Мастер Чэнь

Магазин путешествий Мастера Чэня

Издание осуществлено при содействии литературного агентства Banke, Goumen & Smirnova

© Мастер Чэнь, текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Багровый рубин из Могока

«А вы когда-нибудь презервативы в Рангуне в два часа ночи покупали»?

Если не ошибаюсь, такие фразы называются мемами – от слова «мемориальный». У нас, в нашем узком кругу, их много. Да вот хотя бы – «и они умирают».

Это было так: мы вселялись немалой компанией в весьма второразрядные шале на острове Капас у самого берега в Куала-Тренгану, в страшной малайзийской глухомани. Зато море было почти первого разряда, с мягким песком и огнями того самого Куала-Тренгану на ночном горизонте. И только мы собрались, побросав сумки по углам, погрузиться в это прильнувшее к берегу и трепетно замершее море, как вошел мальчик. Он нес китайские спирали от комаров и какой-то баллончик.

Капас считается необитаемым островом, в том смысле, что живут там только такие, как мы, – причем недолго, и еще служащие трех как бы отелей, на этом острове помещающихся. Но необитаемых островов не бывает, Капас очень даже населен и на постоянной основе – населен странно злобными комарами. Дым тлеющей спирали кого-то из них, может, и отгоняет, но, вообще-то, как сообщил нам мальчик, перед сном стоит вдобавок распылить по всему плинтусу вот эту ядовитую жидкость.

– И они умирают. And they die, – завершил мальчик, на случай, если мы не до конца его поняли.

Дело было даже не в словах, а в выражении его лица. Вообразите гориллу с автоматом, у автомата только что был полный рожок, и горилла эта секунду назад осознала, что рожка ведь, в сущности, хватает совсем ненадолго, подержишь серый суставчатый палец на спуске – вот и все, праздник кончился, и они умирают.

Есть еще – продолжая разговор о мемах – неотразимый аргумент в политологических спорах, ведущихся на темы демократических преобразований в том или ином успешно развивающемся государстве. Аргумент этот выдвигается обычно в ответ на оптимистичные оценки электоральных перспектив той или иной партии, которая весьма бурно выступает за какие угодно реформы (в столицах здешних стран хотя бы по одной такой карликовой партии должно быть). И только-только какой-то энтузиаст в наших дискуссиях начинает предсказывать обвальную демократизацию еще одного ныне угнетенного народа, как получает в ответ тот самый аргумент:

– А вы, я извиняюсь, рожи их видели?

Тут-то он и осознает, что одно дело – болтовня о какой-нибудь Бирме или Камбодже с экспертами из числа тех, что в жизни не покидали Британских островов, и другое дело – говорить с людьми, которые, простите, живут в этих самых Бирме или Камбодже.

И на лице энтузиаста появляется выражение… Ну, вы уже поняли, и не надо шептать то самое «и они умирают».

Весьма уважаемый мной Виктор Денисов живет в Рангуне, то есть в Бирме, уже одиннадцатый год, пусть и не подряд, а с небольшими заездами в Москву; он знает, какие у кого рожи, как и кто здесь умирает. Фраза насчет презервативов в два часа ночи – его. Он при мне загадочно изрекал ее пару раз, но почему-то скрывал подробности.

И только сейчас, на берегу любимого рангунцами озера Кан Дау Ги (мы пошли на его берег что-нибудь съесть в очень тихий китайский ресторанчик), он сжалился и поначалу как бы сквозь зубы сказал:

– Презервативы – это насчет Киры и того, что с ней тут приключилось уже года, наверное, три назад. А так как она, я слышал, покинула наши азиатские края, то почему бы не рассказать. В конце концов, в нашу эпоху репутация девушки сорока лет от подобных историй только улучшается. – И еще Виктор добавил: – Вообще-то, вся история – чуть не самое жуткое, что с ним приключилось за долгие годы беспорочного несения службы в этих краях.

«Кира? Да, она ведь и вправду как-то исчезла из некогда любимых ею азиатских краев, – подумал я. – Но кто знает, она могла оказаться в Италии или Америке, с ее-то профессией».

Кира – замечательное создание: она ювелир-дизайнер. То есть почти сверхчеловек. Острый длинный носик и светло-серые, спокойные-спокойные глаза. Их нечасто увидишь, тот самый носик Киры чаще всего украшен довольно сильными очками, а то и хуже – перед одним глазом подрагивает на проволочке линза. Не ждите тут восторгов глупой женщины, увидевшей сияющий гранями камень. Кира, чуть приоткрыв маленький рот с выпяченной нижней губой, фиксирует взгляд на этом цветном осколке, она видит его насквозь, с прожилками, шелковистыми вкраплениями, трещинами; она кивает и снисходительно говорит: очень хорошо. Славный такой камушек.

И ее собеседник, если он продавец камней, отлично понимает – она увидела все. Она знает, сколько этот желтый сапфир стоит на самом деле. Из этого оба и исходят.

Кира, когда мы с ней познакомились, постоянно навещала Таиланд, поскольку работала на великого дизайнера Каперовича. Человек берет мусор и отходы, какие-нибудь там корявые жемчужины, которые еще лет тридцать назад считались браком, и превращает их в сюрреалистическую картину. Искореженное бледное полупрозрачное тело бывшего обитателя раковины подсвечивается осколками бриллиантов, по нему начинает бежать россыпь огней от бросовых маленьких рубинов, золотая проволока повторяет изгиб ожившей жемчужины – и получается нечто, стоящее попросту непристойных уже денег.

Каперовича в наших краях никто и никогда не видел. Закупщиком сырья до своего исчезновения у него работала, повторим, Кира. Строгий тропический костюм, чаще из светло-голубого шелка, каблуки, немилосердный взгляд сквозь очки – в Таиланде ее помнят многие. Это довольно призрачное создание, потому что ювелиры, и особенно закупщики, имеют привычку быть несколько эфемерными, невидимыми. Зачем кому-то знать, где живет человек, который может купить камней на пятьсот, а может, и на пятьсот тысяч долларов? А если этот человек не успел положить добычу в гостиничный сейф? Не каждый шпион умеет так неожиданно появляться и неожиданно исчезать, как эти люди, через пальцы которых может в день пройти камней на несколько миллионов. Ювелир – это одиночество.

Но однажды она, оказывается, побывала и в Бирме.

– …И очень нескоро я узнал, что наша Кира потащилась в Могок, – мрачно произнес Виктор Денисов, аккуратными движениями разливая виски.

Если вы увидите когда-нибудь этого человека, то слово «дипломат» придет в вашу голову в последнюю очередь. И вы будете неправы, он именно дипломат, но…

Вы увидите ледяные голубые глаза, очень внимательные. И лицо, состоящее из резких линий – острый длинный подбородок, отчетливые скулы; лицо, проштрихованное мелкими и ранними морщинками. И всю эту длинную фигуру, прислонившуюся к потрепанному «Ленд Роверу»: а вы попробуйте покататься в обычной машине по дорогам Рангуна, даже и не в сезон дождей. Как вы проедете по дорогам, которых уже как бы и нет, хотя лет тридцать назад какой-то асфальт здесь клали?

И всё вместе – да, я о Викторе Денисове, а не об улицах Рангуна – всё вместе… охотник? Шериф из штата типа Аризоны?

В любом случае не тот человек, на лице которого при слове «Могок» можно ожидать даже намека на страх. Так, чуть дернувшаяся щека.

Да и я, услышав его слова, не то чтобы ощутил холод живота кобры, пробирающейся за воротник. В Могоке, в конце концов, военные так и кишат. И не пускают туда иностранцев.

– Я там вообще, как ни странно, не был, – подтвердил мои мысли Виктор. – Ни разу.

Исключения, однако, всегда случаются. Киру подговорил на эту бешеную поездку очень крупный рангунский ювелир, а они, по определению, должны быть знакомы с ключевыми военными, причастными к рубиновым приискам, самым знаменитым во всем мире. Они, вообще-то, могут выдать разрешение на визит.

– Но это даже на хорошей машине… – поморщился я.

– Шесть часов, – сказал Виктор.

Я поднял бровь.

– От Мандалая, – уточнил он. – Но что вы думаете – у такого ювелира, как в нашем случае, нет маленького частного самолета? Страна-то у нас, может, и африканская по уровню развития, но кто сказал, что по Африке не летают самолеты? Вот она туда с этим своим клиентом и полетела.

– Бирманцы, – начал мне объяснять Виктор, – великие мастера многоходовых интриг. И когда с Кирой случилась после Могока та самая история, Виктор не стал сразу ломиться в двери тюрьмы, он пошел по знакомым, хоть как-то причастным к ювелирным делам. И начал терпеливо выяснять: что за человек повез нашу девушку в край, где по утрам лежат сырые туманы, из них выплывают нагромождения ржавых жестяных крыш, а внизу, на середине мелкой реки цвета кофейного топаза, стоят отчаявшиеся личности по колено в воде и зачерпывают, зачерпывают придонную грязь совками: вдруг в этих местах, где находили рубины и сапфиры еще при короле Анаврахте, что-то осталось?

И, представьте, интрига вырисовалась. Сложная, вовсе не сводимая к тому, что рангунский ювелир уж так возжаждал тела Киры, молочного, пухлого. Женщин с такой грудью и шеей вербуют в антитабачные активистки в Америке как олицетворение здоровья: курение старит кожу, а если кожа такая… Правда, Кире редко хватало одной пачки сигарет в день, но сливочная полупрозрачность, голубые вены под тонкой кожей – это почему-то никуда не девалось.

Интрига имела касательство, конечно, к деньгам и к конкуренции в этой тайно-жестокой отрасли. И совершенно не дело Виктора было вступать в эту нескончаемую драку профессионалов; ему просто надо было знать, мог ли летучий ювелир и вправду устроить то, о чем говорили шепотом его коллеги, нужно ли ему было такое. И получалось, что очень даже мог, и очень даже нужно было. Чтобы Кира и те, кто за ней стоит, больше в этих краях не показывались. Чтобы с ними никто не имел дела никогда.

По словам Виктора, Кира, вообще-то, закупала по большей части нечто не слишком дорогостоящее, а Каперович будто нарочно превращал каменный мусор в дерзкие и неожиданные узоры; вот и Могок – на любом рынке там вы увидите эти рубины, ценой доллара два-три, полупрозрачные, далекие от легендарного оттенка «голубиная кровь» – они, скорее, цвета моркови… Да, Каперовичу шлют иной раз заказы и из Нью-Йорка, и тогда в ход идут совсем другие камни, и их тоже надо закупать. Но все это не важно, важно было другое – какой же ювелир откажется показать (а его гость откажется посмотреть) еще и настоящие сокровища.

Я никогда не бывал и вряд ли буду в Могоке; но я вижу эту сцену. Кира на табурете какого-то ювелира – там, в мастерских, нет роскоши в обстановке, но есть роскошь иная. Вот она сидит, нет, не в привычном голубом шелке, в чем-то дорожном цвета хаки, и с умиленной улыбкой мадонны смотрит, смотрит…

Ведь там, в Могоке, бывают не только рубины. Есть звездные сапфиры – неограненные кабошоны, в глубине которых лунно мерцает пятнышко света, иногда в виде шестилучевой звезды. Или сапфиры странного лилово-чернильного цвета, как спелая ежевика.

Послушай, Саломея: у меня во дворце спрятаны драгоценности, которые даже твоя мать никогда не видела. Это необыкновенные драгоценности.

У меня есть ожерелье из четырех рядов жемчуга. Эти жемчужины подобны лунам, нанизанным на серебряные лучи. Они похожи на пятьдесят лун, пойманных в золотую сеть…

У меня есть два вида аметистов, черные, как виноград, и красные, как вино, разбавленное водой.

У меня есть топазы, желтые, как глаза тигров, и розовые, как глаза лесного голубя, и зеленые, как глаза кошек.

У меня есть опалы, которые горят словно ледяным пламенем, опалы, которые делают людей печальными и боятся темноты.

У меня есть ониксы, похожие на очи мертвой женщины.

У меня есть лунные камни, которые меняются вместе с луной и блекнут при виде солнца.

У меня есть сапфиры размером с яйцо, голубые, как голубые цветы.

У них внутри разливается море, и никогда луна не тревожит его синевы.

Итак, что ты желаешь получить, Саломея? Скажи мне, и ты получишь все, что пожелаешь.

«Дай мне голову Иоканаана», – ответила ему, как известно, Саломея; наша же Кира, наверное, просто сидела молча, линза дрожала перед ее глазом – и тут на свет явилась…

– Они хранят и переносят особо ценные камни в такой особой штуке, – сказал Виктор, – уже несколько столетий как неизменной, это круглая коробочка из бамбукового сустава, внутри лежит белая вата или шелковая тряпочка, а на ней…

История знаменитых рубинов из Могока занимает целые книги. Рубин Черного Принца и Педро Жестокого, тот самый камень, что украшал потом броню победоносного Генри Пятого в битве при Азенкуре. Чистый, прозрачный камень по имени Нга Маук, который носили на руке, в перстне, бирманские короли с семнадцатого века. Камень Маунг Линя, который был разделен на три рубина, каждый удивительного качества – это уже девятнадцатый век. А весил он до раздела четыреста каратов…

Впрочем, королевские рубины загадочным образом исчезли из дворца, когда в Бирму под грохот пушек пришли англичане, особенно некий полковник Слейтер. Но ведь шахты Могока работали и после англичан, работают и сегодня. Историю великих камней нашего времени рассказывают шепотом – поскольку продавать их можно только на официальных аукционах, но всплывают некоторые камешки почему-то уже в Бангкоке, за ними отправляются агенты бирманских спецслужб и, как ни странно, многое возвращают…

– А вообще, там у них змеиное гнездо, в этом Могоке, – поморщился Виктор. – Вы ведь слышали, что когда эту долину обнаружили в доисторические времена, то она кишела змеями, и люди якобы добывали камни очень странным способом – бросали кусочки мяса птицам, птицы глотали мясо почему-то вместе с валявшимися на земле, среди гадюк, рубинами, потом их как-то надо было подстрелить… Ну, не знаю. А то, что и сегодня там, где добывают рубины, живут духи наас, и что, если вы добываете большой камень, надо положить его на некоторое время в ямку, и через эту ямку никто не должен переступать? И что, если добытчик слышит в джунглях рев тигра, то следует поднять цену на тот рубин, за который идет в данный момент торговля? Вот такое место.

Виктор внимательно всмотрелся в виски на дне бокала, будто там скрывался какой-нибудь янтарного цвета камень.

– Ну, и по всей Бирме давно ходили легенды, что кто-то добыл лет этак тридцать назад рубин, который назвали камнем из Сонтау. Известно даже, что весом он был до огранки сто девяносто восемь каратов – булыжник. А вот кому его продали и куда он подевался, один черт знает. А про этот камешек рассказывали очень, очень разное.

И вот – Кира смотрит на багровый, с туманными вкраплениями и почти черными точками внутри камень, похожий, скорее, на спелый полупрозрачный фрукт.

И смотрит. И смотрит.

И ей кажется, что перед ней полная пульсирующей крови нежная, скользкая от соков плоть. Она вдруг ощущает, как к этой вздрагивающей плоти прикасаются мужские губы, потом язык, медлят, возвращаются и целуют ее уже всерьез, неотрывно, осторожно и бережно, язык не прекращает движения…

– Ну, как вы понимаете, никому не интересно, что было с Кирой в самом Могоке, – пожал плечами Виктор. – С этим ее ювелиром или кем угодно еще. Свободный и явно незамужний человек вдали от цивилизации. А вот когда она уже вечером того же дня вернулась в Рангун, то тут в нашей истории возник некий Степан Ганчук.

– Так я же его знаю, – задумался я. – Конечно, знаю.

– И ничего удивительного…

Степа Ганчук из числа людей необычайной силы, которые всегда выглядят старше своих лет. Я подозреваю, что Киры он мог вполне быть и моложе на пару годиков, но кого это волнует, если имеешь дело с горой мускулов. А лицо повыше этих мускулов – примерно как у хорошо побитого на ринге боксера.

Есть такая профессия – камеры таскать. Операторы телевидения редко бывают маленькими и слабыми. Сто килограммов мышц для них – что-то вроде нормы. От них шарахаются: заработать по скуле железным углом камеры, лежащей на плече такого оператора, не радость.

Степа Ганчук был знаменит с конца девяностых после своих поездок в Пекин. В первой из них он только успел вселиться в гостиничный номер, как туда буквально ворвалась китайская девица в какой-то униформе с большим конвертом в руке. А раз конверт – значит, по делу.

Степа кивком показал ей, куда эту штуку положить, и вернулся в ванную, из которой она его, собственно, и выдернула с бритвой в руке. А когда буквально через минуту снова вошел в комнату, девица была уже в его постели, и очевидно голая. Степа не то чтобы думал – он вместо этого застегнул на животе рубашку (повезло, что брился одетый), молча повернулся, вышел из комнаты и отправился вниз, к стойке регистрации, протестовать. И правильно сделал, потому что минут через десять в комнату постучался бы мужчина в форме местного полицейского, и дело бы запахло немалыми деньгами. Стандартный трюк для Пекина тех лет, но Степа о нем не знал, у него просто сработало чутье.

А второй прославивший его эпизод был во время встречи на высшем уровне в том же Пекине, опять же в девяностых, когда главным человеком там еще был дедушка Цзян Цзэминь, а с визитом к нему приехал Ельцин. Операторов телевидения тогда выстроили на обычной для таких случаев платформе за бархатным канатом: всех, российских, китайских, каких угодно.

Степа в ожидании выхода Бориса Николаевича прошелся по залу и немножко поснимал с плеча, а когда вернулся, обнаружил, что китайские коллеги почти оттеснили его треногу с возвышения, причем оттеснили во второй ряд из только что законно занятого им первого. Что, кстати, для китайцев очень характерно.

Китайского Степа не знает, но он в том и не нуждался. Он просто пустил в ход плечи, бока, локти, заново отвоевывая свое законное место. Но китайцы – тоже, раз операторы, не слабые – стояли кучно и мощно.

– А внизу под платформой, – рассказывал Степа мне и прочим заинтересованным лицам, – крутится какой-то маленький китайский гаденыш в черном костюме, старый, но что, сука, характерно – с черными волосами, вот прямо у меня под ногами. Смотрит на меня, видит, что животное мучается – и говорит на специфическом таком русском языке: «Что-о? Пло-охо?» Пшел, говорю ему, на хрен, без тебя тут… «Нисего-о, – без всяких обид утешает меня гаденыш, – нисего-о, сичас будет хорошо-о».

– И тут, – завершил рассказ Степа, – в дверях появился наконец Борис Николаевич. Крашеный старый гаденыш подошел к нему, обнял, и они вдвоем подошли к микрофонной штанге в центре зала перед операторской платформой.

За свои подвиги Степа был удостоен почетного титула Ганчук-Пекинский.

Вот этот Степа как раз и находился в Рангуне в момент, когда там была и Кира. Как до ее полета в Могок, так и после.

Да-да, с Кирой он, конечно, познакомился, потому что снимал для какого-то экзотического фильма ту, с которой в Бирму и приехал, – Тину Гаспарян. Достававшую ему примерно до солнечного сплетения. Тина читала текст в кадре, Степа снимал ее, потом пагоды, улицы, озера, а Киру познакомившаяся с ней в отеле Тина подговорила организовать поход к ювелирам, поснимать камушки. И та была никак не против.

Снимать камушки Степа со своей камерой пошел на другой день после приезда Киры из Могока. И что, сука, характерно, Тина хотя и рвалась к ювелирам (кто бы сомневался), но сопровождать своего оператора почему-то не смогла.

А дальше была такая сцена: Степа установил треногу перед прилавком, под стеклом которого переливались и зыбко дрожали разноцветные точки. Поскольку установка треноги требует какого-то времени, девушки-продавщицы не то чтобы куда-то отлучились (в ювелирных такого не бывает), но тихо бормотали о чем-то в уголке, посматривая иногда на прилавок и только на него. Кира – да, в одном из своих шелковых костюмов, в очках, прохладно-невозмутимая, как обычно, – была по другую от них сторону прилавка.

И она взяла Степу за руку, как бы желая что-то показать.

И уверенно повела эту руку туда, где у нее оказался высокий, до середины бедра, разрез на юбке.

Он ощутил прохладу этого бедра, потом его рука после мгновенного сопротивления была перемещена чуть назад, к тяжелым ягодицам; эта рука обнаружила, что под юбкой нет ничего, даже полоски ткани на стрингах. Кира при этом, чтобы для продавщиц сцена выглядела нормально, свободными пальцами что-то показывала на прилавке и даже, кажется, произносила какие-то слова. Но здоровенная рука Степана продолжала путешествие – уже сама, пытаясь пробраться между сжатых, но как бы нехотя начинающих раздвигаться полушарий.

Продавщицы кивнули друг другу и решили уделить гостям чуть больше внимания.

– Вот так, – спокойным голосом сказала ему Кира. – Ну, надо что-то все же поснимать. Недолго.

– На второй день он испугался, – сказал мне Виктор. – Вот так мы тут – да, да, за этим самым столиком – с ним сидели, он слопал целую порцию жареного риса и еще много чего, и одновременно пытался мне что-то объяснить.

Причем видно было, что мужик не понимает, что происходит, но чувствует, что дело дрянь.

Кира иногда с ним там, в его гостиничной комнате, как бы даже говорила. Но говорила об одном, а делала… Это было похоже на человека, с которым происходит что-то ему неподконтрольное, и человек пытается показать, что хотя бы речью своей он еще владеет.

Кира с сосредоточенным лицом и раздвинутыми коленями опускалась на уже замученного к тому моменту Степана, потом вздыхала, поднимала бедра, переворачивалась к нему белой в темноте спиной, снова опускалась и начинала двигаться – при этом произносила, пока еще могла, какие-то малоосмысленные обрывки фраз хорошо модулированным голосом.

Кстати, звонок в два часа ночи насчет того, где можно купить в это время в Рангуне презервативы, – он тогда и был. Виктору. От Степана. Что уже показывало, что ситуация ненормальная, Степан понимал, что в посольство или просто знакомым дипломатам звонят обычно не за этим.

Презервативы в Рангуне лучше всего брать внизу, в своем же отеле, они там есть всегда и обязательно. Но никак не в два часа. Кира, впрочем, нашла много замечательных способов обойтись и без таковых.

А потом Степан… ну, скажем так, застрелился. Делал он это так: вылил в стакан все, что в его комнате, в мини-баре, было спиртного, добавил пива, выпил единым махом и скрещенными руками показал: все. Меня больше нет. Отключаюсь.

И Кира ушла.

– И вот после звонка насчет презервативов мне, на другой день, ближе к вечеру, звонят вполне официально местные власти и говорят: ваша гражданка – в нашей тюрьме, помогите разобраться, – сообщил Виктор.

Он вздохнул и провел длинной кистью руки по пепельной щетке волос. Дело в том, что после короткого сна Кира поняла, что не может с собой справиться. Она вышла в коридор в халате и… нарвалась на глупого американца. Тот просто не понял, что это значит – когда женщина показывает ему пачку денег и распахивает халат. Он думал, что денег хотят с него.

А поскольку американец был там с женой, то он на всякий случай пожаловался администрации.

Бирманцы – буддисты и к любви относятся с полным уважением, зайдите ночью в «Парк независимости» в центре города и посмотрите, как там жизнь на газонах. Да-да, в два часа ночи. Но если американец из числа тех, кто толпой хлынул в страну после тамошнего славного старта демократии, выборов и всего прочего… К нему и его жалобе отнеслись со вниманием.

– Если бы ее просто посадили за проституцию или хулиганство, то это был бы пустяк, – сообщил мне Виктор. – Это ненадолго, и вообще мы бы как-то разобрались. Но бирманцы очень хорошо поняли, что тут происходит нечто странное. Вкололи ей успокаивающего, а что это такое – лучше не думать.

Так же как и о том, что будет, если нашу гражданку посадят в местный дурдом. Как вытаскивают из тюрем – дело в принципе понятное, а вот здесь ведь надо изучать много для себя нового. Экспертиза, перевод с русского и много всякого прочего.

Помог Степан Ганчук-Пекинский, – признался Виктор. – Хотя бы тем, что повторял: «Хорошая баба, не знаю, что на нее нашло, но не надо мне было ее отпускать».

Да если бы и не Степан, то Виктору не дала бы дремать Тина: у нее пропал оператор, который вместо работы, как ни странно, добрался до полиции, тюрьмы и пытался на русском языке им что-то внушить.

У Степана с Тиной отношения были не совсем те, что можно было бы подумать. Все считают, что человек с микрофоном в руке – начальник, а оператор его раб. Но на телевидении это далеко не всегда так просто. Тут важно вовремя заметить, у кого деньги и вообще материальная ответственность за экспедицию.

Степану было лет тридцать с чем-то, Тине – еле за двадцать, и, вообще-то, она вела себя как ребенок, брошенный опекуном. То есть не столько скандалила, сколько жаловалась. Да, в конце концов, деньги и правда были у него, а у нее не было.

До того они поссорились. Степан довольно быстро понял, что Тина тащит фильм куда-то не туда. Кульминацией тут должны были стать кадры ее беседы с Нобелевским лауреатом, иконой правозащитного движения Дау Аун Сан Су Чжи. Вот это интервью Степан и сорвал.

Но Степан не только, в отличие от Тины, успел узнать, что Дау – это «мадам», Аун Саном звали отца правозащитной иконы, фамилия ее Су, а имя – Чжи. Он еще и посмотрел в объектив на эту даму, когда она выступала перед парой сотен своих обожателей в каком-то крытом жестью сарае в День независимости (пока власть проводила многотысячный парад). Посмотрел – и увидел: усталую женщину шестидесяти с лишним лет, которой в сущности нечего сказать, которую не слушают и еле терпят ее якобы ближайшие сторонники… а что касается любви сотен или даже тысяч «людей улицы», то тут все просто. Да-да, «а вы рожи их видели?». Степан увидел. Так что его не волновала мадам Су Чжи. Ему нужно было спасти Киру. И он не давал покоя Виктору.

Степану и Кире повезло, обычный дипломат ничего бы не понял в происходящем. Но человек, любящий Бирму и Рангун, человек, который никогда не примет эти «Мьянму» и «Янгон», мыслит по-другому. Он понял значение отрывочных упоминаний про Могок, про багровые глубины, и думал вовсе не только о том, что российская гражданка терпит лишения в бирманской тюрьме.

– Вы правы, лично я предпочитаю терпеть лишения в пятизвездочном отеле, – заметил я Виктору.

В общем, он довольно быстро вывел свое расследование в нужную точку. В частности, прочитал, да даже узнал и у некоторых монахов, что такое рубин. Кроме всего прочего, это камень бешеной физической страсти, чувственных удовольствий, он концентрирует сексуальную энергию – причем, скорее, мужскую. Ну, а то, что его считают кровавым камнем, символом войны и жестокости – так это еще надо посмотреть, какой именно рубин.

И Виктор, забросив прочую работу, с головой ушел в мир ювелиров, никто из которых не был только лишь ювелиром. Он ездил по ним полный день, с раннего утра до ночи, а его собеседники еще делали звонки друг другу перед каждым его перемещением от одной ювелирной лавки в другую.

В какой-то момент кто-то как бы в шутку упомянул «камень из Сонтау». И все стало на свои места.

А еще была беседа с местным военным (конечно же) вершителем судеб, из тех бесед, на которых надо говорить все как есть. Что интересно, что историю Виктора этот генерал воспринял совершенно нормально, даже понимающе посмеялся. Что такое «камень из Сонтау», он слышал.

На следующее утро Виктор воспользовался разрешением своего военного друга посетить тюрьму. Всю дорогу за его «Ленд Ровером» ехали два невысоких, но физически явно подготовленных охранника из ювелирной фирмы. Никаких пуленепробиваемых стекол в бирманских тюрьмах нет, их усадили с Кирой за привинченный к полу металлический стол друг напротив друга. И даже особо не мешали их встрече.

В этих тюрьмах человека одевают в местную пижаму отвратительного цвета – в данном случае бурую. Но Кира не испытывала никакого смущения. Происходило то же, что описывал Степан: она пыталась делать вид, что ничего необычного не происходит, поддерживала беседу, а Виктора это очень даже устраивало. Он сказал несколько слов насчет того, что идет речь о выходе из тюрьмы под залог (она вежливо что-то ответила без особого интереса), а потом как бы между прочим заметил:

– А пока что – вы извините меня, если я с вами проконсультируюсь по одному профессиональному вопросу?

Он достал из тщательно застегнутого кармана своей сафари… нет, не коробочку из бамбукового ствола, а просто коробочку. Придвинул ее поближе к глазам Киры и откинул крышку.

И она смотрела в это умиротворяющее сияние идеально зеленого света, как только что выброшенный в мир побег травы. И смотрела. И смотрела. Нет, после этой процедуры Кира внешне не изменилась, не потрясла головой, не спросила «где я?», но поинтересовалась: да, так что там насчет залога, кто его внесет?

И Кира на другой же день вернулась в мир. В этот странный мир кирпичных стен кровавого цвета; деревьев, пустивших корни в колониальные здания сверху донизу; почти несуществующих дорог; мужчин в юбках и под зонтиками, женщин с цветами в волосах: Рангун.

– Самое трудное было, – сказал Виктор, – найти то, что только и могло помочь. Ведь изумруды в Бирме не добывают, это мог быть только Цейлон (который Шри-Ланка) или нечто из Южной Америки. А ведь требовался не обычный изумруд, а настоящий, идеальный, совершенный, громадный.

– Ну и вот, – пробормотал Виктор. – После всего описанного как-то не хочется исполнять обещанное вам, но как же его не исполнить. Впрочем, я проверил. Эта штука должна спасать от сглаза и вообще завистников, обострять интуицию, помогать видеть смысл действий других людей. И то, что вам нужны были именно черные – интересно. Это, скорее, для монахов и тому подобных… И редкие камни, жутко редкие. А стоят… Но – вот. Если что, можно еще отдать владельцу. У меня с ним после этой истории с Кирой особые отношения.

Виктор нехотя протянул мне коробочку.

Две золотые запонки. И в каждой – по почти непрозрачному черному камню, неограненному – то есть кабошону. А в глубине туманной черноты – мерцающее пятнышко молочного света, иногда взблескивающее лучами.

Звездные сапфиры.

И я смотрел на них.

И смотрел.

Мэнак

– Сават ди ка! – с исступлением вскричала напудренная до неприличия чучундра, руководившая в нашем раю приятнейшей процедурой завтрака. Да что там – она это просто каркнула, бросаясь к нам с поклоном, точнее – высоким ваем: две сложенные ладони до уровня лба. Высокий – в знак особого почета. Обычный вай – когда пальцы сложенных рук достают до подбородка, этого чаще всего достаточно.

– И вам тоже сават ди кап, – расслабленно отозвался я, по-европейски склоняя голову и по-местному улыбаясь. Какое прекрасное утро. Какие чудесные люди вокруг. Какой я сегодня ленивый.

– Она нас не съест? – поинтересовалась дама по имени Алла, с интересом посматривая на чучундру. – Однако и зубы же у нее…

– Завтрак предполагает, что это мы что-то будем есть, а не нас. А что крокодил ест на завтрак? Ты не в своей Европе, так что завтрак здесь – это пир, и обед тоже, а вечером мы пойдем не знаю куда, пожирать не знаю что, но будет опять же хорошо.

– А крокодил, как мы ночью уже установили, неприлично толстый, и не важно, что тебе это только нравится. Мне надо голодать. Да, а есть я здесь буду если не все, то очень многое…

Это было давно, в другом времени, другом мире, другом измерении, мне никто не поверит, что я ничего не придумал, да я и доказывать не стану. Пусть не было ничего. Не было этой неизвестно откуда и зачем возникшей в наших краях мало знакомой мне до того женщины, не было нескончаемых дождей и душных туманов среди деревьев и газонов, и уж тем более не было прочего. Мне все это показалось. Дождливый морок – и только.

Начиналось с того, что Алла (с которой я до того и встречался-то лишь несколько раз, в Москве, в основном по делам) позвонила мне с жалобой на природу и жизнь в целом:

– Ты у себя в Куала-Лумпуре? А я раз в жизни собралась в ваши края, впервые, вообще-то. Думала – если сейчас не отдохну, то сдохну. И вот сижу, как дура. Дождь каждый день. Жуткий отель, голый, пахнущий моющими средствами. До моря надо идти по мокрым улицам. Это называется – горящий недельный тур. Скорее подмоченный. Сезон дождей все-таки. Купилась на то, что отель с чартером вместе взятые получаются дешевле, чем цена обычного авиабилета. Вот и получила. Спасешь? В смысле, хотя бы советом.

– А ты, собственно, где? В каких конкретно наших краях?

– В Паттайе, само собой. Это же рядом с твоей Малайзией, нет?

– В Паттайе. Ну, и чего ты от этого места хотела? Может, ты еще вечерами по этим их улицам прогуливаешься? Не видела раньше, что такое багровый гремящий ад со шлюхами?

– У-гу. Я вчера прилетела. Уже прогулялась. Хватило.

И ведь в прежней, российской жизни я даже не думал, что вот именно с ней захочу оказаться когда-нибудь в одной постели: с ней? А зачем?

– Самое смешное, что я не в Куала-Лумпуре, – сказал я. – Я на шоссе. Шоссе в Бангкок. То есть как раз еду к вам. И могу спокойно приехать в сам Бангкок на неделю позже, передоговорюсь, если их, конечно, за это время не смоет дождем, этих бангкокцев. А раз так…

«А раз так, – подумал я, – с учетом того, что как раз сейчас я в этой жизни оказался совсем один, и сам в этом виноват…»

– Секс, – сказал я в трубку. – Собственный отдельный бассейн в отдельном домике. Море у ног. Тишина. Но вот погодой я не распоряжаюсь. Хотя в том месте, которое я имею в виду, дождей вроде особых нет, я смотрел прогноз. Есть обычные дожди – каждый день, но ведь не так, как на севере. На севере что-то страшное в этом году происходит, но тебе это не должно быть интересно.

– А что мне интересно? Ах да. Секс. Ну-у… Что ж…

– Значит, так. Бросаешь всех, предупреждаешь гида, что на обратный чартер все-таки явишься. Заказываешь такси на Хуахин.

– Ху – куда?

– Запиши: Хуахин. Дорога займет часов пять, долларов этак на сто пятьдесят – двести, но они ездят без вопросов. А когда приедешь в Хуахин, то скажешь таксисту…

Мне до этого Хуахина оставалось километров двести, и очень хотелось, чтобы домик с личным бассейном все-таки был в наличии. В любое другое время, не в сезон дождей, их заказывают за месяцы вперед.

