания. Мы не бьём другого не потому, что это плохо, а потому что боимся, что однажды кто-то ударит нас самих. Как тебе такая мысль?

Максим молчал. Не брыкался. Знал, что уже ничего не добьётся, только потеряет последние силы. Надеялся придумать что-нибудь потом, когда останется тут один. Ну что же, пусть придумывает.

Артуро достал из сумки статуэтку.

– Подсвети.

Это была та самая статуэтка, о которой он мечтал последние годы. Заполучил её. Но слишком поздно. Артуро осмотрел проступившие от влаги узоры на спине. Озадаченно качнул головой. Людям Скоробогатова придётся хорошенько потрудиться, чтобы по такой карте найти Город Солнца. Но Артуро не сомневался, что в конечном счёте они справятся. Аркадий Иванович умел мотивировать.

– Я бы хотел облегчить твои страдания. – Артуро, переложив статуэтку в свой рюкзак, вновь заговорил с Максимом. – Но не могу. Прости. Я не убийца. Ты сейчас думаешь иначе, но… Знаешь, ещё полвека назад в Боливии была страшная бедность. Не то чтобы они сейчас жили значительно лучше, но тогда им приходилось совсем туго. Так вот, если в семье рождался ребёнок и родители понимали, что просто не в состоянии его прокормить… Как думаешь, что они делали? Нет, не убивали. Ведь это был бы позор. Как жить, перепачкав руки в крови собственного младенца? Они относили его подальше от дома, в какое-нибудь безлюдное место и там за ноги подвязывали к дереву. И уходили. Оставляли под солнцем. Печальное зрелище. Но это была вынужденная мера. И они не были убийцами. К чему я это рассказываю? Думаю, ты и сам понял.

Артуро отбросил экспедиционную сумку. Пистолет по-прежнему не убирал, словно боялся, что пленник одним рывком сумеет разорвать цепь и в последнем броске опрокинуть их с Раулем в воду.

– Могу пообещать, что всё закончится до рассвета. У тебя несколько вариантов. Скорее всего, до тебя доберутся кайманы. Их тут много. Не самая приятная смерть, согласен. Зубы у них не то чтобы острые. Кайманы ведь не прокусывают, а рвут свою добычу… Второй вариант – ты утонешь. Вода прибывает. А встать тебе не хватит сил. Да и цепь не позволит. Наконец, третий вариант самый хороший. Ты просто умрёшь от потери крови. Думаю, так проще всего. Под конец ты не будешь чувствовать ни боли, ни страха.

Рауль то и дело отводил фонарь от Максима. Пугливо шарил им по тёмной плёнке заводи. Из-за дождя всюду чудилось движение. Несколько раз что-то отразило свет. Какой-нибудь паук или змея. Ими тут кишели все джунгли. Нужно было уходить. Они и так задержались в Пасти каймана дольше, чем планировали. Лодочник наверняка переживает там, на берегу. Чего доброго, отправится их искать.

Артуро попятился. Чуть было не забыл одну важную деталь. Достал из рюкзака нож, которым, по словам Максима, пытали одну из жертв Скоробогатова. Нужно будет вернуть его хозяину. А пока что нож пригодится ему самому.

– Подсвети мне.

Не опуская пистолет, приблизился к Максиму. Пусть Рауль всё видит и запоминает. Склонился. Увидел, что цепь надо было всё-таки брать покороче. Эта лежала слишком уж свободно – Максим мог при желании приподнять руки. Осмотрел его разбитое лицо. Синяки и кровоподтёки под юношеской щетиной, скривлённый после ударов Рауля нос. Заглянул Максиму в глаза. Ничего, кроме слепой злобы. Ни отчаяния, ни страха. Парень хорошо держался. Только дрожал от холода. Даже, прорычав, дёрнулся, когда Артуро поднёс нож к его горлу. Чуть сам же по своей воле не порезался. Артуро только срезал у него кусок ворота и сразу отошёл. Ещё один сувенир на Стену рубежей. Будет напоминать ему о том, как он не решился убить человека своими руками.

– Хочу, чтобы ты знал. Может, тебе станет проще. С твоей мамой всё в порядке. – Артуро сделал несколько шагов назад. – Она все дни жила у меня в подвале. Это я… её фотографировал. Идея Егорова. Ты ведь знаком с Егоровым? Я и сам удивился, когда обнаружил её в Трухильо. Наверное, появление Скоробогатова меня бы удивило не так сильно. Я сразу понял, что ничем хорошим это не закончится. А твою маму я узнал, да. Ещё когда они отследили вас в Москве, кажется, это было в начале апреля, так вот, уже тогда Егоров переслал мне ваши фотографии. Думал, что однажды вы всё равно полетите в Перу, вслед за Серхио. Вот так.

Артуро пятился. Шаг за шагом отдалялся от Максима. Следовало просто развернуться и уйти, однако Артуро хотел как-то напоследок приободрить его, утешить.

– Твою маму и твоего отчима привезли в Трухильо всего за два дня до нашей с тобой встречи. Думаю, Скоробогатов и не рассчитывал, что ты у меня появишься. Зачем ему твоя мама? Не знаю. Может, думает, что ещё свидится с твоим отцом, и тогда лишние козыри не помешают.

Чем дальше они с Раулем отходили, тем громче приходилось говорить. Максим не шевелился. Закрыл глаза и откинул голову к колючему стволу.

