Ланской Георгий Александрович

Мнемозина

Пролог

Мнемозина — в древнегреческой мифологии богиня, олицетворявшая память, мать всех муз. Она знает всё, что было, всё, что есть, и всё, что будет.

Прижимая к раскалывающейся голове ладонь, он говорит себе: «Я смогу», а затем делает шаг, один крохотный шаг в сторону дверей. Боль ударяет в раскрытую ладонь оглушительной пульсацией, выплескиваясь в нее багровыми каплями Кровь, вязкая, как вишневое варенье, падает на бежевый ковер и мгновенно впитывается в высокий ворс, делая его грязным. С трудом переставляя ноги, мужчина делает еще пару шагов, всхлипывая от чудовищного гула в висках, спотыкается о перевернутый стул и падает на пол с хриплым криком, разбросав руки в стороны. Затуманивающийся взор видит только уходящий в бесконечность пол, да валяющуюся молочную бутылку, набитую белыми бабочками. Левый глаз вообще не видит ничего, кроме красного марева. Левая рука болтается плетью. На правой ноют разбитые пальцы.

Еще слишком рано, и солнце только-только встает, проникая сквозь стекла. Ему ничего не препятствует. Занавески сорваны и валяются на полу неаккуратной кучей. Прямоугольник света на стене наливается оранжевым, становясь более четким. Оконная рама походит на надгробный крест.

Кровь продолжает течь из разбитой головы мужчины, и рукав его не слишком чистой футболки уже почти черный. Мыча от напряжения, мужчина становится на четвереньки, и неуклюже ползет к двери, стараясь не оглядываться, а затем встает, хватаясь за шкаф. Его пальцы скользят, оставляя на светлом дереве красные разводы. С усилием подтягивая непослушное, слишком тяжелое тело к выходу, мужчина думает, что еще немного, и он потеряет сознание, и тогда ему конец. Шкаф, на который он опирается, трясется, но он набит одеждой до отказа, и потому не упадет. Мужчина протягивает руку к пластиковой коробочке на стене и трясущимся пальцем, не попадая с первого раза, давит на тревожную кнопку. А надавив, находит силы обернуться, и тут же сползает по стене, оставляя на обоях жирный красный след.

Его ладони и колени разодраны о битое стекло, в изобилии валяющееся по полу, но мужчина уже не чувствует боли. Обхватив голову руками, он смотрит на тело жены, даже в смерти прикрывающей собой неподвижного мальчика со светлыми волосами. На ее спине расплылось алое пятно с черными дырами в платье, кончики светлых волос почернели от засохшей крови. Из дальнего угла ему плохо видно сына, и это даже к лучшему. Вывернутая ножка ребенка, его ручка, зажатая рукой жены, не дает ему покоя, но мужчина не может отвести от них взгляд.

Балконная дверь распахнута настежь и болтается на одной петле. На белом пластике остроумный гость намалевал смайлик, используя в качестве кисти собственный палец, а вместо краски — кровь. Сквозняк струится по полу и колышет волосы мертвой жены и мертвого сына, отчего кажется, будто они просто прилегли в багровые лужи. И если бы не эта пугающая неподвижность сломанных кукол, можно подумать, что еще есть вариант что-то исправить. Воздух насыщен тяжелым медным запахом запекшейся крови.

Вслепую, мужчина шарит рукой и тратит остатки сил, чтобы распахнуть входную дверь настежь, а распахнув, вываливается в подъезд. Кровь течет на рыжий кафель, скапливаясь в швах между плитками. Мужчина тянет руку к соседней двери, но не дотягивается, и без сил падает на холодный пол. Правым, здоровым глазом, он видит, как в глубине квартиры шевелится скрюченная тень.

Смазанный силуэт движется к нему, небрежно перешагивая через тела. Бутылка с бабочками, попавшаяся под ноги оказывается небрежно отброшенной в сторону. Отлетев, она врезается в стену и разбивается. Сухие трупики засыпают пол невесомыми белыми крылышками. Теряя сознание, мужчина инстинктивно отодвигается от приближающегося монстра, закрывая лицо покалеченной рукой.

Когда бледное, изрытое красными оспинами лицо приближается вплотную, мужчина делает слабую попытку впиться в глаза убийцы ногтями, но его жалкое усилие вызывает лишь презрительную усмешку, а затем нога, обутая в тяжелый ботинок, выбивает остатки сознания из головы. Падая в невесомость, мужчина, сквозь вспышки, улавливает воспоминание, как вместе с сыном бегал по лугу, ловил белых бабочек и, повинуясь внезапному порыву, набил ими старую советскую бутылку из-под молока, найденную тут же, а сын долго не мог оторваться, разглядывая сквозь толстое стекло, как трепещут их сломанные крылья.

Убийца перешагивает через поверженного хозяина, наступив ему на ладонь. Но мужчина на полу этого не чувствует. Утренняя тишина вдруг огрызается полицейскими сиренами, на стенах скачут синие и оранжевые блики от фонарей «скорой», окна многоэтажек распахиваются, являя заспанные физиономии зевак. И когда распахиваются двери лифта, и на этаже оказываются сотрудники вневедомственной охраны и врачи, мужчина на полу вдруг открывает глаза.

Он выдерживает торопливый допрос, не отводя взгляд от двух тел на полу, и даже скупо описывает приметы преступника, ловя многозначительные переглядывания двух полицейских. Придерживая руками раскалывающуюся голову, он что-то повторяет, уточняет, показывает, и кажется, что он почти спокоен. Но когда медики начинают ворочать тело его мертвой жены, он слышит треск отдираемой от пола кожи, присохшей от крови.

И тогда мужчина начинает кричать.

1

Официантка, молодая девушка с усталым лицом, уже трижды подходила к столику, подливала кофе, забирала чашки и, кажется, мысленно желала, чтобы мы убрались как можно скорее, хотя работы на сегодня у нее было немного. В кафе кроме нас сидели всего четыре человека: парочка у окна, то и дело прикасающихся друг к другу, мужчина у барной стойки с кружкой пива в руке, и элегантная старушка в розовом костюме, ниткой жемчуга на шее и прической Шапокляк. Старушка единственная сидела ко мне лицом, и потому я невольно смотрел, как она аккуратно ест свой десерт, отщипывая его крохотной ложкой. Уже битый час я слушал своего собеседника и мечтал, что он наконец-то что-то решит и уйдет, оставив меня в покое. Это был один из проблемных клиентов: неуверенный, дерганный, то и дело решающий поменять стратегию защиты, и оттого доставляющий массу проблем. Мое терпение, как и время, было на исходе. Сегодня меня ждала еще одна встреча, сулившая куда больше перспектив, чем это унылое убожество с трясущимся от страха ртом.

— Почему мы не можем просто разойтись по-хорошему? — всхлипывал он. — Иван Андреевич, поймите, я не хочу, чтобы в суде копались в моей жизни. Я не выстою против отца, это невозможно. Он в два счета объявит меня невменяемым и упечет в психушку. Вы же знаете: он уже это делал.

Он всхлипнул и закрыл руками лицо. Ногти на его пальцах были обгрызены до мяса, заусенцы вырваны с корнем. Официантка оглянулась на нас, одарив тревожным взглядом. Не знаю, кем мы выглядели в ее глазах. Мне нужно было проявить немного сочувствия, которого я не испытывал, и потому я наклонился к собеседнику и проникновенно сказал:

— Игорь Сергеевич, мы можем остановить все в любой момент, если вы захотите. Но вы же понимаете, что на этом история не закончится? Остановиться сейчас — значит проиграть. Если вы не доведете дело до суда, останетесь перед отцом совершенно беззащитным, и тогда вас уже ничего не спасет.

Он не отвечал, прерывисто дыша сквозь пальцы. Мне надоело церемониться. Да и до следующей встречи осталось всего полчаса.

— Кивните, если вы меня поняли, — приказал я. Игорь, тощий парень с нервным лицом диснеевского героя-задрота, неуверенно кивнул. Я одобрительно улыбнулся.

Судьба Игоря Соколова была довольно непростой и то, что этот измученный парень вообще отправился к адвокатом было равносильно чуду. Его мать, довольно богатая дама, скоропостижно скончалась, не оставив завещания. Удивительным было то, что видная предпринимательница, держательница заводов, газет, пароходов, в спутники жизни выбрала истерического, суетливого интригана Сергея Соколова, руководителя регионального отделения движения «Русский крестовый поход». С Соколовым-старшим мне уже приходилось иметь дело, и каждый раз, выигрывая дело, меня не оставляло чувство гадливости. Свою жизнь, так называемый, общественный деятель Сергей Соколов посвятил попыткам что-то запретить: концерт, выставку, крестный ход. Протест против системы был смыслом его жизни, хотя официальные мероприятия Соколов старательно обходил стороной. После смерти жены, сдерживающей его аппетиты, Соколов, получив доступ к капиталам, и вовсе распоясался. Теперь его акции стали более массовыми и проблемными. Одержимость Соколова не знала границ, а когда его единственному сыну исполнилось восемнадцать, он упек его в психушку, дабы тот не встал на пути к состоянию. В больнице подкупленные врачи поставили Игорю диагноз «острое полиморфное расстройство без признаков шизофрении», накачали нейролептиками до состояния овоща и оставили гнить в одиночке.

Мне удалось вытащить Игоря из психушки, но в дальнейшем сочувствие и желание помочь несчастному парню испарилось из-за его неуверенности и слабости, а слабые люди, позволяющие пинать себя ногами в лицо не вызывали у меня жалости. Стоя в зале суда перед его самодовольным папашей, я чувствовал восхитительную ярость, но после, выиграв первый процесс, Игорь испугался и решил сдать назад.

— Отец сказал, что если я отзову иск, больше не станет вмешиваться в мою жизнь, — глухо сказал Игорь, уставившись в грязную чашку. — И честно поделит наследство.

— Будет гораздо лучше, если границы ваших прав все-таки установит суд, — возразил я. — У нас нет оснований доверять честности вашего родителя, верно?

Игорь вздохнул и принялся грызть ногти.

— Я просто хочу, чтобы все кончилось как можно скорее, — безжизненно прошелестел он.

— Все кончится очень быстро, — успокоил я. — Если только вы будете действовать по плану.

Я расплатился, и торопливо направился к машине, оставив Игоря сидеть за столом. Город плавился от удушливой жары. Я чувствовал, как пот выступил у меня под мышками, а липкая капля пробежала по спине между лопатками. Поспешив нырнуть в салон, я спешно включил кондиционер, и, подставив холодному воздуху разгоряченное лицо мрачно предположил, что парень откажется от битвы, принеся себя в жертву.

*****

За несколько дней до этой встречи я сидел в офисе, пристроившись на подоконнике, курил и думал об Игоре. Учитывая размер его состояния, охотников вести его дело в суде было немало, но он выбрал меня, и причина тому была одна. Я уже выигрывал дела против его отца, тем самым завоевав его доверие. Любой, кто не боялся вступить с Соколовым-старшим в бой, автоматически становился героем для Игоря. Наша позиция была безупречна: незаконное удержание, что почти приравнивалось к похищению, растраты денежных средств, угрозы и шантаж. Все, что меня беспокоило, так это не струсит ли Игорь в последний момент. И, кажется, мои опасения оправдались. У меня не было уверенности, что перед заседанием он не заберет исковое заявление из суда, и тогда я вынужденно умою руки.

Беспокоиться об этом я не стал. Я сумел изолировать Игоря от отца до суда, и если он не выйдет на контакт к отцу сам, все будет хорошо. Я убедил его девушку: расчетливую, хитрую, готовую биться за наследство насмерть, что она должна оберегать инфанта от всяческих посягательств и, кажется, она прониклась. Но возможность, что Соколов доберется до сына раньше, все-таки была. Но удача уже отвернулась от него в тот день, когда перепуганный мальчишка, решительно выдвинув вялый подбородок, попросил у меня защиты.

Я согласился. Тогда, уже несколько месяцев подряд, я старался загрузить себя работой по горло, засиживался допоздна, и даже ночевал в жестком неудобном кресле, надеясь, что усталость возьмет свое. Но все это бесполезно. Они продолжают приходить ко мне, и я не знаю, где сон, а где реальность, просыпаясь от прикосновения холодных пальцев. Перед самым рассветом, в час, когда моя жена и мой сын умерли, ветер раздувает шторы в моем доме, в гостиничном номере, и сквозь тревожную дрему я слышу их тихие всхлипы и шепот, зовущий за собой. И тогда я просыпаюсь, глядя на запотевшие зеркала, где иногда отчетливо видны отпечатки маленьких ладоней. Мои руки тянутся к ящику стола с припрятанным ПМ, а я думаю, что это — самый лучший, самый простой выход прекратить страдания и боль. И тогда я сползаю на пол, сжимаюсь в ком и вою, пока могу чувствовать и думать.

*****

На встречу я опоздал на полчаса, но не очень переживал по этому поводу. Клиентов я предпочитаю встречать в конторе. Этот же настоял на визите в его дом, что мне не особо понравилось, отчего я, прежде чем ехать, навел справки. Учитывая недавние события в моей ж жизни, предосторожность была не лишней.

У входа меня встретил охранник, с бычьей шеей и суровым взглядом. Передвигался он крайне неуклюже и мог защитить разве что от толпы нерасторопных подростков, на которых бы подействовал его внешний вид. В деле подобные быки почти всегда бесполезны по причине своей нерасторопности, и спасти хозяина могут, разве что накрыв своим телом. Тщательно обыскав, он проводил меня до дверей дома, помпезного, роскошного, без всякого стиля. Каждый кирпичик дома кричал: смотрите, здесь водятся деньги. Охранник подвел меня к двери, надавил на звонок, и, как мне показалось, с трудом сдерживался, чтобы не положить руку мне на плечо, чтобы передать конвоирование коллеге.

Двери открылись, в проеме показалась женщина в черной униформе, с суровым лицом. На меня она поглядела без всякого выражения.

— Иван Стахов, — представился я. — Адвокат.

Женщина с усилием растянула губы и открыла дверь шире. Я протиснулся в щель, одарив горничную дежурной улыбкой, на которую она не отреагировала. Пропустив меня внутрь, женщина закрыла дверь и с легким поклоном пригласила следовать за ней. Я последовал, попутно оглядываясь по сторонам, при этом стараясь делать это незаметно.

Дом Олега Юрьевича Рокотова впечатлял какой-то архитектурной несуразностью и смешением стилей, чего современные нувориши себе уже не позволяют. Возможно оттого, что дом не был новым, в нем присутствовал весь нарочитый шик девяностых: обилие позолоты, мраморные херувимы, красные ковры, хрустальные люстры с искрящимися подвесками. Словом — не дом, а Эрмитаж. Впечатление усиливали картины на стенах, с жирными ангелами, Венерами и атлетическими мужчинами в простынях. И я очень сильно сомневался, что это реплики на работы средневековых авторов. Скорее всего, Рокотов покупал подлинники, дабы было чем похвастать перед гостями.

Пятидесятилетний бизнесмен Рокотов вынырнул как раз в девяностые, и как водится, его прошлое было темным. Позже, Олег Юрьевич остепенился, пару раз проскочил в депутаты, а затем неожиданно оказался на телевидении, сперва в качестве телеведущего, затем продюсера, постепенно прибрав к рукам пару телеканалов, на которых появлялся с завидным постоянством. Публика Олега Юрьевича принимала прохладно, несмотря на брутальную внешность покорителя сердец, в итоге он сильно сократил свою телевизионную карьеру, сосредоточившись на производстве проектов. Личная жизнь Рокотова редко оказывалась под пристальным вниманием прессы. Пятнадцать лет назад отчаянно молодившийся Рокотов женился второй раз. Супруга охотно посещала светские рауты, но ни в чем предосудительном замечена не была. Пара воспитывала дочь от первого брака, ни разу не попадавшую в скандальные истории. Точнее, не попадавшую до последних дней. Недавно Ксения Рокотова трагически погибла, не то выбросившись, не то выпав из окна своей квартиры. И я нисколько не сомневался, что Рокотов, не удосужившись назвать причину нашей встречи, хочет поговорить именно об этом.

Горничная привела меня в кабинет, где в высоком кресле развалился хозяин дома, возложив босые ноги на стол. Я едва сдержался, чтобы не фыркнуть. Очень уж это напоминало серию штампов, призванных произвести впечатление: ноги на столе, бокал с недопитым коньяком… Я поискал глазами сигару и обнаружил ее в пепельнице, выкуренную наполовину. Вблизи было видно, что и льняная рубашка, и драные джинсы на Рокотове отличного качества. Мне стало даже немного неудобно за свой видавший виды костюм, в котором я выглядел простовато для такого дома. Вот только меня это совершенно не смущало. Горничная стояла у меня за спиной, ожидая указаний, безмолвная, как статуя.

окотовы

— Вы опоздали, — сурово сказал Рокотов.

— Прошу прощения, — смиренно ответил я, делая шаг вперед и протягивая руку для рукопожатия, — застрял с клиентом.

Рокотов не поднялся и на мой жест ответил лишь презрительным взглядом. Горе оставило на его холеном лице свой отпечаток, отчего морщины на скуластом лице стали резче.

— Вам было назначено определенное время, — холодно ответил он. — А время — деньги. Я не потерплю подобного разгильдяйства в делах, которые ведутся со мной. Надеюсь, вы меня поняли?

Я понял отлично, и потому без лишних слов развернулся на каблуках и вышел. Горничная чуть заметно сжала губы. Кажется, такое поведение в доме Рокотова не приветствовалось.

— Вы куда? О, черт, вернитесь! — воскликнул хозяин дома. Я прибавил шагу.

— Пожалуйста! — крикнул Рокотов.

На просьбу я решил отреагировать, хотя уйти хотелось больше. Вновь развернувшись, я вернулся в кабинет. Покрасневший от унижения Рокотов поднялся, зло глядя на меня, и выдыхая воздух с яростью. Совладав с собой, он протянул руку. Я без лишних эмоций пожал ее.

— Ладно, я, — эти слова дались ему тяжелее всего, — я прошу прощения. Вы действительно еще не взяли на себя никаких обязательств, а я по привычке разговариваю с вами, как с подчиненным. Давайте присядем. Коньяк, виски? Или что-то еще?

— Кофе, если вас не затруднит, — ответил я, отведя взгляд от коньяка и торопливо сглотнув. Рокотов, кажется, не заметил моей тяги, и махнул рукой.

— Да какие тут затруднения… Татьяна, принесите гостю кофе.

Выпустив пар, Олег Юрьевич как-то сдулся, посерел и сник. Горничная скупо кивнула и направилась к дверям, едва не столкнувшись с высокой блондинкой лет тридцати в широком домашнем платье. Его изысканная простота говорила о том, что наряд довольно дорогой. Блондинка метнула на горничную гневный взгляд, а затем вопросительно поглядела на меня.

— Моя жена, Лара, — представил Рокотов. — А это Иван Стахов, адвокат.

Лара кивнула. Когда она подошла ближе, я заметил мелкие морщинки у глаз, говорящие, что женщина гораздо старше, хотя выглядела она идеально.

— Очень приятно, — сказала она певучим медовым голосом, и с горечью добавила. — Если обстоятельства нашего знакомства можно назвать приятными…

Кофе подали почти молниеносно. Пока горничная сервировала столик, мы молчали. Лара от кофе отказалась, налила себе коньяку и, присев на подлокотник кресла, угрюмо уставилась куда-то в стену. Олег Юрьевич дождался, когда горничная выйдет, а я пригублю свой кофе.

— Речь пойдет о моей дочери Ксении, — обозначил он. — Недавно она умерла.

— Соболезную, — ответил я. Рокотов кивнул, Лара не пошевелилась.

— Благодарю, — горько вздохнув, произнес Олег Юрьевич. — Я… мне тяжело об этом говорить, но мы тяжело переживаем потерю. Все как-то навалилось: проблемы в бизнесе, затем Ксюша, а сейчас вот отец совсем сдал, переживает из-за внучки, боюсь, второго инфаркта он не переживет. Он и без того был сам не свой, когда скончалась мама, а потом еще это… Он ведь внучку вынянчил с самой колыбели. Ксюша мой… была моим единственным ребенком, и теперь мы не знаем, как жить дальше… В полиции нам объявили: она выпала из окна, несчастный случай. Стул сломался, когда она вешала шторы, такое бывает. Когда мы приехали в больницу, Ксюша была в реанимации. Она продержалась еще сутки, а затем скончалась, не приходя в сознание.

Лара жарко задышала и залпом выпила свой коньяк. Я тактично помолчал, а затем произнес:

— Боюсь, я не совсем понимаю, чем могу помочь.

Рокотов поставил свою чашку так резко, что кофе выплеснулся на блюдце и стол. Рассеянно поглядев на коричневую лужу, Олег Юрьевич веско произнес:

— Видите ли, Иван, я подозреваю, что моя дочь была убита.

— Почему? — спросил я. — У вас есть основания не доверять результатам следствия?

Рокотов раздраженно закатил глаза, вскочил с места и, схватив сигару, стал ее яростно жевать, тыкая в лицо зажигалкой. Пока он безуспешно пытался прикурить, мне ответила Лара, обведя пространство вокруг вялым жестом.

— Вы же видите, где и как мы живем, верно? — вымученно улыбнулась она. — Мы богаты, Иван. Ксюша с детства была избалованным ребенком. Недавно она пожелала жить отдельно. У нее, видите ли, началась личная жизнь. Завела себе кавалера, по-моему, совершенно неподходящего, съехала в квартиру, чтобы мы не мешали. Мы не возражали, оттуда до учебы добираться проще, да и скучно здесь, все-таки, загородная жизнь не для молодежи. Квартиру в свое время отделывал стилист. Таке вот: Ксения палец о палец не ударила. И тут, ни с того ни с сего, решила шторы перевесить? Боюсь, она не знала, с какой стороны там петли.

— Всякое бывает, — уклончиво возразил я. Лара помотала головой так, что ее локоны разметались по плечам.

— Бывает… — презрительно констатировала она, и добавила: — Но не с ней. Ксения даже чашки сама не мыла, складывала в посудомойку и не уверена, что утруждалась, чтобы затем вынуть посуду и расставить на полках. Иногда сваливала все в раковину, пока домработница не приводила все в порядок. Говорю вам, она была большим ребенком, совершенно не готовым к реальности. И вдруг — шторы. Это так же неправдоподобно, как увидеть в ее руках… я не знаю… швабру или пылесос. Да она не знала, как тостер включался…

Лара захлебнулась словами, проглотила из своего бокала последние капли и налила себе еще коньяку. Олег Юрьевич покосился на жену, но не стал возражать. Переведя на меня тяжелый взгляд, он продолжил:

— После ее смерти я пытался найти ее парня… Глеба Макарова. И не нашел. А ведь у меня масса возможностей, как вы понимаете. Для меня дико кого-то не найти, если надо. А его не смог. Глеб исчез в неизвестном направлении. Родители уверяют, что за день до смерти Ксюши он улетел отдыхать на Гоа, решил переосмыслить свою жизнь, якобы на их частном самолете. Я проверял, естественно. Бред. В день смерти Ксюши он был здесь, в Москве. Он не пересекал границы Индии, он вообще из России не выезжал, разве что по чужим документам. Так что прячется где-то.

— Зачем ему прятаться?

На лице Рокотова появилась жесткая ухмылка. Он покачал головой и поглядел на меня, как на идиота.

— Причина очевидна, я считаю. Ксюшу убил Глеб.

— Почему вы так считаете? — спросил я, мысленно сделав зарубку на имени Макарова. Рокотов вернулся за стол, уселся на прежнее место, и, с отвращением допив остывший кофе, проникновенно сообщил:

— Вы должны понимать, кто такой Глеб Макаров. Он — мажор, сынок Сергея Макарова, владельца «МосСтройНефти», никчемное, инфантильное убожество, наркоман. Родители давно махнули на него рукой, сосредоточились на старшем сыне, а этот тупо прожигает жизнь, и в какой-то момент ему встретилась Ксюша. Она им была очарована: видите ли, Глеб малюет какую-то мазню, называя ее авангардным искусством, пишет стихи и рассказы, поет… Словом, упорно пытается влиться в ряды балаганных шутов, которых я называю сраной богемой. Но ей почему-то было с ним интересно. Они постоянно были вместе. В тот вечер соседи слышали шум, громкую музыку и крики. Ксюша с кем-то ссорилась. Кроме Глеба к ней никто не ходил. И сразу после ее смерти этот уродец исчезает, да так, что его никто не может найти. Я уверен — между ними что-то произошло, Глеб ее ударил или толкнул, а затем выбросил тело из окна, чтобы замести следы.

— Так вы хотите найти Глеба? — уточнил я.

Происходящее нравилось мне все меньше. Рокотов решил устроить вендетту и, подобно урагану, вбирающего в себя все, попадающееся на пути, решил впутать как можно больше людей. Но мне этого совершенно не хотелось. Рокотов, словно уловив мои колебания, жестко сказал:

— Я хочу узнать, что случилось с моим ребенком. И если для этого нужно найти Глеба — так тому и быть.

Я покачал головой.

— Боюсь, вы обратились не по адресу. Я — адвокат, а не частный сыщик. Почему бы вам не обратиться в полицию или в соответствующие структуры.

— Я же тебе говорила, — прошелестела Лара безжизненным голосом. Рокотов не обратил на нее никакого внимания.

— Иван Андреевич, — спокойно ответил он, — я буду говорить откровенно: мне не нужен просто частный сыщик. Полиция палец о палец не ударит, в лучшем случае найдут какого-нибудь бомжа, выбьют из него признание и, забрав денежки, со спокойной совестью окончательно закроют дело. Сыщики, возможно, Глеба найдут, но что дальше? Мне нужен человек, который будет в курсе дела от начала и до самого конца, чтобы потом в суде не пришлось искать потерянные доказательства. И потом, я ведь наводил о вас справки. Вы были очень хорошим сыскарем. Вас не сдерживают никакие ограничения, вы говорите на двух языках. Если для дела вам придется ехать за границу, вы сможете это сделать, особенно при моих возможностях вам помочь.

— А если Глеб не виноват? — прищурился я. Рокотов усмехнулся.

— Я не пытаюсь выставить его виновным, Иван Андреевич. Я ищу убийцу моей дочери.

— А если убийцы нет, и это действительно был несчастный случай?

Лара резко встала и бросилась к выходу, но муж удержал ее за руку.

— Я смирюсь, — ответил Рокотов с плохо разыгранным безразличием. — Ксюшу не вернешь, а карать невинных я не намерен.

Я поднялся.

— И все-таки я вынужден вам отказать. Специфика моей работы такова, что я не занимаюсь сыском. Если нужно, я буду представлять ваши интересы в суде, и могу порекомендовать отличных сыскарей, готовых трудиться на износ. Розыском доложны заниматься специальные агентства или полиция, а не адвокат. Так что еще раз прошу прощения.

Я развернулся и сделал шаг к двери, когда меня догнал вкрадчивый голос Рокотова.

— Я не сказал вам еще кое-что. Мне известно об убийстве вашей семьи, а так же о том, что убийце удалось избежать наказания. Если вы найдете убийцу Ксении, я помогу покарать убийцу вашей жены и сына.

Я замер.

Прошлое прочно держало меня в своих щупальцах, не собираясь отпускать, и лишь изредка позволяя вдохнуть и ощутить себя живым на миг. Вечерами ночной шепот сводил с ума, а вороненая сталь пистолета казалась все желаннее. Я почти перестал пугаться, видя смутные тени в собственной спальне, я уже совершенно не реагировал на падающие с полок фото и детские игрушки, и почти не мерз под одеялом, чувствуя ледяные прикосновения. Смириться с тем, что их нет, а волк в человеческом обличии все еще ходит рядом, было невозможно.

В кабинете внезапно стало очень холодно. Я инстинктивно сделал шаг в сторону, чтобы очутиться на солнечном пятачке, падающем из окна. Что-то мертвое до сих пор ходило в этом доме, вынуждая меня откликнуться на немой призыв, и я был не в силах этому противиться. И потому, не поворачиваясь, я сказал:

— Мне нужно побывать в той квартире, где все произошло. А пока покажите мне ее комнату.

*****

Наверх, в этот дом-музей, со мной поднялась Лара, вновь наполнившая свой бокал до краев. Хозяйка шла впереди, небрежно виляя бедрами, и то и дело пригубливала коньяк. До комнаты Ксении было довольно далеко, и к тому моменту, когда мы дошли до дверей, бокал оказался пустым. Лара открыла дверь и сделала приглашающий жест, не подумав подвинуться. Чтобы попасть внутрь, мне пришлось протиснуться мимо нее, почти вплотную прижавшись к ее груди.

От ее кожи пахло солнцем и чем-то кисловатым.

— До отъезда Ксюша жила тут, — пояснила Лара. — Мы ничего не меняли, надеялись, что она одумается и вернется.

Комната, большая, с высокими потолками, была окрашена в карамельно-розовый цвет, такого приторного оттенка, что сводило зубы. Я подумал, что взрослая девушка добровольно покинула этот конфетный ад, чтобы не заполучить кариес. Посреди комнаты стояла большая кровать с нелепым балдахином, рядом стол, кресло на колесиках, пара тумбочек, трюмо с круглым зеркалом и большой шкаф. На тумбочках и трюмо я заметил несколько фото. Ксения представала перед фотографом в одиночестве. Ее улыбка казалась грустной, иногда натянутой. Напротив кровати висел телевизор. Я сделал шаг вперед и оказался у стола с ноутбуком, над которым висели несколько рамок с фото. Но та, что находилась в центре, заставила меня замереть.

В квадратной раме черного цвета, на красном фоне была прикреплена бабочка: средних размеров, с белыми, почти прозрачными крылышками, и рисунком в виде черного глаза, призванного отпугивать птиц.

Холодные пальцы прикоснулись к моей руке.

Я резко обернулся, подумав, что это Лара, но та по-прежнему стояла у дверей, глядя на меня с тоской.

— Это Ксюша в детстве увлекалась, — пояснила она. — Любила бабочек очень. А эту поймала на Алтае, очень гордилась удачей, потому что это очень редкий экземпляр… Называется, кажется…

— Мнемозина, — сказал я хриплым голосом. — Действительно, редкая бабочка. Вашей девочке повезло.

— Неужели? — высокомерно спросила Лара, но спустя мгновение ее лицо исказилось, и она разрыдалась.

*****

Мои близкие были убиты весной.

Я работал опером и почти все время занимался тем, что ловил на улицах всяких тварей в человеческом облике. Будь у меня талант, я писал бы ужастики похлеще Стивена Кинга. За десять лет перестаешь удивляться, до какой низости и жестокости может опуститься, даже вполне приличный с виду, человек. Странно, но сейчас я по-другому смотрю на происходящее, понимая, что для человека нет ничего важнее семьи. Тогда же я, как идиот, ставил на первое место долг, ничего не делая для того, чтобы спасти свой разваливающийся брак. После работы, прямо за столом отделения, я напивался, чтобы отогнать чудовищ, с которыми имел дело весь день, а затем, пьяный и злой, шел домой, к жене и сыну, срывая на них свое раздражение. Лена делала все возможное, чтобы семья не развалилась, а Артем… Что же, мне стыдно признаться, но я его пугал. Мне кажется, что сын боялся отца больше, чем любил его. Во всяком случае, я не помню, чтобы после новогодних праздников Артем бежал ко мне, как раньше, обнять после рабочего дня. У меня не хватало сил на нежности. Наскоро поужинав, я падал в кровать.

Это были тяжелые дни. В городе завелся маньяк, с завидным постоянством нападавший на женщин и детей. Этот зверь был хитер, постоянно меняя место нападений. Далеко не сразу все дела объединили в одно производство. В конечном итоге его искал уже весь город. Нас постоянно дергали все, кому не лень, пресса извращалась в остроумии, считая, что мы не выполняем и сотой доли того, что делали на самом деле. Еженедельно я вздрагивал от телефонных звонков, в которых торопливый голос дежурного сообщал о новой жертве, найденной где-то в лесополосе. Мертвые женщины и дети, с признаками насильственной смерти, поступали в морги раз в месяц, затем раз в две недели, в неделю, раз в три дня, изуродованные, искромсанные ножом, почти неузнаваемые. Я почти не спал, глуша стресс водкой.

А затем нам повезло, как это часто бывает, совершенно случайно. Одна из жертв выжила и смогла дать показания, хотя ее нынешнее существование трудно назвать везением. По описанию, мы смогли выйти на некоего Андрея Чигина, работающего в службе доставки писем и посылок. Чигин мотался по всему городу на старой «Мазде», попутно присматривая себе новые жертвы.

Брал Чигина я, вместе с опергруппой. Он почти не сопротивлялся, и только скалился окровавленным ртом. Доказательства его вины были железными, а бесплатный адвокат не сделал почти ничего, чтобы вытащить подзащитного на свободу. Думаю, юрист и сам испытывал к нему глубочайшее отвращение и страх, отчего и стремился сбыть трудного клиента с рук. Я испытывал схожие чувства, надеясь, что после задержания Чигина ко мне вернется сон.

Я не успел вдохнуть жизнь полной грудью, когда ночной гость ворвался в мой дом.

Чигин умудрился сбежать. Разыграв эпилептический припадок, он попал в больницу, а оттуда, задушив медсестру, отправился прямо ко мне домой.

Мне до сих пор неизвестно, откуда он узнал мой адрес. Я долго пытал адвоката, следователя и оперов, имевших с ним дело, но никто не признался. Конечно же, его искали. И, разумеется, не нашли. Все, что мне оставалось на протяжении долгих месяцев — скорбеть, ненавидеть, искать.

Я бросил пить, хотя трезвость была невыносима, но я сознательно ковырял незаживающие раны, не позволяя себе расслабиться.

Еженедельно я навещал Таню — жертву маньяка, влачащую после нападения Чигина жалкое существование.

Почти каждую ночь я слышал тихий шепот призраков в своем доме.

А затем я встретил ее.

2

После беседы с хозяевами, я выразил желание как можно скорее посетить квартиру Ксении. Лара пожала плечами, а Рокотов скупо кивнул.

— Леля вас проводит.

Горничная, избавившаяся от передника, ждала меня у дверей, почтительно открыла двери и пропустила вперед, чуть ли не поклонившись в пояс, а затем последовала за мной к машине, дождалась, пока я открою дверь и чинно устроилась на переднем сидении.

— Нам нужно на улицу Павлова, — ровным, лишенным интонаций голосом, произнесла она. — Сто второй дом. Если позволите, я введу данные в навигатор.

— Я знаю, где это, — возразил я и тронулся с места, искоса разглядывая попутчицу в зеркале. Горничная была некрасива: с выступающими вперед зубами, крупным носом и маленькими глазами, придающими ей сходство с крысой. Я невольно подумал, что красавица Лада вряд ли потерпела бы в доме соперницу, даже из числа прислуги, поскольку адюльтеры хозяев и безвестных кухарок — дело вполне обычное.

Несколько минут мы ехали молча, а затем я небрежно сказал:

— Леля — довольно странное имя. У него есть какая-то история? Что-нибудь тюрское?

— Меня зовут Елизавета, — равнодушно ответила Леля. — Хозяйка порой любит давать странные прозвища. Лиза слишком простонародно звучит, поэтому я превратилась в Лелю.

— Интересно, — прокомментировал я. — А как хозяйка называла Ксению?

— Вряд ли я имею право обсуждать с вами подробности жизни Рокотовых, — хмуро ответила Леля, глядя перед собой. — Простите.

— Бросьте, Леля, — примирительно ответил я. — Я же тоже в какой-то степени нанятый персонал, так что для вас я — свой. Между собой ведь вы обсуждаете хозяев, верно?

— Я стараюсь этого не делать. Неизвестно, кто пойдет к хозяевам с докладом. А терять выгодное место мне не хочется.

— Послушайте, Леля, — поморщился я. — Девочка погибла, мне поручено узнать — почему. Каким образом я это сделаю, если мне никто ничего не рассказывает?

— Сейчас направо, — спокойно произнесла она. Я послушно повернул, ожидая продолжения, но Леля не сказала больше ни слова, продолжая глядеть вперед. Я раздраженно сжал губы, а затем примиряющее произнес:

— Хорошо, давайте не будем про Ксению. Расскажите о ее молодом человеке. В этом отношении у вас нет табу?

— Глеб — очень хороший мальчик, — без всякого выражения начала Леля. — Из хорошей семьи, отлично воспитан, и, как и Ксения, был немного не от мира сего. Напрасно о нем говорят, как о бездаре. Глеб — очень талантлив. Я видела его картины и могу заверить, они очень и очень неплохи, так что делать из него бизнесмена согласно семейным традициям, на мой взгляд, ошибка. И я не думаю, что он мог причинить Ксении какой-то вред. Глеб мухи не обидит, к тому же он не атлет. Если он имел какое-то отношение к случившемуся, скорее всего, это произошло случайно. Я вполне верю официальной версии, что Ксюша пыталась что-то сделать со шторой.

— Рокотов считает Глеба наркоманом, — сказал я.

— Кто сейчас не наркоман? — ответила Леля, и мне показалось, что я вижу тень усмешки на ее бескровных губах. — Нет, не думаю, что он употреблял что-то серьезнее травки, да и то — для вдохновения. Художники часто к этому прибегают.

— Вы так уверенно об этом говорите…

— Иван Андреевич, я по образованию — искусствовед, — ответила женщина и ее улыбка стала очевиднее, — так что просто поверьте, я знаю, о чем говорю. Я вам массу примеров могу из истории привести: Пикассо, например. Или Дали. Так что Глеб не был в этом отношении исключением. Думаю, что он употреблял что-то для разгона, если вы меня понимаете…

— А Ксения?

Лицо Лели захлопнулось, словно створки устрицы, вновь став непроницаемым.

— Скорее нет.

— Глеб плохо влиял на Ксению, по словам Рокотова. Вы так не считаете?

— То, что я считаю, не имеет никакого значения, — отрезала Леля. — Девочка умерла, Иван Андреевич, и воскресить ее не помогут никакие деньги. Это горе, конечно, и тяжелая утрата, но уже ничего не поделать. Ни к чему губить еще и парня, особенно, если он не имеет к этому никакого отношения.

— Для человека, не имеющего на этот счет никакого мнения, вы как-то рьяно защищаете Макарова, — заметил я.

Леля пожала плечами.

— Знаете, как пел Высоцкий — «Я не люблю, когда невинных бьют», — ответила она и вновь уставилась в окно. До конца нашей поездки Леля больше не сказала ни слова, оставив у меня твердое убеждение, что в ее душе кроются какие-то темные тайны.

*****

Интересующая нас квартира располагалась в высотке, неподалеку от соснового бора, из которого дома торчали, словно грибы. Чисто теоретически это была заповедная зона, но в свое время бизнесмен Боталов умудрился отжать этот участок, путем каких-то мутных махинаций. Помнится, я пытался выжать о застройке необходимые сведения, и даже задал пару вопросов сыну Боталова, телезвезде Егору Черскому (сноска — Егор Черский, Александр Боталов — герои книг Георгия Ланского), но быстро обломал зубы. Заповедную зону быстро перепахали бульдозерами, часть рощи вырубили, на освободившемся месте натыкали многоэтажек, назвав район элитным. Рядом с домами открыли сеть супермаркетов и кафе, превратив тихий уголок в обжитой улей и разорив держателей крохотных магазинчиков.

Дом, в котором жила Ксения Рокотова, выглядел респектабельным. Высотка в тридцать этажей, сверкающая синими стеклами балконов, подпирала небеса. Въехать на стоянку без специального разрешения было непросто. Правда, я бы не назвал охранника особо ретивым и полезным. Его роль выполнял худой мужчина средних лет, один глаз которого был заложен ватой. Заметив Лелю, показавшую пластиковую карточку пропуска, он чуть заметно кивнул ей и открыл шлагбаум, пропуская нас внутрь. Приткнув машину на свободный пятачок, я проследовал за горничной к входу, где нам вновь пришлось продемонстрировать пропуск бдительному консьержу. Лелю он пропустил без проблем, а вот у меня потребовал документы. Расписавшись в журнале посетителей, я направился к лифту, и, когда кабинка взмыла вверх, оставив в желудке неприятное чувство, спросил:

— Что вы такое показывали?

Леля продемонстрировала запаянный в пластик пропуск с фотографией и фамилией, снабженный витиеватой вязью, складывающейся в название жилого комплекса.

— Это пропуск для прислуги, — сказала она. — Такой есть у всех, кто приходит сюда убираться постоянно.

— У Ксении убирались вы?

Леля кивнула.

— На самом деле, работы было немного. Ксюша редко сидела дома. Я приходила трижды в неделю. Иногда даже дважды, а порой не приходила вовсе, когда ее не было дома, — пояснила она, и в е голосе я впервые услышал извиняющиеся и даже какие-то жалкие нотки. — Лариса Игоревна совершенно права: Ксения была совершенно неприспособленна для ведения хозяйства самостоятельно. Она ничего не умела, но при этом за ней не приходилось собирать вещи по всему дому. Разве что вот посуду она не мыла по нескольку дней. Но одежду убирала в шкаф, а белье стирала самостоятельно.

— Думаю, что не в тазу, — невесело улыбнулся я. Леля не ответила, поскольку лифт остановился на последнем этаже. Мы вышли и направились по гулкому коридору, окруженные неприятной тишиной. Леля подошла к тяжелой двери, сунула ключ в замочную скважину и потянула створку на себя, вновь пропуская меня вперед.

Я вошел. Меня встретила тишина и затхлый запах непроветриваемого помещения. К моему удивлению, Ксения жила не в пентхаусе, хотя квартира оказалась довольно просторной, почти в два раза больше моей. Дизайнер сделал из нее большой лофт: стильный, но почему-то неуютный из-за серых стен, фрагментарно облицованных белым фальш-кирпичом, украшенных яркими полотнами без рам. Первое, что мне бросилось в глаза, были огромные, в пол, окна, которые не открывались.

— Как же она умудрилась выпасть? — удивился я.

Леля повела подбородком вправо, и там я увидел обычное окно, довольно большое, с двумя распахивающимися створками, светлым мраморным подоконником, переходящим в барную стойку и мойку со столешницей. Под окном лежала стильная трехногая табуретка с отломанной конечностью. С гардины свисала наполовину сорванная занавеска.

— Олег Юрьевич запретил здесь что-то трогать, — прошелестела Леля.

— Очень мудрое решение, — похвалил я и, сняв обувь, проследовал вглубь квартиры. Горничная осталась у дверей, подперла спиной стену и уставилась в пол, не пытаясь мне помочь или помешать.

Первым делом я осмотрел кухню, внимательно обследовав широкий подоконник. Забравшись на него, я открыл створку и выглянул наружу. Окно огораживал небольшой ажурный балкончик, скорее, декоративный, чем функциональный, с двумя аккуратными ящиками, засаженных маргаритками. На всякий случай, я подергал перила балкончика. Те даже не дрогнули. Высунувшись еще дальше, я поглядел вниз. На асфальте не осталось никаких следов от крови. Думаю, жителям элитной высотки не понравилось, что под их окнами разбрызгали чьи-то мозги. Интересно, кто смывал следы? Надо будет поискать дворника. Поднявшись и вытянувшись во весь рост, я поднял руки к занавескам, и сделал шаг назад.

— Осторожнее! — воскликнула Леля. — Что вы делаете? Хотите следом вывалиться?

— Пожалуй, нет, — ответил я и спрыгнул вниз, решив не объяснять причин своего эксперимента.

Кухня была аккуратно прибрана, но на столешнице лежал тонкий слой пыли и порошка для снятия отпечатков пальцев. В мойке стояла грязная чашка из-под кофе. На гуще пустила щупальца зеленая плесень. Открыв дверцу под мойкой, я вынул мусорное ведро и, не найдя газету, вывалил содержимое прямо на пол.

— Вы просто варвар какой-то, — не выдержала Леля. Я промолчал, брезгливо ковыряясь в мусоре шариковой ручкой.

Ничего интересного я не нашел: много окурков, некоторые были выпачканы помадой, другие — нет, использованный презерватив, тампон, несколько ватных дисков, шкурки от банана и апельсина, выпачканные краской тряпки, упаковки от продуктов, преимущественно быстрого приготовления.

— Мусор Ксения выбрасывала сама или это тоже было вашей обязанностью? — спросил я.

— Как когда, — ответила Леля. — Иногда это делала я, иногда Ксения выбрасывала сама, потому что, сами понимаете, вонять будет. А что?

Я предпочел оставить ее вопрос без ответа. Сдержанность Лели куда-то делась, и я совершенно не собирался объяснять каждый свой шаг. Вместо этого я бегло оглядел гардероб, отметив, что при жизни Ксения предпочитала одеваться со скромной роскошью. Вещи, совершенно неброские, лишенные присущей золотой молодежи вычурности и пошлости, явно покупали в дорогих магазинах, при этом хозяйка относилась к ним без особого почтения. Кроме вещей Ксении, на вешалках я нашел несколько мужских маек, свитер и куртку. Вынув свитер, я показал его Леле.

— Это кофта Глеба, — пояснила она и сочла нужным добавить: — Дом элитный, а отопление дают как везде, а он вечно мерзнет.

Фотографий в гостиной не было. Разве что таковыми можно было считать картины, на которых, бесспорно была изображена Ксения. Я не очень разбираюсь в живописи, но даже моего дилетантского взгляда хватало, чтобы понять: автор, изобразивший Ксению, если не гениален, то очень даровит. На полотнах девушку писали в странной технике, несколькими перетекающими друг в друга цветами, при этом выглядело это невероятно гармонично. Картины завораживали настолько, что я подумал: вот это я бы повесил у себя дома. Мне даже не требовалось спрашивать Лелю, кто автор.

На балконе, широком и длинном, мебели почти не было, разве что пара складных стульев, разбросанные по полу подушки и большой немытый кальян. Рядом, на плитках, стояли два грязных винных бокала и полупустая бутылка бордо. К стене прислонили набросок: Ксения, в странной скрюченной позе, обнимала колени. Широкие росчерки за ее спиной складывались в крылья бабочки. Если я все правильно понимал, художник собирался написать Ксению обнаженной.

Чем больше проходило времени, тем отчетливее я понимал, что в квартире не найду ничего подозрительного. Я обшарил туалет, сунув нос везде, где было можно, и не увидел ничего подозрительного, обыскал все тумбочки и ящики, и, наконец, поднялся по винтовой лестнице в спальню, обставленную еще проще. Здесь не было даже кровати: просто матрац на полу перед большим окном, крохотная тумбочка, на которой валялась книга Шарлотты Бронте. И здесь меня ожидала первая находка: несколько упаковок успокоительного и антидепрессантов. Часть упаковок была вскрыта и наполовину опустошена, некоторые были даже не распакованы, словно девушка набирала их впрок, при этом никаких рецептов в тумбочке я не нашел. Но не это приковало мое внимание.

Напротив кровати висела еще одна картина, выполненная в той же манере. Это был портрет, на котором Ксения выглядела совсем юной и как будто расстроенной. На полотне девушка была обнажена, а одежду ей заменяли облепившие фигуру белые бабочки.

Неясный шепоток послышался за моей спиной. Я обернулся, подумав, что в комнату поднялась Леля, но комната была пуста. Я вновь перевел взгляд на картину.

Крылья бабочек дрогнули. Я зажмурился и вновь уставился на картину.

Ничего.

И когда я окончательно уверился в том, что мне померещилось, холодные мертвые пальцы прикоснулись к моей шее.

2/1

Добраться до отца Глеба с первой попытки у меня не вышло. Не получилось и со второй, и даже с третьей. Сергей Павлович Макаров посторонних не принимал. Я попытался прийти к нему на работу, решив, что беспокоить его дома, по крайней мере до того, как получу отказ, не слишком прилично. Но мой крестовый поход завяз в приемной, где я бессмысленно проторчал почти два часа. Спокойствие босса охраняла не только вышколенная секретарша, белозубая, беловолосая, совершенно стерильная, с пронзительными голубыми глазами и ледяным голосом, но и пара мордоворотов ростом с хороший шкаф. Мои невинные попытки взять журнал или вынуть телефон сопровождались свирепыми взглядами. Когда Макаров, наконец-то вышел из кабинета, меня тут же оттеснили, не дав сказать ни слова. Макаров же не удостоил меня взглядом.

На следующий день я подкараулил его у офиса и почти успел перехватить у лифта. Меня вновь оттеснили, но я смог бросить фразу, которая должна была заставить Макарова пообщаться со мной.

— Сергей Павлович, я — адвокат Стахов, и у меня есть к вам разговор по поводу вашего сына.

Макаров ответил мне равнодушным взглядом. Под его набрякшими веками не шевельнулась даже толика интереса. Он вошел в лифт, а затем двери закрылись. Охранник, сдерживавший меня, сурово пообещал, что в следующий раз свернет мне шею. Глядя на его руки, я охотно поверил. Что, впрочем, не остановило меня от третьей попытки, когда я вился в их дом, и не прошел дальше ворот. Лезть через забор я не рискнул. Во дворе бегали два ротвейлера. Я оставил попытки пообщаться с Макаровым и перевел внимание на его жену.

В отличие от мужа, Наталью Макарову охраняли слабо. Ее распорядок был излишне простым. Большую часть времени она проводила дома, изредка отправляясь в салон красоты и торговый центр, где шаталась по бутикам. Охранник, забирая покупки, сразу уходил в машину, оставляя хозяйку в компании продавцов-консультантов. Наблюдая за этой женщиной, еще сохранившей остатки красоты, я подумал, что она ходит по магазинам не из-за желания что-то купить и даже не от безделья. Наталья словно отбывала тяжкую повинность.

Мне повезло, когда она неожиданно свернула к кинотеатру, купила билет и прошла в зал. Я посмотрел на расписание: Макарова выбрала детский сеанс с диснеевским мультфильмом. Я подумал, что полутемный зал кинотеатра — отличное место для тайной встречи или передачи посылки. Купив билет, я последовал за ней и уселся двумя рядами дальше.

К моему удивлению и разочарованию, к Наталье никто не подошел, она не попыталась оставить конверт с деньгами или что-то в этом духе. В полупустом зале никто не вступил с женщиной в контакт. Предположение, что Наталья назначила здесь встречу с Глебом потерпело фиаско. Я озирался по сторонам весь сеанс, но не заметил ничего подозрительного. Когда в зале вспыхнул свет, Наталья поднялась и пошла к выходу, бросив в мусорную корзинку ведерко из-под попкорна.

Я дождался, когда она выйдет из дамской комнаты и перегородил дорогу. Наталья, не глядя, сделала попытку меня обойти, и только поняв, что я стою тут не просто так, подняла глаза. Страха я не заметил, только надменность и чуть заметная злость, что заставила Макарову плотно сжать подкрашенные в темно-красный губы.

— Что вам надо? — резко спросила она.

— Я адвокат Стахов. И мне нужно поговорить с вами.

В ее глазах мелькнула настороженность, но она не сменила тон, спросив, вызывающе подняв подбородок:

— О чем?

— О вашем сыне Глебе. И обстоятельствах смерти Ксении Рокотовой.

— Мой сын ничего не знает об обстоятельствах смерти Ксении, — выплюнула Наталья и вновь сделала попытку обойти меня. — Пропустите, иначе я закричу.

— Наталья Александровна, я ведь адвокат, а не прокурор, и не собираюсь тащить Глеба Сергеевича в каталажку. Мой клиент просто хочет прояснить некоторые детали. Если вы опасаетесь, что я могу как-то повредить ему, то, уверяю…

— Глеб не будет с вами разговаривать, — холодно сказала Наталья. — Ему нечего сказать.

— Вы так уверены в этом?

— Абсолютно. А теперь оставьте меня в покое и потрудитесь больше не приближаться к членам нашей семьи. Привет Рокотову.

Она обогнула меня и торопливо бросилась прочь, словно за ней гнались черти.

— Вам не жаль девушку? — крикнул я вслед. Наталья словно споткнулась и бросила на меня взгляд через плечо, в котором пробудилась и подняла голову опасная гадюка, щелкнувшая ядовитыми зубами.

— Вы, наверное, удивитесь, господин адвокат, — прошипела Макарова, — но, нет. Мне ее нисколько не жаль. Ни капли. Каждому по заслугам.

— Чем же она вас обидела? — спросил я. Наталья открыла рот, но в последний момент сдержалась и почти побежала по коридору, подальше от меня.

3

Через два часа я наведался к Семену Броху. Семен жил и работал в ювелирном салоне неподалеку от мэрии. Жил он, естественно, не в самом салоне, а над ним, в просторной квартире, со всем своим выводком. Старшие дочери Семена: носатые, грудастые, волоокие, трудились тут же, обслуживали клиентов, предлагая злато-серебро, и томно вздыхали, когда в поле зрения попадался мужчина подходящего возраста. Сарочка и Розочка, неотличимые друг от друга, одинаково некрасивые, давно переспевшие груши, до сих пор не были пристроены отцом замуж. Младшие девочки то и дело мелькали в салоне, и я, признаться, не помнил точно, сколько у Броха детей: восемь или девять, да и идентифицировать их в лицо было сложновато, поскольку все они были словно отлиты из одной формы. Точно мне было известно, что лишь под старость Броху удалось родить себе наследника.

Несколько лет назад я оказал Броху услугу. И теперь беззастенчиво пользовался его осведомленностью, что крайне не нравилось старому плешивому плуту. Но отказать мне он не мог, к тому же, я часто оказывался полезным.

При виде меня Сарочка и Розочка расплылись одинаковыми лошадиными улыбками и выпятили грудь. Напрасное, между прочим, старание, учитывая, что отец никогда не отдал бы их за гоя.

— Семен Натанович на месте? — учтиво спросил я.

— На месте! — хором ответили близняшки и бросили друг на друга гневные взгляды, а затем одна, наиболее расторопная произнесла: — Я провожу.

— Да я помню дорогу, — попытался я отказаться.

— Ну, что вы, Иван… Андреевич, — возразила Сарочка, а, может, Розочка. — Меня это нисколько не затруднит, а сестра тем временем, присмотрит за магазином.

Вторая близняшка вымученно улыбнулась, а я нисколько не сомневался, что после того, как за последним покупателем закроется дверь, счастливице припомнят ее поспешность.

Кабинет Броха располагался на втором этаже, куда вела узкая винтовая лестница. Провожая меня, Сарочка (или Розочка) умудрялась прижиматься ко мне всем телом, поражая чудесами эквилибристики. Я подумал, что старому прохвосту нужно перестать так придирчиво копаться в претендентах на руки дочерей, иначе это плохо кончится.

У дверей кабинета близняшка с сожалением со мной простилась. Дочери никогда не входили в кабинет отца вместе с посетителями. Выждав, пока шаги провожатой стихнут, я дважды стукнул костяшками пальцев по двери.

— Семен Натанович, это Стахов. Надо поговорить.

За дверями звякнуло. Я представил, как Брох, словно царь Кащей, торопливо пересыпает злато в закрома и запирает сундуки, а затем послышалось глухое покашливание, что можно было расценить, как приглашение. Я медленно нажал на ручку и вошел.

Брох сидел за столом, на котором, кроме антикварного бутафорского телефона и малахитового пресс-папье не было ничего: ни бумажки, ни ручки, ни завалящей цацки. Увидев меня, Брох чуть заметно поморщился, дольше чем следовало, дабы показать, как он мне не рад. Я оценил, но сделал вид, что не заметил. Эти игры были давно известны и мне, и ему. Иногда мне казалось, что мы с Брохом — два карточных шулера, готовящихся друг друга кинуть.

Брох обратился ко мне, когда я еще работал опером. Была не по сезону холодная осень. Борх просто пришел в кабинет и попросил о разговоре с глазу на глаз. Дождавшись, пока мы останемся одни, он, с гримасой боли стащил с руки перчатку, и я увидел, что рука перетянута бинтом. Произошел стандартный наезд, пояснил он. Пропали деньги, и Борху пришлось отвечать. Жора Бетон прижигал руку Борха зажигалкой, требуя вернуть недостачу, которая канула в неизвестность. Я принял страдания старого еврея близко к сердцу и с определенными сложностями установил, что деньги украл водитель Жоры Бетона. Дальнейшая судьба водителя меня не интересовала, а Борх, оправившись, стал клясться в вечной дружбе. Правда, спустя пару лет его энтузиазм подувял.

— Ванечка, дорогой, — льстиво улыбнулся Брох и раскинул объятия, намереваясь меня обнять. — Как я рад тебя видеть!

Я обнял старого прохиндея и, получив царственный приглашающий кивок, уселся напротив.

— Каждый раз прихожу к тебе, Натаныч, и каждый раз думаю, что ты рад меня видеть, — усмехнулся я.

— Так, Ванечка, я таки знаю этикет, — прищурился Брох, старательно добавляя в тон побольше кошерности. — Знаешь, что это? Это когда евреи думают: «Чтоб ты сдох», а говорят: «Добрый вечер».

— Обожаю, когда ты хохмишь.

Улыбка с лица Броха медленно сползла, превратившись в гримасу. Он сердито поглядел на меня из-под насупленных бровей и с неожиданной резкостью сказал:

— Ванечка, я старый больной человек, и мне нет желания плясать вокруг тебя мазурку. Скажу таки, я слишком стар даже для того, чтобы записывать меня в сексоты. Если ты думаешь, что твои визиты ко мне остаются незамеченными, то глубоко ошибаешься. Люди задают вопросы, Ваня, и рано или поздно, мне придется на них ответить. Я тебе очень благодарен за помощь, но видеть твой благородный профиль так часто — скверно для моей репутации. Если у тебя есть ко мне вопросы, на этот счет умные люди изобрели телефон, а также интернет и массу других полезных приспособлений. К чему эти гангстерские выходки?

— К тому, уважаемый, что мы с тобой это уже проходили, — ласково ответил я. — По телефону ты поспешишь сказать, что ничего не знаешь, а вот при личной встрече мой благородный профиль на тебя действует, как сыворотка правды. Так что я предпочитаю личную встречу, тем более, все равно ехал мимо.

Брох поморщился, отчего его лицо стало похожим на раздавленную сливу.

— Чего ты хочешь на этот раз?

