Павел Мейлахс

ПРИДУРОК

Он не сразу понял, что зазвонил будильник, уже проснувшись, он несколько минут лежал, ничего не соображая, а уши как будто отдельно от него слушали агрессивный будильный звон, который никак не прекращался. Он менее всего ожидал сейчас услышать будильник, и то, что он зазвенел, казалось каким-то нелепым недоразумением, которое именно из-за своей вопиющей нелепости должно скоро разрешиться. Собственно, все во сне было вполне буднично, но находиться среди людей и не чувствовать обычного напряжения — это был уже праздник, потому-то и трудно было поверить, что на свете есть какие-то будильники. И до него не сразу дошло, что надо положить конец этому пронзительному тарахтенью, и он не сразу начал хлопать по будильнику, чтобы нащупать пипочку, которую нужно нажать, чтобы унять будильник. Он нажал ее с тем ощущением, как будто слегка придавил жирную помойную муху — слегка, как раз настолько, чтобы вывести ее из строя и вместе с тем не оставить на пальцах ее кишок. Враз стало тихо. Он не мог встать сразу, как только просыпался, ему надо было немного полежать, и теперь он только тщательнее подоткнул одеяло под плечи, которые уже успели озябнуть за то время, пока он возился с будильником.

Он лежал без движения, с широко раскрытыми глазами (из-за этого в них сильно рябило) и слушал писк в ушах, что-то похожее бывает, когда включаешь телевизор — такой же монотонный и лишенный всякой эмоциональной окраски писк, ничего общего не имеющий с жалобным писком комара, — еще в ушах стоял шум, напоминающий шум леса, и было много других шумов, гудений и писков, которые сливались в единый хор. Этот хор будет звучать в его ушах целый день, но он обычно переставал его замечать, как только вставал и шлепал в туалет, — так, включая магнитофон, слышишь шипение, но потом, когда начинает играть музыка, уже не обращаешь на него внимания.

Все в комнате было точно таким же, каким он оставил вчера, ложась спать. Но настроение за ночь переменилось разительно, впрочем, это было обычным делом. Книга, которую он читал вчера, так и лежала на диване, сейчас она ему о чем-то смутно напомнила: а-а, вчера он читал ее допоздна (а начал часов в одиннадцать) и, кажется, не мог оторваться, погрузился в нее настолько, что у него даже притупился вкус собственного «я», который он постоянно ощущал, как печеночный больной ощущает изжогу. От долгого чтения, да еще в лежачем положении, у него заболели глаза, отложив книгу, он подошел к зеркалу на них полюбоваться — они действительно слегка покраснели. Весь вечер он находился в каком-то тяжелом, тревожном возбуждении, мир воспринимался с бредовой силой, и он не знал, куда деваться от навалившейся на него беспредметной взвинченности, и непонятно было, как же сделать так, чтобы она исчезла. Такое часто бывало с ним по вечерам, за книгу же схватился, чтобы отвлечься, спрятаться, и читал лихорадочно, как-то даже остервенело, как будто топтал горящую траву, а не книгу читал. Лег спать он без всякой охоты, просто потому, что голова уже ничего не соображала и не всю же ночь было сидеть. Но заснул, как и следовало ожидать, не сразу. Сна не было ни в одном глазу, лежал, с усилием держа глаза закрытыми, и чувствовал, как дрожат веки, — от этого в голове то и дело вспыхивало, он был простужен, и у него был заложен нос, он слышал свое тяжелое дыхание в подушку — как будто шепотом произносил «а-а», время от времени в груди всхрипывало, а один раз забурчало в животе каким-то электрическим звуком; все оно жило своей, неподконтрольной ему, жизнью. Было душно, одеяло и простыня липли к ногам, долго в одном положении ему не лежалось, он постоянно ворочался, переворачивался с боку на бок, и с каждым таким переворачиванием пропадали даже те мизерные симптомы сна, которые успели появиться. Неизвестно, сколько времени он так прозасыпал. Но наконец все-таки заснул.

Теперь от вчерашнего вечернего возбуждения не осталось и следа, как будто не он вчера сидел в этой комнате, а кто-то другой. Сейчас он лежал в состоянии тяжелой, каменной тоски, какая бывает с похмелья, правда, сам он об этом не знал, так как ни разу не испытывал похмелья. Вдруг в нем как будто что-то прорвало, и он почувствовал сильнейший выплеск слезливой жалости к себе и даже предвестье слез на глазах и в носоглотке. Несколько секунд он пролежал в полном отчаянии. И не было, казалось, в тот момент человека несчастнее его. И все из-за того, что надо было вставать и идти в школу. Что ж, с добрым утром. Опять это он, он, и никто другой. Все в порядке вещей: уже очень давно (а скорее всего, с первого класса), вставая в школу, он чувствовал себя глубоко несчастным. Но уже через час он забудет, что чувствовал сразу после того, как проснулся, забудет про свою утреннюю несчастность. А завтра утром опять будет чувствовать себя глубоко несчастным. И т. д. И если он скажет кому-нибудь, что, мол, тяжело было сегодня утром вставать, то его, наверное, почти всякий поймет: всем тяжело по утрам вставать; конечно, если только он это скажет в достаточно молодецкой манере: «Эх, паршиво было сегодня утром вставать!» — и, конечно, между делом, а если со слезами на глазах и с дрожью в голосе, да еще и такими словами: «Чувствовал себ глубоко несчастным», — то собеседник останется в недоумении. Может быть, половина населения чувствует себя по утрам глубоко несчастной, но говорить об этом не принято. Потому что как же иначе! Вставать-то надо. И он все лежал и все не мог собраться с силами и встать.

Наконец все-таки встал, хотя минуту назад это казалось немыслимым, така история повторялась каждое утро: проснувшись, он чувствовал себя не в силах встать, и все-таки вставал, для самого себя непонятно как. Встав, он сделал несколько шальных шагов по комнате, его слегка водило. Ноги привели его к зеркалу, и, только увидев свое лицо, он понял, что ему было от зеркала надо — исследовать состояние прыщика, который он заметил вчерашним утром. Прыщик вскочил почти на носу, вернее, совсем близко от той его части, которая называется крылом носа. Вчера этот прыщик весь день не давал ему покоя, он каждые десять минут ловил себя на том, что трогает его рукой, и сразу же отдергивал руку, кляня себя за то, что опять его трогает, хотя столько раз зарекался. Дело в том, что прыщик на таком месте небезопасен: если он превратится в достаточно большой нарыв, то его может прорвать, и тогда будет что-то вроде заражения мозга, которое часто смертельно. Он вычитал это в одной медицинской книге. Там было написано, что «эти, казалось бы, безобидные прыщики таят в себе серьезную опасность». И еще он там вычитал, что «именно так погиб выдающийся русский композитор А. Н. Скрябин». Новость про Скрябина его поразила. Если даже имя Скрябина, его всемирная известность, множество поклонников во всем мире не смогли защитить его от такой идиотской, нелепой смерти, то что же говорить о простых людях, в том числе и о нем самом? Тогда это навело его на тягостные раздумья, которые все же долго не продолжались, прыщики как таковые его тогда не интересовали, а книжка попалась ему довольно давно, и все это в скором времени было забыто. Вплоть до вчерашнего утра, когда он случайно взглянул на себя в зеркало, увидел прыщик и сразу вспомнил ту книжку, все, что там прочитал про прыщики, и Скрябина заодно. Так что весь вчерашний день был подпорчен мыслями о прыщике — не то чтобы он всерьез боялся, что умрет, но где кончается «не всерьез» и начинается «всерьез»? Конечно, вероятность этого ничтожно мала, но не ноль же. Он готов соблюдать какие угодно меры предосторожности, какие угодно медицинские инструкции, терпеть какие угодно неудобства, но должен точно знать, что теперь вероятность для него умереть от прыщика равняется нулю. Все по справедливости: я жертвую тем-то, зато уверен в том-то. Но вот беда — он знал, что нигде в мире такой справедливости нет. Вот, пожалуйста, у матери на работе был такой случай: у их сотрудницы умер сын, молодой парень, несколько лет назад перенес гепатит, после этого вел совершенно здоровый образ жизни, как-то раз на одном официальном банкете выпил стопку водки — и откинул ноги; потом даже устраивали судебно-медицинскую экспертизу, но оказалось все нормально, никто его не травил. Правда, с другой стороны, у него был дядя, пьющий по-черному, которому вот уже под пятьдесят, а он все не знает, где находится печень. Последний пример, может быть, кого-то бы и утешил, но не его. Нетушки! Мне чужого не надо, но пусть у меня будет хоть что-то свое. Он почти бесился, когда думал об этом, что так уж устроено в этом мире, а не нравится — иди живи в каком-нибудь другом; и раньше, конечно, это понимал, но только теперь, когда мысли о прыщике прицепились к нему, как репьи, такое положение вещей стало ему казаться надругательством над его священными правами.

К вечеру же этот прыщик стал особенно его донимать, и уже не в виде абстрактных унылых размышлений; то возбуждение, в котором он вечером находился, было отличной питательной средой для мыслей о прыщике, ему постоянно приходилось подавлять в себе непоседливое беспокойство, которое они нагоняли, ему казалось, что так этого оставить нельзя, надо что-то делать, но что можно было сделать? И он представлял себе картины на тему заражения мозга, одна жутче другой, почему-то ему казалось, что этим самым он что-то делает, а не сидит сложа руки, а вернее, он как будто боялся проворонить болезнь, как будто под его пристальным взглядом она не посмеет распоясаться. И этим самым пристальным взглядом, этими жуткими картинами доводил себя чуть ли не до холодного пота, так что приходилось вскакивать и делать несколько кругов по комнате, чтобы подуспокоить нервы; и он опять оказывался у зеркала, чтобы минутами разглядывать прыщик, казалось все больше наливавшийся дурными соками. Потом он взялся за книгу и больше про прыщик не вспоминал, только полюбовался на него напоследок перед сном и лег спать, о нем не думая.