– Егоров настаивал, чтобы всё было взаправду, но поверь, я его не послушал. Кормил твою маму. И воду ей давал. Она в порядке. И твой отчим в порядке. У меня большой подвал. Таких мало в Трухильо. Я и дом-то выбрал из-за подвала… Они там сидели вдвоём. Правда, приходилось их связывать, но я давал им размяться и кляп вынимал… Ты ведь почти раскусил меня, да? Когда услышал… Ты ведь что-то услышал за дверью под лестницей? Наверное, твоя мама пыталась кричать. Моя ошибка. Нужно было дать ей снотворное перед вашим приходом.

Вряд ли Максим слышал и понимал Артуро. Они отошли далеко, фонарь едва выхватывал из-за деревьев скованную неподвижную фигуру пленника. И всё-таки Артуро продолжал говорить. Чувствовал себя паршиво. До сих пор не убирал пистолет. И до боли сжимал кулак, в котором лежал срезанный у Максима клок ворота.

– И знаешь, я позабочусь об Ане! – прокричал напоследок Артуро. – С ней всё будет хорошо! – Помедлив, шёпотом повторил по-испански: – Всё будет хорошо.

Ещё мгновение, и Рауль отвёл фонарь в сторону.

Максим остался в дождливой темноте.

Глава двадцать третья. Сердце мглы

Аня стояла на гряде из базальтовых валунов, ограждавшей живой океан от мёртвых улочек Трухильо. Океан стелился светящейся рябью к далёкому горизонту, а под его поверхностью угадывались силуэты больших золотистых рыбин. Редкие облака медленно закручивались в гигантские воронки. Солнце полновластно растекалось жёлтыми кругами, горело как никогда ярко, однако не слепило. Максим был рядом. Держал Аню за руку. Улыбался. Его лицо сейчас казалось неуловимо другим. Выровнялось, сгладилось, осталось тем же лицом Максима, узнаваемым до мелочей – от чуть изогнутых бровей до ямочек на щеках, – и всё же преобразилось до необъяснимой красоты. Максима будто наполняло что-то тёплое и… родное, как возвращение домой после долгого пути или погружение в парную ванну после холодной ночи на улице. Наверное, это уже и не Максим вовсе. Ане нестерпимо захотелось, чтобы он посмотрел ей в глаза. Она дёргала его за руку, но Максим словно окаменел. А потом Аня услышала где-то внизу, со стороны Трухильо, голос. Обернувшись, увидела Диму. Брат тщился забраться на валуны. Всякий раз соскальзывал вниз, падал прямиком в тёмную жижу из грязи и мусора. По жиже от каждого его падения расходилась тошнотворная рябь, а приглядевшись, Аня поняла, что это и не мусор, а самые настоящие крысы. Полчища крыс, покрывших прибрежную полосу и все улочки города, кишевших единым серым полотном, как черви кишат на разлагающейся плоти. Аня испуганно следила за Димой. Долго не решалась отойти, чтобы протянуть ему руку, а когда отошла, Максима вознесло над грядой. Его притягивала к себе одна из облачных воронок. Аня, позабыв кричавшего брата, попыталась ухватить Максима за ногу. Не знала, хочет ли вознестись вместе с ним или удержать его при себе, но руки всё равно прошли сквозь Максима, как брошенный камень проходит сквозь воду. Свечение океана стало нестерпимым. Теперь и солнце слепило так, что Аня загородила глаза ладонью. А в следующее мгновение поняла, что падает в самую гущу крысиной жижи. Закричала и от своего же крика проснулась.

Увидела, что рядом на кровати сидит Зои. Держит её за руку. Смотрит с жалостью и блаженной отрешённостью.

– Всего лишь сон, – промолвила Аня.

Наволочка под ней промокла. В хижине, как и всю последнюю неделю, было нестерпимо жарко, душно. Когда Аню с Димой привезли сюда, шли затяжные ливни, и дышалось не так тяжело. Правда, в первую ночь Аня не могла заснуть – ей казалось, что в шуме дождя угадывается далёкий крик.

– Всего лишь сон, – повторила она, восстанавливая дыхание.

Жалела, что нельзя так же отринуть вчерашний день – назвать его обычным кошмаром.

А начиналось всё неплохо. Как и сегодня, её разбудила Зои. Открыла дверь, когда солнце только-только взошло, и сказала, что всех собирают внизу, у реки.

– Что там? – удивилась Аня.

– Не знаю, – пожала плечами Зои. – Увидим.

– А где Екатерина Васильевна?

Мама Максима ночевала с ними. Вчера утром её матрас – как и все матрасы тут, отсыревший, покрытый чёрными пятнами и заправленный тонкой льняной простынёй, – пустовал.

– Екатерина Васильевна уже внизу, – ответила Зои.

Аня тогда лениво потянулась в кровати. Нехотя встала и, прежде чем выбраться из-под полога москитной сетки, хорошенько опрыскалась репеллентом. Неизменный утренний и послеобеденный ритуал. Москиты здесь бывали страшнее жары.

Аню вчера удивило неожиданное и столь раннее собрание, однако она вышла без страха и плохих предчувствий. Проведённые здесь почти три недели, а точнее девятнадцать дней, а ещё точнее ровно восемнадцать дней и где-то семь с половиной часов, в своей неспешности и однообразности убаюкали.

По-настоящему страшными оказались только два отдельных дня. Самый первый, когда Аня впервые за долгое время увидела Сальникова. После той встречи у неё разболелись мизинец и безымянный палец левой руки. Аня понимала, что это глупо, боролась с собой, однако ничего не могла поделать – всякий раз замечала, что с силой вдавливает их в ладонь и этим усиливает боль. И четырнадцатый день, когда на берегу произошла странная сцена. Тогда один из индейцев, не то стерегущих своих пленников, не то призванных их охранять, стал бить девочку лет восьми. Поначалу казалось, что он действительно её бьёт, и девочка кричала так, что даже привлекла внимание Покачалова, обычно долгими часами лежавшего в просоленном гамаке и не подававшего признаков жизни до тех пор, пока его не вызывали в верхний лагерь.