И домик был.

– Сават ди ка! – С этим криком главная по завтраку рвется к каждому из весьма немногих обитателей домиков, сходящихся на террасу. Кланяется, отставив квадратный зад. И улыбается, показывая тяжелые зубы. И терроризирует свою команду официантов – да они же ее откровенно боятся…

– А что же, интересно, не так с этой клюшкой, – благодушно задумалась, поглядывая на нее, дама по имени Алла. – Может, вам, местным жителям, виднее?

– Конечно, – без особого интереса отозвался я. – С ней кое-что явно не так. И это очевидно. Даю тебе до завтра, и хоть сто попыток отгадать. Все равно не сможешь.

– Но она же просто бросается на людей с этим карканьем – ка, ка! Кха! Кар-рр!

– Да ты просто гениальна. Суть дела именно в этом. А что отвечаю я?

– То же самое.

– Нет.

– А, ты почему-то говоришь про ту же «савади», но в конце – «кап». Ну и что?

– Это и есть разгадка. Но все равно ты ни черта не догадаешься, хотя любой местный житель сразу понял бы все.

– А они понимают, что я порочная и внезапно павшая женщина, а ты – секс-маньяк?

– Естественно. От нас это как бы исходит. На нас смотрит весь отель и знает, что мы впервые дорвались друг до друга и того не стесняемся.

– Я рада за них.

Это целое искусство – нагло смотреть из-под своего пляжного зонтика на бесконечные дождевые облака и говорить им: а делайте что хотите. Мало ли что сезон дождей. А нам здесь хорошо.

– Я несколько месяцев мечтала: спать и спать. Ты научил меня делать это после обеда. Спасибо тебе.

– Делать что?

– Спать. Все прочее я уже умела, если ты не заметил.

– У-гу.

– Ты завез меня в пенсионерский отель. Посмотри вокруг. Лежат. Седые головы.

– Это пенсионерский сезон. И отель тоже. И весь город. Девочек всего тысячи две-три.

– Да-да, на фоне Паттайи – просто монастырь. И ведь не хочется даже идти в море…

Она права: хочется лежать под этим зонтиком и лежать. И читать. Немножко мешает перестук молотков – они отгородили мешковиной целое крыло отеля, за нашими спинами, и переделывают его зачем-то целиком.

Каждый день.

Вокруг нас – зеленые волны газонов, по ним с зонтиками ходят хрупкие юноши и девушки из отеля в униформе странного лилово-зеленого цвета, ускользающего от точного определения, с золотой окантовкой по лацканам и с именными табличками. Они беззвучно ступают по дорожкам, стараясь не сделать шага на насквозь пропитанную водой траву.

Но полчаса после очередного дождя – и верхушки бугров подсыхают; мы в домике, под зонтиком, а зонтик стоит под громадным каучуковым деревом, иногда лист его падает на траву с тяжелым картонным звуком. И рядом – летящие по ветерку казуарины с их невесомыми мягкими иглами, как лиловые облака.

Она спит даже здесь, после завтрака под зонтиком (и ночью, и после обеда) – ее замучили в Москве; я читаю «Бангкок пост». И впадаю в задумчивость: когда это было, чтобы реки вот до такой степени выходили из берегов на севере страны?

Чиангмай превращается в озеро. Аэропорт в Лампанге еще работает – что значит «еще»? А от тонущего Накхона до Бангкока не так уж далеко…

– Ливни в основном на севере, – говорю я Алле, с удовольствием рисуя карту на ее голом животе. – Стеной. А где дождей мало, все равно плохо. Вся вода на севере стекает в реки. И идет на юг, к морю. Вот эта река, Чао Прайя, протекает через Бангкок, и ее уровень повысился на два метра. Пока все.

– А где мы?

– Мы в очень хорошем месте, – веду я палец ниже. – На юге дождей все равно что нет – разве вот это дождь? Мы здесь. Старинный курорт Хуахин. Королевский. Первый в стране. Он фактически напротив этой твоей Паттайи через залив. А я ехал вот отсюда, с юга, где дождей и вообще все равно что нет, но места плохие… Террористы там всякие. Поэтому я спешил проскочить. Ехал по перешейку Кра.

– Кра-а! Ка-а! Мне начинает ее не хватать, этой… Этой… А до завтрака еще почти сутки. На обеде ведь нашей страшилы не бывает, да?

– Забудь про нее. Представь, что ты здесь живешь все время. Всегда тепло. Нет русской литературы. Нет твоих инфернальных коллег, критиков.

– И черт с ними, коллегами.

– Возникает чувство самоудовлетворения.

– Так, это надо записать.

– Завтра запишешь. Не стой на страже русского языка, слезь с нее.

– С кого?

– Со стражи.

– Ну вот почему это так – что бы ты ни сказал, я думаю о сексе?

– Я помогаю тебе в этой беде как могу.

– Я заметила. И особенно ценю, что тебе нравятся толстые женщины. И даже не отрицай, толстые. Вот смотри, это – безобразие. И вот это безобразие. Можешь даже потрогать лишний раз.

– Если ты не прекратишь, мне придется пойти в море.

– Вот и пошли.

Дождь начинается снова, резиновые тапки скрипят и выворачиваются по дороге к слабо шуршащей от миллионов пресных капель соленой воде до серого горизонта.

– Я знаю, в чем дело – она не человек, – сказала Алла, подбодренная легким, очень легким ланчем (после такого завтрака долго еще невозможно есть).

– Молодец! Горячо! Горячо! Никогда еще Штирлиц не был так близок к разгадке!

– Нет, ну серьезно – вокруг люди как люди, только сонные какие-то от этого дождя. А эта – ты посмотри, в ней же ничего естественного. Фигуры нет, под этим ее мундиром какие-то утягивающие трусы. Грим на физиономии как в цирке. А как она открывает эту свою жуткую пасть… У нее что, искусственная челюсть? И вообще, ярость, с которой она служит нам, клиентам, – это какое-то чистое зло.

– Стоп, тебя понесло не туда. В ней нет ничего естественного: вот это в точку. Вопрос: что такое «ка»? И почему я в ответ говорю «кап»? Забыла мою подсказку?

Алла задумалась. И скоро нашла ответ:

– Потому что ты мужчина. И у тебя очень лохматая грудь, и живот тоже…

– Стоп, мы обсуждаем серьезное дело. Правильно, потому что я – мужчина. «Ка» – частица вежливости в конце фразы или оборота. Для женщины. Она же – частица – для мужчины звучит как «кап». Сделала – сделал. Дэвошка, ты ведь филолог?

– Нет, таки я – техасский рейнджер. Но тайская филология у меня в зачаточном состоянии. Знаю с сегодняшнего дня два слова. Вот эти. Итак, женская частица вежливости… И что? Зачем она орет ее, как хищная птица? Почему пасть распахивает и бросается на нас с тобой?

Я торжественно молчал, поглядывая на металлическое кружево старого крыла отеля, эти крыши и навесы из стекла и металла, как крылья стрекозы. Шедевр колониального стиля в стране, не знавшей колониализма. Он, этот шедевр, напоминал о молодом Эйфеле, который еще не вернулся в Париж из французских колоний, из Ханоя, где спроектировал до сих пор стоящий там мост. Раньше здесь, где мы лежим, был не отель, а хуахинский вокзал, памятник архитектуры, и мы сейчас как раз там, где был край платформы. Вот только молотки, наверное, так не стучали… Что они там делают, в закрытом крыле отеля?

– Ну? Почему она на нас бросается?

– Потому бросается, что с яростью доказывает свою женскую сущность. И право говорить «ка» вместо «кап».

– Что?

– Оно не женщина.

– А?

– Трансвестит. Катой. Их тут полно. Жертва операции по смене пола. Здесь Таи– ланд. О катоях тут книги пишут.

– Это и есть решение твоей загадки?

– Конечно.

– Офигеть, ка!..

– А ты думала, кап.

Вести, приходившие с севера, были невероятны. Тысячи квадратных километров под водой? Накхон Саван и даже Аюттхая – зона бедствия? А это значит, что старый бангкокский аэропорт Донмуанг – возможно – объявит о своем закрытии? Он к северу от города, нынешний, новый – Суварнабхуми – к югу, с ним все в порядке, но… Если бы дело было пару лет назад, когда новый аэропорт еще не построили, и у меня не было бы машины, я бы не смог вылететь из страны, так? Невероятно.

Но в том-то и дело, что всего происходящего быть не могло, а оно все равно происходило.

Большая вода двигалась к Бангкоку с севера, и самое странное, что некоторые районы столицы, если верить этой газете, уже сейчас не очень проходимы. Такое случается в каждый сезон дождей, конечно, и никогда не оказывается серьезной новостью. Но ведь вздувшиеся реки продолжали свой бег, и конца этому было не видно. Столица, которая утонет?

Шуршание откидываемых простынь и шум моря или дождя. Вокруг белого штакетника, умело скрывающего нас от гостиничного сада с дорожками, – деревья, ветви и цветы, клонящиеся к земле от тяжелых капель. Это семь утра или десять? Теплый, пахнущий травой душный мир лишен солнца и полон воды, небо – цвета жемчуга.

– В-в-в, – содрогается Алла, голая, с розовыми складками от простынь на боку. Она пытается открыть глаза, стоя на краю маленького бассейна, деликатно защищенного от посторонних взглядов забором нашего домика. Ей холодно смотреть на воду, но вода теплее воздуха.

– Возьми меня в воде на ручки, – бормочет она, садится и с ворчанием соскальзывает вниз.

Вчера мы, кажется, немного сошли с ума. Отправились после неумеренного ужина в Хуахин как таковой – пара десятков кривых улиц, состоящих из магазинчиков и баров с девочками. Зашли в винную лавку, где за запотевшим стеклом холодильника смутно золотилась пара-тройка бутылок чего-то хорошего. Ведь Италия! Якобы Франчакорта! Надеюсь, такие вещи они тут подделывать не умеют?

Бокалы и бутылки мы поставили на край бассейна, с желанием оттуда не выходить. Но никому не советую заниматься любовью прямо в воде – это смешно и забавно, и только. В нашем садике для этого есть беседка среди кустов у края бассейна.

Тьма вокруг, дрожь подсветки на ветках, свисающих к воде, и толстое, да, толстое тело этой Аллы, которая бормочет, что вот такие женщины лучше относятся к этому своему телу и получают больше удовольствия.

– Я хочу, чтобы нас видели с балконов «Хилтона» за оградой, – говорит она. – И слышали, как мои мягкие части шлепаются, шлепаются о твой живот. Ах, какой звук… Прелесть.

– Для этого тебе надо спилить вон то дерево. Здесь все продумано. Ничего они со своих балконов не видят. Но знают, что мы здесь есть и именно этим и занимаемся. И пусть сдохнут от зависти в своем паршивом «Хилтоне».

В общем, вчера всего этого было все-таки многовато, а сейчас, утром, мы с ней смотрим на капельно-жемчужный мир вокруг и пытаемся открыть наконец на него глаза.

– Утро туманное, утро седое, – тихим голоском пытается пропеть она, лежа на воде. – Нивы печальные, сне-егом… покры-тые…

И начинает смеяться.

– Завтра последний день, а потом мне надо на самолет, – выговаривает она наконец.

И только в этот момент я вспоминаю, что вчера даже здесь, на юге, в этом Хуахине, пара улиц была как-то уж слишком похожа на речки. Ну, хорошо, вода должна сливаться в море… Но до аэропорта, куда с определенного момента ведет приподнятая над землей скоростная эстакада, еще надо сначала ехать по обычному шоссе. Оно хоть здесь, на юге, а там, на севере… Севернее аэропорта…

Там целые кварталы Бангкока превратились в реки и озера, узнаю я из местного интернета. Премьер-министр, только что вступившая на пост милая женщина, что-то пытается говорить и заявлять, комитеты местных жителей зовут армию и требуют взорвать какие-то дамбы, но от премьера в любом случае никто ничего особенного не ждет. Потому что ничего подобного в стране не происходило уже много десятилетий.

Мои встречи в Бангкоке, как я и ожидал, отменены или под вопросом.

Мы, конечно же, идем на завтрак.

– Сават ди ка! – бросается на нас она – или оно, чуть не прикасается ко мне цепкой рукой, что в Таиланде почти невероятно.

Алла тихо смеется. А я смотрю на это странное создание, которому отвешиваю чуть более низкий, чем следовало, поклон, смотрю уже несколько другими глазами.

И вижу то, чего не видел раньше.

– Мне нужно в город, – может быть, чересчур сухо говорю я Алле ближе к концу завтрака. – Встретимся под зонтиком?

– Очень хорошо, – отвечает она с облегчением. – Я только подумала, что так все-таки нельзя – вместе и вместе. Надо отдышаться и как-то прийти в себя.

До того как пойти в город, я перегоняю машину от подтопленной уже гостиничной стоянки поближе к шоссе, поскольку оно достаточно высоко, вода с него сливается в довольно неплохие канавы. Пятьсот метров. Сумку как-нибудь дотащу… Даже если по щиколотку в воде.

А теперь – главное.

Дорогая Алла, когда ты надеваешь эти твои филологические строгие очки… Да даже и когда не надеваешь, и твои глаза над закругленным носом смотрят на мир затуманенным, но очень чувственным взглядом… То ты, к моему удивлению, замечаешь вещи, которые местным жителям интересными не кажутся.

Что ты там сказала, дорогая Алла, про этого трансвестита, или «трансвика», как их называют наши растущие в Таиланде дети из вот этих семидесяти тысяч здешних соотечественников?

Для начала:

«А что же, интересно, не так с этой клюшкой?» Хорошо. Но дальше – лучше: «Я знаю – она не человек».

И я, конечно, нашел объяснение: нет, человек, но принадлежащий к довольно распространенному в Таиланде «третьему полу». А надо было слушать Аллу. «Она нас не съест? – спросила она меня в первый же день. – Однако и зубы же у нее…»

И через пару дней: «А как она открывает эту свою жуткую пасть… У нее что, искусственная челюсть?»

Ну, мало ли что болтает глупая женщина, впервые попавшая в Азию. Я бы так и продолжал над ее открытиями смеяться, если бы сегодня – только что, пять минут назад – не догадался посмотреть на это местное создание чуть внимательнее, чем допустимо по тайским правилам вежливости. Например, когда оно в очередной раз улыбнулось нам, распахнув рот. Искусственная челюсть, ты говоришь, Алла?

Но искусственных челюстей с двумя рядами зубов не бывает.

В городе я сначала поговорил с таксистами – теми, кто может что-то сказать по-английски. Слово «кап» я произнести могу, но все прочее, к сожалению, посложнее.

Для Аллы я заказал на завтра здоровенный внедорожник, несмотря на уверения водил, что в ближайшие три дня до аэропорта, «скорее всего», с юга доехать будет возможно и на обычной машине.

Еще я узнал, что шоссе в обратном направлении, в Малайзию, почти в полном порядке, хотя ехать из-за луж кое-где придется медленно. Вдобавок умных много, те, кто еще может убежать от воды, движутся по той же дороге и в том же направлении. Бегут на юг попросту.

Так что в худшем случае Аллу можно будет вывезти отсюда даже через Малайзию. Купить ей билет из Куала-Лумпура… Это будет дешевле, чем мне обошлась неделя в домике с бассейном, даже при всех возможных скидках в дождливый сезон, превратившийся в сезон тотального бедствия.

Нижняя часть Хуахина, между пока еще свободным шоссе и морем, тихо превращалась в озеро. Просто этого никто всерьез не замечал. Подумаешь, проблема – на севере все куда хуже.

Я прошлепал по воде в магазин, который посоветовали мне умные таксисты. Они почему-то не удивились моему пожеланию. И нашел там человека, которого они рекомендовали. Он тоже не удивился моей просьбе.

Если бы я был дома, в Малайзии, то спрашивал бы материалы об асвангах. Эти создания летают по ночам среди деревьев и сельских домиков на сваях… Собственно, чаще всего летает отдельная от тела голова, и да – с большими зубами. И они пьют кровь зазевавшихся. Но утром их можно не бояться. Здесь, однако, совсем не Малайзия. В книге о тайской магии, которую мне выдали (альбом с иллюстрациями за немалые деньги), асвангов нет. Зато более половины тут – о знаменитой магии из Исана.

Черная, кхмерская магия с северо-восточных гор; вы думаете, что Исан – это место, откуда в Бангкок, Паттайю и прочие места прибывают высокие девушки с почти европейскими лицами. Да, но тут надо добавить, что прочие девушки для услуг смертельно боятся их, потому что если поблизости есть хоть одна настоящая ведьма из Исана… Но в любом случае север страны уже отрезан от мира водой, и там… Там может происходить что угодно.

Но вдобавок ведьма – это просто женщина, которая в Исане, впрочем, очень многое может. В том числе летать.

Я посмотрел сквозь стеклянную стену магазина на мостовую, ставшую речкой между двумя тротуарами, и продолжил чтение.

Зубы, мне нужны зубы. И вот вам – пхи. Это в сущности дух, нежить в теле, которое только что было нормальным, человеческим. Зубы у пхи в разы больше обычных, людских, они одним укусом вырывают у человека печень. Но здесь, как в Малайзии, в основном летают лишь головы. Впрочем, нет, кахам – вот этот летает весь. А это что такое? Аса, асавани. Здравствуйте, асванги. Это ведь вы.

Вот книга уже близится к концу, и ничего нужного мне, но вот – что такое? Это совсем не летающие головы. И вообще, ведь асванги не живут среди людей, эти создания прилетают из джунглей, у них там гнездо. А здесь… Вот оно.

– Мэнак, – сказал я в пустоту магазина, уставленного книгами. – Это же мэнак. Привет тебе, друг мой. Сават ди кап.

Это все-таки, скорее, человек, просто он давно умер. И в нем много человеческого, он пытается жить и нести добро, пока не рассердится. Вот история о девушке, которая погибла в Бангкоке, а семья в деревне об этом не знала; уже в виде мэнака она вернулась домой, готовила для мужа и детей еду, стирала, заботилась о них, и ничего бы не произошло, если бы муж однажды не под– смотрел, как она… Оглядывается, видит, что вроде бы никого поблизости нет, и вытягивает руку на три метра, чтобы взять с полки лайм для настоящего, вкусного том яма.

В отеле все было спокойно, я увидел русую голову Аллы под зонтиком – вот она повернула эту голову, все хорошо… И тут мне вспомнилась еще одна фраза этой замечательно наблюдательной дамы: что-то ведь она сказала, насчет того, что служащие отеля из-за этих дождей какие-то сонные?

Они все знают? Или чувствуют?

Молотки из затянутого рогожей крыла оте– ля начинают, после перерыва, звучать снова. И я сворачиваю с прямой линии, ведущей меня по газону к зонтику и Алле, отправляясь к этому самому стуку и драпировкам. И первое, жуткое, сбивающее с ног – это запах здесь, в нескольких вычищенных, как рыба от внутренностей, комнатах.

Штукатурка стен, сваленная в кучу на полу, в бурых пятнах и потеках. И два участка стен, еще не ободранных. Что-то расплесканное по ним, багрово-лиловое, летающие вокруг мухи.

И тайские рабочие с лицами, завязанными платками по самые глаза – как замороженные, машут мне рукой и продолжают свое тюк-тюк по этим кошмарным стенам.

Пятнадцать метров до того места, где мы с Аллой лежали по утрам все эти дни. Всего пятнадцать метров.

– Я о многом думала, пока тут валялась, – поприветствовала меня она. – Например, что стала лучше относиться к собственной толстой заднице. Раз уж тебе она так явно нравится.

– Хорошо! Еще что-то?

– Конечно. Я решила, что у вас, христиан, очень добрая религия. Потому что мы тут предавались все эти дни как минимум двум смертным грехам, чередуя их. И ничего. Нас, по идее, должен был поразить какой-нибудь архангел с мечом. Или это мне индульгенция за московские страдания и, я не боюсь этого слова, погромы?

– Кстати, да, – сказал я, думая о своем. – Но на нас наслали потоп, вообще-то… Архангел же – ну, мог еще не прилететь… Он задерживается…

Сейчас, вспоминая тот день, я снова и снова думаю: нельзя было так рисковать, надо было схватить эту Аллу в охапку и нестись куда угодно, только подальше. Ведь это чудо, что ни с кем из нас в итоге ничего не случилось.

Но тогда я решил проявить выдержку. У меня были даже некоторые основания к тому.

Мэнаки, как я понял, совсем не пхи и не асванги – ночь для них ничего особенного не значит. Нам оставалась последняя ночь, и…

И раз за все эти дни ничего не случилось…

Ведь правда же – оно могло сделать что угодно все эти дни и ночи. Значит, оно чего-то ждет?

Я даже знал чего. Но вода еще не превратила город в изолированный остров. Еще было время. Меньше суток – должно хватить.

– Странный рай, – сказала Алла. – Дождливый. Теплый. Сырой. Теперь я знаю, какой он. И какого же черта я сижу там… Жизнь – она здесь.

– Ага, вот эти вороватые белко-хомяки с деревьев, зазеваешься – растащат всю картошку с тарелки. И будут бороться за нее со скворцами. Всюду жизнь.

– Да ладно эти – вон, муравьи. Слушай, я люблю здесь каждого муравья. Им и дождь нипочем…

– Из местных легенд: жил-был новый русский. Приехал в Таиланд. Укушался виски, утомился, упал на дорожку в саду. Десять минут – уже доели муравьи. Остались тапочки, шорты и часы от Патека Филиппа.

Мы шли на вечернюю прогулку, сверху нависала гордая башня «Хилтона», виднелись грустные лица, обращенные к нам с балконов. Собственно, это был еще не совсем вечер, а время розовых облаков (если бы было солнце), час между птицей и мышью. Сейчас птицы дико орут все сразу на дереве у ворот с охранником, обсуждая уходящий день, мыши молча чертят свой размытый зигзаг в воздухе, тренируются – а потом, когда спускается тьма, овладевают ночью.

«Если мы уедем отсюда без труда, то – наверное – будет потом уже некуда возвращаться», – подумал я. И посмотрел на белые магнолии на фоне черепицы цвета подосиновика, на сплошные балюстрады вдоль всего фасада, плавный излом крыльев здания. Каждое дерево и куст с табличкой, вот на ближайшем – «Рангунский вьюнок».

А там, на севере страны, вода продолжала заливать городские кварталы и деревни вместе с рисовыми полями. Бангкок с его дамбами и водосбросами в целом держался, заслоняя собой аэропорт Суварнабхуми.

И мы спокойно пережили эту ночь – более того, я отлично спал. До сих пор не понимаю, почему был так уверен, что с нами ничего не случится.

Утро, серые облака несутся над головами. Завтрак – а как вы думали? Да, мы пошли туда на завтрак.

Помню, как я обводил взглядом немногих оставшихся отдыхающих. И как им сказать, что надо было бежать, бежать еще вчера? Что они ответят?

Смешно.

И вот тогда на садовой дорожке из дождя возникли три фигуры. Женские, в одеждах цвета смерти – белого. А женские ли? И совсем не тайки, три европейские блондинки непонятного возраста, все с тяжелыми челюстями, они шли над стелившимся над землей душным туманом, шли сюда, к нам, на веранду для завтрака. Они были голодны.

– Сават ди ка! – вскричал женообразный мэнак, бросаясь к ним и распахивая пасть.

– Хай! – с сиплым шипением ответила одна из белых фигур, и все три раскрыли рты в приветственной улыбке.

Я посмотрел краем глаза на их зубы и отвернулся: вот оно. Мы все сделали правильно и вовремя.

– Видишь тот внедорожник, изящный как бегемот? – сказал я Алле. – Это за тобой. Ну-ка вот что: сейчас прямо туда и иди. Поговори с шофером о чем-нибудь. Не отходи ни на шаг. Я принесу твой чемоданчик.

Она не пыталась сопротивляться, хотя видно было, что еще прошлась бы по саду, кинула монетку в море…

С ее чемоданом и моей сумкой, помню, я шел по дорожкам, обходя как можно дальше то место, где еще звенели вилки и ножи на завтраке, доносился запах кофе. Шел и думал: а ведь обидно будет, если в последний момент…

– Навигатор говорит: вся дорога хорошая. В одном месте чуть подтоплено, вот на столько, – показал мне шофер. – И там пробка. Но через пять часов максимум доедем.

Мы договорились с ним, что он позвонит мне, когда взлетит на эстакаду над поблескивающими водой рисовыми полями.

– Ой, – сказала Алла, поняв, что по нашей улице вверх, к видному отсюда шоссе, машине придется пробираться через сплошную воду, все равно что по реке. Она посмотрела на шофера, поняла, что он только что сюда проехал, и успокоилась.

Я вдохнул в последний раз запах ее волос.

– Ну, ладно уж, ладно, – сказала она с недовольством.

И дождь пошел снова.

С сумкой в руке и раскрытым зонтиком в другой я двинулся по этой же улице вверх. Штаны были подвернуты до колен, вода расходилась от моих ног длинными усами. За домик и все прочее я заплатил еще вчера, так что больше здесь делать было нечего.

На моих глазах две струйки сомкнулись, отрезая от мира еще одну боковую улицу.

– Вы бы разобрались насчет вашего мэнака, – сказал я по-английски охраннику у ворот. – Это же опасно.

– Да, да! – весело сказал он, ничего не поняв. А чего еще я хотел?

Два часа я прождал у машины и в ней самой, пока не раздался звонок от шофера: внедорожник на эстакаде, дорога до аэропорта свободна. Я крутанул ключом в зажигании, развернул машину носом на юг. И поехал прочь.

В когтях орла

– Никаких тайных ритуалов не было, – улыбается мелкими морщинками великий человек. – Без них обошлось. Я в волшебство не верю.

Он маленький, с узкими плечами и большой головой, на сцене – всегда в крестьянской шляпе, поскольку он народный герой, сейчас – без нее, черные волосы с сединой свободно свисают до плеч.

Когда он выходил с гитарой на кромку громадной сцены – здесь, в Маниле, или в Себу, или Замбоанге, Дагупане или Давао, – стадионы ревели.

Золотой голос Филиппин. Фредди Агилерос.

Я бросаю взгляд на наш столик в зале – в мою сторону никто оттуда не смотрит. Не перед кем похвастаться, что я говорю – просто так – с Фредди, что он наконец, кажется, вспомнил меня, вспомнил, что когда-то мы почти дружили, и я этой дружбой гордился невероятно.

Нашим, вот этой изучающей меню троице за столиком поодаль, собственно, этого не понять. Они третий день как в Маниле, причем впервые в жизни. А может, и в последний раз. Клуб как клуб, в нем какой-то местный мужик с длинными волосами о чем-то говорит со мной в углу. А потом будет музыка. Ничего особенного.

Несколько лет, страшных лет, мне буквально снилось это: я возвращаю себе мою настоящую жизнь, я бегаю по всей Маниле, пытаясь найти старых друзей, и всем задаю вопрос: как мне снова увидеть Фредди? И я нахожу его, смотрю в его теплые глаза и пытаюсь рассказать ему что-то очень важное…

А вот ведь уже не сон. Моя жизнь вернулась, я вправду смотрю в эти глаза, я действительно говорю с ним, я подбираю слова и очень тороплюсь:

– И тогда я случайно купил на рынке, на грязном таком рынке в Багио, вашу пиратскую кассету, услышал эту песню и сказал себе: вопреки войнам, переворотам, границам, тысячам километров между нами – я найду ее. Вопреки… танковым орудиям…

Он смотрит на меня, не шевелясь. Он что, не понимает, что мне тогда хватило того, чтобы услышать его грустный, но такой сильный голос, чтобы поверить, почувствовав надежду вопреки всему.

Хотя у него, наверное, тысячи таких историй, тысячи спасенных от отчаяния его песней, той или этой. Это у нас, у каждого, история только одна.

– И я ждал, – все пытаюсь я объяснить ему, – и пробивался, и… И я искал… А оказалось – она уехала из России, никто не знал куда… А самое удивительное – вы же поймите, Фредди, я ведь не знаю тагальского. Я просто слушал на непонятном языке ваш голос. Вот этот голос, который пел не важно что, но обещал и давал надежду. Я вообще не знал, о чем эта песня! И вот позавчера, в Маниле, я показал ее название парню в отеле, спросил его – о чем это? И представьте, что со мной было, когда он сказал: «А, это про девушку, которая исчезла».

– Какая все-таки песня? – нахмурил он брови. – Их у меня так много… Так много, – повторил он с каким-то удивле– нием.

– Ну, и что мне делать – петь? – Повторить название на местном языке я бы не смог при всем желании.

– Конечно, петь, – поощрил меня он. – Здесь клуб. Мой клуб. Здесь поют.

И я попробовал это сделать – тихо, постукивая пальцем по колену в белых брюках. Остановился.

Фредди молчал и смотрел на меня.

– Вот как… – сказал он. – Это же Birheng Walang Dambana. Я очень редко ее пою. Я ее боюсь… А!

Он вытянул в мою сторону палец.

– Белые одежды! Вы же всегда ходили в белом! И сейчас! Я думал, я ошибся – не могли вы за эти годы так мало измениться! Думал, просто похож, все русские на одно лицо, извините. Шучу. Но нет, только вам могла так понравиться эта песня, кому же еще. Я же помню, любимые – они у вас все такие.

Черт, да ведь он все это время попросту не мог вспомнить, с кем говорит, хотя был замученно вежлив. Ну, это очень по-филиппински: пока ты здесь, в стране, пока мелькаешь постоянно, ты лучший друг. Потом уезжаешь, и тебя напрочь забывают.

– И как ваша девушка? – наконец понял он все. – Которая пропала?

– Я нашел ее, – сказал я тихо, глядя на него. – А если бы не вы…

Фредди улыбнулся. Потом сочно шлепнул худыми руками по коленям:

– А вы говорите – волшебство. Вот в это – в песню – верю. В волшебство – нет. А про тот ритуал вы забудьте. Сейчас сами все увидите и поймете. Не нужны были никакие ритуалы. Все проще.

До начала концерта оставалось полчаса, клуб был полупустым.

А этого просто не могло быть. Что, любой может пройти по горячему асфальту улицы Мабини, под свисающими гроздьями старых-старых электрокабелей, среди гудков разрисованных и снабженных жестяными петухами и конскими хвостами самоделок-джипни? Сделать шаг с этой манильской, суперманильской улицы – и увидеть живого Фредди Агилероса?

Когда много лет назад я небрежно упоминал в разговоре с моими здешними знакомыми, что не далее как вчера я беседовал с Фредди, они долго молчали, обдумывая эту новость. Один попросил у меня автограф – как у человека, который говорил с Фредди Агилеросом. Я подумал и расписался на кассете, как же было ему отказать…

Фредди… с него начиналось мое знакомство со страной по имени Филиппины.

Это было так: я парил над этим громадным городом, беззвучно несясь над его проржавевшими жестяными крышами. Видел чуть сверху один нищий манильский квартал за другим, велорикш на узких улицах, верхушки манговых деревьев, разноцветные гроздья сушащегося драного белья, это безнадежное море человеческого несчастья… Вот воздымается к небу, выше крыш, громадное слово на зеленом щите: HOPE, надежда. Но это только реклама сигарет.

И над всем этим безысходным ужасом плыл горький и утешающий голос под непобедимый перебор гитарных струн.

Вообще-то, дело происходило в метро. Метро в старой Маниле провели не под, а над землей, выше крыш нищих кварталов по авеню Тафта (окончательно превратив модную в довоенный век улицу в такую же трущобу, как и все остальные). Новенькие звукоизолированные и кондиционированные вагоны, летящие над вечной нищетой, – этого уже было достаточно, чтобы задуматься, а еще в вагонах была музыка. По той простой причине, что в этой невероятной стране она везде.

Я был не один, меня сопровождали. И когда зазвучала эта музыка, два моих друга оставили меня в покое, склонив тяжелые профили над улетающим назад бесконечным городом.

– Кто это поет? – почти не разжимая губ, спросил я.

– А это… Это великий Фредди Агилерос. Первый и лучший. Если тебя сюда точно утвердят и отправят работать, то еще с ним познакомишься, может, повезет.

– О чем песня?

– Да какая разница… Называется – «Анак». Сын то есть. Ничего особенного – рождается мальчик, семья смотрит на него и думает: будет ли его жизнь лучше, чем у родителей. Нет ни одного филиппинца, который эту песню не знал бы наизусть. А Фредди стал богатым, купил себе белый «Мерседес»… Он, вообще-то, нормальный парень…

Дальше я не слушал. Я смотрел на уходящие в синеватый вечерний сумрак нагромождения ржавых крыш и пытался справиться со странной мыслью: если в этой стране есть такая музыка, я смогу ее полюбить.

– Двойной «Тандуай» с одним куском льда и с каламанси, – как бы на автомате сказал я официанту, вернувшись за столик к компании. И уточнил: – Темный «Тандуай».

– Вот мне, наверное, то же самое, – нервно сказала девушка Аля.

– И нам, – сообщили Саша и Миша. И добавили, тоже в один голос: – В шейкере, а не взболтанный.

– Если в шейкере, то это уже будет дайкири, – сообщил им я.

Официант – а филиппинцы очень неплохо говорят по-английски и, вообще, совсем не дураки – отлично понял, что происходит, чуть посмеялся. И принес нам именно то, что надо.

– Каламанси – вот этот лимончик? – поинтересовался Миша. – Или он лайм?

– Он – каламанси, – ответил я. – Брат того, что ты сказала. А «Тандуай» – это ром. Местный. Только в этой стране и больше нигде. Он друг. Он вкусный и полезный.

И я аккуратно выдавил лимончик в ром.

– Ребята, вы соображаете, как мы здорово живем? – восхитилась Аля. – Сидим хрен знает где, на хрен знает какой улице хрен знает какого города, в ста метрах от нас хрен знает какое море…

– Я не хрен, – улыбнулся ей я. – Но я все это знаю.

– Нет-нет-нет, ты не хрен, ты наш поилец и кормилец, – успокоила она меня. – Вот скажи, что такое вкусное было сегодня…

– Стой, Алька, – вклинился Саша. – Давай продолжим: приехали хрен знает на что. Вот как оно называется, куда мы приехали?..

– АСЕАН, между прочим! Ежегодная министерская конференция АСЕАН, на минуточку. Событие международного значения, между прочим!

– Хорошо. А теперь расшифруй АСЕАН и вообще объясни, что это такое.

– Ты озверел?