Я наклонился вперед и негромко произнес:

— Меня интересуют два семейства. Семьи Олега Рокотова и Сергея Макарова, особенно интересуют их дети: Ксения и Глеб. Хотя вряд ли ты что-то о них слышал.

На лице Броха появилось облегчение.

— Что ты хочешь узнать?

— Все, — отрезал я. — Дочь Рокотова погибла, а сын Макарова исчез. Рокотов не верит в самоубийство.

— И, видимо, думает, что во всем виноват этот анемичный юноша? — усмехнулся Брох. — Я в жизни, конечно, многое видел, но Глеб не производит впечатления убийцы. Если Ксенечку действительно кто-то убил, искать нужно где-то еще.

Я подумал, что уже второй человек дает такую характеристику Глебу, но делать выводы не спешил. В моей практике слишком часто встречались убийцы с ангельскими лицами. Вместо этого я предложил Броху продолжить.

— Ну, что тебе сказать про Макаровых? Обычные, среднестатистические миллионщики, без закидонов, — пожал плечами Брох. — Знаешь, их довольно сложно зацепить. Не азартны, не алкота, не наркоманы. Сергей Павлович — мужчина обстоятельный, и, разбогатев, не сменил свою Наташу на молоденькую модельку. Как поженились двадцать лет назад, так и живут. Глебушка у них единственный ребенок, наследник империи, но сильно сомневаюсь, что когда-нибудь ее возглавит. В плане бизнеса совершенно бестолков, но картины пишет прекрасные. Он уже в Англии выставляется, ты в курсе?

Я был не в курсе.

— А Рокотов?

— Олег? Ну, тот из другого теста. Не будь он так богат и хваток, я охарактеризовал бы его любимой фразой моей супруги Изольды — сраная богема. Хотя дочку он обожал, да и жену тоже, что неудивительно, ведь свою старую баржу он спихнул еще лет пятнадцать назад.

— Лара не мать Ксении? — удивился я. Брох затрясся беззвучным смехом и замахал на меня руками.

— Лара, конечно, строит из себя девочку и вполне по возрасту могла бы Ксюшу родить, но уверяю тебя, она не ее мать. Первой женой Рокотова была Светлана, генеральская дочь, и это она благодаря своим связям вывела Рокотова в люди. Олежа в младые лета был еще тем альфонсиком, а девочка прельстилась на его представительные манеры. Хотя, какая девочка? Света была его старше почти на десять лет, а Олег мог так хорошо ухаживать. Они прожили в любви и согласии лет восемь, а потом Светин папа помер, мир его праху, и Олег тут же бросил ее. Без отца она ему была не нужна. Хотя дочь не бросал, потом и к себе забрал.

— Почему Ксения не осталась с матерью? — спросил я. Брох развел руками.

— Неподходящая обстановка в доме. После развода Света стала пить, и пить крепко. По сути, я могу Олега понять. Она до замужества была женщиной в соку, а после изрядно перебродила. Какой мужчина захочет видеть в своей постели чудовище с отвислой грудью, когда рядом столько молоденьких и хорошеньких? Однажды он познакомился с Ларочкой, и та его запросто увела из семьи.

— У Лары и Ксении были нормальные отношения?

— Ну, дорогой мой, ты переоцениваешь мои возможности, — развел руками Брох. — Я в их дом не вхож, могу сказать только, что на людях они вели себя прилично. Лара падчерицу не шпыняла, не тыкала в бок иголками, а Ксюша не закатывала при виде мачехи глаза. Нет, ничего страшного в их отношениях я не видел.

— Ты что-нибудь знаешь о трениях между Макаровым и Рокотовым?

— По-моему, сферы их интересов не пересекаются, — ответил старый еврей. — Они вполне могли породниться и слить корпорации в одну, это никак бы им не помешало, даже наоборот. Рокотов, если верить слухам, некоторое время надеялся выдать дочь замуж за Егора Черского, сына Боталова, но Ксюша была слишком юна, а Черского быстро окольцевали. Так что Глеб Макаров был для нее отличной партией. Поверь мне, этот союз никому не мешал, а дети друг друга любили.

Я задумался, уставившись в пол. После посещения квартиры Ксении страх не оставлял меня, подталкивая к собственным демонам. Мне хотелось выпить. Не уверен, что отказался бы, если бы Брох предложил налить коньяку, но старый жмот редко угощал даже кофе.

— Макаровы прячут сына, — глухо произнес я. — А мне нужно с ним поговорить. Ты не знаешь, куда парень мог деваться?

Брох пожал плечами.

— Я ничего не буду обещать, Ваня, — ответил он. — Если у меня появится что-то интересное, я сообщу. И даже не буду просить тебя приехать лично. СМС пришлю. Я, знаешь ли, научился пользоваться смартфонами, это не сложнее, чем пульт от телевизора. Тебя интересует что-то еще?

— Я никак не могу понять, кто из твоих дочерей Сара, а кто — Роза, — сказал я. — Как ты их различаешь?

— Тебя провожала Сара, — неласково ответил Брох.

— Она ушла до того, как я открыл дверь.

— Ванечка, мой магазин оснащен видеокамерами, — снисходительно пояснил Семен Натанович. — То, что я выключил телевизор перед твоим приходом, не говорит о том, что я не видел, как ты поднимался наверх. И я надеюсь, что ты не имеешь блудливых мыслей в отношении моих девочек?

Я хотел было сказать, что блудливые мысли, скорее, имеют его девочки, но лишь помотал головой.

— Я очень тебя ценю, Ваня, — сказал Брох. — Особенно то, что ты для меня сделал. Я никогда этого не забуду. Но мне крайне неудобно постоянно чувствовать себя должником.

— Прости, Натаныч, — вздохнул я, — но кроме тебя с деликатными вопросами мне некуда идти. Боюсь, что этот крест тебе придется нести до конца своих дней.

— Нашему народу не привыкать, — горестно возвел глаза горе Брох, но чуточку улыбнулся и, прощаясь, протянул мне свою изуродованную руку.

4

Мой бывший шеф, Анатолий Базаров, жил в ведомственном доме, неподалеку от моего бывшего обиталища. После смерти жены и сына мне было невыносимо находиться там, и я съехал, наивно полагая, что на новом месте полегчает.

Шефу дали квартиру одному из первых. Кубик, построенный в новом микрорайоне, быстро заселили бюджетники, особо предприимчивые продали свои квартиры и переехали ближе к центру, но шефу тут нравилось. Его угловая квартира выходила окнами на юго-запад. Супруга полковника — Ада, статная дама с крашенными в нежный фиолет волосами, быстро облюбовала балкон и засадила его цветами, отчего цветущее пятно на высоте девятого этажа выглядело странновато, но, кажется, никто не возражал, что плети вьюнов спускаются на пару этажей вниз. На балконе мы с Базаровым обычно пили кофе или пиво, здесь же я спал пару ночей после трагедии.

К экс-шефу я прибыл в половине восьмого, благополучно объехав длинную, как кишка, пробку. Ада без лишних разговоров проводила меня на балкон, подставив щеку для сухого поцелуя. На кухне что-то скворчало и подпрыгивало на сковороде, источая умопомрачительный мясной дух. Я почувствовал, как у меня заурчало в животе, и понадеялся, что Ада это не услышала, но, по-моему, жены полковников обладают какими-то шестыми чувствами.

— Ужин через полчаса, — негромко объявила она, обращаясь то ли ко мне, то ли к сковородке. Я козырнул ей в спину. — Рада тебя видеть. Давно не заходил.

— К пустой башке руку не прикладывают, — так же негромко сказала Ада, не поворачиваясь. Я хмыкнул, увидев перед ней никелированную кастрюлю, в которой кривлялось мое исковерканное отражение.

Базаров нашелся на балконе, восседая на складном икеевском стуле, облаченный в трико с вытянутыми коленками и камуфляжную майку. Я коротко пожал ему руку и уселся напротив. Базаров молчал и с видимым наслаждением шевелил пальцами ног, видимо, недавно разулся. На столе той же шведской марки, стояла початая бутылка водки, рюмка, и блюдце с криво нарубленной колбасой. Я покосился на водку и сглотнул: так мне хотелось выпить.

— Как там служба? — без особого интереса спросил я. — Все так же, опасна и трудна?

— Зубоскал, — лениво отбил мою подачу Базаров. — Сам знаешь, ничего у нас не меняется, не то, что у вас, бесовского адвокатского племени. Мы вот сажаем шваль всякую, а вы потом выпускаете.

— Мы-то причем? — удивился я. — Суд выпускает.

— Суд, — проворчал Базаров. — А в суде кто соловьями поет? Вы. Я бы прочитал тебе лекцию про перевертышей, что погоны снял, да на другую сторону баррикады переметнулся, но ты же сам все знаешь, верно?

— Еще бы, — поддакнул я. — Ты мне ее столько раз читал, а уж сколько раз носом тыкал в мое предательство, даже не вспомню.

— Шутник, — скривился Базаров. — «Кривое зеркало» по тебе плачет, у них там как раз с комиками недобор, шуточки все казарменные, как на плацу у престарелых прапоров. Если что, могу попробовать составить тебе протекцию, станешь там гвоздем программы.

— Что-то ты не в духе сегодня, — заметил я. Базаров махнул рукой и, мотнул подбородком на бутылку. Я покачал головой.

— Будешь тут в духе, — вздохнул он. — Начальство имеет во все дыры, показатели падают, а с кем мне работать, Ваня? С операми сопливыми, которые на трупе в обморок падают? Или со старой гвардией, которая, как ты вот, или разбегается во все стороны, или горькую пьют? Милованов вон по синьке чуть не застрелился, чертей гонял. Я пока это скрываю, но не могу я его запои вечно прикрывать. Мне до пенсии четыре месяца.

— Уйдешь?

— Уйду. Буду помидорки на балконе выращивать. Огурчики. На дачу буду ездить, как белый человек, когда захочу. Натолкаю в машину ящиков с рассадой, включу Круга, и — вперед и с песней.

— Ты не сможешь, старый волчара, — покачал я головой. Базаров прищурился и криво усмехнулся.

— Чегой то? Ты же смог? А ведь того же рода-племени.

Я пожал плечами, чувствуя, как холодная капля стекла по спине между лопатками. Базаров долго смотрел мне в лицо, а затем нехотя спросил:

— Зачем пожаловал-то, Вань? Помощь нужна?

— Нужна, — ответил я и сунул полковнику листок бумаги. — Вот эти телефончики надо пробить, но исключительно неофициально. Особенно меня интересуют последние три.

Я обвел пальцем три номера, принадлежащие семье Макаровых. Базаров хмуро смотрел на меня, не делая попыток взять листок с записями.

— Чем ты сейчас таким занят, что тебе я понадобился, а не девочки с отдела? — спросил он с неудовольствием. — Они бы тебе за свидание или шоколадку то же самое сделали. Работы нам хочешь прибавить?

— Скорее наоборот, — пояснил я и снова ткнул пальцем в номера. — Вот это — телефоны Глеба Макарова и его родителей. А вот этот — номер его бывшей девушки Ксении Рокотовой. По Рокотовой мне нужны все ее звонки и сообщения. А по Макаровым еще и локации. Допускаю, что парень телефон выкинул, а его родители звонят с левых симок, но попытка не пытка.

— Помню я Рокотову, — сжал губы Базаров. — Молоденькая девчонка, красивенькая. Папенька ейный сильно сокрушался и нам потом мозги выел. Но там же стопроцентное самоубийство, или нет?

На кухне забрякала посуда. Ада уже накрывала на стол. Я почувствовал, как от голода сводит кишки. Базаров глядел на меня пронизывающим взглядом, и я решил не юлить. В конце концов, я пришел в его дом за помощью.

— Родители так не считают, — ответил я. — И, кажется, уже нашли козла отпущения. Я в этом не особенно уверен, и потому хочу найти парня первым.

— Почему?

— Потому что если я не разберусь, Рокотов парня убьет. А вы получите междоусобицу двух богатеев. Оно тебе надо, когда до пенсии четыре месяца?

— Да тьфу на тебя! — рассердился Базаров. — Пошли ужинать, а потом ты мне все расскажешь.

5

Ужин затянулся. Когда я вышел из дома Базарова, на город уже опустились сумерки. Я оглянулся на светящиеся окна чужих квартир и нехотя потянулся к двери автомобиля, думая о людях, что сидят сейчас на своих кухнях, в гостиных перед телевизорами, обнимая супругов, ругаясь, целуясь или выясняя отношения. Меня никто не ждал и никто не хотел видеть, кроме, разве что одного человека. Усевшись за руль, я вынул телефон и, повозюкав пальцем по сенсорному экрану, нашел нужный номер.

— Привет, — тихо произнес я, когда низкий женский голос выдохнул мне грустное «алло?». — Не помешал?

— Ты же знаешь, я поздно ложусь, — ответила Таня.

— Я приеду?

— Приезжай, — согласилась она. — Только учти, что кормить тебя нечем. Я весь день в работе, так что максимум моего гостеприимства — чай. И то, если купишь заварку, у меня, кажется, последний пакетик. И сигарет мне купи.

Таня была той самой женщиной, что сумела выжить, попав в лапы к Чигину. Израненная, с изуродованным лицом, вытекшим глазом, она выступила на суде, гордо подняв разрезанный пополам подбородок. После заседания у меня хватило смелости подойти и выразить свои соболезнования. После нападения ее жизнь изменилась в корне. С работы ее выжили, долго приседали в реверансах, и унижено объясняя, что негоже такому страшилищу оставаться редактором небольшого издательства. Гордая и непреклонная Таня ушла, занялась фрилансом, а их дома выходила преимущественно по вечерам, чтобы не шокировать людей своим вешним видом. Заработанные деньги Таня откладывала на пластическую операцию, надеясь, что в будущем ее изуродованное лицо приведут в хотя бы относительную норму.

Из пары десятков людей, окружавших меня в прошлой жизни, она осталась почти единственным, кто был мне по-настоящему близок. В те черные дни после нападения на Таню и смерти моей семьи, мы поддерживали друг друга как могли. Муж бросил ее почти сразу, не в силах выносить ежедневный кошмар рядом. Таня его не удерживала, не помню, чтобы она хоть раз пожаловалась на него, скупо отвечая, что все понимает.

Я помню ее на похоронах жены и сына, укутанную в дешевый черный плащ, с лицом, скрытым шарфом и темными совиными очками, по которым стекали капли ливня, скрывая слезы. Не счесть ночей, которые я провел в ее квартире, со снятыми зеркалами, пьяный, мятый, засыпая на ковре посреди комнаты, с подушкой под щекой, и просыпаясь от прикосновения ее прохладных пальцев.

Ввалившись в ее квартиру, я, не глядя, сунул Тане пакет с продуктами, разулся и направился в ванную, где висел старый мужской халат, оставшийся от благоверного. После целого дня в туфлях ноги ныли, а носки провоняли, словно провалявшийся на солнцепеке труп. Таня брякала посудой, а я с наслаждением встал под прохладный душ, смывая тяжелый запах пота.

— Ты останешься? — крикнула Таня с кухни.

— Не могу, — гаркнул я в ответ. — Много дел. Завтра с утра пара важных встреч.

Она показалась в дверях ванной, а я поспешно загородился шторкой.

— Какая стыдливость, Стахов, — усмехнулась Таня. — Я видела тебя во всех видах, даже самых неприглядных. Брось вещи в машинку, я постираю.

— Обратно не в чем ехать, — вздохнул я. — Но спасибо.

— Не за что. Ужин на столе. Домывайся, расскажешь, как провел день, а я расскажу про свой.

Я вымылся, торопливо вытерся старым полотенцем и, с сомнением поглядев на вонючие комки, в которые превратились носки, старательно прополоскал их под краном, насыпав в каждый стирального порошка. Повесив носки на полотенцесушитель, я вышел в кухню, где на столе уже скворчала гигантская глазунья в тяжелой чугунной сковороде. Таня стояла у окна и курила, жадно затягиваясь.

— Мне предложили работу, — оживленно сказала Таня. — Представляешь? Правда, внештатно, но за неплохие деньги.

— Здорово! — обрадовался я и подвинул к себе сковороду. — А куда?

— На новостной портал. Буду заниматься копирайтом. Совершенно непыльная работенка. Главное условие — грамотность, а этого у меня, как ты понимаешь, хоть отбавляй… Ешь, Вань, не смотри на меня, я сыта.

— Ну, здорово, — невнятно произнес я, торопливо дыша. Огненная яичница обожгла нёбо и язык. — Контора серьезная?

— Более чем, — кивнула Таня. — Отзывы положительные. Работы, правда, много, но что мне еще делать? По светским мероприятиям я не ходок теперь.

В ее голосе прозвучала едкая горечь. Я смутился, откусил от жирной сардельки и зажмурился от удовольствия: так мне было вкусно.

— Ты бы прожевывал хоть, — усмехнулась Таня. — Такое впечатление, что весь день не ел.

— Так и было, — согласился я. Таня молчала, а я принялся рассказывать о порученном деле. Болтать не в моих правилах, но ей я доверял. К тому же вряд ли Таня могла с кем-то поделиться услышанным. Впрочем, дело было больше в том, чтобы не дать ей заскучать, позволить вновь почувствовать себя живой. Так и происходило. С каждым моим словом Таня оживлялась, а под конец истории уселась напротив, позабыв о привычке прятать лицо даже от меня.

— У тебя уже есть версии? — спросила Таня.

— Все как-то слишком гладко, — поморщился я. — Родители правы. Версия о несчастном случае кажется мне притянутой за уши. Если Ксения и вывалилась из окна, то явно не потому, что решила перевесить шторы. Девочка совершенно себя не утруждала. А учитывая, что ее не смущало позировать обнаженной, вряд ли она беспокоилась о том, что кто-то увидит ее из окон напротив, тем более, что ее квартира выходит на сосновый бор, да и расположена на верхнем этаже. Пропавший парень меня тоже тревожит. Он вполне может оказаться убийцей.

— Или свидетелем, — озвучила Таня мои мысли.

— Или свидетелем, — кивнул я. — И тогда возникает вопрос: от кого же решил спрятаться парень из очень богатой семьи, да так, чтобы никто не мог его найти?

Таня помолчала, а затем неуверенно добавила.

— Знаешь, я могу ошибаться, но бегство этого Глеба говорит, скорее о вине, нежели о страхе. Я бы предположила, что произошла ссора, и он случайно вытолкнул девушку из окна. Толкнул, например, а она упала.

— Сомнительно, Тань, — возразил я. — Там очень широкий каменный подоконник, за окном декоративная решетка с цветочками. Как надо было ее толкнуть, чтобы она вылетела в окно, не попытавшись зацепиться ни за подоконник, ни за ажурный балкончик, не сбив ни одного цветка.

— Самоубийство? — предположила Таня и сама себе ответила. — Записки, конечно, нет.

— Записки нет, есть сломанный стул и сорванная штора.

Поглядев на опустевшую сковороду, Таня поднялась и подошла к плите сварить кофе. Помолчав несколько минут, она дождалась, пока над туркой поднимается черная ароматная пена, налила кофе в две микроскопические чашки, щедро разбавила молоком и сказала:

— Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что это — постановка. Я абсолютно верю твоим описаниям. Знаешь, у меня в голове прямо картинка нарисовалась.

— Для ссоры там было слишком чисто, — согласился я. — В мусорном ведре — использованные презервативы и остатки романтического ужина: шкурки от фруктов, шоколад, на балконе — пустые бокалы от вина. Если они поругались, то уже потом.

Помолчав, я неохотно добавил.

— Есть кое-что еще.

Таня не пошевелилась, но ее плечи напряглись, словно она догадалась, о чем я хочу сказать. Я залпом допил кофе, проглотил немного гущи и закашлялся, отфыркиваясь. Таня терпеливо ждала, и только ее тонкие пальцы нервно подергивались от напряжения.

— У меня… Понимаешь, у меня опять это было, — неохотно выдохнул я. — Это ощущение. Холод. Прикосновения. Дыхание. Особенно после того, как я увидел этих бабочек. Словно привет с того света.

— Тебе не могло показаться? — участливо спросила Таня. Я криво усмехнулся и пожал плечами.

— Все может быть. Я не ожидал увидеть на картинах мнемозину, потому что… Черт, ты сама все понимаешь.

Таня отодвинула нетронутую чашку в сторону и выдернула сигарету из пачки. Закурив, она нервно помахала перед лицом рукой, разгоняя дым, а затем спросила:

— Это… ощущение… Не могло оно появиться потому, что ты был в доме Ксении?

Я отрицательно покачал головой.

— Я часто бываю в разных домах. В том числе и тех, где недавно умерли люди. Но еще ни разу мертвецы не касались меня, если умерли своей смертью или в результате несчастного случая.

— Из этого ты сделал вывод, что Ксению убили? — без всякой иронии спросила Таня. — Или ты сделал такой вывод, осмотрев ее квартиру.

— Я подумал о том, что ее убили до того, как попал в ее квартиру, — возразил я. — Или же, она покончила с собой. И тогда возникает вопрос: почему она на это решилась?

Таня вздохнула и отвернулась к окну. Ее худые плечи тряслись.

— Ты хочешь узнать, что случилось с Ксенией? — спросила она тусклым, неживым голосом. — Или взялся за это дело, потому что Рокотов пообещал тебе помочь свести с Чигиным счеты?

— Не знаю, — честно ответил я.

6

Таня уговаривала остаться, но я не поддался, скомкано попрощался в дверях и выскочил в душный летний вечер, когда за окном уже совсем стемнело. Мошкара моментально атаковала мое пропотевшее лицо. Отмахиваясь, я торопливо уселся за руль, закурил, завел мотор и бездумно уставился перед собой. Просидев в машине пару минут, я тронулся с места.

Домой я не поехал. У меня уже пару часов зудело под ложечкой, неприятное, хорошо знакомое тягучее ощущение. В этот вечер меня ждали на другом конце города, а я не собирался противиться. Притормозив на светофоре, я пропустил запоздалую влюбленную парочку, которые висли друг на друге и глупо хохотали, и с неожиданной завистью подумал: вот, мне уже не придется так делать.

Через час я выехал из придушенного жарой города в частный сектор. Машина запрыгала по колдобинам, и мне пришлось сбавить скорость.

До этого, по доброй воле я приезжал сюда дважды, а в своей полицейской жизни не совался в этот район никогда: не мой участок, смутно представляя, как живут тут простые смертные. Район был нехорошим. Горожане называли его «цыганским краем», хотя цыгане тут давно вывелись. Лет тридцать назад, еще в советские времена, цыганские семьи и впрямь жили тут через дом друг от друга. Многие торговали наркотой — дешевым маковым сырцом, самопальной водкой, крадеными магнитолами. Цыганские детишки бегали по улицам, оглашая дворы гортанными резкими криками, или сопровождали своих родителей, которые на телегах мотались по округе, скупая пустую тару по дешевке. Но постепенно цыгане, самая ядреная и наглая нация, оказалась вытеснена алкашами, что было просто равносильно чуду. Район хирел, городские власти старательно делали вид, что цыганского края не существует. Теперь здесь жило всякое отребье. За небольшие деньги здесь можно спрятать труп, купить дешевый наркотик, сваренный из моющих средств, а порой в сводках я читал, что на очередной свалке кто-то случайно находил изуродованные тела, брошенные разлагаться в куче мусора.

Это случилось после смерти моей семьи. Я пил, ходил на работу в полумертвом состоянии, и, кажется, пытался работать. Начальство меня не трогало, поручая какую-то ерунду, и не особенно устраивало выволочки за незавершенные к сроку дела, а когда Базаров вызывал меня на ковер, я тупо глядел перед собой, не пытаясь вслушиваться. Мне было все равно.

Женщина остановила меня на улице: обычная городская сумасшедшая лет пятидесяти, в ярком тряпье немыслимых расцветок, пудовыми бусами, разноцветными перьями во всклокоченных волосах, и диким вульгарным макияжем портовой шлюхи. Не знаю, почему я не выдернул руку, когда она схватила меня за локоть и развернула к себе. Усталые глаза старой сенбернарши глядели на меня с сочувствием из-под густо накрашенных фиолетовыми тенями век.

— Бедный мальчик, — сказала она бархатным голосом. — Сколько же в тебе боли.

Я стоял и молчал, чувствуя, как ее ладонь обжигает мою холодную кожу, и не двигался с места, а она гладила меня по руке и заглядывала в глаза, как когда-то мама, а затем потянула меня куда-то прочь от оживленной улицы, а я поддался. Меня прорвало, и я разрыдался, а затем наступила темнота. Спустя час я очнулся в кафе и обнаружил, что впервые за много лет с аппетитом ем и взахлеб рассказываю незнакомке, что работаю опером. Я болтал, как возбужденный первоклассник, впервые оставшийся рядом со стриптизершей. В ответ женщина рассказала, что ее зовут Вера Афанасьева, и она — городская шаманка.

Это меня ненадолго отрезвило. Я рассмеялся ей в лицо и даже переспросил: шаманка? Но она не обиделась, даже когда я рассмеялся во второй раз и грубо сказал, что почему-то так и подумал, глядя на ее наряд. Мне захотелось ударить ее побольнее, и я это с наслаждением сделал, подумав, что на самом деле веду себя, как подонок.

— Запиши мой номер, Ванечка, — сказала она.

— Зачем? — усмехнулся я. — Я не нуждаюсь в танцах с бубном.

Я поманил официантку и заказал водки. Шаманка наблюдала за мной с плохо скрываемым сочувствием. Я ответил ей вызывающим взглядом, но пить почему-то постеснялся.

— Запиши, — настойчиво попросила Вера. — Даже если сейчас не нужно, потом, когда они придут, тебе неоткуда будет ждать помощи. Ни ведь давно в твои двери стучали, только ты раньше не слышал. Ну, ничего, теперь будешь, хочешь ты этого или нет.

Предсказание показалось мне смешным и, чтобы отвязаться, я вынул сотовый и вбил в него номер, подписав так, как она попросила: Вера, городская шаманка. Она простилась и ушла, оставив меня в легком недоумении, но у меня тут же из головы вылетел не заданный вопрос: кто ко мне должен был прийти? Отупев от съеденного, я еще пару минут просидел за столиком, затем выпил рюмку водки, и тут же, зажав рот, побежал в туалет, где выблевал весь обед. Уткнувшись лицом в унитаз, я устало отрыгивал, и с вялым удивлением понял, что шаманка, видимо, смогла что-то со мной сделать, поскольку желание напиться пропало и так и не вернулось вечером, когда я обычно накидывался в хлам перед сном.

Наутро я пробил шаманку по номеру телефона, и когда до Базарова дошли слухи о моих запросах, он явился ко мне в кабинет, уселся на подоконник и спросил, чем я занимаюсь.

— Да вот, наткнулся на один интересный экземпляр человеческой природы, — рассмеялся я. — Подцепила меня какая-то шарлатанка, очнулся в сортире, мордой в толчке, и с тех пор не могу бухать. Не иначе, как она меня тайно закодировала.

— Афанасьева — не шарлатанка, — мягко возразил Базаров. — У нее и правда редкий дар, в том числе и поисковика. Мы ее даже привлекали пару раз к расследованиям. Оформляли, как консультанта. Помнишь, прошлогоднее убийство двух семей в районе? У Новотроицкого, где бабы своим мужикам могилы рыли, а потом их рядышком же и положили? Мы тогда долго упырей этих искали, ведь никаких следов не осталось. А Афанасьева могилы нашла, и на убийц указала. Так что я бы на твоем месте к ней отнесся посерьезнее. Вера… как бы тебе помягче сказать… Очень много чего видит…

— Не заметно что-то, — фыркнул я. — Иначе бы в зеркало чаще гляделась.

Базаров молчал и без интереса разглядывал портрет президента, который так давно висел на стене, что выцвел и стал походить на копию самого себя. Я ждал, пока полковник нехотя не пояснил:

— Да, она немного не от мира сего, и одевается, как Леди Гага, но ей, видите ли, так положено. И потом, какая разница, как одет человек, если он делает свое дело хорошо?

Для здравомыслящего Базарова это была странная философия. Я не замечал у него прежде тяги к сверхъестественному, и потому просто не верил своим ушам.

— Толь, ты вроде взрослый мужик, — скривился я. — Неужели ты на это введешься? Какая она шаманка? По ней дурка вон плачет. Ей бы в санаторий на воды в Форж, как Атосу, нервишки подлечить.

— Не веришь? — усмехнулся Базаров.

— Не верю.

— Но бухать-то тебе больше не хочется?

Я промолчал. Сама мысль об алкоголе и правда была противна. И в этом заключалась беда, поскольку на трезвую голову особенно четко представлялся табельный ПМ, прижатый к виску. Но мысли о самоубийстве были не самыми страшными. Я вдруг припомнил: да, было такое, ходили в отделе слухи о тайном осведомителе Базарова, связанном с оккультизмом, но эти слухи почему-то не высмеивали, а после раскрытия убийства сразу двух семей все детали дела окутались мрачной тайной, которую работавшие над делом следователи и опера не спешили открывать.

После разговора с Базаровым я впервые поехал к Вере. Она жила в цыганском краю, в маленьком покосившемся домике, врастающем в землю, как боровик. На заросшем травой огороде не было ни одной грядки, только в разваливающейся теплице умирали несколько кустиков чахлых помидор. Видимо, Вера не была огородницей. Меня она встретила без всякого удивления, а я, признаться, даже не нашел в себе сил поздороваться.

— Что-то не растет у тебя ничего, хозяйка, — холодно сказал я, махнув рукой на заросший огород. — Неурожайный год что ли?

— Так здесь и не будет ничего расти, — спокойно ответила она. — Мне люди фрукты-овощи носят, так что нет смысла спину гнуть. Рядом со мной никогда ничего не растет, кроме сора. А кабы и росло, есть это нельзя. Потому и не сажаю ничего.

— Я тоже так и подумал на тебя глядя, — грубо сказал я. — С тобой любой себя некрофилом почувствует, потому что рядом все живое умирает.

Вера помолчала, а затем без особых эмоций поинтересовалась:

— Ты меня обидеть приехал?

— Я пить больше не могу, — резко сказал я. — Твоя работа?

— Так тебе столько и не надо, Ванечка, — ответила она хриплым прокуренным голосом, и закашлялась. — Организм чистить надо, иначе загнешься через год. Вот я тебе немного и помогла.

— Я тебя не просил помогать, — зло ответил я. — Может, я бухаю, чтобы забыть, что жену с сыном под землей черви едят, а этот урод по земле ногами ходит? Может, я загнуться и хочу? Может, я сдох тогда, вместе с ними?

Я сунул сигарету в рот, нервно поднес к ней зажигалку, но от раздражения не смог высечь пламя, и потому злобно сломал сигарету и бросил на землю, раздавив каблуком. Вера грустно улыбнулась.

— Ты не по этому пьешь, Ваня, — покачала головой Афанасьева. — Ты бухаешь, как не в себя, потому что тебе страшно, так ведь? Потому как по трезвяни ты их слышишь, или видишь даже.

Я застыл, а затем с вызовом спросил:

— Кого я слышу?

Вера повела плечами и уставилась куда-то мне за плечо пустым, невидящим взглядом, от которого у меня мороз по коже пошел.

— Покойников, Ваня. Ты их всегда чувствовал. Наверное, у тебя на работе показатели по раскрываемости высокие. Ты ведь всегда знаешь, куда идти, что искать, кого хватать. Раньше ты на интуицию все списывал, а сейчас стало хуже, потому что стал понимать, и думаешь, что сходишь с ума. Поэтому ты пьешь. Иначе ни есть, ни спать не можешь. Входи в дом, Ваня. Там мы можем спокойно поговорить, без твоих провожатых.

Ее последние слова прозвучали странным высоким голосом, сложенным из криков и шепотов моей мертвой жены и сына, десятками незнакомых мертвецов, на чьи трупы я выезжал ежедневно. Я почувствовал, как ледяные пальцы скользят по моей шее, и вне себя от ужаса переступил порог дома шаманки, успев краешком сознания зацепиться за мысль, что вот в такой омут прыгают жертвы вампиров, неспособные устоять перед его зовом. Но, сделав шаг, я осознал, что Афанасьева права. Я ведь действительно их слышал.

*****

Когда я добрался до пригорода, уже почти совсем стемнело. Лишь на западе небо еще сохраняло багровые оттенки заката. Хлопнув дверью машины, я торопливо закурил и пошел к дому, отмахиваясь от назойливых комаров, атаковавших меня, словно вражеские самолеты.

Вера, освещенная тусклым фонарем, нашлась в том жалком подобии огорода, которое могла себе позволить. Все, что ей удавалось вырастить, был редис и хрен, на которые почему-то не действовали древние заклятия, чем бы они ни были. Развалившись в старом, прорванном с боку шезлонге, она разглядывала покосившийся забор и черную собаку, пристально следившую за хозяйкой антрацитовыми глазами-бусинками. Дворняга приподнялась, настороженно глядя на меня, но затем равнодушно бухнулась обратно на землю, пару раз шевельнув хвостом для приличия. Рядом с Верой стояло пластиковое ведро, со вздувшимся от ожога боком, наполненное малиной. Вера лениво опускала в ведро руку, набирала пригоршню ягод и медленно ела. Ее тонкие губы были красными от сока. Наверняка это было подношение от очередного клиента, пожелавшего узнать свою судьбу. Деньги Вера брала менее охотно, уверяя, что ей в этой жизни хватает на все, потому с ней в основном рассчитывались натурпродуктом.

— Привет, Ваня, — негромко произнесла она. — Ягодку хочешь?

— Не хочу, — ответил я. Вера иронично покосилась на меня из-под узких очков, и я нехотя взял несколько крупных, лопающихся от спелости ягод.

— Сладкие, правда? — без всякого выражения спросила Вера, но ее пустой взгляд уже шарил где-то у меня за плечом. Причина была мне хорошо известна.

— Я опять кого-то притащил? — осторожно поинтересовался я. Вера медленно кивнула и завертела головой, как антенной, пытаясь увидеть призрака. Ее лоб сморщился от напряжения, а острый подбородок взлетел вверх. Ноздри раздувались, как у дворняги, валяющейся под забором.

— Девушка, — неуверенно сказала Вера. — Совсем юная, прозрачная. Какая-то быстрая недавняя смерть. Будто бы полет, а потом треск.

— Она из окна выпала, — сказал я. — И родные уверены, что не сама. Мне нужно с этим разобраться, Вера, потому что я тоже думаю, что это не самоубийство.

— Они все цепляются за тебя, Ванечка, — стылым, как осенний дождь голосом, произнесла Вера, а ее рука, шаря в ведре, давила мягкие ягоды. Сквозь пальцы текла красная жижа, но Афанасьева этого не замечала. — Все они летят к тебе, как мотыльки к свечке. Ты слышишь ее?

— Я ее чувствую, — тихо ответил я. — Это еще хуже. Когда вхожу в ее дом, то по коже словно лед стекает. И шепот, почти неразличимый, я ни слова не понимаю, да и никогда не понимал.

Вера стряхнула с себя оцепенение и неловко поднялась, цепляясь за мою руку. Ладонь тут же стала липкой от малинового сока, но вытереть ее было не обо что.

— Пойдем, выпьем кофе, — скомандовала Вера. — А она пусть тут остается, если захочет. Попробую разобраться, что к чему.

Я нерешительно обернулся, зная, что все равно ничего не увижу, и последовал за Верой. Призраки войти в ее дом не могли, во всяком случае, так утверждала хозяйка, и я принимал ее слова как должное, хотя бы потому, что мне и самому было бы неуютно думать, что покойники таскаются за мной, как привязанные веревочкой.

В кухоньке, такой же неопрятной, как и хозяйка, с натыканными повсюду пучками сухих трав, повязанных по углам цветных веревочек и бусин разных размеров и цветов, пахло кофе и сеном. Вера быстро вымыла руки, вытерла их о грязную тряпку, которая заменяла посудное полотенце, приткнула меня в угол и бросилась варить кофе. Помешивая воду в турке, она то и дело бросала быстрые взгляды в окно.

— Стоит, — усмехнулась она. — Ждет. Кажется, так просто она не отвяжется. Я ее потом провожу, а то негоже это, когда неупокоенная душа мается. Еще сорока дней не прошло. Ей совсем худо, она даже некрещеная.

— Почему худо? — спросил я. Вера ловко подняла турку, не позволив вскипевшему кофе перелиться через край, и вздохнула.

— Ее как самоубийцу должны были хоронить, за оградой кладбища. Но она не сама, уж поверь мне. Хотя попы службу заупокойную по девочке служить не стали.

Она протянула мне чашку, слегка ущербную из-за своего отбитого края, налила кофе во вторую, и беспокойно выглянула в окно.

— Ты можешь мне что-нибудь сказать? — спросил я. Вера стиснула зубы так, что мне показалось, они вот-вот хрустнут, как фарфоровые, и разлетятся вдребезги. В кухоньке стало тихо и как будто повеяло морозом.

— Я вижу дом, — тихо сказала Вера странным, замогильным голосом. Зрачки под ее закрытыми веками беспокойно бегали туда-сюда. — Большой, богатый. Вижу молодого парня, тоненького, как эльф из сказки про Дюймовочку. У него длинные пальцы… Я вижу, как он хватает ее за горло, а еще я слышу крик…

Вера захлебнулась и запрокинула голову назад, словно потеряв сознание, но я, видевший эти приступы не впервые, не двинулся с места, ожидая, когда она еще что-то скажет. И спустя мгновение Вера произнесла чужим, до странности раздваивающимся голосом, в котором была лишь часть тембра умудренной опытом женщины:

— Мнемозина.

7

Мнемозина… Это слово значило для меня гораздо больше, чем для других.

В юности Лена очень увлекалась чешуекрылыми, взахлеб читала специальную литературу. Я, тогда еще студент юрфака, утащил из библиотеки отца книжку Аракчеева «В поисках Аполлона», которую в детстве пролистывал ради красивых натуралистичных фото природы. Бабочки на страницах книги покорили сердце моей будущей жены. Мне нравилось думать, что этот потрепанный том, подаренный мной на ее день рождения выиграл у наборов косметики, шоколада и даже громадного, как лапоть, сотового телефона. Я почти не помнил тот вечер, напившись в хлам. Из памяти выскочило даже, как я, стоя на коленях, делал ей предложение, перемежая слова глупостями и матом. Этот позор снимали на видеокамеру, и потом я даже пару раз пробовал пересмотреть запись, но каждый раз чертыхался и выключал.

— Ты знаешь, есть такая бабочка, она очень редкая. Относится к семейству парнассиусов, — взахлеб пересказывала она. — Ну, помнишь, в той книге она тоже есть, как раз аполлоны к этому же виду принадлежат.

— Парнассиусы? — глупо переспрашивал я, занятый тем, чтобы подлезть горячечными пальцами за тонкую ткань ее трусиков. — Слово-то какое, на грех наводящее.

Мы уезжали на пикники за город, ставили палатку, удили рыбу, правда, поймать почти ничего не удавалось, поскольку я был никудышным рыбаком, а Лене не хотелось возиться ни с червями, ни с чешуей. Спали мы в одном спальном мешке, где я без особых церемоний начинал шарить руками, стараясь подмять тонкую фигурку будущей жены под себя, накрыв собой и поглотив без остатка. Лена хохотала, шлепала меня по руке, и все наши разговоры в итоге сводились к сексу, в котором было слишком много животного, первобытного, смешанного с дымом костра и искрами, которые однажды прожгли мои штаны, и мне пришлось возвращаться с дырой на заднице, но это было такой ерундой. А потом, когда лютый порочный голод был утолен, Лена, раскрасневшаяся, распутная, с мутноватым вином в бесстыжих глазах, начинала вещать о своих любимых бабочках, и я засыпал под звуки медового голоса, ни разу не дослушав ее истории.

— …Стахов, не спи! Так вот: мнемозина названа так в честь греческой богини. Ты знаешь, что Зевс восходил к ней на ложе целых девять ночей? Хочешь, я почитаю тебе о ней? Или лучше о бабочке… Стахов, ты в курсе, что мнемозина занесена в Красную книгу и даже просто увидеть ее — большая удача? Может, это свинство… Даже скорее всего это свинство и преступление, но мне бы хотелось ее поймать, как птицу счастья. Или хотя бы раз увидеть… Стахов, ты спишь?

А я спал и не спал. После одной такой горячечной ночи и появился на свет наш сынишка. Потом начались ссоры, упреки и обвинения, водка и женщины, о которых мне было стыдно вспоминать, и о которых она, конечно же, догадывалась, швыряя мне в лицо чашки и приборы, и однажды разбила мне бровь кружкой с недопитым чаем.

Алтай был моим способом загладить вину, и Лена, как ни дулась, не смогла устоять. Мы тяжело перенесли дорогу, успев поругаться несколько раз, и на месте летнего лагеря в горах оказались злыми и надутыми, но все прошло, сбитое резкими порывами ветра, наполненного ароматами лесных трав. Прозрачный воздух, который можно было черпать ложкой, выдул из головы всю злобу и агрессию.

На одном из привалов я увидел белых бабочек. У меня не было сачка, и я, вспомнив о мечте жены, набил ими бутылку, наивно полагая, что изловил мифическую мнемозину. Этот романтический порыв разбился, когда я всучил подарок жене, получив в ответ лишь усталую снисходительность.

— Балда, ты, балда, — рассмеялась Лена. — Это не мнемозина, а боярышница. Вредная, кстати, бабочка. Но…

— Что? — почти зло спросил я, чувствуя себя глупцом.

— Спасибо, — серьезно сказала она. — Я тронута, честное слово…

Она смотрела, как наш сын бегает по полю, и его светлые волосы треплет ветер. И я смотрел вместе с ней. Бабочки с поломанными крыльями, слабо трепыхались в бутылке, умирая на свету тающего солнца. Мы увезли бутылку домой, и поставили на полку, как одно из самых счастливых воспоминаний, заготовленных впрок, как банка с разносолами. Мы еще были молоды, немного счастливы и пьяны и еще любили друг друга. Можно предположить, что после этого мы жили долго и счастливо, больше не ссорясь. Но хэппи эндов не бывает. Мы начали ссориться почти сразу, потом в городе появился маньяк, а в моей жизни — новая женщина, всегда веселая и на все готовая. Она не устраивала скандалов.

В тот проклятый вечер, когда в моей квартире ждал убийца, я возвращался домой с твердым желанием сказать жене, что ухожу.

После убийства жены и сына тени, что иногда врывались в мои сны, обрели облик бабочек, бьющихся о стеклянные стены бутылки. Их белые крылья забрызганы кровью, которую они пьют из тел мертвецов, впиваясь в кожу острыми хоботками стервятников. Я слышу стрекот их крыльев и не могу заткнуть уши, потому что стеклянная бутылка — это моя голова, и они внутри, мои мечущиеся демоны.

8

Квартира Глеба Макарова находилась на самом верху продуваемой всеми ветрами стеклянной башни с видом на реку. Громадина в форме яйца Фаберже, словно высеченная из синего хрусталя, нависала над остальными домами со снисходительным превосходством. Макаровы не поскупились, выделив единственному сыну пентхаус, занимающий половину этажа. На что одному человеку такое помещение я сказать затруднялся. Жили тут не самые бедные люди, и потому попасть в дом было бы сложно. Охраняли вход не подслеповатые бабушки, но, к счастью, в хрустальной башне жил мой давний клиент. Вечером я дозвонился ему на мобильный и напросился на встречу по пустяковому вопросу. Отметившись на посту охраны, я поднялся на лифте на четвертый этаж, передал клиенту пару документов, выслушал дежурную благодарность и торопливо свернул в сторону лестницы. Несмотря на то, что дом был безумно дорогим, на камерах пожарных лестниц сэкономили. Я поднялся наверх, изрядно запыхавшись. Пообещав себе бросить курить, я несколько минут, согнувшись пополам, сипло втягивал воздух, и только потом вынул из кармана сотовый и, набрав номер, прохрипел в него всего одно слово:

— Давай…

Спустя мгновение лампочка над дверью погасла. Я выглянул в коридор. Света не было. Я торопливо выскользнул в коридор и подбежал к огромной двери, единственной на этаже. Не тратя время на звонок, я вынул из портфеля механическую отмычку — устройство, напоминающее электродрель. Старые замки я еще мог вскрыть при помощи отмычек, но современные мне уже не давались, пришлось обращаться к старым знакомым, которые теперь были со мной по одну сторону баррикад. Устройство имело на конце зубец, выполнявшего роль инструмента захватывающего и растягивающего. Я вставил зубец в замок и нажал на спуск. Последовало несколько громких щелчков, после чего замок открылся. Я проскользнул в квартиру и бесшумно прикрыл за собой дверь. При помощи нехитрых звонков мне удалось узнать, что квартира Глеба Макарова не поставлена на сигнализацию, что даже удивляло, хотя, бросив взгляд вокруг я понял почему Макаров не озаботился этим. Дом казался неприступной крепостью, правда, действительность была иной, но богачам об этом не сообщили. Впрочем, в квартире Макарова особо нечего было красть. Я мысленно перекрестился: если меня вели в заблуждение и Макаровы все-таки заключили договор с охранной фирмой, никакой сирены я не услышу, и минуты через три здесь окажутся дюжие молодчики с дубинками.

Молодчики не появились ни через три минуты, ни через четыре. Я успел оглядеться и, успокоившись, принялся за поиски, не забыв натянуть матерчатые перчатки и разувшись.

Пространство пентхауса впечатляло, но помещение выглядело еще более стылым и неуютным, чем квартира Ксении. По-настоящему оборудованными были лишь кухня и ванная. Я торопливо пощупал полотенца, провел пальцем по сверкающей поверхности ванны. Полотенце оказалось сухим, как порох, на пальце осталась легкая пыль. Сантехникой не пользовались давно. Мусорная корзинка оказалась девственно чистой. У зеркала, в никелированных стаканчиках торчали зубная щетка и бритва. На полочке стояло средство после бритья, гель, дезодорант, пара флаконов туалетной воды. В кухне меня также постигла неудача. В квартире Глеба кто-то навел порядок несколько дней назад. Мусор вынесли, холодильник отключили. Пластмассовое нутро гигантского агрегата было пустым и чистым. Я провел пальцем по глянцевой поверхности столешницы. Показалось, что в последний раз пыль тут вытирали дней пять назад.

Спальни в том понимании, какое в него вкладывают нормальные люди, у Глеба не было. На полу валялся большой пружинный матрац, аккуратно застеленный бельем, на котором не было ни одной морщинки, на подушке лежало скрученной аккуратной трубочкой полотенце. Я усомнился, что Глеб заправил постель сам. От матраца веяло какой-то стерильностью, как в гостиничном номере. Большой кожаный диван в гостиной одиноко стоял посреди комнаты перед телевизором. На просторной лоджии, залитой солнцем, стоял стеклянный столик с ноутбуком, пара пуфиков и кальян. Я нажал на кнопку, и компьютер включился, ехидно выплюнув окошечко, в котором предложил ввести пароль. Я надавил на пару клавиш. Ноутбук, оповестив, что пароль неверен, выдал подсказку «567». Я набрал «123» и ноутбук включился. Я алчно накинулся на его содержимое, но остался разочарован: на ноутбуке не было ничего, кроме стандартных программ, причем большая часть их была даже не активирована. Я попробовал войти в электронную почту, но потерпел фиаско: компьютер не ловил вайфай. Точнее говоря, сигнал он принимал отлично, но ни к одной из предлагаемых сетей не был подключен. Я поискал глазами роутер, перевернул его и ввел написанный на корпусе пароль. Но и после этого меня ожидало разочарование: в стандартном браузере не был вбит электронный ящик, на что я надеялся, а история браузера была чиста. Компьютером явно не пользовались. Это обстоятельство заставило меня задуматься. Молодой человек купил себе новый компьютер, в котором поставил простейший пароль, при этом внутри не было ни более удобных и шустрых браузеров, ни нужных художникам графических программ, ни игр, ни документов и фото. В квартире Ксении я тоже не увидел компьютера.

Два молодых современных человека и без ноутбуков и интернета?

Все остальное пространство занимали картины, картины, картины, в рамах, без рам, написанные маслом, наброски карандашом и углем, законченные и начатые. Это были пейзажи, портреты, парочка натюрмортом. У меня не было времени анализировать их, потому я старательно фотографировал все, стараясь не пропускать. На парочке картин я увидел родителей Глеба: коренастый Сергей Макаров сидел в кресле, позади, в накинутой на плечи горжетке, стояла его супруга Наталья, все еще очень красивая, моложавая женщина. Думаю, сын слегка приукрасил действительность, но портрет был хорош, разве что от него немного отдавало какой-то пластиковой ненатуральностью, да и задвинут он был в дальний угол без всякого почтения. А вот на другом портрете родители Глеба выглядели иначе: это была совершенно фантазийная работа, в которой не сразу угадывались лица. Мне пришлось даже отойти на пару шагов, чтобы оценить масштабность и талант художника. Из ярких точек, клякс и брызг складывались два образа, переплетающихся друг с другом в ярком пламени.

На одном карандашном наброске явно был автопортрет: грустный юноша с большими оленьими глазами, длинными волосами и тонкими нервными пальцами. Я подумал, что мнение окружающих о Глебе вполне оправдано. Такой волоокий принц не способен убить, никто в это не поверит, и, если бы в моей практике не встречались убийцы с ангельскими лицами, я бы сам охотно встал на место защитников Глеба.

На одной картине, в той же технике, что и портрет родителей, была изображена незнакомая мне девушка. На трех я увидел Ксению. Два полотна запечатлели ее обнаженной. Как и в квартире Ксении здесь не было ни одного фото. Либо Глеб писал исключительно с натуры, либо все фото отсюда унесли. Почему? Может, потому, что Глеб больше не собирался тут появляться?

Я раздвинул дверцы гардеробной и провел пальцем по полкам с одеждой. Ее было не сказать, что много для такого обеспеченного парня. Глеб вел довольно аскетичный образ жизни, хотя в одном из чехлов я обнаружил смокинг. На плечиках висели несколько курток, пара ветровок. Я обшарил карманы и не нашел ничего. Разочарованный, я уже собрался уходить, когда в последней ветровке мои пальцы провалились в дыру на подкладке кармана. Я отчаянно завертел там пальцами, когда они нащупали смятый бумажный комок. Подкладка затрещала, но мне было не до церемоний.

Это была квитанция на ремонт ноутбука. Глеб отдал его мастерам за два дня до гибели Ксении. Я хмыкнул и сунул находку в собственный пиджак. Если о Макарове и можно было что-то узнать, то при помощи ноутбука это будет проще.

Из дома я выбрался прежним путем, не удосужившись запереть дверь. Надеюсь, что квартиру никто не обнесет. По моему сигналу в доме на минуту вновь погас свет. Спустившись на четвертый этаж по лестнице, я перевел дух и вошел в лифт. Скупо кивнув охранникам, я оказался на улице. Телефон ожил, когда я был уже за два квартала от стеклянной башни.

— Иван Андреевич, наше вам с кисточкой, — насмешливо произнес знакомый баритон Кеши. — Форт Нокс пал?

— И тебе салам-пополам. Пал, Кеша, — в тон собеседнику ответил я. — Цены нет тебе.

— Да есть, Андреич, и ты ее прекрасно знаешь, — хохотнул Кеша и, посерьезнев добавил: — Я не только дом, но и серверную вырубил, как ты просил, так что на камерах в коридорах тебя не будет, если ты, конечно, не слишком долго там торчал. Шарманка не подвела?

Я покосился на портфель, в котором лежала механическая отмычка.

— Как по маслу сработала. Вечером завезу.

— Могу подарить, — лениво протянул Кеша. — Рад видеть, Иван Андреевич, что ты перешел на темную сторону.

— Идите в пень, Иннокентий, — посоветовал я. — Мы нарушаем закон исключительно в рамках приличия, исключительно ради благого дела, в отличие от вас.

— Гляди, начальник, коготок увязнет, всей птичке пропасть, — серьезно сказал Кеша. — Так что не увлекайся там взломами без моего чуткого руководства. А то амбец нагрянет незаметно.

— Кеша, ты бы по телефону о таком не болтал, — поморщился я. — Не ровен час услышит кто.

— Да кому мы нужны, начальник, — фыркнул Кеша и отключился.

9

В мастерской мне отдали ноутбук Глеба без всякой борьбы, едва взглянув на квитанцию. Я уплатил по счету кругленькую сумму, пообещав не забыть включить ее в счет Рокотова.

— А что с ним было? — спросил я у техника. Молодой парень еще раз взглянул на квитанцию, и лениво растягивая слова ответил:

— Жесткий диск полетел. Данные мы, как и было обещано, восстановили, они все на рабочем столе в отдельной папке, чтобы вы долго не искали, ну, а пароль поставите заново.

— Все сохранилось? — уточнил я. — Там просто было много важного.

— Ну… Что смогли, то восстановили, может быть, и есть какие-то косяки, но большая часть точно на месте. А, и батарея там совсем мертвая, зря вы отказались от замены, хотя, если вы ноут с собой не таскаете, это не принципиально.

Я поблагодарил и вышел. Не терпелось запустить ноутбук, но едва я сел в машину и включил компьютер, как экран, мигнув на прощание, погас. Техник не солгал, батарея ноутбука действительно скончалась. Надо было подождать до дома или офиса. Офис был ближе, потому, недолго думая, я направился туда, когда мой мобильный ожил.

— Иван Андреевич? Рокотов, — прогремел в динамике хрипловатый бас. — Как наши дела? Есть сведения о Глебе?

— Пока никаких, — честно признался я. — Собираю информацию, но подступиться к Макаровым не так просто. Не хочется спугнуть его, если он хоть каким-то боком причастен к смерти Ксении. Вы знаете, были у них общие друзья?

Рокотов помолчал, затем протянул с сожалением.

— Нет, я ничего не знаю. Мне некогда было вникать в жизнь Ксюши. Работа, дела всякие, то да сё, а Ксюша всегда росла беспроблемным ребенком. Мне казалось, у нее все в порядке. Домой она подруг давно не приводила, наверное, со школы еще, у нас кроме Глеба никого не бывало. Она… была… совершенно не тусовочная девочка.

Последнюю фразу он выдавил из себя, словно давясь. Мне хотелось сказать, что я его понимаю, но я оставил сочувствие при себе, спросив после короткой паузы:

— Ее телефон вам отдали?

— Да, — ответил Рокотов. — Но он не работает. Совсем разбит. Телефон был у нее в кармане, когда она… Вы понимаете.

Я понимал, и мне показался еще более странным несчастный случай. Я припомнил посмертные фото Ксении, одетой в спортивные серые штаны и маечку синего цвета. Допустим, она действительно не расставалась с телефоном ни на миг, но дома люди, как правило, не носят его с собой постоянно, и уж точно не полезут вешать шторы, удерживая его в руках. Телефон чаще всего где-то лежит. Разве что она слушала музыку? Или же телефон и правда лежал в ее кармане, а когда она стояла на подоконнике, неожиданно зазвонил, девушка испугалась и вывалилась из окна. Очень притянуто за уши, но вполне возможно, если хочешь поскорее закрыть дело. К тому же даже в моей практике было уйма дел случайных нелепых смертей, за которых было впору давать премию Дарвина. Я решил внимательнее изучить отсчет криминалиста. Вполне возможно, что такую деталь, как наушники, я пропустил. Или же наушники были беспроводными и их не нашли.

Мой офис располагался в старой части города, среди облезлых двухэтажек, медленно, но верно врастающих в землю. Штукатурка на доме давно облупилась, крыша подтекала, но поскольку моя контора располагалась на первом этаже, меня это не волновало. Надо мной была квартира одинокой пенсионерки, которая никогда не беспокоила меня шумом. У адвокатской конторы был отдельный вход, так что мои клиенты жильцов не беспокоили. Ранее здесь оборудовали парикмахерскую, и, если втянуть носом сырой воздух, в нем еще мерещился слабый аромат специфических химикалий и краски для волос, хотя, я не исключал, что мне это мерещится. В кладовой еще торчал допотопный фен для волос, этакая турбина, которую надевали клиенткам на голову для пущего эффекта. У меня все не доходили руки выкинуть ее. Как-то смеха ради, я воткнул фен в розетку. Адская машина завелась и заревела, выплюнув холодную струю воздуха.

Старые двухэтажки подпирал растущий квартал новостроек, высоких, светлых, с большими квартирами. Именно потому жильцы старых домов так отчаянно цеплялись за свои хибары, чтобы в дальнейшем при расселении урвать лакомые куски. Это была еще одна причина, почему я не съезжал из трущоб, хотя арендовать комнатенку в центре было по средствам. Клиенты редко приезжали ко мне в офис, а я старался все дела проворачивать в других местах, чтобы никого не смущать, но иногда здесь, среди провалившегося асфальта, пышных кустов сирени и акации, сорных трав с протоптанными тропинками, двориком, где сушилось исподнее местных жильцов, без стеснения пьющих водку прямо тут же, появлялись люди на дорогих машинах, недоумевающе глядя на почти средневековую разруху. Но меня это не волновало, точнее, почти не волновало, ведь от их толстых кошельков зависела моя зарплата. Наверное, именно поэтому у меня было мало клиентов на дорогих авто. Но сейчас такая машина стояла перед домом. Внутри черного «ауди» темнел силуэт, время от времени вспыхивала яркая точка сигареты.

Я остановился, заглушил мотор и вышел. Почти одновременно дверь «ауди» открылась, и оттуда на жалкие остатки тротуара вывалился коренастый пузатый мужчина, с внушительной плешью. Дорогой костюм сидел на нем как на корове седло. На меня он поглядел с отвращением, но, тем не менее, подошел, почесал жирный зад и даже оттянул там ткань.

— Чего ты добиваешься, Стахов? — спросил он вместо приветствия.

— И я тоже рад вас видеть, господин Соколов, — медленно ответил я. Сергей Соколов, отец моего нервного клиента Игоря, засунул палец в нос, тщательно покопался там, извлек длинную, полузасохшую соплю, отправил щелчком в сторону и вытер палец о штанину.