Сейчас же он остался удовлетворен осмотром прыщика, за ночь прыщик, похоже, опал, и в нем появился намек на подсыхание. Впрочем, он отметил это почти равнодушно, как будто и не ему вчера прыщик испортил столько крови.

Процедура чистки зубов его измотала. Когда он чистил зубы, то напрягался всем телом и у него довольно быстро начинало ныть плечо, но он с детства усвоил привычку чистить зубы очень старательно, чтобы они были как можно белее, поэтому все тер и тер зубы щеткой, изнывая от нетерпения, когда же это наконец кончится, и поскольку сам ритм движения как будто завораживал его, тем труднее было бросить это занятие. Зубы, кстати, с годами становились все желтее, и недавно он узнал, что это от не очень хорошей печени, так что чистить их можно было в три раза меньше.

Включил газ, чтобы поставить чайник, спичка почему-то погасла, он выключил газ, зажег другую спичку, поднес ее к конфорке — и под пальцами пыхнуло, резко и внезапно, он вздрогнул так, как будто на него гавкнула собака, которую не заметил, а она была совсем рядом. Оказалось, что ручку на плите он повернул не до конца, и тут же вспомнил, что не так давно ему докучали опасения, как бы газ не взорвался. Тогда он подолгу торчал на кухне и все принюхивался, не пахнет ли газом. Оказывается, определить, пахнет или не пахнет газом, лишь на первый взгляд легко, — на кухне всегда чем-то пахнет, и если долго, пристрастно внюхиваться, то все меньше и меньше начинаешь понимать, насколько этот запах отличается от запаха газа, тем более что в запахе сгоревшего газа есть что-то от запаха свежего; и когда он бывал на кухне (а поводов сходить туда стало находиться почему-то больше), словно какой-то бес толкал его еще раз втянуть в нос воздух, хотя голова уже побаливала от постоянного принюхивания и нос уже ничего толком не чувствовал. Он вспомнил все это совершенно равнодушно, какая-то шестеренка повернулась в голове — и это перестало его волновать, хотя газ как раньше мог взорваться, так и теперь.

Первым уроком был урок химии. В класс вошла химичка, держа в руках аккуратную стопку тетрадных листов, положила ее на стол и удалилась. Полкласса сразу ринулось к столу, чтобы посмотреть, что за листочки она принесла, потому что в классе сильно подозревали, что это та самая контрольная, которую писали уже две недели назад, а химичка все ее не проверяла, в классе уже ворчали по этому поводу; вокруг учительского стола мгновенно образовалась давка, как будто это был стол с рулеткой, на котором якобы запрещено что-либо трогать, а на самом деле химичка нарочно оставила свой стол на разграбление, чтобы самой потом не ходить по классу из конца в конец, не раздавать эту контрольную. Аккуратная стопка была в мгновение ока разметана по листику; чтобы его не оттеснили от стола, он, как и все остальные, грубо расшвыривал листочки, стремясь найти свой, вот наконец мелькнул самый знакомый почерк, два раза безрезультатно хапнув листок рукой (много было помех), выдрал его из общей кучи. Отходя в сторону, в спокойное место, он с грубым нетерпением вертел листок в руках, стараясь отыскать оценку; сразу бросилось в глаза, что листок как-то слишком испещрен красным. «Неужели трояк?!» — испуганно подумал он и как будто пытаясь кого-то обмануть, что боится он именно тройки, а на самом деле предчувствия у него были гораздо хуже — многовато что-то было красного. Не успел подумать, как предчувствия тут же оправдались. И сбоку еще приписано: «Совершенно не знаешь фенолов!» Красными чернилами, с восклицательным знаком — для него всегда такие учительские заметки звучали гневно, негодующе. Ну все, теперь бояться нечего. На душе сразу же стало гадко, мгновенно пав духом, он некоторое время вяло изучал свой листок, то там, то сям было подчеркнуто то одной чертой, то двумя чертами, то размашистой волнистой линией, а в одном месте уныло повис длинный вопросительный знак со слабо выраженным, ленивым изгибом, еще бы немного — и восклицательный, и еле заметная точка означена прикосновением шариковой ручки сантиметра на полтора пониже. Весь как будто в каком-то внутреннем онемении, он вчитывался в свою контрольную, стараясь понять, в чем же были ошибки, он как будто еще выслуживался перед кем-то, проявляя ученическое усердие, хотя теперь это было абсолютно все равно.

Получить двойку — это, конечно, неприятно, потому что переписывать контрольную еще неприятнее, чем ее писать, тем более что на переписываниях, которые проводились на нулевом или на седьмом уроке, царила атмосфера какого-то чрезвычайного заседания, что нервировало еще сильнее.

Еще совсем недавно все было на своих местах. Он чувствовал легкое беспокойство, которое всегда чувствовал перед раздачей контрольной, легкое беспокойство — и не более, и все в классе это же чувствовали, кто-то даже перешутился с ним по этому поводу, и он ответил в том же духе, все ясно — контрольная по химии, она и есть контрольная по химии, и больше ничего. Самое житейское дело. Но сейчас ему вдруг стало жарко, чуть ли не пот его всего прошиб, он почувствовал, как закололо под мышками и немного слез выдавилось из глаз. Житейское было дело, но сейчас как-то трудно стало назвать его житейским.

Несколько одноклассниц, тут же у стола, дурачась, подпрыгивали, били в ладоши, ликующе визжали, хот с самого начала было ясно, что получат они свои пятерки, потому что до сих пор они редко получали что-то другое, одноклассник полуныл-полумычал: «Ну, падла Людмила, ну, падла», — и ходил по классу, распростав перед всеми свой листок, доказывал, что запросто можно было поставить трояк; многие, бегло ознакомившись со своим листком, тут же нашли другие дела и вышли из класса, сразу опустевшего на три четверти, он остался один, ничего не видя. Потом вышел из класса, чтобы не привлекать к себе внимания своим видом (кто знает, какой у него сейчас вид, какая-то машинка внутри заставляла его соблюдать приличия), побрел по школьному коридору, стараясь держаться поближе к стенке, ему было все равно, падла Людмила или не падла, можно было поставить трояк или нет, все равно — чего уж теперь. Мысли плавали в голове сами по себе, но осторожно плавали, потому что ему было страшновато задуматься над чем-либо определенным, и мысль, наткнувшись на что-либо определенное, как-то съеживалась и медленно отплывала. Что ж, и задумываться было не надо: ему, всему его организму и так было все ясно.

Как он учился до сих пор, всегда? Взять хотя бы эту контрольную, как к ней готовился. У него в тетрадях мало что было, многого недоставало, он не привык слушать на уроках, записывал машинально только то, что было на доске, так вот, для надежности и взял сразу три чужие тетради, но тетради эти, похоже, принадлежали таким же, как и он сам, и в любой из них, взятой по отдельности, тоже многого не хватало, и он все терзался сомнениями, по какой же тетради учить: в этой про жиры хорошо написано, зато фенолов нет, в этой есть про фенолы, зато нет про сложные эфиры, и он долго прилаживал эти тетради друг к другу и так и сяк, чтобы получилось то, что нужно. В конце концов он выработал четкий план действий: про жиры читаю по этой тетради, часть про фенолы — по другой, часть — по третьей, затем возвращаюсь к первой тетради, читаю там часть про сложные эфиры, потом по собственной тетради читаю про… и т. д. и т. п. Пока он вырабатывал этот четкий план, весь измучился, измотался, напутавшись в этих комбинациях. Зато когда выработал, испытал подлинное облегчение, удовлетворение. На составление плана ушло, наверное, семьдесят пять процентов всего его времени подготовки к контрольной работе, а собственно, учить после этого ему стало казаться чуть ли не излишним, но учить было все-таки надо, и он, подавляя вздох, брался то за одну тетрадь, то за другую, все по составленному плану, но настолько отвратительно было читать про все эти фенолы, что то и дело приходилось делать передышку, как старухе, поднимающейся по лестнице, некоторое время ничего не делать, то есть слоняться или валяться, а потом опять приниматься за подготовку. Так он и готовился. И когда почувствовал, что произнывал над тетрадями уже достаточно, то и бросил. Когда шел на контрольную, мерой его подготовленности служило то время, которое произнывал над тетрадями, большая практика (почти десять лет) выработала в нем аппаратик, который определял, достаточно ли он подготовился или нет. Достаточно — это так же, как все время до сих пор, а до сих пор он училс вполне прилично, значит, в целом — все нормально. При счастливом стечении обстоятельств можно было получить и пятерку, а при несчастливом — двойку. Но обычно он получал четверки, значит, в целом все идет как надо. Были, правда, иногда и двойки, но с кем не бывает? Зато когда сидел в напряженной тишине класса и вчитывался в розданные учителем карточки или разбирал написанное на доске и смысл написанного с трудом доходил до него, отчасти от волнения, отчасти от страха найти там что-то невообразимое, чего он точно не знает, не напишет, в голове сразу всплывало все, что недочитал, недоучил, и он отчаянно трусил, был как пойманный за шиворот маленький пакостник: «Дяденька, ну отпустите, ну, честное слово, больше не буду, ну, честное слово, в последний раз», проклинал себя и клялся, что в следующий раз подготовится как следует, лихорадочно перерыва весь хлам в голове, который остался там после всего изнывания над тетрадями, и искал там те формулы, которые сейчас были нужны; формулы, до сих пор не выделявшиеся из общего серого хлама, теперь вдруг преобразились, стали единственным путем к спасению, обрели и вкус и запах. А учительница сидела за своим столом, что-то писала или читала, и вскидывалась при каждом подозрительном шорохе, зорко обводя глазами класс, а иногда вставала и начинала ходить между рядами, и кто-то, должно быть, обмирал, но не он, потому что отроду не списывал: заранее знал, что выдаст себя и выражением лица, и просто даже неестественной, деревянной позой, не то что некоторые виртуозы — сидят себе, небрежно что-то такое пописывают. И он напряженно вспоминал, сморщившись, зажав ручку в потной ладони, а вчерашнее изнывание над тетрадями теперь представлялось далекой, утраченной идиллией. Гнусно это было, но что поделаешь, не писать-то контрольную нельзя. И все вокруг чувствовали, наверное, что-то похожее, до начала контрольной даже их классная отличница обморочным тоном объявляла, что ничего не знает, и просила всех ругать ее на счастье, и некоторые из мужской половины класса охотно приходили ей на помощь, ко всеобщему веселью, и даже их классный хулиган, которому предстояло поступать в военное училище, суеверный, как многие хулиганы, крестился и вертел в руках амулет, который он брал на все контрольные, зачеты, экзамены и т. д. и утверждал, что не было случая, чтобы амулет не помог, хотя сам все равно оставался двоечником. Так что все было нормально, все боялись — и он боялся. И не поймешь, кто боится больше, а кто меньше, потому что все сидят, в обморок никто не падает. И после контрольной все клятвы, которые давал себе во время нее, прочно забывались сами собой, поэтому ни разу он ни одной такой клятвы не выполнил, хотя возможностей, кажется, было предостаточно. И ему это казалось совершенно нормальным, точнее, не приходило в голову, что может быть иначе, так уж повелось с самого, наверное, первого класса. Ну а так как контрольные, как правило, сходили ему с рук вполне успешно, то вполне можно было сказать, что он «учится на „хорошо“ и „отлично“» или «успешно заканчивает школу».