– Нет, просто я вспомнил, что уже завтра ты будешь на полном серьезе объяснять читателю, что такое АСЕАН и как это важно…

– Ромчик свой пей, а то свернется, упырь ты такой! Какое это имеет значение! А имеет значение совсем другое… Так что это за ужином было? – повернулась она ко мне.

– Вчера вечером мы ели китайскую еду, которую тут называют на своем языке. А именно лугао, бахой, бичо-бичо…

– И манго-манго фламбе! – вставил Миша.

– …и буче, и еще Саше понравилась лумпия, – мстительно сказал я.

– Не может быть, – отозвался Саша. – То был типичный весенний блинчик.

– Он, – подтвердил я. – То есть лумпия. А сегодня ты, Аля, начала с салатика с лонганизой – очень местная такая красная колбаска, много майорана и чеснока, немножко пахнет вином. И далее перешла на ленгуа эстофада – это язык в оливково-винном соусе. Мягкий, правда?

– А хоть что-то свое, не китайское и не испанское, у них тут есть? – злобно выступил Миша.

– Рис, – ответил я. – Его варят в глиняных горшках, выложенных банановыми листьями, он пушистый и очень белый. Из-за листьев не прижаривается и не пропадает ни крошки.

– Господа мужчины, отстаньте все от нашего предводителя! Выпьем за…

И тут зазвучали гитары со сцены – настраивали инструменты.

А зал был все так же полупуст.

Рок-н-ролл никоим образом не мертв, вот только герои его иногда уходят со стадионов.

Во всей истории мирового рока нет такого героя, как Фредди, – однажды он был голосом нации и сердцем ее, и он здесь был такой один.

То было в 1986-м, до меня, я приехал на Филиппины позже, когда поскучневшие местные жители уже лишь подбирали пыльные осколки того, что они считали сначала лучшим моментом в своей жизни и в истории страны, – осколки революции.

Свергали диктатора и злодея, ну то есть слишком долго правившего президента Фердинанда Маркоса. Свергал городской средний класс, объединенный ленточками цвета революции (желтого) и передачами католических радиостанций. Президент, состоявший в странной местной секте аглипаянцев, католической верхушке не нравился никогда. И люди выходили на демонстрации в деловой части города, а из окон банков толпу посыпали конфетти, только что изготовленными с помощью шредеров и дыроколов. Да, а начиналось с того, что манильцам не понравились итоги выборов, на которых президент только что победил в очередной раз. И все бы ничего, но тут против власти восстала военная полиция, к ее лагерю в центре города президент двинул танки по самому широкому шоссе, Эпифанио де лос Сантос. И что-то около полумиллиона манильцев перегородили это шоссе, не пустили танки и не уходили оттуда до победы. То есть пока Маркос, давно прикованный к аппарату для диализа, не сел на военный вертолет и не отправился в общем направлении американских Гаваев.

Все эти дни над толпой звучал голос Фредди Агилероса. И на серии грандиозных концертов после победы тоже звучал его голос. И стадионы ревели. Женщины смотрели на него снизу вверх и вытирали слезы.

Позже я разобрался, что, хотя Фредди и писал песни, ставшие потом гимном революции, вообще-то по характеру он не был бунтовщиком, в отличие, допустим, от королевы революционного гламура Тесс де Вега, сестры самого богатого человека Филиппин. Она фурией вторгалась на трибуны над толпой, а прославилась тем, что подогнала восставшему народу грузовик кока-колы (с одной из фабрик своего брата) и, что всех поразило, грузовик льда: кока-кола должна быть холодной. Грузовики пошли, конечно, на стройматериал для баррикад, зато рекламные надписи на их боках навечно впечатались в фотохроники праздника народной воли.

Тесс де Вега также стала известна тем, что через год подала в суд на журналиста из «Манила кроникл», который приписал ей великую фразу: «Революция лучше всякого кокаина»; и даже выиграла.

Так вот, Фредди… он не сочинял революционных песен. Он просто был там, среди народа, и пел свои длинные звенящие баллады, наполнявшиеся среди колышущейся толпы неожиданным новым смыслом. Да, пел и ту самую знаменитую «Анак», потому что кто же из революционеров не думал о том, что дома ждет маленький сын, чья жизнь должна быть лучше, чем у отца.

Фредди, как это часто бывает с народными героями, был совсем не с рисового поля и не с фабрики кокосового масла. Он был сыном бессменного мэра города Олонгапо, а писать песни начал, когда учился в очень неплохом университете.

Но каким-то чутьем он всегда угадывал то, что думает очень простой филиппинец, причем еще до того, как до самого филиппинца эти мысли доходили. Вот, скажем, Маркос – он был, конечно, очевидным объектом народного гнева, все верили, что он воровал миллиардами. Оценки уворованного в какой-то момент странно совпали с размером внешнего долга Филиппин (вернуть ворованное – и будет новая жизнь), и тут некоторые задумались: как-то уж слишком просто все получается.

Насколько я знаю, никаких миллиардов Маркоса до сих пор не нашли, а гораздо меньшие конфискованные суммы до сих пор оспариваются адвокатами… Да и вообще филиппинцы из числа революционеров (то есть столичных жителей) постепенно обнаружили, что за чертой Манилы Маркоса все равно уважают, хотя бы потому, что он был единственный президент страны, при котором жить сначала стало заметно лучше.

Но куда больше Манила ненавидела первую леди, когда-то девушку из очень бедной семьи с безнадежного острова Самар. В президентском дворце после революции часть помещений превратили в музей – то была гардеробная комната Имельды Маркос, где стояли ее туфли. Три тысячи пар, или три сотни… и почему когда-то бедные девушки всю жизнь потом испытывают особые чувства именно к хорошей обуви?

Так вот, Фредди написал песню не про Фердинанда, а про Имельду Маркос. И это была очень тихая песня, там он говорил: Имельда, мы все смотрим на тебя – твоя жизнь как кино или книга по истории, и нам так грустно, не знаем, что и думать про тебя.

Филиппинцы вообще-то от природы очень добрые ребята, но в слова их доброту превращают, как и у других народов, поэты и музыканты. Имельду скоро простили. Да и вообще в те дни, когда я появился в Маниле, о революции уже говорили разве что с усмешкой. Какая там революция, если раньше была группа корпораций, близких к семье Маркоса, а сейчас правит группа корпораций, близких к брату новой президентши и к Америке? Нам-то что от этого?

Пожалуй, если от тех бурных дней что-то в душах людей и осталось в неизменности, так это любовь к золотому голосу Филиппин, к Фредди, который думал и говорил так, как думали и говорили тогда все.

Но вот за деревянными стенами клуба, который Фредди себе купил в последние годы, уже ночь, сейчас он будет петь, а народа в зале нет. И тут добавить нечего.

Нашел я его просто – через отель: задал на стойке вопрос, где можно его услышать.

– Да его собственный клуб за три квартала отсюда! – порадовали меня. – Заказать вам билет?

Замирая, я рискнул попросить четыре билета, для всей нашей компании. Первый тревожный сигнал насчет того, что сегодня – это не вчера, я уловил, когда даже и четыре билета были заказаны без труда. И спросил: а как у него дела?

Мальчик в белом мундире с золотыми пуговицами чуть сморщился:

– Ну, вы знаете… Он, конечно, не бедный, и песня про сына до сих пор звучит везде, а это опять же деньги…

И вдруг оживился:

– Зато вся страна сейчас говорит про потрясающую историю. Якобы Агилерос уговорил шаманов горных племен в Бенгете провести древний тайный ритуал… Трансплан… Нет, трансмогрификации… В общем, это когда передается…

И вот сейчас, когда я – один на один, никто нас не слышит – задаю ему честный вопрос: как насчет той самой передачи, того самого древнего ритуала… И он мне отвечает, что нет никаких ритуалов, обрядов, волшебства…

Это кому он говорит – мне? – что на Филиппинах, среди шести тысяч островов и несчетного количества племен, нет загадочных обрядов и прочего древнего волшебства?

Да я же это волшебство сам видел.

Багио, город в горах высоко над равнинами Илокоса, сотни домиков, прилепившихся к зеленым склонам. Сосны, невероятные для Филиппин, с их душными равнинами и поблескивающими водой рисовыми полями. И на одном из склонов клиника человека, который был когда-то мэром того самого Багио, а сейчас стал просто местным волшебником.

Джун Лабо – мрачный темнокожий человек с лицом бульдога, подходит к большому, во всю стену, изображению Девы Марии, шепчет что-то, проводит руками по лицу, заторможенным шагом подходит к столу, на котором уже лежит пациент – прочие, полуголые, стоят в очереди здесь же и видят все. Мгновенным уверенным движением погружает пальцы куда-то в живот пациента… нет, он почти никогда не спрашивает, где болезнь и какая она, ну максимум посетитель покажет на всякий случай пальцем: здесь. И Лабо тащит оттуда, перебирая руками, как рыболов с сетью… тащит что-то, страшное, швыряет в тазик, погружает пальцы куда-то еще – под мышку, что ли, вынимает новые сгустки.

Я, в трех шагах от него, ощущаю этот запах свежей крови. Смотрю, смотрю. Собственно, не только я, но и вся толпа видит происходящее, рукава рубашки Лабо короткие, я захожу на правах особого гостя по другую сторону стола, стою почти рядом с ним. Никаких заготовленных куриных внутренностей нет, им неоткуда тут взяться. Пациент встает и идет одеваться, на стол ложится следующий. Боли – никакой, максимум щекотка. Лабо и сам не знает, что он делает, но – как и все мы – знает, что вылечившиеся есть, они известны, среди них пара женщин из нашего посольства в Маниле. У одной задышал сдавленный раньше перегородкой нос, у другой прошел больной локтевой сустав. И не важно, что это за сгустки мяса извлекаются из ниоткуда, шоу это или нечто настоящее: выздоровевшие есть. Их много.

Это я знаю, что ритуалов и волшебства нет? Да я же перетаскал сюда в 90-е, на должности платного сталкера и переводчика, тучу наших народных целителей. И подробно обсуждал с ними – что же мы такое тут видели?

Нет, волшебство есть.

И я жду, когда начнется то, ради чего я сюда пришел.

Фредди выходит на сцену уже в образе: своей вечной шляпе и еще в ковбойских сапогах. Гитара в его руках кажется огромной, но это он просто сам маленький, он всегда казался мне страшно хрупким и беззащитным, а лицо немножко детским.

– Сейчас распоется, все будет путем, – утешает меня Миша после первой пары минут. – Покрикивает немножко, но это нормально.

И еще бы ему не покрикивать. Песня за песней Фредди поет на английском всяческую ковбойщину и прочее кантри. Что он делает? Где настоящий Агилерос?

Не говоря о том, что иногда он нацепляет на нос большие очки, всматривается в какие– то бумажки – то ли в ноты, то ли в слова, потом как бы стыдливо прячет очки и снова опускает пальцы на струны.

– Ты молодец, что нас сюда притащил, – кричит мне сквозь аккорды Аля. – То самое, что надо.

И я успокаиваюсь. Ну не быть же ему памятником самому себе, хочет повеселить народ американскими песенками – и ладно. Это не для меня музыка. Это вот для Али.

– Ребята, – говорит Саша в маленьком перерыве. – А представьте – у нас в единой и неделимой наверняка есть люди, которые говорят на этом языке. Читаю: Pagbabalik, Inday Ng Buhay Ko. А вот еще – Anak, Anak Mahirap, Anak Dalita… Как вы прочитаете вслух вот это «нг»?

– Как «анг», – говорю я, отбирая у него диски (он читает названия песен с них). В конце концов, это мои диски. Я их только что купил – и особенно тот, про который Фредди сказал мне, что это можно приобрести только здесь и больше нигде в мире.

– Вы, конечно, слышали о Магинданао? – спрашивает он меня в том самом нашем разговоре.

Он что, думает, хоть куда-то в мире доходят новости из этой страны?

– Я понятия не имею, что там произошло, – честно отвечаю я, смутно что-то припоминая.

– А никто этого не знает, – вдруг отвечает Фредди. – Вообще никто. Их просто убили. И боятся сказать правду. Я написал про это песню. И вы представляете – ни одна компания не осмелилась ее поместить на диск! Мою песню! – Он странно и слабо улыбнулся.

У него тонкая шея, нос кнопкой и две глубокие вертикальные складки ровно посреди щек – такие бывают, только когда улыбка очень широкая.

Этот диск у меня, как и все прочие, лежит и сегодня. Фредди издал его сам, на задней обложке значится его собственная компания – Aguileros Music Publishing. На передней лица Фредди нет, только серая тень, отблеск лица и длинные волосы, свисающие вдоль щек над зажженными свечами. И одно слово, которое, может быть, и понятно каждому филиппинцу – Maguindanao. А больше никому.

Кто и кого убил в этом далеком городе на далеком острове, не очень известном даже манильцам, я не знаю до сих пор. Хотя не сомневаюсь, что тут поучаствовала какая-нибудь местная частная армия (она же – банда), а также купленная кем-то констебулярия – и много ни в чем не повинных людей. В этой стране ничего не меняется и не изменится никогда. И не только в этой.

– А теперь наконец мои собственные песни для старых друзей, которых здесь сегодня много, – сказал в микрофон Фредди; а голос у него все-таки никуда не делся, глубокий, горловой, медовой мягкости. – Мои песни, третьей из них и последней перед перерывом будет та, которую я пою здесь на каждом концерте. И, если кого-то интересует, так будет и дальше. Я буду ее петь.

И вот оно наконец настоящее – льющийся серебряный дождь струн, как будто здесь не одна гитара, а две. И голос… чуть суше, чуть скованнее, но это его голос.

– Да офигеть, – сказала Аля. – И какого же хрена он пел до того всякую бодягу? И ведь язык красивый, оказывается. Слушайте, да это же какой-то местный Тальков.

– Какой там Тальков, поднимай выше – это местный Борис Борисович Гребенщиков, – уважительно опроверг ее Миша.

Резкий аккорд – и вот она, третья песня, последняя перед перерывом. Это Агилерос, настоящий Агилерос, это его ритм – медленного, но неодолимого шествия. Но я посмотрел на Алю, Сашу и Мишу и, вздохнув, честно признался самому себе: они сейчас видят жалкую старую обезьяну с гитарой, рассерженного старика, бессильно выкрикивающего злые слова в микрофон.

Перерыв – и в зале что-то изменилось. Изменилось и на сцене, кстати, там появился клавишник, возник какой-то новый моток проводов, который начали подключать…

Фредди мелькнул у бара. Он остановился у сидящего ко мне спиной человека, прикоснулся к его плечу… что-то озабоченно сказал, указывая на стаканчик рома в его руке (темный «Тандуай» с каламанси, без сомнения, – здесь все это пьют). Сидящий человек поднял палец: только один ромчик, не больше. Я в тот момент не видел его лица. Только волосы – мощный, свисающий почти до пояса хвост толстых, чуть вьющихся, будто просмоленных волос, из них можно вить корабельный канат и швартовать танкеры в Манильской бухте…

А Фредди все не отходил от этого человека, держа руку на его плече.

И что-то происходило вокруг них. Взгляды, дрожание атмосферы…

Странная тишина за передними столиками…

Оба встали и пошли к сцене.

Я забыл: забыл рассказать о последних словах в том самом нашем разговоре с Фредди, перед тем как он пошел надевать свою неизменную шляпу.

Это было так.

– В Гонконге? Вы купили мой диск в Гонконге? Да, это был отличный концерт…

– Фредди, не обижайтесь, но кроме вас там был саксофон – я не думал, что с саксофоном можно такое делать… На этой, как ее… куко – что-то такое…

– Так и не выучили наш тагальский… Sa Kuko Ng Aguila. Это значит – в когтях орла. Это был Пит. Пит Канзон. Сейчас уехал куда-то в Кувейт зарабатывать деньги, больше такого саксофониста в стране нет. Но знаете что…

Он мгновенно улыбнулся.

– Знаете что, тогда вас ждет сюрприз. Большой сюрприз во втором отделении. Та самая песня. Ну, мне пора, и заходите ко мне – всегда. Всегда.

Вот оно, второе отделение: Фредди и этот парень с волосами идут, рядышком, к сцене…

И я оборачиваюсь: что-то случилось. Зал, оказывается, полон. Люди стоят вдоль стены. Наглухо закупорена идущая вниз, на первый этаж, лестница – головы, головы.

И что-то на улице тихо, никаких гудков. А если и там, под окнами, собралась толпа?

– Леди и джентльмены, – плывет над залом мощный – да, теперь он снова мощный и глубокий – голос великого Фредди. – К нашей группе добавился новый музыкант. Я вижу, вы его ждали. Джерико Агилерос!

И стадион заревел.

Нет, это был всего лишь клуб, не очень большой двухэтажный деревянный дом, но какая разница.

А перед тем как ударить по струнам, Фредди вытянул в мою сторону палец и помахал им в воздухе: не было никаких обрядов и ритуалов.

«В когтях орла» – эта песня начинается тихо, но потом голос Фредди взмывает вверх и летит там свободно, как орел над холмами Бенгета. Он же сейчас этого не сможет!

Но он смог. И как только последние звуки этого голоса начали замирать, в мир ворвался бешеный рев электрогитары Джерико.

И мир взорвался и рассыпался искрами, среди которых выплескивался щедрый поток раскаленного металла – чистейшего, невыносимо сияющего серебра. «Не может одна гитара выделывать такое, – мелькнула у меня мысль, – их тут несколько, одна плачет как скрипка, другая хрипло ревет, третья…»

Джерико не пел, он вообще за весь этот невероятный концерт не произнес ни слова, он только изгибался невероятным образом, так, что грива его черных волос касалась проводов на полу. Голос отца в этой музыке тоже звучал, кажется, где-то высоко в облаках, а вместе это был полет двух орлов, владевших небом и миром.

И зал вновь заревел, Аля прыгала и лупила меня по плечу.

Древний ритуал племен Бенгета, когда отец передает сыну свой талант, свою судьбу – а ведь и правда, зачем он нужен? Да если вся страна, год за годом, наизусть знала и пела песню Фредди про его новорожденного сына – и поет до сих пор, – какая магия сильнее этой?

Вот он, этот сын, вот вам «Анак», которого эти люди любили, как Санто Ниньо, маленького Иисуса, просто потому, что песня была и про него, и про всех детей страны сразу: и что, нужны еще какие-то обряды и ритуалы, чтобы воздух толкнул его под крылья?

Не было обряда. А волшебство – оно есть. Есть, Фредди.

Хроники украинских бомбардировщиков

– Фармацевты, сэр, – уверенно и невозмутимо сообщил мне метрдотель.

Я снова перевел взгляд на людей, вдруг толпой заселивших пустовавшие до того столики нашего ресторана. Мужчины, все до единого, лет двадцати-тридцати. Шеи, как у быков, стрижки – ежиком, так что сквозь черную щетку волос просвечивает темная кожа. Некоторые свалили примерно одинаковые рюкзаки к ножкам своих стульев, тут только рюкзаки, ни одной сумки или чемодана. И движения, походка тех, кто раньше подошел к столу и сел за него, – передо мной были люди, взрывавшиеся от собственной физической полноценности.

В общем, фармацевты.

Слово «эколог» в нашем мире скоро станет синонимом «террориста», а фармацевты… тут достаточно чуть-чуть разобраться в том, откуда пошла бешеного накала глобальная кампания против курения и какой бизнес в ней кровно заинтересован. И поймешь, что с фармацевтами не шутят. Но не до такой же степени, чтобы ни одной женщины, зато очень много абсолютно военных личностей… Медицина. Со спецназом.

Я перевел вопросительный взгляд обратно на метрдотеля.

– У них здесь будет корпоративная конференция, сэр, у этих фармацевтов, – безмятежно подтвердил он. – Потом немного музыки. Если вам захочется принять участие в веселье, они будут только рады. Я могу сообщить им о подобном вашем желании.

Здесь потрясающий персонал. Британской колонией Шри-Ланка перестала быть более чем полвека назад, но понятия о хороших манерах и вообще правильной жизни остались, как при королеве Виктории и дворецком Бэрриморе. А тут еще и отель пятизвездочный, так что просто, без затей, поесть невозможно. Вы будете путешествовать по меню, разработанному мастерами стиля фьюжн (сингальская кухня – то есть коренная, приблизительно индийская, плюс итальянская и прочие, изящно перемешанные). Официант непременно спросит вас через три минуты после прибытия блюда, нравится ли оно. А чай… ну, можете представить себе, что делают с чаем в стране, где он лучший в мире.

Я внимательно посмотрел на метрдотеля, ожидая дальнейших объяснений. Он молчал, а на лице его можно было прочитать – что? Неужели страх? Или, наоборот, желание избавить от страха меня? Или просто неуверенность?

Фармацевты расправлялись с едой так, будто проводили против нее спецоперацию. На меня никто из них не смотрел, как и на две семьи и четыре парочки, то есть мирных жителей, еще вчера бывших единственными обитателями отеля.

А раз так, чего тут бояться. По крайней мере пока что.

Но в том-то и дело, что страх в этой стране хотя и умеет очень хорошо прятаться, но он всегда где-то рядом. Вы его не ощущаете, пока он не переполнит какие-то невидимые резервуары, а тогда – что тогда?

Здесь, в отеле, вы среди джунглей. А джунгли – место, вообще-то, не очень доброе. В день приезда, после заката, я сидел на пороге своего бунгало, один среди стрекочущего и чирикающего мира. По овальному бассейну у моих ног шла аквамариновая зыбь, чуть подрагивали на подсвеченной изнутри поверхности сорванные ветром листочки и цветы с вековых деревьев, сплетавших серо-зеленые замшелые ветки надо мной, домиком, водой.

Я смотрел на воду и думал о том, что женское тело в ней крупнее, белее и привлекательнее, чем в более привычной среде, оно окружено зыбкой слоистой дрожью струй. Но сейчас я был один в плетеном кресле у бассейна, в бунгало, полностью изолированном от таких же изолированных прочих домиков отеля. А сам он – на берегу океана и в самом сердце реликтового леса – километрах этак в трех от ближайшего села, в которое вдобавок совершенно точно незачем идти. Тощие коровы, осыпающийся крашеный цемент домиков, нищета.

Ветка прямо над моей головой плавно качнулась. Я поднял голову.

Первое и самое сильное ощущение: сидит дворняга на дереве. И смотрит на тебя сверху вниз… я не боюсь этого слова, сексуальным взглядом.

То есть никакая, конечно, не дворняга. Серо-бурая шерсть, длинный пушистый хвост – да. Но странно маленькие и довольно когтистые лапки? И главное, сладко улыбающаяся морда, о которой хочется сказать «лицо», – толстая, щекастая, довольная собой. Я бы сказал – крыса собачьего вида и размера, живущая на дереве.

Зверей нельзя бояться и под их взглядом суетиться, и ни в коем случае нельзя от них убегать. Я медленно посмотрел влево и назад: до порога бунгало (и до плотно закрывающейся его двери) полтора метра. Один прыжок.

Перевел взгляд вверх, в седой сумрак над головой. Никакой крысо-собаки. Ветка даже не качается. Призрак?

Но, скорее всего, это шутит полная луна, вот она среди черно-серебристого подсвеченного кружева над головой.

Я и оказался в этом заколдованном месте из-за полной луны. «А полнолуние здесь – официальный выходной», – объяснил мне мой друг из Коломбо, отзывающийся на имя Владимир. Он, собственно, Владимир Владимирович, хотя не Владимиров.

Дело в том, что эти два дня мне было не с кем встречаться в Коломбо – никто не работал, потому что полная луна, как здесь официально признано, склоняет к безумию. И Владимир устроил мне отдых в только что открывшемся уникальном отеле в уникальном месте, на восточном побережье острова.

А знал ли он, что здесь в первый же вечер я увижу странную тварь, которой, скорее всего, и на свете не бывает, на ветке у себя над головой, а на следующий день – бодро кормящийся в пятизвездочном ресторане спецназ, о котором никто в отеле мне не решался сказать то, что я и так видел?

Да правы они, цейлонцы, жители нынешней Шри-Ланки: полная луна, особенно так близко от экватора, несет безумие, за ее песчаным оскаленным диском в вышине скрывается человек, который смотрит на нас сверху, но в обычные дни и из обычных точек земного шара мы его не видим, он скрывается на темной стороне. А иногда – как крысо-собака на ветке – показывается и сразу исчезает. Но он есть, смотрит, смотрит и молчит.

То, что Владимир знал очень хорошо (и подробно объяснил мне заранее каждый этап дороги), – это как едут в этот странный отель. Да, он очень странный – новенькие бунгало среди старинных деревьев и переплетенного подлеска; сделанный из толстых бревен, как мостик над джунглями, приемный зал, под которым на уровне земли разместился тот самый ресторан, на открытом воздухе, среди прудов с лотосами и опять же деревьев.

– Когда это все строилось, а закончено оно полгода назад, – гордо объяснили мне темноликие хранители отеля, – то срублено было всего шесть деревьев, те, что мешали пройти к морю. Все прочее – джунгли, как они и были. Мы никого не распугали из их обитателей, а на закате вы увидите наших оленят. Их маму укусила змея.

Я их увидел – официанты с восторженными улыбками кормят их из бутылочки. Гостей отеля оленята как-то хорошо отличают от местных и подходить к ним чаще всего боятся.

Да, а доехать сюда из Коломбо можно только так: сначала в такси (открытая таратайка, в общем-то, мотоцикл с навесом от жуткой, пугающей жары), которое ведет вас на окраину столицы в аэропорт, вот только он не совсем аэропорт. Или был чем-то другим совсем недавно.

Военные в пятнистой форме ВВС очень грамотно досматривают ваш багаж – умеют это делать и не смущаются. Потом выводят вас на полуразбитую взлетную полосу и подсаживают на две ступеньки вверх вот в это – в самолет.

В принципе, да, это самолет. И даже очень самолет. Пилота с вашего сиденья вы можете потрогать сзади за плечо. Пассажиров сюда вмещается человек шесть, это китайская модель – с буквой «F», кажется, «F-7», если я не путаю его с каким-то из истребителей китайских ВВС.

Летчик – военный, естественно, – щелкает рычажками (ему жарко, вместо кондиционирования тут пара дергающихся под потолком детского вида вентиляторов). Вот он делает что-то с большим рычагом, двигая его по рельсам вниз (моторы за окном рядом с вами ревут еще громче), а дальше – тряска прекращается – только пошевеливает рукой на другой рукоятке, вы можете протянуть руку из-за спины военного летчика, взяться вместо него за эту вторую рукоятку и еле заметно качнуть ее на себя. Тогда облака в лобовом стекле уйдут вниз, вы увидите чистое небо перед глазами.

А внизу через час полета над зелеными горами – все то же самое. Вы где-то на окраине Тринкомали; маленькая бетонная будка с намеками на кондиционирование; военные, старательно пытающиеся изображать из себя людей сферы обслуживания. Такси – такой же мотоцикл с шатром, везущий вас полчаса по сонному городку, потом по пустынным полям, дальше пара невероятно бедных деревень и вот эти джунгли справа. В них вы и въезжаете наконец по еле заметной дороге. Вот и отель.

Океанский пляж за барьером из белого раскаленного воздуха; та самая деревня в трех километрах отсюда, она в основном рыбацкая, но сейчас, когда жизнь изменилась, началась сначала, рыбаки чуть-чуть зарабатывают на нас, постояльцах отеля. Вывозят нас на кораллы. Показывают улов – в том числе маленькую акулу. Она цвета оливково-зеленой воды, у нее черные кончики плавников, непристойно белое пузо, тело как граненая танковая броня и плачущий разрез пасти.

Рыбаки рассказывают о тех временах, когда в деревне спокойно жили рядом люди нескольких религий. Христиане, буддисты и мусульмане.

А как сейчас?

– Не знаю, – улыбается рыбак странной улыбкой. И в глазах у него все то же выражение, что у метрдотеля, представляющего мне фармацевтов, или что у прохожих в Коломбо: неуверенность? Пустота? Все-таки страх?

Потому что в этой стране совсем недавно кончилась война.

Она шла двадцать шесть лет.

И это объясняет все, что со страной сейчас происходит.

Ночь после плавания по кораллам, ужина в странно опустевшем ресторане (все фармацевты – на своей конференции), звенящий ночными тварями воздух, эта оглушительная тишина.

И тут среди джунглей раздается хриплый рев. Пауза, неестественно громкие голоса (да это всего-навсего микрофоны), снова хрип… это же музыка, рев басов. Вот музыка стала чуть тише, на грани выносимости, но разносится она в ночи на километры в округе.

Спать не удастся. Полночь, а музыка только начинается. Такого не бывает. Но когда в отель вселяется хорошо накачанный спецназ и готовится веселиться, не надо жаловаться администрации. Она и сама все понимает, но в глазах у этих людей страх. Они не помогут.

Когда все-таки закончилась благополучно вся эта история с фармацевтами и крысо-собакой на дереве и я живой вернулся в Коломбо, Владимир встретил меня не без ехидства в глазах.

– Ну, что, не холодно было? Пиво у нас нагревается на лету, от бутылки в стакан, и это надо учитывать в расчетах. И кстати, о пиве…

Тут разговор у нас приобрел технический характер.

А затем перешел на то самое. На конверсию военной авиации для обслуживания возрождающегося туризма, на фармацевтов («да-да», сказал Владимир, ничуть не удивившись моему рассказу)… в общем, на войну. Где-нибудь в Африке люди убивают друг друга тысячами, и внешнему миру все равно. Но здесь не совсем Африка, здесь самая сердцевина Индийского океана, когда-то цветущая страна, где все было хорошо. И тем не менее мир не просто наблюдал за нескончаемым убийством, он очень умело мешал его прекращению.

То была война, в которой не было никаких проблем насчет того, чтобы разобраться, кто «хороший», кто «плохой». Война шла между сингалами и тамилами, или между правительством и самой мощной террористической группировкой в истории человечества.

– Ты думаешь, это арабы изобрели «пояс шахида»? Да арабы в сравнении с «тиграми» – дети, – покачал стриженной ежиком головой Владимир. – Изобрели «тигры». И взорвали с помощью такого пояса премьер-министра Индии Раджива Ганди, от которого даже пыли не осталось. Просто арабы беспокоят всех, а насчет тамилов думают, что они никого не касаются, это такая локальная история. А зря. Захватили бы весь остров – никому бы мало не показалось.

Владимир отзывается на титул «капитан первого ранга». Он очень хорош в кремовой флотской форме, и даже без нее он человек очевидно военный – хотя со своим чуть курносым носиком и белобрысыми волосами мог бы выглядеть вроде бы совсем мирно. Война что-то такое делает с людьми – хотя тут была совсем не наша война.

Тамилы – меньшинство, живут на северо-востоке страны. Сингалы – во всех остальных ее местах. Столица запутывает картину: здесь тамилов ровно половина. Вой– на двух народов в такой ситуации попросту самоубийственна, остров даже не поделить пополам. И она шла очень плохо для сингалов, то есть для правительства.

Ему мешали. Прежде всего европейцы, буквально заставлявшие правительство в Коломбо – что бы вы думали? – вести переговоры, заключать перемирия, одно за другим.

В итоге «тигры», создавшие самую мощную в мире сеть подпольной торговли оружием, обзавелись артиллерией и танками и шаг за шагом двигались на юг по восточному побережью, с перемириями и без. У них под контролем оказалась треть острова со столицей в Джафне. Коломбо превратился в военный лагерь… нет, несколько таких лагерей, а чья земля была между ними, особенно ночью, никто точно не знал. И кто из твоих соседей-тамилов волей или неволей работал на врага, тоже было непонятно.

Вся эта история стартовала с начала восьмидесятых. К концу девяностых сингалы поняли, что очень скоро все кончится плохо. Экономика превратилась в развалины, доходов она давала все меньше, кормить сотни тысяч беженцев было уже невозможно, содержать армию и покупать боеприпасы тоже. Силы оставались для какого-то одного решительного удара, и не больше.

И тогда шри-ланкийские военные обратились к знаменитому украинскому наемнику по фамилии Сизожук. Откуда и как до этого острова в океане дошла довольно страшненькая слава «палача Руанды», который пролил по всей Африке реки крови, – вопрос сложный.

Сложен также вопрос, существовал ли Сизожук на самом деле или это одна из мрачных африканских легенд, рассказываемых тамошними стариками.

Вот они сидят на корточках у костра, свесив к неровной земле костлявые зады, серо-черная кожа, седые кудряшки… и звучит в ночи – шепотом – это страшное имя: Сизожук… В Африке много легенд и куда меньше правды.

Вот и Виктор Бут – легендарный торговец оружием, который на самом деле всего лишь возил грузы, а истории о торговле оружием, к сожалению, распространял сам о себе – для чего? Чтобы боялись, конечно. Это же Африка. И дораспростра– нялся.

Но я знаю – Сизожук был, возможно, еще есть. Не потому, что слава о его военных операциях уж очень конкретна, наоборот, тут одни легенды: вертолетные атаки, массовые расстрелы… А потому что Сизожук, вдобавок ко всему, известен также стихами. О войне, и не только о ней. И вот это не подделаешь. Призраки такие стихи не пишут, уж извините. В киевском интернет-издате эта поэзия распространяется широко, до трех десятков записанных кем-то произведений наемника вы можете там без труда обнаружить.

Наиболее знаменита его импровизация… Да, он импровизировал – когда товарищи по оружию подзуживали его на подобное. В ожидании самолета, например. На темы о расставании и несчастной любви.

В киншасском аэропорту

Рыдает девушка по юности сожженной,

Насквозь промок ее платок зеленый.

О, самолет, не улетай в Бангу!

Но тут кто-то, как гласит очередная легенда, полюбопытствовал, а как насчет пары строк о другом аэропорте, в Хартуме, – и Сизожук в ответ огрызнулся:

В хартумском аэропорту

Одни угробища бывают.

Тут девушки, случается, рыдают,

Но чаще матерятся на ходу.

И будучи в ударе продолжил:

Да я во всех аэропортах

Ходил, и прыгал, и скакал.

В лаптях, онучах и опорках

Я черных в…

Финальная рифма была, конечно, вполне предсказуема. Но дело не в ней. Дело в том, что по этим стихам я вижу вполне реального, живого человека. Сизожук существовал. Мне даже кажется, что он был совсем не похож на Тараса Бульбу и прочих былинных персонажей. Видимо, он был маленьким и очень подвижным. Я вижу его бледно-голубые глаза и множество мелких морщинок на сухом удлиненном лице.