— Стахов, ты даже не представляешь, что натворил, — вздохнул Соколов. — Ну, чего ты добился, избавив Игорька от моей опеки? Думаешь, ему будет проще жить? Он же мой сын все-таки, я должен заботиться об его благополучии. Весь процесс — минутная блажь, а завтра он снова приползет ко мне на коленях, давясь слезами: папа дай, папа помоги, я такой дебилоид, не умею даже шнурки завязывать, не знаю, с какой стороны к чайнику подойти. И ведь я его приму, Стахов, ты же это знаешь.

— По-моему, Игорь неплохо справляется и без вас.

— Да брось ты, — скривился он. — Он же умственно отсталый. Его любой жулик, вроде тебя, облапошит.

— Ну, еще бы, — усмехнулся я. — Предпочитаете облапошивать сына единолично? На какие цели вам вновь потребовались средства? Спасаете реликтовых хомяков? Или организуете фестиваль «Рок против насморка»? Сергей Сергеевич, вся ваша общественная деятельность никогда не несла пользы ни вас, ни сыну, ни даже общественности. Это же мыльные пузыри, мистификация, созданная лишь для создания шумихи и мелькания в СМИ, да и то с весьма посредственным результатом. Если кому-то и следует слегка проверить мозги, то это вам. Мой вам совет: оставьте сына и его состояние в покое и займитесь чем-нибудь менее затратным и более перспективным.

Соколов сплюнул на землю и, задрав голову, подошел к нему. Поскольку он едва доставал мне до плеча, со стороны это выглядело комичным, но мне не хотелось смеяться. Глаза мужчины налились кровью. Выглядел он безумным, и мне вновь стало жалко его несчастного сына, прожившего всю сознательную жизнь в настоящем аду.

— Мне не нужны твои советы, Стахов, — прошипел Соколов, и я поморщился, когда смрад от его дыхания ударил мне в нос. — Мне нужно, чтобы ты больше не появлялся в жизни моего сына. Я подам апелляцию, если надо — кассационную жалобу, и добьюсь, чтобы меня восстановили в правах. А пока я сделаю все, чтобы задавить твою контору и лишить тебя лицензии. Судя по внешнему виду этого стойла, не придется даже особенно напрягаться.

Я шагнул вперед, и Соколову пришлось отступить.

— Ты проиграешь и апелляцию, и кассацию, — произнес я. — Тебя никто больше не боится, и ты не будешь больше тиранить пацана и пускать на ветер его бабки. И больше никогда не появишься здесь.

— Борзый, да? — запальчиво крикнул Соклоов, но в его голосе мне послышалась неуверенность. — Ты хоть знаешь, с кем связался? Да я пальцем щелкну, и тебе кердык! У меня такие связи, тебе и не снилось…

Мне надоело с ним разговаривать, и потому я лишь махнул рукой.

— Да нет у тебя никаких связей. Понты одни. Только ты на публику играй где-нибудь на очередной своей говноакции в поддержку замерзающих пингвинов.

— Пошел ты на хер, Стахов, — выплюнул Соколов и попытался толкнуть меня, бросившись вперед с вытянутыми руками. Я уклонился, и он пролетел мимо, споткнулся о выпирающий из земли кирпичный бордюр, пролетел по инерции пару метров и грузно ухнул на живот в траву с оханьем. Что-то хрустнуло, но, увы, это была не его шея. В окнах уже замелькали любопытствующие. Мне не хотелось, чтобы нашу ссору истолковали не в мою пользу, и потому я воздержался от желания пнуть Соколова в зад. Он оглянулся, поднялся на четвереньки и вытер грязной рукой слезы ярости.

— Пошел на хер, Стахов! — пролаял Соколов.

— Сам пошел, — ответил я, вынул из машины портфель и ноутбук и отправился в офис.

Обломок кирпича просвистел у меня над плечом и ударился в стену, выбив из нее пыль и кусок штукатурки. Я присел от неожиданности и резво оглянулся. Соколов уже стоял у своей машины и показывал мне средний палец.

— Жаль, что тебя тоже не грохнули год назад! Надеюсь, твои родные мучились перед смертью! — заорал он.

Я бросился к нему, но Соколов проворно юркнул в салон, завел мотор и заблокировал двери. Я успел лишь ударить кулаком в стекло, когда «ауди» вприпрыжку заскакала по колдобинам прочь. У выезда машина остановилась, и я вновь полюбовался оттопыренным средним пальцем, высунутым в окно, а затем «ауди» скрылось за поворотом.

Моя рука болела. Как и моя душа. Шипя от злости, я поглядел на разбитые костяшки, и пошел к офису, стараясь подавить в себе желание сесть за руль, догнать Соколова и сбросить его в кювет.

10

Первое, что я захотел проверить в ноутбуке Глеба — его почту и социальные сети, но и здесь меня постигла та же неудача, что и в квартире. Ноутбук работал исправно, пароля не требовал, но после восстановления и переустановки системы, все его настройки слетели, включая пароли, а файла, в котором бы Глеб держал их, ни на рабочем столе, ни в папке со старыми данными, я не нашел. Плюнув, я накинулся на документы и фото.

Документов оказалось немного. В основном, папка содержала скачанные фильмы и сериалы. Текстовые документы оказались рефератами и курсовыми на тему искусства. Я отложил их в сторону, решив почитать при необходимости, коей пока не видел. В куче хлама единственным светлым пятном была папка с фотографиями, которую я открыл с жадностью.

Папка подтверждала: Глеб и Ксения оказались самыми обычными современными людьми. Фото было много, любительских и профессиональных, сделанных хорошим объективом, тщательно обработанные в фотошопе. Большинство фотографий, так называемых селфи, явно были сделаны телефоном, на них пестрели дурацкие смайлики и подписи, и почти на каждой Глеб и Ксения обнимались и целовались, дурачили, не стесняясь случайных прохожих. Ксения не выглядела человеком, готовым совершить роковой прыжок, Глеб не казался тем, кто желает ей смерти. Несколько фото запечатлели Глеба соло, одно как две капли воды походило на автопортрет.

Групповых фото оказалось немного, и два привлекли мое внимание.

На первом в кадре все так же целовались Ксения и Глеб, но позади, в расфокусе, находилась девушка, глядевшая на пару насупив брови. На следующем девушка стояла рядом с влюбленными, обнимая Глеба за талию и глядя прямо в глаза. Мне показалось, что в ее взгляде гораздо больше чувств, чем положено просто друзьям.

Я нашел в сети страничку Глеба, зашел в список друзей и приуныл: их было более трех тысяч. Страничка Ксении была закрыта для посетителей. Я хотел поискать их подругу, но в этот момент зазвонил сотовый. Экран высветил имя Игоря Соколова.

— Простите, что звоню, — всхлипнул он в трубку, а затем трудно высморкался. — Я знаю: отец приезжал к вам. Он меня совершенно измучил. Не знаю, куда от него деться.

— Игорь, что вы как маленький, в самом деле, — рассердился я. — Мы выиграли процесс. Если он решит продолжать борьбу за ваши капиталы, то придется изрядно попотеть, доказывая вашу недееспособность. Вам даже в суд не надо будет приходить, я справлюсь сам. Займитесь чем-нибудь, отвлекитесь. Попробуйте съездить отдохнуть, только не говорите ему куда.

— У меня загранпаспорта нет, — пробубнил Соколов-младший. — Отец отобрал его давным-давно.

— Мир не ограничивается заграничными странами. Вы вполне можете отдохнуть в родной стране. Внутренний паспорт же у вас остался, верно? Я это знаю, потому что предъявлял его в суде. Езжайте в Крым, смените номер телефона и ни о чем не беспокойтесь.

— Я не могу, — жалобно произнес Игорь. — Я никогда не ездил один даже в соседний город. Я… боюсь. Отец прав, я ничего не умею. Я уже три дня ем одни бич-пакеты и шаурму.

— Вам все равно надо начинать жить без его опеки, — твердо сказал я. — Самое время учиться. Но поскольку ситуация стрессовая, я все возьму на себя. Завтра мы вместе поедем в турагентство, я найду вам тур с «оллэксклюзивом» в Сочи или Крыму, посажу в самолет, а там вас встретят в аэропорту и отвезут в санаторий. Несколько дней солнца и моря поставят на ноги любого невротика.

Игорь помолчал, а потом выдохнул со слабым намеком на улыбку:

— Хорошо бы. Я люблю море. Когда мама была жива, мы ездили туда каждый год.

— Вот и чудесно, — подытожил я. — Собирайте чемодан, я заеду за вами утром. И не слушайте отца, вам будет хорошо и без него. Познакомитесь на пляже с новыми людьми, может, даже девушку заведете.

— Девушку, — мечтательно повторил Игорь, и на этот раз его тон мне не понравился. Было в нем нечто нездоровое. Я решил сбить его с грешных мыслей и торопливо спросил:

— Игорь, скажите, вы не были знакомы с Глебом Макаровым?

— С Глебкой? Почему не был? Я и сейчас с ним знаком, — уточнил Игорь и вдруг испугался: — А что? С ним что-то случилось?

— Нет, ничего, просто мне нужно с ним поговорить, а я не знаю, где его искать. А его девушку вы знаете?

— Алиску-то?

— Нет, Ксению.

— Почему Ксению? — удивился Игорь. — Он вроде с Алиской дружил. Во всяком случае, мне ее так представил. Но я могу что-то путать. Мы с Глебкой сильно не общались, сами понимаете, мне отец не разрешал всякие там веселья. А Глеб любит тусить. Мы случайно с ним встретились, они как раз ехали куда-то в клуб.

— Как давно вы их видели? — небрежно спросил я.

— Ну… Еще до больницы, — смущенно признался Игорь. — До того, как папахен решил, что у меня шарики за ролики заехали. Значит, месяца четыре назад. Но я правда, не помню, я же на таблетках сидел, может, ее как-то по-другому звали, Может, даже Ксения. Я просто помню, что ляпнул тогда, мол, Алиса в Стране Чудес. Хотя это могло присниться. Я тогда много… часто спал и не особо понимал, что сплю. Но если вы ищете Глеба, то спросите у родителей, он часто у них. Только я не знаю, где они живут.

— Игорь, я вам сейчас сброшу фото, а вы мне скажете, эту девушку вы видели с Глебом или нет, — сказал я. — Не отходите от телефона.

Мне пришлось отключиться, чтобы сделать снимок прямо с монитора, на котором Глеба обнимали сразу две девушки, и отправить его Игорю через мессенджер. Спустя мгновение он перезвонил.

— Ну да, это она, — сказал Игорь. — Алиска. Или Ксения… Простите, я не помню, как ее звали, но сейчас… когда фото увидел, почему-то кажется, что все-таки Алиса.

— Игорь, на фото две девушки. Которую из них вы видели с Макаровым?

— Та, что справа, — ответил Игорь без малейшего колебания, а затем уже более осторожно добавил: — А что?

— Спасибо, вы мне очень помогли, — ответил я и торопливо добавил: — Кстати, не забудьте крем от загара. В Сочи сейчас настоящее пекло.

— У меня нет крема от загара, — мрачно оповестил Игорь.

— Я куплю, — пообещал я. — Если надо, куплю даже панамку. Не переживайте. Все будет отлично.

Упоминание о панамке было лишним. Мне показалось, что Соколов-младший обиделся, но мне сейчас было не до обид инфанта, чуть не лишенного наследства. Я впился взглядом в фото, чувствуя, как под кожей иголочками пробежали азартные мураши.

Справа от Глеба стояла не Ксения.

10/1

Рокотов не подвел. Детализация счетов Ксении, а также ее звонков, оказалась у меня по первому требованию. Получив пухлый конверт, в котором, помимо расшифровок за последние полгода был солидный аванс, я уехал домой, где, завалившись на диван, начал разбираться в расходах погибшей девушки.

Два раза в месяц Ксения получала щедрый пай от отца. На эти деньги, по моему мнению, могла бы весьма комфортно существовать семья из четырех человек примерно полгода. Легкость, с которой Ксения получала деньги и легкость, с которой она их спускала, раздражала. В списках значились магазины, салоны красоты, рестораны и кафе. Избалованная мажорка ни в чем себе не отказывала. Бегло пробежав взглядом длинный список, я потер усталые глаза, вооружился маркером, и принялся вычеркивать расходы, не вызывающие у меня никакого интереса. Сомнений оставалось немало, зачастую в списках не значилось наименование вещи, на которую потратилась Ксения, но кое-что привлекло внимание.

Прежде всего визит в магазин бытовой техники. Сумма, которую там заплатила Ксения позволила мне предположить, что девушка купила продукцию «яблочного» гиганта, и совершенно случайно я знал, сколько стоит там новенький макбук. На всякий случай я зашел на сайт магазина и сверил сумму в чеке и цены на компьютеры. Цена на макбук определенной модели совпадала до копеечки, однако компьютера в доме не оказалось. Удивительное совпадение, но ноутбук Глеба Макарова вышел из строя примерно в это же время. Для кого Ксения купила макбук? Для себя или для Глеба, в квартире которого оказался простенький корейский компьютер, которого просто не должно быть у парня из обеспеченной семьи.

Кроме того, последние три месяца Ксения снимала с карточки наличные, причем довольно крупную сумму, почти все, что ей перечислял Рокотов, после чего около полумесяца, до очередного вливания на счет, жила довольно скромно, крупных покупок не делала, по барам не ходила. Я поглядел на фото Ксении, что стояло на столе, прислоненное к пепельнице.

— Что же ты такое покупала? Да еще кэшем? — спросил я. Изображение девушки мне не ответило.

Первое, что приходило в голову, версия с наркотиками, но результаты вскрытия мои предположения опровергали. Ксения не употребляла ничего, крепче травки, и даже если бы закупила ее на все деньги, потраченные налом, ей просто некуда было бы девать эту скирду. Разве что она сама ею приторговывала. Куда более вероятной виделась версия с шантажом. Девочка натворила дел, несколько месяцев послушно платила, а затем отказалась, или аппетиты шантажиста выросли настолько, что она не смогла себе это позволить. А после отказа ее выбросили из окна.

А теперь, уважаемые знатоки, внимание, вопрос: что же могла натворить девчонка семнадцати с небольшим лет, чтобы ее разводили на такие деньги? И почему не призналась в содеянном отцу, которому было достаточно щелкнуть пальцами, чтобы решить все ее проблемы?

Три недели назад компьютер Глеба внезапно испортился. Три недели назад Ксения купила новый. И три недели назад она должна была снять со счета крупную сумму наличными. Я внимательно изучил выписку и не увидел этих расходов. Почему Ксения перестала снимать деньги?

Еще одна статья расходов, которая никак не вписывалась в обычный распорядок трат Ксении, это покупка билетов на поезд. Три недели назад Ксения вдруг сорвалась в соседний городок, превратившийся в московский пригород, пробыла там полдня, и вернулась.

Что-то мудрое шевельнулось у меня в голове. Я схватил распечатку звонков и стал сверять с датами. Возможно, я бы не сразу увидел это, но поскольку голова уже нащупала определенную временную петлю, проявившуюся три недели назад, я увидел, что количество исходящих звонков три недели назад резко сократилось. Ксения вдруг почти перестала общаться с миром. Сосредоточившись на звонках, я обнаружил, что почти каждую пятницу на протяжении последнего полугода, Ксения становилась малообщительной, хотя каждый день трещала с друзьями и родственниками, как сорока. И каждую пятницу в графе ее расходов был вызов такси, после чего Ксения никому не звонила. Я нащупал телефон, вошел в мобильное приложение и ввел туда адреса дома Ксении и дома ее родителей. Суммы не совпадали. Судя по ним, Ксения моталась куда-то далеко, за город. Я задумался.

Полгода, перед выходными, Ксения куда-то ездила на такси, где оставалась на вечер, затем возвращалась домой, при этом никому не звонила. Несколько месяцев она снимала крупную сумму денег, но три недели назад этого не сделала. Одновременно с этим компьютер Глеба получил механические повреждения, а Ксения купила новый.

Я покопался в кипе валяющихся на столе фотографий и выудил из них фото Макарова-младшего. Теперь, глядя в это тонкое лицо Дориана Грея я уже не был уверен в его невиновности. Факты говорили о ссоре, и даже о драке, в которой юные любовники швыряли друг в друга чем придется, круша мебель и компьютеры. Я мог легко представить, как тонкие пальцы этого рафинированного юноши впиваются в горло девушки, выталкивая ее из окна. Единственное, что никак не укладывалось в моей голове, так это причина. Но это не означало, что ее не было.

10/2

Я медленно поднимаюсь по грязной темной лестнице. Сквозняк двигает конфетными фантиками, заставляя их шуршать и сыпаться по ступеням осенней листвой. Падая на этаж ниже, они исчезают в пасти тьмы с отвратительным шорохом. Каждый раз, когда я наступаю на очередной бумажный катышек, тот хрустит у меня под ногами, как раздавленный таракан. Подошвы прилипают к полу, словно я ступаю по смоле. Каждый шаг дается все с большим трудом. Перила скользкие, по ним струится черная жижа, вязкая, как смола.

Куда я иду? Что я ищу?

Я поднимаюсь на два этажа, прежде чем увидеть длинный коридор с мерцающими люминесцентными лампами зеленоватого оттенка, часть из которых работает на последнем издыхании, плюясь белесыми искрами. Слабого света не хватает, чтобы рассеять тьму уходящего вдаль тоннеля.

Под ногами хрустит и ломается. Мои ноги босы. Под ними раздавленные черепа, слишком крохотные для черепа взрослого человека. Я иду по костям детей. Ноги кровоточат, но остановиться выше моих сил. Вокруг ламп мелькают тени: черные, белые, как крупный снег. Это бабочки, которые обжигаются и падают, сгорая без остатка. Стены движутся, но это только иллюзия, рассеивающаяся после прикосновения. Стены рассыпаются, взмывая к потолку. Они покрыты ковром из бабочек, впивающихся в пальцы острыми жалами. Я слышу шорох лапок, трущихся друг о друга крыльев, вижу тысячи крохотных черных глаз, в которых злоба и желание убивать.

Где-то вдали плачет ребенок, тихо поскуливая, как раненый щенок, подвывая на вдохах. Я ускоряю шаг. Коридор начинает вилять, загибаясь немыслимыми углами. Ребенок уже не хнычет: он плачет в голос, вскрикивая от боли или страха. Я бегу, и мои босые ноги давят в пыль кости. А затем ноги погружаются в тягучую жижу, и я падаю вниз, хлебая грязь и кровь. Потолок переворачивается со скрежетом, стены плывут и вертятся, пол взмывает вверх, и я падаю, падаю, проваливаясь сквозь ломкие скелетики.

Я в очередном коридоре. Плач не смолкает. Я бегу. Очередной поворот — и я почти врезаюсь в темную фигуру, которая держит на руках ребенка, булькающего и задыхающегося. Это мальчик, но у него нет головы, она почти поглощена монстром, который терзает беззащитное тельце. Я не вижу лица мальчика, но знаю, кто это.

А еще я знаю его мучителя.

Его голова обрита, кожа лица изрыта оспинами и багровыми шрамами. Таким я видел его в последний раз, в камере, куда пропустили по большому блату коллегами, полагающими, что монстров нельзя выставлять в клетках даже если их никто не увидит, тем более — напоказ. На тощем, почти тщедушном туловище с непропорционально длинными руками, колышется синяя тюремная роба с выжженным на груди номером. Сквозь дыру на одежде видна обугленная плоть. Губы растягиваются в плотоядной улыбке, обнажая синеватые пеньки гнилых зубов. Тонкие губы с наслаждением причмокивают, чавкая, когда тело ребенка все глубже проваливается внутрь синюшной кожи чудовища. Черные провалы глаз влажно поблескивают, по впалым щекам сочится сукровица, но она не красная, а почти черная.

— Ты помнишь меня, Стахов? — спрашивает монстр, продолжая втискивать ребенка внутрь себя. Его голос, как в стереоколонках, раздваивается, дробится на три, и теперь я слышу, как одни и те же слова, с легким рассинхроном повторяет картавящий голос маленького мальчика и высокий голос женщины, лишенные интонаций голоса автоматов, чудовищ со знакомыми лицами. Холод пригибает меня к земле. Я цепенею от ужаса.

— Ты так хотел меня встретить, — шепчут мне голоса из беззубого рта. — И вот встретил. Чего ты хочешь теперь?

Мои зубы выбивают дробь. Горло отказывается повиноваться, когда я пытаюсь кричать, но выходит лишь хрип:

— Я хочу перегрызть твое горло! Я хочу выколоть твои глаза! Вырвать язык и раздробить твои ребра! Я хочу, чтобы ты корчился от боли! Когда я доберусь до тебя, ты будешь умирать медленно…

Я останавливаюсь, потому что это кричу не я. Чудовище произносит слова одновременно со мной, зеркально переадресовав их, а потом разражается визгливым смехом в три глотки. Длинные руки поднимаются вверх, и сквозь рукава лезут когтистые паучьи лапы.

— Я найду тебя.

Мое горло срывается. Чудовище смотрит на меня с жалостью, смешанной с презрением. Тройной визгливый голос звучит с издевательским утешением.

— Нет, это я найду тебя. Ты хотел, чтобы я тебя нашел, а также нашел их и сделал то, что я сделал. Ты сам вызвал меня, ты зажег во мне интерес к жизни. Как долго я ждал твоего призыва. Ты хотел, чтобы их не было. Вспомни свое желание освободиться за несколько часов до того, как я забрал их у тебя. Что ты чувствуешь теперь, когда их нет? Не чувствуешь ли ты свободу от оков? Тебе больше не нужно прятать свою похоть, не нужно отчитываться и объясняться. Я тебя освободил, высек из мрамора и вдохнул жизнь. Прояви уважение ко мне и поблагодари за избавление от пут.

— Ты сгоришь в аду, — обещаю я. Чудовище испускает тройной вздох. За его спиной что-то трясется, колышется в зыбком мареве.

— Я уже в аду. Я уже проклят. И это тоже свобода от заповедей и законов. Я попрал все из них и понял, что выше создателя. Сбрось свои оковы, и ты поймешь, что быть грешником — не наказание, а награда. Сладость, пьяная и беззаботная. Это чистый кайф, приход от греха сильнее героинового в сто крат. Приди ко мне, и я стану твоим мессией.

Мои ноги примерзают к полу. Я не могу пошевелиться, дергаюсь и отрываю кожу, вместе с мясом, воя от боли. В ответ — лишь хохот, а потом за спиной чудовища раскрываются два крыла, черные, с белыми глазами и белыми прожилками на черной слюдяной поверхности. Это мнемозина навыворот, не белая, а черная. Крылья трепещут, а затем складываются под немыслимым углом, закрывая чудовище в угловатом домике.

Спустя миг они вновь открываются, и теперь крылья — белые. Чудовище вновь держит на руках фигурку, но на этот раз — это девушка с лицом, которое я видел только на фото. Лаская ее кожу, монстр шепчет:

— Моя радость. Моя радость.

Девушка тянется к нему и целует в щеку. Ее глаза косят в мою сторону, а губы кривятся, не то от смеха, не то от рыданий.

Стены трясутся от грохота, и чудовище вместе с его новой жертвой сметает волной бабочек. Этой же волной сметает и опрокидывает меня. Я падаю в пропасть.

И просыпаюсь.

Телефон трясется на столе, подпрыгивая в истерике. Подслеповато щурясь, я хватаю его, морщусь от яркого света экрана. За окном — ночь. Я заснул одетым.

На экране лицо Веры. Я сдвигаю символ звонка на зеленый круг с телефонной трубкой.

— Ваня, он знает, — шепчет Вера. — Будь осторожен. Он знает, что ты за ним идешь. Его предупредили!

11

Мама, которую в последнее время я не баловал своими визитами, позвонила и потребовала приехать, убеждая, что совершенно случайно приготовила целую прорву еды, которую необходимо съесть, а поскольку она не в состоянии справиться с этим одна, ей необходимы помощники в виде родных детей, меня и Надежды, моей сестры. Я не особенно хотел ехать, но отнекиваться не стал. Мамины пироги, естественно, были лишь предлогом. На самом деле она за меня беспокоилась, как любая мать. После смерти Лены и Артема родные так навязчиво пытались вывести меня из депрессии, что вконец опротивели. В ярости я отказался общаться со всеми, и многие приняли это как оскорбление, кроме мамы и Нади. В своем горе я отталкивал всех, но оттолкнуть их, самых близких людей, не смог.

Запах сдобного теста я почувствовал еще в подъезде, оглушительный, дурманящий. Он ударил меня под дых, и я невольно вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. Кишки свернулись в тугой узел и издали оглушительный рев. Я поморщился, потер живот и протянул руку к звонку. Мама открыла тут же, словно стояла за дверьми. Я торопливо скинул обувь, чмокнул мать в щеку и протиснулся по узкому коридорчику, заставленному банками с домашними соленьями. Надежда, распаренная, в зеленом полотенце на голове и халате дикого канареечного цвета, появилась из гостиной. Сестра грызла яблоко и на меня смотрела с насмешкой. Будучи на три года старше, Надежда никогда не забывала подчеркнуть, что умнее, опытнее, и вообще, я, как щегол, не имею права на собственное мнение, пока не вырасту. Несмотря на то, что мне перевалило за тридцать пять, я, по ее мнению, так и не вырос.

— Ванечка, ты хоть завтракал? — озабоченно спросила мама. — Что-то ты осунулся совершенно.

— Осунулся и позеленел, — констатировала Надя с удовольствием и царственно кивнула: — Салам-пополам, братец-кролик. Какие новости в современной юриспруденции?

— Это так же скучно и уныло, как твоя бухгалтерия, — отбил я подачу. — По какому поводу праздничный ужин?

Стол был накрыт лишь наполовину, горячее отсутствовало, судя по всему, именно оно томилось в духовке, заставляя сходить с ума мой голодный живот. Я торопливо схватил ложку и зачерпнул с горкой жирный салат, с наслаждением давясь майонезом с горошком. Надежда криво усмехнулась:

— Ну… ты не звонишь, не пишешь. Кстати, я встретила Татьяну, и она была невероятно скупа на слова, куда-то спешила и очень старательно делала вид, что давно тебя не видела. Мела хвостом, как лиса. Верный признак, что вы вместе роете носом землю. Над чем вы работаете?

Я не ответил, но сестра не сводила с меня пронизывающего взгляда. Мама бренчала на кухне посудой и что-то бормотала под нос, я услышал слова «тесто», «подошло» и «зараза». Видимо, не все шло так, как было запланировано. Надежда махнула в мою сторону подбородком.

— Грустная и ужасная история, — нехотя признался я. — Девушка выбросилась из окна, неутешные родители хотят знать причины. Семейка богатая, обращаться в органы или частному сыщику не пожелали.

Надежда откусила яблоко с хрустом и продолжила, перемалывая фрукт челюстями:

— А у тебя репутация знатного сыскаря… На частном сыщике сэкономили, не у каждого есть такой послужной опыт, да и я что-то не слышала о толковых частных сыскарях, годных на что-то кроме выслеживания неверных жен. Очень удобно, ничего не скажешь. Девушка сама выбросилась или ее выкинули?

— Шут его знает. Ты слышала что-нибудь про империю Рокотовых?

Надежда развела руками.

— Кто же о ней не слышал? Серьезные денежки. Несколько лет назад я недолго работала в «дочке» его головной фирмы, проводила там аудит. Самого Рокотова не видела, пару раз встретила его мадам. На нее тоже кое-какие фирмочки зарегистрированы, ничего серьезного, мелочевка вроде салонов красоты, фитнесс-центров и, кажется, гостиница. Но это устаревшие сведения. Девочка, которая погибла, дочь Рокотова?

Моя сестра довольно давно занималась бухгалтерией крупных компаний, соглашаясь на сдельную, очень высокую плату. Это было удобнее, чем киснуть в одной конторе. Связи Надежды были весьма внушительными, и порой она подкидывала мне информацию, которую никто не должен был знать, хотя рисковала при этом погубить собственную безупречную репутацию. Но Надежде было море по колено. Она никого не боялась, но мне не хотелось впутывать ее в свои проблемы, потому скупо, надеясь, что допрос на этом окончится, сказал:

— Да.

Мама, с пирогом на большом блюде, и полосатым полотенцем, перекинутым через руку, вплыла в комнату и, аккуратно водрузив угощение в центр стола, озабоченно спросила:

— Кто погиб? Чья дочь? Вы решили какие-то ужасы за столом рассказывать?

Надежда закатила глаза и, сунув огрызок в карман, обняла маму за плечи:

— Мам, а чего ты хотела? У Ваньки работа такая. Можно подумать, когда-то было по-другому. Садись, я все принесу сама.

— Да я уже принесла, — отмахнулась мама и, бросив взгляд на стол, пошевелила губами, словно проверяя, все ли на месте. — Поухаживай лучше за братом… Ах, я забыла, огурчики в холодильнике! Сейчас принесу!

— Сам за собой поухаживает, не паралитик. Сиди, мама, я принесу твоему любимому сыночку огурчики, — ядовито сказала Надежда и вышла, крикнув из кухни: — Вань, тебе нужны какие-то сведения о финансах Рокотовых?

Игра в «любимых сына и дочку» продолжалась у нас с детства. Мы все выясняли у родителей, кого они любят больше. В детстве это было не совсем забавой, мы и правда были уверены, что второго родители любят и одаривают больше. Надя считала, что лучшие куски достаются мне, так как я — младший, я был уверен, что ее задаривают нарядами и украшениями, поскольку она «уже невеста». После ранней смерти отца наше соревнование поутихло, почти сойдя на нет, разве что выплескиваясь в виде отдельных шпилек.

Я положил пирог себе, старательно выбирая с уголком, под одобрительным взором мамы, дождался возвращения Надежды и, раздвинув место на столе под овощной салат, ответил:

— Хотя бы на уровне слухов. Меня интересует, нет ли какого-то междусобойчика между ним и Макаровым. Или же совместные предприятия. Если верить Олегу Рокотову, они смотрели на Глеба Макарова как на потенциального зятя. А теперь после смерти Ксении, подозревают Глеба в убийстве. Меня интересует, не прервались ли какие-то связи между их корпорациями начиная с прошлого месяца. Особенно если они оформляли какой-то бизнес на детей.

Надежда села, положила себе пирог, плюхнула на тарелку щедрую порцию салата, затем, словно вспомнив, в каком затрапезном виде находится, вскочила и умчалась, вернувшись через минуту уже без полотенца на голове, с зачесанными назад мокрыми волосами. Мама переводила на нас настороженные взгляды, но в беседу не вмешивалась, хотя обсуждение убийства ей явно было не по нутру. Спохватившись, мы перевели разговор на более нейтральные темы.

Через час, когда мама прилегла отдохнуть, а мы с Надеждой принялись убирать со стола, сестра, ожесточенно драя тарелки, спросила, не поворачиваясь ко мне.

— Думаешь, мальчишка — убийца?

— Не знаю, мне интересно, что думают об этом родители. Рокотов напел мне, что просто хочет разобраться, но, если он действительно считает наследного принца причастного к смерти Ксении, логично разорвать все деловые связи.

— Деньги не пахнут, Вань, — веско возразила Надежда.

— Не пахнут, и я не привык верить людям на слово. Рокотов хочет найти мальчишку, и я сильно сомневаюсь, что после этого он даст ему орден. Меня интересуют намерения. Я слышал, что Рокотов жестко решает проблемы. Мальчишку просто убьют.

Надежда оставила тарелки в покое, и они звякнули о дно раковины. Вода перестала литься. Я поднял голову и встретил жесткий взгляд сестры.

— И ты это допустишь?

— Глеб может быть убийцей, — возразил я. — Никто не знает, что там произошло.

— Я не говорю, кем он может быть. Я спрашиваю: ты готов допустить, чтобы Рокотов вздернул его на рее? Как погибла Ксения?

Я отвернулся от сестры, нашел кофемолку, смолол кофе и стал варить кофе, попутно рассказывая о произошедшем в квартире Ксении. Тяжелый аромат бил в ноздри, наполняя голову трезвостью и горечью. Надежда нервно пихала тарелки в сушку, и они брякали, заставляя меня морщиться и ускорять повествование.

— Ну? — раздраженно спросила сестра. — Это действительно могло быть самоубийство. Или несчастный случай. Девчонку, конечно, жалко. Не думай, что я испытываю к инфанту какие-то трепетные чувства, я о Макаровых мало знаю, но, по-моему, отдавать его на съедение — это перебор.

— Потому я и хочу разобраться. Рокотов хочет установить причину смерти Ксении. Если я узнаю, что Глеб не виноват, так ему и скажу. Если же установлю его вину, сдам парня ментам. Не понимаю, с чего ты так взъерепенилась?

— Я? — изумилась сестра, а потом внезапно скисла. — Действительно… Сама не понимаю. Наверное, из духа противоречия. Мне эти люди — никто, тебе эти люди никто. Хотя… Может, я просто не хочу, чтобы ты имел с ними какие-то дела?

Я очень хотел рассказать Надежде об обещании Рокотова помочь поквитаться с Чигиным, но вовремя сдержался. Сестра тяжело перенесла смерть Лены и Артема. Мои жена и сестра были очень близки, Тёму Надежда и вовсе обожала. Не имея собственной семьи, сестра перенесла всю нереализованную любовь на семью брата, а брат, то есть я, ее ожиданий не оправдал, позволив маньяку растоптать все светлое, что было в нашей никчемной дерьмовой жизни.

Кофе мы допивали в молчании. Затем я, неловко чмокнув сестру в висок, попрощался, и был застигнут врасплох, когда Надежда внезапно обхватила меня руками и прижалась к спине. Я сглотнул тяжелый комок в горле, зажмурился, позволив ей держать меня столько, сколько захочет. Постояв так с полминуты, Надежда расплела руки и выпустила меня. Я не стал оборачиваться, зная, что сейчас она будет плакать.

В прихожей, натягивая туфли, я был застигнут врасплох мамой, которая заслышав возню у дверей, вышла попрощаться.

— Убегаешь? — улыбнулась она одними губами. — Чего не попрощался-то?

— Я думал ты спишь, — неловко ответил я. Мама продолжала улыбаться, а я, стоя как болван, глядел на ее седую макушку с ежиком стриженных волос и по непонятной причине чувствовал себя подлецом. Мне казалось, что она подозревает о моих чувствах, поскольку сделал шаг и провела ладонью по моей небритой щеке.

— Совсем зарос… Как ты, Ваня?

— Я нормально, мам. Живу, — буркнул я, чувствуя неловкость и желание сбежать, чтобы не объясняться, не объяснять, не слушать сопереживания и советов. В маминых глазах была бесконечная доброта, и смиренное терпение, смешанное с обреченностью, присущее, наверное, всем матерям планеты, вынужденных ждать и терпеть угасающий интерес к себе.

— Я вижу, как ты живешь, — сказала мама с болью. — Загоняешь себя в гроб. Я бы сказала, что думаю, но ты ведь не послушаешь моих советов, верно?

— Я все услышу, мам, — глухо ответил я.

— Но все равно сделаешь по-своему? — улыбнулась она, и в ее глазах сверкнули слезы. — Сыночка, иногда надо просто все отпустить. Время пройдет, ты научишься мириться с их смертью. Лену и Тему не вернуть, но ты-то еще жив.

Я отвернулся, но она поймала меня, сжав ладонями лицо и развернув к себе. А мне хотелось кричать, вырваться, бежать. Вместо этого я взял ее ладони и медленно убрал со своего лица, ответив почти грубо, с неожиданной даже для себя жестокостью:

— Я не могу это отпустить, мама. Чигин еще жив, он где-то коптит небо. Когда я закрою его, то успокоюсь.

— Никогда ты не успокоишься, я-то уж знаю, — с горечью сказала мама, и в этот момент я понял, почему чувствовал себя подлецом. Я подсознательно знал, что сейчас ее обижу. Хуже всего, что и она это знала, подставив беззащитную спину под удар хлыста.

12

Побеседовать с Фироновым было задачей первостепенной значимости, и я не стал с этим тянуть. Начальник безопасности олигарха явно должен был знать о жизни его дочери многое, и уж кому-кому, а именно начальнику безопасности следовало рыть землю после смерти Ксении. Мне не нравилось, что дело поручили мне, и еще больше, что мне придется разговаривать с Фироновым.

Я без труда нашел бывшего коллегу. С тех пор, как Никита ушел из полиции, утекло немало воды. Он заматерел, располнел, слегка залоснившись от сытных харчей Рокотова, съехал с квартиры в собственный дом, который всем видом показывал: эй, смотрите, сколько у меня денег! Конечно, по сравнению с хоромами Рокотова особнячок Фиронова был гораздо скромнее, но мне бы на такой не хватило денег, даже если бы я защищал в суде без передышки еще лет десять. У дома стоял «лендкрузер», хищно сияющий черным лаком. Я провел ладонью по капоту, обнаружив, что тот теплый. Леля обещала предупредить Фиронова о моем визите, так что тот, скорее всего, поспешил вернуться домой. Конечно, я мог бы назначить встречу дома у Рокотова, но мне казалось, что под бдительным взором хозяина Фиронов поостережется откровенничать.

Никита вышел мне навстречу, двигаясь излишне осторожно, так что новость о перенесенной операции, скорее всего, была правдивой, но я решил не доверять первому впечатлению.

— А, Стахов… — скривился Фиронов, словно и не ожидал увидеть меня. — Вот и верь в наше время в идейных и неподкупных ментов. Все уходят на вольные хлеба, какими бы орлами не летали.

— Ну, ты же ушел, — усмехнулся я. — Хотя тоже орлом летал.

Фиронов не удостоил меня рукопожатием и слабо махнул, приглашая следовать за собой. Я двинулся следом, по узкой, кривоватой дорожке, мощеной песчаником. В дом меня тоже не позвали. Фиронов предпочел беседовать на свежем воздухе, по-барски предложив устроиться в беседке, увитой виноградными лозами. Я сел. Фиронов, кривясь, устроился в кресле-качалке, баюкая правый бок. На меня он поглядел с заметным отвращением. Я молчал, разглядывая хозяина. Тому следовало сбросить несколько килограммов, походить в зал, а красноватые белки глаз и мешки под ними говорили, скорее, не о перенесенной операции, а об обильных возлияниях. Если мои предположения верны, Рокотов нанял меня потому, что Фиронову не доверял из-за пагубных привычек.

На столе в беседке сверкал острыми гранями графин с коричневой жидкостью и пара стаканов. Внутренний голос подсказывал, что это не чай. Хозяин украдкой бросил на него взгляд и торопливо облизнул пересохшие губы. Я ждал.

Фиронову не понравилось, что я его разглядываю. Он дернул шеей, выставив ее на обозрение, и под воротом рубашки я заметил несколько свежих царапин, которые сложно было бы списать на опасное бритье.

— Я — другое дело, — сказал Фиронов. — Меня скушали много лет назад, а про твою твердолобость легенды складывали, обсуждали хватку и принципы, хотя, как мне там дурости было больше, чем принципов, а, может, всего серединка на половинку. И тут — бац, такой фортель, Стахов — адвокат. Не думал, что тебя смерть жены так поломает. Наши поговаривали, что ты мстить хотел, но не нашел Чигина.

Я вонзил отросшие ногти в ладонь, пытаясь удержать лицо. То, как походя Фиронов упомянул о смерти моих близких, явно было скользким желанием вывести меня из равновесия.

— Не нашел, — ответил я как можно спокойнее. — Потому и свалил из конторы. Профдеформация. Не мог беспристрастно на жмуров глядеть. Как здоровье твое?

— Профдеформация… — проворчал Фиронов. — Слово-то какое, умное, да бессмысленное. Здоровье мое не очень. Но я еще ого-го. Ты про Ксению пришел поговорить? Мне Леля звонила, предупреждала.

— Про нее. Есть что сказать интересного?

Фиронов пожал плечами, потянулся к бутылке и, скривившись, плеснул в стаканы алкоголь. Я свой вежливо взял, но пить не стал, согревая виски в ладонях, а вот Фиронов свою порцию заглотнул, не поморщившись.

— Да особенно нечего, — выдохнул он, и слегка проморгался. — Девчонка обычная, со своими бзиками. Жила тихо, номеров не откалывала, с родителями не ссорилась, как все, одним словом. Парень был, тот самый Глебка Макаров. Чего не пьешь? Вискарь отменный.

Я сделал небольшой глоток и кивнул, мол, оценил.

— Рокотов полагает, что Глеб ее из окна вытолкнул, — негромко сказал я.

— Знаю. Шут их разберет, Стахов. Я за Ксенией не ходил. Она вообще от охраны отказывалась, да ей она особо и не требовалась. Некоторое время я, по просьбе Олега Юрьевича к ней приставил паренька одного из наших конторских, но потом шеф снял охрану.

Фиронов налил себе еще, потянулся ко мне с графином, но я покачал головой, показав, что у меня еще есть, и спросил:

— Почему?

— Девчонку это раздражало. Повода не было усомниться в ее безопасности, потому мы от охраны отказались.

— Интересно, — медленно сказал я. — То есть Рокотов вдруг захотел, чтобы за дочерью ходил охранник, а затем передумал? Тогда возникла какая-то опасная ситуация?

Фиронов поглядел на меня исподлобья, и в его взгляде вспыхнула злость.

— Я не знаю, — буркнул он. — У нас никаких нежданчиков не было. Это буквально пару недель продолжалось.

— Можешь мне устроить встречу с вашим сотрудником?

— На кой? — грубо спросил Фиронов и со стуком опустил стакан на стол. — Совершенно лишняя процедура. Ничего он путного не скажет. Да и не работает он у нас больше.

— Что так? — удивился я. Внезапный уход сотрудника охраны олигарха после смерти его дочери выглядело подозрительным.

— Уволился, — раздраженно ответил Фионов, поглядел на графин, в котором стремительно убывал виски, и, не выдержав, налил себе еще, больше не предлагая мне. — По собственному желанию. На юг переехал, в тепло, с легкими у него что-то такое было. Нечего мне тебе сказать, Стахов.

Фиронов попытался встать, но ему это удалось только со второй попытки. Виски его уже забирал, шов от аппендицита давал о себе знать, и потому его попытки были неуклюжими, что еще больше вывело Никиту из себя. Я остался на месте, позволив Фиронову, всем видом демонстрирующего, что визит окончен, нависать надо мной.

— Чего сидим, кого ждем? — не выдержал он. Я усмехнулся и встал, глядя Фиронову прямо в глаза.

— По-моему, ты мне по ушам ездишь, Никит. Я вроде не ради праздного дела интересуюсь, я докопаться до причины смерти Ксении хочу, дочери, на минуточку, твоего шефа, и как бы я тут не потому, что мне страсть как захотелось тебе морсу и апельсинов притащить.

На лице Фиронова заходили желваки, и он, сделав шаг вперед, почти уперся в меня, распространяя сивушную вонь перегара. Я даже подумал, что он меня боднет широком костистым лбом, но Фиронов, плотно сжал губы, да так, что они превратились в тонкую линию, лишь сопел.

— Щас расплачусь, — наконец, сказал он. — И в жилетку тебе уткнусь. Я. Стахов, тоже опер, тоже бывший, и нюх у меня не хуже твоего. Только шеф на меня в обиде, за то, что я его кровиночку проглядел, нового пса завел, а старого в утиль списал. Мне теперь возвращаться некуда. С больничного выйду, мне пинка под зад дадут. Теперь ты главный. Вот и бегай, пес, рой землю. Я тебе помогать не буду. Да и нечего мне сказать.

Я улыбнулся и развел руками.

— Ну, на нет и суда нет. Кстати, а царапины у тебя на шее откуда?

— Супруга в порыве страсти расшалилась, — холодно ответил Фиронов. — Обожает меня уже много лет, душа в душу живем, радуем друг друга. Так что визит окончен. Иди, Иван, пока ветер без камней. Провожать не буду.

13

Татьяна позвонила мне, когда я уже ехал домой и предложила встретиться. Мне не очень хотелось тащиться к ней домой, но оказалось, что она собиралась выползти в кафе, что для нее было настоящим подвигом. В одиночку Таня редко совершала такие отважные поступки. Люди бурно реагировали на ее изуродованное лицо, тыкали пальцем, перешептывались, иногда откровенно грубили. Случаев, когда Таню просили покинуть какое-нибудь приличное заведение, насчитывалось немного лишь по той причине, что она редко позволяла себе подобные вылазки. В обществе немногих оставшихся друзей Таня старательно делала вид, что ее совершенно не заботят косые взгляды, плевала б она на них с высокой колокольни. В действительности же она долго приходила в себя, и потому отваживалась на выход в свет не чаще одного-двух раз в месяц. Я подумал, что вполне мог помочь ей с социализацией, позвонил Иннокентию и предложил встретиться, чтобы тот смог забрать свои инструменты.

Иннокентий появился у меня за спиной в тот момент, когда я уже входил в кафе — небольшое, не пользующееся успехом, выживающее исключительно за счет спиртного. Хозяин — пузатый, бородатый Степан Коровин, частенько сам подавал заказы, экономя на официантах. На его кухне безраздельно властвовала повариха Тамара, обрюзгшая бабища неопределенного возраста, которая умудрялась испортить даже покупные пельмени. Поговаривали, что Тамара, изрядно выпивающая, гоняет Коровина скалкой «по синьке». Мы познакомились еще в моей прошлой жизни. В кафе произошла поножовщина, Степану тоже досталось, залетный воришка, наркоман со стажем, попытался вычистить кассу, ударил ножом администратора, порезал выскочившего на шум Семена. Закрыли воришку быстро, он даже не успел потратить всех денег, коих, кстати, было немного. С тех пор Степан мне уважительно кланялся, периодически намекал, что не останется в долгу, если я помогу ему решить некие проблемы, но я предпочитал не связываться. Вот и сейчас при виде меня Коровин растянул губы в фальшивой улыбке.

— Привет, Иван, давно тебя не было видно. Поднакопил деньжат на нашу изысканную кухню?

Коровин хохотнул. Шутка была дежурной, приевшейся, совершенно не смешной. Я так же дежурно ответил, пожав его скользкую, холодную, несмотря на жару, руку:

— Давно не мучился от гастрита, решил, что грех упускать такую возможность. Меня никто не спрашивал?

Коровин скривился и, мотнув бородой в угол, произнес с презрением.

— Ну… Твоя меченная сидит в уголке и потягивает пиво. Не хочу показаться невежливым, но ее фотокарточка не сильно способствует рекламе моего заведения. Если бы она хотя бы выбирала столик подальше от окон…

Он не договорил, захлебнувшись фразой, поскольку разглядел за моей спиной Иннокентия. Таня действительно сидела у окна, на виду у прохожих, и, к сожалению, находилась довольно близко, чтобы не услышать хозяина. Я оставил реплику Коровина без внимания. Ему и без того достанется. Коровин это понимал, поскольку заметно побледнел, а на лбу выступила испарина. Я с наслаждением наблюдал за его корчами.

— Здравствуй, Иннокентий… Тебе как обычно? — проблеял Степан. Я едва удержался от смешка: Кеша приходил сюда всего пару раз, явно не став постоянным посетителем, однако Коровин запомнил визит Кеши раз и навсегда. Я не знал всех дел, которыми занимался мой приятель, но внутренний голос подсказывал, что именно он и был частью проблем Коровина, от которых он мечтал бы избавиться.

Кеша не улыбнулся, под его внимательным взглядом Коровин начал ерзать и наливаться краской, пока мой приятель не произнес с невероятно сладкой интонацией, от которой даже у меня свело зубы.

— Здравствуй, здравствуй, хрен мордастый, — пропел Кеша. Кажется, тебе не нравится лицо нашей дорогой Танюши?

Таня чуть заметно дернула уголком губ, а Коровин торопливо ответил:

— Я сказал просто так, и вовсе не собирался никого обижать, Иннокентий, ты же понимаешь…

— А никто и не обиделся, — вмешалась Таня. — Во всяком случае, я точно.

Она отхлебнула пиво и уставилась в окно, неубедительно изобразив равнодушие. Кеша, тем не менее, не отступал:

— А я обиделся, — веско произнес он. — В цивилизованных странах это называлось бы дискриминацией. Я тут недавно слышал, что одна супермодель заставила хозяина кафе извиниться перед ее сестрой-дауном. Этот метод надо брать на вооружение. Ты не хочешь попросить прощения у Тани за то, что ее внешний вид не отвечает твоему представлению о прекрасном?

— Ради бога, Кеша, не превращай все в балаган, — взмолилась Таня.

— Погоди, я еще не услышал ответ. Так что?

Пот тек с Коровина градом. Он с ненавистью поглядел на Кешу, но его голос звучал смиренно, словно на исповеди, а длинная мокрая борода лишь усиливала сходство с духовным лицом.

— Татьяна, простите, я вовсе не имел в виду ничего плохого, — пробубнил он, и на пол упала крупная капля: не то слезинка, не то пот. С Тани было довольно. На нас уже оборачивались немногие посетители, этого обычно хватало, чтобы Таня опрометью вылетала из зала, я видел, что она сдерживается лишь благодаря огромному усилию воли.

— Извинения приняты, — резко сказала она. — А вы сядьте уже, если не хотите, чтобы я обиделась по-настоящему.

Будучи в курсе моих дел, Таня знала Иннокентия, иногда он даже заходил к ней и как-то предложил денег на пластическую операцию. Таня тогда отказалась из гордости, о чем, думаю, пожалела. Впрочем, предложи Кеша деньги сейчас, вновь наткнулся бы на отказ. Иногда Таня бывает на удивление упрямой.

Кеша тут же потерял интерес к Коровину и сел, я устроился напротив, сжав под столом Танину руку, холодную и влажную, как дохлая рыба. Кеша безжалостен, но я понимал, для чего он все это устроил. Представление было рассчитано не на Коровина, а на нашу спутницу, которой, по мнению Иннокентия, надо было учиться жить дальше. Не уверен, что методы Кеши действовали на Таню благотворно, скорее всего, она бы больше не пришла в заведение Коровина. Пока она приходила в себя, я передал Кеше портфель с отмычкой.

— Вот твоя шарманка, она мне здорово помогла. Все прошло, как по маслу.

— Оставь себе, — отмахнулся приятель, взял со стола меню и зачем-то поглядел в него, хотя доподлинно знал, что кроме пива и чипсов тут ничего заказывать не стоит. — Узнал что-нибудь интересное?

— Пока нет, кроме того, что у Глеба Макарова, кажется, была еще одна подруга, кроме Ксении, и зовут ее Алиса. Девицу надо найти и пообщаться. Может, она в курсе, куда он подевался.

— Еще одна девица? — делано изумился Кеша. — Боже, какая редкость в современном мире. Глебка потрахивал двух баб, может, даже больше. Учитывая его состояние, точнее, состояние его папаши, на него должны были охотиться сотни девчонок. Думаешь, он залег у нее?

— Не уверен, — покачал я головой. — Он слишком хорошо спрятался. Вряд ли у него бы то получилось без помощи родителей. Они не выглядят озабоченными, мать уж точно, а до отца мне добраться не удалось. Макаровы явно знают, где их чадо, слишком уж спокойны. Рокотов уверяет, что Макаровы не хотят общаться на тему сына, все контакты между ними прервались. Я пробовал поговорить с Макаровой, но…

— Тебя вышвырнули вон? — догадался Кеша. Я скривился.

— Ты на удивление прозорлив.

— Я могу поискать девчонку, — вмешалась Таня. У меня уйма свободного времени. Ты знаешь, как она выглядит?

Я вынул телефон и переслал обоим фото, запечатлевшее Глеба, Ксению и Алису. Кеша едва взглянул на экран телефона, а Таня разглядывала фото внимательно, не попытавшись уточнить, которая из девушек меня интересует, из чего я сделал вывод, что она уже знала, как выглядела дочь Рокотова.

— М-да, я бы не сказала, что она красотка, хотя… Мне с моей рожей любая сейчас даст фору, — с напускной бравадой произнесла Таня. — Впрочем, если смыть с девочки эту готическую маску, снять пирсинг, была бы вполне миленькой. Этот образ девушки с татуировкой дракона ей совсем не идет. Алиса Ксении заметно проигрывает. Давай, я поищу ее среди друзей Глеба и Ксении. Наверняка она есть в соцсетях. Там ты ее еще не смотрел?

Я покачал головой.

— Хотел, но времени не было. Удивительно, но у Ксении якобы совершенно не было подруг, так считают ее родители. Сказать что-то о Глебе я вообще ничего пока не могу. Если бы сейчас была осень, пошел бы в институт, но студенты на каникулах. Придется отлавливать друзей по одному.

— Я могу и это сделать, — предложила Таня.

— Тань, я не хочу тебя напрягать, у тебя своей работы хватает.

Она закатила глаза. Перерезанные мышцы странно стянули кожу, превратив лицо в маску монстра. Я торопливо отвел взгляд и отхлебнул быстро нагревающееся пиво.

— Стахов, я тебя умоляю, я эту работу делаю левой ногой за пару часов, а потом дохну от тоски. Лучше скажи, чем ты собираешься заняться сам?

— Я бы припер к стенке прислугу. Не стоит их недооценивать. Горничные знают гораздо больше, чем говорят, особенно учитывая оговорку этой Лели. Думаю, что она была неравнодушна к Глебу. Она назвала его «мальчиком». Но при этом ни разу не назвала «девочкой» Ксению. Завтра узнаю, где она трудилась раньше.

Кеша махнул рукой, и Степан торопливо принес еще пива и чипсов. Дождавшись, пока он уйдет, Кеша наклонился над столом и, понизив голос, вкрадчиво спросил:

— Это все, конечно, замечательно, но меня вот другое волнует. Тебя не царапнуло, что Рокотов так уверенно пообещал сдать тебе Чигина?

Таня нахмурилась. Я помолчал, поскольку мне нечего было ответить. Этот же вопрос занимал и меня, но на всякий случай я решил уточнить, просто чтобы заполнить эфир.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебя можно было подцепить на блесну только таким способом, и ты повелся, — пояснил Кеша. — Откуда у Рокотова сведения о Чигине? Что он вообще знает о нем и о том, что случилось с твоей семьей два года назад? Ты не думаешь, что он берет тебя на понт? Ты выполнишь всю работу, а он в итоге скажет: пардонте, мусью Стахов, но я ничего не знаю про маньячелло Чигина, идите с вашими запросами туда, откуда пришли — вон!

Таня кивнула, соглашаясь с Кешей. Я вынужденно признал, что его сомнения справедливы.

— Была такая мысль, но меня до сих пор в башку другое долбит. После побега Чигин как в воду канул. И не всплыл до сих пор, несмотря на то в федеральном розыске. Предположим, что с больничкой ему повезло, но дальше-то что?

— Хочешь я расскажу тебе про Вову Штыря, которого замели через двадцать лет после побега? — фыркнул Кеша.

— Вова Штырь — уголовник. А Чигин — маньяк. У него другая психология. За два года он бы проявился.

— Брось, — отмахнулся Кеша. — Он мог свалить в Казахстан, Белоруссию, а оттуда улететь за границу, осесть там. Чикатило сколько лет ловили?

— Никто не знал, кто маньяк. Не в нашем случае. Сбегает маньяк, все на ушах стояли, учитывая количество убитых.

— Он мог где-нибудь сдохнуть, — жестко произнесла Таня и со стуком поставила свой стакан на стол. — Я бы очень этого хотела. И мне на хрен не сдалась долбаная справедливость, показательная казнь и прочее. Если я буду точно знать, что кто-то проломил Чигину башку или он утонул, переправляясь в Финляндию, то успокоюсь и отпущу ситуацию раз и навсегда. Но Ваня прав. Маньяк себя не переделает. Два года прошло, и мы ничего не слышали о новых жертвах. Он мог, например, умереть.

— Угу. Или научился очень хорошо прятать трупы, — мрачно предрек Кеша.

— За что я вас люблю, дорогие мои, так это за безудержный оптимизм, — вздохнул я.

14

Телефон бывшего охранника Ксении не отвечал. Сообщения в мессенджерах оказывались прочитанными, но безответными. Андрей Сухоруков не желал со мной общаться. Мне это надоело. Я, конечно, предполагал, что охранник мог оказаться где-то в другом городе, но на всякий случай воспользовался своими былыми связями, чтобы запеленговать телефон. Сигнал устойчиво пульсировал в загородном поселке, который еще только начал превращаться в модное место богатых дачников. Особняки воздвигали неподалеку от Истры, на другом берегу, до своего крайнего замужества, когда-то жила примадонна всея Руси. Пара звонков — и я знал, что в поселке, на улице Кленовой постоянно была прописана некая Мария Павловна Сухорукова, 1951 года рождения. Я не поверил в совпадения и направился навестить почтенную мадам.

Дом Сухоруковых оказался скромным пятистенком, выкрашенным в зеленый цвет. За крышей переливалась река, окруженная раскидистыми ивами. Двор окружал забор из рабицы, за ним я увидел битый «лексус», под которым, в тени, вальяжно развалился бурый пес, лениво косивший взглядом в сторону бродивших по двору кур. На завалинке валялся серый кот с рваным ухом. В «лексусе» грохотали басы, почти заглушая резкие удары топора и стук разлетающихся поленьев. Я прикрыл глаза ладонью от солнца и увидел мужскую спину, вздымающую и опускающую колун.

Было здесь что-то еще… Непонятное, неприятное. Опасное. Холодное, как лед.

Я несколько раз стукнул кулаком в ворота. Дремавший пес поднял голову и, нехотя поднявшись, принялся лаять без особого энтузиазма. Мужчина, еще совсем молодой, оглянулся, и на его лице промелькнуло что-то непонятное, вроде раздражения, с которым он быстро справился, и даже неудачно попытался изобразить улыбку, однако колун остался в его руках. Хозяин или знал, кто я, или догадывался, поскольку никакого удивления на лице не появилось.

— Здрасьте, — сказал он. — Чем могу помочь?

— Добрый день. Вы — Андрей Сухоруков?

— Точно так. А вы…

— Я адвокат Иван Стахов, — представился я, вновь не заметив удивления, — я вам звонил несколько раз. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Ну… Задавайте, если вам надо. Вы меня, наверное, не помните. Вы когда-то в наш универ приходили, рассказывали про службу в органах, так сказать, были покупателем.