Но сейчас — двойка. И ее оказалось достаточно, чтобы представление о себе как об «учащемся, успешно заканчивающем школу», которое и так еле теплилось в нем, сразу куда-то провалилось, будто его и не было. Зато все предыдущее учение сразу предстало перед ним как цепь мелких жульничеств, которые лишь случайно сходили ему с рук, а так, по справедливости, он все время должен был получать двойки, а сейчас все произошло как раз по справедливости. И может быть, именно сегодня судьба наконец разобралась, и с этого момента он перестанет учиться на «хорошо» и «отлично», а начнет «перебиваться с двойки на тройку» и займет место, которое уже давно должен занять, двоечника-троечника, лоботряса, ничтожества. Так он думал, и чем более ему казалось, что наконец понял, кто он есть, тем более проникался ужасом, тем сильнее становилось жжение во лбу и все сильнее и сильнее кололо под мышками. Давно он это подозревал, и вот оно так и оказалось… Двоечник, лоботряс, кровосос. Ему вдруг представилось дикое видение: мать с безобразно перекошенным лицом кричит: «Ну что мне, что, что с тобой делать!!!» — и, стукнув лбом об стол, разражается ужасающими рыданиями, словно подражая каким-то низкопробно-киношным образцам. Он весь как-то даже скособочился от этого видения и участил шаги, как будто получил пинка. А сколько надо получить двоек, чтобы стать кровососом? Сколько надо получить двоек, чтобы мать в отчаянии рыдала?

Вот если бы он совсем двоек не получал, тогда и вопроса бы такого не возникало, а раз уж и двойки получает (хоть и иногда, но что значит — иногда, не иногда), и цену своим четверкам знает, то теперь все зависит от милости судьи, который по поводу двойки может сказать: «Ну, ничего, с кем не бывает», а может: «Да, кровосос». И не ему теперь об этом судить.

Первый шок стал понемногу проходить. Теперь в нем поднялся страшный умственный зуд; он чувствовал, что не может это так оставить: «Как, получить двойку, и все? Нет, надо что-то делать, надо что-то делать». Он еле высидел до конца урока, весь обуянный каким-то истерическим рвением. А химичка говорила, что контрольную написали гораздо хуже, чем она ожидала (обычные слова всех учителей после всех контрольных), потом приступила к разбору вариантов, кого-то вызывали к доске, но он ничего этого не слушал, только тряс ногой под столом и поминутно глядел на часы. Наконец-то звонок. Ни секунды не мешкая, он прямиком подошел к одной из лучших учениц их класса, почти отличнице, и попросил у нее тетрадь по химии, та, не торопясь укладывая в сумку свои немалочисленные школьные принадлежности, разговаривала со своей соседкой по парте и протянула ему тетрадь, не поворачивая головы. Ей-то контрольную переписывать не надо. У него немного отлегло от сердца: он обеспокоен тем, что получил двойку, хочет ее исправить, поэтому берет тетрадь у одной из лучших учениц класса, чтобы переписать в свою тетрадь то, чего там нет, значит, не такой уж и лоботряс. К контрольной он, правда, готовился по тетрадям, в которых, в совокупности, все было, но писал в свою тетрадь только самое «ключевое», и писал очень неряшливо, формулы наползали друг на друга, вообще все в тетради было написано безобразным почерком, почерк был у него от природы некрасивый, но тут он был совершенно обезображен скукой, с которой писал в тетради, бывало, и буквы там отличались по величине в три раза, а строчки прямо все извихлялись — как одуревающий от скуки ребенок, которого мать держит за руку, а сама остановилась поговорить с подругой на полчасика. Изредка, когда ему попадались прошлогодние тетради, он сам не мог не подивиться безобразности своего почерка. И вообще, три тетради — в этом уже было что-то неряшливое, рыхлое, нет уж, теперь он все перепишет твердым, ясным почерком, и все будет понятно: вот тема, вот подтема, вот параграф. И на этот раз в его тетради будет действительно все, и там уж не останется никаких лазеек для двоек и троек. Конечно, он перепишет не всю тетрадь, с первого сентября, а только тот материал, который будет на контрольной, и специально начнет новую тетрадь для этого, и это будет чистая тетрадь, не то что та, которая теперь так резко опротивела ему, которая так его предала.

Все эти мечтания о новой тетради — как бы символе новой жизни — даже приободрили его. Но приободрили ненадолго: мечтани — это только мечтания, а на данный момент получена вполне реальная двойка, и энтузиазм его довольно быстро угас. Впрочем, умственного зуда теперь тоже не было, теперь он бродил по школьным коридорам, спускался и поднимался с этажа на этаж в каком-то безнадежном и вместе с тем заторможенном унынии, и непонятно уже было, откуда взялось это уныние — от двойки или просто так, во всяком случае, про двойку больше и не думал. И постепенно уныние становилось все безнадежнее, и все острее он чувствовал эту безнадежность, и заторможенность таяла, а на смену ей явилось все большее и большее беспокойство, и когда прозвенел звонок, никакого уныния в нем не было, а была отчетливая тревога, все нарастающая, как будто знал, что что-то произойдет, и знал наверняка, и уже не пытался увиливать, а произойдет что-то такое, что вышибет его из обыденной школьной колеи, и по сравнению с этим все двойки и тетради покажутся какой-то дурацкой мелочью, если он даже про них и вспомнит. Но что же должно произойти? Впрямую об этом не думал, даже старался не думать, но какая-то машинка внутри его работала, рыскала по всем уголкам его души, чтобы извлечь что-то такое, что сразу бы объяснило всю предыдущую тревогу. Сидя на уроке, он старалс отвлечься, принимался неизвестно для чего перелистывать учебник, слушать учительницу (сегодн опроса не было, потому что начали новую тему, в другое время этому, конечно, обрадовался бы, но сейчас даже не заметил) и на некоторое время действительно отвлекался, но не надолго, все окружающее как-то вдруг ускользало от него, и опять и опять он оставался один на один с собой, и прислушивался и вглядывался в то, что происходило в нем, и сразу же чувствовал, как под его взглядом тревога, все еще беспредметная, начинала нарастать, она поднималась, как молоко на газу, и вот-вот перельется через край, и, пока этого не произошло, он, в полном смысле слова как утопающий, который хватается за соломинку, изо всех сил старался, чтобы происходящее в классе его хоть как-то заинтересовало, но с каждым разом это становилось все труднее, все они были отделены от него десятью заборами, а он был абсолютно один, и ничто не имело к нему отношения, и он ни к чему. Вдруг он как будто провалился куда-то и на мгновение перестал понимать, что вообще означает происходящее вокруг, и тут-то выскочила мысль про прыщик, и за ней мгновенное облегчение — наконец-то он понял, что должно произойти, и сразу же мысль про воспаление мозга, и паника, которая до сих пор сдерживалась всеми силами, наконец прорвалась и заполнила его всего до краев, и в этот момент не было никакого «его», а была паника. Он быстро и аккуратно собрал свои тетрадь, ручку и книгу, сунул их в сумку — на это его еще хватало, глубоко, значит, сидело, — резко встал, но постарался партой не грохнуть, и не грохнул, и, ни на кого не глядя, быстро и твердо вышел из класса. Неизвестно, что подумали оставшиеся в классе, их лиц не видел, но это его не интересовало — он направлялся в поликлинику, на все остальное ему было наплевать. В голове даже как-то слегка прояснилось.

До поликлиники было недалеко, но все-таки она была не в двух шагах, он шел и молил Бога только об одном: успеть; сама ходьба немного отвлекла его, и временами он успокаивался, и тогда, незаметно для него, само его спокойствие начинало казаться ему гарантией того, что ничего не случится (на это время он как будто превращался в нормального человека), но почти сразу же вспоминал, что все ведь как было, так и осталось, чего же он успокоился-то, когда гной может прорвать с минуты на минуту, — и в голове что-то взрывалось, и он едва удерживался, чтобы не перейти на бег трусцой. А поликлиники все не было видно — она как будто поклялась его погубить! Временами им овладевало бешенство — из-за того, что какая-то поликлиника расположена на сто метров дальше, может быть, придется погибнуть во цвете лет. Он едва не прихныкивал от этого бессильного бешенства и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладонь. Но вот наконец и поликлиника, такая же, какой он ее видел много раз, долго стоял перед сложно устроенным входом, ожидая, пока выйдет медсестра, ведущая старуху — старуха еле переставляла ноги, и он чуть было не начал приплясывать, пока дождался; внутри — все то же, старое, знакомое: налево — гардероб, направо — квартирная помощь, впереди — регистратура. Обычно, когда он входил в поликлинику, он весь как-то внутренне съеживался, чувствовал себ маленьким, беззащитным, в детскую поликлинику ходил вместе с матерью и так и не смог до конца привыкнуть ходить во взрослую один; это же чувство он испытал и теперь — не так сильно, как обычно, но достаточно отчетливо, — оказалось, паника была не настолько сильна, чтобы он не смог больше ни о чем думать; стало немного полегче, по крайней мере поликлиника хоть немного вернула его к реальной жизни. Он вспомнил, что, когда идешь к врачу, надо, кажется, брать карточку (и хотя бывал здесь не раз, никогда точно не знал, что и как), слава богу, у регистратуры оказалось мало народу, он занял очередь и пошел к большому стенду определить свой участок и своего врача. В очереди постоянно, чтобы не забыть, повторял про себя фамилию, которую он высмотрел на стенде, на его взгляд несколько нелепую (вообще, к большинству незнакомых фамилий он относился с каким-то подозрением, как бы брезгливо приглядывался или даже принюхивался к ним, как к не очень тщательно вымытым ложкам в школьной столовой). Еще одна проволочка: до сих пор стоящие впереди быстро улаживали свои дела у окошечка и отходили, а стоящий перед ним мужчина долго препирался с теткой, которая сидела за окошечком, потому что та никак не могла найти его карточку, она уходила, довольно долго ее не было, а когда возвращалась — опять препирательства, и так раза три, кончилось тем, что она начала выписывать новую карточку, когда спросила, кем работает, мужчина ответил: «Заготовитель!» — отчетливо и категорично. Несмотря на смятение, царившее в голове, он почувствовал раздражение. Хм, заготовитель. Что это за профессия такая — заготовитель! Наконец-то его очередь подошла, он на всякий случай спросил у тетки фамилию своего врача и номер кабинета (по предыдущему опыту знал, что стенды часто врут), но тут они совпали с теми, которые он высмотрел на стенде. И он пошел искать свой кабинет — семьдесят шестой, на первом этаже его не было, на втором не было, кабинет оказался на третьем. Небольшая кучка народа у дверей. Здравствуйте. Кто последний? Вон тот мужчина крайний. Это был заготовитель, который сидел поодаль и читал журнал. Оказалось, что врача нет, но должен появиться с минуты на минуту. И действительно, вскоре врач появилась, в пальто, наброшенном на халат, нервно завозила ключом в замочной скважине, вид у нее был усталый и злой. Он сразу вспомнил все те многие разы, когда сидел с матерью в поликлинике, и те не очень многие, но тоже хорошо запомнившиеся разы, когда сидел в поликлинике один, и на душе стало тоскливо, как обычно в поликлинике, и страх перед заражением мозга сразу утих. Этот страх и так-то утратил безраздельное господство над ним, как только вдохнул поликлиничного воздуха, а сейчас он вообще как-то выдохся, потерял остроту, стал теоретическим, а не животным страхом.

Вот и заготовитель сунул журнал в дипломат, приготовился. Значит, скоро идти и ему. Когда его очередь подходила, он обычно чувствовал сильный соблазн встать у двери, караулить, чтобы сразу же войти, как только кабинет освободится, потому что, мало ли, вдруг кто-нибудь захочет пройти без очереди. А что он ему сделает? Скажет: «Ты куда прешь, сволочь?» Или, наоборот, очень достойно: «Извините, но я занимал раньше вас!» Он, конечно, так не скажет, да если бы и сказал, все равно неизвестно, чем бы это кончилось. Можно войти с тем нахалом в кабинет, начать там что-то объяснять: «Он, главное, позже меня пришел, а теперь, главное…», а врач скажет, наверное, что-нибудь вроде: «Граждане, соблюдайте порядок», охота ей разбираться, кто пришел раньше, не устраивать же расследование, вызывать свидетелей из коридора. И он не вставал у двери, все-таки ему было неловко походить на полоумную бабку, каких в поликлинике нагляделся, но — весь напрягался, подавался к двери, и глаз было от нее не оторвать. В воздухе что-то мелькнуло. Он заоглядывался: заготовитель встал и пошел к кабинету. А, это лампочка. Теперь, когда заготовитель выйдет, ему нужно будет войти. Он сразу представил, что у него в бумагах окажетс что-то не так; или окажется, что тут принимают только по номеркам, а номерка у него нет, а когда придется излагать свои жалобы, то он не будет знать толком, что сказать, не говорить же, что у меня на носу вскочил прыщик, и сразу представил, как это будет не то что смешно, а просто дико звучать. И сам на себя все это навлек. Он еще немного посидел на своей кушетке, потом встал и пошел ни о чем не думая. Когда он проходил мимо гардеробщика, тот оторвался от газеты и посмотрел на него, и, кажется, даже немного проводил его глазами, ему это очень не понравилось. «Чего смотришь-то? Цветы на мне растут, что ли? Читаешь себе свою газету — и читай», — часто он думал в каком-то утрированно-развязном тоне, хотя в жизни от него никто ничего подобного не слышал. На улице некоторое врем шел без всяких мыслей, просто шел, но потом вдруг обернулся. До поликлиники было уже довольно далеко. С некоторым сомнением двинулся дальше, но просто так идти, и все, он уже не мог, он уже чувствовал какой-то дискомфорт внутри, не выдержал и опять обернулся. Поликлиника стала еще дальше. Ей было все равно, что с ним будет, а может быть, это его последний шанс. Он опять вспомнил про заражение мозга, которое в поликлинике представало перед ним таким же малореальным, каким оно представало до самых последних дней, и в нем все разом оборвалось. Как он мог сделать такую непростительную глупость — уйти из поликлиники, когда речь идет о жизни и смерти, как он мог обращать внимание на какую-то ерунду, на какие-то номерки, когда… Ему захотелось дубасить кулаками по своей идиотской, дурной, тупой, лопоухой башке! Он быстро-быстро пошел к поликлинике, наклонившись вперед как только возможно, чтобы быть как можно ближе к ней, и ругал себя изо всех сил, точь-в-точь так же, как еще совсем недавно ругал поликлинику за то, что она была слишком далеко, и точь-в-точь так же прихныкивал и сжимал кулаки. Вот и опять поликлиника. Он решительно отворил дверь — и тут же вспомнил, что ему придется проходить мимо гардеробщика, который, наверное, будет считать его каким-то придурком — ходит взад-вперед, сам не знает, чего хочет. Он едва не попятился, но тут же сказал себе: «А, плевать!» — и решительно вошел в поликлинику, но как только заприметил краем глаза фиолетовый служебный халат гардеробщика, сразу весь кураж в нем пропал. Он поспешно напустил на себя озабоченный вид, и, проходя мимо гардеробщика, еще более озабоченно нахмурился, и походку сделал еще более озабоченной — все это для того, чтобы гардеробщик понял, что он что-то забыл здесь, а не просто так шляется. Ну забыл что-то человек! С кем не бывает, в конце концов! Даже когда он поднимался по лестнице, где гардеробщик его уже не видел, озабоченное выражение не сразу сползло с его лица. Подниматься он начал бойко, через ступеньку, но, когда дошел до второго этажа, начал чувствовать, что здесь что-то не так, здесь не может быть все так просто. И понял, что здесь не так: ведь когда он сидел в очереди, за ним еще занимали, а он ушел, никому ничего не объяснив, надо ему было на всякий случай сказать: «Я тут отойду ненадолго», — и не сказал, думая, что уходит насовсем, и теперь его, конечно, могут не принять обратно в очередь. Черт, и того хуже, он ушел, как раз когда подходила его очередь, так что его уже точно никто не пропустит. Он стоял на площадке между вторым и третьим этажами и мучился, мялся, обдумывал, идти или не идти, если идти, то что сказать, или, может быть, занять очередь заново, в конце концов решил посмотреть из-за угла на очередь в семьдесят шестой кабинет, и тогда, возможно, обстановка прояснится. Он так и сделал — встал за углом и высунул из-за него голову — и тут же встретился глазами с заготовителем, который шел по коридору по направлению к выходу с третьего этажа, то есть туда, где стоял он; заготовитель был где-то на расстоянии двух метров и шел близко к стене, казалось, еще бы немного, и он бы уперся лбом заготовителю в подбородок. Он отпрянул, буквально как ошпаренный, и, сделав несколько нетвердых, блуждающих шагов, стал спускаться по лестнице уже твердыми, можно даже сказать — чеканными, шагами, хотя у него было желание припустить отсюда во весь дух, но не городить же одну нелепость на другую. Он чеканил шаг и чувствовал, как горят его уши, слышал сзади шаги заготовителя, который, похоже, шел медленнее. Дойдя до второго этажа, он не раздумывая юркнул в коридор, слишком уж невыносимо было чувствовать взгляд заготовителя на своей спине. Он был полностью раздавлен, уничтожен. Это ж надо — устроить чуть ли не целое представление перед гардеробщиком, придумывать, что говорить в очереди, — и разыграть такого идиота: только что стоял в очереди, а теперь подглядывает, как будто в женскую баню. Он брел по коридору, не замечая, что шевелит губами и пожимает плечами, со стороны можно было подумать, что он бормочет что-то вроде: «Ну уж я и не знаю, чего вам тогда надо…» Он вспомнил про прыщик, который совсем недавно довел его до безумия, и только мысленно махнул рукой, и на душе стало еще обиднее. Он вдруг очутился перед уборщицей, которая мыла пол, елозила шваброй туда-сюда, она недовольно оглянулась на него из своего согнутого положения. Он не решился следовать дальше, помявшись на месте, медленно пошел назад, еще не зная, что ему надо делать, дошел до выхода на лестницу, но как-то так сразу взять и уйти не решился, некоторое врем топтался перед выходом. На него, кажется, уже начали поднимать глаза сидящие в очереди. Он решительно подошел к первому попавшемуся стенду и принялся его читать. Большими буквами, написанными фломастером: «Кабинет физиотерапевтических процедур». И ниже довольно объемистый текст, написанный шариковой ручкой: «Наша поликлиника располагает…» и т. д. и т. п., он прочитал все это от первой строчки до последней, потом с каким-то заторможенным интересом разглядывал фотографии. Изучение стенда его успокоило. Он вышел на лестницу и спустился в вестибюль, мимо гардеробщика прошел совершенно спокойно, потому что знал, что не дает поводов гардеробщику считать его придурком — вернулся за чем-то, что забыл, а теперь возвращается обратно, так что все нормально, да и тем более гардеробщика он больше не увидит.

Выйдя из поликлиники, он еле дотащился до ближайшей скамейки и плюхнулся на нее, раскидав ноги. Он внезапно почувствовал себя страшно измочаленным — еще бы, после такого напряжения, — и в голове не было ничего, кроме какого-то гада, а про все еще такие недавние переживания, связанные с поликлиникой, он просто забыл. Свою роковую роль поликлиника уже сегодня сыграла — и сразу же утонула в серой массе других зданий, до которых ему не было никакого дела. Прыщик все так же грозил заражением мозга, и опасность заражения ничуть не уменьшилась с тех пор, как он посреди урока вышел из класса, но — это уже было не его дело. Как будто знал, что выполнил то, что было предписано ему на сегодня, и какой-то верховный судья уже не спросит с него больше. Сегодня. И он уперся взглядом в кончик своего ботинка и постепенно погрузился в оцепенение — самое приятное из всех ощущений, которые испытал сегодня за день.

Не в первый раз такое происходило с ним. Только болезни он всякий раз выбирал разные. И во время очередного припадка ужаса он с отчаянием сознавал, что наконец случилось то, чего так долго боялся, про что он так долго заставлял себ не думать. Оказалось, что предыдущая жизнь — это всего лишь пустые надежды на не такую ужасную судьбу, а на самом деле суждено ему было грохнуться на пол в каком-нибудь кабинете истории какого-нибудь 18 декабря и издохнуть. Вот, оказывается, для чего он жил, вот главное событие его жизни, а все, что было до сих пор, казалось ему всего лишь затянувшимся муторным вступлением, придуманным дл него кем-то точно в насмешку, а он-то, дурак, пытался убедить себя, что его жизнь не насмешка, а вполне всерьез. И тогда он понимал, что зря пытался, если слово «понимал» подходит для того состояния, в котором он находился, он не понимал, а скорее прозревал, и не мозгом, а всем своим существом, и длилось это прозрение несколько секунд, а дальше, точно так же, как и сегодня, был уже весь во власти ужаса и ничего не соображал. А потом припадок постепенно стихал. Стихал все-таки. Может быть, во внешнем мире подворачивалось что-то такое, что вытягивало его, а может быть, по своей природе припадок не мог продолжаться очень долго — требовал каких-то ресурсов от организма и прекращался, когда растрачивал их. Но вот еще что: во время припадков он все-таки не до конца терял контроль над собой, хоть и ничего не соображая, а все же старался, или что-то помимо него старалось, чтобы другие ничего не заметили, потому что инстинктивно сознавал: пока никто ничего не замечает, все еще вполне поправимо, важно только сейчас справиться с припадком, а потом можно будет себя самого убедить в том, что ничего подобного с ним не происходило, а убедить себя в данном случае означало одно — забыть. Так он и делал. И это было очень важно — забыть самому, а не просто не дать ничего заметить другим, потому что где-то в самой глубине он понимал, что если будет помнить, постоянно носить в себе все это, то рано или поздно в нем проступит что-то такое, что другие почувствуют. И то, что проступит, будет иметь какую-то связь со словом «сумасшедший». А с этим словом лучше не шутить. И он ходил в школу, где учился получше среднего, после школы приходил домой, не меньше других возился с уроками, к нему приходили друзья, вместе занимались неизвестно чем, иногда он что-то читал, иногда ходил в кино — словом, все было в порядке. И дни шли, похожие один на другой, не то чтобы очень хорошие, но и не то чтобы очень плохие. Пока он будет делать то же, что другие, и чувствовать будет себя, как другие, он растворится в этих других, будет как можно меньше отличать себя от них, а если у других все нормально, значит, и у него все нормально. Все это копошилось в самых глубинах его души, а образ другого был крайне неясным, ускользающим, он, если бы и захотел, не смог бы сделать его яснее, другой — это, наверное, человек, живущий нормальной жизнью. А нормальная жизнь — это жизнь человека в чужом трехминутном пересказе. Равнодушном пересказе. Ну, конечно, благополучная в социальном понимании жизнь, в данном случае: «родился в благополучной семье», «успешно оканчивает школу». Все хорошо, все нормально, чего еще надо? И действительно, смотря на тех, кто его окружал, он искренне был уверен, что их жизнь и состоит из того пересказа (впрочем, с ними, может быть, так и обстояло), и его пугало — иногда сильно, иногда не очень, но этот страх постоянно жил в нем, — что его-то собственная жизнь как-то уж мало похожа на этот пересказ, хотя с виду — вполне в него укладывается. Тем страннее, тем непонятнее.

В детстве в смысле нормальной жизни все у него шло как надо. Что было в яслях, он не помнил, а в садике были такие, которые писались, и все их дразнили, в том числе воспитательницы, не очень приличным словом, — в том возрасте он уже не писался, были толстые, «жиртресты», их тоже дразнили, — он толстым не был. Но уже тогда, кажется, смутно чувствовал какое-то свое глубокое родство с ними, хотя и ему случалось иногда обозвать кого-нибудь «жиртрестом». Потом в школе и в пионерских лагерях, где был раза два, он вполне походил на других — и уже менее смутно чувствовал, что находится где-то на грани: еще бы немного — и другие бы поняли, что он не такой, как они, а с каким-то дефектом. Но всегда рядом находились настоящие «с дефектом», в пионерском лагере, например, «самые слабые в палате, в отряде» и т. д., ими помыкали и над ними куражились, были такие, которые по совершенно непонятным ему причинам стали объектами всеобщего обидного внимания, по всякому поводу над ними потешались. Он же был не слабее и не сильнее среднего и внимания к себе привлекал не больше других. Он был пацан как пацан. Но в глубине души он не верил в это. И он особенно страшился участи попасть в те, презираемые, потому что разделял общее отношение к ним. Единственное, что могло как-то явно выделить его тогда, — это то, что он много болел, и если в любой небольшой компании речь случайно заходила о том, кто как болел, то по числу лежаний в больницах он всегда оказывался на первом месте. Но в самих больницах ему иногда попадались толстые, синие, отечные, к ним часто являлись небольшие толпы врачей во главе с редко появляющимся профессором, источавшим довольство собой, — местным светилом, которого даже нянечки почитали и побаивались; врачи что-то обсуждали, спорили, а отечные выглядели абсолютно непроницаемо, казалось, не к ним все это относилось, наверное, привыкли. Он смотрел на них, и ему казалось, что они как будто уже готовятся на тот свет, и он сразу понимал: болезни этих отечных — это не его болезни, а что-то совсем из другой области, а он, собственно говоря, не болеет, а просто лежит в больнице, полежит-полежит, и его выпишут — все.

…А еще классе в шестом у них был физрук, здоровый, пузатый мужик лет сорока, он олицетворял собой здоровую, грубоватую простоту, и было видно, что он вполне сознательно ее олицетворяет, любил с надрывом говорить: «Да за такое морду бьют в приличной компании!», раздавал затрещины направо и налево, заставлял приседать по триста раз за какую-нибудь провинность, но многие его любили, точнее, вокруг него образовалась своя аристократия, то есть те, которые бегали, прыгали и играли во всякие спортивные игры лучше других (они и по морде умели дать лучше других), эту аристократию физрук очень даже устраивал — они тоже были такие же хорошие, простые, честные ребята, внешне, может быть, грубоватые, но с чистой, здоровой душой, а остальным в классе, наверное, было гораздо удобнее делать вид, что им тоже очень нравится суровая прямота физрука. Так вот, его физрук не любил. И не просто не любил, временами ему казалось в глубине души, что нашелся наконец человек — физрук, который таки разглядел его подлинное нутро, ту гнильцу, которую сам то сильнее, то слабее, но постоянно чувствовал в себе, и все время боялся, что физрук вытащит это на свет Божий. Нелюбовь физрука ни в чем особом не проявлялась, но ему казалось, что тот относится к нему с какой-то брезгливой настороженностью, как будто подозревает, что именно он каждое утро гадит в физруковой каморке, но прямых улик пока нет, но, как ему казалось, физрук был уверен, что рано или поздно они будут, и ждал своего часа. И тогда физрук выволочет его из своей каморки застигнутым на месте преступления, держа этого шкодливого кота, омерзительно визжащего: «Дяденька, прости за…ца!!», со спущенными штанами, пытающегося дрыгать ногами, физрук пронесет его мимо аристократии, которая будет с гадливостью отворачиваться, через весь спортзал, а потом вышвырнет в коридор, с силой плюнет: «Ну надо же, какая погань!» — и пойдет, а он примется улепетывать, пытаясь одновременно натянуть штаны, не сразу встав на ноги, сначала на четвереньках. Когда он представлял себе такую картину, то очень пугался: а вдруг он и вправду шкодливый кот? Было очень горестно сознавать, что физрук, похоже, верно раскусил его. Но он, конечно, гнал от себя такие картины и такие мысли. А физрук, кстати, и орал на него редко, он даже не помнит, чтобы тот дал ему затрещину, брезговал, наверное. Слава богу, физрук проработал года полтора и ушел, как говорили, рассорился с директором.