Известно, что, если исключить импровизации по подстрекательству боевых товарищей, строчки приходили к нему где-то на очередном африканском пляже, в редкие моменты отдыха, когда наемник пил под зонтиком ледяное пиво и наблюдал острым взглядом за окружающими. Самое известное из пляжных четверостиший – вот оно:

Резвились пидоры в волнах

И по песку гоняли крабов,

И нежное мужское «ах»

Неслось по кочкам и ухабам.

Тема эта Сизожука, как и всякого профессионального военного (а он до 1991 года был относительно молодым подполковником Советской армии), явно беспокоила, есть и другие его строки, например:

Опять о пидорах стихи

В собранье нашем прозвучали,

И все чего-то замолчали,

Не слышно никаких хи-хи.

Вы скажете, что излишним вниманием к вопросу Сизожук выдавал в себе латентного гомосексуалиста; не знаю, мне кажется, что гомосексуалист не написал бы вот такие, также бесспорно принадлежащие нашему наемнику строки:

И скромная девушка в тонких трусах кружевных

Глядит на тебя, улыбаясь, как дура.

Ты ей посвящаешь свой сладостный стих,

И небо Цейлона на вас смотрит хмуро.

Цейлон. Итак, он был там для разговора с местными военными? Или все-таки их встреча состоялась в Киеве, где Сизожук время от времени в те годы показывался? Или отчаявшиеся шриланкийцы нашли его где-то в Африке – не так уж далеко, всего-то надо перелететь через западную половину Индийского океана?

Как гласит легенда, первым делом Сизожук попросил себе спутниковые съемки северной части острова и восточного его побережья, по которому «тигры» неумолимо двигались к югу. Получил их, хотя не без усилий со стороны шриланкийцев. Задал несколько вопросов, ткнул пальцем в определенную точку. Спросил, где ближайший от нее правительственный аэродром. Такового не оказалось, но нашлась небольшая взлетная полоса. И затем сказал: больше я вам не нужен, я свое дело сделал. Вам нужны другие ребята. Их двое. Я помогу с ними связаться.

Кровавый наемник исчез, как эльф среди листвы, зато приехали двое… как их сейчас шриланкийцы описывают? Наверное, тут что-то между ужасом и восторгом. Таких людей на острове раньше не видели никогда. По сто тридцать килограммов мышц, утяжеленных добрым салом, загорелые макушки с прилипшими остатками волос, прикрытые белыми кепочками. Они – не зря же их знал Сизожук – раньше служили где-то в районе Тамбова, то есть летали хотя и на бомбардировщиках, но не совсем таких, что им достались на Шри-Ланке. Собственно, здесь самолет у них был на двоих один. Еще меньше, чем тот, на котором я прилетел в Тринкомали. Так уж сложилось, что в той войне авиация до того момента не участвовала, ее в небе Цейлона попросту вообще не было. Кажется, та машина, о которой речь, была чуть не единственным годным для намеченного дела самолетом правительственных войск.

Но двум украинским бомбардировщикам его вполне хватило.

На взлетную полосу они выезжали на двух велосипедах, в тренировочных штанах и майках-алкашках, таща бомбы под мышками. Грузили их в кукурузник. Один садился за штурвал, другой отвечал за двери, приспособленные под бомбовые люки.

Первый их полет – разведывательный – «тигры» встретили с веселым изумлением. Во второй раз на них с малой высоты полетели бомбы. А потом, вечером, был и третий рейд. И назавтра четвертый.

Украинские бомбардировщики летали на работу каждый день по два раза, вечером – в тех же майках и тренировочных штанах – садились у порога своего домика, неподалеку от аэродрома, пить. Кажется, виски (им это горючее доставили вместе с бомбами). Делать все равно было больше нечего, идти некуда.

После пяти дней бомбардировок военная штаб-квартира «тигров» на восточном побережье превратилась в пепел вместе с большей частью ее обитателей. Война была выиграна. Правда, до полной победы она длилась еще около десяти лет. Но продвижение «тигров» на юг после этих бомбежек было остановлено навсегда. А потом началось совсем другое движение, правительственные войска начали медленно идти вдоль восточного побережья на север. Месяц за месяцем, год за годом, до финальных боев за Джафну начала 2009-го.

Никогда за всю историю современных войн их судьбу не решали два человека. Никогда два человека не приносили вот так, за неделю вылетов, победу над самой жуткой террористической организацией нашей эпохи.

Говорят, что перед вылетом они читали друг другу две строки ныне сгинувшего во мраке неизвестности наемника Сизожука:

Управляя самолетом, не забудьте пристегнуться И внимательно следите, как бы вам не навернуться.

Последнее слово в первоисточнике, опять же, было несколько другим. И сами они точно, как Сизожук, исчезли с горизонта. Никто даже не знает, как их звали.

– Вот так, – сказал мне Владимир Владимирович, бросая в рот соленый орешек. – Так что не зря я тебя отправил в это историческое место. Ты хоть теперь ясно представляешь себе, где и как это было.

– Не понял. Что, вот этот мини-аэродром…

– Тот самый, но дело не только в нем. И даже не… заметил его, наверное, не в длинном мосту, который был последней границей, – к северу от него засели уже тамилы, мост простреливался. Но это мелочи. Главное – сам отель. Гранитного обелиска там не будет. Наоборот, сингалы хотят, чтобы никакой памяти не осталось. Но мы-то знаем, что это было там. А потом превратилось в угли и пепел.

– Не понял. Ты поселил меня в бывшую штаб-квартиру «тигров»?

– А что, плох разве отель? Пять звезд. И недорого пока. Но там строили заново, поскольку наши украинские друзья разбомбили все подчистую. Оставалось убрать мусор и поставить домики. Вот так.

«А знал ли он заранее, – подумал я, – что там со мной произойдет, что я там увижу… Не знал, конечно, и не мог знать».

И наш разговор перешел уже совсем на технические проблемы. На глубоководную бухту Тринкомали (неподалеку от того самого пляжа), куда может зайти даже авианосец. На возможную американскую базу флота на Мальдивах, недалеко отсюда. И на китайские подлодки в Камбатоте: то есть их там сейчас нет, но в ту секунду, когда китайцы попросят, они получат разрешение. Потому что никогда Шри-Ланка не забудет того, кто оказался ей в эти военные и особенно послевоенные годы другом, а кто не очень.

Дело в том, что это только на Шри-Ланке сингалы – в большинстве, а тамилы в меньшинстве. А через пролив, там, где Индия, есть штат Тамилнаду, и там тамилов миллионов этак семьдесят, и не важно, кто взорвал Раджива Ганди, важны голоса на выборах. А еще тамилов триста тысяч в Канаде, сто пятьдесят тысяч в Австралии, сто тысяч в Англии.

И вот сейчас, под застенчивое молчание Индии, все эти страны требуют расследовать, не допустили ли правительственные войска чрезмерной жестокости против гражданских лиц на последней стадии войны. А то, что тамилы использовали женщин и детей как живой щит и живые бомбы, это никто не хочет расследовать. Как если бы в 1945-м начали выяснять – а не чрезмерны ли были артобстрелы Берлина?

И конечно, выиграют, как в наши дни это и бывает, китайцы.

А памятника украинским бомбардировщикам никто не поставит, потому что ООН не любит наемников. Может, и не было никаких украинских бомбардировщиков.

Но они были, я теперь это знаю. И не расскажу даже Владимиру, потому что он не совсем тот человек, которому можно такое рассказывать.

Итак, там, где пляж, раздался хриплый рев, превратившийся после быстрой настройки в музыку. И я понял, что спать мне – и, видимо, прочим обитателям отеля, горстке гражданских, – никто не даст как минимум часа три.

Какую музыку слушают победители в почти безнадежной поначалу и невероятно жестокой войне? Марши? А это где как. Сингалы (как, впрочем, и тамилы) – они все же индийцы. И представьте себе те самые индийские фильмы, где если в первых кадрах на стене висит ружье, то уже через десять минут оно поет и танцует.

Музыка победителей – это вот то самое. Томящийся желанием мужчина и кокетливая, стонущая от непреодолимой скромности женщина в сари, с золотым подвеском на лбу. Два неестественно громких, высоких, вибрирующих на пределе голоса среди смолкнувших джунглей, гул басов, бубны и барабаны.

И я встал и пошел на звуки Дня победы.

Конечно, они бы приняли меня в компанию и налили бы виски, победители щедры, и им незачем даже косо смотреть на тех двух сразу выпрямившихся и ставших серьезными официантов в нашем ресторане, которые бесспорно были тамилами (длинными и остроносыми). Война и вражда позади, пришло время музыки.

Но, честно говоря, я, наоборот, хотел как можно дальше отойти от песчаной площадки на краю пляжа, где для фармацевтов весь вечер ставили стулья, тянули провода и поднимали на столбы бумажные гирлянды. Хоть на километр отойти, а лучше на три, только бы дать отдых ушам и снова услышать волны, если не заснуть.

У моря – безопасно, там не может никого быть.

И все было бы хорошо, если бы не зеленовато-серая полная луна, склонившаяся над пляжем, луна безумия и призраков. От нее негде было спрятаться, и она высвечивала все даже вдалеке.

Сначала там, где за несколько километров отсюда пляж кончался мысом, я увидел две темные точки на песке. Они двигались сюда, где за моей спиной звучала музыка.

Через пятнадцать минут я понял, что точки движутся необычно быстро, и тени, которые они отбрасывают, выглядят так, будто эти двое плывут над землей.

Слева от меня были морские волны, сзади – музыка и победоносные фармацевты, впереди – вот эти приближающиеся фигуры. Справа – темная полоса джунглей, в которых жили какие угодно создания, включая слонов. Мне осталось подняться по песчаному склону и сесть на границе между пляжем и джунглями: дальше будет видно.

А две тени, на вид человеческие фигуры, приближались. И теперь было видно, что они вовсе не плывут над землей, они едут сюда по кромке прибоя…

На велосипедах.

А этого не могло быть. Победные налеты на штаб-квартиру «тигров» случились году этак в 1999-м. И уже тогда двум украинским бомбардировщикам было, видимо, под шестьдесят. А сегодня – это сегодня, и получается, что лет им было бы…

Они были уже близко, эти фигуры, без усилий стелившиеся над мокрым, отлакированным волной песком. Мне уже видно было, что тут вовсе не велосипеды, а легкие скутеры, чье жужжание заглушали волны, и еще, еще… Что никаких толстых дядек тут и близко не было, а вовсе наоборот – довольно юные женщины, хотя ни в коем случае не изнуренные растительной диетой.

Я даже знал – хотя лица их были черными в лунном свете, бившем им в спину, – что у них наверняка синие украинские глаза. Я хотел, чтобы они увидели меня и резко повернули вверх по песку, но…

Но они даже не посмотрели в мою сторону, проплыли над прибоем мимо и через несколько минут были уже там, где не спал от ночного рева отель на берегу среди джунглей, там, где веселились победители. И вот две фигуры свернули влево и исчезли за кустами, мелькнув растрепанными волосами среди огней праздничной площадки.

Тут музыка резко оборвалась, и там, где – в километре отсюда – веселились фармацевты, снова раздался вой, вой десятков глоток, счастливый, восторженный. И веселье на берегу под луной началось уже всерьез, длилось до четырех утра, когда я проснулся на пляже от усталой тишины вокруг.

У всего на свете есть свои объяснения. Уезжая, я уже знал, что на побережье, в пяти километрах южнее, есть другой отель, вернее, скромный гостевой домик. И понятно, что у семидесятилетних украинских мужчин – если они не сон или сказка – бывают дочки и даже, представьте, внучки, которые каждый год, вот в этот день… Все можно понимать и так.

Но это – если не видеть, как невесомо они двигались по вылизанному отливом песчаному берегу, в зеленоватой ночи под громадной безумной луной, как богини победы.

И последнее. За эти двое суток среди джунглей, среди официантов, неуемно гордящихся заповедной природой, я хорошо познакомился со всем окружавшим нас живым миром. Кузнечики странных цветов. Жабы, серыми комками слизи сидевшие у воды. Крокодилообразные вараны и просто ящерицы. Жуки и мухи. Ну, песчаные крабы, конечно, которых купающиеся гоняют по песку не с целью их съесть, а чтобы показать им свое превосходство. И еще ворона, чистая, гладкая, иссиня-черная. Вытягивает клюв вперед и начинает мяукать. И бесполезно говорить ей: ну, мы же знаем, что ты все равно ворона, скажи «карр»!

А также белки с дымчатыми тонкими хвостами, беличьего размера; и – вот оно. Врученный мне, в ответ на расспросы, листок из принтера, на нем портрет во всей красе и текст:

«Гигантская белка – Ratufa macroura. Обитает во влажных зонах, обладает пушистым хвостом длиной до полуметра, мех черновато-коричневый, угольно-черная полоса вдоль спины».

Ну, теперь понятно. Конечно, это была белка. А что же еще.

Маша из Севастополя и Матильда, не любящая Бетховена

Дело, конечно, было не в Бетховене; подозреваю, что Матильда боролась бы с любым композитором, с любым диском, погружаемым в щель автомобильной музыкальной системы, то есть в ее, Матильдины, электронно-навигационные глубины. Но, так или иначе: вот перед машиной возникла уходящая за горизонт змеевидная светло-серая лента шоссе, идущего сквозь джунгли на Пенанг, я достал диск, случайно – то есть действительно случайно – оказавшийся у меня под рукой. Бетховен, «Торжественная месса», сочинение 123-е. И дорога с этого момента выглядела – точнее, озвучивалась – так:

– Вот, дорогие дамы, типичный пример того, что не каждая работа гениального автора гениальна. Вы здесь сразу слышите, что по части вокала у Бетховена было слабовато, «Леонора» только один пример того. И видите, что Бетховен – он разный, то ему хочется быть поздним Гайдном, то ранним романтиком. Но к концу мессы вы услышите… с-с-котина, ты будешь ехать или нет? – услышите, что все-таки этот Бетховен был способен на приятные неожиданности даже в слабых работах. Вот как Гайдн в «Человеке на Луне»…

– Маша, если он вас замучает своей классикой…

– Да вы что, просто неожиданно как-то – вот на этой дороге! Среди этих гор! Деревья, ни одного не знаю! И вдруг лекция о Бетховене! Вообще этого не бывает в реальности, вы же поймите.

– ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ЗОНУ РАДАРОВ. СЛЕДИТЕ ЗА СКОРОСТЬЮ.

– Да вижу я радары. Алиса, оно меня за идиота принимает? На сто десять еду, как честный человек. Так вот, захотел Гайдн написать примитивную комическую оперу для идиотов, писал-писал, а к концу не выдержал, вспомнил все-таки, что он гений. И как выдал… Так, вот этого урода я обгоняю быстро и резко…

– Benedictus, qui venit in nomine Domini…

– СЛЕДИТЕ ЗА СКОРОСТЬЮ.

– Алиса, а тебе не кажется, что оно просто не любит Бетховена? Вот как только начинаются действительно хорошие эпизоды, как только голоса уж совсем рыдают, оно этого терпеть не может. Слушай, договорись с этой мразью, чтобы молчала, добром прошу.

– ТЕПЕРЬ ДЕРЖИТЕСЬ ЛЕВЕЕ. ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО.

– Без тебя знаю, что от Бидора налево, потом на Чангкат и Телук Интан. Ну, и на Ситиаванг в итоге.

– А как ты в прошлый раз без навигатора у развилки на Телук Интане стоял и решал, куда поворачивать, помнишь? Говорил: не может быть, на бензоколонке пойду спрошу у местного жителя…

– ЧЕРЕЗ ДВЕСТИ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО. ТЕПЕРЬ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО.

– Убью гадину. За Бетховена. За Бидор и Телук Интан. Так, вот ты – как эту дрянь зовут?

– Матильда, – уверенно сказала Алиса. – Это не оно, а она. Не обижай женщину, еще пригодится.

– Да кто такая эта Матильда – и кто Бетховен? Маша, давайте вдвоем голосовать против Алиски: я за то, чтобы Матильду заткнуть тотально. Не нужны мне в этой стране навигаторы.

– Ребята, этого не может быть. Вы живете в раю. Вот так растут кокосы?

Да, они растут так; в кокосовой роще нет подлеска, пугает эта пустота, зыбкий, уходящий за грань зрения сероватый полумрак между рядов из сотен изогнутых стволов, под тускло-зеленой крышей. Там какая-то тайна, загадка, которую не решить никогда.

Маша – она из Севастополя, очень и совсем из Севастополя, и она впервые за долгие месяцы вырвалась в рай, сама этому не верит: ведь Маша вместе со всем прекрасным Крымом находится под санкциями, хотя к Маше они относятся особо. С другой стороны, какие санкции в этой части света? И вот друзья аккуратно заманивают меня в посольство на улице Ампанг и еще аккуратнее намекают: ты же сейчас отдыхаешь, как насчет того, чтобы хорошего человека, нашу звезду, покатать по городу, покормить, да вообще-то и свозить на море? Она тут провела три дня на конференции, Куала-Лумпур видела из окна машины, про море и говорить нечего. А мы бы с радостью, да ведь все работаем…

Ребята, да это же полный восторг. Катать Машу? Водить по городу человека с круглыми глазами и слушать всяческое «а можно попробовать все эти фрукты сразу?», «ой, фонарики, какие фонарики у китайцев!».

Так и было. Мы с Алисой взяли Машу из Севастополя, всю, с официальной (пока) прической, одной сумкой и припасенным там купальником, и повезли на море. Самим туда хотелось, в конце концов – недели две на нем не были. И получили полный комплект удовольствий. Маша не очень верила сначала, что все это происходит с ней; она считала, что Малайзия – это такая декорация рая, который на самом деле она не видит, потому что он ей снится.

Но тут наша машина под металлические реплики Матильды въехала в порт Лумут, базу малайзийского военного флота. И с Машей что-то произошло.

Она увидела ровные ряды многоэтажных домов для моряков на берегу, вдохнула душный, мокрый и соленый воздух, увидела качающуюся щетину мачт у яхт-клуба. И начала незаметно кивать сама себе: вот тут все понятно, правильно, знакомо. Ожила, заулыбалась, поверила, что не спит.

Машина с затаившейся в ней в ожидании дальнейших очень серьезных событий Матильдой осталась на берегу, нас повезли на катере на остров Пангкор Лаут. И Маша из Севастополя увидела саму по себе базу ВМФ – причал. Но не простой, а громадный, высотой с трех– этажный дом, на километр уходящий в море, заканчивающийся доками, подъемными кранами… город на сваях среди волн. Маша отнеслась к нему с должным уважением, она бы повернула туда катер, если бы могла.

А на острове она получила наконец море. Пусть непривычно теплое, никаких пупырышек на коже, когда туда входишь – нежное; но море же, настоящее (да-да, как в рекламе – с наклонными пальмами у песка). Маша под этими пальмами сидела вчера, сидела сегодня, пока не закрывался пляж, спала под шум волн, ела, впервые в жизни попробовала сок кокоса.

А потом увидела прямо там, на пляже, маленький бетонный обелиск с портретом. Портретом уверенного в себе молодого человека с типично британской упрямой челюстью, с авиационными крылышками и двумя рядами орденских планок на груди. И прочитала, с моей помощью: здесь, в Изумрудной бухте, Ф. Спенсер Чапмэн после нескольких месяцев перехода через джунгли в костюме китайского крестьянина в полночь выплыл на 50 метров от берега, где его взяла на борт британская подводная лодка из Коломбо, далеко за горизонтом. Японцы гонялись за ней весь путь через океан. Осенью того же 1945 года полковник Чапмэн принимал капитуляцию японских частей на другой стороне Малаккского полуострова – в Куантане.

Машу эта история чем-то зацепила. Она долго шевелила губами, вспоминая, видимо, и Севастополь тоже, с его английским военным кладбищем. Потом повернулась ко мне, с сияющими глазами, и изрекла пророчество:

– А ведь вы напишете об этом парне отличную книгу, да-да, вот.

– Поздно. Он сам ее написал. Называется «Джунгли нейтральны». Можно купить в магазинчике в нашем отеле.

– Это он. А это вы. Не поздно. Как же так – не написать об этом совсем и никак. Сделайте-сделайте. И чтобы любовь.

Потом Маша пошла в воду, выдвинулась ровно на середину Изумрудной бухты, где среди той ночи беззвучно плыл полковник Чапмэн… Я же остался на песке, бормоча «над черным носом нашей субмарины взошла Венера – странная звезда».

Кстати, о Венере – ожившей и оживившейся Машей заинтересовалась на пляже пара итальянских юношей с волнистыми напомаженными волосами и вечно голодными глазами. В конце-то концов, мало ли что она для кого-то еще может быть объектом санкций, а ведь здесь, в нормальном мире, у нас создание тридцати с хвостиком лет, с острым носиком и ехидно поблескивающими зеленоватыми глазами, пусть и с прилипшей ко лбу знаменитой челкой. Они присмотрелись, выявили ситуацию – мы с Алисой отдельно, Маша сбоку нас…

Итальянцы, как у них это и положено, в процессе снятия девушки пользовались итальянским языком и жестами: достаточно. Маша смутилась, стреляя глазами в сторону Алисы и меня: как быть? Мы успокоили Машу, тоже жестами: а вот как тебе в кайф, так и будь. Ты это заслужила.

Знали бы эти двое, с кем имеют дело…

Но – умный читатель уже догадался – это все не имеет никакого отношения к истории с Матильдой. История, быстрая и страшная, случилась позже, уже на обратном с острова пути.

А здесь, на острове, все было хорошо. Маша потом сказала нам, что всегда знала – за все бурные и страшноватые события Крымской весны Господь не мог ее не наградить. И вот она, награда. Мало ли что всего три дня. И мало ли что в эти три дня поместилось еще и то, что было на обратном пути, с Матильдой: в Крыму и особенно до того в Киеве все-таки было страшнее, по крайней мере, дольше. И потом, Маша ведь все-таки победила. И Матильду тоже.

Здесь надо сделать глубокий вдох и отвлечься на что-то, действительно имеющее отношение к этой истории. А отношение к ней имели два человека. Мои соседи. Карл (снизу) и Фил (справа). Оба американцы.

Здесь у нас, вообще-то, чистая политологическая модель. Двух более непохожих людей не бывает. Карл – он большой, метра два с лишним, худой, бритый наголо, с седой щетиной. На закате он стоит по пояс в воде нашего бассейна и что-то читает. Чаще – очередного консервативного американского философа. И немножко кушает виски, первую сегодня порцию, но не последнюю.

Утро в нашем доме среди джунглей, на холмах над Куала-Лумпуром, – это музыка. Музыка снизу, от Карла… ах, вот – вспомнил, почему я в тот день выбрал именно Бетховена: мы с Карлом, выпив у него опять же немного виски, поспорили. Он любит Бетховена за романтичность, я не люблю его за неуклюжую жесткость…

Да, и он – с американского юга. Того самого, настоящего. Говорит басом и с характерным акцентом, который не разберешь.

А Фил – это не музыка, это «доброе утро» с балкона справа и звонки по поводу и без, чтобы я всегда знал, что сосед готов сделать для меня что угодно в любое время, стоит только попросить.

В первую встречу он меня поразил. Не каждый день встретишь человека, который с беспощадным блеском в глазах рассказывает, как готовился вложить пять миллионов долларов в проект гольф-клуба на холмах Фрейзера, с доставкой игроков на вертолетах, а малайцы не проявили интереса.

– Человек, у которого есть лишние пять миллионов, в нашем доме жить не будет, – сказала мне Алиса; но сказала это потом, когда Фил стал чуточку яснее, как явление. Сначала-то она полностью поддалась его бешеному напору: мы (он и его китайская девушка Мэй) знаем весь город, мы знаем даже, где покупают цветы в час ночи, мы ждем вас завтра на ужин…

Карл не инвестирует, он отдыхает, проведя полжизни здесь же, в Азии. Фил взрывается от делового энтузиазма. Он не намного моложе Карла, просто не хочет этого показывать. Он готов преобразовать и улучшить что угодно – холмы, морские порты, фабрики, но больше всего развлекается информационными проектами. Якобы инвестирует во все, где требуются компьютерные гении, желательно местные – подешевле.

Голос… Мощный голос Фила (сам он маленький) живет от него отдельно. Чистый, красивый, убедительный баритон, каждое слово понятно. Я знаю только одного американца, чей голос так же неотразим, – Генри Киссинджера.

Но у Генри тяжелый немецкий акцент, а здесь полное отсутствие какого угодно акцента. Кстати, а откуда родом Фил – это странный, смуглый и неестественно темноволосый человечек? Американец-то он бесспорно, но ведь слово это значит что угодно.

Вот тут интересная история. Вообще-то он говорит, что из Чикаго. Но потом выясняется, что привезла его туда юношей сицилийская родня. А еще потом – что и сицилийцы ему не родные, они его усыновили. «Моя семья из Бомбея», – признается наконец Фил.

Так это что – он, собственно, индиец? Но даже и это еще не факт. Бомбей – место непростое. Там еще живут багдадские евреи с их тысячелетней историей. И парси-огнепоклонники (настоящие), с историей в пару тысяч лет, числом тысяч в триста человек.

Политологическая модель эта пара потому, что мои соседи – какая-то карикатура на американское общество, напрочь расколовшееся на две части. Карл – это классический республиканец, и хотя мы с ним друзья, не надо думать, что с Карлом можно шутить. Легко себе представить, что в каких-то крайних ситуациях это человек очень жесткий. Но – только в крайних. А так Карл – это король, щедрый и милостивый, послушайте его голос, последите за его руками, когда он сидит уже после заката у того же бассейна в окружении прочих жильцов нашего дома, в час для третьего-четвертого виски.

А Фил – это, конечно, не король, а джокер, и он бесспорный и типичный демократ. Демократы там, в Америке, по большей части вот такие. И понятно, что Фил о Карле подчеркнуто говорит только хорошее, а Карл о Филе – ничего. Ну, то есть когда как-то я упомянул его, Карл сказал басом: о, Фил… Потряс большой щетинистой головой, сдерживая смех. И все.

Нет, не все: вместе, разговаривающими их никто не видел, хотя живут в одном доме.

После того, что было с Матильдой, я пришел – уже после отъезда Маши – к Карлу. Идти к Филу у меня и в мыслях не было.

Я думал, что просто пощекочу Карлу нервы.

– Тебе скоро уезжать. И раз так, позволь мне, мой друг, в этой истории покопаться, – сказал Карл неожиданно серьезно. – Потому что мне только что рассказали про точно такой случай. Ну, я просто поинтересуюсь, так? Дай мне несколько дней и позвони.

И мы выпили немножко виски.

А было с Матильдой вот что.

Она молчала, отключенная за плохое поведение. Машина летела, не касаясь земли, от моря по главному шоссе страны на юг, к Куала-Лумпуру.

Это невероятный город. Десятирядные дороги, петли эстакад в три этажа, никаких прямых улиц или простых поворотов – сверху, с какого-нибудь небоскреба, дороги Куала-Лумпура напоминают несколько десятков пучков кабеля, разбросанных на полу свихнувшимся системным администратором. В этом городе ездят или по наитию, или ориентируясь по уходящим в небо громадным башням. Но я безо всякого наития знал, что в конце рабочего дня на въезде в городскую черту меня ждет пробка минут этак на двадцать. Знала это и Алиса, большой друг всех автомобильных навигаторов.

– Мы же за нее заплатили, за эту Матильду, – сказала мне она. – Пусть поработает. Навигаторы, вообще-то, умеют еще и объезжать пробки. Мы уже не слушаем музыку. Я включу?

Маша из Севастополя тихо спала на зад-нем сиденье. Хотя вряд ли она бы воспрепятствовала альянсу Алисы и Матильды.

– СОБЛЮДАЙТЕ СКОРОСТНОЙ РЕЖИМ, СНИЗЬТЕ СКОРОСТЬ.

– Заткнись, мразь. Дорогу давай показывай.

Справа замелькали ровные черные ряды масличных пальм, на которые ложилось нижним краем отяжелевшее апельсиновое солнце. Будет вечер; но до дома не так уж далеко.

– Смотри, смотри. Вот оно, – сказала Алиса. – Матильда говорит нам – через три километра влево.

– Что? Со скоростной дороги – влево? Куда влево? Пошли ее вон.

– А вот эти красные оттенки шоссе на экране видишь? А там, куда она нас зовет, дорога зеленая. Ну, один разик послушай двух женщин, меня и Матильду, хорошо?

– ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ ВЛЕВО.

– Да удавись, проклятая. Поверну.

Я повернул – к собственному изумлению, на какую-то сельскую дорогу. Хорошую, без ям (в Малайзии дороги по большей части хорошие). Пустую.

– Вот посмотри, видишь – ни одной машины на дороге. Давай, Матильдочка, давай, покажи ему, что умеешь.

Скоростное шоссе давно осталось справа. Матильда выдавала свою ползучую зеленую стрелу по очень странным местам. Вокруг нас начали вырисовываться холмы, да что там – горы. Солнце начало перемещаться куда-то назад и мелькать за сплошным непроглядным лесом на горах – мы что, едем на запад? Зачем? Я мучительно искал глазами первые многоэтажные дома на горизонте – на шоссе они уже бы появились.

– ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ ПОВЕРНИТЕ ВПРАВО. ПОВЕРНИ-ИТЕ ВПРАВО ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ МЕТРОВ.

Я мог бы заметить, что Матильда начинает говорить как-то не так, как раньше. Но меня в тот момент интересовало другое.

– Слушай, Алиска, я знаю, где мы. Мы въедем в город через пещеры Бату. Это восточная окраина Куала-Лумпура. И что, она в это время пустая? А мы поедем домой через Ампанг? Это дико.

– Ой, слушай, жаль, что Маша спит. Мы бы ей рассказали, что творится у этих пещер на Тайпусам, как индийцы протыкают себя спицами и несут на плечах эти клетки. Давай-давай, ты посмотри – уже полчаса как ни одной машины мы не видели.

– А почему мы их не видели? Ин-те-рес-ный вопрос…

– СОБЛЮДАЙТЕ СКОРОСТНОЙ РЕЖИМ.

– Какой тут к черту режим, ни одного радара, вообще ничего – а тут, смотри, какой-то заповедник имени Абдул непонятно кого. Джунгли, в общем.

– МОЖЕТЕ ВЕРНУТЬСЯ К МАКСИМАЛЬНОЙ СКОРОСТИ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ К НЕЙ СЕЙЧАС.

Горы сомкнулись вокруг нас сизыми стенами, был этот странный момент заката – когда вокруг серый, призрачный свет, скрадывающий расстояния и делающий мир нереальным.

– НАЛЕВО ВОТ СЕЙЧАС. НАЛЕВО. НАЛЕВО.

– Да уже все равно, налево, так налево, город близко…

– УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ.

Что? Что она говорит?

Вот тогда это и случилось – мое везение: слабеющие ноги и неожиданный припадок холодного гнева.

Потому что дальше, слева, были оранжево-белые пластиковые ограждения цепочкой, отнимавшие у нас одну полосу, плавный поворот, скрывавший в сером сумраке дорогу там, там… И всю дорогу – ни одного человека. Ни одного мигающего и предупреждающего огня.

Не дождешься, дрянь.

Спавшая до этого Маша вдруг резко проснулась, и дальше – надо отдать ей должное – молча и спокойно пристегнулась ремнем с сухим щелчком.

– СКОРОСТЬ УВЕЛИЧЬТЕ! УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ НЕМЕДЛЕННО!

Но я уже мягко, а потом и не очень мягко давил на тормоз, готовясь, если надо, сосчитать носом пластик, расшвырять его.

– УВЕЛИЧИТЬ СКОРОСТЬ!!!

Мне, вцепившемуся в руль, было уже не до того, что голос Матильды изменился. Кажется, кто-то придерживал рукой виниловый диск – голос этот стал чуть медленнее, чуть ниже, с легким завыванием. И вот оно. Невесомый пластик скобкой замыкает, наглухо запирает шоссе прямо за поворотом, а за ним, в нескольких метрах, там, куда я все еще еду…

Пустота.

Мы в горах. Дорога кончается, зависнув на сваях над обрывом. Здесь будет потом эстакада. А сейчас здесь провал, обрыв. Тормоза у этой машины отличные, они свистят, сотрясают нас, мы движемся рывками.

– СКОРОСТЬ, СКОРОСТЬ!!!

И это уже была никакая не Матильда, потому что голос перестал быть женским, он перешел в басовитый, яростный, задыхающийся от бессильной ненависти рев:

– БОДОХ БЕТИНА! ГОБЛОК! АНДЖИНГ!!

И уже на каком-то диком утробном шипении:

– БАНЧИ-И-И-И!!!

Алиса двумя точными движениями пальца выключила навигатор полностью.

– Мотор ведь работает, все с ним нормально? И тормоза? – подсказала после долгой паузы совершенно спокойным голосом Маша из Севастополя. Мы повернулись к ней, и она добавила: – Да ладно, ребята. Мне уже давно ничего не страшно. Бывало хуже.

Задний ход работал. Работал руль. Чуть задевая иногда пластиковые ограждения, я медленно откатился на несколько метров назад, отползая от зависшего над обрывом бетонного клюва. Потом рискнул развернуться. Через пятьсот метров мы увидели пару дорожных рабочих, в ужасе смотревших на нас. Мы оставили их позади, я чудом увидел знак с несколькими абсолютно незнакомыми мне названиями улиц. Поехал просто по солнцу – обратно, на восток, в поисках шоссе, которое не могло быть далеко.

– Аппаратура работает нормально, – доложил я дамам.

Над дорогой начали зажигаться огни.

– Жаль, что я уезжаю. Потому что надо сделать очень простые вещи, – сказала Маша среди подавленного молчания. – Взять список тех, кто эту машину раньше арендовал. Запросить статистику похожих происшествий, после которых остались выжившие. Посмотреть, как они описывали случившееся. Как-то так вот.

– Однако, – отозвался я.

– Это вы меня в форме не видели. У меня там такие звездочки есть на плечах, – напомнила Маша. – Блондинкам звездочки очень как-то идут. Подумаешь, диверсия как диверсия, ничего особенного. Спутниковая связь. И вообще всякое такое.

И она забыла про эту историю мгновенно. Потому что машина уже на большом и безо– пасном, знакомом мне шоссе вырвалась из теснины между холмов, и на сине-лиловом горизонте засияли светлым металлом две ракеты далеких башен «Петронас». Скрылись снова за темными холмами.

Но еще, еще поворот – и все они сияющей стеной взметнулись перед нами: светящиеся голубым десятки этажей, черные изломанные силуэты громадных акаций, еще холмы, за ними снова полупрозрачные, наполненные светом небоскребы, украшенные поверху огненной рекламой. И над ними многоэтажные облака, верхушки подсвечены багровыми последними отблесками солнца.