Такое в моей биографии, действительно было. Начальство отправляло нас на юридические факультеты где мы долго и неубедительно агитировали молодежь вступить в ряды полицейских.

— Я вас не вдохновил? — поинтересовался я. Сухоруков развел руками.

— Ну, как видите. Я со скрипом учился, чуть не вылетел, куда мне было в следаки или опера идти, а на дороге палочкой размахивать и подавно не хотелось. Проходите во двор, в дом не приглашаю, у меня там мама болеет. Чаю хотите? Или пива?

Я подумал, что меня уже второй раз не приглашают в дом бывшие полицейские, пусть Сухоруков так и не надел погоны, но не стал акцентировать на этом внимание. Двор выглядел неухоженным, всюду валялось барахло, какие-то тазы, поодаль, на веревках колыхалось белье, неаккуратно повешенное комом, так что вряд ли здесь хозяйничала женщина. Напрягать Сухорукова не хотелось. Двор вызывал какое-то смутное беспокойство, что-то зудело у меня в затылке, словно его сверлил настойчивый взгляд. Я незаметно потер ладонь кончиками пальцев. Они были холодны, как лед.

— Спасибо, ничего не надо. Мама ваша давно болеет? — спросил я, стараясь незаметно оглянуться. Ах, как бы мне не помешала помощь Веры… Она видела мертвых, я же мог только чувствовать нутром, что здесь, в этом тихом месте, кто-то умер не своей смертью, и его могила еще совсем свежа.

— Да с месяц уже. С ногами какая-то беда, варикоз, а потом еще и свалилась на улице, ходить совсем не может, мне даже с работы пришлось уволиться. Совсем плоха стала после того как отец… того.

Я облизал высохшие губы.

— Ваш отец недавно умер?

— Да, — неохотно признался Сухоруков. — А вы по какому вопросу? Из-за Ксении Олеговны?

Я кивнул, и вновь огляделся, но ощущение не менялось. Покойник, если он присутствовал в этом месте, упорно ходил за спиной. Я тряхнул головой.

— Рокотов вам недостаточно платил для того, чтобы нанять сиделку?

— Рокотов… — Андрей пожал плечами. — Да я его видел несколько раз всего, когда за Ксенией Олеговной заезжал, да отчитывался. Не думаю, что он вникал, сколько я зарабатываю, а попросить прибавки я тогда не отваживался. Ставка у меня обычная, как у всех, кто непосредственно доступа к телу шефа не имеет. Когда меня поставили Ксению охранять, я обрадовался, думал, зарплату повысят, только недолго лафа длилась. Она от охраны отказалась, да еще в такой форме, будто я в чем-то был виноват. А тут отец умер, мама заболела. Я отпуск взял без содержания на первое время, а дальше… Ну, вы знаете. Меня даже в Москве не было, когда у Рокотовых все случилось. После смерти Ксении я сунулся обратно, а меня уволили, как оказалось. Фиронов сказал: нет к тебе доверия, не заметил, что девчонка к самоубийству готовилась. Только как я мог это заметить?

Вопрос был справедливым, и, хотя Андрей поглядел на меня с надеждой, я не смог ответить. Если у девушки была депрессия, то это родители не заметили, молодой человек — не заметил, а как это долен был разглядеть охранник и подавно неизвестно. Вместо ответа я спросил:

— Фиронов считал, что Ксения покончила с собой?

— Ему менты так сказали, — хмуро сказал Сухоруков и вдруг вскинулся: — А что? Это не так? Хотя… Вы бы, наверное, сюда не приехали. Неужели ее грохнули?

— Если так, то кто мог это сделать? — ушел я от ответа. — Фиронов вас не расспрашивал?

— Ну… Говорил. Но так, вскользь. Он больше за себя переживал, потому что в тот момент в больнице оказался, мог шефу под горячую руку попасть и с работы вылететь. Благо Рокотов понимал, что от аппендицита прививок не бывает, и от него не убережешься. В общем, Фиронов на работе остался, а меня вот турнули. Хоть рекомендации нормальные написали, и то хорошо. Хотя это все равно несправедливо. Прямо как рок какой-то, будто Смерть сама к Ксении дорогу расчищала, чтобы не помешал никто. Вы «Пункт назначения» смотрели?

Мне хотелось фыркнуть, но памятуя о буравящем спину взгляде мертвеца, я воздержался от критики.

— Думаю, что Смерть достаточно могущественна, чтобы разобраться с человеком и не устраняя охранников такими сложными способами, как болезни родных. Скажите, после вашего ухода Ксению никто не охранял?

— Нет. Точнее, я не в курсе. Парни говорили, что к ней никого так и не приставили.

— Вы не замечали, она ссорилась с кем-нибудь, пока вы ее охраняли?

— Нет, — помотал головой Андрей. — Да и не с кем было. Я же с лета этим стал заниматься, у нее каникулы. Она дома сидела или с Глебом Макаровым где-то шаталась. Ксения вообще не особо общительна… была. Меня поначалу не замечала, словно я мебель, а потом вдруг словно с катушек съехала, потребовала, чтобы я перестал за ней ходить. Визжала, ногами топала, стукачом обозвала. Ну, Олег Юрьевич меня и снял с наблюдения. Иногда только просил съездить за ней куда-нибудь.

Я насторожился. Рокотов явно знал больше, чем хотел показать. Что-то в поведении или окружении дочери ему не понравилось, если он захотел отправить с девушкой сопровождающего. Или же он начал бояться за дочь? Я мысленно сделал зарубку спросить об этом своего нанимателя.

— Олег Юрьевич просил вас за ней… наблюдать? То есть вы не просто сопровождали Ксению по магазинам или клубам? — уточнил я.

— Вообще я поначалу и то, и это делал. Потом только сопровождал.

— О перемещениях Ксении вы докладывали лично Рокотову или Фиронову?

— Олегу Юрьевичу, — не раздумывая ответил Андрей. — Он всегда благодарил. Помимо денег вискарь подарил.

Я распросил Андрея об отношениях Ксении и Глеба, но тут он не смог сказать ничего интригующего. Обычная влюбленная пара, встречались, гуляли вместе. Затем я спросил о том, как к Ксении относились родители Глеба, встречались ли они вообще. Злобный взгляд Натальи Макаровой и ее неприкрытая ярость не давали мне покоя. Взгляд Андрея на миг затуманился, и он, помявшись мгновение, неохотно сказал:

— Знаете, по-моему, Ксения с Натальей Александровной поссорилась.

— С чего вы взяли? — небрежно спросил я.

— Где-то месяц назад они столкнулись в арт-галлерее. Глеб там картины выставлял, ну, конечно, все пришли, и Макаровы, и Рокотовы. Там Наталья Александровна опрокинула на Ксению вино, причем не случайно, я видел. Прямо таки плеснула, а Ксения в белом платье была. И еще сказала что-то, только я не услышал. Глеб долго с матерью разговаривал, красный был от злости, а Наталья Александровна ему велела оставить Ксению и больше никогда не встречаться с ней. Он, конечно, не послушал. Но они все равно потом поругались.

— Поругались? Из-за чего? — спросил я, мысленно представив ту картину: струя красного вина заливает белое платье, капли падают на пол, словно кровь. На миг мне сделалось нехорошо. Сверлящий взгляд не ослабевал, более того, за спиной стало холодно. Андрей, видимо, ничего подобного не ощущал поскольку продолжил бойко докладывать.

— Я не знаю. Я заехал за Ксенией Олеговной с утра, она велела отвезти ее в торговый центр, хотела компьютер купить. Я поднялся в квартиру, а там — бардак, ноут в мусорке, разбитый. У Ксении синяк под глазом. Я ее спросил, что случилось, она мне и ответила, сухо так, с любимым повздорила, комп об его башку разбила, надо вот новый купить. Я больше с расспросами не лез, отвез ее в магазин, потом домой. А через пару дней она истерику закатила и велела за ней больше не ездить. Ну, а потом у меня отец умер, и мама заболела.

— Причины ссоры вы, конечно, не знаете?

— Не знаю, но они в последнее время часто ссорились. В последний раз — из-за матери.

— Из-за той сцены на выставке.

Андрей покачал головой.

— Нет, я неправильно выразился. До того они ругались из-за матери Ксении. Она ездила к ней в Красногорск, причем умудрилась смыться так, что я не заметил. Олег Юрьевич очень сердился, потом сам в Красногорск поехал, общался со Светланой Игоревной.

Я припомнил выписку со счетов Ксении. Значит, в Красногорск она ездила к матери. А затем туда отправился Рокотов. Что ж, это было вполне объяснимо. Он узнал об этом и хотел поговорить с бывшей женой. Общее горе часто объединяет даже уже чужих людей, вполне возможно, Светлана нуждалась в утешении мужа, пусть бывшего.

— Когда это было? — спросил я.

— Ровно за неделю до смерти Ксении, в пятницу, потому что в выходные я уехал к маме и больше не работал. Я еще удивился: у Рокотовых в доме о первой жене Олега Юрьевича ничего хорошего не говорили. Даже Фиронов считал ее… извините… конченой.

— Почему? — удивился я.

— Она же запойная, — развел руками Андре и помрачнел. — Алкаш в семье — это всегда беда, мне ли не знать, даже если пьет мужик. А тут женщина, мать! Разве это нормально? Пьющая баба отдает родную дочь на воспитание отчиму, и сама десять лет даже не пытается с ней увидеться.

Я невольно потряс головой. Отчиму?

— Простите… Что вы сказали? Какому отчиму?

Андрей удивленно поднял брови.

— В смысле — к какому? Олег Юрьевичу. Вы не знали, что он не ее родной отец?

— Понятия не имел.

— Ох… — Андрей выглядел сконфуженным. — Рокотов мне башку оторвет… Хотя вы же для дела спрашиваете… В принципе, это вся обслуга знала, так что, я вам ничего не говорил, ладно?.. Короче, Светлана Игоревна по синьке где-то залетела, толком даже не известно от кого, хотя на тот момент была за Рокотовым замужем. Он долго дочь считал своей, пока Ксения не заболела и ей кровь не потребовалась. Ну, там и оказалось, что группа не совпадает. Скандал был до потолка, но Рокотов все ж таки мужик, от Ксении не отказался, считал ее родной дочерью, и к себе забрал, когда Светлана Игоревна чертей гонять начала. Он жену в дурку отправил, лечил долго, но она по новой начала загоняться. Тогда он развелся, и дочь отсудил, даром, что не родная. А Светлана Игоревна дома у Рокотовых не появлялась… Хотя…

Андрей нахмурился и поглядел в сторону дома, прислушиваясь. Мне не хотелось, чтобы он ушел под благовидным предлогом ухода за матерью, когда выложил больше всех встреченных свидетелей. Я отметил, что даже после увольнения, Сухоруков не говорит о хозяевах плохо, уважительно называя по имени-отчеству. Однако на Светлану его лояльность не могла распространяться, потому я поторопил его:

— Хотя — что?

— Один раз она приезжала к Ксении домой, не знаю даже откуда адрес узнала, пьяная была, в хлам. Ее пускать консьерж не хотел, но она как-то прорвалась, только дочь ее не пустила. Консьерж меня вызвал, но к моему приезду она уже уехала. Консьерж сказал, Светлана Игоревна выла под дверями, как волчица, и все просила простить ее. Ну, а через месяц Ксения поехала в Красногорск. Наверное, все-таки оттаяла. Какая-никакая, а она мать. А мне такой втык дали.

Теперь причина, по которой Сухоруков не хотел вспоминать историю с матерью Ксении была понятна. Мне оставалось выяснить не так много.

— Интересно… А вы не знаете подругу Ксении? Ее, кажется, зовут Алиса.

— Снежинская?

— Не знаю. Возможно. Брюнетка с пирсингом.

— Ну, другой Алисы среди знакомых Ксении я не знал. Снежинская с ней учится. Судя по описанию она.

— Что вы можете о ней сказать?

— Да ничего такого, — отмахнулся Андрей и скривился. — Чмошника какая-то. Вся в цепях и пирсинге, ее б отмыть и причесать, глядишь и можно взглянуть без отвращения. Не люблю таких девок, начинаешь ее того, а у нее во всех местах дыры, пирсинг, звенит все бубенцами. Вот и эта такая. К Ксении она липла все время, а та ее не сказать, что сильно привечала. Так, поди, подай, принеси, спихивала барахло старое, но я честно ни разу не видел, чтобы Алиса тряпки Ксении надевала.

— Адрес ее знаете?

— Конечно. Как-то отвозил до дома.

Я записал адрес Алисы Снежинской, задал еще пару вопросов и, не зная, что еще можно выжать из бывшего охранника, попрощался. Зудящий взгляд мертвых глаз провожал меня до ворот, вымораживая спину злостью и могильным льдом. Андрей проводил меня до машины и там, помявшись, все-таки отважился повторить свой вопрос:

— Скажите, как вы считаете, Ксению Олеговну все-таки убили?

Я вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, Андрей. Все возможно. Мог это сделать, например, Глеб?

Андрей оглянулся на свой дом с тоской.

— В тихом омуте, сами знаете… Ни от кого не ждешь плохого, даже если это какой-то близкий человек. А тут посторонний. Мне показалось, что в последние дни он изменил свое отношение к Ксении. По-моему, Глеб ее возненавидел. Только знать бы — за что?

Меня этот вопрос тоже занимал. Мы попрощались с Андреем, и я уехал. Неприятный взгляд, которым меня пронзали на участке Сухоруковых, исчез сразу, как только моя машина скрылась за поворотом. Не вытерпев, я позвонил бывшим коллегам и попросил навести справки. Уже через полчаса, когда я встал в пробку на шоссе, я узнал, что отец Сухорукова повесился по пьяной лавочке месяц назад.

15

Ощущение сверлящего взгляда вновь появилось, когда я плотно завяз в пробке. Нестерпимая жара сводила меня с ума. Кондиционер в машине хрипел, делая вид, что работает, и я выключил его, в очередной раз приказав себе оттащить машину в ремонт. Когда-нибудь моя развалюха встанет посреди дороги и испустит дух, укоризненно выдохнув на прощание выхлопной трубой, что предупреждала меня. Я опустил стекло, и в салон тут же ворвались выхлопные газы соседних машин, басы чужих динамиков, с ритмами, которые мне не нравились. Хотелось плюнуть на все, смотаться на озеро, или просто сесть в тени с бутылочкой ледяного пива. Вместо этого я парился на шоссе, поминутно оттягивая рубашку и дуя себе на грудь. Потная ткань прилипла к спине, в машине воняло, как на конюшне.

Примерно тогда я вновь почувствовал, как затылок прожигает чужой взгляд, но на сей раз ощущения были иными. Интерес живого человека никогда не спутаешь со взглядом мертвяка и сейчас, на загазованной дороге, меня разглядывал живой. Понять, в какой машине находится вероятный соглядатай было нереально, к тому же я не был ни в чем уверен, списав чувства на мнительность. Однако, пока двигаться было некуда, я старательно изучил своих соседей по пробке, но ни к каким результатам не пришел. Часть водителей и пассажиров разглядеть было невозможно, стекла автомобилей бликовали, часть была тонирована, в некоторых люди сидели в солнечных очках, поди разбери, на тебя они таращатся или в другую сторону. Под моими пытливыми взглядами никто не дернулся, не отвел взгляд, не попытался прикрыться газетой как в дурном шпионском боевике.

День медленно угасал, но жара не ослабевала. Пробка застыла, и лишь марево от плавящегося асфальта да пары выхлопных газов создавали видимость движения. От духоты меня клонило в сон. Я начал клевать носом, когда резкий перелив телефонного звонка заставил меня вздрогнуть. Передняя машина сделала черепаший рывок, я подтянулся следом и вынул из кармана мобильный, мельком взглянув на номер.

Номер был скрыт.

Я помедлил перед тем как сдвинуть бьющийся символ звонка на зеленую трубку. Предчувствие тяжелой наковальней ухнуло мне в желудок. Подсознательно ожидая неприятностей, я поднес трубку к уху, но того, что услышал по ту сторону, я никак не мог ожидать.

— Скучал по мне, Стахов?

Этот мяукающий хрипловатый голос я бы не перепутал ни с чьим другим. В последний раз я слышал его в зарешеченной камере психиатрической больницы, куда заключенных переводили после освидетельствования психиатра. К моей ярости, этого человека всерьез считали неспособным отвечать за свои поступки.

Мне потребовалось тогда применить весь свой дар убеждения, чтобы врач впустил меня к нему, под клятвенное обещание ничего не делать с пациентом. Он так и сказал: пациент, хотя в его тоне слышалось отвращение и страх. Врач боялся Андрея Чигина так же, как большинство когда-то общавшихся с ним людей.

Палату заливал мертвенно-белый свет, бьющий маньяку в спину, и в этом, хоть мне нелегко было признать, было что-то божественное. Но впечатление улетучилось, едва Чигин поднял голову, и я увидел его ухмылку, на изрытом следами угрей лице.

Я не убил его тогда, сдержав обещание. О чем потом пожалел. Никто бы меня не осудил. Сейчас, когда я услышал его вкрадчивый голос, я вспомнил, как выл, сидя на полу, под его речи о предназначении, слепом жребии, мессии и его воплощении на земле.

И еще смех. Тихое хихиканье безумца. Такое же, как сейчас, когда я обливался холодным потом в своей подыхающей машине. Трубка едва не хрустнула под моими пальцами. Я сглотнул и грубо рявкнул:

— Что тебе надо?

Хихиканье по ту сторону диалога царапало мне сердце ледяными когтями.

— Мне? Просто поболтать со старым знакомым. Совершенно другой вопрос, что надо тебе? Птичка на хвосте принесла, что ты вновь меня разыскиваешь.

— Я никогда не прекращал тебя искать, урод, и рано или поздно найду, — прервал я, не задумываясь над тем, что мне только что сказали. Какая разница, черт побери, кто сдал меня Чигину? — И тогда ты собственную печень сожрешь.

— Не ори, Стахов. Иначе я положу трубку и больше не позвоню, — жестко сказал маньяк, и его голос показался удивительно молодым, почти детским, высоким и чистым. — А тебе ведь хочется со мной поговорить, верно? Скажи, Ваня, как ты отреагировал, когда тебе пообещали меня сдать? Почему поверил, что это не развод?

— С чего ты взял, что я тебе отвечу? — холодно ответил я.

— С того, что я, мил человек, знаю, где ты, а вот ты где я не знаешь, и это может продолжаться очень долго. Слышал, как мудрые люди говорят: предупрежден, значит вооружен. Так что очень скоро мы с тобой встретимся.

Теперь его голос изменился. Со мной разговаривал старик, и даже интонации, дребезжащие, визгливые, как несмазанные шестеренки, были стариковскими. Там, на другом конце мира, в цепкой лапе телефон держал самый настоящий хамелеон, втирающийся в доверие людям, несмотря на свой отвратительный вид.

— Буду ждать с нетерпением, — ответил я.

— Ой ли? — хохотнул Чигин, и его модуляции вновь изменились. Теперь со мной беседовал мужчина средних лет. — Мы ведь уже встречались, Стахов, помнишь? И тогда счет был три-ноль в мою пользу… Ну, хорошо, три-один, учитывая, что ты меня потом все же взял. Но в этот раз тебе так не повезет.

— Скажи, где ты, и мы сравняем счет, — произнес я сквозь зубы. В ухо ударил визгливый хохот безумной ведьмы.

— Бедный Стахов, ты же везде и всюду опаздываешь. И в этот раз тоже опоздаешь. А я подожду, мне торопиться некуда. После камеры и психушки каждый день на воле воспринимаешь как праздник. Солнышко греет, птички поют, а руки занимаются любимым делом. Ты же знаешь, Стахов, чем я люблю заниматься?

Я закрыл глаза, всего на мгновение, и тут же открыл, не в силах вычеркнуть из памяти забрызганную багровым картинку: безжизненная рука Лена, скрюченное тельце Артема и бутылка из-под вина, набитая белыми бабочками, которая упала с полки и не разбилась. Она катится ко мне, влипая в чернеющую кровь, и движется дальше, оставляя на полу неровный красный круг.

— Мне нравится твое молчание. Оно так красноречиво и выразительно. Ты наверняка сейчас стиснул зубы и пошел желваками, это уморительно, я просто вижу тебя наяву. Да, Стахов, я опять в игре. Знаешь, чтобы выйти в дамки можно лишь немного постараться, включить мозги, стать умнее. Изменить почерк. Замести следы. Выбрать жертву. Ты же бывший мент, Стахов, ты же должен понимать, как тяжело вам связать между собой незнакомых людей: женщин, детей, разных, непохожих. А еще тяжелее найти тех, кого никто не ищет. Ты бессилен, вы все бессильны! Ты беспомощен против меня, совершенно беспомощен! Все, что тебе остается, это бегать за собственным хвостом, как собачонке. Ты и есть собачонка, глупая, дрессированная легавая, которая продаст душу за похвалу и сахарок. И потому ты никогда не будешь равен волку.

— Ты не волк, — прошипел я.

— А кто?

— Ты — гиена. Падальщик. Упырь. Откуда у тебя мой номер?

— Сколько экспрессии. Сколько вопросов, — грустно сказал Чигин и вновь рассмеялся опереточным Петрушкой. — Давай поговорим о другом, Стахов. Давай поговорим о твоей жене и сыне. Ты уже перестал слышать по ночам их крики? Или ты никогда их не слышал?

— Я тебя убью. Ты меня понял? Я! Тебя! Убью! — заорал я, перестав сдерживаться. Слезы катились по лицу, из соседней машины с недоумением и страхом косились на безумца, орущего в трубку и долбящего ладонями по рулю, но мне было все равно.

— Да понял, понял, — устало сказал Чигин. — Ты меня убьешь. Или я тебя, да, Стахов? Ты теперь по улицам ходи и оглядывайся. Я начеку, и доберусь до всех, кого ты еще любишь. И вот тогда мы поговорим по-другому. Я заставлю тебя скулить, собачонка, и ползать на брюхе, чтобы я сохранил жизнь твоим женщинам.

В его голосе почти не было угрозы, только бесконечный холод, обещание, уверенность.

— Пошел ты!.. — заорал я и отбросил телефон на соседнее сидение, как ядовитую змею. Его смех захлебнулся на половине. Тяжело дыша, я взглянул на себя в зеркало.

На меня глядел старик с моим лицом. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, и когда я смог взять себя в руки, мне привиделась Ксения Роктова. Ее окружала тьма, наполненная черными бабочками. Тогда мне стало ясно, что я должен попытаться довести дело до конца и выведать тайну ее смерти. Это спасло бы нас обоих от жадных объятий темноты.

Вытерев потное лицо рукавом, я вновь потянулся к телефону. Чигин знал об обещании Рокотова, и, увы, он действительно мог добраться до тех, кто еще был мне дорог куда быстрее, чем я нашел его и сдавил горло пальцами, чтобы выжать жизнь досуха. Мне не удалось защитить жену с ребенком, и они расстались с жизнью. Возможно, это было заблуждение, но я верил, что искуплю свою вину перед ними, если отправлю Чигина на тот свет. Варианты на законное возмездие я даже не рассматривал. Чудовище должно было сдохнуть.

*****

Телефон Надежды долго не отвечал, и я уже был готов сорваться с места, и мчаться к сестре через весь город, когда она, наконец, сняла трубку, пробурчав недовольно:

— Ну, чего? Я работаю, Вань, мне отчет сдавать через два дня…

Каменная жаба, что сидела у меня на сердце, спрыгнула с недовольным кваканьем. Я не сразу смог ответить и закашлялся.

— Ванька?

— Надя, бери маму и уезжай из города, — просипел я.

Она помолчала, а затем осторожно спросила:

— Что-то серьезное?

Мне не приходилось объяснять родственникам, когда в моей жизни происходило нечто страшное, и я просил уехать, лучше было бежать со всех ног. Надя хорошо помнила об этом, и потому не стала спорить даже сейчас, когда сыскная жизнь осталась в прошлом.

— Он звонил, Надька! Ты понимаешь? Он мне звонил! Он знает, что я его ищу, и он знает о вас! Я не уберегу вас тут один! Христом Богом молю — уезжайте прямо сейчас!

Надя помолчала мгновение, а потом умирающий голосом воскликнула:

— Мы же маму напугаем… Когда это все кончится, Вань?

Мне хотелось сказать, что скоро, но я не мог и потому просто отключил телефон. Я полагался на сестру, как на самого себя и прекрасно понимал, что через час она вихрем ворвется в квартиру мамы, пошвыряет вещи в чемодан и умчится в неизвестность. Главное, чтобы Чигин не добрался о них первым. Я вытер ладонью мокрое лицо и позвонил Кеше. Мне не хотелось быть обязанным этому уголовнику больше, чем положено, но однажды я уже вытащил его из передряги, оттого и понадеялся, что мне зачтут должок.

16

Тем же вечером я отправился на поиски Алисы Снежинской. Таня и Кеша сделали всю работу за меня, откопав через социальные сети и фото, и локации девушки, которая вела поразительно однообразную жизнь. Каждый вечер Алиса приходила в кафе на набережной, и, судя по фото, в которых читалась тоска и одиночество, занимала один и тот же столик у окна. На тщательно отретушированных снимках из инстаграма почти всегда виднелась река, одна чашка с чаем или кофе, искусственный цветочек в вазочке, и почти одно и то же время. Поразительная пунктуальность Алисы была объяснима: на другом берегу красовалось хрустальное яйцо многоэтажки, в которой проживал Глеб.

Жила Алиса неподалеку, так что не найдя ее в кафе, я мог наведаться домой. Я прибавил газу, поскольку время уже поджимало. В пути я старался как-то упорядочить события последних двух дней, но мысли мои неизменно возвращались к звонку Чигина.

Сверлящее чувство слежки не исчезало. Переехав мост, я засек за собой хвост: черный «лендкрузер», в котором сидели двое мужчин, в неуместных в такую жару черных костюмах. Они держались за две машины от меня, прибавляя скорость, едва я ускорялся, и притормаживая, стоило мне сбросить скорость. Номера машин мне ничего не сказали, но я на всякий случай автоматически запомнил их, решив попозже пробить по своим старым каналам. Оба мужчины были поразительно похожи, на какой-то момент я даже сравнил их с агентами из фильма братьев, а ныне сестер Вачовски. Даже казенные стрижки, очки и каменные выражения лиц были идентичны. Я дал им обоим слегка за тридцать, раньше мы не встречались. Вели меня он довольно грубо. Не будь я так обеспокоен звонком Чигина, то срисовал бы их гораздо раньше. Отнести обоих к профи было сложно, только идиот устроил бы слежку в «лендкрузере». Вариантов, кто это мог быть, я насчитал несколько, но пока решил не торопиться с выводами.

До кафе оставалось всего пара кварталов, а приводить соглядатаев к Алисе у меня не было никакого желания, потому я в последний момент проскочил на красный, а затем торопливо свернул на параллельную улочку, с наслаждением услышав позади визг тормозов и отборный мат. В зеркале заднего вида я увидел, что мои преследователи врезались в старый потрепанный «фольксваген», а затем дорогу им перегородил трамвай. Попетляв по городу, я убедился, что зудящее чувство слежки исчезло. Перепроверив несколько раз, я удостоверился, что хвосты меня потеряли. Если бы они снова появились, не заметить их я бы не мог. Их джип маячил на дороге, как бельмо на глазу.

Ехать домой к Алисе не пришлось. Она в одиночестве сидела в кафе, за столиком на двоих, уныло помешивая ложечкой ромашковый чай. На блюдце лежало пирожное с жирной кремовой розочкой, разрушенное с одного края. Меня она заметила не сразу, дав разглядеть с ног до головы.

Выглядела Алиса неважно. Готический наряд подчеркивал ее полноту, старя на десять лет, а кричащий макияж удивительно не шел ее пухлощекому лицу, обрамленному выкрашенными в фиолетово — черный волосами. Весь ее облик был неопрятным, жалким и каким-то искусственным. Когда она заметила мое присутствие, то нерешительно улыбнулась, словно раздумывая, не пригласить ли за свой столик, но я ее опередил, сделав шаг вперед:

— Алиса?

Она тряхнула головой, словно налетев на стену. В ее густо накрашенных глазах с осыпающимися черными тенями, мелькнуло подобие страха.

— Мы знакомы? — настороженно спросила она и нерешительно огляделась, словно намереваясь позвать на помощь. Я вынул из кармана визитку и протянул ей.

— Меня зовут Иван Стахов, я адвокат. Мы могли бы поговорить?

Алиса с такой опаской взяла визитку, будто боялась отравиться, взглянула, перечитав написанное, шевеля губами, и, слегка успокоившись, дернула плечами.

— Ну… Вообще-то я немного… А о чем?

— О смерти вашей подруги Ксении Рокотовой. Вы ведь дружили?

Она не испугалась, но упоминание о Ксении изменило ее настроение. Мне показалось, что Алису разозлило упоминание о Ксении. Я без приглашения уселся напротив и приветливо улыбнулся. Алиса глядела на меня с кривой ухмылкой и с деланным равнодушием произнесла:

— Да не особо. Так, общались… Редко. Без охоты особой. Она у меня конспекты списывала, потому что прогуливала часто. Что мне было делать рядом с ней? Она — богачка, а я так, девочка с окраины, пролетарий.

Последнее слово она будто выплюнула. Мне было ее жаль.

Бедная ты, бедная, подумал я. Всю жизнь маялась из-за своего финансового положения, завидовала, бегала за богатенькой девчонкой, как приблудная шавка, не в силах отказаться от тех, кто пинал тебя ногами. А сейчас, когда хозяйка сгинула, маешься, потому как вместе с ней ушла вся прелесть той жизни… Вместе с тем, кто мог бы стать хозяином. Или же он им стал? Я убрал улыбку с лица и ехидно констатировал:

— Тем не менее, вы учились в престижном вузе.

— А что? — вызывающе воскликнула Алиса. — Если я выгляжу как гот, то я дебильная? Не судите по первому впечатлению, господин адвокат. Я — бюджетница, таких тут мало, но есть. Школу, между прочим, с золотой медалью закончила, ЕГЭ сдала лучше всех, вот и проскочила. А выгляжу так потому что это мое состояние души. Ксюха не из таких. Она внешне — незабудка, а на самом деле…

— А на самом деле? — быстро спросил я.

Алиса спасла официантка, не вовремя подошедшая с меню, запаянном в пластик. Я, не глядя, попросил кофе, но этой паузы Алисе хватило, чтобы замкнуться и уйти в себя. Девушка уставилась в окно, старательно игнорируя меня. После минутного созерцания ее не слишком чистого уха, я не выдержал, вынул из кармана фото, где неизвестный фотограф запечатлел ее в компании Глеба и Ксении и сунул Алисе под нос. Она нервно поежилась и скосила на меня глаза.

— Откуда у вас фото?

— Выходит, вы все-таки вместе проводили время? И родители Ксении видели вас у нее дома. Для человека, который редко и без особой охоты общался с Ксенией, у вас подозрительно много совместных фото, глядите, вот еще…

Таня и Кеша постарались на славу, отправив мне на сотовый кучу снимков из аккаунта Алисы. Везде на них она была либо с Ксенией, либо с Глебом, которого просто пожирала влюбленным взглядом, либо на снимках они находились втроем. Ксения без интереса поглядела, как я листаю фото в смартфоне и неубедительно фыркнула, заправив прядь волос за ухо.

— Ну, иногда бывало. Это с университетской тусы фото, первокурсники боевое крещение проходили, посвящение и все такое, ну, а мы их традиционно унижали. Сами когда-то через это прошли. Мне два года назад на башке сорок куриных яиц разбили, я вся в желтке была, уговаривала себя, что это для волос полезно. Голова потом два дня болела. Ксюше полегче было. Она всего-то набухалась из ведра, да блевала в уголке остаток вечера.

В голосе Алисы плескался целый коктейль из зависти, ревности, нелюбви. И, тем не менее, она предпочитала проводить время с заклятой подругой, что позволяло находиться поближе к Глебу. Это читалось невооруженным глазом. Первому встречному Алиса вываливала ворох информации, не удосужившись даже убедиться, что перед ней действительно адвокат, а не враг. Это наводило на мысли, что она не подозревала о насильственной смерти Ксении. Я сбавил обороты.

— Как по-вашему, у Ксении была причина для самоубийства?

Алиса закатила глаза.

— Почем мне знать? Может, и была, — с вызовом ответила она. — Богатенькие вечно себе придумывают причины для тоски: то кокс разбавленный, то жемчуг мелкий. Ей бы хоть месяцок пожить, как мне, в общаге, с тараканами, в комнате на четверых.

— Вы не похожи на девушку, что живет в комнате общежития.

— Я год как там не живу. А раньше жила. Хлебнула по полной. А насчет причин самоубийства помочь не могу. Ксюха со мной не откровенничала. А мне о глупостях думать некогда.

— А Глеб?

— Что — Глеб? — насторожилась Алиса.

— Он тоже с вами не откровенничал?

Вот сейчас она приготовилась врать. Глаза Алисы забегали и она, повысив голос, начала частить, эмоционально тряся головой. Ее голос стал визгливым, что вкупе с нарисованными черными бровями выглядело почти комичным.

— Нет, не откровенничал! — воскликнула она. — С чего бы ему вообще со мной разговаривать? Кто я такая? Глеб ее парнем был. И не единственным, если что. Ксюша ангелочком не была, только Глеб в упор этого не видел. Она параллельно крутила с Пашкой Буймовым. Стелилась под него при каждом удобном случае. А Глеб и не замечал. Может, она спрыгнула, потому что Глеб вовремя разглядел в ней змею? Мне почем знать? Ничего я не знаю!

— Алиса, вы не кричите так, на нас люди смотрят, — поморщился я. — Лучше скажите, кто такой этот Буймов?

Алиса схватила чашку и сделала жадный глоток, подавилась и закашлялась.

— Наша звезда и надежда, — с отвращением ответила она слабым срывающимся голосом. — Боксер, и, между прочим, хороший, он уже кубок Москвы выиграл в прошлом году, в США собирается. Даже странно, что он до сих пор Глебу морду не набил, но видимо, его быстрый перепих с Ксюхой вполне устраивал. Весь курс про это знал, кроме Глеба, но он слишком чистый для того, чтобы к нему липло всякое дерьмо. А ей это только и нужно было.

— Значит, она изменяла Глебу?

— Да постоянно. Только не говорите мне, что о мертвых только хорошее… Я не плохое говорю, а как есть. Шлюха она была. До самых кончиков волос. Самая конченая шлюха. Все об этом знали, кроме Глеба. Но видно, у него тоже глаза открылись. И потому он ее решил бросить.

Она снова выплевывала слова. Вся жалость, что я поначалу испытывал к этой девушке улетучилась. Мне хотелось сказать ей что-нибудь гадкое, но я сдержался, и вместо этого спросил:

— Откуда вы знаете?

Она снова приготовилась врать, сделала глубокий вдох и скосила глаза вправо.

— Да не знаю. Так, предполагаю. Какая еще могла быть причина. Хотя, может, по пьяни? Выпала случайно. Говорили, что она окно мыла… Чушь какая. Где Ксюха, а где мытье окон?

Алиса фыркнула, схватила ложку и вонзила ее в пирожное, продавив бисквит до конца. Пока она жевала, я привел мысли в порядок и быстро спросил:

— Подруги у Ксении были?

— По-моему, никого, — невнятно ответила Алиса. — Во всяком случае, в универе с ней никто близко не сходился. Со мной она еще более-менее общалась, но порой хотелось двинуть ей по зубам, очень уж зазнавалась. Никогда не забывала указать на мое место.

— И что это было за место?

Алиса горько усмехнулась.

— А то вы не догадываетесь? Прислужницы. Горничной. Верной подлизы, как в мультике про мишек Гамми. Помните, там был Его Герцогство и верный тролль Подлиза. Вот и меня назначили верным подлизой.

— Чего же вы терпели? — удивился я. — Никто ведь вас не неволил. Можно было уйти.

— Ну… Можно было. Я как-то втянулась сперва, а потом и не выберешься. Но я в итоге разобралась и ограничила контакты. Ну… Почти. Для Ксюхи было ударом потерять верного Подлизу.

Она зло рассмеялась, отчего ее небольшие глаза превратились в щелочки. Теперь эта девушка напомнила мне крысу, злобную и опасную.

— Глеб с вами так же поступал? — осведомился я. Алиса помотала головой.

— Нет, он… ну, другой просто, — с придыханием ответила она и в ее голосе прорезались нотки нежности, смешанной с восторгом. Она невольно скосила глаза в сторону хрустального яйца новостройки, словно могла увидеть на балконе объект своей страсти. — Он художник, и очень талантливый. Вы видели его картины?

— Видел. На многих Ксения. Кажется, он ее очень любил, — поспешил я окатить Алису холодной водой, но не тут-то было.

— Да просто она не стеснялась позировать, времени то до фига свободного, — презрительно фыркнула она. — Ну и, чего скрывать, она красивая… была. Фея просто. Я бы очень хотела получить портрет от Глеба. Только простым смертным это не светит. Знаете, сколько стоят его работы?

Я не знал, и решил это выяснить. Картины, и впрямь, были хороши на мой любительский взгляд. Может быть, они чего-то стоили? Хотя вряд ли это имело какое-то отношение к смерти Ксении. Алиса пялилась на реку с глупым видом. Я прикоснулся к ее руке, и она подпрыгнула, словно ошпарившись.

— Что? — испуганно спросила она и захлопала ресницами.

— Простите. Я вот что хотел спросить… Три месяца назад Глеб представлял вас как свою девушку. Он расстался с Ксенией из-за вас?

Алиса побелела.

— Что за глупости? — выдавила она. — С чего бы он представлял меня как свою девушку? Да мы никогда… Что вы несете? Это бред! Бред!

— Бросьте, Алиса, вас свидетели видели, они с вами разговаривали, — поморщился я. — Я ведь вас не осуждаю, дело молодое. Глеб вполне мог оценить такую цельную натуру, как вы.

— Вы издеваетесь? — прошипела она.

— В мыслях не было. Меня сейчас очень интересует вопрос: знаете ли вы где сейчас Глеб?

— Понятия не имею, — резко ответила она. Я поднял вверх брови.

— Неужели? Как его девушка вы просто обязаны поддерживать с ним связь. А мне всего-то хочется у него кое-что уточнить.

— Представьте себе! И я не его девушка! — запальчиво воскликнула Ксения, а затем, прищурившись, спросила с подозрением: — А на кого вы вообще работаете? Кто вас нанял, чтобы задавать вопросы о Ксюхе и Глебе? Или вас только Глеб интересует?

Я развел руками.

— На этот вопрос я вам ответить не могу, клиент обязал меня не раскрывать секреты.

— Вот и идите вы со своими секретами на хрен, — разъярилась Алиса и поднялась. Я схватил ее за руку.

— Еще один вопрос: в день смерти Ксении вы были у нее дома?

— Нет, — зло ответила Алиса и вырвала руку. — Я вообще редко к ней заходила, разве что в особняк Рокотовых, давно еще, а во время каникул — никогда. В ее квартире я всего раз была, или два.

— А у Глеба?

— Отстаньте от меня, господин адвокат! — воскликнула Алиса. — Я уже сказала, что не приходила к Ксюхе. И у Глеба не была… И вообще… Мне пора.

Она ринулась к дверям, зацепилась за стул и опрокинула его, рассыпав содержимое сумочки по полу. Я бросился на помощь, незаметно сунув в сумку датчик слежения. Алиса вырвала сумку у меня из рук и побежала к дверям.

— Вы чай не допили, — крикнул я вслед, но она не оглянулась. Я допил кофе, оплатив по счету за него, а также за угощение Алисы. На блюдце осталось надкушенное пирожное, а чашка была испачкана темной помадой, похожей на грязь.

17

Мне еще нужно было забрать из офиса пакет с документами, чтобы выступить завтра на процессе. Дело было совершенно безнадежным, о чем я заблаговременно предупредил клиента, но того интересовало лишь как затянуть процесс, так что на утро меня ждали нудные тридцать-сорок минут в зале суда, где я бы в очередной раз представил суду завышенные требования разорившегося бизнесмена средней руки, не желающего платить штрафы за нарушения пожарной безопасности и загрязнения окружающей среды. Мне даже хотелось проиграть, поскольку год назад я взялся за это дело от безысходности, и теперь никак не мог избавиться от клиента, ко всему прочему, не желающему платить.

— Ты перфекционист, Ванечка, — как-то ласково отругала меня Таня. — Зачем ты тянешь этот воз с камнями, которые тебе не пригодятся. Брось ты этого жлоба, пусть сам выкручивается.

Я только отмахивался, хотя понимал: Таня права, и это дело никак мне не поможет, ни морально, ни материально, и будет лучше, если завтра, вместо апелляции, я признаю доводы противной стороны, раз и навсегда закрыв эту страницу своей биографии. Но нутром я понимал, что не сделаю этого. Потому мне пришлось тащиться на другую сторону Москвы-реки, чтобы забрать портфель с документами. Позориться на заседании не хотелось, даже зная, что шансов нет.

По дороге я завяз в пробке и, поскольку делать было нечего, влез в сеть, попытавшись поискать в криминальной хронике сведения о убийствах молодых женщин, схожих с убийствами, совершаемых Чигиным. Журналисты охотно запугивали читателей страшилками, но нынешняя пресса никуда не годилась в сравнении со статьями прошлых лет, где шелкоперы, хоть и частенько привирали, но доносили до читателя нужную информацию. Сейчас все решали броские заголовки, порой нелепые, порой забавные, чаще — совершенно идиотские. Я просмотрел все, что нашел, но быстро понял, что в этом ворохе новостей из интернета отыскать нужную публикацию, все равно что искать иголку в стоге сена, особенно, если этой иголки там нет. Тем временем, пробка стала рассасываться. Я двинулся вперед, решив в очередной раз заглянуть к своему бывшему шефу и сообщить о появлении Чигина.

Мне не нравился звонок Чигина. Разумеется, он знал, что я не прекращу его поиски, но идти на такую откровенную игру до моего последнего дела он не решался. И хотя я не менял номер телефона, сомнительно, что он имелся в открытом доступе. Это для своих жертв Чигин был кровавым убийцей, в реальной жизни же он имел весьма ограниченные возможности. В совпадения мне не верилось. Кто-то должен был накачать его, чтобы маньяк захотел пообщаться со мной, подогрев интерес к делу Ксении Рокотовой.

За день кабинет прогрелся до такой степени, что я мгновенно вспотел. Я торопливо открыл окна, впустив в душное марево струю свежего воздуха. Дверь оставалась открытой, чтобы комната скорее проветрилась, и потому я, копаясь в шкафу с бумагами, не сразу понял, что в кабинете уже не один.

Гостями оказались мои недавние преследователи. Костюмы в душном помещении мгновенно прилипли к их внушительным мускулам, превратив мужчин в сосиски в кожуре. Я был несколько раздосадован: не тем, что они вот так запросто вошли ко мне в офис, а тем, что совершенно не подумал о собственной безопасности. Если два этих громилы без труда застали меня врасплох, Чигин тоже сделает это. Пауза затягивалась, пока один из них, у кого на лице было чуть больше интеллекта, не выступил вперед.

— Как жизнь? — поинтересовался он. Второй двинулся по комнате, с интересом разглядывая стоящие на полках разноцветные гроссбухи, словно ожидая увидеть в них знакомые буквы. Улыбочка на его лице не предвещала ничего хорошего. Он подошел к столу и взял с него рамочку с фотографией моей семьи и показал второму, как нечто забавное. Видимо, в детстве оба моих посетителя были задирами и уже предвкушали потеху.

— Пока отлично, — ответил я.

Главный, с признаками интеллекта на лице, кивнул с таким видом, словно услышал нечто исполненное глубокого смысла, с чем он был целиком и полностью согласен.

— Я бы предложил вам кофе, но моя секретарша в отпуске. Потому просто спрошу, чего вам надо, господа хорошие? — спросил я и сделал широкий жест на диванчик. — Может, присядете?

Оба помотали головой, а главный сделал шаг вперед.

— Не суйся куда тебя не просят, — изрек он. — Серьезные люди не хотят, чтобы ты лез к ним со своими вшивыми расспросами об их детях.

Я слабо улыбнулся. Теперь их наниматель был ясен. Но я предпочел уточнить, хотя бы для того, чтобы потянуть время.

— Кого конкретно вы имеете в виду?

— Ты дурачка-то из себя не строй, — скривился громила. — Ты, может, меня и не помнишь, а я вот тебя знаю, и знаю, что ты из себя представляешь. Так что я тебе еще раз говорю: не суйся к Макаровым.

— Спасибо за совет, — я собирался обойти громилу и предложить им убраться, но его приятель толкнул меня назад к столу пятерней размером с лопату.

— Это был не совет, — возразил главный и указал большим пальцем на дружка. — И чтоб тебе стало понятнее, мы тебя слегка покалечим. Жить останешься, а вот на пианино играть — вряд ли.

Второй неопределенно ухмыльнулся. На нем эволюция явно отдыхала, раз тупая шутка про пианино ему понравилась.

— Какая неприятность, — вздохнул я. — Только я — арфист.

По всем статьям мне не светило узнать реакцию на свой ответ, потому что второй убрал с лица дурацкую ухмылку и ринулся мимо главного ко мне с недвусмысленным намерением схватить за горло. Для своей комплекции он сделал быстрый выпад, но все же оказался недостаточно проворным. Я вскинул ногу и двинул его каблуком в левое колено. Послышался характерный хруст. Громила словно споткнулся, скривившись от боли, а затем вильнул в сторону и осел.

Главный бросился на помощь приятелю. Махать руками он был горазд, а вот скорости ему не хватало, да и драться в костюме, сковывающем движения, было не с руки, и, если бы не теснота кабинета, я бы загонял его, но мне пришлось несладко и пару раз серьезно прилетело по почкам, а потом мне серьезно прилетело в челюсть. Теперь я уже почти не нападал, а лишь защищался, закрываясь локтями, но в дело вмешался второй, и тогда мои шансы оказались почти нулевыми.

Меня измолотили, как боксерскую грушу и бросили на пол, пока я харкал кровью и выплевывал ее на линолеум.

— Мы тебя предупредили, — сплюнув, сказал главный. — В следующий раз мы такими добренькими не будем. Окажешься рядом с Макаровыми, кабзда тебе, усек?

Они расценили мое мычание, как согласие. На самом деле я желал им сдохнуть. Кровь на полу напомнила мне другую ночь, когда в моем доме появился Андрей Чигин с ножом в руках. Теперь меня так же мутило, а красный отсвет в глазах очень походил на пламя. Фото Лены и Артема валялось на полу, засыпанное битым стеклом, и я протянул к ним руку, коснувшись окровавленными пальцами любимые бумажные лица.

17/1

Моему сыну в следующем году исполнилось бы семь.

Я стал слышать мертвецов. Тогда, после случившегося… Не знаю, что сломалось в моей голове. Может, я так отчаянно хотел извиниться.

Андрей Александрович Чигин, 1976 года рождения, не женат, военнообязанный, под наблюдением психиатра не состоял. Наркотики не употреблял. Почти не пил. Родственников не имеет. Оказался в детском доме вместе с сестрой после смерти родителей, запойных алкоголиков. Работал путейцем на железной дороге, затем перешел в торговые агенты, ездил по городу на старой машине, предлагал товары народного потребления. Скучная убогая жизнь.

В своих поездках он высматривал жертву, каждый раз новую. В общей сложности, Чигин убил шесть женщин, включая мою жену Елену. Таня Алдонина была предпоследней, на кого он напал, и умудрилась выжить.

Мой бывший шеф, который повидал на своем веку всякое, так и не смог объяснить, чему руководствовался Чигин, выбирая очередную жертву. Все они были разными, не похожими друг на друга: блондинки, брюнетки, средних лет и совсем молодые. Что заставляло переключать тот тумблер в его мозгах? Я задал этот вопрос Чигину, когда пришел к нему в психушку, и услышал только издевательский хохот. Думаю, он просто не видел в них людей, и потому страдания для этой мрази, покрытой багровыми шрамами от угрей, ничего не значили. В его темном мире существовал только он.

Я вспоминал разговор с Базаровым, после того, как он вытащил меня из очередного запоя, когда я, мятый, раздавленный, валялся дома перед телевизором, смотрел всякую муть, от дурацких концертов, до мультфильмов. Шеф заставил меня подняться, чуть ли не пинком отправил в душ, и терпеливо ждал, пока я, злой, с красными от спиртного глазами, одеваюсь в самое чистое из того, что нашлось дома. Мы зашли в пивную, где взяли по бутылке пива и какую-то рыбу, сухую, колючую. Я грыз рыбу, не чувствуя вкуса. Базаров сделал пару глотков, провел пальцем по запотевшей бутылке, оставляя на стекле четкую дорожку.

— Вчера смотрел выступление нашего министра здравоохранения, — с отвращением произнес он. По-моему, он окончательно свихнулся. Между делом он говорил о серийных убийцах, делая прогнозы, что с ними делать.

— И что же он предлагает с ними делать?

— Сказал бы что, да не хочу выражаться. По его мнению, их можно вылечить. Взрослый, твою мать, пожилой человек! Вылечить! Маньяка! На Запад все оглядываются, гуманисты хреновы! А вдруг на нас там не так посмотрят или, чего доброго осудят за то, что мы пустили пулю в башку волку, зарезавшему шесть женщин. Ты в курсе, сколько народу у нас ежегодно убивают серийные убийцы? А циферки страшные, между прочим. Это почти десять человек в день. И это не по Москве, Ванька! Это по всей стране! Только всем плевать, мы же не хотим сеять панику, да? Только когда у нас на районе появляется очередной Чикатило начинаем орать и махать руками: ату его! А все остальные, Вань? Те, кто режет людей тихой сапой и не попадается?

Он жадно отхлебнул из бутылки, косо поглядел на притулившегося за соседним столиком забулдыгу и продолжил:

— Сейчас только в Москве таких убийц — не меньше двухсот. Не меньше, Вань! А, может больше! При этом восемь из десяти — москвичи или славяне, и только двое — приезжие из других стран, и еще — что самое ужасное — двоих из десяти никогда, слышишь? Никогда не возьмут с поличным, потому что эти твари хитрые! В мое время было проще, а сейчас они насмотрелись фильмов, начитались книг, и их хрен выловишь! Знаешь, кто они? Большая часть — забитые, задерганные мужики, убогие задроты, которые не могут себя реализовать в жизни и вымещают бешенство на слабых. Забудь о Ганнибале Лекторе и всех киношных красавцев. Девять десятых этих ублюдков — уроды, которым не даст ни одна баба. И никто на них не подумает, именно потому что они — убожества. Мы сами плодим их. Мы превратили убийство в товар, и они откладывают в нас личинки и жрут изнутри, как трупные мухи…

Я молчал, и, кажется, молчал весь бар, слушая, как моя распаляющийся шеф изрыгает проклятия. Мне не хотелось его прерывать, поскольку в этой ярости я находил странное успокоение, осознание, что не один.

— Я бы мог тебе сказать, что в мое время такого не было, — с горечью сказал Базаров. — Но это чушь. Было. Всегда были овцы, и всегда были волки. Двадцать, тридцать лет назад их было так же тяжело искать и ловить, укладывать в голове, что человек на такое способен. Но сейчас — совсем другое дело. Мы стали друг другу чужими, отдалились, спрятались за гаджетами-хренаджетами, телефонами и дверными глазками. И когда появляются эти уроды со своими ножами и бритвами, мы делаем вид, что не слышим. А они тоже обновляются. Их инстинкты острее наших, иногда у них даже больше возможностей. Они уже умеют убивать и почти не оставлять следов, несмотря на все наши технические приспособления, анализы и экспертизы. Потому что мы — глупы, и те люди, которых они убивают — глупы, потому что не хотят понимать происходящего.

— Хочешь сказать, что мои жена и сын были глупы? — спросил я в тихой ярости. Базаров похлопал меня по руке.

— Ну, конечно. И они, и ты. И все наше поганое общество во главе с министром здравоохранения, которые считает, что выродков можно лечить. Только бешеных псов не лечат, Вань. Их отстреливают. И я надеюсь, что мы рано или поздно найдем Чигина.

Базаров помолчал, а потом, наклонившись над столом, тихо произнес:

— Если ты найдешь его первым, стреляй. И не думай о последствиях. Считай это моей индульгенцией. Главное, не дай ему подойти со спины. Они страсть как любят — нападать сзади, шакалье поганое. Очень им это нравится, прыгать на спину, когда ты совсем не ждешь.

18

Несмотря на нападение, я отправился в суд, где произошло нечто странное. Мое разбитое лицо, которое я безуспешно пытался привести в порядок при помощи старого тюбика тонального крема и пластыря, произвело удивительное впечатление и на судью, и на моего оппонента. Истцы начали нервничать, несли откровенную чушь. Судья, видя, как дергается противная сторона, вдруг переменил свое мнение и неожиданно вынес решение в нашу пользу, от чего мой клиент обалдел и в коридоре долго тряс мне руку. Я поспешил охладить его пыл, предупредив, что будет еще кассация, но невероятный успех так восхитил горе-предпринимателя, что он ничего не стал слушать, потащил меня в магазин, где купил самую дорогую бутылку коньяка и всучил мне, со словами, что теперь будет меня всюду рекомендовать.

Из суда я без предупреждения поехал к Рокотовым. Мне хотелось застать их врасплох и побеседовать, хотя на откровенность я уже не надеялся. Мои наниматели не хотели открывать свои секреты, а мне нужно было знать, каких тайн я не могу касаться.

Дверь открыла Леля и слегка сжала губы, увидев мое лицо. Мне показалось, что она или собиралась уходить или только что вошла, поскольку униформы на ней не было.

— Вас ожидают? — спросила она вместо приветствия. Голос звучал неприветливо.

— У меня нет времени согласовывать свои визиты, — невежливо ответил я. — Так что будьте любезны, сообщите о моем приходе.

— Хозяев нет, — отрубила Леля.

— Тогда я сяду вот тут на ступени и подожду их прихода, — парировал я. — Или, может быть, вы пустите меня внутрь? Кстати, ваш шеф велел звонить в любое время дня и ночи, если мне потребуется помощь или возникнут вопросы.

— И что?

— И они возникли.

Я сверлил ее взглядом, пока она нехотя, не открыла дверь.

— Я доложу, — скупо сказала она и вновь бросила на мое лицо беглый взгляд. — Порезались, когда брились?

— Бандитский удар, — парировал я. — Шрапнель.

Она хмыкнула и, оставив меня в холле и не предложив выпить. Видимо, любезность на служащих не распространялась. Я покачался с носков на пятки и огляделся по сторонам. В доме было тихо, только где-то наверху играла музыка, что-то этническое, с флейтами и барабанами. На винтажном секретере стояла женская сумочка, удивительно подходящая под наряд Лели. Недолго думая, я сунул в нее нос и выудил сотовый, недорогую модель. Проверить его содержимое я не успел: на лестнице послышались шаги. Я сунул телефон в карман и, дождавшись прихода Лели, последовал за ней.

В кабинете меня встретила Лара, облаченная в шелковое кимоно. Хозяйка дома выглядела удивительно хорошо, и, похоже, прекрасно это понимала. Несмотря на то, что часы не пробили полдень, у Лары была свежая укладка и умело наложенный макияж. Я даже подумал, что для нее всегда быть при параде — тоже работа. Она тоже удивленно вскинула брови, заметив мое покореженное лицо.

— Господи, Иван, что с вами случилось? — воскликнула она, позабыв поздороваться. Я вежливо улыбнулся.

— Ничего особенного. Издержки профессии. Иногда нас бьют. А господин Рокотов…

— Мужа нет дома, — развела руками Лара. — Присаживайтесь. Может, я могу вам помочь?

— На самом деле я хотел поговорить с вами, если вы не против.

— Почему я должна быть против? — пожала плечами Лара. — Вы же нам помогаете. Присаживайтесь. Хотите выпить?

— Спасибо, я за рулем.

— Как хотите. А я, пожалуй, выпью, хотя для коньяка еще рановато, но после смерти Ксюши мне плохо спится… Леля, будьте добры… Знаете, стараюсь пить днем, пока муж не видит, хотя мне ужасно стыдно. Олег плохо относится к пьющим женщинам.

— С чего такая неприязнь? — спросил я. Леля неслышно выскользнула за дверь. Лара скривилась.

— Бросьте, Иван, вы же прекрасно знаете, что мать Ксении пила. Собственно, они поэтому и развелись. Пьянство Светланы доконало Олега, на суде, при разводе, именно это и склонило чашу весов в пользу мужа, потому Ксения и осталась с ним. Судья посчитала, что пьющая мать — позор в семье, — Лара усмехнулась кривой вымученной улыбкой. — Олег выгнал ее вон.

— По-моему, это печально, — тактично сказал я. — Светлана часто виделась с дочерью?

— Да почти никогда. Не то, чтобы мы запрещали… Она сама не особо хотела, да и Ксюша к биологической маман интереса не проявляла. Она же знала причину развода, все помнила. После разрыва с Олегом Света пошла во все тяжкие. Она и при муже откалывала такие номера, что он со стыда сгорал, чуть ли не под заборами находили ее, пьяную в сопли, пока девчонка сидела одна дома, обкаканная и описанная. Пару раз Олег запирал ее в клинике, лечил, но… зря. Вот он и решил — зачем мучиться, на кой ему этот крест? После развода Светлана еще пыталась как-то держать себя в руках, приезжала к дочери, а потом…

Лара обреченно махнула рукой.

— Что? — насторожился я.