…И еще, где-то годом позже, ему рассказывал один одноклассник (из тех, физкультурных аристократов), как они в пионерском лагере набили морду одному нахалу, который, насколько он понял, как-то неправильно обошелся с дамой на дискотеке. Одноклассник рассказывал доверительно, приглашал повозмущаться поведением нахала, а он так толком и не понял, что уж такого возмутительного было в этом поведении, хот вежливо, с пониманием кивал. Но одно понял хорошо (что, собственно, знал всегда, но тут очень удачно напомнили, почти даже ткнули носом, хотя его собеседник совершенно того не желал), а именно: что никогда он, даже в порыве негодования, не будет бить никакого нахала, а вот оказаться на месте нахала запросто бы мог. И ему как будто хлестнули крапивой по душе. Он никогда не был ни на одной дискотеке, и ему не только совершенно не хотелось туда, но было даже страшновато. Вдруг он там сделает что-нибудь неправильно? А это окажется какой-нибудь невиданной, неслыханной низостью, мерзостью, и по дискотеке пронесется ропот изумления: как, уж не обманывают ли нас глаза? Но это — секунда, тут же последует быстрая расправа, как над тем нахалом, и вышвырнут его с дискотеки, и все будут возмущены до глубины души, все, от хулиганистых типов, которые в самом разгаре дискотечного веселья чутко прислушиваются, не нарушена ли где справедливость, до какой-нибудь старой доброй воспитательницы, котора после очередной драки объясняет всем, что кулаками ничего не докажешь, но в этом случае… ну уж с такими-то! И она разведет руками — такого не видала. Все от него отвернутся, и останется он как перст один, с побитой рожей, и, главное, все так и будут убеждены, что правильно ему набили рожу — а как еще с такими! — и никому он не объяснит, что не со зла это сделал, а просто не знал, ну не знал! Но никто, разумеется, не поверит, что таких вещей можно не знать.

Он сидел в оцепенении, иногда переводя взгляд с одного носка ботинка на другой. Потом встал и пошел. Он направлялся к дому, то есть намеревался пойти к остановке, сесть на автобус и поехать домой, и вдруг с удивлением понял, что весь его поход в поликлинику занял не так уж много времени и он вполне успевает к четвертому уроку, а ему почему-то казалось, что со школой на сегодня покончено. Он остановился, раздумывая о том, что сейчас пойдет в школу, к своим одноклассникам, им всем, конечно, будет очень любопытно узнать, что это такое с ним приключилось, потом классная придет выяснить причину его отсутствия. Первый раз он не смог скрыть, что происходит с ним, и сорвался, обнаружился. И нехорошо стало на душе. Он чувствовал, что если обнаружился один раз, то второй раз обнаружиться будет уже легче, третий раз — еще легче и так далее, а в результате… Все узнают, что он ПРИДУРОК. Он затряс головой — ничего, ничего, один раз ничего не значит. Он часто болеет, и никто толком не знает, что у него за болезни, скажет им, что давление подскочило, голова закружилась, у него такое бывает, а так ничего, мол, ерунда. Один раз можно. Он вспомнил про прыщик и тут же почувствовал такую злость к себе, что даже фыркнул: надо же было такое устроить — из-за какой-то дряни! Он уже искренне не понимал, как с ним могло такое произойти. Однако уже как-то незаметно для себя твердо настроился идти домой, и сейчас ему совершенно не хотелось видеть своих одноклассников. Он решил, что остальные три урока погоды не делают, можно придумать, что сказать завтра классной, она ему поверит, потому что никогда уроков не прогуливал, тем более она знает про его болезненность, так что все будет нормально. Все же он решил идти не к ближайшей остановке, которую видно из окон школы, а к следующей.

Он открыл дверь, вошел, брякнул ключ на обычное место в прихожей, с усилием стащил с себя ботинки, толком их не расшнуровав, заглянул в свою комнату и, не снимая куртки, пошел в родительскую комнату, по пути обернулся на кухню — все это для того, чтобы выяснить, есть кто-нибудь дома или нет; никого не было, потом на всякий случай заглянул в туалет и в ванную. Никого не было. Ну и слава богу. Это старая его привычка. Без родителей как-то вольготнее. Он вернулся в прихожую, повесил куртку, втащил в свою комнату школьную сумку и повалился на диван. Когда он переступал порог родного дома после школы, силы совершенно оставляли его. Он лежал, было противно сделать движение, а лежать в школьной форме было тоже противно, потому что мать много раз ему говорила, чтобы не валялся на диване в школьной форме, от этого она мнется, поэтому когда он валялся, то всегда испытывал дискомфорт, хотя и не думал ни о какой школьной форме. Сквозь тоскливое отупение, в которое он был погружен, иногда проглядывала мысль о горе немытой посуды в раковине, которую придется мыть, и эта гора представлялась прямо-таки непреодолимым препятствием для всей дальнейшей жизни, вставать тем более не хотелось, и он все лежал, лежал. А еще домашнее задание надо делать — дальше лучше не заглядывать… Обычно, когда получалось так, что он приходил из школы пораньше, то испытывал подъем настроения, даже какое-то чувство праздничности, но теперь оно было нейтрализовано не совсем обычным способом, каким он очутился дома пораньше. Но все равно — когда он приходил домой, сразу же забывал первую половину дня, что бы там ни происходило, правда, происходило там, как правило, одно и то же, с редкими и незначительными вариациями, и сегодняшнее приключение оказалось не таким уж значительным, чтобы помнить о нем весь день; и когда он впервые после раннего утра видел обои родного дома, на свое место заступало обычное состояние, в котором находился вторую половину дня — а ее он проводил дома, за редчайшим исключением, — состояние тоскливой, неприкаянной скуки, иногда сменяющееся нейтрально окрашенным оцепенением. И неизвестно, что должно произойти, чтобы это «домашнее» состояние хоть как-то видоизменилось. Кстати, в школе есть хотя бы какая-то суета, какое-то занятие, и, сидя на уроке, знаешь, чего ждать — чтобы урок кончился. Сейчас ему ждать было нечего.

Но он все-таки встал и медленно переоделся и повесил школьную форму на вешалку, а вешалку в шкаф. Потом пошел на кухню, кое-как прибрал свинство на столе, поставил гретьс обед. И вымыть посуду оказалось не так уж страшно, сначала он, правда, довольно брезгливо к ней прикасался, а потом как-то забылся, машинально что-то тер, отчищал, ставил на место, и это было все-таки развлечение. А потом было даже приятно смотреть на чистый стол, на чистую раковину.

Где-то через полчаса он подумал, что надо бы взяться за уроки. Он опять лежал на диване, погрузившись в прострацию, на этот раз уже в одежде, в которой полагается ходить дома, поэтому дискомфорта не чувствовал. И как-то так получилось, что, подумав об уроках, он сразу же встал и пошел к столу, где валялась школьная сумка. Если бы после мысли об уроках он хоть немного замешкался, то еще долго провалялся бы, собираясь с силами. Но на этот раз он встал сразу. Несколько раз перебрал все учебники в сумке, искал там учебник физики, почему-то он решил делать физику; не нашел, полез за ним в письменный стол, внезапно вспомнил про химию, опять начал рыться в сумке, долго не мог найти свою тетрадь по химии, потому что тетрадей было много и все они были одинаковые, тусклые, унылые, наконец нашел, а тетрадь почти отличницы нашел сразу, она выглядела очень чистенькой, свеженькой посреди его унылых. Вдруг подумал, а зачем ему тетрадь по химии, он же новую собирался завести, зря, черт возьми, искал, опять полез в стол, долго пришлось там прорыться, прежде чем вытащил оттуда чистую тетрадь. Сдул с нее пыль и положил рядом с тетрадью почти отличницы. Хотел было начать переписывать, да вдруг оказалось, что ручку забыл вытащить из сумки, так что опять придется в ней рыться, а она там на самом дне, среди нескольких других, исписанных или сломанных, поэтому порыться придется основательно. На это его уже не хватило. Надо еще посидеть, набраться новых сил. А на что его хватило, так это на то, чтобы бессознательно перелистывать тетрадь почти отличницы. Он листал ее, и мысли сами собой проплывали в голове. С почти отличницей он сидел в первом классе за одной партой, он как сейчас помнил ее старательно наклоненный чистый выпуклый лобик, тогда она была совсем отличницей, и ее всем ставили в пример по чистописанию, она от души ябедничала и во время контрольных полузакрывала свою тетрадь, чтобы он не списывал, выставив локоть в его сторону и иногда броса на него опасливые взгляды, прикрывая при этом тетрадь посильнее. Но он уже тогда не списывал. Он бы и в садике не списывал, только там нечего было списывать. Теперь у почти отличницы вечные скандалы с учителями насчет накрашенных губ, часто вызывали родителей в школу за «хамское поведение», с какими-то курсантами ее видели, в общем, она очень «современная» девица и, судя по всему, понятия не имеет, что она была когда-то отличницей с чистым выпуклым лобиком. Он это помнит, а она нет. И непонятно ему, как это, зная про себя, что была усердной отличницей, быть в то же время «современной» девицей. Он бы уж никогда не посмел, так как с самого начала нес на себе печать собственного тусклого и безрадостного «я» и не верил, что может быть кем-то другим, а не тем, кем он был сейчас и был всегда; точнее, все, что до соприкосновения с ним, может быть, и было чем-то ярким, значительным, после этого соприкосновения превращалось в дрянь, в сор вроде крошек в давно уже пустой коробке из-под печенья. Ничего не могло выстоять. Эта уверенность сидела где-то на самом его дне. А сейчас даже рассеянные воспоминания о почти отличнице уже не посещали его, глаза блуждали сами по себе по поверхности стола, а его самого как будто бы и совсем не было. Неизвестно, сколько это тянулось. Однако какие-то мысли все-таки продолжали варитьс в нем, внезапно он понял, словно наткнувшись на что-то, что завтра будет опрос по литературе. Вот что действительно надо учить! Он испуганно встрепенулся, как бывает, когда засыпаешь и вдруг кто-то трогает за плечо. Слава богу, учебник литературы на столе, не надо никуда больше лазить. Биографию надо было выучить. После некоторого перелистывания нашел ее в учебнике и начал читать. И, не отвлекаясь, прочел подряд всю биографию, целых три страницы. И потом опять погрузился в прострацию. Он был отравлен скукой.

Он все еще сидел за столом, когда вдруг появилась мысль об одном классном ЧП. Появилась и опять исчезла. Но ненадолго. Своим появлением она как будто намекала ему на что-то. И он уже не мог ее отпустить, хотя еще и не знал, на что она намекает. Он, еще довольно равнодушно, начал припоминать то, что знал о ЧП. Двое из его класса объелись таблеток, он сразу вспомнил название — димедрол, и пришли на дискотеку, там вели себя настолько экстравагантно, что обратили на себя внимание учителей, которые там как бы дежурили. Тут же началось расследование. Сначала учителя думали, что те пьяные, по сто раз заставляли их дыхнуть, но никакого запаха учуять не смогли. Потом какой-то догадливый учитель вспомнил о таблетках, что-то он где-то слышал или читал. Те отпирались, но они буквально еле ворочали языком, даже трудно было просто открыть рот, а когда открывали, то несли какой-то бред, и зрачки у них были «во весь глаз». Их потом прорабатывали на классном часе, вызывали родителей и т. д. Сначала он слышал эту историю в учительском изложении, а потом и от них самих — в классе ЧП подробно и оживленно обсуждалось. Что больше всего его заинтересовало, так это «глюки» — галлюцинации, он никогда не мог понять: как же этого может не быть, если я это вижу? Те еще сказали, что свалились из-за собственной глупости: вполне можно держать себя прилично, если постараться, и надо было просто не светиться по сто раз перед учителями. И еще они сказали, что димедрол — это вполне бытовое лекарство, часто используется как снотворное и его запросто можно найти в домашней аптечке, что они и сделали.

И тут он понял, на что ему намекала мысль о ЧП. Сейчас он может встать, пойти в ту комнату, вытащить коробку, где мать хранила таблетки, и попытаться найти димедрол. Его как ожгло. И он уже знал, что сделает это. Он вдруг вспомнил, как классе во втором оставался дома с температурой 37,2 — это, наверное, были лучшие из отрывков его жизни, — ждал, томясь, когда отец уйдет на работу, а когда тот уходил, шел в ту комнату и из специального места, куда мать прятала сигареты для гостей — никто из родителей не курил, — извлекал пачку сигарет, брал из нее одну сигарету, пачку клал ровно на то же место, а сигарету выкуривал в туалете, сгорбившись, сидя на унитазе. И это было и жутко, и упоительно. Воспоминание только прибавило ему решительности. Черт побери, были когда-то и мы рысаками! Сейчас он чувствовал себя молодым, свежим, полным сил — хозяином своей судьбы. Если ты идешь на запрет — значит, ты хозяин. Его слегка трясло, и сердце отдавалось во всем теле, но вместе с тем какая-то торжественность воцарилась на душе, как будто он шел на славный подвиг; он двинулся в родительскую комнату. Коробка с таблетками оказалась в точности там, где он и ожидал ее найти, и на мгновение почувствовал благодарность к матери за то, что все у нее в доме находится в таком порядке, у него самого небось пришлось бы два часа рыться. Дойти до дивана, чтобы присесть, не хватало терпенья, он поставил коробку на стол и принялся разбирать, как старые документы, шелестящие упаковки. Делал это слегка замедленно, сдерживая себя, изучая упаковки дольше чем надо, для того чтобы убедиться, что это не димедрол, он как будто желал растянуть развлечение и даже сам не знал, чего ему хочется больше — найти или не найти. Названия по большей части незнакомые, видно только, что это название таблеток. Димедрола все не видно. Вдруг понял, что скорее всего не найдет здесь димедрол — в самом деле, с какой стати? — так что зря это все было: и дрожь, и сердцебиение, и торжественность на душе; и сразу же разочарование, но вместе с тем и облегчение, и непонятно, что из них почувствовал раньше. Все-таки надо досмотреть коробку до конца, уже вполне шустро он выкладывал упаковки из коробки, вот на самом дне остались какие-то, из какой-то обойной бумаги, напоминавшей о какой-то нездешней, где-то давно подсмотренной убогой жизни. Он прочитал название, и что-то вспыхнуло в голове, не сразу поверилось, но нет, все правильно: на коробке, которую он держал в руках, было написано: «димедрол». Таким образом, он узнал, как пишется это слово, оно, оказывается, не содержало в себе имени Демид. Всего упаковок было три. А теперь будет две. Скорее всего никто ничего не заметит, упаковки, судя по их виду, лежат нетронутые уже лет тридцать. Да, а этот таблеточный хлам надо аккуратненько сложить назад, что он и сделал очень методично, а после этого пошел с димедролом на кухню. Когда-то у него здорово получалось глотать таблетки без воды, слава богу, практика была, и сейчас решил воспользоваться своим искусством, но вдруг подумал: а зачем, ведь вода же есть. Наполнил чашку водой из-под крана, поставил на стол, димедрол положил рядом. Вода в чашке мутно-белая, надо подождать, пока отстоится, а то пить противно. Он был сосредоточен и слегка заторможен в движениях, желая избежать хотя бы внешних признаков волнения, и это помогало: он и внутренне был достаточно спокоен. Ну все, вода посветлела, теперь можно. Он присел на краешек стула, боком к столу, со слегка утрированной небрежностью, как будто желая дать понять кому-то, что ничего особенного не происходит, и принялся выколупывать таблетки. С первой провозился довольно долго. На вкус она оказалась очень горькой, едкой, с оттенком какой-то тошнотворной солености, впрочем, как следует он не стал пробовать, а сразу запил ее водой. Выковыривать таблетки из упаковки в больницах не учили, приносили уже выковырянные. Со второй таблеткой обошелся слишком грубо, и она раскрошилась в его пальцах, она и так была ветхая, как какая-нибудь археологическая находка. Однако зр это сделал, он это понял, когда закинул крошево в рот, рот сразу заполнился жгучей горько-соленой гадостью, он залпом выпил чашку воды, но мерзостный привкус во рту все равно остался, особенно на гортани. Третью таблетку выковырял неожиданно ловко, на ней он понял, как это делается — очень просто, и без всякого труда выковырял все остальные, а всего в упаковке было десять таблеток. Он собрал их в жменю и зашвырнул в рот, и в два судорожных глотка они все были там, вода хорошо помогала. Ну все. Он встал. Сердце стукало сильно, хотя и не часто. Что ему сейчас делать, он не знал, сразу галлюцинаций ждать бессмысленно, сначала должно подействовать. Собственно, что делать, когда появятся галлюцинации, тоже не ясно, — просто сидеть и смотреть на них? — но пока это была довольно смутная перспектива. И он подумал: а вдруг помрешь? — и почувствовал мгновенный испуг, который, похоже, давно уже был наготове, но, вмиг собравшись, сразу же убрал эту мысль, как-то сознавая, что сделано что-то слишком серьезное, чтобы позволить себе тешить собственную дурь. Он неясно подозревал, что его прыщичные переживания были, как это ни парадоксально, отчасти его собственным капризом, а не объективной, так сказать, реальностью. Сейчас же не до этого. Тем более, как рассказывали те двое, попавшиеся на димедроле, один их общий знакомый съел две пачки — и ничего, живехонек. И он отправился бродить по комнате сложными траекториями. Забрел в комнату родителей, зачем-то брал книги с отцовского стола, вертел их в руках и клал на место, механически разглядывал тысячу раз виденные фотографии под стеклом на столе, как-то раз у него в руках очутился отцовский блокнот с телефонами, и он довольно долго читал его подряд, одну незнакомую фамилию за другой. Слонялся по своей комнате, подошел к столу, где все еще лежала тетрадь почти отличницы, и не сразу понял, что она здесь делает и вообще зачем она нужна. То и дело доходил до окна, смотрел, как по двору передвигаются люди. Несколько раз собирался было пить чай, но вспоминал, что недавно пил. Потом наконец унялся, сел в углу дивана с учебником литературы и стал с середины его читать, надо же как-то скоротать врем перед глюками. И отвлечься: он был достаточно напряжен, взведен. Было довольно холодно — особенно ногам.