А там, под этими башнями, невидимые отсюда улицы с тысячами огоньков, клубами вкусного дыма из уличных ресторанчиков, влажный жаркий воздух, свисающие над этими улицами бороды лиан с древних деревьев.

– Любимый город другу улыбнется… – запели мы почти одновременно.

Конец этой истории наступил неожиданно. В трубке – а не только Маша, но за ней и мы с Алисой к этому моменту уже покинули Малайзию – зазвучал необычайно серьезный голос Карла:

– Здравствуй, мой друг. В Москве холодно? Ну, конечно. Я знал, что ты позвонишь. Мне очень жаль, что все так произошло. Правда жаль, пусть ты мне и не поверишь. Посмотри сначала в свою почту, там подробности. Потом поговорим еще.

Хотя компьютерный гений (или инвестор в таковых) у нас Фил, все-таки Карл, несмотря на возраст, в киберпространстве чувствует себя так же уютно, как в нашем бассейне. Он, выслушав несколько дней назад мой рассказ о случившемся, сейчас просто надергал в этом самом пространстве вот какие вещи:

«Рассказ об асванге в навигационной системе арендных автомобилей из куала-лумпурского аэропорта хотели сначала включить в сборник «Куала-Лумпур – нуар», но в последний момент он загадочным образом оттуда исчез».

Асванг? Деревенский дух малайской мифологии, летающий над землей и впивающийся зубами в зазевавшихся? Асванги в навигационной системе? Однако дожили. У этих ребят с юмором нормально.

А вот это из некоей переписки:

«Карл, это не шутки. Три человека убито, еще масса случаев всяких столкновений, и все это в последние два года. Арендные агентства не знают, что делать, потому что как же вы скажете клиенту, особенно западному, что у вас в автомобиле живет дух-убийца? А западники как раз стараются взять машину с навигатором, по очевидным причинам».

И еще вырезанные откуда-то строчки:

«Нет, Карл, это не одна и та же машина. Эта дисфункция исчезает, если просто очистить, перезагрузить бортовые компьютеры. Они у себя в гаражах это и делают регулярно и потихоньку, не сомневайся. Но тогда оно вселяется в другой автомобиль, обычно на той же стоянке. Может возникнуть где-то еще. Может спать пару месяцев. А может начать вытворять что угодно сразу. Темное дело, и грозит развалить бизнес нескольким агентствам сразу».

«Слухи о том, что сразу три агентства, сдающие автомобили в прокат, вызывали себе бомо…»

Ну да, малайского охотника за привидениями…

«…не подтвердились, агентства отказались комментировать эту информацию».

И последний отрывок, посланный Карлом в мою почту. Непонятный скан, подчеркнутый кое-где желтым фломастером.

«…успех проекта, создающего компьютерные игры на основе легенд древнего малайского фольклорного ужаса… Прибыль за истекший год превысила 26 %… Компания «Стеллатрак», соединяющая американские и местные технологии, разрабатывает новые…»

Я все еще не понимал, что читаю. Итак, этот только что созданный компьютерный дух зажил своей жизнью и просто кочует из одного автомобиля в другой, чаще всего в соседний?

Можно ли создать духа, если можно создать компьютерный вирус?

А то, что мы называем дьяволом, – не вирус ли это, случайно родившийся в результате ошибки великого программиста или кого-то из его свиты?

Но что-то еще здесь было. Что-то еще. Во-первых, в текстах, присланных Карлом. Я же видел раньше это название.

Я достал весь свой урожай визитных карточек за эти несколько недель в Малайзии. Да-да. «Стеллатрак», игры и развлечения. Президент и гендиректор – Фил Джейв. Фамилия, кстати, явно искусственная, как и все, что связано с Филом.

Фил… точнее, кто-то из его наемных гениев… создал не навигатор-убийцу, а просто игру, просто вирус? Который потом…

Но это не все, не все. Оно – не в письме, в словах Карла. «Мне очень жаль, что все так произошло. Правда, жаль». А это о чем? Он ведь уже высказал все нужные слова, когда услышал, что со мной чуть не случилось. Зачем повторять, почти соболезновать? Здесь произошло что-то другое, чего я не знаю.

И я снова взялся за телефон.

– Вот так, мой друг, – сказал мне Карл с тяжелым вздохом. – Нет, я ничего подобного не ожидал.

– Чего не ожидал?

Долгая пауза.

– Это Фил, – сказал наконец Карл. – Он мертв. В нашем гараже. Я представил себе нашу подземную парковку. Там все расписано. Вот мой угол, куда я, время от времени приезжая в город, ставлю свой очередной арендованный автомобиль. Напротив, нос к носу, высится здоровенный черный монстр Карла: это не просто Америка, это юг, настоящий юг, там все большое. Справа от него неудобный закуток, где помещается машина Фила… который в этот раз, по-соседски, спросил меня, не позволю ли я ему ставить машину на мое место, когда меня нет в стране. Ну, куда бы я девался – это же Фил. Я позволил.

И вот что произошло. Фил, оказывается, на мое место влетал изящно, с разгона, с резким торможением. Делал так несколько раз, к ужасу охраны, которая иногда обходит у нас и подземелья. А потом…

А потом он с разгона влетел, ускоряясь, в бетонную сваю, одну из тех, на которых держится дом. Удар слышали на нескольких этажах. Перелом шейных позвонков, смерть мгновенная.

– Мне очень жаль, – снова сказал Карл.

Он, конечно, тоже хорошо понял, что на самом деле произошло.

Когда ты за рулем, то страха нет. Он приходит потом. В моем случае – на следующий вечер после общения с Матильдой, когда мы втроем сидели на балконе (справа мелькнул живой тогда еще Фил, махнув рукой), под нами Карла не было, поскольку садилось солнце, а он в это время идет в бассейн за мудростью и виски.

И вот мы сидели, перед нами были холмы Дамансара и апельсиновый закат за мелким черным кружевом громадного дерева, я рассказывал о том, что в прошлом году по этому дереву шлялись, как хотели, обезьяны, маршировали также по самому краю крыши. А это, вообще-то, жуткая зараза, они знают, когда в комнате никого нет, открывают руками замки на балконе и лезут внутрь, расшвыривая там все и разыскивая еду.

– Они украли мое печенье! – в изумлении пожаловался как-то нам с Алисой Карл. – Отвинтили крышку! Что не сожрали, крошками разбросали по полу!

А в этом году охрана сообщила нам, что угроза почему-то отступила. Куда обезьяны ушли – неизвестно.

Но как раз в тот момент, когда мы это Маше рассказывали, я вдруг заметил, что ветки дерева-великана шевелятся как-то неправильно.

Вот когда наконец мне стало страшно – я вдруг вспомнил, что со мной и остальными могло произойти ровно сутки назад. Где оно сейчас, то, что давилось ненавистью в нашем навигаторе? Летает или ждет, прижимаясь к земле?

Я смотрел неотрывно на эту черную аппликацию на фоне заката, на эту ветку, на странный нарост на ней. И вот силуэт нароста начал меняться, из него вытянулась длинная, неправдоподобно длинная лапа, вот еще одна, обозначились круглая ушастая голова и закрученный бубликом хвост. Я не знаю, где летает сейчас злобный дух Матильды и куда отправилась душа Фила. Но думаю, что над холмами Дамансара теперь навсегда поселился вопль Маши из Севастополя:

– Ой, да вот же обезьянки! Смотрите!! Настоящие!!!

У тебя все было

Я общался с ним ровно пятнадцать секунд: попросил зажигалку. И получил ее вместе с невнятной фразой о том, что – да, на этом острове зажигалка большая ценность.

А больше общения никакого не было, он к нему совершенно не стремился.

Этот человек вообще, кажется, не любил говорить. Разве что пару невнятных слов своей подруге, притом что ее ответные реплики были хоть как-то слышны. Возникало ощущение, что она с ним как-то общается, а он с ней нет, но обоих это вполне устраивает.

Подруга… непонятные слои краски на волосах, вроде годовых колец у дерева, но изначально все-таки брюнетка. Существо неясного возраста, расы и национальности. Но с такой задницей можно не заботиться о национальности или цвете волос и смело входить в море на радость пляжной публике, что она постоянно на моих глазах и делала.

А этот человек, давший мне зажигалку… очень черные и очень брежневские брови. Бесформенный гриб камуфляжной шляпы на голове, всегда, днем и вечером. Потерявшая цвет клетчатая рубашка, частично скрывающая громадную гору тела: сто восемьдесят кило, или все-таки меньше?

Остальное – довольно плохо ходящие ноги (он по большей части сидел), почти всегда книга в руках, хотя изредка, по вечерам, ее сменял смартфон, подсвечивающий голубизной его ухмылку. Так он и оставался в неподвижности на веранде своего домика или у моря, и все эти несколько дней на острове мне казалось, что в какой-то прошлой жизни я его… знал, встречал или просто видел.

– Да еще бы тебе его не знать, – сказал мне уже в Бангкоке местный житель Евгений. – И кто же его не знает. Если бы ты мне сказал, что поедешь на Вай, я бы тебе сразу сообщил, с кем будешь соседствовать.

Последовала недоуменная (с моей стороны) пауза, после которой Евгений уточнил:

– Да-да, он там всегда сидит. Круглый год. Да, и в сезон дождей тоже. А ты представь себе – куда ему еще плыть или лететь, чего он еще в этом мире не видел?

Вообще-то Тимур Камалов приехал на остров умирать. Мало кто знал, что он, знаменитый своим громадным весом (и еще неизменной вежливостью к тем просителям, которые до него все-таки добирались), был несчастнейшим человеком на свете. Перечислять чужие диагнозы – скучное дело, но даже и сам по себе его вес не давал ему нормально передвигаться или, скажем, садиться. Он, среди прочего, никогда не ездил в каком-нибудь бронированном «Бентли» или «Майбахе», а только в микроавтобусе, из которого мог выходить без того, чтобы с кряхтеньем сгибаться или разгибаться и подвергать суставы невыносимой нагрузке.

Каждый из диагнозов Камалова сам по себе был не смертелен, но все вместе делали нормальную жизнь невозможной. Потом ему учинили в Швейцарии простейшую вроде бы операцию – лишили набитого камнями желчного пузыря. И пообещали, что месяца через два он снова сможет нормально есть почти все что угодно. Получилось по-другому, ко всем проблемам добавились страхи и мучения по поводу любого проглоченного куска.

И тогда швейцарцы намекнули ему, что их клинику в холодных горах он может просто купить и провести там остаток дней среди полностью своего больничного штата, а дальше… ну, эвтаназия – юридически сложная штука, но уж в собственной-то клинике возможно что угодно, он даже не узнал бы, какой укол будет последним.

К этому моменту Камалов знал еще кое– что: что умереть с комфортом дома не дадут. Его громадная империя стали, проката, угля и много чего другого заинтересовала налоговые службы. Больше всего, наверное, он от этого удивился: ну вот почему именно сейчас?

Как всегда в таких случаях, ответов на этот простой вопрос было множество по всем сайтам и соцсетям. Начиная от «а почему бы и не сейчас» и продолжая очевидным – дракой с другим олигархом по имени Полянский. Полянский, в отличие от замедленного, как бы даже застенчивого и не любящего лишнего шума Камалова, был олигархом гиперактивным и предельно медийным. И прославился кличкой «стервятник».

Появилась она так: на фоне нескончаемой череды скандалов вокруг строительной империи Полянского, которая, опять же не без помощи налоговиков, оказалась банкротом, возникла его публичная и заочная перепалка с Камаловым. Начал ее, понятное дело, Полянский, сказав что-то вроде «вот же этот старый волк Камалов тоже пустил по миру десяток других компаний, и ничего».

И Камалов… вдруг обиделся. Настолько, что послал вон всех своих специалистов по общению с массмедиа, они объясняли ему, что пусть бешеный кабан дискутирует с Полянским – кто вообще реагирует на его ежедневные заявления на все темы? Не говоря о том, что состояние Полянского даже в лучшие времена оценивалось в десятки, ну – в сотню миллионов долларов, а Камалов был совсем в другой весовой категории, он был тогда миллиардером. Не миллиардерское это дело, замечать какого-то Полянского.

Но Камалов – насупленные брови, отблеск очков – поставил на стол видеокамеру и сам, один, в секрете от советников, записал и выпустил в сеть видеоблог, где объяснил разницу между собой и Полянским. Да, Камалов разорял конкурентов, но брал их предприятия себе и возрождал их из руин. А Полянский уничтожал все, за что брался, не говоря об обманутых кредиторах и дольщиках.

– Федя, я, может, и волк, а ты стервятник, – сказал в камеру Камалов. – Ты только и способен, что питаться дохлятиной себе не впрок, при этом клекотать на всю страну.

Вся страна после этого то ли день, то ли целых два обсуждала, кто из перегрызшихся олигархов прав. Но потом всех увлекли новости о том, что Полянского везут домой в наручниках с камбоджийского острова, который он купил, причем выдали его сами камбоджийцы. А неча было швырять в нетрезвом виде в воду экипаж собственной яхты Полянского, и потом убегать по суше от местной полиции в одном полотенце на бедрах.

На фоне этих скандалов Камалов как бы исчез в очередной раз из поля зрения, да его и раньше именовали «невидимым олигархом». Потом началась налоговая катастрофа, и некоторые аналитики гадали – что произошло, подстроил ли эту историю Полянский Камалову в ответ на «стервятника» или все начиналось, наоборот, с наводки Камаловым дружественных тогда ему налоговиков на бизнес Полянского.

Но в итоге Полянского в России оправдали, он вернулся на свой камбоджийский остров, заплатил там штраф пострадавшим и открыл школу жизненного успеха, а Камалов… Камалов дал мне на пятнадцать секунд зажигалку на другом острове. У берегов Таиланда. В двух часах по морю от камбоджийского острова Полянского.

Коралловый остров Вай – там есть маленькая бухта, метров сорок снежно-белого песка, за ним вода настоящей лазури. Подальше от берега лазурь кончается, под ласковыми волнами угадываются темные пятна. Это коралловый лес, здесь, на юге острова, он не очень эффектный. Пара уникальных синих кораллов, несколько курчавых негритянских голов сероватого цвета, рыбки… еще рыбки… светло-серые с темными полосами, зеленые, у дна встречаются темные рыбы-коробочки. На другой, северной стороне острова кораллы куда богаче, но над ними в дневное время всегда зависают деревянные калоши, которые привозят китайцев (хотя не только их) с соседнего большого острова Чанг.

Весь Вай можно было бы пройти минут за двадцать, если бы не горы. Берег взмывает вверх заросшими зеленью скалами сразу от воды. Камалову нечего было и думать пересечь остров по жуткой, местами вертикальной горной тропе, да и было бы куда идти. Там, на северной стороне, с моря виднелись деревянные домики на курьих ногах под пальмами и веранды двух довольно дрянных кафе. Вид с корабля – вот он, рай, сойти на берег и остаться навсегда, это если не знать, что в домиках на голом полу лежит матрас, в стену вбит гвоздь и другой обстановки нет. А здесь, на юге, у Пана, роскошь. Кондиционеры в каждом домике – домики тоже на ногах, перекошенные во все стороны, но ведь там внутри еще везде кровати, шкафчики, занавески. И нагреватели горячей воды.

В бухту эту все высаживаются, говоря возбужденными голосами, но затихают быстро. И плеск волн – самое громкое из всего, что тут можно услышать.

И еще здесь живет и властвует Пан.

Кому-то кажется, что китайцы должны говорить писклявыми голосами. Но это не так, многие из них – обладатели великолепных баритонов. Голос Пана живет как-то отдельно от него, бархатный, глубокий, его слышно по всей бухточке, где стоят домики Пана… да, он владелец всего этого хозяйства. И он отлично говорит по-английски, что для жителя Таиланда – большая редкость.

Пан проработал десять лет в большой неф– тяной компании в Калифорнии, а потом решил выйти досрочно на пенсию и обзавелся вот этим отелем на пятнадцать домиков. Мир он уже видел, почти весь, но видеть что-то на бегу – это не совсем то же, что каждый день рассматривать одну и ту же пальму или блумею, наклонившуюся над водой. Первое может надоесть, второе никогда.

И еще одно: Пан, вообще-то, тайское имя, означает «солнце», но мне в нем всегда слышалось звучание свирели, ее журчащий голос из других краев и времен, а то и из тех мест, где времени уже нет.

– А что вы будете делать, если я у вас здесь умру? – глухим голосом спросил Пана полуживой Камалов, которого с мешком лекарств русская медсестра сгрузила к лазурной бухте и домикам темного дерева.

– Вызову доктора из международной клиники на Чанге, – ласково улыбнулся Пан, показывая выщербины на передних зубах. – Доктор выпишет бумагу и вызовет команду. Команда доставит вас в черном мешке в морг на Чанге. На нижней палубе, а на верхней опять будут китайцы. Хотя и скандинавы, и прочие тоже. А там вашим наследникам решать, что делать дальше.

Оставалось купить полис и договориться об еженедельных визитах в ту самую клинику. А между ними – медсестра невозмутимо дежурила под боком у Камалова, до ее шприцев всегда было минуты три хода, в бухте вообще некуда далеко идти.

Ее не беспокоил храп пациента, она незаметной тенью так и оставалась у него под боком… да, она жила с ним в одном домике и спала на одной постели. Зато можно было сколько угодно плавать над кораллами. И посещать иногда остров Чанг – сорок минут на калоше до пристани, где можно купить сигареты, простые и сложные лекарства, книги – в том числе на русском, русский турист вообще заметнее прочих на Чанге.

Какая прекрасная жизнь для одинокой и даже не очень одинокой женщины, куда лучше, чем в клинике или больнице.

Несколько раз тушу Камалова поднимали на паром до острова, а потом, в четыре руки минимум, забрасывали в то, что здесь сходит за такси. Это та же «Тойота», которая в Сирии и Ираке получила имя джихадомобиля: неубиваемый железный конь.

Дальше полчаса до той самой клиники, где никто и не скрывал от него, что помочь тут нечем, хотя непосредственной угрозы не видно. Потом обратно – домой? – где на берегу его и медсестру встречал Пан и показывал зубы с выщербиной.

Да, надо сказать, что у Пана хорошо кормят, а еще он где-то нашел врожденного гения по части барменского искусства. Надо иметь природный дар, чтобы сделать пинья-коладу не как продукт для парфюмерной лавки, а как легкий и долго пьющийся напиток на полутонах вкуса.

А потом пришел сезон дождей.

Дождь здесь – это серо-жемчужная глухая стена, намертво занавешивающая бухту и скалы, потом, когда влажный мощный звук становится тише, мир все-таки возвращается – поначалу в виде китайского рисунка тушью разной степени бледности. А еще в дождь не ходят паромы на Чанг. А еще в дождь хочется спать и спать.

Так Камалов незаметно пропустил два похода в клинику. И еще один. И обнаружил, что, может быть, никто не обещал ему целых шесть месяцев жизни. Но на Вае он провел ровно столько времени, его персональный помощник из Москвы успел уже прислать ему третью медсестру. И Камалов все еще был жив. А дождь все шел, каждый день в одно и то же время, помещая олигарха и его очередную медсестру в мокрый душный купол.

От веранды покосившегося домика можно дойти – утром, когда дождя еще нет, – до пляжа с крупным, хрустящим белым песком или до зацементированной террасы над морем, там рядом, под грибовидным навесом, по вечерам место того самого бармена.

«Почему бы не сдохнуть в море, какая разница?» – подумал однажды Камалов, дошел потихоньку до пляжа, сбросил с узловатых ног сандалии и погрузился в воду. «Рыбам все равно, кто плывет над ними, – подумал он, – толстый старый урод с десятком разных диагнозов или молодой красавец». Потом он мягко отобрал у медсестры маску с трубкой и поплыл – плыть было легче, чем ходить, – над камнями, между которыми в солнечной дрожи мелькали те самые рыбки.

Ни одна из них не была золотой, но Камалов все равно мрачно фыркнул в трубку. Был же такой анекдот, еще с прежнего кризиса – 2008-го, что ли, года, с того самого, после которого его империя неожиданно для всех стала еще больше. Анекдот про разорившегося в кризис олигарха, поймавшего золотую рыбку и не ставшего заморачиваться с тремя желаниями – зачем, если можно коротко и конкретно:

– Хочу, чтобы у меня все было.

– Легко, – сказала ему рыбка. – У тебя все было.

И здесь в наш рассказ врывается вполне знаменитая Ксения Островская… но нет, пусть она пока подождет.

В сезон дождей хорошо думается. И Камалов задумался – сколько же денег он может здесь потратить в оставшиеся ему месяцы или недели. Получалось, что совсем немного. Ну, то есть прежних двух-трех миллиардов у него уже не было, даже сам факт интереса налоговой инспекции уничтожает любые деловые империи, но получалось в любом случае смешно.

Пара юристов и менеджеров на хорошей зарплате. Медстраховка на том же острове Чанг. Командировки медсестер, их (и самого Камалова) визовые дела. Расходы на домик темного дерева и копеечную еду с кухни Пана. Сигареты, книги, новые безразмерные шорты, а рубашка пока еще не разлезалась на клочья. Интернет. Лекарства, которые он все чаще забывал забрасывать в глотку.

И только. Для этого не нужно не только миллиона долларов – совсем почти ничего не нужно.

Чьими тогда были те, истаявшие миллиарды, зачем они ему были нужны?

И здесь начинает музыкой звучать название острова – Wai. На тайском «вай» – это две сложенные вместе ладони, поднятые к переносице: так с вами здороваются. Остров «Здравствуйте»?

Но для англоязычного человека все не так. Он слышит тут нечто иное – Why?

Почему?

И еще – пока не появилась Ксения Островская – о медицине.

Любой европейский врач скажет вам, что огненная тайская еда при язве и прочих напастях просто невообразима и запрещена наглухо. Любой тайский врач скажет вам, что перец чили заживляет язвы и налаживает всю систему в целом, а свежий сок кокоса делает то же с почками. Камалов вдруг обнаружил, что ему больше не надо всегда и везде краем глаза присматриваться – где ближайший туалет: он, кажется, вернул себе способность поглощать еду. Он перестал бояться каждого съеденного куска. А вес больше от этого не стал, потому что если каждый день даже не то чтобы плавать, а просто висеть в воде над довольно жалкими кораллами бухты Пана, то толще от этого никак не будешь.

И еще: Камалов начал замечать людей вокруг. Ведь он, вообще-то, поселился в маленьком курортном отеле, где люди менялись каждую неделю, с восторженными криками выгружаясь с рюкзаками на маленькую личную пристань Пана – и максимум через неделю исчезавшие с той же пристани: калоша или катер, белые расходящиеся полосы на воде, стук мотора, гаснущий за скалистым мысом, – и вот их уже нет.

Остров никоим образом не был необитаемым. Обитатели были всего лишь эфемерными, складывались в вечный калейдоскоп.

Японцы в одинаковых панамах с профессиональными фотоаппаратами. Спортивные дебилы с бессмысленными глазами, клочьями рыжеватых бороденок и свисающими по бокам накачанного торса руками. Руками, как и прочие части тела, синими от татуировок – они тоже, наверное, часть здорового образа жизни. Говорящие на странных языках с булькающим «ё» – скандинавы, викинги, в общем. Недоуменно взирающие на людей, которые считают дебилами их. И вдобавок к этим категориям – непонятной национальности женщины весьма средних лет, чаще парочками, иногда группами.

Женщины. Он иногда весь день проводил среди женщин, резвящихся в бухте. Но раньше они его только раздражали.

Камалов написал своему менеджеру: подобрать следующую медсестру так, чтобы она согласилась оказывать некоторые не вполне медицинские услуги, если таковые понадобятся. Менеджер нашел следующую кандидатку по указанным параметрам без особого труда. В конце концов, несколько недель на коралловом острове, да еще за неплохую плату – оно того стоило.

Итак, Ксения Островская. Еще одна, вдобавок к Полянскому, немезида для Камалова и множества прочих олигархов: Ксения была знаменита как создатель профессии «светского обозревателя». Еще она была известна одним очень красивым платьем, с шелковой розой на плече, двумя платьями менее красивыми и еще плохо кончившейся прогулкой в открытой машине по Круазетт в Ницце, с кем-то из своих неизменно богатых и этим знаменитых героев. Машина въехала в столб. Все остались живы.

Кто-то думает, что олигархи никого не боятся – кроме высшей власти, возможно. Но это не так; повязанные по рукам и ногам собственными пиар-службами, олигархи знают, что репортеры – это холера, а светские обозреватели – чума. Обозреватели вымогают себе приглашения на приемы, куда не всякого бизнесмена пустят, особенно в Швейцарии или Монако, и там невозбранно задают любые вопросы сильным и богатым.

Ксения задавала их особым образом – склонив голову набок и восхищенно поблескивая глазами. Ответы ее, вообще-то, не очень интересовали, потому что какие– то мысли у нее были всегда готовы заранее. Например, что Полянский представлял в русском бизнесе молодость, силу и напор, а Камалов – прошлую эпоху; и что вы, господин Камалов, думаете об этом?

Камалов вежливо и загадочно молчал, покачивая массивной головой над краем бокала с шампанским, которое ему пить было нельзя. Ксения лезла к нему с этим вопросом на протяжении всей его последней обязательной ежегодной поездки в Монако – и не получила ничего.

И вот сейчас до нее дошел слух, что Камалов купил себя остров в тайских водах рядом с островом Полянского в соседних камбоджийских водах. Такие сюжеты – из разряда тотальных сенсаций. Война олигархов стала конфронтацией двух островов? Ямайка против Тортуги? «Моя поездка на этот Вай обойдется тебе дешевле очередного Монако», – сказала она главному редактору и отправилась в путь.

Так это, значит, была правда: она увидела на веранде соседнего домика – ну, честное слово, в трех метрах от себя – великого Тимура Камалова.

– Сука, почему не в Монако? – негромко проговорил он.

Это невозможно. Не может олигарх назвать светского обозревателя сукой. Он может это только думать.

Ксения вскинула свое единственное оружие – смартфон.

– Меня сейчас можно снимать разве что для сигаретной пачки, – заметил он хрипло. – Раньше мои ребята просто отобрали бы у тебя мобильник. На время. А сейчас – сколько угодно. Снимай.

И больше он не сказал ей ничего. Она, собственно, ни о чем и не спрашивала, пока лишь наблюдала. Камалов в этом жалком домишке – такого не могло быть.

Ксения… кстати, имен у нее много, и ходит слух, что начала она жизнь как Люся Кошкина из Могочи (есть такой город)… до того пообщалась с многими из русских туристов на Чанге. И выяснила, что никому из них не интересен какой-то там свихнувшийся олигарх, да они не знали, кто он такой.

Она объехала весь остров. Испытала на себе этот замечательный способ перемещения с Чанга на Вай – корыто.

Здоровенный корабль из досок и бревен, покрашенный в ядовито-синий и ядовито-карминный цвета. Под навесом – синяя пластиковая бочка с плещущейся при качке водой, в ней плавает пластиковый ковш, внизу под бочкой свалка масок и трубок для китайцев и прочих, плывущих на кораллы. Рядом сортир – опять же дощатая дверь из толстых досок, ходит по деревянному рельсу, до конца не закрывается.

Дизель пахнет шашлыком сомнительного качества. Покидая коралловый рай, корыто изрыгает этот шашлычный дым, поворачивается боком, содрогается и идет по прямой дороге к Чангу.

Как это сооружение держится на воде, понять трудно.

Хотя по этой воде чего только не ходит. Коралловый остров хранит легенду о русском туристе из Кемерово, который взял у Пана в прокат каяк – ободранную пластмассовую штамповку синего цвета. Погрузил туда свою девушку (и выдал ей второе весло), взял на борт ящик поначалу холодного пива (а в карман кредитную карточку) и рванул по упругим зеленым волнам от Вая к Чангу, параллельно с бревенчато-дощатыми кораблями-корытами. Речь, вообще-то, об открытом море. Борт пластиковой посудины отстоит от волны сантиметров на десять.

Чанг с Вая виднеется на горизонте. Корыто на своем дизеле проходит этот путь за сорок минут. Болтавшаяся на волнах синяя скорлупка дошла до Чанга на закате – повезло. Было понятно, что обратно сегодня идти не стоит. Пара туристов на два дня сгинула на Чанге, по принципу «что понадобится – купим»: скутер на день, фрукты, скрипучие бунгало за 500 батов, если захочется спать.

Но каяк, погрузив его на разноцветное корыто с китайцами, Пану они потом вернули – и сами осели у него на острове еще на неделю.

Полиция к тому времени считала их уже мертвыми, но если вы на острове Вай, то это несущественная деталь.

Ксения между делом написала репортаж об этом и многом другом, дерзко назвав его «Сны Чанга» и загадав – хоть кто-то поймет, откуда плагиат?

Никто из редакторов не уловил, в чем здесь тонкость, то есть фишка. И одновременно не стало и самих редакторов – журнал «Гламурама» закрылся, поскольку сегодня никому уже неинтересно, как живут и что думают богатые и знаменитые.

Вот когда Ксения вспомнила вопрос Камалова: почему не в Монако?

«Почему?» – эхом отозвался остров Вай.

Она наблюдала за ним еще день. Ей уже было понятно, что идея насчет двух воюющих друг с другом островов сомнительна; скорее всего, бывшие враги и не знали, что оказались рядом друг с другом. Ксения также уже знала, что невидная женщина рядом с Камаловым – это медсестра. И наконец задала ему тот самый, неотвязный и повторяющийся вопрос: почему?

Камалов мог бы ей ответить, что все дело в далеком 1993 годе. Тайцы тогда понадеялись, что к ним пойдут толпы русских туристов. Людей из новой страны – кстати, в итоге так и получилось. И устраивали ознакомительные поездки для всех, кто в 1993 году имел значение.

Попал в такую поездку и Камалов, довольно молодой и очевидно гениальный член-корреспондент Академии наук, математик. Он, хотя худым и тогда не выглядел, не только не был еще олигархом, он для этой поездки обменял рублей на 134 доллара ровно и 29 долларов привез обратно.

Он только один день пробыл на острове Вай. Полдня ушло на употребление крепких напитков на вот этой самой террасе домика с людьми, чье имя теперь попробуй вспомни.

И он даже не заметил сам остров. Вай остался у него где-то на окраинах памяти – что-то было, мелькнуло, не успел заметить, не успел понять.

И за все прошедшие годы…

Камалов видел какие угодно острова в каких угодно морях. На один, рядом с Сицилией, он прибыл на яхте, сошел на берег в сшитом на заказ черном шелковом костюме, пиджак немедленно пришлось снять. Домики там стоили по паре тысяч евро за сутки и просто так никому не сдавались. Стояли они под боком у замечательного винного хозяйства, славного по всей Европе, в виде особой милости гостям позволялось пособирать виноград. В общем, остров миллионеров.

Но ни черта Камалов не помнил об этой поездке, кроме того, что пил, как всегда, какие-то таблетки и что в итоге ее заключил сделку на пару сотен миллионов.

И еще были острова. О Вае Камалов окончательно забыл.

Но потом вспомнил и задумался: а был ли остров? И есть ли он еще или это уже другой Вай?

Сейчас он смотрел на расплавленную белую зыбь морской воды, черные точки лодок и силуэты островов на горизонте и думал: а если все, чего он добивался потом в жизни, происходило только для того, чтобы сюда вернуться?

Но рассказывать об этом какой-то Ксении он, конечно, не собирался.

Она поговорила с Паном, который про своих клиентов не сообщает никому и ничего. Записала на диктофон впечатления: «Пан – маленький, тонкий, потирающий лапки. Большой приплюснутый китайский нос, темный шоколад кожи, поблескивающие любопытством глаза. Боюсь ошибиться, но ему интересны люди.

Передвигается на странно согнутых ногах, очень ловко. Чуть танцует на этих гнутых ногах. Густой баритон, слышно по всей бухте – хотя там, вообще-то, слышно все, каждый шепот волны. Это не его голос, человек не может так говорить. Тут какая-то история в истории, но так уж устроена человеческая жизнь».

Тут на Чанг уехала медсестра, и Ксения, сняв темные очки и перегнувшись через ограждение террасы своего домика, оказалась от Камалова на расстоянии одного метра.

– Да расскажите же.

Он ответил ей, как сказали бы ранимые и оскорбляемые, непристойным предложением совершить с ним некий акт. Добавив:

– Хотя там живот. Мешает. А больше у меня для тебя ничего нет. Раньше надо было.

Ксения рассматривала его пару секунд, потом отозвалась:

– Подумаешь, проблема. Люся Эссен книгу издала о том, как делала это с половиной состава Верховного Совета во главе с Хасбулатовым. А знаете ли вы, что по образованию я – медсестра? Что вам там колют – инсулин? Могу. Рука легкая. Работала в больнице. Никаких проблем.

Вот когда Тимур Камалов впервые повернул в ее сторону голову.

Я забыл самое важное.

Все думают, что тропические острова – это буйная зелень повсюду и под ногами мягкий ковер газона.

Но на коралловом острове между деревьями черная земля. Коралловый остров – это сад камней. То есть раковин и кораллов.

Поселившись в домике, я начал искать пепельницу. Нашел ее под ногами – редкой красоты раковину, настоящее сокровище. Рядом валялась такая же. Им годы или тысячи лет. Они идеально белого цвета, цвета смерти. У коралловых камней резкие, цепляющиеся края. Это окаменевшая ажурная сетка, след миллионов микроорганизмов, живших эпохи назад. Все разбросаны по голой земле, тяжелые или нереально легкие, они режут ноги, падают из ваших рук с сухим стуком.

И только Пан проносится по этому каменному древнему царству совершенно беззвучно, на своих странно согнутых ногах. Его свирель звучит лишь в вашей голове.

– А где конец истории? – поинтересовался я у Евгения. – Ну, Камалов там так и сидит, не первый год, и не очень плохо выглядит. А эта, которая Ксения, она-то как?

– Что значит – как? Ты же ее тоже видел. Рядом с ним. Крашеная такая.

– Вот эта?

– Другой такой у нас для вас нету.

Человек, который укусил свою туфлю

Глаза, конечно, вот что. Если бы не они – ну, очень вежливый молодой человек, даже безупречно вежливый. Ведет дегустацию пяти сортов своего чая, терпеливо выслушивает довольно бредовые комментарии аудитории. Худенький, светловолосый, хрупкий, подчеркнуто неагрессивный. Голос почти не слышен. Зовут Александром.

Но это все – пока вы не посмотрите в его глаза. Серые, со странной синевой. Как будто они принадлежат совсем другому человеку. Того можно не заметить, и он еще почти мальчик. Этот – совсем не мальчик, его лучше заметить вовремя и отнестись к нему всерьез.

– Слышал о таком. А ты спроси его, как он укусил свою туфлю, – сказал мне бангкокский житель Евгений, узнав, среди прочего, что некто Александр из соседнего с Таиландом Лаоса презентовал свой уже, в общем, знаменитый чай в Московском сигарном клубе. – Спроси и увидишь, как он улыбается. Он тебе про туфлю, конечно, ничего не скажет. Но улыбка будет… Ну, не такой, как обычно.

Евгений, помню, тогда еще добавил:

– Александр, вообще-то, вошел в историю. Как первый русский, который продает чай китайцам.

Китайцев в этом рассказе будет сколько угодно. Но пока – документ. Вот этот. Он о том, что сначала у лаосской команды все было не просто хорошо – то была сказка.

«Пхонсали, 1600 метров над уровнем моря… Отель «Випафон», комната на втором этаже, вид с общего балкона на ярко-оранжевое дерево, крыша, с которой можно смотреть на бесчисленные звезды и Млечный Путь, кафе «Йехуа», как выяснилось позже, не имеющее конкурентов по меню, за исключением пары аншлаговых китайских лапшичных. И какой всегда был мучительный выбор между жареным рисом с овощами и жареной лапшой с овощами!»

Дерево ярко-оранжевое… Да, потому что оно все в цветах, и я знаю эти цветы, я как будто вижу это дерево, видимо, джакаранда, но есть и другие. Впрочем, не важно. Дальше:

«В 5.20 утра из динамиков, установленных в разных уголках города, бодрый мужской голос сообщает, что через пару часов встанет солнце и согреет своим теплом, а пока можно послушать замечательную песню о том, как хорошо жить в Пхонсали, где на горных склонах растет чай, строятся новые дороги, деревни снабжаются электричеством, а риса хватит на всех, и вообще начинается новый день чудес и открытий».

Это – с потрясающего сайта, который лаосская чайная команда стала делать почти с самого начала. Он потом станет книгой, книгой о лаосском чае… Нет, о смысле чая… Нет, о смысле всего в этой жизни… В общем, потом этот сайт превратится в книгу, которая затеряется на книжном кладбище – на полках московских магазинов; но это будет потом, Вероника – а ее зовут Вероника – этого пока не знает. Она просто ведет летопись ранних недель авантюры.

«Первое задание: перебрать поддон свежего чая и выбрать почки с одним листочком. Только люди, действительно любящие чай, способны заниматься этим более получаса».

«День начался на фабрике сразу с нового эксперимента. Предприняли попытку сделать белый чай, для чего из великолепных ароматных чайных листьев с больших банкоменовских чайных деревьев выбрали почки с двумя листочками, аккуратно разложили на малом бамбуковом поддоне и оставили сушиться в мэджик-плэйс (2-й этаж фабрики, где хранятся чайные тайны). Через три дня за утренним чаепитием наши пиалы наполнил чистейший, легкий, будто дымка, что неизменно окутывает чайные склоны Пхонсали, с тонким фруктово-цветочным ароматом напиток… Потом долго сидели с пиалами у носа, прикрыв глаза, с улыбками Будды, потому что внутри танцевали белые нежные бабочки. И каждый сказал: «Да!!! Белому чаю быть!»

Банкоменовские деревья? Мэджик– плэйс – место волшебства? Да не важно, дальше, дальше…

«По вечерам мы жарили чай. Пишу эти слова, и так ярки первые ощущения от процесса. Вот смотришь внимательно на движения Сашиных рук, кажется, вороши да перекладывай себе листья, все просто и понятно. А вот я сама у котла, а от него жарко, и можно сильно обжечься, если неправильно зачерпнешь со дна листья, а если оставишь без внимания те, что по краю, они быстро сгорят. Вот оно как. Здесь начинается волшебство, здесь начинается внимательный диалог с чаем: тут подбросишь, там прихлопнешь, дашь немного отдохнуть себе и ему. Выбираешь свой путь, свой ритм. Вдыхаешь, чувствуешь, прислушиваешься, осязаешь, прикасаешься, смотришь.

– Слышать потрескивание листьев – это хорошо, – говорит Саша, – если же чай молчит, значит, низкая температура в котле, не прожарится, надо подбросить поленце в печку. С каждым ворошением, с каждым касанием происходит обмен энергиями между тобой и листьями чая с дерева, которому более 300 лет. О чем расскажут они тебе, какие тайны откроют сейчас, а какие сохранят в себе и удивят дождливым питерским вечером, когда свеча и любимая гайвань на чайной доске?»

Гайвань – это… И еще ведь загадочная доска… А жарится чай на чем-то среднем между громадной широкой сковородой и котлом, на вид – вроде широкополой вьетнамской шляпы. Ворошат его только руками и больше никак. Да нет, все это бесполезно переводить, объяснять и рассказывать.

Эти строки, как мы уже сказали, принадлежат девушке из Питера Веронике. Сайт целиком ее работа. А еще в чайной команде несколько очень странных людей, которые там же, на сайте, и перечисляются.

Роман: чайный технолог. У него свой мини-завод в селе Дурипш в Абхазии (да, сам он абхазец). Очень популярен у работниц прочих чайных фабрик Лаоса. Объясняет им все жестами.

Мяо Цзюань: чайная художница. Не китаянка: она из народности бай с севера провинции Юньнань. Расписывает храмы, рисует картины, но еще – тут мы забегаем вперед – весь дизайн проекта «Лаосский чай» тоже ее.

Джонатан из Манчестера: интересен тем, что не просто говорит на лаосском, но умеет правильно употреблять шесть лаосских форм местоимения «ты».

Окончил университет во Вьентьяне.

Лао Цин: вот этот – просто китаец, хотя и живущий в Лаосе. Мастер на все руки: электропроводка, вождение грузовика, заготовка продуктов и готовка на кухне.

Да, и все они до единого также работают с чаем. Снимают листики с веток, жарят его днем или ворошат по ночам, упаковывают утром…

Мы забыли главного человека, автора проекта. Александра, бледного эльфа с красной ниточкой на запястье – благословение от буддийского монаха. Но и о нем на сайте кое-что есть.

Москвич. Выпускник Пекинского университета. Ну, это понятно. И – что тут у нас? Работал в Западной Африке? Что он там делал? Как занесло профессионального китаиста в Африку? Ответы где-то есть, но нужны ли они, вот вопрос. Африка – это вчера. Сегодня этот человек в других краях, проходит под ником «чайный пилигрим». И этого пока достаточно.

Но в нашей истории, которая на самом деле в какой-то момент стала совсем не веселой, есть еще кое-кто – тень. Голос певицы за сценой. Лю Юнь, тоже выпускница Пекинского университета. Жена Александра. И конечно, без нее не было бы чайной фабрики в Пхонсали. Вы можете делать какой угодно великий чай, но вам его было бы некуда девать, если бы в 120 километрах к северу от лаосской деревни Пхонсали, по ту сторону границы с Китаем, не находился бы знаменитый город Пуэр.

Тот самый Пуэр.

Мы с Александром виделись, вообще-то, только в тот раз, на дегустации в сигарном клубе. Но писали друг другу письма, он объяснял мне внутреннюю механику чайного бизнеса. И в какой-то момент я понял главное: нет никакой принципиальной разницы между чаем и вином. Конечно, есть массовый чай (и массовое вино), но зачем о них говорить, если говорить там не о чем. И есть великое искусство находить уникальные холмы и долины: на соседнем холме, в соседней долине вкус листьев чайного дерева будет непоправимо другим. А вот эти участочки земли – драгоценность.

Старая лоза и старые деревья… Лоза полувекового возраста дает уникальное по тонкости и силе вино. Лучший же чай – не тот, который на низких кустиках. Что это мы прочитали чуть выше – дерево трехсот лет от роду? Да-да. Именно так. Настоящее сокровище.

И вот теперь – Пуэр, легендарный город. Конечно, вы видели эти бурые толстые блины спрессованного чая с вдавленной в них китайской печатью, завернутые в мягкую рисовую бумагу. Они, большие и маленькие, похожи на золотые слитки. В том числе потому, что это и есть золото. А, нет, это все-таки не золото – то просто хранит свою стоимость, – а лучше, как вино.

Потемневший пуэр двадцатилетней или даже столетней выдержки – то же самое, что «Мутон Ротшильд» драгоценных урожаев 50-х годов, не говоря об урожае 1946 года.

Темные блины пуэра, если попросту, дорожают каждый год. Потому что их вкус меняется также каждый год – и, как у великих вин, становится все лучше.

И что бы вы думали – это только в винодельческом мире есть эксперты, винные колонки в газетах и специализированные журналы, ежегодные ярмарки, аукционы, знаменитые коллекционеры и фьючерсы? Да нет, в чайном китайском мире все то же самое.

Громадные деньги, пугающие риски, страсти, завоевание и потеря целых состо– яний.

Они по большей части сидят в Гонконге, главные в этой истории люди. Это клуб, биржа и финансовый чайный центр одновременно. Если попросту, так же как винные инвесторы и коллекционеры скупают вино молодого урожая великих хозяйств, а потом дают ему созреть и вырасти в цене и играют в разные игры… эта штука называется «винными фьючерсами», то есть торговлей воздухом – люди заранее торгуют очарованием будущего вина и пытаются угадать его цену… Так же ведут себя гонконгские чайные люди. Покупают молодой пуэр и продают старый, коллекционный, тайваньцам, японцам, чайным инвестиционным фондам.

Деньги – это бумага. Чай – это чай. Ведь его, вдобавок ко всему, можно еще и пить. А китайцев много. Таких, которые за действительно великий чай отдадут любые деньги, в наши дни все больше, причем уже в самом Китае как таковом.

Александр смог просуществовать в своей заколдованной Пхонсали первые три года потому, что каждый год продавал гарантированные пятьсот килограммов чая некоему Чжану из Пуэра.

Александр никогда не видел Чжана, их свела – через цепочку знакомых – его жена Лю Юнь. Которая – возможно, случайно – оказалась участницей дискуссий о том, что такое «пуэр со старых чайных деревьев», где его на самом деле производят (ну, правда производят с мощной добавкой уже чисто китайского чая из окрестностей Пуэра).

Но в целом это лаосский чай. О чем почти никто не знает. Вот только получить из Лаоса сырье нужного качества – это для китайцев всегда было жуткой проблемой.

Пятьсот килограммов – это очень много. Вся команда чайных пилигримов кормилась на эти деньги от урожая до урожая, и хватало еще на развитие производства. Они думали, что их рай среди лаосских холмов вечен. Но даже и рай надо иногда защищать.

Да, а что за проблемы у китайцев постоянно возникали с лаосцами? Очень просто: последние отказывались понимать, зачем им нужно не только поставлять в Пуэр чайные листы, а еще и соблюдать в точности одно и то же качество. И вообще, что с того, что у них в провинции сохранились уникальные плантации больших чайных деревьев. Китайцам это интересно, а нам… Деньги? А зачем нам деньги? То, что лаосцы работают не ради денег, кстати, Александр понял сразу после приезда в этот зачарованный край.

Пхонсали: это два-три дня… не часа, а дня езды – и не из Вьентьяна, а из Луанпрабанга. Куда иногда летают самолеты. А дальше на север, ближе к китайской границе, не летает ничего. И не ездит – в Пхонсали не ведут асфальтированные дороги. Лучше всего плыть не спеша по реке Нам Оу, не видя никаких людей. Тогда, правда, может быть и дольше двух дней. Зато вместо людей у вас перед глазами будут холмы; здесь, в горах, холодные закаты, косые склоны, мелкий рисунок деревьев на них как шерсть кабана, и солнце как желток яйца среди тумана.

Ближайший доктор, который может хоть что-то сделать, отсюда в 240 километрах, это часов двенадцать пути. Но у наших чайных пилигримов проблема возникла не совсем со здоровьем. Она возникла из невинных сначала писем покупателя чая, Чжана, обитателя Пуэра.

«Партия 6 не соответствует качеству, – сообщил он Александру. – Отбраковка уменьшает наши итоговые объемы. Можно вычесть штраф, можно увеличить поставку».

Это было всего лишь одно письмо. Партия могла испортиться по дороге, верно?

Но пришло еще одно письмо, с подробным описанием того, что произошло еще с тремя партиями чая.

И самое занятное было в том, что с ними попросту ничего произойти не могло. Александр сам запечатывал посылки. Чай был подвергнут дегустации накануне.

Пришло и третье письмо. С предложением, раз такое дело, снизить закупочные цены и компенсировать это увеличением объемов.

Но мы не зря упомянули доктора. Александр чуть не впервые за все время оторвался от чайных листьев и начал осматриваться; и сразу понял, что хотя в Пхонсали все идет хорошо, но к нему почему-то реже стали заходить лаосцы. Один разнорабочий заболел. Надолго. Другой… да ведь он тоже заболел, вроде бы выздоровел, но на работу выходить не стал.

Самые серьезные заболевания в этих местах вызывают духи, шустро несущиеся на закате и после заката над самой землей. Они невидимы, неощутимы. И у них неприятная привычка проникать человеку в… Ну, тут надо видеть, как лаосцы сидят на корточках, почти касаясь задней частью земли. Там у человека два отверстия, вот в них-то и врываются летящие над самой земной поверхностью духи. А дальше – так это смотря какой дух.

Поскольку уговоры или деньги в этих краях не аргумент, Александр сделал минимально необходимое – позвал на фабрику колдуна. Но колдун высказался, проделав свою работу, пессимистично: этих духов он прогнал, но могут прийти новые. Поскольку проблема не здесь, не в Пхонсали. Она далеко отсюда.

Тут как раз пришло новое письмо от Чжана.

Когда Александр задумывал свой проект и размышлял – справится ли, то последнее, на что он рассчитывал, это играть роль Эркюля Пуаро на холмах северного Лаоса. Тем более что, для начала, было неясно – а есть ли вообще проблема или надо просто разобраться с духами.

Александр аккуратно скопировал письма Чжана и отправил жене в Фучжоу.

Ответ пришел быстро: «Посмотри, он не говорит, что не будет покупать. На самом деле твой чай ему нравится, он хочет забирать весь чай, но за полцены».

Вывод был яснее ясного. В том числе и такой: поддаться Чжану означало зарезать навсегда то, ради чего Александр приехал в эти места.

Александр вовсе не собирался год за годом безымянно снабжать сырьем производителей пуэра – тем более только одного из них. Он придумал нечто получше и шел к этой цели уверенно. Более того, он только-только к ней подошел вплотную.

Александр хотел сделать свой, всемирно известный и драгоценный бренд. Бренд, конечно, это прежде всего название, которое должно запоминаться. Быть первым в мире трудно, но одновременно просто. Поэтому Александр сделал очень простую вещь – зарегистрировал товарную марку под предельно ясным названием. Laos Tea. Лаосский чай.

Художница Мяо придумала упаковку. Та самая рисовая, шелковая в руках ручной работы бумага (как от пуэра) с минимальным рисунком. Рисунок – это карта северных лаосских холмов, каждая пачка перевязана ленточкой. Вручную.

А прочая команда создавала великие вкусы. Вот (согласно тексту на сайте) 102-й Шэн Пуэр, который «от Инсая» – это, можно сказать, авторский шэн пуэр. Листья собираются в чайном саду деревни Бан Паяси. Собирают в основном жена, сын и племянник Инсая. Потом сырье на мопеде довозят до хижины на холме, где стоит котел для прожарки и приготовлено место для высушивания. Инсай жарит чай, а его жена скручивает. Раскладывают на солнце. Проходит несколько часов, и вот чай готов. Безу– словно особенный, не похожий на другие шэн пуэры, и не похожий на чаи, которые делают в этой же деревне. Есть свои узнаваемые ноты, немного копчености, немного сладости, а главное – сильное и долгое послевкусие. Это для тех, кто не готов отключиться от мира и отправиться в поиск почти незаметных оттенков вкуса. Тут все заметно и понятно.

106-й «солнечный» сушится на солнце. Горечь на финише. Терпкость. Красный чай производят во многих регионах мира, и практически везде после ферментации его высушивают горячим воздухом до готового состояния.

«А 106-й чай был приготовлен немного по-другому, – пишет Вероника, – после ферментации мы разложили его тонким слоем сушиться на солнце, на манер шэнов». При хорошей погоде чай на солнце высыхал быстрее, чем в сушилке, и получался более насыщенным и терпким. И это было только начало. Главное тут – прорваться через гонконгскую биржу или как угодно еще на рынки соседних стран. И Александр это сделал – первые партии пошли на Тайвань.

Штука тут в том, что если самому, напрямую, продавать чай своей марки, тихо растущий в цене, то однажды возникнет вопрос: а зачем тогда нужен Чжан с его китайскими брендами?

А еще штука в том, что на тот момент Александр никак не мог надеяться, что продажи чая под собственной маркой могли прокормить его с командой. Ему требовался еще год-два.

– Я-то слышал об этой истории, – сказал мне бангкокский житель Евгений. – И первым делом, помню, подумал: тут у нас горячий привет от генерала Ван Бао. Потому что когда в тех местах что-то происходит, то без Ван Бао не обходится.

– Так он же давно умер, – напомнил я Евгению.

– Ну и что? – логично отреагировал тот.

Кто такой Ван Бао и откуда на севере Лаоса такое множество китайцев: а это были целые армии, армии генералиссимуса Чан Кайши. Часть десантировалась, начиная с 1947 года, на Тайване, но какие-то соединения, спасаясь от коммунистов, переходили южные границы. А когда товарищ Мао провозгласил свою победу на площади Тяньаньмэнь 1 октября 1949 года, солдаты Чан Кайши окончательно поняли, что война закончена, они не нужны, надо начинать новую жизнь.

Какая может быть жизнь в горных долинах Лаоса, Бирмы и Таиланда, где и народа-то местного совсем немного? Ну, опийный мак, конечно. Годами и десятилетиями армия Ван Бао налаживала опиумный (потом и героиновый) бизнес, и долго никто всерьез не знал, жив ли еще сам генерал или давно умер, только дух его летает низко над землей.

А дальше были международные программы и гранты по переводу местных жителей – места эти известны под именем «Золотого треугольника» – с мака на другие урожаи: кофе (лаосский кофе знаменит), да хоть чай… Собственно, если бы не эти программы и всяческие режимы наибольшего благоприятствования, вряд ли Александру удалось бы так легко и весело начать свой бизнес в сутках езды от цивилизации.

На самом-то деле он в те дни, когда надо было разобраться, что же происходит, думал вовсе не о духе генерала Ван Бао. Он думал о том, не сидел ли тихо Чжан из Пуэра в Гонконге в задних рядах, когда Александр изучал там внутреннюю механику отрасли и искал себе партнера для сбыта первых шелковистых пакетиков Laos Tea.

То есть у его врага не было лица. И, строго говоря, было вообще неизвестно, он ли враг. Предположения жены обычно бывали точными, но если она ошиблась… да даже если не ошиблась… то что же делать? Ехать в Пуэр? Глупее варианта не бывает. Поклониться Чжану и капитулировать можно было и по почте.

Кроме того, имелся и еще один важный вопрос. Откуда Чжан все знал – не важно, но откуда жители Пхонсали что-то знали и чувствовали? Ведь знали же. Еще немного – и все скопом будут обходить стороной единственное в деревне большое предприятие, чайную фабрику под зеленой крышей бывшего малайзийского завода.

Кто? Девушка Мяо? Ну, Лао Цин был очевидным кандидатом, если китаец. Хотя почему не мог быть «кротом» Чжана вовсе даже англичанин Джонатан из Манчестера? Немного подкупа, немного запугивания… Вероника – нет, нет, никак. Абхазец Роман? Нет, нет, нет. А китайская жена, чье имя означает «облако»? Нет?

Но если половина деревни ведет род от солдат армии Чан Кайши, то искать этого «крота» будет не столько даже невозможно, а долго. Время – это деньги.

Сколько этого времени у Александра было? Урожай собирают весной, а сейчас уже конец июня. Товар по большей части готов и отправляется заказчикам. Главный удар от Чжана – пересмотр всех контрактов – мог ожидаться ближе к осени, просто потому, что Чжан, человек без лица, сейчас тоже занят по уши.

Александру оставалась самая тяжелая часть работы Эркюля Пуаро – сидеть и думать.

Придумалось вот что: сделать ничего невозможно, потому что все вслепую. Как в стеклянном доме ночью. Тебя видят, а ты их не видишь. Вывод этот для Александра был полностью непригоден. Потому что всегда, всегда можно что-то сделать. Даже если это невозможно.

Остальные пока ничего не знали. Вероника с Романом попросились… Ну, вы же понимаете… Они попросились в Сам Нуа. Они потом вернутся, и на сайте появятся эти строчки:

«Два просторных дня на лодке в приятной компании француженки-историка и девушки из страны тюльпанов, отдых под кондиционерами в Нон Кью, и вот он – ужас! – автобус до Сам Нуа. Описывать дорогу до Сам Нуа достаточно просто: долго-долго-долго и горы-горы-горы…»

«Чайные деревья, увиденные мной в Сам Нуа, вызвали во мне состояние шока: листья были ободраны почти до земли. То есть чай был практически голым, в обработку шло абсолютно все. Хозяин дома вынул мешок и собрался было срубить и положить в него пару чудом уцелевших веток с листьями, но мы поспешно отказались».

«Местная бабушка подвела нас к своему дому и вынесла мешочек красного чая. Он пах свежими сливками, а листья были иссиня-черными, вытянутыми, красивой и необычной формы. Цена была неожиданно высокой, даже очень, но мы все равно приобрели заветный мешочек».

«Я не могла переставать восхищаться красотой Сам Нуа. Ее дикостью, неприветливостью, холодом и туманами, опасными дорогами и при этом острым, щемящим сердце ощущением прекрасного. Прекрасный чай, знакомые люди, фабрика, «русская деревня» и очень даже красивые виды Пхонгсали были похожи на семейный очаг верной супруги, а встреча с Сам Нуа была наполнена фатальностью ощущения чистой, первозданной, дикой и буйной красоты. В Сам Нуа почти что нет чая, местные совсем не любят его, не чувствуют. Она похожа на угловатую дикарку, удивляющую и отталкивающую одновременно».

Но эти строки появятся уже после поездки, а пока что Александр сидит в своей опустевшей фабрике с приехавшей из Китая женой; сидит и говорит с ней про дух генерала Ван Бао. А она неуверенно качает головой.

Но потом они приняли решение. Просто потому, что сидеть и чего-то ждать было нельзя.

Насколько я знаю, поездка Александра и Юнь была долгой и началась довольно неожиданно. Они поехали «в Тай».

Лаос для Таиланда – это примерно как Белоруссия для России, «в Тай» иногда ездят за покупками. Александр и его Юнь начали с Патттайи, где долго говорили с Рувимом.

А это особая и интересная история. Рувим, бывший уфимский джазовый пианист из моего рассказа «Вася Странник», известен в «русском Таиланде» многим. Александр прославился тем, что стал первым в мировой истории русским, продававшим чай китайцам. Рувим же начал с того, что арендовал, за полные копейки, дом, где годами никто не желал жить.

А дело было в том, что прежний его обитатель убил двух своих живших с ним жен и еще какую-то служанку (кандидатку на роль третьей жены?) и исчез навсегда. Причем произошло это в самом доме, внутри.

И вот прошел год, другой, Рувим создал свой ресторан, потом телевизионную компанию, потом музыкальную студию, в доме у него было все нормально…

Для местных жителей Рувим был человеком, победившим духов. Рецепт его был прост: забить на них, не испугаться.

Я не знаю, о чем и сколько они говорили с Рувимом и как к этому отнеслась китаянка Юнь. Но из Паттайи она с Александром вылетела в Сингапур. На Саго-лейн в сердце Чайнатауна.

Из всей великой китайской цивилизации, охватывающей множество стран, Сингапур известен особо. В «большом Китае» то, что называется предрассудками, подвержено моде – оно приходит и уходит. В Сингапуре не уходит ничего, все остается, хотя многое добавляется.

Центр этой древней мудрости – Саго-лейн, с ее тысячами грустных духов в каждой частице влажного воздуха.

Дело в том, что в британские колониальные времена на Саго-лейн были организованные китайскими кланами последние приюты для больных и немощных. Дома смерти. Сегодня на вид эти дома ничем не отличаются от прочих двухэтажных зданий Чайнатауна под тяжелыми темно-оранжевыми черепичными крышами. Но местные жители просто так сюда не ходят.

Они, впрочем, и не посещая Саго-лейн, знают, что нельзя фотографироваться втроем. Потому что вспышка камеры берет в плен душу того, кто в середине. Это ловушка. Такого человека ждет преждевременная смерть.

Еще нельзя наступать ногой на книги или газеты, особенно в молодые годы. Потому что человек, который будет так делать, не сможет учиться, станет тупым.

Еще не стоит держать дома кактусы, у них негативная энергия. Зато полезно знать, что дерево бодхи, под которым сидел Будда, держит духов на расстоянии.

А вот что особенно важно: нельзя сидеть в пустых первых двух рядах на китайской опере в Ночь голодных духов – это места вот как раз для духов. Не надо занимать такие места. А займете – надолго запомните.

Через пять дней после Саго-лейн Александр и Юнь были уже в Пхонсали. На дне одного из двух их рюкзаков были тщательно завернутые предметы.

Трудно сказать, откуда так много жителей Пхонсали узнали, что сейчас произойдет что-то серьезное. Но они в нужный момент были там – жались к краю площади, на которую выходила чайная фабрика. Молчали и ждали появления Александра.

И он вышел, держа в руках два пакета с Саго-лейн, поменьше и побольше. Юнь вышла за ним с тазиком в руке, положила туда зеленые мясистые листья, с неподвижным лицом замерла в ожидании.

В маленьком пакете лежал, съежившись, бумажный человечек.

В него заключают дух человека, который мешает твоему успеху или причиняет тебе вред или боль. Дух будет сидеть там, ожидая в безнадежности, когда ты достанешь человечка, положишь на землю и занесешь над ним красную – обязательно красную – туфлю с Саго-лейн. Он бы убежал, но не может.

Никто на площади в Пхонсали, даже потомки солдат Ван Бао, не знали в точности про это сингапурское колдовство. Они просто знали, что сейчас что-то будет происходить.

Они ждали, и они, вытягивая шеи, смотрели издалека на лицо Александра, который сел на ступеньку у входа на фабрику, устроился поудобнее, достал из другой упаковки красную туфлю, да попросту та– почек.

И тут…

В Сингапуре есть еще один обычай, не имеющий вроде бы никакого отношения к битью бумажного человечка. Если вы покупаете там новые туфли, кроссовки, вьетнамки, тапочки… что угодно, любую обувь… то, перед тем как надеть ее, вы достаете такую обувь из коробки (пока она еще чистая) и кусаете ее. Не сильно. Можно одну туфлю, можно обе, не важно.

И это правильно. Туфли надо кусать, чтобы они не укусили тебя – ну, то есть не натерли ногу.

Александр раза два покупал себе что-то на ноги в Сингапуре и, в общем, знал, как избавить себя от мозолей. Он никак не связывал это с тем, что ему сейчас предстояло, он просто по привычке, машинально, ощутив в своей руке новые тапочки, поднес один из них к зубам.

Под стрекот кузнечиков, отдаленный звук лаосского радио вся стихшая площадь, человек двадцать (это в деревне – много), смотрела. Она смотрела на зубы Александра. Многие также, как бы впервые, увидели в этот день его странные глаза, жестоко серые и нежно синие.

Он разжал чуть прикушенные над носком тапочка хорошие, крепкие зубы. Поднял красный тапочек над головой, высоко-высоко над головой… И начал лупить им бумажного человечка на земле. Шлепки были слышны всем.

Когда вы бьете человечка, то делать это нужно долго, много раз, нараспев произнося: «Я буду бить тебя, маленький человек, я буду бить тебя, пока тебе не станет некуда бежать, пока ты не сгинешь».

Это обязательно надо делать – нельзя молчать. Ты можешь написать на его бумажном боку все зло, исходящее от твоего пусть неизвестного тебе врага. Но еще ты должен громко, на любом языке, говорить ему: «Я буду бить, бить тебя, человечек, пока ты не поймешь, что твое дело плохо».

Он – тот, кто делает зло, – после этого не умрет, но у него будет очень плохой год.

И еще надо делать такую штуку в изолированном месте, на приличном расстоянии от людей, потому что дух маленького человечка будет стараться вырваться, затесаться между прохожими, скрыться от тебя в толпе.

И Александр снова и снова бил его, поднимая раз за разом красный тапок над головой, сдавленно шипя никому вокруг не понятные слова.

Боже ты мой, как же он его бил.

И как же все вокруг – молча – смотрели на происходившее.

Юнь подала ему, вставшему со ступеней, тазик. Обязательно надо после такой процедуры умыться этой водой; листья в ней принадлежат дереву помело, что-то вроде громадного грейпфрута. Так вы смываете неудачу и негативную энергию, в том числе собственный гнев.

Измочаленный бумажный человечек так и оставался на земле. Ни один человек потом не тронул его, обходя обрывки радиусом метра в три. Ветерок подвинул клочья чуть дальше от крыльца, а потом пошел дождь, настоящий, большой, и человечек размок, растворился, сгинул навсегда.

На следующей неделе болевшие местные жители вернулись на фабрику.

Юнь через месяц (она была уже в Китае) написала, что Чжан, человек без лица, оставил свой чайный бизнес и переезжает к морю. Есть три претендента на закупки «пуэра со старых деревьев», по прежней цене и на прежних условиях.

Еще раньше в деревню вернулись очарованные Сам Нуа Вероника и Роман. Они, насколько я знаю, и сейчас там. Они там, они выращивают чайные деревья, смотрят на туман между холмов и ждут озарения – момента, когда мельчайшие оттенки вкуса превращаются в ясную и чудесную книгу.

И если вы в своей жизни не обижали слабых и неумных, не боялись сильных, умели остановиться перед убийственной глупостью и не сделать ее, умели делать подарки, радоваться этому и не бояться, что вам за доброту отомстят, – то когда-нибудь и вы попадете в Пхонсали.

С Александром мы обменялись на днях письмами. В основном деловыми. Я не стал ему писать, что он, вообще-то, – один из самых удивительных живых символов нового русского глобализма и что за это можно было бы дать ему орден. Ведь ясно же, что за это орденов не дают (жаль), но Александру, видимо, это безразлично.

Зато он сообщил мне кое-какую статистику продаж. Объем производства: 1600 килограммов в год. Китай уже получает только 300 килограммов. Тайвань – 480. А еще теперь чай покупает Россия, получается более 500 килограммов.

Конец света

– Оно и правда происходит, – тихонько сказала Алиса, глядя утром на море с порога нашего домика.

Вода сияла начищенным серебром, по ней несся ветер – резкий, почти прохладный, с востока на запад, в воздухе летели длинные мягкие иголки казуарин, у домика соседей-финнов в пяти метрах от нас сдуло купальники с деревянных перил веранды.

Такого утреннего ветра за наши три дня в «Чанге-чанге» не было.

– Ты знаешь, я тебе должна что-то сказать, – проговорила Алиса неуверенным голосом. – Я дважды просыпалась. И выходила на веранду покурить. В первый раз, ночью, было тихо. Совсем тихо. Вот этого ветра не было. Все черное. А во второй, под утро, было очень странно. Все было серое. Из-под нашего домика рванули как бешеные какие-то животные. Маленькие. С хвостами. Понеслись на пляж. А там их поджидали собаки.

– Я понял. И на самом деле это были не собаки?

– Нет. То есть да – наши, с главной гостиничной веранды, те самые. Одна белая хромая, вторая просто сука. И они погнали этих, с хвостами, обратно в джунгли, с рычанием. В общем, что-то все-таки началось.

Что ж, нас предупреждали. В этот день должно было выключиться по всему миру электричество, появиться – на земле и в небе – странные фигуры, на которые следовало не обращать внимания. И ждать продолжения.

Но отношения Алисы с животными, хвостатыми и не очень, весьма неприязненные, сколько я ее помню. Псина в приличном ошейнике, желающая познакомиться, вызывает у нее страх. А уж здесь – если твой домик стоит, с одной стороны, в десяти метрах от неумолчно шелестящего моря, а с другой – ровно в полуметре от заросшего лесом горного склона… Как же без животных? Вараны полутора метров длиной, любящие помойки, они не кусаются, если на них не напасть. А вот если напасть, то окажется, что зубы у них острые и – после помойки – как бы почти ядовитые. Еще в джунглях живут птицы, горестно кричащие на закате одну и ту же стихотворную, ритмическую фразу на загадочном языке. И еще много, много чего.

Да, собственно… Это было две ночи назад.

– Оно у нас в комнате? – плачущим голосом спросила Алиса во мраке.

В отверстия между досками пола ничто, кроме комара, пролезть не могло, а комары исчезали, как только на ночь начинал урчать кондиционер. Но хруст и топот слышался сверху уже минут пятнадцать, спать было невозможно.

– Я бы сказал, что это дождь, но дождя нет. Оно на крыше, под козырьком. Перебирает лапами. Устраивается поудобнее. Скорее, птица, чем…

Алиса обреченно молчала. Надо было что-то делать.

– Я не буду бегать ночью голым по джунглям и распугивать зверей, – предупредил я шепотом. – Тем более что склон над нами отвесный. Ну, оно не обязательно большое. Помнишь, на острове Капас в Малайзии к нам прямо в комнату пробрался лесной хомяк? Нам пришлось переворачивать кровать. Он под ней что-то грыз с диким грохотом. А сам оказался трех сантиметров. Мы назвали его Скр. Да?

– А сейчас это не Скр, – пробормотала Алиса.

В ее голове сложилась примерно такая картина: на нашей крыше сидит здоровенный крокодил (так она называла варана) и – судя по звукам – грызет там пустую пластиковую бутылку из нашего помойного ведра. И смотрит на нас сверху глазами, в которых – ожидание.

А это, конечно же, был классический признак конца света, тем более что вчера было двадцатое декабря, что-то должно было начаться в предварительном порядке.

Крокодила с бутылкой мне пришлось все-таки сгонять с крыши ночью, злобным шипением, обмотав бедра полотенцем. Впрочем, к тому моменту, когда я выбрался из домика, на крыше уже ничего не сидело, наверное, улетело в джунгли. И была спокойная ночь, потом день с морем, шагами по песку, прибоем, смехом и обрывками фраз – на финском, голландском, каком-то еще…

И вот сегодня – ветер, загадочно-бледный свет над джунглями.