— Вышла замуж, — зло усмехнулась она. — Как будто это могло удержать ее от тяги к спиртному. Смешно, но теперь она — баронесса. Мы с Олегом дико хохотали, когда узнали об этом. Ее муж — какой-то вшивый баронет из древнего немецкого рода, без денег, естественно. Титул, это все, что у него есть. Титул и герб. Но на приемах Светлана теперь представляется именно как баронесса Фюрстенберг. Смешно. На светских раутах за глаза ее зовут Светлана Фюрер. Вы читали Моэма? У него там была парочка эпизодических персонажей в «Театре», какие-то обнищавшие дворяне, которые охотно посещали приемы ради бесплатной еды и думали, что в этой жизни хоть что-то значат. Вот только их звали исключительно для того, чтобы придать светскому рауту хоть какой-то лоск. Вот и Светочка Фюрер ходит на приемы в качестве бездомной собачки, надеется, что удастся выгрызти кусочек их жирного бока зазевавшегося мецената. Она издавала журнал какое-то время, о светской жизни. Но ничего в этом не смыслила. По-моему, ее обворовывали все, кому не лень. Ну, и работали с ней только бездари и неудачники. Естественно, журнал обанкротился. Элита знала, какой жалкой жизнью живет Светлана. Ее очень быстро перестали куда-то звать.

— Ксения недавно виделась с матерью, вы не в курсе?

— Не знаю, не думаю. Ксюша никогда о ней не говорила. По-моему, она относилась к Светлане равнодушно. Когда они разводились, Ксюше было пять. Девочку вырастила я, хотя мамой она никогда меня не называла.

Леля вкатила в кабинет тележку с напитками и собиралась разлить их, но Лара небрежным хозяйским жестом отослала ее прочь. Леля испарилась, будто ее и не было. Я поухаживал за дамой, налив Ларе коньяку, а себе воды.

— А как же она относилась к вам? — осведомился я. Лара фыркнула.

— О, я ждала этого вопроса. Вы предсказуемы, Иван. Признаться, я думала, что вы начнете гнуть линию злой мачехи и бедной сиротки еще при первой нашей встрече. Но уверяю вас, для нашей семьи это не актуально. Я любила Ксению.

— А она вас?

Лара мрачно уставилась в окно и пригубила коньяк. Я отметил, что она сделала добрый глоток и даже не поморщилась.

— Мне трудно ответить, — наконец, ответила она. — Я ее не раздражала. Пожалуй, мы были в хороших отношениях, даже приятельских, но вряд ли она воспринимала меня как мать. Скорее, как старшую сестру. В конфликтах с отцом я старалась не принимать ничью из сторон.

Я насторожился.

— Она часто конфликтовала с Олегом Юрьевичем? — спросил я. Лара вновь пожала плечами. Этот разговор сплошь состоял из пожатий плечами.

— Как все подростки. Хочу то, хочу это. Он ее не особо ограничивал, но иногда приходилось говорить «нет». Мы даже поругались с Олегом накануне ее смерти.

— Из-за чего?

Лара закатила глаза и вновь отхлебнула из бокала, почти допив коньяк.

— Он решил купить ей спорткар. Моей машине уже три года, а он вдруг решил подарить машину дочери, у которой и водительских прав не было. Только не надо думать, что я настолько обиделась на Ксюшу из-за машины, что вытолкнула ее из окна. Просто это было… неприятно. Но я ни слова ему не сказала, да и на Ксению не обиделась.

Я помялся и, глядя Ларе прямо в глаза, спросил, стараясь, чтобы в моем голосе прозвучало как можно больше понимания:

— Вы обиделись на мужа из-за машины, потому что он подарил ее не вам, а девочке, которая ему даже не родная дочь?

Лара откинулась на спинку кресла и бросила на меня злобный взгляд, но потом злость испарилась, и она ответила тусклым голосом:

— Я же говорила: надо было сразу вам об этом рассказать. А иначе получается как в скверной мелодраме, когда слой за слоем снимается грязное белье… Только в этом нет ничего зазорного. Ксюша действительно не биологическая дочь Олега, но для него это не имело значения. Можете не поверить, но существуют мужчины, которые любят и чужих детей. Олег из таких.

— А своего отца девочка знала?

— Ха! Если бы его знала ее мамаша! — рассмеялась Лара, но ее смех был насквозь фальшивым. Допив коньяк, она протянула бокал мне, и я торопливо наполнил его. Лара вяло улыбнулась и вновь откинулась на спинку кресла. — Никто не знал отца Ксюши. Так бывает, когда пьешь без меры.

Лара видимо сообразила, что сама пьет и нерешительно поставила бокал на стол. Облизнув губы, она бросила на меня настороженный взгляд, словно пытаясь увидеть мое осуждение.

— Ксения забрала машину? — спросил я

— Нет. Она стоит у нас в гараже. По-моему, она ее даже не видела.

— Лариса, скажите… — начал я, но она решительно прервала меня.

— Лара. Зовите меня Лара. В имени Лариса есть что-то… босяцкое.

— Хорошо. Лара… Вы знаете подругу Ксении по имени Алиса?

— Мы уже говорили, что Ксения редко приводила к нам друзей, но сейчас припоминаю, что пару раз заставала у нас девицу с каким-то идиотским пирсингом в ноздре и шарящим взглядом. Кажется, ее звали Алиса, но не могу поручиться. Это было примерно полгода назад.

— Посмотрите на фото. Это она?

Лара уставилась на экран моего телефона и кивнула

— Да, я уверена, что видела ее. Она имеет какое-то отношение к смерти Ксении?

Я предпочел не ответить, сунул телефон обратно в карман и спросил:

— Вам отдали ее компьютер?

— Что — компьютер? — удивилась Лара. — Отдали? Кто нам должен был его отдать?

— В квартире не было ноутбука, планшета, или какого-то другого устройства, — пояснил я. — Неужели, у Ксении не было ничего, кроме телефона?

— В квартире нет ноутбука? Странно. Он у нее точно был. Возможно, его забрали полицейские. Я спрошу Олега.

Она поглядела на бокал, а потом, махнув рукой, снова схватила его в руки, как спасительную соломинку. Скорбь ли это была по падчерице, или же страх, я понять не мог.

— Давайте поговорим о Глебе, — предложил я. — Знакомые с ним говорят, что он довольно инфантилен и совершенно не способен на убийство. Как думаете вы?

— Если бы не смерть Ксении, я бы согласилась, — кивнула Лара. — Он вполне ей подходил. Мы даже рассматривали его как будущего зятя. По своему темпераменту Ксюша была гораздо живее, ярче. Она его подавляла. Думаю, Глеб был ведомым в их паре. Но иногда и марионетки бунтуют. Если Глеб действительно виновен, что могло там произойти кроме банальной ссоры или несчастного случая… Нет, я не уверена, что он намеренно убил Ксюшу. Я могу допустить, что это была трагическая случайность или несчастный случай, после которого мальчик просто испугался…

Я напрягся. Где-то совсем недавно я слышал это определение. Кто-то точно так же назвал Глеба мальчиком, и это неприятно резануло мой слух. Если от Лары, практически матери Ксении, назвать Глеба мальчиком было вполне естественно, то тогда меня это напрягло. А затем я вспомнил, и автоматически сунул руку в карман, где лежал украденный телефон. Лара молчала и глядела на меня, а затем, наклонившись так, что в вырезе кимоно мелькнула ее роскошная грудь, произнесла вкрадчивым, слегка съезжающим от спиртного, голосе:

— Я могу у вас кое о чем спросить?

— Да, конечно, — ответил я. Лара положила ладонь на мою руку.

— Вы ведь не женаты, Иван?

— Я вдовец, — ответил я, но руки не убрал. Лара помедлила, но свою руку не одернула, и провела большим пальцем по моей коже.

— О, простите… — с сочувствием, которого наверняка не испытывала, произнесла она, — Я не собиралась бередить ваши раны, но… вам не бывает одиноко?

— Почему вас это интересует? — тихо спросил я, глядя ей в глаза. Лара достойно выдержала мой взгляд, а в ее глазах я прочел понятный каждому мужчине призыв.

— Я часто чувствую, что одинока. И как все, хочу немного тепла и заботы. Десять, пятнадцать лет назад я бы никогда не поверила, что золотая клетка, действительно, может тяготить. Мне совершенно нечем заняться. Я не знаю, куда себя деть, — промурлыкала она совершенно пьяным голосом.

— Займитесь благотворительностью, — посоветовал я почти грубо. — Или заведите себе хобби.

— Ай, прекратите, вы мыслите какими-то шаблонами, — вспылила Лара. — Большинство благотворительных фондов — фикция, лавочка для наживы аферистов. Те, кто реально хотят помогать детям или животным просто делают это, не посещая тусовок. В наше время все благотворительные марафоны — просто очередной повод выйти в свет, показать бриллианты и новую пассию. А хобби… не крестиком же мне вышивать?

— Боюсь, я вам ничем не помогу, — сказал я и поднялся, попытавшись освободиться, но Лара вцепилась в меня словно клещ. Она оказалась почти одного со мной роста, что позволяло ей не отрываясь глядеть мне в глаза, и ее взгляд был неприятным, как у голодной кошки.

— Неужели? — томно прошептала она. — А мне кажется, вы вполне могли бы оказать даме небольшую услугу.

Она потянула мою руку к своей груди. Я сжал кулак и вырвался.

— Вынужден вас разочаровать, — холодно произнес я. — Мне платят не за это.

Лара провела пальцами по моей шее, и ногти слегка, по-кошачьи, царапнули кожу, заставив ее гореть изнутри.

— Очень жаль, — протянула она. — Но вы подумайте. Я никуда не спешу.

18/1

Уходя от огорченной Лары, я завернул в гостевой туалет, сел на унитаз и торопливо вынул из кармана телефон Лели. К счастью, телефон не был снабжен блокировкой, что позволило мне без труда войти в журнал ее звонков и сообщений.

Среди звонков от хозяев, Фиронова, родственников (преимущественно мамы) я увидел в списке вызовов телефон, обозначенный как «Макаров». Чуть ниже в списке был еще один номер, по которому звонила Леля. Он был подписан «Макарова». Даты говорили, что она звонила чете Макаровых уже после смерти Ксении. Я успел задать себе вопрос, которому из Макаровых звонила Леля, как ниже обнаружил еще один номер, подписанный четко и лаконично: «Глеб М.». После смерти Ксении Леля Глебу не звонила. Звонков Ксении было немного.

Мессенджеры не принесли мне никакой полезной информации. Я пролистал сообщения, но они касались лишь какой-то ерунды или хозяйственных вопросов. Почти не надеясь ни на что, я открыл смс-сообщения, в которых тоже не увидел ни одной знакомой фамилии. Не знаю, что дернуло меня войти в сообщения с номером «900», с которого обычно приходят банковские извещения. Ежемесячно Леля получала заработную плату по безналичному расчету, что было совершенно естественно.

А еще каждый месяц на кредитку Лели приходило пополнение через банкомат. Кто-то, вероятно, сама хозяйка счета забрасывала в банк почти триста тысяч. По сравнению с этими суммами зарплата выглядела куда скромнее.

Сразу после звонков Макаровым счет Лели пополнялся на пятьдесят тысяч. Последнее пополнение на эту сумму произошло вчера утром. Вечером за мной всюду ездила машина, а затем меня избили в собственном офисе. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы определить стукача.

Суммы, которые ежемесячно поступали на счет Лели, практически полностью совпадали с суммами, снимаемыми со счета Ксении. Юная девушка по непонятной причине отдавала львиную долю своего содержания прислуге. Я подумал о шантаже, а еще о том, что убить Ксению могла физически сильная женщина, близкая жертве настолько, что та безбоязненно подпустила ее к себе.

Я сфотографировал содержимое телефона Лели, вышел из туалета и бросил мобильный на ковер неподалеку от входа. Воспользовавшись отсутствием Лели, я вышел во двор и заглянул в гараж. Там, рядом с хозяйским «мерседесом», «хаммером» и «инфинити» стояла маленькая спортивная «ауди ТТ» вызывающе-красного цвета, точно такая же, как машина, встреченная мной неподалеку от дома Фиронова. Я провел рукой по коже, там, где ко мне прикасалась Лара и подумал, что царапины на шее бывшего коллеги вряд ли оставила жена. Скорее всего, это была отметина женщины, остро нуждающейся в мужчине.

19

Новости, что мне вновь звонил маньяк, Базарова взволновали настолько, что он дважды перезванивал среди ночи, проверяя, жив я или нет. Телефон поставили на прослушку. Накануне Надежда отрапортовала, что она и мама устроились в санатории, недалеко от Москвы. Сестра была недовольна, но претензий не высказывала. Я поблагодарил и велел в случае чего звонить Кеше или Базарову.

Кеша оправдал мои надежды, притащив сразу целый ворох новостей. Мы собрались дома у Татьяны, которая изнывала от любопытства и на нервах наготовила еды на целый батальон. Мое разбитое лицо заставило ее вздрогнуть, но она воздержалась от расспросов. За столом, когда, наконец, явился Кеша, я рассказал о нападении, подозрениях насчет любовной связи Лары и Фиронова, и твердой уверенности, что Макаровым меня сдала Леля. Кеша слушал, жевал куриную ножку и кивал.

— Леля — казачок засланный, — согласился он. — Я тут покопался в ее личном деле, и у мадам весьма интересная биография. Вынырнула как чертик из табакерки пятнадцать лет назад, ни родных, ни друзей, ни образования. Воспитывалась в детском доме. Работала, преимущественно, в прислуге: начинала в дешевом мотеле на трассе, причем совмещала функции горничной и шлюхи, но в шлюхах долго не продержалась.

— Выгнали за профнепригодность? — усмехнулась Таня.

— Почти. Я поспрашивал. Однажды просто не пришла на работу, а после у ребят была куча проблем с ментами. Притон накрыли, девок отправили по домам, сутенеров посадили. И только Леля, то бишь Елизавета Разумникова вышла сухой из воды, появившись на новом рабочем месте с отличными рекомендациями от оперов.

— Она своих и сдала? — усмехнулся я.

— Безусловно. Потом ее биография была безупречна. Ну, почти. Росла по карьерной лестнице, устраивалась на работу в богатые дома. Угадай, где было ее предпоследнее место работы?

— В доме Макаровых? — предположил я. Кеша обглодал косточку и положил на тарелку.

— Именно. Она проработала там почти десять лет, долго совмещала функции няньки, так что Глеба Макарова вырастила именно Леля. Год назад перешла к Рокотовым.

— И по старой памяти постукивала Макаровым? — невесело предположила Таня. Кеша развел руками.

— Уверен, что это так. Так что почему ей отстегивали бывшие хозяева понятен, все-таки, не каждый день сыщик ходит за их сыном. Вопрос только: за что ей платила Ксения? И она ли это делала?

— У нас есть только суммы наличными, которые совпадают. Леля вносила деньги через банкомат, так что мы перевод не отследим, — вмешался я. — Но учитывая то, что ты сейчас рассказал, я бы предположил, что она вспомнила былые навыки и шантажировала девчонку.

— Чем? — спросила Татьяна. — Что такого могла скрывать семнадцатилетняя девушка, что с готовностью расставалась с серьезными деньгами?

— Что угодно, вплоть до убийства. Может, человека сбила насмерть, а Леля ее покрывала, а потом передумала. Ксения терпела, а затем перестала платить, может, пообещала, что все расскажет отцу. Леля — женщина сильная, вполне могла выпихнуть ее из окна и уйти незамеченной. На территорию жилого комплекса чужие машины просто так не заедут, а вот свои авто, в том числе и прислуги, внесенные в списки — запросто. Если охранники там халтурщики, они могли никуда не вносить ее машину. В прошлый раз она просто показала охраннику пропуск.

— Думаешь, менты это не проверили? — недоверчиво спросила Таня.

— Уверен, что не проверили. Нет дела о насильственной смерти, есть самоубийство мажористой девицы, зачем людей напрягать? Так что я не удивлен желанию Лели настучать на человека, который сует нос куда не просят, если у нее самой рыльце в пушку. Но этот момент меня заботит меньше всего.

— Это даже странно, учитывая состояние твоей физиономии, — хохотнул Кеша. — А что тогда тебя заботит?

— Чигин. Его звонок, — серьезно ответил я. — Он знает, что мне его пообещали. И эта осведомленность очень настораживает. Кто ему сказал?

— Рокотов? — предположила Таня, но ее голос звучал неуверенно. — Хотя ему-то зачем?

— Чтобы меня мотивировать, — пожал я плечами. — Не позволять засиживаться. Зная, где скрывается маньяк, он не сдает его властям. Почему?

— Они как-то связаны, — медленно произнесла Таня. — А не могла тебя Чигину сдать Леля? Помните, вы говорили, что у Чигина была сестра, но она воспитывалась в другом детском доме, ее удочерили, и с тех пор следов нет. Может, это как раз она?

Версия показалась мне любопытной, и я решил ее проверить, но посоветовал не увлекаться.

— Наиболее вероятным кандидатом мне кажется Рокотов. Наверняка между ними есть хоть одна нить.

— Еще какая, — хмыкнул Кеша. — Я на сто раз проштудировал его биографию и не нашел никаких пересечений с Рокотовым… До вчерашнего дня, пока ты не озадачил меня с этим звонком. Угадай, откуда тебе звонил Чигин?

— Понятия не имею, — ответил я, чувствуя давно забытый азарт, от которого зачесались ладони.

— Из города Красногорска. Если я не ошибаюсь, именно там живет бывшая жена господина Рокотова. И именно туда безутешный отец ездил не так давно.

Я вынул из кармана телефон и набрал номер бывшего шефа. Базаров ответил сразу же, словно держал телефон в руках.

— Проверьте сводки по Красногорску, — сухо сказал я вместо приветствия. — Не находили ли там обезображенные трупы женщин.

Базаров помолчал, а затем ответил со вздохом.

— Хорошо, что ты позвонил. Мы уже проверили. Год назад домой не вернулась некая Оксана Воронина. Ее тело нашли в городском сквере заваленное камнями. Судя по почерку, это был наш дружок Чигин. Ты знаешь, что он звонил тебе из Красногорска?

— Знаю, — ответил я.

Таня и Кеша молча глядели на меня. Здоровая половина лица Тани наливалась смертельной бледностью.

— Год назад Чигин убил женщину в Красногорске, — зло сказал я. — Черт возьми, он все время был рядом! Человек проходит по всем сводкам! И никто ничего не заподозрил!

19/1

Намеки, что я бы хотел поучить записи с камер наблюдения дома, где жила Ксения, а также камеры банкомата, расположенного напротив, были проигнорированы экс-начальником, который даже после весточки от маньяка-убийцы не собирался помогать бывшему подчиненному, переметнувшемуся на другую сторону баррикад.

— Ты берега-то не путай, — строго сказал Базаров, когда я позвонил ему. — Нет у нас дела об убийстве Ксении Рокотовой. И оснований для расследования тоже нет. То, что Чигин проявился в связи с твоим заданием, к смерти этой девочки вообще может никак не относиться.

— Я же по старой дружбе прошу, — буркнул я.

— Дружба дружбой, а служба службой, Иван. Ты же сам погоны носил. Должен понимать, что можно, а что нельзя. Это же банк, и система безопасности, как я такие запросы объясню? А вдруг они нажалуются? У меня тоже начальство есть.

Я понимал и потому не настаивал. Звонок Рокотову с просьбой о помощи мог сдвинуть дело с мертвой точки, но когда я явился в службу безопасности, где скучал за мониторами пожилой охранник, меня ожидало разочарование: записей не было.

— Ничего не пойму, — бурчал охранник, просматривая файлы. — Семнадцатое вот… Восемнадцатое… И двадцатое. А девятнадцатого нет.

— Как нет? — спросил я. — Не записывали что ли?

— Да ну, так не может быть, — отмахнулся он, в очередной раз перезапуская систему. Когда компьютеры загрузились, охранник вновь просмотрел список файлов. — Хм… Дичь какая-то. Стерли что ли?

Его пальцы тряслись, когда мужчина нажимал на клавиши компьютера. Я молчал. В подвальном помещении пахло скверной копченой колбасой, кофе и сигаретами, несмотря на огромный знак, запрещающий курение. На столе умирал чахлый фикус, который поддерживала фигурка пластикового лягушонка с отбитой лапой. Охранник проследил за моим взглядом, покраснел и сдвинул цветок подальше. Я сделал вид, что не обратил на это внимание и спросил:

— А это возможно?

— Не знаю, наверное. Я тут сильно ничего не трогаю, возраст не тот. Надо сисадминов звать, может, восстановят. Но я не знаю, чем мы можем вам помочь, у нас камеры за окнами не следят, тем более на такой высоте. Мы можем только за парковкой и входом наблюдать, ну и придомовая территория.

Я заверил его, что записи падения Ксении вряд ли мне помогут и задал еще один вопрос:

— А посетителей, которые прибывают в гости, вы записываете? — спросил я.

— А как же!

Охранник выпучил глаза от старания и с готовностью бросился к пульту, принявшись рыться в стопке одинаковых по форме и цвету журналов, но вскоре по его напряженной позе я понял, что и здесь что-то не так. Охранник грузно осел в кресло, вытер испарину и бросил на меня затравленный взгляд.

— Журнала за прошлый месяц нет, — беспомощно произнес он.

— У вас на каждый месяц свой журнал? — зло спросил я.

— Ну, так удобнее просто. Обычно мы их заполняем и складываем в стопочку, редко когда просят что-то показать, но чтобы пропадало… Такое впервые.

Вид охранника был самый жалкий. Он испугался до такой степени, что щеки ввалились, а губы посинели. Учитывая его солидный возраст, я испугался, что его может хватить удар. Но церемониться было некогда. Кто-то старательно заметал за собой следы, а я обругал себя за то, что не подумал забрать записи раньше.

— Кто-то посторонний мог взять журнал? — продолжил допытываться я и по лицу охранника, невыразительно пожавшего плечами, я понял, что это возможно. Но в это верилось с большими оговорками. На лице мужчины мелькнуло озарение, которое он поспешно подавил. Скорее всего, он догадывался, кто мог взять журнал, но открыть мне эту тайну не хотел. Замкнувшись, мужчина угрюмо копался в стопке бумаг, демонстрируя невероятную занятость. Елейность и желание угодить мне, а, стало быть, Рокотову, испарилось.

— Когда в дом приходит прислуга, вы это фиксируете? — спросил я.

— Разве что только чужие… — буркнул он. — Клининг или доставщики. Своих мы в лицо знаем. Раньше фиксировали, а сейчас как-то подзабили на это… У нас же приличный район, и дом элитный, я уже три года тут работаю, никогда никаких ЧП… Да вы не думайте, найдется журнал, скорее всего, куда-то засунули…

— М-да, найдется, — досадливо произнес я. Охранник продолжал приседать передо мной в реверансах, но мне было не до его волнений. Версия, что Ксению убил кто-то близкий, переросла в уверенность. И этот же человек кружил рядом со мной, как голодная акула.

****

Семен Брох моему звонку не обрадовался и помощи не обещал. Но иных выходов на правление банка у меня не было.

— Ванечка, ты же таки понимаешь, что при любом раскладе могут пострадать клиенты банка? — вкрадчиво произнес старый шельмец. — И никому это не понравится.

— Семен Натанович, меня не интересуют чужие вклады и деньги. Пусть хоть плавают там в золоте, как Скрудж МакДак. Мне просто нужно увидеть двери соседнего дома: кто входил, кто выходил. И я — адвокат, а не прокурор, в суд не потащу, — досадливо ответил я. Но пронять Сему было трудно.

— Зная твои таланты, Ванечка, я не могу быть в этом уверен. Когда ты начинаешь активность, горе тем, кто выступает против твоих клиентов, а мне еще хотелось бы немного пожить и спокойно поработать в этом городе, и не иметь проблем.

— Сема, ты просто не хочешь мне помочь.

Брох вздохнул так, что мембрана телефона затрещала.

— Ваня, не дави на мою совесть. В этом жестоком мире я вынужден лавировать между струйками и не намокнуть, потому что у меня — две дочки, и я хочу стать счастливым дедом, а потом, в глубокой старости, умереть в своей постели. А ты толкаешь меня в пасть к крокодилам.

— Семен Натаныч, прекрати ныть, — приказал я. — Я прошу тебя просто позвонить и спросить. Если тебе откажут, так тому и быть, но ты же хитрый лис, и можешь умаслить кого угодно. Так что я на тебя надеюсь.

— На Броха надейся, но и сам не плошай, — вздохнул мой собеседник и отключился. Почему-то я был уверен, что старому еврею удастся уговорить главу банка, чтобы мне предоставили доступ к записям камеры.

20

Ночью мне приснился кошмар. Я по непонятной причине стоял на сцене старого театра, освещенного сотней свечей. Занавес, черно-белый, уходящий ввысь, шевелился и трепетал от тысяч черно-белых бабочек. Зал был полон, и в каждом зрителе я видел знакомое лицо, но стоило сфокусировать на нем взгляд, как лицо расплывалось в безглазый блин. С потолка бил яркий луч софита, освещая зависшее в воздухе тело юной девушки. По ее коже ползали мнемозины, складывающих и раскрывающих свои крылья. Бабочки вонзали хоботки в белую, как мрамор плоть девушки. Ее раскинутые и согнутые под неестественным углом руки заливала кровь, капая на пол.

Меня против воли поднесло к мертвому телу. Когда я приблизился вплотную, кожа на груди девушки лопнула и разошлась, и из чрева высыпались отвратительные жирные личинки. Глаза мертвой девушки раскрылись, и она открыла рот, из которого вверх вылетел целый рой насекомых. Зрители начали аплодировать и бросать на сцену черные цветы, которые бились о пол и разлетались на осколки, словно стеклянные. А где-то вдали, у самого выхода, в резком контровом освещении, стояли моя жена и сын, позади которых стояла еще одна фигура. Лысый мужчина с изъеденным оспой лицом, обнимал их за плечи, и улыбался пастью барракуды. Горячий запах крови ударил мне в ноздри. Я поглядел в лицо убийцы и сделал шаг к нему, когда холодная рука мертвеца схватила меня за запястье. Ксения Рокотова, поедаемая тысячами бабочек, смотрела на меня ясными голубыми глазами.

— Помоги мне, — прошептала она, выплюнув вместе с кровью клубок червей. — Мне так холодно здесь одной.

Я открыл глаза. Моя постель была мокрой от пота. В стекло билась белая бабочка, та самая, которую моя покойная жена назвала боярышницей. Я нащупал пепельницу левой рукой и, не целясь, бросил ее в окно, промахнувшись на целый километр. Пепельница ударилась в стену и разлетелась на части. Безмозглое насекомое продолжило биться в прозрачную преграду, пока я не поднялся и не раздавил ее пальцами, оставив на коже чуть влажную пыльцу.

*****

Отправляясь в Красногорск, я тщательно следил за машинами, что ехали следом, опасаясь привести хвост к очередному свидетелю. Несколько раз я сворачивал на небольшие улочки, где было невозможно не заметить преследователей, но, кажется, мне везло. Охранники четы Макаровых в этот день решили оставить меня в покое, либо настолько поднаторели в слежке, что я их не заметил. Убедившись, что за мной не следят, я вывернул на трассу, которая вела к Красногорску.

С бывшей женой Рокотова я не созванивался, решив действовать на удачу, и не прогадал. После рассказа Лары я предположил, что финансовые дела Светланы обстоят не слишком хорошо, и потому совершенно не удивился, узнав, что она живет в обычной блочной девятиэтажке, не в самом престижном районе. Двор выглядел удручающе, с разрушенной детской площадкой, алкоголиками в рваных майках на свободных скамейках, и подъездом, в котором воняло кошачьей мочой. Я нашел нужную дверь и позвонил. Женщина открыла мне дверь сразу, будто стояла за ней. Светлана была одета, как для выхода, скорее всего, она только что вернулась. Я успел заметить пакет из которого торчало горлышко бутылки.

— Добрый день, — вежливо представился я.

— Добрый. Чем обязана… — кивнула Светлана, оглядев меня с ног до головы и кокетливо добавила: — чуть не сказала — такому красивому мужчине, но теперь разглядела ваши боевые раны. Но они вас не портят. Так что вам угодно, уважаемый?

Из ее рта несло кислятиной. Несмотря на то, что часы едва пробили полдень, Светлана успела опохмелиться и сбегала за добавкой, поскольку до нужной кондиции не дошла. Выглядела она скверно, хотя развалины лица еще хранили остатки былой красоты. Экс-жена Рокотова располнела, обрюзгла, в плохо прокрашенных волосах проблескивали седые пряди. Где-то там, под этой рыхлой кожей, таилось поразительное сходство с юной девочкой, похороненной на Троекуровском кладбище.

— Мне нужна Светлана Фюрстенберг. Это вы? — спросил я.

— Баронесса фон Фюрстенберг, — высокомерно поправила меня Светлана. — Да, вы пришли по адресу. Это я. А кто вы?

— Иван Стахов. Адвокат.

Ее губы скривились в плаксивой гримасе. Светлана картинно заломила руки и начала причитать.

— Послушайте, я уже говорила господину Захарченко, что произошла досадная неприятность. Все деньги были пущены в дело, но подвела типография. Журнал будет выпущен буквально со дня на день, я уже ничего не могу отыграть назад, сами понимаете, краска, бумага, фальцовка, зарплата работникам, аренда… Ну, войдите в мое положение! Да, я должна, но я — слабая женщина, все на себе, работаю буквально на износ… Могу же я ошибаться… Я же человек, в конце концов, а не машина…

Она схватила меня за руки и угодливо взглянула в глаза. Я поспешил ее успокоить, хотя в тот момент больше заботился о себе. Скажи я, что ради отсрочки долга она должна мне отдаться, то не успел бы даже договорить. Эта женщина по непонятной причине не вызывала у меня ничего, кроме отвращения.

— Я не от господина Захарченко, и понятия не имею о каких проблемах вы говорите.

Светлана поморгала и отпустила мою руку.

— Вы не от него? — неуверенно спросила она.

— Нет. И речь не о взыскании долгов.

Она заметно повеселела, неуверенно улыбнулась и робко поправила пуговицу на декольте, словно проверяя, застегнута она или нет. Коснувшись волос, Светлана с облегчением вздохнула:

— Уф… Тогда это совсем другое дело. Входите, Иван… Я же правильно запомнила ваше имя? Давайте выпьем, а? У меня есть отличный коньяк, между прочим, прямо из Франции, не какое-то пойло непонятного разлива.

«Отличный французский коньяк» стоял у нее в пакете и было сомнительно, что он прилетел напрямую из Парижа, но я не стал капризничать. Меня провели в гостиную, обставленную видавшей виды мебелью, собранной из разных гарнитуров. Светлана торопливо спихнула с кресла какие-то тряпки, усадила меня и, метнувшись на кухню, принесла два бокала, блюдце с косо порезанным лимоном и початую коробку конфет. Усевшись напротив, она призывно улыбнулась и закинула ногу на ногу, как Шарон Стоун, что в ее глазах выглядело сексуально.

— О чем вы хотели поговорить? — томно спросила она и демонстративно поболтала в воздухе пустым бокалом. Я поспешил поухаживать за дамой, и когда Светлана сделала первый жадный глоток, сказал:

— О вашей дочери Ксении.

— О… — она неумело изобразила скорбь, и торопливо хлебнула коньяку. Я подумал, что совсем недавно наблюдал, как в одиночку напивалась другая близкая женщина Ксении, но у Лары это выглядело иначе. Нынешняя госпожа Рокотова пила так, словно скорбела. На лице родной матери не отражалось никаких чувств, кроме неутомимой жажды. — А, что вы хотели узнать? И вообще, почему приехали ко мне? Ведь Ксения жила с отцом… Вы в курсе?

— Разумеется, баронесса, — заверил я, и она победоносно усмехнулась, довольная подчеркиванием ее титула. — Но, как вы понимаете, после смерти вашей дочери возникли определенные сложности юридического плана.

Я выдержал многозначительную паузу, во время которой Светлана мучительно пыталась сообразить, к чему я клоню, пока на ее лицо не озарилось догадкой:

— Понимаю… Видимо, я наследница? — воскликнула она. — Что мне останется после моей доченьки?

— Сейчас этот вопрос в стадии обсуждения, — торопливо сказал я, но она уже не слушала, мысленно умножая и складывая нули в разрушенной алкоголем голове.

— Я думаю, что имею право на квартиру и машину, — почти мечтательно произнесла она. — Я знаю, что недавно у нее появился спортивный автомобиль. Ну и счета, конечно… Ох, простите, простите, что это я… Это такая утрата, такая утрата для меня, единственная дочь…

Скорби по единственной дочери в голосе Светланы не было. Я поспешил охладить ее пыл.

— Да, придется утрясать вопросы с имуществом Ксении, но думаю, вы понимаете, что имеете право только на половину ее состояния?

Светлана возмущенно подпрыгнула на месте.

— Почему же? Я — единственная наследница! Я — мать! — воскликнула она и, не дожидаясь моих услуг, самостоятельно наплюхала себе коньяку в бокал.

— Но есть же Олег Юрьевич, — резонно возразил я. Светлана, не отрываясь от спиртного, кое пила как сок, замахала на меня свободной рукой, затем, оторвавшись от пустого бокала, схватила лимон и сунула дольку в рот, яростно перемалывая ее челюстями.

— Олег Юрьевич… — кисло сказала она. — Да Олег не имеет к Ксюше никакого отношения. Он — ее отчим.

— Понимаю, — холодно ответил я. — Это, конечно, меняет дело, но согласно документах он ее официально усыновил, и значит, автоматически является ее наследником, пусть даже родство не кровное. Тем более, что Ксения жила с ним и, как вы понимаете, все ее состояние было дано Рокотовым.

Светлана мрачно ухмыльнулась и поглядела в зеркало, отражавшее ее испитое лицо.

— Узнаю Олега! — плаксиво протянула она. — Как это по-скотски, лишить меня всего, причем не в первый раз! Только на этот раз я ему ничего без боя не отдам! Я заставлю его считаться с баронессой Фюрстенберг! Он у меня на суде без штанов…

Запала Светланы хватило ненадолго. Содержимое бутылки интересовало ее гораздо больше, чем недостижимое наследство покойной дочери. Она вновь подлила себе коньяку и выпила, не по-женски, залпом, как бравый кавалерист. Минуту она тупо смотрела в стол, а потом подняла голову и уставилась на меня со злостью.

— Вас Олег послал?

— Нет, я представляю интересы третьей стороны, — дипломатично ответил я. Светлана рассвирепела и вскочила, отчего платье на ее груди распахнулось, открыв обвислую грудь и не самый свежий лифчик.

— Какой еще третьей стороны? У Ксении не было больше никакой третьей стороны! — зло проорала она. — И если вы думаете, что я… какой-то третьей стороне… Да я живу в хлеву, в то время как должна жить…

— Почему же? — возразил я, подливая масла в огонь. — Если Рокотов не был ее родным отцом, значит, есть и родной, стало быть, наследник.

Лицо Светланы захлопнулось, как створки устрицы. Она поглядела на меня со скрытым страхом, а затем угрюмо произнесла:

— Никакого отца у Ксении не было.

— Думаю, что технически это невозможно. Вряд ли ваша дочь родилась от непорочного зачатия.

— Я бы попросила вас выбирать выражения! — разозлилась она и плаксиво добавила. — Конечно, был, но он… в общем, я не знаю, где он. Может, давно умер. И ни на какой наследство претендовать не может. Алиментов не платил, дочь не воспитывал. А вы знаете, сколько стоит собрать ребенка в школу?

Я подумал, что сборы в школу, видимо, остались последним воспоминанием Светланы о дочери, но не стал напоминать, что воспитывал ребенка Рокотов. Вместо этого спросил, подлив спиртного в свой и ее бокалы. На это действо Светлана поглядела с подозрением.

— Вы что, хотите меня споить?

— Где ваш муж? — резко спросил я. Светлана скривилась и взяла бокал, повертела в руках, но, все-таки, пить не стала, сглатывая, как умирающая от жажды.

— Муж? Муж объелся груш, — презрительно ответила она. — Ускакал в фатерланд, забрал последние деньги, оставив меня разгребать долги. Вот скажите, Иван, разве женщина моего положения может позволить себе работать? Не из желания себя развлечь, занять пустой день, а чтобы выжить? Я же, черт побери, титулованная особа, с гербом и короной. Аристократка. Белая кость. А я пашу, как лошадь, живу в хлеву, и при этом все, что у меня есть — долги. Я ведь подумала, что вы тоже приехали их выбивать. А у меня ничего нет. Потому что я никому не нужна. Олег меня бросил, дочери я тоже не была нужна, а теперь и Дитрих уехал, и, думаю, уже не вернется. Разве это не унизительно?

Я оставил этот риторический вопрос без ответа, и вместо этого задал свой:

— Недавно Ксения приезжала к вам. Что она хотела?

— Олег нашептал? — фыркнула Светлана. — Да, была. Но я, честно говоря, не помню. Я немного приболела, дочь ухаживала за мной, как могла, а потом уехала.

— Она ведь вернулась домой в тот же день, — надавил я. — Непохоже на длительный уход за больной мамой.

— Мне полегчало, — отрубила Светлана. — Чего сидеть у постели? Я же не умирала.

— Она ничего у вас не оставляла?

На ее лице появилось смятение и испуг. Если Ксения что-то оставила матери, скорее всего, эта вещь уже была в ломбарде. Приехав к матери, девушка застала мать в пьяном угаре. Вряд ли она чего-то от нее добилась, однако зачем-то же она приезжала?

— Нет… Не знаю, я же говорю: я была больна, — настаивала Светлана и всхлипнула. — Боже мой, моя бедная девочка, как же мало ты пожила, на кого же ты меня оставила?

Светлана рухнула лицом на стол, разразилась пьяными слезами, в которых было столько же скорби, сколько коньяка в ее бокале, выпитым досуха. Я терпеливо ждал, пока не иссякнет этот пьяный поток слез, и подлил ей спиртного. Не поднимая головы, она протянула руку за бокалом, а затем села, заморгав, как сонная курица. Она будто уже позабыла, кто я и по какому поводу здесь, как и то, почему только что рыдала. Коньяк превратил ее в расплывающуюся медузу, благодатно упав на старые дрожжи. Еще несколько минут, и она упадет замертво.

— Чего Ксения хотела? — торопливо спросил я, чувствуя отвращение к женщине, добровольно променявшей дочь на алкоголь. — Эй! Что хотела Ксения, когда приезжала сюда?

— Расспрашивала об отце, — сонно ответила Светлана.

— О биологическом отце?

— Ну да, а что? Нормальный интерес человека, желающего узнать, как он появился на свет.

— И что вы ей сказали?

— Ничего! — завизжала Светлана. — Я ничего ей не сказала! Разве я могла ей сказать о… нем?

Она вдруг встала и боком, как краб, понеслась в ванную, откуда донеслись характерные звуки рвоты и натужный кашель. Затем полилась вода. Я поднялся и торопливо оглядел квартиру, надеясь найти что-то принадлежавшее Ксении. Но, увы, если дочь что-то и оставила в этой квартире, это либо было пропито, либо спрятано так, что найти это было непросто. Возможно, Ксения и хотела провести время с матерью, но жить в этой квартире, где всюду валялось грязное тряпье, она вряд ли захотела бы.

В ванной хлопнула дверь, и я поспешил вернуться за стол. Светлана, умытая, с мокрыми волосами и влажным платьем показалась на пороге и нерешительно уставилась на меня.

— Послушайте, — почти трезвым голосом произнесла она, — я устала. Если у вас все…

— Почти. Вы знаете Елизавету Разумникову? — прервал я. Светлана недоуменно развела руками:

— Нет.

— Простите, может быть, вы знаете ее как Лелю?

— А… — припомнила Светлана и вновь попыталась вернуть себе образ светской львицы. — Эта саблезубая… Горничная Олежки. Как ни странно, помню. Хотя не в моих привычках запоминать имена прислуши, но эту особу я запомнила и хотела даже высказать Рокотову, что не пристало человеку его положения держать в доме горничную, которая забывает свое место. А что? Почему она вас интересует?

— У вас не сложилось впечатления, что Ксения ее боится или недолюбливает?

— Мы слишком мало говорили с Ксюшей, — грустно ответила Светлана и впервые в ее голосе прозвучали какие-то чувства. — Почему она должна была бояться Лели?

— И вы не в курсе, за что Ксения платила Леле крупные суммы денег? — настойчиво произнес я. Светлана смотрела на меня, будто я ударил ее чем-то тяжелым по голове.

— У меня просто вечер открытий каких-то… — пожаловалась она слабым голосом. — Я ничего об этом не знаю. Почему моя девочка ей платила?

Я не знал, и поспешил откланяться. Светлана была рада от меня избавиться и, судя по ее лицу, сосредоточенно размышляла о чем-то неприятном. В дверях, я остановился и повернулся к ней.

— Почему вы развелись с Рокотовым?

Она криво усмехнулась.

— А как вы думаете?

— Все говорят, из-за вашего пристрастия к алкоголю.

Ее улыбка стала злее, превратив распухшее лицо в маску.

— Если бы все было так просто, Иван, — ответила Светлана. — Если бы все было так просто. Здесь следует спросить: почему я начала пить.

— И почему же вы начали пить? — тихо спросил я. Светлана покачала головой.

— Уходите, Иван. И не лезьте в эту грязь, — посоветовала она. — Пока еще можете.

21

На какие пружины пришлось нажимать Семену Броху и к кому обращаться, я не имел понятия, но на следующий день безукоризненно вежливый женский голос пригласил меня приехать в банк, где меня уже ожидал начальник охраны, суховатый мужчина с крепким рукопожатием и трудновыговариваемым именем отчеством: Всеволод Илларионович. Без лишних церемоний меня провели в небольшую комнату, усадили перед ноутбуком, в который вставили диск.

— Копировать ничего нельзя, — предупредил Всеволод Илларионович. — Выносить тоже. Официально вас здесь никогда не было. Сами понимаете, мы дорожим репутацией клиентов банка. Вас проверят на наличие съемных носителей. Телефоном пользоваться нельзя. Можете смотреть записи только отсюда. Вам принесут кофе, чай и ланч, если необходимо. В комнате все время будет присутствовать наш сотрудник. Если вам будет необходимо отлучиться в туалет, вас сопроводят.

Мне хотелось неуместно съязвить, но я лишь сухо кивнул. Всеволод Илларионович удалился, оставив меня в компании молодого цербера, который, без лишний церемоний, отнял у меня телефон и портфель, обшарил карманы и глядел с таким подозрением, будто размышлял, куда я мог спрятать скрытую камеру. Все время, пока я сидел за компьютером, он не сводил взгляда с моих рук, будто я мог подключиться к юсб-порту через ноготь среднего пальца.

Помимо камеры банкомата, которая захватывала лишь фрагмент въезда в дом Ксении, банк был оснащен еще несколькими камерами, одна из которых предлагала прекрасный обзор. Именно с этой камеры я и начал свой просмотр. Зрелище было довольно унылое, часть видео я спешно проматывал, замедляя изображение только когда в ворота въезжала машина или когда через калитку проходил человек. Цербер сопел в углу, зевая от скуки. Я налил себе кофе, сделал глоток, и скривился: кофе в банке был гадким.

Ксения вернулась домой одна около двух часов. Я сразу сделал стойку, увидев, что она несет в руках розовую сумку для ноутбука. Судя по тому, как девушка держала ее, сумка была пустой. Вынимая из кармана джинсов ключи, Ксения небрежно сунула розовый прямоугольник под мышку, а входя, уронила, но ничуть не обеспокоилась этим. Падала сумка слишком медленно для тяжелого предмета, так что вряд ли там был ноутбук, который опасались повредить.

Следом за Ксенией, к моему удивлению, к дому подъехала Светлана. Она нерешительно потопталась перед воротами, долго давила на кнопки переговорного устройства и что-то говорила, пока, наконец, ее не впустили. Я отметил время. Светлана пробыла у дочери около часа и уехала в четыре. Мне показалось, что она не слишком твердо держится на ногах. В движениях женщины не было уверенности, на лестнице она даже покачнулась и едва не упала, схватившись за перила. Я зло усмехнулся: женщина ни словом не обмолвилась, что была у дочери в день смерти.

Далее к дому подъехала Лара, перед которой приветило распахнулся шлагбаум. Лара припарковалась где-то позади, камера не давала такого обзора, но спустя несколько минут женщина влетела в двери, словно ведьма на помеле. Лара пробыла у падчерицы около двух часов, а затем к дому подъехал уже знакомый мне «лендкрузер». Выбравшийся из него, как раненый краб Фиронов долго стоял перед домом, курил и нервно отбрасывал сигареты в стороны, пока из дверей, наконец, не выскочила его хозяйка. Я впился глазами в монитор. Лица Фиронова я не видел, выражения лица Лары тоже не разобрал, но, судя по всему, беседа вряд и была приятной, поскольку Лара отвесила начальнику охраны оплеуху. Она бросилась прочь, но Фиронов успел схватить ее за руку и притянуть к себе. Лара прижималась к Фиронову, как прижимаются к давнему другу, мужу, любовнику, а он гладил ее по волосам своими ручищами, похожими на экскаваторные ковши.

Утром мне не удалось позавтракать и теперь хотелось есть, а в глаза словно насыпали песку. Изображение не было достаточно четким, и порой я ловил себя на том, что больше угадываю, чем вижу, а это не слишком хорошо. От привкуса рабусты во рту было горько, но не пить кофе я не мог, выгребая из вазочки печенье и конфеты, чтобы хоть как-то приглушить шоколадом горечь дешевого напитка для неугодных посетителей.

Поздно вечером к дому подъехала машина Лели. Она скрылась за поворотом, где был въезд на подземную парковку. Охранник, не тот, что беседовал со мной накануне, стоял на крыльце и курил.

Глеб Макаров прибыл к дому Ксении за два часа до времени ее предполагаемой смерти в компании Алисы, которая, к моему удивлению, сидела за рулем. Спустя мгновение я перестал удивляться: Глеб едва держался на ногах. Парень был в стельку пьян или под наркотой. Алиса все мотала головой и пыталась оттащить Глеба в сторону от дома Ксении, но тот упрямо шел к дверям, нажал на кнопки переговорного устройства, и, спустя минуту, вошел внутрь.

Я промотал видео до конца. В полночь Ксения уже была мертва, к дому прибыла «скорая» и полиция, но я не видел, чтобы Глеб вышел из дома. Не вышла и Алиса. Машина осталась перед домом. Более того, я не видел, чтобы из дома вышла Леля.

Машина горничной Рокотовых выехала из ворот дома Ксении в половине шестого утра. Разглядеть, кто сидел за рулем было невозможно. В девять незнакомый молодой мужчина по- хозяйски подошел к машине Глеба, сел за руль и уехал. Я ее несколько раз прокрутил видео, сделав отметки на дозволенном мне листке бумаги, записав номера всех въезжающих машин, насколько это было возможно. Под вечер задача усложнилась, номера читались плохо, к счастью, автомобилей было немного. Я поднял голову. Цербер тут же насторожился:

— Вам что-нибудь нужно?

— Ваши записи заканчиваются девятью утра. Мне нужен еще один день, следующий.

— Это надо согласовать, — с сомнением произнес охранник.

— Согласуйте, — милостиво разрешил я.

Цербер принялся звонить. Я допил остывший кофе и еще раз запустил видео. Где-то через час, когда кофейнике кончилась бодрящая жидкость, а в вазочке конфеты и печенье, в комнате появился Всеволод Илларионович с крайне недовольным лицом.

— Мне казалось, вас интересует только один день, — сурово произнес он. Я пожал плечами.

— Знаете поговорку про черную кошку в темной комнате?

Мужчина хмуро кивнул, ожидая моих пояснений. Я не заставил его долго ждать.

— Кошку трудно найти в темноте. Особенно если ее там нет. А я точно знаю, что кошка — есть. Я видел, как она вошла. Но не видел, как вышла.

Всеволод Илларионович махнул подбородком, и охранника выдуло из комнаты. Всеволод Илларионович без всякого выражения поглядел в застывшее изображение монитора.

— Девушку убили? — спросил он.

— Без всякого сомнения, — ответил я. Мужчина молча вынул из кармана пиджака еще один диск.

— Вы уже знаете, кто ее убил?

Дисковод выплюнул диск, который у меня тут же забрали. Я вставил новый и подождал, когда проигрыватель запустит новую запись.

— Я знаю, кто знает, — ответил я. — Но мне надо в этом убедиться.

В свете последних событий фигура горничной Лели Разумниковой становилась все более интересной. Меня очень интересовало, где ночевала эта женщина, и куда в итоге делись Глеб Макаров и Алиса Снежинская, которые так и не вышли из дома. Но зато из дома вышел кое-кто другой. Женщина, которую я видел всего один раз, наклонив голову, торопливо выскользнула из дверей и уселась в припаркованное неподалеку такси. Машина медленно двинулась с места. Отражение солнца от стеклянных окон высотки ударило в салон авто, высветив угрюмое лицо Натальи Макаровой. Женщина поспешно откинулась на сидение, но мне было достаточно увиденного. Глядя на экран, я думал: Леля, Глеб и Алиса вошли в дом, но не выходили, Наталья Макарова вышла из дома, но в него не входила. А в ворота въехали несколько автомобилей, за рулем которых мог оказаться, кто угодно. Их владельцы оказывались на подземной парковке дома и оттуда же поднимались в свои апартаменты. Когда Леля впервые привезла меня к дому, мы вошли через главный вход. Хозяева не стали бы арендовать место для авто для прислуги. Посетители и прислуга обычно входили через главный вход, через подземную парковку в дом могли попасть разве что хозяева. Или те, у кого были ключи. Так почему же Леля не оставила машину у главного входа и почему ее пустили на хозяйскую парковку в ее неказистом авто?

Я досмотрел диск и вернул его вернувшемуся церберу. Всеволод Илларионович вышел меня проводить, пожав на прощение руку.

— Вы нашли, что искали? — спросил он.

— Берегите эти записи, — предупредил я. — Возможно, их потребуют для суда.

22

Я посчитал, что слабым звеном в сети этих бесконечных посетителей, бесспорно, будет Алиса. Она солгала, что не видела Ксению накануне, как утаила и тот факт, что приезжала к ней не одна и осталась в доме на ночь, не выйдя даже когда во дворе уже смывали кровь и мозги подруги.

Я нашел ее в том же кафе, где она скучала в прошлый раз, созерцая пейзаж за окном, но на этот раз Алиса не выглядела грустной и безмятежной. При виде меня девушка побледнела и уронила телефон, в котором копалась до сего момента. Я без приглашения уселся напротив.

— Господи, это опять вы? — с отвращением произнесла она. Взгляд Алисы метнулся по сторонам, словно в поисках защиты, но никто не бросился ей помогать.

— Опять я. Пришел задать вам парочку вопросов, так сказать, по старой дружбе, — произнес я и поманил официантку. Алиса попробовала воспользоваться ситуацией и сбежать, но я придавил ее руку к столу, вынуждая усесться обратно. Алиса не просто побледнела, а покрылась синими пятнами. Я заказал кофе и пончик себе и вопросительно поглядел на нее:

— Вас чем-нибудь угостить?

— Не помню, чтобы мы с вами дружили, — проворчала Алиса и отвернулась.

— Ничего, сейчас подружимся, — пообещал я. — Давайте не будем тянуть кота за неизбежное. Я знаю, что в ночь убийства Ксении Рокотовой вы были в ее доме. Как и Глеб Макаров. Как и мать Глеба Макарова. Вы привезли Глеба на машине и остались с ним.

Алиса выпучила глаза. На мгновение

— Откуда вы… Господи… Вы сказали… Убийства?

Я поморщился.

— Понимаете, Алиса, сейчас все камеры фиксируют, даже если вы очень осторожны. Потому что существуют видеорегистраторы, банки, куча прохожих с телефонами и квадракоптерами. Нужно очень стараться, чтобы ваша личная жизнь не утекла в сеть. Вы солгали, что не были у Ксении в этот вечер. Кто-то, я сильно подозреваю, что это были родители Глеба, постарался и изъял видеозаписи его последних действий в день гибели Ксении. Я был в его доме, в Хрустальное яйцо не так сложно проникнуть и похимичить с камерами. Из вестибюля видео нет, из лифтов тоже. Но рядом есть два банка, а также камера ГИБДД. Есть запись, как Глеб Макаров подъезжает к дому, выходит из машины вместе с вами, причем вы сидите за рулем. Камеры, к сожалению, не запечатлели смерти Ксении, ее окна выходят во двор. Но время приблизительно совпадает.

— Я не имею к ее смерти никакого отношения. Когда я уходила, она была жива, — взвизгнула Алиса. Я надавил на ее руку, призывая к тишине. Алиса вырвала руку и вскочила, гневно сверкая глазами, намереваясь сбежать.

— Сядьте, — жестко сказал я. — У меня нет желания за вами бегать. Если мы сейчас не поговорим, дальше будете беседовать со следователями, и объяснять, что делали в доме подруги. Зачем вы туда приехали?

Алиса постояла еще мгновение, а затем нехотя села, глядя на меня с ненавистью.

— Я вам правду сказала. Да, я… была у нее в тот вечер, но Ксюху не видела и близко к ее дверям не подходила. Глеб попросил меня отвезти к ней, я и отвезла, потому что он в кашу был. Вы себе не представляете, сколько времени я потратила, убеждая его не ездить к ней. Только разве его убедишь.

— Вы с Глебом были любовниками, верно? — припечатал я. — На фото, что я показывал раньше, вы смотрите на нее как на врага. Что произошло? Ксения узнала о вашей связи?

— Ну, узнала! — с вызовом ответила Алиса. — Узнала, и что? У нее самой рыльце было в пушку. Думаете, она из-за этого стала бы из окна прыгать? Плохо вы ее знаете.

— Похоже, вы ее знали очень хорошо.

— Да я ее ненавидела! — воскликнула Алиса. — Думаете, среди мажоров есть нормальные люди? Как бы не так! Они на всех, кто не их круга смотрят как на грязь из-под ногтей. А Ксюшенька в этом отношении ничем от них не отличалась. Она не была святой, что бы вы о ней ни думали. Вечно на губах эта гадючая ухмылочка. Как-то она ко мне зашла за конспектами, увидела, что я в микроволновке суп грею, и сказала: я вот ничего вчерашнего не ем. Одним предложением изничтожила, точно я дерьмо хлебала. Я вон айфон в кредит взяла, потому что она меня зачморила из-за старого андроида на втором курсе. Я после этого спецом стала волосы и ногти в черный красить, в гота превратилась, типа мне плевать. А я рок вообще не люблю! Я «Руки вверх» слушаю! И на дискотеки «Хитов Девяностых» хожу тайком. Так что — да, я ее ненавидела, но не настолько, чтоб из окна выпихнуть. Мне ее унизить хотелось. Чтобы она хоть раз в жизни почувствовала боль. Она же всегда непробиваемой была, хоть из пулемета стреляй.

— И тогда вы о Глебе ей рассказали? — предположил я. — О вашей связи.

Алиса покачала головой.

— Я не рассказывала. Она сама узнала, не знаю откуда. Позвонила накануне, стала орать, вопила, как ненормальная, что мы твари, что верила нам, а мы обошлись с ней так же, как все. А я сказала, чтоб она так не убивалась, у нее же есть утешитель.

— Какой утешитель? — насторожился я.

— Вы тупой? — усмехнулась Алиса. — Мужик у нее был, ебарь. Она с ним трахалась лет с четырнадцати. Эта связь много лет не прерывалась. Она к нему постоянно моталась, а Глебу вкручивала, что у родителей дома или у подруг.

Моя чашка была пуста, я заказал еще, для себя и для Алисы, которая мотнула головой, отказываясь, но, когда официантка, все равно принесла две чашки капучино, схватила свою, словно пытаясь согреть озябшие руки. Я поглядел: пальцы Алисы были совершенно синими, как и уголки губ.

— Откуда вы знаете про любовника? — спросил я. — Ксения вам рассказала?

— Нет. Глеб. Помните, вы сказали, что меня видели с ним три месяца назад? Тогда у них была ссора. Глеб узнал, что у нее все это время был мужик, они поругались, я несколько дней летала, как на крыльях. Парню в печали многого не надо, главное, вовремя на пути оказаться. Я оказалась, думала, это навсегда, забудет Глеб Ксению, останется со мной. Такое ведь не прощают… Только они помирились. Я понять не могла почему. А в тот вечер я приехала к нему… Позвонила, а он пьяный в слюни. Ну, мы и поехали разбираться с ней. Глеб узнал, с кем она спит, и совсем с катушек слетел.

— Он назвал его имя? — торопливо спросил я. Алиса скривилась.

— Нет, конечно, хотя я спросила. А когда он поднялся к ней, они та корали, я всех слов не разобрала, потому что они ушли вглубь квартиры. Слышала только, как она кричала, что он по сравнении с ним — как щенок. А потом… Потом Глеб вышел, сказал, что с Ксюхой все кончено, он больше не будет с ней, потому что знает, с кем она спала, обозвал конченой. Я хотела его увезти домой, но он почти вырубился.

— Что произошло потом?

Алиса передернула плечами.

— Потом у него телефон зазвонил. Это была его мать. Я ответила, сказала, что он пьяный, и что он в доме Ксении. Ну и… Наталья и приехала, вместе с Ксюхиной горничной. Я и не знала, что у них в этом же доме квартира есть. Мы Глеба туда затащили, и остались на ночь. А утром эта… Леля нас вывезла на своей машине, и еще велела головы не поднимать, чтобы камеры нас не засекли. Я ее спросила, почему, она и ответила, что Ксения покончила с собой, не надо, чтобы знали, что мы были в доме.

— Вы все ночевали в квартире? — спросил я.

— Да. Там здоровая такая квартира, больше Ксюхиной, вся моя хата в их гардеробной поместится. Мы с Глебом в гостевой спальне легли, его мать по соседству, а Леля… Не знаю, где-то тоже приткнулась.

— И никто из квартиры не выходил?

Алиса пожала плечами.

— Ну… Мне показалось, что дверь открывалась. Но я могла и перепутать, может, это была дверь в гостиную. Мы, во всяком случае, из комнаты не выходили.

— Вы так старательно защищаете Глеба, что поневоле думаешь об его вине, — покачал я головой. Алиса вспыхнула, чем только подтвердила мою догадку.

— Если вы думаете, что он ее убил за измену, то сильно ошибаетесь. Я бы на вашем месте проверила всех, кто живет в доме, там бедняков-то нет, и трахаться удобно, никто не поймает. Знаете, что последнее я услышала? «Он у меня еще попляшет!»