Так он просидел, наверное, с полчаса. Время от времени обводя глазами комнату, ища, нет ли где глюков. Глюков не было. Он даже начал сомневаться, подействует ли на него вообще димедрол, — может, димедрол только для слабаков… Все сильнее и сильнее становились сомнения, и в очередной раз, не найдя нигде глюков, осмелев, снисходительно хмыкнул. И сразу вздрогнул всем телом, и сердце жутко заколотилось, отдаваясь в ушах. Это был не его голос. Тембр был не его, и раньше, если бы он даже захотел, он не смог бы ничего подобного воспроизвести. И шел этот голос не из него, а откуда-то извне, из всех направлений сразу и каким-то дьявольским эхом отдавался в голове. «Ничего, все нормально», — хотел было сказать, успокоить себя, но с ужасом почувствовал, что не в состоянии открыть рот, он только что-то сипло промычал этим ни на что не похожим голосом, тихо-тихо. Как будто молния сверкнула в голове, он рванулся с дивана, как будто это была трясина, засасывающая его. Он закружил по комнате, приказывая себе успокоиться, но это было не так-то просто, пытался поймать хоть какую-нибудь мысль о чем-то постороннем, сосредоточиться на ней, но ни за что нельзя было ухватиться, все мысли сразу же куда-то выскальзывали, и паника захлестывала его, он только боялся издать хоть один звук, чтобы не слышать этого ужасного эха в голове. Действует, ничего не скажешь, мелькала мысль. Вдруг ему пришло в голову (странно, как раньше не приходило), что могут прийти родители, а он в таком состоянии, и даже не обязательно — может зазвонить телефон, и непонятно, как он будет говорить. И тут же его озарило, что родители сегодня идут в театр и придут поздно, так что ему ничего не грозит — к тому времени, знал, все должно пройти, да он и спать ляжет. И такая радость нахлынула на него, что он, как говорится, не смог сдержать счастливого смеха, снова чужой, неузнаваемый голос, идущий откуда-то извне и отдающийся в голове эхом, — но на этот раз это его нисколько не испугало, а, наоборот, показалось страшно забавным, он вспомнил, как только что испугался своего голоса, и опять засмеялся. Приятный сюрприз повернул его настроение на сто восемьдесят градусов. С этого момента он почти совсем перестал ощущать время — не представлял, много его прошло или мало. В превосходнейшем расположении духа отправился бродить по квартире, стараясь ступать как можно развязнее. Какая-то невиданная доселе бодрость переполняла его, правда, во всем этом ощущалась некая истеричность. Бесцельное хождение по комнатам, которое еще так недавно казалось томительным, изнуряющим, превратилось вдруг в весьма увлекательное занятие. Как-то очутился у окна, некоторое врем смотрел, как там внизу люди ходят. Эх, р-родные вы мои, он покрутил головой с алкоголической умиленностью. Другой раз увидел на своем столе раскрытую тетрадь почти отличницы, театрально расхохотался, давая понять, как теперь все это ценит, и ткнул в нее пальцем так, что страница выгнулась горбом. Он чувствовал, как все больше и больше уходит в какую-то пучину и одновременно освобождается, оставляет позади и химию, и литературу, и всякие прыщики, и всю свою скудную, бездарную жизнь; он с наслаждением ощущал, как немеет, дубеет, отказывается соображать его мозг. Мыслей не было, вернее, они так быстро скакали, что сливались в один неразличимый, прыгающий фон. «Я идиот, идиот, идиот!» — в восторге твердил он про себя. В общем, все шло замечательно, одно только нехорошо, что во рту очень сухо и поганый димедрольный привкус начал, кажется, только усиливаться, а когда он пытался набрать слюны, чтобы смочить пересохший рот, становилось еще противнее — кончик языка уже и сам, казалось, выделял эту ядовитую, невыносимую димедрольную слюну. Все тело было ватное, и даже побаливало, постреливало в разных местах, он чувствовал легкую тошноту, которая заметно усиливалась, когда глотал слюну, — в целом было похоже на начало гриппа. Вдобавок он заметил, что ему хочется спать, и уже довольно давно. Обрывки мыслей мелькали в голове цветными лоскутками — действительно, он теперь как будто даже видел их каким-то внутренним взором, — мелькали и при этом шипели, шуршали, попискивали. В целом эйфория получалась какой-то тяжеловатой. «Интересно, а что меня тащит?» — подумал он с развязностью, совершенно не свойственной ему в жизни. Когда он это подумал, находясь в комнате родителей, то достал с полки справочник фармакологии, который стоял рядом со старым добрым справочником фельдшера, заглянул в алфавитный указатель в конце, быстро нашел нужную страницу. Настолько часто ему приходилось заниматься всем этим раньше, что, казалось, руки и глаза проделали нужные манипуляции без участия его самого. Т-так, димедрол… Относится к группе противогистаминовых препаратов. Это он еще успел прочитать, а дальше вдруг увидел, что страница с буквами поехала от него, все дальше, дальше, он смотрел на нее как будто в бинокль и все еще подкручивал колесико, буквы становилось разглядеть все труднее, и очень скоро они превратились во что-то вроде одинаковых мелких мошек. Он оторвал глаза от страницы, посмотрел по сторонам, давая глазам отдохнуть, — и действительно, первые секунды три читать было можно, но потом опять то же самое. Он и щурился, и вертел головой так и сяк, чтобы смотреть под разными углами, и прижимал лицо вплотную к странице — пока не понял, что все это впустую. Ну, нет так нет. И это тоже забавно.

А время шло. Димедрольная волна все накатывала и накатывала. Спать хотелось все сильнее, дыханье обжигало рот. Еще он почувствовал, что страшно озяб, прижал пальцы к щеке — они были холодные как лед. По комнате он уже еле передвигался — хотелось лечь и замереть. Но он не делал этого, зная, что тут же заснет и не увидит глюков. Кстати, где же они? Он опять начал беспокоиться — конечно, все, что было до сих пор, замечательно, но это все-таки не то. И превосходное настроение как-то незаметно улетучилось, еще совсем недавно оно было, а теперь его нет. Вскоре слоняться по комнате смертельно надоело — как-то очень резко, — он еле добрел до дивана в своей комнате, опустился на него и замер в тяжелом оцепенении.

Сидеть не двигаясь было легче: тошнота почти проходила и изматывающая разбитость в теле меньше чувствовалась. Он не спал, глаза у него были открыты, но вместе с тем как бы и спал. Тяжелые, неясные образы теснились в голове бесформенными пятнами, непонятными и вместе с тем как будто напоминающими о чем-то. Иногда он прикрывал глаза и видел темное, воспаленное, интенсивно вибрирующее пространство, испещренное кляксами разных цветов — как помехи на цветном телевизоре, только цвета были тяжелее, мрачнее, с фиолетово-красным отливом, а изображение объемнее, иногда кляксы вспыхивали, так что он жмурился, даже с закрытыми глазами, и разлетались разноцветными осколками наподобие салюта, более или менее одна и та же картина удерживалась некоторое время, потом все смешивалось, уносилось, и возникала новая картина, тоже из пятен, но как-то по-другому расположенных. Иногда он приоткрывал глаза, медленным, ничего не узнающим взглядом обводил комнату; под шкафом, под столом, под кроватью по полу нескончаемо барабанил беззвучный дождь из синевато-белых искр, иногда вдруг вспыхивающих ослепительно, как искры от сварки, только они были неизмеримо меньше, вспыхивали и разлетались по полу фонтанчиком, как от бенгальского огня; на некоторое время сосредоточивался на этом дожде, и тогда мелькание синевато-белых искр становилось единственным, что он видел, в искрах ему начинали мерещиться крохотные однотипные фигурки — то слоники, то даже крохотные паруснички; потом дождь ему начинал казаться не дождем, а скорее маленьким снежным бураном из разноцветных снежинок, потом взгляд уставал, все это комкалось, уносилось, и он переводил взгляд на что-нибудь еще. Он уперся взглядом в обои, и они вдруг беззвучно отделились от стены, тронулись с места и поползли, поползли вверх, он как зачарованный провожал их глазами, пока они наконец не остановились где-то у самого потолка. Однако приоткрывать глаза становилось все труднее, и он все больше проваливался в сон.

Вдруг, посреди, казалось бы, полного беспамятства, он неожиданно очень внятно подумал о том, что надо бы сделать английский, сегодня про него ни разу не вспомнил, а ведь на завтра надо перевести текст из «Москоу ньюс». Он нисколько не растерялся — надо сделать, значит, сделаем, сейчас надо просто найти газету и начать переводить, а, так вот же она… Газета лежала перед ним на полу. Он приподнялся с дивана и, преодолевая оцепенение, начал медленно тянуть руку за газетой. Пальцы ткнулись в паркет, газета растаяла облачком дыма. Вот наконец и галлюцинации. Вот, значит, они какие, подумал он, совершенно равнодушно, как будто и не ждал так долго галлюцинаций, и сам даже слегка удивился своему равнодушию. Но, однако, какое-то беспокойство завозилось в нем, сон куда-то отступил. Он начал подниматься с дивана, рокот пружин под ним показался ему оглушительным. Через несколько секунд стоял посреди комнаты, тупо озираясь вокруг. Что-то не отпускало его, что-то ему было надо, он все силился вспомнить, что. Но вскоре понял, что это абсолютно невозможно. Как отрезало. И вдруг он испугался, что сейчас разучится еще и ходить, и, действительно, подумав об этом, вдруг почувствовал, что не может сдвинуться с места. Это было как в кошмарном сне — надо бежать, но ноги никак не оторвать от земли. С каким-то скрежещущим стоном он рванулс и все-таки пошел, некоторое время со страхом смотрел, как передвигаются его ноги — а вдруг откажут? — но они шли, а он наблюдал за ними, как будто с большой высоты. Он очутился у зеркала, глянул туда — и не сразу понял, что означает то, что увидел там, — глаза были вытаращены так, что казалось — сейчас лопнут и потекут, он и представить себе не мог, что их можно так вытаращить, хоть с димедролом, хоть без. Выражения в них было не больше, чем в лягушиных икринках. Зрачки, как и было обещано, были во весь глаз, на миг ему показалось, что от них подымается пар, как от канализационного люка зимой. Лоб был наморщен так, что казалось, вся его кожа собрана к переносице. В общем, передразнивать его было незачем. Пятясь, он начал осторожно отступать от зеркала, уже предчувствуя, что так просто все это не кончится. Вдруг словно какой-то толчок заставил его резко взглянуть вверх. С потолка на него стремительно спускался огромный паук, таких он видел когда-то в Зоологическом музее, он в ужасе отпрянул, едва успев от него увернуться, потерял равновесие и грохнулся головой о шкаф, ноги пробуксовали по паркету, и он еле устоял на ногах. Потом стоял, сипло дыша, неуклюже навалившись боком на шкаф, и, задрав голову, во все глаза смотрел на белый, безжизненный потолок, где не было и не могло быть никаких пауков.

…………………………………………………………………

И он долго еще бродил по квартире, уже не отдавая себе отчета в том, что делает. Линолеум дымился под ногами, как искусственный лед, часы тикали вопросительными человеческими голосами, столы, стулья, пол, диван, горшки с цветами, хлам на столе, посуда на кухне перешептывались, сдавленно перехохатывались, гримасничали, елозили за его спиной, дверной глазок угрюмо наблюдал за ним, в соседней комнате толпились какие-то люди, которые то зловеще шушукались, то залихватски горлопанили, орда каких-то невиданных жуков ползла по обоям; все ожило и теперь жило своей, недосягаемой дл его понимания, жизнью, и это он знал твердо: ничего ему не понять в этом хаосе, сколько ни вглядывайся, ни напрягайся, хаос будет только издеваться над ним. Он давно подозревал, что за внешним, зримым миром кроется какая-то тайна суть; и вот наконец эта суть обнаружилась. Все нормально, все нормально, все нормально, повторял он про себя как можно монотоннее, убаюкивающе, хот иногда это «все нормально» звенящим эхом разносилось по всей голове, бескрайней, как чисто поле, и ему хотелось зажать уши руками. Но в целом все шло неплохо, он был достаточно спокоен, хотя и весь взведен внутри, как бывает, когда ожидаешь всего, чего угодно; задача была теперь предельно ясна — пережить все это, и он был тверд. В конце концов, вечно так продолжаться не может. Страшно хотелось спать, но при этом заснуть было невозможно: какие-то рожи начинали соваться со всех сторон, как только он закрывал глаза, он в испуге открывал их, чтобы рожи исчезли. Но ничего, надо дожить, дотянуть до сна. И в конце концов он понял, что спасение близко.

Санкт-Петербург.

Content

Павел Мейлахс
ПРИДУРОК