И завтрак на веранде отеля, главный здесь начальник – носящий тайское имя Ной – как всегда сияющий добротой, любящий нас и все живое, шепотом руководящий официантами и перемещающий свое толстенькое тело по доскам неслышно, на мягких подошвах серых замшевых тапочек.

– Конец света пришел! – доложил нам Ной и преподнес утреннюю газету.

Конец света в Таиланде случился не сегодня, а накануне, и не на этом острове, а довольно далеко отсюда – на Самуи. Там вчера разом и везде отключилось электричество. Стало тихо, даже пятизвездочные отели остались без света и прохладного воздуха, и… перестали летать самолеты. Потому что тока не было и у воздушных диспетчеров. Танцы, намеченные по поводу конца света, пришлось отменить. И так было – для сотен тысяч людей – примерно до двух-трех часов ночи. Когда вздохнули кондиционеры и стало можно спать.

Оставалось дождаться вечера – может, и у нас тут начнется.

– Интересно, а что – и раковин не будет? – спросила Алиса, вертя в руках маленький серый с бежевыми прожилками твердый веер, добытый ей из песка по пути к большой веранде (валялся под ногами среди тысяч прочих). – И вот этого леса?

– Слушай, а ты понимаешь, что джунгли у нас над головами – им миллион лет, вот такие они тут и стояли, пока не построили дорогу к нашему «Чангу-чангу»? – поинтересовался я. – Они тут повидали много концов света. Вот разве что этих жутких закупоренных небоскребов не будет, с искусственным воздухом внутри. И пробок на проспектах.

– И микроволновых печей? И мобильных телефонов? И литературных критиков?

– Да они уже и так…

Но это была слишком сложная тема, не хотелось ее трогать сейчас, когда принесли высокие бокалы кофе со льдом, и можно было посмотреть на застывшее закатное море в косых полосах, за ним две цепочки островов на горизонте – впереди зеленые и кудрявые, а за ними темные, синеватые и далекие.

– Мы хорошо придумали себе место для конца света, – сказала Алиса.

– Это не совсем мы, есть один человек… Есть один просто замечательный, исторический человек…

Тут мягко зазвучали гитары из динамиков, стоявших у самого нашего столика.

Здесь, в «Чанге-чанге», гитары поют всегда. Редкий в Таиланде Крис Сфирис, изначальный и легендарный Джим Моррисон, много кантри и чего-то испанского. Жесткое, с хрипом «уау-ау» золото семидесятых и простой перебор струн Леннона. А над всем этим тихим и очень хорошо продуманным музыкальным миром, очень высоко, в серо-розовых вечерних перистых облаках, живет бог. Его зовут Эрик. Фамилия бога – Клаптон.

Ной с приходом темноты покончил с обязанностями менеджера отеля, он нес гитарный футляр к своему месту. Просто дощатое возвышение сантиметров десять над полом, как домик обложенное стоячими плакатами – реклама других островов, проката мотоциклов.

На этой платформе стояли штанги для микрофонов – две, повыше и пониже, сюда тянулись провода. Ной что-то делал с ними. Надел очки с толстыми стеклами и стал намного старше, то есть совсем уж по своему возрасту – шестьдесят или больше? Подключил компьютер. Начал летаргически трогать одну и ту же струну на красной лакированной электрогитаре из тех же, семидесятых. Несколько ободранной.

Вышел хромой белый пес, пушистый, вроде большого шпица. Улегся перед платформой, раскинув лапы в четыре стороны. Его зовут Ана, в отличие от его подруги – просто суки, у которой имени нет. Ана – серьезный старый пес, когда кто-то подходит к Ною слишком близко при первом знакомстве, он пессимистично говорит «у-у-у».

Сейчас он уронил голову на лапы, услышав первые аккорды, взятые хозяином.

И его чуть дрожащий голос:

«Узнаешь ли ты меня, назовешь ли меня по имени, Если я увижу тебя в раю?»

Алиса позвонила уже домой, к младшему ребенку, и выяснила, что конец света позади – он был там в десять утра, здесь – в два дня, когда я по жаре карабкался на гору среди вечных джунглей, добывать в ближайшем магазинчике пузырек жидкости для снятия лака на ногтях. И ощущал, что можно ведь и не дойти. Здесь, вообще-то, жарко.

Мир остался – вечерние огни на террасе над морем, компании за столиками, нога голландки, к которой светло-серый песок прилип, как носок по щиколотку.

– У нас лучший на всем берегу отель и лучший музыкант, – признала Алиса.

– А знаешь, вообще-то… – сказал я задумчиво, – вообще-то он ведь неплохо поет. Лучше прочих тайцев, которые просто не понимают, что за слова произносят на этом английском. Этот понимает, и еще как. У него вообще хороший английский, что тут, на острове, слегка неуместно. Но акцент… Ну и вообще – по-твоему, это хороший голос? Вот такой, дрожащий, слабый, неумелый? У Ноя есть один очень простой секрет. Он любит играть на гитаре. Заметь, я даже не сказал, что он хорошо играет. Но любит, и это чувствуется. И тут есть целая история. Связанная, как я и говорил, с одним замечательным человеком, который скоро может появиться здесь лично.

– А вот видно, что у него есть история, – заметила Алиса, глядя на Ноя, нас для него уже не существовало, он смотрел поверх наших голов в невидимое море, иногда склоняя к струнам гитары седые курчавые волосы. – Он даже не таец, так?

Ной все-таки был тайцем, хотя в соседней Малайзии я назвал бы такого человека португальцем. Большой нос, гитара и еще вот эти джинсы.

Не то чтобы тайцы не ходят в джинсах, сколько угодно, но здесь были ДЖИНСЫ – как символ веры, как очень важная часть Ноя, и еще сигарета между большим и указательным пальцами, и эта гитара…

Все вместе – включая хороший английский – можно было выразить в трех словах: Таммасатский университет семидесятых. Когда они, вот такие, до единого играли на гитарах, курили все, что дымилось. И вое– вали с репрессивным режимом маршала Танома Киттикачона, а может, уже и Према Тинсуланонда. Воевали на улицах Бангкока среди висевших над асфальтом клубов слезоточивого газа, с гитарами вместо оружия.

А дальше начиналась собственно история. Потому что в те времена с Ноем и познакомился работавший тогда в Бангкоке старший лейтенант Фадеев. Что же тут удивительного – левый, борец с режимом, студент лучшего университета страны. Идеальный собеседник для Фадеева.

– Не то чтобы Ной подробно читал бородатого Карлу Марлу, – сказал я Алисе. – Но как-то в целом интересовался. Как и прочими философами и борцами. Но и Фадеев, знаешь ли… Ему нужен был не Маркс. А нечто совсем другое.

Фадеев занимался войной.

С таиландской базы в Утапао взлетали американские стратегические бомбардировщики, бравшие курс на Вьетнам, Камбоджу, Лаос. Война скоро кончилась, но в Камбодже начались убийства – в Бангкок приходили странные слухи о тысячах, десятках тысяч, сотнях тысяч погибших. Потом в Камбоджу вошли вьетнамские танки.

Фадеев, который был уже не старшим лейтенантом, уехал ненадолго в Москву, вернулся в Бангкок в новом звании, снова уехал, снова вернулся. И каждый раз он находил Ноя, который немедленно садился с ним для серьезного разговора – о том, что делать со здешним миром, катившимся ко всем чертям.

– А откуда, мой дорогой, ты все это знаешь? – подозрительно отнеслась ко мне Алиса. – Я и раньше догадывалась… Что ты как бы носитель довольно специфической информации… Вот так живешь с человеком, живешь…

– Да никаких проблем. Полковник Фадеев сегодня – мирный участник общества «Нусантара» в Москве. Нусантарцы, правда, это те, кто занимается малайским миром, не имеющим к Таиланду прямого отношения, но принимаем и вот таких, кто много знает о соседних странах. А то, что знает научный работник Фадеев, мы ценим, иногда, видишь ли, он выдает очень неожиданные факты. И если полковник Фадеев разглашает какую-то информацию, значит, уже можно. Человек чрезвычайной ответственности. И строгих нравов. Правда, есть подозрения, что он тратит часть своей пенсии на всякие напитки. Но делает это сдержанно, с достоинством, пивом по утрам не пахнет.

– А сволочь он, твой полковник Фадеев, – сообщила, подумав, Алиса. – Мог подвести бедного парня под тот самый военный режим. Сам бы уехал, со своим дипломатическим иммунитетом. А за Ноем даже и вот сейчас могут прийти, отобрать гитару и повезти за прошлые дела куда надо. Вот смотри – он доиграет эту песню, и…

– Плохо ты знаешь полковника Фадеева, – вздохнул я. – И кстати, прояви к нему немного гуманизма. Во-первых, ты думаешь, мы благодаря кому сами попали сюда, в «Чангу-чангу»? Ведь об этом месте еще знать надо. Русских тут нет, заметила? А только представители малых наций Европы. С Балтики в основном. А во-вторых, извини, пожалуйста, но чтобы полковник Фадеев работал против его величества короля и таиландского государства в целом? А зачем? У нас не было и нет проблем с тайцами. Фадеева интересовали американцы. Как и Ноя. Кто устроил тут эту вакханалию войн? Таиланд, что ли? Тайцы оказались в плохое время в плохом месте – в роли приграничного государства в чужих войнах. И им это не слишком нравилось…

И дальше история была такая. Сначала все было просто. Ной, с его звездным дипломом и хорошим английским, чем только не занимался – например, каким-то строительным проектом возле той самой американской базы в Утапао. И рассказывал Фадееву массу интересных мелочей. Но постепенно Фадеев стал догадываться, что некоторые сведения от Ноя – чересчур специфические. Кто-то очень хотел, чтобы эта информация дошла до русских.

Фадеев – кто он тогда был, еще майор? – аккуратно передал через Ноя пару важных вещей в обратном направлении и начал ждать продолжения игры. Так он и контактировал далее с таиландскими спецслужбами, сначала через посредника, потом… И кстати, они с Ноем были далеко не единственной парой такого рода.

– И это что, вот через этого типа с гитарой возник тайный советско-тайский альянс против американцев? – полюбопытствовала Алиса.

– Ну, не то чтобы совсем против, – задумчиво попытался сформулировать я. – Тайцы – они вообще не из тех, кто прямо уж так вот – против. И не то чтобы без нашего полковника Фадеева такого альянса не было бы – или без Ноя. Но так или иначе, нет больше в Утапао американской базы, и вой– ны давно нет. А американцы шастают по всему Бангкоку и прочим местам. И военные учения с местной армией проводят. Их тут употребляют в этом плане ровно в той степени, чтобы в этих краях не слишком резвились китайцы, которые с местными тоже теперь проводят военные маневры. Ровно в той степени, чтобы американцы стояли на цыпочках и вообще проявляли некоторую осмотрительность. Вот такая изящная геополитическая конструкция. И ты знаешь, этот мир как-то всем нравится больше, чем тот, который был тогда, в дни войны. Когда Ной боролся с марионеточным репрессивным режимом. А сейчас черт его разберет – а был ли режим репрессивным и надо ли было с ним бороться.

– Мир вроде ничего, – согласилась Алиса. – А ты еще хотел, чтобы он вчера кончился.

– Я хотел? Просто вчера был официальный конец света.

– Да у меня в офисе каждый день конец света. А так, как было вчера, – знаешь, мне понравилось. Я-то ждала загадочных фигур в небе и на земле, здоровенной волны до неба и прочих гадостей. А мы ведь еще и танцевали. И это вино, как ты его назвал?

– Просекко, хорошая такая Италия.

– В общем, вот так я согласна. А как насчет объявить двадцать первое декабря общенациональным праздником? Дня этак на три. Предварительный конец света, полный конец света, отходняк после конца света… Даже как-то обидно, что все позади.

– Подожди, будет еще одно событие. Завтра в обед или около того. Вот только как бы это событие не пропустить, но ведь не дежурить же на веранде весь день.

И мы его не пропустили.

Это было в обед. Из белизны песка, по которому перемещаются длинные загорелые ноги, из светлого сияния над пляжем и водой возник человек. В аккуратно отглаженной белой рубашке. Кто гладит рубашки на этом острове? А вот эта была как бы и уместной здесь, но как бы и нет, будто часть какой-то никому не ведомой униформы.

Ощущение было такое, будто он и вчера вот так сидел на этой веранде, чуть отвернув к морю голову в тяжелых темных очках. Будто он – давняя часть здешнего пейзажа, незачем обращать на него внимание. Но я-то знал, что еще утром его тут не было.

Ну, а то, что он сел за столик номер один, то есть в дальний угол, спиной к пляжу и лицом ко всем на веранде, так чего же вы еще ожидали. Так поступил бы каждый человек его профессии. А вот найти место, где пальмовый лист – такими встречали Христа в Иерусалиме – ненавязчиво покачивался перед его лицом, как бы скрывая от загорелой толпы за столиками, это уже из серии высшего пилотажа.

Да его, кажется, и официанты не замечали, так он и сидел за пустым столиком.

– Ой, какой, – уважительно сказала Алиса, следуя за моим взглядом.

Более незаметного лица трудно себе представить – большой, чуть красный нос клювом, зачесанные назад волосы цвета металла… опознать его, впрочем, можно по чуть отвисшей нижней губе. И по общему выражению лица – строгому, но скрыто глубоко ехидному.

Полковник Фадеев… сказал ли я самое главное – он маленький? И похож на чуть нахохлившегося попугайчика, совсем не страшную птицу.

Полковник Фадеев неподвижно смотрел на море через темные очки. Тут над его плечом проплыла и утвердилась на столике запотевшая бутылка пива «Синха» (горького и вообще, на мой взгляд, неприятного).

Уточним: большая бутылка.

За ней последовали два стакана.

А потом и Ной. Так они и сидели некоторое время – ничего не говоря, а просто посматривая друг на друга. И даже почти не улыбаясь. Потом Ной начал наполнять стаканы пивом, пузырьки алмазно взблеснули на солнце.

– Ты знал, – сказала Алиса.

– Подумаешь, секрет. Он мне сам сказал. Уж раз-то в год полковник точно возвращается. Погуляет пару дней по родным улицам Бангкока – и сюда. Ну, не будем пока мешать. Им не до нас. А вечером – посмотрим.

– А Ной петь вечером будет?

– Ты знаешь, есть важные вещи, а есть еще важнее. И петь он будет обязательно.

Длинная змея ночных огней туристического города отсюда далеко. Здесь просто пляж, ровно в десяти метрах от тихого прибоя. Чужие здесь не ходят, потому что дальше пляж кончается отвесной скалой, уходящей в море. А мы приютились под ней – цепочка игрушечных одинаковых новогодних домиков под пальмами и казуаринами, светящихся теплым золотом изнутри. В тишине, полной тишине под прибой, потому что до большой веранды, где голоса и музыка, еще надо дойти между домиками и морем.

А на веранде сегодня, как всегда, пел Ной.

«Где ты был,

Куда ты идешь,

Я хочу пойти с тобой…» – звучал его голос.

– Так кончается биография матерого тайского шпиона, – уважительно сказала Алиса. – Как я понимаю, на время найма ему тут как старшему положено такое же бунгало, как у нас? То есть двенадцать квадратных метров. Ну, что ж, бывает и хуже, да?

Я загадочно молчал.

– Что, еще одна история, да?

– Нет, все та же. У Ноя, как рассказывал полковник Фадеев, есть домик в Бангкоке, не обязательно плохой, скорее даже очень хороший. Потому что Ной прожил несколько жизней, часть из них удачные.

И однажды он спросил себя – а что он все эти годы хотел от жизни на самом деле. Что бы он делал, если бы заработал все деньги, которые ему нужны. И понял, что все это время – с самого Таммасата – на самом деле он хотел стоять на небольшом возвышении на веранде ресторана у моря, играть на своей гитаре и петь людям, которые вокруг него звенят вилками и ложками и даже, может, его не слушают. А смеются, болтают и иногда посматривают в морскую черноту, туда, где горизонт обозначен корабельными огнями.

– И он устроился в «Чангу-чангу», – поняла Алиса.

– Нет, моя дорогая. То есть, конечно, да. Он сел в свою машину, оставив в столице дом, детей и друзей, но взяв с собой вот этого лохматого Ана, и двинулся сюда. Но до того сделал кое-что еще.

– Упаковал гитару и все свои диски, – предприняла она новую попытку. – У нас же тут целый день звучит великолепная коллекция. Это все его музыка, да?

– Конечно, конечно. А до того он купил этот отель.

Алиса молчала.

– Понимаешь, он не лучший музыкант Таиланда. Но даже и не лучшему хочется играть каждый вечер, и чтобы вокруг были люди, которые его слушают. И поскольку мы все приходим на ужин, кроме тех, кто убегает в город, то мы – есть. Вот он и нашел способ получить то, что хотел, и чтобы так было…

– Всегда.

– Ну, по крайней мере… Если не совсем всегда… То…

Полковника Фадеева на веранде не было. Хотя я знал, что он где-то здесь.

Не обращайте на них внимания, на эти странные фигуры в день конца света – они вас не тронут, они уйдут, – и ждите, когда конец кончится.

Но где-то же оно есть

Я нигде не видел такого гранита, как на Дворцовой набережной. Кажется, погладь рукой этот теплый крупнозернистый камень – и он поддастся, превратится в мягкий диван.

Вереница округлых, будто надутых насосом автобусов. Толпа иностранной публики – и в том числе эта высокая женщина в бесформенной куртке, неуместной в последние дни весны. Она думает, что здесь у нас вечная мерзлота?

Женщина поворачивается к автобусу и нетерпеливо смотрит на его двери, откуда вываливается всяческая публика, строясь в очередь к Эрмитажу.

Что она здесь делает – ведь я видел ее совсем в другом месте, другом мире, на той стороне земного шара. Там, где, казалось, она настолько своя, что больше и не бывает.

И было это только полгода назад. Бангкок. Пресс-бар.

Новый две тысячи пятьсот пятьдесят четвертый год я встречал у моря, невидимого во мраке с террасы отеля, но оно было близко, совсем близко.

Провинция называется Районг, сюда едут те, кто не выносит грохот и рев Паттайи и уже видел раньше салют над качающейся водой Чао Прайи в Бангкоке. Салютуют друг другу великие отели, заказывая лодки с пиротехникой – они все выходят здесь на реку, «Ориентл», «Шангри-Ла», «Мариотт» в отдалении, и любимый мной старый «Менам» – у него сейчас новое имя, я каждый раз не могу вспомнить какое, таксисты тоже.

А отельчик в Районге – маленький, трехзвездочный, он называется без затей «Бич вилла» – там было хорошо. Таиландские китайцы из Бангкока привезли с собой неплохое, но предсказуемое шампанское, мы трое – свое Delamotte, вызвавшее там почтительное изумление. С китайцами мы пили за здоровье старого короля, усталого человека в круглых очках на тонком носу, и пусть он как можно дольше держит мир в этой стране на своих хрупких согнутых плечах; с русской компанией – за всех, кто остался самим собой, даже уехав в тропики навсегда.

Салют тоже был, не хуже, чем на великой столичной реке, а потом мы все вместе пошли босиком по теплому песку запускать фонарики. Невесомая папиросная бумага, одним движением превращающаяся из диска в полупрозрачный цилиндр; спиртовая свечка на проволочной крестовине наполняет эту эфемерную конструкцию теплым воздухом – и вот уже десятки, сотни оранжевых лампочек взмывают над головами в непроглядное небо, выстраиваются там в цепочки и вереницы, плывут над чернотой моря к горизонту, унося в пустоту и мрак наши желания и мечты.

В мертвый отель мы пошли на второй день, когда остались единственной семьей в «Бич вилле».

Нет, начинать все-таки надо не отсюда. Сначала была, конечно, кобра. Накануне, поздним вечером первого января, на узком приморском шоссе, где машины встречаются чрезвычайно редко.

Вне всяких сомнений – кобра. Неподвижное граненое, толщиной пальца в три, чешуйчатое тело на асфальте. Мы бы переступили через нее, а то и хуже, если бы нас не догнала на шоссе трехколесная тарахтелка и не осветила бы единственной фарой серую ленту дороги и черную вытянутую тень поперек.

– А вот это… стой! – сказал я белевшей в ночи девочке Насте. – Такого нельзя делать никогда. Если ее переехали недавно, то у нее всегда может остаться сила на последний укус. И на прыжок. Примерно как шланг, который вдруг подскакивает на газоне, когда кто-то открывает кран.

Участок дороги с коброй был в абсолютной тьме, по сторонам угадывались только заросли слоновой травы. Нет – еще было пустое пространство слева, где над головой нависала погруженная во мрак многоэтажная башня без единого огонька. Свет, в виде разноцветных гирлянд, был впереди, метрах в трехстах, у ресторанчика с крышей на столбах.

– Я дальше не пойду, – сообщила мама Насти, как будто мы и так бы не догадались.

Вдалеке, сзади, снова послышалось тарахтенье мотора.

– Вот сейчас он нам осветит дорогу до самых огней, и мы двинемся дальше, – не очень уверенно сказал я. – По левой стороне.

Качающийся луч показался из-за поворота, мазнув светом по голой площадке перед вымершей башней. Здесь когда-то была каменная книга в рост человека, на ней мелькнули и исчезли буквы: повыше «or», пониже «ea». Имя дома, которого нет, – ни дома, ни имени. Только глухой, без окон, фасад угадывался во мраке, уходил ввысь.

– А это, наверное, тот самый серый зуб, который виден с нашего пляжа, из-за деревьев, одним концом выходит на дорогу, другим на море, – сказала Настя.

– Надо сюда днем прийти и словить глюков.

– Лучше ночью, – отозвался я, присматриваясь к дороге, мотоциклетная фара показала, что путь абсолютно чист, но все же… – Глюков будет сколько угодно. Вот как сейчас.

И мы пошли – конечно, утром, с пляжа, по робкому прибою, когда смотреть на море стало уже скучно. И, понятно, только вдвоем. Зато девочка Настя отнеслась к делу серьезно, тащила почти невесомую, но солидную треногу для фотоаппарата и сам аппарат, серьезный, тяжелый, настоящий.

Мы с первого дня заметили, что здесь, на берегу, есть брошенное здание. Юго-Восточная Азия – страна белых многоэтажных корпусов, и тусклый серый цвет башни, выглядывавшей из-за казуарин в полукилометре от нашей «Бич виллы», четко говорил: здесь давно никто не живет. Что было несколько странно. Районг – место довольно тихое и пустынное, но наш длинный пляж был вполне обитаем. Сияющие белизной жилые дома слева и справа от нашего отеля – катастрофически пустевшие в рабочие дни, что-то вроде дач для жителей Бангкока. Состоявшие из одних только скромных пляжных вилл отели на горизонте. С какой стати тут должна стоять башня этажей на десять, на белых стенах которой дождь оставил грязно-серые потеки? Почему никто ее не купил почти даром, не оживил, не покрасил заново?

– Не надо туда ходить, – улыбнулись тайские девушки из нашего отеля. – Ничего нет. Все умерло.

– Спасибо, – сказала им Настя и двинулась впереди меня по песку.

До сих пор не могу понять: с чего я вообще взял тогда, что эта дохлая кобра имела отношение к отелю. Она лежала на дороге прямо перед ним – ну и что? Или дело в том, что мертвы были оба?

Чистый песок пляжей просто так чистым не бывает. Раз в неделю, а то и чаще, на берег в отлив выходят трактор с прицепом и несколько хрупких фигурок с головами, закутанными от солнца. Крючьями и совками они швыряют в кузов прицепа множество неприятных предметов, вынесенных сюда морем, – пластик, ветки, дохлых рыб. Двухкилометровый пляж чистится таким путем целых полдня, после чего песок вновь восхищает отдыхающих своей первобытной тропической чистотой.

Кончился забор пустовавшего отеля, где шел тотальный ремонт сада, и кончился девственный пляж. В ноги начали впиваться колючие лохматые шарики местного перекати-поля, а вымерший дом навис над головами. Он стоял к нам торцом, этот нос океанского лайнера, на несколько метров не дотянувшего от стапелей до моря. Прямо у наших ног была полуразрушенная лестница, поднимавшаяся к странно белой, полукруглой фарфоровой балюс– траде.

– А вот теперь… – сказал я, взяв в руки длинную, метра в три, высохшую и потерявшую почти весь вес ветку. – В принципе, ни одна змея не бросается на человека первой. И если громко топать… и делать вот так…

Я хлестнул веткой по сухо шуршавшей траве справа и слева от ступеней. – То от нас все просто расползутся. Мы им не мыши какие-нибудь. Не добыча.

Тут я вспомнил черное тело, вытянувшееся поперек дороги на ночном асфальте. Метр? Или полтора?

– В Австралии есть такая змея, она нападает первой и гонится за человеком хоть километр, – сообщила Настя. Потом остановилась и щелкнула объективом.

– Отель, конечно, – сказала наконец она. – Это был отель. Не дом.

Тишина, шуршание травы, по которой ходит – справа и слева от ступеней – моя палка. Что-то мелькнуло справа? Нет, это только ящерица. Узкий, длинный, серый хвост.

– Сколько тут было звезд, интересно, – на вид три… И из какой это эпохи… Восьмидесятые или раньше?

Тишина, шлепанье тапочек – как можно громче.

Терраса; здесь был бассейн, он и сейчас как бы есть – его наполняют дожди. Черная с прозеленью вода, абсолютно непрозрачная и неподвижная, пожелтевшие иглы казуарин слипаются на этой маслянистой поверхности островками.

Был ли когда-то кафель бассейна, а с ним и вода, голубым?

Отель, конечно же, отель, а не дом; а чем одно отличается от другого? Разница тут между тихим затворническим уютом и атмосферой мягкого комфорта и публичного праздника. Почти неуловимая.

И еще – ну, конечно, в доме разные комнаты. Кухни, большие гостиные, а поменьше – это спальни. Здесь почти все комнаты, на взгляд снизу, были одинаковы. И совершенно не случайно здание было построено как белый корабль носом к морю. Это море можно было увидеть с каждого из десятков балконов по бокам, выступавшим полукруглыми волнами, как орудийные башни крейсера. Или, пожалуй, как ячейки сот, и наверняка гирлянды бугенвиллий были лиловой окантовкой для каждой такой ячейки.

Это был прекрасный мир.

Дальше мы обнаружили, что в этот мир не так просто попасть. На террасу выходил первый этаж фасада отеля, сплошное стекло, сегодня – тусклое, в потеках. За стеклом угадывалась пустота, никаких столов, разрушенная барная стойка в глубине и баррикады из мягких стульев с кривыми ножками, сиденья и спинки обтянуты серебристым (когда-то) шелком.

– Так, – сказала Настя.

И действительно – так. Сразу за стеклом была надпись на косо стоящей доске объявлений на ножках. Вот только…

– Ресторан «Примула», – прочитала Настя. – Удивили. Да они тут все «примулы».

Пониже виднелось «Добро пожаловать в…», а вот дальше когда-то значилось название, в данный момент тщательно заклеенное табличкой с тайскими буквами.

– Почему, не понимаю, – пробормотала она.

– Что «почему»?

– Нигде нет названия. Вообще нигде. Как это все называлось? И когда оно закрылось?

– Десять лет минимум вот так стоит, судя по степени развала. Странно, кстати. Что-то очень долго. Хотя бы сломали, построили новый. Этот – архитектурная классика семидесятых. Настька, стой, ты, вообще, куда идешь?

– Но я не могу снимать через стекло. И тогда что тут делать? А вот там вокруг отеля идет тропинка. К другому торцу, на дорогу.

– Ту самую дорогу? Что тогда, ночью?

– Какую же еще.

За нами, мне показалось, кто-то наблюдал в этот момент. Две фигурки, осторожно огибающие угол отеля (я, ненавидя каждый момент происходящего, прорвался со своей палкой вперед). При этом фигурки полуодетые: Настя была в купальнике и наброшенном сверху полупрозрачным парео, от солнца, я – в плавках и серой полосатой рубашке, тоже от солнца.

И оба – в резиновых тапочках и с голыми ногами. А впрочем, будь мы даже в штанах…

Дорожка шла вдоль стены отеля, вдоль одинаковых стеклянных дверей первого этажа – стекло можно было отодвинуть и прямо из комнаты выйти на всегда зеленую подушку газона. Дорожка эта когда-то была сделана из прочных досок, по дереву идти веселее. С доской, однако, за десять или около того лет происходит следующее: она приобретает идеальный серый цвет, не черный, не белый, ровно посредине.

А еще эта доска очень плохо держится, прогибается под ногами, а что под ней – не видно, и не хочется видеть.

– Как им здесь было здорово, – пробормотала Настя, устанавливая треногу и делая пару снимков.

– Интересно только, что с ними стало, – мрачно ответил я.

Скрип досок, громкое шлепанье ног. Слева – уходящая в небо стена отеля, справа – бетонный забор, за ним что-то вроде полностью заброшенного сада или плантации.

И вот конец дорожки, угол отеля, корма корабля. Полукруглая асфальтовая площадка, на ней – та самая каменная книга, которую позавчера мы видели мелькнувшей в свете мотоциклетного прожектора. Вид сзади. Эту книгу теперь надо было просто обойти.

Я сделал это и увидел, что прожектор в тот раз высветил вовсе не буквы. А только тени букв, сам отполированный металл был давно сбит, но в четырех случаях осталось то, на чем он был наклеен или привинчен.

То самое – повыше «or», пониже «ea». И никаких возможностей представить, какие буквы были когда-то справа или слева.

– Как же они старались уничтожить все следы названия отеля, – сказал я вполголоса. – Лупили молотками. Или, скажем, рычали отбойными. И чем это название им мешало?

– А потому что тут в один прекрасный день всех пожрали кобры и гости умерли в один день, – сказала Настя и посмотрела на дорогу, ту самую.

Дохлую змею оттуда, конечно, убрали.

Настя решила сфотографировать также и вывеску.

– Отбойные молотки не помогли, – сказала она, деловито свинчивая аппарат с треноги.

– А именно?

– Второе слово. Beach, конечно. Посмотри, буква «a» была ровно в середине.

– В середине доски. Да и вообще, все пляжные отели так пляжными и называются. Бич, в общем. А вот первое слово… Ну-у… А без него никакой интернет не поможет. Задать «Районг» и «бич» – ну, ты же понимаешь, что мы получим. Это же вообще все в этой провинции. Но! Но, но!

Она вытянула руку.

Я повернулся.

Перед нами был задний фасад отеля, узкий, элегантный, лишенный окон, уходящий в небо. То, что видели люди, приезжавшие сюда в такси.

Стеклянные двери были гостеприимно распахнуты. Никакой черноты за ними не было. Был довольно темный коридор, но вдали, в том конце здания, призрачно светился квадрат – без сомнения, та самая «Примула», с ее стульями, обтянутыми серым шелком.

– Ну, и вот, – сказала Настя бодрым и довольным голосом. Взяла под мышку треногу и пошлепала по асфальту вперед.

Что такое умерший отель? Это запах пыли или никакого вообще, может быть, легкая горечь дыма стелется по коридору – где-то неподалеку жгут мусор.

В живом отеле воздух полон запахов. Вы вдыхаете их, только войдя с улицы (мальчик в форменной куртке тащит за вами чемоданы, грузит их на тележку). Полировка тускло блестящих полов темного дерева, зелень оранжерей, цветы в вазе на стойке, солнечные лосьоны на голых плечах женщин. В вашей комнате – ароматы хрустящих постиранных простыней, и ветер, полощущий занавеску и пахнущий морем.

И вы вздыхаете, вы начинаете чуть улыбаться, потому что вот теперь это уже факт – вы отдыхаете.

Кобры живут в отелях только в сказке, в жизни им там нечего делать. Кобра, вообще-то, помойная тварь, она движется туда, куда топают мыши. К свалкам отходов, допустим. А еще есть плантации масличной пальмы, по которым не ходят без стандартного пластикового пакета с заряженным шприцем, полным сыворотки. Потому что пурпурные плоды масличной пальмы мыши обожают до обморока, ну, а где мыши…

Я полузакрыл глаза: есть чувство угрозы, есть это странное ощущение, будто тебя что-то тихо усыпляет, лишает сил? Нет. Значит, и змей тоже нет. Есть нечто иное. То самое. Как же им было, наверное, хорошо здесь, у моря.

Ну, а сейчас – пегая пыль и паутина, которые любую поверхность превращают в зыбкие, почти ничего не отражающие зеркала. От пола до потолка – зеркала, эти странные плоскости. Не надо было входить внутрь, мелькнула у меня мысль.

Коридор был не совсем темным. Вот слева в сером полумраке светится буква «п», полуоткрыта дверь – в когда-то обычную комнату на драгоценном первом этаже, с которого можно было шагнуть прямо на газон.

– Вот это да, – сказала Настя и занялась настройкой фотоаппарата.

Большой, крупнее человека, фарфоровый Будда, милосердно глядящий на нас со своего алтаря, – в прошлом что-то вроде комода. На его шее и у поджатых ног гирлянды вполне живых, ну, чуть увядших цветов. И статуэтки поменьше, много. Больше в комнате – ничего, только плоский матрасик у стены.

«Клик, чвирк», – сказал фотоаппарат.

– Охранник, – догадался я. – Раз уж тут открыта дверь в отель… Все-таки эту руину охраняют для порядка.

– Это что, он спит под богом? А, ну он же иначе боится по ночам. А этот как бы его охраняет.

– А как чего, – показал я на чуть сдвинутое стекло, отделяющее комнату и улицу, – то вот туда. Наружу. Бегом.

– Злобные орки за ним туда не пойдут? – проговорила Настя, делая свои снимки (клик, чвирк). – Вот пусть тут и сидят. И так будет с каждым… А он сам, этот охранник, где?

– Пошел на обед, – предположил я, прислушиваясь к ощущениям в желудке. – И вообще-то, солнце и правда высоко…

– Да-да, мы скоро… А вот дальше, я видела, еще одна комната открыта.

И мы вышли, сделали несколько шагов по гулкому коридору, зашли в очередную комнату. Пустую. Полностью. Никаких будд и алтарей, просто ничего, голые стены. Ну, какое-то резное с перламутром покосившееся панно на стене, ценности больше явно не имеющее.

– Три звезды, – сказал я, подходя к двери в бывшую ванную. – Потому что здесь только душевые кабины.

– А я вот сейчас еще снимочек, – прозвучал голос сзади.

Я сделал еще шаг и оказался среди серого полумрака. Неверные очертания в зеркале, пыльное стекло стенок душевой кабины, еще зеркало с внутренней стороны двери – отражение отражений.

«Клик, чвирк», – сказал сзади фотоап– парат.