— Может, она Глебу угрожала? — предположил я. Алиса нервно рассмеялась.

— Тогда почему она крикнула не «ты», а «он»? Глеб в квартире был вместе с ней. Нет, это не Глебу было адресовано. Если она начала угрожать, значит ее допекли, и тогда она бы предпочла отомстить.

— Кому? — спросил я. Алиса развела руками.

— Если бы я знала, — мрачно ответила она.

23

Я собирался встретиться с Лелей и прижать ее к стенке. Вопросов к этой некрасивой, суровой женщине у меня накопилось довольно много, а учитывая ее шаткое положение, не думаю, что она бы стала молчать. Мне было бы тяжело доказать шантаж, но Рокотова бы наверняка заинтересовало, за что горничная получала от Ксении такие деньги.

Подумав о Рокотове, я помрачнел. Миллионер довольствовался скупыми отчетами и редкими звонками, никак не прореагировав на мою беседу с Ларой. У меня накопились вопросы и к нему, но наниматель оставался неуловимым. Мотаясь между Москвой и Европой, Рокотов словно забыл о своем поручении, хотя счета оплачивал с завидной регулярностью. Прорвавшись к нему поздно вечером по телефону, я кратко изложил положение дел, рассказав, что в доме Ксении было очень много народу и мне необходимо побеседовать с каждым, для того, чтобы предоставить полную информацию.

— Хорошо, действуйте, — сухо сказал Рокотов и добавил после недолгой паузы. — Я вам доверяю.

— Один вопрос, — вмешался я, пока он не бросил трубку. — Зачем вы ездили к бывшей жене?

Рокотов помолчал, а затем добавил с горечью.

— Нет ничего странного, что новости о смерти дочери сообщает отец.

— Полиция не известила Светлану? — удивился я.

— Полиция известила меня. А мне было не до того, чтобы сообщать Светлане, — веско ответил Рокотов. — Она два дня пила, была совершенно невменяемой, даже не поняла, что дочь погибла. Потом я нашел в себе силы и приехал, поговорил. Пустая трата времени, как оказалось. С тем же успехом можно было позвонить. Она даже на похороны не явилась.

— Почему?

— Господи, Иван! — разъярился миллионер. — У вас что, нет родственников-алкашей? Или вы мало насмотрелись на них на прежней работе? Она бухала, понимаете? Бухала! Размазывала сопли по морде, радуясь, что есть повод нажраться. Если б у нее канарейка сдохла, она бы вела себя точно так же.

— Простите, — притворно стушевался я. — Последний вопрос: настоящий отец Ксении приезжал на похороны?

— Нет, — коротко ответил Рокотов и повесил трубку.

Я уже был готов выйти из дома, когда телефон вновь зазвонил, и на дисплее высветился совершенно незнакомый номер.

— Иван Андреевич, — зашептал в трубке истеричный голос Игоря Соколова, — умоляю, спасите меня!

— Игорь? — встревожился я. — Вы где? Что случилось? Вы же должны были в Крым улететь?

— Отец меня перехватил, — всхлипнул Игорь. — Я… Я… Даже сделать ничего не мог. Он меня выдернул из дома вместе с какими-то отморозками в белых халатах, упаковал в смирительную рубашку и увез в больницу. Я в психушке, Иван Андреевич, в Подмосковье. Это в Сергиевом Посаде, тут клиника недалеко от храма. Заберите меня отсюда, пока они на уколы не перешли…

— Я приеду через три часа, — ответил я. — Не бузи, не спорь с врачами, веди себя как нормальный, иначе обколят аминазином, будешь как овощ. И не говори никому, что я еду. Это твой номер?

— Нет, — заскулил Игорь. — У меня были деньги, я попросил позвонить одного из медбратьев, но сейчас мне нужно отдать ему сотовый. Мой телефон забрали. Приезжайте скорее! Я боюсь!

Мне показалось, что Лелю берегут какие-то темные силы. Эта женщина все время словно ускользала от моих вопросов, и скрывала куда больше, чем должна. Заметавшись по комнате, я хватал пиджак, портфель, кучу документов, которые тут же просыпал на пол и стал собирать, как попало запихивая в портфель, снова выкладывая, пока не дошел до нужных. Я прихватил судебное решение, подтверждающее, что отец Игоря не имел никакого права вмешиваться в судьбу сына, но в глубине души меня глодал червячок сомнения. Психиатрическая больницы в Сергиевом Посаде была учреждением режимным, и вряд ли адвокату без допуска позволят войти внутрь. Особенно, если там уже побывал Соколов-старший с прессом из пятитысячных купюр. Я подумал, что могу не справиться в одиночку и отправил сообщение Кеше.

Машину я бросил по пути, нырнув в метро. Пробки были такими, что я быстрее добрался бы на электричке, что я и сделал, продравшись сквозь толпу на Ярославском вокзале. Вагон был душным, заполненным почти до отказа дачниками, уезжающим из пыльного смрада столицы, отработавшими смену офисными сотрудниками в строгих костюмах, неуместных в такую дикую жару, целой ротой солдатиков, ехавших в свою воинскую часть в Софрино. Все были потными, неразговорчивыми и сонными от влажной мазутной духоты. Мне не повезло, место досталось с солнечной стороны, рядом притулилась бабка с целым пакетом цветов, требующих посадки, и их колючие стебли все время стегали меня по лицу. По вагонам сновали попрошайки с одной и той же песней: ограбили, заболели, поможите, люди добрые… Следом бегали продавцы с барахлом, втюхивая доверчивым пассажирам ненужные книги и наборы ножей.

После Мытищ и Пушкино толпа поредела. До Сергиева Посада я доехал совершенно мокрым от пота, чувствуя, что разит от моей кожи, как от животного, и потому даже легкий ветерок на платформе Сергиевого Посада показался мне спасение, несмотря на то, что солнце палило нещадно. Я постоял пару минут, задрав голову к небесам, пока меня не отпихнула с пути та самая старуха с букетом. Одарив меня злобным взглядом, карга поплелась к лестнице. Цветы в грязном пакете качались в такт ее движениям. Я вздохнул, нащупал телефон в кармане и вызвал такси.

Приемные часы, разумеется, уже закончились, и потому попасть к главному врачу, имя которого я прочитал на сайте больницы, оказалось сложно. Андрей Андреевич Барсуков больше напоминал на провинциального священника, однако оборону держал крепко. Я нисколько не сомневался, что многоступенчатый подход к святая святых клиники мне обеспечил Соколов-старший. Именно поэтому в приемной, помимо жухлой секретарши с сухим лицом египетской мумии, меня встретил и плечистый медбрат, нелюбезно намекнувший, что мне не рады. Я игнорировал его до тех пор, пока он не совершил главную ошибку своей жизни: взял меня за локоть и попытался вывести из приемной. Без лишний церемоний, я перебросил его через себя и тюкнул носом в пол, заломив руку до болезненного хруста. Медбрат матерно взвыл, секретарша вскрикнула и схватилась за телефон.

— Я сейчас полицию вызову! — заорала она. Голос у нее был под стать коже, сухой, жесткий, как прошлогодняя листва.

— Вперед, — кивнул я. Держать вырывающегося медбрата было трудно. — Заодно объясните полиции, почему вы держите здесь моего подзащитного против воли.

Двери открылись именно в этот момент, и на пороге показался Барсуков, такой же сухой, как секретарша, маленький, с мутным паучьим взглядом и тонкими бледными пальцами. С момента, когда его запечатлели на фото, он сильно изменился, похудев и высохнув. Вид у него был болезненный, что не особенно вязалось с должностью.

— Что здесь происходит? — строго спросил он. — Я требую объяснений!

— Андрей Андреевич, я вызываю полицию, — заявила мумия, и ее голос был чуть бодрее, чем минуту назад.

— Вызывайте, Сонечка, — кивнул главврач. — И охрану вызывайте. Сейчас мы это хамло быстро за ворота выставим.

— Нет, это я требую объяснений, — пропыхтел я. — На каком основании вы удерживаете в клинике Игоря Соколова? Вы в курсе, что в уголовном кодексе это называется похищением?

Взгляд главврача вильнул, и он жестом приказал секретарше положить трубку.

— Не понимаю, о чем вы, — сурово произнес он, но его голос слегка смазывался, а под конец он и вовсе дал петуха.

— Думаю, понимаете, — резко сказал я, и, отпустив руку медбрата, поднялся. Тот встал, охая, переводя угрюмый взгляд с начальника на меня, готовясь вновь кинуться в атаку. — Сегодня сюда доставили Игоря Соколова, и, думаю, это сделал лично его папаша, по чьей просьбе вы определили парня в палату. У меня есть постановление суда, по которому господину Соколову запрещается каким-либо образом влиять на судьбу сына. Однако, он привозит его сюда, а вы запираете парня.

— Думаю, вы ошибаетесь, — высокомерно ответил врач.

— А я так не думаю, — зло ответил я. — Это статья, уважаемый Андрей Андреевич. И не какая-то врачебная халатность, кража бинтов и зеленки. Это статья сто двадцать шесть, часть вторая, если вы в курсе, о чем я. Преступление, совершенное группой лиц, по предварительному сговору. До двенадцати лет, Андрей Андреевич. А ведь я без труда докажу, что Игорь тут, как и то, что он здесь не по своей воле. Вы хотите где-нибудь под Магаданом трудиться в тюремной больничке среди туберкулезных зеков?

— Андрей Андреевич, так мне охрану звать? — проблеяла секретарша. Главврач, выдержал паузу, засунув руки в карманы, а затем, мотнул подбородком.

— Идите за мной, — сказал он, но это был уже не приказ. Я прошел в его кабинет.

— Присаживайтесь, — сказал он.

— Я постою, — ответил я. — Минуты две, пока вы не приведете моего клиента. А потом мы отсюда уйдем, и если вы уложитесь в это время, я не отправлю на вас телегу в Минздрав. Главврач дурки — должность хлебная, не так ли? На одних только призывниках можно капитал сколотить.

Главврач поморщился.

— Вы все не так поняли… простите, я не расслышал ваше имя.

— Я его не называл. Так, что я не так понял?

Барсуков уселся в кресло и нервно подвинул лежащие на столе папки. Я выразительно поглядел на часы.

— Давайте немного успокоимся. Хотите выпить? У меня тут чудный коньяк, настоящий, армянский.

— Не хочу.

— Жаль. И все-таки, как вас зовут? — тихо спросил он. — Как-то неприлично общаться подобным образом. Вы меня знаете, а я вас — нет.

— Разве Соколов не сказал вам, кто приедет за Игорем? — усмехнулся я.

— Послушайте… — он захрустел пальцами и вытер пот на лбу. — Все же вы неверно истолковали ситуацию. Игоря Соколова нам доставили утром. Я давно наблюдаю этого юношу, и хочу вам сказать, что он очень болен. Может быть, вам показалось, что он спокоен и стабилен, но уверяю, он просто находился в состоянии циклотимии. Вам знаком этот термин?

— Нет.

— Это мягкая форма биполярного расстройства. Довольно долго Игорь пребывал именно в этой стадии, пока не впал в новую фазу. Вам ведь, наверное, неизвестно, что он пытался покончить с собой? Естественно, что самые близкие люди, такие, как его отец, встревожились и попытались как-то ему помочь, потому и доставили к нам. Конечно, отец не хотел, чтобы Игоря тревожили. В его состоянии это может быть опасно. Суицидальные настроения при биполярном расстройстве — дело обычное, так что я бы на вашем месте, все-таки, отдавал отчет в своих действиях. Мы со своей стороны делаем все возможное для того, чтобы поставить пациента на ноги и ваше вмешательство…

Я постучал пальцем по часам.

— Ваши две минуты истекли. Я все еще не вижу здесь Игоря.

Барсуков раздраженно отпихнул от себя документы и вскочил.

— Послушайте! — воскликнул он высоким козлиным дискантом. — Моя задача не допустить, чтобы состояние моего пациента ухудшилось. У Соколова уже случался рецидив, все это есть в его истории болезни. И если вы, как его адвокат, это понимаете, то сейчас уйдете и будете ждать выздоровления Игоря.

— Нет никакой истории, — грубо ответил я. — Есть фальсификат, устроенный его папочкой. И за это вы тоже ответите.

Барсуков вздохнул, сел на место и сунул руку под стол.

— Боюсь, вы не оставили мне выбора, — произнес он с мерзкой ухмылкой. Дверь грохнула, и меня моментально повалили на пол двое санитаров. Одним из которых был мой старый знакомый. — Нервишки, господин Стахов, надо лечить. И это наш профиль. Но вы не переживайте, мы вас вылечим. У нас тихо, спокойно… Поднимите его.

Меня подняли. Барсуков глядел на меня снизу вверх, улыбаясь, как Петрушка, и только его сухие пальцы шевелились, словно паучьи лапки.

— Что, господин Стахов? Теперь вы уже не такой борзый? — почти ласково произнес главврач. — Мы тут и не таких обламывали. Ничего. Полежите у нас недельку в стационаре, подлечитесь, а потом выйдете. Или не выйдете. У нас и овощей навалом, лежат, знаете ли, слюни пускают, да срут под себя. А санитаров у нас мало. Никто на такую зарплату не хочет идти. Вот и вы полежите в собственном дерьмище денек-другой, подумаете, как тут пальцы гнуть.

Телефон завибрировал в моем кармане, и санитар, гадливо ухмыляясь, выудил его из моих брюк. Я краем глаза увидел имя вызывающего и улыбнулся.

— Чего вы так радуетесь, пациент Стахов? — спросил Барсуков.

— Да кабзда пришла тебе, ушлепок, — усмехнулся я. Главврач приподнял зад с кресла и уже открыл рот, чтобы заорать. А дальше все было совершенно буднично и неинтересно.

24

Сидеть на полу было неудобно. И пачкать кровью пол тоже, такой он тут был нарядный, из светлой паркетной доски. Но что оставалось делать, если во рту не хватало половины зубов? И если тебе не было дело, что сукровица из разбитых губ падает на выбеленный дуб, можно было не стесняться.

Медбратья валялись мордой в пол, пачкая его кровью. Поодаль, почти по-турецки, на полу восседал хозяин кабинета, тщетно пытаясь показать, что совершенно не боится. Над ним возвышался Кеша и два мордоворота, которых я не знал. Друг посчитал необходимым явиться на выручку, прихватив с собой компанию. В тот момент, когда они ворвались в клинику, Кеша уже вообразил бог весь что, посчитав меня как минимум упакованным в смирительную рубашку, и потому церемониться с персоналом он не стал. Удивительно, что на его пути не осталось никого, способного вызвать полицию. Кеша и два его бойца ураганом смели все сопротивление, вломились в приемную, где до сих пор глухо верещала секретарша, привязанная скотчем к стулу, вырубили обоих санитаров. Кеша лично припечатал к стене попытавшегося сбежать Барсукова, после чего тот никаких попыток двигаться уже не предпринимал, сел на пол и время от времени потряхивал головой, в которой явно шумело. Когда Кеша, наконец, обратил взор на меня, его лицо было пунковым, а губы посинели от гнева, хотя он и пытался скрыть все за привычной дурашливой ухмылкой.

— Ты чего, один справиться не мог? — спросил он, наконец.

— Мог, но с чего мне должно было доставаться все веселье? — в тон ему ответил я, хотя оба понимали, без его вмешательства мне пришлось бы туго, и не факт, что я смог бы выбраться из клиники. Санитары привыкли здесь общаться с буйными и не особо церемонились со мной. Мне казалось, что плечо вывихнули и дал себе слово, что непременно схожу к врачу. В последние несколько дней мне то и дело прилетало, верный признак, что я на верном пути. Аккуратно тронув плечо, я чуть заметно скривился. Кеша заметил мою гримасу и пнул одного из санитаров в бок.

— Кажется, эти циркачи тебя немного помяли? — спросил он. Я отмахнулся.

— Да ну, ерунда. Пугали больше.

Кеша не поверил и пнул санитара вторично, тот взвыл от боли и завопил, явно привлекая внимание:

— Суки. Вы за это ответите!

— Да, да, все так говорят, все чем-то грозят. Потом вытирают сопли и бегут к мамочке… — лениво сказал Кеша и повернулся к Барсукову. — Слышь, ты, упырь, давай, поднимай свою костлявую задницу и вели нам привести… кого, Вань?

— Игоря Соколова, — подсказал я.

— Игоря Соколова, понял? — повторил Кеша и, схватив Барсукова за тощее, как куриное крылышко, плечо, рывком поднял его с пола: — И давай, давай, цигель-цигель ай-лю-лю, чтоб нам тут до вечера не ждать.

Я редко видел Кешу за работой и изумлялся, куда пропадал веселый безобидный балагур. Теперь, когда на полу валялись поверженные враги, а само он тряс беспомощного доктора, его словно окружало облако потенциальной угрозы, более того, возникало чувство, что угроза может материализоваться, причем произойдет это не в первый раз. Мне невольно приходилось напоминать самому себе, что этот человек опасен, и услуга, оказанная ему много лет назад не настолько велика, чтобы он хотел со мной возиться. Кеша не открывал причины, почему то и дело выручал меня, следуя исключительно своим планам. В нем, как в матрешке или китайской шкатулке, существовала скрытая глубина, о которой я не имел никакого представления. Просто с Кешей не было, поскольку общаться с ним можно было лишь на его условиях. Если бы он захотел исчезнуть из моей жизни, я никогда бы его не нашел. Периодами он, действительно пропадал, и я не знал, чем он занят, но потом он выныривал на поверхность, компенсируя исчезновение почти собачьей преданностью. Но даже в такие минуты я никогда не забывал, что он опасен, как сытая акула.

Барсуков тоже чувствовал, что с нм не шутят, потому перебирая ногами, он ведомый жесткой рукой, рухнул на стол и затараторил, выплескивая панику, но стараясь выглядеть убедительным:

— Вы не понимаете! — взвизгнул он. — Если не принять меры, этот юноша через неделю все равно окажется здесь, в более запущенном состоянии, и, кто знает, сможем ли мы вообще его вылечить.

— Дедуль, — поморщился Кеша, — я, конечно, понимаю, что ты бабло отрабатываешь и тебе надо, чтобы пацан у тебя задержался, но задолбал ты уже своей нудятиной. Говорю же, у нас времени нет… Вань, дай сигарету.

— Здесь не курят! — неразумно заметил Барсуков и получил подзатыльник такой силы, что тюкнулся носом в стол.

— Дедуль, у тебя зубы что ли еще остались? — раздраженно спросил Кеша. — Так это вполне себе поправимо. Звони давай!

Главврач пробурчал что-то нечленораздельное, но снял трубку и набрал номер:

— Шестой пост? — почти естественным тоном произнес он, опасливо поглядывая то на Кешу, то на бойцов у дверей, застывших, словно изваяния. — Приведите в мой кабинет пациента Соколова… Да, да, из двенадцатой. Поскорее.

Барсуков положил трубку. Кеша оглянулся на своих помощников и кивнул, и те стремительно покинули помещение. В приемной взвизгнула секретарша, но быстро смолкла. Я потер саднившее плечо, и устало опустился в кресло напротив главврача. Тот старательно отводил от меня взгляд. Руки, лежащие на столе, нервно тряслись и то хватали, то отпускали карандаши и ручки. Думаю, будь его воля, он воткнул бы карандаш мне в глаз. Заметив, что я наблюдаю за ним, Барсуков демонстративно отвернулся. Мне тоже надоело буравить его взглядом. Санитары не шевелились, Кеша, получив от меня сигареты, курил у окна, бдительно выглядывая, не рвутся ли к нам бойцы ОМОНа. Мне было неловко, что в своих просьбах я зашел слишком далеко и втянул Кешу в разборки, к которым он не имел отношения. Потому, чтобы скоротать время, я поднялся (Барсуков нервно дернулся) и прошелся по кабинету, равнодушно разглядывая многочисленные фото и дипломы, висящие на стенах. Рамок, запечатлевших Барсукова с самым известными людьми, было немало, и я подумал, что ни один политик, эстрадная звезда или олигарх не стали бы выставлять напоказ фото, где они радостно скалятся в камеру рядом со светилом психиатрии.

Кроме фото и дипломов, на стене висела небольшая картина в простой деревянной рамке, и, взглянув на нее, я почувствовал, как моей шеи вновь коснулись ледяные пальцы.

Это был совершенно сказочный пейзаж, похожий на работы Васнецова: бранное поле, заросшее алыми маками, женщина в доспехах, которая вела в поводу вороного коня. В руке женщина держала отрубленную голову. Изможденное лицо картинной героини было мне хорошо знакомо, как и оскалившееся лицо на отрубленной голове. От холста пахло краской. Я опустил глаза на подпись в углу, заметив уже неоднократно виденную мной закорючку.

— Скажите, — хрипло спросил я, — откуда у вас эта картина?

Барсуков был рад, что разговор перешел в другое русло, и потому угодливо подскочил, близоруко щурясь, словно видел картину впервые. Кеша повернулся от окна и с интересом уставился на меня.

— Эта… А, это подарок, — сказал главврач. — Мы поощряем творчество среди наших пациентов, а воплощение своих фантазий в искусстве очень плодотворно сказывается на психике. Арт-терапия успокаивает, знаете ли… Личность пациента при этом не подавляется, напротив, его индивидуальность раскрывается и начинает играть новыми красками. Это помогает лучше понять больного, у него оздоравливается психика…

— Эту картину написал ваш пациент? — прервал я. Барсуков сбился, нахмурил брови и, поглядев на Кешу, осторожно подтвердил:

— Да. Очень талантливый молодой человек. Я по понятным причинам не могу назвать его имя, но он очень известен в определенных кругах. К сожалению, юноша попал в беду, после которой нервная система попросту не выдержала. Весьма прискорбно, но в мировой культуре описано множество случаев серьезных психических отклонений у великих художников, композиторов, потов. Талант зачастую граничит с безумием, а оно порой принимает самые гротескные формы. Помните, знаменитый «Крик» Мунка? Так вот, он, судя по всему, страдал маниакально-депрессивным психозом. Биполярное расстройство было и у Ван Гога, впрочем, там вся семейка была не в себе, его брат тоже умер в сумасшедшем доме…

Я посмотрел на картину. Художника отличала невероятная тщательность прорисованных деталей. Полотно дышало… да, пожалуй, гневом и обреченностью. Кровавые капли с отрубленный головы падали на землю, превращаясь в красные цветы, уходящие за горизонт. В этом тоже была некая символичность, ведь впереди женщины маков не было.

— И какой диагноз вы поставили ему? — спросил я, ткнув пальцем в подпись-закорючку. Барсуков открыл рот, нахмурился, а затем на его лице мелькнула тень догадки. Он облизал губы, но ничего не сказал, так как в коридоре послышался топот, а затем, в сопровождении Кешиных бойцов в кабинет не ворвался еще один медбрат, куда более скромных размеров. Он с испугом уставился на валяющихся на полу коллег и попятился, но врезался в каменные плечи наших бойцов. Главврач, явно встревоженный, уставился на него и строго спросил:

— Что происходит?

— Андрей Андреевич, — боязливо промямлил медбрат, — там… это… Того…

— Что — того? — не выдержал Барсуков.

— Ну… Соколов этот… Он того…

— Ты можешь внятно изъясняться, идиота кусок? — заорал Барсуков и медбрат, на миг зажмурившись, истерично воскликнул:

— Он повесился в своей палате! Разорвал пижаму и штаны, и удавился на спинке кровати… Мы зашли, а он уже синий…

В полном молчании мы шли по коридору. Бело-голубые казенные стены, резкий солнечный свет, льющийся сквозь стекла, вызывали странное чувство нереальности происходящего. В ноздри била отвратительная гремучая смесь запахов лекарств, хлорки и мочи, неистребимая в любой больнице. Медсестры боязливо жались к стенам, видя нашу процессию. Барсуков почти бежал, а мне хотелось догнать его и дать пинка, и топтать ногами до тех пор, пока не хрустнут кости.

Игорь уже не висел — лежал на полу с багровой полосой на неестественно вывернутой шее, и его закатившихся зрачков почти не было видно из-под полуприкрытых век, а изо рта торчал язык, словно напоследок он решил посмеяться над всеми нами. В раздутом лице не было ничего от прежнего запуганного парня, которого я обещал защитить от претензий отца.

Я схватил Барсукова за шею и впечатал в стену. Он заверещал, как заяц, и медбратья неосмотрительно кинулись ему на подмогу, но их пыл быстро охладили. Покраснев от натуги, Барсуков бил по моим рукам, с его губ летела пена

— Мы не виноваты, — заплакал он. — Вы же понимаете, что это просто такое стечение обстоятельств, несчастный случай! Я же предупреждал вас, что этим может закончиться!

— Ты у меня точно в Магадан поедешь! — прошипел я и ударил его поддых. Барсуков задохнулся и упал бы на пол, если бы я его не удержал: — Сколько тебе Соколов заплатил за это?

Он хрипел и все пытался от меня отстраниться, хватая ртом воздух, и когда смог заговорить, его слова были жалкой попыткой оправдаться. Барсуков был перепуган до смерти, осознавая, что сейчас его явно не погладят по голове. Вряд ли мысли о полученном от Соколова авансе грели его, но он попытался воззвать к моему разуму.

— Господин Стахов, ну, отбросьте эмоции, — всхлипнул он. — Вы же не станете утверждать, что я сознательно довел юношу до суицида? Самоубийство в стенах медицинского учреждения всегда бросает тень на главного врача. Я бы никогда не стал так рисковать. Ну, пожалуйста… Давайте поговорим. Мы же можем договориться, все уладить…

В его голосе была мольба. Я ударил его еще раз, не так сильно, как хотелось. Я был совершенно обессилен и раздавлен. Хотелось выть и разбить о стену самого себя, идиота, допустившего такую ситуацию. Тяжело дыша, я опустил глаза и минуту смотрел в пол, а когда поднял голову, сказал вполне светским тоном.

— У тебя один шанс.

Угодливость, отобразившаяся на лице Барсукова, вызвала отвращение.

— Я слушаю, — с готовностью ответил он. Я не заставил себя долго ждать.

— Сейчас ты приведешь ко мне автора той картины. И когда мы с ним поговорим, я решу, что с тобой делать, падаль!

24/1

Сестра прорвалась в промежутке, пока к нам вели Глеба Макарова. Мы засели в кабинете главврача, мрачные и насупленные. Я был зол, что не смог уберечь Игоря от смерти и думал, как обрадуется смерти сына Соколов-старший. Ведь теперь все состояние сына достанется ему, и ничего не придется делать. Прямой наследственной связи никто не отменял. Я был бессилен что-то предпринять. Оставалось признать, что я проиграл, да еще так бессмысленно. Когда зазвонил телефон, я был рад услышать родной голос, оторвавшись пусть даже на мгновение от этого кошмара.

— Мы уже можем вернуться? — спросила Надежда. — Мама нервничает, да и мне в этом пансионе благородных девиц надоело. Тут нет кабельного, интернет еле-еле пашет, а у меня полно работы.

— Посидите пока там, — ответил я.

— Все хуже, Вань? — встревожилась сестра. Я вздохнул.

— Хуже, но к нам это не относится. Вам ничего не угрожает, мне тоже, но от греха отдохните еще несколько дней. Ты только поэтому звонишь?

Надежда помолчала, чтобы я понял, как она меня осуждает.

— Вообще я звоню тебе по другому поводу. Я тут кое-кому позвонила, кое-что спросила об империи Рокотова. Так вот: после смерти Ксении его финансовые дела с Макаровыми не прекратились.

— Горе горем, бизнес — бизнесом, — едко ответил я.

— Это да, — подтвердила Надежда. — Их связи после смерти Ксении лишь окрепли. Буквально через пару дней после похорон Ксении, Рокотов и Макаров открыли совместное предприятие по строительству коттеджей на левом берегу Истры, причем не абы где, а в заповедной зоне. Одному богу известно, сколько им стоило подмазать всех заинтересованных лиц. И знаешь, что самое любопытное? Олег Рокотов, хоть и является соучредителем, заплатил какую-то мелочь уставного капитала. Все остальные деньги вложил Макаров. А прибыль, тем не менее, пятьдесят на пятьдесят.

Я помолчал, а потом медленно протянул:

— Как интересно.

— Вот-вот, — подтвердила Надежда. — Этот участок — лакомый кусок, на него кто только не облизывался, от бывшего мэра и его жены, до Боталова, но никак поделить пирог не могли. Макаров в итоге всех обскакал. О том, что застраивать этот участок будет именно он, все знали. И тут — бац! Он отдает половину Рокотову. С какого, пардон, перепугу? Ведь свадьба уже точно не состоится. Почему Макаров так расщедрился? Ты что-нибудь понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, глядя на картину, где была изображена Наталья Макарова, держащая в руках отрубленную голову своего супруга. — Он просто откупался.

25

Когда Глеб вошел в кабинет, я бросил взгляд на его руки: тонкие с нервными пальцами художника и попытался представить, как он хватает за горло свою любимую девушку и выбрасывает из окна. У меня ничего не вышло, хотя в своей прошлой полицейской жизни я видал и не таких херувимов, убивающих без зазрения совести самых близких людей. Но теперь, встретив Глеба лицом к лицу, я понимал, почему все вокруг уверяли, что он неспособен на насилие. Этот парень, с лучистым лицом эльфа, показался мне совершенно безвольным и слабым для такого поступка. Всю свою энергию он направлял на картины.

Барсуков, усадив Глеба напротив, торопливо дал ему карандаш и бумагу, а затем подошел ко мне и горячо зашептал в ухо:

— Не забывайте, что перед вами больной человек. Я останусь и в любой момент прерву беседу, если мне покажется, что вы пытаетесь нанести моему пациенту вред…

— Дедуль, твоими заботами только что один пациент вздернулся, — вмешался Кеша, который, естественно, подслушивал. Глеб поднял голову и поглядел на него без всякого интереса.

— Вас отец прислал? — спросил он.

— Меня зовут Иван Стахов. И я не представляю вашего отца, — ответил я. Глеб передернул плечами и быстро зачиркал карандашом на бумаге.

— Хорошо, — скупо сказал он.

— Вы не хотите разговаривать с отцом?

— Не хочу, — буднично ответил Глеб. — И не захочу. Не могу видеть ни его, ни маму. Наверное, когда мне тут подлечат нервишки, я навсегда уеду, чтобы его не видеть. И плевать на все его бабки. Мои картины стоят таких денег, что я могу жить безбедно. Вы пришли из-за Ксении?

Я кивнул. Вопрос вертелся у меня на языке, и я, поглядев на Барсукова, решил не медлить.

— Ксения состояла в любовной связи с вашим отцом?

Карандаш на мгновение замер в руке Глеба, а затем он, как ни в чем ни бывало, продолжил рисовать. Я опустил взгляд на рисунок. Мне показалось, что в резких линиях, распавшихся на две фигуры, я вижу знакомые черты.

— Давно, — равнодушно ответил Глеб. — Несколько лет. Ей было лет пятнадцать, когда она начала с ним спать. Ксюха любила сильных взрослых мужиков. Когда ей подарили квартиру, они трахались прямо там, под носом мамы. Отец иногда оставался в городе, когда ему не хотелось ехать домой. Он всегда нам говорил, что очень устал, и заночует в городской квартире. Ксюха после школы шла туда, делала уроки, как примерная девочка, пока он был занят, а он заезжал на обед и шпилил ее перед тем, как уехать на очередные переговоры. Все это длилось до самого окончания школы. И никто ничего не подозревал.

— Кроме вашей матери? — предположил я. Глеб вскинул голову.

— Как вы узнали?

Я указал на висевшую в углу картину. Парень невесело улыбнулся и вернулся к прерванному занятию. Хотя это было совершенно не к месту, я понял, что Глеб не просто талантлив. Его талант граничил с гениальностью. Карандаш порхал по бумаге, оставляя росчерки черных линий там, где это требовалось больше всего, и становилось даже странно от того, что прежде их там не было. Фигуры прорисовывались все четче, сплетаясь в чем-то диком: не то соитии, не то борьбе.

— Ну, да, мама стала подозревать, что у него кто-то есть. Женщины всегда чувствуют. Духи там, волосы другого цвета, ну и постоянные задержки в городской квартире. Она стала его пасти и пару раз чуть не поймала, но Ксюха выворачивалась. Когда мама стала заезжать и ждать отца, Ксюха просто сидела этажом ниже. Папаша все успевал, многостаночник хренов. Но потом мама стала там бывать постоянно, и отец стал встречаться с Ксенией в других местах.

— Она ездила к нему за город? — предположил я.

— У отца есть еще один домик для… утех. На полпути к нашему. Папочка очень любит удобство, а заехать по пути в еще один загородный домик — что может быть проще. А потом все списать на пробки.

— Что их связывало? — тихо спросил я.

— Секс, — удивленно ответил Глеб. — Я же сказал…

— Я не об этом, — поморщился я. — Юная девочка из богатой семьи. Воспитанная, положительная, не какая-то дорожная шмара, готовая на все ради куска хлеба. Зачем ей было это нужно? Она влюбилась в вашего отца?

Глеб вздохнул и поглядел в окно.

— Я так и не понял. Ксенька была каким-то странным созданием. Не от мира сего. Я сейчас заставляю себя на нее злиться, потому что это ведь предательство, да еще с отцом моим. Но я на нее не могу злиться, а на него — могу. Это же дикость, уложить в койку пятнадцатилетнюю девчонку и спать с ней потом два года. Даже если бы она на него вешалась, он должен был сказать ей нет. А он не стал отказываться. А Ксения… Она же вся была сломанная, как кукла на шарнирах. И порочности в ней не было ни на грош. Она просто… так жила. И отца она, наверное, по-своему любила.

— А вас?

Барсуков издал тихий протестующий писк, но Кеша вовремя погрозил ему кулаком, и главврач вовремя замолчал, насупившись. Глеб пожал плечами, потер пальцем нарисованное лицо и стал прорисовывать глаза, придавая им глубину и объем.

— И меня. Наверное, не знаю. Я думал, что она меня любит, но это было знаете… такая любовь-дружба. Всегда вместе, всюду рядом. Ручка за ручку, поцелуи, постель… На самом деле люди придают слишком много внимания сексу, мол, если ты с кем-то спишь, то ты обязан быть верен только ему. А мы были от этого свободны. Я ведь знал об ее романах, но внимания не обращал, больше скажу, мы часто на эту тему с ней болтали, лежа в постели. Она со смехом про Пашку рассказывала, какой он телок неумелый, спортсмен хренов. Вы бы знали, как мы потешались, когда он раздувался от гордости, что он с ней и они обманывают меня. Я всего раз был зол на нее, когда она решила порвать со мной, потому что собралась выйти замуж за другого мужчину.

— Тогда вы стали встречаться с Алисой? — предположил я. Глеб кивнул, и его длинная черная челка закрыла его глаза.

— Ну да. Назло. Я не собирался это делать на самом деле. Алиска, она… плебейка, вы уж простите. Это не от моего снобизма или высокомерия, но вы должны понимать, что масло с водой не смешивается, как ни пытайся. Она, конечно, повелась. А мне хотелось только Ксюхе отомстить, показать, что она тут не единственная, Алиска мне даже не нравилась никогда. Вот Ксюха потешилась. Я же не знал, что она собралась замуж за моего отца.

— Почему? — резко спросил я. — Он ей что-то пообещал?

— Вряд ли, — помотал головой Глеб. — Ксюха же была… недалекой. Она сама себе придумала эту историю, лишь бы вырваться из дома, да еще с тем, кто ей так нравился. Отец никогда бы не развелся с мамой. Дело не в какой-то любви уже, понимаете. Они двадцать лет вместе.

— И часть его активов записаны на нее? — предположил я. Глеб согласился.

— Деньги, — горько сказал он. — Всегда деньги… Их много не бывает, даже если поймаешь Золотую Антилопу. Бабло, конечно, прежде всего. Ну, и определенное уважение что ли. Родители ведь хорошо живут… То есть, жили, конечно до всей этой истории. Он и раньше изменял… наверное. Я не знаю. А мама знала, но всегда делала вид, что не в курсе. А потом Ксюха получила от отца отказ и пошла вразнос. Она встретилась с мамой и все ей рассказала. Потом была безобразная сцена на выставке, я не понимал, что случилось. А мама мне рассказала. Конечно, она не могла простить такого. Муж трахает свою потенциальную невестку, обоже своего единственного сына. Я тоже не мог простить, даже не Ксюху. Его. Но и ее тоже. Вот, собственно, на этом наша история и закончилась.

Барсуков снова завозился в углу и, поймав мой взгляд, выразительно постучал пальцем по часам. Я ответил ему равнодушным взглядом.

— Расскажите, что произошло в ту ночь, — попросил я. Губы Глеба на мгновение искривились.

— Да нечего рассказывать, — вздохнул он. — Мама рассказала мне о том, что отец спит с Ксюхой. Я напился. Все не мог понять: как он мог? И как она могла? Он же совсем… старый. А я молодой, перспективный, богатый в конце концов. Чем я хуже? И зачем ей я был вообще? Ну, я и решил выяснить. Хотел поехать сам, но ноги не держали. Я же не пью особо. Позвонил Алиске, она меня отвезла. А дальше, как в тумане. Проснулся утром, Алиса меня вывела через гараж, там Леля ждала. Она нас домой подбросила. Алиса у меня осталась на весь день. Помню, как она лежала рядом, гладила меня по груди, и все повторяла: бедный, бедный. А меня аж передергивало. Я позвонил прислуге и попросил выставить Алису вон. Она на меня посмотрела, как на ублюдка. А оно так и было. Ну, а вечером приехал отец и сказал, что все кончено, Ксения выбросилась из окна. И нам надо быть очень осторожными в своих словах и действиях. У меня началась истерика. Я кричал, что это он ее убил и что хочу, чтобы он тоже сдох… ну, и много такого. А потом как будто лампочку вывернули. Проснулся тут. Тут и сижу. Наверное, скоро уеду. Лучше всего во Францию. Мне хотелось бы посидеть где-нибудь на Лауре. Там чувствуешь потрясающее умиротворение. А мне хочется спокойствия, чтобы все это пережить.

Теперь я во все глаза смотрел на его рисунок, где, как оказалось, была запечатлена вовсе не романтическая история. Рваные линии становились все толще, штриховка темнее. С картинки сочился ужас, медленно сковывающий сердце. Я почувствовал, как ледяные пальцы провели по моему хребту, а холодные губы шепнули в ухо нечто нечленораздельное, сухое, как шепот ветра.

— Когда Ксения крикнула вам: «Он у меня тоже попляшет!», она имела в виду вашего отца? — резко спросил я, разрывая наваждение. Призраки отпрянули, оставив чувство онемения. Я потер руки. Глеб поднял голову и мне показалось, что в его глазах я вижу понимание.

— Наверное, — безразлично ответил он. — Я плохо помню, я ж в мясо был. Она ведь даже не оправдывалась. Мне так хотелось сделать ей больно, что я влепил ей пощечину. Она упала и меня это как-то отрезвило, даже хотел помочь ей встать, а она меня отпихнула и велела убираться. Я и ушел. Надо было остаться. Она ведь плакала поначалу, хотела обнять, говорила, что кроме меня у нее никого нет. А я ее оттолкнул. Мне просто было очень…

Он замолчал, и стал судорожно глотать. Глаза Глеба заволокло слезами, и они в один миг брызнули и покатились по худым щекам. Барсуков встал и решительно замахал руками у меня перед носом. Но я снова проигнорировал, потому что видел, видел, чёрт побери, что нарисовал этот мальчишка!

— После того, как вы ушли, к Ксении поднялась ваша мать? — спросил я.

Вот тут Глеб испугался. Да так, что даже карандаш выпал из рук.

— Почему вы так решили? — прошептал он. Я медленно вынул из-под его руки рисунок, на котором одна женщина держала другую за горло. Нарисованные женщины кричали: одна от боли, вторая — от ярости. Глеб с ужасом уставился на дело рук своих и замотал головой, не в силах даже что-то отрицать. Он попытался вырвать рисунок из моих рук, но я оттолкнул его, и Глеб неуклюже сел мимо стула, рухнул на пол. Его лицо плаксиво искривилось. Тогда я понял, что пора заканчивать допрос. Главврач, воспользовался паузой и, не видя больше возражений с моей стороны, торопливо поднял Глеба и вывел из кабинета. Из коридора тут же донесся хриплый вой отчаяния и боли. Пот градом катился с моего лба. Я молчал и разглядывал смятый рисунок в своей руке. Меня колотило, как в лихорадке. Мертвые голоса нашептывали мне в уши слова, которых я не понимал.

Наваждение сгинуло через мгновение, когда в коридоре смолк этот нервный крик. Главврач вернулся через несколько минут, вытирая потное серое лицо. Мне оставалось надеяться, что с Глебом все в порядке, и никому не придется вынимать его из петли. Кеша нервно переступил с ноги на ногу, а я понял, что пора уходить. Мне было больше нечего делать здесь. Я двинулся к дверям, когда меня остановил голос хозяина кабинета.

— Иван Андреевич, надеюсь, мы с вами обо всем договорились? — елейно произнес Барсуков, преданно заглядывая мне в глаза. — Вы ведь не станете ничего сообщать в министерство?

Мне все еще хотелось его ударить. Но я смог заставить себя разжать кулаки. Кеша хмыкнул. И я полностью разделял его чувства.

— Ошибаетесь, — холодно ответил я. — Мы с вами ни о чем не договаривались.

26

Кеша настоял, чтобы поехать со мной. Я был сильно взвинчен и мог сорваться. Мне было все равно. Настолько, что я позволил ему сесть за руль. Мысли мои были далеко.

— Тебе не в чем себя винить, — негромко сказал Кеша. — Даже не думай. Парень был не в себе, испугался и решил, что петля — лучший выход из ситуации. Это его выбор. Ты сделал все, что мог.

— Как-то мало меня это утешает, — вяло ответил я.

В тот момент я ненавидел всех: Барсукова, Соколова-старшего, семейку Рокотова с их тайнами, покойную Ксению, Глеба, Кешу, явившегося с опозданием, но больше всех, разумеется, себя, допустившего смерть своего клиента. Я был себе противен. Хотелось выпить. Точнее не выпить, а напиться вдребаган. Кеша, кажется, понял мое настроение, потому что притормозил у пафосного бара, где я раньше никогда не был и велел следовать за ним. Я последовал. А что еще оставалось? Там, в интимном полумраке, мы надрались, как свиньи.

Алкоголь быстро нашел проторенное русло в мое сознание, затуманив его и придушив боль и совесть. Заговор Веры уже давно перестал действовать. Я «развязался» несколько месяцев назад, осознав, что могу пить понемногу, и даже помногу, но больше не нахожу в этом иного удовольствия, кроме как забвение. Я пил по глубоко личным причинам. Мои жена и ребенок были убиты на моих глазах, а я был слишком пьян, чтобы этому помешать. Жестокость и внезапность происшедшего, сам способ, каким они были вырваны из этого мира, и неспособность полиции задержать убийцу заставили меня отказаться от погонов и тонуть в спиртном, чтобы хоть как-то примириться с собой. Смерть Игоря вновь выпустила джина из бутылки.

Мы пили молча почти час, когда зазвонил мой мобильный. Номер мне ничего не сказал. Я сдвинул символ зеленой трубки вправо.

— Я сделаю все, чтобы ты сел, Стахов, — прошипел в трубке знакомый басок Соколова-старшего. — Ты же меня осиротил. Это ты виноват в смерти Игорешки. Завтра тебя лишат лицензии. А послезавтра — посадят.

— Не делай вид, что ты горюешь, — ответил я. — Ты ведь получил, что хотел. Деньги теперь в твоем полном распоряжении, соперников нет.

— Мудак ты, Стахов, — с сожалением ответил Соколов. — Больной мудак. Ты-то может, и привык людей хоронить, а у меня сын один был.

Я отключил телефон и даже хотел сломать его, но это было совсем глупо, как в кино, когда плохие актеры изображают скорбь и отчаяние. Потому я просто положил телефон в карман пиджака и жестом предложил Кеше налить.

— Интересная картина вырисовывается, — протянул Кеша, которого, похоже, алкоголь не забирал, в отличие от меня. Мысли в голове уже путались, их прибивала серое приятное безразличие, такое знакомое и такое забытое одновременно. — Если мальчишка не врет, следом за ним в квартиру Ксении поднялась мамочка, поругалась с подружкой сына… или мужа. В общем, обоих. Потом ссора переросла в драку, и она выкинула девчонку из окна, спустилась в свою квартиру и спокойно легла спать, чтобы утром убраться с места происшествия. Смерть Ксении посчитали самоубийством, потому жильцов не опрашивали.

— Наталья — невысокая, худая и не тянет на культуристку, — ответил я. — Так что версия имеет место быть. Но нельзя исключать, что в квартире побывал кто-то еще.

— Почему ты исключил Глеба? — полюбопытствовал Кеша. — Поверил в его невиновность?

— Он был в дрова. Даже на видео это понятно, еле на ногах стоял. В крови Ксении не нашли ни капли алкоголя, а квартира там такой величины, что она от него могла элементарно убежать и бегать, пока он не выдохнется. Не исключаю элемент внезапности, но, если бы Глеб ее, действительно, убил, это не выглядело бы так аккуратно. Что было в квартире? Слегка сорванная штора, опрокинутый стульчик. Это смахивало на постановку. Даже если бы заметали следы, место выглядело бы по-другому. Но у ментов не возникло подозрений. Впрочем, они халатно работали, даже мусор не забрали.

— Значит, все-таки мамаша? — прищурился Кеша. Я протянул ему рюмку, и мы чокнулись с глуховатым звоном.

— В мусорном ведре я нашел использованные презервативы. Глеб на тот момент был в ссоре с Ксенией. Но с кем-то она трахалась, верно?

— С папочкой Глеба, — не моргнув глазом сказал Кеша. Я вяло улыбнулся.

— Скорее всего. Моя миссия, в общем-то выполнена. Я нашел Глеба и могу доложить Рокотову об успехе, но он ведь не имел в виду просто найти парня. Ему нужен убийца. А у меня еще остались вопросы.

— Например?

— Например Леля и деньги, которые ей платила Ксения. Думаю, все-так она, объяснить иначе суммы на счету Лели и исчезновение таких же сумм со счета Ксении я не могу.

— Леля знала, что Ксюша спит с бывшим боссом и шантажировала девчонку, — предположил Кеша. — От прислуги трудно скрыть свои похождения. Богатенькие редко меняют белье самостоятельно, а по простыням все понятно. Это единственный вопрос, который тебя беспокоит?

— Нет. Рокотов уверял меня, что убийца — Глеб. Его интересовало, куда тот спрятался. Логично, что он разорвет все отношения с семьей убийцы. Вместо этого они организовывают совместное предприятие с нехилым взносом, который оплачивает Макаров. Похоже, что он откупается от Рокотова. Но кого он покрывает? Себя, жену или сына? В день смерти Ксении в доме были почти все, кроме Рокотова и Макарова. Что за внезапное желание навестить ее? Как на меня вышел Чигин? Кто натравил его на меня и дал информацию, что я его ищу? Откуда Рокотов знает, где Чигин прячется?

Кеша помолчал, а потом, с сожалением, вынул из кармана телефон.

— Не хотел тебя расстраивать, но Макаров тоже был в тот день в доме. Я выполнил твою просьбу и пробил все номера. Одна из машин, которую ты не смог опознать, стоит в гараже офиса Макарова. Его служебный «мерседес». Похоже, он взял его, чтобы не светиться.

Я рассмеялся, зло и отрывисто. На меня оглянулась парочка с соседнего столика, скривив гримасы отвращения.

— И это еще не все, — поглядев на меня, продолжил Кеша. — Еще одна машина приехала за час до смерти Ксении. Знаешь, на кого она зарегистрирована?

— Не держи меня за паузу, Иннокентий, — попросил я.

— Это тачка Андрея Сухорукова. Бывшего телохранителя Ксении. Старая тачка, на которой он давно не ездил. И у меня вопрос, Вань, не с этим ли молодым чемоданом Ксения оттягивалась? Его алиби ты проверил?

Кеша долго смотрел на меня, а потом подлил водки. Я выпил и поморщился.

— Я — дурак, Кеша, — признался я. — Я столько всего просрал.

— Так подчисти за собой хвосты, — сурово сказал приятель. — Прямо с утра. Проспишься — и в бой. Возьми их всех за жабры. А сейчас вставай, я тебя домой отвезу.

— Куда ты отвезешь? — отмахнулся я. — Ты пьян. Такси возьму.

— Ничего, тут недалеко, — сурово сказал Кеша и махнул официанту. На ногах он держался лучше меня, потому я не стал сопротивляться, когда он утрамбовал меня в машину и повез домой. На наше счастье, ни один полицейский не проявил бдительности и не остановил водителя, который подозрительно вилял по дороге. Доставив меня до подъезда, Кеша вышел из машины, вытащил меня, довел до подъезда и бдительно сунул ключи от машины в мой карман.

— А ты как доберешься? — пьяно запротестовал я. — Оставайся. У меня диван есть.

— Ты меня, Иван Андреич, прости, но на меня и так мужики косо смотрят, что я с бывшим ментом якшаюсь. Так что ночевать у тебя я не буду, и не проси.

Кеша помахал мне на прощание, и нетвердой походкой ушел прочь. Только тогда я обратил внимание, что уже слишком поздно, на дворе ночь, и фонари давно горят, окруженные роем мошкары.

Я открыл дверь, долго скидывая обувь, пока, со злостью, не швырнул не желающий сниматься ботинок в глубь тесного коридора, сдернул пиджак и уронил его на пол, на ходу расстегивая ремень. В туалете я с трудом попал струей в унитаз, запоздало удивляясь, почему качаются стены. Мне хотелось встать под душ, чтобы вода унесла в канализацию все мои тревоги, но это заставило бы меня хоть немного, но протрезветь, а я этого не хотел, и потому, шатаясь, я пошел в спальню, где с моей женой мы когда-то любили друг друга, и она частенько не спала, ожидая меня с дежурства.

Мне слишком часто мерещился ее силуэт даже после убийства, а потом пальцы хватали пустоту. И потому я не слишком удивился, когда на постели пошевелилась женщина с длинными светлыми волосами и протянула мне освещенные бледной луной пальцы, светящиеся и инфернально-прекрасные. Я глухо простонал и протянул руку навстречу моей мертвой жене.

Пальцы, схватившие меня за запястье, были горячими.

27

Лежа в постели, я поглаживал большим пальцем горячую кожу лежащей рядом со мной Лары. Ее голова покоилась на моей груди, а растрепанные волосы щекотали мой голый живот. В нормальной ситуации я никогда бы не позволил себе спать с женой нанимателя, но в той ночи не было ничего нормального. Я чувствовал себя жалким, раздавленным и как сопливая девчонка нуждался хоть в каком-то утешении. Лара оказалась в моем доме вовремя и протянула руку помощи, если это можно было так назвать.

У нее были мягкие теплые губы, они ответили на поцелуй, и сладкая боль пронзила меня, когда она коснулась языком моего языка. Я был слишком пьян, чтобы сопротивляться. Прекратив бороться с накатившим возбуждением, я с рычанием бросился к ней, тесно прижал к себе, сдернув укрывавшее ее покрывало. Ее руки ловко сдернули с меня штаны, а затем она обхватила руками мои ягодицы и прижала к своему лицу. Я скользнул в ее открытый рот, чувствуя, как волна давно забытого блаженства накрыла меня с головой, а потом я кончил, как школьник, за секунды. Повинуясь страсти, я опрокинул Лару на спину и впился жадным поцелуем в ее влажные губы, спускаясь ниже, к выпуклым темным соскам, горячим и почти обжигающим, провел языком по животу, слизывая соленый пот, а потом опустился ниже. Лара извивалась подо мной, придерживая тонкими пальцами мой затылок. Ее ногти оцарапали мне шею, но я не обратил внимания. У Лары был сладкий вкус. Я освободился от рубашки, и, чувствуя вновь накатившее возбуждение, упал на кровать и оказался на ней, внутри ее, грубо лаская ее упругие груди. Лара задыхалась и бормотала что-то неразборчивое, дрожа в предчувствии наслаждения, и на этот раз все завершилось почти одновременно. Я ускорил темп, чувствуя ее приближающийся экстаз, когда она выгнула спину, прижав меня со всей силы, чтобы не выплеснуть наружу ни капельки блаженства. Кажется, она стонала. Кажется, я стонал, с трудом переводя дыхание. Мне показалось, что никогда меня не хотели так сильно. А я…

Отогнав ненужные мысли, я перекатился на спину, закурил. Лара завозилась рядом, забрала у меня сигарету и тоже закурила. Я прикурил новую, поставив пепельницу себе на живот. Лара сделала всего несколько затяжек, загасила сигарету и положила голову мне на грудь.

— Как ты вошла? — спросил я где-то через полчаса. Она пошевелилась и не ответила. — Как ты вошла, Лара?

— У тебя простой замок, — ответила она будничным тоном. — А у меня есть набор отмычек. В эту ночь я не хотела оставаться одна и подумала о тебе.

— Зачем тебе набор отмычек?

— Никогда не знаешь, что может пригодиться, — усмехнулась она. — Я бы на твоем месте сменила замок. Его шпилькой можно открыть. Когда-то я очень ловко вскрывала замки.

— Ты была взломщиком? — спросил я, не очень веря в это.

— Я работала менеджером в риэлтерской конторе, водила желающих по новостройкам, иногда бывало, что у нас не было ключей от квартир, а показывать приходилось. Нам и выдали связку «соловьев». Когда я уходила, то прихватила отмычки с собой. Вот навык и пригодился. Ты поздно вернулся. Я боялась, что ты вообще не придешь или придешь не один. Почему ты так напился? Плохой день?

Я потушил сигарету, убрал пепельницу и повернулся к ней, вынуждая ее лечь головой на подушку. Теперь мы смотрели друг на друга. Лара улыбалась. Мне хотелось почувствовать вину за случайный секс с этой женщиной, но я почему-то не чувствовал ничего подобного. Горячка улеглась, и, несмотря на то, что голова была тяжелой, мозги работали как хорошая машина, слегка пробуксовывая на виражах.

— Что ты делала в квартире Ксении в день ее убийства? — спросил я.

Улыбка не сошла с лица Лары, но застыла, и теперь выглядела приклеенной. Мне казалось, что у нее в голове тоже затикал часовой механизм, и вся прелесть недавнего секса улетучилась, оставив место поединку двух соперников.

— А я гадала, когда ты узнаешь, — с трудом произнесла она. — Ну, что же… Думаю, ты и остальное знаешь?

— О романе с Фироновым? Давно заподозрил, а потом получил подтверждение. В тот день он ждал тебя снаружи, а потом ты влепила ему оплеуху. Как давно вы вместе?

Лара перестала удерживать улыбку и со вздохом отодвинулась от меня, перекатилась на спину и уставилась в потолок, сосредоточенно разглядывая блики от фар редких машин и мигающих желтым светофоров.

— Ты животное, Стахов, — произнесла она мертвым голосом. — Тебя ведь не смутило, что у меня любовник и муж, и все равно полез ко мне… Хотя… Почему я должна тебя упрекать? Сама виновата. Мне хотелось побыть с тобой, а с Фироновым все кончено. Собственно, там нечего было заканчивать. Это был просто секс, ни к чему не обязывающий. Возможно, Никита думал иначе. Иногда на его роже появлялось такое самодовольство. А как иначе? Он трахал жену босса и думал, что какой-то особенный. На самом деле я уже давно списала его в утиль, как дохлого мотылька.

— Зачем тогда ты с ним спала? — тихо спросил я. Лара повернула ко мне голову и подперла ее локтем.

— Ты можешь не поверить, но мне бывает одиноко, — ответила она будничным тоном, словно сообщая, что ела сегодня на обед. — Мне часто бывает одиноко. Когда ты замужем за богатым человеком и в твоей жизни нет больше ничего, кроме дома, покупок, салонов, всей этой ерунды, которой ты пытаешься занять день, ночами хочется повеситься. Чувствуешь себя… не знаю… брошкой. Браслетиком, галстуком-бабочкой, айфоном… Ты всего лишь аксессуар, приложение, и должна… соответствовать. Соответствовать. Гадкое слово. Светка вон не смогла… соответствовать, и ее вышвырнули вон, из красивой жизни в грязь. А я не хотела туда, и сейчас не хочу. Я относилась ко все своей жизни как к работе. Я просто работала: держала себя в форме, следила за домом, принимала гостей. Но я все равно живая. Олегу я не нужна. Лет пять уже как не нужна. Если потребуется, он сменит меня на новый гаджет, потому что нельзя вечно запускать обновления на старом.

Она погладила меня по щеке, ее пальцы скользнули по свежей царапине на шее, и она, подвинувшись, подула на нее. Я убрал ее руку и повторил вопрос:

— Зачем ты приезжала к Ксении?

Лара скривилась и поднялась. Я смотрел, как она собирает с пола белье и молчал.

— Ладно, пускай уже… — с раздражением и тоскливой обреченностью ответила она. — Ксения узнала о нас с Никитой совершенно случайно. Подслушала разговор и явно дала понять, что в курсе наших дел. Я не знала, что делать, а тут Никита, как на грех, слег с аппендицитом. Несколько дней я жила, как на вулкане. Ксения истерила, ссорилась со всеми, я боялась попадаться ей на глаза. Слава богу, что она почти не появлялась в особняке. Потом я не выдержала и поехала к ней. Никита отговаривал меня, но ничего другого не оставалось.

— Что было дальше?

— Дальше? — возмутилась Лара и повысила тон: — Надеюсь, ты понимаешь, что я ее не убивала?

— Что было дальше, Лара? Вы поговорили?

Она неуклюже натянула трусы и стала надевать лифчик. В ее движениях не было никакого кокетства, лишь спешка. Хотелось поймать ее взгляд, но Лара упорно делала вид, что слишком занята застежками, и потому на меня не глядела. Думаю, что если бы я коснулся ее, она вполне могла закричать.