Да, Никита Покачалов, один из последних напарников Шустова-старшего по его антикварной «Изиде», тоже был здесь. Аня с ним не разговаривала, ни о чём его не спрашивала, однако не сомневалась, что уловку с фармацевтом из «Брачной газеты» придумал именно он. Ведь Покачалов тогда, в «Изиде», видел, как Максим указывает на объявление, как шутливо улыбается Ане. Надо полагать, подметил эту мелочь, а теперь вспомнил о ней и предложил людям Скоробогатова использовать её. Впрочем, они и без уловок смогли бы поймать Аню с Димой. Быть может, им стоило поблагодарить Покачалова, ведь всё прошло относительно безболезненно. Не было ни погони, ни принуждения. Просто такси привезло их к дому на окраине Икитоса, где уже сидел Егоров, а дальше… Дальше всё происходило слишком быстро и в то же время до размытости медленно. Вот они с Димой толкают дверь и видят за обеденным столом Илью Абрамовича с заправленной за ворот салфеткой, улыбающегося и предлагающего им разделить с ним его скромную трапезу. Вот Дима, поначалу растерянный и напуганный, садится за стол и принимается с ходу, без вопросов, рассказывать о зашифрованной переписке Шустова с Дельгадо, о палантине с узелками, каждый из которых означал число, Диме пока непонятное. Вот Егоров хвалит их за прозорливость и настаивает, чтобы Аня непременно попробовала мохнатые бобы инги.

– Очень, надо сказать, любопытный вкус. Не знаю, с чем его сравнить. Только вот отгрызать мякоть от косточки трудно. Тут нужны хорошие зубы. А вам, Дмитрий, нравится? Вот, попробуйте это блюдо. Местные его называют хуане. Да-да, не удивляйтесь. Это не просто лист геликонии. В него завёрнут варёный рис с курицей, кое-какими травками из джунглей и орешками, тоже из джунглей. Любопытное сочетание, правда? Прямо-таки амазонская долма, но тут листья несъедобные.

Дима с того дня изменился больше, чем после плена в Индии. Когда Аня пыталась обсудить с ним эти перемены, брат только раздражался. Начинал расхаживать перед сестрой, стучал тростью по полу и говорил, что их шанс на спасение – не усложнять ситуацию, которую Максим и без того усложнил своим упрямством.

– Пусть Егоров видит, что мы открыты. Нам нечего скрывать. Если подыграем, покажем, что не враги, то в конце концов он нас отпустит. Пойми, я ведь прежде всего о тебе забочусь.

– Макс…

– Что Макс! Что?! Где он? Улетел, вот где.

– Ты в это сам не веришь, – прошептала Аня.

– Может, и не верю, – Дима дёрнул плечами. – Но факт простой. Макса здесь нет. Мы теперь сами по себе.

Когда тот индеец принялся бить девочку, Дима, кажется, единственный не заинтересовался происходившим. Остался во втором гамаке, где, как и Покачалов, проводил немало времени. Лишившись телефона и ноутбука, делал записи в новеньком «молескине» – подарке от Егорова. Говорил, что продумывает будущую книгу, написание которой сам же Илья Абрамович и одобрил. А девочка кричала всё громче. Сбивалась на плач и стоны. Индеец продолжал лупить её с немым остервенением и не обратил внимания, когда его окрикнула Екатерина Васильевна. Прошло ещё не меньше минуты, прежде чем мама Максима попросила своего мужа, Павла Владимировича, вмешаться. И он вмешался.

Вообще, Корноухов все дни выглядел потерянным. Когда Аня с ним говорила, ничем не выдавал своих чувств, однако смотрел то на свои руки, то на стены, то на пол – куда угодно, но только не в глаза. При этом изображал обычную жизнь, будто их тут поселили не против воли, а по заранее условленному плану. Будто они отправились сюда в небольшое и по-своему любопытное приключение. Павел Владимирович просыпался на рассвете, задолго до большинства обитателей лагеря. Обязательно брился – внизу, возле лестницы, пристраивал к ступенькам зеркальце, рядом ставил воду в синей эмалированной кружке с чёрными проплешинами потёртостей и брался за помазок с бритвой. В отличие от того же Покачалова, не перестававшего потеть все три недели, даже в дождливую погоду, но почти не заглядывавшего в душевой закуток, Павел Владимирович мылся дважды в день. И ежедневно стирал смену одежды – выходил с тазиком к реке и там мылом отдраивал свои брюки и рубашку. Иногда брал и вещи Екатерины Васильевны. А главное, делал всё молча. Именно так, молча, он к концу первой недели выпросил у одного из индейцев молоток, пилу и набор гвоздей, после чего принялся за починку всего, что здесь можно было починить. Выглядело это довольно странно, Покачалов посмеивался над Корноуховым, однако тот не реагировал на его насмешки. Продолжал заниматься своим делом и почти ни с кем не разговаривал.

Усердие Павла Владимировича было, конечно, по-своему пугающим, однако он успел починить и лестницу, и расшатанную балюстраду навесной галереи. Сколотил для Ани и Екатерины Васильевны отдельную тумбочку, куда они теперь складывали свои вещи. Вообще их лагерь, который Зои называла нижним, казался заброшенным. Судя по всему, здесь давно не было жильцов. В запустении почти всё успело подгнить и покоробиться. Разве что москитные сетки висели новенькие и клеёнка на обеденном столе лежала чистая.

Лагерь включал в себя три хижины на сваях из тонкого бревна. От навесного пола поднимался сколоченный из ещё более тонких брёвен каркас. К нему были вертикально приколочены струганые доски двухметровых стен. Над ними возвышалась шестиметровая двускатная крыша, покрытая топорщащимся слоем пальмовых листьев – они неплохо справлялись с ливнями и всё же местами протекали, заставляя изредка сдвигать кровать подальше от надоедливых ручейков.

Комнат как таковых не было. Только дощатые, не покрытые ни лаком, ни краской переборки отделяли одну половину хижины от другой. И никакого потолка. Лёжа на кровати, Аня всякий раз осматривала внутренний каркас кровли, открытой до конька и лишь частично перегороженной перекрещивавшимися брусьями – к ним крепились голые лампочки, работавшие от генератора, растяжки от москитной сетки, и по ним же бегала всякая неприятная живность, вроде громадных, размером с ладонь, пауков.

К хижине, стоявшей посередине и выполнявшей роль склада, была пристроена крытая веранда с обеденным столом. От веранды налево и направо начинались две навесные галереи, каждая из которых уводила прямиком к стоявшим по соседству хижинам: левая – для женщин, правая – для мужчин. Единственная лестница вела вниз опять же от веранды. Именно по ней на четырнадцатый день их плена спустился Павел Владимирович. Не оглядываясь по сторонам и не реагируя на предостерегающие слова Покачалова, направился прямиком к берегу, где один из индейцев-охранников с такой одержимостью бил ревущую девочку.

Аня тогда вцепилась в перила. Боялась, что индеец выместит злость на Корноухове. Однако всё закончилось так же неожиданно, как и началось. Павел Владимирович только подошёл. Что-то сказал по-русски. Испанского и английского он не знал. Рассчитывал на интонацию и жестикуляцию. И этого оказалось достаточно. Индеец осклабился. Кивнул, словно признавая свою горячность, и отправился к тропинке, уводившей через заросли к верхнему лагерю, где, как Аня уже слышала от Зои, жил сам Скоробогатов и все его люди, включая Шахбана, Сальникова, Егорова, индийца Баникантху и многих других, чьих имён Аня не знала. Девочка повела себя ещё более странно. Как ни в чём не бывало, мгновенно перестав плакать, развеселилась и бросилась вслед за уходившим индейцем. Не хромала, не держалась за расшибленные места, словно и удары-то были ненастоящие. Возле реки она с тех пор не появлялась, и сцену с её участием все довольно быстро позабыли.

Так уж вышло, что свидетелями смелого поступка Павла Владимировича стали все жители нижнего лагеря. От хижины для женщин на крики девочки тогда вышли Аня, Екатерина Васильевна, присоединившийся к ней Корноухов и Зои, которая могла бы жить вместе с отцом, Сальниковым, в верхнем лагере, однако предпочитала бо́льшую часть времени проводить с Аней. От обеденной веранды и хижины для мужчин за странной сценой наблюдали Никита Покачалов, лежавший в гамаке Дима, спустившиеся сюда из верхнего лагеря Артуро и Сальников с неизменно сопровождавшим его и жевавшим свою омерзительную бетелевую жвачку Баникантхой.

– Зачем вообще Скоробогатов привез нас на Амазонку? Столько людей… – не понимала Аня.

– Аркадий Иванович готовится к экспедиции, – отвечала Зои.

– Ну и пусть готовится. Мы-то ему зачем?

– Не знаю. Но, думаю, мы тут надолго. Так что надо придумать, чем заняться. Когда они все уедут, свожу тебя в соседний посёлок. Я тебе рассказывала. Иерусалим. Там забавно. У них своя церквушка. Крохотная такая, но чистенькая. Там каждый понедельник в четыре утра заводят генератор и начинается светопреставление. Знаешь, как на дискотеке. Огни мерцают, переливаются разными оттенками. И в громкоговорители на весь Иерусалим включают запись проповеди. Индейцы её особо не слушают. Знаешь, идут каждый по своим делам. А голос всё гремит, лампочки искрятся. В пять сорок всё стихает. Да и людей к этому времени почти не остаётся. Вот… В понедельник их слышно даже отсюда. Ну, если прислушаться.

– Почему ты решила, что мы тут надолго? Зачем? – настаивала Аня.

– Наверное, мы вроде заложников. Когда Аркадий Иванович добьётся своего, найдёт Город Солнца, тогда и отпустит нас.

– Заложники…

– Ну да, – Зои весело усмехнулась.

Она ничуть не изменилась с тех пор, когда Аня видела её в последний раз. Всё такая же улыбчивая, задорная, с перепадами настроения от неудержимой говорливости до отстранённой задумчивости. Здесь Зои ходила в молочных спортивных штанах и объёмной красной кофте с капюшоном, под которым она вечерами прятала от москитов свою наголо выстриженную голову. Титановое кольцо в брови осталось на месте, а вот прежние розовые тоннели в ушах сменились зелёными – как сама Зои говорила, под цвет джунглей.

Ночевала она в нижнем, но жила, по сути, в обоих лагерях. Старалась разузнать в верхнем лагере что-нибудь интересное и торопилась поделиться этим с Аней. Впрочем, новостей почти не приносила. Разве что рассказывала о царившем там оживлении – нанятые Скоробогатовым индейцы готовились к экспедиции, – а на четвёртый день сообщила Ане о скандале, который Лиза, дочь Скоробогатова, устроила только прибывшему сюда Артуро. Зои удалось подслушать их разговор, правда, сути его она всё равно не уловила. Лиза обвиняла Артуро в каком-то необдуманном поступке, а племянник Дельгадо оправдывался тем, что лишь выполнял прямое поручение Скоробогатова. Зои расслышала что-то о наручниках и странном месте под названием Пасть каймана. После того скандала Лиза и Артуро уплыли из верхнего лагеря по реке. Их не было часа три-четыре. А когда они вернулись, Лиза закрылась в своей хижине, где жила отдельно от всех, и не выходила оттуда почти сутки. Вроде бы плакала.

Аня и Зои, не зная, чем себя занять, ещё долго обсуждали эту стычку, шутили о том, что Лиза нашла в Пасти каймана, – предполагали, что речь шла о каких-нибудь зубах аллигатора, которые впечатлили Артуро своим размером. Шутки и смех Зои могли показаться неуместными в их положении, однако Аня была ей благодарна. Максим исчез, Дима отстранился, Екатерина Васильевна предпочитала проводить время в одиночестве, и весёлая болтовня с Зои позволяла сделать вид, что в происходившем нет ничего исключительного. Аня даже рассказала ей о кличке, которую они с братом дали Артуро.

– Донья Пепа! – Зои в восторге захлопала в ладоши.

Они ещё несколько дней придумывали клички остальным жителям верхнего и нижнего лагерей. Егорова прозвали главным жрецом из-за его исключительной любви, как выразилась Зои, пожрать со всеми церемониями. Диму из-за его ботинок они прозвала Жакуем, что, в общем-то, было обидно, но да, забавно. Баникантху нарекли Табаки, Лизу – Шапокляк, Шахбана – Франкенштейном, а самого Скоробогатова – Сахарином. Они придумали ещё немало прозвищ, однако донья Пепа по-прежнему веселила их больше всего.

Услышав, что Артуро удерживал Екатерину Васильевну и Павла Владимировича в своём подвале, что именно он был Пауком, о котором сам же отзывался с таким трепетом, Аня первые дни не хотела с ним говорить, однако постепенно смягчилась. Артуро показал ей ожоги, оставленные Шахбаном, рассказал историю своей сестры; уверил, что не обрадовался пленникам и вопреки воле Егорова кормил их. Мама Максима подтвердила его слова. Артуро был с ними обходителен, старался по возможности обеспечить им с Павлом Владимировичем хоть какие-то удобства в плену. В конце концов, у него, как у всех остальных угодивших сюда, в нижний лагерь, просто не оставалось выбора. Все здесь хотели одного – защитить себя и своих близких. В экспедицию Артуро напросился сам, потому что надеялся прояснить судьбу дяди Гаспара.

Уже не возражая против совместных прогулок, Аня наконец узнала, что Максим, по словам Артуро, вынужденно пошёл на сделку с Егоровым. Отдал ему статуэтку Инти-Виракочи, рассказал о проводнике Мардене из Белена, а потом улетел в Москву. Собственно, Илья Абрамович и не предлагал ему остаться – со своей обычной усмешкой заявил, что в лагере все не уместятся и если Максим решит сюда наведаться, то Шахбану придётся от кого-нибудь избавиться. Например, от Екатерины Васильевны.

– Они бы и его маму отпустили, – с печалью говорил Артуро, – и вас бы отпустили. Но вы для Скоробогатова вроде страховки. Гарантия, что Максим никому не проболтается о происходящем. Лишняя кровь им не нужна, поэтому они его не тронули. А сюда не привезли, потому что… Ну, сама понимаешь. Максим парень взбалмошный, непослушный. Но когда всё закончится, вас вернут домой. Исключительно так и никак иначе. Когда Скоробогатов найдёт Город Солнца, вы уже не будете представлять угрозу. Вашим словам всё равно никто не поверит. А у него достаточно… ну, всех тех, кто сумеет отстоять его репутацию.

Аня была по-своему рада, что Максим оказался в безопасности, и всё-таки ужаснулась его отъезду. Почувствовала себя беззащитной, преданной. Ещё больше эта новость повлияла на Диму, который с того дня стал чаще пропадать в верхнем лагере – его, в отличие от Ани, Екатерины Васильевны и Павла Владимировича, туда пускали беспрепятственно. Даже Покачалов бывал там исключительно по вызову, а Дима, как и Зои, мог беззаботно курсировать в оба конца в любое время, хоть поздно вечером.

Дни в нижнем лагере проходили беспечные. Обитатели верхнего лагеря сюда заглядывали редко. Нелепый случай с девочкой и спасшим её Корноуховым забылся в общем мареве, которое не могли нарушить ни краткие дожди, ни ворчание Покачалова, вечно недовольного всем, что только могло вызвать недовольство в такой глуши.

Аня и Зои тем временем сошлись с индейцем Хорхе. Это был приветливый мужчина лет пятидесяти, с неизменным сожалением ограничивавший Аню, если она вдруг заходила слишком далеко по тропинке к верхнему лагерю, но в остальном с радостью показывавший ей округу и рассказывавший о местных обитателях. Живности тут было много. Зои была от неё в восторге. С одинаковым интересом ходила кормить беспардонных бурых обезьянок, которых Хорхе называл маленькими львами, и разглядывала подмеченного им на обеденной веранде тарантула – восхищалась, как тот, весь мохнатенький, в крохотных чёрных сапожках, ползёт по москитной сетке.

– Как здорово! – Зои наблюдала за грациозной походкой паука: он полз аккуратно, бережно переставлял лапки – иногда поднимал их высоко над собой, будто маршировал, – и полностью замирал, если Зои слишком близко подносила к нему свои руки.

Аня восторгов подруги не разделяла. Более того, живность её пугала. Хватало и простых чёрных пауков, размером с кулак, вечно сидевших в душевом закутке – вода в него поступала по насосу из реки и порой, несмотря на фильтры, несла неприятный коричневый осадок. Ещё больше настораживал ночной гомон джунглей, где на общем фоне из стрекота обезумевших сверчков и отдалённых звериных криков под са́мой хижиной волнами шла отвратительная гортанная перекличка жаб – будто кто-то мял сотню мокрых кожаных сапог. По-настоящему Аню заинтересовали только попугаи ара с громадными сине-жёлто-красными крыльями, которых Хорхе забавно называл на свой лад – «папагай», – и ленивцы, которых Аня без помощи индейца никогда бы не подметила в высоких кронах, – неподвижные, затерянные в ветвях, они издалека больше походили на бесформенные птичьи гнёзда. Научившись различать их малейшие движения, Аня всякий раз вспоминала ленивца на внутренней картине Александра Берга и гадала, далеко ли отсюда расположен Город Солнца, если он в самом деле существует. Спрашивала Хорхе о филодендронах и бромелиях, однако индеец с сожалением признавал, что ему эти названия незнакомы.

Вместе с Зои они обошли весь нижний лагерь и округу, куда только могли продраться и куда позволяли зайти установленные для Ани, Екатерины Васильевны и Павла Владимировича ограничения. Собственно, выделенное им пространство было не таким уж большим. С востока и запада к нижнему лагерю подступали непроходимые заросли, куда Аня, несмотря на все уговоры Хорхе, не хотела углубляться даже в его сопровождении, а с севера и юга лагерь ограничивали две тёмные речки, каждая метров пять-шесть в ширину. Мама и отчим Максима изредка присоединялись к Ане, но особого интереса к её прогулкам не проявляли. Во время одной из таких прогулок Аня во всех деталях пересказала Екатерине Васильевне всё, что с ней, Димой и Максимом случилось за последние полгода. Когда она вскользь упомянула о событиях в подвале Ауровиля, Екатерина Васильевна в слезах обняла Аню. Долго не отпускала её и обещала, что обязательно поможет Ане выйти на связь с родителями, если это будет в её силах.

В первые дни, когда Аню с Димой только привезли в нижний лагерь, они вовсе не спускались из хижин. Берег тут был плоским, без откосов и уступов, так что в ливни вода поднялась до свай, на четверть скрыла лестницу, а потом за один-единственный солнечный день река благополучно отступила к границам прежнего русла, оставив затопленными лишь несколько прибрежных деревьев. Аня часто гуляла возле них, удивляясь, как те выживают и продолжают цвести в подобных условиях.

Казалось, все недели пройдут в утомительном ожидании. Пленники так и будут киснуть в болотистых джунглях, гадая, когда Скоробогатов отправится на поиски возрождённого Эдема и когда вернётся, с триумфом или разочарованием.

Однако вчера на рассвете всё изменилось. Зои разбудила Аню. Сказала, что у реки объявлено общее собрание.

– Что там? – спросонья удивилась Аня.

– Не знаю. – Зои задумчиво пожала плечами. – Увидим.

Внизу, возле высвободившихся от воды деревьев, в самом деле собрались жители обоих лагерей – не меньше тридцати или даже сорока человек, большую часть которых составляли индейцы, нанятые Скоробогатовым обслуживать экспедицию. Из них Аня знала только Хорхе, сейчас нахмуренного и ничем не выдававшего обычной приветливости, и ещё двух охранников, приписанных к нижнему лагерю. Остальных видела впервые. Некоторые были вооружены заложенными за пояс мачете. У двоих Аня разглядела чёрные кобуры с пистолетами. Все стояли небольшими группами, о чём-то сдержанно переговаривались. Аня взглядом нашла брата. Он был возле Артуро и Сальникова. Подойти к ним Аня не решилась. Предпочла остаться возле Зои, Екатерины Васильевны и Павла Владимировича.

Общий гул разрастался. Со стороны индейцев доносились смешки. Кто-то подпинывал в воду влажные комья грязи, кто-то вытаптывал траву, гонял затаившихся там жаб и птиц. А потом все звуки разом стихли. Обернувшись, Аня увидела, как от тропы, уводившей к верхнему лагерю, в сопровождении Егорова спускается Скоробогатов.

Аркадий Иванович шёл неторопливым уверенным шагом. На нём были песочная рубашка-сафари с декоративными погонами, такие же песочные брюки-карго с накладными карманами и коричневые экспедиционные ботинки на толстой подошве, с плотно заправленными в них брючинами. Аня прежде видела Скоробогатова только на фотографиях, которые Дима ещё полгода назад нашёл в интернете, и всё же сразу его узнала. Кажется, узнала бы и без фотографий. Достаточно было увидеть, как он идёт, как смотрит на остальных и с какой предусмотрительностью рядом шагает Илья Абрамович – позволяет Аркадию Ивановичу идти по протоптанной и в целом сухой тропке, а сам теснится по грязевым разводам, не боясь иной раз проскочить через высокую траву. Следом за ними появились и Лиза с Шахбаном и Баникантхой.

Дочь Скоробогатова за три недели лишь однажды заглянула в нижний лагерь. Ане хорошо запомнилось её появление. Лиза тогда вошла к ней в хижину. Сдвинув москитную сетку, села на кровать Зои и долго молчала, прежде чем сказать, что поможет Ане. Добавила, чтобы та к ней при необходимости обращалась. И на невысказанный Анин вопрос повторила то, что от неё однажды услышал Максим:

– Считай, это в моих интересах.

Лиза не пояснила своих слов. Ещё несколько минут сидела на кровати, словно не решаясь о чём-то заговорить, а потом ушла, оставив Аню в недоумении. Сейчас Лиза, спускаясь вслед за отцом, даже не взглянула на неё. Кажется, обитатели обоих лагерей её вообще не интересовали. Она безучастно смотрела в направлении северных зарослей.

– Тихо, – спокойно сказал Егоров.

И без его указаний тишина держалась такая, что можно было различить, как за спинами людей в реке плещется рыба.

Скоробогатов остановился метрах в пяти от собравшихся.

Аня при виде Аркадия Ивановича невольно сгорбилась, опустила плечи. Хотелось стать совсем маленькой, незаметной. Спрятать лицо под волосами и капюшоном. Укрыться за спиной Корноухова. Что угодно, только бы не попадаться Скоробогатову на глаза.

Он был невысоким, едва ли выше самой Ани, сухопарым. Возле Шахбана Аркадий Иванович и вовсе смотрелся маленьким. Его лицо, укрытое тенью от широкополой шляпы, было совершенно заурядным. Тоненькие полоски усов, тонкие сухие губы и едва заметные, будто выгоревшие брови. Такой человек мог быть страховым агентом или военным, вышедшим на пенсию, мог работать в каком-нибудь скромном вузе – бесстрастно отчитывать провинившихся студентов, а потом снисходительно ставить им зачёты, – и только глаза выдавали в нём совершенно иного, не такого заурядного человека. Скоробогатов смотрел с небрежной и вместе с тем непоколебимой уверенностью в собственной силе. Такая же уверенность была во всех его движениях – когда он кивнул Егорову и позволил тому отойти на несколько шагов, когда провёл указательным пальцем по усам, даже когда просто повернул голову, осматривая собравшихся. Казалось, он мог бы ещё долго – полчаса, час, два часа – не произносить ни слова, не шевелиться, и всё же никто не осмелился бы нарушить общую тишину шёпотом или неловким скрипом резиновых сапог.

Аня боязливо выглядывала из-за плеча Павла Владимировича. Предпочла бы уставиться на свои некогда белые, а теперь потемневшие от грязи кроссовки, однако с пугливой жадностью присматривалась к Скоробогатову, будто наслаждаясь тем, какое он производил на неё впечатление.

– Добрый день. – Тяжёлый голос, в котором одновременно прозвучали усталость и умиротворённость.

Егоров тут же перевёл слова Аркадия Ивановича на испанский. И дальше продолжал переводить всё, о чём говорил Скоробогатов.

– Послезавтра мы отправляемся в экспедицию. Все здесь присутствующие станут её участниками. Не всем известна конечная цель нашей экспедиции, но уверяю вас, так лучше для вас самих. Не старайтесь узнать больше, чем вы уже знаете. Едва ли это вам поможет.

«Все здесь присутствующие станут её участниками», – про себя повторила Аня, не решаясь задуматься, что это означало для них с Димой, и только понимая, что Максим не сможет их отыскать. Он не догадывался о тайне палантина, не знал, куда их увлечёт одержимость Скоробогатова. Аня почти смирилась с отъездом Макса, и всё же ей изредка казалось, что он рядом. Она позволяла себе ненадолго обмануться – ловила его призрачный силуэт в зарослях на том берегу, представляла, как он наблюдает за ней и готовится при необходимости вмешаться в происходящее.

– Не все здесь оказались по своей воле, – Аркадий Иванович посмотрел прямиком на Екатерину Васильевну, – но если вас выбрали, значит, на то были свои причины, и не мне вам о них рассказывать. Вы прекрасно знаете, чьи ошибки и грехи отправитесь искупать. Всегда следуйте тому, что вам говорят. Выполняйте то, что вам поручают. И для вас всё закончится хорошо.

Аня отметила, что Илья Абрамович переводит русские слова Скоробогатова с предельной точностью, не позволяя себе добавить лишнего и не упуская ни единой детали.

– Не скрою, путешествие предстоит сложное, – продолжал Скоробогатов. – Не всем оно будет по силам. Мы столкнёмся с трудностями, о которых пока не можем даже предполагать. Безопасность участников в конечном счёте обеспечит успех экспедиции, а значит, мы должны в первую очередь позаботиться именно о безопасности. Думаю, никто не будет с этим спорить?

Аркадий Иванович замолчал, словно в самом деле ждал, что кто-то ему возразит. На берег реки вернулась тишина. В молчании Скоробогатова на удивление сильно ощущалось его присутствие, будто отголоски его слов до сих пор звучали в воздухе.

– Хорошо. Значит, все согласны, – заключил Аркадий Иванович и кивнул Шахбану. Тот сделал несколько шагов вперёд. – Как однажды заметил известный вам Шустов, в любой экспедиции главная угроза исходит не от того, что снаружи, а от того, что внутри. Он, конечно, подразумевал участников экспедиции, чьи поступки и слова порой оказываются опаснее самых гиблых джунглей и тех, кто их населяет. О джунглях мы позаботимся в пути. Об участниках мы позаботимся сейчас. Думаю, никто не будет спорить, что это разумное решение?

За вопросом опять последовало беспокойное ожидание.

Аня чувствовала, как назревает что-то нехорошее. Кажется, Зои разделяла её чувства. Взяла Аню за руку. Стиснула её ладонь. Не отпускала.

– Хорошо. – Скоробогатов безучастно принял общее молчание. – В таком случае вы также согласитесь, что я должен любым способом предотвратить неповиновение, которое в пути обернётся гибелью многих людей. Я бы сказал вам, что наказание всякий раз будет суровым и неотвратимым. Однако этого мало. Не все верят словам. А я не могу рисковать и вынужден подкрепить их наглядным примером. Вы согласны?

И вновь долгая гнетущая пауза. И вновь тишина в ответ на вопрос Скоробогатова.

– Смерть одного человека в обмен на жизни остальных. По-моему, неплохая сделка. Вы скажете, что несправедливо вот так, по собственной прихоти, выбирать кого-то для показательного наказания, и будете правы. Но жребий честный. Человек, о котором я говорю, вызвался добровольцем. Он станет примером для остальных, а значит, убережёт их от подобных поступков. И вы будете ему за это благодарны.

Зои крепче стиснула Анину руку. Прижалась к ней плечом. Аня прислушивалась к спокойному дыханию Зои, старалась успокоиться сама. И всё вспоминала девочку, которая так легко оправилась после трёпки и с таким задором убежала из нижнего лагеря. Никто её не бил. Спектакль. Естественный отбор. Вызов для добровольца.

– Ромен Гари писал, что истинная трагедия человека не в том, что он восхищается Фаустом, продавшим душу дьяволу, чтобы узнать тайну бытия, а в том, что на самом деле ему свою душу и продать-то некому – просто нет покупателя. Ну что же, у нас ещё будет возможность выяснить, так ли это.

Скоробогатов, не дожидаясь, пока Егоров переведёт его слова на испанский, пошёл назад, к тропе, уводившей к верхнему лагерю. Все молча проводили Аркадия Ивановича взглядом.

Аня стояла в недоумении. Не ожидала, что всё закончится так просто. Зои, наоборот, проявила ещё больше волнения, будто уже знала, что произойдёт.

Едва Скоробогатов отдалился, Шахбан выдернул на себя Корноухова. Аня теперь стояла открытая. Никто её больше не загораживал.

Вскрикнула Екатерина Васильевна. Устремилась за мужем, но подскочивший Баникантха остановил её грубым толчком. Вновь толкнул её, когда она проявила упорство, и едва не опрокинул на землю.

Увидев, как пошатнулась Екатерина Васильевна, Корноухов взмахнул руками. Рвался из непоколебимых объятий Шахбана. И делал это молча, с напряжением всех сил. И тогда Шахбан, на мгновение освободив левую руку, поднял её над головой Павла Владимировича и ударил его по темени, словно молотом вбивая гвоздь. Шея Корноухова неестественно подогнулась. Голова ушла в плечи. Павел Владимирович ещё сопротивлялся, но уже без прежнего напора. А потом в руках Шахбана появился нож.

Аня попятилась. Наступила кому-то на ногу. От неожиданности вздрогнула. Зои не выпустила её руку, а в следующее мгновение встала перед ней. Пыталась загородить её от того, что происходило в каких-то пяти шагах. Но Аня всё увидела. И как мягко, без сопротивления скользнуло лезвие ножа. И как брызнула кровь. И как Павел Владимирович, захлёбываясь, откинулся спиной на Шахбана, и как засучил ногами. А кровь продолжала литься, впитываясь в его рубашку, попадая на его ботинки и смешиваясь с грязью у него под ногами. И последние движения рук. И оцепеневший взгляд расширившихся тёмных глаз.

В общей тишине, когда никто не смел пошевелиться, закричала Екатерина Васильевна. В отчаянном рывке проскочила мимо Баникантхи – треснула ткань её блузки, за которую уцепился индиец.

Шахбан выпустил безжизненное тело Корноухова. Екатерина Васильевна в последний момент ухватилась за мужа и повалилась с ним на землю.

Её крик оглушил Аню. Отекли, набухли и онемели щёки, по которым бежали слёзы. Нет рук, нет ног. Только горячее дыхание и сейчас неразборчивые слова Зои.

Где-то мелькнуло бледное лицо Димы. Усмешка Салли. Растерянный и напуганный Артуро. И десятки других лиц, таких же надменных, таких же растерянных.

Аня не понимала, дрожит или чувствует дрожь Зои. Услышала приглушённый шёпот вокруг. Под кроссовками и сапогами шелестела влажная трава. Все куда-то шли. Шаркали десятки подошв куда-то устремившихся людей. Аня спросила в пустое колючее пространство вокруг:

– Что же теперь будет?

– Теперь мы отправимся в самое сердце мглы, – услышала она далёкий ответ.

Даже не поняла, кому принадлежали эти слова и на каком языке были произнесены.

– Сердце мглы…

Content

Евгений Рудашевский
Город Солнца. Книга 3. Голос крови

Глава первая. Артурo

Глава вторая. Стела Раймoнди

Глава третья. Два ключа

Глава четвёртая. Стена рубежей

Глава пятая. Старая квартира

Глава шестая. Маскарад

Глава седьмая. Затoнувший oстрoв

Глава восьмая. Нoвая гoлoвoлoмка

Глава девятая. Четыре oшибки

Глава десятая. Дoнья Пепа

Глава одиннадцатая. Незнакoмец

Глава двенадцатая. Чавин-де-Уантар

Глава тринадцатая. План пoбега

Глава четырнадцатая. Безысхoднoсть

Глава пятнадцатая. На пределе

Глава шестнадцатая. Инти-Виракoча

Глава семнадцатая. Пoследняя зацепка

Глава восемнадцатая. Трущoбный Белен

Глава девятнадцатая. Марден

Глава двадцатая. Дневник Затрапезнoгo

Глава двадцать первая. Амазoнка

Глава двадцать вторая. Пасть каймана

Глава двадцать третья. Сердце мглы