И ударила белая вспышка.

Моего лица коснулось тепло водяного пара, влага эта пахла гелем для тела, мокрыми полотенцами, шампунем – всем подряд. Ровно и весело шипела вода из душа, среди сверкающего светом и чистотой белого кафеля.

– Тим, – громко сказала по-английски женщина в душе, – пока ты там отдыхаешь, у меня здесь…

Неразличимый ленивый баритон справа, из комнаты. Ползущий оттуда в мою сторону сладкий табачный дым, запах покоя и отдыха.

– Я говорю, у меня эротические мечты, – еще громче сказала женщина. – Мне видятся незнакомые молодые люди, уже без штанов. Быть изнасилованной в душе незнакомым мужчиной – мечта любой невесты, да, Тим?

Она не может меня видеть, попытался сказать я себе, она стоит ко мне спиной, она наполовину скрыта не полностью задвинутой дверью кабинки. Великолепная спина, белые пенистые потеки геля на пупырышках кожи. Мокрые кончики черных волос на плечах. И овальная родинка на закруглении ягодицы.

Она начала, жмурясь, поворачиваться. А я – делать шаг назад. И еще шаг.

Клик, чвирк, белая вспышка, тишина. Сухой запах горячей пыли.

– Ну, все, память переполнена, – раздался голос Насти. – Кормим маму ее мясом? И давай пройдем на этот раз по дороге, песок уже будет жечь ноги, даже в тапочках.

Я оглянулся: полоса света из двери так и лежала на полу коридора.

Я автоматически передвигал ногами по асфальту дороги; кажется, у меня тихо звенело в ушах.

– Вот, ну так скажи, какой же все-таки год мы встречали позавчера, по местным понятиям? – раздался среди этого звона голос Насти.

– Будда Гаутама родился за пятьсот сорок три года до Христа, поэтому ты прибавляешь наш нормальный год к…

– То есть как это – а, поняла…

– И кстати, сейчас вспомню, мог ли бы он встретиться с Конфуцием, если бы предпринял небольшое такое путешествие на восток…

«Она ничего не видела, – понял я. – Она стояла рядом, но была – здесь. А я был… там».

Я оглянулся на отель. У все еще открытого входа улетали по ветру ершики пальмовых верхушек, как прически ирокеза. Будет дождь?

– Здравствуй, мама, – покровительственно и с оттенком угрозы сказала Настя, когда мы завершили свой путь. – Что ты будешь есть?

– Опять надо что-то есть, – потянулась маленькая женщина в шезлонге под зонтиком. – Да, я буду есть. Мясо. Здесь, на террасе, потому что по жаре никуда не пойду. Страшно было?

– Да наоборот, круто, – сказала Настя. – Вот я сейчас все покажу…

Снимки в комнате получились отлично – пустота, покосившееся панно на стене, больше ничего.

Птица в саду, среди бугенвилей и олеандров, запела как соловей, но краткими трелями и на одной ноте.

Звон в ушах прошел.

Я, не шевелясь, смотрел с веранды на море: сначала два кривых ствола пальм, в почти невидимом сейчас жемчужном бисере лампочек – вечером эти лампочки загорятся.

Потом, на краю веранды, три четко прорисованных стула и на черной толстой ноге круглый белый фонарь среди подстриженных бледно-салатных листьев.

Потом песок цвета… цвета песка, весь во вмятинах от ног. Два покосившихся зонтика, голубой и белый. Дрожь воздуха, ни одного человека. Дальше – море. Серо-синяя пустота, в конце ее, как шляпки грибов, – пять островков на горизонте, они, собственно, и есть горизонт, они обозначают его. Полупризрачные, еле видимые днем; как мазки черной туши – вечером, на закате. И еще – пена неподвижных перистых облаков сверху и льдистые взблески солнца, разбрызганного по воде.

– Трехзвездочный отель, постройка – семидесятые, в полукилометре от нас, название предположительно из двух слов, в первом слове присутствуют буквы «or», второе слово – видимо, beach, – сказал я. – И как бы узнать? Какой-нибудь страшный инцидент, который был в газетах…

– Не многого ли ты от меня хочешь, – укоризненно сощурился Евгений. – Особенно со словом «beach». Ты ж понимаешь. Но у нас есть люди, которые знают здесь все.

Он пощелкал пальцами и оглядел комнату.

Это был, собственно, бар – знаменитый бар бангкокского иностранного пресс-клуба. То место, куда лучшие люди этого города – европейцы, знающие об Азии все и написавшие, все вместе, не меньше шкафа книг на эти темы, – собираются, чтобы обругать своих редакторов, до смерти боящихся сложных и умных материалов. То есть настоящей Азии.

Место этот бар, на моей памяти, поменял раза три, кочуя по всему городу, но в целом остался таким же, особенно – как сейчас, в пятницу вечером. Когда неподдельное веселье только начиналось.

– А вот же кто все знает, – сказал Евгений, ставя стакан с ром-колой. – Динкси. Живет тут лет двадцать. Работает на все издания мира, уже по второму кругу.

Имя это оказалось женским, волосы у женщины были черными и короткими, глаза – не совсем трезвыми.

– В этом городе, – решительно говорила она какому-то пивному австралийцу с соответствующей фигурой, – у меня есть все. Кроме одного. Свиданий с приличными мужчинами. Потому что все они гоняются за местными темнокожими девушками. Только свиданий. А все прочее…

– Динкси, – терпеливо проговорил Евгений.

На столе появилась салфетка, на ней – те самые четыре буквы.

Динкси смотрела на них секунды две.

– Вот это да, – сказала она изумленным голосом. – Районг, говорите вы. Coral Beach. Бедный добрый Coral Beach. Не может быть, чтобы он еще стоял.

Я начал рассказывать, но она замахала руками:

– Да о чем вы говорите, прекрасный незнакомец. Какие еще змеи. Районг – известный гадюшник, они по ночам всегда выползают там на асфальт погреться, а тут едут по дороге всякие, утром можно собирать урожай. Но в отелях? Для этого есть репелленты. А в «Корале» – даже и не думайте. Ах, какой был отель.

– Но почему же тогда…

– Как это почему – девяносто седьмой и последующие годы.

– Кризис? Тот самый?

– А что же еще. Да вот у самого въезда на Силом-авеню та башня так и стоит в виде голого каркаса. И еще кроме нее… С тех самых пор стоят. Да, просто кризис. Уже три новых «Корала» открылись по всей стране, а этот дешевле оставить как есть, если никто не покупает. Буквы посбивали, вы говорите? Это они умеют. Чтобы бренд не портить. Умели бы еще… Черт, опять я прикончила этот напиток.

– Мы все исправим, – сказал Евгений и пошел к стойке.

– Боже ты мой, прекрасный незнакомец, – повернулась ко мне Динкси, наклоняясь вперед, – как хорошо, что вы туда зашли. Это как навестить могилу моего старого друга. Если бы вы оказались там раньше, тогда… Они встретили нас букетами белых и лиловых орхидей. На подушках – каждый вечер по маленькой орхидее, ему и мне. Только садишься за столик – тащат, в виде столового прибора, две веточки золотых орхидей, с коричневыми крапинками. Тащат и улыбаются, такими улыбками… Не знали, что еще для нас придумать. Евгений, – повернулась она, чуть не пролив собственный напиток в его пальцах, – да ведь там у меня была эта чертова свадьба. Первая. И последняя. С Тимом – ты ведь его видел на той неделе в твоей поездке, да?

Она повернулась ко мне:

– Мы туда вытащили всех друзей, цены были просто смешными. Половина пила без перерыва, оставшиеся… Требовали, чтобы мы купались в море только голыми, иначе какая же свадьба, причем чтобы у меня на голове была фата на шпильке. То был девяносто шестой год, в Америке уже все заглядывали друг другу в постель и доносили, а тут… Вообразите, они меня довели до такого состояния, у меня начались эротические галлюцинации. В день после свадьбы стою в этом «Корале» в своей комнате, в душе, голая, и в зеркалах вижу незнакомого мужчину без штанов…

Наступило молчание.

Держа за руку Евгения, Динкси смотрела на меня, приоткрыв рот. В ее чуть косых глазах нарастал откровенный ужас.

– Рубашка, – сказала она. – Серая полосатая рубашка. Как же это возможно.

– Немедленно отвечайте, когда вы купили эту рубашку, – яростно прошептала Динкси. – Она же новая. Совсем новая.

– В Куала-Лумпуре, год назад, – не улыбаясь, сообщил я.

– Еще на нем были очки, – с усилием продолжила Динкси. – Солнечные. Скорее желтые. Большие.

Я достал из сумки футляр, открыл его и поместил очки на нос.

Динкси смотрела на меня и шевелила губами.

– Родинка, – прервал я молчание. – На очень интимном месте. Как бы это пока– зать.

Динкси все так же молчала.

– Вы сказали тогда: Тим, это мечта каждой невесты, быть изнасилованной в душе…

– Да, но новая рубашка… – шептала она. – Вы были там три дня назад, вы говорите… И я же знала, что дверь в комнату была закрыта – я потом проверила… Чтобы Тим забыл закрыть дверь, да вы что…

– Курят тут, к сожалению, снаружи, – решительно напомнил нам ничего не понимавший Евгений. – Штраф. Я его и возьму, я вице-председатель.

– Я знаю! – почти крикнула она. И повела меня к балкону на лестничной клетке, за дверями.

У нее дрожали губы. Но она не плакала, она смеялась.

– Вы насмотрелись тупых фильмов ужаса, – говорила она мне, все еще судорожно смеясь и иногда пытаясь затягиваться сигаретой. – Дом, где живет древнее зло. Боже, какая чушь. Как насчет дома, где живет добро: хоть один фильм об этом сняли? Это же моя жизнь, это столько радости от простых, смешных вещей. И еще, рядом со мной, сотни таких жизней и радостей, и все – там, в «Корале». Это мое прошлое. Я же знала. Я знала, что не может оно вот так уйти. Да, ушло, но где-то же оно есть.

– Там были зеркала, – пытался объяснить я. – Несколько зеркал. И еще была мощная фотовспышка. Потом, зло ведь ощущаешь, тут мы с одной девочкой только и думали о том, как им там было хорошо. Вам то есть.

Динкси щедро махнула рукой с сигаретой:

– Не рассказывайте мне про ваши вспышки. Важно вообще знать, что путь туда возможен. И вот теперь я еще подумаю, хочу ли я туда. Обратно в тот день. Может, именно сейчас у меня все хорошо. Может, мне не захочется снова смотреть на глупые глаза Тима.

– Так, что у нас там с Тимом?

– Ха-ха, – сказала она, склоняясь вперед и почти ложась мне в объятия – роста она была немалого, почти до моего уха. – Догадайтесь. Сгинул в Камбодже.

– М-да, это такое место… Мина с полпотовских времен?

– Мина, конечно… В некотором роде. Это было шесть лет назад. Поехал писать о том, как возрождается живая душа народа. Нашел бывшую маленькую девочку, у которой при Пол Поте убили родителей. Сделал про нее серию репортажей, из них – целую книгу. Получил Пулитцеровскую премию, между прочим, такая радость. Но поскольку он не мог, среди прочего, не утешить свою героиню… несчастную жертву режима… доступным мужчине способом…

– Мы такие. Жалость побеждает наши сердца.

– Да-да… Ну, и все. Нашел себе там работу и сгинул.

– Но вы говорите, Евгений с ним общался только что…

– А почему же нет, они как бы друзья. Да и я могу туда приехать в любое время – сорок долларов бюджетными авиалиниями. Час полета. Я же как-никак остаюсь его женой. Приеду, и эта жертва режима будет, как положено, обращаться со мной как со старшей женой и все такое прочее… Лучше бы вы изнасиловали меня три дня назад в душе. Или – пятнадцать лет назад? Это как-то сложно. Но ведь, наверное, возможно?.. Никогда не рано? Никогда не поздно?

Возникла пауза.

– Я уже сказал, что нас в «Корале» было двое? – мягко подсказал я наконец. – Я, одна такая девочка-подросток…

– А-а, – послушно покивала Динкси. – И еще мама была неподалеку. Ну, что ж такого – нормальная ситуация. Извините.

Она аккуратно погасила сигарету.

– А еще там была музыка, – как бы между прочим заметила она, поворачиваясь обратно, в сторону бара. – По всему отелю – потрясающая музыка. Почему-то тайцы вытащили из прежней эпохи эту «Баккару». Как будто они понимали, о чем это.

Cara Mia mine, the stars are gonna Shine forever. Cara Mia mine, the mon is looking down on you…

И опять Дворцовая набережная, влажный ветер, мягкие очертания гранитного бордюра. Женщина с короткой прической нетерпеливо машет рукой:

– Тим, Тим, ты решил остаться в авто– бусе?

Из дверей автобуса показывается двухметровый детина, пряди бороды с проблесками седины треплет ветер.

Быть высоким

– А когда мы вернемся, то все вместе пойдем искать дом предков, ты слышал? – грозно сказала Анна. – То есть послезавтра. Не может такого быть, чтобы никто его не знал. Что за секреты такие.

Дальше процедура развивалась по отработанной схеме. Они обычно это делают так: старшая, Анна, имеет дело со мной и представляет смету путешествия. Только необходимое. А именно на метро от станции «Кавур» до «Терминатора», или как его там, в общем – до вокзала. Оттуда на скоростном поезде до Флоренции и обратно. Скромный обед. Два музея (цены были вытащены из интернета накануне). Скромная чашка кофе. Умножить на два. В общем, под это все клянчатся деньги. Младшая, Настя, тем временем идет к маме Алисе и клянчит деньги у нее, но другие. На дополнительные удовольствия. Например, на ведьму, одетую в лоскуты, юную, с дерзким лицом, в черной профессиональной шляпе – я в данном случае говорю о том, что на самом деле было привезено двумя нашими девицами из Флоренции.

Мы с Алисой их поделили, вернее, это за нас сделала природа. Старшая, очень высокая, темноглазая и темноволосая, – моя. Так странно, но я иногда смущаюсь, глядя на нее, мне кажется, что передо мной – зеркало, но неправильное. Таким бы я был, если бы родился женщиной, – пугающе, до жути красивым. Но я не такой. А она… как же она хороша, и сама этого не понимает.

Младшая же, Настя, в данный момент проходящая под ником «Ричард», – наоборот, совсем не высокая, светловолосая, с глазами цвета моря, с хрупким и нежным лицом – это же зеркало Алисы. («Не та Алиса, которая в Стране чудес, а лиса Алиса, которая с котом Базилио в Стране дураков», – поясняла обычно она.)

А друг на друга эти наши с Алисой девицы вообще не похожи.

И всем хорошо.

Утром они долго собирались и уходили, делая вид, что двигаются на цыпочках и нас не будят. Но вот ухнула, хлопнула мощная дверь квартиры, и стало тихо.

Очень тихо.

И мы снова заснули, спали долго, зная, что в квартиру никто на свете не войдет и что нам очень нужно спать, спать и спать.

А потом я проснулся и потянулся к мобильному. Да нет же, он все это время был включен.

– Никто не позвонит, – сказала Алиса строгим и заботливым голосом. – И тебе этого не надо. У тебя и так все хорошо.

– Да, – согласился я.

– Ты в Риме, – напомнила она. – У самого Форума. На улице… как?

– Сант Агата деи Готи. Вместо «а» в слове «санта» ставится хвостик, – терпеливо напомнил я.

– Спасибо. Потрясающая улица. Слушай, ты ведь можешь меня тут оставить. Ты же не словил мой вирус. Я буду лежать, спать, читать. Мне не надо никуда идти. Я уже в центре Рима. Хочешь, пойди и купи себе хоть всего Паваротти. Ну, вот купи его. Ты наверняка знаешь где.

– Вниз, к кварталу с рыцарями и мостиком, пройдя под мостиком – к фонтанам Тревии, мимо фонтанов по узкой улице влево к большому стеклянному пассажу, там тоже влево, на втором этаже, – сообщил я.

– Так. И это называется – ты впервые в жизни в Риме. Потрясающе. Ты дашь когда-нибудь своей голове отдых? Потом, когда все снова будет хорошо, тебе все будут звонить. А сейчас Новый год.

– Он.

– Слушай, пойди в любой хороший отель. Спроси, где палаццо твоих предков. Найди его. Оно же где-то здесь, в этих переулках, все так говорили.

– И никто не знал точно.

– А ты узнаешь. На обратном пути принеси мне пиццу, ясно откуда. И не спеши. Сделай себе хорошо. Ты заслужил.

Пауза.

– Ты из-за меня не поехал во Флоренцию. И мне даже не стыдно.

– К черту Флоренцию. Я уже в самом центре Рима и ничего не делаю. И не хочу.

– А ты понимаешь, что рискуешь в этот раз вообще не найти это палаццо? Ты же всю жизнь мечтал.

– Зато я спокойно посижу с тобой. Предки бы поняли. Они такие вещи отлично понимали.

Идея заказать себе не две комнаты в отеле, а квартиру оказалась гениальной. Потому что улица Агаты – чудо, это узкая щель, на дно которой не проникает солнце. Какого она века? А невозможно сказать. Крыши и деревянные ставни наверху – ну, допустим, начала двадцатого. Камень стен под штукатуркой – может быть, девятнадцатого. А те нижние камни, которых мы касались руками, возвращаясь после очередного похода по городу – глыбы с прозеленью, наклонной стеной уходящие вверх, – а это могло быть что угодно. Фундаменты замков, возведенных друг против друга в молчаливом противостоянии? Да почти наверняка. И не средневековых. А более ранних.

Если пройти по булыжнику влево и снова влево, то там будет такая же наклонная стена, напротив ее тот самый квартал, с рыцарской лавкой (доспехи, мечи), двумя ресторанами, канцелярским магазинчиком… И дальше, через десять минут, у огрызка башни, ставшего музеем, возникал спуск на Форум с его падшими колоннами. Древнее места не бывает. Мы живем прямо над Форумом, просто его отсюда не видно. Мы на холме, а он – там, внизу.

Но еще лучше выйти из подъезда (по гулкой лестнице до громадных ворот, в которых калитка на улицу) и двинуться по скользкому булыжнику в противоположную сторону, вправо и вниз. По Агате. На площадь, где фонтанчик, церковь и целых четыре ресторана. Включая «Чикко ди грано». То есть «пшеничное зерно».

Это знаменитая на весь город пиццерия, с печью пятнадцатого века, и мы просто пытались перепробовать там все пиццы, которые есть в меню.

А дальше, от площади и фонтанчика, начиналась улица «Машаколизей». Потому что именно там из-за угла выскочил большой, очевидно русский и находившийся в состоянии взволнованности потный дядя, изобразил руками мельницу и заорал на всю площадь:

– Маша! Там Колизей!

И он именно там и был, и есть, как перегородившая улицу вдалеке призрачная аппликация из сине-серой бумаги. Розовое золото январского солнца прорывается сквозь двойной ряд полукруглых арок, нелогично огромных даже на таком расстоянии.

– Послушайте, – сказал я человеку с лопатой, когда у Алисы пришло время обеда и я двинулся, как обещал, к «Чикко». – Вы говорите, эта печь пятнадцатого века. При всем уважении – дом все же восемнадцатого, ну максимум конца семнадцатого…

– Дом? – удивился человек с лопатой. – Возможно. Но печка точно пятнадцатого. Вы что думаете, ее при перестройках дома кто-то бы тронул хоть пальцем?

Я улыбнулся теплому алому пламени среди почерневших кирпичей.

– А вот вы мне скажите, сеньор, – проговорил он, поглядывая туда же, на мою пиццу на раскаленном камне, – вы, как говорят в Америке, человек шести футов?

– Понятия не имею, – отвечал я чуть раздраженно, – что такое фут. Один метр девяносто четыре сантиметра – это я точно знаю.

– Самый высокий наш клиент за последнее время, – удовлетворенно сказал он. – Оп-па. Готово. И девочки у вас очень красивые. Обе. И жена.

Единственное, чем оказалась плоха идея с квартирой в обычном доме вместо отеля, – тут не было гостиничного дежурного, который со стопроцентной гарантией нашел бы (позвонил, вычислил по карте) палаццо Колонна.

В квартире были только мы, а соседи знали, что палаццо где-то совсем рядом, но… В итоге начало создаваться впечатление, что таких палаццо в Риме минимум два. А то и три, в общем – они везде. И если знать историю рода, то ничего удивительного в этом нет.

Нашему семейству объясняли туда дорогу из самых разных точек города. И мы шли. Но что-то все время мешало. Кошак на спускавшейся к площади Венеции лестнице, которого следовало сфотографировать. Припадок голода и общие усилия по борьбе с ним. Алиса, которая схватила вирус еще дома, уничтожала его таблетками и проходила в день по два десятка километров вместе с нами.

– Болеть я буду дома, – упрямо сообщала нам она, – поскольку в Риме у нас всего-то…

Но когда дочери твердо сообщили, что хотят еще и во Флоренцию и едут прямо завтра, она сдалась:

– Вот я и буду болеть дома. На Агате. Один день. Езжайте в свою Флоренцию, оставьте только еды. Мне будет хорошо.

Остался, вместо еды, я – с обещанием добывать ее по первому сигналу.

– Значит, так, – сказала мне Анна за день до отъезда. – Еще раз и медленно, пожалуйста. Кардиналы из рода Колонна? Кондотьеры? Римские папы?

– А родство с Борджиа не хочешь, моя дорогая? А с римскими цезарями?

– А наследство когда берем?

– Ну, как ни странно, это возможно. Наследник титула жив, хотя сегодня это не принц, а всего лишь граф. Надо пойти к нему, принести документы. А дальше за дело возьмутся итальянские адвокаты. Допустим, лет через сто пятьдесят… максимум сто шестьдесят… формальности будут завершены. Они тут вот так работают.

– Ага, ну, ясно. А документы насчет нашей, российской ветви рода есть?

– Да сколько угодно. Вообще про Колонна – у Макиавелли. У Данте. Ну, а наша ветвь особая, она отсюда сбежала и бежала, бежала… Возникли проблемы из-за альбигой– цев, а поэтому – сначала на юг Франции, к будущим гугенотам, оттуда в Швецию, к протестантам, а из нее – к матушке Елизавете Петровне на военную службу. Никаких проблем у меня с документами. Все-таки самая известная семья в Риме. Да и в России не такая уж маленькая. С одной специфической генетической проблемой. По большей части рождались де– вочки.

– И это правильно. Ты бы, папашка, хоть меморандум составил, для потомства. А то хожу как последняя…

– Вот сейчас вернусь и составлю. Времени будет сколько угодно.

– И насчет самого интересного. Что там с Монтекки?

– А почему именно Монтекки? Это есть персонажи чисто мифические. Шекспировские. Не было таких семей, и дело было не в Вероне. Ну, да, кроме семьи Колонна в Риме была… то есть и остается… семья Сфорца. Честно говоря, всю жизнь, когда слышу имя «Сфорца», возникает странное чувство. Кровь бросается в голову. Вот так мы и воевали пару столетий. Из поколения в поколение. Превратили Рим в две крепости. Булыжную мостовую у нас на Агате видела? Может быть, там и убили Меркуцио и Тибальта.

– До сих пор валяются, – беспощадно сказала Настя, она же Ричард.

– Но, видишь ли, похоже, что такие семейки дрались тогда по всей Италии. Вот есть книга – «Джульетта» Энн Фортье, там говорится, что на самом деле все было в Сиенне. И до сего дня тайно продолжается. Это, вообще-то, детектив и боевик.

– Ричард, интернет – фас, Энн Фортье, будем тырить и читать, – распорядилась Анна. – Но если все-таки это было в Риме… Падре мио, но раз ты – Колонна, то ты чей потомок, Ромео или Джульетты?

– Ты самого главного никак не можешь понять, дорогая. Что значит – я чей потомок? Посмотри на себя в зеркало. Выбирай себе кого больше нравится – Монтекки или Капулетти. Они твои по крови. Ты хоть понимаешь, что это для тебя означает?

– Это значит – ответственность большая, – сообщила сестре Ричард. – За честь рода.

– И тебя это тоже касается, дорогая, – на всякий случай напомнил ей я.

– А ты не возникай насчет ответственности, – сказала сестре Анна. – Сейчас мы с тобой будем ответственно маму лечить. А то она с нами завтра во Флоренцию не поедет.

– Ну-ка вы, двое, длинные, – предложила, подумав, младшая. – Лучше давайте так. Анна будет Монтекки, а я Капулетти. И мы будем друг друга троллить. Еще можно ролевую игру придумать – а если ребята помогут, я компьютерную игру напишу, не очень сложную. Называться будет «Убить Тибальта».

– Ну, ты просто Сфорца какая-то, – не одобрила ее Анна.

Лечение мамы не помогло, и мы остались в Риме. За толстыми стенами средневекового дома было очень тихо. После пиццы мы поспали еще немного.

И телефон молчал – ну, не считая доклада из Флоренции о том, что все идет хорошо.

И он молчал и молчал.

– Слушай, – сказала наконец Алиса. – Ты это прекрати, а? Ты вот скажи, ты чего боишься? Деньги у нас есть. Сколько угодно денег. Мы же вот отравились в Рим. И еще сюда поедем. И куда угодно. Мы заработали. Хочешь купить себе эту настоящую шляпу «Борсалино»? Есть деньги. Дети уже почти большие. Мы вообще можем никогда не работать, и все будет хорошо. Более-менее.

– Да, – проговорил я. – Знаю. А тогда, если не работать, то это как – уже все? И еще. Почему в России как только что-то хорошее сделаешь, то обязательно кто-то придет и все испоганит, причем даже без пользы для себя?

– А, – споткнулась она. – Почему же только в России? Ну-ка, напомни мне. Что сделали в конце концов в Риме с этими твоими Колонна?

– Когда… А, тогда. Выгнали из города. Потому что их было слишком много, и слишком…

– Да-да. Потому что они были лучше всех. И выше всех. И ты тоже. У тебя миллион талантов. У тебя все получилось. Ты всех лучше и выше. Понял, да? И знаешь, что еще…

Это самое «еще» было просто великолепной новостью. Потому что Алиса вытащила градусник, сказала «хм».

Температура ушла. И она поняла, что через полчаса-час всерьез захочет есть. И никакой больше пиццы. Есть в этот раз надо по-настоящему. Хотя и в постели.

– Дорогая моя, дорогая! Только скажи! Пармская ветчина! Три сорта ветчины! Лучший хлеб! Оливки! Я знаю где.

– А вот чего я вдруг захотела… Маленькую бутылочку очень хорошего вина. Не кьянти, а что-то из Пьемонта, сильное. Ага?

– И это знаю! За углом и наискосок от того самого мостика над головой!

И я легким шагом, в распахнутом пальто вышел на нежный январский холодок – градуса три в плюсе. Спустился вниз от Агаты, к тому самому кварталу, мимо которого мы всем семейством проходили минимум дважды в день, то есть утром из дома и вечером к дому.

Прошел под мостиком над головой – он изгибался на уровне второго этажа, по нему обитателям квартала можно было пройти в маленький парк, находившийся на холмике напротив, а на вершине холмика, над парком – там какой-то очередной дворец.

Да, так вот – я прошел под мостиком, потом углубился в узкую улицу, а дальше шумят фонтаны Тревии, сладкая жизнь – она здесь, в одной из узких улочек, выходящих к фонтанам. Подносы с белыми сырами, плавающими в тягучем полупрозрачном рассоле. Окорока всех видов и вкусов. И настоящий хлеб, его надо поднести к лицу, даже поцеловать. А на пути обратно, в магазинчике почти у самой Агаты, – потрясающий мир, из которого я вышел с бутылочкой «Брикко Азили», нервного, пахнущего ночными цветами, мягкого, как черный бархат.

И вот там, в магазине…

И вот там мне пришло в голову спросить у продавца все о том же; может быть, потому, что в винных магазинах и не продавцы вовсе, а умные, многое знающие люди.

И я спросил его.

– Палаццо Колонна? – удивился он. – Конечно, знаю. Но это не то, что вы думаете, синьор. Это не совсем палаццо. В смысле не дом и не дворец. Это нечто другое.

И он вышел со мной на улицу, он начал водить по городскому пейзажу рукой:

– Вот что такое палаццо Колонна. Вот отсюда. И до туда. И в глубину.

– Да, – сказал я, потрясенный. – Спасибо. Отличное вино. Еще раз спасибо.

Я сделал несколько шагов, держа в руках пакеты.

Это, конечно, не дом и не дворец.

Это квартал.

Примерно пятьсот на семьсот метров. Тот самый квартал. Одна его сторона – лавка с рыцарями, канцелярский магазин, ресторанчики. Другая – та, где мостик над головой, ведущий в маленький парк. Каждый день, каждый чертов день мы ходили здесь, обходя квартал моих предков то справа, то слева.

А на третьей и четвертой его стороне – громадные церкви с двойными башнями, фасады, фронтоны…

Ну, конечно же, это была крепость семьи Колонна – квартал, целый кусок города, где можно было закрыться и выдержать любую осаду. А потом части его выгрызались, в это место вставлялись дома поновее, становясь частью квартала, а еще прилеплялись новые украшения из каменного кружева.

Я шел по зернистому булыжнику вокруг палаццо. А что еще оставалось делать – идти; ну, может быть, зайти внутрь.

– Внутрь? – сказал продавец магазина с рыцарями. – Трудно. Вот туда. Но – карабиньери…

Конечно, «карабиньери». Там были громадные ворота чугунного кружева, полосатый шлагбаум, охранник в мундире (тот самый «карабиньеро»), а во дворе с пальмами – видимо, их штаб-квартира. Множество автомобилей с мигалками на крыше, люди при оружии.

И – среди пустоты двора – одинокая колонна за оградой.

Я стоял со своими пакетами и смотрел на нее. На буквы, опоясывавшие верхушку. Sempre… – прочее уходило полукругом за стройные грани.

– Синьор, – повернулся я к карабинеру на часах. – Вы знаете, что это за надпись?

– О, как это… Плохо английский. Жила великая семья. Ее… лозунг. Да, девиз.

– Прекрасно, но что он значит? Что это за слова?

– Sempre alto… Очень просто, это значит… Всегда…

Он приподнял руку с вытянутой ладошкой на уровне моей головы.

– Всегда… в смысле – быть высоким, синьор, выше всех. Всегда высоким.

Вместо послесловия

Десять лет назад вышел мой сборник рассказов под названием «Магазин воспоминаний о море». Понятно, что я всегда знал: будет и «Магазин-2», потому что рассказы – это такая зараза, год за годом возникают на полях одновременно сочиняемых романов, да, по сути, на полях жизни, и надо что-то с ними делать. Записывать то есть.

Но вот название нынешнего сборника – не слишком ли много здесь смыслов? Хотя, конечно же, это магазин, только скорее антикварный. Приходите, снимаете с полки путешествие, слегка покрывшееся пылью… Превращаете его в слова. И берете эту штуку себе. Навсегда.

Что получилось: в отличие от прежнего сборника – почти автобиографический почти роман в рассказах, да еще и мистически-ужастиковый. А что вы хотите, проводить лучшую часть своей жизни в Азии и не сталкиваться со всякими чудесами, хорошими и не очень? Ну и по какой-то загадочной причине «Магазин-2» точно так же, как и первый сборник, завершается бонусным треком, рассказом немножко «не оттуда» – не об Азии, а о мистике другого рода, из Рима, да и «я» там, как и в первом сборнике, другой. Но если так каждый раз получается, значит, это правильно.

Из числа полезных пояснений: рассказ об украинских бомбардировщиках был написан до 2014 года (то есть до известных событий на Украине), а тот, который насчет Маши из Севастополя, понятное дело, после. Все вместе получилось, по-моему, неплохо.

Склонных испытывать оскорбленные чувства прошу не читать рассказ про Машу из Севастополя, поскольку он содержит очень, очень нехорошие слова на малайском языке. Правда, парламент страны, кажется, их употреблять в печатном виде (по крайней мере, русскими буквами) не запрещал.

Насчет персонажей: как и раньше, у меня есть неприятная привычка даже не менять их имена, оставить то, что было у прототипа. Александр из Лаоса, например, и есть Александр, хотя бил невидимого врага красным тапком кое-кто совсем другой. Хотя гораздо чаще персонажей своих я делаю из двух-трех прототипов. И если в каком-то рассказе имя явно вымышленное, значит, и дела этого персонажа придуманы (точнее, перемешаны несколько реальных историй), и тогда можно смело делать классическую оговорку: сходство с реальными личностями если и есть, то чисто случайное.

Объяснять в послесловии, часто ли я встречаюсь в Азии с летучими зубастыми духами и прочими потусторонними и необъяснимыми феноменами, я не буду – так же как и говорить о том, настоящий ли этот «я» из рассказов или литературный. Вместо этого, по традиции, скажу слова благодарности вполне реальным людям, помогавшим и помогающим мне на азиатских просторах. Это, в частности, бангкокский житель Евгений, фигурировавший и в первом «Магазине». Он настоящий, его зовут Евгений Беленький, о Таиланде знает все, и если бы не он, то об этой стране я не знал бы ничего. В частности, с нашими малайскими асвангами и прочей нечистью я бы и сам, возможно, разобрался, но тайские мэнаки – вот это уже посложнее.

А еще есть замечательные российские дипломаты – очаровательный, чрезвычайный и полномочный посол России раньше в Малайзии, сейчас – в соседней Индонезии Людмила Воробьева, ее муж (тоже дипломат, работающий в Азии) Федор Озаренов, и – в описываемый в рассказе момент – посол на Шри-Ланке Александр Карчава. И – также в описываемый момент – посланник в Рангуне Дмитрий Дарченков. Я очень им благодарен за помощь, совет и доброе слово.

В очередной раз хочется посвятить этот сборник нашим соотечественникам в Азии, по сути, моим собратьям, самым понимающим из читателей. Кто из нас живет в Азии совсем, а кто лишь частично (временно, или часть года, или как-то еще) – сложный разговор, но мы все понимаем, что мы – оттуда.

И наконец, спасибо моей жене Ире за наши с ней азиатские и неазиатские дни. Она, конечно, не Алиса, но очень хочет ею быть – и в рассказах это вполне достижимо.

Собственно, в рассказах достижимо вообще все.

Мастер Чэнь

Content

Мастер Чэнь
Магазин путешествий Мастера Чэня

Багровый рубин из Могока

Мэнак

В когтях орла

Хроники украинских бомбардировщиков

Маша из Севастополя и Матильда, не любящая Бетховена

У тебя все было

Человек, который укусил свою туфлю

Конец света

Но где-то же оно есть

Быть высоким

Вместо послесловия