— Мы поговорили, — ответила она, и в ее голосе послышалась неприязнь, только я не понял, кому она была адресована: покойной падчерице или мне, задающему неудобные вопросы. — Я не предполагала, куда заведет этот разговор, потому что моя позиция была изначально слабее, приготовилась унижаться, умолять. И одновременно считала, что смогу получить в случае развода. Знаешь, это так странно: готовишься плакать, а в голове счетчик тикает. Никакой истерики не было. Я хотела договориться, убедить ее, что для меня ничего не значит интрижка с начальником охраны и я никогда не заставлю Олега почувствовать себя униженным. Но на хороший исход даже не надеялась. Никита говорил, что, если у меня ничего не выйдет, он поговорит с ней сам, и звучало это угрожающе. Я велела ему не вмешиваться. Хотя мне было все равно, но он так трясся за свое рабочее место.

Судя по колючей стуже в ее интонациях, Фиронову действительно нечего было ловить в ее жизни, однако я не чувствовал ничего к этой красивой и бесконечно чужой женщине, а недавние занятия любовью казались мне чем-то выдуманным, вроде алкогольного бреда. Было глупо лежать в постели, и я тоже поднялся, натянул на голое тело джинсы и сел на краешек кровати.

— Как восприняла ваш разговор Ксения.

— Она… — Лара справилась с лифчиком и подняла с пола платье. — Она удивилась.

Такого я не ожидал, и даже подумал, что ослышался, оттого и спросил:

— Чему?

Платье облегало Лару, как вторая кожа. Она ловко застегнула молнию на спине, а затем бросив косой взгляд в темное зеркало плательного шкафа, пояснила:

— Что я могла вообще представить, как она пойдет с этими разоблачениями к Олегу. Разговор был неприятный, конечно, но Ксюша все восприняла совершенно адекватно и обещала, что все останется между нами. Сказала, что понимает, как мне нелегко с Олегом.

— Какой она была в тот день?

Лара задумалась, а потом пожала плечами.

— Совершенно спокойной, умиротворенной. Несколько недель не видела, чтобы она улыбалась. Я даже подумала, что она выпила, но запаха не было. Потом я ушла, встретила на улице Никиту. Он хотел подняться и тоже поговорить с ней, начал убеждать меня, что Ксении нельзя верить. Ну, я разозлилась, влепила ему пощечину.

— Это была ваша последняя встреча с Фироновым?

— Да, — скупо ответила Лара и пошла на кухню. Там звякнула посуда, из крана полилась вода, а потом зашумела кофемашина. Я припомнил царапины на шее Фиронова и спортивную машинку из гаража Рокотовых и невольно потер ссадины на своей шее. Лара лгала. А еще я вспомнил, что к дому Ксении подъезжала машина ее бывшего охранника Сухорукова. Почему уволенный сотрудник явился в дом своей бывшей хозяйки? Любвеобильная Ксения польстилась на молодое тело или же в машине с Сухоруковым был кто-то еще? Например, бывший шеф, которому очень хотелось попасть в квартиру Ксении незамеченным. Стоило ли рабочее место таких хлопот, как убийство? Вряд ли. Фиронов без труда устроится на другую работу, с его послужным списком это нетрудно, даже если Рокотов выкинет его с волчьим билетом. Я поднялся и вышел на кухню. Лара сидела за столом, не зажигая свет, и пила кофе из чашки. От терпкого запаха меня замутило. Я выпил воды, и сел напротив. Лара поморщилась, понимая, что допрос не закончен.

— Ты знала об ее романе с отцом Глеба? — резко спросил я. Лара подавилась кофе, закашлялась и с трудом просипела:

— Что?!!

— Ксения пару лет встречалась с отцом Глеба, — пояснил я. — И там все было очень серьезно. Она даже замуж хотела за него выйти.

— Быть такого не может! — взвизгнула Лара. — Это… Господи, ты шутишь, надеюсь?

— Какие тут шутки, — отмахнулся я. — Значит, ты не знала?

— Нет! Откуда? — возмутилась Лара. — Да и никто не знал… Я ушам не верю… Ксюша и этот старый пень?..

— Ну, не такой уж он и старый. Еще вопрос: за что Ксения платила Леле?

— Погоди, я никак не могу отойти от этих новостей про Сергея и Ксению… — потрясла головой она. — Боже… А Наташа знала?.. Что ты спросил? А, Леля и ее оплата… За уборку… Хотя, погоди, за уборку ей платили мы. Что ты подразумеваешь под словом «платила»?

— Каждый месяц Ксения снимала с карты крупную сумму и каждый месяц Леля клала в банки примерно столько же, — пояснил я. — Не утверждаю, что это были деньги Ксении, поскольку их вносили через банкомат, так что следов не найти. Но учитывая тайны твоей падчерицы, я предполагаю, что Леля знала о романе Ксении с Сергеем Макаровым и охотно пользовалась открывшимися перспективами.

Лара застыла и глядела на меня, вытаращив глаза.

— Ты думаешь, что она шантажировала Ксению? — пролепетала она.

— Не знаю, — покачал я головой. — Я еще с ней не говорил, и собираюсь сделать это завтра, точнее, уже сегодня. Прошу, не рассказывай пока мужу о том, что узнала.

— Да я даже подумать не могу, как это рассказать! — воскликнула Лара. — Мне ведь придется объяснять, откуда я это знаю. А я не самоубийца. Не хватало еще самой себе могилу выкопать.

Я пошел ее провожать. На улице было прохладно, уже занимался рассвет. Комары нещадно жалили мою голую кожу. Лара торопливо уселась в машину и завела мотор. Стекло поползло вниз. Думаю, она ждала поцелуя, и я поцеловал ее, хотя не чувствовал никакого влечения. Ее губы были холодными и твердыми, мне показалось, что я поцеловал мраморную статую.

— Тебя не хватятся дома? — спросил я, в тщетной попытке изобразить заботу. Лара с горечью усмехнулась.

— Меня никто там не ждет. Я же тебе объясняла: мужа я давно не интересна, даже если буду ходить голой с утра до ночи перед его носом. Главное, чтобы приличия соблюдались в присутствии его коллег и партнеров.

— Кстати о партнерах, — спохватился я. — После смерти Ксении, твой муж и Макаров открыли совместное предприятие, хотя если Олег Юрьевич подозревал в убийстве Ксении Глеба было бы логично разорвать с вами все связи. От Макаровых я ждал чего-то подобного, ведь о том, что Ксения спала и с отцом, и с сыном узнала и Наталья. Почему Макаров согласился финансировать предприятие твоего мужа?

Лара помолчала и уставилась вперед невидящим взглядом.

— Я ничего не знаю об этом предприятии, — наконец, произнесла она. — Но, если твои слова правдивы, Ксению убил Сергей, и Олег об этом знает.

28

Рокотов позвонил мне рано утром, когда я с трудом разлепил глаза и почувствовал, что вместе с телефонным звонком, в моей голове взорвался набат. Похмелье донимало не по-детски, и оттого звонок работодателя был не к месту. В последний раз я так напивался как раз перед тем, как Вера своими чарами надолго избавила меня от тяги к спиртному. Видимо, магия шаманки прошла, поскольку и сейчас я ни о чем ином, кроме как о бутылке пива даже думать не мог. Со стоном перекатившись к тумбочке, я ответил.

— У меня мало времени, — сухо сказал Рокотов. — Я так полагаю, вы нашли Глеба?

Я подумал, что недооценил информаторов Рокотова или же Лара все-таки рассказала мужу о беседе со мной, вот только упомянула ли она, как выведала эту информацию? Но мысль, что, выбравшись из моей постели она побежала к мужу на доклад показалась мне неприятной. Лара лгала, что после смерти Ксении не встречалась с Фироновым. Свежий царапины на его шее говорили, что даже после операции, Фиронов оставался в неплохой физической форме, раз сумел оприходовать жену босса. Учитывая, что ему грозило увольнение, акт напоследок выглядел сладкой местью.

— Может, лучше обсудить это при встрече? — предложил я, подумав, что мой приезд даст нужную отсрочку и я успею поговорить с Макаровыми.

— Иван, на этом свете не так много вещей, которые нельзя было бы обсудить по телефону, — отмел мое предложение Рокотов. — К тому же у меня масса дел. Так где Глеб?

Я вкратце пересказал, что услышал от Глеба, опустив момент прихода его родителей. Помимо этого, я не стал рассказывать о смерти Игоря Соколова, поскольку это не относилось к делу. Вдобавок, я вновь почувствовал ярость, так что мне с большим трудом удалось удержать себя в раках и не перейти на крик. Рокотов слушал молча, и мне показалось, что новости его не радуют.

— Вы уверены, что он не причастен к смерти Ксюши? — наконец, тихо произнес он.

— Я ни в чем не уверен, Олег Юрьевич. Глеб был пьян, настолько, что даже ваша дочь, маленькая и худенькая, ушатала бы его с полпинка. А если и нет, ее тело выглядело бы совершенно по-другому. Но на теле Ксении нет иных следов насилия, кроме как…

— Да, — с горечью произнес Рокотов. — Кроме как от падения. Значит, вы считаете, что это суицид или несчастный случай?

— Я уже сказал, что ни в чем не уверен. Есть определенные обстоятельства, которые мне не нравятся, но они нуждаются в проверке.

— По-моему, вы просто тянете время, — жестко сказал Рокотов. Его заявление меня разозлило.

— А вы морочите мне голову, — не остался в долгу я. — Почему вы открыли совместное предприятие вместе с Макаровым, если считаете Глеба убийцей?

Рокотов не ответил, выждав еще пару мгновений, я сказал:

— Мне нужно поговорить с вашей горничной. В котором часу она приезжает?

— К восьми, — ответил Рокотов. — Она всегда приезжает к восьми, чтобы получить от меня распоряжения, касательно домашних дел. Приезжайте. Я, к сожалению, не могу вас дожидаться. О чем вы хотели поговорить с Лелей?

Я рассказал Рокотову, как залез в телефон Лели и увидел денежные поступления от Макаровых и суммы, таинственно совпадающие с теми, что ежемесячно снимались со счетов Ксении. Не пришлось даже долго объяснять, в чем я ее подозреваю. Рокотов моментально рассвирепел.

— Она шантажировала мою дочь? Чем? Что могла сделать моя девочка, что ей пришлось откупаться от Лели?

— Это мне и предстоит выяснить, — солгал я. — Помимо прочего, она шпионила в пользу своих бывших хозяев. Макаровы наверняка были в курсе всего, что у вас происходило. Иначе объяснить причину, почему на меня так быстро вышли его люди, я не могу. На тот момент, когда я попытался с ними поговорить, они уже знали, кто я такой.

Рокотов помолчал, а затем произнес уже вежливее:

— Хорошо, я перенесу все дела и подожду вас. Переговорим с Лелей вместе.

— Не самая удачная мысль, — возразил я. — Она будет запираться, потому что вы ее уволите в любом случае. А если я переговорю с ней с глазу на глаз, Леля может подумать, что еще выкарабкается.

Рокотов нехотя согласился, потребовал информировать обо всем, и отключился. Я потер лицо руками и нехотя принялся собираться, чувствуя, как от меня за версту несет перегаром. Впервые с начала этого расследования я почувствовал невероятную усталость и нежелание куда-то ехать и что-то выяснять. Но больше чем нежелание, меня охватывало смутное предчувствие неминуемой беды. Что-то темное словно мешало мне встретиться с горничной Рокотовых, а сегодня, сразу после отчета, я подумал, что должен был сделать это раньше, даже если бы Разумникову пришлось бы вытаскивать из постели в три часа ночи.

Постель еще хранила слабый аромат духов Лары. Я раздраженно стянул простыни с кровати, скомкал и бросил в стиральную машину, чувствуя безотчетный гнев, словно меня обманули и использовали. Рокотовы явно были невысокого мнения о моих умственных способностях, и я, видя, как продвигается расследование, сам приходил к такому выводу. Мне казалось, что меня бросили бежать по следу преступника, предварительно завязав глаза и сковав руки за спиной. Все это напоминало игру в поддавки. Я решил, что сегодня, после разговора с Лелей, потребую разговора с Рокотовым и узнаю от него, откуда он получил информацию о Чигине.

Я отказался от пива, хотя руки так и тянулись к бутылке. Вместо этого я влил в себя две чашки черного кофе и выскочил во двор, где стояла заботливо припаркованная Кешей на моем обычном месте машина. Я едва успел завести мотор, как телефон вновь зазвонил, и к моему удивлению, в столь ранний час меня решила побеспокоить Вера.

— Ванечка, прости, но ты мне всю ночь снился, — начала она без долгих предисловий. — Я забеспокоилась и решилась проверить, как ты там.

— Все хорошо, Вера, — ответил я. — Еду по делам.

— Да, — ответила она буднично. — Я вижу. В смысле чувствую, что ты в пути.

— Может, ты даже чувствуешь, куда и зачем я еду? — усмехнулся я. — Ты бы мне здорово помогла, сэкономил бы время.

— К женщине, — просто ответила Вера. — И ты едешь к ней не один. С тобой мальчик.

Я машинально оглянулся на заднее сидение, не сразу сообразив, о чем она говорит. Машина была пуста, но если Вера видела…

— Мертвый мальчик, — пояснила она. — Нехорошая смерть, висельник. Ты опять потащил кого-то за собой, Ваня. Приезжай потом, я его провожу.

— Я заеду, как смогу, Вера, — пообещал я, чувствуя неприятный холодок за спиной. Было ли это дыхание призрака или обычное самовнушение, я не мог разобраться. Вера же не стала ждать.

— Я не потому тебе звоню, — торопливо произнесла она, словно опасаясь, что я повешу трубку. — Я видела тебя во сне… Ах, да, я уже сказала об этом. Я видела, что ты мечешься в каком-то лабиринте и никак не можешь найти что-то очень важное, пока не подошел ко мне. Я тебя там ждала, чтобы что-то передать.

— И что ты мне передала?

Вера помолчала, словно собираясь с мыслями, а потом, запинаясь, произнесла гулким замогильным голосом:

— Я сказала, что ты должен искать кровь. Кровь откроет нужные двери. И тогда все встанет на свои места.

29

Пробка, в которую я встрял по дороге, растянулась на километры.

Было бессмысленно надеяться перехватить Лелю где-то по дороге, как мне того хотелось. Я раскопал в заметках ее адрес и подумал, что она без сомнений приедет в дом Рокотовых раньше меня, наткнется на хозяина, а тот, не сдерживаясь, выложит все, что услышал от меня. В такие моменты меня раздражало, что приходилось отчитываться перед нанимателем, но хозяин — барин. Леля жила неподалеку от особняка Рокотовых, и даже с учетом транспортного коллапса добралась бы туда в считанные минуты. Я подумал, что она специально снимала жилье где-то поблизости, чтобы не ездить далеко. Завязнув в пробке, я думал о том, на что она так старательно копила деньги.

Кеша позвонил в тот момент, когда я сумел продвинуться где-то на двадцать сантиметров, едва не тюкнувшись в бампер стоящей впереди «сузуки». Я раздраженно поднес телефон к уху.

— Как дела? — хохотнул Кеша. — Головка бо-бо?

— Еще как, — мрачно ответил я.

— Судя по рыку, ты где-то на дороге, — догадался Кеша. — Я тебя отвлеку ненадолго?

— Да хоть надолго, я все равно стою.

Настроение Кеши, судя по всему, только улучшилось. Никогда не мог понять, что его так веселит.

— Я не нашел никаких следов юности Елизаветы Разумниковой, — отрапортовал Кеша. — Но одно могу сказать совершенно точно: она не сестра Андрея Чигина, как мы предполагали. Хорошая была версия. Но увы.

— Откуда ты знаешь? — насторожился я. — Ты нашел его сестру?

— Нашел, хотя для этого моему знакомому пришлось покопаться в документах органов опеки. В документах тридцатилетней давности жуткий бардак, скажу я тебе.

— Ты хочешь сказать, что отправил человека ради того, чтобы узнать, где сестра Чигина? — изумился я. — Кеша, мы ведь не могли найти никаких следов его родственников, когда вели следствие. Как это удалось тебе?

— Не нашли, потому что искали среди живых. А его сестра умерла. Раису Чигину усыновили, в отличие от ее брата, сменили фамилию на Платонову, а потом она скоропостижно скончалась в возрасте двенадцати лет. И, знаешь, как? Ее убили. Зарезали. Однажды просто не пришла из школы.

Я помолчал, а потом неприязненно произнес:

— Я бы знал. После… Ну, тогда, наши носом землю рыли, а у них возможностей было поболее твоего. Мне бы сказали.

— Ну, Вань, ее трудно было найти. Собственно, мой человек, чтобы ты себе ничего такого не думал, искал не ее, он по своим делам туда наведался, а на ее личное дело наткнулся случайно. Чигины жили в области, детдом в девяностые реорганизовали, часть дел оказалась распихана по архивам, вот ее и потеряли. Везде же бардак, а компов тогда не было. А тут такой подарочек. Дело могу тебе переслать, но поверь на слово — это она. И справка о смерти тоже есть. Меня терзают смутные сомнения, Ваня. Чигину на тот момент было уже пятнадцать или шестнадцать. Не с сестрицы ли он начал свою деятельность?

— Чигин постоянно сбегал из детдома, — припомнил я. — Вполне мог навестить сестрицу даже после усыновления.

— Как он узнал, где она? — спросил Кеша. — Телефонов-то у них не было.

— Зато почта работала, — ответил я. — Раисе было одиннадцать, она умела читать и наверняка помнила адрес детдома, куда оба попали. Вот и писала на деревню дедушке, Константину Макарычу. Сообщила свой новый адрес. В конце концов, у нее кроме брата никого не осталось.

— А брат приехал и зарезал ее, — констатировал Кеша. — Урод, мать его… Да, пожалуй, так и было. Хотя мы вряд ли узнаем правду пока не возьмем его.

— На допросах он ничего о сестре не говорил, — припомнил я. — Ни единого раза. А где жила Раиса?

— А, да, — спохватился Кеша. — Недалеко в общем-то. В поселке Струнино. Там жили ее приемные родители, работали в Москве, мотались в город на электричках. Вбей в поисковик, есть даже заметка о смерти школьницы Раисы Платоновой и обещаниях найти и покарать. Но, думаю, никого не покарали, а если и покарали, то не того и не за то.

Что-то умное завозилось у меня в голове, но после вчерашнего соображалось тяжело. Где-то мне попадалось это Струнино совсем недавно, но ухватить мысль не получалось. Кеша не дождался моего ответа и отключился. Автомобильный ряд продвинулся еще на пару метров, и я торопливо сократил дистанцию, не обращая внимания на недовольный гул внедорожника, желающего занять мое место. Когда машина вновь встала, я вбил название Струнино в поисковик и открыл карту. Поселок оказался в стороне от Сергиева Посада, куда я ездил в клинику, и, скорее всего, туда можно было добраться на той же электричке. Вот почему название билось у меня в голове. Я отметил, что рядом находится и Александров, куда я тоже ездил навещать мать Ксении.

Вспомнив о Ксении, я решил, что настала пора пощекотать нервы чете Макаровых, упорно не желающих со мной встречаться. Я вынул из кармана смятый рисунок Глеба, отфотографировал и, найдя в памяти телефона контакты Макаровых, отправил рисунок через мессенджеры, присовокупив подписью, что нам крайне необходимо встретиться и кое-что обсудить. У Натальи Макаровой галочка отправленного сообщения осталась серой, верный признак, что она сообщение не открыла, а вот глава семейства сообщение прочитал, но не отреагировал.

— Подождем, — пробурчал я. — Не привыкать.

Звонок Рокотова застал меня в тот момент, когда я уже почти подобрался к вожделенному светофору и готовился свернуть в сторону его особняка. Пробка почти рассосалась, и я надеялся добраться до особняка миллионера минут за сорок.

— Леля не пришла на работу, — без лишних церемоний сказал он. — На звонки не отвечает.

— Такое раньше было?

— Никогда. На моей памяти, она даже не болела никогда. Езжайте к ней, адрес я вам сейчас сброшу.

Адрес у меня и без того был. Мне не понравилось внезапное отсутствие Лели. Я свернул в противоположную от особняка сторону и, как только появилась возможность, нажал на газ, терзаемый нехорошим предчувствием. Мне показалось, что Леля уже собрала чемоданы и бежала, и, если так, шансов получить ответы было немного.

Леля, которая ежемесячно клала в банк около трехсот пятидесяти тысяч жила в отвратительной блочной девятиэтажке, серой и унылой. Ее не спасали даже высокие раскидистые стволы тополей, облепивших двор со всех сторон. Я подумал, что деревья почему-то уберегли от всеобщей чистки. Наверняка во время цветения двор засыпало пухом. Во многих местах эти деревья уже извели. Приткнув машину к подъезду, я вышел из машины.

Я нажал на кнопки домофона, я услышал переливы, но мне никто не ответил и не открыл. Я подождал, пока звуки не прекратятся, и набрал номер соседней квартиры. Ответом также была тишина. Приготовившись набрать следующий номер, я уже протянул руку к кнопкам, когда дверь открылась, выпуская молодую мамашу с коляской. Я пропустил ее и торопливо юркнул в подъезд.

Леля жила на седьмом. Выйдя из лифта, я сразу почуял странную вонь. Стальная дверь в квартиру домработницы Рокотова была приоткрыта на пару миллиметров, это почти не бросалось в глаза. Я подцепил ручку ногтем и потянул, стараясь не оставлять отпечатков. Отвратительный запах горелого металла ударил мне в нос. Я закашлялся, прикрыв нос рукавом, пожалев, что не прихватил пистолет, и вошел, оставив дверь открытой. Клубы дыма стали просачиваться наружу, поднимаясь кверху сизыми струйками. Вонь становилась нестерпимой. Так пах горящий металл и что-то органическое.

Источник обнаружился довольно быстро. На кухне, куда я пробрался, на плите у окна стояла сковорода, на которой горело нечто, возможно, бывшее мясом, но опознать продукт в черных углях казалось невозможным. Судя по состоянию, еда горела не один час. Больше на кухне ничего не было: даже стол был идеально вытерт, и только грязная чашка в мойке говорила, что хозяйка накануне выпила кофе. Я выключил плиту. сунул сковороду в раковину, и только тогда зацепил взглядом нечто непривычное. В черных углях что-то блеснуло. Не веря своим глазам, я с ужасом понял, что сверкнувший в углях кристалл не что иное, как камень в золотой оправе женской сережки. Кто-то пожарил человеческое ухо. Не надо было гадать, кому оно принадлежит.

Меня объяло холодом.

Леля нашлась в комнате. Она сидела за столом в странной позе, положив на скатерть голову и обе руки. От дверей мне был хорошо виден ее затылок, буро-черные потеки на неестественно вывернутой шее и торчащую рукоятку отвертки в месте, где еще недавно было Лелино ухо. Холодные пальцы прикоснулись к моим лопаткам, понуждая сделать шаг, и я шагнул, хотя совершенно не хотел ничего видеть.

Ее лицо было исполосовано ножом, разрезавшем губы от уха до уха, из развороченных губ выпал синий прокушенный язык. Пальцы правой руки были вымазаны кровью, словно Леля напоследок попыталась изобличить своего убийцу и написала его имя кровью. На пропитавшейся кровью скатерти, действительно, виднелись засохшие мазки крови, укладывающиеся в два криво написанных слова, издевательский привет убийцы, не поленившегося оставить свое послание тому, кто найдет жертву.

«Привет, Стахов!», — гласила надпись.

Я шагнул назад и потянулся к телефону.

29/1

Бывшие коллеги встретили меня неласково. Давняя трагедия выветрилась из их головы, к тому же среди приехавших на труп не было знакомых, так что я для всех был самым главным подозреваемым, особенно учитывая адресованное мне послание. Меня затолкали в машину и отправили в отдел, где сняли отпечатки пальцев и долго и муторно допрашивали на предмет кем мне приходилась Елизавета Разумникова и зачем я ее убил. И только пара звонков из главка заставила оперов суетиться. Меня выпустили ближе к вечеру, проводив с напутствием, что я у них на особом контроле и подозрений с меня никто не снимает. Но после допроса вывели почему-то не на улицу, а в кабинет начальника, где, кроме незнакомого полковника, сидел еще и Базаров.

— Садись, Иван, — хмуро сказал Базаров. Я сел. Бывший начальник выхаживал из угла в угол и скреб подбородок ногтями, что выдавало его озабоченность. Незнакомый полковник поглядывал на нас с неудовольствием, пока Базаров не спохватился, и не представил его:

— Это Евгений Иванович Осипов, мой хороший друг и начальник местных архаровцев, которые тебя приняли. Я ввел его в курс дела насчет Чигина.

Мы обменялись рукопожатиями с Осиповым, и тот, бросив на Базаров торопливый взгляд, поинтересовался:

— Что вы делали у Разумниковой?

— Приехал поговорить. — подал я плечами, изначально решив не вдаваться в подробности.

— На тему?

Я развел руками.

— Извините.

— Адвокаты, — с отвращением сказал Осипов и добавил с надеждой. — А, может, не было никакого Чигина, а? Что скажешь, Анатолий? Может, твой бывший опер грохнул Разумникову, а маньяком прикрывается?

— Не пыли, Жень, — поморщился Базаров и повернулся ко мне. — Вань, что тебе нужно было от убитой?

Дальше наш разговор напоминал сказку про Белого бычка. Минут через пятнадцать от меня отстали, не скрывая своего недовольства. По-моему, Осипова так и не убедили улики, найденные на месте преступления, а дожидаться результатов экспертизы нужно было довольно долго, поднимая из архива дактокарты двухлетней давности, и сравнивая их с новыми. Будь его воля, я бы уже сидел в СИЗО, ожидая, когда эксперты опровергнут или докажут мою причастность к убийству бедной Лели. Мы еще немного поговорили на тему, кто мог знать о моем визите к Разумниковой, после чего я неохотно назвал имена Рокотова и Лары. Имя моего нанимателя заставило Осипова поскучнеть, он вяло возразил, что хозяину не было нужды убивать свою домработницу. Я напомнил, что Рокотов пообещал сдать мне местонахождение Чигина. После этого Осипов совсем скис.

— И что мне, повесткой его вызвать? — разозлился Осипов. — На таких законы Российской Федерации не действуют. Притащится в лучшем случае с пятнадцатью адвокатами, они мне весь мозг вынут. А толку чуть! Задали вы мне задачу… Ладно, идите уже.

Страдания Осипова были мне понятны, но я не стал ничего говорить. Мы вышли из здания и, остановившись у машины Базарова, синхронно закурили, не найдя в себе сил даже заговорить. Предостережение Веры не давало мне покоя, и я подумал, что кровь, которую она видела в своей голове, была кровью убитой Лели. Спустя пару минут мой телефон сердито затрясся.

— Мне только что сообщили, что Лелю убили, — торопливо воскликнула Лара. — А ты был на месте преступления. Олег просто в бешенстве. Он звонил Макарову и обвинил его в шантаже дочери. Что происходит, Иван?

— Когда он звонил Макарову? — торопливо спросил я.

— Сразу после твоего звонка. Я не все слышала, но он сказал, что знает о шпионаже, и что ты отправился разбираться с Лелей. Я ничего ему не говорила, Иван. Он с ума сходит из-за Ксении и новых обстоятельств.

— Я сам сказал, — досадливо произнес я. — И просил ничего не предпринимать. Ты должна немедленно мне сказать все, что знаешь о Чигине. Он был здесь, понимаешь? Это не игрушки, Лара.

— Я ничего не знаю о нем, — прошептала Лара. — Господи, что происходит… Олег идет… Мне пора.

То, что Макаров знал о моем визите к Леле на миг выбило меня из колеи. Его особняк находился гораздо ближе особняка Рокотова и еще ближе моего дома. Знал ли Макаров о Чигине? Мог знать, учитывая, как быстро он собрал обо мне информацию. Леля становилась свидетельницей, но чего? Шпионажа за мной? Я не был настолько важной персоной. В случае разоблачения, что ее ожидало, кроме увольнения? Рокотов вряд и смог бы доказать ее причастность к шантажу Ксении, на это потребовалось бы время, а Леля могла запросто раствориться в воздухе. Понять, чем она была опасна для Макарова я не мог, разве что она шантажировала и его, собрав сведения о его романе с Ксенией. Не было ли у нее еще одной кубышки, куда она складывала деньги от бывшего работодателя? И не были ли деньги Ксении посильной данью за то, что Леля помогала организовывать эти тайные встречи? Что если Леля была не шантажисткой, а дуэньей этой пары: несовершеннолетней и развратного папика?

Я вспомнил о пропавшем ноутбуке Ксении. Могла ли его взять Леля? Запросто. В ночь убийства она находилась в доме, у нее были ключи от квартиры Ксении. Если она не убивала дочь хозяина, то запросто могла поживиться тем, что представляло хоть какую-то ценность в плане информации. Я вспомнил, как Ксения заходила в дом и роняла сумку для ноутбука. Та была пуста, но кто знает, где был ноутбук?

Спивающаяся Светлана, баронесса Фюрстенберг настойчиво советовала мне «не лезть в эту грязь». Что она имела в виду?

Ксения была нормальной девушкой, и должна была иметь сотни фото. Не исключено, что интимных. И ей нужно было их где-то хранить. Например, в телефоне, но он разбился при падении, а спецы либо не восстановили доступ к облачному хранилищу, либо там не было ничего интересного, иначе Рокотов бы знал о романе дочери и Макарова.

Предостережение Веры вновь зазвенело в голове, но теперь густая вязкая мысль, окрашенная в багровый, приобрела новую ноту.

Я не успел убрать телефон в карман, как он вновь зазвонил, и на экране высветилось имя Рокотова. Его грохочущий бас ударил мне в ухо еще до того, как я поднес ее к голове.

— Ваши способности, Иван, были сильно преувеличены, — грозно сказал Рокотов. — Вас наняли для простого дела, и вы с ним не справились. Больше я в ваших услугах не нуждаюсь.

Я зло чертыхнулся и сунул телефон в карман. Базаров наблюдал за мной с сочувствием.

— Уволил?

— Увы и ах, — апатично произнес я. — Не могу сказать, что сильно расстроен. Беда с этими богатеями. Можешь кое-что для меня сделать?

Базаров вопросительно вскинул брови, когда я сообщил, что мне нужно. Выслушав, он уставился на меня с изумлением.

— И на кой тебе это? — спросил он.

— Хвосты привык подчищать, — усмехнулся я. — А тут сплошные хвосты. До головы бы добраться.

30

Секретарь Макарова позвонила мне ближе к вечеру и довольно любезно пригласила приехать на беседу к шести. Поскольку мне было абсолютно нечего терять, я согласился, несмотря на то, что Рокотов перевел мне остаток суммы, не торгуясь. После перевода мне позвонили и сухо попросили больше не беспокоить экс-нанимателя и повесили трубку, не дождавшись ответа. После официального отказа я мог бы послать Макарова, но не чувствовал, что вправе это делать. Дело Ксении Рокотовой не отпускало меня, вцепившись в нутро когтями. Потому я, предварительно позвонив Базарову и Кеше, поехал на встречу с Макаровым.

На входе меня дважды обыскали, отняли телефон, прогнали через металлодетектор, и сопроводили в лифт. Два охранника, с угрюмыми лицами бронтозавров, стояли по обе стороны от меня и всем видом показывали, что готовы свернуть шею любому, кто покуситься на их босса. Мне до смерти хотелось вывести их из себя какой-нибудь фразой, но я воздержался, памятуя, что больше меня никто не прикрывает, а Кеше, при всех его талантах, пробраться сюда будет невозможно. В лифте играла приятная музыка, и я с трудом сдержался, чтобы не начать насвистывать.

Кабинет Макарова располагался на самой верхотуре, откуда открывалась прекрасная панорама на мутный красноватый шар солнца, закрытый облаками смога. Секретарша Макарова, холеная дама лет сорока, проводила меня в кабинет, где уже ждал бизнесмен, и тут же удалилась, не предложив ни чаю, ни кофе. Сергей Павлович Макаров стоял у окна с коньячным бокалом в руке, и глядел с верхотуры вниз, не удостоив меня взглядом. За окном не было ничего интересного, только напротив, на соседнем небоскребе болтался мойщик окон, отважно махая своей шваброй. Я кашлянул, но реакции не последовало. Макаров сделал из бокала глоток и стиснул челюсти, всем своим видом показывая, что я недостоин его общества. Меня не проняло.

— Может, не будем тянуть кота за неизбежное? — невежливо сказал я. — Вы меня видеть хотели?

Макаров оторвался от созерцания заката и слабо махнул рукой в сторону. Я оглянулся и увидел там бар.

— Налейте себе что хотите.

— Спасибо, я, пожалуй, обойдусь.

Макаров оглянулся и поморщился, а я поразился тому, как он внезапно сдал. Еще несколько дней назад я видел моложавого, подтянутого мужика со взглядом прирожденного хищника. Теперь передо мной стояла развалина с мутным взглядом алкаша, посеревшей кожей и безвольно оттопыренной губой. Даже костюм болтался на нем, как на вешалке, словно его хозяин внезапно похудел на несколько килограмм.

— Прошу вас, не стесняйтесь, — с трудом выдавил он и отхлебнул из своего бокала. — Я и без того уже несколько дней пью в одиночестве, как конченый.

Я подумал, что уже видел подобную картину в доме Рокотова, где в одиночку пила Лара, неохотно прошествовал к бару, выудил из стопки бутылок коньяк и плеснул себе в бокал на пару пальцев, но пить не стал, ожидая, когда хозяин начнет разговор. Тот вновь повернулся к окну и стукнул по нему бокалом, затем еще и еще, словно ожидая, что мойщик окно напротив оглянется и разделит с миллионером его выпивку.

— Вы были у Глеба, — произнес Макаров, не спрашивая, а, скорее, констатируя. — Черт, я надеялся, что мне удастся вытащить его из страны до того, как начнутся все эти вопросы. Интересно, как ты сумел пробраться в клинику, меня ведь уверяли, что это невозможно. Впрочем, не важно. Рокотов его там не найдет. Так ему и передайте.

— Я не сказал Рокотову где Глеб, — ответил я, решив не информировать, что даже Кеше удалось пройти там, где мог с грохотом пробиться Рокотов, и потому все заверения о неприступности клиники были пшиком. Макаров изумленно поднял брови.

— Почему? Разве не в этом заключалась ваша работа?

— Я не поверил в виновность вашего сына.

Кажется, этим откровением я сумел вызвать у миллионера тусклый, как пыльное стекло, интерес. Макаров помолчал, а затем подошел к креслу и грузно уселся, глядя на меня с обреченной усталостью.

— Да, — равнодушно произнес он. — Глеб Ксюшу не убивал.

— А вы?

Макаров растянул губы в грустной улыбке и, зажмурившись, залпом допил коньяк, а потом протянул бокал мне.

— Налей еще… Я? Нет, я ее тоже не убивал. Чего уж скрывать. Ты и так до фига знаешь, раз сумел добраться до Глеба. Тебе, наверное, это не понять, но я ее любил. И сам себя презирал за эту любовь. Она меня выжигала изнутри, но я никак не мог отказаться. Это же было ненормально, потому что я Ксюшу с детских лет знаю, всю жизнь относился к ней, как к ребенку, и надеялся, что когда-нибудь она войдет в нашу семью. Они с Глебом стали встречаться. Все было хорошо, а потом… Как-то все не туда пошло.

Я поднял бутылку, налил Макарову коньяк и толкнул по столу. Бокал не доехал до него приличное расстояние, и хозяину кабинета пришлось подняться, чтобы взять сосуд. Сделав щедрый глоток, Макаров поглядел на меня, и в его глазах вдруг вспыхнуло раздражение.

— Я говорю с тобой, чтобы ты от нас отстал, — холодно произнес он. — Это такой жест доброй воли, поскольку мне не нужна война с Рокотовым. И без нее хватает сложностей. Но отвечать за смерть его ребенка я не стану.

Мне подумалось, что в одно мгновение девочка, которую Макаров любил по его же собственному признанию, внезапно стала обезличенной разменной монетой в бойне двух капиталов.

— Сколько ей было, когда вы ее совратили? Пятнадцать? Шестнадцать? — резко спросил я. Макаров усмехнулся, не по-доброму, и в нем на миг проснулся прежний хищник. Между губ на миг мелькнули ослепительно белые для настоящих зубы, сделав хозяина похожим на крысу.

— Совратил… Это спорный вопрос, кто кого совратил. Она сама притащилась ко мне в спальню после дня рождения Глеба. Я был пьян, Наташа спала в другой комнате. Она частенько уходила, когда я напивался. Ксюша просто явилась среди ночи, оседлала меня и стала целовать, стащила трусы… Я даже не понял, кто на мне сидит. Это был просто секс на тот момент, пьяный секс, где обоим было кайфово. Да, мне нравилось. Еще как нравилось, а как это могло не понравиться? В маленькой девочке сочеталась похоть и скромность. Никто бы никогда не поверил, на какие штуки она способна. Я бы мог тебе сказать, что когда понял, кто на мне скачет, то пытался ее остановить, но ты же не поверишь?

— Не поверю, — сказал я. — Вы ведь не привыкли себе ни в чем отказывать? Даже если для того придется в чем-то ущемить родного сына.

Макаров поморщился.

— Не жалоби меня, Стахов. Да, не привык. И я понимаю, что это извращение, почти педофилия, но мне нравилось, понимаешь, осознавать, что я еще ого-го, и со мной можно вот такое вытворять: не за деньги, не за власть, не за тачку и айфон. Да, в ту ночь она меня трахнула, а потом, когда до меня дошло, кто со мной в койке, я разошелся и трахнул ее, и еще раз, и еще. Мы трахались как кролики до самого утра. Мне понравилось, потому что молодое тело — это молодое тело. А утром, когда совсем не осталось сил, она ушла обратно в гостевую комнату, потому что порядочные девочки не спят со своими мальчиками. Это вообще на сон походило, я даже сам себя спрашивал потом, не приснилось ли мне происходившее ночью, тем более, что на завтраке Ксения вела себя так, будто ничего не случилось. Я на нее глядел и в голове все переворачивалось. Девчонка была великолепной актрисой. Я даже поднялся и поглядел на свою разоренную постель, а потом скинул простыни на пол и сам унес их в машинку. Глеб ничего не узнал, Наталья тоже ничего не заподозрила. Я думал, что это кончилось. Но она не захотела ничего заканчивать.

— Сколько это продолжалось? — спросил я. Макаров пожал плечами.

— Что-то около двух лет. Нет, я пару раз пытался с ней поговорить, мол, что это все ненормально, но все разговоры заканчивались одинаково, в койке. Я не мог от нее отказаться. Это как наркота. С Ксенией я чувствовал себя моложе на двадцать лет. Мне даже виагра не нужна была, я ее хотел, как подросток. Черт, да у меня в штанах все дымилось едва я ее видел, кожа горела огнем. Мы встречались в самых разных местах: в ее квартире, в нашем загородном доме, гостиницах, однажды она пришла к нам домой, в гости к Глебу, мы смогли вырвать четверть часа, и я трахнул ее в чулане для гладильной доски и пылесоса, боясь, что нас застанут. Черт, да я каждый раз боялся, что вот сегодня — точно в последний раз, она откажет и предпочтет мне другого, какого-нибудь сопляка и потому не мог наесться ею. Но ей не надоедало. До того вечера.

Макаров допил коньяк и тупо уставился на дно бокала.

— Мне без нее тошно, — нехотя произнес он. — Это же одно и то же, что просто остаться без какой-то сучки. Мы были близкими людьми, понимаешь? Сейчас я сам себе противен, а тогда мне казалось нормальным спать с невестой сына. Когда Ксения умерла, я тоже умер наполовину, будто в бочину вцепились и кусок мяса вырвали. Вроде можно жить, только капец как больно. Хотя что тебе объяснять? Ты же не поймешь.

Волею случая я как раз прекрасно понимал, о чем он говорит, но жалости к престарелому педофилу не было. Все, что я чувствовал, было презрение, потому мне с трудом удавалось сдерживать себя в руках.

— Что произошло в тот вечер? — спросил я. Макаров выразительно поглядел на бутылку, и я поднялся и налил ему коньяку, но он не стал пить, и только вертел бокал, согревая спиртное руками.

— Накануне у Глеба была выставка. Наталья закатила скандал, облила Ксению вином и обозвала потаскухой. Наташа давно… подозревала, что у меня кто-то есть, но, видимо, не догадывалась, с кем я могу спать, оттого ее ярость была просто разрушающей. Ксения убежала, а потом позвонила мне в слезах. Я не мог приехать сразу, понимаешь? Наташа… Она моя жена.

— Ксения полагала, что вы на ней женитесь, — заметил я. Макаров долго молчал и разглядывал стол сквозь стекло бокала и плещущуюся в нем жидкость.

— При всей своей кажущейся взрослости и разумным действиям, у Ксении была совершенно вывернутая деформированная психика, — произнес он со вздохом. — Мне казалось, она понимает, что мы с ней ненадолго, и что все рано или поздно кончится. Потом она стала заговаривать о замужестве, но я резко пресек эти темы. Больше она не говорила о том, что хочет моего развода с Натальей, а я бы и не стал… Ксюша часто не понимала, что можно делать, а что нельзя. Ладно я, без в ребро, но девчонка семнадцатилетняя… Эта ее мораль: спать с папочкой, с сыном и думать, что все ништяк…

— Мне кажется, или вы ее осуждаете? — изумился я.

— Сладкое вредно, Стахов. И бухло вредно. И курить. И наркота. Но мы все это употребляем. Сознаем, что вредно, но все равно жрем и пьем. И разумная часть моей башки Ксению осуждала. Только мужики разумной частью головы редко думают, когда охота трахаться. А мне хотелось. И только с ней. Но я не собирался на ней жениться. В ту ночь я ей это еще раз сказал. У нее была истерика. По ее мнению, мы все ее бросили.

— Вы приехали на машине из своего служебного гаража? — уточнил я. Макаров не удивился.

— Я всегда пользовался разными машинами. Не хотелось, чтобы Наталья узнала. Даже когда она уже была в курсе, я поехал к Ксении, чтобы поговорить на служебной машине. Хотелось, чтобы она видела, что моя машина стоит в гараже. Но жены дома не было.

— Потому что она была в вашей квартире, там же, в доме Ксении? — спросил я.

— Ну, — пожал плечами Макаров, — я этого не знал. Мы поговорили. Ксения поплакала, назвала меня старым козлом и велела убираться из ее жизни вместе с моим вялым хером и инфантильным сыночком, с которым она встречалась из жалости. Я ей чуть не вписал, но потом подумал, что это злость говорит, поэтому просто уехал. Даже тогда я не хотел, чтобы все кончалось, несмотря на разговор с женой и сыном.

— Не любите, когда у вас отнимают любимые игрушки? — усмехнулся я. Макаров побагровел и стиснул бокал. Стекло хрустнуло, и сквозь пальцы миллионера потекла красная жидкость: то ли коньяк, то ли кровь.

— Она не была моей игрушкой! — прорычал он.

— А кем она для вас была? — не моргнув глазом, спросил я. — Вы спали с ней, несмотря на то, что ее любил ваш сын. Вы не собирались разводиться с женой. Подумайте, остались ли бы вы с Ксенией, если бы ей было не семнадцать, а тридцать? Когда она стала слишком настойчивой, вы предпочли избавиться от нее, верно? Потому и поехали к Ксении в тот вечер.

— Я ее не убивал! — рявкнул Макаров. Я уже хотел было ответить, но тут дверь распахнулась и в комнату заглянули встревоженные дуболомы. Макаров махнул рукой, и те испарились, словно призраки.

— Хорошо, — согласился я. — Вы не убивали. А ваша жена?

— При чем тут Наталья?

— Она была в вашей квартире по соседству и поднималась к Ксении. Откуда ваша супруга узнала о вашей измене?

— Не знаю, — стиснув зубы ответил Макаров, но я не дал ему опомниться:

— Не от вашей ли бывшей горничной Елизаветы Разумниковой, поступившей на службу к Рокотовым и шпионившей для вас? И что было потом? Разумникова знала, что вы или ваша супруга избавились от Ксении и шантажировала вас?

— Ты совсем чокнулся? — вытаращил глаза Макаров. — Сперва Олег чушь нес о шантаже, теперь ты… При чем тут Разумникова вообще?

— При том, что ваша бывшая горничная не впервые получала деньги за молчание или информацию. А после смерти Ксении стала опасной свидетельницей. Поэтому ее и убили.

Макаров привстал и едва не опрокинул стол.

— Что? — недоверчиво протянул он. — Лелю убили? Чушь. Не верю. Когда это случилось?

Я открыл рот, но ответить не успел. Дверь снова открылась, и в кабинет вошла Наталья Макарова. Бросив на мужа испепеляющий взгляд, она швырнула на стол тяжелую сумку и, усевшись, устало произнесла:

— Давайте заканчивать этот балаган.

31

Если Макаров и хотел выставить жену вон, то быстро отказался от этой идеи. Наталья без особых церемоний прошла к бару и, выудив из длинной вереницы бутылку вина, не глядя протянула мне, будучи уверенной, что я ее возьму и открою. Я принял бутылку из ее рук, нашел на полке штопор, откупорил и налил ей бокал до краев. На ее лице не дрогнул ни единый мускул, когда она принимала спиртное из моих рук, но сделав первый глоток, она чуть заметно выгнула бровь и поглядела на меня сверху вниз, что для ее невысокого роста было весьма затруднительно. Но я не отреагировал, приходилось терпеть унижения и помасштабнее.

— Для человека без покровителей вы слишком дерзко себя ведете, — процедила она сквозь зубы. Ее вид явно говорил: ты мне не ровня, даже не пытайся… Я криво ухмыльнулся.

— Да, у меня неустойчивая психика.

— Я заметила это еще в магазине, — не осталась Наталья в долгу и добавила сладким голосом: — Кажется, вы не хотели внимать предупреждениям?

— Ничего не могу поделать, — вежливо ответил я, припомнив громил, которые учинили разгром в моем офисе. — Я любознательный с детства. А счет за ваше предупреждения я выставлю позже. Не до того. Сейчас меня невероятно интересует, что произошло в квартире Ксении.

Взгляд, который Наталья бросила на мужа был полон презрения и ненависти. Макаров посерел и отошел подальше, к окну, вновь уставившись на пейзаж за пыльным стеклом. Продолжая буравить его затылок взглядом, Наталья сделала глоток вина и с деланным равнодушием произнесла, покачивая бокал кончиками пальцев.

— Да мне, собственно, нечего рассказывать. Накануне выставки Глеба я узнала о том, с кем спит мой муж и была очень огорчена.

Ее руки, тем не менее, тряслись, а голубые, до странности прозрачные глаза, были холодны, как сталь.

— Мне кажется, что это не то слово, — мягко возразил я. Наталья поглядела на мужа, перевела взгляд на меня и лед в ее глазах вдруг поплыл. Где-то на подкорке мелькнуло нечто человеческое, огорчение и оскорбление женщины, которая много лет верой и правдой оберегала семейный очаг. А еще в ней бушевала злость и отчаянное желание не разрыдаться от обиды прямо на глазах незнакомого человека.

— Я хотела сказать другое, но вовремя вспомнила, что меня пытались воспитывать две няньки. Так что я удержу лицо и скажу, что очень расстроилась, — холодом произнесла она, но голос в итоге все равно дрогнул. Наталья задрала голову кверху и с минуту разглядывала потолок, а когда опустила глаза, слез в них уже не было: только ярость. — Конечно, я была оскорблена. Я бы стерпела любую потаскушку, с которыми обычно якшается Сергей, но эта девочка… Для меня это было слишком.

— Наташа… — грозно предупредил Макаров от окна. Наталья повернулась к нему и произнесла будничным тоном, которым обычно говорят мужу, что его рубашка выглажена, а обед стынет на столе:

— Я подала на развод. Сегодня тебе принесут документы на подпись. Знаешь, я даже хотела, чтобы ты оценил всю иронию судьбы и думала нанять этого молодого человека в качестве своего юриста, но, Иван, кажется, разводы, это не ваш профиль? Впрочем, у меня есть к кому обратиться, Сережа. Не надейся, что мой уход дастся тебе очень дешево. Половина твоей империи записана на меня. С ней я тебя и покину.

У Макарова отвалилась челюсть и на мгновение мне показалось, что он бросится душить жену, но, бросившись к ней, он наткнулся на меня и остановился, сверкая глазами от бешенства. Наталья с вызовом глядела на мужа, и в ее взоре светилось мрачное торжество.

— Ты с ума сошла? — прошипел Макаров. Наталья округлила глаза в веселом удивлении.

— Надеюсь, ты не думаешь мне угрожать, Сережа? — зло рассмеялась она. — В твоем положении это очень опасно. Но не расстраивайся. Считай, что половиной состояния ты откупаешься за связь с убитой девчонкой. Мы с Глебом уйдем и оставим тебя в покое, а ты — живи как хочешь.

— Мы еще это обсудим, — процедил Макаров, но жена лишь махнула рукой.

— Да нечего обсуждать, — вяло ответила Наталья. — Я устала, Сережа. И я ухожу. Мне еще надо думать, как сына приводить в порядок после всего, что ты натворил. Ты его сломал. Больше он никому не будет верить.

Макаров пробурчал что-то невнятное и, бросив на меня злобный взгляд, отошел к своему столу и уселся в кресло, положив руки на стол. Его пальцы сжимались и разжимались, а по лицу катились крупные капли пота. Наталья глядела куда-то мне в переносицу немигающим змеиным взглядом и вряд ли что-то видела, витая в своих мрачных мыслях.

— Кто вам сказал об измене вашего мужа с Ксенией? — торопливо спросил я. Наталья дернулась и с удивлением спросила:

— Это так важно?

— Важно. Мне кажется, это была Разумникова. Собственно, я знаю, что вы ей доплачивали за слежку за мной. Леля была жадной особой, так что, когда секрет стал ей известен, она понесла его тому, кто бы точно заплатил, а в вашем случае это были вы.

Наталья усмехнулась, поболтала в воздухе бокалом и залпом допила содержимое.

— Наверное, глупо отрицать очевидное. Да, Леля в свое время попала к Рокотовым по моей рекомендации. Глеб вырос, мы больше не нуждались в услугах няньки, а увольнять другую горничную из-за Лели было глупо, у нас прислуга годами работает, а Леля не была так расторопна, как мне хотелось. Так что я предпочла ее отпустить, а когда Глеб стал встречать с Ксенией, я подумала, что это очень удобно. Леля поставляла мне недостающую информацию за весьма скромные деньги. А потом она сообщила эту новость: мой муж спит с девчонкой Рокотовых. Я не сдержалась, когда увидела ее самодовольную ухмылку на выставке. Эта маленькая дрянь имела наглость подойти ко мне поздороваться. Тогда мне захотелось вышибить ей мозги, но я ограничилась только вином, выплеснутым в эту наглую харю. Да, надо было сдержаться, еще и Глеб пристал с расспросами, а я ему в сердцах все рассказала. Бедный мой ребенок…

Она вздохнула и поставила пустой бокал на стол. Я решил подлить масла в огонь и ехидно заметил:

— Вашей выдержке можно позавидовать, даже странно, что вы сорвались на приеме.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Наталья.

— Между приемом и убийством прошло несколько дней. Вы все это время планировали, как выкинете девушку из окна?

По ее лицу скользнула тонкая улыбка, которая тут же угасла.

— Я никого из окна не выкидывала. Собственно, все это время я размышляла, как жить дальше. То, что мой брак с Сергеем закончился, мне было понятно, а вот как жить дальше я не знала. Мне было тошно, мне было плохо. Глеб мучился, я тоже, но я твердо решила, что это — точка, и старалась как-то существовать, по инерции, по накатанной. Переехала в другую половину дома, изменила свое расписание, чтобы не пересекаться с мужем. Благо у нас есть где жить, чтобы никогда не видеть друг друга. Оказалось, этого было мало.

— То есть? — насторожился я. Наталья скривилась. На миг мне показалось, что она сплюнет на пол, но она сдержалась, хотя ее отвращение было явственно написано на лице.

— Эта мерзавка начала меня шантажировать. Мой муженек был настолько глуп, что позволял себя фотографировать в самые счастливые моменты, а Ксения угрожала, что сделает снимки достоянием общественности.

— Она хотела денег? — не понял я, усомнившись в собственном предположении. Наталья покачала головой.

— Она хотела, чтобы я отпустила Сергея. Стала присылать фото мне на мобильный. Я не могла допустить, чтобы наша семья стала посмешищем. Наняла Лелю, чтобы она удалила фото с ее телефона. Эти чертовы айфоны с их системой безопасности… Леле пришлось нелегко. Но она справилась, дождалась, когда девчонка налакается, приложила палец к сканеру и — вуаля. Леля клялась, что все удалила из памяти телефона, карты и даже облачного хранилища. А через пару дней я получила еще одно фото, с электронной почты Глеба. Мерзавка хранила их дубликаты в компьютере. И теперь она не просила отпустить мужа, она угрожала, что сделает это через пару дней.

Я помолчал. Перед глазами встала девочка из богатой семьи: капризная, избалованная, и до самых ушей влюбленная во взрослого мужчину. Не зная ни в чем отказа, она попыталась получить то, что ей не принадлежит и решила не считаться ни с чьим мнением.

— Вы сказали, с электронной почты Глеба? — спросил я.

— О, да, — фыркнула Наталья и закатила глаза. — Она хранила снимки не только у себя на компьютере, а еще и на компьютере Глеба. Я унесла его ноутбук. Сын не возражал. Осталось только забрать их у Ксении. Я поехала к ней вместе с Лелей, надеялась, что смогу обыскать ее жилище до ее возвращения, но не успела. Ксения была дома. Я вошла, и мы немного поговорили.

— О чем?

— О том, что она может забирать моего мужа, когда захочет, мне он не нужен, но она не поверила. Она была очень взвинчена, орала, как ненормальная, что я ничего не понимаю. Ей был очень нужен Сергей, чтобы избавиться от другого.

Я насторожился.

— Что? От какого — другого?

— Да, Иван, наша девочка была не так проста, — улыбнулась Наталья, и ухмылка превратила ее в ведьму. — Двух мужиков ей было мало. У нее был еще один, третий, которого она боялась, как огня. Хотя, я собственно, не особенно удивилась, узнав, что есть еще один. Яблочко от яблоньки недалеко падает, учитывая, кто ее папаша. Генетику-то не перешибешь, что хочешь делай.

— Рокотов не ее родной отец, — напомнил я. Наталья вновь закатила глаза.

— А я и не Олега имела в виду. Света сколько угодно может делать вид, что не знает, от кого залетела, но в узких кругах эта история хорошо известна. Я была против того, чтобы Глеб встречался с Ксенией, но сильно не сопротивлялась, все-таки молодые, все могло сто раз измениться. Кто же мог подумать, что девчонка захомутает и отца, и сына. Ну, словом, мы немного поговорили, я потребовала уничтожить фото, но она отказалась. Сказала, что сделает это только когда Сергей на ней женится, а старым кошелкам, вроде меня, надо уступать дорогу молодым. Я ее ударила. Она упала на пол и долго визжала, что со мной поквитается. Я была очень зла, руки тряслись и давление скакануло, поэтому я убежала к себе, приняла таблетку. Тут еще Глеб приехал со своей подружкой, побежал объясняться, пришел на полусогнутых, пьяный вдрызг. Мы его уложили спать, а потом Леля предложила сходить в квартиру Ксении ночью и забрать ноутбук, мол, когда девчонка дрыхнет, ее пушкой не разбудишь. Я согласилась, Ксения и правду спала всегда, как убитая. Ключи у Лели были, мы вошли в квартиру. Я еще удивилась, что так тихо, вскоре Леля зажгла свет и сказала, что Ксении нет, квартира на сигнализацию не сдана, видно, опять забыла. Это было нормальное явление, когда Ксения забывала сдавать квартиру на сигнализацию. Ноутбук стоял на столе, мы его забрали и унесли, а утром узнали, что она мертва, выбросилась из окна. И я бы бога благодарила за такой исход, если бы не Глеб. С ним случился припадок, пришлось срочно везти его в клинику.

Я вспомнил еще об одной фигурантке, которая так кстати сопровождала и Наталью, и Ксению, и при этом неплохо зарабатывала, и весьма возможно продолжала бы жить припеваючи, если бы не отвертка в ухе, пригвоздившая ее к столу.

— Ксения ничего не говорила по поводу Разумниковой? — спросил я. Наталья удивленно вскинула брови.

— С какой стати ее должна была волновать Леля?

— С такой, что Леля вымогала деньги не только у вас, но и у Ксении. Та регулярно платила Разумниковой в течение минимум нескольких месяцев. Леля явно знала о романе гораздо дольше. И то, что она пошла к вам, чтобы сообщить имя любовницы господина Макарова, говорит о том, что лавочка закрылась. Кстати, почему она пошла к вам, а не к вашему мужу?

— Я бы ее саму из окна выкинул, если бы Леля попыталась меня шантажировать, — проворчал Макаров о котором я, признаться, успел позабыть, до такой степени он был незаметен. Наталья кивнула в сторону мужа и развела руками:

— Вот вам и ответ. Она же знала, насколько крут бывает нрав у моего благоверного. Это он в койке с молоденькими девочками — размазня, а с женщинами средних лет весьма суров и беспощаден. Просто герой-любовник!

— Прекрати! — поморщился Макаров.

— Не затыкай мне рот! — взвизгнула Наталья и в ее голосе впервые прозвучало нечто вроде истерики. Я понял, что она держится лишь каким-то чудовищным усилием воли. — Мы уже фактически чужие люди, так с какой стати я бы стала слушать посторонних? Но мне было не до ее переживаний. Догадка, слишком сильная, чтобы удержаться внутри, рвалась наружу. Пророчество Веры вновь заколотило в голове набатом и я, боясь оказаться правым, все-таки спросил:

— Наталья, скажите… Когда вы говорили об отце Ксении… Вы имели в виду, что знаете его имя?

Вот теперь она улыбнулась с наслаждением, словно ей доставляли удовольствие мои мучения. Макаров тоже подобрался и отвел от меня взгляд.

— Странно, что вы до сих пор не узнали, Иван, — пропела Наталья. — Это ведь именно тот крючок, на котором вас держит Рокотов. Наша дорогая Ксения, прямо как Фредди Крюгер, дитя тысячи маньяков. Да, Иван. Мне жаль вас. Вы так глупы.

32

Баронесса фон Фюрстенберг была в изрядном подпитии, когда открыла мне дверь, и с трудом сфокусировала взгляд на моем лице, а когда узнала, то пьяно ухмыльнулась, и отпустила полы халата, закрывающие ее чахлую грудь, на которой болталась тонкая золотая цепочка с пошловатой аляпистой подвеской в виде черепа, довольно крупной и весьма вульгарной, чтобы быть из настоящего золота.

— Снова вы? — пропела она, и ее голос поплыл, булькая и оседая на концах слов. — Впрочем, я знала, что вы еще вернетесь. Входите, составьте компанию. Не люблю пить в одиночестве, особенно по такому поводу.

Я вошел. Квартира показалась мне еще более захламленной, чем в прошлый раз. Посуды на столе в гостиной прибавилось, что творилась в кухне я даже выяснять не хотел. Светлана пила водку, причем довольно дешевую, и, судя по всему, начала давно, так как в бутылке осталось не много. Под потолком горела всего одна лампа холодного света, отчего моя собеседница казалась не краше покойницы. Воздух был затхлый и сырой, моя рубашка моментально прилипла к телу, а на языке появился кислый привкус перегара и сигаретной вони.

— Я забыла, как вас зовут, — произнесла Светлана и жестом, который в ее понимании был изящным, указала мне на грязное кресло.

— Почему вы не сказали мне, что отцом Ксении был Андрей Чигин? — грубо спросил я. Светлана отшатнулась, будто я ее ударил, а потом искривила губы не то в плаксивой гримасе, не то в улыбке.

— Невелика радость, гордиться таким знакомством, — сказала она и теперь насмешка в ее голосе была явной. — Замужняя дама, светская львица, в дрова пьянющая, выходит из ночного клуба, хватает частника и едет домой, а по дороге засыпает, и просыпается черт знает где, голая, облеванная, а рядом — мужик, который явно ее поимел. Замужняя дама собирает в охапку платье и убегает. Такая вот история, которая могла бы ничем не закончиться. Но мужик, храпевший рядом, не только ее обрюхатил. Он еще и узнал, кто она такая, где живет, и когда ему стало совсем худо, начал шантажировать даму, что расскажет всем об их связи. А дама, которая никак не могла понести от своего муженька, забеременела от случайного кавалера, оказавшегося маньяком.

— Почему же вы не сделали аборт? — тихо спросил я. Светлана помотала головой и странно заломила руки, словно испытывала невероятную боль.

— У меня отрицательный резус. Рождение Ксюши едва меня не прикончило. До того были выкидыши, четыре выкидыша подряд. Я боялась. Что больше никогда не смогу родить, и врачи говорили то же самое. Я родила дочь и подумала, что могу скрыть это от Олега. Тогда казалось, что это возможно, мы ведь столько раз пытались.

— Но не смогли.

— Он сразу узнал, едва она появилась на свет. Ксения на него совершенно не похожа. Потом выяснилось, что группа крови не совпадает. Но Олег почти год делал вид, что не подозревает о том, что не является ее отцом, держал лицо, сколько мог, правда, меня тут же выкинул из спальни. Он обещал воспитать ее как свою родную дочь. Он был… таким трогательным родителем. Я еще полагала, что у нас все наладится. Но он так ее любил, что я даже ревновала, и не зря. Кто же знал… Я и помыслить не могла, как все будет дальше… А потом к нам пришел Чигин и стал требовать денег за молчание. Я все рассказала Олегу, и он принял правильное решение.

— Что же он сделал?

Светлана улыбнулась. В тусклом синюшном освещении баронесса выглядела приведением, которое не желало покидать насиженного места. Ее зубы казались черными, а глаза смотрелись как темные провалы в бездну.

— Он ему заплатил. Олег не хотел, чтобы дочь узнала от чьего семени появилась на свет. Для Олега было унизительно, что жену трахнул какой-то там мерчендайзер или кем он там работал. Раз в год на счет Чигина переводили небольшие деньги, до тех пор, пока…

Я стиснул зубы, и с трудом выговорил, уже зная ответ.

— Пока — что?

Светлана покосилась на меня со страхом, и сдавленно ответила, нервно подняв руку, словно пытаясь защититься от неминуемого удара.

— Пока не начались убийства, конечно. Два года назад Чигин убил семью какого-то полицейского, его задержали. Олег не мог допустить, чтобы связь Чигина и Ксении раскрылась и потому помог упрятать его в психушку, а потом Чигин сбежал.

— Вы понимаете, что натворили? — рассвирепел я. — Вы соображаете, кого выпустили на свободу?

— У нас не было выбора, — помотала головой Светлана. — Он бы всем рассказал, кем ему приходится Ксения, потребовал бы экспертизы… Созвал бы журналистов. Репутация Олега была бы погублена. А в нашем мире репутация стоит очень дорого. Он где-то его прятал пару лет.

— В вашем мире? — зло рассмеялся я. — Очнитесь, Светлана. Вашего мира давно нет. Вы живете отдельно от Рокотова и больше ничего не весите. Даже со всеми титулами и гербами. Вы знаете, что Чигин убивал все это время? Даже тут, у вас в городе!

Светлана попыталась встать, но мягкое кресло не ало сделать это с достоинством. Она предприняла пару попыток, но ноги женщину не держали, и потому она, плюхнувшись обратно в лапы мягких подушек, надменно воскликнула:

— А кто вы такой, чтобы нас осуждать? Какое вы вообще имеете право?

Я поднялся и подошел к ней, с омерзительным наслаждением глядя, как меняется ее лицо, как сползает маска высокомерия, уступая панике и наползающему ужасу.

— Вы не узнали меня, когда я пришел впервые?

Она помотала головой и вжалась в спинку кресла. Я склонился над ней и сказал почти ласково:

— Я — тот полицейский, семью которого убил Чигин, ваш случайный любовник и отец вашей дочери. И теперь вы мне должны. Ваш бывший муж обещал отдать мне Чигина после того, как я найду ее парня, но своего обещания не сдержал. И потому я спрашиваю вас: где Чигин? Читай на Книгоед. нет

Из глаз Светланы брызнули слезы. Она разрыдалась и сползла вниз, обняв меня за ноги. Я с отвращением оттолкнул ее, но она цеплялась за меня, как за последнюю надежду, размазывая по лицу слезы, сопли и остатки косметики, превращаясь в гротескное чудовище. Мне не было ее жаль. Сейчас мне не было жаль даже себя, хотя я привык жалеть себя, ведь больше мне ничего не оставалось.

— Простите меня… простите меня… я не хотела, — захлебываясь в слезах, рыдала Светлана. — Я ничего не знаю! Я никогда ничего не знала, меня никто не спрашивал. Я и так отдала ему свою дочь, свою кровь, а он превратил ее в свою персональную куклу! Мне так жаль вашу семью, но я ничего не значу ни для кого! Вы правы! Я — ничтожество, и моего мира больше нет, я — нищая побирушка! Меня никто не любит! Я никому не нужна, ни мужу, ни родным. Даже дочери я была не нужна! Она не хотела меня видеть! Никогда не хотела! Я так надеялась, что она передумала, когда позвонила и попросила приехать, но ей было плевать!

Светлана оторвалась от моих ног и закрыла лицо руками. Я присел на корточки и отнял ее ладони от лица.

— Чигин приходил к вам?

Светлана опустила глаза.

— Два раза, — прошептала она. — Сразу после того, как сбежал. Я уже знала, кто он такой, испугалась до ужаса. И накануне смерти Ксении. Он был в квартире. Я вошла, а он… Сидит вот тут.

— Почему он вас не убил?

Светлана передернулась, словно ей было страшно даже вспоминать об этом. Когда она заговорила сквозь всхлипы, в голосе отчетливо слышалась паника:

— Не знаю. Я думала, мне конец, но он расспрашивал про Ксению, как она живет, что делает, где живет. Я ему рассказала, дала неправильный адрес, а он рассмеялся, сказал, что я вру, а он прекрасно знает, где может ее найти и, может быть, скоро навестит. Я ему дала все деньги. Что были в доме, и он ушел. А потом Ксюша позвонила и сказала: мама, приезжай.

— Зачем она вас позвала?

Светлана с минуту смотрела на меня, а потом, словно опомнившись, сдернула с шеи цепочку и сунула мне в руку.

— Она отдала мне это и велела беречь. Я не сразу поняла, зачем. А когда поняла, то все равно не смогла воспользоваться. Ксюша была так напугана, но мне ничего не сказала, я ведь была… Ну, выпила немного. А она не могла со мной говорить, когда я… Ну… нетрезвая. Ее это раздражало. И в тот день тоже… Я же подумать не могла, что это — в последний раз…

Я взял цепочку и недоуменно поглядел на подвеску. Позолоченный череп криво ухмылялся беззубой пастью. Только спустя пару секунд до меня дошло. Я провел пальцем по задней части подвески, после чего из челюсти черепа выдвинулся usb-разъем.

— Там всего одна папка, — шмыгнула носом Светлана, указывая на флэшку. — Но я не смогла ее открыть. Она требует пароль, а я его не знаю. Возьмите. Может, у вас получится остановить их. Я не смогла, даже когда все узнала.

Я стиснул флэшку в руке и встал. Светлана, выдохшаяся и мрачная, тупо смотрела в угол и терла нос кулаком. Не попрощавшись, я двинулся к выходу, но у самых дверей остановился.

— Последний вопрос. Почему вы развелись с мужем?

Светлана подняла на меня глаза и с горечью сказала, вложив в слова остатки былой ненависти.

— Потому что не смогла ему помешать.

33

Флэшка жгла мне руку, но мне не на чем было ее прочитать. Ехать до дома было довольно далеко, и потому я, недолго думая, свернул к салону Броха, предупредив его по телефону, что скоро заеду. Старый еврей попытался отказаться от визита, намекая, что на дворе уже почти ночь, но я не пожелал слушать, сообщил, что мне нужно и повесил трубку. Брох жил в квартире над своим магазином и потому ему бы не пришлось сильно напрягаться.

После того, как я отключился, телефон вновь завибрировал, и на нем высветилось имя моего бывшего начальника.

— Ты был прав, — сказал Базаров вместо приветствия. — Дело действительно возбуждали, но потом закрыли, так что он не был осужден. Знаешь, кто был его адвокатом?

Базаров назвал фамилию. Я хмыкнул, почти не удивившись, а шеф продолжил, не дождавшись моей реакции:

— Меня только интересует, как ты до всего додумался? И почему ничего подобного не пришло в голову нам?

— Потому что дело не заводили, а он все время был рядом и никому не пришло в голову копнуть чуть глубже. Даже мне.

— А мотив? — осторожно спросил Базаров. Я поглядел на флэшку. Золоченый череп подмигнул мне кристаллом красного цвета.

— Думаю, что скоро я обо всем узнаю, — осторожно ответил я. — Мне нужно заехать кое-куда.

Двери мне открыла Сарочка. Или Розочка. Я так и не смог определить кто из них кто. На перезрелой девушке был полупрозрачный пеньюар, поверх которого слишком открытый халат, демонстрирующий больше, чем нужно, но так явно и было задумано. Призывно улыбнувшись, Сарочка или Розочка поманила за собой, но не в салон, а на лестницу, ведущую в квартиру, и, открывая дверь, на мгновение прижалась ко мне жарким влажным телом.

Я давно не был в квартире Броха, смутно запомнив длинные коридоры, темно-бордовые обои, бронзовые светильники в форме дворцовых подсвечников и затхлый воздух. Брох боялся сквозняков и недолюбливал кондиционеры. В салоне только в его кабинете кондей включали лишь к визиту гостей, причем расположен н был прямо у них за спиной, немилосердно дуя в шею. С моего последнего визита ничего не изменилось. Обои были те же, ковровая дорожка цвета свернувшейся крови лежала на прежнем месте, и когда из соседней двери на мгновение выглянула вторая близняшка, сходство с Кинговским отелем «Оверлук» стало абсолютным. Не хватало только чудовища, но с его ролью легко справлялся старый деспот, по паучьи оберегающий никому не нужную невинность своих дочерей.

— Добрый вечер, Ванечка, хотя в такое время приличные люди уже видят десятый сон. Роза, отлипни уже от юноши и принеси нам чаю, — проскрипел Брох из глубины своих чертогов. Оторвавшись от его дочери, я пошел на звук, даже не удивившись, что старый деспот, не выйдя из своего кабинета, успел увидеть все, что надо и что не надо.

Брох нашелся в своем кабинете. Ювелир сидел в кресле, в полосатом халате поверх майки и трусов, решив не одеваться. Впрочем, я убедил его по телефону, что визит будет кратким. Брох постучал ладонью по ноутбуку, лежащему на столе.

— Тебе от меня нужно только это?

— Почти, — признался я. — И еще кое-какая информация. Помнится, ты, рассказывая о семье Макаровых, сказал, что отец Глеба не стал менять свою сорокалетнюю Наталью на молодую жену. Я не придал этому значения, но сейчас мне кажется, что ты это сказал не просто так.

Брох кашлянул и чуть заметно скривился.

— Я редко бросаю на ветер слова.

— Ты имел в виду Рокотова? Его развод со Светланой и женитьбу на Ларе? Светлана стала слишком стара для Рокотова, и он бросил ее, женившись на более юной. А затем охладел и к ней.

Брох пожал плечами.

— Ларочка никогда не откровенничала со старым поцом. Но до меня доходили такой слухи. Она женщина молодая, потребностей хватает. Где-то она была даже не слишком осторожна, но пока они до сих пор вместе. Богатые редко выносят сор из избы. Так что Олег Юрьевич вряд ли что-то будет предъявлять своей запутавшейся жене.

— Особенно учитывая, что у него рыльце в пушку, — заметил я. — Ты знал, что на него заводили дело?

Брох округлил глаза, но его удивление показалось мне наигранным. После недолгой паузы, он развел руками.

— Кто не ошибается по малолетке, Ванечка? Олежек был очень молод, когда оступился. Но быстро взял себя в руки. Дело-то до суда не дошло.

— Его ведь защищал твой отец, верно? — уточнил я. — И мастерски добился, чтобы потерпевшие забрали заявление. Рокотов уже тогда был настолько богат?

— Ты же не будешь осуждать адвоката? — изумился Брох. — Особенно сейчас, когда сам таковым стал. Это ваша задача — вытаскивать клиента из неприятностей. Да и дело там, насколько я знаю, было плевое, хотя отец сильно не откровенничал.

— Однако на долгие годы ваша семья стала, так сказать, придворными ювелирами Рокотова, — верно? — усмехнулся я. — Не говоря уже о юридических услугах.

— Отец мало работал с Олегом Юрьевичем, он уже был почти на пенсии. Дело Рокотова стало для него одним из последних. А то, что Рокотовы покупали цацки у нас — не противозаконно, — сухо сказал Брох и поднялся. — Не хочется настаивать, но тебе пора. Время позднее, а старики привыкли ложиться на боковую пораньше.

— Спасибо и на том, — кивнул я и сунул ноутбук в подмышку. — Не провожай. Дорогу я сам найду.

— Не сомневаюсь, но мы запираемся. Не хватало еще, чтоб в своем доме обнесли, — возразил Брох и поплелся за мной к дверям, оставив дочерей с носом. Я услышал, как в глубине квартиры скрипнула створка, а потом до меня долетел чуть слышный вздох сожаления.

Я не смог сдержаться, включил ноутбук прямо в машине. Батарея компьютера оказалась заряженной лишь на треть, так что у меня явно было мало времени, тем более, что Брох подсунул мне довольно старую модель, которой давно не пользовались. Машина долго грузилась, сожрав большую часть энергии, попыталась запросить обновления. Я раздраженно отменил операции, воткнул флэшку в разъем. Выскочившее диалоговое окно действительно показало, всего одну папку, но при попытке войти в нее, выскочило еще одно окно, требующее пароль. Я ввел имя Ксении, затем дату ее рождения, имя Глеба, его дату рождения, попробовал несколько других сочетаний, но компьютер злорадно отказывал в доступе. Захлопнув крышку, я закурил и задумался.

Не придумав ничего лучше, я завел мотор. В этом деле был еще один фигурант, не сказавший мне всей правды.

34

Когда я подъехал к дому на Истре, было уже за полночь. Логичнее было отложить беседу до утра, но меня разъедало нетерпение. Понадеявшись, что летом люди ложатся спать поздно, я не прогадал, увидев в скромном пятистенке свет в окнах. Собаки, недовольные вторжением незнакомца в их сонный мир, встретили меня дружным лаем, а сверлящий взгляд мертвеца вновь ожег мою шею. Я нетерпеливо нажал на звонок несколько раз, пока внутри не загремело, и на крыльце не показалась плохо освещенная фигура мужчины. Андрей Сухоруков, бывший охранник Ксении Рокотовой, вышел на улицу, зло сжимая кулаки.

— Вы в своем уме? — резко спросил он. — У меня мать там чуть со страху не умерла. Какого хрена вы приперлись сейчас? Не могли утра дождаться, раз приспичило?

— И вам доброго вечера, — сказал я. — Вы бы не орали на всю улицу. Особенно учитывая, что у нас будет очень неприятный разговор.

— Да я вообще с тобой не собираюсь разговаривать, — прошипел Андрей, но голос, все-таки, понизил. Я пожал плечами.

— Как хочешь. Но лучше со мной и сейчас, чем завтра в кабинете следователя.

Глаза Сухорукова вильнули вправо, влево. Он напрягся, словно собирался то ли прыгнуть на меня, то ли дать деру, но сдержался и чуть спокойнее сказал:

— Ну, раз надо говори. Только в дом не позову. Там мама… И ей лучше не волноваться.

Я кивнул и, сунув руки в карманы, покачался с носков на пятки пару мгновений, заставляя Сухорукова нервничать. Он стал нервно оглядываться по сторонам, пока, наконец, не выдержал и не воскликнул:

— Слушай, хорош волынку тянуть. Говори, раз пришел.

Я покивал, но выждал еще несколько минут, прежде чем задумчиво не начал:

— Смерть Ксении Рокотовой была насильственной. Девочка сама из окна не прыгала. Прежде всего, это видно по характеру повреждений. Самоубийцы редко приземляются на голову, потому что почти никогда не прыгают «рыбкой». Даже с учетом, что девушку могло несколько раз перевернуть, она, по всей вероятности, приземлилась бы на ноги или на спину. А Ксения упала лицом вниз, разбив голову и грудь.

Сухоруков слушал, хмурясь. Говоря о самоубийцах, я невольно скосил глаза за ворота, где виднелись ветви старой яблони. На месте сына, я бы не оставил в дворе дерево, на котором повесился отец, но вряд ли Сухорукова-младшего волновали эти тонкости, особенно сейчас. В свете фар моей машины было трудно определить его состояние, резкий свет делал это почти невозможным, но мне показалось, что он вспотел.

— И что? — выдавил он. — Я тут при чем? Я на тот момент даже не работал.

— Не работал, — согласился я. — Но, видишь ли, есть одна запись. Не буду тебя утомлять подробностями, но на ней видно, как твоя машина въезжает на паркинг дома Ксении. Номера хорошо видны. А поскольку именно эту машину я вижу в твоем дворе, не оскорбляй меня историями об угоне и внезапном возвращении, тем более, что заявления ты не подавал, верно?

Андрей зло ухмыльнулся.

— Не бери на понт. Ну, допустим, моя машина там бы и засветилась. Но я точно знаю, что никаких записей нет. Их кто-то забрал.

— Верно, — согласился я. — Их забрала Наталья Макарова, подкупив охранника. Но есть камеры банка напротив. Тебе ведь и в голову это не пришло, верно?

Сухоруков попятился, а потом стиснул челюсти и сделал резкое движение, пытаясь схватить меня за горло. Я врезал ему под дых, заставив задохнуться и рухнуть на колени. Отодвинув полу пиджака, я продемонстрировал ему пистолет.

— Не рыпался бы ты, родной, — посоветовал я. — И не беси меня.

— Ты… мне… — закашлялся Сухоруков, хватая ртом воздух, — …это не… пришьешь… Когда я приехал, Ксения… уже… была мертвая…

— Неужели? — изумился я. — Судя по часикам, ты вполне мог ее выкинуть из окна. Она тебе доверяла, впустила в дом, а ты ее убил. А за что? Она парила тебе мозги, спала с тобой, а потом оказалось, что у нее есть еще один мужик?

Сухоруков закашлялся и поднялся, держась за живот.

— Сука, — буркнул он. — Мент поганый. Вы, видать, бывшими не бываете. Только я ее не убивал. И никогда с ней не спал, там и без меня было полно желающих.

— Чего ж ты к ней поперся? Ты не молчи, Андрюша, я же с тобой пока по-хорошему говорю, а могу ведь и ментов вызвать. Сомневаюсь, что тебя кто-то покрывать будет.

Сухоруков махнул рукой.

— Когда я приехал, Ксения была мертва, — упрямо произнес он.

— Откуда ты знаешь?

Яблоня с висельником скрипела и шелестела листвой, а ненавидящий взгляд покойника сдавливал мне грудь стальным обручем. Я изо всех сил, делал вид, что все в порядке, хотя хотел уехать прочь. Покойник, питавшийся этим домом и этими людьми, пытался пить соки и из меня. Сухоруков же ничего не чувствовал.

— Оттуда. Меня Рокотов вызвал, попросил съездить, забрать у нее ноутбук, даже если отдавать не будет. Обещал восстановить в должности. Я и поехал.

— Он тебе ключи что ли дал?

— Дверь открыта была в квартиру, — мотнул головой Андрей. — А в подъезд я с какой-то теткой вошел. Квартира оказалась пустой, ноутбука не было видно. Я поискал, а потом увидел, что окно открыто. Выглянул, а она там… лежит. Я испугался, взял тряпку, стер отпечатки с мест, где что-то трогал, и пол тоже вытер, а Рокотову сказал, что Ксения мне не открыла. Потом про охранника вспомнил, про камеры, пришел на следующий день, поговорил с его сменщиком, мол, так и так, у шефа дочка погибла, можно ли видео посмотреть. Меня там знали, только видео уже не было. Рокотов, кстати, слово сдержал, на работу меня принял обратно, только на другой объект. Мама вот поправится, и я выйду. Так что не надо мне тут предъявлять ничего. Я его дочь не убивал.

— Рокотов тебе из дома звонил? — уточнил я.

— С мобилы. А что?

— Ничего, — ответил я. — Чего раньше-то не сказал?

— Мне лишние неприятности не нужны, — серьезно ответил Андрей. — Если у тебя все, то я пойду. И ты… того… Не приходи ко мне больше. В следующий раз я разговаривать не буду, отоварю сразу, ты меня больше врасплох не застанешь.

— Иди, вояка, — усмехнулся я. — И свечку отцу в церкви за упокой не ставь. Грех это, когда самоубийцам свечки за упокой ставят. Только хуже делаете. Дома молитесь. Ладно ты молодой, не вкуриваешь, но мать-то должна понимать разницу.

Тут Сухоруков вытаращил глаза и с испугом спросил:

— Про отца откуда знаешь? А… как же я забыл кто ты… Справки навел? Догадался, да?

— Папашка твой из матери соки пьет. Потому что ходит тут. Ты из дома увези ее, и сам уезжай, здоровее будете.

Сухоруков моргнул, а потом нервно фыркнул.

— «Битвы экстрасенсов» насмотрелся? Может, еще скажешь, в каком багажнике человек? Тебя видать из ментуры не зря турнули. Что? Медкомиссию не прошел?

Я не стал отвечать, открыл дверь и сел за руль, оставив Сухорукова в недоумении. Когда я развернулся, то увидел в зеркало, что он смотрит мне вслед, а потом, плюнув машине вдогонку, Сухоруков скрылся за воротами. Взгляд мертвеца, вымораживающий мне спину, исчез через несколько километров от поселка, но ощущение, что со мной в машине есть кто-то еще не проходило. Мне было холодно, несмотря на душную ночь. Я ехал, бросая взгляды на ноутбук, и постепенно снижал скорость, пока совершенно не остановился и не заглушил мотор. Посидев в тишине, которую нарушал только гул далекого города, я открыл крышку ноутбука, дождался, когда компьютер загрузится, открыл флэшку и ткнул в единственную папку. Компьютер потребовал пароль. Белый мотылек, летевший на свет фар, ударился о лобовое стекло и затрепыхался, пытаясь пробиться внутрь.

Ледяные пальцы коснулись моей шеи, а щеку обожгло холодное дыхание. Я вдохнул, а пальцы, словно живя отдельной жизнью, напечатали одно слово.

Мнемозина.

Запертая папка мигнула и открылась, погребая меня под истиной, давно просившейся наружу.

35

Перед визитом к Рокотовым, у меня была масса дел. Я заехал в магазин электроники, прикупив себе необходимый гаджет, а затем поехал к Татьяне, которая была более сведуща в технике. Она помогла мне настроить устройство, и с отвращением просмотрела содержимое папки, оставленной Ксенией.

— Только я тебя умоляю, будь осторожен, — попросила она. — Может, ты встретишься с ним в другом месте?

— У меня нет времени, — возразил я. — Чигин еще на свободе, и бог знает, скольких он еще убьет.

Татьяна помолчала, а потом порывисто обняла меня, придавшись изуродованной щекой к моей груди. Застыв, она удерживала меня, пока я осторожно не разомкнул ее объятия.

— Пойду, — тихо сказал я и погладил ее по волосам.

— Иди, — шепнула она. Мне показалось, что она всхлипнула, но на губах Татьяны появилась жалкая улыбка, которая должна была изображать одобрение и поддержку. Уходить из ее квартиры оказалось сложнее всего. В живот словно плюхнулась кувалда, расплескав страх и желчь, и только острое желание покончить со всем раз и навсегда гнало вперед. Я не оборачивался всю дорогу, чувствуя, как по заднему сидению машины расползается могильный холод. Мертвецы не желали покидать меня, взывая к справедливости.

Я миновал два КПП, где долго уточняли мои данные, но потом пропускали. Особняк Рокотовых был освещен закатным солнцем, которое придавало ему зловещий кровавый оттенок.

Я позвонил у ворот и назвался. Мне долго не отпирали, а потом створка ворот неохотно поползла в сторону, открывая мне путь в замок людоеда. Я оставил машину у ворот и вошел внутрь пешком, вторично удивившись, что дом настолько скверно охраняют. Хотя, вероятно, здесь, в поселке миллионеров, преступность была на нуле, а чужие просто не появлялись.

Двери открыла новая горничная, с холодным некрасивым лицом, почти точная копия убитой Лели. Видимо, хозяйка не хотела окружать себя красивыми юными конкурентками. Без лишних слов горничная повела меня в уже знакомый кабинет, в котором почти ничего не изменилось. Я лишь на миг задержался перед зеркалом, поправил галстук и вынул из кармана телефон, положив его на трюмо перед дверью. Рокотов все так же восседал за столом, Лара пристроилась на подлокотнике его кресла и пила коньяк из пузатого бокала, разглядывая что-то в своем телефоне. Создавалось впечатление, что они не расходились после нашей прошлой встречи, даже их одежда была похожа. Присесть мне не предложили, но меня это не обидело.

— Признаться, вы меня удивили, — недовольно сказал Рокотов, позабыв поздороваться. — У вас еще хватило наглости явиться в мой дом, после всего?

— Как видите, — развел я руками.

— Вы сказали, что вас не устроила оплата, но вам было выплачено все, что положено, вот отчет из бухгалтерии, — произнес Рокотов и кончиками пальцев подвинул мне лист бумаги, на который я даже не взглянул. Я сунул руку в карман и вынул из него пачку денег.

— На самом деле я пришел вам все вернуть.

Рокотов приподнял одну бровь. Я осторожно положил деньги на стол. Миллионер презрительно усмехнулся, Лара, не проронив ни слова, сделала глоток коньяка. Ее горло нервно дернулось несколько раз, после чего она глотнула коньяк еще раз и отвела взгляд.

— Право же, не стоило беспокоиться, — иронично сказал Рокотов. — Можно было и онлайн перевести. Но я ценю вашу порядочность. Раз уж вы так заморочились и лично приехали… Спасибо и… Наверное, не буду вас больше задерживать. Всех благ.

— О, что вы, — любезно ответил я. — Я еще не закончил.

Рокотов нахмурился. Лара задержала дыхание, вцепившись в бокал, как в спасательный круг.

— Да? — непонимающе спросил миллионер. Я улыбнулся и выудил из кармана флэшку.

— Вы ведь на самом деле не Глеба искали, верно? А вот это. Меня с самого начала удивили эти странности в деле Ксении. Ее разбитый телефон, который вы якобы не восстанавливали, чтобы добраться до фото в его памяти и облачном хранилище, ее постоянно исчезающий ноутбук и исчезающий ноутбук Глеба. Что же такого было на всех носителях, которые вас так интересовали, что вы даже отправили за ними своего бывшего сотрудника, пообещав восстановление в должности?

Я подвинул флэшку Рокотову. Тот торопливо схватил ее и нервным движением вставил в ноутбук. Спохватившись, что жена все еще здесь и смотрит немигающим взглядом в монитор, Рокотов резко бросил:

— Лара, выйди. А вы дате сюда свой телефон. И карманы выверни.

Я пожал плечами и дал Рокотову телефон, продемонстрировав, что в карманах у меня ничего нет. Тот убедился, что диктофон не включен и камера не работает, выключил телефон и сердито уставился на жену. Она неуверенно поглядела на мужа, а затем неохотно встала, пристроила бокал на стол и пошла прочь, неслышно закрыв за собой дверь. Рокотов проводил ее взглядом и торопливо кликнул мышью на единственную папку, появившуюся на рабочем столе. Компьютер издал ехидный звук, высветив запрос доступа. Рокотов поморщился.

— Какой пароль?

— Я спрашивал: почему миллионер не поручил расследование собственной службе безопасности? — задумчиво произнес я. — Например, тому же Фиронову. Но быстро понял, что, получив такой убойный компромат на шефа, тот откусит большой кусок пирога, особенно учитывая роман с вашей женой, о котором вы, конечно же, догадывались. Но вас совершенно это не волновало. Лара давно перестала быть для вас желанной, как в свое время и Светлана. Не так ли, Олег Юрьевич? Однако Лара не превратилась для вас во врага, иначе вы бы не отправили ее ко мне в постель, чтобы выведать тайны, о которых я позабыл вам сообщить.

— Вы несете чушь, Стахов, — сухо отрубил Рокотов и вновь требовательно произнес: — Пароль?

— Давайте поговорим о вашей несостоявшейся судимости, — предложил я. — В молодости вы изнасиловали пятнадцатилетнюю девочку. Но благодаря ловкости вашего юриста, дело до суда не дошло. Можно было бы все списать на молодо-зелено, но вот беда: вас привлекало только юное тело. Так, вы женились на Светлане, потом, когда достигли всего, чего хотели, бросили ее, женившись на Ларе. Но потом и Лара стала для вас слишком старой. И тогда вы выбрали себе новый объект, вашу падчерицу Ксению.

— Пароль, — прохрипел Рокотов. Его лицо побагровело от ярости.

— Мнемозина, — сказал я.

Рокотов быстро застучал по клавишам, и побледнел, когда папка открыла ему свое содержимое. Я молчал, глядя как он торопливо листает несколько десятков фото и включает короткие видеоролики, на которых предается порочной страсти со своей приемной дочерью.

— Вы развратили Ксению лет в четырнадцать, верно? — безжалостно произнес я. — Девочка терпела, а потом у нее развилась странная зависимость от взрослых мужчин. Ведь вы были для нее отцом, и потому она стала думать, что это — нормально. Так в ее жизни появился Сергей Макаров, с которым ее связывали более серьезные отношения, чем с Глебом Макаровым. Тот ее любил, но был для нее скорее братом. Братом, с которым она спала. Вы искалечили ее психику, превратив в машину для секса. Но когда девочка начала брыкаться, пожелав избавиться от ваших притязаний, вы сообщили ей, кто ее настоящий отец. Что тогда произошло?

Рокотов откинулся на спинку кресла и уставился на меня немигающим взглядом.

— Кто еще это видел?

— Ксения стала нервной, — сказал я, не отвечая на его вопросы. — И чтобы окончательно расставить все точки над «i», потребовала от Макарова обручальное кольцо, не понимая, что он его ей не предложит. Ей хотелось вырваться из рабства. Но Макаров ей отказал, а потом Наталья Макарова узнала о романе мужа с малолетней дочерью миллионера Рокотова. Ксения готовилась к отступлению и, вероятно, попыталась шантажировать Макарова фотографиями и видео их сексуальных похождений, о чем узнала ваша горничная Разумникова. Леля ловко играла на три стороны, снабжая информацией и вас, и Макаровых, вытрясая деньги и с Ксении. От кого еще Наталья Макарова могла узнать шокировавшую ее информацию, что Ксения — дочь маньяка Чигина. Вряд ли она допустила бы связь сына с девушкой, обладающей такими генами. Леля же могла узнать это только подслушав ваш разговор с Ксенией. Так Макаровы узнали о моем интересе в этом деле. Вы же долгие годы скрывали тайну, помогая Чигину прятаться после побега, который сами же и организовали. У меня только один вопрос: зачем? Не проще ли было избавиться от него?

Рокотов помолчал, побарабанил пальцами по столешнице и глухо спросил:

— Чего ты хочешь, Стахов? Денег? Сколько? Только я должен быть уверен, что эти записи никуда не уйдут.

— Я хочу понять, зачем вы держали Чигина при себе столько лет.

Рокотов криво улыбнулся.

— Иногда хорошо иметь при себе личного маньяка и время от времени спускать с поводка. Его почерка ни с чьим не спутаешь. Но в последнее время он стал меня напрягать.

— Это вы натравили его на Лелю, когда она стала для вас опасной?

Рокотов лениво потянулся и встал, с хрустом разминая конечности.

— Леля оказалась лишком жадной. А псов нельзя слишком долго держать голодными. Иначе они становятся неуправляемыми.

— Единственная машина, которая осталась мной не опознана, принадлежала вам, верно? Это вы приехали незадолго до возвращения Ксении и ждали ее в квартире.

Рокотов усмехнулся.

— Стахов, когда я тебя нанимал, то не предполагал, что ты обо всем догадаешься. Я думал, что имя Чигина станет для тебя красной тряпкой перед мордой быка, и ты быстренько найдешь мне Глеба. Но ты поразительно догадлив. Я сидел в квартире, потом приехала Ксения, но я даже выйти из укрытия не успел. Там начался настоящий проходной двор: Глеб, Макаровы… Когда все ушли, я вышел и попытался с ней поговорить. Но Ксюша не стала меня слушать.

— И тогда вы узнали, что есть компромат?

— Ну да, — будничным тоном согласился Рокотов. — Девчонка захотела воли, потребовала, чтобы я оставил ее в покое, иначе она все это обнародует. А у меня сделка намечалась с пиндосами, скандал мог навредить, тем более инцест, и все такое. Я попытался ее убедить, но она словно с цепи сорвалась, достала телефон и принялась тыкать мне им в лицо, орала, что у нее все припрятано, она об этом позаботилась, я никогда не найду эти снимки и видео. А когда я подошел ближе, забралась на подоконник, открыла окно и велела мне убираться, иначе будет орать.

— И вы ее столкнули? Потому на теле не осталось никаких следов сопротивления.

— Я не хотел, — улыбнулся Рокотов. — Но мне пришлось. Меня ведь все устраивало. Я ее растил, как родную, хотя мог вышвырнуть это подгнившее яблочко вон. Должен же я был получить хоть что-то взамен за свою доброту? А ей захотелось замуж. И за кого? За Макарова. Я ведь сперва подумал, что компромат у него, потом понял, что у Глеба. Где он его скрывал? Хотя… какая разница? Чего ты хочешь, Стахов? Ты ведь вряд ли принес мне единственную копию.

— Мы договорились, — напомнил я. — Я нахожу компромат, вы отдаете мне Чигина. Я выполнил свою часть сделки, поэтому вы должны выполнить свою.

— Не переживай, — усмехнулся Рокотов. — Он тебя найдет. Если у тебя все, можешь идти.

Я потянулся за своим телефоном и сунул его в карман. Рокотов глядел на меня с усмешкой, которая вдруг сменилась озабоченностью, а потом его лицо перекосило, когда он опустил взгляд на ремень моих брюк.

— Это что? — резко спросил он, ткнув мне пальцем в пах.

— Это камера, — улыбнулся я. — Хорошая камера, почти незаметная. Я ее сегодня купил. Отлично пишет звук и передает изображение на внешний источник по wi-fi. Вы только что выложили в Сеть собственное признание.

— Ты блефуешь, — сказал Рокотов. — Я твой мобильный выключил.

— Этот да. А второй у меня за дверью лежит и отлично работает. Хотите, я дам вам ссылку, на которой можно это кино посмотреть?

Рокотов схватил со стола бронзовую статуэтку и с воем кинулся на меня, но я встретил его хуком в челюсть. Удар отозвался болью в моей руке, но Рокотову было хуже. Он пролетел через половину комнаты и грузно рухнул на пол, тюкнувшись затылком о шкаф. С громким стоном он потряс головой, неуклюже приложил к затылку пальцы и уставился на багровые разводы, покрывшие кожу.

— Я… тебя убью… — прорычал он, мотнул головой и попытался встать, но у него ничего не вышло. — Тебе конец, Стахов!

Я не удостоил его ответом и вышел, наткнувшись в дверях на перепуганную Лару.

— Что там произошло? — воскликнула она. — Ну, Иван, не молчи!

— У твоего мужа дикая головная боль, — ответил я, огибая Лару. Мой телефон лежал на трюмо, продолжая передавать сигнал. Я набрал в поиске нужную ссылку и вышел на сайт, который заботливо поддерживала Татьяна. Видео, где Рокотов признавался в убийстве дочери, было записано. Я выдохнул и потянул на себя тяжелую дверь, выходя в затухающий закат. Ворота передо мной не открыли, и я перелез через ограду, сел за руль и поехал прочь, ожидая, что за мной бросятся в погоню.

Когда я отмахал КПП и десяток километров, а позади так и не появилось ни одной подозрительной машины, я взял телефон и набрал Татьяну. Она ответила после двух гудков.

— Все прошло хорошо, — сказал я. — Ты молодец.

В трубке молчали. А потом хорошо знакомый голос с ядовитой лаской произнес:

— Здравствуй, Стахов. Если хочешь увидеть свою подружку живой, поспеши.

36

Машину заносило на поворотах, в которые я вписывался с большим трудом, матерясь и вновь и вновь набирая номер Кеши. До приятеля мне удалось дозвониться сразу и проорать, что Чигин захватил Татьяну и увез ее в промзону, а после телефон Кеши не отвечал. За окном ухоженные газоны сменились высотками, а после — унылыми развалюхами, до которых еще не добралась реновация. Навигатор дважды сбивался с маршрута, мне пришлось дважды заново вводить маршрут. Когда в конце дороги появились десятки мрачных зданий, я с трудом перевел дыхание, сбавил скорость, чтобы не пропустить нужный ангар. Маньяк потребовал, чтобы я прибыл на место один, но я не послушал. Кеше было ближе, и теперь друг молчал. Меня пугала эта тишина. Я торопливо набрал номер Базарова, сообщил ему адрес и отключился, не слушая его предостерегающих воплей, запрещающих мне ехать туда одному.

Здание, которое мне было нужно, когда-то было трехэтажным, но теперь от него осталось только два этажа и обглоданные вандалами остатки третьего, отчего здание выглядело до странности низким и маленьким. По обоим сторонам провала входной двери зияли выбитые окна. Облицовка давно осыпалась, и только остаток цифры «9» на фасаде говорил, что я прибыл по адресу. Двор пребывал в запустении: всюду росла полынь и лопухи, задний двор зарос сорным американским кленом. Блик садившегося солнца ударил мне в лицо, отчего я на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то понял, что за углом стоит машина Кеши. Вынув пистолет, я двинулся к ней, оставив свой автомобиль на некотором расстоянии. Прислонившись к капоту машины друга, я понял, что он прибыл сюда давно: машина была холодна и закрыта. Оглядевшись, я понял, что войти можно с двух сторон. Черный или, скорее всего, служебный ход, также не сохранил дверь, оставляя возможность войти в здание с тыла.

Я двинулся вперед, чувствуя, как под ногами, словно кости, хрустят обломки кирпича. Мною овладело невиданное ранее напряжение, до предела обострившее чувства, а натянутые нервы были готовы полопаться. Окружающее вокруг воспринималось мозгом с невероятной резкостью и яркостью, словно я принял наркотики. Мне казалось, что электрические волны проходят сквозь меня, заставляя подниматься и трещать волосы. Рукоятка пистолета нагрелась в моей ладони. Я не отпускал пальца со спускового крючка, водя стволом в разные стороны. Кровь билась в висках, словно внутри черепа разлетались и рикошетили стеклянные шары.

Внутри здания было пусто и прохладно. В выбитые окна доходили остатки красного солнечного света, однако помещение было слишком большим, поделенным на несколько клетушек, а посреди валялись старые ящики с разным хламом. Загаженные надписями и копотью от пожарищ стены оказались довольно темными, чтобы скрыть любого, одетого в черное человека, а несколько не до конца разрушенных колонн были прекрасным укрытием. Прячась за ними, я медленно двигался вперед, злясь, что не могу делать это бесшумно.

Я прошел первый зал насквозь, не увидев и не услышав в нем ничего подозрительного: ни тени, ни звука, ни шороха. Следующий зал оказался еще темнее. Мне была видна противоположная стена с черным дверным проемом, заросшие деревьями окна, в которых стремительно гас свет. Впереди, почти у двери, лежало что-то, похожее на кучу тряпья.

Мой глубокий вздох ударил в потолок хрипом умирающего зверя.

Безжизненная кукла на полу оказалась Кешей, валяющимся лицом вниз. Его затылок был разбит. Густая, как варенье, кровь, капала на землю, растекаясь в черной луже, которую с трудом впитывало бетонное покрытие. Я склонился над другом и прикоснулся пальцами к шее. Возможно, мне показалось, но жилка слабо пульсировала. Я мысленно извинился перед Кешей, надеясь, что Базаров не заставит себя ждать. Однако до сих пор тишину не нарушили звуки приближающихся сирен. Я выдохнул, переступил тело Кеши и шагнул в следующую комнату.

Здесь было гораздо светлее. Перекрытия между этажами оказались полностью разрушены, сверху падал свет, компенсирующий недостаток освещения из-за заколоченных жестью окон. Когда-то здесь было что-то вроде мастерской, поскольку по углам еще сохранились остатки машин, чье предназначение осталось для меня тайной, а также металлические шкафчики с покореженными или частично отсутствующими дверцами, расписанными из баллончиков непристойностями, прочитать которые не позволял полумрак. Посреди помещения, на кривом железном стуле, сидела Таня, с вспухшим, разбитым лицом, связанными за спиной руками. Один ее глаз полностью закрылся, второй глядел на меня с ужасом. Рот был заклеен скотчем, на котором некто остроумно вывел черным маркером улыбку от уха до уха. Подруга глухо застонала и задрала голову кверху. Я похолодел. Над Таней, на цепи, висел мотор от трактора, коне цепи уходил во тьму соседнего помещения.

Я оглядел коридор за собой. Никто не пытался напасть сзади. Взгляд Тани стал умоляющим, она слабо замычала. Не упуская ее из виду, я осторожно огляделся по сторонам, иногда бросая на подругу вопрошающие взгляды, но Татьяна, видимо, понятия не имела где Чигин. Я сделал шаг вперед, и тут же из темного провала двери напротив выдвинулся ствол ружья. Я вскинул пистолет, готовый выстрелить в любой момент.

— Опусти ствол, Стахов, или ей кердык, — прошелестел из тьмы омерзительный голос. Я не двигался. Из мрака выдвинулась рука, сжимающая пульт с двумя кнопками. Я мог бы выстрелить, но у меня не было никакой гарантии, что он не успеет надавить на пуск, и тогда несколько центнеров железа размажут Таню по полу.

— Стахов, я успею и нажать, и выстрелить. Брось пистолет!

Я наклонился и без стука положил оружие на пол. Таня тихо простонала.

— А теперь пни его ко мне.

Я толкнул пистолет, глядя, как тот отлетел на несколько метров, остановившись где-то на полпути между мной и стулом, на котором сидела подруга. Только после этого Чигин вышел из тени, улыбаясь, словно Джокер. Впервые за пару лет я увидел его лицо.

Ему вставили зубы, раньше половины не хватало, и сейчас он скалился, обнажая желеные акульи клыки. Черты его лица еще больше заострились, а кожа, изъеденная оспой, стала еще хуже, напоминая лунный кратер. Только глаза сверкали, словно нефть. Привыкнув к полумраку, я смог разглядеть, что предельно расширенные зрачки почти съели радужку, высасывая остатки солнечного света из темной комнаты. Чигин подошел к Татьяне и провел стволом ружья по ее шее. Таня дернулась и попыталась отстраниться. Длинный провод волочился за ним, мешая двигаться свободнее.

— Мое недоделанное творение, — ласково промурлыкал Чигин. — Всегда хотелось повторить. И ты, Стахов, тоже один из моих. Знаешь, если прийти в гости и попробовать тридцать блюд, запомнишь только то, что успел лишь откусить. Вас я откусил и не распробовал. Но сегодня, кажется, наемся.

— Она здесь ни при чем, — зло сказал я. Чигин хихикнул.

— Она всегда была при чем. Я столько лет хотел навестить Танечку. Но опасался. Она кусается, ты знаешь? В прошлый раз она мне руку прокусила до кости, потому и убежала, но я успел ее пометить, как надкусанный кусочек хлебца. Теперь все знают, что она — моя. И ты — мой. Меня ждет чудный бутербродик, стейк с кровушкой.

Он оказался полностью на свету, и я жадно оглядел его. Невероятная худоба не скрывала жилистых рук. Оба курка его двустволки были взведены, и он, не задумываясь, бы пустил ее в ход. Я торопливо прощупывал варианты, отбрасывая один за другим. Больше всего ситуацию осложняло, что между нами сидела Таня, а он ходил вокруг, не позволяя преграде остаться позади.

— Приятно быть на побегушках у богача? — ядовито спросил я. — Рокотов рассказал, что ты убивал для него.

Чигин развел руки в стороны, в отвратительной пародии на Христа.

— Каюсь, каюсь. Но это было увлекательно. Раньше я убивал только тех, кого хотел, а теперь мне давали задание. Это больше походило на охоту за редким зверем. Конечно, мне хотелось других лиц в своей коллекции, но и это приносило удовлетворение. Надо же было отплатить своему благодетелю за доброту.

— Что тебе обещал Рокотов? — резко спросил я. Чигин изумленно вскинул брови и рассмеялся.

— Господи, да что он мне мог еще пообещать? Тебя, конечно, на блюдечке. Я столько времени хотел подобраться к тебе поближе, но это было слишком рискованно. Но теперь все совсем по-другому.

— Ты знаешь, что он много лет насиловал твою дочь? А потом убил ее.

Взгляд Чигина заволокло мутноватой пленкой. Он оскалился в странной плотоядной улыбке, и постучал стволом по плечу Тани, от чего она издала хриплый всхлип.

— Ну, теперь знаю. Кино, которое вы показали мне вместе с подружкой, оказалось очень увлекательным. Наверное, ты ждешь от меня каких-то сопливых истерик, Стахов? Жаль тебя разочаровывать, но их не будет. Я Ксению совершенно не знал. Глупо ждать, что я потеряю голову из-за ее смерти.

— Ты спустишь Рокотову с рук ее убийство? — позволил себе удивиться я, стараясь его разговорить, чтобы он потерял бдительность в тот момент, когда я дотянусь до пистолета. Чигин расхохотался. Его железные зубы блеснули во тьме.

— Разве я это говорил? Мы — монстры, Стахов, и я, и он. А монстрам чужда ваша мораль. Моя плоть и кровь не взывают к отмщению, пепел Клааса не бьется о грудь. Но когда я покончу с тобой, то вернусь к Рокотову и вырежу его сердце, потому что никому не позволено безнаказанно делать со мной то, что захочется. И меня очень огорчает, что ты слегка поломал мне игру своим фильмом, ограничив во времени. Как бы не смылся за границу Олежка от скандала подальше.

Чигин хихикнул. Пока он говорил, в комнате стало заметно темнее, так как солнце уже почти село. Я едва заметно сдвинулся в сторону, косясь на пистолет, валяющийся на полу, и, видимо, слишком поторопился, поскольку Чигин это заметил.

— Даже не думай, — он поднял ружье. — И вообще не суетись. Ждать недолго.

Он подошел к Татьяне и, наклонившись, лизнул ее в изуродованную щеку. Татьяна вскрикнула и зажмурилась, а Чигин рассмеялся. Я сделал шаг вперед и остановился, когда ружье уставилось мне прямо в грудь. Меня поражало, как ему хватает сил держать его одной рукой, не выпуская из другой пульт.

— Не люблю стрелять, — пожаловался Чигин. — Нож — это моя третья рука. Это такое наслаждение, резать кожу. Она тонкая, ты знал, насколько она тонкая? И как важно не перерезать артерии сразу, иначе агония будет быстрой, без всякого удовольствия. Но у меня нет выхода. После того, как я вас убью, и разделаюсь с Рокотовым, то исчезну, залягу на дно где-нибудь подальше от Москвы, и меня никто не найдет. Выжду годик-другой, а потом начну заново.

— Ты не сможешь столько ждать, — сказал я. — Ты себя выдашь. Рано или поздно тебя остановят.

— Менты нерасторопны, — усмехнулся Чигин, — тебе ли это не знать? Особенно если все время находиться в движении. Городов много. И в каждом для меня найдется своя сладенькая булочка.

Он рассмеялся и вновь лизнул Таню в щеку.

В ответ она изо всех сил ударила его головой в нос.

Наверное, ей было очень больно, поскольку ей пришлось вложить всю изворотливость, чтобы попасть в него той частью черепа, что была прямо над виском, оттого удар получился несколько смазанным, но своей цели Таня достигла. Я отчетливо услышал хруст и вопль ярости. Из носа Чигина брызнула кровь. Я прыгнул к пистолету, а Таня, застонав от натуги, свалилась на пол вместе со стулом. Чигин надавил на кнопку, и под Танин вопль мотор, лязгая цепью, полетел вниз. Я предостерегающе крикнул, не в силах что-то изменить, но произошло чудо. Цепь застряла, и мотор, не долетев до земли, замер, раскачиваясь в полуметре от бетонного пола.

Одновременно, Чигин повернулся ко мне и нажал на курок. Я почувствовал резкую боль в левом боку и упал на колени. Дотянувшись до пистолета, я стиснул рукоятку и попытался взять Чигина на прицел, когда он по-звериному прыгнул во тьму. Таня мычала и брыкалась, как спелёнатая гусеница. Оставляя на полу кровавый след, я подполз к ней и потащил в сторону, подальше от качающегося мотора. Едва я сделал это, как цепь высвободилась, и мотор рухнул прямо на то место, где лежала Таня. Матерясь, я с трудом отмотал туго привязанный скотч на одной ее руке. Таня высвободила ее и с воплем оторвала закрывающий рот клок клейкой ленты.

— Я сама, — прошелестела она. — Догони его!

— Там Кеша, — прошептал я. Вынув телефон, я отдал его ей и, пошатываясь, побрел во тьму, где меня поджидал убийца. В кромешной тьме соседнего помещения я пытался разглядеть Чигина, но он как сквозь землю провалился. Кровь текла по моему бедру, ноги отказывались слушаться, я чувствовал, что ранение сильнее, чем я думал, и что скоро я не смогу удержаться на ногах. Каждое движение давалось мне с огромным трудом, но я не мог остановиться. Мысль, что он вновь уйдет, заставляла меня держаться на ногах. Впереди было слишком темно. Я вслепую водил пистолетом из стороны в стороны, мотая головой и стараясь сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь.

Холодные пальцы прикоснулись к моей щеке.

Я вскрикнул и отпрянул в сторону от неожиданности, и тут же тьма впереди огрызнулась огнем, а затем я услышал пару глухих щелчков. У Чигина больше не было патронов. Я выстрелил вслепую и услышал вопль боли.

— Сука, ты мне за это ответишь! — прошипел Чигин. Я выстрелил наугад и не попал, потому что спустя мгновение услышал его ядовитый смех совершенно из другой точки. Я выстрелил снова и вновь промахнулся, вспышка на миг показала его, прижавшегося к земле, а потом он исчез. Пистолет вывалился из моей руки, и я начал вслепую нашаривать его, а когда нашел, то не смог поднять, чувствуя, как тьма вокруг наливается багровым цветом, слепящим и размазывающим по полу. Отползая, я наткнулся на стену и привалился к ней спиной, чувствуя, как кожу обжигает холодом и сыростью.

— Тебе конец, Стахов, — донесся до меня шепот, идущий отовсюду. — Я хорошо тебя зацепил, ты скоро потеряешь сознание, и тогда я тебя добью, а потом примусь за твою подружку. Брось ствол, и я все сделаю быстро.

Я уже не мог держать пистолет даже двумя руками, как ни старался. Слабый свет был моим врагом, поскольку Чигин прекрасно меня видел, а вот я его — нет. На глаза давила невероятная свинцовая тяжесть. Я почти закрыл глаза, когда вдали послышался вой сирен, и я подумал, что спасен.

В этот момент Чигин, услышавший подмогу, с воем прыгнул на меня из тьмы, сжимая в руке кусок арматуры.

Мои руки поднялись против воли. Я надавил на спусковой крючок, последним усилием воли наводя ствол на летящего в лицо монстра. Когда пистолет грохнул, я увидел, словно в замедленной пленке, вылетающие пули, которые с восхитительной медлительностью врезались в бесконечно удивленное лицо Чигина, разрывая его в клочья. Из четырех пуль, выпущенных мной, три попали ему в лицо, последняя ушла в молоко, сплющившись о стену. Чигин упал прямо на меня, судорожно дергаясь, а потом его тело обмякло и отяжелело, придавив меня к полу.

Пистолет оказался для меня непосильным, и я уронил его, слыша, как коридоры позади наполняются топотом и криками. В дверных проемах замелькали отблески фонарей. Я почувствовал, как на щеке легкое прикосновение, словно его задела крылом бабочка, после чего мне стало невероятно спокойно. Я закрыл глаза, ожидая, когда меня поглотит беспамятство, спасительное и долгожданное.

Эпилог

Боль, терзающая его уже шестой день, отпускает после спасительных уколов, и тогда прикасаться к горящему огнем левому боку уже не так больно. И только во сне, когда он в беспамятстве, переворачивается, его прожигает насквозь, и тогда мужчина кричит, после чего обеспокоенные санитарки вкалывают ему новую дозу, позволяющую отключить чувства до утра, пока реальность не примется терзать его заново. Но сейчас, когда самое страшное отступило, можно позволить себе расслабиться и побыть немного слабым и беспомощным.

В его палате — шесть человек, и никого из них он не знает и не собирается знакомиться. Тишина и полная анонимность — то, чего он хочет больше всего, после недавних событий, после крупной дроби, что выковыривали из него в течение двенадцати часов, пока он выл от боли под местным наркозом. Прикасаясь к залитым йодом бинтам, он понимает, как ему повезло.

Его другу тоже повезло. Как и подруге.

Собственно, подруга отделалась легче всех. Кроме нескольких незначительных порезов и синяков, она осталась в полном порядке. А вот друг получил сотрясение мозга и впал в кому, из которой, правда вышел через два дня.

Все они лежат в одной и той же больнице, но друг друга не видят. Мужчине с простреленным боком больше всего на свете хочется прийти к ним и попросить прощения, но ему пока не позволяют вставать. Из всех развлечений в палате — только телевизор, который смотрят с утра до вечера. И только киноканал с комедиями. Пульт у санитарки, и она наотрез отказывается переключить на что-то иное.

Но на седьмой день пребывания мужчины с простреленным боком в больнице случилось нечто неожиданное. Исправно работающий телевизор, видимо, поймал какой-то сигнал извне, поскольку переключился сам собой на новостной сюжет. Там диктор с хорошо разыгранным бесстрастием сообщила, что в Москве женщина, носящая титул немецкой баронессы, зверски зарезала своего бывшего мужа, известного мецената, миллионера, подозреваемого в растлении и убийстве падчерицы. Оказалось, что незадолго до этого в Сеть попало признание миллионера, который детально рассказывал, за что расправился с юной девушкой.

После этого сюжета, телевизор вдруг вновь переключился на старую комедию, где свинарка впервые приехала в столицу и встретила там красавца-горца, навсегда покорившего ее сердце.

Мужчина с простреленным боком еще несколько мгновений будет бездумно глядеть на экран, а затем повернется на левую сторону, невзирая на страдания, и уставится в окно. Там, в лучах догорающего заката, он увидит белую бабочку с черными «глазами» на крыльях, которая несколько секунд будет отчаянно биться о невидимую преграду. Возможно, если бы в палате был хоть один энтомолог, он поразился бы, как в Подмосковье занесло редкий экземпляр семейства Парнассиусов, бабочку мнемозину, названную в честь одной из богинь. Но ни одного знатока в палате не найдется, кроме мужчины, знающего, к чему этот прощальный знак внимания. А затем безголовое насекомое унесет прочь, и мужчина закроет глаза в беспокойном сне, думая о тех, кого потерял и кого чуть не потерял. Он не будет знать, что на другом конце Москвы городская шаманка, шепча заклятие пересохшими губами, отпустила на волю обреченные страдать души, и одна из них прилетела к нему с благодатным поцелуем, чтобы потом оказаться счастливой.

И свободной.

Content

Ланской Георгий Александрович Мнемозина

Пролог

1

2

2/1

3

4

5

6

7

8

9

10

10/1

10/2

11

12

13

14

15

16

17

17/1

18

18/1

19

19/1

20

21

22

23

24

24/1

25

26

27

28

29

29/1

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог