Семён Лопато

Облако

© Текст. Семён Лопато, 2019

© Оформление ООО «Издательство АСТ»

Глава I

– Это что, блокпост? – спросил Вадим.

– Вы с ума сошли, – ответил водитель. – Просто кирпичная будка. Здесь когда-то был пост ГАИ. По-моему, она уже развалилась.

Подсвечивавший равнину солнечный блик вяло истончился и погас, все вокруг стало серым.

– Все, не могу, – сказал водитель, – сил нет, сколько уже едем. Приторможу, отолью. Вы не против?

Рассекая воздух, машина мчалась по пустому шоссе.

– Не против, – сказал Вадим. – Благословляю. У будки и остановите.

Резко взяв вправо, с визгом затормозив и выскочив из машины, водитель, перепрыгивая через арматуру и битое стекло, побежал за будку. С трудом разгибая затекшие ноги и спину, Вадим выбрался из машины. Отойдя на два шага, он посмотрел кругом.

Мириады крохотных пепельных частичек, словно необъятная взвесь от только что спаленного гигантского архива, наполняли пространство над головой и вокруг. Нависая над дорогой, накрывая поле, иногда отсвечивая темно-лиловым под бликами секундно пробивавшегося солнца, они сгущались вдали все больше и больше, так что не более чем километрах в двух отсюда глаз уже упирался в сплошную черную стену.

Подошедший водитель, затягивая ремень брюк, проследил за взглядом Вадима.

– Облако, – с неожиданным уважением в голосе произнес он.

Налетевший ветер поиграл травой, прораставшей сквозь мусор вокруг будки.

– Странно, – сказал Вадим. – Феномен, артефакт мирового масштаба – а никому и дела нет. Где CNN, где журналисты, где шумиха – как будто и не случилось ничего.

Водитель пожал плечами.

– А чего шуметь, – сказал он. – Если б это в Москве было… А так – кому этот райцентр нужен? Одно слово – глушь. Отсюда хоть пять дней на «Феррари» несись – ни до какого государства не доедешь.

– Государство у нас одно, – назидательно сказал Вадим.

– Ну да, это понятно, – сказал водитель. – Особый путь, духовная миссия, через тернии в жопу, и все такое. – Он, оглядевшись, сплюнул. – Поехали?

Забравшись в машину, они хлопнули дверьми; легко тронув с места, тяжелый черный «Майбах» стремительно рванул по шоссе, все больше зарываясь в сумрак.

– И что, – сказал Вадим, – так за все время ни одного репортажа не было?

– Да все было, – сказал водитель. – И съемочные группы приезжали, и сюжеты снимали, и даже в программе «Время» показывали. А толку-то? Сенсации раздувают, когда они важны каким-то финансово-промышленным группам, контролируемым определенными политическими структурами. А здесь-то что? Кому такая сенсация сдалась? Посмотрели и забыли. Не протянет долго такая сенсация, скукожится.

Вадим улыбнулся.

– Как политолог рассуждаете.

– А я и есть политолог, – откликнулся водитель. – Это только рейхсляйтер Борман от шофера подъемным стеклом отгораживался. Здесь тоже такое есть, только Виктор Иванович об этом не знает. Сколько лет Виктора Ивановича вожу, столько и слушаю, что на заднем сиденье перетирают. Политика, политика – уже из ушей лезет. Чего только не обсуждали. Такого наслушался – хоть сейчас в газете колонку готов вести. Только вот вакансий нет.

– Ну да, – кивнул Вадим. – Все места заняты. – Он подумал. – Другими шоферами. Ладно, всего-то осталось – до мэрии меня довезете, и все. Свободны, как вольный ветер.

– Насчет обратного пути-то договорились? – спросил водитель. – Если Виктор Иванович скажет – заберу. А то сюда и поезда-то не особенно ходят.

– Это позже. – Вадим посмотрел на экран мобильника. – Телефон не ловит. Сети нет.

– И не будет, – отозвался водитель. – Мобильная связь здесь не действует. С тех пор, как Облако появилось, восемь лет уже. Ребята из «большой тройки» приезжали, с базовыми станциями мудрили, мерили что-то – все без толку. Не проходит сигнал.

– Так как же они…

– А так. – Водитель коротко прыснул. – С помощью пейджеров.

– Чего?..

– Пейджеров. Помните, были такие?

– Пейджеры. – Вадим подумал. – Их, по-моему, лет двадцать и не производит никто.

– Значит, производит, раз тут все ими обзавелись. Без пейджеров теперь никуда. – Водитель включил дальний свет. – Ну все, подъезжаем.

Выключив ненужный мобильник, Вадим устало ткнулся затылком в прохладный изгиб анатомического кресла. Ночь. Непроглядная чернота по обе стороны от дороги и медленно приближающаяся россыпь огней городской окраины. Все привычно, обыденно и, в сущности, совершенно нормально – если не считать того, что в нескольких километрах отсюда бушевал солнечный летний день. Виктор Иванович, подумал он. Если кто и заинтересован в этом, то кто-то повыше Виктора Ивановича. Виктор Иванович, в сущности, пешка. И я, которого выдернули разруливать все это в самый неподходящий момент. А может, наоборот, в спасительный. Не хочу сейчас думать об этом. Не желаю.

Длинные массивы типовых жилых зданий стремительно приближались.

– А еще раньше радиосвязь использовали, – сказал водитель. – Рации, знаете, такие, как у охранников. Смотришь, идет девушка, держит перед собой рацию и говорит: «Теперь я все понимаю – я тебе с самого начала не нужна была, ты только о себе думаешь. И не любишь ты меня. Прием?» Только потом отобрали, оказалось, менты тот же диапазон используют, типа, эфир им забивают. Так что теперь только пейджеры.

Мимо облупленных пятиэтажек и покосившейся водонапорной башни они въехали в город. После мостика через крошечную речку, там, где улица пошла слегка в гору, по просьбе Вадима они остановились. Круглая афишная тумба стояла справа от дороги, с трех сторон подсвеченная в темноте вкопанными в землю прожекторами. Опустив стекло, Вадим минуту разглядывал свеженаклеенную афишу.

Грандиозное незабываемое представление!

Снова в городе Великолепная и Потрясающая, ни с чем не сравнимая Плавучая Опера!

На среднем течении речки Семиструйки, за мостом на Левый берег, на празднично декорированной дрейфующей платформе – красочное и масштабное представление оперы Мейербера «Гугеноты»!

Афанасий Тигелев – в роли Рауля, Вера Тихорецкая – в роли Валентины.

Захватывающие пиротехнические эффекты,

прожекторное шоу, новаторская современная

сценография.

В представлении участвует

всем известный конь Василий.

С благословения архиепископа

Железногорск-Илимского и Крутецкого Феофана.

Народный праздник, цветы для женщин, крещение

в реке Семиструйке всех желающих.

Подняв стекло и нервно усмехнувшись, Вадим дал знак водителю двигаться дальше. Город преподносил первый сюрприз. Все было непонятно – почему православный архиепископ благословил оперу во славу протестантов, что делали посередине реки Афанасий Тигелев и Вера Тихорецкая и чем был продиктован такой странный выбор репертуара и такой воинствующе экзотический вариант его подачи. Мимо пролетали городские кварталы. Интересно, кто будет производить крещение, подумал Вадим. Остается надеяться, что не конь Василий. Хотя, если вдуматься, каким еще способом классическое искусство может в современных условиях, так сказать, оставаться на плаву. И вообще, что, в сущности, представляет собой это неожиданное формотворчество – дерзкий порыв влить в традиционные классические формы новую струю или попытку плыть по течению? Плохо у меня с юмором, подумал Вадим. Опустился до дешевых каламбуров. В нормальном состоянии я бы себе такого не позволил. Он закрыл глаза.

Это, наверно, было самым страшным в Ларисе – эти неожиданные, спокойные, разом все отрезающие фразы. Произнесенные обычным ровным тоном, с какой-то стойкостью обреченного всезнания, с отрешенной уверенностью, по нелепой, пустяковой причине переносящие на тебя опыт, полученный с кем-то другим, сообщающие то, что уже решено и не может быть оспорено. Ты живешь, ничего не подозревая, и вдруг в один момент, посреди тишины, получаешь все это, то, что в какой-то несчастливый миг запало ей, то, что она вынашивала, обдумывала, не советуясь с тобой, – быть может, в какой-то момент это еще можно было перехватить, и доказать, и переубедить, но все шло исподволь, и ты в беспечности не замечал этого, и вот все сказано, и ничего нельзя исправить. Поделом тебе, подумал он. Ты ведь был чуть ли не феминистом. Ты сам говорил, смеясь, что стервой обычно называют женщину, действующую в собственных интересах. И ты так себе нравился в этот момент – поднявшийся над мужскими слабостями и предубеждениями, широко мыслящий, повторяющий, что в жизни, слава богу, видел от женщин только хорошее. Это было неправдой, но именно таким ты хотел видеть себя, и ты сам почти что в это поверил. Ну так на тебе – вот они тебе, в полный рост – женская воля, и самостоятельность, и индивидуальность, все, что ты так ценил и уважал, – с размаху, от сердца, наотмашь, получи и распишись. Странно, я был такой рассеянный и благодушный в это утро – что редко со мной случается, и в этот момент, складывая в кухне на столе какую-то дурацкую маечку, она сказала: завтра я съезжаю от тебя. Кто-то из великих сказал, что срок любовных переживаний мужчины недолог – если он не застрелится сразу, то через две недели он будет в порядке – и вот две недели прошло, и я живой, я хожу, вижу, разговариваю, даже способен думать, я знаю – понимаю умом – что должно прийти облегчение, но оно не приходит, и уже не верится, что придет, – все это было однажды, тогда, двадцать лет назад, я был студентом-третьекурсником, и я расстался с ней – с девушкой, с которой был готов связать свою судьбу, память размывает тяжелые воспоминания, и, наверно, поэтому я лучше всего помню, как выходил из всего этого. Я мучился тогда, и тогда мне вдруг приснился Ронни Джеймс Дио – сидящий в ботфортах на бампере какого-то фешенебельного автомобиля – я даже потом понял, откуда это, с буклета какого диска это взято – хотя тогда это было неважно – неподвижность и тишина, холодный бессолнечный свет бесконечного, запредельного пространства, и больше ничего. Он смотрел на меня, как и полагается небожителю, мудрым, всепонимающим, чуть грустноватым взглядом, и вдруг он сказал, глядя на меня, так просто и словно освобождающе: «Одиночество – всего лишь слово». И я проснулся, и я сразу почувствовал, что мне стало легче. Грусть, страшная, ломающая грусть, и все-таки как будто тропинка назад, и беззвучное белое утро, и мир, где-то там за окном, и ты пойдешь по этой тропинке, пусть медленно, и отчаяние, как грустная сестра, будет глядеть тебе вслед, пока не потеряет из виду и все не кончится.

Машину тряхануло на ухабе.

Поэтично, подумал Вадим, да, поэтично, просто набрать чернил и плакать, только совсем не похоже, чтобы нечто подобное случилось сейчас, на этот раз. В одну реку нельзя войти дважды (даже если это река Семиструйка, ехидно подсказала ему какая-то часть сознания, не подверженная сантиментам, всегда готовая к холодному остервенелому остроумию), не получится ничего. И Дио умер, и знать бы, где эта тропинка.

С узкой, петляющей улочки машина свернула на проспект.

– Ну вот, почти приехали, – сказал водитель. – Что хорошо здесь, так это пробок нет.

– Потому что машин нет, – сказал Вадим.

– Ну почему, – сказал водитель, – сами видите, попадаются. Новые, конечно, мало кто покупает, да и подержанных тоже, но выкручиваются как-то, ремонтируют, ремонтных мастерских понаоткрывали, приспосабливается народ. А в общем-то, не подумайте – обычный провинциальный город. Темно только.

Они пересекли маленькую площадь и остановились у массивного здания в глубине.

– Ну вот, мэрия, – сказал водитель. – Ну, типа, я свое дело сделал, возвращаюсь. Дальше вы уж сами. Что передать Виктору Ивановичу?

Обернувшись, Вадим подтянул с заднего сиденья пластиковый чемоданчик.

– Не знаю я, что передать, – сказал он. Он посмотрел на здание, в тусклом свете фонарей выступавшее из тьмы. – Коммунистический привет ему передайте.

– То-то он обрадуется, – согласился водитель. – Ладно, вы уж поосторожней тут. Про эти места вообще-то много чего болтают, я, правда, ничему не верю, ну да кто его знает. С городского телефона звоните, если что.

– Если что? – спросил Вадим.

Ухмыльнувшись, водитель протянул ему руку. Пожав ее, Вадим выбрался из машины. Слыша за спиной аристократический рев удалявшегося «Майбаха», шагая по асфальтовой дорожке между зачахшими клумбами, он поднял глаза. Здание мэрии, явно построенное в эпоху, когда архитектура считалась архитектурным излишеством, угрюмо нависало над площадью шестью массивными этажами – судя по расположению окон, потолки в помещениях были неприлично высокими. В нескольких окнах горел свет, большинство погашенных, впрочем, говорило скорее об отсутствии разумной жизни. Вход в здание предваряло некое подобие колоннады с четырехугольными гранитными колоннами; проходя между ними, Вадим на секунду остановился перед свеженаклеенной афишей.

Вниманию всех!

В пятницу в 19:00 в помещении

ДК Газоацетатного завода:

Фестиваль экстремального металла

Участвуют группы:

Копыто Люцифера

Euphoria Diabolica

Infernalia Prima

Ангелы Бафомета

Врата Ахримана

Tormentor Dei

Специальный гость фестиваля —

группа Incunabula Dagonica

По окончании – автограф-сессия.

Come and stay dark!

Билеты в кассах ДК

Перечитывая названия групп, Вадим еще мгновенье постоял перед афишей. В объявлении чего-то не хватало. Возможно, упоминания о том, что мероприятие проклято архиепископом Железногорск-Илимским. Подивившись разнообразию музыкальных вкусов местных жителей, двинувшись дальше и отбросив ногой предмет, о который чуть было не споткнулся (это оказался старый противогаз с разбитым стеклом), он вошел в здание.

Допотопной вертушке со сторожившим ее подслеповатым вахтером предшествовала площадка с окошком бюро пропусков. Сунув в него свой паспорт и, к своему удивлению, через минуту получив его обратно вместе с пропуском, поданным рукой в зеленом мохеровом рукаве и с перстнем с россыпью искусственных изумрудов, он предъявил пропуск медитировавшему вахтеру (тот не шевельнулся), протиснулся через вертушку и, заглянув в бумажку с номером комнаты, поднялся на второй этаж.

На втором этаже в просторном холле перед явно запертой дверью с табличкой «Помощник мэра Финютин С. В.» потерянно слонялся человек в рубахе в красную клетку, полотняных брюках, кедах, с взъерошенной шевелюрой и в массивных роговых очках. Увидев Вадима и поспешно подойдя к нему, он протянул ему руку.

– Бляхин, – сказал он. – Синоптик.

В некоторой задумчивости Вадим обменялся с ним рукопожатием. Разумеется, синоптику полагается иметь вид фольклорного идиота, выходящего в летний солнечный день на улицу на лыжах и в свитере с красными оленями, но в предстоящем совещании он рассчитывал на несколько иное представительство. Словно что-то почувствовав, человек быстро обернулся.

– В общем-то, все уже подъехали, – торопливо сказал он. – Вон, видите, вещи бросили, просто покурить вышли. А Сергей Владимирович сейчас будет. Да вот они все.

Со стороны лестницы озабоченно приближались несколько человек, причем, как это всегда бывает, кто из них помощник мэра, было видно сразу. Точно так же безошибочно опознав в Вадиме человека из Москвы, помощник мэра с радушной и, как показалось Вадиму, почти искренней улыбкой чуть придержал его за плечо, пока остальные заходили в кабинет.

– Полчаса официоза, прощу прощенья. Нужно комиссию провести, все-таки протокол, сами понимаете, так уж положено. А потом уже поговорим, так сказать, приватно.

Вслед за всеми Вадим вошел в кабинет. Своей внешностью помощник мэра неуловимо напоминал ему какого-то порноактера, чье лицо постоянно попадалось ему, когда, переключая программы спутникового телевидения, он проходил через эротический канал – то же слегка смазливое лицо с предупредительно-неконфликтным выражением, не лишенным, однако, некоторого достоинства.

Вошедшие расселись за длинным столом. После вступительных двух-трех фраз (судя по всему, все присутствовавшие были давно знакомы друг с другом) включился проектор, и на экране возник первый кадр презентации.

Судя по розданной повестке дня, это была первая из четырех запланированных презентаций, призванных отобразить текущее состояние дел в городе, связанное с присутствием Облака, – химической, геофизической, метеорологической (чем, видимо, объяснялось присутствие синоптика) и санитарно-эпидемиологической. Первоначально, судя по первым кадрам презентации, подобные заседания комиссии проходили ежемесячно, затем ежеквартально, а в последние три года – раз в полугодие. Подперев кулаком щеку, Вадим покорно следил за меняющимися изображениями.

Технология презентаций, введенная практичными американцами как способ показать кратчайший путь к деньгам, в России, как и все, приходящее с Запада, была по-своему переосмыслена, результатом чего стало возрождение, казалось бы, навсегда ушедшего в прошлое искусства народного лубка – прием, применявшийся за рубежом для обнажения смысла, в отечественных условиях стал использоваться для преобразования текста любой длины в книжку с картинками. Одним из следствий этого стало, между прочим, то, что руководство полностью перестало читать какие-либо бумаги и перешло к мышлению на уровне пиктограмм, что же касается исполнителей, то они, побрыкавшись, в итоге смирились с необходимостью подготовки презентаций как с дополнительным неизбежным злом.

Во всех четырех презентациях ключевым было слово «стабильность». Химическая обстановка была стабильной. При этом, правда, тот факт, что стабильность объема и конфигурации Облака вне зависимости от изменений температуры окружающей среды находится в грубейшем противоречии одновременно с законами Гей-Люссака и Менделеева – Клапейрона, как сокрушенно заметил докладчик, по-прежнему не находил объяснения, и вопрос нуждался в дальнейшей научной проработке. Геофизическая обстановка также была стабильной, если не считать несоответствия между картиной распространения в Облаке электромагнитных излучений и положениями кинематической теории дифракции, упомянув о котором, докладчик предпочел на эту тему больше не распространяться.

Метеорологическая обстановка также была стабильной – установившееся за время присутствия Облака годовое распределение среднесуточных температур в настоящее время соответствовало климатической обстановке Южной Норвегии, объявив о чем, синоптик торжествующе обвел взглядом присутствующих, ожидая то ли криков восторга, то ли яростных возражений, ни того ни другого, впрочем, не последовало.

В области санитарно-эпидемиологической обстановки стабильность господствовала безраздельно. Сезонная вспышка острых респираторных заболеваний была безжалостно подавлена, население послушно делало прививки, а ни единого случая птичьего гриппа за все время существования Облака вообще не было зафиксировано; впрочем, на корреляции этих двух факторов докладчик не настаивал.

В целом атмосфера была затхлой. Чувствовалось, что время бурных обсуждений происшедшего давно прошло, все копья давно были сломаны, эмоции растрачены, а сами исследования сдулись и перешли в стадию скептицизма и рутинной отчетности – судя по отношению присутствовавших к происходящему, финансирование также было стабильным, но уровень его явно недостаточным.

Выслушав слова благодарности со стороны помощника мэра за интересные сообщения и объявление, что следующее заседание состоится завтра в три часа, участники стали неспешно расходиться. Ожидая помощника мэра, вышедшего проводить гостей, оставшись в пустой комнате, Вадим некоторое время сидел у стола, рассматривая бессмысленные дипломы на стенах. Не зная, чем себя занять, он встал и подошел к окну.

Неподвижность и тишина. Черный пустынный пейзаж, отчужденный и без движения, как где-нибудь на Венере, темное застывшее пространство с редкими огоньками стоявших в отдалении домов и тусклыми искорками временами появлявшихся медленно двигавшихся машин. Все выглядело каким-то зыбким и нездешним, и странным казалось, что там, вдали и внизу, может быть какая-то жизнь и есть люди.

Слегка запыхавшись, помощник мэра, на ходу ослабляя петлю галстука и стаскивая пиджак, вернулся в комнату. Повесив пиджак на спинку кресла и заглянув на полку с кофейными чашками, он быстро оглянулся.

– Кофе будете?

Не слушая ответа, включив кофе-машину и поставив рядом с ней чашки с брошенными в них кусочками сахара, казалось, с некоторым облегчением он занял свое место в кресле за столом.

– Задолбали, уроды, – словно интимно жалуясь, сообщил он. – Четвертый раз одни и те же презентации привозят. Только даты поменяли и на диаграммах по столбику прибавили. Ни стыда ни совести. И еще увеличения финансирования требуют.

– Откуда они? – спросил Вадим.

– Из Санкт-Петербурга, – ответил помощник мэра. – А эпидемиолог и климатолог из Новосибирска. Серьезные институты, нам еще в самом начале их порекомендовали – с самого верха, кто знал, что все так закончится. Вы извините за этот спектакль, о вас меня предупредили, для вас настоящие материалы приготовлены, сейчас принесут, специально отбирали. Вам с молоком?

Секунду подумав, Вадим подсел поближе.

– Что-нибудь расскажете? – мгновенье помедлив, спросил он.

Некоторое время помощник мэра, казалось, раздумывал, помешивая в чашке ложечкой.

– Все потому, что жертв нет, – как будто даже с некоторым сожалением сказал он. – Если б жертвы были, все б по-другому обернулось, сразу бы все забегали, давно бы разобрались и решили все. Сначала так и было – как выброс на химкомбинате случился, сразу чрезвычайное положение объявили – облако-то огромное, черное, МЧС набежало, эвакуацию было начали – народ-то здесь привычный, в советские времена каждые десять лет аварии случались – все как положено, с жертвами, в семьдесят восьмом от химзавода облако хлорциана поднялось, пошло прямо на город, в последний момент ветер переменился, а то было бы такое – Индия отдыхает. И тогда, восемь лет назад – облако накрыло, кругом тьма, все уже приготовились гимн петь и на кладбище бежать, а потом смотрят – все живы, ничем не пахнет, никто не кашляет, не чихает, ну да – темно, ну так что с того, электричество включи и живи. Сразу все расслабились, МЧС уехали, типа, смог, разбирайтесь в рабочем порядке, тут тоже думали – ветер подует и унесет, облако, подумаешь. А потом день проходит, другой проходит, ветер дует в одну сторону, в другую, неделя проходит, облако на месте, две проходит – то же самое, понимаете – ветер дует, а облаку хоть бы что. И тьма. Тут уже начали суетиться, институты подключили, ну, дальше вы знаете.

– И что институты? – спросил Вадим.

Помощник мэра, разом скиснув, махнул рукой.

– Да ничего они не понимают. «Нестабильность изоморфных структур…» Сначала загорелись, измерения какие-то проводили, а потом как-то все разом сдулись. «Явление не соответствует уровню современных теоретических представлений». Какие там представления… Они до сих пор, из какого вещества Облако состоит, понять не могут.

– Почему не могут?

– Как – почему? – Помощник с мстительным удовольствием посмотрел на Вадима. – «Нестабильность изоморфных структур».

– А… – Вадим кивнул. – Тогда понятно.

– Хотя есть энтузиасты, годами здесь сидят, работу бросили, пытаются разобраться в чем-то… пустое занятие, по-моему. А пока за восемь лет население уменьшилось на треть, народ разъезжается, четверть жилого фонда пустует, за услуги ЖКХ платить практически перестали, и, главное, инвестиции на нуле, да и понятно – кто будет инвестировать в город вечной тьмы.

– Как теневой сектор экономики? – не удержавшись, спросил Вадим. – Развивается?

Помощник неожиданно прыснул.

– В том-то и дело, что нет. Даже уровень преступности снизился.

– А вот это уже серьезно. – Вадим, почти не шутя, посмотрел на помощника. – Статистические данные есть?

– В подборке будут. Вроде справку по криминогенной обстановке готовили. – Помощник осторожно взглянул на Вадима. – А вы тут, я так понимаю, как раз в связи с инвестиционной обстановкой?

Рефлекторно сделав отсутствующее лицо, Вадим отвел глаза.

– Как вам сказать. Законсервированное предприятие тоже называется активом. Кому-то в Москве хотелось бы, чтобы название соответствовало содержанию. Тем более в ситуации, когда не исключен новый передел рынка.

– Не в химии здесь дело, – подумав, внезапно сказал помощник. – Поливалентные в этом Облаке структуры или какие другие, это все не важно, это потом разберутся, а не разберутся, так и бог с ним. Что-то на самом комбинате случилось. Дело давнее, но понять, размотать бы. Разговоры разные ходят, послушать, так что-то странное там творилось, и, по-моему, не просто так оно появилось, Облако это. Разобраться бы во всем этом, с людьми поговорить бы.

Вадим удивленно повернулся к помощнику.

– А разве кто-то еще остался? Мне говорили…

– Большинство разъехались, конечно, – кивнул помощник. – Но пара человек из бывшего руководства вроде еще здесь. Когда расследование было, конечно, как и все, в отрицаловку ушли, я не я, и лошадь не моя, но если сейчас поговорить, кто его знает, вдруг проговорятся, может, и всплывет что-то.

– Контакты есть? – спросил Вадим.

– В папку адреса вложены. Два человека, может, и еще кто-то остался, но по остальным нет сведений. Я с ними пытался говорить когда-то, но я – официальная власть, не пошли на контакт. Может, у вас лучше получится.

Вошедшая женщина в меховом жилете положила на стол раздувшуюся старомодную папку с завязочками.

– Ну вот, все здесь. – Помощник с надеждой посмотрел на Вадима. – Так, может, все-таки сходите, поговорите? Только к ним домой идти придется, мы тут недавно проверяли – телефоны у обоих, как назло, отключены давно за неуплату.

– Разберусь. – Вадим щелкнул замками. Объемистая папка хотя и с трудом, но все же поместилась в портфель. – Какого рода там материалы?

– Да всякой твари по паре. – Помощник подумал. – Тематические справки, выдержки из отчетов, слухи, сплетни… Многого не ждите, но до завтрашнего дня хватит. Завтра заседание в три, не забудьте.

– Не забуду. – Вадим поставил кейс у ножки стула. – До гостиницы тут как лучше добраться?

– Сейчас я вам такси по пейджеру вызову. – Помощник полез в ящик стола. – Вы где остановились?

Вадим заглянул в бумажку.

– «Шангри Ла».

Набрав текст на пейджере, помощник нажал пискнувшую кнопку.

– Виталий Николаевич очень хотел с вами встретиться, – сказал он. – Не получилось, он сейчас на совещании, у губернатора, в Железногорск-Илимске. Но вы ведь до конца недели задержитесь?

– Не знаю, – сказал Вадим. – Трудно пока сказать. Как пойдет.

– Как пойдет, понятно. – Помощник покивал. – Если от нас что-то надо, пожалуйста, сразу же обращайтесь. Любая помощь. – Он словно в замешательстве оглянулся. – А такси ваше наверняка уже пришло. Таксистов у нас больше, чем клиентов, а пробок здесь не бывает.

– Спасибо. – Вадим поднялся. Уже почти дойдя до двери, он остановился. – Скажите… – он секунду поколебался. – А правда, что у вас тут черный снег выпадает?

– Темно-серый, – сказал помощник. – Когда снежинки в руке растают, на ладони песчинки черные остаются. Вода отдельно, песчинки отдельно.

– Понятно.

Аккуратно закрыв за собой дверь, Вадим вышел в холл. Спустившись вниз и отдав пропуск спящему с открытыми глазами вахтеру, он вышел на улицу.

Потрепанный «Фольксваген» уже стоял у тротуара. Сев и сказав шоферу «Шангри Ла», Вадим на мгновенье закрыл глаза. Надо быть занятым, подумал он. Надо постоянно быть занятым. Вот я сейчас говорил с ним, и я был практически нормальным человеком. Сейчас приеду в гостиницу и буду читать эти материалы, страницу за страницей, подробно, вдумчиво, въедливо, кропотливо; хорошо, что их так много. Буду их сопоставлять, анализировать, проверять на внутреннюю непротиворечивость, на системную полноту, буду выдвигать версии, предположения, гипотезы, и их потом тоже буду сопоставлять, проверять, анализировать – на внутреннюю непротиворечивость, на системную полноту, так и буду этим заниматься, пока не отрублюсь к чертовой матери. А завтра попрошу еще. И наверняка мне дадут. Только так и надо здесь.

Машина внезапно остановилась.

– Шангри Ла, – сказал шофер.

Подняв глаза, Вадим мутно посмотрел на мерцавшую сквозь стекло вывеску.

– Шангри Ла?

Шофер вопросительно скосил на него глаза.

– Шангри Ла.

Кладя конец этому разговору двух готтентотов, он тронул пальцем экран планшета.

– Сто рублей.

Отдав деньги, Вадим вышел из машины.

Войдя в холл гостиницы, он недоуменно оглянулся. Вместо ожидаемых диванов, столиков и девушек за стойкой ресепшн перед ним было покрытое пластиковой пленкой пространство, уставленное заколоченными ящиками, с кучами мусора по углам. Стойка ресепшн, впрочем, присутствовала – на ней лежал человек в рваных джинсах и бандане, увлеченно читавший книжку в засаленной обложке и время от времени прыскавший от смеха. С некоторой задержкой заметив вторжение, отложив книжку, он приподнялся на локте.

– Привет, брат, – произнес он.

– Миру мир.

Приблизившись, Вадим, уже догадываясь о случившемся, еще раз оглядел пространство.

– Остановиться здесь, я так понимаю, не получится.

– Ну, возможность остановиться всегда есть, – с готовностью заметил собеседник. – Вопрос в том, готов ли сам человек сделать такую остановку.

– Я имею в виду, снять номер на несколько дней, – кротко сказал Вадим.

Лицо собеседника выразило сожаление.

– Извини, брат. Закрываемся, нет постояльцев. Ничем не могу помочь.

Еще раздумывая, Вадим бросил взгляд на завернутую в пластик хрустальную люстру в углу.

– А другие гостиницы в городе есть?

Потянувшись к стоявшему в изголовье раскрытому ноутбуку, собеседник некоторое время просматривал интернет-страницы. Подойдя, Вадим покорно ждал своей участи. Вздохнув, человек захлопнул ноутбук.

– Извини, брат. Похоже, ни одна не дышит. Что делать, кризис.

– Харе Кришна, – сказал Вадим.

Секунду они смотрели друг на друга.

– Если бы мы были на аэродроме, – внезапно сказал собеседник, – мы бы обнялись и расцеловались.

Оценивая сказанное, Вадим невольно усмехнулся. Уходя, он бросил взгляд на лежавшую страницами вниз раскрытую книжку. Это была «Симуляция бессознательного в дискурсе экономики деривативов» Бодрийара. Аккуратно придержав стеклянные двери, он вышел на улицу.

Черная, черная ночь. Влажный, чуть тепловатый ветер порывами стлался вдоль улицы – одиночные прохожие вдали и редкие, мутно мерцающие вывески. А я ведь знаю все это, внезапно подумал он. Тронутый неожиданно сильным чувством, на мгновенье он остановился. Откуда-то из детства все это вдруг вновь встало перед ним – спальный район на окраине, стылые дома без витрин и прохожие, бредущие бесконечными зимними вечерами по продуваемым ветром улицам неизвестно куда, темный волнистый лед под ногами и изморозь на голых ветках, тусклые неоновые вывески с погасшими буквами и черные стекла окон – все это было почти таким же, и это было перед ним.

Встряхнувшись, Вадим медленно пошел по улице. В моем детстве всегда зима, усмехнувшись, подумал он. Мимо с шумом пронеслась машина. Да, это похоже, похоже, очень похоже, не совсем так, но все-таки похоже, только… – он, вздохнув, оглянулся – только здесь теплее.

Еще раз вздохнув, он пошел дальше. Внезапно он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня. Потом найду какую-нибудь гостиницу, подумал он. Не может быть, чтобы ни одной не было, – частный сектор, в конце концов, или что там еще. А сейчас поесть. Привлеченный огнями вывески в узком, идущем вниз переулке, он бездумно свернул туда.

Заведение называлось Gothic-Doom Cafe. В очередной раз подивившись своеобразию местных условий, Вадим толкнул дощатую, окованную железом дверь; спустившись по деревянной скрипучей лестнице, он оказался в темном сводчатом зале. Обстановка внутри была примерно такой, как он ожидал – дубовые столы и скамейки, ржавые секиры на стенах, постеры металлических групп в средневековых облачениях, немного странной выглядела только одна из стен и площадка перед ней, выстланные алым бархатом, словно приготовленные для некого действа. Увидев в дальнем углу стол, окруженный не скамейками, как остальные, а дубовыми креслами, Вадим пробрался туда.

Народу в заведении было неожиданно много, приглядевшись, он с удивлением отметил отсутствие пивных кружек на столах, перед посетителями стояли только бокалы с вином, в воздухе шелестели тихие разговоры, все как будто чего-то ждали. Едва он успел сделать заказ, как помещение наполнил звук органа, разом потускнели светильники, и в площадку, выстланную алым бархатом, ударили скрещенные световые конусы прожекторов. Площадку озарила вспышка, породившая облако дыма, из клубов которого мгновенье спустя показались три фигуры в черных балахонах с остроконечными капюшонами, из-под сводов разнеслось «Veni omnipotent aeterne diabolus», наплывом воздуха откуда-то сбоку дым отнесло в сторону, и все три фигуры, одна за другой, сделали шаг вперед.

Стоявший посередине человек более всего привлекал внимание. Высокий, с длинными русыми волосами и резкими чертами бледного аскетичного лица, на котором выделялись горевшие ровным спокойным светом глаза, он на мгновенье склонил голову, словно в задумчивости, или, быть может, прислушиваясь к какому-то ему одному слышному звуку, стоявшие по обе стороны от него девушки так же, словно в смирении, потупили глаза, меж слегка разошедшихся пол их балахонов стали видны их обнаженные тела.

Человек между тем решительно поднял голову, одновременно призывающим жестом чуть вскинув руку, внимание всех сидевших в зале, впрочем, и так уже было приковано к нему, мгновенье – и в помещении зазвучал его мгновенно завораживающий, какой-то всепроникающий голос.

– Отложите яства, отодвиньте кубки.

Не ждите от Посланца слов благих, ибо в мире нет благости.

Не для того я пришел к вам, чтоб призывать к вере, ведь верующие лишь рабы пустоты.

И не хочу я ни строить, ни разрушать иллюзий – что сами построили, то и разрушите.

Говорящий откинул капюшон, луч прожектора высветил твердый прищур его глаз и жесткую складку губ.

– Нет заслуги в том, чтобы любить то, что прекрасно. И жалок тот, кто бодр духом в надежде на обещанное спасение.

Но славен тот, чей дух тверд там, где нет ни спасения, ни совершенства.

Нет и не будет их, так внемлите же, ибо ничтожен всякий отвернувшийся от правды.

Счастье недостижимо, конфликты неразрешимы, надежды обречены, усилия тщетны. Смерть и тьма ждут нас всех, они подбираются, они почти уже здесь. С ними невозможно договориться и нельзя победить. Но капитуляции не будет.

Падая и оступаясь, теряя и обретая, истлевая и восставая, идет человек на штурм неба.

Найдя – не загораживайся, увидев – не отшатывайся, познав – не обманывайся.

А потому вот послание книги вечной.

О терпении и твердости слово ее.

Его и запечатлейте в сердцах.

Свободным всевидящим движением говорящий поднял голову.

– Не оказывай непрошеной помощи, ибо этим оскорбишь гордого.

Не давай непрошеных советов, ибо уподобишься глупцам.

Сторонись боящихся ответственности, ибо от них идет предательство.

Не презирай блудниц, ибо только они честны.

Не делись тяготами с близкими, ибо только хорошим надлежит делиться с любимыми.

Не проси у друзей бесплатной помощи, ибо лучше обогатить друга, чем постороннего.

Никогда никому не угрожай. Уж лучше сразу сделай. Ибо угроз боятся лишь трусливые, а их нет там, где вершатся великие дела. Угрожая – предупреждаешь, предупреждая – вооружаешь, зачем же вооружать врага своего?

Слушай лишь первые слова, верь лишь словам, что срываются с кончика языка, ибо все поправки, дополнения, уточнения – суть ложь.

Убей в себе страх – первопричину всех бед, и очистится взор твой.

Между поступком и не поступком выбирай поступок, ибо, совершив его, увидишь мир изменившимся, а в нем – и нелепость прежних страхов своих.

Бойся отвергающих радости земные, ибо больше они любят смерть, чем жизнь, сами не зная того.

Не оставляй обид безнаказанными, ибо призывающие прощать делятся трусостью, – око за око, зуб за зуб.

Не ищи в людях сострадания, ибо не найдешь его.

Дознайся причин желаний своих, ибо лишь глупец не понимает себя, а у умного нет подсознания.

Познав же это – встань и иди!

Орган звучал, цвета прожекторов менялись как в калейдоскопе; гордо повернувшись к зрителям, девушки сбросили балахоны, оставшись обнаженными, после новой вспышки площадку вновь пересекли клубы дыма, в руках говорившего оказалась статуэтка распятого дракона, крылья его были прибиты к кресту.

Глаза присутствовавших, до того без благоговения, но с интересом слушавших говорившего, были прикованы к зрелищу, в такт музыке, под разноцветными лучами прожекторов, девушки продолжали увлеченные движения. Одна из них, темно-русая, со стройным, гибким телом, казалось, целиком была погружена в ритуал, стараясь, как в художественной гимнастике, все делать максимально четко и правильно; другая, коротко стриженая шатенка, чуть более порывистая, словно одухотворенная в движениях, все делала, не сводя ждущего взгляда с проповедника, в каждом жесте ее сквозили серьезность и непритворная вера в происходящее. С каким-то чувством оцепенелой отстраненной грусти Вадим наблюдал за ними. Да, женская преданность, подумал он. Юношеская, страстная женская преданность, та самая, что вкладывала им в руки бомбы народовольцев или кинжал, убивший Марата, вот она здесь, как на ладони. У этой, второй, наверно, даже ничего нет с этим парнем, возможно, она тайно влюблена в него, но не хочет себе в этом признаться, не хочет дать воли этому чувству, чтобы не опошлить, не помешать тому главному, что исходит от него, к чему она, как это видно, относится так серьезно. И ведь не важно, что от него исходит, они верят ему, они жаждут верить, они готовы на все. С таким же успехом он мог бы сгоношить их на съемки в порнофильме, так же убедительно и страстно доказав, что то, чем он занимается, есть высокое искусство, – и влюбленное сердце услышало бы и ринулось во все это со всем жаром молодости, ничего не прося взамен. Господи, на какую только гнусность не способны чертовы мужчины – все эти микросаванаролы и микронаполеончики, прекрасно знающие, что не смогут добиться власти среди таких же, как они, мужчин, и стремящиеся стать самыми сильными среди самых слабых. И ничего не поделаешь. И глупо вмешиваться, и ничего не поправишь.

Ритуал между тем продолжался. Взяв кувшин, человек в балахоне смочил из него губку, поднеся ее затем к губам каждой из девушек; одна из них легла на покрытое алым бархатом некое подобие наклонного топчана, вторая с кувшином в руках стала над ней; взяв распятие с драконом, человек поднял его над головой, площадку вновь озарила вспышка, все заволокло дымом, голос из динамиков возгласил: «Vexilla regis prodeunt inferni!»[1], однако в этот момент в течение церемонии вмешались посторонние звуки.

Словно в противоположность сказанному, дверь над лестницей с треском распахнулась, в проеме ее показалось несколько человек, тащивших с собою огромный необструганный деревянный крест. С треском и криками вся эта компания и последовавшие за ними человек двадцать скатились по лестнице; уткнув крест в пол, возглавлявший толпу коротко стриженый человек в прыгавших на носу очках и туристском свитере, воздев руку над головой, возопил: «По лжи ходите! Ложью глаголете!», музыка выключилась, а внезапно выскочивший из-за его спины толстяк в подпоясанной веревкой рубахе окатил сидящих за передними столами водой из трехлитровой банки.

Краем глаза отметив, что ни проповедника, ни девушек на площадке уже не было, Вадим с интересом наблюдал происходящее. Притянув к себе крест и тыкая указательным перстом в воздух, человек в очках затянул обличительную речь, сидящие за столиками вяло отругивались. Выдвинувшиеся на передний план несколько молодцов недружелюбного вида потребовали у присутствующих предъявить документы, сидевшие за столиками с недовольством, но без особого удивления полезли в портмоне и сумки.

Обстановка меж тем накалялась: нескольких посетителей, вскочивших и попытавшихся вырваться, тут же решительно водворили на место, следом вскочили другие, началась перебранка со взаимными пиханиями в грудь, стоявшие за спинами обличителей дюжие парни в готовности придвинулись ближе. Раздался звон стекла и треск перевернутых столов, в дальнем углу зала началась драка, завизжали женщины, численный перевес был на стороне посетителей, но физподготовка и выучка – на стороне вломившихся, в руках многих из них показались бейсбольные биты, в движениях был виден явный настрой никого не выпускать, на поясе у одного из только что проверявших документы Вадим вдруг заметил блеснувшую связку наручников.

Фронт драки приближался к столику Вадима, неожиданно отвлеченный звуками, доносившимися откуда-то издали и сверху, он поднял голову – несколько человек, взлетев по лестнице, схватили попытавшуюся убежать девушку – поднявшись на ступеньку выше и загородив ей путь, они пытались столкнуть ее вниз. Что-то абсурдное было в этой сцене – и в самой девушке, одетой в цветное короткое, словно детское платьице, которое Вадим с первого взгляда принял за ночную рубашку, и в ее внешности, одновременно и сочетавшейся, и контрастировавшей с этим нарядом, – золотистые волосы, лицо, в котором чувственность странно сочеталась с детскостью, и какая-то необычная фигура – большая налитая грудь, при этом довольно узкие бедра, и неожиданно полные, круглые икры, и ноги с высоким подъемом, в туфлях на шпильках. Ухватившись за перила и отмахиваясь сумочкой, она что-то страстно, со вскриками пыталась втолковать двум массивным амбалам, со слоновой тупостью нависавшим над ней; то ли не слыша, то ли не понимая, амбалы одутловато спускались по ступеням, пихая и оттесняя ее.

Достав из-под кресла портфель с материалами и невольно усмехнувшись тому, насколько дико, наверно, выглядит человек, идущий драться с портфелем в руке, Вадим, мгновенье подумав, вытащил из портфеля первую попавшуюся бумагу; демонстративно держа ее перед собой примерно тем жестом, которым в известных документальных кадрах Чемберлен показывал журналистам Мюнхенский договор, он неторопливо обогнул стол. Люди, занятые дракой, вряд ли позволят себе отвлечься, чтобы задержать идущего куда-то непонятного человека с портфелем и бумагой в руке, похожего на адвоката, готовящегося кому-то зачитать права, – двое или трое погромщиков, обернувшихся в сторону Вадима, пока он пересекал зал, на мгновенье скользнув по нему непонимающими взглядами, отвернулись.

Подойдя к лестнице и бросив бумагу, Вадим быстро взлетел по ступенькам, портфель мешал страшно; криво пристроив его на ступеньке и схватив за щиколотки одного из амбалов, он изо всех сил дернул, рискуя сам слететь с лестницы, – хлопнувшись затылком об угол ступеньки, тот на мгновенье отключился, зарычавший второй повернулся к Вадиму; ухватив его за полу куртки и держась за балясину, Вадим дернул его на себя; замахав руками в поисках опоры, тот сверзнулся по лестнице; подобрав портфель и схватив девушку за руку, Вадим потащил ее вверх к выходу. Сзади слышался рев пришедших в себя амбалов, наверху, пнув дверь, Вадим пропустил девушку вперед; вылетев на улицу, они побежали к проезжей части, девушка двигалась, спотыкаясь – она потеряла туфлю, из распахнувшейся двери выскочили трое или четверо погромщиков; вскинув руку, Вадим остановил единственную на дороге машину. С готовностью приоткрывший дверь водитель, наклонившись, понятливо взглянул из пахнувшего бензином салона.

– Куда?

– На вокзал.

– Сколько?

– Тысяча рублей.

Сделав приглашающий жест, водитель взялся за руль. Хлопнув дверьми, они рванули с места, на секунду опередив подбежавших амбалов.

Квартал остался позади, машина набрала ход, в салоне было почти комфортно и вообще замечательно: нежно звучала музыка, пахло благовониями, мимо проплывали освещенные витрины. В зеркале сияло довольное лицо водителя. Смирно сидя на заднем сиденье, озабоченно взглянув в заднее стекло, девушка со скромным интересом повернулась к Вадиму.

– Скажите, пожалуйста, а можно вернуться назад за моей туфлей?

Вадим мельком покосился на нее.

– Можно. Если перед этим зайти в оружейный магазин. Так что лучше в обувной.

Сложив руки на коленях, девушка с достоинством потупила глаза.

– Боюсь, мне будет трудно чем-то их обрадовать.

– Ничего, я это возьму на себя.

Девушка немного церемонно взглянула на него.

– Вы хотите мне купить новые туфли?

– Ну не ходить же вам босиком. Или вы против?

– Я не против, я даже знаю одну мастерскую, где можно купить подходящие туфли, но это далеко, – у вас есть время?

– Какую мастерскую?

– Мастерскую по ремонту обуви.

– А это обязательно – покупать туфли в мастерской по ремонту? Обувной магазин не подойдет?

– Обувной магазин подойдет, конечно, но это очень дорого.

– Ничего, думаю, я смогу это пережить.

Девушка оглянулась.

– Тогда это в двух кварталах отсюда, а там надо завернуть налево.

Взглянув в окно, Вадим кивнул шоферу.

– В двух кварталах отсюда – налево, и там остановите.

– А тысяча рублей? – спросил шофер.

– В силе.

Они проехали квартал.

Девушка как-то манерно покосилась на него.

– Вы, наверное, приезжий?

– А что, заметно?

– Просто у вас так много денег. И к тому же вы хотели ехать на вокзал. Вы не опоздаете?

– Мне не нужно на вокзал, я только что сюда приехал.

– А почему же вы сказали ехать на вокзал?

– Просто для скорости, чтобы минимизировать общение с водителем. В любом городе есть вокзал.

– Да, даже у нас есть. Только он закрыт.

– Ну вот, видите, как все удачно складывается.

Они подъехали к магазину.

Выступавший из тьмы светящийся стеклянный куб казался чем-то инопланетным на безлюдной улице, сквозь бесшумно раздвинувшиеся стеклянные двери они вошли в заставленный разноцветной обувью пустой зал, две продавщицы одиноко маячили где-то в глубине. Оставив девушку бродить среди полок, Вадим вышел на улицу.

Безлюдно и тихо. На другой стороне улицы симметричным отражением светился стеклянный куб пустого мебельного салона, в темноте блеснул красный огонек уезжающей машины, в тишине было слышно, как пощелкивает, переключаясь, светофор. Вызвать ей такси, подумал Вадим, должен же быть у нее пейджер, если только помощник не соврал – или нет, кто это мне говорил про пейджеры – водитель. Ну да все равно.

Постояв пару минут, он вернулся; терпеливо ожидая его, девушка стояла у полки, словно в некоторой волнительной задумчивости.

– Ну что, есть туфли?

– Есть, только очень дорогие, боюсь, вам будет обременительно тратить такие деньги.

– Что значит «дорогие»?

– Восемь тысяч.

Вадим мгновенье смотрел на нее.

– Каждая по отдельности или обе вместе?

– Обе вместе.

– Это обнадеживает.

Оплатив на кассе туфли, он подождал, пока она их наденет, вместе они вышли на улицу. Все так же церемонно, но, как показалось Вадиму, одновременно все же с некоторым чувством, девушка повернулась к нему.

– Большое вам спасибо за туфли. И спасибо за то, что вы меня спасли.

– Ничего, одно пойдет в дополнение к другому.

– В общем-то, я не собиралась там засиживаться, хотела сбежать пораньше, как-то никто не думал, что такое может произойти.

– Ну, в общем, так оно и получилось. Вы сбежали.

– Ну да.

Вадим оглянулся.

– Тут какой-нибудь общественный транспорт ходит?

– Ходит. Только очень редко.

– Давайте я вас отправлю на такси. У вас же есть пейджер?

– Спасибо. Да, конечно.

Девушка полезла в сумочку. Порывшись, она всплеснула руками.

– Боже. О, нет. Я же отдала его Черемисиной.

– Это фатально?

– Боюсь, что да. Это значит, что до завтра я его назад не получу.

Вадим понимающе кивнул.

– А Черемисина меньше чем сутки пейджеры не держит?

– Нет, просто она забыла свой и взяла у меня. Вы ее видели, она сейчас выступала в кафе.

– Адептка Сатаны? Да, такая не отдаст.

– Никакая она не адептка, просто вечно спутывается не с теми, с кем надо.

– Что ж, такое случается со многими.

– Случается, только с ней постоянно.

– Что посоветуете делать?

– Ну, давайте подождем, должен же проехать кто-нибудь.

Они пошли по улице.

– Как же вы передвигаетесь? – спросила девушка. – Вам же, наверно, тут трудно без машины.

– Приехал на машине, но она уже уехала обратно в Москву. Я тут ненадолго, в этом городе. Приехал по делу.

Девушка подумала.

– «Приехал по делу» – это прямо как из какой-то русской повести девятнадцатого века.

Оценив замечание, Вадим невольно усмехнулся, как-то по-новому посмотрев на нее.

– Да, это довольно точно. Из Москвы, по делу, в уездном городе. Но мертвых душ не скупаю.

– Жаль, а то их тут множество.

– Можете уступить по дешевке?

– У меня другая профессия.

– А чем вы занимаетесь?

– Я закройщица в мастерской по ремонту одежды.

Вадим с недоверием покосился на нее.

– Что-то вы не очень похожи на закройщицу.

Явно чем-то довольная, девушка ответила ему задорным взглядом.

– А вы знали многих закройщиц?

В тон ей Вадим с ученым видом покивал.

– Да, порой у нас бытуют совершенно ложные представления о профессиях.

Словно вникая в положение, он серьезно посмотрел на нее.

– Наверно, женщине надо многое пережить в жизни, чтоб стать закройщицей?

Девушка прыснула.

– Вы попали в точку. Конечно, я не всегда работала закройщицей.

– А кем еще?

– Да много кем. Когда-то давно работала даже в модельном агентстве, в Железногорск-Илимске.

– Кем, моделью?

Девушка, опустив глаза, улыбнулась.

– Вы очень милы. Нет, администратором.

– Что ж, приятно, что все это не помешало вам так хорошо знать русскую классику.

Девушка с улыбкой опустила глаза.

– Просто я сейчас живу в таком месте, где очень много русской классической литературы – прямо в таких длинных шкафах. Так что я пользуюсь – прихожу с работы и все это читаю. Недавно прочла «Тысячу душ» Писемского, а сейчас читаю Лескова – «Соборяне».

Вадим впечатленно крутанул головой.

– Где же это такое замечательное место, где люди так замечательно проводят время. В иной ситуации я бы сам туда переселился.

– Да нет, просто… – девушка живо бросила взгляд на Вадима. – Вы не подумайте чего плохого… Просто я сейчас живу в чужой квартире.

– В смысле… Снимаете?

– Нет, как бы вам это… Просто вы не знаете. У нас же много людей разъехалось. Ну и квартиры пустые, а их же ни продать, ни сдать не получается, ну и люди стали понемногу занимать их – все равно же никто не живет.

– Самозахватом?

– Ну почему захватом – просто многим не хочется жить с родителями, кому-то так ближе на работу, и к тому же мы же ничего плохого не делаем – не мусорим, живем в чистоте, чужих вещей не распродаем – я даже знаю случаи, когда хозяева знают, что в их квартире кто-то живет, – и не возражают.

– А если заселятся какие-нибудь специфические друзья – из дружественных или не очень дружественных республик?

– Не заселятся, у нас их нет. – Девушка оживленно взглянула на Вадима. – У нас дом, построенный еще в тридцатых годах каким-то авангардным архитектором – ну, типа, для людей будущего, там все квартиры в линию, все выходят в такой длинный коридор, и через каждые три квартиры общая площадка, с диванами, креслами, чтобы все могли собираться и общаться.

– И что, общаетесь?

– Мы только там и пропадаем. На самом деле действительно очень удобно.

Вадим вздохнул.

– Что ж, рад, что вам так хорошо живется. Кстати, каких-нибудь гостиниц в городе не знаете?

Девушка удивленно распахнула глаза.

– А вам негде жить?

– Как это ни странно. Ткнулся было, но выяснилось, что все гостиницы позакрывались.

– Ну да, к нам же в общем-то никто не ездит. – Девушка подумала. – Хотя нет, по-моему, еще есть одна. Называется «Шангри Ла».

Вадим знающе кивнул.

– Уже нет. Захвачена кришнаитами-постмодернистами.

– Тогда не знаю.

– Ясно.

С вновь возвращенной церемонностью, смешанной, впрочем, с затаенной улыбкой, девушка взглянула на Вадима.

– Мне, конечно, очень неловко… Но если так, то вы вполне можете пожить у нас.

– А есть место?

– Свободных квартир хватает. Рядом со мной свободная однокомнатная, и еще есть.

Раздумывая, Вадим посмотрел вдаль. Впереди, на перекрестке в темноте, засветились фары машины. Словно секунду поколебавшись, она свернула в боковую улицу. Почему бы нет, подумал он, что ты там рассуждал о частном секторе – ну так вот он.

– А я вас не стесню?

– Находясь в другой квартире? – Девушка улыбнулась. – Даже интересно, как вы себе это представляете.

Как по заказу, рядом с ними остановилась машина.

– Ладно, согласен. – Наклоняясь к опускающемуся стеклу, Вадим обернулся к девушке. – Какой адрес?

– Первостроителей, шестнадцать.

Усевшись, они понеслись по черным улицам.

Несколько раз свернув в темноте, они выехали на проспект; наклонившись к водителю, девушка показала ему, где остановиться. Выбравшись из машины, Вадим на секунду задержался, рассматривая подсвеченное тусклыми фонарями здание – носящее на себе следы противостояния конструктивизма и классицизма, длинным массивным кораблем оно возвышалось над улицей. Войдя в один из многочисленных подъездов, они поднялись на третий этаж, за тяжелой металлической дверью открылся длинный, уходящий в перспективу коридор, вдоль стены тянулись стеллажи с книгами. Пройдя вперед по коридору, девушка сняла с гвоздя висевшие около двери ключи и открыла дверь.

– Вот, пожалуйста. Я, конечно, не знаю, к чему вы привыкли…

Войдя вслед за ней, Вадим оглядел комнату со стандартной советской мебелью, заглянув за угол, он проверил наличие ванной.

– Платить что-нибудь надо? – на всякий случай спросил он.

С тонкой улыбкой опустив глаза, девушка секунду подумала.

– Можете купить для Ирины корм для кота. А то ей зарплату задерживают, мы все ей по очереди покупаем.

– А что он ест?

– Он… все время забываю, такие пакетики… Увидите – спросите.

– У кого, у кота?

– Нет, у Ирины. Вы еще всех увидите.

– Понятно. Как зовут кота?

– Прохор.

Кивнув, вдруг поняв, что ведет себя бестактно, он поспешно повернулся к девушке.

– Простите, а вас как зовут?

– Аля.

– Я Вадим.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Секунду он поколебался, не уверенный, не обидит ли ее его шутка.

– А для вас какой-нибудь корм купить?

Девушка улыбнулась.

– Не надо. Вы сегодня уже достаточно купили.

– Хорошо.

– До встречи.

Дверь за ней закрылась, Вадим опустился на кровать.

Один. Еще раз оглядев комнату, подтянув к себе кейс и достав папку с документами, он, мгновенье поглядев на нее, отложил ее в сторону. Позже, подумал он. Не сейчас, позже, когда я буду не такой бессмысленно бодрый, как сейчас, когда отупею чувствами, когда буду готов воспринимать все это, ближе к ночи. Звучит глупо, здесь всегда ночь, но позже, когда мои собственные биологические часы покажут ночь. Когда от чтения всего этого меня начнет клонить ко сну. А сейчас… Не быть одному. Ни минуты не быть одному. И быть общительным. Со всеми вступать в диалог и со всеми разговаривать. Что она там говорила про какие-то площадки для общения? Вот пойду сейчас туда и буду общаться. И горе тому, кто встанет на моем пути.

Вновь открыв кейс, он достал и разложил те немногие вещи, которые у него с собой были; проходя мимо полки с книгами, он на мгновенье остановился у нее.

Собрание сочинений Мельникова-Печерского, подшивка журналов «Химия и жизнь» за 1968 год, книга Г. Облыжного «Маоизм – опасность для человечества», «Винни-Пух», сборник «Ленин и шахматы» (Вадим заглянул в книгу, нет ли там записей партий вождя, но таковых не оказалось), двухтомник «Записки аквалангиста» (из серии «Свидетели великой эпохи»), брошюра «Скажи наркотикам „нет“», сборник издательства Высшей школы экономики «Инвестиционные перспективы Российской Федерации», «Томек у истоков Амазонки», «Томек в стране кенгуру»… Альтернативы общению не было. Поправив покрывало на кровати и бросив ключ на стол (каким-то сверхчувствительным прозрением он понял, что дверей здесь не запирают), он вышел в коридор.

Книжные полки тянулись вдоль стены. Заставленные разнообразными собраниями сочинений, в том числе и русских классиков, включая второстепенных (краем глаза он заметил фундаментально-многотомные дореволюционные издания Якова Буткова и Атавы-Терпигорева), местами они заметно прогибались под тяжестью вросших в них томов. Преодолев секундное искушение остановиться и рассмотреть их поподробнее (с усмешкой подумав, что в этом случае он, как черепаха в апории Зенона, точно никуда не дойдет), он, отвернувшись от стеллажей и быстро миновав несколько дверей квартир, вышел на обещанную девушкой площадку.

Сидевшие на толстом ковре среди разбросанных подушек рядом с низеньким журнальным столиком худощавый седеющий мужчина лет пятидесяти и две девушки – как на подбор, худенькая и по-кустодиевски яркая – с любопытством обернулись в его сторону.

Поставив чашку с чаем на столик, мужчина с улыбкой, изображавшей живейшую радость и удовлетворение, вновь обратился к Вадиму.

– А вот, по всей видимости, и наш новый постоялец.

На ходу ответно проникаясь светскостью, Вадим сдержанно поклонился.

– Надеюсь, постояльцу не возбраняется временно влиться в сложившийся здесь социум и… гм… – Он оглядел заваленный подушками ковер в поиске свободного места. Освобождая место, худенькая девушка быстро отбросила подушки. – …и сделаться сидельцем.

– Чур меня, – акцентированно осенив себя крестным знамением, Вадим опустился на ковер. – Знаете, крайне желательно было бы оформить эту мысль каким-то иным образом.

Мужчина понимающе улыбнулся.

– Судя по живости последней реплики, наш гость определенно принадлежит к миру бизнеса.

Подбирая под себя ноги, Вадим со вздохом кивнул.

– Определенней, чем иногда хотелось бы.

– Давно замечено, – тоном лектора произнес мужчина, – что представители бизнеса крайне аффектативно относятся к глаголу «сидеть» во всех его формах.

– И имеют на это основания, – продолжил Вадим. – Но в общем-то дело не в глаголе.

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Хотя слова важны, в чем я сейчас настойчиво пытался убедить этих молодых леди.

– На примерах из русской классики, – с быстрым смешком сказала худенькая, – которую, как оказывается, мы так и не знаем.

– Даже обидно, – подхватила вторая девушка. – А мы, между прочим, честно всё читали.

Мужчина с утонченной улыбкой цепко взглянул на нее.

– Так «честно» или «между прочим»?

Девушка рассмеялась.

– Ну вот, так вы всегда.

Вадим задумчиво взглянул на мужчину.

– Кажется, я прервал что-то очень интересное.

С некоторой прохладцей взглянув в пространство, мужчина покачал головой.

– Разве что с точки зрения типичности данного явления.

– Тем не менее был бы крайне признателен вам, если бы вы изложили, так сказать, краткое содержание предыдущих серий.

– Ну, предыдущих серий, собственно, и не было – хотя, когда речь идет о классике, наибольшая концентрация смыслов наблюдается как раз в точке столкновения прошлого и будущего.

Он на секунду задумался.

– Проблема классики в том, что ее никто не понимает. Причем это состояние не временное, а постоянное, переходящее от эпохи к эпохе, разница только в специфике этого непонимания, в особенностях этих, так сказать, симулякров, каждый из которых несет на себе черты своей эпохи и сам по себе, в сущности, ничего не значит. Что же касается самой классики, то роль ее в общем-то достаточно трагична или, по крайней мере, абсурдна – это как посмотреть – поскольку она, по сути, выступает в виде некоего антисимулякра – то есть вещи, которая реально существует, на которую все смотрят и которую никто не видит.

– Какую именно сторону абсурда вы имеете в виду?

– Элементарнейшую, и в общем-то известную всякому – вы знаете эту книгу, вам пересказывали ее содержание в школе, причем много раз, так что цитаты из нее уже лезут у вас из ушей, вы сами можете пересказать ее кому угодно, вы – позволим себе такое допущение – даже прочитали ее, и более того, в более зрелом возрасте, когда некоторые склонны пересматривать свою систему ценностей, вы прочитали ее вторично и внезапно обнаружили, что она вовсе не так противна и тягостна, как вам казалось, и даже наоборот, весьма осмысленна и полна достоинств, вы влюбились в эту книгу, вы кладете ее под подушку, вы с ней засыпаете и просыпаетесь, вы перечитывали ее сотни и сотни раз – и при этом абсолютно, категорически, бесповоротно вы ни черта в ней не понимаете. И с этим ничего нельзя поделать.

Вадим с деликатной улыбкой осторожно покосился на мужчину.

– Звучит эффектно, но не является ли это высказывание еще одним симулякром?

– Вы думаете? А между тем через минуту вы со мной согласитесь.

– Прошу вас.

– Прекрасно. Обратимся, в качестве примера, к какому-нибудь общеизвестному классическому произведению, не слишком большому, чтобы в нем не утонуть, но вместе с тем не чисто лирическому, хоть как-то нагруженному общественными смыслами – ну хотя бы к известнейшей истории о Левше и подкованной блохе – надеюсь, вы помните сюжет?

– Лескова? Конечно.

– Сделайте одолжение, перескажите его.

– Извольте. Государь император, восхищенный изделием британских мастеров – микроскопической танцующей блохой, сожалеет, что в его стране нет ничего подобного, придворные наперебой убеждают его, что превзойти английское изделие невозможно, царь-патриот, не желая в это верить, поручает тульским мастерам – через Платова – британское изделие превзойти, те долго что-то куют и мастерят в своей избушке, наконец, предъявляют результат, никаких изменений не заметно, видно только, что блоха перестала танцевать, разъяренный Платов тащит одного из мастеров к государю, тот смотрит на блоху в микроскоп, и тут выясняется, что тульские мастера эту блоху подковали. Всеобщий восторг, Англия посрамлена, Левшу посылают в Англию продемонстрировать свое произведение, его там с почетом принимают, восхищаются, он едет назад, по дороге на корабле спивается, а поскольку чиновники забыли выправить ему документы, умирает без паспорта то ли в больнице для бедных, то ли в ночлежке. Вот, собственно, и все.

– Превосходно. То есть все это, конечно, печально, но простой вопрос – о чем это произведение?

– Ну… о могучем творческом таланте народа, способном превзойти любые иностранные достижения, о его огромном скрытом потенциале, о неумении начальства его ценить, из-за которого этот талант погибает, о необходимости что-то сделать, изменить во внутреннем устройстве страны, чтобы этот талант высвободился, засиял и мог проявить себя в полной мере.

– Прекрасно. Абсолютно каноническое толкование. Все прямолинейно и просто, как отрывок из азбуки. А теперь, для разнообразия, зададимся предельно простым вопросом. Скажите, ведь если эта блоха действительно танцевала, то для этого внутри у нее – к примеру, в коленных суставах – в огромном количестве должны быть различные механические элементы – шестеренки, оси, шкивы, тяги – на порядок более миниатюрные, чем даже самый мелкий из гвоздей, что вбили ей в копыта эти тульские мастера. Не так ли?

Вадим на секунду задумался.

– Пожалуй. А если учесть зубчатые передачи и подшипники, без которых невозможна длительная работа поворотных частей, то, может быть, и на два порядка.

– То есть что получается – они никого не превзошли, они просто испортили вещь, ведь после их процедуры блоха танцевать перестала.

– Гм… получается так.

– То есть – назовем все своими именами – ничего не понимая в устройстве, не понимая принципов его работы, они варварски вмешались в него, попутно лишив его главного, наиболее ценного свойства – кому интересна нетанцующая блоха – и, не осознав даже этого, посчитали дело сделанным, а иностранное устройство превзойденным. Так?

– Так.

– Причем – и это здесь самое интересное – этого никто не понимает. Ни Платов, ни царь, ни придворные – среди которых наверняка масса прозападно настроенных – никому из них и в голову не приходит задаться этим простейшим вопросом, которым только что задались мы, и все искренне полагают – пусть даже с сожалением – иностранное устройство превзойденным. То есть руководство страны, которое, глядя на народ сверху вниз, самодовольно считая себя несравненно более просвещенным и культурным, чем руководимый им народ, в духовном смысле ощущая себя скорее частью Запада, а не России, на деле проявляет точно такое же варварство, само себя не осознающее.

– В ментальном смысле руководство – плоть от плоти народа.

– Безусловно. Прекрасно, пойдем дальше, заметив, кстати, что каноническая трактовка этого произведения на этой стадии уже с треском рухнула, говорить о творческом потенциале народа в свете сказанного, согласитесь, как-то не очень уместно, ну да ладно, к этому мы еще вернемся позднее. История между тем продолжается. Дальше самое интересное – эту блоху везут в Англию – под гром барабанов, с развернутыми знаменами, как доказательство превосходства российских технологий. Англичане – в восторге. Зная природный юмор англичан, можно себе представить, что они думали, глядя на эту блоху и преисполненных сознания собственной значимости российских представителей, и какое утонченное удовольствие испытывали, расточая по-английски вежливые комплименты Левше и его спутникам, причем удовольствие, прямо скажем, как эстетическое, так и политическое.

– Ради бога, остановитесь.

– Дальше… ну хорошо, щадя наши с вами национальные чувства, продолжать не буду.

– Крайне вам признателен.

Вадим мгновенье подумал.

– Между прочим – о самом страшном, что связано с этим произведением, вы так и не сказали. И знаете, в чем оно? В том, что та простая мысль, о которой вы говорили, не приходит в голову не только Левше и тульским мастерам, не только царю и придворным, но и миллионам читателей – ни в девятнадцатом веке, ни в двадцатом, ни в двадцать первом.

– А вот тут вы, безусловно, правы.

Мужчина остро взглянул на Вадима.

– Итак, о чем это произведение?

Вадим отмахнулся.

– В первом приближении понятно – о глубинном мистицизме русского народа, о каком-то особом отношении к тому, что приходит с Запада и о всем таком прочем. Вы мне лучше другое скажите – как по-вашему – сам Лесков-то все это понимал?

– А, по-вашему, это имеет какое-то значение?

– Гм… по-моему, основополагающее, ведь это показывает глубину его замысла, а опосредованно – и глубину его личности, знаете, если он действительно имел в виду все то, о чем вы говорили, то это такой гений, о котором даже и подумать как-то страшно.

– Возможно, и все же обратите внимание на нечто куда более важное – каждое поколение не понимает классику по-своему, причем объектом непонимания является именно то, что для данного поколения актуальней всего, – проявлением этого системного правила данная история и является.

– Ну не будете же вы утверждать, что каждое классическое произведение имеет такую же загадку и такое же двойное дно, выворачивающее его понимание буквально наизнанку – все-таки «Левша» – достаточно специфическое произведение.

– Ну почему же, именно это я и утверждаю.

– То есть что, я назову вам любое классическое произведение, и вы тут же, не сходя с места, докажете, что смысл его противоположен тому, что существует во всеобщем мнении?

– Ну разумеется.

– Ну, не знаю… «Война и мир».

– Не надо. Если мы начнем перечислять, чего мы не понимаем в «Войне и мире», то на это уйдет объем текста, многократно превышающий саму «Войну и мир». Назовите произведение более скромных размеров.

– Ну… хорошо – «Евгений Онегин».

– Прекрасно. Еще одно произведение, изученное вдоль и поперек и тем не менее вызывающее у многих самое искреннее восхищение, произведение абсолютно знакомое и известное, абсолютно без белых пятен, понятное и ясное до последней буквы. И тем не менее, если вы мне позволите, маленький вопрос – а чем заканчивается «Евгений Онегин»?

– Ну, как чем… Тем, что Татьяна ему отказала.

– Не соблаговолите ли уточнить – как именно она это сделала?

– В смысле – процитировать?

– Это я могу, я, – худенькая девушка, весело подняв руку, живо подалась к мужчине. – Я помню, мы это в школе проходили. Можно?

– Прошу вас.

– Так вот: Онегин ей признался, и она действительно ему отказала. Вот:

Но я другому отдана,

И буду век ему верна.

– Я так и думал. – Мужчина сокрушенно покачал головой. – Вы знаете, должен вас огорчить – у Пушкина этого нет.

– Как нет?

– Так, нет. У Пушкина написано нечто другое:

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

– Вроде бы различие в одной букве, но, если присмотреться, между этими фразами огромная разница. Если в первом варианте – если бы, конечно, он был у Пушкина – сказано как отрезано, то во втором, настоящем, согласитесь, присутствует как бы некая демонстративность. Этим повторным «я» она как бы выпячивает, декларирует свой отказ – прислушайтесь, не находите? А демонстративность на то и демонстративность, что она не соответствует содержанию. Вам не кажется?

Мысленно проверив, Вадим непонимающе пожал плечом.

– Согласен, некоторая нарочитость есть – ну а что это значит? Вы что, хотите сказать, что она ответила ему согласием?

– Вот. А теперь спокойно и внимательно рассмотрим всю ситуацию. Не буду утомлять вас цитатами, но вкратце всю сцену можно разделить на несколько эпизодов. Вы их легко вспомните. Итак, сначала Онегин входит и, к своему изумлению, видит Татьяну без всякого светского лоска и без всякой маски, во всей естественности чувств:

Княгиня перед ним одна,

Сидит, не убрана, бледна,

Письмо какое-то читает

И тихо слезы льет рекой,

Опершись на руку щекой.

– Далее, после долгого молчания Татьяна объясняется с ним – сначала она вспоминает свой ужас, когда Онегин ответил холодной отповедью на ее любовное письмо, хотя, впрочем, признает, что в чем-то он был прав:

…в тот страшный час

Вы поступили благородно.

Вы были правы предо мной:

Я благодарна всей душой.

– Дальше – важно! – следует довольно неожиданный и острый упрек – а не потому ли вы сейчас вдруг воспламенились чувством ко мне, что тогда я была скромной деревенской девушкой, а сейчас я – жена заслуженного генерала, богата, занимаю видное положение в свете, близка ко двору – так нет ли за вашими чувствами обычного мелкого тщеславия, желания пополнить свой донжуанский список громкой победой, так неужели вы не понимаете, как это обидно для меня, да и как вы сами могли опуститься до такого?

Как с вашим сердцем и умом

Быть чувства мелкого рабом?

– Далее в слезах она признается ему, что, не колеблясь, променяла бы всю светскую мишуру и блеск, да и вообще всю постылую ей жизнь на простоту прежней деревенской жизни, жалеет об упущенном счастье с Онегиным – «А счастье было так возможно…», жалеет о том, что уступила мольбам матери и вышла замуж, наконец, прямо признается Онегину в любви – «Я вас люблю (к чему лукавить?)» – и, наконец, произносит ту самую, неверно процитированную вами фразу. Прекрасно. Вот здесь две девушки. Простой вопрос: вас преследует некий давно известный вам и отнюдь не безразличный вам поклонник. Что у вас было раньше, другое дело, но вы для себя уже все решили, и сейчас у вас есть только одно желание – чтоб он ушел и больше в вашей жизни не появлялся. Что вы сделаете – в нескольких кратких, но предельно ясных фразах скажете ему, чтоб он ушел и больше не возвращался, или пуститесь в длительные излияния, в слезливые воспоминания, в жалобы на несчастную жизнь, наконец, прямо признаетесь ему в любви и только после этого попросите вас оставить?

– Ну разумеется первое.

– Но ведь это не просто поклонник, это тот мужчина, к которому вы неравнодушны, которого вы любите…

– Тем более! – почти хором чуть не прокричали девушки.

– Замечательно. Именно это и есть образ действий, естественный для сильной, обладающей достоинством женщины. Между тем, что же делает Татьяна?

А мне, Онегин, пышность эта

Постылой жизни мишура,

Мои успехи в вихре света,

Мой модный дом и вечера,

Что в них? Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, и чад

За полку книг, за дикий сад,

За наше бедное жилище,

За те места, где в первый раз,

Онегин, встретила я вас…

– Что это? Вот вы, женщины – дайте объяснение.

Мгновенье помедлив, худенькая девушка, опережая другую, в напряженном раздумье подняла глаза на мужчину.

– Чтоб так говорить, надо что-то иметь в виду.

– Возможно. Ну, то есть не обязательно осознанно, не обязательно продуманно, но нет ли у вас ощущения, что, говоря с ним таким образом, желая того или нет, осознавая это или нет, она как будто на что-то намекает, как будто подспудно его к чему-то подталкивает? Ладно, все это пока не важно, отметим это и посмотрим, что случилось после – когда Татьяна ушла и «стоит Евгений, как будто громом поражен». Вспомните:

Но шпор внезапный звон раздался

И муж Татьянин показался…

– Итак: «звон шпор». Муж Татьяны – генерал. Генералы по дому в шпорах не ходят. Ну, то есть в шпорах по дому никто не ходит, но для генерала вообще быть в сапогах со шпорами – не такая уж частая вещь. Просто потому, что генералы не так уж часто ездят верхом. Генерал может быть в шпорах – на учениях, на высочайшем смотру, но после этого он переобувается и, как и все, едет домой в коляске. И уж тем более он не врывается в шпорах в комнату к жене – ведь действие происходит у нее в комнате, практически в ее будуаре – так что могло его заставить так поступить? Причина может быть только одна – находясь в шпорах на учениях или на конной прогулке, он получил какое-то известие – возможно, какое-то письмо, и содержание этого письма было таким, что он, забыв про все на свете, очертя голову, ринулся верхом к себе домой и, спрыгнув с коня, бросился как был, в сапогах со шпорами, в комнату к своей жене. И вот в этой комнате Онегин – в свете только что произошедшего объяснения с Татьяной, всего, что она ему сказала, надеюсь, вы понимаете, что все это значит для него?

Вадим, хмурясь, медленно поднял глаза на мужчину.

– Погодите… Да не хотите ли вы сказать, что…

– Да у него на носу вторая дуэль – неужели не ясно? И в свете этого, неужели вы не понимаете, какое значение приобретают все только что произнесенные Татьяной слова, все ее признания, все излияния? И, главное, то, что все они были произнесены именно сейчас, в этот момент? Вы что, не понимаете, что все, что она говорила Онегину – вне зависимости от ее осознаваемых намерений и желаний, – это призыв о помощи? Она же прямо говорит ему: моя жизнь – кошмар, любовной интрижки с тобой я не приму, единственное препятствие – мое замужество, подспудно здесь: решай сам, ничего тебе не подсказываю, тем более, ни о чем тебя не прошу, выбор за тобой. Надо понимать – перед нами поведение доведенной до отчаяния женщины. И что в нем невероятного, что абсурдного?

На секунду задумавшись, словно сбрасывая наваждение, Вадим решительно поморщился.

– Ну, бросьте – не может же Татьяна так вот намекать Онегину – вызови на дуэль и убей моего мужа. Бред какой-то и пошлость несусветная.

– Не может. Но важно в данном случае не то, что она говорит, и даже не то, что она имеет в виду, а как он это воспринимает. Примерьте ситуацию на себя. Вы – сильный, взрослый мужчина. Вам женщина, которую вы любите, прямо говорит: я живу с нелюбимым человеком, моя жизнь – ад, я тебя люблю. И что, вы оставите ситуацию как она есть, уйдете в кусты или, прокляв все на свете, отбросив все правила и условности, приняв на свою душу все грехи, одним рывком перевернете свою жизнь и поставите все на карту – вы, взрослый, многое переживший человек?

Опустив глаза, потемнев лицом, Вадим секунду отрешенно смотрел в пространство.

– А вот это может быть правдой.

– Разумеется, и учтите другое. Татьяна не только горда и полна достоинства, она еще и умна. И давайте уж откровенно – ну не может она не понимать, как способен Онегин отреагировать на ее признания. Разумеется, она ни о чем не просит – об этом речи быть не может, но где-то, на самом дне сознания – ведь не первый же день, в конце концов, она думает обо всем этом – неужели не промелькнула у нее догадка, пусть мгновенная, пусть даже сразу отогнанная? Послушайте, это история о взрослых людях. Это история о человеке, который, вместо того чтобы выстрелить в воздух – а, зная характер Ленского, можно не сомневаться, что он сделал бы то же самое, – хладнокровно убил человека, своего друга, это история о женщине, которая – пусть под влиянием матери – согласилась на брак по расчету с нелюбимым человеком – в ситуации, когда отказ отнюдь не грозил ее семье разорением, да и вообще ничем не грозил, – не надо их приукрашивать; и конечно, когда Татьяна говорит Онегину поразившие его слова – понимает ли она, что она говорит и к чему это может его подтолкнуть? – конечно, понимает – бессонными ночами все додумав до конца, сознавая, какой страшной ценой может быть куплено вызволение, она понимает, соучастницей чего она становится. Она не выдает этого – даже в слезах исповедуясь Онегину, она держит себя в руках, но можно не сомневаться ни секунды – не привыкшая обманывать себя, сделав выбор и оставляя дальнейшее на волю Провидения, она уже вынесла себе приговор. Сознавая, что ради спасения любви она, возможно, жертвует спасением души, она все же открывается Онегину – вот что происходит в этой истории, вот что, прежде всего, мы должны понимать. И скромная, высоконравственная Татьяна, о которой написаны сотни литературоведческих томов, исчезает, и перед нами предстает образ воистину шекспировский. Другое дело, что Пушкин, конечно же, не мог обо всем этом прямо написать. Его цензором был Николай I, который даже в минуты высшего благоволения к Пушкину не мог бы этого пропустить. Щеголь и вертопрах убивает на дуэли заслуженного генерала – это не эротические шалости вроде «Гавриилиады», это настоящая, глубинная, подлинная безнравственность, и, конечно бы, он сказал: «Ну, брат Пушкин, что-то тебя не туда занесло, изволь, пожалуй, наведи порядок, приведи все в соответствие с законом и христианской добродетелью». Великое и смешное рядом. Но дело не в нем, а в нас. Часто ли мы задумываемся о великом? Способны ли мы хотя бы иногда выйти за пределы нашего мелкого, примитивного, ничтожного мирка, дерзаем ли узреть лежащее под глыбами, пытаемся ли хотя бы отчасти осмыслить, понять, что скрыто там, куда мы нашим ленивым взором, нашим праздным, поверхностным, текучим умом не можем или не хотим досягать? А если так, то не «невежество и трусость» есть ли сегодня наше имя?

Быстро опустив глаза, Вадим коротко кивнул.

– Согласен. «Мы ленивы и нелюбопытны».

– Не будучи классиком, замечу – мы еще просто болваны. Мы не достойны того, что нам завещано. Мы, в сущности, дикари, которые отпихивают письмена, смысл которых им не ясен. И практически все наши взаимоотношения с классикой укладываются в эту формулу.

Неслышно подошедшая Аля, опустившись на ковер, с осторожностью оглядела сидевших.

– Боже, вы прямо так по-взрослому разговариваете. И с такими одухотворенными лицами…

Быстро переменив выражение лица и мельком бросив на нее такой же мгновенно переменившийся, веселый взгляд, мужчина с тонкой улыбкой опустил глаза.

– Мы исправимся.

Открыв сумочку и порывшись в ней, Аля протянула кустодиевской девушке что-то завернутое в пластиковый пакетик.

– Вот, только что привезли.

Всплеснув руками, быстро взяв пакетик и заглянув в него, та, прижав его к сердцу, быстро повернулась к Але.

– Спасибо огромное. Прошлый раз в аптеке было, а я, представляешь, не догадалась про запас взять. Кулема.

Еще раз быстро заглянув в пакетик и удовлетворенно кивнув, она свернула его.

– Сегодня же ему укол поставлю.

– У Ирины котик болеет, – сообщил мужчина.

Аля покладисто потупила глаза.

– Мне обещали, что и дальше будут откладывать.

– Спасибо тебе огромное.

Худенькая девушка, потянувшись за чайником, разлила чай.

– Ходят слухи, – провокационным голосом произнес мужчина, – что Аля сегодня пришла в каких-то умопомрачительных туфлях.

Девушки, переглянувшись, прыснули. Аля со скромным достоинством отвела глаза.

– Туфли, в которые влезает мой подъем.

– Духоподъемные, – кивнул мужчина. Он наставительно поднял палец. – Влезший подъем вызывает подъем духа. В этом диалектика.

Кустодиевская девушка вздохнула.

– Хорошо, что у тебя хоть что-то влезает. У меня в этом смысле сплошное уныние. – Она покосилась на мужчину. – Метафизическое.

Мужчина, сдерживая улыбку, поклонился.

– Приятно, что мои уроки идут впрок.

Аля с кротким достоинством повела плечами.

– Ничего. Выше пояса мое уныние присоединяется к твоему.

– Фирмы по производству одежды нас игнорируют, – сказала кустодиевская девушка. – Чтоб им скиснуть. Уже сорок восьмой размер найти проблема, а про пятидесятый и выше уже и заикаться нечего. Хорошо, что я еще шить умею. И главное, я не понимаю, это что, дискриминация?

– Что до меня, – пожав плечами, заметила Аля, – то я другого не понимаю – какое им дело, когда я хочу худеть, а когда нет?

– Они вас ненавидят, – хихикнула худенькая девушка, – за вашу красоту.

Мужчина радостно замахал руками.

– Ну что вы. Они вас любят. Просто им некуда деваться – на них давят непреодолимые экономические обстоятельства.

– Это какие еще обстоятельства? – Кустодиевская девушка непонимающе посмотрела на мужчину. – Что, наши деньги плохие?

– Ваши деньги хорошие. Просто… – Мужчина на секунду задумался. – На самом деле это интересная история, занимательно иллюстрирующая, как глобальные процессы влияют на частную жизнь даже в таких сугубо отдаленных от мировых центров силы местах, как наше, – если вы, конечно, хотите знать виновных.

Кустодиевская девушка покрутила головой.

– Всю жизнь об этом мечтала.

Мужчина прищурился, вспоминая.

– Кто-то из великих экономистов прошлого века – кажется, Леонтьев – написал еще в тридцатые годы, что всякая нелинейность в экономике влечет за собой последствия, расплачиваться за которые приходится населению. В данном конкретном случае нелинейность заключается в том прекрасно вам известном факте, что цена на предметы одежды практически не зависит от размера – одни и те же изделия сорок четвертого и пятьдесят шестого размера стоят практически одинаково. Так вот, в шестидесятые годы прошлого века в Америке произошла целая череда слияний и поглощений, приведших к резкому укрупнению швейной промышленности – тогда она там еще была, – и менеджмент образовавшихся монстров тут же занялся тем единственным, чем и занимается всегда менеджмент крупных компаний, – минимизацией издержек. На тот момент, если кому-то интересно, наиболее востребованным размером женской одежды в США был размер, примерно соответствующий нашему пятидесятому – именно этот размер имели тогдашние звезды экрана и манекенщицы – в чем легко убедиться, посмотрев кадры тогдашней кинохроники. Мифологизированная Мэрилин Монро сегодня не прошла бы ни один кастинг – по современным понятиям, она толстая. И вот, аналитики доложили, что если наиболее востребованный размер удастся сдвинуть влево хотя бы на одну позицию – до сорок восьмого, то уменьшение себестоимости за счет снижения расхода ткани выльется в восьмизначную цифру. С этого момента все было решено. Вы же знаете, как тесно мир швейного бизнеса связан с миром моды – именно первый управляет вторым, а не наоборот. Все началось исподволь – сначала стали продвигаться худощавые манекенщицы, затем подключились женские журналы, конкурсы красоты, телевидение – начался глобальный процесс – женщинам со всех сторон, из всех телевизоров и утюгов начали внушать, что они толстые. Разумеется, все шло постепенно – нельзя же за короткое время переменить стандарты, которых человечество придерживалось пять тысяч лет, – но к концу восьмидесятых годов процесс в общем завершился – и легкая промышленность возрадовалась, правда, уже не американская, а китайская, мексиканская, пакистанская и бог еще знает какая, но в век транснациональных корпораций – какая разница. Так что, если это вас утешит, сегодняшние эталоны красоты не имеют ничего общего ни со здоровьем, ни с эстетикой – в основе сугубо денежные расчеты.

На мгновение в помещении повисла тишина.

– Вот гады, – проникновенно произнесла кустодиевская девушка.

– Не то слово. Так что, если завтра все вдруг волшебным образом изменится – и цена на одежду станет зависеть от расхода ткани – то чередой пойдет полоса неизбежно взаимосвязанных процессов, позволяющих во всей красе наблюдать полный поворот бизнес-машины. Тут же рухнет индустрия спортзалов и фитнеса, кутюрье нетрадиционной ориентации повылетают из домов моды, журнал «Космополитен» начнет публиковать статьи «Что делать, если вы похудели», «Семь быстрых способов набора веса»…

– В качестве темы номера, – подхватила худенькая девушка, – дискуссия: «Как наиболее рационально решить проблему недостающих килограммов?» Участвуют: Алевтина, двадцать три года – экономист, Ольга, тридцать пять лет – маркетолог, Татьяна, двадцать восемь лет – дизайнер…

– И друг редакции из США – публицист, колумнист и ресторатор Джедекия Роттерсхаймер.

– Да ну вас, – сказала кустодиевская девушка, – все равно же ничего этого не будет.

– Зато, – негромко заметила Аля, – ты научишься шить еще лучше, чем раньше.

– А вы не имеете отношения к легкой промышленности? – спросила Вадима худенькая девушка.

– Нет, – сказал Вадим. – Мой случай гораздо тяжелее.

– А чем вы занимаетесь? – спросила кустодиевская девушка.

На мгновенье задумавшись, Вадим неожиданно для себя полуистерически прыснул, закрыв глаза ладонью.

– Минимизацией издержек.

– Понятно.

– Был когда-то фильм, – сказала худенькая девушка, – там говорилось: «никогда хорошо не жили, не надо было и пытаться».

– Да ладно тебе. – Кустодиевская девушка, словно неожиданно что-то вспомнив, живо повернулась к мужчине. – А вы нам еще расскажете про Симону де Бовуар?

Улыбнувшись, мужчина, на секунду опустив глаза, казалось, чуть замешкался.

– Ну, собственно…

Худенькая девушка как будто невзначай скользнула быстрым взглядом в сторону Вадима. Я их стесняю, понял Вадим. Это какие-то их внутренние дела, это им сейчас интересно, а я еще не настолько посвящен, чтобы им было комфортно говорить при мне об этом. Надо уходить, я перевыполнил план, я слишком расслабился. И в комнате у меня груда чертовых материалов, требующих изучения. Поднявшись, он светски поклонился.

– Прошу прощения, пора.

Просияв улыбкой, мужчина ответил ему столь же светским поклоном.

– Будем рады видеть вас снова.

Кустодиевская и худенькая девушки радостно помахали ладошками.

– Уходите минимизировать издержки? – невинным тоном поинтересовалась Аля.

Проникшись ощущением ответственности, Вадим убежденно кивнул.

– Да. Пора, наконец, заняться этим настоящим образом.

– Удачи.

Отвесив завершающий кивок, он двинулся назад по коридору. При чуть мерцавшем свете потолочной лампы длинно-массивные ряды книг на стеллажах отсвечивали темными корешками. Зайдя в комнату, он на секунду в задумчивости остановился в прихожей; завернув на кухню, с трудом отклеив дверь большого пыльного холодильника, на мгновенье он заглянул туда; увидев на полке наполовину опорожненную бутылку спирта «Рояль», баллон «Херши-колы» и пакетик с порошковым напитком Yupi, философски кивнув и закрыв холодильник, он вернулся в комнату. За окном была чернота, с книжной полки, мерцая золотым тиснением корешка, взывала к читателям книга о маоизме. Пора, сказал он себе, пора. Хватит светских разговоров, надо убить в себе всякие проблески мысли, всякие остатки воспоминаний, всякие мечты о добродетели, все это мелочь, все это издержки, которые я минимизирую. Бог ледяного спокойствия и менеджмента, я возвращаюсь к тебе. Все, кончено. Сегодня я работаю с документами. Как Ельцин.

Опустившись на кровать и притянув к себе папку, он развязал тесемки и открыл ее – словно освободившись от гнета, груда бумаг, как поднявшееся тесто, привстала, набухнув; сняв верхний слой в виде заколотого скрепкой документа «Актуализированные данные по процедуре приватизации предприятия „Семиструйский, ордена Трудового Красного знамени, завод биохимических реагентов, биосинтеза и полимеров“ в 2008–2009 гг.», Вадим мгновенье подержал его на весу. Несмотря на декларированную актуализированность, документ был старый – бумага пожелтела, в верхнем правом углу к ней прилипли останки убитого комара. Мельком подумав, что комар едва ли был единственной жертвой процесса приватизации комбината в 2008–2009 гг., Вадим вздохнул. Вытащив документы из папки и расположившись на кровати, временами делая выписки, он изучил «Актуализированные данные» и еще несколько столь же информативных документов, в тишине был слышен шум ветра за окном, тусклая настольная лампа в изголовье временами чуть мигала. Взяв очередную справку, он перелистнул страницу, чуть слышно скрипнула, приоткрываясь, дверь, лампа мигнула. Вадим поднял глаза. В дверях, в коротком белом кимоно и туфлях на высоком каблуке, стояла Аля. Полы кимоно чуть разошлись, открывая голое тело; чуть поправив их, она вежливо взглянула на него.

– Я не помешаю?

Мгновенье Вадим смотрел на нее.

– Может быть, даже поможешь.

Аля потупила глаза.

– Мне почему-то тоже так казалось.

Поспешно подойдя и сев ему на колени, она так же быстро обняла его за шею, лампа, быстро замигав, погасла, рассыпанные листы из упавшей на пол папки разлетелись по полу.

Глава II

– …Ты не думай, я хотела бы с тобой поспать, но я люблю спать у себя.

– И что?

– Ну, типа, я тебя приглашаю.

– С вещами?

– А они у тебя есть?

– Ну…

– По-моему, на просторах моей комнаты они будут незаметны.

…Разом выпав из сна и силясь понять, почему помещение, в котором он проснулся, ничем не напоминает его комнату, Вадим лишь спустя мгновенье вспомнил этот разговор. Приподнявшись на локте, он огляделся – комната Али была, вероятно, раза в три больше его собственной. Два высоких окна, массивный письменный стол между ними, тяжелые шкафы с книгами, огромные, резного дерева, мягкие кресла и старый телевизор в углу. Прямоугольники окон были забиты мраком, торшер в дальнем углу подсвечивал комнату тонким лучистым золотом; отбросив одеяло и разметавшись на кровати, рядом спала Аля, в остром блике косо падавшего света было видно, что ее бедра и плоский живот были покрыты мелким, чуть различимым светло-золотистым пушком. Мгновенье Вадим рассматривал их. «Подпушичек», – подумал он, повторяя когда-то услышанное смешное слово.

Откинув одеяло, он встал и подошел к окну. Лежавший поодаль все такой же пустой лунный проспект чуть поблескивал в свете фонарей, стоявшее напротив подъезда большое дерево без коры и без листьев словно щупальцами врастало во тьму длинными изломанными ветвями, в дальнем доме по ту сторону проспекта, словно отвечая ему, зажглось одинокое золотистое окошко. Оглянувшись и найдя взглядом портфель и лежавшую рядом на стуле папку, мгновенье он помедлил, прислушиваясь к звенящей тишине комнаты. Спать не хотелось. Подойдя и взяв со стула папку, он вновь пересек комнату и, сев за стол, включил стоявшую на нем массивную лампу. Внутренне произнеся «заход на цель номер два», он вновь развязал тесемочки и достал документы из папки. Отложив в сторону эссе о приватизации и другие уже прочитанные драматические документы, немного подумав и просмотрев заголовки материалов, он разложил их на несколько тематических стопок, включавших общие сведения по истории города, протоколы и свидетельства об аварии на комбинате, данные химической, радиологической и прочих экспертиз, финансовую отчетность комбината, переписку мэрии с администрацией региона, а также большое количество документов, не относившихся ни к одной из этих категорий и условно объединенных под названием «разное».

Оглядев шесть стопок, свободно разместившихся на широком пространстве стола, и решив начать с документов, предоставлявших общий компендиум знаний, он придвинул к себе первую из стопок и погрузился в нее.

Город Семиструйск, основанный в 1556 году людьми купцов Строгановых, в течение двух веков был известен в качестве места соляных промыслов и в ином качестве в документах практически не упоминался.

Относительно заметным эпизодом в истории города стал 1774 год, когда фельдфебель квартировавшей в городе рекрутской команды 84-го пехотного мушкетерского полка Тимофей Гусятников во время восстания Емельяна Пугачева, подбив на возмущение десяток солдат своей команды, бежал вместе с ними из казенных квартир и встал на сторону самозванца. Происшествие, впрочем, имело не слишком длительную историю, так как всего два месяца спустя мятежники в полном составе были пленены графом Паниным, сам зачинщик бунта был подвергнут наказанию шпицрутенами, а останки его сданы в Анатомический театр.

В девятнадцатом веке, после открытия в окрестностях города локального месторождения каменного угля, к соляным промыслам добавились несколько каменноугольных шахт и два винокуренных завода. После этого город вновь надолго пропал из документов и летописей, безвестно пережил революцию и пребывал в невостребованном состоянии вплоть до конца двадцатых годов, когда в русле начавшейся индустриализации и с учетом открытия на левом берегу реки Семиструйки новых каменноугольных месторождений в городе высадился комсомольский десант «двадцатитысячников» и началось строительство химкомбината. Сам город разросся, достиг статуса районного центра, причем был переименован, так что вплоть до конца советских времен носил имя Цюрупинск, в честь Александра Цюрупы, наркома продовольствия в правительстве Ленина, известного своими голодными обмороками. Обратное переименование города со времен начала перестройки было предметом упорной борьбы группы городских демократов, регулярно публиковавших в городских газетах о Цюрупе различного рода разоблачительные статьи. Вероятно, кульминацией этой борьбы стал выпуск коммерческим издательством в Железногорск-Илимске книги «Половая жизнь Цюрупы», мгновенно разошедшейся массовым тиражом далеко за пределами региона, причем содержание издания, по-видимому, было таково, что даже в сверхлиберальном 1992 году спустя месяц после публикации оно было запрещено к распространению, а книга изъята из библиотек. Тогда же город был наконец переименован – несмотря на то, что в связи с начавшейся эпохой борьбы за выживание протесты и прочие гуманитарные акции сами собой утихли – то ли кого-то в Москве ужаснули обстоятельства половой жизни Цюрупы, то ли это было просто совпадением.

В документах, кстати, имелась краткая справка о книге, с указанием типа бумаги, количества страниц, фамилий редактора, корректора и прочих выходных данных, причем обращала на себя внимание фраза «издание богато иллюстрировано».

По состоянию на момент появления Облака в городе, помимо химкомбината, функционировали НПО «Азотные удобрения», газоперерабатывающий комплекс, несколько предприятий пищевой промышленности, две угольные шахты (большинство было закрыто за нерентабельностью в девяностые годы) и вертолетный завод. Что касается самого химкомбината, то, созданный в начале шестидесятых годов, в советские времена, в качестве научно-промышленного объединения, он занимался, как говорилось в документах, «производством специальной химической продукции, разработанной по указаниям директивных органов». Вообще о продукции комбината что в советскую эпоху, что в последующие времена в документах говорилось определенно эзоповым языком. Сообщалось только, что с девяностых годов, когда директивные органы надолго утратили интерес к специальной продукции, комбинат продолжал вялотекущую деятельность, пока, наконец, не был приватизирован с переходом контрольного пакета к одной из московских бизнес-структур, направившей на комбинат «группу эффективных менеджеров». Катастрофа произошла через семь месяцев. С учетом того, чем обычно кончается в России деятельность эффективных менеджеров, логичным представлялось провести прямую связь между этими двумя событиями, однако из документов это, строго говоря, не следовало – прибывшая на комбинат команда занималась тим-билдингом, разработкой маркетинговых схем, но массовых сокращений технического персонала не производила, в технологические процессы не вмешивалась и вообще вела себя относительно вменяемо.

Отложив первую стопку, Вадим взялся за следующую, целиком посвященную непосредственно аварии. Смена чтения была эквивалентна переходу от обстоятельного реалистического романа к каким-нибудь «Поминкам по Финнегану» на белорусском языке. То немногое, о чем можно было говорить с известной определенностью, содержалось в нескольких кратких документах в самом верху стопки. Конкретно сообщалось, что 24 апреля 2009 года через трубоотводную систему, использовавшуюся для вывода в атмосферу отработанного углекислого газа, произошел «интенсивный выброс газообразной субстанции высокой плотности радикально черного цвета». Выброс продолжался в течение шести часов, образовав над комбинатом массивное черное облако, которое затем, разрастаясь, накрыло собой весь город, в результате чего, как говорилось в документе, «естественная освещенность была сведена к нулю», то есть, попросту говоря, город погрузился во тьму. При этом операторы системы управления технологическим циклом единодушно утверждали, что с самого начала процесса потеряли возможность регулировки и ничего не могли сделать, так как имевшиеся в их распоряжении управляющие консоли просто не работали.

Дальше начиналось черт-те что.

Химический состав выброшенной субстанции определить не удалось. Как следовало из документов, связано это было с тем, что состава как такового, собственно, и не было. В Облаке шла постоянная химическая реакция с перманентным переходом из одного состояния в другое, так что «выделить стабильные межмолекулярные связи не представлялось возможным». При этом процесс имел не цикличный, а статистически случайный или псевдослучайный характер, так что выявить в нем хоть какую-то повторяемость и описать ее также не удалось.

Тот факт, что, несмотря на высокую концентрацию Облака, через него спокойно проходил в обоих направлениях атмосферный воздух обычного состава, объяснения не нашел.

Пресловутая стабильность Облака, то есть тот простой факт, что, несмотря на постоянно дувшие ветры различных силы и направления, Облако в течение восьми лет неизменно оставалось на месте, также объяснена не была.

Электромагнитные сигналы, вне зависимости от диапазона, через Облако не проходили, в связи с чем спутниковая телефония и спутниковое телевидение в городе не действовали. В тех же случаях, когда источник сигнала находился непосредственно в городе, то есть внутри Облака, характер отражений от внутреннего слоя Облака был таким, что «возникающая в результате аддитивная помеха делала прием сигналов мобильной телефонии и телевизионного вещания невозможным». При этом сигналы в спектре радиосвязи, включая пейджинговые, нормально принимались. Объяснений всему этому также получить не удалось.

Экспертные заключения, имевшиеся в следующей стопке, ничего к картине не добавляли. Финансовая отчетность комбината являла собой типичную картину долговременного прозябания, когда предприятию не давали ни жить, ни умереть, хотя более или менее приемлемую зарплату основных специалистов до момента появления Облака сохранять кое-как и удавалось.

Обращала на себя внимание любопытная деталь. Как следовало из документов, производство «специальной химической продукции» в советские времена осуществлялось комбинатом на непрерывной основе, с использованием сырья, содержавшегося в огромных подземных резервуарах. С наступлением новой эпохи объем выработки был радикально уменьшен, но не остановлен, поскольку полная остановка технологического цикла представляла собой сверхсложный, дорогостоящий и небезопасный процесс, в связи с чем все последующие годы комбинат продолжал вырабатывать продукцию в небольших дозах, используя практически неограниченные запасы сырья. Как видно было из приложенной справки, после аварии и образования Облака, когда управляемость отчасти удалось восстановить, объем выпуска был еще раз уменьшен – до минимально допустимых мизерных значений, и в этом виде комбинат законсервирован. Поскольку после консервации финансирование комбината московской бизнес-структурой было практически прекращено, персонал разбежался, и в настоящее время комбинат имел статус охраняемого спецобъекта, доступ на который (за исключением стоявшего на отшибе административного корпуса, в котором теперь располагался вещевой рынок) был запрещен всем, за исключением нескольких специалистов МЧС, периодически посещавших зал управления для текущего контроля. Но главным было другое. Хотя по истечении шести часов в день аварии выброс субстанции Облака прекратился, дальнейшие наблюдения зафиксировали, что в ходе последующих восьми лет с периодичностью примерно раз в месяц и через все ту же трубоотводную систему в атмосферу выбрасывалось небольшое количество все той же газообразной субстанции, имевшей все отличительные признаки вещества Облака. Облако понемногу подпитывалось. Каким образом и в результате каких технологических процессов это происходило, установить, разумеется, не удалось.

Поскольку переписка мэрии города с администрацией региона имела настолько унылый характер, что отбивала охоту ко всякой конструктивной деятельности и, кроме того, ничего не добавляла к фактографической картине происшедшего, Вадим, миновав ее, перешел непосредственно к разделу «разное».

В отличие от всех предыдущих, эта стопка радовала разнообразием тематик, полетом фантазии и красочностью образов, так как содержала то, что помощник мэра обозначил в разговоре как «слухи и сплетни». В сущности, это был срез городского фольклора, относящегося как к событиям, связанным с появлением Облака, так и к городской жизни в целом. События, связанные с появлением Облака, молвой толковались в виде нескольких версий, каждая из которых уже приходила в голову Вадиму во время чтения документов. Высказывалось мнение, что вся история с Облаком была делом технических специалистов комбината, вошедших в сговор с бизнес-структурой, проигравшей приватизационный конкурс и желавшей обесценить упущенный актив с целью его последующей скупки за бесценок. В дальнейшем технологический процесс вышел из-под контроля, а его организаторы в суматохе смылись. Выдвигались также версии, в соответствии с которыми авария на комбинате была проплачена извне (американскими спецслужбами, партией «зеленых», адвентистами-масонами седьмого дня, фондом Сороса и т. д.). В остальных деталях они мало различались с первой.

Широко обсуждалось также предположение, что авария на комбинате и последующее превращение его в законсервированный охраняемый объект были лишь дымовой завесой и прикрытием, призванным замаскировать совершенно иную суть событий, а именно то, что где-то на территории комбината известный в масштабах региона криминальный авторитет Еловый зарыл накопленные им за период 1986–2008 гг. сокровища. Поскольку сам Еловый был убит в 2012 году в Майами и в связи с этим упомянутые сокровища оказывались как бы бесхозными, последняя версия сильно возбуждала аудиторию и широко обсуждалась. Любопытно, что хотя Вадим ничего не знал о Еловом, мысль о том, что все, связанное с Облаком, могло быть лишь ширмой для чьих-то тайных манипуляций на территории завода, пришла ему одной из первых.

Особняком стояла версия, относившая все, связанное с Облаком, непосредственно к деятельности самого Дьявола и связывавшая ее с чрезвычайным распространением, которое получили в последние годы в городе «сатанинские и богопротивные металлические группы». Особой логики в этом предположении не было, так как «сатанинские и богопротивные группы» получили распространение как раз после появления Облака, но это обстоятельство никого не смущало, и в связи с подобной трактовкой событий в городе все большее распространение получали неформальные группы так называемых «очистителей», регулярно пытавшихся срывать металлические концерты и вступавших в потасовки с не менее многочисленными метал-фэнами. Одну из таких сцен Вадим имел удовольствие видеть в кафе. Между прочим, как с удивлением узнал Вадим, город в последние годы действительно приобрел известность федерального уровня в андеграундных металлических кругах, и на проводившиеся здесь фестивали приезжали металлисты со всей страны. Как написал на каком-то металлическом сайте местный фэн (его высказывание цитировалось в одном из документов): «в нашем городе только металл и развивать – сплошная тьма, гниль и плесень».

Средоточием хэви-металлической жизни был так называемый Левый берег, где располагались законсервированные угольные шахты, заброшенная промзона, почти обезлюдевшие шахтерские бараки и «хрущевки», песчаные карьеры и множество других техногенных сооружений разной степени запущенности. Там, на полуразвалившемся стадионе вертолетного завода, регулярно устраивались металлические концерты. Несмотря на массовый отток населения, на Левом берегу по-прежнему проживало несколько десятков тысяч человек, и этот район был одним из основных в городе фольклорогенерирующих участков. Полиция там практически не появлялась, квартплата давно уже никем не платилась, система водоснабжения и электрическая подстанция функционировали с постоянными авариями, устранявшимися чуть ли не силами самих жителей, торговые точки работали в режиме вечных налоговых каникул, а городская администрация уступила место некой стихийной системе самоуправления. В это гнездилище Дьявола регулярно совершали рейды «очистители», называвшие свои вылазки «крестовыми походами», которые они, в подражание историческим крестовым походам, даже нумеровали.

Особо радовали кратко изложенные в одном из документов городские легенды. Легенды эти возникали по разным поводам еще с Екатерининской эпохи, к позднейшим временам относились лишь некоторые из них. Одной из них была легенда о мертвом вертолете. Рассказывалось, что с располагавшегося на Левом берегу вертолетного кладбища (такое действительно существовало на пустыре за вертолетным заводом) регулярно взмывает старый, полуразвалившийся, насквозь проржавевший вертолет и облетает город, рассекая тьму блуждающим лучом прожектора. В проеме отвалившейся боковой двери вертолета сидит, свесив ноги, полуистлевший мертвец с бутылкой водки в руке, периодически запрокидывая бутылку и оглашая затем окрестности диким смехом. Любопытно, что легенда имела под собой некоторое основание, так как в девяностые годы в городе реально существовала коммерческая структура ритуальных услуг «Кратчайший путь», доставлявшая гробы из квартир и моргов в городской крематорий на вертолетах, в которые также набивались и таким образом доставлялись к месту церемонии многочисленные родственники и знакомые. Поскольку перечень нормативно-правовых актов, которые нарушала деятельность этой структуры, занимал две с половиной страницы (перечень был приложен), деятельность эту к 2000 году кое-как удалось прекратить.

Известна также была легенда о призраке гитариста. Сообщалось, что на вершину огромного песчаного холма рядом с заброшенным карьером на Левом берегу периодически забирается призрак гитариста-металлиста и исполняет оттуда рифф из композиции Dimmu Borgir «Tormentor of Christian Souls», сопровождая его громогласными проклятиями и богохульствами. Каким образом звук его гитары при этом «разносится далеко по району», было, впрочем, не вполне понятно, так как для этого вышеупомянутый призрак, помимо собственно гитары, должен был взгромоздить на вершину холма еще и усилитель с колонками и откуда-то взять электричество. В связи с этим, правда, в одной из версий легенды утверждалось, что явления гитариста-призрака странным образом совпадали с веерными отключениями электроэнергии на Левом берегу, однако каким образом эта энергия доставлялась призраку на вершину холма, версия никак не поясняла.

Завершала картину легенда о подводном монастыре. В связи с тем, что в конце тридцатых годов русло реки Семиструйки было искусственно изменено для создания местного водохранилища и стоявший в низине монастырь шестнадцатого века в результате действительно оказался под водой, различные связанные с ним эзотерические слухи и легенды издавна циркулировали среди населения, однако, как сообщалось в документе, по какой-то непонятной причине в течение последних восьми лет они выкристаллизовались в конкретную историю о подводных монахах. Песчаный берег водохранилища в километре от города издавна был излюбленным местом отдыха местных жителей, где они охотно купались и загорали; после появления Облака о загаре, разумеется, пришлось забыть, однако купания, пусть под покровом тьмы, со временем возобновились, для чего местность по инициативе мэрии даже была подсвечена двумя мощными прожекторами. В вынужденно ночных купаниях некоторые находили даже известную прелесть, работала и издавна существовавшая вблизи пляжа лодочная станция. В соответствии с легендой, привычный отдых жителей периодически стал нарушаться появлением на поверхности водохранилища всплывавших из глубины вод недружелюбного вида монахов в рясах и клобуках, истово обличавших купающихся жителей в разнообразных грехах. Легенда передавала свидетельства многочисленных очевидцев, согласно которым на водной глади вблизи мирно проплывавших мимо двух лодок внезапно появились голова и плечи костлявого, с горящими глазами и клочковатой бородой монаха, который, желчно поджав губы, цепким, недобро-примечающим взглядом обвел обомлевших жителей и, воздев перст, с торжествующим криком «Анафема! Всем анафема!» скрылся в волнах.

Агрессия всплывавших из глубины монахов распространялась почему-то почти исключительно на женщин. Рассказывалось, в частности, как прямо перед лицом неторопливо плывущей брассом женщины тридцати пяти лет внезапно с шумом всплыл огромный, с массивным золотым крестом на груди поп и, всей тушей надвинувшись на нее, возопил: «Прелюбодействовала?» Женщина, с которой случился нервный припадок, вынужденно перейдя с брасса на кроль, с трудом достигла берега. В другой раз вблизи лежавшей на спине, раскинув руки, на глади водохранилища женщины так же неожиданно всплыл косматый, злобного вида монашек и, пригвоздив ее к лону вод пронзительным взглядом и обличающе ткнув в ее сторону указательным перстом, мстительно произнес: «Век не видать тебе водосвятия!» – после чего мгновенно погрузился в толщу вод и исчез в глубине.

Рассказывалось и о других подобных случаях.

Отложив последний документ, Вадим отодвинул стопку. На зеленом сукне стола перед ним осталась последняя бумажка. Мгновенье Вадим смотрел на обрывок листка с записью синим фломастером.

«Казначеев Георгий Иванович, ул. Стаханова, д. 3, корп. 1, кв. 2, в 2002–2009 гг. начальник отдела режима.

Лебединский Александр Владимирович, Левый берег, ул. Газоагрегатная, д. 14, корп. 6, кв. 43, в 2005–2009 гг. заместитель директора по научной работе».

Сунув документы обратно в папку, он оставил обрывок на столе. Рыться в бумагах смысла больше не было, документы сказали все, что могли. Чтобы что-то реально выяснить, надо было идти и разговаривать со свидетелями.

Неслышно вставшая с постели Аля, мягко подойдя, с секундным любопытством заглянула в листок через его плечо.

– Это кто такие?

Констатирующе посерьезнев, Вадим сделал ответственное лицо.

– Злостные нарушители правил пешеходного движения, извращенцы и неплательщики алиментов.

Еще раз мимоходом взглянув в бумажку, Аля свободно пожала плечом.

– На Левом берегу, по-моему, уже давно никто алиментов не платит.

– А на Правом что, платят исправно?

– Не знаю. Меня, во всяком случае, это точно не касается.

– Тогда, может быть, ты знаешь, где улица Стаханова?

– Это старая промзона, за сквером Первостроителей. А ты что, собираешься туда идти?

– Ну да. А что?

– Не знаю, там, по-моему, давно уже никто не живет.

Вадим кивнул на листок.

– Ну, один абориген по крайней мере присутствует.

Аля наклонилась.

– Может, у него ностальгия? Поближе к бывшим режимным объектам…

– Что ж, это и попробуем выяснить.

Выпрямившись, она со скромным достоинством оглядела его.

– Между прочим, если ты подвинешься, я смогу сесть тебе на колени.

Спохватившись, он поспешно отодвинулся от стола.

– Извини. Вот так порой мы и упускаем возможности.

Быстро сев ему на колени и обхватив шею, она с серьезной требовательностью повернулась к нему.

– А тебе понравилось, как я тебя вчера соблазнила?

– Ну, по-моему, это было очевидно.

– Я специально надела туфли.

– А это были те самые?

– Ну конечно.

– Извини, не понял.

Пряча улыбку, она потупила глаза.

– Мне кажется, если бы я пришла в других туфлях, результат был бы тот же.

– Могла бы прийти вообще без туфель.

– Ты не понимаешь. Мужчины так устроены. Чем больше похоже на порнографию, тем сильнее действует.

– Ну, не на всех. Я, например, не люблю ни туфель, ни белья.

– То есть ты любишь, чтобы девушка была совсем голая?

– Ну да.

Она с улыбкой отвела глаза.

– А мне, наоборот, нравится, чтобы, когда она лежит на спине и ее трахают, на ней были туфли на шпильках. – Она повела плечом. – Я такая онанистка.

– Ну, законом не возбраняется.

– Еще бы возбранялось. Половина женщин с катушек бы слетела.

– Используешь технические средства иностранного производства?

– У меня было одно средство, но из него батарейка выпала и куда-то закатилась. Но, в общем, мне все равно. Я как-то разнообразна в этом отношении. То есть разные способы использую. Кроме душа.

– Это почему?

– Потому что это, типа, неправильно. Это точно, по науке. Мне одна моя знакомая, психотерапевт, сказала, что такой метод мастурбации у них считается непродуктивным.

– То есть психотерапевты под душем не мастурбируют?

– Во всяком случае, нам они это не рекомендуют.

– Что ж, им виднее.

Она ищуще обернулась.

– Я вчера тебе пейджер достала. У Ирины оказался новый, она им даже не пользовалась. Она себе купила, а ей на следующий день на работе выдали. А, вон он.

Живо встав с его колен, мягкой, чуть покачивающейся походкой она пересекла комнату и, взяв с тумбочки коробочку, вернулась к нему на колени.

– Даже еще в пленке… Ты ведь сейчас поедешь? Вот. Сейчас совместно лишим его девственности.

Впечатленный, он крутанул головой.

– Совместно лишить девственности пейджер – это уже какое-то особо злостное извращение.

Она согласно кивнула.

– И сейчас мы ему предадимся.

Повозившись с кнопками, она дождалась пискнувшего сигнала.

– Вот так. Запомнил?

Он кивнул.

– Ну вот, я тебе вызвала.

С застенчиво-уклончивой улыбкой она взглянула на него.

– Мы совершили групповое изнасилование пейджера.

– Что-то удовлетворения особого не чувствую.

– Это придет позже.

– Надеюсь.

Она оглянулась на стенные часы.

– Я скоро на работу. Так что занимай ванную быстрее.

Одевшись и приведя себя в порядок, через пять минут он вышел в коридор. Вновь пройдя тусклым путем к входной двери, мгновенье повозившись с незнакомым замком, он вышел на лестницу. Отсекающе лязгнула дверь; слушая свои шаги в гулком каменном пространстве, он спустился вниз. Машина ждала у подъезда; назвав адрес шоферу, он смотрел, как тянется мимо окна, ускоряясь и ускоряясь, под конец замельтешив черными окнами и подъездами, казавшийся бесконечным длинный дом. Дом оборвался, замелькали изломанным частоколом голые стволы и ветви высохшего скверика, машина повернула, потянулись переулки, место редких светящихся окошек заступили глухие черные стены без единого проблеска, дальний свет ощупывал пустую дорогу впереди.

Под теплым ветерком из щели приспущенного стекла он смотрел на пляшущие впереди световые конусы. Снова ощущая себя в пустоте, не заполненной ни Алей, ни документами, стремясь не дать воспоминаниям вновь заползти в него, он вспоминал то, что только что прочел в бумагах. В общем-то, грош цена всем этим документам, подумал он. Третий слепок с реальных событий, «журналистское расследование», тени на стене Платоновской пещеры. Бог знает почему, но углубленное изучение вопроса всегда приводит к тому, что реальная ситуация оказывается в точности противоположной той, что существует во всеобщем мнении, – да иначе и быть не может, когда составленные случайными людьми документы напоминают попытку паралитика описать Олимпийские игры. Документы мне не помогут, нужны свидетельства, нужны мнения, мысли, впечатления тех, кто хотя бы издали, хотя бы косвенно наблюдал то, что происходило на этом заводе. Единственная удача во всем этом – это то, что есть те два человека – если, конечно, они окажутся на месте и захотят со мной разговаривать.

Начальник отдела режима. Это именно тот, кто сейчас мне нужен. Такие люди обычно в курсе всего, они не пренебрегают мелочами, они в курсе всех слухов и сплетен, отставные комитетчики, они тянутся к информации, потому что по привычке помнят, что именно она дает власть над людьми, не может быть, чтобы он не знал ничего о случившемся, наверняка он что-то видел, что-то наблюдал, возможно, даже что-то понял, только он может сказать что-то серьезное. И тут промашки не должно быть. Хочешь не хочешь, а придется сразу взять верный тон, придется понравиться ему – если этого не произойдет, если я не налажу с ним контакт, он не только замкнется сейчас, но и в следующий раз может уклониться от встречи. Придется быть чертовски убедительным – он может оказаться зачерствевшим старым служакой или косящим под простачка неприметным типом себе на уме, в духе Швейка, в цель придется попадать с первого раза – однажды составив мнение о человеке, такие люди редко его меняют. Иначе – все, иначе никакая Гекуба мне не поможет.

Машина вдруг резко остановилась.

– Дальше не поеду, – сказал водитель.

– А что случилось? – спросил Вадим.

– Выходили б вы скорее, – сказал водитель, – не видите, какой район.

– А какой? – спросил Вадим.

Водитель без особого дружелюбия покосился на него.

– Приезжий, что ли?

– Ну, сюда, во всяком случае, с вами приехал.

– Какой, какой… Мертвый парк.

Вадим посмотрел в сторону мутно видневшегося впереди древесного массива.

– В смысле? Там что, мертвецы бродят?

– Не знаю я, кто там бродит, – сказал водитель, – а за парком точно кто угодно шляться может. И через парк не поеду – бог знает чего на дорогу подбросят – шину проколет, потом вылезай отсюда.

– А улица Стаханова где?

– Сразу за парком начинается. Там ему памятник стоит – увидите.

– Понятно, – сказал Вадим. – Так мне что, по дороге идти?

Водитель как-то странно посмотрел на него.

– Лучше по пешеходной дорожке идите, – сказал он. – Там даже кое-где фонари есть.

Вадим посмотрел в сторону парка.

– Правее, – сказал водитель. – Там, где тумба поваленная.

Рассчитавшись, Вадим вышел из машины.

За спиной поспешно взвизгнули тормоза разворачивавшегося автомобиля, послышался быстро удалявшийся рокот. Свернув с дороги, по осколкам битого кирпича через хрустевший под ногами засохший мусор он вышел на дорожку; между двумя изображавшими цветочные чаши гипсовыми тумбами, одна из которых и вправду была повалена, он вошел в парк.

Изгибающаяся дорожка уходила во мрак, отдаленный фонарь подсвечивал голые стволы и переплетение острых веток. Пройдя сотню шагов, он оглянулся – того разрыва между деревьями, через который он вошел, уже не было во тьме, впереди все так же тянулась дорожка. Стволы уходили вверх, в черноту, черные ветки были неподвижны, стояла абсолютная тишина. Беззвучно, временами слыша шорох ссыпающегося песка под ногами, он дошел до покосившегося облупленного фонаря; чуть склонившись над дорожкой, еле слышно потрескивая, он освещал белый ссохшийся песок. Оставив его за спиной, он пошел дальше по дорожке, вновь углубляясь во тьму; дорога сузилась, нависающие во тьме ветки сомкнулись где-то в вышине над головой; без движения воздуха, без шелеста и шорохов, в безмолвии и неподвижности черная древесная сушь расстилалась справа и слева. Охватывающая и всепроникающая, силой заползающего в душу ощущения полной остановленности, равнодушия и покоя, конца мира, навеки погибшим королевством она, казалось, гасила и замедляла чувства. Темный мертвый мир. Тесно расставленные во тьме стволы, которые, казалось, умерли миллион лет назад и так же вечно будут стоять в угольном сумраке, зыбкий, никуда не ведущий серый просвет среди веток, темные лунные поляны без луны, загадочное, почти приятное ощущение ненужности всякого движения – зачем куда-то идти, когда ты уже пришел, – не смерть, а то, что наступает после смерти, глухое и бесконечное, обступало со всех сторон. Невольно сбавив шаг, чувствуя, что исчезает время, безошибочно, каким-то инстинктом ощущая, что он – единственный человек в этом мертвом пространстве, Вадим наконец остановился. Смерть. Изломанная древесная вязь чернела над ним. Рассматривая ее, повернув голову, он вдруг замер, почти вздрогнув – в вышине, в расщелине вертикальных голых ветвей, на фоне темно-серой массы, заменявшей небо, он увидел сплетенное из веток гнездо. Полукруглое и прочное, плотно, веточка к веточке подогнанное, наверно, воронье, казавшееся странным и немыслимым среди обступавшей его обездвиженной нежити, оно отчетливо виднелось, окруженное сплетением ветвей. Что-то неясное, размытое было во всем этом, ветки, торчавшие сверху и снизу, накладывались, сливаясь с картиной, Вадим присмотрелся – среди нагромождения черных пятен и штрихов ему показалось, что он видит саму ворону. Смазанная непонятная картинка, то ли контур вороны, то ли причудливое переплетение сучков. Есть она или нет, но как-то странно она сидит, подумал он, окаменела она, что ли. И тут по острому абрису клюва, по быстрому движению дернувшейся головы он вдруг увидел, что ворона жива. Обеспокоенно задвигавшись, перейдя из одного конца гнезда в другой, секундно нырнув вглубь гнезда, она тут же выпрямилась, над краем гнезда вновь стала видна ее простецкая башка с клювом. Здесь, среди полной черноты, среди казавшегося вечным мрака, она жила своей, не прекращавшейся, лишь ей одной известной и понятной жизнью, здесь, на дне корзины, скорее всего, были ее птенцы, здесь где-то среди мертвой темени летал ее муж, выискивая бог весть где затаившихся червячков – с трудом отведя взгляд, Вадим передернул плечами, как от озноба, ощущение того, что он не видит, не понимает всей полноты и тайной сложности прячущегося и происходящего тут, охватило его; медленно повернувшись, пытаясь понять собственное беспокойство, он вновь зашагал по сухому песку. Что-то большее, чем просто явление живого существа среди мертвого мира, было в том, что он увидел, Вадим поежился, видимость, пробормотал он, всего лишь видимость, не успев додумать это, краем глаза уловив слабый отблеск света впереди, он поднял голову – тусклый фонарь с разбитым стеклом показался вдали. Прибавив шагу, метров через двести он вышел из парка.

Кругом не было ни души. Справа темнели развалины незаконченной стройки с заржавевшим бульдозером без гусениц, слева, в крохотном скверике, на высоком круглом постаменте – статуя человека с отбойным молотком, между ними уходила вдаль узкая улочка, зажатая между забором, за которым высились длинные заводские корпуса, и линией самодельных жестяных гаражей. Направляясь к ней, Вадим взглянул в сторону скверика, в памятнике ему почудилось что-то необычное; не став присматриваться, он пошел дальше, двери гаражей были перекошены и сорваны с петель, метров через двести громады корпусов оборвались, потянулись двухэтажные здания каких-то заброшенных складов, улочка чуть повернула, в замешательстве Вадим остановился – лежавший на брюхе проржавевший автобус без колес и стекол перегораживал путь, к стенке его была прислонена деревянная лестница. Взобравшись по ней, Вадим перелез по крыше; спустившись по груде автомобильных покрышек и спрыгнув на землю, он на мгновенье замер – три массивные неподвижные фигуры угрожающе маячили в полусотне шагов от него. Секунду поколебавшись, он пошел вперед, фигуры двинулись навстречу ему.

Под ногами хрустел гравий.

Спокойно, подумал Вадим, может, и раньше времени ты напрягся. Трое почтенных городских жителей после плотного ужина вышли на вечерний моцион прогуляться и обсудить последние новости. Завязать разговор, спросить их о чем-нибудь? Интересно только, о чем – как пройти в библиотеку? Да, будет в самый раз.

Приближавшиеся фигуры быстро разделились – прибавив шагу, двое зашли с боков, движения их резко ускорились, мгновенно приблизившись, схватив и заломив ему руки за спину, они повели его, полусогнутого, толкая перед собой; не оглядываясь, третий шел впереди. Шагов через пятьдесят они стащили его с улочки; пройдя по размытой глинистой тропинке между какой-то свалкой и кирпичным сараем, они вытолкнули его на ярко освещенную поляну, человек семь или восемь, сидевших вокруг костра, повернулись в их сторону; отпустив Вадима и толкнув его в спину, конвоиры отступили; с хрустом распрямляя заломленные руки, Вадим выпрямился – сидевший отдельно от остальных истощенно-худой босой человек в грязной длиннополой шинели рывком поднял голову, отблеск костра высветил его странное полудетское лицо. Вскочив, на мгновенье замерев и вдруг подпрыгнув, он в два прыжка приблизился к Вадиму вплотную.

– На Стахановке, – словно отвечая на немой вопрос, произнес за спиной у Вадима чей-то хриплый голос.

Быстро придвинув голову, заглянув в самые зрачки Вадиму, тут же отпрыгнув, как-то странно обмякнув, человек быстро зашевелил губами, блуждая взглядом по траве.

– Хороший… Хороший… Издалека… Издалека…

Снова прыжком приблизившись, искривленно согнувшись, плачущим взглядом он вновь впился в лицо Вадима снизу вверх.

– Бежит слезинка, капает… День капает, век капает… Как осушить? Ни кнут, ни пряник… Ни кнут, ни пряник не помогают. Как?!

Словно внезапно целиком уйдя в себя, что-то беззвучно шепча, безвольно отступив на шаг, он скрючился, изломанно держа руки; кто-то из сидевших у костра что-то бросил в пламя, костер полыхнул, лица смотревших на Вадима людей не шелохнулись. Застыв, упершись взглядом в одну точку, человек истощенно шевелил губами.

– Платить… За все платить… За справедливость… За Божью справедливость… Ни кнут, ни пряник…

Вдруг разом переменившись, дернувшись как-то боком, он остро взглянул на Вадима.

– «Люди навсегда останутся глупенькими жертвами обмана и самообмана, пока не научатся за любыми религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов».

Губы его отвердели, во взгляде на мгновенье блеснул ничем не затененный острый ум.

– Вот ведь как…

Коротко вздрогнув, бросившись к Вадиму, он схватил его за лацканы, вновь лихорадочно заглядывая в глаза.

– Тухачевский… Не смогли, не прорвались… А если бы… Эффект домино… И тогда все, все разом… А?

Враз обмякнув, он отшатнулся, бессильно шаря взглядом по траве.

– Иначе нельзя… Иссушат, изведут, обессилят… Ни кнут, ни пряник… Не выдержать. Если только все, все разом…

Он резко обернулся к Вадиму.

– А если нет?!

Мгновенье замершим взглядом он смотрел в пространство.

– Только Божьим, словом Божьим… Иначе – не выдержать… Только Бог, только Бог…

Вдруг дернувшись, взорвавшись слезами, рухнув наземь, страшно кривясь, он закрутился юлой по траве.

– Грешен! Грешен я! Грязен! Прости меня, Господи, в ничтожности моей…

Судорожно вытянувшись, руки его царапали землю.

– Из грязи происшел, грязь извергаю…

Изогнувшись дугой, вновь свернувшись клубком, он забился на земле с вывороченно запрокинутой головой, словно что-то выбивая из себя.

– Грешен! Гнусен!

Вывалянный в грязи, внезапно вскочив, вновь прильнув к Вадиму, снизу вверх, дергая за лацканы, он потянулся к нему, моляще заглядывая в глаза.

– Скажи: спасемся? Верою спасемся?

В судорожном ожидании глаза его, слезясь, не мигая, смотрели на Вадима.

Что сказать ему, – подумал Вадим. – Сказать как есть? Нельзя, не поймет. Или поймет? Что он поймет…

Мгновенье помедлив, подняв глаза, стараясь попасть в тон, Вадим встретил его взгляд.

– Воздано будет каждому по вере его…

На мгновенье застыв в неподвижности, отскочив, бросив быстрый лукавый взгляд на Вадима, человек подпрыгнул, изогнувшись; глаза его загорелись; словно ликуя, он закружился, подпрыгивая, вокруг Вадима словно в танце, сияя, торжествующе тыча в его сторону пальцем.

– Не верует! Не верует!

Разом потухнув, вплотную подойдя к Вадиму, склонив голову набок, серьезно, словно извиняясь, он заглянул в глаза ему.

– Только словом Божьим… – в глазах его мелькнула ласковая укоризна, – а с иными – нет… Иным – нельзя…

На излете, словно теряя интерес к разговору, он вяло махнул рукой в сторону сидевших у костра.

– К Богу! К Богу его ближе!

Резко обернувшись, он вскинул руку, рот его перекосился криком.

– На крест его!

Вскочив и бросившись к Вадиму, люди, сидевшие у костра, повалив, заломанно держа его руки, туго связали ремнем его ноги; лежа на животе, повернув голову, он увидел прислоненный к стене сарая массивный деревянный трехметровый крест. Волоча по земле, они потащили его к стене, кто-то уже положил крест плашмя; затянув его на крест, еще одним ремнем они туго привязали его ноги; прижав раскинутые руки, они примотали их к перекладине. Несколько человек уже присели у изголовья, поднатужившись, дружным движением они приподняли крест с примотанным к нему Вадимом, подбежавшие еще несколько человек подперли вертикальную балку; напрягшись, согласным усилием они взметнули крест вертикально. Навалившись, кантуя, как на стройке, они придвинули крест к стене сарая и оставили прислоненным. Откуда-то взялась стремянка, встав на ее нижнюю ступеньку, кто-то сунул под нос Вадиму привязанную к длинной палке губку, пропитанную чем-то парализующе терпким, туман ударил ему в голову. Вознесенный над крышей сарая, пытаясь пошевелиться, чувствуя насмерть примотанные руки и ноги, подняв голову, он различил вдали, в уплывающей мгле контуры дома и несколько тускло мерцавших окошек. Люди, глядя на него, полукругом стояли внизу. Какой-то человек в треухе и ватнике, присев, возился у подножья креста, в ящичке блеснули гвозди. В изумленной досаде, замутненно, пытаясь собрать расползающиеся мысли, Вадим смотрел на них. «Идиоты, болваны, изверги… Они что, серьезно? Почему сейчас? Безумная толпа… Почему сейчас! Почему так рано? Изверги…» Встав на стремянку, человек с гвоздями в кулаке быстро поднялся, оказавшись вровень с Вадимом; деловито осмотрев его руки, вытащив из-за пояса молоток, взяв один гвоздь в зубы, он примерил другой к его запястью, люди, стоя внизу, без выражения смотрели на них. Заторможенно, неверяще, не в силах понять, Вадим смотрел на расплывающиеся внизу их головы и плечи. «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят», – промелькнула в нем невесть как залетевшая в голову мысль. Вытащив торчавший меж зубов гвоздь, человек сунул его в карман; приставив гвоздь к запястью, он замахнулся молотком, завороженно Вадим смотрел, как движется его рука.

«Может быть, я – Христос?» – подумал он.

Блеснула ослепительная вспышка, и сознание оставило его.

* * *

Лампочка в круглом абажуре и белый потолок. С трудом приподнявшись на локте, Вадим огляделся, заново примеряя толчками возвращавшийся разум, – комната была бедно обставленной и чистенькой. С заваленного книгами стола свисали загнутые углы географических карт, на ковре справа над кроватью серебрилось с полсотни разнообразных кинжалов и кортиков. Вадим прислушался – через полуоткрытую дверь доносились шаги; судя по скромному потрескиванию, где-то рядом жарилась яичница.

Вошедший в комнату коренастый широколицый человек со шкиперской бородкой и с чайником в руке, увидев очнувшегося Вадима, одобрительно кивнул.

– Оклемались? Я уж решил подождать, не стал вам нашатырь под нос совать.

– Спасибо, – сказал Вадим. – Вы – святой Петр?

Человек усмехнулся.

– Георгий. Хотя до святого мне далеко. Как, впрочем, и вам.

Вадим посмотрел на свои запястья, следов гвоздей на них не было.

– Да, теперь уже вряд ли. Хотя этот юродивый имел серьезные намерения.

Человек знающе качнул головой.

– Лешка-попрыгунчик. Они в него, как в идола языческого, верят. Я как увидел, что они кого-то ведут, решил – лучше прослежу, мало ли что. Светошумовые гранаты помогли – всегда их на всякий случай с собой ношу.

Вадим покрутил головой, выбивая остатки одури.

– Тут что, каждый день кого-то распинают?

– Да они бы с радостью, только кто сюда заходит. Завод закрыт давно, а жилых домов, считайте, и нет. Общежитие старое да эта хибарка – еще от частного сектора осталась. Слава богу, хоть электричество и воду не отключают.

Вадим смущенно взглянул на него.

– Вы уж извините. Тяжело, наверно, было меня тащить.

Человек бегло-оценивающе смерил его взглядом.

– Да нет, у вас – только рост, так-то и потяжелей таскать приходилось. С двоих из них ремни снял, лямку сделал. Техника-то известная.

Поднатужившись, Вадим сел на кровати. Голова все еще кружилась.

– В другое место перебраться не пробовали? – вспомнив Алю, спросил он. – В центре много квартир пустует.

Человек пожал плечами.

– А смысл? Доходяги эти все равно ко мне не полезут – если вы об этом. А крыша над головой и здесь есть. Какое ни есть жилье, а все-таки свое – я еще отсюда в училище уходил, а после отставки вообще удобно было – тут рядом автобусная остановка была, пятнадцать минут – и на точке, прямо до места работы автобус ходил.

Вадим невольно усмехнулся.

– Это тот, что поперек улицы стоит?

Человек усмехнулся в ответ.

– Ну, что именно этот физический экземпляр, не поручусь, а так-то их много ходило – прямо до химкомбината.

Почувствовав, как какие-то шестеренки с трудом щелкнули в его голове, Вадим заторможенно поднял глаза на него.

– Погодите… Это дом три, корпус один?

– Ну, корпус – сильно сказано. Дом, впрочем, тоже.

– Георгий… Георгий Иванович. Так вы – Казначеев?

Человек задумчиво взглянул на него.

– Получается, ко мне шли.

– Получается, к вам. Я Вадим.

Мгновенье человек словно заново разглядывал его.

– Сейчас угадаю. Из Москвы?

– Угадали.

Как-то безнадежно человек кивнул.

– Приезжих в последнее время особенно видно.

Он махнул рукой.

– Ладно, подсаживайтесь. Как бы то ни было, позавтракать все равно не мешает.

– Позавтракать или поужинать?

– А есть разница?

Ухмыльнувшись, Вадим подсел к столу. На ходу его еще немного шатало. Поставив на стол стопку тарелок, человек ушел на кухню. Минуту он громыхал там кастрюлями; вернувшись со сковородкой и банкой разогретой тушенки, он разложил по тарелкам яичницу и сел за стол. Сообразив, что это первая его еда за два дня, стараясь быть скромным, Вадим вытряхнул себе в яичницу немного тушенки. За пару минут они покончили с едой; разлив по чашкам чай, хозяин нехотя откинулся к спинке стула.

– Ну что, спрашивайте, что хотели. Хотя я знаю, зачем вы пришли.

– Я знаю, что вы знаете.

– Ну, это-то мудрено не знать. Проблема в городе одна.

Помедлив, он бросил на Вадима испытующий взгляд исподлобья.

– И кто вас послал на этот раз?

Вадим усмехнулся.

– Угадаете?

– Мэрия была, МЧС было, «фуражки» были… Те, кому принадлежит комбинат?

– Почти. Те, кому принадлежат те, кому принадлежит комбинат.

– Ну, это не принципиальная разница.

– Они считают ее принципиальной.

– Не важно, что они считают. Ну а вы-то сами чего хотите?

Между прочим, хороший вопрос, устало подумал Вадим. Несколько мгновений он молчал. Поморщившись, он поднял на хозяина глаза.

– Ладно. Объяснимся.

Он помедлил, тяжело глядя на хозяина.

– Те, кто обратился ко мне, хотят разморозить не приносящий дохода актив – это их право, они таковы, каковы они есть, это бизнес. Что до меня, то в иной ситуации я, возможно, не согласился бы, но обстоятельства сложились так, что я согласился, и, поскольку это произошло, получается так, что мои и их интересы на данный момент совпадают – не будем касаться вопроса почему, не важно почему. И коль скоро я здесь, и раз, как всем очевидно, главное препятствие к нормальной жизни здесь – это Облако, то я намерен покончить с Облаком – согласитесь, что цель весьма праведная и никоим образом не заслуживает осуждения – в конце концов, жить в вечной тьме неестественно для человека.

Хозяин нетерпеливо покачал головой.

– Речь не о том, что она заслуживает осуждения. Но как вы собираетесь покончить с Облаком? Вы что – химик?

Быстро подняв глаза, Вадим отсекающе-жестко помотал головой в ответ.

– Не в химии здесь дело. Я не химик, и я всего лишь второй день в этом городе, но кое-что мне ясно как день – извините за такой каламбур, учитывая местные условия. Можно годами сидеть здесь, как это делают эти несчастные, которые пытаются определить химическую формулу Облака, и ни на йоту не приблизиться к разгадке. Но даже если они установят ее – что сомнительно, – беда в том, что это никому и ничему не поможет. Химические подробности – это флер, это облако мошкары, вьющееся перед реальной картиной и не дающее ее разглядеть. Вы опытный человек, и я хочу, чтобы вы понимали – если еще не поняли, – появление такой специфической субстанции, как Облако, не могло быть следствием технологической случайности или аварии. Вещество с такими специфическими свойствами могло быть лишь результатом разработки. И я сильно сомневаюсь, что эта разработка входила в число плановых – особенно принимая во внимание специфику комбината.

Хозяин по-профессиональному внимательно взглянул на него.

– Что вы имеете в виду?

– То же, что и вы. Понятно, что комбинат занимался производством химических вооружений. И сомнительно, чтобы в фарватере этих занятий результатом могло оказаться совершенно безопасное вещество.

Поморщившись, хозяин отвел глаза.

– Ну, насчет того, что это вещество безопасное…

– Это очень важное замечание, и потом я попрошу вас к нему вернуться, но сейчас я хочу сказать о другом. И о гораздо более важном.

Он прицельно взглянул на хозяина.

– Не было никакой аварии на комбинате. «Субстанция черного цвета» выделяется ровно столько времени, сколько нужно, чтобы накрыть весь город, потом разом останавливается, потом планомерно раз в месяц порционно подкачивается, чтобы держать систему в равновесии, управление технологическим процессом теряется на время выброса, потом, по окончании выброса, как по мановению волшебной палочки восстанавливается, все оборудование в исправности, ни взрывов, ни повреждений – это не авария, это управляемое системное вмешательство, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать это. И поэтому я хочу задать вам два вопроса. Вы восемь лет проработали на комбинате, вы знаете людей – причем не только анкетно, но наверняка и человечески, вы были глаза и уши государства в этом механизме. Поэтому я вам задам почти классический вопрос сыщиков из детективных сериалов – не замечали ли вы чего-то необычного в поведении специалистов-разработчиков комбината?

– Чего именно необычного?

– Не знаю. Все что угодно. Может быть, в какой-то момент кто-то из них вел себя как-то особенно нервно; может быть, среди них выделилась какая-то неформальная группа, явно связанная какими-то отношениями – и какими-то целями, – не имеющими отношения к служебной деятельности; возможно, кто-то из них вдруг стал каким-то особо осторожным, или они начали общаться между собой какими-то намеками или условными словами, показывающими, что им совместно есть что скрывать, – не знаю, не могу точно определить. Но это только первый вопрос, а есть и второй, и он гораздо важнее первого. Где находится центр управления технологическим процессом комбината и есть ли способ туда попасть.

Помедлив, хозяин оценивающе поднял на него глаза.

– И зачем это вам?

– Чтобы выполнить то, что я должен сделать. Я ничего не понимаю в химии, но в теории систем я кое-что понимаю. Вмешательство такого масштаба могло быть выполнено только централизованно – и единственным инструментарием для него могла быть действующая система управления. Ясно, что бороться надо не с последствиями, а с корнем проблемы. И если вы хотите поразить дракона, то первое и лучшее, что вы можете для этого сделать, – это проникнуть в логово дракона. Потому что большинство его уязвимостей, скорее всего, там. И если центр управления технологическим циклом комбината существует, то, попав туда, я, скорее всего, разберусь, что привело к появлению Облака. И я уничтожу его.

С сомнением бросив взгляд на Вадима, хозяин некоторое время молчал. Недовольно кривясь, глядя в сторону, он пожевал губами.

– Ну что… Хоть какая-то позиция…

Он вновь повернулся к Вадиму.

– Кто вы по образованию?

– Радиофизик. Плюс мехмат.

– То есть умеете взламывать компьютерные системы?

– «Взламывать» – не вполне точное слово в данном случае. Впрочем, это не важно. Такая возможность у меня будет.

– Понятно.

Некоторое время подумав, тяжело навалившись локтями на стол, он коротко взглянул на Вадима.

– Ладно. Хотя вы понимаете, что то, чего я не могу сказать по соображениям допуска и секретности, я все равно не скажу.

Вадим с сомнением пожал плечом.

– Ну, вообще-то справка о допуске у меня имеется. Не захватил с собой, но если требуется – могу показать.

Хозяин отмахнулся.

– Бросьте. Вы прекрасно знаете, что такую справку сейчас можно за пять минут изготовить на компьютере, а печать с нужным оттиском вам за пару дней изготовит любой мастер по печатям, объявлений в интернете море. А звонить в ваше РСО и проверять я все равно не буду – да мне сейчас никто и не ответит.

Напряженно, словно заново переживая что-то не раз обдуманное, он повел головой.

– Ладно, давайте по порядку. Насчет чего-то необычного и обособившегося коллектива вы почти угадали, хотя, что вам сказать… я даже не знаю, что вам об этом сказать. Разработчики, научно-исследовательский сектор, они всегда такими были – тоненькие улыбочки, ирония, подчеркнутая вежливость – в общем, интеллигентские штучки. Собственно, это еще с советских времен, такими старшие были, но молодые, когда попадают в такую среду, – вы знаете – они же начинают обезьянничать – смотришь, через какое-то время и он такой же. Кое-что я действительно начал замечать – года за полтора до того, как все это случилось. Они всегда были неформальным, спаянным коллективом – дружили, книгами обменивались, вне работы мероприятия всякие устраивали, но тогда я вдруг заметил – что-то еще их держит. Объективно – у нас тогда резко зарплаты срезали, надбавки всякие перестали платить, мы думали – разбегутся все, так из основных специалистов никто не ушел. Тогда же новые темы прекратились – это же взаимосвязанные процессы – при том, что старые закрыты, работы практически не стало – так они, наоборот, еще больше работать стали, что ни день, большая часть допоздна стала засиживаться.

– Может, просто левые заказы?

– В том-то и дело, что не просто. Обстановка в коллективе изменилась. Такое впечатление, что – не то чтобы они все перессорились… – такое бывает, когда люди расходятся из-за чего-то важного, мировоззренчески важного. Сразу видно – как люди разговаривают, как общаются друг с другом, даже на нейтральные темы – напряжение какое-то разлито в воздухе, все же это не день и не два, чем дальше, тем больше чувствовалось. И такое впечатление, что спорили они постоянно – как-то я зашел в лабораторию по своим вопросам, еще из коридора слышу – разговаривают на повышенных, зашел, вижу – они чуть ли не в глотки друг другу вцепились. Было что-то, что-то они скрывали.

Вадим быстро посмотрел на хозяина.

– Спецсредства не применяли?

Хозяин невесело хмыкнул.

– У вас преувеличенное представление о наших возможностях. Телефонные переговоры с местной АТС, конечно, можно прослушивать, но прослушивание непосредственно в помещениях – знаете, сколько такая система стоит? Да и разрешения такого у нас не было.

Вадим на мгновенье задумался.

– Во всех этих разговорах, в поведении – не было следов какого-то внешнего влияния? Ну, такого, что бы показывало, что источник всех этих волнений происходит извне?

– Явного ничего, да и по обрывкам разговоров вряд ли что-то определишь.

Хозяин помедлил, словно колеблясь.

– Была одна случайная обмолвка, но я не знаю, как к ней относиться.

– Какая?

– Вряд ли вам это чем-нибудь поможет. Сначала я не обратил на нее внимания, только потом, когда все случилось, задумался… не знаю. Как-то в столовой, в очереди, как раз двое из этой лаборатории передо мной стояли, и вдруг я услышал, как один другому сказал – как-то так иронически – «я, конечно, все понимаю, но все-таки напрасно ты это делаешь. Великий куратор тебя не одобрит».

Переваривая услышанное, Вадим недоверчиво покосился на хозяина.

– «Великий куратор»? Это кто – Воланд? Дьявол? Верховный Демиург – повелитель тьмы?

С неожиданным раздражением хозяин досадливо поморщился.

– Да бросьте вы. Все это когда-то было серьезно, «Мастер и Маргарита» и все такое. Все это давно изжевано и опошлено, сейчас это попса, об этом эстрадные песни сочиняют. Тут что-то другое. И гораздо более серьезное. Я тоже много думал об этом. Возможно, вы вообще не понимаете, к чему прикасаетесь.

Он мгновенье помолчал.

– Ладно, хватит об этом, все это действительно лирика, ничего конкретного. Вы спрашивали о едином центре управления – так вот, проникнуть туда невозможно, если, конечно, вы не намерены затевать масштабную спецоперацию. Центр сейчас функционирует – в холостом режиме, – но как-то вмешаться в его действие не получится – его на удивление хорошо охраняют. Но даже если бы вы туда проникли, это вам мало что бы дало – функционал управления ограничен, выходить за рамки значений, предусмотренных базовым технологическим циклом, он не дает возможности, так что если какая-то диверсия и была, то явно не с его помощью.

Хмурясь, он посмотрел куда-то в сторону.

– Ладно. Есть еще один центр управления. Правда, у него были несколько иные функции – запасной, на случай особых периодов, но обычно его по-другому использовали – для моделирования технологических процессов, разработчики из научно-исследовательского центра с ним работали – не всегда, но в отдельные моменты работали, это я точно знаю. Если вы правы и это было организованное вмешательство, то, возможно, оно действительно было произведено оттуда. Но какие там возможности и как он устроен, я не знаю. В эти подробности даже я не был посвящен.

– Зам по науке Лебединский мог быть посвящен?

Хозяин усмехнулся.

– Тоже адрес в мэрии дали? Этот, вполне возможно, и был в курсе. Если, конечно, вы сможете что-то из него выудить. Сложный человек.

– Как можно попасть в этот центр?

Некоторое время хозяин раздумывал.

– Штатным порядком, через основное здание точно так же невозможно. Теоретически есть другой путь – но, боюсь, он не для выпускников мехмата.

Вадим невольно улыбнулся.

– Что-нибудь антинаучное? Надо прочитать заклинание и нарисовать пентаграмму?

– Почти. Бывший административно-хозяйственный корпус стоит на отшибе – два надземных этажа и девять подземных. Сейчас там торговый комплекс – типа дикого рынка. Из нижнего девятого этажа есть выход в подземные коммуникации – по ним теоретически можно попасть в подземную часть, примыкающую к основному корпусу, там и находятся лаборатории и запасной центр. Но это я знаю только из документов – сам я там не был, и вообще по этим коммуникациям уже много лет никто не ходил. Все это строилось на случай атомной войны – сами понимаете, и что там сейчас, вообще никто не знает. Если хотите, можете попытать счастья.

– Подземные коммуникации разветвленные?

– Не особенно. Судя по генплану, есть там ответвления, но это не лабиринт, пройти в принципе можно. Оттуда попадете в нижний этаж научно-исследовательского центра, там лаборатории, ну и резервный центр найдете – там управляющие консоли, их ни с чем не перепутаешь.

– Двери заблокированы?

– Двери там на старых механических кодовых замках, с кнопками. Ломик с собой захватите, без труда выломаете, если что.

– Центр в рабочем состоянии?

– Электропитание туда подается постоянно – это по регламенту, так что почти наверняка соблюдается, компьютеры, конечно, старые – восемь лет прошло, но в принципе должны работать.

– А связь с автоматикой технологического цикла? Нужно же, чтобы управляющие сигналы до нее доходили.

– Насчет этого ничего не могу сказать. Понятно, что в обычное время линии управления должны быть заблокированы, но как их оживить, не знаю, не моя область. Тут уж сами разбирайтесь.

Подумав, хозяин коротко покосился на Вадима.

– На раннем этапе, когда местные власти еще были тесно подключены к расследованию, схемы внутренней телекоммуникационной сети комбината были переданы в мэрию. В секретный отдел, разумеется. Возможно, они еще до сих пор там лежат – если «фуражки» не спохватились и не изъяли впоследствии. Попробуйте – вдруг повезет.

Выискивая, есть ли у него еще вопросы к хозяину, Вадим некоторое время молчал. Поняв, что вопросов больше нет, он поднял на него глаза.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Крутанув головой, хозяин кинул на него насмешливый взгляд.

– Уже все ясно? Ну-ну. Что ж, вам виднее. – Раздумывая, он чуть помедлил. – Вы все-таки скажите – ну попадете вы в этот центр управления – что вы там делать-то будете?

– Не знаю я, что я буду делать, – чистосердечно сказал Вадим. – Слишком многофакторная задача, неизвестных больше, чем уравнений. Не поддается прогнозированию. Но раз я пошел на это, все, что от меня зависит, сделаю.

С неожиданной серьезностью хозяин, еще раздумывая, покивал.

– Ну что ж. Может, и так. Ничего не понятно, нечего и загружаться заранее. В конце концов, главное – ввязаться в бой, а там посмотрим.

Вадим усмехнулся.

– Наполеон такого не говорил. Это неправильный перевод. Наполеон сказал нечто вроде «начинаем отовсюду, продолжаем там, где обозначится успех». Но у меня просто недостаточно ресурсов, чтобы начинать отовсюду.

– Ладно, начинайте, откуда сами решили. Удачи, раз так.

Вадим в затруднении бросил взгляд на хозяина.

– Я тут обзавелся пейджером. Может, номер такси подскажете, если знаете. Или сюда никто не поедет?

Хозяин поморщился.

– Не надо такси. Есть тут неподалеку человек, он вас и довезет. Я вас провожу.

Тяжело поднявшись, он вышел из комнаты. Вернувшись через пару минут в плотной куртке, под которой угадывались какие-то странных контуров твердые предметы, он вопросительно повернулся к Вадиму. Вспомнив обо всех особенностях соседней улицы, вдруг почувствовав себя остро виноватым, Вадим в смущении посмотрел на хозяина.

– Не надо бы вам ходить, далеко все-таки. Да и поздно к тому же… Или рано…Может, просто гранату одолжите?

– Не надо, – кротко сказал хозяин. – Куртку свою не забудьте.

Надев куртку, Вадим вышел вслед за хозяином. Спустившись по скрипучей лестнице, они вышли на улицу. Идя вслед за хозяином, Вадим обернулся – дом был бревенчатым и двухэтажным. Миновав захламленный арматурой переулок, они свернули на знакомую Вадиму улицу; проходя мимо не менее знакомого ему кирпичного сарая, Вадим философски перекрестился, в полумраке он успел разглядеть короткую усмешку на лице хозяина. Пройдя полсотни шагов, они перелезли через автобус, впереди были фонари у выхода в скверик; оставив их позади, проходя мимо памятника, Вадим, присмотревшись, вдруг различил в темноте то, что показалось ему странным и непонятным, когда он прошлый раз проходил через скверик, – над головой Стаханова был виден металлический нимб. Свернув к гаражам, которые шли теперь не вдоль улицы, а параллельно парку, они прошли еще немного, темнота сгустилась; уже перестав различать, что у него под ногами, Вадим замедлился, стараясь шагать осторожно; внезапно увидев впереди два маленьких желтых огонька, почему-то внизу, почти у асфальта, он невольно пошел еще медленнее, мгновеньем позже послышалось негромкое урчанье; пройдя еще десяток шагов, внизу, почти у себя под ногами, он увидел, что это было, – в полумраке, негромко урча мотором, по асфальту медленно ехал маленький автомобильчик. За рулем был мальчик лет трех – серьезно держа руль, внимательно следя за дорогой, он тщательно объезжал лежавшие на асфальте камни и ветки. Двигатель немного тарахтел, автомобильчик ехал медленно, но – Вадим невольно нагнулся ниже – несомненно, это был самый настоящий автомобиль – с бензиновым двигателем, рулем, педалями газа, сцепления и тормоза, колесами в покрышках, на коротком лобовом стекле даже были маленькие дворники. В двух шагах за автомобилем, посвечивая фонариком, осторожно шел высокий худощавый человек лет тридцати, увидев Вадима и хозяина, он склонился над автомобильчиком.

– Остановись, Пашенька.

Мальчик послушно нажал на тормоз, автомобильчик остановился. При свете фонаря неотрывно глядя на него, Вадим двинулся чуть вбок – детали плоскостей, радиатора, бампера, стекол были аккуратно и тщательно подогнанными, но явно разномастными; выпрямившись, Вадим несколько мгновений молча смотрел на стоявшего перед ним отца мальчика – здесь, среди этой тьмы и развалин, среди темных брошенных домов, этот человек сделал маленький автомобиль для своего сына. Обойдя Вадима, хозяин протянул человеку руку.

– Здорово, Степан.

Чуть улыбнувшись, он посмотрел на автомобильчик.

– Что, новый концепт-кар испытываешь?

Кивнув, тот проследил за его взглядом.

– Передача немного не доделана, – с сожалением сказал он. – Соосности еще нет. Надо будет еще повозиться немного.

Он озабоченно взглянул на хозяина.

– Мне бы подшипник еще, на ноль восемь. Не поможешь?

Хозяин подумал.

– Попробую. Заходи, обсудим вечером.

Он кивнул на Вадима.

– Человеку от нас выбраться надо. Подвезешь?

– Да, конечно, – человек поспешно кивнул. – Тут машина, рядом.

Мальчик, повернув ключик зажигания, нажал педаль газа, автомобильчик поехал. Через два десятка шагов они остановились у приоткрытой двери гаража; бегло взглянув в сторону парка, хозяин протянул Вадиму руку.

– Ну ладно, удачи вам. – Он кивнул человеку: – До вечера.

Навалившись, человек откатил дверь, в глубине гаража смутно показались очертания довольно большого, немного странных пропорций, автомобиля. Человек щелкнул выключателем.

– Сейчас, подождите минуту.

Открыв дверцу, он поспешно забрался в кабину. Отступив на шаг, Вадим с невольным любопытством разглядывал машину. Крупный, по очертаниям казавшийся ближе всего к джипу, довольно высокий автомобиль тоже явно был самоделкой, но что-то в получившейся компоновке останавливало на полуслове уже готовую родиться ироническую реплику – сквозь аляповатость соединенных воедино частей от разных автомобилей и просто самопальных, изготовленных в кустарных условиях деталей странным образом пробивалась, оставалась в основе нетронутой настойчивая, пусть неброская, но в чем-то необычная дизайнерская мысль. Нагнувшись к полу кабины, повозившись там и включив зажигание, человек торопливо вылез из кабины.

– Ну вот, уже можно ехать.

Косая тень от открытой дверцы кабины четким, похожим на крыло контуром легла на пол.

– А машина? – серьезно спросил мальчик.

Человек улыбнулся ему.

– Ну что ты, – сказал он. – Конечно. Мы ее в багажник положим. Мы ее с собой повезем.

Кивнув, мальчик забрался на заднее сиденье. С усилием оторвав от пола оказавшийся неожиданно тяжелым автомобильчик – Вадим двинулся было помочь ему, но не успел, – человек отнес его к задней двери и положил в багажник. Остановившись на секунду, чтобы отдышаться, он снова залез в кабину.

– Минутку, – сказал он торопливо. – Только гараж закрою.

Выехав, быстро вернувшись и заперев гараж, он снова забрался в кабину, Вадим уселся рядом с ним. Немного рывком тронувшись с места, они выехали на улицу, мимо поплыли деревья парка. Заводские корпуса справа сменились редкими домиками, мотор работал на удивление ровно.

– Работаете где-нибудь? – спросил Вадим.

– От случая к случаю, – с сожалением сказал человек. – Завод закрылся давно, нет настоящей работы. Выкручиваемся, в мастерской кое-какое оборудование развернули, слесарим понемногу, компонуем, кое-что делаем под заказ, но мало конечно, если б заказов больше было, настоящее производство можно было бы устроить.

Вадим оглянулся.

– Через мертвый парк поедете?

Человек помотал головой.

– Ну его, – сказал он. – Я в обход дорогу знаю. Вам, собственно, куда?

– В мэрию, – сказал Вадим.

Кивнув, человек выжал газ. Машина рванула вперед, стена деревьев слева оборвалась, машина, повернув, въехала в квартал, полетели улицы. В двойном потоке электрических огоньков справа и слева Вадим смотрел на убегающую под колеса ленту дороги.

– Долго машину делали? – спросил он.

– Эту?

– Нет, ту, маленькую.

– Год примерно, – серьезно сказал человек. – Нужно же, чтобы на малых оборотах двигатель стабильно работал, чтоб рывков не было. Плюс хотя бы три скорости – с передачей пришлось повозиться.

Минут за пять пронесясь проспектом, на светофоре они повернули; подняв голову, увидев впереди площадь и массивное здание мэрии, Вадим отдал человеку деньги. С ходу объехав площадь, остановив машину точно против входа в мэрию, у рядов длинных засохших клумб, человек вопросительно повернулся к Вадиму.

– Ну вот вроде бы.

– Спасибо, – сказал Вадим. Повернувшись, он секунду смотрел на водителя. – Вы, наверно, лучший в мире отец.

– Да ладно вам, – не поняв, смутившись, человек отвернулся. – Вы обращайтесь, если что.

– Хорошо.

Бросив на него взгляд, Вадим вышел из машины. По пустой дорожке между клумбами он пошел к мэрии. У меня два высших образования, думал он, у меня патенты на изобретения, мои технические статьи в мире в состоянии понять два десятка человек, мне платят деньги, я всемерно уважаем, зарубежные фирмы перестали приглашать меня на работу, потому что я им не по карману. Но таким, как он, мне никогда не быть. Оглянувшись на пустую темную площадь, он потянул ручку двери, вставные стекла звякнули. Ладно, подумал он войдя, только не надо, только не сейчас, пожалуйста, не усугубляй. В слабо освещенном пространстве перед вертушкой было пусто. Вздохнув, посмотрев на спящего вахтера и нашарив паспорт в кармане, он двинулся к окошечку бюро пропусков. Рука в мохеровом рукаве высунулась, сверкнули изумруды, через пару минут без осложнений получив пропуск и показав его зомбированному вахтеру, он поднялся на второй этаж и направился к кабинету помощника мэра.

На просторах второго этажа было девственно пусто. Дверь в кабинет была распахнута, сидевшая в предбаннике секретарша, судя по выражению ее лица, была поглощена обменом сообщениями с помощью пейджера. Невольно увидев подтверждение старой истины, что долгое ожидание увеличивает страсть – томительные минуты ожидания ответа по сравнению с секундами при использовании смартфоновских сервисов делали получение сообщения событием, а радостные эмоции необычайно бурными, – Вадим, будучи не сразу замечен, скромно спросил о местонахождении помощника мэра. Вопрос совпал с получением очередного сообщения, лицо девушки вспыхнуло; на полминуты забыв о Вадиме и несколько раз заинтересованно перечитав пришедшее послание, она наконец снова повернулась к нему.

– В четыреста третью зайдите, – словно разочарованно возвращаясь к прозе жизни, с какой-то странной ноткой осуждения сказала она, – у них там сейчас у всех занятия.

Не став задавать вопросов о роде занятий, Вадим поднялся на четвертый этаж; быстро найдя четыреста третью комнату, он осторожно приоткрыл дверь. В довольно большой аудитории, уставленной рядами ученических столов, сидело два десятка человек, уверенного вида женщина в строго-элегантном деловом костюме и с указкой в руках стояла у доски, увешанной диаграммами, чуть подрагивающий свет потолочных ламп отражался в черных стеклах окон, перед сидящими за столами были ноутбуки и конспекты, слушатели, внимая докладчице, тщательно печатали и записывали. Увидев в одном из первых рядов помощника мэра, Вадим, бочком пробравшись на свободное место, уселся за столом.

Энергично двигаясь у доски, женщина перевесила диаграмму.

– Безусловно отметим для себя, – увлеченно произнесла она, – что все только что сказанное представляет собой лишь самое беглое изложение, то есть как бы самый остов принципов эмпативного нерезистивного менеджмента. Теперь же проверим себя в самом главном – правильно ли мы понимаем специфическую связь между этими принципами и ситуацией конфликтного выбора? Сделать это очень просто. В уже упоминавшейся сегодня книге «Бизнес-семантика нерезистивности» Джеймс Стэнли Уитекер приводит следующий пример. Предположим, у вас есть доска для серфинга. Представляете себе, что это такое?

Судя по лицам присутствовавших, стало ясно, что подавляющее большинство из них представляло себе эту доску чрезвычайно живо.

– И предположим, у вас есть человек, к которому вы испытываете чрезвычайно позитивное отношение. Как вам следует поступить – отдать ему на время свою доску для серфинга или способствовать созданию ситуации, когда бы у него появилась своя доска для серфинга, пусть менее высокого качества, чем у вас, пусть даже совсем маленькая?

Наступила тишина, судя по лицам, большинство присутствовавших глубоко задумалось. Одна из женщин подняла руку.

– А у меня доска точно высокого качества?

– Высочайшего, – решительно сказала преподаватель.

– Это хорошо, – успокоенно сказала женщина. Она ищуще посмотрела вокруг, словно желая увидеть эту доску, но, поскольку доски не было, как-то неожиданно смешалась и заметно сникла. Аудитория сочувственно молчала.

– Я прерву ваши размышления, – решительно заявила лектор. – Поскольку очевидно, что большинство из вас, вероятно, отдало бы свою доску человеку, к которому вы испытываете положительное отношение, я все-таки хочу заострить ваше внимание на том, что создание ситуации, когда ваш партнер мог бы приобрести себе собственную доску, представляется гораздо более перспективным вариантом. Рассмотрим эту ситуацию на диаграмме…

Заметив Вадима, помощник мэра, поспешно захлопнув тетрадь, стараясь казаться незаметным, неслышно поднялся со своего места; крадучись пройдя между рядами, он вышел в коридор, увлекая за собой Вадима.

– Не сразу увидел вас, – виновато сказал он. – Я тут как раз думал, что уже время, что вы можете подойти.

– Извините, как-то неловко отвлекать вас, – сказал Вадим, – у вас тут серфинг…

Лицо помощника мэра дернулось.

– Задолбали, уроды, – произнес он сакраментальную фразу. – В прошлом месяце тоже приезжали, весь месяц лекции читали – об эффективных методах управления городской инфраструктурой – с примерами из практики городского хозяйства Майами. А теперь эта.

– Откуда она? – спросил Вадим. – Из Санкт-Петербурга?

– Из Москвы. Дипломированная бизнес-коуч. И вот, два раза в неделю.

– А откосить никак нельзя?

Помощник безнадежно покачал головой.

– Не получится, поименно каждый раз проверяют. А эта… – каждый месяц к нам ездит, с заместителем мэра покорешилась… Она уж тут своя в доску.

– Я, собственно, на минутку, – сказал Вадим. – Есть информация, что в мэрии, где-то в секретном отделе, хранится схема телекоммуникационной сети комбината.

Помощник с готовностью дернулся.

– Есть такая. Точно помню, еще тогда, восемь лет назад, передавали. И вроде не забирали еще.

Он обеспокоенно посмотрел на Вадима.

– Только проверить надо, с зав секретной частью переговорить. Вам на руки или здесь?

– На руки. Справка у меня есть, я предъявлю.

– Это само собой.

Он подумал.

– Только, боюсь, сегодня не получится – зав секретной частью в отъезде, и курирующий заместитель мэра тоже – разрешение же нужно. Тут так совпало – у нас же завтра антикоррупционный фестиваль, ну и вот готовимся, все с ног сбились.

– Что завтра?

Помощник непонимающе посмотрел на Вадима.

– Антикоррупционный фестиваль. Вы что, не слышали?

– Нет.

– Ну как же, по всей области проводится, завтра – у нас, губернатор будет, почти все руководство приезжает из Железногорск-Илимска. Даже выходной в городе объявили, завтра все действо будет, в двенадцать часов, здесь на площади. Телевидение…

– Нет, не слышал.

– Ну ладно, – помощник задумался. – Завтра к одиннадцати утра приходите, я сегодня все бумаги подготовлю, надеюсь, завтра без задержки получите.

– Спасибо.

– С людьми повидались?

– С одним. К другому еду.

– Ну, отлично, отлично. На комиссии, значит, сегодня не будете?

– Постараюсь, если успею. Но, в общем, маловероятно.

– Ну ладно, переговорим потом. Значит, завтра в одиннадцать.

– Спасибо.

Кивнув, помощник побежал обратно в аудиторию. Набирая на пейджере номер вызова такси, Вадим пошел к лестнице. Выйдя из здания, постояв у колоннады, увидев во тьме огоньки въезжающей на пустую площадь машины, он пошел ей навстречу, водитель потрепанной иномарки, обеспокоенно попросив еще раз хлопнуть дверцей, посмотрел в свой пейджер.

– Газоагрегатная… Это что, на Левом берегу?

– Ну да.

– Как же я туда поеду? Моста-то нет.

– Так. – Обдумывая вновь поступившую информацию, Вадим посмотрел на водителя. – И где мост?

– Мост-то на месте, только ремонтные работы еще недели две будут вести. А пока проезда нет. Так что, как же я на Газоагрегатную попаду? Я ж не вертолет.

Вадим подумал.

– Понятно… И как же вы сообщаетесь?

– Как сообщаемся… – водитель пожал плечами, – у кого грузы, те через мост на федеральной трассе, но это сто километров к югу – поедете? А кто по своим делам… ну, те на подручных средствах.

Вадим настороженно покосился на водителя.

– На каких подручных средствах?

– Ну, на веслах… Через реку всегда кто-нибудь переправит. Но так, чтобы особо сообщаться… Не знаю, чего с ними общаться особенно. Левый берег, он своей жизнью живет.

Водитель щелкнул зажигалкой.

– Так что – до набережной?

– Давайте до набережной.

Вадим вздохнул.

– Такси-то там есть?

Водитель неожиданно развеселился.

– На Левом берегу-то? Конечно есть. Таксисты, они всегда выживают. Даже после ядерной войны.

С рокотом взяв с места, машина выехала с площади. Откинувшись в проваленном кресле, Вадим привычно отслеживал, как пустые освещенные витрины центра сменились редкими тусклыми вывесками, мимо тянулись жилые дома. Устав за несколько минут смотреть на черные квадраты советской застройки, на короткие мгновения он впал в какое-то полузабытье, машину тряхнуло, вырвавшись из темного квартала на освещенное прожекторами открытое пространство, автомобиль, развернувшись, резко затормозил.

– Ну вот, – сказал водитель. – Набережная.

Отдав деньги, Вадим вышел. Проводив взглядом уехавшую машину, он оглянулся. Асфальтированная набережная с балюстрадой тянулась вдоль реки, отдаленные прожектора лениво шарили по ней, влажный воздух наплывал от реки, вокруг было довольно многолюдно. Стоявшие чуть поодаль широкие высотные дома, как скалы, нависали над прибрежным пространством, река в этом месте была неожиданно широкой. Оглядев уходящую в обе стороны дугу, пятнисто выхваченную из тьмы желтоватыми фонарями, Вадим пошел вдоль нее. Странная полупраздничная атмосфера почудилась ему во всем происходящем – в коротких развевающихся женских платьях, которые, наверно, были цветными, в мимолетно высвеченных прожектором среди тьмы искаженных оживлением лицах, в звучащих вокруг почти веселых голосах. Откуда-то чуть доносилась странная вихляющая музыка. Увидев спуск к воде, Вадим сошел по ступеням; пройдя несколько шагов, он встал на песке. Мимо тяжело катила свои волны река Семиструйка, луч прожектора шарил по темным водам. Вадим пригляделся – едва различимые силуэты Левого берега неясно выступали вдали, во тьме.

Небритый лодочник в потертом сером пиджаке и кепке, подсвечивая из тьмы цигаркой, подойдя, ожидающе остановился в двух шагах от него.

– Ну что, поплыли?

Мгновенье помедлив, Вадим кивнул.

– Поплыли.

Оторвав взгляд от противоположного берега, он скосил глаза на лодочника.

– Что возьмешь?

Напоследок затянувшись цигаркой, лодочник, бросив окурок на песок, растер его сапогом.

– Там договоримся.

Лодка качалась у деревянных мостков. Вадим сел на кормовую доску, лодочник взялся за весла. Пару минут прошло в однообразном плеске весел, затем, однако, что-то внезапно произошло – пространство вокруг озарилось ярким светом, громыхнул многократно усиленный динамиками оркестровый аккорд, взлетели огни фейерверка, и в одно мгновение все вокруг, как по волшебству, преобразилось – огромный широчайший плот в скрещении прожекторов возник метрах в ста от лодки посередине реки – опоясанный гирляндами разноцветных огней, он покоился на воде в ореоле ниспадающих звезд фейерверка. Центральную часть объемной платформы занимали возлежащие вокруг столов с яствами люди в раззолоченных средневековых одеждах, слева от них был развернут огромный симфонический оркестр, справа, в окружении затейливых колб и реторт, что-то смешивал в пробирках человек в костюме чернокнижника, в усыпанном блестками колпаке, на заднем плане над всем этим высился в пять ярусов полный состав хора с нотами в руках, а в вышине над платформой, в блуждающих лучах прожекторов перелетали с трапеции на трапецию и кувыркались в небе воздушные гимнасты в разноцветных средневековых трико.

На столе у алхимика метров на пять вверх что-то полыхнуло, хор вкрадчиво затянул «Spiritus Sanctus Anno Anno Mundi», и слегка ошарашенный Вадим, поняв, что перед ним та самая Плавучая опера, афишу которой он видел вчера, дал знак лодочнику остановиться и попробовать подплыть поближе.

Грянул новый аккорд, знаменуя финал увертюры; люди вокруг пиршественных столов пришли в движение, хор взорвался ликующе-бравурным крещендо сотни голосов – в последующих проходах темы и каденциях Вадим с некоторым усилием различил что-то вроде здравицы герцогу де Гизу – на столе у алхимика снова полыхнуло, две гимнастки в небе, взлетев по высокой дуге, обменялись трапециями. Увидев, что лодка тыкается носом в танцующий на воде бакен, к которому прикреплена какая-то книжечка, Вадим, потянувшись, вытащил ее – это была программка оперы «Гугеноты» с портретом автора в лавровом венке на обложке и кратким изложением действа.

Достав мобильный телефон и включив фонарик, Вадим, чьи знания оперного искусства простирались не особенно далеко, покачиваясь под ударами волн о борт, прочитал содержание первого акта – на пиру в честь своего предводителя герцога де Гиза (Вадим расслышал правильно) молодые католики осыпают насмешками своего друга гугенота Рауля, тот рассказывает им, как накануне спас от нападения разбойников некую молодую прекрасную даму, имени которой не узнал и в которую с тех пор безнадежно влюблен, далее на пир, в гости к хозяину дома графу де Неверу прибывает прекрасная дама, в которой Рауль узнает ту самую незнакомку, вместе с графом они уединяются в покоях; решив, что дело идет об интимном свидании (что на самом деле не так, ибо девушка пришла просить графа о расторжении помолвки с ним, так как по совету Маргариты Наваррской она должна вступить в брак с видным представителем партии гугенотов – каковым является как раз сам Рауль, – чтобы знаменовать примирение между двумя религиозными партиями), Рауль в отчаянии удаляется.

Дочитав, Вадим поднял глаза – на платформе кипело действо – молодые люди в роскошных костюмах шестнадцатого века, возлежа на богато инкрустированных резных кушетках, поднимали заздравные чаши, столы ломились от золота и хрусталя; обменявшись стремительными ариями – исполненными, надо признать, великолепными голосами, – насмешник-папист и гугенот Рауль (облаченный, видимо для того, чтобы выделить его, в облегающий стилизованно-средневековый костюм из черной кожи) присоединились к хору; поднявшись на некое возвышение, Рауль спел собравшимся вокруг него в кружок католикам свой рассказ о девушке, спасенной им от разбойников, католики взметнули кубки, грянул менуэт.

Выбежавшие откуда-то два десятка молодых девушек в полупрозрачных развевающихся шелках и восточных вуалях, грациозно пританцовывая, стали расхаживать между пирующими с большими золочеными корзинами и разбрасывать золотые монеты, сменившая их одалиска в восточном одеянии, кружась в фуэте, разбросала среди пирующих несколько горстей бриллиантов.

Не способный похвастаться фундаментальным знанием истории, но все же склонный усомниться в том, что именно так католическая молодежь шестнадцатого века проводила свободное время, Вадим, перевернув страницу, стал читать содержание второго акта.

На платформе между тем Рауль под драматическую музыку исполнил арию о своей несчастной любви (в момент взятия кульминационной верхней ноты воздушные гимнасты над его головой исполнили какой-то особо сложный кульбит), чернокнижник, взорвав очередную порцию реагентов, погрузил все вокруг себя в калейдоскопический фейерверк, сцену заволокли цветные дымы, музыка приобрела таинственное звучание, все словно притихло, Вадим поднял глаза.

В свете прожекторов издалека, из тьмы, к платформе плыла лодка.

Лодка была изукрашена золочеными, с резьбой, аппликациями, на веслах сидели восемь полуобнаженных гребцов-мулатов с рельефными мускулами, почему-то в индийских чалмах с перьями, на корме лодки возвышалась золоченая ажурная надстройка в виде беседки, в беседке, таинственно завернувшись в вуаль, сидела в застывшей изысканной позе девушка с золотой розой и оливковой ветвью в руке.

Поняв, что под вуалью плывет Вера Тихорецкая в роли Валентины (так, судя по содержанию второго акта, звали девушку, спасенную Раулем), Вадим присмотрелся – вода вокруг лодки бурлила, саму лодку окружали широким кольцом вытянутые вращающиеся ноги синхронисток.

Спустя мгновенье девушки выпрыгнули из воды, сделав несколько грациозных жестов с переворотами, затем, снова скрывшись в волнах и выполняя сложные фигуры ногами, они продолжили движение, сопровождая лодку широким овальным эскортом.

Под примиряющий аккорд лодка тихо пристала к платформе, синхронистка, поднятая высоко над водой ногами соратниц, выполнила сальто, Валентина, встреченная графом де Невером, с носа лодки ступила на плот и подняла вуаль, Рауль с криком «это она!» метнулся куда-то в сторону и скрылся во тьме, человек с ретортами взорвал очередной фейерверк, лазерные прожекторы начертили в дыму над платформой изображение разбитого сердца, музыка стала очень лирической, граф де Невер и Валентина начали свой дуэт.

За спинами их между тем в толпе пирующих происходило некое движение. Люди, поднявшись и засуетившись, стали перемещаться по сцене, группироваться, и в момент, когда граф и Валентина взяли финальную ноту, сформировавшиеся было две толпы расступились, и через образовавшийся проход на авансцену вывели коня.

Под торжественный аккорд оркестра лучи прожекторов скрестились на нем.

Поняв, что это и есть обозначенный во вчерашней афише всем известный конь Василий, Вадим заглянул в программку, пытаясь понять, как связано с сюжетом и что символизировало появление коня, однако в программке после описания сцены с участием Валентины и графа де Невера было просто написано «появляется конь Василий», и никаких пояснений не было. Так и не поняв, что произошло и в чем состоял экзистенциальный смысл появления коня Василия, Вадим закрыл программку. Оркестр издал торжествующий аккорд, в вышине, метрах в ста над продолжавшими свои упражнения воздушными гимнастами появилось голографическое изображение Сикстинской Мадонны. Опустившийся на четырех квадрокоптерах занавес скрыл платформу, первый акт окончился.

Вздохнув, Вадим дал знак лодочнику двигаться дальше. Выбросив цигарку, лодочник заработал веслами, через пару минут нос лодки уткнулся в прибрежный песок. Сопровождаемый разносившимися далеко по реке начальными аккордами второго акта, Вадим ступил на берег; рассчитавшись с лодочником и поднявшись по откосу, он выбрался на плохо освещенную дальними фонарями асфальтовую полосу, в тянувшихся поодаль длинных девятиэтажных домах горело всего несколько окошек. Преодолев довольно большое расстояние и выйдя на абсолютно пустую улицу, идущую перпендикулярно берегу, после долгих поисков он отыскал, наконец, здание, на котором при свете отдаленного фонаря хотя и с трудом, но можно было прочитать название улицы и номер дома; достав пейджер, он вызвал такси. Спустя несколько минут одинокие огоньки фар показались вдали; протрясясь минут пятнадцать в раздолбанных «Жигулях» и забравшись по таким же раздолбанным тропинкам глубоко в лабиринт между стеснившихся во тьме хрущобок, где-то посреди черного двора-колодца он вышел из машины. Хлопнув дверью, он оглянулся, красные огоньки уехавшей машины, дробясь и подпрыгивая, исчезли за углом дома; дав глазам привыкнуть к темноте, при свете редких окошек вокруг и тусклых подъездных фонарей Вадим увидел, что стоит посреди заброшенной детской площадки. Пустые качели, сломанный медведь, завернувшаяся спиралью жестяная выстилка детской горки, выбитые кругляши-перекладины деревянной лесенки. Маленькая карусель, сорванная с оси, косо лежала, краем зарывшись в песок, напоминая потерпевшую аварию летающую тарелку. Тронув качели – с тихим скрипом они несколько раз качнулись туда-сюда, – Вадим пошел к слабо освещенным подъездам; найдя нужный, он поднялся на третий этаж и позвонил. Открывший дверь человек мгновенье смотрел на него вежливо-терпеливым, чуть настороженным взглядом.

– Чем обязан?

Поняв, что должен обозначить отсутствие агрессии, Вадим осторожно отдалился на полшажка назад.

– Лично мне ничем. Может быть, я вам буду обязан. Мне ваш адрес дали в мэрии. Вы Лебединский?

– Да.

– Не откажетесь уделить мне некоторое время? Я Вадим.

Мгновенье поколебавшись, человек чуть отступил в полутьму прихожей.

– Туда пожалуйста.

Завернув за угол короткого коридорчика, Вадим вошел на кухню. Кивком указав ему место за столом, хозяин сел напротив.

– Извините, в комнату не зову. Жена болеет.

Вадим поспешно кивнул. Помещение, несомненно бывшее кухней, вместе с тем могло быть названо таковой достаточно условно – кругом были книги. Книги на стеллажах, книги в старых, чуть ли не дореволюционных шкафах, книги вдоль стен и даже в непосредственной близости от плиты, и даже над ней – книги старые и тяжелые, в выцветших тускло-золоченых переплетах, угрюмые и весомые, наследство даже не дедов, а прадедов, трепетно и ревниво сбереженный дар поколений. Органическая химия, неорганическая химия, органическая химия, Оствальд, Штаудингер, Пригожин, Борн, де Бройль, Семенов, Вудворд, Эйген… Мир замкнутый, самодостаточный и не терпящий вторжений.

Терпеливо дождавшись, пока Вадим вновь остановит взгляд на нем, хозяин на мгновенье опустил глаза.

– Простите, я не вполне понял предмет вашего визита. Вы, кажется, сказали, что вы из мэрии?

– Я не из мэрии. В мэрии работает комиссия по анализу текущего состояния экосистемы города, обусловленного аварией на химкомбинате. Я член комиссии, и у меня есть несколько вопросов.

– Пожалуйста. Но если вас интересуют обстоятельства аварии на комбинате, то вряд ли смогу вам чем-то помочь. Я курировал работу научно-исследовательского центра и вопросами производства практически не занимался.

Безупречные манеры, негромкий голос, все тот же вид принужденной вежливости, не властно, но настойчиво сразу же устанавливающей дистанцию между собой и собеседником.

– Говорят, новых тем для исследований в то время было немного, практически не было?

Хозяин впервые чуть помедлил.

– Прекращено было финансирование исследований. Но это не означает, что работы должны с неизбежностью прекратиться. У исследований своя логика, тот, кто их проводит, органически заинтересован довести их до конца или, по крайней мере, до какого-то промежуточного результата – независимо от степени оплаты.

Вадим, усмехнувшись, кивнул.

– Да, это понятно. Сам не раз бывал в такой ситуации.

Молчание. Прекрасно, подумал Вадим, не удосужился, хотя бы из вежливости, поинтересоваться, в какой области вы работали. Неназойливо, строго в рамках приличий, но исподволь и упорно демонстрируемое отсутствие интереса к собеседнику.

– Тематики ваших исследований имели какое-то отношение к текущей продукции комбината?

– Никакого. Это были сугубо теоретические исследования, без мгновенного прикладного значения. Вряд ли они представляют какой-либо интерес для неспециалистов.

Я поменял круг общения, подумал Вадим, я перестал общаться с такими людьми, хотя в последние годы их почти не стало, они встречались, когда я начинал – хотя тоже изредка, говорят, их было много в прошлые годы – утонченные трепетные интеллектуалы с непонятной внутренней жизнью, отгораживавшиеся от всех прочих преувеличенной вежливостью, игнорированием публичности и средней руки иронией – за которыми скрывалась то ли особая ранимость, то ли дефект воли, то ли просто пустота. Интеллигентная внешность, неуловимость поступков и редкостное умение привлекать таких женщин, которые с радостью давали им вытирать о себя ноги. Такие есть и сейчас, но в силу утилитарности нашего времени они формально более контактны, лучше вписаны в среду, и их обособленность не так заметна. Ради этого прохладного феномена не было необходимости переплывать реку, ничего он не скажет. Зря я сюда пришел.

– Похоже, все у вас шло не слишком гладко?

– Почему вы так решили?

– Говорят, профессиональные разногласия приводили к личным конфликтам.

Хозяин впервые почти прямо посмотрел на Вадима.

– Кто говорит?

– Казначеев. Я был у него сегодня.

– Издержки его профессии. В некоторых вопросах Георгий Иванович проявляет, вообще говоря, не свойственное ему воображение.

– У вас были конфликты?

– Для них не было почвы, по работе мы почти не пересекались. – Он, подумав, усмехнулся. – Я и не знал, что он до сих пор живет здесь.

– У него дом на том берегу. Живет и прекрасно себя чувствует.

– Ну, в этом я не сомневаюсь. Это вообще ему свойственно, на редкость укорененный в жизни человек. – Хозяин помедлил, с интересом глядя в пространство. – Он как такое хорошее домашнее животное – ничем не болен.

Вадим мгновенье помолчал.

– Он, между прочим, говорил – для экспериментов вы использовали резервный центр управления?

– Для управления экспериментами. Функционал центра дает такую возможность.

– Резервный центр соединен с технологической линией комбината?

– Теоретически – да, но подробностей я не знаю, не моя сфера. Мы использовали его локально.

– Для моделирования технологических процессов?

– Можно и так сказать, – словно неожиданно отвлеченный какой-то мыслью, хозяин с усмешкой взглянул куда-то в сторону. – Система с не вполне картезианской обратной связью. Парадокс Бейтсона.

При чем тут Декарт, подумал Вадим, не усилителями же они занимались.

– В день или накануне аварии подобные опыты проводились?

– Нет. Мы вообще его использовали нечасто.

Вадим подумал.

– Вам уже, наверно, задавали этот вопрос… Что, по-вашему, могло быть причиной аварии на комбинате? У вас есть хоть какие-то соображения, что может собой представлять Облако?

С выражением вежливого равнодушия хозяин пожал плечом.

– К сожалению, вряд ли смогу предложить вам какую-либо гипотезу. В основе реакции, приведшей к появлению Облака, очевидно, была какая-то ошибка технологического цикла, но в чем она состояла и какое уникальное сочетание элементов вызвало к жизни все последующее, установить уже едва ли представится возможным. Возможно, это одна из тех ошибок, которые двигают науку, но поскольку само содержание ошибки не зафиксировано, продуктивно использовать ее трудно. Скорее всего, невозможно. Впрочем, есть специалисты, которые занимаются этим вопросом, вы можете обратиться к ним.

– А для вас эта загадка не представляет интереса?

– Слишком экзотично и слишком далеко от моих текущих интересов. В науке разбрасываться – дурной тон, нельзя объять необъятное, увы.

Вадим взглянул на полураскрытый ноутбук на книжной полке.

– Работаете?

– Да, удаленно. Заинтересованные организации предоставляют ряд грантов, веду исследования на их основе.

– А коллектив?

– К сожалению, не имею точной информации. Разъехались – кто куда.

– А вы?..

– К сожалению, болезнь жены не позволяет.

– Понятно.

Хозяин сдержанно взглянул на Вадима.

– Простите, у вас есть еще вопросы? А то мне надо подойти к жене, извините.

– Нет, наверно, нет, спасибо за помощь, извините за беспокойство.

– Ничего страшного.

Поднявшись, они пошли к двери.

– Еще только один вопрос, если позволите, – Вадим, держа руку на косяке двери, на мгновенье обернулся к хозяину. – Кто такой Великий куратор?

Лицо хозяина было абсолютно бесцветным.

– Понятия не имею.

– Казначеев говорил, что случайно слышал, как о нем упоминали ваши сотрудники.

Хозяин пожал плечами.

– Не знаю. Возможно, какая-то шутка. По-всякому шутят разработчики.

– Спасибо.

– До свидания.

Дверь захлопнулась; мгновенье постояв в полутьме, Вадим стал спускаться по захламленной лестнице.

Оказавшись внизу, давя сухие листья, он двинулся к детской площадке, на ходу доставая пейджер и вызывая такси; присев на низкую скамейку рядом с покосившимся игрушечным домиком, он дождался, пока мутные лучи фар ударили наперерез двора; с трудом объезжая выбоины, погрохатывая, машина подъехала к подъезду. Натужно развернувшись, подскакивая на ухабах, они выбрались из путаницы кварталов; въехав в простор, по прямой как стрела улице машина помчалась к реке. Выйдя из машины и подойдя к откосу, Вадим увидел, что стоит заметно дальше вниз по течению реки от того места, куда до этого причалил; спрыгнув на песок, он побрел по берегу. От воды тянуло прохладой, впереди на реке что-то полыхало и громыхало. Сквозь разрывы доносилось звучание оркестра – подняв голову и прислушавшись, Вадим вдруг понял, что на платформе посреди реки все еще продолжается представление оперы «Гугеноты». Присматриваясь к торжеству, он прошел с полкилометра, тщедушный парень в ветровке, сидевший у мостков возле привязанной к столбику лодки, в ожидании встал; быстро договорившись с ним, Вадим забрался на корму, парень налег на весла, заплескалась вода. Сидя на низкой скамеечке, обхватив колени, Вадим смотрел на пульсирующие в отсветах фейерверка контуры противоположного берега. На платформе все шло своим чередом, музыка стала лирической, затем снова сдвинулась в сторону драматизма, звучание стало нарастать на пути к очередной кульминации, что-то громыхнуло, оркестр и хор объединились в торжествующем аккорде, высоко в небе над рекой появилось огромное голографическое изображение коня Василия. Борт лодки затерся о мостки, по ступенькам Вадим поднялся на набережную, она была почти пустынна, одиноко горели редкие фонари. Дома были старыми, трехэтажными, пройдя между ними, услышав впереди шум, увидев многочисленные ларьки, палатки и скопление людей, Вадим в замешательстве остановился. Ищуще он обернулся в сторону проходившего мимо человека.

– Я так на улицу выйду? Или это обойти можно?

Прохожий пожал плечами.

– А как это обойдешь – сегодня же ярмарка.

– Какая ярмарка?

– Какая – обычная. Обычно по субботам бывает, но завтра выходной сделали, так на сегодня перенесли. Лучше напрямик.

Кивнув, Вадим пошел между рядами. Почти сразу, удивленный, неожиданно для себя чем-то глубоко задетый, он сбавил шаг – то, что он видел, не было вещевым рынком, феерия самоделок, какой-то калейдоскоп безбашенной дизайнерской отсебятины были кругом. Ни одной фабрично изготовленной вещи – летяще-самоуверенные, озадачивающие, непривычные, вызывающие странную перемену в настроении товары.

Невольно подхваченный этой диковатой, карнавально-первобытной рекой, Вадим вновь двинулся между рядами.

От безумия экспозиции рябило в глазах – причудливый многобашенный торт с разноцветными цукатами в виде Кельнского собора соседствовал с какими-то авангардистского покроя куртками с ориенталистской вышивкой, явно самодельная устрашающих размеров бензопила отсвечивала зубьями пильной цепи рядом с подрамниками, на которых перетекали друг в друга сюрреалистичные инопланетные пейзажи, переливались лампочки самодельной цветомузыки, тут же громоздился в перекрученном извиве похожий на дерево инкрустированный самоцветами гардероб.

На удивление выразительная, чуть авангардистски преувеличенная копия Агесандровского Лаокоона и арбалет с лазерным целеуказателем.

Все было ручной работы и все было сделано здесь.

– Молодой человек, – чьи-то легкие пальцы чуть тронули Вадима за плечо. Машинально он обернулся – быстрая в движениях женщина с веселыми глазами уже держала в руках что-то стремительно снятое с вешалки. – Примерьте. Ну, пожалуйста.

Застигнутый врасплох, Вадим приблизился – в руках у женщины было длинное белое пальто.

– Я знала, что вас тут увижу, – глаза женщины блестели, – это для вас. Вы только посмотрите. Вы не думайте – у меня и зеркало есть.

Вынужденно взяв у женщины пальто и надев его, Вадим повернулся – узкое длинное зеркало на подставке поблескивало рядом с маленькой ширмой. Подойдя к нему, Вадим мгновенье с изумлением смотрел на собственное отражение.

Длинная, в талию, белая шинель с широкими отворотами и стоячим воротником летуче облегала его. Скроенная с каким-то дьявольским глазомером, похожая на длиннополую офицерскую форму времен Николая Первого, известную по карандашным портретам Лермонтова, она словно приподнимала и взвихряла, бросая волшебный отсвет. Не он, Вадим, а кто-то другой, тот, кем он был, быть может, лишь в редчайшие минуты небывалого внутреннего подъема и душевной свободы, смотрел на него из зеркала. Полный тайного внутреннего света, всевидящий и дерзкий, казалось, даже странно веселый, он словно был на пороге каких-то ослепительных свершений, чего-то такого, что должно было перевернуть и изменить мир вокруг, исцелить страждущих, зажечь новые светильники, открыть новые дороги, взметнувшись к небу, вырвать всеобщее счастье, и никакие силы зла не могли ему помешать.

– Рукава короткие, – с огорчением сказала женщина.

Посмотрев на свои запястья, и вправду вылезающие из рукавов – чего он сначала не заметил и вряд ли бы заметил потом, Вадим согласно кивнул. Мгновенье помедлив и сняв пальто, усмехнувшись, он с благодарностью протянул его женщине.

– Это зеркало мне льстит.

На глаза женщины, казалось, навернулись слезы.

– Так хорошо сидело… И, главное, рукава не выпустить – запаса нет.

Огорченный больше за нее, чем за себя, Вадим, мгновенье поколебавшись, быстро взглянул на нее.

– Вы вообще как… Есть у вас шанс его сегодня продать?

Поняв его, словно очнувшись, спеша успокоить, женщина виновато замахала руками.

– Нет-нет, что вы, продам, что вы, их хорошо берут. Продам, продам конечно.

Смущенно, словно ища понимания, она взглянула на него.

– Я хотела, чтоб оно было на вас.

Вадим смотрел на брошенное на прилавок пальто.

– Это вы сшили?

Женщина кивнула.

– Дочка помогала.

Вадим мгновенье знающе смотрел на нее.

– Только помогала. А шили вы.

– Я.

Секунду он помедлил.

– Удачи.

Мимо текла человеческая река. Пройдя несколько шагов, привлеченный видом разложенных на столе абонентских раций, он подошел к прилавку – разных размеров и дизайна компактные носимые радиостанции в черных аккуратных корпусах стиля military были выложены в ряд. Оживившийся высокий худой парень в застиранных джинсах и клетчатой рубашке, быстро взяв радиостанцию, ожидающе кивнул ему.

– Хотите связь проверить?

Вспомнив, что говорил водитель об использовании радиосвязи в городе, Вадим повертел в руках радиостанцию.

– А диапазон какой?

Смущенно улыбаясь, парень признающе-виновато развел руками.

– Полицейский. Другой здешние базовые станции не поддерживают.

– Так менты же переговоры слушать смогут.

Подобравшись, разом посерьезнев, парень торопливо помотал головой.

– Не смогут. Это наша разработка.

– В смысле – стандарт-то полицейский?

Парень убежденно кивнул.

– С полицейской сетью совместимо. Модуляционная схема и сигнально-кодовые конструкции те же, а вокодеры и шифраторы наши, нами разработанные. Их сеть наши переговоры передает, а слушать не может.

– А если канал уже полицейскими занят?

Парень развел руками.

– Тогда подождать придется. Там датчик сети интегрированный – как только канал освободится, сигнал подает. Но они радио мало используют.

Вадим присмотрелся к корпусу.

– На штамповку не похоже. Это что, фрезерованный?

– Выращенный. 3D-принтер купили, профессиональный, дорогой.

– А печатные платы?

– Заказываем, в Железногорск-Илимске. Трассировки, схемотехника – все наше. Ну и ПО тоже.

– Сколько вас?

– Четверо. Два схемотехника, трассировщик и программист. Но трассировщик, он же конструктор, корпуса разрабатывает.

Парень вздохнул.

– Жалко, конечно, емкость сети ограничена, больше двух-трех тысяч абонентов не потянет. Вот думаем свою базовую станцию разработать.

Вадим улыбнулся.

– Ну, это вам вряд ли потянуть.

Словно готовый к отпору, парень встрепенулся.

– А что такое базовая станция? Тот же компьютер. Ну, радиочасть, конечно – комбайнер, дуплексер – и все. У нас уже и наработки есть. Если навалиться – года за полтора можно сделать. Надо же людей связью обеспечивать.

Кивнув, тихо отойдя от прилавка, Вадим пошел дальше. Замедляясь, останавливаясь, всматриваясь в разложенные товары, он шел мимо шатких столиков. Вышитые с огромной любовью и тщательностью, со множеством мелких и мельчайших деталей костюмчики и платьица для куклы Барби – одетая в потертые рабочие брюки и стройотрядовскую ветровку, белобрысая Барби имела абсолютно русский, какой-то подмосковный вид, набор игрушечной мебели какого-то конструктивистского и одновременно удивительно теплого, домашнего дизайна – присмотревшись, Вадим вдруг понял, что все предметы были сделаны из жестяных банок от колы, самодельный музыкальный синтезатор, затейливые устройства для печения кексов, женские сапожки со светодиодами…

Желтые мутные фонари освещали рынок.

– Простите, пожалуйста…

Светлоглазый растрепанный человек с прижатой к груди картонной папкой, почти натолкнувшись на Вадима, серьезно смотрел ему в глаза.

– Купите стихи.

Он торопливо раскрыл папку, показав стопку перехваченных зажимом бумаг.

– Думаете, это чужие? Это я сам написал.

Не зная, что делать, с неловкостью отводя глаза, Вадим покачал головой.

– Спасибо. Я не люблю поэзии.

Сникнув, человек как-то понимающе кивнул. Вздрогнув, уронив папку и быстро, неловко подобрав ее, он побрел дальше. Машинально взглянув вслед ему, Вадим увидел косо переломленный у ножки столика белый квадратик – из папки выпала страница. Подойдя и подняв его, он развернул сложенный вдвое листок.

Какие сини —

Снег ложится над папертью

Фонарями длинен,

Бел смертью и памятью.

Ограды застыли,

Кокаином золото

Солнце стынет,

Черными шпилями исколото.

Бог пришел босой.

Иней ныне.

Над снегов полосой —

Сини, сини, сини, сини…

И в февральском хлеву

Каждый знал путь и цену:

Поезда – в Москву,

Шприц – в вену.

Но счастливей всех был я

С проститутками и розгами.

Мне было пятнадцать,

И все мои возрасты были розданы.

Отпечатанные на принтере с отработанным картриджем, буквы почти сливались со страницей. Мгновенье постояв, подняв глаза в поисках ушедшего человека, не увидев его, Вадим пошел между рядами; через несколько метров ускорив шаг, почти перейдя на бег, он вытолкнулся на перекресток, озираясь в поисках человека, пытаясь разглядеть его в толпе, – человека не было. Наугад двинувшись в одну сторону, в другую, оглядываясь, он прошел несколько рядов; поняв, что потерял его, он остановился на перекрестке, мгновенье он стоял под тусклым фонарем, с листком в руках. Машинально он перевернул его. На обратной стороне четким, неожиданно твердым почерком была надпись от руки:

И рвались сердца – куда выйдет дорога,

Плутая сквозь тьму и свет.

Но пусты ступени – в посланиях Бога

Обратного адреса нет.

Секунду помедлив, аккуратно сложив листок и сунув его в карман, Вадим медленно пошел между рядами. Выйдя с рынка, выбравшись на улицу, он поймал машину; несясь сквозь ночь, чувствуя, как разрозненное в его голове соединяется, а душевные движения сменяются равнодушием решимости, он смотрел в электрическую черноту улиц. Доехав до длинного дома-корабля, выйдя у мертвого дерева, он зашел в подъезд и поднялся на третий этаж, в комнате Али было пусто; увидев на столе подсоединенный к интернету раскрытый ноутбук, он присел около него, в деталях додумывая то, что завтра должен был сделать. Поняв, что дал себе ответы на все вопросы, на которые в принципе можно было ответить сегодня, он вошел в электронную почту, напечатал сообщение и послал его на адрес ratmir1982@yandex.ru.

«Немедленно вылетай в город Семиструйск Железногорск-Илимской области. Я уже там, на подходе дай знать, встречу. Декабрь твоих поступков.

Дядя Морица Геннинга»

Письмо было адресовано в Москву, Ратмиру. Фраза «декабрь твоих поступков» означала у них высшую степень важности и срочности и имела свою историю, как, впрочем, и подпись от имени дяди – все это было небезынтересно, но и о том, и о другом вряд ли можно было рассказать коротко. Выйдя из почты и закрыв ноутбук, Вадим, постояв у окна и походив по комнате, в задумчивости присел на кровать.

Ратмир Извеков, один из наиболее продвинутых в России компьютерных хакеров, никогда не занимался взломом банковских или каких-либо иных компьютерных систем, хотя при желании, вероятно, мог бы сделать это легко. Но у него не было такого желания, да и трудно, скорее всего, невозможно было сказать, какие у него были желания, да и были ли они вообще. Вадим помнил его таким, каким увидел впервые – пятнадцать лет назад, когда человек, чьим рекомендациям он полностью доверял, посоветовал ему обратиться к Ратмиру, как к непревзойденному компьютерному гению, и дал адрес его электронной почты. Ратмир жил тогда в Петербурге. Они списались, и Вадим встретил его на вокзале – ни тогда, ни сейчас мобильного, как, впрочем, и какого-либо другого телефона, у Ратмира не было. Вадим застрял в пробке и опоздал на пятнадцать минут, накрапывал дождь; подбегая к условленному вагону, на уже пустой платформе, он еще издали увидел неподвижно стоявшего человека в ветровке с поднятым воротником, в кедах и с ноутбуком, завернутым в драный кусок пластика, прижатым к груди – не обращая внимания на дождь, не глядя по сторонам, тот стоял, не шелохнувшись, глядя в одну точку, и, вероятно, простоял бы так еще несколько часов, если бы Вадим не пришел. Вадим подошел к нему, тот не повернулся. Поняв, что надо попасть в поле его зрения, Вадим встал перед ним и назвал себя; Ратмир молча пошел за ним. Они приехали в лабораторию, Вадим отвел его в закуток, где было приготовлено рабочее место; не говоря ни слова, Ратмир включил компьютер, проверил, что тот видит подсоединенные к нему устройства и запустил программу. Суть задачи ему была известна из переписки, на стенде перед ним стоял новейший криптомаршрутизатор одной из наиболее продвинутых скандинавских компаний, разработка аналогичного устройства была поручена Вадиму. Три недели по шестнадцать часов, молча, не реагируя ни на что извне, Ратмир сидел перед компьютером, ровно в двенадцать ночи вставая и уходя куда-то, и возвращаясь каждое утро к восьми. Все в той же ветровке с поднятым воротником, точно такой же, каким Вадим встретил его на вокзале, он сидел неподвижно, уставясь в экран, с пальцами на клавишах, не поворачивая головы, раз в день, ровно в два часа он доставал из кармана ветровки коробку с лапшой Доширак и заливал ее кипятком из чайника. На двадцать второй день он подошел к Вадиму и передал ему флэшку, на которой были полностью дисассемблированные исходные коды работы устройства, структуры протоколов сигнального обмена и описания прикладных программных интерфейсов – скандинавское изделие было полностью вскрыто и вывернуто наизнанку. Это и было специализацией Ратмира – комплекс работ, подпадавших под общее название reverse engineering, то есть обратной разработки, когда бралось готовое изделие сторонней фирмы, и на основе анализа обмена данными между его блоками восстанавливались его протоколы, а на основе считанных бинарников, с учетом архитектуры и системы команд базовых процессоров, восстанавливались исходники его программного обеспечения.

За прошедшие годы Вадим сделал с Ратмиром множество проектов, но в общении их, по сравнению с первым днем не добавилось ничего. Впрочем, «общение» едва ли было верным словом – в лице Ратмира, когда он слышал заданный ему вопрос – а задать вопрос было единственным способом заставить его что-то сказать, – не менялось ничего, ни единым движением ни лица, ни тела он не выказывал того, что вопрос был услышан, все так же он продолжал неподвижно смотреть куда-то в пространство, все так же продолжая серьезно и неотступно размышлять о чем-то своем, чужие слова падали в него как в бездонную пропасть, без отклика и эха – оставалось только ждать. Ответ неизменно следовал – иногда через длительное время, иногда через совсем небольшое – но ровно тогда, когда вопрос был со всех сторон обдуман, препарирован и выпотрошен, ответ содержал ровно то, что было заложено в вопросе, и ни слова больше. И ничего больше не происходило, словно ответив, он просто возвращался внутрь себя, к своим непрерываемым мыслям, туда, где шла какая-то неотступная, нечеловечески сосредоточенная, жизненно важная работа. Он не читал книг, не смотрел фильмов, не замечал людей вокруг себя, в Интернете заходил только на хакерские форумы, где, впрочем, ничего не писал, а только читал, никогда ни с кем не заговаривал первым. Лишь иногда что-то происходило – происходило тогда, когда вслед за ответом на заданный ему вопрос он через некоторое время неожиданно говорил еще что-то – говорил видимо в тех случаях, когда вопрос, по какой-то неизвестной причине, проникал глубже, чем обыкновенно проникали другие вопросы, и тогда эти краткие, отрывистые фразы, вопреки сухой технической сути вопросов, порой оказывались неожиданно яркими и образными. О жизни Ратмира вне работы Вадим, в силу многолетнего сотрудничества с ним, знал чуть больше чем остальные, но в сущности почти ничего – уже давно Ратмир перебрался в Москву, где жил где-то в районе Лосиного острова, в съемной квартире, хотя, с учетом размеров его гонораров, давно мог бы купить свою. Самым удивительным было то, что с некоторых пор он жил там не один – как-то раз Вадим случайно увидел ее – маленькая тихая девочка с челкой, похожая на испуганную птичку, в разговоре – они перебросились несколькими фразами – она вела себя совершенно обыкновенно. Как они общались с Ратмиром и какой была их внутренняя жизнь, Вадим не мог себе даже представить. Зная Ратмира много лет, Вадим порой ловил себя на том, что при всей глубине пропасти, лежавшей между ними, он уже давно невольно относится к Ратмиру как к другу или, более того, как к близкому человеку – в силу того единственного обстоятельства, что трудно относиться иначе к человеку, который за все время ни разу тебя не подвел. Как бы то ни было, Ратмир был нужен ему сейчас. Решить без него задачу, стоявшую перед ним, было трудно. Практически невозможно.

Повинуясь какому-то неожиданному импульсу, Вадим встал с кровати. Типичный, впрочем, случай, усмехнувшись, подумал он. Не так уж радикально отличается Облако от какого-нибудь замысловатого зарубежного устройства, в секрет которого надо проникнуть и которое воспроизвести – во славу безопасности Отечества или во имя повышения сверхприбыли лучших – и наиболее возлюбленных – его сынов. Разница состоит лишь в том, что это устройство – или как его ни назови – предстоит не повторить, а уничтожить – в тех же целях. И еще в том, что произведение это не зарубежное, а отечественное. Забавно, подумал он, вскрывать отечественные устройства и системы мне пока еще не приходилось. И в этом специфика. Ибо все отечественное – по крайней мере, в большинстве случаев – имеет одну отличительную и, как правило, малоприятную особенность – оно непредсказуемо. И именно в силу этого обстоятельства, в отличие от предыдущих проектов, гарантировать или даже с уверенностью предсказать положительный результат в данном случае невозможно.

Очнувшись от своих размышлений, внезапно увидев в черном оконном стекле свое отражение, Вадим отошел от окна. Занять себя чем-нибудь до прихода Али, подумал он, придумать себе какое-нибудь чертово занятие. В каком-то смысле до настоящего времени все как-то неправдоподобно хорошо идет – гораздо лучше, чем можно было предположить, – самое смешное, что в этом абсолютно все, кто мне встречается, мне помогают. Ну так делай и дальше все, что делал, двигайся как двигался, не уходи из колеи – лишь бы все так было и впредь, лишь бы это состояние продлилось подольше. В поисках занятия, он взглянул в сторону книжного шкафа; подойдя, он только сейчас заметил, что большинство в нем составляли книги, имевшие музыковедческую тематику. Наугад взяв объемистый тяжелый том, он бегло полистал его – это было капитальное сочинение «Полифонические структуры и гармонические построения в произведениях Мясковского». Закрыв книгу, Вадим проверил себя, пытаясь осознать, в состоянии ли он воспроизвести хотя бы одну мелодию из произведений Мясковского, однако понял, что эта задача выше его сил. Поставив книгу на полку, он подошел к телевизору и, оживив его с помощью старомодного массивного пульта, сел в кресло перед ним. Переключая каналы, он не сразу осознал, что показалось ему странным – в пакете местного кабельного телевидения не было федеральных и вообще каких-либо известных ему программ – изрядно натрудив палец, он нашел некоторые из них в самом конце списка. Остальные были какими-то странными – видимо, не имея возможности получать обычный набор по спутниковым каналам связи, местная кабельная сеть вынуждена была брать контент из каких-то иных, не вполне понятных источников. Невольно заинтересованный, Вадим щелкал пультом – на одном из каналов шел монгольский сериал о Чингиз-хане, на другом – видовая программа о флоре и фауне Огненной земли, на третьем – учебный фильм о сборке и обслуживании отечественного миномета «Василек». Найдя на одном из каналов художественный фильм, чем-то невольно привлеченный, Вадим остановился на нем.

Средних лет мужчина, откуда-то из средней Европы, то ли из Румынии, то ли из Венгрии (фильм шел с синхронным переводом), приезжает на какой-то средиземноморский курорт и встречает там молодую женщину с другого конца Европы, кажется, из Португалии. Почти с первого взгляда они чувствуют страсть друг к другу, секс следует как удар молнии, целиком поглощенные друг другом, ни на минуту не расставаясь, они проводят отпущенные им несколько дней, при этом он естественно не знает португальского, она не знает венгерского, но оба они знают английский – одинаково плохо. Все, что они в состоянии сказать, это простейшие фразы – «I love you», «You are beautiful», быть может, две-три других. Но ничего другого и не нужно – в неизбежный день расставания – еще в облаке солнечного чувства – они разъезжаются по своим городам, обменявшись адресами электронной почты – в твердом намерении за предстоящие месяцы расставания выучиться языкам друг друга, чтобы познать друг друга полностью. Идут будние дни, и несмотря на заботы повседневности, оба они упорно учат чужой язык, и уже пишут друг другу на нем, и из писем этих узнают друг о друге – и друг друга – все больше, вот уже почти нет преград, и уже почти свободно летят между ними их мысли и движения душ. И постепенно, шаг за шагом, они вдруг начинают понимать, что, по сути, они совершенно разные люди, и душевно их почти ничего не соединяет – то, что интересно ему, не интересно ей, и наоборот, и каждый видит внутренний мир другого – вовсе не пустой, а напротив, по-своему интересный, и глубокий, но вовсе не такой, какой был бы близок им и побуждал к сближению. Приближается день встречи, и они летят на тот же курорт, ожидая и боясь встречи, не зная, чего ожидать от нее, секс разумеется следует, и на это время они забывают обо всем, но вот наступает отрезвление, и они смотрят друг на друга – и надо произносить какие-то слова, и они говорят, и о чем-то друг другу рассказывают, пытаясь за что-то ухватиться, но брошенная было нить провисает, разговаривать не о чем, разговаривать трудно, разговаривать почти уже невозможно и, предчувствуя неизбежный, дикий, нелепый конец, оба они замолкают в растерянности. И вдруг странная мысль озаряет его, и он говорит ей – давай говорить по-английски. И что-то меняется мгновенно, оковы слов и лишнего знания сброшены – словно солнечный луч внезапно блеснул в комнате. Она смотрит на него и говорит ему «I love you», и он смотрит на нее и говорит «You are beautiful», и словно по мановению волшебной палочки, в единый миг воссоздается чудесный, сказочный мир прежних дней, и не думая ни о прошлом, ни о будущем, взяв друг друга за руки, они идут к морю.

Спасибо, подумал Вадим, низкий поклон за такой сюжетец, вот если что-то и было сейчас мне нужно, так вот такой привет из мира искусства, и какого только хрена я не выключил это на середине. Импульсивно поднявшись, пройдясь пару раз из угла в угол по комнате, скорее машинально, чем имея в виду конкретную цель, он вышел в коридор; под мерцающими лампами пройдя мимо длинных стеллажей с массивными книгами и дверей комнат, он вышел на площадку. Все тот же худощавый мужчина и две девушки – худенькая и кустодиевская, словно не покидая этого места со вчерашнего дня, сидели на толстом ковре среди разбросанных подушек, на журнальном столике рядом с ними попыхивал паром только что вскипевший чайник.

Всем своим видом показывая высшую степень обрадованности и чрезвычайную приятность, ощущаемую при появлении Вадима, мужчина с радостной улыбкой обратился (так и хотелось по-булгаковски сказать «отнесся») к нему.

– А вот и снова наш гость из мира бизнеса.

– Каков рост прироста? – весело спросила худенькая.

Спешно внутренне группируясь, чтобы убедительно изображать непринужденную светскость, Вадим сел на ковер рядом с ними.

– Рад снова быть в вашем обществе. И, по возможности, принять участие в дискуссии.

Он с понимающей улыбкой повернулся к мужчине.

– Я так полагаю, разъясняли девушкам истинный смысл произведения Тургенева «Муму»? Это же, видимо, аллегория. Герасим – это сам Тургенев, Муму – Полина Виардо, а барыня – это русская прогрессивная общественность, которая требовала от Тургенева порвать с Полиной Виардо, вернуться в Россию и сосредоточиться на сочинении произведений социально-разоблачительного характера.

Мужчина задумчиво кивнул.

– А что, интересная гипотеза. По крайней мере, по датам все сходится – Тургенев познакомился с Полиной Виардо в 1843 году, а «Муму» написал в 1852-м. Правда, справедливости ради надо заметить, что утопить Полину Виардо прогрессивная общественность от Тургенева все же не требовала.

– Ну, положим, Белинский в своих письмах Тургеневу на это достаточно прозрачно намекал.

– Роль Белинского в русской литературе в советские годы была существенно переоценена. Впрочем, сейчас мы обсуждали совсем другие вопросы. Так вот, – обратился мужчина к девушке, – возвращаясь к вашему вопросу, был ли Чехов хорошим врачом, следует, вероятно, ответить, что и да, и нет. С одной стороны – да, в том смысле, что если его разбудили бы в три часа ночи с тем, чтобы ехать под дождем по размытой дороге за тридцать верст к больному в какую-нибудь глухую деревню, то он встал бы и поехал, но вот насколько бы он помог страждущему, когда бы оказался там, это уже большой вопрос. Человека делает хорошим врачом либо страсть к разгадыванию загадок – по типу доктора Хауса, либо обостренная сенсорная интуиция – когда, взглянув на больного, врач мгновенно чувствует, что это за человек и что у него может быть не так, либо крайняя эмоциональность – когда врач настолько сочувствует больному, настолько жаждет ему помочь, что – пусть даже не обладая ни логическим складом ума, ни интуицией – он будет постоянно думать над его проблемой и, в конце концов, что-нибудь придумает. Чехов не обладал ни первым, ни вторым, ни третьим. Он был равнодушен к логической стороне жизни, не отличался эмоциональностью, и больные его скорее раздражали, чего он, собственно, и не скрывал. Но у него было чрезвычайно развитое чувство долга, он и профессию врача-то выбрал из-за него – как единственное морально безупречное занятие, и это чувство долга, понимание, как именно надо поступать правильно, было в его жизни определяющим и постоянно заставляло его делать то, чего он, вообще говоря, совершенно не хотел. И если на секунду представить, что Чехов бы вдруг воскрес и узнал, что под Москвой есть город Чехов, названный его именем, то очень легко представить себе его реакцию. Это вызвало бы у него крайнее раздражение и чувство неловкости, у него возникло бы острейшее желание придушить тех, кому такая мысль пришла в голову, но это только сначала – а потом он справился бы с собой, смирился и начал бы строить там школы и больницы, мысленно проклиная и город, и его обитателей.

– А Булгаков тоже был плохим врачом? – спросила худенькая девушка.

– О, нет. Конечно, точно этого знать нельзя, но есть основания полагать, что как врач Булгаков был на голову выше Чехова. Булгаков был человек с травмированной волей, такие люди не способны принимать решения, совершать резкие поступки, брать на себя ответственность, поэтому, за неимением собственной силы духа, они вынуждены использовать силу других, пытаться манипулировать людьми, и это делает их дьявольски наблюдательными. Подобный человек заметит в вас такие недостатки и слабости, такие уязвимые места, о которых вы и думать не могли, подметит такие детали и нюансы, которых вы до конца жизни бы в себе не осознали; правда, все эти детали опять-таки будут относиться к слабым сторонам вашей натуры. В отношении к окружающим людям такой человек всегда разрывается между презрением и угодничеством. И конечно, если такой человек становится врачом, то в сочетании с хорошим образованием это делает его просто отличным специалистом. Так что в том, что Булгаков реально помогал больным, нет ни малейших сомнений.

– Как-то вы не по правилам говорите, – заметила худенькая. – Наоборот же считается, что Булгаков – образец гордости и независимости, это же всегда цитируют – «никогда и ничего не просите, особенно у тех, кто сильнее вас».

– Прекрасно, но вы вдумайтесь – что сказано. Он же не сказал – никогда ничего не просите – идите и сами возьмите все, что вам нужно. «Сами все предложат и сами все дадут». Давайте уж не будем смотреть на вещи в розовом свете – это слова прислужника – правда, прислужника с тонкой душевной организацией, который хочет, чтобы не унижали его человеческое достоинство. Но дело даже не в этом, а в том, что ущербность воли, неспособность к поступкам, покорность судьбе – это и есть то общее, что объединяет всех без исключения «положительных» героев этого безусловно великолепного романа. Вот, например, Пилат – мы же ему сочувствуем, правда?

– Конечно.

– А спрашивается – почему? Ведь Пилат, если называть вещи своими именами, мерзавец и негодяй – отправил на смерть человека, вылечившего его от мучительной болезни – только потому, что испугался некоего доноса, который еще даже не был написан, и неизвестно, был ли бы написан вообще. И это при том, что у прокуратора было достаточно власти и ресурсов – целая агентурная сеть, – чтобы отслеживать переписку и выявлять информаторов. И даже если бы подобное письмо ушло, чем оно, собственно, могло ему грозить? – если учесть, что Иешуа не сказал ни единого слова против императора Тиберия и вообще не называл никаких имен, а только туманно рассуждал о некоем грядущем царстве справедливости. У прокуратора, который наверняка был на хорошем счету – у своего непосредственного начальника, наместника Сирии, и, косвенно, у императора – не было оснований опасаться какого-то мелкого доноса по частному уголовному делу, пусть даже с политической окраской – на фоне общих хороших показателей – возмущений в провинции нет, налоги платятся исправно – все это было подобно булавочному уколу, ну пожурили бы его, поставили на вид, ни жизни его, ни даже карьере это не могло угрожать серьезно. И тем не менее, не желая подвергаться даже малейшей умозрительной опасности, ревниво оберегая свой внутренний покой от минимального стресса, он дает Иешуа умереть. Он пытается решить вопрос – чужими руками, через первосвященника, пытаясь переложить на того ответственность, чтобы самому остаться в стороне, но когда это не удается, его волевые резервы исчерпаны, брать на себя ответственность он не способен, и он складывает руки и отходит в тень, и Иешуа умирает. При этом он еще пытается облегчить свою совесть, убивая чужими руками – с кучей предосторожностей – бесчестного, но в общем-то совершенно беззащитного Иуду, считая это чуть ли не искуплением для себя. Трясущаяся за свою шкуру мелкая душонка, но мы этого не видим – и еще бы, ведь с каким тактом, как щадяще, с какой любовью и сочувствием и, главное, пониманием он изображен. Озабоченный лишь своим благополучием подлец и трус начинает выглядеть не палачом, а жертвой; магией своего таланта Булгаков из мерзавца делает лирического героя, дает ему право рассуждать о добре и зле, о философских материях, мы начинаем ему сопереживать, но и это еще не все. За блеском и волшебством этого романа остается практически незамеченным, что и сами Мастер и Маргарита – это люди, которые, при всех своих превосходных качествах, в сущности, плывут по течению. Они пассивны, не способны на поступок, чем была бы эта книга, если бы не Воланд, – еще одна безнадежная печальная история об униженных и оскорбленных, но – в том-то и дело – появляется Воланд и бросает совершенно иной отблеск на все происходящее. Он вовлекает их в события, под управлением его и его спутников они начинают действовать, совершать поступки, и среди развернувшегося карнавального действа само их бессилие становится романтизированным, поэтическим, а сами они начинают выглядеть совершенно иным, чрезвычайно выигрышным образом. И, главное, для этого им не приходится прикладывать никаких усилий, ничем жертвовать, переступать через себя, – пришел Воланд и все за всех сделал – в этой книге воплощена вековая тоска тонких, рафинированных, но безвольных людей о неком Спасителе, который пришел бы и укрыл их под железным зонтиком своей воли, направил, взял на себя ответственность – так, чтобы под его крылом они смогли уйти в собственный внутренний мир, при этом сохраняя достоинство и ни перед кем не унижаясь. И как поэтично, бережно, с каким пониманием и светлой грустью, с какой любовью и всепрощением изображен этот мир пассивного бессилия, каким щемяще красивым и возвышенным он предстает, и это касается всех – от Мастера до подонка Пилата. Печальная, но светлая сказка. Вся эта книга – это гимн бессильной, надломленной воле – за что многие, быть может сами того не осознавая, и любят этот роман. Роман, написанный одним безвольным человеком для утешения других безвольных людей, – в этом великая тайна этого романа и вечный источник его притягательности для многих.

– Но ведь Елена Сергеевна тоже любила этот роман. Разве она была безвольная?

– О Елене Сергеевне особый разговор. От Елены Сергеевны нам остался бесценный документ – ее дневники, написанные великолепным литературным языком. Один из тех документов, которые, среди всего прочего, позволяют замечательно судить об авторе, так что, пользуясь случаем, зададимся вопросом – какой она предстает со страниц своего дневника, какие качества, прежде всего, обращают на себя внимание? Прежде всего – ясный, сильный, правильно организованный ум. Она – природный аналитик, она ясно различает причины и следствия, делает верные умозаключения, в сложных, многофакторных ситуациях точно отличает главное от второстепенного, она всегда – и эффективно – в ладах с логикой. Во-вторых – вы правы, – действительно сильная, гармоничная воля. Она всегда тверда, не впадает в отчаяние, в сложных ситуациях не теряет присутствия духа – Булгаков действительно всегда мог на нее опереться. В-третьих, для человека, большую часть жизни находящегося в творческой, богемной среде, она на удивление уравновешенна и не особенно эмоциональна. Не то чтобы она была равнодушна к произведениям искусства – вовсе нет, но отношение ее какое-то уж очень ровное – хорошие книги и музыка ей нравятся, плохие – нет, она не из тех, кто плачет над стихами, не вылезает из консерваторий; если все, связанное с искусством, вдруг исчезнет из ее жизни, она будет сожалеть об этом, но это отнюдь не станет для нее чувствительным ударом. И, наконец, еще одно – из текста, разумеется, этого видеть нельзя, но это очень видно из приложенных к книге фотографий. Она – как бы это помягче сказать – ну, словом, если бы она училась в советской школе, физкультура отнюдь не была бы ее любимым предметом. Она не особенно спортивна, не очень хорошо скоординирована, подобные люди хорошо сознают за собой эту свою особенность, и можно с уверенностью предположить, что в юности и впоследствии, на танцах, на природе, она – не с завистью, такие люди не завидуют – но, по крайней мере, с некоторым сожалением наблюдала своих более ловких, более телесно уверенных сверстниц. А теперь вспомните, какой изображена в романе Маргарита – она летает, она прыгает с обрыва головой вниз в реку, она плавает, она царит на балу, она полностью владеет своим телом. Он ей страшно польстил. Он намазал медом ее единственное больное место – немудрено, что она была так влюблена в этот роман. Он наверняка сделал это сознательно, он полагал, что полностью познал ее, созданный им портрет комплиментарный, но точный, но в одном месте он все-таки прокололся, и это очень любопытно. Помните, когда Мастер исчез, Маргарита сидит на скамейке вблизи Кремлевской стены и размышляет: «Если ты сослан, то почему же не даешь знать о себе? Ведь дают же люди знать». Представьте на секунду, что Булгаков бы пропал – что стала бы делать Елена Сергеевна? Да она бы всю Москву поставила вверх дном, обила бы все пороги, добилась бы приема и бросилась бы в ноги Молотову и Ворошилову, она каждую секунду бы думала только о том, как разыскать и вызволить своего Мишу, последнее, что можно предположить, – это то, что она сидела бы на скамеечке в парке и думала: «Если ты сослан, то почему не даешь знать о себе?» Он на секунду ослабил контроль, подменил ее психологию собственной, и так вылезла на свет Божий эта странная, противоестественная фраза. Быть полностью точным, изображая чуждую ему психологию – пусть даже любимого человека, – трудно даже великому писателю.

– Да бог с ней, с этой психологией, и с проколами, – нетерпеливо сказала кустодиевская девушка. – Вы лучше скажите, почему сейчас таких книг нет? Почему в книжных магазинах прорва, океан книг и среди них ни одной стоящей? Почему никто не создает великих произведений?

– Законный вопрос, – кивнул мужчина, – но, к сожалению, на все опять-таки есть свои законы. Видите ли, так называемая серьезная литература востребована в обществе, в котором живет надежда. «Вот повалим проклятое самодержавие – и вот тогда…» Или: «вот преодолеем последствия культа личности, построим социализм с человеческим лицом – и вот тогда…» Или: «вот построим демократическое современное общество, вольемся в семью цивилизованных стран с рыночной экономикой – и вот тогда…» Когда все это произошло – и, соответственно, все надежды умерли, – по отношению к деятелям литературы и искусства начинает действовать принципиально иной и абсолютно ясный закон – «развлекай или убирайся к черту». Это не значит, что в новую эпоху не создается шедевров, произведений, способных потрясать душу, но в том-то и дело, что и для них в новой системе приготовлено строго определенное место. Представьте себе огромный шкаф с ящичками «любовный роман», «детективы», «фантастика»… И вот там, в этом шкафу, где-то среди множества прочих есть ящичек «для тех, кто хочет быть потрясен». И если такое произведение появляется, его просто кладут в этот ящичек, обозначают цену, и любой желающий может им воспользоваться. Литература перестает влиять на общество, перестают появляться книги, из-за которых рушатся царства, – вот главное отличие.

– Книги, из-за которых рушатся царства, – это, типа, «Архипелаг Гулаг»?

– Можно, конечно, и так считать, хотя эта книга появилась и была прочитана – и то весьма немногими – когда пьеса уже была сыграна и мертвого льва и без того пинали все, кому не лень. Могут быть, разумеется, разные мнения, но если говорить совсем серьезно, то решающую роль в крахе социализма сыграла совсем другая книга.

– И какая?

– Вам что-нибудь говорит такое имя – Артур Хейли?

– Нет.

– Немудрено, ведь он уже пятнадцать лет, как в могиле, а в наше время даже о гениях так долго не помнят. В начале семидесятых советская власть совершила огромную ошибку, разрешив перевести и напечатать миллионным тиражом в крупнейшем журнале его роман «Аэропорт». Роман как роман – вроде бы из числа производственных – посвященный жизни и работе пилотов гражданской авиации и аэродромных служб. Но фокус был в том, что этот роман изображал нечто неслыханное для тогдашней советской литературы, насквозь пронизанной идеалами духовности, служения высокому долгу, самопожертвования во имя высокой цели и нравственного самосовершенствования, – зарубежные книги если переводились, то тоже хотя бы отчасти соответствовавшие этому требованию. Так вот, самое поразительное было то, что в этом романе действовали люди – в большинстве своем прекрасные профессионалы, которые качественно делали свою работу, жили в хороших домах, ели в хороших ресторанах, с удовольствием занимались сексом, покупали дорогие товары, пользовались всеми благами жизни – и при этом прекрасно себя чувствовали. Поразительным было то, что они ни на минуту не задумывались ни о каких высоких материях, о цели своего существования, были абсолютно самодостаточны, полностью – и с удовольствием – погружены в свою жизнь, абсолютно адекватны ситуации, и для них не существовало ничего другого. И эта книга потрясла советское общество. Вы знаете, это надо было видеть – миллионы пришли в движение. Люди, до того и близко не интересовавшиеся художественной литературой, тем более зарубежной, стали доставать, брать друг у друга, читать и перечитывать этот роман, в котором они внезапно увидели свой идеал – причем не подвергнутый позору и полному разоблачению, а просто изображенный без всяких комментариев. Людям показали, что можно жить иначе. И именно с этого момента эпоха советской власти начала свой обратный отсчет.

– Ну естественно, хорошо жить ведь все хотят.

– Это безусловно, но в основе, если уж говорить серьезно, было нечто гораздо более глубокое, а именно пресловутый вопрос о бездуховности. Советская власть была крайне сурова к бездуховным людям, а между тем бездуховные люди – неотъемлемая и важнейшая часть общества. Огромная часть из них – высококлассные специалисты, они могут быть надежными деловыми партнерами, из них получаются серьезные верные друзья, бездуховные сотрудники могут давать полезнейшие, квалифицированные советы, бездуховные женщины великолепно занимаются сексом. Устойчивость любого общества определяется бездуховными людьми хотя бы потому, что они составляют большинство населения, и если бы советское общество обеспечило сносное существование бездуховным людям – потребителям и мещанам, оно существовало бы по сей день. Сама идея о том, что можно привить духовность большинству населения, глубоко фантастична, и тот, кто выступает за уничтожение бездуховности, по существу выступает против диалектики. Но это ладно, что случилось, то случилось. Возвращаясь же к вопросу о немощи литературы, отметим, что кроме общей прохладной разочарованности есть еще одна, быть может главная, причина, которая начала действовать еще в достаточно далеком прошлом, но по-настоящему мы ощущаем ее воздействие лишь сейчас. Сегодняшние деятели культуры достаточно иронически относятся к культурному уровню руководящей верхушки общества, и на то есть свои причины. Банкир скучает в опере, но он вынужден там сидеть, поскольку высокое искусство считается неким престижным продуктом, предназначенным для избранных, и коль скоро ты добрался до некоего статуса, то иди и получи. Но других причин идти в оперу у него нет. В феодальные времена, бывшие эпохой расцвета высокого классического искусства, все было наоборот. Тогдашние властители, потребители искусств, вроде каких-нибудь братьев Медичи, были просвещеннейшими и культурнейшими людьми своего времени, досконально знавшими античное культурное наследие, в то время как художники – в большинстве своем выходцы из простонародья – глубоким образованием похвастаться не могли и вынуждены были подтягиваться и восполнять свои пробелы на ходу. То есть художник стремился не опуститься, а подняться до уровня заказчика – это в принципе другая ситуация, стократно более благоприятная для развития искусств, но о ней теперь можно забыть навсегда.

– То есть лучше всего, когда художник пытается подстроиться под вкусы элиты.

– Возможно, хотя раз уж об этом зашел разговор, то мой вам дружеский совет – никогда не употребляйте слово «элита», исключите его из своего лексикона.

– Почему?

– Я не знаю ни одного реально выдающегося человека, который считал бы себя частью элиты. И это связано с тем, что внутренний миропорядок у таких людей включает всего две ступени – верхнюю, на которой располагается он сам, и нижнюю, на которой находится все остальное человечество. В жизни он может быть милейшим человеком, который со всеми любезен и всем помогает, – как правило, все обстоит именно так, но внутри он ощущает абсолютную собственную исключительность, то есть такую, что наравне с ним никого нет и быть не может. Есть другие. Те, внутренний миропорядок которых включает не две, а бесконечное множество ступенек, и всех окружающих людей они оценивают именно по тому месту, которое они занимают на этой воображаемой лестнице. Вот этот на ступеньку выше меня. Этот на ступеньку ниже меня. Этот на две ступеньки ниже меня. Быдло. И, поскольку залогом ценности и уважения для них является место, занимаемое на этой лестнице, понятно, что они прилагают все возможные усилия, чтобы обозначить свое расположение на ней как можно выше. А поскольку любой цели легче добиться сообща, то они объединяются с другими, такими же, как они, чтобы совместно утвердить свое «высокое» положение во всеобщем мнении. Поэтому любая элита всегда самопровозглашенная. Рассуждения об элите и элитарности есть выражение естественного стремления баранов сбиться в кучу. Разумеется, в любом обществе есть совокупность наилучших, находящихся на некоем запредельном уровне, – можно назвать ее и элитой, ради бога. Но никто из таких людей не считает себя частью какого-то коллектива. Я один, единственный и неповторимый, и не смейте меня записывать в свой колхоз, как бы красиво он ни назывался, – вот их позиция.

– Нравится мне, как вы говорите, – хихикнула худенькая, – потому что я именно так о себе и думаю. Я тоже единственная и неповторимая.

Кустодиевская девушка весело отшатнулась от нее.

– Значит, ты элитная? Фи. Не буду больше с тобой дружить.

– Вот кто у нас элитный, – сказал мужчина.

Следуя за направлением его взгляда, Вадим обернулся. Выйдя из коридора, на ковер плавно ступил кот. Сделав несколько осторожных шагов по ковру, он остановился, словно в раздумье. Поняв, что это и есть тот самый кот Прохор, за здоровье которого переживала Ирина, Вадим с любопытством разглядывал его.

Вид у кота был абсолютно сказочный.

Серо-голубоватый, с белым широким жабо и в белых чулочках, видимо принадлежавший к какой-то разновидности сиамской породы, казалось, излучавший благородное спокойствие и скромную воспитанность, с поблескивающими глазами-блюдцами, он словно был полон каких-то неведомых историй, которые, отнюдь не навязывая их аудитории, при наличии заинтересованности готов был рассказать.

С неожиданной быстротой наклонившись к нему, кустодиевская девушка, осторожно взяв его в охапку, прижала его к груди. Мимоходом погладив его по голове (кот упруго прогнулся под ее рукой), она подняла счастливые глаза.

– Оклемался Прошенька.

– Опять преднизалон давала? – спросила худенькая.

Кустодиевская кивнула.

– Полтаблетки. Вчера смотрю, что-то он вялый, посмотрела – а у него десны опять побелели. Ну я и дала сразу – главное, две недели назад анализы были – лейкоциты почти в норму пришли, и вот опять, ну что за горе.

– Преднизалон часто нельзя, – сказала худенькая.

– Его вообще без назначения нельзя, я уж на свой страх и риск, завтра опять к врачу понесу – наверно, опять анализы назначат. Пока на поддерживающих таблетках, слава богу, Алька вчера принесла.

– Не надо при нем о грустном, – повернулась к мужчине худенькая, – о том, что литература исчезла и все такое.

– Это точно, – серьезно кивнула кустодиевская, – а то он ведь все понимает.

– Точно. Надо обнадеживающее что-нибудь.

– Всенепременно и обязательно, – с готовностью отозвался мужчина. – Хотя, собственно, я вовсе не говорил, что литература исчезла. Положение в литературе, конечно, не самое лучшее, но такого, чтобы даже кошки расстраивались, – этого еще нет. Те процессы, которые идут, не связаны с недостатком чего-то, положение в принципе другое.

– А какое? – спросила кустодиевская. Она опустила кота на ковер и погладила его. – Сиди, слушай.

– Всеобщая грамотность и превращение книги в продукт массового пользования сыграли злую шутку с литературой. Судьба хорошей и даже гениальной книги – будем говорить о них, потому что другие нас не интересуют, – стала объектом теории случайных процессов. Вы входите в магазин – или на сайт с текстами, не важно, – перед вами тысячи книг. Одна из них гениальна, но вы ее никогда не найдете, потому что у вас нет ничего даже отдаленно похожего на компас, который бы на нее указывал. И если в Советском Союзе, где выпускалось ничтожно малое количество книг и практически любой напечатанный текст поневоле становился предметом рассмотрения, выдающийся текст практически не мог затеряться, и можно с известной уверенностью говорить, что то, что мы считаем классикой, действительно лучшее – по крайней мере, из напечатанного, то во всех остальных странах положение прямо противоположное. Разумеется, в книжной индустрии, как и во всех остальных, реклама давно уже стала важнее товара, но где и когда реклама была хотя бы косвенно связана с качеством продукта? При этом, если, послушавшись рекламы, вы воспользуетесь не тем стиральным порошком, то в худшем случае пострадает ваша блузка, если же утонет в книжном море никем не отрекламированная гениальная книга, в ущербе окажется мировая культура. И все это с неизбежностью приводит нас к мысли о так называемой второй литературе. Проще говоря, это означает, что наряду с известной нам классической литературой, по крайней мере начиная с двадцатого века, существует еще одна классическая литература, состоящая из шедевров, вовремя не дошедших до читателей, по уровню ничем не уступающая известной нам классической литературе, а возможно, и превосходящая ее. И эта литература скрыта от нас, возможно, навеки, потому что совершенно непонятны организационные формы, с помощью которых произведения ее могут быть отрыты в многолетних книжных завалах и извлечены. Но и это еще не все. Потому что из идеи второй классической литературы с неизбежностью следует идея о прекращении первой, иначе говоря, если раньше до читателя доходила лишь часть великих произведений, то сейчас не доходит практически ни одно. Какие великие писатели появились в Европе и США за последние пятьдесят лет? Можете назвать хотя бы одно имя?

– Нет.

– Ну вот вам и ответ. А ведь они наверняка были. Так что поневоле возникает потребность в книжных археологах, которые специально бы вгрызались в книжные завалы прошлых лет, выискивая пропущенные шедевры, нащупывая контуры этой второй литературы – а заодно и первой. В США, кстати, такая программа финансируется, хотя пока непонятно, какими жемчужинами в рамках ее удалось отчитаться.

– А у нас?

– А у нас, как всегда, все экзистенциально значимое делается бесплатно. С одной стороны, кто-то скажет, что тем вернее результат, а с другой стороны, энтузиазм – это такой вечно барахлящий двигатель, что результатов, возможно, придется ждать неопределенно долго, хотя к лучшему это или к худшему, вряд ли кто-то сможет сказать.

– …Мне, конечно, очень неловко – но можно похитить одного из участников вашей дискуссии?

Незаметно подошедшая Аля скромно возвышалась над присутствующими, стоя на краю ковра.

Мужчина, просияв, вежливо склонил голову.

– И кого же именно?

Худенькая хихикнула.

– Мне кажется, я догадываюсь.

Ловя попятившегося было кота, кустодиевская весело блеснула глазами.

– И я тоже.

Потупив глаза, Аля улыбнулась.

– Вы правильно догадываетесь.

Она независимо повела плечом.

– Просто нужно принести – я тут привезла кое-что.

Мужчина с учтивейшей улыбкой широко развел руками.

– Ну, какие могут быть вопросы.

Аля, развернувшись, пошла в сторону коридора, Вадим, встав, двинулся за ней.

Пересмеиваясь, девушки смотрели им вслед.

– Только вместе возвращайтесь.

Под тусклыми лампами коридора Вадим вплотную подошел к повернувшейся и ждавшей его Але.

– И что ты привезла?

Почти прижатая к нему, она подняла на него большие круглые глаза.

– Пока что только себя. Может быть, ты меня осудишь, но не хотелось ждать, пока вы закончите.

– Тебя принести?

С достоинством она опустила глаза.

– Если это возможно.

Подхватив ее под колени, он отнес ее в комнату.

На его руках ложась на подушки кровати, она с церемонной кротостью взглянула на него.

– Прежде чем ты меня трахнешь, мне хотелось бы узнать, как прошел у тебя день.

Вадим усмехнулся.

– А если выяснится, что он прошел плохо, то секса не будет?

– Я надеюсь, что секс будет, но такие люди, как мы, не могут же просто так начать трахаться?

Неожиданно глубоко поняв ее, вдруг ощутив, что она почти все понимает в нем, он неожиданно для себя усмехнулся снова.

– Мы с тобой как хемингуэевские герои – почти ничего не говорим.

– Вот за это я всегда и любила Хемингуэя.

Мгновенье он серьезно смотрел на нее.

– Когда кончится то, ради чего я сюда приехал, можно будет очень о многом помолчать.

Она опустила глаза.

– Надеюсь, когда это кончится, ты не забудешь своего обещания.

Не глядя на него, закрыв глаза, она притянула его к себе.

Глава III

Не выключенный вовремя телевизор, предоставленный сам себе, что-то неразборчиво бормотал в углу, подмигивая комнате голубыми всполохами; откинув одеяло, Вадим сел на кровати. Дотянувшись до брошенной на пол рубашки, он вытащил из нагрудного кармана мобильник; ловя себя на том, что совершенно не ощущает, что сейчас – утро, день или ночь, он оживил таймер. Десять утра. Удивленно крутанув головой, тут же вспомнив, насколько затянулась накануне их телесная сшибка с Алей, встав, он подошел к окну. Привычный уже лунный пейзаж, пустота, в остановившийся внизу минивэн, выскочив из подъезда и торопливо подбежав, села девушка. С усмешкой он вспомнил то, что ночью рассказывала Аля – в городе все давно утратили понятия времени суток, все фирмы и учреждения работали, когда им было удобней, у одной компании рабочий день мог продолжаться с семи вечера до трех ночи, у другой – с четырех ночи до десяти утра, разницы никакой не было хотя бы потому, что так же рассинхронизированно жили и обычные люди. Взглянув на спящую Алю, он прошел в ванную; умывшись и приведя себя в порядок, он вызвал такси, как бы то ни было, в мэрии ему было назначено к одиннадцати. Схемы телекоммуникационной сети комбината. Схемы сейчас были самым важным. Схемы нужны, без схем даже такому гиперпрофессионалу, как Ратмир, работать будет трудно.

Пейджер пискнул, отметив подъехавшего местного Автомедона; сойдя вниз, Вадим сел в относительно новую иномарку; буравя тьму, машина понеслась по улицам, по мере приближения к мэрии на улицах стали возникать люди, дальше стали видны цепочки прохожих, направлявшихся, вероятно, к площади, с каждым кварталом они становились все гуще и гуще, подъехав к площади перед мэрией, Вадим увидел, что вся она была празднично иллюминирована и запружена народом, прожектора шарили по толпе. Напротив входа в мэрию была воздвигнута массивная сцена, за занавесом которой, видимо, что-то готовилось; с трудом объехав площадь, водитель затормозил напротив мэрии; вынужденно лавируя среди плотной группы чиновников, спешно вышедших из дверей и сплоченно следовавших на площадь, Вадим добрался до входа.

Окошко бюро пропусков было открыто; направляясь к нему, Вадим отметил разительные перемены в обстановке – освещение было задействовано на полную мощность, пол сиял высыхающими островками моющей жидкости, везде озабоченно сновали люди.

Подойдя к окошку, он сунул в него паспорт, мгновенно отметив перемены и здесь – забирать документ вместо привычной зеленой мохеровой руки с изумрудами высунулась рука в рукаве безукоризненно строгого делового костюма, без всяких колец и прочих украшений, со свежепокрытыми лаком отшлифованными ногтями и притом абсолютно чистая. Последнее обстоятельство наводило на мысль, что помимо этой безукоризненно чистой руки по ту сторону окошечка скрываются еще и холодная голова, и горячее сердце, но поскольку рука была все-таки женская, Вадим не стал продолжать своих умозаключений.

Получив пропуск, он направился к вертушке. Вахтер около нее был тот же, однако вид у него был совершенно иной. Холодно взяв у Вадима бумажку и глядя на него без всякого дружеского приятства, словно Вадим был вовсе не тем человеком, которого он уже дважды видел во сне, он несколько раз перевел взгляд с лица Вадима на бумажку, словно сличая его с чем-то – хотя никакой фотографии на пропуске не было, – и лишь затем, как показалось Вадиму, с явной неохотой нажал зеленую кнопку. Забрав пропуск и пройдя вертушку, Вадим, в голове которого отчего-то завертелась строчка из Бродского «их грезы перечеркивают явь», поднялся на второй этаж и подошел к кабинету помощника мэра.

Сидевшая за столом секретарша поглощенно полировала ногти, флакончик с лаком стоял перед ней на столе. Без выражения взглянув на Вадима и прервав возникшие у него мысли о том, что женская часть персонала, возможно, была занята выполнением некого полученного от руководства категорического распоряжения, она вытащила из ящика стола и протянула Вадиму сложенную вдвое бумажку с печатью.

– Вот. Сергей Владимирович просил вам передать. Разрешение на допуск в секретную часть.

С удовлетворением отметив, что помощник мэра, несмотря на организационную суматоху, не забыл данных вчера обещаний, Вадим, просмотрев бумажку, сунул ее в карман.

– А где секретная часть?

Мгновенье секретарша смотрела на него.

– Не знаю.

Ошарашенный неожиданным, но в чем-то вполне логичным ответом, Вадим, бросив на нее озадаченный взгляд, вышел в коридор. Вдруг вспомнив, что в переданной ему позавчера папке была визитная карточка помощника мэра, пошарив в кармане и найдя ее, он быстро пробежал взглядом ее строчки. Номер пейджера на карточке был. Достав пейджер и поглядывая в карточку, он включил его и послал на номер помощника мэра сообщение: «Где секретная часть?» Пейджер пискнул, фраза, в которой Вадиму померещилась некая экзистенциальная обреченность, ушла в эфир.

Ожидая ответа, Вадим прошелся по коридору. Минуту спустя пейджер пискнул, из эфира пришел ответ: «Шестой этаж, комната без номера за туалетом». Сунув пейджер в карман, Вадим отправился на шестой этаж. Найдя туалет, он потянул располагавшуюся за ним массивную обитую дерматином дверь.

В комнате пахло бумажной пылью. Миновав маленький предбанник и попав в комнатку со столом и одним стулом, отделенную перегородкой с окошечком от помещения, в котором, вероятно, собственно и хранились секретные документы, Вадим заглянул в окошечко и покашлял. Появившаяся откуда-то из-за стеллажей строгого вида пожилая женщина с идеально уложенной прической, взяв у него бумажку, бегло прочитав и тут же вернув, окинула его взглядом, полным безграничного стоического терпения высшего существа по отношению к низшему.

– И что?

Уже предчувствуя, что примерно сейчас произойдет, Вадим честным взглядом посмотрел на нее.

– Секретную информацию хочу, – голосом киногрузина сказал он.

Онемев от возмущения, женщина мгновенье смотрела на него.

Скучно, подумал Вадим, нащупывая в кармане справку о допуске. Сейчас она спросит «вы что, псих?», а я отвечу «да, у меня и справка есть».

Женщина наконец овладела собой.

– Читать умеете?

Чтоб тебе жить долго и счастливо, подумал Вадим.

Вновь забрав у него бумажку, женщина ткнула в нее пальцем.

– Документы выдаются только сотрудникам. Здесь что написано – «с сопровождением».

Вадим подумал.

– Финютин мне этого не говорил.

– Финютин ваш может говорить что хочет, – с достоинством сказала женщина. – А решать вопрос о выдаче посторонним без сопровождения может только начальник секретной части. Я на себя такую ответственность не возьму.

– А где начальник секретной части? – голосом телеподсказчика спросил Вадим.

Женщина высокомерно пожала плечами.

– Где, где. Там же, где и все.

Взяв у нее свою бумажку, Вадим вышел в коридор.

Из дальнейшего обмена посланиями по пейджеру выяснилось, что помощник мэра по поручению мэра сейчас отъехал и будет минут через двадцать, что с площади он до конца мероприятия отлучиться не может, но сведет Вадима с начальником секретной части, который находится там же, на площади, и в сопровождении которого Вадим сможет получить документы. Спустившись вниз, мгновенье поколебавшись перед вертушкой, но вспомнив, что в прошлые разы пропуск на выходе у него не отбирали, а значит, по своему пропуску он сможет войти повторно, он прошел вертушку и вышел на улицу. Пространство было освещено цветными всполохами, играла торжественная музыка. Обогнув сценическую конструкцию и зайдя на площадь, он смешался с толпой и подошел поближе к сцене. В этот момент музыка остановилась, вспыхнули прожектора и радостно-значительного вида мужчина в концертном, но строгого кроя костюме под шум и приветственные крики аудитории вышел на сцену.

– Дорогие друзья, – сняв со стойки микрофон, произнес он, – сегодня мы собрались не просто так. Вот уже две недели новый грандиозный антикоррупционный фестиваль шествует по нашей области. Стартовав в столице нашей области Железногорск-Илимске, он шествует по городам, районным центрам, поселкам и населенным пунктам нашего необъятного края, призванный выразить и ознаменовать общее мнение жителей нашей области, граждан, городских жителей и тружеников села, работников промышленности и социальной сферы, представителей общественных организаций по отношению к величайшему злу нашей сегодняшней жизни – коррупции. Наш фестиваль ширится и растет, в нем принимают участие лучшие артисты, деятели искусств и общественные деятели нашей области, представители молодежи, и все они сегодня снова объединились, чтобы вместе с представителями общественности, со всем народом, со всеми вами сказать коррупции наше решительное «нет». Итак, следующий номер нашей программы – выступление группы артистов Железногорск-Илимской филармонии, которые исполнят музыкально-драматическую композицию «Проклятие коррупции».

Прожектора погасли, зазвучала драматическая музыка, и на сцену вышли мужчина в рабочей одежде и с огромным молотом и женщина в расшитом сарафане и в кокошнике. Музыка затихла, лучи прожекторов скрестились на сцене, мужчина, поставив вертикально молот, простер руки, по площади разнесся его драматический, усиленный динамиками голос.

– Над всей страной, по всей России необъятной

Цветут луга и шелестят сады.

Растут хлеба и спорятся ремесла,

Заводов дымных высятся громады,

Возвышены науки и искусства,

Растут плоды народного труда.

Но зло коварное над всеми нами реет.

В углах и закоулках притаившись,

Народное богатство иссушает,

Сосет коварно соки из народа,

Шипами ядовитыми пронзая,

Гнетет и отравляет нашу жизнь.

Послышалась драматическая музыка, голоса мужчины и женщины разнеслись над площадью с новой силой.

– Коррупция, тебя мы проклинаем!

Против тебя звучит наш гневный голос.

Тебя мы подвергаем поруганью,

Позор тебе, уйди, уйди навек.

Пускай везде, по всей Руси широкой

Сгниют твои нечистые останки,

Позорным словом заклеймит тебя народ

И облик твой навеки позабудет.

Внезапно музыка стала зловещей, вспыхнули фейерверки, все заволокло цветными дымами, и на сцену выскочил дракон. Дракон был многометровый и трехголовый, во всех трех пастях курились огни, над которыми вился легкий дымок, глаза светились лазерными лучами, когти на лапах были железными и устрашающе острыми. При этом дракон почему-то был еще и коронован, так как на средней, самой большой голове его помещался высокий многоцветный убор, представлявший собой нечто среднее между шапкой Мономаха и железной короной лангобардов.

Мужчина и женщина попятились, мужчина предостерегающе поднял молот, женщина моляще вытянула перед собой руки.

Сделав к ним несколько шагов, дракон гордо привстал, глаза его зажглись огнями, над площадью разнесся его густой басовито-бархатистый голос.

– Я дух коррупции, живой и вездесущий.

По всей земле мне все вокруг подвластно.

Покорны мне и города, и веси,

Я вас пришел всеместно разложить.

Полыхнув огнем из всех трех пастей, дракон, приосанившись, торжествующе приподнялся на задних лапах.

– Закон бесправный, над тобой я надругаюсь.

Общественность и суд я попираю.

Мораль и право – все предо мной простерлось,

И вам меня вовек не победить.

Опустившись на четыре лапы, дракон лег, свернувшись клубком.

Выразительными позами изобразив возмущение и отчаяние, но затем словно бы преисполнившись решительности, мужчина и женщина сделали несколько шагов к дракону; вновь опустив молот на землю, мужчина решительно простер к дракону руки.

– Мы не звали тебя! Прочь из наших городов и сел! Из наших лесов и полей! Уйди!

– Не уйду, – твердо сказал дракон.

Приняв мужественную позу и обратившись к аудитории, мужчина вновь взмахнул молотом.

– Так пусть же встанет против тебя вся наша родная земля!

Раздалась жизнеутверждающая музыка, на сцену выбежал кордебалет, изображавший, по-видимому, представителей различных слоев общества, среди которых различались рабочий с разводным ключом, селяне с серпами и косами, бизнесмен с ноутбуком и множество других персонажей с не столь ясно очерченными социальными лицами, все вместе они закружились вокруг дракона, делая в его сторону обличающие жесты; опустившись на четыре лапы, вертясь вокруг своей оси и размахивая головами, дракон посылал в их сторону огненные струи.

Щурясь от вспышек огней и лазеров, Вадим с невольным удивлением следил за зрелищем – Дракон, при всех своих особенностях, представлял собой массивный и, безусловно, очень сложный и дорогой аниматроник, внутри которого наверняка помещалась специальная электромеханическая конструкция либо небольшой экскаватор – видно было, что подготовка к действу велась нешуточная и ресурсы были задействованы значительные.

Кулисы между тем раздвинулись, и под победную музыку на сцене появились три богатыря. Картинно обнажив мечи и для порядка покружившись вокруг дракона, уворачиваясь от огненных струй, они разом накинулись на него и отрубили все три головы. Дракон сник и обрушился, взметнулись фейерверки, богатыри победно подняли мечи, кордебалет изобразил ликование (на заднем плане выделялась фигура бизнесмена с поднятым кверху ноутбуком, по экрану которого бегали какие-то цифры), опустился занавес, конферансье, выйдя, вместе со зрителями поаплодировал действу и объявил следующий номер, на сцену вышли школьники одной из железногорск-илимских гимназий, прочитавшие несколько обличавших коррупцию стихотворений, областной ансамбль исполнил антикоррупционную песню, скрипач областной филармонии исполнил виртуозную скрипичную пьесу, объявив, что посвящает ее борьбе с коррупцией, однако чувствовалось, что все это было прелюдией к чему-то более значительному.

За кулисами явно что-то готовилось.

Наконец на сцену снова вышел конферансье, на лице его было торжественное выражение.

– Дорогие друзья, – сказал он, – как я уже говорил, борьба с коррупцией – общее дело всех нас. Все вы сейчас видели, как лучшие силы нашего края – рабочие и труженики села, бизнесмены и интеллигенция, представители молодежи и деятели искусств – объединились в борьбе с этим вселенским злом. И в этом их всецело поддерживает администрация области, работники региональных органов управления, районные и городские администрации. Наша общая решимость непоколебима. Однако борьба эта – дело не только материальное, но и духовное, ибо требует сосредоточения всех сил народных, а сама коррупция есть порождение темных, злобных, бесовских сил. И в этом с нами едины представители нашей церкви, областные религиозные организации. Сейчас здесь, на этой сцене, иеромонах Спасо-Воскресенской обители отец Амвросий проведет обряд изгнания коррупции. Обряд производится по просьбе областной администрации, по согласованию с городской администрацией и с благословения архиепископа Железногорск-Илимского Феофана. Поприветствуем же отца Амвросия в его духовном служении!

Грянул церковный хор, занавес взметнулся, со всех сторон ударили прожектора, высветив появившихся на сцене отца Амвросия и еще нескольких священнослужителей с кадилами и в праздничных облачениях.

Торжественно выйдя вперед и воздев крест, отец Амвросий возвысил над толпой решительный басовитый голос.

– Обращаюсь к тебе, дух коррупции нечистый, злом посланный! Ты самый грех, обман, разврат и блудодейство. Мы молим Господа Бога о силах, которые помогут изгнать тебя, и да настигнут они судом страшным тебя, дух дьявольский. Господь, помоги нам изгнать коррупцию из плоти и души раба Божьего. Ты, коварный враг, покинь тела и души, какие ты занял, очисть их от своей сущности. Да закончится властвование твое над душами православными, да разрушится царство твое, пусть сгниют твои стрелы отравленные, будь ты уничтожен, повержен, разрушен и покорен, как был распростерт ты в Египте, Иерихоне, Голиафе и Амане. Коррупция, мы тебя не страшимся! Мы изгоняем тебя из тела, тобой терзаемого. Пусть сила Господня торжествует над тобой. Отпусти и убирайся, где бы ты ни крылся. Запрещено тебе навсегда возвращаться в этот город, в эту область, в этот округ федеральный, владеть телами и владеть душами.

Вместе со всеми с интересом слушая отца Амвросия, среди всего иного, между прочим, с изумлением узнав, что дух коррупции был, оказывается, унижен и распростерт в Египте, Иерихоне, Голиафе и Амане (что несколько противоречило его собственным впечатлениям, полученным, по крайней мере, в Египте), Вадим с возрастающим вниманием следил за действом – обращало на себя внимание при этом, что проклинающий в силу каких-то специфических причин ограничил действие своего проклятия областью и округом, не рискнув выйти на общефедеральный уровень.

Отец Амвросий, между тем, воздев крест, продолжал свою речь.

– Изгоняем тебя, дух коррупции, сила сатанинская, посягатель адский враждебный и секта диавольская, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ, по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных. Не смеешь боле, змий коррупции хитрейший, обманывать род человеческий, Церковь Божию, избранных Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу. Повелевает тебе таинство креста и высокая Богородица Дева Мария, которая надменнейшую главу твою с первого мига непорочного своего зачатия в смирении своем поразила. Повелевает тебе вера святых апостолов Петра и Павла и прочих апостолов. Повелевает тебе кровь мучеников и всех святых мужей и жен благочестивое заступничество.

Музыка умолкла, огни погасли, отец Амвросий и священнослужители удалились со сцены.

Раздались аплодисменты, вспыхнули фейерверки, прожектора вновь ярко осветили толпу, и под новые аплодисменты на сцену поднялся осанистый представительный мужчина в сопровождении большой группы мужчин и женщин в строгих деловых костюмах, которая, организованно выстроившись в глубине сцены в некотором отдалении, как бы окаймила его неким почтительным полукругом – по усилившимся аплодисментам Вадим понял, что это был губернатор и сотрудники областной администрации.

Широким добродушным взмахом руки поприветствовав толпу, губернатор решительно подошел к стойке и уверенным движением снял с нее микрофон.

– Дорогие друзья! Сейчас мы все были свидетелями замечательного древнего обряда, который произвел на наших глазах отец Амвросий. Веками этот древний обряд исповедовался нашей церковью, нашим народом, помогая народу и государству бороться с величайшим злом нашей жизни – коррупцией, помогая изгонять ее из священной земли русской. Так пусть же этот обряд, который с таким мастерством, профессионализмом и верой осуществил сейчас преподобный Амвросий и его коллеги, поможет нам одолеть это великое зло, поможет изгнать его из наших пределов, и да будет тому порукой воля Божья!

Губернатор отошел от микрофона, давая место аплодисментам, толпа зааплодировала, многие перекрестились.

– А со своей стороны хочу заявить, что и я, и все мои коллеги решительнейшим образом осуждаем это зло, а также заверить вас, что и я, и все сотрудники администрации готовы взять на себя обязательство и далее беспощадно бороться с коррупцией.

Он обернулся к сотрудникам администрации.

– Ну что, берем?

– Берем, берем, – дружно разноголосо подтвердили сотрудники администрации.

– Ну вот. А раз взяли, будем выполнять.

Губернатор приветственно поднял руку. С новой силой вспыхнули прожектора, раздались аплодисменты; обернувшись, Вадим увидел, что многие из присутствовавших на площади стояли не просто так, а держали плакаты и транспаранты с текстами, осуждавшими коррупцию, среди которых выделялись особо крупные, с надписями «Долой коррупцию!» и «Коррупции – нет!». Как бы солидаризуясь с взметнувшимися над толпой надписями, губернатор сделал жест в сторону плаката. Проследив за его жестом, указывавшим на плакат с надписью «Коррупции – нет!», Вадим отметил для себя, что в ситуации имела место некоторая двусмысленность, так как, с одной стороны, из содержания плаката следовало, что коррупции в городе как бы и нет, а с другой стороны, все остальные тексты призывали на борьбу именно с этим злом. Размышления его прервали новые бурные аплодисменты, губернатор и сотрудники сошли со сцены, торопливо появившийся из-за кулис конферансье решительно направился к микрофону.

– Спасибо вам, дорогие друзья, за теплый прием и такую единодушную поддержку, которую вы оказали нашей акции. Продолжаем наш концерт. А сейчас артист областной филармонии, заслуженный артист России Владислав Микульский прочтет басню «Еж-коррупционер».

Достав мобильник, взглянув на таймер и увидев, что прошло уже более получаса, Вадим послал сообщение помощнику мэра; выяснив из ответа, что тот уже давно вернулся на площадь и стоит справа от сцены у большого концертного динамика, Вадим направился через толпу в его сторону. Увидев его, помощник, встрепенувшись, поспешно тронул за плечо стоявшего рядом с ним пожилого человека с военной выправкой и безукоризненным пробором в седеющих волосах.

– Вот товарищ, о котором я говорил. Виталий Николаевич в курсе. Очень нужно помочь.

Обернувшись, человек пожал руку Вадиму.

– Помочь-то пожалуйста, – сказал он – только товарищ сам-то себе поможет? Помню я этот материал – двенадцать коробок, уже семь лет без движения лежит, хоть бы чухнулся кто. Вам он что, весь нужен?

– Всего один документ, – сказал Вадим, – я точно знаю, что мне нужно. Думаю, что относительно быстро найду.

– Это хорошо, когда известно точно, что нужно. Ну так я-то что, пожалуйста, разбирайтесь, коль справка есть.

– Есть один момент, – Вадим без улыбки взглянул на помощника, – документ, о котором я говорю, мне нужен на несколько дней. И я не уверен, что смогу вернуть его сегодня вечером.

Помощник повернулся к секретчику, тот пожал плечами.

– Ну, ему-то я вообще ничего на руки не могу выдать – только в моем присутствии и в секретном помещении. Если на себя будете оформлять – пожалуйста, но опять-таки только до вечера, вы правила знаете.

На лице помощника появилось озабоченное выражение. Поняв, что наступает важный момент, Вадим с нажимом посмотрел на него.

– Сейчас мне действительно нужна ваша помощь.

Помощник колебался недолго.

– Ладно, – он поспешно махнул рукой, – идите, ищите, я позже подойду, разберемся. – Он интимно наклонился к секретчику. – Занимайтесь пока, потом поговорим, я все устрою.

– Как скажете.

Выйдя из толпы, Вадим и секретчик направились к зданию.

– Понравился мне ваш спектакль, – сказал Вадим, – особенно дракон масштабный получился. Это его что, специально для фестиваля сделали?

Секретчик усмехнулся.

– Дракон-то? Дракон известный. Его еще к трехсотлетию Железногорск-Илимска изготовили – на базе финского строительного крана. Змей Горыныча тогда изображал – в театрализованном представлении, еще пошумнее сегодняшнего было. Ну и потом, по детским праздникам, по елкам разным – детишкам на развлечение. Ну а как же. Там без Змея Горыныча нельзя.

Вадим кивнул.

– А теперь, значит, по-взрослому использовали.

Секретчик пожал плечом.

– Ну а как же иначе. Надо же кому-то коррупцию изображать. Сами говорите – масштаб нужен, ну так сам бог велел его использовать – в фестиваль знаете какие деньги вбуханы. Ну и пусть пошумит, потрудится. Не все ж ему Снегурочек похищать.

– Получается, что вместо коррупции Змея Горыныча убили, – сказал Вадим. – Между прочим, нецелевое использование бюджетных средств. Статья.

– Ну, это уж не нам с вами разбираться. Конечно, времена сейчас такие, что рано или поздно комиссия из центра приедет, ну да губернатор сейчас на третий срок переизбрался, ему все трын-трава, да ему и не привыкать, найдет, куда ее перенаправить. Полетят головы.

Войдя в здание, они поднялись на шестой этаж.

Вытащив с помощью женщины, все лицо которой кричало о произволе и вопиющем насилии, двенадцать коробок из-под писчей бумаги, заполненных документами, из закромов секретной части в комнатку со столом и стулом, секретчик удалился в свои покои, Вадим отдал справку и расписался в учетной тетради, женщина демонстративно захлопнула окошечко, наступила тишина.

Открыв первую из коробок, Вадим сразу же понял, что бумаги представляли собой рабочую проектную документацию на здание комбината. Поэтажные планы всех корпусов, системы электропитания, водоснабжения и вентиляции, инженерные сети и кабельросты, противопожарная система, система громкоговорящего оповещения – все это вместе с заключениями экспертиз, служебными письмами и разнообразными протоколами и актами заполняло весь архив. Тщательно, документ за документом перебирая содержимое, по опыту зная, что нужная бумага или схема в суматохе запросто могут быть засунуты в совершенно постороннюю коробку и посторонний том, Вадим просматривал коробку за коробкой. В восьмой по счету коробке он нашел том, посвященный внутренней телекоммуникационной сети комбината. Отложив его в сторону, для порядка просмотрев оставшиеся коробки, он снова вернулся к нему. Электрические схемы, планы расположения оборудования в серверных и в рабочих помещениях, характеристики маршрутизаторов, схемы соединений и подключений внешних проводок, таблицы соединений и подключений по установленным формам – все было строго по ГОСТу, все – по крайней мере, по первому впечатлению – было в полной комплектации. Послав помощнику мэра сообщение по пейджеру о готовности к приемке документов, Вадим провел некоторое время за просмотром нужного тома и за раскладкой на столе и изучением вклеенных в него схем. Прибежавший наконец помощник, быстро заглянув в комнатку и кивнув Вадиму, скрылся в кабинете секретчика. Пробыв там несколько минут, он с озабоченным, но вместе с тем удовлетворенным лицом вернулся в комнату.

– Старая гвардия, – с некоторой ноткой одобрения сказал он, – пришлось мэра на громкую связь выводить, тогда только на попятную пошел. Ну все, взял я грех на душу, выдали на пять дней, вы уж там, пожалуйста, поосторожней, не подведите меня – на расстрельное дело иду, вся карьера, можно сказать, под угрозой.

– Спасибо вам большое, – сказал Вадим, – может, вам расписку какую-нибудь написать?

Помощник мэра почти весело помотал головой.

– Ни в коем случае. Вас в этом деле вообще нет, вы теперь фантом, нематериальная субстанция. И на очных ставках прошу меня не узнавать.

– А моя подпись в журнале? – спросил Вадим.

– Вытравим, – пообещал помощник. – Каленым железом и сернокислым раствором. Так что удачи вам. Еще что-нибудь от меня нужно?

– В интернет можно заглянуть? – спросил Вадим.

– Да, разумеется. Идемте ко мне.

Спустившись на второй этаж, они зашли в кабинет помощника. Вызвав интернет и войдя в электронную почту, Вадим увидел новое сообщение. Уже зная, что это такое, он открыл его. Письмо было от Ратмира.

На железнодорожном вокзале, 14:00.

Компьютерный таймер показывал 13:55. Все это значило, что Ратмир уже приземлился в Железногорск-Илимске и в данный момент приближался к вокзалу на поезде или уже был там. Заглянув на городской сайт в поисках расписания электричек, Вадим нашел там сообщение, что ни пригородные, ни скорые поезда уже несколько лет через город не ходят; обратившись за разъяснениями к помощнику мэра, он получил этому полное подтверждение, с присовокуплением, впрочем, той информации, что грузовые перевозки через город продолжаются и товарные составы следуют через станцию примерно каждые полтора часа. Вадим усмехнулся. Все это было похоже на Ратмира. Прибыв на вокзал в Железногорск-Илимске и выяснив, что в Семиструйск электрички не следуют, он, скорее всего, не моргнув глазом забрался в какой-нибудь товарняк и на нем доехал до города, спрыгнув на насыпь на подходе к станции. Ничего необычного для Ратмира в этом не было. Иногда Вадиму казалось, что при необходимости он мог бы и угнать самолет.

– Еще одну минуту, – сказал помощник, – есть еще один документ – он не то чтобы секретный, внутренний, конечно, для служебного пользования, но формально без грифа, мы тут думали, нужно ли вам или нет, но на всякий случай почитайте. Не сейчас, потом, может быть, не спеша, когда время будет, может, чем-то и поможет, может, на мысль наведет какую-нибудь.

Кивнув, Вадим сунул сложенный вдвое листок в карман куртки. Вызвав такси и попрощавшись с помощником мэра, с томом документации под мышкой он вышел на улицу. Мероприятие на площади продолжалось, сияли прожектора, на сцене гремел эстрадный ансамбль. Дважды повторив удивленному таксисту адрес, он откинулся к спинке сиденья. Фестивальные всполохи отдалялись, все вокруг было покрыто мраком. Скучая, вспомнив про переданный помощником листок, попросив шофера включить свет, он вынул и развернул его.

«…ускоренная динамика развития болезней внутренних органов и аутоиммунных заболеваний… Ежегодный рост количества онкологических заболеваний – 24 %, рост аутоиммунных заболеваний – 14 %, ишемических поражений сердца – 18,5 %, неврологические патологии различной природы… Начало общей акселерации патогенеза – июль-сентябрь 2009 г., данные масштабированы с учетом естественного оттока населения… На основе усредненных и обработанных статистических данных за 2009–2017 гг…»

Справка была на бланке горздрава. Снова сложив ее, Вадим медленно сунул ее назад в карман. Понятно, подумал он, прежде всего бизнес. А это так, в добавок, на закусочку. Может, нужно, может, нет, ну вы там посмотрите, прикиньте, пораскиньте мозгами, может, и поможет, может, и наведет на мысль какую-нибудь… Ах, милые вы мои! И почему же вы не дали мне этот материальчик сразу – хотя бы в той первой папке с документами, – боялись демотивировать, напугать – или просто забыли об этом милом пустячке, об этой мелочи на фоне масштабной инфраструктурной задачи? Ладно, подумал он, не сейчас, хоть из этого документа вряд ли можно извлечь что-то кроме эмоций, но и ему найдется место и время. Потом. И это будет обдумано, и это взято на заметку.

Двухэтажное приземистое здание вокзала имело потрепанный вид и было почти не освещено. Войдя в настежь распахнутые двери, Вадим прошел через пустой зал – чуть коптящая несколькими лампочками люстра и заколоченные окошки касс. Выйдя на перрон, он огляделся – вокзал имел всего четыре платформы – та, на которой он стоял, и противоположная были пусты, две следующие были хуже освещены и частично скрыты кирпичными будками каких-то технических сооружений. Спустившись в подземный переход, он прошел к третьему и четвертому путям, потом, поднявшись по лестнице, он вышел на платформу и огляделся. Слева все было пусто и уходило во тьму, справа, в самом конце платформы, в световом конусе единственного зажженного фонаря неподвижно стояла графично черная человеческая фигура. Через платформу он пошел к ней. Подойдя к стоявшему неподвижно, с сумкой ноутбука через плечо, смотрящему прямо перед собой Ратмиру, он встал в паре шагов от него, стараясь оказаться в поле его зрения. Здороваться у них не было принято.

– Спасибо, что пришел, – сказал он. – Есть работа.

Ратмир без выражения смотрел мимо него.

– Разработка?

Вадим мгновенье молчал.

– Не совсем. Надо вскрыть, взломать кое-что.

Мгновенье Ратмир молчал, словно обдумывая.

– Что вскрыть?

Не находя правильных слов, усмехнувшись, Вадим сделал неопределенный жест.

– Как тебе сказать… Как бы вот это все.

Мгновение Ратмир молчал снова.

– Включить солнце? – без всякого выражения спросил он.

Бросив на него задумчивый взгляд, Вадим кивнул.

– Да.

Ратмир впервые чуть повернул к нему голову.

– Документация?

Вадим протянул ему том.

– Вот.

Ничего не говоря, Ратмир положил том в сумку рядом с ноутбуком, переполненная им сумка натянулась на углах, молния с трудом закрылась.

– Необычное, – неожиданно сказал Ратмир. – Много необычного. Много странного. Если документация не полна, результат не гарантирован.

Результат всегда не гарантирован, подумал Вадим, – ни в одной из наших прошлых работ результат не был гарантирован. Но любопытно, что только сейчас он первый раз говорит мне это.

– Тебя это волнует? – спросил он Ратмира.

Прежде чем ответить, Ратмир молчал несколько дольше обычного.

– Нет, – наконец сказал он.

Где-то вдали прогудел маневровый тепловоз. Вадим вздохнул.

– Следуй за мной, – сказал он Ратмиру. – Все остальное расскажу в дороге.

Бросив прощальный взгляд на темный силуэт вокзала, повернувшись, точно зная, что Ратмир следует за ним, он пошел к подземному переходу.

Глава IV

Административный корпус был огромен.

Грязно-серый, с черными вкраплениями стальных конструкций, приземисто-широкий, со странными конструктивистскими выступами боковых нависающих плоскостей и псевдобалконов, растреснутый в нескольких местах по фасаду, с черными квадратами отбитой плитки, он тяжело вырастал из тьмы в перекрестье прожекторов. Входные двери первого этажа были наглухо забиты бетонными плитами, широкий изогнутый пандус на круглых бетонных опорах, имевший явный вид новодела, вел прямо на второй этаж, к раздвижным стеклянным дверям, также явно встроенным в позднейшую эпоху и кричаще дисгармонировавшим с давящей, грубой архитектурой здания.

– А те, кто пешком пришли? – спросил Вадим.

Водитель хмыкнул.

– А по хрену, – с удовольствием сказал он. – По тому же пандусу поднимаются. Да сюда вообще на машинах мало кто ездит.

Он сбросил скорость, сворачивая с шоссе на ведущую к комплексу растреснутую, с колдобинами дорогу.

– В нулевых, когда комбинат здание с баланса скинул, много трескотни было – дескать, будет гипермолл нового типа – с детскими площадками, с развлекательными центрами – на радость населению – только потом, как водится, быстро все сдулось. Переборки на всех этажах порушили – чтоб торговые залы образовать, пандус этот долбанный возвели – а потом то ли деньги кончились, то ли пересчитали и вышло, что рентабельности не будет. Ну а как Облако накрыло, так вообще забили на это дело – отдали на откуп какой-то левой фирме, ее уж давно и следа не осталось, в общем – стихия. Хотя люди ходят, покупают. – Он переключил передачу. – Боязно даже на этот пандус заезжать, каждый раз, как приходится, молиться тянет – слава богу, что редко. Он, по-моему, до сих пор не рухнул только потому, что машины мало ездят. Ну все, удачно отовариться.

Выбравшись из машины, через на удивление четко сработавшие раздвижные двери Вадим и Ратмир вошли в здание. Обычные столы и стеллажи с DVD и Blu-Ray дисками и программным обеспечением, дальше, в глубине огромного зала, правда, освещение почему-то сменялось пульсирующей цветными всполохами чернотой, и доносились глубокие гудящие звуки гитары и редкое уханье ударных, как будто проверяла аппаратуру тяжелая рок-группа. Найти человека, подумал Вадим. Где-то он должен быть – прожженный, все повидавший старожил этих мест – не новичок, получивший пачку дисков под реализацию, а обтесанный жизнью старый волк, тот, кто здесь с самого начала, знающий все входы и выходы. Только такой, как он, может знать, как выйти в подземелье с девятого подземного этажа, знать ходы, которые за давностью лет и ненадобностью всеми забыты и о которых девять из десяти здесь обитающих даже не слышали. И просто так он эту информацию не отдаст, придется заплатить. И я заплачу. Ну так найдись, старец-ведун этого капища, проклюнься, бросься в глаза сверлящим, всезнающе-прогорклым взглядом и необщим выражением лица, деньги ждут тебя. Только вряд ли найдешься ты тут, на мелководье бодреньких трехъярусных прилавков, надо искать тебя где-то глубже, там, в темноте, только в дальнем дремучем углу вдали от суеты настоящий старый ткач-паук прядет свою кислотную паутину.

Ты уж определись с метафорами, подумал Вадим, пробираясь между прилавками, реши уж как-нибудь для себя, кого ты ищешь – паука или рыбу, да и не исключено, что все совсем не так романтично, и обоих может заменить обычный толковый и знающий администратор. Но все равно – что его, что их надо искать там, дальше. Временами оборачиваясь, проверяя, что Ратмир идет за ним (тот шел ровно и сосредоточенно, словно не замечая ничего вокруг), Вадим выбрался на темное пространство зала, оставив за спиной лабиринты прилавков – впереди, сколько хватало глаза, рассредоточенно стояли люди, по обе стороны поблескивали цветным неоном сквозь тьму длинные ряды барных стоек, впереди, как и показалось Вадиму, на помосте готовилась к выступлению группа, человек с гитарой на ремне, присев на корточки, подкручивал верньеры усилителя.

Поговорить с барменом, подумал Вадим, спросить без обиняков, нет ли поблизости серьезного, знающего человека, в конце концов, почему бы ему мне не ответить, не знает сам, так подскажет, к кому обратиться. Глубокий низкий гитарный аккорд прервал его мысли, неярко подсветили тьму цветные прожектора, люди впереди пришли в движение, с медленно пульсирующим гитарным ритмом Вадим увидел, как руки высокой девушки перед ним легли на плечи стоявшего рядом с ней мужчины, много старше ее, повсюду, и здесь, и дальше, в пронизываемой редкими цветными всполохами тьме, руки соединялись с руками, плечи с плечами, везде во мгле, среди рассеянного человеческого месива то тут, то там схватывались пары, медленно, сцепленно двигаясь вместе. Да они здесь танцуют, с изумлением подумал Вадим. Где, когда, в каком городе, на какой планете я в последний раз видел медленные танцы. В клубах, с нужными людьми, после переговоров – но нет, там танцполы, остервенелое долбление каблуками в пол под плоские, выведенные на максимум техно-басы, которые толком и зомбировать-то не могут, кажется, там не было медленных танцев – разве что в редкие перерывы какие-то странные фигуры одиноко извивались на пустом пространстве под что-то тягучее – но не так, не так. Что-то произошло слева от Вадима – курносая девушка с длинными, на прямой пробор волосами, схваченными готическим обручем, подведенными черным глазами и черной помадой пригласила на танец Ратмира – не моргнув глазом, словно все так и должно было быть, Ратмир пошел за ней, изумленным взглядом Вадим проводил их. Не танцующие понемногу отодвигались к обочине, уже все пространство впереди было заполнено медленно двигавшимися парами. Переговорить с барменом, подумал Вадим – он оглянулся в сторону барной стойки – но нет, нельзя терять Ратмира, лучше мне быть тут, он должен увидеть меня, сразу увидеть меня, когда вернется.

– Можно вас пригласить?

Вадим повернулся.

Высокая девушка в длинном черном свитере, спокойно глядя на него бездонными черными глазами, стояла перед ним. Взяв протянутую ему руку, он повел ее за собой, они смешались с танцующими. Тяжелый, бездонный, бесконечно тянущийся гитарный аккорд заставил вибрировать пол и пространство. Держа в руках девушку, Вадим встретился с ней глазами. Ерунда, подумал он. Не потеряется Ратмир. Надо знать Ратмира, когда танец кончится, он вернется ровно на то место, на котором стоял. Иначе и быть не может. Да и не будет.

Ровно вибрирующий низкий гитарный рифф проходил сквозь тела.

– Спасибо, что пригласили, – сказал Вадим. Он мельком оглянулся. – Я думал, это торговый центр, – сказал он, – но кажется, нет, кажется, я чего-то не понимаю. Что это – дискотека?

С чуть заметной понимающей улыбкой наблюдая его, девушка безразлично пожала плечами.

– Дискотека… Я и слова такого не знаю.

– А что это?

С ровной, чуть теплящейся улыбкой девушка смотрела поверх его плеча.

– Это… Это просто жизнь.

Она рассеянно отвела взгляд.

– Это выглядит как торговый центр. Хотя, в общем, не очень похоже.

Она чуть опустила глаза.

– Вещи не всегда такие, какими кажутся.

Вадим посмотрел во тьму.

– Но и не дискотека. Здесь что-то особенное. Что здесь делают?

– Иногда торгуют. Иногда делают все, что делают люди. Даже едят.

– А еще?

– Сочиняют музыку. Играют.

– А вы?

Девушка прозрачно смотрела сквозь него.

– Живу. Слушаю, как разговаривают люди, как играют музыку. Думаю о том, о чем хочется думать. Иногда танцую стриптиз.

– А вам хочется танцевать стриптиз?

Она со светлой улыбкой посмотрела на него.

– А я похожа на ту, которая делает то, что ей не хочется?

Вадим задумчиво взглянул на нее.

– Сдается мне, что вы танцуете не совсем обычный стриптиз.

– Ну, шеста, во всяком случае, не использую. Да его здесь и нет.

У девушки были покатые округлые плечи, как на рисунках пушкинской поры – единым изгибом переходящие в линию шеи – даже закрытые черным свитером, они не давали потеряться этой плавной, словно единым штрихом нарисованной линии. Словно смутно задетый какой-то ясной и спокойной, неуловимо ускользающей мыслью, Вадим смотрел на нее.

– Вы хорошо танцуете, это видно даже по тем примитивным движениям, что мы делаем. Вы как-то так движетесь, что кажется, что вы должны хорошо танцевать.

Она улыбнулась, чуть мечтательно, может быть рассеянно.

– Я училась.

– Где?

– В Венгрии, у венгерских цыган, потом в Индии. Но это не важно.

– А вам платят за это?

Словно ожидая этого, она с улыбкой кивнула.

– А вы бизнесмен, вам важно выяснить, на что человек живет.

Вадим смущенно тряхнул головой.

– Извините. Инстинкт.

– Здесь другие инстинкты.

– Да, я уже понял.

Повинуясь неожиданному, ему самому непонятному импульсу, Вадим прямо посмотрел на нее.

– Зачем же вам я?

Не отпуская улыбки, она медленно опустила глаза.

– Мне стало вас жалко.

Вадим крутанул головой.

– Это плохо.

– Это ничего не значит. – Она подняла глаза на него снова. – Вы на минуту ослабили контроль, и я увидела, какой вы.

– А какой я?

Мгновенье как-то просто и всевидяще она рассматривала его.

– Вы – грустный. Вы потеряли женщину, которую любите, и сейчас ищете, чем заполнить пустоту.

Не зная, что делать со своей уязвленностью, Вадим на мгновенье бросил на нее обороняющийся взгляд.

– Этому учат в Индии?

– С этим рождаются.

– Я думал, быть психологом учатся.

Она тихо покачала головой.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что психолог – не профессия, а врожденное качество, как цвет глаз. Нельзя научить быть голубоглазым.

– Но ведь кто-то же учится на психолога.

– У них ничего не получается.

На мгновенье задумавшись, удивленный неожиданным воспоминанием, Вадим с невольной усмешкой признающе посмотрел на нее.

– Вообще, вы правы. Я общался когда-то с людьми этой профессии – у всех у них был явный дефект системного мышления, какие-то проблемы с логикой, как только решение задачи начинало зависеть больше чем от одного фактора, они сразу терялись, прямо видно было, как мысли у них начинали расползаться как тараканы.

Она мягко качнула головой.

– Потому что только такие и идут учиться на психолога. Они с детства чувствуют, что с ними что-то не так, и идут на психологический факультет, чтобы разобраться в себе, решить собственные проблемы через выбор профессии. Они узнают много ненужных вещей, массу подробностей, остроумных деталей. Но не видят самого главного.

– И поэтому все книги по психологии такие глупые?

– Да.

Он подумал.

– Но есть же какие-то авторитеты в психологии… Фрейд…

Девушка улыбнулась.

– Он-то и был глупее всех.

– Вы говорите так уверенно…

– А вы его читали?

– Нет.

– Тогда что же вы о нем знаете?

– Ну, то же, что и все. Эдипов комплекс… Сублимация сексуальности.

– И что, вам когда-нибудь хотелось овладеть собственной матерью и убить отца?

– Нет.

– Так что же вы…

– Ну, может, кому-то другому хотелось.

Она покачала головой.

– Я когда-то видела его портрет. Он был очень некрасивым. А когда-то до этого он был очень некрасивым мальчиком. Очень властным и жестким. И очень сексуальным. Девочки шарахаются от таких, как от чумы. И мысли его невольно обращались к той единственной женщине, которая относилась к нему хорошо, – к собственной маме. Но тут на его пути было непреодолимое препятствие – папаша Фрейд, который, как легко догадаться, тоже обладал властным жестким характером, – она чуть улыбнулась, – что делало шансы Фрейда-младшего на обладание собственной мамашей равными нулю. Какой страшный океан страстей кипел, наверно, в голове охваченного похотью злобного карлика. Это и есть Эдипов комплекс.

– То есть теория Фрейда – это психологический автопортрет?

– Конечно. Но доля таких людей, как Фрейд, в человечестве невелика – может быть, процента три или четыре, не больше. Их-то и можно лечить по Фрейду. А для всех остальных его теории абсолютно бесполезны – в чем врачи, собственно, быстро и убедились.

Она почти мечтательно посмотрела поверх его плеча.

– А потом мальчик подрос, у него появились женщины – но не те, каких он хотел, потому что самые вожделенные, самые сладкие так и остались недоступными для него. Секс стал для него постоянной ноющей раной. И он придумал сублимацию сексуальности. Людям свойственно собственные проблемы воспринимать как общечеловеческие. Ему и в голову не пришло, что для большинства людей секс – свет, а не тьма. И сублимировать его просто незачем.

Дослушав ее, не найдя, что возразить, он, усмехнувшись, покачал головой.

– Что ж, радует, по крайней мере, то, что вы насквозь видите не одного меня.

Она улыбнулась:

– А еще и Фрейда.

– Да.

Они помолчали.

Музыка, наполнявшая зал, была красивой и печальной.

Вадим с улыбкой бросил быстрый взгляд на девушку.

– Я вам отомщу немного. Я расскажу вам о вашей проблеме.

– И какой же?

– Вам не интересны мужчины. Вам с первой минуты все ясно и не хочется начинать.

С рассеянной улыбкой она опустила глаза.

– Почти верно. Но вы мне не отомстили.

– Слава богу.

В странном сердечном прозрении он мгновенье смотрел на нее.

– Я знаю ваше предназначение. Помогать мужчинам. Вы сможете излечить любого от сексуальных проблем, но это нереально, потому что этого никто не поймет, вам скажут, что вы шлюха.

– Вовсе не поэтому.

– А почему?

Она спокойно посмотрела мимо него.

– Потому что я для этого недостаточно хороша.

– Вам не хочется излечивать?

Она покачала головой.

– Нет.

Он усмехнулся.

– Я тоже плохой.

– Вы такой, какой есть. У вас в голове цель, и вы будете идти к ней, даже если она станет бессмысленной или никому не нужной, пока не разобьете все на своем пути или сами не разобьетесь. – Она улыбнулась. – И вы о чем-то хотели спросить меня.

– Да. Хотел.

– О чем?

– Мне нужен человек, который знает, как из нижнего девятого этажа попасть в подземные пути, те, что ведут к химзаводу.

– Это просто.

Он ждуще посмотрел на нее.

– А как?

– Идемте.

Быстро повернувшись, она пошла через толпу, в дальнем темном углу они подошли к безликой офисной двери, человек запирал ее на ключ.

– Эдуард… – легким кивком она перевела взгляд человека, живо отозвавшегося на ее голос, на Вадима. – Помоги, пожалуйста… вот ему.

Быстрый в движениях поджарый человек в очках с толстыми стеклами и с густыми, чуть седеющими волосами, зачесанными назад, быстро оценивающим взглядом просветил Вадима.

– Помочь? Помочь, конечно, можно. Если, конечно, знать – чем.

– Ему нужен выход на тропу диггеров.

Беспечно, словно только ожидая этого, человек расплылся в улыбке.

– Для тебя, родная, все что угодно.

– Ты обещал.

– О чем речь.

Уходя в дымку, на полуобороте плеча, она на мгновенье задержала на Вадиме взгляд.

– Удачи. И постарайтесь не разбиться.

Еще раз смерив взглядом Вадима, человек отпер дверь офиса.

– Ну что ж, поговорим.

Войдя, они уселись за столом друг против друга.

Мимоходом порывшись в столе, человек закурил, с беспечной предупредительностью и, вместе с тем, словно бы заново глядя на Вадима.

– И где хабарить собираетесь – в старых штольнях или в Абакумовском городке?

Невольно крутанув головой, Вадим усмехнулся.

– А тут и такие есть?

– Имеются. – Стряхнув пепел, человек с любопытством посмотрел на Вадима. – Что ж это вы – матчасть еще не учили?

– И что они собой представляют?

Секунду поколебавшись, но видимо по подсказке чутья признав в Вадиме человека, имеющего право задавать вопросы, человек легко пожал плечом.

– Старые штольни – еще от восемнадцатого века, а Абакумовский городок… в начале войны сюда ведь эвакуировали всякие государственные ценности – архивы, оборудование, чуть ли не часть золотого запаса – вроде всегда считалось, что этим руководил Абакумов, заместитель Берии, правда, историки раскопали, что он к этому не имел отношения. Ну да какая разница. Ну вот… Люди ищут.

– Находят что-нибудь?

Бросив на Вадима быстрый взгляд, человек немного подумал, прежде чем отвечать.

– Находят. В штольнях монеты старые, а в Абакумовском городке… ну, тут много легенд ходит. Впрочем, кое-что и самому приходилось видеть. Но дело не в этом. – Он со сладкой улыбкой развел руками. – Порядок же должен быть. Диггерское дело тонкое. И если случается найти что-то… гм… неожиданное, то резких движений делать не стоит, обсудить, посоветоваться надо – неприятности никому не нужны. Ну и все остальное – предполагаемые маршруты, время, если был хабар, то какой, – все это известно должно быть. Ну и плюс вступительный взнос – но это мелочи.

– Известно кому?

– Ну, для начала – мне.

– Теперь понял. – Вадим кивнул. – Разумная система. Но, похоже, в этом раскладе я представляю, так сказать, третью силу. Не нужны мне ни штольни, ни сокровища Абакумова, – он с усмешкой бросил быстрый взгляд на собеседника, – ни сокровища Елового (скривившись, человек поспешно замахал руками). И вообще никакой хабар. Мне нужно нечто другое. Мне нужно подземными путями выйти к химкомбинату.

Брови человека полезли вверх.

– В кислотную зону? А вы, простите…

– Нет. – Вадим покачал головой. – Еще раз и категорически нет. Я не сумасшедший, не наркоман, не… в общем, надеюсь, что по своим психическим качествам я, во всяком случае, не отличаюсь в худшую сторону от среднего диггера. Но, что делать, бывают обстоятельства, когда вполне вменяемым и в общем приличным людям приходится выполнять довольно неожиданные для них действия. – Вспомнив девушку, он усмехнулся. – Вещи не всегда такие, какими кажутся.

– Ну, как хотите. – Человек пожал плечами. – В кислотную зону диггеры иногда заходят, но то, что они рассказывают, как-то не возбуждает желания советовать этот маршрут кому-нибудь. – Он мгновение подумал, оценивая обстановку. – Но все равно правила одни для всех. Ну, не правила, а, так скажем, подходы. Вы, к слову, когда туда собираетесь?

– Сейчас.

– А обратно?

Подумав, Вадим усмехнулся.

– Хороший вопрос.

– Понятно. – Человек кивнул. – «One way ticket to the blues» – хотя и не в моих правилах цитировать попсу, будь она неладна. – Он повертел пальцами. – Ну, вступительный взнос я с вас брать не буду… гм… не тот случай, человека, который доведет вас до шлюзовой системы, дам, но – сами понимаете, дело принципа, некоторый респект заведению вы обязаны воздать. Ну, скажем, так: вам все равно спускаться через девять этажей, значит, на каждом… хотя нет, на каждом, пожалуй, чересчур – на трех из девяти вы сделаете какие-то покупки – причем не мелочные, а соответствующие средневзвешенным ценам соответствующего сектора – и это будет справедливо. Согласны?

Вадим пожал плечом.

– Зачем так сложно? Давайте я сейчас заплачу вам соответствующую сумму – и не будем огород городить.

Собеседник ясным взглядом посмотрел на него.

– А я не рэкетир, – с удовольствием сказал он. – Все должно быть правильно – бизнес есть бизнес.

– Согласен. – Вадим махнул рукой. – Со мной еще ассистент, – вспомнив классику, он невольно усмехнулся, – мальчик, привык к спартанской обстановке. Ему что, тоже покупки делать?

Откинувшись в кресле, собеседник великодушно сделал отпускающий жест.

– Не надо. Мы с вами договорились, мы с вами будем действовать как два приличных человека. – Он с сомнением взглянул на Вадима. – Но если выяснится, что ваш маршрут отличался от заявленного…

– Не беспокойтесь. – Вадим поморщился. – Не нужны мне сокровища царей земных. Впрочем, если что-то будет нарушено, оставляю за вами право на любые репрессивные действия.

– Заметано. – Человек нажал кнопку селектора. – Гвельф, зайди ко мне. – Он вновь перевел взгляд на Вадима. – Между прочим. Хоть маршрут ваш не вполне обыденный, кое-какое диггерское снаряжение я б вам все же советовал приобрести.

– Какое?

– Каски с фонарями, саперные лопатки, респираторы… Не зная ваших планов, чего-либо другого не берусь рекомендовать.

– А вот за это спасибо. – Вадим кивнул. – Будет очень своевременно.

– Спасибо – это замечательно, но за оборудование тоже придется заплатить – сверх покупок, о которых мы договорились. Деньги отдадите Гвельфу.

– Как скажете.

Неброской внешности человек с равнодушным взглядом вошел в комнату. Хозяин кивнул ему.

– Выдашь два диггерских мини-комплекта и отведешь к восточному шлюзу.

Сложив руки на животе, он философски посмотрел на Вадима.

– А вам… гм… не хворать.

Вместе с провожатым Вадим вышел из комнаты. Взглянув в сторону темного зала, откуда, как прежде, катилась музыка, Вадим повернулся к провожатому.

– Мне за своим человеком зайти надо. Подождете?

Тот коротко бросил взгляд туда же.

– Я пока за комплектами. Видите эту лестницу? Будете готовы, по ней спускайтесь, на первом этаже я буду ждать.

Кивнув, Вадим пошел на звук музыки; выбравшись из толпы танцующих и подойдя к Ратмиру, неподвижно стоящему чуть поодаль, он сделал ему знак идти за ним; вновь пройдя через зал, они спустились по лестнице этажом ниже, провожатый, с рюкзаком на плече, на площадке ждал их. Тут же снова двинувшись по лестнице вниз, заметив вопросительный взгляд Вадима в сторону входа на этаж, он коротко покачал головой.

– Там только склады.

Спустившись на два марша, с площадки они зашли в торговый зал. Все то же царство стандартных павильонных стоек с планшетами и прочими гаджетами; проходя мимо павильона с мобильными телефонами, Вадим недоуменно замедлил шаг – кучка пестровато одетых парней и девушек заинтересованно теснилась вокруг продавца, доставшего из коробки новый смартфон – двухметровый рекламный плакат его был наклеен здесь же. Быстро порхая пальцами по экрану, продавец что-то внушительно объяснял, время от времени поднимая глаза; собравшиеся вокруг внимательно следили за меняющимися иконками. Придерживая ремень сумки на плече и на мгновенье оторвавшись от меню, девушка нетерпеливо взглянула на продавца.

– А прямой доступ к Netflix есть?

– Конечно, высокоскоростной.

– А к Popcorn Time?

– Вот.

Стоявший у нее за спиной парень, отойдя на шаг, словно уже все поняв для себя, сосредоточенно пересчитывал деньги. Хмурясь, Вадим озадаченно повернулся к провожатому.

– Ничего не понимаю. Ведь мобильная связь в городе не действует. Или?..

Тот покачал головой.

– Нет.

– Тогда зачем же…

Провожатый бесцветно посмотрел в сторону теснившихся.

– Престижно, – коротко сказал он.

Пройдя через зал, они спустились этажом ниже.

Бросив взгляд в сторону тускло освещенного зала, провожатый перевел его на Вадима.

– Ну, здесь интернет-кафе. Заходить, наверно, не будете?

За тесно расставленными столами люди сидели, приникнув к мониторам. Вадим вновь недоуменно посмотрел на провожатого.

– Так интернет же в городе вроде есть?

– Проводной. Когда Облако появилось, большая часть квартир была подключена по WiFi, его уж восемь лет как нет, а проводные провайдеры к нам не особенно стремятся.

– А на работе?..

– Ну, может, там не очень удобно. Они ж все в социальных сетях.

В тесноте зала, почти прижатые друг к другу, люди смотрели в экраны.

Невольно развлеченный неожиданной мыслью, Вадим задумчиво взглянул на провожатого.

– А может, наоборот – все, кто в социальных сетях, – здесь, в этом зале?

Тот пожал плечами.

– Очень может быть.

Не заходя в зал, они спустились еще на один этаж.

Провожатый с сомнением взглянул на Вадима.

– Ну, тут фаст-фуды. Интересно?

По периметру заставленного столиками зала над стойками светились вывески – McDonald’s, Burger King и пять-шесть других, графика букв, впрочем, чуть заметно отличалась от классической.

Вадим усмехнулся.

– Сейчас угадаю, – вспомнив Казначеева, сказал он. – Когда Облако появилось и покупательная способность населения упала, все фаст-фудные бренды из города ушли, а это – творчество местных умельцев.

Провожатый спокойно кивнул.

– Так и есть.

– И что, люди довольны?

Провожатый поморщился.

– Не особенно. У приятеля жена здесь поваром работает, говорит, жалуются – «Биг-Мак» на настоящий все равно не похож. Как, говорит, ни бились, не получается подделать – и рецептуру меняли, и продукты, все равно, нет аутентичного вкуса, посетители говорят – от вашего «Биг Мака» за версту домашней кухней пахнет. Проще фуа-гра с трюфелями приготовить, чем эту хрень.

– И не получится. Менталитет нужен другой.

– Не спорю.

Они спустились еще на этаж.

Зал был заполнен бутиками модной одежды – Valentino, Vercace, Dolche&Gabbana, Tom Ford – от названий брендов рябило в глазах. Вадим мельком покосился на провожатого.

– Я так понимаю, все – местное.

– Естественно.

Вадим вновь усмехнулся.

– В отличие от «Макдональдса», проблем с аутентичностью, я думаю, никаких.

– Ни малейших. Сам всегда здесь отовариваюсь. – Провожатый искоса взглянул на Вадима – Покупать что-нибудь будете? А то половину комплекса прошли уже.

– А ниже что, никакой надежды?

– Ну…

– Ладно, пойдемте. В крайнем случае, вернемся, постараюсь соответствовать.

Они спустились еще на этаж.

В отличие от предыдущих этажей, зал отсюда не просматривался, перед ними была стойка ресепшн, уставленная восточными курильницами и индийскими сувенирами, стоящая за стойкой девушка в халатике сложила ладони восточным приветствием «намасте». Отблески от свечей падали на стоявший рядом со стойкой высокий штендер.

Школа самопознания – парные и групповые

тренинги

Тантрические практики и тантра-массаж

Энергетический релакс Дао

Занятия ведут Джамала Шакти и Тати Гитана

Семинар «Путь женственности» – массаж лингама

Семинары по йони массажу

Карсай массаж и массаж цегун

Занятия ведут Лакшми и Дея

Пахло благовониями, из-за занавеса позвякивали восточные колокольчики и доносилось мантровое пение.

Сделав пометку в блокнотике, девушка радостно улыбнулась.

– Зайдете? Сегодня на практики в хаммаме у нас большие скидки.

Пряча улыбку, провожатый покосился на Вадима.

– Зайдете?

Вадим стоически кивнул.

– На обратном пути.

– Ждем вас.

Девушка мельком окинула взглядом посетителей.

– Между прочим, вам всем троим чакры почистить бы не мешало.

– В хаммаме? – не удержался Вадим.

– Можно и там.

Они спустились еще на этаж.

В отличие от предыдущих залов, стандартных павильонов и стендов здесь не было, огромный зал был уставлен обычными потертыми столами, стоявшие близ них разновозрастные люди были мало похожи на продавцов.

– Что это? – спросил Вадим.

– Рынок личных вещей. Типа барахолки.

Вадим задумчиво взглянул в сторону тускловато освещенного зала.

– Давайте посмотрим.

Войдя, они медленно пошли между столами.

Потрескавшиеся от времени кожаные женские сумочки, фарфоровые статуэтки, старинная скрипка, горка хрустальной советской посуды. На столике у пожилой женщины стояли советские детские игрушки – слегка облезлый пластмассовый бравый солдат Швейк, розовая неваляшка с круглыми глазами и котенок в ботиночке. Вадим нажал голову котенка; слегка пружинисто погружаясь в ботинок, котенок пискнул.

– Работает, – сказала женщина.

В углу столика, прислоненный к стенке, сидел большой плюшевый Кот в сапогах, с ухом, просунутым через дырку в берете.

Пройдя десяток столиков, Вадим свернул к центру зала. На столе, в окружении потрепанного велосипеда и старой детской коляски, стоял на треноге старинный медный телескоп. Сидевшая на стуле девушка читала книжку, из стоявшего на соседнем столике кассетного магнитофона доносилась тихая музыка. Подойдя, Вадим потрогал начищенную медную поверхность. Отложив книжку, девушка подняла глаза.

– Это моего друга. Когда мы были школьниками, он достал его где-то, починил и смотрел на звезды. Он хотел стать астрономом, у него везде в комнате были звездные атласы и карты неба. Тогда еще было небо, по вечерам мы все приходили к нему и смотрели в телескоп на звезды. А он нам рассказывал про них. Он научился оптике, сам вытачивал и полировал линзы. Мы включали музыку – тихо, почти как сейчас, и смотрели в небо.

– А потом?

– А потом его призвали в армию, во внутренние войска, он остался контрактником, чтобы получить льготы на поступление в институт, и погиб во время спецоперации, в Чечне.

Мгновенье Вадим смотрел на тускло отливавший медью телескоп.

– Сколько?

Девушка пожала плечами.

– Я сама не знаю, сколько не жалко. Я сама не хотела продавать, но приходится, с деньгами сейчас не очень.

Вадим отсчитал деньги.

Девушка встала.

– Я упакую.

С перевязанной скотчем коробкой Вадим пошел дальше. Старая, потускневшая картина, советский пылесос «Сатурн», рулон обоев. Оглянувшись на странное постукивание, Вадим, удивленный, подошел к соседнему столику – постукивая клювом по толстой проволоке и пытаясь просунуть голову сквозь прутья решетки, в клетке сидел петух. Сидевшая рядом пожилая женщина подсыпала в клетку горстку зернышек.

– Что это вы? – спросил Вадим.

Махнув рукой, женщина вздохнула.

– Не знаю, что делать с ним. Соседка умерла – мы на окраине живем – держала во дворе петуха и двух курочек, курочек я продала – да что там, пристроила – в школу, в зооуголок, а петуха никто не берет. Вот я и подумала… – Она просительно посмотрела на Вадима – Вообще-то с животными тут не разрешают, вы уж не выдавайте меня.

– Сколько? – спросил Вадим.

– Пятьсот рублей.

Вадим полез за деньгами. Обрадованная, женщина склонилась под стол.

– Тут у него еще два пакетика с кормом – будет для него приданое.

Взяв клетку и отдав Ратмиру пакетики с кормом, Вадим повернулся к провожатому.

– Пойдемте дальше. Хватит, наверно, здесь уже.

Выйдя из зала, они спустились ниже. Пустой, почти без посетителей зал сиял белизной сборных выгородок и стендов.

– Что здесь?

Косо взглянув, провожатый поморщился.

– Крупная бытовая техника – то, что редко берут. Всякие плиты и стиральные машины.

Вадим бесстрастно кивнул.

– Ну, мы же зарезервировали. На обратном пути, отстираем в хаммаме. А ниже что?

– Книги.

– Вот это другое дело.

Они спустились еще на этаж.

Заставленный книжными развалами зал был абсолютно пуст. Встретив вопросительный взгляд Вадима, провожатый усмехнулся.

– Сюда редко кто добирается.

Не спеша, Вадим пошел вдоль развалов.

Связанные веревочками в стопки и вразнобой старые, пыльные советские издания. Пройдя десяток столов и увидев три огромных старинных тома темно-кирпичного цвета, Вадим взял в руки один из них. Это было советское, 1948 года, издание третьего тома «Истории Византийской империи» академика Успенского. Второй том, 1927-го, и первый, 1913-го года издания, были здесь же. Пожилой, в потертом костюмчике владелец развала почтительно склонил голову.

– Интересуетесь историей?

Вадим улыбнулся.

– Что делать, если она интересуется нами.

– Вам, как знатоку, будет большая скидка.

Рассчитавшись, Вадим повернулся к провожатому.

– У вас в рюкзаке место для этого будет?

– Если каски с фонарями наденете, будет.

Подойдя, провожатый взял у хозяина перевязанные бечевкой три тома.

– Давайте я пока понесу.

Каждый со своей поклажей, они вышли из зала.

– Сколько я вам должен за комплекты? – спросил Вадим. – Прочие условия я выполнил.

Взяв молча поданную провожатым квитанцию, он отсчитал деньги.

– Что там у нас дальше – вроде только девятый остался. Что там еще продают?

Провожатый сунул деньги в карман.

– Ничего, – сказал он. – На девятом только шлюзы.

Они спустились на девятый.

Пыльный, без следов ремонта зал с низким потолком, толстые трубы, несколько электрощитовых, компрессорная установка вентиляции. Мимо груды заколоченных деревянных ящиков они зашли в длинный ветвящийся коридор; несколько раз повернув, поднявшись и спустившись по коротким лестничным маршам, они вышли к тяжелой бункерной двери. Открыв электронный замок карточкой и с усилием откатив дверь, провожатый кивнул Вадиму.

– Здесь с другой стороны кодовый замок, запишите номер – 1686. Вернетесь, наберете код. – Он подумал, бесцветно глядя в сторону. – Если вернетесь.

К обратной стороне двери был приварен старомодный кнопочный замок.

– Ну все, – сказал провожатый. – Дальше сами.

– Замок-то откроем, – сказал Вадим – а дальше-то как идти? Там в лабиринте и запутаться можно.

Оглянувшись, провожатый подобрал с пола белый осколок щебенки.

– Я на стенах стрелочки сделаю. Не заблудитесь.

Он посмотрел на Вадима.

– Что-нибудь еще?

Вадим улыбнулся.

– Рюкзак одолжите? Или входит в стоимость?

– Входит. Каски лучше сразу наденьте.

Вытащив каски и засунув в рюкзак «Историю Византийской империи», том из проектной документации и корм для петуха, Вадим забросил рюкзак на спину. Подумав, он отдал клетку с петухом Ратмиру.

– Теперь все. Спасибо.

Коротко взглянув на него и ничего не сказав, провожатый повернулся и скрылся за массивной стальной плитой. Дверь захлопнулась.

Повернувшись, Вадим посмотрел вперед. Туннель с рядами толстых кабелей по стенам уходил в перспективу, мутные фонари в решетках под потолком освещали путь. Взглянув в дальний мрак и секунду помедлив, Вадим обернулся к Ратмиру.

– Пошли.

Они пошли. Пропитанный древней пылью воздух и хруст камешков под ногами. Идти главным путем, подумал Вадим. Казначеев что-то говорил о схеме подземной трассы между административным корпусом и комбинатом, но в документации ее не было. Понятно, что к комбинату должна идти главная магистраль, боковые ходы, если они будут, не в счет. Так или иначе, на некоторое время понадобится то, что тебе дается труднее всего, – терпение и выдержка. Сколько нам идти, несколько километров, не меньше, в первой папке, что мне дали, был план комбината и прилежащих территорий, масштаб там был, но какой, не помню. Если на глаз соразмерить размер корпусов и расстояние, получается километров семь-восемь. Пол каменистый, выщербленный, хожу я быстро, Ратмир не отстает, часа за два-три доберемся. История – не тротуар Невского проспекта, будь сам собой доволен, тролль. «Так держать – колесо в колесе. И доеду туда, куда все».

Бетонная крошка шуршала под ногами. Ну и чем это отличается от того, что наверху, подумал Вадим, что здесь, что там тьма. Развеселенный этой мыслью, он скользнул взглядом по тянущимся стенам. Трубы, кабели, кое-где железные двери щитовых и бункерных, все плотно задраено. «Они спрятали своих дочерей и задраили люки…» Откуда это? Кажется, из Элтона Джона. Песню, что ли, строевую затянуть, только вряд ли Ратмир подхватит. Ну и хрен с ней. Настоящие мужчины маршируют молча.

По ощущениям они прошли километр с небольшим. Никаких изменений, фонари, трубы, туннель. Где-то я читал, подумал Вадим, у какого-то зарубежного автора мужик сел в поезд, где-то в швейцарских Альпах, доехать до соседнего итальянского городка; известно, что по пути поезд заходит в туннель, минут на двадцать, не больше, потом снова зеленые склоны, луга – и станция. И ездил он этим маршрутом тысячу раз. И вот они в туннеле, проходит двадцать минут, сорок, а они все в туннеле, причем поезд не замедляет ход, а, наоборот, несется как бешеный. Час, два часа, одни пассажиры ничего не подозревают, дремлют, другие – кто знает маршрут – в замешательстве, потом возбуждаются, идут через вагоны, ломятся в кабину машиниста, а там дверь распахнута и никого. На приборной панели – двести миль в час. И чувствуется, что рельсы идут под уклон. В общем, поняли они, что поезд несется в ад, на этом рассказ и заканчивается. Вот будем так идти еще час, два, три, и ничего не меняется, все тот же туннель, повернем назад, и опять будем идти – час, два, три, четыре, и вроде давно пора уже быть месту, откуда начали, и дверям шлюза, а их все нет и нет, впереди все тот же бесконечный туннель. Та же история, только в пешем варианте. И опять-таки, вот он и конец истории.

Хорошие мысли, подумал Вадим, развлекают. Если с какого-то момента не начать воспринимать это всерьез. Что-то ощутив периферийным зрением, он взглянул вперед. Вдали линия потолочных фонарей сменилась сдвоенной, во тьме почудилось некое расширение. Пройдя еще сотню-другую метров, они сбавили шаг, коридор расширился, справа стали видны подряд несколько распахнутых дверей. Войдя в первую из них, Вадим включил фонарь на каске и обшарил световым пятном стены вблизи. Увидев массивный черный выключатель, он повернул тумблер; словно поколебавшись, несколько раз дробно моргнув, зажегся свет. Большая комната, длинный стол, стулья, технические плакаты на стенах, пустые стеллажи для бумаг, дверь распахнута в следующую комнату, там ряды кроватей в два яруса, бак для воды, дверь распахнута в следующую, свет включился сразу везде, видно, что комнаты идут анфиладой. Бомбоубежище. Потолочные лампы мерно жужжали. Увидев расчерченный плакат на стене, Вадим подошел к нему.

План-распорядок проживания и эксплуатации блока № 6

6:00 Подъем

6:00–6:30 Посещение санитарно-гигиенического блока

6:30–6:45 Доклад дежурного старшему по блоку

6:45–7:00 Физзарядка

7:00–7:30 Прием пищи

7:30–8:30 Политзанятия

8:30–18:00 Работа по предписанным позициям дислокации на период работы в чрезвычайные и особые периоды

18:00–18:30 Оперативное совещание

18:30–19:00 Прием пищи

19:00–20:00 Политзанятия

20:00–21:00 Занятия с детьми по утвержденному курсу временного самообразования (в зависимости от возрастной группы)

21:00–22:00 Cамоподготовка по вопросам органической и неорганической химии

22:00–22:45 Свободное время

22:45–23:00 Посещение санитарно-гигиенического блока

23:00–6:00 Cон

За оборвавшейся линией кроватей было небольшое пространство, занятое столом с огромным советским катушечным магнитофоном, двумя стульями и массивным картонным ящиком. Взяв коробку с бобиной, лежавшую возле магнитофона, Вадим взглянул на ее обратную сторону – под надписью «Содержание записи» был приклеен аккуратный лист бумаги с текстом, напечатанным на машинке.

1. «Родина моя» (муз. Н. Курбатов – сл. Д. Мишурин)

2. «Славься, сторона родная» (муз. Н. Курбатов – сл. Д. Мишурин)

3. «Партия – наш капитан» (муз. Н. Курбатов – сл. Д. Мишурин)

4. «Дай мне руку, товарищ парторг» (муз. Н. Курбатов – сл. Д. Мишурин)

5. «Коммунизм – наша светлая цель» (муз. Н. Курбатов – сл. Д. Мишурин)

6. «Ах вы сени, мои сени» (русск. нар.).

Рядом с магнитофоном, изначально незаметный в его тени, стоял предмет, в котором Вадим не сразу опознал домашний портативный кинопроектор, коробка с пленками была тут же. Машинально тронув держатель со штырем для пленки, Вадим поднял его вертикально до щелчка и вернул в прежнее положение. В коробку с пленками, примерно представляя, что там может быть, и решив поберечь собственную психику, он предпочел не заглядывать. Приоткрыв незапечатанные створки картонного ящика, Вадим приподнял его содержимое и, рассмотрев на весу, поставил на пол – в полиэтиленовой прозрачной упаковке было несколько десятков твердых, плотно упакованных плюшевых медведей. Еще раз взглянув на них, он прошел в следующую комнату.

В длинном, уходящем в перспективу помещении, рядом с грудой коробок с надписями «Активные элементы водоочистки» и пакетами с хлоркой стоял вскрытый ящик с противогазами. Бесконечные ряды двухъярусных кроватей тянулись вдоль обеих стен.

– Вот что, – сказал Вадим Ратмиру. – Заменим-ка мы наши дохлые респираторы на настоящие противогазы. Мало ли что может случиться.

Сняв рюкзак и выбросив респираторы, он туго набил его упаковками с противогазами. Затянув его, он взглянул на стоявшую рядом на полу их собственную поклажу – коробку с телескопом и клетку с петухом. Ладно – петух, подумал он, петуха жалко, но объясни мне, ради бога, зачем ты тащил два километра по туннелю коробку с телескопом? Да, инерция мышления – могучая вещь. Подумав, он придвинул коробку с телескопом ногой к стене. Давно, еще у шлюзов, подумал он, надо было оставить его. Хотя, с другой стороны, нечему особенно и удивляться, в конце концов. Идти в подземелье с телескопом – это как-то очень по-нашему. Подняв клетку с петухом и передавая ее Ратмиру – петух сидел, нахохлившись, вцепившись когтями в дно клетки, – Вадим вдруг увидел примотанную проволокой к прутьям клетки маленькую картонную карточку с неровными краями. На карточке от руки дрожащим прыгающим почерком было написано «петух Петя». Ну вот и познакомились, подумал Вадим. Передав клетку Ратмиру и забросив на спину рюкзак, он вышел из комнаты в туннель. Они пошли дальше.

Ладно, подумал Вадим, – по крайней мере, мы дошли до территории хоть каких-то изменений. Иностранные завоеватели, вторгавшиеся в Россию, всегда сетовали на однообразие бесконечного ландшафта. Сюда бы их. Пройдя, по ощущениям, несколько сот метров, в свете потолочного фонаря он увидел слева зияющую тьмой широкую прореху в стене. Боковой ход. Подойдя и включив фонарь на каске, он осветил его. Такая же довольно широкая каменистая тропа уходила в глубину, фонарей в потолке не было, видно было, как уже в нескольких метрах от входа она изгибается, уходя куда-то в сторону. Отступив на шаг, осветив стену у входа, Вадим увидел рисунок и насколько надписей – и то и другое было сделано жирным мелом на свободном от кабелей пространстве. Верхняя была более крупной, в одну строку:

Хабара здесь нет

Под надписью на всю высоту стены было изображение тощего диггера в каске с уныло повешенным носом, похожим на градусник.

Справа от него были две надписи, сделанные, судя по степени стертости, в разное время и разным почерком.

Бойтесь вейки!

Чуть ниже была другая:

Братья, внимание! Активизировалась рвотная закладка! Бдите через километр!

Южный пес

Прекрасно, подумал Вадим, по крайней мере, этот район посещаем. Привет Южному псу от ветеринаров-общественников. Шире шаг, братья по разуму близко.

Через сотню метров, опять слева, боковой ход возник снова. Рядом с ним стоял на полу полуискрошившийся траурный венок, на вбитом в стену четырехгранном стальном костыле, какими прибивают шпалы, висел колокол, похожий на корабельную рынду, с привязанной к языку ленточкой. Надпись мелом гласила:

Ударь в колокол в память Рассеченного – который шел до конца

Потянув за ленточку и негромко ударив в колокол, Вадим двинулся дальше. Вечная память Рассеченному, подумал он. Хорошо бы нам тоже дойти до конца. Разница только в том, что в любом случае колокол в честь нас не поставят. Что ж, такова наша судьба. «Запомни нас такими, каковы мы есть, незнакомец. Мы те, по ком не звонит колокол».

Что-то изменилось в туннеле, исчезли, уйдя в стены, кабели и провода, свет фонарей под потолком стал красноватым, стены сделались будто бы чернее. Пройдя еще один боковой ход, Вадим, уловив что-то белеющее во тьме и, включив фонарик на каске, увидел огромные, тянущиеся вдоль стены надписи белой краской.

Бог – пантократор.

Бог – вивисектор.

Готовься к неизбежному, пустоборец. Твой выбор, Сизиф

Поэтичный народ диггеры, подумал Вадим. Наверно, будут еще послания. Ну а к неизбежному я всегда готов. Они прошли еще метров сто. Туннель внезапно резко расширился и стал выше, в правой его части, после массивного, из двух железобетонных плит, отбойника возник уходящий в перспективу рельсовый путь. Разошлись в обе стороны боковые ходы с отнюдь не кустарными, а сделанными четко по трафарету вполне легальными стрелками и надписями: «к блоку № 3» и «к блоку № 4». Тепло, еще теплее, подумал Вадим. Техногенные элементы в ландшафте множатся. Сколько мы уже прошли – километра три, не меньше. «Верным путем идете, товарищи». Пройдя еще сотню метров, увидев впереди слева что-то выступающее из стены и включив фонарь, он невольно вздрогнул – на массивном крюке, вбитом почти под самым потолком, тихо и неподвижно висел удавленник. На мгновенье оторопев, спешно подойдя и осветив фонарем длинную бледную фигуру, он вздохнул с облегчением – это был искусно выполненный муляж из одежды, набитой, по-видимому, поролоном и песком, – голова, закрытая капюшоном, не давала издали различить подделку. Оглянувшись, чтобы проверить, как все это воспринял Ратмир – лицо Ратмира было, как всегда, неподвижно и бесстрастно, – Вадим, сплюнув, двинулся дальше. А диггеры, оказывается, ребята с юмором, подумал он. Ну и хрен с ними. Идем и не оглядываемся. Это твой выбор, Сизиф. Пройдя еще метров двести и вновь увидев слева боковой ход и что-то белеющее около него, он вновь включил фонарик. Надпись имела вид некоего изображенного на стене свитка и была выполнена кисточкой, в подражание китайской каллиграфии.

«Братья! Тем, кто дошел сюда, один совет – успевайте пробежать до левой вейки. Она периодическая, когда включают вентиляторы. Иначе – привет. Респираторы не помогают. С тех пор как вскрылась новая рвотная закладка, все одно и то же, значит, закладка крупная, скоро не уляжется, первый признак – мутный запах. Так что ноги в руки. А в остальном – жизнь весела. Местных жителей не бойтесь. Если встретится Звездный Шкипер или Бродячая Кожа – просто встаньте у стенки и замрите, как будто вас не было, и они пройдут мимо. Они оба немного не в себе, но в общем безобидны. Рассеченного больше нет, а Ржавая Мазь сюда не заходит. Если встретится Лунная девочка, дело особенное, советовать не берусь. Ну все, удачи и хабара. Ваш Нелживый»

Погасив фонарь, Вадим двинулся дальше. Спасибо за предупреждение, подумал он, только у этого советчика какая-то странная манера выражаться. «Мутный запах» – это что такое и что прикажете мне с этим делать? Бессмыслица, все равно что спросить, какого цвета ля бемоль. А милые создания здесь, оказывается, обитают. Хорошо, по крайней мере, что среди них нет какого-нибудь маньяка с бензопилой. А Звездный Шкипер, Бродячая Кожа – это, пожалуй, даже романтично. Жаль, конечно, что Ржавая Мазь сюда больше не заходит. «Ты вдумайся только в упругие их имена». Идя вдоль рельсов, он почувствовал, что невольно шагает быстрее, дорога явно шла под уклон. Слева миновало несколько темных боковых ходов без всяких надписей; увидев впереди справа очертания чего-то странного, но отвлеченный каким-то непонятным звуком сзади, он оглянулся, включив фонарь, – позади ничего не было. Звук был ровным и дальним; отвернувшись, он посветил фонарем вперед – метрах в двадцати на рельсах стояла колесная тележка. Метра три в длину, с невысокими бортиками, сзади – или спереди, как считать, – вверх была задрана длинная железная рукоятка. Еще один техногенный артефакт, подумал он, это неплохо, это хорошо. Звук все так же ровно доносился издали. На вентиляторы не похоже, но все равно чем-то мне это не нравится. «Вейка»… Могли бы выражаться и попонятнее. А то все как-то мутно. Мутно. Он потянул носом воздух. «Мутный запах».

– Вот что, – торопливо сказал он Ратмиру, – не очень я понимаю, что это, но наденем-ка противогазы. Береженого Бог бережет.

Остановившись, он скинул и развязал рюкзак; достав подсумки с противогазами, он отдал один Ратмиру. Звук как будто стал громче, к прежнему звучанию прибавились новые обертоны. Воздух словно бы изменился – то ли психологический эффект, то ли вправду мутный запах. Открыв подсумок и разорвав полиэтиленовую упаковку, он вытащил и надел противогаз. Ну все, подумал он, есть там что-то или нет, теперь, по крайней мере, оба будем целы.

Завязав и закинув на спину ставший вдруг отчего-то очень тяжелым и вертким рюкзак, он распрямился, намереваясь было двинуться дальше. Страшный удар потряс его голову, обрушившись на скулу, так что ему показалось, что граната взорвалась у него в голове. Что это, подумал он – это я сам ударил себя. Почему? Ничего не понимая, он сделал было шаг – левая рука нелепо взлетела вверх, колени подломились; рухнув на пол, он застыл в вывернутой позе. Попытавшись подняться, он увидел вдруг, как колено его взметнулось к лицу, едва не достав его, шея скривилась так, что хрустнули позвонки. Я потерял управление, подумал он, сбилось управление, сигналы не проходят, сигналы подменяются другими. Путаница в сигналах. Сквозь стекла противогаза он посмотрел на освещенную фонарем стену и рельсы. Это была не стена и это были не рельсы – расколовшись, распавшись на тысячи кусков, на мириады расположенных рядом, но не связанных друг с другом фрагментов, они словно существовали – каждый из тысячи – сами по себе, не объединяясь в одно целое, каждый выступ и трещинка жили отдельно, только странным, нездешним усилием воли или того, что осталось от мысли, он понимал, что видит то же, что и раньше. Мысль была где-то отдельно, не связанная ни с телом, ни с окружающим пространством, не связанная ни с чем. Отдельный, отделенный, шевеля щупальцами вытянутых нервных окончаний, мозг тихо плавал в межзвездном пространстве. Нет, не в пространстве, подумал Вадим, в какой-то беззвучной мутной жидкости. Видя расколотый мир, он попытался сделать движение, чтобы встать, – дикий выгиб позвоночника чуть не переломил ему спину. Краем зрения увидев что-то очень сложное и перепутанное, что когда-то было Ратмиром, несколько мгновений – или несколько лет – он отрешенно наблюдал, как это, упав на колено – или то, что раньше было коленом, и нелепо отставив другую ногу, пытается куда-то продвигаться, дергающейся рукой вцепившись в противогаз. Века и столетия шли. Прекрасно, подумал Вадим (или кто-то прошептал ему это на ухо), я утратил управление, одни сигналы подменяются другими. Как смешно. Но я велик, я есть, я декартовский мозг, я велик, и меня не занимает ничто, я позабавлюсь, я поиграю – ничего личного – только игра, если вместо одних сигналов проходят другие, значит, есть новая закономерность, я потешусь, почему бы не найти эту взаимосвязь, я попробую и, может быть, найду – вместо одного, чего хочешь, надо подумать другое – и получится то, первое, что должно было быть с самого начала, чего хотел. Ну-ка – перебором – если я хочу поднять руку, то получается что – ага, подвернулась левая нога. А если я хочу шевельнуть ногой – ага, дернулась шея, а если выгнуть спину, нет, не то, думай о движениях, думай, перебирай, это же весело, не ленись, ага вот оно – если хочешь двинуть рукой, нужно запрокинуть голову. Попробуй еще раз – да, так и есть, снова получилось. Еще один закон. Законом называется отражение в сознании человека постоянных, повторяемых и существенных связей и соотношений между объектами внешнего мира. Повторяемость – вот он, закон. Что нужно сделать, чтобы опереться на локоть и перевернуться на живот – какой сложный набор движений, – ну-ка, локоть, пробуй, перебирай, долго, сотни лет, века продлится все это – понятно, чтобы встать на локоть, надо захотеть растопырить пальцы. А это движение – уже лучше. Повторим – есть, так и движемся дальше – попробовал, нашел, закрепил, попробовал, нашел, закрепил. Как интересно, как весело. Перебирая, играя с мозгом, одним судорожным толчком конечностей за другим, несколько раз сбиваясь и ошибаясь, он встал на колени. И зачем все это, подумал он, как интересно плавать среди этих осколков мироздания, как хорошо думать. Вейка. Где-то вдали, там, за мириадами осколков, составляющих стену, прохудились проржавевшие баллоны с каким-то газом, и когда включается ежесуточная вентиляция, то воздух гонит газы повсюду – и в туннель, и я вдыхаю его, я его чую. Чую, подумал он, а что я чую? Что это? Что это за прелесть? Нет-нет, это же не я, это из фильма, это дракон, я же не дракон. Это вездесуще, оно проходит через противогаз – и это понятно, зачем было этим умникам из научно-исследовательского центра придумывать такой газ, который не проходил бы сквозь противогаз, – кому это нужно, они молодцы, они просто орлы и соколы – они придумали газ, который не останавливается противогазом. Но он какой, этот газ? Он хороший, очень хороший, но он не навсегда, он оседает – иначе все это случилось бы с самого начала. Уйти, исчезнуть, уйти из облака газа, куда-нибудь подальше, в Америку – нет, в Америку непатриотично, просто подальше, вдаль, очень далеко. Но нет, не доползу, даже научившись играть в эту увлекательную игру с подменой команд, – не доползу. А это что – там, на рельсах? Тележка. Эти частички, вибрирующие, вроде бы даже попискивающие – на самом деле это одно целое, то, что раньше называлось тележкой. А это что торчит вверх? Оно приветствует меня, меня, великий мозг, но это – как смешно – это тормоз. Путь идет под уклон, тележка не едет, потому что задействован тормоз – ага, а вот если бы на тележке был я, и я бы вывернул этот тормоз, то тележка поехала бы под уклон и унесла, увезла меня. Далеко – в Америку – тьфу, далась тебе эта Америка – увезла бы далеко, в туннель, сколько хватит уклона и инерции, туда, куда вейка не дойдет, где нет газов. Доползти, забраться и выбить тормоз. Ух ты, как интересно, как весело, как много всего. Веселясь и играя, перебирая импульсы и движения, косо и криво ползя на коленях, враскоряку он приблизился на несколько шагов к тележке; увидев, как то, что раньше было Ратмиром, почему-то спиной вперед, но встав почти прямо, тоже движется к тележке, смешно вывернув руки, он попытался посылать импульсы быстрее. Ратмир понял, подумал он, он понял то же, что и я. Только лучше и раньше, как ему и положено. Прошагав на коленях половину пути, вдруг почувствовав, что устал и ему безразлична уже эта тележка и вообще ему чисто и хорошо с этим газом, с этим замечательным газом, в котором он готов плавать вечно, он вдруг увидел, как то, что раньше было Ратмиром, став резче и уверенней в движениях, все так же странно вихляя, но все же приблизился к нему и, взяв его за отвороты куртки руками – такими странными нелепыми руками – зачем руки, когда есть мозг, великий мозг – потащил его, упираясь вывернутыми ногами, к тележке. Тележка, подумал он, прочь, тележка, ты печальна и жалка, а я мозг, великий мозг. То, что раньше было Ратмиром, – а может быть, и вправду Ратмир – привет, Ратмир, – затащило его на тележку, переломлено уперев поясницей в борт и закинув волочащиеся ноги внутрь; потом, исчезнув, появившись вновь, вытянув через расстояние – бесконечное расстояние – руку, потянуло рукоять и выбило тормоз. Лежа на спине и освещая фонарем потолок, Вадим вдруг увидел, что потолок плывет над ним. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее. У него получилось, вяло подумал Вадим, у него и должно было получиться, он умнее меня, великого мозга, он умнее всех, Ратмир, привет, Ратмир. Волна счастья надвинулась на него, и он лишился чувств.

* * *

Потолок над головой был низким и шершавым. Потолок, подумал Вадим, какой цельный, какой красивый. Рука, протянутая было над ним, касавшаяся его каски, исчезла из поля зрения. Рука, подумал он, какая длинная и красивая рука, какая яркая и цельная, это, наверно, рука Ратмира, или рука международной транснациональной финансовой олигархии – нет, тьфу, не хочу, та рука, наверно, тоже цельная – кто бы сомневался – но не красивая, совсем не такая красивая, как у Ратмира. Что я размышляю как придурок, подумал он, что это за многоразовые вертящиеся мысли, что это я, или по-другому уже нельзя? Это Ратмир протянул руку, это он, он увидел, что я очнулся, вернее, начинаю приходить в себя, и протянул руку и включил фонарь. Включил на моей каске фонарь, чтоб я мог лучше видеть. Это явно. Это объективно. А повторять сто раз одно и то же – это не объективно. Это, если прямо сказать, просто глупо. Ну-ка попробую я встать. Я ведь лежу? Лежу. Это объективно. Вот и попробую я встать, а для начала сесть на этой тележке, на которой, вероятно, я лежу. Это тоже будет объективно. Или не будет? Шевельнувшись, он попробовал привстать и принять сидячее положение – руки и ноги дрожали, подергивались, но слушались. Великолепно, подумал он (пятно фонаря упиралось в стену туннеля), значит, сигналы больше не путаются. Несколько секунд он сидел, упершись в дно тележки отставленными назад руками. Морок спал, от головы словно что-то отлило, сознание очистилось. Почти полностью придя в себя, почти нормальный, он сидел, поводя головой и световым пятном туда-сюда перед собой. Перевалившись на бок и подтянув ноги, он оглянулся – Ратмир сидел неподвижно, обхватив колени, рядом с ним, как обычно, ровно глядя перед собой; из-за спины его выступала часть клетки с петухом. Как там Петя, подумал Вадим. Или им, петухам, все равно? Окончательно, как ему показалось, придя в себя, он повернулся к Ратмиру.

– Далеко мы отъехали? – спросил он.

Ратмир, перед тем как ответить, по обыкновению молчал несколько секунд.

– Не знаю, – сказал он.

Понятно, подумал Вадим, если перед ним нет одометра, четко, с точностью до метра указывающего пройденное расстояние, то он иначе ответить не может. По обе стороны были стены туннеля, параллельного рельсам пешеходного пути не было, туннель был узкий и железнодорожный. Отъехали, наверно, порядочно, подумал Вадим, уклон был немалый, тележка тяжелая, и еще мы с Ратмиром на ней, плюс петух, с учетом того, что еще неизвестно, когда кончился уклон, проехали, по-видимому, километра два, не меньше. Проверяя себя, он взглянул на тормоз – тормоз был отпущен, значит, тележка остановилась сама, значит, мы на ровной плоскости. Интересно, сколько времени прошло, подумал он, спрашивать Ратмира бесполезно, ответ заранее известен, впрочем, можно посмотреть на мобильном, хоть и примерно, но, кажется, я помню более или менее время, когда мы зашли в этот торговый центр. Достав и включив мобильник, он посмотрел на дисплей – с учетом времени, проведенного в торговом центре и примерного времени, проведенного затем в пути, получалось, что он отрубился часа на два. Нехило. Понять бы теперь, что делать. Ощутив боль, он потер разбитую скулу.

– Петух жив? – спросил он Ратмира.

Тот, на минуту оглянувшись, вернулся четко в прежнее положение.

– Да.

– Уже хорошо.

Так, ладно, все живы, все здоровы, по крайней мере, относительно того, что было не так давно. Теперь только встать и идти. Только физическое состояние, откровенно говоря, не очень, и дело не в скуле (не слабо по морде я сам себе дал), а в какой-то звенящей слабости в мышцах, да и во всем теле, как будто сутки напролет я тележки вроде этой разгружал, а потом сразу заболел чем-то длинным и противным. И настроение. Даже не пойму, какое у меня сейчас настроение, какое-то загруженное и тяжелое, ну да хрен с ним, нельзя на это обращать внимания, иначе совсем раскиснешь и поплывешь, а плыть не надо, надо идти. Подняв голову, он посмотрел по сторонам – туннель, прямой и низкий, уходил далеко во мрак в обе стороны, фонари, не такие, как раньше, – не под потолком, а сбоку, попеременно на каждой стороне, на стыке верхней дуги и боковой стены, – уходили в обе перспективы мутной желтой чередой. Вылезти отсюда, подумал Вадим; проводя рукой по дну тележки, он наткнулся на лежавший там противогаз – молодец Ратмир, догадался снять его с меня, надо только свернуть и упаковать; потянув противогаз, он увидел лежащий на нем листок бумаги, листок был с надписями, без пыли, явно свежий; взяв его, Вадим поднес его к слегка слезящимся глазам, листок был исписан от руки, резким, незнакомым, летящим почерком, это были стихи. Щурясь, шевеля губами, силясь понять, Вадим некоторое время смотрел в листок.

Пустые нервы, нет пути,

Дела и дни из ничего.

Из крови вырвано почти

Воображенья вещество.

И в новый день перетечет

Покой, топленый словно воск,

Что дальним ветрам не дает

Царапать твой открытый мозг.

И через мутный кровоток

Сердец, забитых на засов,

Идет медлительный поток

Из цепенеющих часов,

Из отдаленных голосов

И зимних снов…

И ты летишь из плена сна

На взморье ледяных оков,

Где к берегам несет волна

Созвездья нефтяных цветов.

Пустынный пляж, снегов черта,

Дай руку, посмотри вперед,

Простор, пространство, немота

Убитых холодом высот,

Твой выкрик ветер унесет

И не вернет…

Щурясь, Вадим непонимающе повернулся к Ратмиру.

– Что это, откуда это взялось, этого ведь не было здесь?

Неподвижно сидя, Ратмир молчал мгновенье перед ответом.

– Стихи.

– Вижу, что стихи, откуда они, кто их написал?

Не шевельнувшись ни единым мускулом, Ратмир еще мгновение молчал.

– Ты.

Неверяще Вадим секунду смотрел на него.

– Я?!

– Ты. – Ратмир немного помедлил. – Ты лежал без сознания. Потом очнулся. Попросил у меня листок бумаги. Я вырвал из тетради. Дал тебе. Ты взял. И написал стихи. Потом ты опять был без сознания. Потом опять очнулся. И написал еще. Немного.

Не понимая, Вадим перевернул листок. Посередине его, написанные слегка измененным, но все тем же почерком, были еще две строчки.

На коленях у случая карлик, а рядом гигант,

Закипает в котлах, шевелясь, человеческий клей.

Час от часу не легче, подумал Вадим. Почерк абсолютно не мой, но это еще ладно, бог с ним. Никогда в жизни, даже в шутку, я не писал стихов. Даже мысли об этом не было. Ошеломленный, он тряханул головой. Еще раз он перечитал текст. На кого это похоже? На Гумилева? Может быть, хотя тоже не очень. Или это мой собственный яркий творческий почерк? Хороший газ, подумал он. Веселый. Искоса, с подозрением он глянул на Ратмира.

– А музыки я не сочинял?

Ратмир немного помолчал, прежде чем ответить.

– Нет.

– И на том спасибо.

Вздохнув, мгновенье помедлив, он запихнул в рюкзак противогазы, свой и Ратмира.

– Ладно, – сказал он. – Пойдем понемногу. Хватит отдыхать.

Выбравшись из тележки, по узкой бетонированной тропинке они пошли вдоль пути. Проводов и кабелей по дну туннеля не было, стены были гладкие и голые, железная дорога была не электрифицирована, поезда по ней когда-то явно таскал дизельный электровоз. Вот будет штука, подумал Вадим, если из туннеля, издали вдруг покажется встречный поезд. Да нет, глупости, невозможно. Заброшено давно все. Впереди, на путях, показалось что-то непонятное, они включили фонари – кусок выломанной бетонной плиты из потолочного свода лежал, накрывая рельсы; наполовину накрывая его и съезжая к стене туннеля, на нем высилась груда песка. Халтурненько строили объект, подумал Вадим, вот уже своды обваливаться начинают, хотя, с другой стороны, когда это было, лет сорок, видимо, прошло, лет двадцать, наверно, за этим никто не наблюдает, не так уж все и плохо для такого интервала, в конце концов. Сколько нам еще идти, наверно несколько километров, наверно, будут еще завалы, не дай бог, если будет непроходимый и из-за него придется возвращаться, это плохо, это совсем не хорошо. Они с Ратмиром перелезли через завал. Долго, по ощущениям не меньше полутора часов, шурша подошвами по бетонной тропе, они шли по туннелю. Путь был почти прямым, нигде не чувствовалось сколь-либо заметного поворота и нигде не было разветвления туннеля на два рукава – слава богу, подумал Вадим, тогда бы точно копец, поди догадайся, в какой идти.

Хорошо мыслили в советские времена, подумал он, все четко, прямолинейно, никаких оппортунистических ответвлений, одно удовольствие идти. Впереди в туннеле стало различимо что-то массивное; подойдя, они увидели, что это поезд. Похожая на сжатый кулак буферная сцепка последнего вагона торчала в пустоту, сверху капало; включив фонари на касках, десятка два метров они шли, протискиваясь, вдоль состава, пока через несколько вагонов не уперлись в песочный завал. Накаркал, подумал Вадим. Неужели все? Впрочем, нет, если поезд длинный, то, возможно, завал накрывает его не целиком, попробовать пройти сквозь поезд. Вагоны были нестандартными и простенькими, потянув ручку двери, Вадим налег на нее; отклеившись, она открылась; поднявшись на подножку, они вошли в вагон. Похоже на электричку, два ряда таких же простеньких деревянных скамеек. Если переходы между вагонами такие же, как в электричках, то еще есть надежда, подумал Вадим, пойти и проверить, понять. Дойдя до конца вагона, он толкнул дверь, без усилий пройдя в связывающую муфту; следующая дверь, хотя со скрипом, но все же открылась, так же, по гофрированным муфтовым переходам, они прошли два или три вагона. Дойдя до очередной двери, Вадим потянул ее; нехотя, скрипя, дверь наполовину открылась, за ней была толща слипшегося песка. Светя фонарем, Вадим взглянул вверх – муфта, видимо, прорвана, нигде ни щели, ни просвета. Отойдя от двери и вернувшись в вагон, он сел на скамейку. Так это что, получается – все? – подумал он. Я не прошел, мы не прошли, надо возвращаться и ничего не получается сделать? Глупо, обидно, черт, ведь так хорошо, так, в общем-то, удачно все начиналось. Вскочив, он прошелся вдоль скамеек. Когда-то здесь ехали люди; старые, запыленные, на скамейках валялись старые газеты и какие-то исписанные листки, вырванные страницы недоразгаданных кроссвордов, в углу на одной из скамеек было брошено пыльно-синее, с торчащими спицами вязанье. Видимо вагон покидали аврально, подумал Вадим, видимо, тогда же, после завала по туннелю вдоль поезда вывели всех. А теперь придется уходить нам. Плохо, обидно, промашка, все, что было, не в счет. Заторможенный, он сел на скамейку. Скользнув взглядом по ней, увидев покрытый пылью технический справочник и торчащий из него конверт, машинально он вытащил конверт и из конверта вложенное в него письмо. Раскрыв сложенные листки, светя фонарем, сначала так же машинально, потом слово за словом вчитываясь в смысл, он прочитал тесные, бегущие, круглым летящим почерком написанные строки.

«Любимый, хочу признаться тебе в любви.

Я только и говорю, что люблю тебя. Интересно, как ты к этому относишься. Помнишь, раньше я даже боялась тебе это сказать. Я всего боялась. Что будет дальше, как жить, где ты останешься? Сейчас мне спокойно и легко, я знаю, ты меня любишь. И я знаю, что так будет и дальше. Я тебя люблю, и никто другой мне не нужен.

Я люблю тебя. Люблю и кричу, что люблю. Я без тебя не выживу. Я это знаю. Ты моя жизнь, моя судьба, ты – это я. Пусть я плохая хозяйка и бесполезная женщина, но я твоя женщина, и никуда ты от меня не денешься. Не убежишь, не отпущу. Ты один, и ты мой. И умрем мы в один день. Старенькая старушка и старичок. И ты наконец научишься варить кофе, не задавая вопросов, и будешь сам, без вопросов, говорить, как ты меня любишь. Правда? Ведь тебе, может быть, на самом деле все равно, что посуда грязная? А из меня получится достойная тебя женщина, ты ведь подождешь? А про посуду – тебе ведь не все равно? Да? Я знаю. Да!! Когда ты увидишь свой засранный столик, ты скажешь: ну … вашу мать! Когда она научится!!! Любимый, любимый мой! Тебе писали когда-нибудь письма, я такая глупая, что не могу написать приличное письмо любимому человеку. Я люблю тебя, ты моя жизнь, и я знаю, что скоро подарю тебе еще одну, и я так люблю тебя, и мое имя Клепа (только на один день). Ты же простишь своей жене такую шалость.

Твоя любимая женщина,

Марина»

С красными кругами перед глазами, дрожащими руками Вадим отложил письмо. Эти люди, подумал он, эти люди. Они жили здесь, они любили, они вкалывали и вламывались за копейки, они сердцами, глотками, потрохами, печенками рвались к счастью, они зачинали и рожали, они любили и воспитывали своих детей, волновались за них, вскакивали и ходили из угла в угол по комнате, когда тех не было поздно из школы, сидели у их постелей и поили их лекарствами, когда те болели, плакали на их свадьбах и подбрасывали в воздух внуков, они жили, и точно так же живут сейчас – любят, мучаются, рвутся к счастью – люди там, наверху, в городе без неба, они перешивают старые платья, латают прохудившуюся обувь, они продают свои стихи на грязных рынках, они спорят о литературе, думают о вечном, о высоком, из мусора и грязи, из осколков и обломков строят свою жизнь. Что есть твоя жизнь, что было в твоей жизни, кроме погони за деньгами, как смеешь ты, дерьмо, сидеть здесь и рассуждать о возвращении, встань, гнида, головой своей проломи эту засыпь, придумай этой никому не нужной головой, как сделать то, что ты должен сделать, надорви себе кишки, прорвись, пробейся, хоть чем-то, хоть когда-то оправдай свою жалкую жизнь. Встав, с прыгающими перед глазами красными шарами он пошел обратно по вагону, песок, валящийся сверху – мокрый, подумал он, он слипается, не сыпется, он не засыпает пространство под вагонами полностью, если так, то под вагонами, возможно, есть лакуна, попробовать проползти по ней, проползти под вагонами, выбраться в то место, где завал кончился, откуда можно выбраться, откуда можно снова идти. Вытащив из рюкзака саперную лопатку, вернувшись на три вагона назад, открыв дверь, он спрыгнул на дно туннеля; став на колени, забравшись под вагон, он пополз по шпалам, стены туннеля справа и слева скрылись, по обе стороны были откосы из песка, выгибаясь и выгибая голову, фонарем высвечивая путь, раздирая колени, он полз по песчанно-вагонному проходу, просвеченный фонарем полуовал между днищем вагона и песком становился то шире, то уже, увидев впереди, в пятне света завал из песка, он понял, что прополз три вагона и подполз к завалу, в который уткнулся, проходя по вагонам сверху, песок был уже совсем рядом, в луче фонаря прямо у лица плавала мелкая песчаная пыль. Врезавшись в песок саперной лопаткой, он отбрасывал его по сторонам, прорывая ход в вязкой массе, песок из-под дна вагона, сорвавшись, падал вниз, в вырытую пустоту; обдирая локти, перекладывая лопатку из одной руки в другую, извиваясь телом на шпалах, он отбрасывал песок назад вправо и влево, возвращаясь, когда песок облегал его вплотную, он отбрасывал его назад снова, отгребая к ногам, выгрызая конус, расширяя трубу. Рой, думал он, рой и рой, не ссы, не дрожи быть заживо похороненным, над тобой вагон, он не обрушится, песок только справа и слева, вспори его, отбрось, отрой, пробейся, это прорыв, завал очаговый, он из-за рухнувших плит на потолке туннеля, они не могли рухнуть все разом, завал не может быть долгим. Несколько раз вернувшись к началу, он расширил проход, вновь проползя к песчаной массе, он вновь вонзил в нее лопатку. Чувствуя, что движения его стали поднаторелей, что появилась сноровка, он ускорил движения; двигаясь как автомат, перебрасывая лопатку из руки в руку, переворачиваясь туловищем с бока на бок, плюясь песчаной пылью, он двигался вперед. Как здорово, подумал он, как весело так копать. Как мне нравится это делать. Вот так. Вот так. И вот так. «Ты хорошо роешь, старый крот». Вперед. Вперед. Вперед и вперед. Облако, подумал он, я уничтожу тебя. Я разломаю себе башку, разорву жилы, но я уничтожу тебя, тебя, гадину, которая не дает людям жить, тупо, гнусно не дает жить, я сделаю это ради того, чтобы женщины могли покупать себе чертовы туфли, чтобы тот парень, что сделал автомобильчик для своего малыша, и такие, как он, могли покупать себе нормальные автомобили. Лопатка прорушилась в пустоту; расчистив проход, подтянувшись, перевернувшись набок, он посветил фонарем вперед, в пустоту, пятно света упало на шпалы. Проползя через проход, видя, что вокруг нет песка, он выбрался из-под вагона, еще вагоны тянулись впереди, пройдя вдоль них, обойдя последний, он увидел впереди туннель. Все тот же туннель, с линиями фонарей справа и слева по бокам, уходил вперед тускло и прямо. Постояв чуть-чуть, прислонившись к вагону, он пошел назад, залез под вагон и пополз обратно. Выбравшись, пройдя обратный путь наверху, он толкнул последнюю из дверей межвагонных муфт, прошел через вагон и подошел к Ратмиру.

– Пойдем, – сказал он. – Я нашел путь. Но придется немного попотеть.

Закинув на плечо рюкзак, он пошел назад во второй раз, спрыгнув, они поползли под вагонами по расчищенному пути; ползя и подтягивая за собой рюкзак, он слышал, как скрипит, протягиваясь по шпалам, клетка с петухом. К скрипу добавлялось кудахтанье самого петуха, пытавшегося что-то понять в перевернутой клетке, где пропало дно под ногами. Пробравшись сквозь завал, они вылезли из-под вагона. Выпрямившись и почувствовав, как дрожат колени, Вадим сел на рельсы.

– Жаль, что у нас нет воды, – сказал он Ратмиру. – Давай передохнем, надо почиститься, у меня за шиворотом полно песку. Да и у тебя, я думаю, тоже.

Раздевшись до пояса, свернутыми рубахами они оббили друг другу спины. Одевшись (песчаная пыль все равно была где-то под воротником), Вадим взглянул вперед – тусклый туннель уходил в бесконечность.

– Пошли, – сказал он.

Взяв каждый свою поклажу, они двинулись вперед. Тусклый прямой туннель, долгий, долгий путь. Сколько мы уже идем, подумал Вадим, после завала уже полчаса, плюс несколько километров до того, идем все время прямо, пора бы уже кончиться ему, ведь мы идем кратчайшим путем, по прямой, из пункта А в пункт Б, должно же это когда-нибудь кончиться. Если, конечно, мы идем правильно, да нет, не может быть, не может от административного корпуса к химкомбинату идти какой-то извилистый окольный путь, хотя, с другой стороны, все это строилось в советские времена, с них станется, всякого они могли придумать, чтоб запутать врага, и, возможно, надо было давно свернуть в какой-нибудь из боковых ходов, и мы б давно дошли, а этот туннель ведет куда-нибудь в Новосибирск, и туда мы никогда не дойдем, и это значит, что мы идем в бесконечность. Ладно, подумал он, не пугай себя, радуйся тому, что есть, радуйся тому, что перед тобой ровный прямой путь, по которому можно спокойно идти, без всяких эксцессов, что нет газовых атак, завалов, разрушений и прочего дерьма, и это очень хорошо, потому что красные облачка перед глазами, и дрожат колени, и внутренне я уже не тот, и если будет еще один такой завал, то я, наверно, его не осилю. И в тот же миг он увидел его. Двойная цепь фонарей, ранее уходившая в перспективу, оборвалась, впереди был виден последний фонарь, за ним была чернота, только в этот миг он заметил это. Включив фонарь на каске, ускорив шаги, он почти побежал вперед – крутая гора песка была впереди, от рельсов она поднималась вверх, пятно фонаря высветило холодный лунный склон. Отсюда он поднимался до самого потолка, а может быть, и не до самого потолка, даже при свете фонаря отсюда трудно было понять. Отдав рюкзак Ратмиру, Вадим ступил на песчаный склон, примериваясь к нему; согнувшись, он тронул песок руками.

– Подожди, – сказал он Ратмиру.

Песок под ногами разъезжался, но подниматься, в принципе, было можно; увязая в песке ногами, балансируя и хватаясь за склон руками, он залез под потолок, над головой была пустота, но такая же пустота, кажется, была и спереди; выключив фонарь, почти на уровне глаз, он различил впереди все те же тусклые фонари. Включив фонарь, он обернулся к Ратмиру.

– Вещи один дотащишь? Лезь за мной.

Проползя верхушку холма на животе, он наполовину сбежал, наполовину скатился вниз. Подождав Ратмира, спокойно и мерно спустившегося по склону со всеми вещами и петухом, он сел на рельсы; разувшись, они по возможности выбили песок из ботинок. Поднявшись, как-то неожиданно для самого себя отрешенно и вяло он пошел дальше. Хватит с меня стрессов, подумал он, не буду больше думать ни о чем. Устал я, и плевать мне на все. Медленней, чем раньше, в тишине мерно шурша подошвами, в тусклой пустоте они прошли несколько сот метров. Что-то колкое обнаружилось в правом ботинке – то возникая, то исчезая, попеременно оно давало о себе знать, наконец, особо болезненно оказавшись под самой стопой, оно заставило Вадима остановиться; присев на рельсы, сняв, выбив и снова надев ботинок, он машинально взглянул перед собой, что-то не совсем понятное, не гладкое было напротив, чуть впереди; включив фонарь, несколько мгновений с недоумением, почти изумленно он смотрел на это – обычная, деревянная, окантованная по краям прибитой гвоздиками жестью дверь была на противоположной стене. Казавшаяся чем-то абсолютно бредовым в этой среде, она тихо отсвечивала в свете фонаря обычной и простой, привинченной шурупами металлической ручкой. Медленно поднявшись, подойдя к ней, он потянул ручку, дверь открылась.

Поведя фонарем, мельком увидев обстановку, он повернулся – слева у двери был большой черный выключатель; мгновенье помедлив, он включил его, зажегся свет. Выключив фонарь, он осмотрелся снова. Маленькая комнатка, обшарпанный стол, щит с рубильниками, стул, шкаф с пыльными папками и тетрадями, надтреснутый громкоговоритель на стене. На столе стояли граненый стакан в подстаканнике, лампа и старинный черный телефон. Стянув с плеча и бросив на пол рюкзак, Вадим сел на стул. Телефон был старый, с толстым черным шнуром, с диском и в корпусе из толстой, грубой пластмассы. Протянув руку и сняв трубку, Вадим поднес ее к уху, в трубке был гудок. Несколько мгновений послушав его, Вадим положил трубку на рычаг. Сюр, подумал он, сумасшествие, здесь, во тьме, в пустоте, в центре Земли работает телефон. Вот он, телефон, стоит на столе, и значит, я могу позвонить. Кому, подумал он, кому мне позвонить. Внезапно осознав, что единственный телефон, который он помнит наизусть, – это номер мобильного Ларисы, еще не осознавая, что делает, сняв трубку, он несколько раз повернул диск. Тишина, затем после потрескиваний в трубке внезапно раздался гудок. Гудок был непривычно долгим, так же долго, гудок за гудком, слушая, он сидел с прижатой к уху трубкой. Переждав множество гудков, поняв, что ответа не будет, он положил на место трубку. Сидя на стуле, согнутый и опустошенный, долго он смотрел в пол. Зачем я это сделал, подумал он, зачем, кому это нужно, если бы она ответила, что, что я мог бы ей сказать? Что ты все, что у меня есть. Что жизнь моя бессмысленна без тебя. Что без тебя я буду теперь жить бессмысленно много лет, без смысла и цели, не зная, зачем я встаю, зачем иду умываться, зачем еду куда-то в город, зачем с кем-то встречаюсь, с кем-то разговариваю, сижу на бессмысленных совещаниях, читаю бессмысленные бумаги, кому-то улыбаюсь, жму чьи-то руки, кому-то обещаю, кому-то отвечаю, зачем это, зачем? Слава богу, подумал он, слава богу, что она не ответила. Подняв глаза, несколько мгновений он смотрел в выцветшие буквы лежавшей на столе газеты. В следующее мгновенье он вздрогнул – прямо перед ним, громко, длинным, отчетливым, дребезжащим звуком звонил стоявший на столе телефон. Молча глядя на него, гудок за гудком он слушал этот звук. Последний гудок оборвался на середине; еще немного посидев, поднявшись и задвинув стул, он поднял с пола и закинул за спину рюкзак. Выключив свет, он вышел из комнаты. Неподвижно, глядя прямо перед собой, Ратмир стоял у противоположной стены. Поднявшись на возвышение пути, переступив через рельсы, он встал рядом с ним.

– Пойдем, – сказал он.

Они пошли снова. Мерно шагая, с внезапно очистившимся взором – ни красных шаров, ни красных кругов перед глазами – Вадим смотрел в убегающие в бесконечность желтые пунктиры фонарей. Странное, грустное, опустошающее спокойствие так же исподволь, внезапно и властно овладело им. Да, мы идем, подумал он, может быть, мы дойдем, может быть, нет, и это кажется важным сейчас, в этот момент, и я волнуюсь, переживаю, даже чего-то боюсь, даже сильно боюсь, но все это иллюзия, все это призрачно, все это пустяк, мелочь, все это ничего не значит, потому что все главное, все важное осталось там, наверху. Все, все осталось там. Мерно и ровно они шли в тишине, пустота и спокойствие были вокруг, призрачные в бесконечном безмолвии, незримые и легкие, как ускользающая мысль или тень от пожатия плечом. Поддавшись подспудному импульсу, скорее инстинктивно, чем что-то почувствовав и сознательно ожидая что-то увидеть, Вадим подсветил фонарем пространство впереди – почему-то даже не вздрогнув, не удивившись тому, что увидел – тонкий, белый, воздушный силуэт был там, шагах в полуста – тихая, почти прозрачная светловолосая девушка неспешно шла навстречу им по той же бетонной тропинке; не отвернувшись и, кажется, даже не отведя глаза от света, мерно и спокойно приближаясь к ним; видя, что она уже совсем близко, Вадим выключил фонарь. Мгновеньем позже они стояли друг против друга. Одетая в легкое белое платье, с длинными белокурыми волосами, тихо ниспадавшими на плечи, она мгновенье молчала, просто, без смущения подняв на него ясные глаза.

– Здравствуй.

Вглядываясь в эти светлые, спокойные глаза, он поспешно кивнул ей.

– Здравствуй.

Тихо отбросив прядь волос с плеча, все так же светло и спокойно она смотрела на него.

– Давно куда-то идете?

Он кивнул.

– От торгового центра, к комбинату.

Словно ожидая этого, не удивившись, она задумчиво, чуть грустно посмотрела куда-то вдаль.

– Это просто, хотя и далеко.

Отчего-то смущенный, стараясь сбросить с себя эту странную, светлую околдованность, он невольно усмехнулся.

– Это не показалось нам таким простым.

– А что с вами случилось?

– Сначала… – невольно осекшись, почувствовав, что почему-то не хочет рассказывать ей про вейку, он поднял глаза на нее снова, – сначала пришлось пробираться через завал, под поездом, а потом еще через один, под потолком.

Слушая его, она покорно опустила глаза.

– Да, там есть такие. Их легко обойти. Вы просто не знаете.

– Обойти?

– Да. – Она подняла на него глаза снова. – Здесь есть двери, много дверей. И они открыты. Вам нужно было просто открыть и войти.

Сбитый с толку, он неверяще посмотрел на нее.

– Я не видел ни одной.

– Потому что вы не смотрите. Вы не видите. – Она легко кивнула куда-то ему за плечо. – Вот она. И вот она. И вот. Их много. И они ведут в разные стороны.

Поспешно обернувшись, он осветил фонарем пространство сзади себя – шагах в двадцати позади него, на другой стороне туннеля и вправду была видна чуть утопленная в углублении стальная бункерная дверь, другая, попроще, была в трех метрах рядом.

Смущенный, он виновато посмотрел на нее.

– Я нашел только одну. Но она не вела никуда.

Тихо соглашаясь с ним, она опустила глаза снова.

– Тут есть такая, за ней маленькая комнатка. Она действительно не ведет никуда. Она такая одна, одна на весь туннель. – Подняв глаза, она грустно улыбнулась. – И вы нашли именно ее.

Словно оправдываясь, он бросил на нее напряженный взгляд.

– Я все время смотрел вперед. Если бы я оглянулся, то, наверно, я нашел бы выход.

Словно невнимательно слушая его или почему-то жалея, она подняла на него светлые прозрачные глаза.

– Вы нашли бы. Их много здесь. Вокруг вас мир, а вы просто бредете по туннелю.

Бесконечность пустоты и спокойствия были кругом – под бетонными сводами, напролет, в обе стороны. Невольно внутренне дрогнув, он быстро посмотрел на нее.

– Покажите мне этот мир.

Она просто посмотрела на него.

– Идемте.

Легко повернувшись, она пошла по тропинке, вслед за ней через два десятка шагов они вошли в на взгляд едва различимую, легко открывшуюся дверь, в мерцающем тусклом свете потянулись узкие коридоры с темными стенами, чуть скрипящие железные лесенки и боковые переходы.

– Куда мы идем?

– В храм.

Невольно усмехнувшись, вспомнив старый фильм и все шутки вокруг него, он искоса бросил взгляд на нее.

– Значит, эта дорога ведет к храму?

Казалось не услышав, она не ответила ему.

Еще одна неприметная дверь под огромной толстой трубой открылась перед ними, высокая комната, похожая на пещеру, была за ней, высокие тонкие свечи горели повсюду, причудливые легкие тени забились на стенах.

Удивленный, оставив за спиной ее, он сделал шаг вперед – бесчисленные лики на растреснутых загрунтованных досках от пола вверх светлели перед ним. Стократно повторенное, причудливо истонченное летучей игрой с ракурсом и цветом, лицо светловолосой девушки было на них. Вглядываясь в мерцающие изображения, пытаясь уловить, одна и та же рука угадывается за ними или нет, и не понимая этого, он быстро повернулся к ней.

– Кто это рисует?

Не сразу ответив, глядя мимо него, она тихо покачала головой.

– Не важно. Они возникают сами.

Вдруг что-то поняв, он быстро посмотрел на нее.

– И каждый раз возникают новые?

– Да.

Огоньки свечей мерцали на ликах.

Догадываясь, уже почти понимая, жалея, он повернулся к ней.

– Ты всегда здесь, ты никогда не выходишь в тот мир?

Светло и просто она покачала головой.

– Нет. Мне не нужен тот мир. Я хожу по туннелям, смотрю на тени, слушаю тишину. Мне хорошо и спокойно здесь. И я не хочу знать, что происходит наверху.

Какая-то лунная печаль была в ее глазах.

Мгновенье Вадим смотрел на нее. Лунная девочка, подумал он. Да, это она.

Неярко, в ровных огоньках успокоившихся свечей мерцал лунный иконостас.

– А что еще есть в этом мире?

– Тут есть река. Хотите, я покажу вам?

– Река?

– Да. Она чистая и медленная, в ней можно купаться. И пить из нее.

– Она далеко?

– Нет.

Нет – отозвалось в сознании Вадима ее слово. Нет. Ты не можешь остаться здесь. Даже если так было бы лучше всего. Даже если бы твоя беда лечилась именно так. Довольно, остановись. Тяжело, словно что-то отрывая от себя, он посмотрел на нее.

– Твой мир прекрасен. Но нам нет места здесь. Ты выведешь нас обратно?

Не сразу отозвавшись, словно о чем-то вспомнив, как-то буднично она покачала головой.

– Ну да. Вам нужен ваш путь. Ваш бессмысленный путь.

Легко и покорно она повернулась, тени вздрогнули на стенах. Вслед за ней, темной, извилистой дорогой, то ли той же, то ли немного другой, они вышли в туннель снова.

Под серыми сводами, в блеске желтого фонаря над самой головой Вадим открыто взглянул на нее.

– Не знаю, что со мной будет. Но я не забуду тебя.

Ничего не ответив, опустив глаза, она тихо улыбнулась самыми краешками губ.

Сделав над собой усилие, резко отвернувшись, Вадим быстро зашагал по каменной тропинке. Ратмир двинулся за ним. Камешки шуршали под ногами. Пройдя шагов сто, Вадим оглянулся – Лунной девочки уже не было позади. Отвернувшись, он ускорил шаг. Господи, подумал он, ведь я даже не спросил ее, правильной ли дорогой мы идем. Ну и бог с ним. Будь что будет. Сейчас нам остается только одно. Дойти. Не думай ни о чем больше. Долго, час или два, они шли по туннелю. Ни мертвых поездов, ни завалов, пустота и монотонность – словно потеряв интерес к ним, туннель решил одной бесконечной длительностью пытать их. Одно только кто бы мне объяснил, подумал Вадим, почему, помня ее слова и глядя в поисках дверей по стенам, я до сих пор не вижу ни одной. Ладно, брось, ответил он сам себе, не так уж внимательно ты смотришь, если вернуться и тщательно просветить и простучать все стены, пара-тройка наверняка отыщется. Только черт ли в них. Обернувшись зачем-то, он снова взглянул вперед, во тьму. Веселенькая прогулка, подумал он, то ли для тренировки, то ли для расшатывания психики в самый раз. Как там у Высоцкого? «Казалось, что кругом сплошная ночь. Тем более, что так оно и было». Чувство реальности просело, притуплено, подумал он, вот что плохо. Если сейчас из какой-нибудь двери выйдет Высоцкий с гитарой и затянет песню, я, наверно, даже не удивлюсь. Но это еще ладно. А вот если появится какой-нибудь Лунный мальчик, убью на месте, честное слово. Взглянув в даль туннеля, опустив глаза, в тот же миг с запозданием осознав, что там, впереди, кажется, что-то не так, как было до сих пор, внутренне вздрогнув, он поднял глаза снова. Что-то отличное от темноты было впереди. Не черное, а серое, не ровнотонное, а меняющееся, странно чуть вздрагивающее сквозило далеко впереди. Еще на мгновенье задержав взгляд, Вадим резко обернулся.

– Ратмир – ты видишь?

Встав рядом с ним, Ратмир несколько мгновений смотрел в даль.

– Неоднородность, – сказал он.

Резко ускорив шаги, они торопливо двинулись вперед. Серое пятно, переливаясь и вздрагивая, приближалось. Уже поняв, что впереди выход из туннеля, в тот же миг Вадим увидел, что рельсы, изгибаясь, уходят в сторону, через полсотни метров слева открылся боковой туннель, куда уходил рельсовый путь, впереди было еще полсотни метров ровного каменного пути, почти пробежав их, они остановились, в смятении озирая то, что открылось их глазам.

Большое круглое озеро под высоким куполом пещеры расстилалось впереди; освещенное редкими прожекторами, оно лежало впереди ровной черной поверхностью, справа и слева упираясь в каменные своды; напротив была широкая отмель, за которой в полутьме угадывались какие-то техногенные сооружения типа железобетонного портала с асфальтированными путями для въезда машин; россыпи электрических искр, попеременно с синеватыми вспышками вольтовых дуг, падали, рассыпаясь, из-под дальней части свода, заставляя полумрак пульсировать нервными всполохами; на этой стороне озера, на узком берегу кое-где видны были перевернутые пустые контейнеры, ржавые колеса без покрышек и прочие технические останки. Несколько деревянных лодок и перевернутая набок моторная видны были справа на отмели. Ступив на песок, Вадим торопливо двинулся к лодкам – старые и растрескавшиеся, с облупившейся синей краской, они мертвенно лежали, сваленные вместе; включив фонарь на каске для лучшего освещения, Вадим склонился над ними, пытаясь понять, в какой меньше щелей и больше вероятность остаться на плаву; выбрав одну, вместе с Ратмиром он перетащил ее к воде; побросав в нее все вещи и ботинки, подвернув брюки, они столкнули ее на воду и забрались в нее. Весла были тут же, повозившись и вставив их в уключины, Вадим попробовал грести; имея однократный опыт обращения с веслами когда-то много лет назад на Останкинском пруду, он справлялся плохо, лодка, впрочем, зигзагами и с увертками все же выехала на гладь озера; чуть приноровившись и начав грести уверенней, Вадим, оглядываясь, направил ее к противоположному берегу. На дне лодки появилась лужица, размер которой, впрочем, оставлял надежду добраться до цели, черпака не было; торопясь и стирая ладони в мгновенно образовавшихся водяных пузырях, Вадим налег, сколько хватало сил, течение, показывавшее, что озеро было проточным, слегка снесло его; несколько минут спустя дно лодки ткнулось в отмель. Выбравшись из лодки и обувшись снова, Вадим, переводя дыхание, остановился, глядя вокруг. Свет прожекторов хуже доходил сюда, вольтовы дуги с сыплющимися искрами, напротив, были почти над головой, отмель оказалась шире, чем виделось с противоположного берега, до смутно видневшейся вдали бетонной арки портала было не меньше полукилометра. Нагрузившись своей поклажей снова, они пошли по влажному песку, сине-оранжевые всполохи из-под свода, где, видимо, грунтовыми водами постоянно коротило какой-то проложенный там силовой кабель, неритмично подсвечивали полутьму, слева вдали в высветах этих всполохов графически черным был виден вросший в песок покосившийся гусеничный экскаватор, какие-то другие плохо различимые рукотворные предметы мерцали дальше, по дуге отмели. Ощущение того, что он движется по территории какой-то оставленной на ночь огромной стройки, где силами и сердцами тысяч энтузиастов возводится какой-то советский промышленный гигант, овладело Вадимом, падающие сверху россыпи искр напоминали искры от сварки, словно там, в вышине, на арматурных лесах работали оставшиеся на ночную смену хмурые, но дружелюбные сварщики и веселые монтажницы. Песок под ногами перестал хлюпать, став более плотным, прожектора отдалились, мрак сгустился, разноцветные искры полыхали уже вдали, за спиной. Ночь, неповоротливая и тяжелая угольно-индустриальная ночь была вокруг, овеваемые ее влажным дыханием, они шли по песку; повернув голову вправо, Вадим вдруг различил во тьме какие-то неясные очертания; взяв правее, он подошел ближе – небольшой одноэтажный домик-времянка, похожий на вагончик, какие часто бывают на стройплощадках, виднелся впереди; пройдя с полсотни шагов, он разглядел его лучше – дощатый, чуть приподнятый на арматурном фундаменте, он чуть отсвечивал стеклами двух окон, ко входной фанерной двери вела узкая железная лесенка из трех ступенек. Приблизившись, Вадим удивленно замедлил шаг – в одном из окошек ему почудился электрический свет. Поколебавшись, он подошел и, поднявшись по лесенке, постучал в дверь. Подождав мгновенье, он открыл ее и вошел. Единственная комнатка, ящики с книгами, узкая кровать. Человек за грубым дощатым столом, склонившийся над разложенными старинными свитками, обернувшись, поднял глаза на Вадима и стоявшего у него за спиной Ратмира, спокойно и без удивления глядя на них. Встретившись с ним взглядом, в одно мгновение поняв и прочитав в этом взгляде что-то такое, что в тот же миг заставило ему поверить и душевно связало его с этим человеком, Вадим с невольной слабой усмешкой обессилено привалился плечом к стене.

– Ну, куда-то мы, во всяком случае, дошли.

Рассматривая их, с на мгновенье вспыхнувшим веселым огоньком в глазах человек, склонив голову, кивнул.

– Что ж, спорить с этим было бы опрометчиво. Если, конечно, не заниматься точным определением того, куда вы шли, что представляется весьма неясным, – на диггеров, во всяком случае, вы, по-моему, не похожи.

Опустошенный, Вадим опустился на стул.

– А куда вообще мы все идем? – с всеохватностью истощения произнес он. Он кивнул на свитки и книги, лежавшие на столе, и раскрытый ноутбук рядом. – Сдается мне, что либо эти документы, либо то, что вы сами пишете, призвано дать ответ именно на этот вопрос.

С улыбкой человек удивленно повел головой.

– Не каждый день ко мне врываются с такими глобальными вопросами. – Он улыбнулся. – Вы, наверно, действительно шли издалека, если доросли до них.

– Ну, так кому, как не вам, давать ответы на них.

Вадим взглянул на фанерные полки, прогнувшиеся под тяжестью спрессованных на них мрачно-тяжелых фолиантов.

– Вы ведь ученый, не так ли?

Человек покорно кивнул.

– Ученый. Но вынужден вас немного разочаровать – именно ученые и не занимаются глобальными вопросами и проблемами, ибо они лучше, чем кто-либо другой, знают, что это нельзя сделать строго научно – то есть абсолютно доказательно обосновав все формулируемые положения, гарантированно отказавшись от всех хотя бы частично умозрительных. Ученые занимаются небольшими, обособленными проблемами, применительно к которым есть возможность рассмотреть предмет со всех сторон строго научно, в комплексе его свойств и взаимосвязей, и затем описать его строго доказательно и однозначно, окончательно установив, таким образом, истину. А сочинения на глобальные темы – удел дилетантов.

Невольно проникаясь его тоном беседы, Вадим на мгновенье задумался.

– Ну почему же – есть же примеры глобальных открытий и разом создаваемых глобальных систем, к примеру, в физике – Ньютон, Эйнштейн…

Человек, вежливо дослушав, улыбнулся.

– Знаете, я мог бы ответить политкорректно – в том смысле, что да, раз в триста лет, когда оказывается накоплен огромный предварительный материал, является гений, который силой своей мысли упорядочивает его и спаивает единой глобальной идеей, поднимая знание на новый уровень и создавая принципиально новую систему представлений, ну и так далее. Но я не скажу вам даже этого, потому что ваш пример в принципе не верен. Вот вы говорите – прорыв в физике, Ньютон, Эйнштейн… – Он почти весело взглянул на Вадима. – Но ведь Ньютон и Эйнштейн не физики.

– В смысле? – Вадим удивленно взглянул на него.

– В самом прямом. Ньютон и Эйнштейн не физики. Ньютон и Эйнштейн – это натурфилософы, владеющие математическим аппаратом. Для них вся физика как наука была лишь частным случаем гораздо более общих философско-космогонических размышлений и проблем, которые их интересовали. Так что Ньютон и Эйнштейн тоже писали на частные темы – просто у гениев свой масштаб.

Оценив высказывание, Вадим удивленно крутанул головой.

– Любопытно, какой областью наук вы занимаетесь. Судя по свиткам на вашем столе, вряд ли вы математик или физик, – если не предположить, конечно, что вы изучаете какой-нибудь древнейший манускрипт, черпая идеи в гениально прозорливых догадках какого-нибудь Анаксагора.

Человек улыбнулся.

– Между прочим, напрасно вы с таким пренебрежением говорите об Античности. В плане науки и идей она отстоит от нас не так далеко, как кажется. Тот уровень науки и технологии, который имел место в момент расцвета Античности, человечество повторно достигло лишь к началу девятнадцатого века. Начало промышленной революции обычно связывают с изобретением парового двигателя, но хочу напомнить вам, что паровой двигатель был изобретен Героном Александрийским еще в первом веке, и только экономическая ситуация не сподвигнула его развивать это открытие дальше – кому нужны паровые машины, когда вокруг дармовая рабочая сила сотен тысяч и миллионов рабов. Вот прискорбный пример того, как политика тормозит развитие науки. Напомню вам, что вся научно-техническая революция – от первого парового котла до ядерных ракет – заняла всего полтора столетия – это означает, что если бы идеи Герона были подхвачены и нашли воплощение и развитие, то где-нибудь при императоре Каракалле человечество вышло бы в космос. Но, в общем-то, я не физик, конечно. Я историк. Но это, в конце концов, не так уж важно. – Он с улыбкой оглядел Вадима и Ратмира. – Вы, похоже, действительно шли издалека и устали. Чаю хотите?

Вадим с улыбкой качнул головой.

– Вы определенно – русский историк. Чаю хотим. Только перед этим небольшой вопрос – нет ли у вас воды – я имею в виду – и полотенца тоже? Смертельно хочется умыться.

Человек с удовольствием кивнул.

– Имеются, как они и должны быть у всякого уважающего себя русского историка. Не хочу вмешиваться в ваши сугубо личные сферы, но на площадке позади этого строения имеются душ, два крана и довольно большой кусок мыла.

– Да вы что? – Вадим, прижав руку к сердцу, просветленно взглянул на хозяина. – Не хочу быть навязчиво комплиментарным, но уровень вашего гостеприимства превышает наши самые смелые ожидания. Мы, честно говоря, шли по сильно пересеченной местности – по крайней мере, в отдельных местах, – и, признаюсь вам как русскому историку, в моей одежде и на мне самом масса песку. Думаю, мой коллега в ничуть не лучшем положении. Если вы не возражаете, мы действительно примем душ, пока закипает чай. Как вы понимаете, для человека, который лишен возможности это сделать, в личном плане наступает конец истории. Это надо обойти дом, верно?

– Совершенно верно, – человек кивнул. – Полотенца возьмите вон там, у кровати, у меня их как раз два, а я пока действительно что-нибудь приготовлю.

Поспешно взяв полотенца, выйдя и обойдя дом, они увидели в темноте контуры бака на крыше, рядом с ним было примонтировано что-то, напоминающее нагревательный агрегат. Лейка душа, как и обещал хозяин, виднелась высоко, у края крыши; скинув одежду, вывернув краны, Вадим с наслаждением смыл с себя песок, с еще большим наслаждением вымыв его из волос. Уступив место Ратмиру и возместив невозможность облачиться в чистую одежду тщательным выбиванием рубашки об угол дома, он оделся и, подождав, пока Ратмир закончит аналогичные процедуры, направился обратно в дом. Убрав со стола свитки и книги, хозяин уже расставил на нем чайник, три жестяные кружки с кусками сахара и заваркой и такую же жестяную тарелочку с печеньем. Подтащив два стула, они уселись у стола. Склонившись над столом, хозяин разлил чай по кружкам.

– Прошу прощения за скудный инвентарь, – сказал он. – Волею судьбы я удовлетворяю свои виталистические потребности исключительно из мобилизационных запасов, склад которых находится недалеко отсюда, а поскольку в случае ядерной войны или аналогичных неприятностей надежд на бьющуюся посуду, ввиду ее недолговечности, было немного, то в указанных запасах вся посуда исключительно металлическая. Также и рацион сводится исключительно к консервам и витаминам, которые предусмотрительно в него включили во избежание цинги. К моему величайшему сожалению, консервов предложить не могу, так как их израсходовал и как раз сегодня собирался сходить за очередным ящиком. Они как раз по сто банок, чего хватает примерно на три месяца. Ящик с печеньем, впрочем, еще на середине, так что его содержимым можно пользоваться, никак себя не ограничивая.

Вадим размешал сахар ложечкой.

– Так выпьем за наше прежнее правительство, – сказал он, – которое мудро обеспечивало ученых печеньем выше всяких потребностей. Не откажете ли удовлетворить наше любопытство – каким же образом столь просвещенный ученый муж, как вы, оказался здесь – во мгле пещер, вдали от плодов цивилизации и шедевров культуры, таких, в частности, как картина «Иван Грозный убивает своего сына», как говорил герой широко известного произведения – не просто же так такой человек, как вы, начинает вести жизнь отшельника.

Человек задумчиво крутанул головой.

– Между прочим, должен вам сказать, – произнес он, – что, как я выяснил на личном опыте, именно образ жизни отшельника является наиболее благоприятным для научных изысканий. Будучи обеспечен всем необходимым для поддержания физического существования заботами нашего бывшего государства, я поневоле посвящаю научным занятиям все имеющееся у меня время. Ничто не отвлекает – ни бессмысленные совещания, ни интернет с телевизором – конкурентно-солидарные убийцы времени, ни суета во имя денег, ни бессмысленное общение – если не считать, конечно, приблудных диггеров, которые забредают сюда раз в несколько месяцев. Что же касается обстоятельств, силой которых я здесь оказался, то все очень просто – лет пятнадцать назад, когда в прессе опять появились во множестве публикации относительно Абакумовского городка – слышали? ну разумеется – и руководство нашего института, воспользовавшись моментом, получило правительственный грант на исследование этой темы, я был командирован сюда для вящей ее научной разработки. Мои возражения, сводившиеся к тому, что я являюсь специалистом по истории восемнадцатого века, который фигурой Абакумова никоим образом не был украшен, не были приняты во внимание, так как на этот момент в нашем институте наблюдался острейший дефицит кадров, и всякий, кто занимался временами, отстоящими от двадцатого века менее чем на тысячу лет, уже неизбежно оказывался мобилизован для освещения конъюнктурно востребованных событий. А когда, добросовестно выполнив свою работу, я узнал об очередном сокращении штатов в родном институте и тогдашнее руководство комбината, с которым я ранее многократно общался, – Абакумовский городок, как-никак, размещался именно на территории комбината – предложило мне занять не слишком хлопотную и вполне материально меня удовлетворяющую должность представителя по связям с общественностью, то я охотно согласился. Специфика комбината, как вы понимаете, была такой, что связи с общественностью естественным образом были практически равными нулю – что полностью меня удовлетворяло, так как вследствие этого практически все свое время я мог уделять своим научным занятиям. Ну а восемь лет назад, после очевидно известных вам событий, мое перемещение сюда произошло практически естественным образом. Думаю, что с этого момента я могу считать свою жизнь полностью упорядоченной.

– Все собираюсь спросить, – сказал Вадим, – так над какой темой вы работаете? Чему, собственно, посвящен ваш труд?

Неуловимо посерьезнев, хозяин качнул головой.

– Мой труд посвящен истории русского военного искусства, – сказал он. – Вполне сознаю, что, в противоречие недавно мною сказанному, эта тема звучит несколько глобально и по определению должна считаться дилетантской, но некоторым извинением мне служит то, что история русского военного искусства в целом состоит из историй его во множестве отдельно взятых эпох, большинство которых было исследовано мной в предыдущие годы, в связи с чем труд носит несколько компилятивный характер – несмотря на цементирующие его общие принципы, но, так или иначе, задача это достаточно объемная, и в настоящий момент я нахожусь еще на полпути к ее завершению.

Вадим подумал.

– Не военная история России и не история русской армии, а именно история русского военного искусства – но ведь, насколько я понимаю, в каждую эпоху русские военачальники исповедовали примерно те же стратегические принципы и пользовались решениями из примерно того же инструментария тактических приемов, что и их зарубежные коллеги, – так что же в этой истории специфически русского?

Словно ожидая именно этого, хозяин усмехнулся.

– Вы сейчас воспроизводите слово в слово позицию рационалистического подхода к военной деятельности, с которой воевали всю свою жизнь такие выдающиеся русские военные мыслители, как Свечин и Керсновский. Но смею задать вам вопрос – если бы речь шла об истории русской живописи, тема сочинения, вероятно, не вызвала бы у вас сомнений?

– Разумеется нет.

– В том-то и суть. Вы ударили в самый центр проблемы. Военное искусство так же глубоко национально, как и всякое другое искусство, и при этом, заметьте, речь идет не только о полководчестве, но и об образе мыслей и действий средних и младших офицеров, унтер-офицеров и даже рядовых солдат – каждый из представителей этих различных слоев военной массы вносит в национальное военное искусство свой вклад, специфически и по-своему национально окрашивая его. Вроде бы, младший пехотный офицер в разных армиях командует одной и той же ротой и должен в боевой обстановке выполнять один и тот же круг обязанностей, но если сравнить, к примеру, русского поручика и прусского обер-лейтенанта образца 1871 года, то можно подумать, что речь идет о разных породах людей. Военное искусство складывается из национального менталитета, темперамента, особенностей образования, культуры, типа религиозного сознания, социальной обстановки, доминирующей модели воспитания, уровня технологии и тысячи других крупных и мелких обстоятельств – вплоть до господствующей в данный момент литературной моды. Все это и анализ влияния всех этих факторов на формирование военного искусства в каждую эпоху и составляет суть моей работы.

– Понятно, – Вадим кивнул. – Но должен заметить, что ваше сочинение, если и когда оно явится миру, падет на достаточно подготовленную почву – насколько я понимаю, в сочинениях собственно по русской военной истории сейчас нет недостатка.

Хозяин скептически поморщился.

– Должен заметить, что анализ тех сочинений, о которых вы сказали, – что в современную, что в предшествующие эпохи – приводит к мысли, что исторические личности и исторические события являются предметами так называемой раскрутки в ничуть не меньшей степени, чем эстрадные шлягеры. И поскольку все авторы переписывают одни и те же считаные источники, то на прилавках лежит, по сути, одна и та же многократно перекомпилированная книга, в которой, вдобавок, одни исторические личности и события полностью пропущены, а значение других многократно раздуто – вплоть до создания ложных кумиров.

– Даже так? – Вадим удивленно приподнял брови. – И какие вы можете привести примеры?

– Ограничусь одним. Кто – постарайтесь припомнить – считается наиболее выдающимся флотоводцем в русской истории?

– Флотоводцем? – Вадим на мгновенье задумался. – Нахимов… Нет, вероятно, адмирал Ушаков.

– Прекрасно. Именно он. И в связи с этим вопрос: как вы думаете, сколько турецких кораблей потопил адмирал Ушаков за все годы своей флотоводческой карьеры?

– Ну, не знаю… Тридцать.

– Один.

– Один?

– Один. Девятого сентября 1790 года в сражении у мыса Тендра эскадрой адмирала Ушакова был потоплен 66-пушечный турецкий корабль «Мелеки-Бахри». Плюс другой, 74-пушечный корабль «Капудание» был взят как приз. Но это все. Во всех остальных сражениях, в которых участвовал адмирал Ушаков, корабельных потерь не было. Это, конечно, хорошо, что он не терял своих кораблей, но задайтесь вопросом – может ли адмирал с такими показателями считаться выдающимся флотоводцем? Отметим и другое. Восемнадцатого июня 1788 года в сражении у Кинбурна русской эскадрой было уничтожено пять турецких линейных кораблей и два фрегата, плюс еще один линейный корабль взят как приз – это было крупнейшей победой русского флота за всю русско-турецкую войну. Только вот незадача – командующим русской эскадрой в том сражении был французский аристократ принц Нассау-Зиген, что не позволило что дореволюционным, что советским историкам поднять его на щит. Впрочем, справедливости ради заметим, что упомянутый славный принц тоже едва ли может быть назван великим флотоводцем – хотя бы потому, что именно под его командованием два года спустя шведской эскадрой был уничтожен едва ли не весь тогдашний Балтийский флот – во втором Роченсальмском сражении потоплено и взято в плен было двадцать два линейных корабля и девятнадцать фрегатов – готов поспорить, что ни об этом сражении, ни о русско-шведской войне 1788–1790 годов вы никогда и не слыхали.

– Никогда.

– Но будем лучше говорить не о поражениях, а о победах – и не только потому, что это приятней, а потому, что здесь господствует та же самая картина. Не буду повторять тот набивший оскомину факт, что знаменитое Ледовое побоище вовсе не было крупнейшей победой русских над Ливонским орденом – к примеру, Раковорская битва и по количеству участников, и по понесенным ливонцами потерям была значительней едва ли не в десять раз. Но о Ледовом побоище знают все, а Раковорская битва известна только специалистам – хотя командовал в ней князь Довмонт Псковский, точно такой же православный и такой же канонизированный святой. Но есть и более масштабные примеры. О Куликовской битве знают все, а о не менее масштабной и важной по значению битве при Молодях – опять-таки только историки, хотя, если бы не победа князя Воротынского над крымскими татарами в пятидесяти километрах от Москвы, Московскому государству, вполне вероятно, пришел бы конец. И таких примеров множество.

– О битве при Молодях я что-то слыхал, – сказал Вадим. – Возможно, это связано с тем, что она произошла в правление Ивана Грозного – а он солидарно считается малоприятной и печально вспоминаемой в русской истории фигурой.

Хозяин усмехнулся.

– Можно, конечно, по-разному относиться к Ивану Грозному, – сказал он, – припоминать ему опричнину, жестокость, плохое отношение к боярам, но, в сущности, дело совсем не в этом. У Ивана Грозного есть одна страшная, чудовищная, несмываемая вина. Он проиграл Ливонскую войну. Если бы он ее выиграл, то сегодня в русской истории он был бы не менее светлой, оптимистичной, светозарной фигурой, чем Петр Великий. Но он ее проиграл – и ему припомнили все: и казни, и опричнину – хотя опричнина была лишь способом устранить боярское самовластие – Польша, к примеру, не сделала этого и в результате спустя двести лет исчезла с политической карты Европы. Но, опять-таки, хочется больше говорить о победах – и свидетельствую вам, что здесь целая череда крупнейших имен практически удалена и смыта из народной памяти. Что вам говорят имена Даниила Холмского, Дмитрия Хворостинина, Михаила Скопина-Шуйского, Ивана Гудовича, Николая Каменского, Ивана Дибича? А ведь за каждым из них крупнейшие военные успехи. Дибичу, к примеру, удалось то, что не удавалось ни Румянцеву, ни Суворову, ни Кутузову – разбив турок в крупном сражении при Кулевче, он перешел Балканы и подошел к Константинополю. Когда говорят об учениках Суворова, называют почему-то Милорадовича и Багратиона – хотя ни тот ни другой никогда самостоятельно не командовали армиями. Между тем реальным полководцем был другой ученик Суворова – Николай Каменский – именно он, кстати, штурмовал Чертов мост – победитель шведов в сражении при Оровайсе и турок в крупном сражении при Батине. И это я назвал только наиболее масштабные фигуры. А есть ведь и множество других.

– Слава богу, помнят Суворова, – сказал Вадим, – и, возможно, в каком-то смысле это возмещает все остальное. По мне, так более важной фигуры в нашей истории просто нет.

– Помнят, хотя тоже выборочно и несколько мифологизированно. Так, считают, например, его ярым врагом всего прусского и, в частности, ненавистником прусского короля Фридриха Великого. Между тем речь идет скорее о соревновании. Об армии Фридриха тоже множество мифов – будто бы это была полностью засушенная линейной тактикой марширующая стреляющая машина, более всего, как огня, боявшаяся штыкового боя. Между тем реальную мощь штыкового удара молодой Суворов наблюдал именно в исполнении пруссаков Фридриха. Он был свидетелем сражения при Цорндорфе, он своими глазами видел, как померанские гренадеры, бесшумно, без выстрела, приблизившись к русским позициям, ударом в штыки разметали правофланговый корпус Голицына. Мы тоже так умеем, мы можем не хуже – доказать, превзойти, – вот что будоражило, вело вперед молодого Суворова. В свое время мне сильно досталось, когда я в одной из статей написал, что в психологическом плане, по типу личности, Суворов и Фридрих были чуть ли не близнецами. Посудите сами, оба они были крайне эмоциональными, артистическими натурами – Фридрих сочинял стихи, Суворов тоже, Фридрих играл на флейте, Суворов пел в церковном хоре, оба в детстве были слабыми и болезненными и сознательно, усилием воли, постоянными физическими упражнениями закалили свое тело, оба были, что называется, хорошие люди – существует масса рассказов, живописующих различные их благородные поступки, бескорыстную помощь нуждающимся, великодушие, щедрость и бессеребренничество, оба были боготворимы солдатами – прусские солдаты любили своего старого Фрица ничуть не меньше, чем чудо-богатыри Суворова, и так далее. Любопытно, между прочим, что, костеря все прусское, Суворов за всю свою жизнь не сказал о Фридрихе ни единого дурного слова. Он написал, правда, «я, помилуй Бог, лучше покойного прусского короля, я баталиев не проигрывал», но характерно, что он при этом сравнивает себя именно с Фридрихом, а не с кем-либо другим. Вообще, взаимодействие, взаимопроникновение русского и германского – интереснейшая тема, то, что эти два близких по сути народа оказались в итоге втянуты в две взаимоистребительные войны, – величайшая катастрофа в истории.

– И все-таки, – сказал Вадим, – что же, по-вашему, является основной чертой русского военного искусства?

Хозяин улыбнулся.

– Об этом, собственно, моя книга. Особенностей и нюансов – масса, причем разных в каждую отдельную эпоху. Но есть, разумеется, и некий стержень, доминанта, и боевая практика каждого народа основывается именно на ней. Французская – на безграничном легкомыслии мужества, немецкая – на идеальной четкости и дисциплине, в соответствии с которыми занимать назначенный пункт и погибать полагается с тем же педантизмом, что и маршировать на плацу, английская – на цепком отстаивании того, что эти люди считают своим, не важно, что это – сундук с золотом или склон холма, который их стрелки занимают в этот момент. Основа русского военного искусства – способность к сверхусилию. И если бы не эта способность, не было бы нашей страны, и мы бы с вами не разговаривали сейчас.

Вадим невольно улыбнулся в ответ.

– Ну, будем надеяться, что разговор с нами не требует от вас сверхусилий. Сверхусилие… Да, это стоит запомнить. – Он прямо посмотрел на хозяина. – Мы идем в лабораторный корпус комбината. Скажите, до него еще долго идти?

Человек пожал плечами.

– Да нет, не особенно, собственно, вы уже почти пришли. Нужно войти в арку, пройти мимо энергоустановки и складов и войти в главный вход. Собственно, надо идти все время прямо. Вам что там нужно?

– Лаборатории научно-исследовательского сектора.

– Это минус шестой этаж. В принципе, там есть лифты, но они и в период работы комбината функционировали не всегда надежно, так что советую не рисковать и подняться на три этажа по лестнице. Там все и обнаружите.

Вадим вздохнул.

– Я готов был бы еще бесконечно сидеть тут с вами и разговаривать. Если откровенно, вы ведете тот образ жизни, на который у меня не хватило мужества решиться. Но нам нужно идти. Надеюсь, вы не обидитесь на нас, если мы сейчас откланяемся.

– Вот что беспокоит меня, и вот о чем я постоянно думаю, – внезапно сказал хозяин. – Столетиями и тысячелетиями война была естественным состоянием человечества и, что важно, естественной составляющей экономики. Захват чужих производственных мощностей и производственных ресурсов был естественным способом, с помощью которого национальный капитал и, косвенно, народы решали свои экономические проблемы. С изобретением ядерного оружия война стала невозможной, капитал вынужденно стал транснациональным и перетек в финансовые схемы, жизнь народов усреднилась. Не является ли конец эпохи войн концом народов – вот о чем прежде всего историк должен спросить себя. Я довольно глубоко ушел в анализ современной экономической ситуации, но особых успехов пока не достиг.

Вадим усмехнулся.

– Вы не первый, кто задается этим вопросом. Дай бог вам быть первым, кто получит на него ответ. Ясно одно – в жизни народов действуют определенные законы, и это вовсе не законы либеральной благодати. Что до нас, то мы уходим от вас во всех смыслах очищенными. Удачи вам, и пожелайте удачи нам тоже.

Они пожали друг другу руки и расстались. Выйдя из домика, Вадим взглянул в даль. При яркой вспышке разряда позади ему показалось, что за аркой портала он видит уходящий вверх путь и какие-то сооружения. По высыхающему песку они двинулись вперед; войдя в портал и пройдя мимо нескольких приземистых железобетонных зданий без окон, они подошли к главному входу – фотоэлементы были выключены, раздвижные стеклянные двери зафиксированы в открытом положении. Войдя в тесный холл и поднявшись по лестнице на три этажа, они оказались перед допотопной деревянной дверью с механическим кодовым замком; вытащив саперную лопатку и действуя ее штыком как рычагом, Вадим взломал дверь. Длинный коридор с рядами таких же допотопных дверей был впереди. Скинув рюкзак и безразлично привалившись плечом к стене, Вадим несколько мгновений смотрел на коридор в тусклом мерцании потолочных ламп.

– Ну вот, – сказал он Ратмиру. – Вот мы и пришли.

Глава V

Двери справа и двери слева. Справа – старые, одностворчатые, с кое-где облупившейся краской, с невынутыми канцелярскими кнопками когда-то прикрепленных объявлений и недостертыми бумажными следами объявлений приклеенных, слева – более новые, двустворчатые, из твердых пород дерева, с такими же полустершимися номерами, но с четкими широкими прорезями не для хиленьких английских, а для тяжелых, солидных, сувальдных ключей. Подойдя к одной из них, Вадим прислушался – ровный монотонный шум с временами пробивающимися обертонами дребезжания доносился из-за нее. Кондиционеры, подумал он, все правильно. Изредка, раз в год или в полгода, сюда приходят техники – меняют фильтры, проверяют, если нужно – чинят, если нужно – заменяют, доводят до ума, иначе б за восемь лет давно все накрылось. Кондиционеры – значит, серверная. Управляющие консоли обычно выносят в соседнее помещение, значит, оно либо справа, либо слева. Взломать двери. Те, что справа по коридору, взломать легко, только никому они не нужны, что там – старые столы сотрудников с компьютерами, локальные лабораторные приборы, всякие центрифуги, смесители, сепараторы, или что там еще бывает в химических лабораториях, все это ерунда, все это нам ни к чему. Нужные нам двери слева, но саперная лопатка здесь не поможет – слишком короткая рукоятка, мал рычаг, двери толстые, засовы длинные, не получится. Есть старый, извечный способ сантехников в советских кинокомедиях – плечом с разбега, но разбежаться не получится – коридор слишком узкий; можно, конечно, вернуться и подобрать всякие арматурные металлические детали, которые я видел во дворе в изобилии, когда мы шли сюда, но – долго и нудно, не факт, что сразу удастся найти что-нибудь подходящее, и не факт, что, танцуя все эти танцы с бубном, я в конце концов не сломаю себе плечо или еще что-нибудь. Ключи. Ключи в таких учреждениях обычно хранятся централизованно, в опечатанных железных банках, у дежурного по зданию, где-нибудь на первом этаже, но брать и сдавать их каждый день долго и нудно, поэтому у сотрудников обычно есть дубликаты. Они тоже хранятся централизованно, но в самой лаборатории, обычно у какой-нибудь второстепенной сотрудницы. Начальникам лабораторий секретарши не положены, но всегда есть женщина, значащаяся каким-нибудь старшим инженером, но к технической деятельности непригодная, – через нее идет переписка, учет материальных ценностей, и ключи обычно у нее – где-нибудь в ящике стола. Плохо, если она сидит в одной из этих лабораторных комнаток, и тогда действительно придется взламывать все подряд и устраивать тотальный шмон, но чаще всего ее комната рядом с кабинетом начальника, только где он здесь – понять бы. В дальнем конце коридор расходился направо и налево, образуя Т-образный перекресток. Двери туалетов, незапертая кладовка, незапертая переговорная – одна из дверей была тонкой, но двустворчатой, со следами шурупов от снятой таблички; легко взломав ее, Вадим оглядел обстановку – длинный стол для совещаний в первой комнате, большой письменный стол, удобное высокое кресло и шкафы с документацией в следующей, явно здесь были апартаменты начальника; выйдя, Вадим осмотрелся. Одна из соседних дверей – стальная, опечатанная, скорее всего, секретная комната; другая – обычная, с более аккуратной пластилиновой пломбой, чем на всех других. Взломав ее, Вадим вошел. Два стола, громоздкий многофункциональный принтер с крышкой для сканирования, цветной календарик на стене, на одном столе какие-то поздравительные открытки, на другом – аккуратный набор канцелярских мелочей и маленькая плюшевая игрушка. В ящиках первого стола – пачки с салфетками, пакетики чая, скрепки и прочая ерунда, в верхнем ящике второго – Вадим не смог сдержать удовлетворенной ухмылки – набор ключей с аккуратно прикрученными проволочкой бирками; четыре массивных сувальдных ключа с жирно прорисованными на бирках номерами были тут же. Взяв ключи и вернувшись в коридор, где Ратмир, как всегда, неподвижно стоя и глядя перед собой, ждал его, Вадим одну за другой отпер все четыре двери.

– Заходи, – сказал он. – Штурм обошелся малой кровью.

В серверной, под шум и дребезжанье кондиционеров, четыре высоких аппаратных стойки с серверами и RAID-массивами тихо перемигивались зелеными лампочками, комната с управляющей консолью была справа, слева от серверной – непонятного назначения абсолютно пустая комната с какой-то странной обшивкой по стенам, в помещении слева от нее почти все обширное пространство занимало некое массивное странное сооружение, с первого взгляда напомнившее Вадиму счетверенный реактивный двигатель – четыре положенных на бок цилиндрических котла с неописуемо сложным переплетением трубок и множеством индикаторов – установка скромно почавкивала, подергивая стрелочками приборных панелей, и напоминала машину времени на холостом ходу. Был какой-то фантастический рассказ, подумал Вадим, где некие инопланетные существа рассказывали друг другу об увиденном ими феномене, описывая его как «вытянутое колесо с хвостами вместо всего прочего». Впоследствии оказалось, что речь идет о человеке. Вот так же и специалист по моему рассказу вряд ли поймет, что это такое. А потом окажется, что я видел нечто предельно примитивное с точки зрения любого уважающего себя химика. Ладно, бог с ним, все это не имеет значения, не ради этих рассуждений мы пришли сюда. Время начинать.

В консольной комнате Ратмир, включив ноутбук, что-то сосредоточенно просматривал на экране. Мерными, отрешенными движениями он достал из сумки переходник и соединил ноутбук с USB-разъемом на клавиатуре управляющей консоли. Подтянув стул, Вадим сел рядом с ним.

– Ну что, – бодро спросил он, – начинаем вскрытие?

Ратмир ничего не ответил. Неконкретный вопрос, подумал Вадим. Неправильно лезть под руку, но хочется же хотя бы примерно понимать, что происходит. Ладно, отвлечем товарища на минуту.

– В чем твоя цель? – спросил он. – Что ты делаешь?

Все так же глядя в экран ноутбука и не меняя выражения лица, Ратмир несколько мгновений молчал.

– Пароль, – наконец сказал он. – Управляющий сервер запросил пароль. Подбираю.

Понятно, подумал Вадим, он подключился к управляющей консоли и запустил программу подбора паролей. Тривиальненько, но почему бы этому не сработать.

– Перебором? – спросил он.

Ратмир мгновенье помолчал.

– Да.

На экране ноутбука, прирастая, бегали строки. Неподвижный, сосредоточенно следящий за экраном Ратмир был прекрасен. «Бог – пантократор», вспомнил Вадим надпись на стене туннеля, «Бог – вивисектор». Хладнокровно ожидающий неминуемого вскрытия Ратмир в этот момент и вправду был богом-вивисектором. Рано или поздно пароль совпадет, и мы, наконец, войдем с систему. И посмотрим, что у нее внутри.

Короткий, неприятный звуковой сигнал прервал мысли Вадима, невольно внутренне вздрогнув, он перевел взгляд с ноутбука на монитор управляющей консоли. На дисплее, несколько раз предупреждающе моргнув кроваво-красной рамочкой, застыла и утвердилась надпись:

Была идентифицирована ситуация подбора паролей Brutal Force. Время принятия пароля увеличено до 1 сек.

Бесстрастно пробежав пальцами по клавишам ноутбука, Ратмир отключил программу. Встревоженный, Вадим непонимающе покосился на него.

– Что такое? Не получилось?

Закрыв ноутбук, Ратмир отложил его в сторону.

– Бессмысленно, – произнес он, помолчав несколько секунд. – Увеличена до одной секунды дистанция между проверками паролей. Вариантов паролей миллиарды. Перебор займет годы.

– И что делать?

Некоторое время Ратмир неподвижно-прямо сидел на стуле, отрешенно положив руки на колени.

– Root-права, – наконец произнес он. – Надо получить Root-права.

– Что это?

– Особый пароль. Дающий право делать в системе что угодно.

– И как получить его?

Ратмир еще некоторое время молчал.

– Извлечь системный диск. Специальные файлы Linux. На нем специальные файлы Linux. В них пароль. Заменить их собственными специальными файлами Linux. С собственным паролем. Известным мне. До этого дать собственным специальным файлам Linux те же имена, что у специальных файлов Linux на сервере. И переписать их на сервер. Заменить их файлы моими.

– И для этого ты вскроешь сервер?

Глядя прямо перед собой, Ратмир еще несколько секунд сидел молча.

– Нет.

– Почему?

– Если остановить сервер, он может потерять права доступа к технологическому процессу.

– И что делать?

– Вскрыть сервер горячего резерва. Извлечь системный диск. Сделать все с ним. Потом вставить системный диск на место, запустить сервер горячего резерва снова. Подождать, когда он войдет в рабочий режим. Потом имитировать неисправность основного сервера. И система переключится на сервер горячего резерва. В котором у нас будут Root-права.

Понятно, подумал Вадим. Четыре стойки в серверной – это две стойки основного сервера – сам сервер и RAID-массив – и такие же две стойки горячего резерва. А как отличить основной сервер от горячего резерва, понятно даже мне – по интенсивности мигания индикаторов на передних панелях – у основного сервера она на порядок выше. Что ж, ничего не скажешь, неплохо придумано.

– А как имитировать неисправность основного сервера? – спросил он.

Ратмир молчал всего секунду.

– Разные способы. Много способов. Можно извлечь какой-нибудь из блоков памяти.

Тупею я, подумал Вадим. Вопросы глупее не придумаешь задаю.

– Понятно, – сказал он Ратмиру. – Приступай.

Поднявшись, они перешли в серверную. Выдвинув на выкатной тележке системный блок резервного сервера и подсоединив к нему ноутбук, Ратмир начал работать; мгновенье понаблюдав за ним, Вадим отошел в сторону. В сущности, все понятно, подумал он. Гиперсамогонный аппарат в соседней комнате – это, видимо, та самая установка, что вырабатывает рабочую субстанцию и представляет собой уменьшенную копию технологической системы комбината, на ней этот Лебединский и его команда проводили эксперименты и моделировали технологические процессы. Система, установленная на серверах, управляет этой установкой, а если потребуется в каких-нибудь чрезвычайных обстоятельствах, и технологическим процессом в целом. Понятная система, наверняка придуманная каким-нибудь академиком-светилом еще в советские времена – слишком уж все просто и рационально. Если б подобную хрень строили сегодня, то производство и научно-исследовательский центр наверняка разнесли бы по разным департаментам и разным корпусам – чтобы они вообще ничего не знали друг о друге. Потому что сегодня менеджеры командуют учеными, а не наоборот. Ладно, бог с ним. Лишь бы у Ратмира получилось.

Провозившись несколько минут с системным блоком и ноутбуком, Ратмир вернул системный блок на место и запустил резервный сервер снова; подождав немного и выдвинув на выкатных полозьях из соседней стойки основной сервер, он вытащил из него какой-то блок и отправился назад в консольную, Вадим пошел за ним. Аккуратно усевшись перед консолью и запустив ее снова, Ратмир, дождавшись появления на экране надписи «Введите имя пользователя», мгновенье помедлив и быстро пробежавшись пальцами по клавишам, ввел имя:

Root

Мигнув экраном, система выдала надпись «Введите пароль». Заглянув в ноутбук, Ратмир ввел длинную буквенно-числовую комбинацию. Экран мигнул, заставка на нем сменилась директорией с набором папок в шесть колонок. Бегло пробежав по ней, Вадим быстро перевел взгляд на Ратмира.

– Так мы вошли?

Ратмир неподвижно смотрел на экран.

– Да.

– И можем вносить изменения?

– Да.

– Любые?

– Да. – Помедлив мгновенье, он аккуратно положил руки на колени. – У нас Root-права. Мы суперпользователи.

Убиться об стенку, подумал Вадим. Охренеть. Система взломана за пятнадцать минут.

– Ладно, – сказал он вслух. – Разобраться бы теперь во всем этом.

Придвинувшись к консоли, он пробежался по директории, заглянув в несколько папок. Часть папок имела английские, часть – русские названия, имена файлов ничего ему не говорили. Чего я дергаюсь, подумал он, только мешаю человеку работать.

– Ты можешь определить, какие программы работают в настоящее время?

– Да.

– Как?

– Командой top.

– Действуй.

Введя команду, Ратмир смотрел на экран, на растущий список программ. Некоторое время Вадим смотрел туда же.

– Что это за программы?

– Драйверы. Программы слежения за ресурсом. Программы очистки диска.

– Системные программы Linux?

– Да.

– А какие-нибудь другие программы есть?

Надолго замолчав, Ратмир просматривал длинную колонку.

– Есть, – наконец произнес он.

– Много?

– Одна.

– Какая?

– Вот.

Приникнув к экрану, Вадим прочел название: Current_Process_Control.

– Какие программы и файлы с ней работают, определить можешь? И в каких они папках?

– Да.

– Как?

– Командой grep.

– Давай.

Из выданных сервером почти трех десятков программ и файлов почти все были в папке Current Process. Все, подумал Вадим, мы поймали их за хвост. А теперь не торопись. Теперь осторожность и анализ. Одна из программ называлась Current_Process_Control.cpp. Исходник на языке C++. Сколько столетий прошло с тех пор, как я сам перестал программировать? Впрочем, даже если бы я завязал с этим вчера, все равно от анализа, если честно сказать, мало толку. Любой программист, будь он хоть семи пядей во лбу, подтвердит, что разобраться в чужой программе – гиблое дело и могила усилий и времени. Чужие исходники в девяноста девяти случаях из ста бесполезны – проще самому все заново написать. Даже если функциональности, реализуемые программой, известны. А здесь мы даже толком не понимаем, что она делает. Впрочем, анализировать все равно надо; в конце концов, наша цель – не воспроизводить эти функциональности, а прекратить. Возможно, комментарии в исходнике что-то подскажут.

– Вот что, – сказал он Ратмиру, – распечатай мне ее текст. Ты сам как смотреть будешь – в распечатке или на экране?

Ратмир почти не медлил с ответом.

– На экране.

– Тогда в одном экземпляре.

Дождавшись, пока принтер перестал выплевывать бумажные листы, Вадим забрал образовавшуюся стопку. На глаз текст программы занимал около пятидесяти страниц. Взяв их, Вадим принялся просматривать исходник.

Масса активируемых подпрограмм. Бездна вызываемых массивов данных. Сложно организованные циклы. Комментарии были в основном на английском языке, имели сугубо прикладной характер и практически ничего не поясняли. По диагонали просмотрев какую-то часть текста, Вадим отложил листы в сторону. Без особой надежды он подошел к Ратмиру, некоторое время постояв у него за спиной. Оставив текст исходника, Ратмир внимательно рассматривал вызываемые программы и массивы данных. Вновь придвинув стул, Вадим сел рядом с ним. Некоторое время он раздумывал, как правильно сформулировать вопрос.

– Функциональное назначение понятно?

Оторвавшись от рассматриваемой подпрограммы, Ратмир вернул какую-то другую. Подогнав на экране нужную страницу, он некоторое время смотрел на нее.

– Комментарий, – сказал он. – Есть важный комментарий.

– Какой?

– Вот.

Придвинувшись, Вадим посмотрел на строчки, у которых стоял курсор. Комментарий был на английском:

Generic Process Activation. Interception of Technological Process Control

– Что это?

– Файл настроек.

– К нему обращается программа?

– Да.

Комментарий был на первой же странице. Следующие за ним пять страниц были закомментированы, то есть отменены. Ай да Ратмир, подумал Вадим. А я смотрел и не видел.

– И ты думаешь, что это означает перехват управления у главного центра управления этой консолью?

Некоторое время Ратмир, застыв, смотрел в текст файла.

– Возможно.

– И что тогда произойдет?

– Порядок выполнения программы изменится. Произойдет обращение к другим процедурам и другим массивам. И другие преобразования.

– А какие это будут массивы?

– Вот эти.

Придвинувшись к экрану, Вадим с внезапно екнувшим сердцем увидел названия выделенных Ратмиром файлов данных.

Extensive.dat

Moderate.dat

Neutral.dat

Мгновение он раздумывал.

– И что, она вызывает все три файла?

– Нет, только один по выбору.

– И это определяет файл настроек?

– Да.

Охренеть вторично, подумал Вадим. Неужели так повезло? И что, прямо так раскомментировать эти страницы и вызвать файл Neutral – и все вдруг возьмет и прекратится? Сервер перехватит у основного центра управление, переведет процесс в нейтральный режим – и все, Облако рассеется? Не может все быть так просто. Хотя, с другой стороны, что усложнять? Английским по белому тебе написано – Neutral. А с другой стороны, какие у тебя варианты? – подумал он. – Все равно надо пробовать. Так чего тут размышлять, все равно слово Neutral говорит само за себя, поневоле успокаивающе – хуже не будет. Попробовать и посмотреть, что получится. Посмотреть, подумал он. А как, собственно, мы узнаем, изменилось ли что-нибудь там наверху? В принципе, я еще раньше думал об этом – у здания мэрии и во многих других освещенных местах висят видеокамеры, не может быть, чтобы все они не работали. По крайней мере некоторые должны быть исправными, если что-то изменится, через какое-то время так или иначе мы это увидим. Система видеонаблюдения наверняка централизованная, ну так тем лучше, это надо использовать. Он повернулся к Ратмиру.

– Ты можешь взломать систему видеонаблюдения города?

Аккуратно свернув все окна, Ратмир проверил наличие на консоли интернета.

– Да.

– Что тебе для этого нужно?

– Исходные данные.

– Какие?

– IP-адрес мэрии.

Я идиот, подумал Вадим. Запросто я мог спросить у помощника мэра IP-адрес мэрии, и он бы почти наверняка сказал. И что теперь делать?

– Не знаю я IP-адреса, – сказал он Ратмиру. – Это фатально?

Ратмир набрал какой-то адрес в интернете.

– Нет.

– И что ты будешь делать?

– Запрошу Сообщество.

Понятно, подумал Вадим. Сообщество крэкеров и хакеров. Хотя Ратмир ведь не то и не другое. Дай бог, чтобы он пользовался там авторитетом. Ратмир что-то напечатал в открывшейся странице форума. Некоторое время Вадим напряженно следил за ним.

– Запросил? – спросил он.

– Да.

– И как скоро, думаешь, придет ответ?

– Не знаю.

Ответ пришел через полминуты. Некоторое время повозившись, Ратмир завершающе щелкнул мышью – экран заполнили несколько квадратных картинок, выхваченных фонарями из сумрака. Свернув их, Ратмир вернулся к программе. Мгновенье Вадим смотрел на нее.

– Ладно, – сказал он Ратмиру. – Вариантов у нас все равно немного. Раскомментируй этот перехват управления и выбери вариант файла Neutral. Попробуем, посмотрим, что будет.

Подумав, Ратмир, пробежав пальцами по клавишам, внес изменения. Нажав на кнопку сохранения программы, он мгновенье смотрел на надпись, появившуюся на экране:

Данный файл не может быть изменен, так как в данный момент он используется программой Current_Process_Control

Вздрогнув, Вадим быстро взглянул на Ратмира.

– Это еще что? Это фатально?

Ратмир аккуратно погасил сообщение.

– Нет.

– И что ты теперь будешь делать?

Ратмир молчал всего мгновенье.

– Скопирую файл под другим именем. Внесу изменения. Создам в файловой системе Linux перекрестную ссылку с действующего файла на измененный. Оригинал уничтожу.

– И что?

– Система автоматически начнет использовать новый файл настроек благодаря перекрестной ссылке.

– Слава богу. Действуй.

Молча Вадим смотрел, как Ратмир, скопировав файл, что-то делал в файловой системе. Выйдя из нее и вновь пробежав пальцами по клавишам, он ввел команды:

chmod settings.set 777

4rm settings.set

Успокоенно откинувшись к спинке кресла, Вадим смотрел на Ратмира и на экран, ожидая продолжения.

В следующий момент он вздрогнул. На экране в предупреждающе красной мигающей рамочке появилась надпись:

File settings.set corrupted

Быстро он перевел взгляд на Ратмира – несмотря на обычное для того неподвижное выражение лица на какой-то миг Вадиму показалось, что он улавливает в нем замешательство.

Красная рамочка на экране исчезла, вместо надписи появилась другая:

Do you want to restart the process from the beginning?

Мгновенье помедлив, Ратмир щелкнул мышкой на «Yes». Надпись исчезла, все успокоилось. Не увидев никакого продолжения, Вадим ожидающе повернулся к Ратмиру.

– И что теперь? Что-нибудь дальше делаем?

Прямо сидя на стуле и глядя в экран, Ратмир положил руки на колени.

– Ничего.

– То есть мы все сделали?

– Да. Система перехватила управление и перешла в другой режим.

Охренеть, подумал Вадим, охренеть еще раз, проверка гипотезы запущена. Ну что, получается, теперь только ждать, дай бог теперь, чтоб она оказалась верной. Машинально он протянул руку и щелкнул мышкой на вкладке системы видеонаблюдения, там по-прежнему тускло переливалась подсвеченная фонарями темень в поле зрения видеокамер. Не тупи, подумал он, по щелчку пальцев все равно ничего не изменится, нужно время; не имея точных данных о динамике процесса – тогда, восемь лет назад, – невозможно даже предсказать какое. И это вообще, если процедуры формирования и распада Облака хоть сколько-нибудь симметричны. В любом случае раньше чем через час визуально проверять нет смысла. Плохо, подумал он, ненавижу ждать. Готовься к этому, подумал он, это долгий путь, сработает это сейчас или нет, в любом случае ожидание будет долгим. Просидев несколько минут у консоли рядом с так же неподвижно сидевшим Ратмиром, машинально он встал и вышел в коридор. Пойти прогуляться, подумал он, или на другой этаж, что ли, заглянуть, посмотреть, есть ли там интересное что-нибудь. Дойдя до Т-образного перекрестка, он повернул направо; миновав взломанные комнаты секретарши и начальника, он дошел до конца отростка; повернувшись, он на мгновенье остановился в недоумении – контуры новой, ранее не замеченной им двери вдруг стали заметны на противоположной, глухой стене; у двери не было ни ручки, ни замочной скважины, но вписанная в стену четырехугольная стальная плита стала видна абсолютно явственно, покрашенная в цвет стены и имевшая сходную со стеной фактуру, она, на первый взгляд, совершенно сливалась с ней. Присмотревшись, Вадим увидел над дверью небольшой, чуть заметный фотоэлемент. Так даже не карточкой она открывалась, автоматически, что ли, ну да бог с ним, наверняка не работает уже все давным-давно. Машинально поднеся руку к фотоэлементу, удивленный, он невольно сделал шаг назад – заработал мотор привода, дверь неожиданно быстро и легко открылась, впереди был виден длинный, тускло освещенный коридор, почти автоматически Вадим вошел; пройдя несколько шагов, услышав ровный звук привода, он оглянулся – дверь так же быстро и легко затворилась за ним; почему-то не испугавшись, практически не обратив на это внимания, ускорив шаг, он пошел вперед; уже ощутив, увидев, что коридор хотя и длинный, но неминуемо ведет к чему-то тревожному и важному, ускорив шаг, почувствовав, что коридор пошел под уклон, он сдерживал себя, чтобы не побежать, путь выровнялся, коридор расширился, какой-то новый свет дальним тусклым серебром замерцал вдали; уже видя, что выход близко, беглым шагом преодолев остаток пути, Вадим остановился, почти с разбега вбежав на огромную равнину.

Ровный тусклый, мертвящий свет из-за низко нависших серебряных туч наполнял все кругом, покрытое свинцовыми травами поле расстилалось впереди, черно-белые стяги вздымались вдали. Быстро, среди безветренных, беззвучных трав, в предсумрачном свете низкого неба перейдя поле, он приблизился к невысоким холмам. Разноликое и разнооружное воинство собиралось отовсюду. Время ускорилось и понеслось вскачь. Резко отбросив край черного, с золотой каймой, плаща, некто, сидевший на мертвом стволе поваленного дерева, быстро встал, вполоборота повернувшись резкими чертами обожженного лица.

– Выбор близок, – отрывистыми и хриплыми были его слова, – битва близка. Колебания отброшены, пусть каждый, кто решил и указал себе, где его место, слышит меня. Добро и зло – сотни веков мы были неотвязны, мы две стороны одного естества. Сотни лет я отстаивал право человечества на порочность, я утверждал и утверждаю, что человеческие пороки достойны уважения и поклонения не в меньшей степени, чем добродетели, – просто потому, что они человеческие. Те, кто идет сюда, не имеют пороков. Желая смыть пороки, они уничтожили страсти, желая смыть страдания, они уничтожили чувства, желая смыть насилие, они уничтожили силу. Бесстрастные, бесчувственные, бессильные, они мертвы – жалкие придатки к химии и механизмам, из глубоких амбразур они смотрят на вас. Лишь вымершее человечество будет лишено пороков. Мертвый мир идет на нас. Он – ваше будущее. Уничтожьте это будущее. Отвоюйте право человека на жизнь – право творить и прелюбодействовать, право восставать и повелевать. Этому бою ужаснется Земля. И в этот бой, последний бой, силы добра и зла пойдут вместе. Друг без друга мы ничто. Из алчности рождаются свершения, из гордыни рождаются открытия, из похоти рождается любовь. Колебания отброшены, и у нас нет выбора. В этот час, решающий, грозный час я, Люцифер, средоточье зла, протягиваю руку Иисусу Христу. Вы все – кто бы что ни исповедовал – встаньте рядом, плечом к плечу – немногим из вас суждено пережить эту битву, ибо большинству суждено погибнуть – вторично и на этот раз навечно – и пусть каждый скажет, что хочет.

Быстрый в движениях человек с мечом у пояса, с обветренным лицом и твердым блеском в глазах вышел из рядов.

– Я – Гай Марий, первый полководец Рима. Цезарь почитал меня как божество. Чем выше слава предков, тем позорней нерадивость потомков. Храбрость – единственное достояние, которое невозможно завещать. Кто не имеет знатных предков, овеянных доблестью, пусть обретет ее здесь, ибо во сто крат лучше обрести знатность новую, чем опозорить унаследованную от других. Я низверг Югурту, я уложил в землю варварские полчища тевтонов и кимвров, я уничтожил страшное будущее тогдашнего мира. И я не вижу причин, почему бы нам не сделать это сейчас. Что толку рассуждать о добре и зле, когда то, что грядет, не оставит и пепла от самой сути и души человеческой. Так встанем твердо и остановим его. Вбить врага мечами в землю, сломить силу силой – другого выбора для нас нет. Наш рубеж – река Коцит. Так смотрите веселей, битва – дело храбрых, видеть колебания в ваших глазах я не желаю. Тот из вас, кто чувствует страх, пусть пойдет и повесится. Часть войска встанет здесь, чтобы принять удар, часть спрячется за рощей и ударит во фланг, когда наступит время. Одни удержат, другие нанесут удар. Все просто. Военное искусство просто, и проигрывает тот, кто боится этой простоты. Так выше головы. Дело обстоит, конечно, так: лишь единожды за жизнь порой выпадает жребий совершить великое – так стойте твердо и ничего не бойтесь – ибо трусость еще никого не сделала бессмертным, а слава лишь одна сияет в веках. Она – светоч для потомков, она не оставляет во тьме их достоинств – да и их пороков – коль скоро они так милы тому, кто назвал себя Люцифером. Тверже держите мечи, битва близка. Я дрался за Рим, которого больше нет, но Рим вечен, пока он живет в наших сердцах, в новом обличье он возрождается снова и снова. Так пусть же каждый из вас бьется за свой Рим – за тот, что носит в груди. За Рим!!

– За Рим! – ответили тысячи голосов.

Смыкались плечи, строились ряды. Под тяжелым небом, среди посеребренных трав, у поваленного, с вырванными корнями могучего дерева седовласый норманн со шрамом, перерезавшим лицо, раздавал оружие. Презрительной усмешкой он встретил Вадима.

– Чего ты хочешь, что дать тебе, отродье бессильного века? Погремушку?

– Я не выбирал свой век, – ответил Вадим. – А если твоя скаредность не даст мне оружия, я найду в себе силы задушить врага голыми руками.

С сомнением хмыкнув, норманн вывалил к его ногам связку коротких и длинных мечей.

– Так чем же ты желаешь биться? Этим?

Подняв и сжав в руке тонкий острый скрамасакс, Вадим, неловко взмахнув им, мгновенье подержал его на весу.

– Ты прав, – сказал он, – столь искусное и изысканное оружие не для моих неумелых рук.

Тяжело, преисполняясь решимости, он взглянул за спину норманну, туда, где темной грудой были свалены оружие и доспехи.

– Дай мне топор.

Одобрительно кивнув, почти без насмешки бросив взгляд на него, норманн подал ему топор.

– Не опозорь его неловким ударом, – сказал он. – Его имя – Брат Волка.

Неожиданный, на мгновенье налетевший нездешний ветер обжег щеки Вадиму.

– Благодарю, – сказал он.

Взяв широкий, на грубом древке, неожиданно легкий топор, быстрым шагом он пошел через поле туда, где строились ряды.

Теснее сомкнулись тучи, серые тени пали на травы.

Светлые валькирии, в развевающихся одеждах, с перепачканными землей ногами, шли через поле. Могучий воин в смущении обернулся к ним.

– Что вы делаете здесь? Где ваши крылатые кони? Ведь ваше место там – на небе.

Кратким и твердым был обращенный к облакам взор девы.

– Это небо низко для нас. И это не небо. Мы пойдем по земле.

Плечо к плечу, щит к щиту сцеплялись ряды.

Потемнела даль за рекой Коцит. Страшное, победоносное, нечеловеческое воинство, в единый миг выйдя из мрака, огромной загонной массой, всеохватным черным серпом понеслось вперед. Страшные, безумные, полузвери-полулюди, перепрыгивая друг через друга, дикими сростками металла и плоти, страшными взмахами врощенных в белковые тела железных конечностей, мчались к реке.

Вздрогнув сердцем, оглянувшись, увидев стоявшего рядом Иисуса, в тревоге Вадим торопливо подошел к нему.

– Они развеют нас. Ты – Бог-сын, почему ты не сотворишь чуда?

Прост и ясен был взгляд Христа.

– Чудо – самое поверхностное из доказательств. Если встал в этот строй – доказывай сам.

Рим – в моем сердце, подумал Вадим, – а в грядущей нежити мне не жить. Встав в ряды второй фаланги, стеснившейся у подножья холма вслед за первой, очистившимся взором встретил он приближение полчищ.

Достигнув берега, переполняя реку, так что воды ее выплеснулись на свинцовые травы, через вскипевший Коцит, выставив острия кромсающих лезвий, неслась черная масса – колышущиеся комья разросшейся белковой плоти, взвизги и грохот вживленных в нее механизмов, плавающие в вечной нирване бесчувственные, бессмысленные глаза.

Страшным ударом обрушившись на первую фалангу, сбив ее первые ряды на землю, схватившись с выстоявшими воинами, в нескольких местах прорвав их строй, она ударила на вторую; увидев перед собой огромного человекоподобного монстра со стальной бычьей головой, увернувшись от удара гнутых стальных когтей, прокатившись по земле и вновь вскочив, ударом топора встретил Вадим новый замах полужелезной руки; отскочив и опустившись на четвереньки, Минотавр тяжело дышал. Подняв стальную голову с видными в прорезях налитыми кровью огромными человеческими глазами, встав во весь рост, лязгая руками-серпами, припадая на кем-то раненую ногу, отдуваясь и тяжело ссутулившись, он вновь пошел на Вадима. Пятясь, готовясь в момент, когда громада ринется на него, проскользнуть под его тушей и, упав, обрушить удар топора на не защищенное поножами раздутое колено, Вадим смотрел в слезившиеся выпученными белками бессмысленные глаза. Уловив момент, когда зрачки сошлись на нем, на мгновенье упредив тяжелый лязгающий прыжок, он упал на землю; прокатившись по траве, оказавшись позади ударившего в пустоту когтями Минотавра, рванувшись вперед, с полуразмаха он ударил широким лезвием в сгиб его ноги – пузырящаяся желто-розовая масса вместо крови полезла из резаной раны; с неожиданной ловкостью мгновенно развернувшись, по широкой дуге полоснув сдвоенными серпами, вырвав кусок куртки и взрезав грудь Вадиму, Минотавр, не удержавшись на ногах, закрученно свалился; с кровью, ударившей в глаза, размахнувшись, Вадим обрушил удар топора на вывороченную огромную икру, топор застрял в металле. Дернув ногой, таща топор за собой, Минотавр пополз по земле, пытаясь подняться; схватив ускользающее древко, волочась по траве вслед за человеко-зверем, выворотив топор из него, стоя на коленях, Вадим смотрел, как, ревя, поднимаясь на иссеченные ноги, вполоборота нагнув стальную голову, Минотавр вновь разворачивается к нему. Окровавленный, подняв топор, внезапно чувствуя в себе силу лезвием его принять лобовой удар, расставив ноги, он ждал встречного движения – увидев его, кинувшись вперед, он с размаху ударил топором в стальной лоб чудовища, топор вылетел из его рук; сбитый на траву, приподнявшись, Вадим видел, как, упав на колени, мотнув головой, человеко-зверь выворотил топор изо лба – по высокой дуге взлетев в небо, топор рухнул в траву в двадцати шагах от него. Бросившись за топором, ища его в траве, видя, как, широко шагая, медленней, чем раньше, с розовой пеной, пузырящейся из прорези на лбу, чудовище движется к нему; отшатнувшись и избежав удара стальными рогами, Вадим перекатился по траве; проползя несколько шагов на четвереньках, найдя топор, он поднялся снова.

Кругом шла резня – потеряв строй, отбиваясь от железных клыков и лезвий, в грязи и вперемешку, стараясь достать и доставая громоздящихся тварей топорами и мечами, люди пятились по траве. Пошатываясь, Минотавр пошел вперед; отступая, в нежданном кровавом кураже перебрасывая топор из руки в руку, Вадим выжидал мига для удара. Внезапно потемнело, под свинцовыми облаками прокатился гром. Минотавр, тяжело присев, наконец прыгнул – увернувшись, но в тот же миг поскользнувшись, вывернуто Вадим упал на землю, лезвие ноги Минотавра с лету взрезало ему бедро; поднявшись, увидев распростертую на животе, поднимающуюся тушу в нескольких шагах от себя, с поднятым топором он двинулся к ней; споткнувшись, падая, рушащимся топором в вытянутых руках с размаху он врезался лезвием в не закрытую железом вспухшую полосу спины, фонтаном ударила розовая пена. Вскочив, слепо развернувшись, Минотавр вновь пошел на него; подтянув топор, отползая, Вадим поднялся на ноги; опустившись на одно колено, Минотавр остановился; едва не упустив топор, Вадим бессильно согнулся, опираясь на вертикально вставшее древко; несколько мгновений, тяжело дыша, c налитыми кровью глазами, они стояли друг против друга, не имея сил для новой схватки. Гром грохотал, из конца в конец прокатываясь над полем, но ни капли воды не падало следом, лишь один сухой, бесплодный гром без дождя. Тяжелыми шагами Минотавр пошел вперед; отскочив с топором, ожидая момента, когда тот снова бросится на него, чтобы вновь проскользнуть под ним и ударить сзади, Вадим смотрел в ставшие красными зрачки; внезапно упав на колени, не прыгнув, а нырнув у самой земли, вытянутыми лезвиями-серпами вспоров живот Вадиму, Минотавр рухнул; отшатнувшись, привалившись спиной к огромному валуну, чувствуя, как кровь течет по ногам, а топор вдруг становится тяжелым, Вадим смотрел на ворочавшегося на земле, пытавшегося подняться Минотавра. Теряя силы, запрокинув голову, прильнув затылком к холодному камню, невольно подняв помутневший взор, он увидел черно сияющую фигуру на холме. С распутно распущенными волосами, с сияющими глазами и обнаженными ногами, презрительно отвернувшись от битвы, Дева тьмы победно и радостно смотрела в небеса. Порожденье Люцифера, слепя дьявольской красотой, чума и лекарство в одном естестве, смеясь и наполняя силой, над полотнищами знамен и орлами легионов, над лесом мечей и копий, торжествуя, призывно подняв руку в браслете Ада, она звала к себе. Я иду к тебе, подумал Вадим, во имя этой и будущей жизни, я иду к тебе, я желаю твоей дьявольской красоты. Слепей слепого глаза человеческое желание. Распрямив плечи и разогнув колени, смеясь над своей раной, полный ярости и счастья, взметнув топор, он шагнул навстречу тяжело поднявшемуся Минотавру. Расстояние между ним и Минотавром вдруг стало огромным, ринувшись навстречу друг другу по земле, столкнувшись и объединившись в едином, мгновенно расцветшем цветке счастья, они рассыпались на частицы и унеслись с лица Земли.

* * *

Перевернутый стул и рассыпанные листы с распечатками программ у глаз. С гудящей головой, видя над собой угол стола, подобрав вывернутую руку и с трудом перевернувшись, Вадим попытался встать. Приподнявшись на локте, увидев, как все поплыло перед глазами, переждав муть и подтянув стул на колесиках, некоторое время он ждал, положив локти на стул, а на них голову. Крученье перед глазами постепенно останавливалось, туман из головы уходил медленно; решившись наконец открыть глаза не на несколько пробных секунд, а надолго, какое-то время, приподнявшись над стулом, он смотрел на окружающие предметы, пытаясь усилием сознания остановить предательское круженье. Ну, Минотавра я победил, подумал он, понять бы еще, что на самом деле случилось.

Откатив в сторону стул, он оглянулся – сброшенная со стола мышь висела на проводе, тихо покачиваясь в нескольких сантиметрах от пола, в дальнем углу комнаты – Ратмир в разодранной на груди рубахе на полу, привалившись спиной к стене, одной рукой обхватив голову, другой словно от кого-то отмахиваясь. Когда-то была картинка в старом журнале «Огонек» советских времен, подумал Вадим, еще в детстве я его нашел на даче, там в какой-то разоблачительной статье была эта фотография – с десяток расхристанных парней и каких-то девок в спущенных гольфах и драных колготках валялись вперемешку по комнате после какой-то сексуально-наркотической вечеринки. И, кажется, еще надпись была: «Страшное лицо бездуховного мира». Наверно, целые поколения советских студентов с завистью смотрели на эту картинку – классно ребята погуляли, нам бы так. Нехило нас приложило с Ратмиром, почище вейки, там-то я, по крайней мере, был в сознании, никаких галлюцинаций, а здесь – что-то пошло не так, что-то не так мы рассчитали, низкий поклон тебе, режим Neutral, мерси за доставленное удовольствие, каков механизм этого воздействия, лучше даже не думать, все равно разобраться не получится, хуже другое – опять мы в потемках, блестящая гипотеза не оправдалась, что делать – непонятно, опять мы ничего не понимаем, выбрали нейтральный режим, а программа сгенерила черт знает что. Уколотый внезапной мыслью, нетвердо поднявшись и плюхнувшись на стул, он подкатился к консоли; подхватив мышку и вызвав страничку системы видеонаблюдения, несколько секунд он вглядывался в мутноватые квадраты изображений видеокамер – на освещенных площадях ничего сверхординарного вроде бы не происходило – люди спокойно проходили мимо объективов, кое-где, остановившись по двое, так же спокойно беседовали, никто не совершал необъяснимых метаний, судя по отсутствию размахивания руками и конвульсивных движений, никто не сражался ни с Минотавром, ни с Левиафаном, ни со Стимфалийскими птицами, ни с Лернейскими гидрами. Успокоенный, зажмурив глаза, Вадим потер лоб. И коней Диомеда тоже никто не усмирял. Слава богу, подумал он, хоть здесь без приключений. «А город подумал – ученья идут». Погасив вкладку, он обернулся – все так же привалившись к стенке, бессильно бросив руки вдоль тела, Ратмир неподвижно смотрел в пространство. Дать воды бы ему неплохо, подумал Вадим, интересно, в туалетах тут есть вода? Поднявшись, выйдя в коридор, в одной из взломанных комнат найдя большую фарфоровую чашку, он пошел с ней в туалет; чихнув сжатым воздухом, кран, подумав, все-таки выдал воду; подождав, пока ржавый цвет сменится относительно светлым и прозрачным, и наполнив чашку, Вадим вернулся в комнату. Взяв у Вадима чашку и запрокинув голову, Ратмир жадными глотками пил холодную воду. Интересно, что ему привиделось, подумал Вадим. Нет, даже думать об этом не хочу. Забрав у него чашку, он поставил ее на стол.

– Говорить можешь? – спросил он Ратмира.

Молча кивнув, Ратмир поднялся, нетвердыми шагами добравшись до консоли, он опустился на стул, Вадим сел рядом. Мгновенье посидев неподвижно, Ратмир вновь вызвал исходник управляющей программы; пролистав несколько страниц, он остановился на одной из них. Пытаясь четко сформулировать вопрос, Вадим машинально смотрел на нагромождения операторов и фигурных скобок. Не о чем мне его спрашивать, подумал он. То, что попытка провалилась, понятно, как-то с налету я ухватился за это слово Neutral, размечтался, возомнил, что нашел легкое решение сложной проблемы, хотя вовсе не факт, что слово Neutral означало интенсивность воздействия формируемого системой вещества на атмосферу, запросто оно могло, наоборот, относиться к интенсивности торможения какого-то процесса, вроде того как графитовые стержни тормозят ядерную реакцию, или вообще означать что-то такое, чего мы и вообразить себе не можем, наивняк все это в чистом виде, хотя, с другой стороны, что делать, если физическая суть программы нам непонятна, остается рыпаться, палить из пушки наугад или почти наугад – если только Ратмир сейчас вдруг хотя бы в чем-то, наконец, разберется. Ладно, подумал он, в условный плюс можно засчитать то, что с большой вероятностью мы сейчас все же управляем процессом, хотя непонятностей опять-таки больше, чем всего остального. Непонятно, почему, впав в галлюцинацию, мы с Ратмиром так же благополучно из нее вышли, непонятно, что сейчас происходит в городе, – хотя изменение состава Облака в масштабах города – процесс страшно инерционный и очень долгий, но надо помнить, что система сейчас по-прежнему работает в заданном нами режиме, а это значит, что с решением надо торопиться, пока население всей массой не бросилось ловить коней Диомеда. Плохо, что в голове у меня муть, прямо чувствую, как мысли одна за другую цепляются, дай бог, чтоб у Ратмира было лучше, это сейчас самое важное, от него прежде всего сейчас все зависит. На экране у Ратмира было открыто несколько вкладок; попеременно отрываясь от текста, он смотрел вызываемые исходником массивы и подпрограммы; придвинувшись, Вадим машинально пытался следить за ним. Можно было бы, в принципе, расчертить ее структуру, подумал он, потратить на это какое-то время, но что толку, если тексты пестрят названиями вызываемых функций и подпрограмм, суть которых нам непонятна, даже если мы разберемся в математике, физический смысл все равно останется тайной за семью печатями. Ладно, все это лирика, все равно надо пытаться, действовать методом научного тыка, других инструментов у нас все равно нет. Отложив распечатку программы, которую пробовал было рассматривать, откатившись на стуле от консоли, он повернулся к Ратмиру.

– Изменять программу мы по-прежнему можем?

На мгновенье остановив скроллинг текста на экране, Ратмир, не отрывая взгляда от программы, задержал пальцы над клавиатурой.

– Да.

– Прежним способом – копирование программы под другим именем, внесение изменений, создание перекрестной ссылки, удаление оригинала?

– Да.

– Понятно. – Вадим тяжело посмотрел на Ратмира. – Давай думать, что мы можем сделать. Первая попытка не удалась. Итак, налицо системная задача – есть программа, наша цель – свести ее воздействие на внешнюю среду к минимуму. В каком формате она выдает данные в технологическую систему – в виде каких-нибудь массивов?

Опустив палец на клавишу, Ратмир подогнал нужную страницу.

– В виде матрицы.

– Какого типа?

Поднявшись на несколько страниц вверх, Ратмир мгновенье помолчал.

– Типа Теплицевой.

– То есть что-то типа свертки?

– Да. Но с какого типа строкой, мы не знаем.

– То есть там, где-то на сервере технологической линии, есть строчный массив, с которым формируемая здесь строка сворачивается. – Вадим быстро взглянул на Ратмира. – Так, может, обнулить эту матрицу к чертовой матери – и выродится эта свертка в нули соответственно?

Ратмир некоторое время думал.

– Рискованно. Стабильное поступление нулей технологическая система может воспринять как выход резервного центра управления из строя и переключится обратно на основной. А сможем ли мы повторно перехватить управление, мы не знаем. Если у резервного центра управления будет статус недействующего, основной центр может управление не отдать.

– Пожалуй. – Вадим несколько раз рефлекторно нажал на клавишу, машинально глядя на поднимающиеся страницы. – Тогда предлагай какие-то другие варианты. Должны же быть какие-то ходы, что-то же мы можем сделать, чтобы ее стреножить, чтобы приблизить выдаваемый ею результат в вырожденному.

Придвинув к себе клавиатуру, Ратмир некоторое время сосредоточенно изучал программу.

– Можно закомментировать все ее обращения к внешним подпрограммам и массивам, – сказал он. – Тогда характер ее воздействий на технологический цикл, возможно, приблизится к вырожденному.

– Погоди, но она же сама тоже что-то вычисляет?

– Да.

– На какой основе?

Ратмир мгновенье помедлил.

– У нее есть своя система констант. Что-то вроде внутреннего массива.

– То есть какой-то результат все равно будет?

– Будет.

– А переменные, вычисляемые за счет обращений к внешним массивам, заменишь нулями?

– Да.

– Понятно.

Рефлекторно оттолкнувшись, Вадим в задумчивости вновь отъехал от консоли. Правильно он мыслит, подумал он, с системной точки зрения в общем-то вполне естественный ход – отрубить ее от всех внешних источников данных, замкнуть саму на себя, тогда – чисто умозрительно – воздействие ее на систему, возможно, действительно развернется в сторону гашения. Пальба наугад опять-таки, только что делать, если у тебя самого нет никаких идей получше. Ладно, чего рассуждать, надо пробовать; ничего не делая, мы здесь все равно ничего не высидим в любом случае.

– Ладно, – сказал он Ратмиру, – начинай. С обнулением переменных аккуратно все отследи, иначе программа ошибку выдаст.

Коротко кивнув, Ратмир быстро пробежался пальцами по клавишам.

Что за чушь я несу, подумал Вадим, совсем мозги уже не работают. Если с переменными он аккуратно не отследит, программа у него просто не откомпилируется. Раздраженно поморщившись, поднявшись со стула, он вышел в коридор. Нечего там маячить, подумал он, человеку работать мешаю только. В коридоре было затхло и тихо; приработавшись, длинные лампы под потолком перестали жужжать. Старые, с выцветшей краской двери лабораторий тянулись по ту сторону коридора. Интересно, в какой обстановке они там работали, подумал Вадим, размяться, что ли, заняться общественно бесполезным физическим трудом в минимальном объеме. Подобрав валявшуюся на полу саперную лопатку и взломав одну из дверей, он зашел внутрь.

Ничего интересного. Старые обшарпанные столы, на некоторых лабораторные надстройки с засохшими пробирками, в дальнем углу какой-то громоздкий и по виду очень старый химический агрегат. Не зная, что дальше делать, он опустился на стул. Здесь они работали, подумал он. Здесь они спорили, здесь доверяли друг другу маленькие семейные тайны, жаловались на детей и любовниц, здесь ухаживали за единственной в лаборатории девушкой – если, конечно, она здесь была, плели мелкие корпоративные интриги, устраивали застолья в честь старых и новых праздников, собирали по пятьсот рублей на чьи-то дни рожденья, здесь прошла от начала и до конца чья-то жизнь. Все утрачено. События, выплески энергии, чьи-то чувства и даже страсти, перипетии замыслов, обстоятельств и поступков, не менее хитросплетенные, чем походы Цезаря или война за Испанское наследство, все навсегда потеряно и никогда не будет воссоздано; вне зависимости от масштаба явлений конец всегда один и тот же – минимализм заброшенности и летописец, вопрошающий пустоту. Так и буду в пустоте сидеть здесь, пока что-нибудь спасительное не придет в голову Ратмиру, раз уж сам я стал таким безмозглым, черт, как некстати, что голова ни к черту не работает – именно сейчас, когда больше всего нужно хорошо думать – посидеть, подождать немного, может, даже попробовать поспать чуть-чуть, должно же это как-то прийти в норму, устаканиться, не может же эта пелена, этот морок продолжаться постоянно. Некоторое время, слушая тишину, в бессмысленном оцепенении он просидел у лабораторного стола. Уже собираясь уходить, обернувшись, он вздрогнул – человек сидел неподалеку, в двух столах от него. Мгновенье, осваиваясь с неожиданностью, Вадим молча смотрел на него.

– Кто вы?

Словно не слишком занятый присутствием Вадима, заканчивая со своими собственными мыслями, человек после секундной паузы повернулся к нему.

– Давайте я позже отвечу на все ваши вопросы. Есть нечто гораздо более важное, что я хотел бы обсудить с вами. – Он неожиданно прямо посмотрел на Вадима. – Если вы не против, конечно.

Не зная, что сказать, Вадим мгновенье так же молча смотрел на него.

– Нет.

– Прекрасно, – человек на секунду поморщился, словно отвлеченный ненужными воспоминаниями. – Мы знаем, с какой целью вы здесь. В общем-то, нас это напрямую не касается, да и, откровенно говоря, не слишком интересно, но должен вам сказать – при всем уважении к вашим усилиям, – что вы занимаетесь проблемой, которая не имеет решения. Облако – сколь бы ни было само по себе занятно это явление – ни в коей мере не представляет собой самостоятельной сущности. Можно было бы, конечно, поговорить о нем отдельно, но с учетом того, что оно является лишь случайной боковой ветвью, следствием третьего порядка из гораздо более важных и сложных явлений, призванной не столько дополнить, сколько замаскировать их, пробуя решить эту проблему обособленно, вы все в большей степени напоминаете человека, пытающегося с помощью лома поменять местами файлы на компакт-диске. И, принимая во внимание все это и ценя ваше и свое время, я хотел бы поговорить с вами совсем о другом – и учтите, что, переключившись в предлагаемом мною направлении, вы косвенным путем, возможно, приблизитесь и к решению той проблемы, которую в настоящее время безуспешно пытаетесь штурмовать. Вы готовы выслушать меня?

– Да, безусловно.

– Прекрасно.

Мгновенье помедлив, отвернувшись и словно собираясь с мыслями, человек серьезно посмотрел на Вадима.

– Вы слышали когда-нибудь о Семиструйской Сверхглубокой?

– Нет.

– Специфическое и по-своему довольно заметное достижение советской инженерной мысли. Так называлась глубочайшая в мире скважина, пробуренная недалеко от этих мест и достигшая рекордных шестнадцати тысяч пятисот метров в 1987 году. В местах, где находится город Семиструйск, Железногорская тектоническая плита делает встречный прогиб и как бы истончается, целью бурения, ради которого в Советском Союзе было создано специальное геологические управление, было достичь земной мантии. Сразу скажу, что достичь этой цели не удалось – и толщина, и структура платформы оказались весьма далеки от тех картин, которые рисовали тогдашние научные гипотезы, – но, в общем-то, это все не важно, дело совсем в другом. Этот технологический эксперимент, предпринятый ради достижения чисто научных целей, дал совершенно неожиданный эффект – причем такой, что немедленно после его обнаружения все работы, связанные с бурением и расширением этой скважины, были полностью засекречены и остаются таковыми до сих пор. Что, в общем-то, довольно странно, с учетом того, что никакого оборонного значения полученные результаты не имели. Тем сильнее было впечатление, произведенное ими на всех посвященных. Не буду вас больше заинтриговывать, коротко говоря, дело обстояло так. В рамках проводившихся научных экспериментов во внутреннюю полость использовавшегося бура были введены и опущены на глубину шестнадцати тысяч метров специализированные термостойкие микрофоны – целью было засечь акустическую картину происходящих там процессов, возможно, определить близость динамических изменений в мантии по полученному спектру. Но когда записи расшифровали и воспроизвели, их содержание существенно отличалось от того, что уважаемые ученые ожидали услышать. На них оказались переплетенные в один нескончаемый гул человеческие стоны и крики. Впоследствии эксперименты были неоднократно перепроверены и повторены – с тем же результатом. Еще через некоторое время в скважину были опущены такие же термостойкие, специально подготовленные видеообъективы – и вот, полюбуйтесь, какие были получены результаты.

Вытащив из кармана куртки небольшой планшет, человек протянул его Вадиму. Несколько мгновений Вадим смотрел на смазанно-перекошенные, полные судорожного движения кадры. Поморщившись, человек забрал планшет.

– В свете всего этого вас вряд ли удивит, что в последующие годы работы – в обстановке строгой секретности – продолжались, несмотря на развал страны и несмотря на перманентные финансовые кризисы – в конце концов, материализм давно уже не является у нас государственной религией, а люди наверху – те же люди и имеют такие же человеческие чувства и слабости – как бы ни трудно было порой в это поверить. Не буду рассказывать вам, как скважина была постепенно расширена до шахты шириной диаметром более полутора метров, как в шахту была встроена электромеханическая система спуска и подъема герметичной термостойкой капсулы. На все это ушли годы, но дело сейчас совсем не в этом, и проблемы наши сейчас не в электромеханике и не в физике. За эти годы мы узнали столько, что этого вполне достаточно, чтобы обрушить все имеющиеся стандартные представления – как в теории пространства-времени, так и в гносеологии, но дело в том, что в эту бездну мы не можем отправить любого. У нас есть люди – прекрасно обученные, прекрасно физически подготовленные, психологически стойкие, предельно мотивированные – и абсолютно бесполезные. И у нас есть вы – тот, кто, ввязавшись в историю с Облаком, поневоле и совершенно неожиданным образом поставил себя в такое положение, что, кроме вас, нам, собственно, и не к кому обращаться. Я прошу вас только об одном – не задавать мне сейчас никаких вопросов. Вопросы – вернее, один вопрос – буду задавать вам я. Вы проявились в этой истории как черт из коробочки, вы сами не понимаете, во что ввязались, но вы единственный, кто – в силу совершенно невообразимого стечения обстоятельств – сейчас нам подходит. Я знаю, вас волнует Облако, но это не важно, с Облаком разберемся потом, все взаимосвязано, как я уже говорил вам, но сейчас на карту поставлены куда более важные вещи, поэтому оставим все подробности в стороне, и сейчас я спрашиваю вас об одном – готовы ли вы отправиться туда – вниз.

Мгновенье Вадим смотрел на него.

– Ну а если да, то что?

– Тогда пойдемте.

Поднявшись, человек быстро пошел к выходу, Вадим двинулся за ним. Пройдя коридором, они вышли на площадку к лифтам; спустившись на минус девятый этаж, они долго шли коридорами до бункерных дверей с папиллярными датчиками; приложив ладонь к панели, человек дождался, когда двери открылись, быстрым шагом пройдя в большой зал, где множество людей возились вокруг массивной конструкции, напоминавшей окруженный арматурой купол, они подошли к никелированным раздвижным дверям.

– Это займет около часа, – сказал человек, – надеюсь, вы сможете выдержать небольшие отрицательные перегрузки. Просто ждите и не волнуйтесь – когда все закончится, двери откроются сами.

Подойдя, Вадим коснулся рукой холодной металлической поверхности.

– Лифт в преисподнюю…

– Можно называть это как угодно, но вы будете первым человеком, который сможет, наконец, вернуться оттуда.

Люди работали наверху, на арматуре, на никелированную поверхность дверей падали отсветы от сварки.

– Ладно, – сказал Вадим, – я все понял. Можете начинать.

Обернувшись, человек что-то негромко сказал кому-то, двери открылись. Войдя в узкое пространство капсулы, Вадим повернулся к дверям, двери медленно сомкнулись. Начался стремительный спуск вниз, порой казалось, что пол уходит из-под ног, в холодном свете внутрикапсульных лампочек он слился в единый полуполет-полусон. В стремительных ускорениях и легких торможениях, утратив чувство времени, Вадим смотрел в мутную металлическую поверхность перед глазами. Резкое торможение нагрузило тело Вадима, раздался грохот и скрежет, двери раздвинулись; еще не понимая, что он видит, он сделал шаг вперед. Двери закрылись, и цилиндрическая капсула быстро ушла наверх, в потолок; проводив ее взглядом, в неожиданном смятении он огляделся.

Вокзал, да, вокзал, бесконечное, судорожное, больное движение людских толп, запутанное переплетение залов, где-то там, наверху закопченные, высокие, растреснутые потолки. Женщины с плачущими детьми, военные с баулами, теснота и толчея, откуда-то снаружи временами глухо доносились взрывы, пыльные струйки штукатурочной крошки и песка с высоты срывались вниз. Огромные, высотой с трехэтажный дом электровозы были где-то снаружи, бесконечные, в сотни вагонов составы ждали на бесконечных перепутанных путях. Толкаемый со всех сторон, вынесенный в огромный, полуосвещенный зал, Вадим побрел в людском месиве, громкоговорители в вышине беспрерывно что-то кричали, надсаживаясь, но невозможно было разобрать ни слова. Посреди зала, за редкими, грязно-белыми ширмами врачи делали кому-то операцию, проходящие толкали в спины хирургов, над спинами в таких же грязно-белых халатах медсестра держала на палке прожектор; присев на корточки, другая сестра крутила ручку динамо-машины. Послышался отдаленный взрыв, посыпалась штукатурка; спотыкаясь о чьи-то сумки, Вадим обогнул ширму. Люди с сумками вперемешку сидели у стен, на растреснутых грязных плитках пола клоун с нарисованной улыбкой танцевал под гармошку. Наступая на чьи-то ноги, Вадим пробрался дальше, у окошка какой-то ремонтной мастерской были свалены рюкзаки и баулы. Длинный худой человек, держа в руках обшарпанный, с отбитыми углами кассетный магнитофон, подошел к окошку, на плече его сидела привязанная на веревочке обезьянка. Длинноволосый хмурый парень, высунувшись из окошка, принял бережно протянутый ему магнитофон.

– Не работает?

Человек, искательно нагнувшись, виновато улыбнулся.

– Нет-нет, – сказал он, – это очень хороший магнитофон, и он замечательно работает, но есть небольшая неприятность – с недавних времен он почему-то тянет пленку. Мы с моей обезьянкой всегда под него выступали, но сейчас музыка звучит слишком медленно, обезьянка сбивается, ей трудно под него танцевать. Прошу вас, помогите, пожалуйста.

Повертев в руках магнитофон, парень вопросительно посмотрел на человека.

Поняв, смутившись, человек достал из-за пазухи серебряную вилку.

– У меня ничего нет, – сказал он, – может быть, вы удовлетворитесь этим?

Посмотрев на вилку, сунув ее в карман, парень с магнитофоном скрылся в окошке. Кто-то толкнул в спину Вадима; поскользнувшись, выбравшись из затора, он сделал несколько шагов – сутулые, изможденные пожилые люди с орденскими планками и медалями стояли в молчаливом ожидании у громоздкого трехметрового агрегата, похожего на огромную печь, зажглась лампочка; сняв кепку и пригладив волосы, снова надев, седой мосластый старик обнялся с худой, быстрой в движениях старой женщиной в платочке с горящими живыми глазами, раздвинулись створчатые двери, отцепив от себя тонкие костлявые руки, по пологим ступенькам, не оглядываясь, человек вошел в агрегат, двери сомкнулись. Со скрежетом взревел двигатель, перемигнулись лампочки; в молчании стоя рядом, люди оцепенело смотрели на сбросивший обороты, ровно гудящий аппарат.

– Ваня, зачем, – вдруг закричала женщина, – возьми меня с собой, Ваня!!

Упав на колени, она рухнула на пол, царапая ногтями плитку. В металлический лоток со стуком упали выплюнутые аппаратом медали. Сидевшая рядом медсестра слушала старым стетоскопом грудь ребенка, трубка стетоскопа в нескольких местах была перемотана липкой лентой. Подталкиваемый со всех сторон, Вадим оказался в следующем зале, потолок над ним был проломлен, люди в форме стояли в ожидании вокруг какого-то аппарата, худой, изможденный человек в очках с нервно дергающимся лицом суетился около него.

– Сейчас, сейчас, – на ходу оборачиваясь, лихорадочно прокричал он, – сейчас заработает.

Люди в форме с выражением усталого терпения смотрели на него.

Нагнувшись, человек запустил руку вглубь агрегата; что-то нащупывая вслепую, он что-то повернул. Полыхнул взрыв, люди вокруг отшатнулись, охваченный пламенем, отброшенный, поднявшись с колен, человек судорожно кинулся к аппарату.

– Сейчас! – горя, прокричал он. – Сейчас!

Генерал посмотрел на часы.

– Сворачивайся, – сказал он адъютанту. – Надо ехать.

Вода заливала пол. Машинально свернув в какой-то боковой коридорчик, Вадим брел вдоль глухих стен. Справа, над обшарпанной дверью, на грязной стене висел выцветший покосившийся плакат «Театр детской пьесы „Башмачок“. Спектакль „Поросенок Мажело“». За дверью в маленьком грязном зальчике с обрывками газет на полу, на ящиках и поломанных стульях сидели дети, на слабо освещенной сцене была видна большая тыква.

– Это поросенок Мажело, – сказала, наклоняясь к девочке, женщина, – он с мамочкой живет в тыквенном домике.

Из-за тыквы показался кукольный поросенок, снаружи глухо грохотнул взрыв, упала подвешенная под потолком бумажная гирлянда.

– Что это? – спросила девочка.

– Ничего-ничего, – поспешно сказала женщина, – раз пришли – пришли же – давай слушать.

Увидев на противоположной стороне приоткрытую дверь, Вадим вышел, узкий коридор вывел во внутренний дворик, дворик был залит водой, почти по колено в воде Вадим пошел через него к противоположному залу. Рев раздался сверху, тень накрыла воду, Вадим поднял голову – над вокзалом низко, закрывая собой небо, проносились огромные, невиданные, какие-то нездешние летательные аппараты. Через высокий зал потоком шли люди, люди, сидя на вещах и вповалку, были вдоль стен и на поломанных скамьях, от дальних ударов мигало освещение, солдаты несли какие-то ящики, под покосившейся вывеской торговала какая-то лавчонка. Человек в углу зала играл на баяне, отчаянная женщина с искусанными губами остервенело плясала, люди, собравшись в кружок, не расходясь, молча смотрели на них. Отовсюду доносился детский плач, громкоговорители, надрываясь, хрипели под потолком, но нельзя было разобрать ни слова. Динамик что-то прокричал, часть людей вдруг встрепенулась и встала, толкаемый отовсюду, Вадим остановился, пропуская их. Худой, с выдранными перьями павлин подошел к сидевшему на бауле маленькому мальчику; радостно глядя на него огромными глазами, мальчик, вытянув руку, погладил его двумя пальцами; тут же получив затрещину от отца, он упал; сидя на полу, потреся головой, он с недоумением посмотрел вокруг и на мужчину; рывком подняв его, мужчина что-то прокричал ему и ударил снова; замахав руками, не удержавшись, мальчик упал. Что он делает, подумал Вадим, что за мерзавец, это же зверство какое-то, я ему врежу сейчас. Оттолкнув кого-то, он бросился вперед, накатившаяся толпа снесла его, мальчик и его отец были где-то там, за спинами; выбравшись, он увидел лишь человеческий поток, уносящийся от него; отпихивая кого-то и протискиваясь вдогонку, чтобы врезать мужчине и отобрать у него мальчика, он рвался вперед, но толпа уносила их обоих; поднимаясь на цыпочки и вытягивая шею, он старался увидеть мальчика, в какой-то миг ему показалось, что впереди, в толпе он видит кусочек его рубашки, все новые спины вырастали впереди, толпа повернула за угол и слилась с другой; еще рвясь вперед, толкаясь, оттертый, поняв, что не найдет и не догонит, еще глядя вперед, еще стараясь что-то разглядеть, вытягивая шею, он шел среди людей. Милый, подумал он, милый. Что же это, как же ты без меня, как же ты будешь жить, кто защитит тебя, что с тобою будет. Как же это, ведь я готов жить ради тебя, я все сделаю ради тебя, я уберу от тебя этого гнусного мерзавца, я стану твоим отцом, нет, теперь уже не стану, что же я так оплошал, как же получилось, что ты ушел. Остановившись, повернувшись, оставляя за спиной все, что было, как отрезанное, опустошенный, он пошел через толпу. Ты нужен мне, подумал он, ты нужен мне, мой сын, мой сынок. Ты нужен мне, пока я еще не очень стар, пока я в силах сделать для тебя все, что смогу, пока могу защитить тебя от мира, жизнь шла, и мне было все некогда, и невпопад, и ты протек у меня между пальцев, и теперь эта жизнь не очень-то нужна мне, и все, все изменится, если только ты будешь у меня. Ты будешь рядом, я буду смотреть, как ты растешь, я научу тебя всему, что умею, я расскажу тебе все, что я узнал в жизни, все, что я понял, хотя не так многое я понял, но я все отдам тебе, и сколько буду жив, я буду рядом с тобой, и не позволю ничему плохому случиться с тобой, и ты вырастешь, ты будешь умным и сильным, и останешься таким, когда я умру, только где же ты, где же, где же мне теперь взять тебя. Выйти отсюда, подумал он, не могу, не могу здесь больше. Лестница вела на балюстраду, другая, железная, куда-то вверх, в чердачные подсобные помещения; пройдя через какие-то захламленные клетушки, ударом ноги распахнув дверь, он вышел на крышу, горизонт был затянут дымом, слышались разрывы, по узкой лестнице по гребню крыши он поднялся наверх. Старая покосившаяся голубятня стояла на узкой площадке, высокий сутулый парень с длинной палкой в руке стоял рядом с ней, десятка три белых голубей, стеснившись на верхних жердочках, озабоченно переступая, жались друг к другу и к крыше, взволнованно воркуя, быстрыми глазами-бусинками поглядывая на парня, словно что-то спешно обсуждали между собой. Поколотив палкой по прутьям, несколько раз свистнув, помахав привязанной к концу палки тряпкой, оглянувшись на Вадима, парень прислонил палку к прутьям голубятни.

– Не хотят улетать, – потерянно сказал он, – вот глупые.

Еще раз оглянувшись на голубятню, подойдя к краю площадки, бессильно бросив руки вдоль тела, он посмотрел вдаль, туда, где чернели разрывы.

– Все, что было, – сказал он. – Прилетит ведь сейчас. Себя не жалко, их жалко.

Стоя рядом с ним, Вадим смотрел в открытое синее небо. Над головами их пролетела крылатая ракета. Подойдя к дальнему краю площадки, Вадим посмотрел в другую сторону, месиво из железнодорожных составов и людей в серо-зеленых шинелях было там, отбегавшие от вокзала фигурки что-то кричали, размахивая руками, над путями тянулся дым. Туда, туда, подумал он, мне надо туда. Назад по крыше, мимо парня, бросившегося в голубятню доставать голубей руками, по железным лестницам, через чердак и балюстраду сбежав в зал, он пошел через толпу, потянулась вереница залов, где же пути, подумал он, где же выход к путям, должен же он, наконец, быть. Остановившись передохнуть, тут же получив толчок в спину, он отошел в сторону, здание содрогнулось от взрыва, рухнул, сорвавшись с крюка, и разбился висевший на стене монитор. Женщина в белом халате и колпаке в окошке квасного ларька повернула ручку аппарата, темно-оранжевая жидкость пополам с пеной неохотно потекла в стеклянную кружку, толчками наполняя ее; агрегат мелко дрожал.

– Что ж такое, – огорченно сказала женщина, – совсем напора нет.

Покосившись на Вадима, она осторожно тронула его за рукав.

– Квасу хотите? – спросила она. – Теперь бесплатно уже.

Отрицательно помотав головой, он пошел дальше, люди обтекали его с обеих сторон. Сияющий оранжевый шар сквозь стену влетел в зал, повисев немного, словно в задумчивости, под потолком, спустившись чуть ниже, он с ослепительной вспышкой взорвался, люди, не обращая внимания на него, шли своим путем. Ближе к центру зала толпа поредела, несли раненых. Несколько офицеров с планшетами, склонившись над разложенным на ящиках планом, о чем-то спорили, тыкая в квадратики плана грязными пальцами, сверху сыпалась штукатурка. Человек с красными глазами, пошатываясь, подошел к военному.

– Не могу, – сказал он, – нет сил. Выруби меня.

Военный полез за пистолетом; достав обойму, посмотрев ее, он помотал головой.

– Нет, не могу, – сказал он, – патронов всего шесть, мало, боюсь, не хватит, мало. Извини.

Неожиданно спокойно понимающе кивнув, человек побрел дальше. Обойдя его, оказавшись в следующем зале, Вадим посторонился, давая дорогу женщине, которая вела детей с флажками, с треском лопнуло стекло под потолком, посыпались осколки, через зал двое солдат волокли плохо ехавшую, с вывернутым колесиком тележку с пулеметными дисками. Люди с вещами двумя встречными потоками шли через зал, посреди зала, среди шума, грохота и криков движущихся масс людей, два очень старых человека, сидя на ящиках, играли в шахматы. Подойдя, встав рядом, Вадим несколько секунд смотрел на захватанные фигуры и облупленную доску, старики не заметили его.

– Укол! – истошно прокричал кто-то рядом. – Сделайте мне укол!

В соседнем зале грохнулась люстра, потянуло гарью, люди задвигались быстрее. Ошалевшая лиса с подпаленным мехом влетела в зал; заметавшись под ногами людей и между рядами скамеек, вспрыгнув, дрожа, она забилась под заскорузлую руку полуспавшего человека в солдатской шинели. Господи, вот же он, выход, подумал Вадим, слева над головами людей виднелся узкий кусочек неба – протискиваясь через встречный поток, он почти побежал туда; оказавшись на перроне, обойдя месиво людей, грузившихся на поезд, увидев вдали огромный горбатый электровоз и толпу людей в форме около него, он торопливо пошел туда. Ну вот и все, подумал он, скорее туда, да, туда, я уеду отсюда, и все кончится. Мимо мечущихся людей, мимо сваленных в кучи тюков и чемоданов, по бесконечно длинной платформе он дошел до конца здания, позади изнутри выдавили оконное стекло вагона, брызнули осколки, послышался женский визг, справа потянулись другие пути и другие поезда; увидев какое-то шевеление вдали, в толпе военных, он прибавил шагу, справа у поезда толпились женщины в странной полувоенной форме, собравшись вокруг офицера, они получали какие-то сумки, которые тут же надевали через плечо; уже почти миновав их, машинально, в последний раз зачем-то взглянув в их сторону, он вдруг увидел Ларису. Стоя в стороне от остальных, она, кажется, еще раньше увидела его. Женщина в погонах что-то прокричала, остальные, подхватывая рюкзаки, заспешили в вагон, девушка в погонах, пробегая мимо Ларисы, что-то быстро сказала ей; обернувшись, что-то ответив ей и еще кому-то, звавшему ее из вагона, Лариса вновь повернулась к нему; бросившись к ней, он остановился в полушаге от нее; стоя неподвижно, закусив губу, почти весело она смотрела на него.

– Привет.

– Привет.

С дрогнувшим горлом, не зная, что говорить, застывший, мгновенье он зачем-то смотрел выше ее плеча.

– С ними?

Обернувшись вслед за его взглядом, она быстро и как будто бы даже беззаботно кивнула.

– Да. Уже отправляют.

Силясь найти волшебные слова, которых не было, простреленный, раздавленный черным солнечным днем, он сказал совсем не то, что хотел.

– Я не был виноват тогда.

– Я знаю.

Мимо вагона, спотыкаясь, пробежали женщины с флажками.

– Куда писать, как связываться, хоть какие-то координаты есть?

Она быстро помотала головой.

– Нет. Никто еще не знает ничего.

Молча они стояли друг против друга, слеза, затем другая побежали из ее глаз, он шагнул к ней, она бросилась ему на шею; обнимая его, захлебываясь, по-детски она просто выла, трясясь, вздрагивая всем телом, онемевший, он сжимал ее плечо; так же внезапно резко отстранившись, стряхнув слезы, она через силу улыбнулась ему.

– Ладно, хватит.

Задорно тряхнув головой, она вздернула нос.

– Все будет хорошо, и мы поженимся.

Кто-то что-то страшно прокричал откуда-то из вагона, поезд медленно поехал; с внезапно сошедшей с лица улыбкой, как будто не слыша, она жалобно посмотрела на него.

– Это все на самом деле, да?

Вздрогнув, он бросился к ней; повернувшись, она побежала к поезду; вскочив на подножку, не оборачиваясь, она исчезла в вагоне. Медленно, затем разгоняясь, поезд промчался мимо него, с грохотом пролетел последний вагон. По платформе, потом, спрыгнув, по гравию и щебенке, по искрящимся осколкам битого стекла, ускоряя шаг, дойдя до военного состава, отдав старшему офицеру документы, он получил вещмешок и разгрузочный жилет; под ярким солнцем, почти не разговаривая друг с другом, люди стояли у вагонов, над горизонтом вздрагивали разрывы, офицеры носились взад-вперед вдоль состава. У старшего офицера что-то прохрипела рация, со всех сторон закричали «по вагонам»; забравшись внутрь, сев под маленьким зарешеченным оконцем, привалившись к вещмешку, невидяще он смотрел на сидевших и лежавших вокруг людей. Молча, прислушиваясь к разрывам, доносившимся сквозь грохот колес, стеснившись плечом к плечу, люди сидели, угрюмо опустив глаза или растерянно глядя по сторонам, никто почему-то даже не курил. Никогда, думал он, никогда я больше не увижу ее, Господи, зачем я только сейчас встретил ее, если б не это, может, сейчас было бы легче. Хотя не важно, сейчас уже не важно, сейчас можно вынести все, беречься нечего. Закрыв глаза, прислонив голову к жесткому вещмешку, он вспомнил, как она говорила ему: «А если ты во сне закричишь, я прижму тебя к себе, положу руку тебе на лоб, и все пройдет». Колеса стучали на стыках, солнце ударило в вагон; отвернувшись от света, не глядя в окно, и без него он знал и видел, как поезд, разогнавшись, несется по равнине – среди колонн беженцев, сожженных полей, яркая солнечная погода, дымы. Даже радостно. Все, все кончится. Скорее бы, подумал он, давай же, давай, ух и врежем мы сейчас врагу, ух, и пойдем мы сейчас в атаку. Что-то увидев в оконцах, люди повскакали с мест; сбросив ход, поезд завизжал тормозами; не желая смотреть в окно, примерно представляя, что они там видят, поднявшись вместе со всеми и закинув на плечо вещмешок, он подошел к дверям, пару минут кто-то бегал и голосил снаружи, потом двери раздвинули, все спрыгнули на насыпь, серо-зеленую, шевелящуюся массу наскоро построили, взводные что-то прокричали; вскрыв пломбированные вагоны, раздали оружие и боекомплект, по лежащему впереди полю, залитому водой, колоннами, всех повели вперед, туда, где клубились дымы; среди топкого поля, в воде колонны быстро расстроились, несколькими бесформенными массами, в сплошном плеске воды, медленно все брели по открытому, сияющему на солнце пространству, вода прибывала, вода была уже почти по колено, кто-то заговорил о том, что выше по течению взорвали плотину, кто-то закричал «прекратить разговорчики», на искрящейся поверхности плавали головки цветов, травинки и жучки. Что-то вспыхнуло впереди, раздалась команда «развернуться в цепь»; растянувшись по полю, несколькими длинными, изломанными, рваными линиями они шли в плеске воды, впереди, в разрывах дымов показались танки, засуетились офицеры, старший офицер, с трудом выдирая ноги из топкого дна, побежал вдоль цепи, слышно было, как кто-то кричал в рацию: «Окапываться? Как окапываться? Сюда бы тебя, посмотрел бы сам, умник». Огромные, непривычно радостного светло-серого окраса, с неожиданным проворством танки мчались по полю, поднимая буруны воды, задолбили пулеметы, справа и слева от Вадима очереди срезали по нескольку человек, солнце сияло в воде, чем бы врезать ему, подумал Вадим, из подствольного, что ли, да нет, осколочная, что она ему сделает, приложившись, он все же нажал спусковой крючок ГП-30, ударило в плечо, в ореоле из сияющих брызг, ничем не поврежденный, танк, радостный, блестящий, мчался к нему, под лучистым, нестерпимо ясным небом ударил гром, и все кончилось.

* * *

Белый потолок с жужжащей лампой дневного света, опрокинутый стул с отломанной спинкой, муть в глазах и тяжелый, вязкий туман в голове, одеревеневшая шея и ноющее тело. Неловко, боком приподнявшись над полом, встав на колени, с трудом балансируя, чтобы не упасть, хватаясь за край стола, Вадим поднялся на ноги. Стол был сильно отодвинут, приборные надстройки с него сброшены, разломанный стул валялся поодаль. Держась за стол, ожидая, пока рассеется муть в глазах, Вадим постоял несколько секунд, согнувшись; одеревеневшие мышцы не давали долго стоять в одном положении; отпустив стол, проверив, что может стоять, ни на что не опираясь, собираясь с силами, он присел на край стола, пытаясь смерить взглядом расстояние до выхода. Это стулом я, что ли, от танка отбивался, подумал он, апокалиптическая картина, посмотреть бы со стороны, впрочем, нет, слава богу, что этого никто не видел, все, хватит, соберись, мотопехотинец, постарайся ровно, как подобает приличному человеку, дойти до серверной, Господи, как там Ратмир, даже подумать страшно, не дай бог, если с ним случилось что-нибудь, давай, двигай конечностями, там, в серверной будешь думать, а как же, будешь, думать сейчас надо, думать сейчас самое время, слишком далеко все зашло. Пошатываясь, он добрел до выхода, перекантовавшись по коридору, ухватив ручку двери серверной, он вошел внутрь; обхватив голову руками, Ратмир сидел на стуле спиной к консоли, бумаги со стола были сброшены, оставленная ими когда-то на дальнем столе клетка с петухом была повалена на бок и пуста, сам петух, подергивая красным глазом и странно подныривая головой, аритмично вышагивал по полу. Подцепив по пути стул и протащив его через комнату, Вадим, пробалансировав, опустился на него рядом с Ратмиром; стараясь устроиться на стуле так, чтобы не болела спина, он чуть откинулся, надавливая на пружинящую спинку. Интересно, подумал он, это Ратмир петуха освободил или под действием той хрени, выработку которой мы спровоцировали, петух необратимо институционально поумнел и сам освободился? С трудом повернув голову на одеревеневшей шее, он покосился на клетку на столе, прикидывая, мог ли петух, просунув меж прутьев лапу или клюв, сам отодвинуть задвижку. Могут ли петухи мыслить? Мечтают ли андроиды об электроовцах? Черт, мысли как будто заикаются. Повернувшись к Ратмиру, поколебавшись, он чуть тронул его за плечо.

– Как ты? – спросил он.

Помедлив секунду, Ратмир, медленно отведя ладони от лица и, посидев немного, упершись локтями в колени, так же медленно выпрямился на стуле. Положив руки на подлокотники и сжав их, некоторое время отвердевшим взглядом он смотрел в пространство.

– Головокружение, – сказал он, – это пройдет.

Оглянувшись в сторону консоли, Вадим посмотрел на сливающееся в одну серую массу месиво строк на экране монитора. Оторвав взгляд от омертвевшей, ничего не говорящей немой поверхности, медленно он повернулся к Ратмиру.

– Ратмир, – сказал он, – поговори со мной.

Как всегда, секунду помедлив, Ратмир чуть повернул к нему голову, мгновенье Вадим вглядывался в его застывший неподвижный профиль.

– Наши подходы не срабатывают, – сказал он. – Мы валимся. Наши предположения оказались неверными, мы попытались решить проблему, руководствуясь произвольными упрощенными допущениями, принципы работы системы нам не ясны даже приблизительно, мы ковыряемся ломом в механизме наручных часов. Субстанция, которая вырабатывается в результате наших импровизаций, галлюциногенна и, скорее всего, токсична, не исключено, что каждый из нас уже серьезно повредил свой организм, третьего эксперимента мы не выдержим. А если предположить, что мы действительно перехватили управление, то не исключено, что при этом мы подвергаем опасности и жителей города. Надо что-то делать, Ратмир. Мы идем по неверному пути. Придумай что-нибудь, Ратмир. Кроме тебя мне спрашивать некого.

Некоторое время посидев неподвижно, Ратмир развернулся на стуле к консоли. Несколько секунд глядя на текст программы, он погасил его и вызвал системную директорию.

– Все сначала, – сказал он. – Надо начинать все сначала.

Придвинувшись к монитору, Вадим посмотрел на директорию.

– Это перечень работающих в настоящий момент программ?

– Да.

– И единственная не системная из них – это Current_Process_Control?

– Да.

– И для нее ты с помощью какой-то команды получил список программ и файлов, которые с ней взаимодействуют?

– Да, – щелкнув на вкладку, Ратмир вновь вывел на экран список. – Надо просмотреть его снова. Все программы. Мы слишком рано сосредоточили внимание на программах, написанных на C++. Надо просмотреть все программы. Без исключения.

– И что ты надеешься там найти?

Ратмир мгновенье помолчал.

– Пока не хочу говорить. Точнее, не знаю.

– Ты хочешь сказать, что анализировать тексты на C++ бесполезно и, не имея специальных знаний, мы все равно ничего не вскроем?

Ратмир помолчал еще немного.

– Ты это уже сказал, – произнес он, – мне нужно просмотреть программы. Все.

– Как ты будешь просматривать – просто активизировать и смотреть, что получится?

– Да. По-другому невозможно.

– И сколько их всего?

Ратмир прокрутил список.

– Несколько десятков.

– Понятно, – Вадим обхватил ладонями раскалывавшуюся голову, – распечатай мне их список, пожалуйста.

– Хорошо.

Пустив список на печать, Ратмир приник к монитору; дотянувшись до принтера, Вадим взял распечатанные страницы. Положив их перед собой, он попробовал прочитать названия файлов, головная боль тут же подскочила до порога переносимости; отложив листок и закрыв глаза, Вадим минуту пережидал, пока приступ уляжется. Это что же такое, подумал он, это что, теперь каждый раз так будет, когда я попытаюсь что-то прочитать? Впрочем, может, оно и к лучшему, пора завязывать с дурными привычками. И что же такого интересного я прочитал за последние годы. Совершенно бесполезное занятие. Открыв глаза и вновь придвинув листок, он попробовал прочитать его снова, боль, затаившись, не показывала когтей. Названия некоторых файлов представляли собой бессмысленные сочетания цифр и букв, другие включали какие-то английские слова, перевод которых он вроде бы и помнил, но смысл их ускользал от его понимания. Рядом раздался клекот и плеск крыльев – подобравшись ближе и совершив выплеск кинетической энергии, умный петух Петя взлетел на стол. Свежие силы, подумал Вадим. По интеллектуальному потенциалу мы сейчас с ним примерно равны. Отложив страницу, он взял следующую, успев прочитать, впрочем, немного – потоптавшись на столе и осмотревшись дергающимся красным навыкате глазом, петух внезапно пребольно клюнул его в палец. Отпихнув петуха, он взял третью страницу; проморгавшись слезящимися глазами, он склонился над ней, названия файлов сливались в один черный столбец; подойдя и подергав головой с красным гребнем, петух клюнул его в палец снова. Отпихнув его вторично, Вадим отложил листы; отступив к краю стола, петух, разминаясь, деловито перетаптывался, явно лелея далеко идущие планы. Замечательное пополнение нашей команды, подумал Вадим, вполне в духе всего путешествия, бесценное для взбадривания дальнейшей работы – петух-садист. Он посмотрел на свои раны, оба пальца были пробиты до крови. А вдобавок, возможно, и вампир. Закрыв глаза, он откинулся к спинке кресла. Между прочим, вполне либеральная идея, подумал он, петух, ни разу в жизни не видевший солнца, препятствует своим освободителям, пытающимся вывести его из вечной тьмы. Если не для трагедии, то для какого-нибудь арт-хаусного мультфильма покатит, точно. У консоли, где сидел Ратмир, произошло какое-то движение, открыв глаза, Вадим взглянул на монитор. Экран переливался голубоватыми волнами, через все поле экрана шла чуть пульсирующая темно-оранжевая надпись: «подготовка данных». Разом придвинувшись к монитору, Вадим быстро просмотрел на Ратмира.

– Что это?

Положив руки на колени, Ратмир неподвижно смотрел на экран.

– То, что я искал.

– Что ты имеешь в виду?

Сосредоточенно ожидая, Ратмир смотрел на медленно, толчками продвигавшуюся слева направо полосу под надписью.

– Управление технологическими циклами не производится исправлением текста в исходной программе. Потому что управлением занимаются не программисты. Где-то должен быть удобный и понятный пользовательский интерфейс. И программа, которая его поддерживает.

– И ты думаешь, что нашел ее?

– С большой вероятностью – да.

– Перебором?

– Нет, по названию.

– И как она называется?

– Tech_monitoring.

Неплохо, подумал Вадим. Ей-богу, неплохо. Еще с полминуты они напряженно наблюдали за продвижением полоски на экране. Экран внезапно переменил цвет, на белом поле резко запульсировала ярко-красная надпись:

Ошибка! Не подключен графический терминал!

Отведя глаза от экрана, Ратмир медленно посмотрел кругом.

– Понятно, – произнес он, – это GUI.

– Graphical User’s Interface?

– Да.

Резко вскочив, ухватившись за спинку кресла, чтобы не упасть, Вадим быстро обвел взглядом комнату. Где-то здесь должна быть эта штука, подумал он. Специализированный графический терминал, который используется только для управления технологическим процессом. Ничего подходящего вокруг не было видно; подойдя к стенному шкафу, Вадим распахнул дверцы – среди прочего оборудования на верхней полке был виден нестандартной формы монитор в необычно широком корпусе. Кабель для подключения лежал рядом. Сняв монитор и дотащив его до стола, Вадим подключил его к консоли. Ратмир нажал кнопку питания; неторопливо разогревшись и засветившись синим экраном с вращающейся в круге стрелкой, дисплей, чуть помедлив и моргнув, выдал графическую картинку. Приникнув к экрану, Вадим и Ратмир некоторое время смотрели на нее. Экран светился ровным светом. Помассировав виски, пытаясь утихомирить головную боль, Вадим отвел взгляд от экрана.

– Ну, кое-что, по крайней мере, теперь понятно, – произнес он.

Да, кое-что действительно понятно, подумал он. И прежде всего то, что никаким технологическим циклом мы не управляем. На экране значится «не активно», а управляем мы лабораторным испытательным контуром, то есть тем счетверенным самогонным аппаратом, что стоит через комнату отсюда, а поскольку герметизация не включена, то формируемое им вещество оба раза через щели, вентиляционные отверстия и прочие дыры благополучно распространялось по всем помещениям и оба раза так же благополучно привело нас к отключке. Отсюда понятно назначение пустой комнаты рядом с этим агрегатом – туда, видимо, помещали подопытных – животных или каких-нибудь безбашенных добровольцев, герметизировали помещение, включали аппарат на всю катушку и через видеокамеры или какое-нибудь потайное окошко наблюдали за эффектом. «А кто-то, – вспомнил он классика, – все стенографировал». Это то немногое, что понятно. А непонятно, разумеется, все остальное – все эти W, L, E, P и прочие буквы в разных комбинациях и все с ними связанное.

Приникнув к терминалу, Ратмир раз за разом щелкал мышкой на квадратики схемы и рассматривал открывающиеся оконца. Потерев слезящиеся глаза, Вадим повернулся к нему.

– Какое время выработки вещества – посмотри, если можешь, – сказал он, – может, там указано.

– Уже посмотрел, – ответил Ратмир. – Пятнадцать минут.

– Не больше?

– Можно больше, регулируется. Но это по умолчанию.

Понятно, подумал Вадим. Иначе я бродил бы в полях Элизиума или садил из РПГ по танкам до сих пор. Хорошие ребята здесь работали, творческие. Интересно, газ для вейки тоже они разработали или конкурирующая команда – предложить и то и другое питерским нарикам – отбою бы не было. Ладно, хрен бы с ними. Проморгавшись, он вновь придвинулся к терминалу.

– Ну что? – спросил он.

Щелкнув, Ратмир открыл очередное оконце.

– Четыре параметра, – сказал он, – соответственно – четыре факториал – двадцать четыре комбинации. Каждой из комбинаций соответствуют четыре коэффициента, которые можно без ограничений задавать. Судя по всему, для регулировки технологического цикла первоначально выбирается одна из двадцати четырех комбинаций, а затем каждому из четырех параметров в этой комбинации приписываются коэффициенты. Поскольку других регулировок нет – или, по крайней мере, на пульт управления они не выведены, – этим выбором и этими коэффициентами состав вырабатываемого вещества определяется полностью.

– Параметры – это эти E, L, W, P и прочие?

– Да.

– А зачем внизу, в лабораторном контуре, еще какие-то буквы?

– Не знаю. Для экспериментов, может быть.

– Ладно, не важно. – Вадим придвинулся к экрану. – Так что, получается, если взять и обнулить все без исключения коэффициенты во всех двадцати четырех комбинациях, то производство вещества Облака мы гарантированно остановим?

Глядя в экран, Ратмир некоторое время размышлял.

– С достаточно большой вероятностью, – сказал он наконец. – Учитывая, что все коэффициенты при параметрах, которые сейчас там записаны, – положительные числа, то с большой вероятностью ноль действительно означает терминацию. Попробовать, во всяком случае, можно.

Секунду Вадим смотрел на экран.

– Пробуй, – сказал он, – пробуй. Рассиживаться нечего. Похоже, на этот раз мы действительно что-то нащупали.

Щелкнув мышкой на «Активация резервного контура управления», Ратмир подождал, пока синий цвет заполнит полоску внизу экрана от левого края до правого, над квадратиком активации возникла надпись «Текущее состояние: активно», квадратик «Параметрическая регулировка комплексная» подсветился голубоватым цветом; щелкнув на него, Ратмир подождал, пока полоска внизу снова быстро пробежала свой путь, включилась подсветка на квадратиках P, W, E, L; щелкнув на P, Ратмир активировал слабую подсветку на шести прямоугольниках с буквами под ним; выбрав верхний, с буквами PLEW, он открыл окно с четырьмя десятичными коэффициентами; удалив их и заменив на нули, он нажал кнопку «Применить». Полоска внизу вновь поехала слева направо, дойдя почти до конца, она замешкалась, секунду спустя на экране возник прямоугольник с красной надписью, несколько мгновений, глядя на него, Вадим и Ратмир осмысливали его содержание:

Вы готовитесь произвести изменение в процедуре действующего технологического цикла.

Повторное изменение потребует авторизации Главного инженера предприятия

Под надписью слабо светились прямоугольнички с надписями «Да» и «Нет». Еще мгновенье подумав, Ратмир щелкнул на слово «Нет». Предупреждающая надпись погасла. Секунду Вадим смотрел на Ратмира.

– И что это значит?

Отпустив мышь, Ратмир положил руки на колени.

– Статус резервного центра управления позволяет сделать только одно изменение, – сказал он, – все дальнейшее возможно только с разрешения главного инженера, который должен ввести свой пароль и активировать подтверждение. Мы можем обнулить только один набор коэффициентов, один квадратик из двадцати четырех. На этом наше вмешательство закончится.

Мгновенье Вадим раздумывал.

– То есть обнулить только один из двадцати четырех вариантов?

– Да.

– А они точно исключают друг друга? Ты уверен, что понял все правильно?

– Судя по тому, что одновременная регулировка их невозможна, то да.

– А какой из них активирован в настоящее время, мы не знаем?

Ратмир некоторое время раздумывал.

– Не знаем. И, вероятнее всего, не узнаем. Я попробую исследовать интерфейс, но вероятность успеха не гарантирована.

Пережидая новый толчок головной боли, Вадим отвел глаза от терминала.

Все логично, подумал он, резервный центр управления существует на случай каких-то чрезвычайных мероприятий, когда основное управление потеряно, а для того чтобы принять решение в чрезвычайной ситуации, нужно доскональное знание сути технологических процессов, и у кого же оно есть, как не у руководителя исследовательского центра, видимо, еще когда-то давно это право оставил за собой какой-то крупный ученый, который руководил разработками когда-то. Но давать разработчикам право полного управления производством неправильно – приняли спасительное решение и отошли в сторону, отсюда и требование подтверждения последующих решений со стороны главного инженера, что, в общем-то, не представляло проблемы при условии, что этот главный инженер сейчас находился бы тут же и все руководители предприятия собрались бы в этой комнате. Только где нам теперь взять этого главного инженера с его паролем, то есть получается, что перед нами проблема выбора без права на ошибку, то есть мы должны безошибочно выбрать и обнулить тот единственный режим, который активирован в настоящее время. И понятно, почему он не отображен, – уж кому, как не сотрудникам исследовательского центра знать, какой режим работы активирован в настоящее время, выводить это на терминал – все равно что подсвечивать таблицу умножения, только вот о нас с Ратмиром они не подумали. Если в программе управления сведений о текущем режиме нет, то они могут быть на компьютерах сотрудников, скорее всего – на компьютере начальника исследовательского центра, если он под паролем, то его-то Ратмир взломает, что там, на компьютере, – это другой вопрос, через какие дебри документов придется пробираться, но попробовать нужно, не попытаться невозможно.

– Вот что, – сказал он Ратмиру, – переверни вверх дном эту программу, залезь во все ветки, прошерсти меню до основания – может быть, хотя бы косвенное указание на задействованный режим где-то отыщется. А я посмотрю в компьютерах у сотрудников.

На мгновенье задержав руку, передвигавшую мышку, Ратмир продолжил движение; стараясь не шататься, Вадим вышел из комнаты. Клавиатура компьютера в комнате начальника была покрыта заметным слоем пыли, компьютер включился без пароля; открывая одну за другой папки на рабочем столе, Вадим просматривал бесконечные файлы переписки, акты сдачи-приемки работ, протоколы измерений и протоколы совещаний. Все правильно, подумал он, руководитель научно-исследовательского центра не занимается непосредственно научной работой, он на административной должности, он руководит процессом, даже если он полностью в курсе всех деталей текущих разработок, едва ли это находит отражение в его документах, то же касается и взаимодействия его структуры с производственными службами, на поверхности, в документах компьютера лишь деловая переписка, документ о текущих параметрах технологического цикла в чистом виде найти, скорее всего, не удастся, где-то могут быть краткие упоминания о нем, какие-то ссылки на него, какие-то краткие выдержки из него, хоть надежда не так велика, как мне показалось сначала, – все равно, надо все переворошить, все просмотреть аккуратно. Покончив с диском C, он перешел на диск D, снова потянулись бессмысленные, ничего не говорящие документы, глаза слезились; автоматически открыв очередную папку, он машинально окинул взглядом выстроившиеся в четыре столбца названия документов; понимая, что нужен отдых, на мгновенье он зажмурился; открыв глаза, он откинулся на спинку стула. В нижней части папки выделялся цветной окраской иконки в виде полосато-оранжевого бакена файл с расширением mov в формате VLC. Бездумно подведя к нему курсор, так же автоматически он щелкнул мышкой. Экран засветился, возникло изображение, разом зашумели голоса, за столом, который сейчас был пуст, сидели люди, лица людей были нервны, изображение, несколько раз дернувшись, стабилизировалось, голос кого-то невидимого после секундной паузы зазвучал из динамиков.

– Ладно, повторяться, думаю, нет смысла, я уже имел случай высказаться по этому вопросу. Дело не в заслугах, ошибках и этических колебаниях каждого из нас, сейчас я просто прошу каждого конкретно и ясно высказать свое отношение к сделанному нам предложению.

Саркастически скривившись, один из сидевших бросил быстрый взгляд в сторону невидимого говорившего.

– Играем в демократию?

– Хочу вам заметить, уважаемый Михаил Дмитриевич, что мы давно уже не играем.

Другой сидевший, махнув рукой, резко отвернулся.

– Ну понятно. Сейчас начнется агитация в духе ленинской социал-демократической партии: «Чтобы объединиться, нам нужно сначала размежеваться».

– Доразмежовывались уже.

– Вы знаете, что гоминиды из второй лаборатории с нами уже не здороваются?

– Скоро в туалет будем ходить по предварительной записи – чтоб не дай бог кого-нибудь не того не встретить.

– Можно мне? – щуплый парень с больным взглядом, секундно вздрогнув плечами, на мгновенье стремительно-коротко обозначил бессильно поднятую руку. – Может быть, я скажу не самое важное, но, пожалуйста, послушайте и постарайтесь понять. Даже не понять… ну… как-то учесть. Хотя ни на какую особую роль я не претендую. Понимаете, я читаю статьи в наших журналах – в наших классических, солидных, стопудово уважаемых и безоговорочно авторитетных журналах, я читаю статьи людей, перед которыми я преклонялся, которыми со студенческих лет восхищался, я читаю – и мне скучно. Не потому, что я чувствую себя умным, или, упаси господи, умнее их – я и не чувствую, но с высоты того, что я сейчас знаю – пусть в этом нет моей заслуги, – все ими написанное кажется попыткой сделать перевод с санскрита с помощью англо-голландского словаря. В котором к тому же полно опечаток. Я не говорю, что нужно кем-то пренебрегать или кого-то презирать, но поймите – это уже произошло. Что бы мы ни думали, что бы мы сегодня ни решили – мы ничего не можем поделать с тем знанием, которое сейчас у нас есть, мы не можем это вычеркнуть, мы не можем это забыть. Это уже есть, мы знаем. И двигаться дальше, или даже остановиться, или свернуть куда-то, не учитывая этого, мы не можем.

На короткое мгновение установилась тишина.

– Единственное неправильное слово – «знаем».

– Ну, вопрос спорный.

– Вопрос бесспорный. Нет, подождите. Знание – какое знание? У вас нет знания. Знание предполагает понимание предмета во всем комплексе его взаимосвязей. У вас нет понимания. У вас есть сумма сведений. Человеку, с трудом выучившему Псалтырь и тройное правило арифметики – ничего личного, коллега, это метафора, – вручили полную и исчерпывающую инструкцию по эксплуатации турбореактивного двигателя. Хорошо – и том лекций по термодинамике – пусть даже написанный безупречным, методически конгениальным языком. Мальчик оказался понятливым, смышленым – и научился по инструкции управлять режимами двигателя на стендовой установке. И даже прочитал лекции, и даже, как ему показалось, что-то понял. Но этот розовый мираж быстро кончится, как только этот мальчик на основе своего «понимания» попробует запустить на двигателе режим, который не описан в инструкции. Двигатель разлетится на тысячу кусков, и дай бог, чтобы мальчику при этом не оторвало хотя бы руки. А скорее всего, он, подобно двигателю, сам разлетится на фрагменты. Кружок «Занимательная травматология» – вот чем, в лучшем случае, все вы с некоторых пор являетесь. И это я еще смягчаю.

– Ну, пошло-поехало. Только давайте без попсовой драматизации. «И как мне уберечь моего милого мальчика от смертельной игрушки, подброшенной ему Оппенгеймером». Без розовых слюней, пожалуйста, и так уже тошнит от всего этого.

– То есть наше будущее безоблачно и прекрасно? Штыки примкнуть – и в атаку?

– Подождите. Ну, подождите, пожалуйста. О чем вы? Да нет, я понимаю, о чем вы, осторожность, гносеология, все это прекрасно. Только скажите мне – то, о чем мы думали, о чем столько говорили, что хотели приблизить, это что – все? Это наше прошлое? Мы больше ничего не хотим? Вот я смотрю на вас, и я не понимаю – кто вы? Пожалуйста, просветите меня, дурака. Вы те же, или, может быть, я чего-то не заметил, может, что-то изменилось, а я этого не понимаю. Вы примирились? Вам все нравится? Вам что, нравится, куда все катится? Вы что, полюбили это? А если нет, то почему, когда наступил момент, когда мы можем воплотить это на практике – да, тщательнейшим образом все обдумав, с тысячей предосторожностей – вы вместо того, чтобы это делать, вдруг начинаете говорить правильные слова? Почему?

– Не поможет вам ваша тысяча предосторожностей…

– Не надо уводить разговор в сторону. И не надо говорить, что у нас нет понимания. Насчет понимания, извините, почитайте Дюма: «Высказывайтесь от своего имени, Портос, когда говорите подобные глупости». У вас нет понимания, а у меня есть. И я готов вам это доказать, и объяснить, если что-то непонятно.

– Мы обсуждаем совершенно не то, что нужно обсуждать. Это не вопрос научный, это не вопрос остроты чьих-то мозгов – в конце концов, все аспекты вновь открывшихся нам сведений мы многократно обсуждали – и в этой же комнате, и в этом же составе. Нами проведена масса экспериментов, доказана справедливость представленных нам постулатов, синтезированы новые вещества, их действие проверено – если хотите, с позиций доказательной медицины – что касается глубины понимания, то, может быть, она и недостаточна, но, во всяком случае, она не меньше, чем глубина понимания классических сведений, известных нам с давних пор. Это вопрос этический, это вопрос нашей решимости, нашего долга, вопрос гуманистического сострадания. И только к этим мотивам следует прислушиваться.

– У вас нет гуманистического сострадания. У вас есть безоговорочная вера в Великого куратора.

– Вера?! Хотите унизить? Нет-нет, я стерплю. Какая вера? Хорошо. Вы видели то же, что и я, анализировали то же, что и я, экспериментально проверяли то же, что и я, в конце концов, пришли к тем же выводам, что и я. Где здесь вера, скажите, где? Где она просочилась?

– Да, я видел. Мы все видели. Только вопрос – что мы видели? Хорошо. Пришел Христос, накормил семью хлебами тысячу человек, исцелил страждущих. Только откуда известно, что это Христос? Может, это дьявол в обличье Христа?

– А знаете, в чем фокус? В том, что вы бы и реальному Христу это сказали.

– «Реальному Христу» – это замечательно. Прекрасный довод в устах атеиста.

– Знаете, вот я смотрю на вас и не могу понять, кто из вас меня больше пугает. Вы лучше скажите – на сколько лет нас продвинули вот эти невесть как появившиеся, задарма преподнесенные, перевязанные розовой ленточкой знания? На пятьдесят? На семьдесят? И это при космических – без всякого преувеличения – текущих темпах развития биохимии и генетики. И вы что, всерьез полагаете, что чистота и качество понимания этих знаний будут равны чистоте и качеству знаний самостоятельно добытых, по крупицам осмысленных, выстраданных? И что вы действительно поймете смысл и границы применения этой подаренной вам игрушки прежде, чем она рванет у вас в руках? А что касается вас, милейший, то вам без всяких психоаналитиков давно надо понимать собственные побуждения и мотивы. И поменьше распространяться о гуманистическом долге и сострадании. Это не долг и не сострадание. Это просто раскаяние людей, десятилетиями работавших на войну. Но живые люди – не материал для излечивания ваших неврозов, так что если хотите внутреннего спокойствия, то добивайтесь его какими-нибудь менее социально взрывоопасными методами. Афобазол какой-нибудь попейте.

– Я знал, что мы докатимся до взаимных оскорблений. Вот, пожалуйста, распишитесь в получении.

– Особенно впечатляет один из предыдущих тезисов. Что для того, чтоб быть красивой, надо страдать, это я слышал, а вот что для того, чтобы быть умным, надо страдать, – это уже что-то новенькое.

– Послушайте, вам не кажется, что нам давно пора прекратить эти дурацкие дискуссии и просто проголосовать?

– И вы думаете, это что-то даст?

– Не знаю. По крайней мере, хоть какая-то определенность, может, наконец обозначится.

– Ага. Как у синоптиков. Они, говорят, когда не знают, будет завтра дождь или нет, тоже на голосование ставят.

– А что произойдет после этого голосования, вы представляете?

– Подождите! Подождите! Послушайте, я не понимаю, что происходит. Мы все были едины, когда говорили о проблеме, мы понимали, что она глобальна, всеобъемлюща, что только мы – в силу нашей профессии – имеем хоть какую-то возможность противостоять ей, что нужно воспользоваться малейшим шансом, если только он появится, и вы были согласны, вы говорили, что это единственно достойная задача для ученого, что низким, интеллектуально и эмоционально постыдным было бы закрыть глаза, зажмуриться, уклониться от вызова, что все ресурсы, все интеллектуальные и нравственные силы надо положить на это. Что изменилось? Вы больше так не считаете, ситуация вас больше не пугает, не волнует? Кто говорил, что нет более унылого зрелища, чем бездарная молодежь? Кто говорил про последний шанс сохранить плодоносящую ветвь на мертвом дереве? Что вас пугает теперь? Опасность, которая если и присутствует, то в совершенно вегетарианских дозах? Ответственность? Объясните.

– Опасность в вегетарианских дозах – ну да, это мы проходили. А потом вегетарианцы начинают поедать друг друга.

– Это невыносимо. Почему в сложившейся ситуации у вас не находится ничего, кроме каких-то бессмысленных фигур речи? Господи, неужели вы не понимаете, что все мы профессионально и нравственно погибнем, если не найдем в себе мужества говорить друг с другом простыми и ясными словами? Неужели это не ясно кому-то? Неужели…

Движок внизу экрана коснулся правого ограничителя, изображение погасло. Щелкнув мышкой, Вадим погасил браузер; увидев на месте его вновь возникшую на экране директорию с файлами переписки, механически он открыл один за другим несколько файлов, бездумно пробежав их по диагонали, он свернул директорию, на заскрипевшем колесиками стуле он отъехал от стола. Чувствуя приближение нового приступа головной боли, сжав руками виски, он закрыл глаза. Так вот, значит, какими они были, подумал он, не добросовестные дотошные профессионалы, целиком погруженные в свои проблемы, а вот такие рефлексирующие истеричные идиоты, убежденные к тому же в исключительной и судьбоносной роли собственного разума. Я думал, таких уже не осталось – их и не осталось, в Москве и Санкт-Петербурге, но, оказывается, они уцелели здесь, в провинции, ну да, этот Семиструйск с его заводом, он был одним из общенациональных центров биохимии, причем военной, эдакий химический аналог Арзамаса-16, и вот они угнездились здесь, унаследовав все лучшее – и худшее – от советской традиции, заботливо взращенные старшими товарищами, воспитанные в атмосфере интеллектуальных пиршеств и мировоззренческих споров обо всем на свете, о глобальных проблемах, убежденные в собственной интеллектуальной исключительности, в праве принимать решения за других, вдобавок гордые сознанием ответственности за принимаемые решения, готовые всерьез спорить об этом, именно так понимающие свою роль в обществе, в мире, в цивилизации, в социуме, бог знает где еще. И черт знает, чего еще они могли натворить здесь – оторванные от столичных центров потребительства и разврата, одуревшие от низкой зарплаты и, главное, оставленные без конкретной работы, предоставленные сами себе, пущенные в свободное плавание. Платить, платить им надо было больше, чтобы заплыли жиром, свили теплые коконы в безмятежно-сытом, идеально потребительски упакованном мещанском существовании, в окружении приветливых жен и долбаных детей, занимающихся спортом, чтоб были всем довольны и только пожимали бы плечами при разговорах о мировых проблемах, как о чем-то зыбком и неприлично абстрактном, не поддающемся серьезному научному анализу. Так, только так, иначе тьма, вечная тьма…

Боль, достигнув пика, понемногу откатилась; открыв глаза и вновь придвинувшись к монитору, он открыл следующую папку, колонки Word’овских файлов казались бесконечными; открывая и закрывая их, один за другим просматривая, уже зная, что ничего не найдет, он закончил папку и начал следующую; обреченно и дисциплинированно просмотрев оставшиеся папки, он отодвинул мышку. Гениальная догадка себя не оправдала, подумал он, так что же, куда двигаться, куда метаться, что делать теперь. Обратиться к стихии чистого разума, попытать счастья на полях логики – замечательная идея, особенно если учесть, что единственная надежда на внешнюю подсказку только что рухнула, и совершенно непонятно, где взять следующую, ну так что, дергайся, пытайся, бейся лбом о стену, в конце концов, это лучше, чем сидеть здесь и ждать у моря погоды, а точнее, ждать Ратмира, который исследует сейчас эту чертову программу, ходит по веткам пользовательских окон и, разумеется, ничего не найдет. Ладно, стоп, соберись, успокойся, мысль, химически чистая мысль, вот все, что тебе остается, только она, только она одна, только на нее остается надежда теперь. На столе лежала стопка бумаги, придвинув к себе листок и взяв из подстаканника с пишущими принадлежностями шариковую ручку, мгновенье помедлив, пережидая ткнувшуюся в виски настойчивую боль, он написал на листке:

WPLE

Замечательно, подумал он. Четыре буквы. И двадцать четыре варианта их расстановки, какая первая, какая вторая и так далее, хотя если результат зависит от этой расстановки, то логично предположить, что речь скорее идет о некой иерархии: какая верхняя, какая следующая по старшинству и так далее вниз, как распределение медалей у четырех команд, вышедших в полуфинал чемпионата мира. Ну и что, что это дает, все равно непонятно, что скрывается за этими буквами, что они обозначают, при том что это может быть что угодно, от названия химических элементов до заглавных букв какой-нибудь матерной частушки, хотя нет, до такой плебейской вульгарности эти ребята, разумеется, не опустились бы. Тогда что это – скорее, какие-то факторы, определяющие технологический процесс: какой главный, какой следующий по значению, хотя опять-таки, что это за факторы и что обозначают чертовы буквы – догадайся, попробуй. Зайдем с другой стороны, подумал он, характерно, что этих факторов не сколько-нибудь, а именно четыре. Четверичность – краеугольный камень античных философий и календарей, четыре времени года, четыре времени суток, четыре главных элемента природы – огонь, воздух, земля, вода, так, кажется, учил Гераклит, или Анаксагор, или, в конце концов, они оба, забавно, а может, так оно и есть, W – water, E – Earth, хотя нет, земля – это в смысле земля как почва, а не Земля как планета, тогда было бы не E, а S – soil. Нет, не прокатывает. Вот что, подумал он, в прежние времена эти ребята занимались разработкой психотропного оружия, это совершенно ясно, это мы с Ратмиром почувствовали на собственной шкуре, вернее, на собственных мозгах, сначала вейка, которая нас вдобавок практически обездвижила, потом эти наши опыты с самостоятельной регулировкой, в результате которых эта установка по ту сторону коридора выработала, по всей вероятности, какой-то сильнейший галлюциногенный газ, вероятно, и результатом их эксперимента должно было стать нечто подобное, причем революционное по содержанию, намного опережающее существующий научный уровень – судя по их обсуждению, причем революционное настолько, что могло быть только откуда-то подсказано, привнесено снаружи, другое дело, что у них не получилось, что-то пошло не так, произошла авария, результатом чего и стало появление Облака, но это ладно, это сейчас не важно, важно другое, эта субстанция в любом случае должна была как-то воздействовать на человека, как вообще можно воздействовать на человека, точнее, на что в человеке можно воздействовать. Можно воздействовать на него самым грубым, разрушительным образом, как воздействуют простейшие отравляющие газы – поразить его внутренние органы, вывести из строя опорно-двигательную систему, словом, отравить, уничтожить физически. Можно, что сложнее, воздействовать на его мозг, вывести из строя мышление, превратить его в одурманенное, галлюцинирующее, неспособное к сопротивлению существо, которое в боевых условиях легче всего взять в плен. Что еще можно? Не знаток я всего этого, стоп, хотя есть еще, судя по всему, психотропные специализированные вещества, подавляющие волю к сопротивлению, в принципе подавляющие волю, пусть на некоторое время, превращающие человека в раба, неспособного уклониться и дать неправдивый обдуманный ответ, вынужденного на любой вопрос выкладывать всю подноготную и исповедоваться, неспособного противостоять приказу, автоматически и покорно выполняющего любые команды и инструкции. Что еще возможно? Есть, кажется, да нет, точно, есть какие-то таблетки и вещества, вызывающие беспричинный прилив радости и удовлетворения, счастливой эйфории, восторга и воодушевленности, и есть точно так же вещества, вызывающие мгновенный, ничем внешне не спровоцированный приступ депрессии, отчаяния, экстремальной угнетенности, страха и всего прочего – короче, воздействующие на эмоциональную сферу. Что еще? Кажется, все. Любопытно, что составляющих опять-таки получается четыре. Стоп. Несколько мгновений раздумывая, Вадим взял ручку, еще секунду помедлив, придвинув лист, он в столбик написал на нем:

P – Physiology

L – Logic

W – Will

E – Emotions

Некоторое время, соображая, он смотрел на листок. Так, подумал он. Все это может быть бредом, а может и не быть, трудно гадать об этом, тем более учитывая мое теперешнее состояние, в любом случае, как в анекдоте о блондинке, рассуждающей о вероятности встречи с динозавром – пятьдесят на пятьдесят, либо встречу, либо нет, либо это соответствует действительности, либо нет, похоже, есть способ проверить это, да, действительно, если я правильно все запомнил, должен быть такой способ. Поднявшись, переждав головокружение, взяв листок, пошатываясь, он пошел назад в серверную; все так же сидя перед монитором, Ратмир бродил по веткам пользовательской программы, петух, устроившись рядом и гордо светя гребнем, периодически нажимал клювом кнопки клавиатуры. Сев рядом, Вадим положил перед Ратмиром листок.

– Включи лабораторный контур, селективную регулировку, – сказал он. – Надо проверить кое-что.

Закрыв текущую вкладку, несколько раз щелкнув мышкой, Ратмир придвинул к себе листок. Несколько мгновений он смотрел на него.

– Амплификаторы качеств, – сказал он, – я думал об этом.

– Поставь какое-нибудь приемлемое время, – сказал Вадим, – не слишком коротко, но и не слишком долго. Сколько там стоит по умолчанию?

– Пятнадцать минут.

– Нормально, пусть так и будет.

– Хорошо.

Активировав квадратик с буквами W, L, P, E, J, H, A, Ратмир выставил время; вернувшись к перечню, он вопросительно взглянул на Вадима.

– Какую букву заряжать?

Глядя на буквы, Вадим мгновенье помедлил. Действительно, какую, подумал он. Физиологию лучше не трогать, учитывая мое и наше физическое состояние, черт его знает, что там будет, еще нанесем непоправимый и завершающий удар здоровью, с волей тоже лучше не рисковать, в конце концов, это самое дорогое, что у меня есть, эмоции… эмоции после, бог с ними, попробуем сначала и лучше логику. В конце концов, мышление – это самое очевидное, будем надеяться, что за пятнадцать минут этот самогонный аппарат в соседней комнате не выделит ничего такого, что оказало бы на него необратимого действия, хотя насчет этого я, конечно, напрасно волнуюсь, это когда-то они занимались психотропным оружием, что бы ни предназначена была по замыслу этих умников вырабатывать технологическая линия комбината, но уж точно не поражающие субстанции, не собирались же они отравить весь город во имя высших принципов, хотя, с другой стороны, с них станется, да нет, какая-то другая идея у них была, если в итоге и вредоносная, то объективно, опосредованно, вредная с каких-то философских, высших позиций, с точки зрения каких-то абстрактных рассуждений, ну да философское зло мы как-нибудь потерпим, разберемся, если вред, то лишь бы не конкретный. Ладно, в любом случае, если я прав, воздействие будет заметным, в какую сторону, это другое дело, будем надеяться, что, несмотря на все искажения, у меня или хотя бы у Ратмира хватит сознания это осмыслить.

– Активируй L, – сказал он Ратмиру, – критика чистого разума, попробуем, что это в действии.

Невозмутимо кивнув, Ратмир щелкнул мышкой на активированную букву. Синеватая полоска, возникнув в нижней части экрана, поползла слева направо; достигнув правого края, она погасла, на экране возникла надпись «Селективная регулировка активирована». Поехали, подумал Вадим, началось. Как там у Андрея Болконского: «Вот оно, началось. Страшно и весело». Не то чтобы уж очень весело, хотя, с другой стороны, не так уж и страшно, если эта штука не сделает меня придурковатым хануриком, то, быть может, наоборот, откроет какие-нибудь новые возможности, светлые горизонты, вот воспарю сейчас на крыльях химически чистого разума – сбрасывая вниз термитно-осколочные бомбы ошеломляюще революционных вредоносных идей – будете знать. Ох, и разрушу я сейчас веками сложившиеся обветшавшие стереотипы. Совершенно ничего особенного не происходило. Ратмир, вновь вернувшись к пользовательскому меню, лазил по веткам программы, петух, отступив вглубь стола, шаркая лапой, прицельно поглядывал оттуда на Вадима и на Ратмира, видимо шлифуя какие-то системно-затейливые мстительные замыслы. Ну и что мне делать, подумал Вадим – ожидая, пока эта балалайка произведет хоть какой-то минимально идентифицируемый эффект – лежать, спать, смотреть футбол по интернету? Покосившись на стоявший рядом не включенный компьютер, он отвернулся; поленившись его включать, несколько мгновений проведя в томлении ничегонеделания, взыскующе рассеянно он посмотрел кругом. Да, футбол, подумал он, вечный кладезь матерных проклятий, неиссякаемый источник испоганенных надежд и несбывшихся мечтаний для широких масс. Это в каком же году наша долбаная сборная в последний раз хоть что-нибудь минимально заметное на мировом уровне завоевала? Кажется, еще в прошлом веке, в шестьдесят шестом, на чемпионате в Англии еще сборная СССР, проиграв героически в полуфинале немцам и за третье место португальцам, вырвала зубами и когтями вожделенно сияющее четвертое место. Это еще при том, что это сейчас все такие политкорректные – дают за четвертое место бронзовые медали, а тогда, в эпически незамысловатом шестьдесят шестом, за четвертое место вообще ни хрена не давали. И с тех пор ни гугу, раз за разом, с заслуживающим почтения постоянством либо не проходим отборочный турнир, либо, с кровью и соплями наконец пройдя, благополучно ни черта не можем выиграть. Как ни изворачивайся, каких иностранных тренеров за несчитанные миллионы ни нанимай, итог неизбежно один – оглушительный крах, предельно ясное осознание собственной ничтожности на фоне ошеломляюще прорывных успехов других и полного отсутствия перспектив, опять-таки политкорректно выражаясь, темно, как у афроамериканца в жопе. Хуже всего, что из ситуации не видно системного выхода, конечно, хорошо было бы сложившуюся систему сломать, ввести разумную рациональную схему формирования и финансирования команд, с жестким лимитом и налогом на легионеров, с широкой государственной поддержкой, с опорой на собственные кадры – схему, подобную той, что ввела сколько-то лет назад у себя Германия – столкнувшись с проблемами в сто крат менее масштабными, чем наши, – но пустое мечтание, в ситуации, когда футбольные клубы давно стали дорогостоящей игрушкой для олигархов, для которых во главе угла собственные понты – «я купил звезду мирового масштаба», которым неинтересно и скучно вести кропотливую многолетнюю работу по терпеливому взращиванию собственной футбольной поросли, когда все футбольные функционеры на подсосе у тех же олигархов и проплаченно несут с умным видом форменную чушь – будто бы единственный путь для прогресса отечественного футбола – это отменить вообще лимит на легионеров, и тогда будто бы в обстановке ничем не ограниченной конкуренции откуда ни возьмись вдруг появятся и расцветут отечественные таланты, когда у государства нет ни желания, ни политической воли сломать бесперспективную ситуацию, теперешнее положение вещей будет длиться вечно. Системно мысля – неужели так-таки и нет приемлемого выхода из кризиса? Выход, разумеется, есть – если только бросить взгляд на разность задач, стоящих перед тренером сборной любой из первоклассных футбольных держав и перед тренером сборной России, сущность проблемы сразу же становится ясна как на ладони. Бразильского футболиста не надо учить, как играть в бразильский футбол, английского – в английский, немецкого – в немецкий, в связи с этим задача тренера любой из этих сборных однозначно ясна и проста – подобрать наилучшим образом наилучших игроков, максимально подходящих под давно известный, десятилетиями – если не столетиями – устоявшийся, никем не оспариваемый национальный стиль игры. Что такое российский стиль игры в футбол, никто не знает. Говорят, он существовал когда-то – в сороковых годах прошлого века, но людей, видевших его, практически не осталось, и посоветоваться и спросить не у кого. В связи с этим перед тренером сборной России стоит задача, в корне отличающаяся от задач его зарубежных коллег – ему для начала надо объяснить игрокам, во что они будут играть. Что это будет – какая-то разновидность тотального футбола в стиле Ринуса Михелса, или игра с упором на позиционную атаку и контроль мяча в испанском духе, или что-то еще, совершенно постороннее, – что? Прежде чем начать, тренер должен определить концепцию игры и уже потом, с учетом ее подбирать под нее игроков, годами, сезон за сезоном, кропотливо и настойчиво выстраивать и шлифовать коллективную игру по выбранной схеме, доводя ее до совершенства, доводя до состояния отлаженного механизма, до состояния, когда команда может побеждать. Может это сделать тренер, который видит своих игроков раз в месяц на сборах? Никогда в жизни, для этого нужна постоянная, каждодневная упорная работа, и отсюда вывод – для российского футбола возможен лишь базовый принцип формирования сборной, когда тренер базового клуба одновременно является и тренером сборной. Все наши достижения за последние пятьдесят лет связаны именно с этим принципом, странный полууспех 2008 года является подтверждением того же правила – тогда базовым был питерский «Зенит», и по-хорошему тренером сборной надо было назначать зенитовского Дика Адвоката, ну да ладно, взяли другого голландца, со схожей генетикой, со сходными взглядами на игру – и в результате получилось то, что получилось. Однако ясна суть той единственно возможной реформы отечественного футбола, которую решительно и безотлагательно нужно осуществить. Лимит на легионеров отменить – пусть олигархи радуются, черт с ними, но при этом в лиге должен быть клуб, который бы полностью, на сто процентов состоял из российских игроков – и дать этому клубу права, сходные с правами, который имел хоккейный ЦСКА советских времен – привлекать и забирать лучших отечественных игроков отовсюду, тем более что при теперешней нашей скудости только на один клуб таких игроков и хватит. В этой ситуации обилие легионеров в других клубах обернется плюсом – это значит, что этот российский клуб постоянно будет играть с сильными соперниками. И тренер этого клуба должен быть тренером сборной. Сборная России будет постоянно играть во внутреннем чемпионате, участвовать в еврокубках, в бесчисленных встречах шлифовать и оттачивать командную игру, оттачивать мастерство – другого пути, другого варианта решения проблем в сложившейся ситуации просто не существует. Если что-то делать, то только так.

На мгновенье отвлекшись от размышлений, Вадим посмотрел кругом. Петух, прижавшись к системному блоку компьютера, замерев, смотрел неподвижно в одну точку, Ратмир, достав где-то стопку бумаги, что-то сосредоточенно писал. Накропать, что ли, письмо с предложением в российский футбольный союз, подумал Вадим, ну да, конечно, так они его там и прочитают; не вскрывая, выбросят в корзину, а если даже вдруг и прочитают, все равно не хватит у них ни мотивации, ни системного мышления, чтобы осознать, что предлагается, оценить по достоинству, хотя бы задуматься. Да, мышление, системное, абстрактное, человеческое мышление, любопытно, что физиолог Павлов называл его «лишним», имея в виду, что для решения стандартных проблем, стоящих перед всякими живыми организмами, – воспроизводства и выживаемости – такое мышление определенно и безусловно не нужно. Эволюционные предки человека – обезьяны, или кто бы там ни был, – прекрасно могли самовоспроизводиться и выживать без него, точно так же как современные шимпанзе и орангутанги прекрасно выживают и воспроизводятся в африканских лесах. А ведь действительно, тут есть серьезная проблема – проблема необъяснимости появления этого самого мышления, именно в виду его ненужности, странная, алогичная, ошеломляющая неправильность, заключающаяся в том, что природа, не терпящая ничего лишнего, ни с того ни с сего вдруг взяла и произвела это самое «лишнее» в грандиозных масштабах. Появление мышления у человека беспричинно, оно противоречит всем базовым логическим принципам – принципу разумной достаточности, принципу Оккама, оно не укладывается ни в какие эволюционные или другие схемы, его невозможно объяснить с позиций естественного отбора, потому что это уже какой-то неестественный отбор, собственно, с появлением мышления человек, по сути, вышел из-под влияния естественного отбора. И, главное, непонятен механизм, непонятно, по какой причине, почему действовавший исправно миллионы, сотни миллионов лет, идеально отлаженный, безупречно сбалансированный природный процесс вдруг дал сбой, ни с того ни с сего, без всякой видимой причины вдруг породив нечто совершенно несообразное, ошеломляюще, обескураживающе избыточное, тысячекратно превосходящее природные потребности, невероятно, почти уродливо усложненное, каким образом, как возник первый импульс, положивший начало этому процессу, каким был второй, как сложилась, вырастала и, наконец, стала необратимой необходимая для такого небывалого, сверхсложного явления причинно-следственная цепочка. Подобные вещи не происходят просто так, нужен какой-то особый фактор, какой-то двигатель, причем мощнейший, который сдернул бы с места рычаги, спутал карты, нарушил и отклонил в сторону до блеска отполированный эволюционный процесс, увел его – и невообразимо быстро – на совершенно новые, необъяснимо причудливые, с головокружительной сложностью спроектированные рельсы. Рациональное мышление отступает, логические доводы теряются, поневоле, сами собой возникают мысли о боженьке или инопланетном разуме, хотя и тот и другой только отсрочивают ответ на вопрос, вернее, уводят его в дурную бесконечность и ничего не объясняют. Ладно, попробуем – как бы это ни было сложно – мыслить логически, абстрактное мышление, строго говоря, не является монополией человека, абстрактным мышлением обладают животные и даже рыбы, они проявляют его строго дозированно – в тех, и только в тех обстоятельствах, когда оно является ситуативно необходимым, когда жизненно необходимо справиться с задачей, решить которую неспособны инстинкты, – все это неопровержимо доказывают многочисленные опыты. Полное господство рационализма и целесообразности, принципа разумной достаточности – мышление включается только тогда, когда оно необходимо, когда без него невозможно, когда бессильны все остальные средства природного инструментария. Человек – даже самый глупый – мыслит почти постоянно, без всякой видимой причины, не важно, каково качество этого мышления, главное, что оно происходит само по себе, не вызванное железной необходимостью – хотя бывает и такое, – но важно, что мозг пускается в свободное плавание – вялотекущие мысли, ленивые праздные размышления, то, чего категорически не бывает у животных, как, в какой момент началось все это, как могло случиться, что предки человека вдруг стали мыслить просто так, без железно вынуждающих обстоятельств – как только мы поймем это, поймем, под действием каких факторов это случилось, мы найдем ключ к загадке. Важна теорема существования – когда-то, в силу особого стечения обстоятельств это вдруг в первый раз произошло, случилось небывалое, объяснить все дальнейшее – уже дело техники. Только как? Несколько мгновений, несясь в сияющем внутреннем поле мысли, Вадим сидел неподвижно. А ведь есть такой двигатель, – вдруг подумал он, – мощнейший и простейший, примитивный и способный сдвигать горы – удовольствие. Удовольствие прекрасно знакомо животным, животные – все они – стремятся к его повторяемости – если медведю нравится тереться спиной о дерево, он будет тереться, если кошке нравится, чтобы ей чесали за ухом, она будет мурлыкать и подставлять голову, механизм повторения действий, ведущих к удовольствию, прекрасно доступен животным, а значит, и предкам человека, он укладывается в рамки инстинктов. И отсюда все – или практически все – вдруг становится понятным, становится понятным механизм возникновения мышления, тот самый спусковой крючок, который запустил процесс – в основе, разумеется, случай, вернее, какая-то очень древняя случайная мутация, и понятно, в чем она заключалась – а заключалась она в том, что биохимия процесса мышления у предков человека – точнее, у некоторых из них – вдруг оказалась замкнута на центры удовольствия в головном мозге. Примитивно говоря, им попросту стало приятно мыслить – и, естественно, они занялись этим – не ради результата, а ради процесса. А дальше – классический механизм естественного отбора – хотя они мыслили не ради результата, а ради процесса, результат пришел сам собой, и особи, подпавшие под эту мутацию, получили колоссальный резерв выживаемости – выживать стали именно их потомки, унаследовавшие их свойства, эта ветвь выделилась, обособилась, процесс стал необратимым, произошло небывалое – сформировался вид, в котором мышление впервые сделало прорыв из царства необходимости в царство свободы, отделилось от физиологии, от инстинктов, стало обособленной, самоценной функцией, мышление перестало быть средством, а сделалось самоцелью. Проверить, доказать эту гипотезу, провести серию опытов – и понятно, как это сделать, вживить в мозг собакам, или обезьянам, или над кем там теперь измываются зоологи, электроды, так чтобы, как только они начинали решать логические задачи – сортировать кубики или переставлять флажки, – у них сразу возникало чувство эйфории – современные технологии, похоже, это позволяют – стремясь продлить эту эйфорию, они будут решать логические задачи постоянно, провести серию измерений – если после долгого периода постоянной мозговой деятельности измерения покажут наличие заметных изменений в мозге, хотя бы на уровне электромагнитных полей, значит, мы на правильном пути. Продолжить, расширять опыты, по мере развития выявляемых улучшенных функций мозга ставить все более сложные задачи, целенаправленно развивать различные отделы мозга, селекцией вывести породу интеллектуально наиболее продвинутых животных; постоянно используя механизм эйфории, за годы, возможно, десятилетия пройти тот путь, который человечество прошло за тысячи лет, дождаться, засечь тот момент, когда удовольствие от мышления у части особей перестанет быть внешне, эйфорически подстегиваемой функцией, а станет органической, передаваемой по наследству, снова селекцией выделить наиболее умных, снова за годы, возможно, десятилетия вывести породу животных, чьи интеллектуальные способности будут сопоставимы с человеческими, не поисками в далеких галактиках, а здесь, на Земле, своими руками создать себе братьев по разуму. Скрюченный внезапным приступом тошноты, в последний миг едва удержав себя от рвоты, с мгновенно вспыхнувшими красными кругами перед глазами рывком Вадим судорожно склонился над столом; глядя в стол, с потом, мгновенно выступившим на лбу, несколько мгновений он сидел, пережидая приступ; тошнота в несколько шажков отступила; медленно распрямившись, вытерев пот, обессиленный и опустошенный, он откинулся к спинке стула. Что это, подумал он, что случилось, что это меня так разогнало, успокойся, успокойся же, остановись, стоп, стоп, стоп машина. Несколько секунд, приходя в себя, затормаживаясь, он сидел, рассеянно глядя перед собой, сердцебиение успокоилось, круги перед глазами понемногу разошлись. Очнувшись, он оглянулся на Ратмира; склонившись над выросшими в стопку листами исписанной бумаги, Ратмир неотрывно смотрел на сделанные убористым почерком записи; бессильно оттолкнувшись, на кресле подъехав к нему, Вадим заглянул в них, пронумерованные листы были исписаны формулами, взяв первую из страниц, он поднес ее к глазам, выкладки начинались с простых диофантовых уравнений эллиптических кривых, почти тут же в дело вступали какие-то непонятные операторы; почти сразу потеряв нить преобразований, Вадим вернул страницу; не обращая на него внимания, все так же сосредоточенно, остановившимся взглядом Ратмир смотрел на написанное, взгляд его поглощенно и завороженно был прикован к формулам.

– Что это? – спросил Вадим.

Словно не сразу услышав, еще секунду помедлив, Ратмир, лишь на мгновенье подняв на него глаза, вновь опустил их, все так же бесстрастно и заторможенно вернувшись к бумагам.

– Доказательство гипотезы Бёрча – Свиннертон-Дайера, – сказал он, – я еще в институте этим занимался, но тогда продвинулся не особенно далеко.

– А сейчас?

Мгновенье Ратмир молчал.

– До конца не понимаю еще. Но, по-моему, все корректно.

– Для чего это?

– Обобщенный способ вычисления ранга эллиптических кривых. Одна из десяти задач тысячелетия, из перечня института Клэя.

– Из того же списка, что гипотеза Пуанкаре?

– Да.

– Понятно.

Еще несколько секунд слушая удары пульса в висках, Вадим сидел, закрыв глаза; чувствуя, как биения постепенно затухают, сменяясь почти привычной болью в висках, открыв глаза, он посмотрел на петуха, перетаптывающегося у компьютера, на склонившегося над выкладками Ратмира и на квадратики схемы, тускло отсвечивавшие под углом на экране монитора. Ладно, подумал он, эффект с логикой можно считать почти доказанным, продолжать, надо продолжать, хотя как продолжать, проверять все оставшиеся буквы, наверно, все-таки слишком опасно, физиологию все-таки лучше не трогать, черт его знает, что может случиться, от какого-нибудь физического пароксизма чего доброго запросто может случиться какой-нибудь физический перегрев и срыв, физически сломленный, я все равно, скорее всего, ничего не сумею сделать, воля – я ведь уже думал об этом – с волей лучше не шутить, даже представить себе не могу, что тут может случиться, лучше не рисковать, эмоции – да, с эмоциями можно поиграться, в конце концов, что может произойти – ну поплачу, посмеюсь, буду выглядеть дураком, ну да ладно, приемлемо, на какие только жертвы не приходится идти, чтобы проверить правильность практически значимой теории, тем более вектор ясен, если эффект хоть сколь-либо доказательно подтвердится, то остальные две буквы можно в сущности не проверять, не бывает таких совпадений, слишком ясна системная закономерность, уже понятно будет, что они значат. Смех, слезы, черт знает что там может быть, хотя в итоге, конечно, больше всего хотелось бы весело посмеяться. Помассировав виски, на мгновенье зажмурившись, стараясь уговорить, утишить боль, вновь открыв глаза, он повернулся к Ратмиру.

– Активируй E, – сказал он, – релаксировать и медитировать времени нет, представление продолжается.

Повернувшись к компьютеру, Ратмир вновь вернул базовую картинку меню; щелкнув мышкой на квадратик с буквой E, он активировал синеватую полоску, полоска, возникнув в нижней части экрана, вновь поползла слева направо; достигнув правого края, она погасла, на экране вновь возникла надпись «Селективная регулировка активирована», оставив мышку и откатившись от экрана, Ратмир вернулся к своим записям.

Упершись локтями в стол, уже привычно и наплевательски безразлично ощущая, как боль то накатывается, сдавливая виски, то отползает назад, обхватив голову руками, Вадим смотрел на экран.

Жду, опять жду, подумал он, хотя, в сущности, что эта молотилка может предложить мне такого – такого, чего бы я сам, без ее помощи, не испытывал за последние месяцы, за последние дни, за все это время, когда моя жизнь покатилась под откос, когда стало вдруг бессмысленным все, что казалось важным, и таким значительным, таким нужным все эти годы, чуть ли не всю жизнь, хотя теперь я понимаю, что все это была инерция, глупая, пустая инерция бездумной, ничем не заполненной жизни, заполненной иллюзиями – иллюзиями размышлений, иллюзиями достижений, иллюзиями успехов, иллюзиями денег – хотя деньги наверно были единственным, что было в ней настоящим – хотя нет, да и деньги, в сущности, были иллюзией – по крайней мере, в сравнении с бытом тех, кто действительно оперирует деньгами и для кого они действительно являются целью, сутью и содержанием жизни. Что этот агрегат может добавить – депрессию, истерику, припадок судорожного смеха, крики отчаяния – или как там еще выражаются эмоции, ладно, все это я приму, нет ничего ужасного в том, чтобы какое-то время побыть клоуном, лишь бы хоть что-то прояснилось, появилась какая-то тропинка, догадка, подтвердилось, что я держу в руках ключ, или хотя бы кусок, осколок ключа, хотя догадка про W, P, E, L сама по себе ничего не объясняет и не отпирает никаких дверей, но – чутье разработчика редко меня подводит – если она подтвердится, это все-таки будет что-то другое, кусок твердой земли, плацдарм, пятачок, кусочек ясного знания посреди пазла, стоя на нем, и с малой толикой везения, мы с Ратмиром, возможно, все-таки вытащим, вырвем у Облака все остальное. Оторвавшись от экрана, на мгновенье прислушавшись к себе, он огляделся, совершенно ничего не происходило. Ну и где же накат страстей, подумал он, где буря эмоций, где вихрь душераздирающих переживаний, черт, обидно, если я всего этого не дождусь, если выявится заминка, а значит, моя ошибка, если останется чертова неопределенность. Едва ощутимый, не различимый на глаз ветерок чуть тронул пространство комнаты; глядя перед собой, Вадим вдруг ощутил, как крохотные золотистые, словно манящие пылинки-искорки, как некий невидимый летучий взметнувшийся полог, вдруг полетели перед его глазами быстрее, потом медленнее, потом опять быстрее. Мгновенье спустя они пропали. А ведь все это было, вдруг подумал он, да, это было, все, что было раньше, что привело меня к этому, все это не сказка, не истерика, не выдумка, и я действительно стоял тогда, через неделю после нашей первой встречи, у арочки, за оградой, на тихой улочке около ее офиса, еще не зная, что она мне скажет, не зная, там ли она, выйдет она или нет, с глупым букетом в руках, и проезжали машины, и тополиный пух стлался у асфальта, и доносились звуки какого-то отдаленного оркестра, и люди выходили из офиса, по одному, и помногу, и ее не было, и я стоял один, на уже почти пустой улочке, и что-то говорил себе, хотя надежды уже почти не было, и время шло, еще минуту, еще другую, не уходи, глупый, может, она еще появится, и ветер над набережной, и хлопнувшая дверь такси, и уносящиеся в ночь огоньки, и ее туфли в прихожей, неровно поставленные, поваленные набок, – ты дал ей ключи тогда, за три дня до этого, – значит, она все-таки пришла, она здесь, и черный ветер от реки, и ее косынка, унесенная в ночь на дрожащем от ветхости речном трамвайчике, и ее слезы – детские, навзрыд – когда ты порвал принесенную ею фотографию, на которой ты не понравился себе, на которой вы были сняты вместе, и дурацкие украшения из железа, изделия какой-то полоумной тетки, за которыми ты ездил в какую-то спившуюся подмосковную деревню, потому что они понравились ей по интернету, и ее визг и слезы, когда ты принес ей их, и принесенная ею с улицы кошка, и ее глаза, отливающие небом, – в драном лесу, в Подмосковье, среди талого снега и кричащих ворон, и звериная тоска, потом, в оставленной ею квартире, когда ты вдруг нашел на балконе случайно забытую ею зажигалку и блокнотик с рисунками, и страшная пустота в сердце – это, это была твоя жизнь, ничего страшнее и ничего лучше не будет, и только одним ты интересен Вселенной – тем, что когда-то пережил и чувствовал это. Невидяще Вадим поднял голову, ровный отрешенный гул нарастал в его ушах. Никого, никого из знавших меня, подумал он, не останется в живых через пятьдесят лет. Мир будет страшен, мир будет хорош, но не будет в нем и тени, не будет и следа ни от тебя, ни от меня. И что же мне сказать, что мне поделать с тем страшным, сладким сном, которым, походя, летя, ты обернула меня. И что же помешает мне теперешнему, пережившему любовь с тобой, лететь, лететь и падать вниз. И лица людей, когда-то увиденных, унесенных, мешаются странно, и память улетевших ночей сжимает сердце до боли. Где-то вдали, в черноте улицы мерцает, исчезая, огонек, и кто-то снова в беде, сегодня, этой ночью. И снова жар в кочегарке, и угли в огне, и если ты спросишь меня, как я, я отвечу – вдохновлен. Жить, жить, страшной и остервенелой жизнью, жить, жить, вспоминая это, другой жизни нет и не будет – охваченный странной дрожью, вдруг почувствовав, как слова странно складываются в его голове, он потянул к себе листок бумаги; почти не думая, спеша, задыхаясь, страшно холодея сердцем, он писал строку за строкой.

Из судорог, что ты мне даришь,

Я не забуду ни одной.

Ты сотней ласковых пожарищ

Навек повязана со мной.

Все, что умеют эти руки,

Что эти губы могут дать,

Уже не выдернуть без муки

Не отвязать, не оторвать.

Ты проросла в меня корнями,

Губами, бедрами, душой.

Теперь, что б ни случилось с нами,

Я буду здесь, я буду твой.

Кто я тебе? – не отвечаешь.

Что думаешь – не различишь.

Прекрасная, когда кончаешь,

Прекрасная, когда молчишь.

Лишь гибнут разума остатки,

Ты их сметаешь в прах и гной,

Когда рывком души и матки

Соединяешься со мной.

Как кислота, изжога, щелочь,

Любовь к тебе рвет сквозь края —

Моя блядища, шлюха, сволочь,

Святая женщина моя!

Когда мне душу рвет на части,

И память выбита давно,

Я думаю – вдруг будет счастье?

Но если нет – мне все равно.

Дрожащими руками, не помня себя, он оттолкнул лист; несколько секунд посидев, пытаясь унять дрожь во всем теле, он взял лист снова; невидяще поглядев на него, сложив и порвав, он выкинул его в корзину. На мгновенье замерев, вздрогнув, глубоко вдохнув, резко повернувшись, он посмотрел на Ратмира.

– Все, хватит, – сказал он, – мы поняли, мы убедились, мы знаем структуру команд. Эмоция, логика, физика, воля – в разном порядке, в разной очередности расставленные по ступеням иерархии – вот смысл двадцати четырех комбинаций управляющего цикла. Надо сосредоточиться и понять – чем эти комбинации, а может быть, коэффициенты этих комбинаций отличаются друг от друга. Не может быть, чтобы комбинация, задействованная сейчас, не имела какого-то, пусть не явного, не очевидного, но все-таки отличительного признака. Я надеюсь на твой разум, Ратмир. От этого зависит жизнь людей. Все, что мы с тобой сделали в жизни, не стоит и ломаного гроша, если сейчас мы это не сделаем.

Не сразу оторвав взгляд от схем на экране, медленно и серьезно повернувшись к Вадиму, Ратмир открыто встретил его взгляд.

– Все это не очевидно, – сказал он, – та комбинация, которая задействована сейчас, может быть как раз одной из однотипных, то есть типовой, выбранной произвольно, и не иметь явных отличительных признаков. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Я сделаю все, что смогу.

Сбрасывая с себя остатки дрожи, Вадим придвинулся к экрану.

– Давай посмотрим все внимательно, – сказал он – сначала алгоритм, по которому комбинации переходят друг в друга, потом сами коэффициенты. Только обстоятельно и последовательно. Не может быть, чтобы не нашлось какой-то зацепки, от которой мы могли бы оттолкнуться, какой-то неправильности, которая бы нам помогла, где-то среди этих комбинаций, среди этих цифр мы найдем, не можем не найти подсказку. Может быть…

Внезапно увидев куда-то в сторону направленные глаза Ратмира, он оглянулся. Два человека стояли в дверях у него за спиной; видимо, только что войдя, они с недоумением разглядывали комнату с графическим терминалом, схемы на экране и Вадима с Ратмиром, сидящих за столом. Один из вошедших был Лебединский, второй был Вадиму незнаком. На мгновенье встретившись взглядом с Вадимом, быстро подойдя, сев на стул против Вадима, Лебединский, видимо стараясь справиться с собой, преодолевая отвращение, мгновенье смотрел в пол, прежде чем поднять глаза на Вадима.

– Значит, это все-таки вы.

Чувствуя привычный прилив боли к голове, со слабой усмешкой воспаленными глазами Вадим мгновенье смотрел на него.

– Рад видеть такую заинтересованность в моей скромной персоне – со стороны человека, который давно отошел от дел, понятия не имеет, как резервный центр связан с технологической линией и не интересуется проблемой Облака в принципе, как бесконечно далекой от его научных интересов.

Темнея лицом и сжимаясь, Лебединский посмотрел в сторону.

– Я совершенно не обязан был давать вам информацию о вещах, к которым вы никакого касательства не имеете и иметь не можете. Но коль скоро вы силовым путем вмешались в процесс, вернее, пытаетесь это сделать, вынужден просить вас приостановить на время ваши ученые изыскания и обсудить со мной некоторые вопросы.

Поджимая губы, он на мгновенье поднял на Вадима почерневшие глаза.

– Если вы будете так любезны, конечно.

Собираясь что-то сказать, словно неожиданно сорвавшись, он быстро взглянул на Вадима.

– Простите, а можно спросить?

Словно в последний миг овладев собой, сжав руками с побелевшими костяшками пальцев подлокотники стула, одеревенев лицом, он поднял глаза на Вадима снова.

– Скажите, зачем вам все это? Что вы хотите доказать? Вам заплатили? Но это не имеет никакого значения, это вопрос момента, вам заплатят больше. – Он быстро в упор взглянул на Вадима. – Это можно решить без лишних усложнений, прямо сейчас?

Ожидая, пока пройдет приступ, Вадим терпеливо смотрел на него.

– Заплатят? За что? За то, чтобы город оставался во тьме? За то, чтобы люди не могли жить по-человечески?

Словно напоровшись на препятствие, замерев, внутренне перегруппировываясь, все так же зажато Лебединский секунду сидел, прежде чем поднять глаза.

– Это, конечно, очень элегантно – то, что вы так замечательно облекаете свое чисто коммерческое задание в гуманитарную пелерину заботы о людях. Но только давайте без этих украшений. Я наводил о вас справки. Вы направлены сюда с ясно очерченным практическим заданием и хорошо известной финансово-промышленной группой. И давайте не будем произносить политкорректных речей. Я готов сделать вам вполне конкретное предложение с тем, чтобы вы могли прекратить свою никому не нужную деятельность, затем вы сможете переговорить – уже более детально – с совсем другими людьми и решить с ними окончательно все интересующие вас вопросы, и я думаю, так будет лучше для всех. Обещаю, что все займет не слишком много времени. И покончим с этим.

Чувствуя, как постепенно отступает боль, сквозь плавающие в глазах красные круги Вадим несколько мгновений вглядывался в него.

– То есть я – одержимый жаждой наживы автомат – посланец бездушных и злонамеренных финансовых структур. А вы, простите, кто?

Присевший на стул за спиной у Лебединского второй пришедший резко вскинул голову.

– А вам, вообще, что за дело?

Лебединский, досадливо морщась, быстро обернулся к нему.

– Подожди.

Подперев голову кулаком, наливающимися кровью глазами Вадим разглядывал визитеров.

– Изобретали научные теории. Проводили высоколобые научные опыты. Ради верификации каких-то высоколобых казуистических идей устроили безответственный эксперимент в масштабах города, спровоцировали техногенную катастрофу регионального масштаба. Развал городской инфраструктуры, массовый отток населения, крах экологии, закритичный рост смертельно опасных заболеваний…

Раздраженно скривившись, второй пришедший резко отмахнулся.

– Да какие там заболевания, болтовня одна…

– …всеобщее обнищание, безработица, исчезновение рабочих мест, слом жизненного миропорядка десятков тысяч людей. Набили, наломали, перепутали, развалили, разнесли все, что только возможно. А теперь, значит, за то, чтобы я не вмешивался во все это, мне даже и заплатят. Правильно я понимаю?

– И что же?

Сдерживая себя, Вадим на секунду закрыл глаза.

– Вы немедленно уйдете отсюда. Вот просто встанете и уйдете. Очень многое хотелось бы сказать, но не буду, и не буду ничего объяснять – я вежливый человек и хотел бы таковым остаться. Но вы сию секунду изыдите с моих глаз и далее ни словом, ни вздохом не будете мешать тому, что я делаю. О помощи не спрашиваю – хотя долгом хоть сколь-либо приличного человека было бы оказать ее, но говорить об этом, я так понимаю, бесполезно. Просто исчезните – и обещаю, что я о вас забуду – это главное и единственное, что мы можем сделать друг для друга в сложившихся обстоятельствах.

Уязвленно сдавливаясь, словно откуда-то из темных глубин Лебединский бросил мгновенный, остро жалящий взгляд на Вадима.

– А вот не надо этого. Я понимаю, вы повышаете ставки, набиваете цену. Поясню на привычном вам языке – и для нас – в прошлом – и для вас сейчас ситуация эквивалентна появлению принципиально нового инвестора, находящегося в совершенно иной весовой категории по отношению ко всем прочим и обладающего принципиально иными возможностями, – так, надеюсь, понятно? И для вас присоединение к нему означает выход к принципиально иным финансовым практикам, о которых вы сейчас и помыслить не можете, и, полагаю, когда вы убедитесь в этом, ваши сомнения и ваш праведный гнев исчезнут моментально и бесследным образом.

Он саркастически дрогнул уголками губ.

– Останавливаюсь исключительно на этом аспекте, так как остальные, то есть чисто научные, важны лишь людям определенной ментальной направленности и для вас не имеют никакого значения, да, собственно, ни о них, ни о связанных с ними перспективах вам знать и не обязательно, – надеюсь, вы на меня не обидитесь.

Быстро поджав губы, прищуренно глядя в сторону, Вадим с готовностью покивал головой.

– Ну да, конечно, «Великий куратор», как я мог забыть. Средоточие высоконравственных идей и мировоззренческих споров.

Он тяжело и быстро взглянул на Лебединского.

– Ну и кто вам подбросил ваши судьбоносные и прорывные научные решения? Инопланетяне? Дьявол? Ну а я, прельстившись идеями о принципиально новых финансовых практиках, должен теперь отойти в сторону и не мешать людям с определенной ментальной направленностью предаваться тому, что у них получается лучше всего, – истерическим спорам и провинциальному самолюбованию. Так, что ли?

Словно в первый момент не поняв, с видом тяжелого, почти жалеющего недоверия и омерзения Лебединский поднял все еще не верящие глаза на Вадима.

– То есть вы думаете, у вас есть какая-то перспектива в том, что вы затеяли? Вы думаете, если вы взломали сервер, то так же сможете изменить что-то в цикле производственной линии?

На мгновенье спрятав глаза, словно что-то до конца уяснив, быстро усмехнувшись, он испепеляюще бросил какой-то змеиный взгляд на Вадима.

– Ну понятно, практичность бизнесмена, лучше синица в руках, чем журавль в небе. Только не будет у вас никакой синицы. Вы думаете, если вы наняли среднестатистического технаря, то он все за вас сделает, как пляшут под вашу дудку все нанятые работники, а вам останется только посидеть и дождаться результата. Не получится. Вы пытаетесь вломиться в систему, о сложности которой даже приблизительно не отдаете себе отчет. И лучше б вам оставить для другого применения ваши хакерские приемчики, а вашего компьютерного гения отправить назад к его DoS-атакам и взломанным банковским карточкам, там от него будет куда больше толку, чем в системе, которая сломает его – да и вас – раньше, чем вы даже поймете, что с вами произошло и что с вами вообще что-то происходит. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше, поверьте мне.

Упрямо нагнув голову, Вадим, усмехнувшись, кинул на него взгляд исподлобья.

– Так, может, и вам лучше возвратиться назад к своим изысканиям, оплачиваемым грантами, и хворающей жене. И забудем друг о друге. А вы зачем-то примчались сюда… Деньги предлагаете…

Истощенно опустив веки, Лебединский секунду смотрел в пол.

– Я здесь, потому что есть вещи, на которые я не могу не реагировать, сколь бы глупыми и абсурдными они ни были, – и таковы, в силу не зависящего от меня положения вещей, мои обязанности. И, кстати, ваше счастье, что здесь сейчас именно я. В иной ситуации вы были бы удалены с шахматной доски в доли секунды. Вам просто повезло, что сейчас вами, кроме нас, некому заняться.

Обхватив голову руками, Вадим тяжело посмотрел на него.

– Возможно, вы и правы. Ну так в чем дело? В ином случае сказал бы – берите стулья и садитесь, – но вы уже взяли и сели. Ну так сидите и смотрите, как у нас ничего не получается – вы же все равно в этом уверены, ну так welcome, satisfaction guarantied, шоу начинается, получайте удовольствие, кто вам мешает.

Словно не выдержав, содрогнувшись, закипая в тоскливой изнывающей брезгливости, второй пришедший медленно поднял глаза на Вадима.

– А вам ведь очень хочется все разрушить, да? У вас ведь ничего не получится, и вы это понимаете, и все равно вы будете пытаться до последнего – дело же не только в деньгах, верно – зачем? Зачем вам все это – при том что вы в этом все равно ничего не понимаете, зачем эти усилия, зачем эти прыжки, это тыканье наугад, эти шаманские танцы с бубном, зачем вы лезете своими грязными неумелыми руками в вещи, понимание которых вам недоступно и никогда не будет доступно, даже если кто-то попытается вам его разъяснить? Зачем это вам?

Опустив глаза, избегая его взгляда, Вадим сухо посмотрел в сторону.

– Это долгий разговор. Мы не поймем друг друга. И это вас не касается.

– Откуда вы беретесь такие, – с ненавистью сказал второй, – как только где-то возникают свежие, новые, оригинальные идеи, как только где-то кто-то пробует нестандартные подходы, начинает смотреть на вещи, на мир неординарно, незашоренно, вы тут же, вы тут как тут, вам надо оборвать, разломать, запретить, вы этого жаждете, вы этим живете. Сколько зла от вас, сколько разрушений, охранители филистерского спокойствия, интеллектуальные дальтоники, гомункулусы.

Осторожно трогая ноющую голову, морщась, Вадим, отворачиваясь, усмехнулся.

– Ну понятно. Пошло-поехало. Гуманитарный коридор и общечеловеческие ценности. Вы еще вспомните, как сожгли Джордано Бруно.

Внезапно остановленный уже когда-то приходившей мыслью, прищуренно-быстро он бросил взгляд на второго.

– Одно вы мне объясните – то, что появилось Облако, – это так иезуитски было изначально задумано или вы облажались?

На мгновение осекшись, сбитый с толку, резко ощетинившись, второй заведенно обернулся.

– Никто не облажался. Получен именно тот результат, который был задуман, процесс еще только в самом начале. Все это представляет собой результат точнейшего расчета, острой, можно сказать, острейшей настройки. Или, думаете, это все просто так, или тут кто-то что-то импровизировал? Все взаимосвязано, все находится в ювелирно уравновешенной координации, все результат настолько сложных соотношений, которых люди и стократ образованнее вас и представить себе не могут, результат точнейших, филигранных расчетов.

Словно не находя слов, горячась, он покачал головой.

– Вы хоть понимаете, какая точность там нужна? Миллионная доля процента – и пазл не сложится, ничего не будет. Это как подобрать ключ к замку – надо его выточить так, чтобы микрон в микрон, точность нужна фантастическая.

Уже не слушая, поморщившись, Вадим отвернулся. Господи, что за чушь, подумал он, балабол. Микронная точность у них. Идиоты.

Стоп, внезапно подумал он, стоп.

С вздрогнувшим сердцем, словно в нездешнем, проникающем излучении вдруг на мгновенье увидев экран и таблицы, на какие-то доли секунды словно зависнув во всевидящем заостренном просветлении, на мгновенье он зажмурился; быстро обменявшись взглядом с Ратмиром, по его замершим зрачкам увидев, скорее, мгновенно сверхчувствительно ощутив, что тот остановлен той же самой мыслью и той же самой догадкой, чувствуя, как пульс застучал в висках, медленно, стараясь не выдать себя порывистостью движений, он вновь перевел взгляд на второго. Заговорить ему зубы, лихорадочно подумал Вадим, отвлечь, дать время Ратмиру проверить, разобраться. Чувствуя, что против воли деревенеет лицом, чрезмерно обстоятельно подобравшись в кресле, через силу он улыбнулся второму.

– Да-да, продолжайте. Продолжайте, это стоит обсуждения, это интересно, это стоит обсудить заинтересованно.

Словно почувствовав что-то необычное, секундно удивленно сморгнув, второй непонимающе, чуть растерянно бросил взгляд на Вадима, потом на Ратмира.

Быстро придвинувшись к экрану, летая пальцами по клавишам, Ратмир открывал вкладку за вкладкой.

Наблюдая за ним, скосив глаза, Вадим увидел, как быстро и не сговариваясь Лебединский и второй обменялись растерянными взглядами.

– Идиот, – процедил Лебединский.

На секунду дольше задержавшись у одной из вкладок, словно холодно и прицельно отметив что-то, Ратмир размеренно и спокойно оторвался от экрана.

– Да, – сказал он, – все так и есть.

Рванувшись со стула, быстро приникнув к экрану, схватив мышь, Вадим впился взглядом в стремительный веер сменявших друг друга окантованных страниц.

Однообразные вкладки с коэффициентами, столбцы цифр со скучными двумя-тремя знаками после запятой – и одна вкладка: длинные, в несколько строк, до порябения в глазах, сливающиеся бесконечные гусеницы цифр после запятой. Микронная точность.

На секунду закрыв глаза, медленно выпрямившись, впившись пальцами в подлокотник кресла, Вадим медленно повернулся ко второму.

– Насчет шаманских танцев с бубном, – отсутствующим голосом сказал он, – вы упустили из виду одну деталь. У шаманов иногда получается.

Приподнявшись со стула, Лебединский издали заглянул в экран. С ненавистью он перевел взгляд на Вадима.

– Догадались…

Уже не глядя на него, вновь быстро прильнув к экрану, чувствуя мгновенно поднимавшийся изнутри остервенелый ледяной холод, секунду Вадим смотрел на стеснившиеся в узком прямоугольнике вкладки гроздья цифр.

– Да, – неожиданно исказившимся голосом произнес он, – похоже на то.

Глаза его, побледнев и на мгновенье обесцветившись, хищно сузились.

– Вот она, формула Облака. Вот она, гадина. Гаси ее к чертовой матери, Ратмир.

Побелев лицом, вытянувшись всем телом, Лебединский привстал со стула.

– Вы этого не сделаете.

– Еще как сделаем. Ратмир, приступай.

Рывком поднявшись, почти взвизгнув, Лебединский стремительно бросился к консоли наперерез Вадиму.

– Вы этого не сделаете!..

На лету перехватив его, оттерев плечом и отбросив, Вадим остановился, тяжело дыша, нагнув голову, налитыми кровью глазами глядя на него.

– А пошел ты…

Замерев на мгновенье, побелев как полотно, с остекленевшими глазами, странно надсаженно вытянув голову, Лебединский пошел на Вадима.

– С дороги, – еле слышно сказал он, – с дороги, мразь, с дороги, нежить.

В следующую секунду он бросился на Вадима.

В последний миг увернувшись, так что удар всей массой тела пришелся вскользь, Вадим упал спиной на стол, Лебединский упал рядом; в следующую секунду попытавшись достать Вадима прямым ударом, так что кулак чиркнул по скуле, перекатившись, он вновь вскочил на ноги; оттолкнувшись и бросаясь вслед за ним, боковым зрением Вадим успел заметить, как второй, вскочив и размахивая руками, в нелепом прыжке бросился на Ратмира, Ратмир слетел со стула; повалившись, оба сцепились на полу. Резко ударив Лебединского прямым в голову и попав в воздух, краем сознания машинально и равнодушно отметив, что тот обладает какой-то спортивной подготовкой, в следующий миг Вадим едва не пропустил удар; пропустив второй, ответив резким боковым, вдруг поняв, что не чувствует боли, он отступил на шаг; оттолкнувшись, Лебединский всей массой прыгнул на него, упав и сцепившись, они покатились по полу. Навалившись всем телом и сцепив пальцы у него на горле, стараясь большими пальцами изо всех сил надавить на кадык, оскалив зубы, стараясь последним решающим усилием как можно быстрее пробежать последний короткий отрезок, ведущий к смерти, Лебединский, выгнув спину, ревя, вминался омертвевшими пальцами в горло Вадиму; упершись кулаками изнутри в его запястья, силясь разорвать клещи, вдруг ощутив поднимающуюся со дна души таранную, равнодушную ко всему ненависть, одним импульсом проскользнув предплечьями по запястьям душившего его нелюдя, на последнем усилии раздвинув клещи, ткнувшись подушечками ладоней в челюсть и дотянувшись пальцами до глаз, Вадим с замирающим сладостным восторгом нажал; разом сбросив хватку и отпрянув, Лебединский упал на бок, тут же бросившись на него, попытавшись так же сцепить пальцы у него на горле, промахнувшись, Вадим разбил себе локоть; вцепившись друг в друга, они несколько раз перекатились по полу. Ревя и хрипя, стараясь с короткого замаха разбить друг другу головы и вцепиться в горла, не отпуская друг друга, они извивались на полу. Смерть, подумал Вадим, это смерть, ты умрешь. Вновь перекатившись, оказавшись сверху, вспышкой бокового зрения увидев прислоненный к ножке стола выкрашенный черный краской металлический уголковый кронштейн, дотянувшись и схватив его, изо всей силы он ударил им Лебединского по голове, первый удар пришелся в мякоть загораживающей руки; навалившись локтем и отогнув руку, Вадим ударил снова, удар пришелся в лоб; нависая и давя, раз за разом тяжелым металлическим углом ударяя в лоб и в лицо, в остервенении, из которого не было пути назад, сокрушая и кроша вихлявшую под ним голову, с каждым ударом чувствуя, как уходит сопротивление, наконец ощутив, что его нет, отбросив кронштейн, Вадим поднялся над бездыханным телом; прислонившись к упавшему набок стулу, Ратмир сидел, обхватив ноги, распластанное тело упавшего навзничь второго лежало перед ним, руки были нелепо раскинуты, на короткой шее темнели глубокие красные пятна; бездумно придвигая стул, Вадим с секундным заторможенным недоумением непонимающе остановил взгляд на распростертом теле.

– Ты что, задушил его?

Чуть приподняв голову, Ратмир мгновенье смотрел перед собой.

– Да.

Секундно переведя взгляд с трупа второго на труп Лебединского, вдруг поняв, что его совершенно не волнует ни тот ни другой, не успев осознать, как относиться к этому и в следующий миг забыв об этом, Вадим быстро придвинулся к экрану.

– Быстрее, – сказал он, – давай, давай же, Ратмир. Дело должно быть сделано.

Без паузы встав и подняв опрокинутый стул, сев перед монитором, Ратмир пробежался пальцами по клавишам; с минуту, войдя в режим редактирования, стирая длинные ряды цифр в строках коэффициентов и заменяя их нулями, он возился со вкладкой; закончив и быстро проверив поле вкладки, состоящее теперь из одних нулей, он нажал на кнопку «Применить». Полоска внизу экрана, резко вспыхнув, поехала слева направо; дойдя почти до конца, она замешкалась, секунду спустя на экране кричаще возник прямоугольник с пульсирующей красной надписью:

Вы готовитесь произвести изменение в процедуре действующего технологического цикла.

Повторное изменение потребует авторизации Главного инженера предприятия

Под надписью слабо светились прямоугольнички с надписями «Да» и «Нет». Мгновенье помедлив, Ратмир щелкнул на слове «Да».

Прямоугольник погас, полоска, еще на мгновенье замешкавшись и двинувшись дальше, спокойно и размеренно доехала до конца. Цвет экрана переменился, в середине его в равнодушной голубой рамочке возникла надпись:

Технологический цикл изменен

Несколько мгновений равномерно попереливавшись, она исчезла, на экране было прежнее графическое меню. Мгновенье Вадим смотрел на него.

– На хрен эту хрень, – сказал он Ратмиру, – верни сайт с видеокамерами.

Щелкнув мышкой, Ратмир вернул поделенную на четыре квадрата страницу системы видеонаблюдения. На мутновато освещенных пятачках люди по-прежнему стояли, разговаривая и неторопливо проходили мимо. Абсолютно ничего не происходило. Ждать, значит опять ждать, подумал Вадим. Ненавижу ждать. Сколько теперь ждать, пока хоть что-то произойдет, пока мы увидим хоть какие-то признаки сделанного – минуту, час, неделю, год? Вечный вопрос о динамике процесса – не зная, сколько времени прошло от начала выработки Облака до его установления, мы не можем даже примерно оценить, сколько времени пройдет до его нейтрализации и распада – если только эти процессы теперь наконец действительно начнутся, да нет, должны, должны же они наконец начаться, должны же мы были все сделать правильно, не могли мы на этот раз промахнуться, не зря же те двое так порывались нам помешать. Оттолкнувшись на стуле от консоли, на секунду он закрыл глаза. Ждать, ждать, до опупения ждать, подумал он, ничего другого не остается. Только чем теперь заняться – пописать стихи, раз я теперь это умею, поиграть с Ратмиром в расшибалочку, обдумать пути реформирования ЕЭС и ЕврАзЭС? Японские боги, вдруг подумал он, у меня же в рюкзаке три тома «Истории Византии». Полуистерически хмыкнув, он вновь на секунду закрыл глаза. Ну да, значит, буду читать, подумал он, читать про Велизария, про Юстиниана, про Василия Болгаробойцу, про Иоанна Цимисхия, про династию Комнинов, про эпархов и логофетов, читать и ждать, на каком томе это случится. И еще делать пометки на полях – против особо жарких рассуждений автора о сущности иконоборчества – «верно, очень верно». Чего ты смеешься, внутренне перебил он сам себя, еще немного времени, и все именно так и произойдет. Оцепенело, впав в какое-то странное полуневесомое состояние, потеряв ощущение времени, он просидел перед монитором то ли несколько минут, то ли больше, машинально он оглянулся – два бездыханных тела валялись посреди комнаты, между ними задумчиво разгуливал петух. Вновь придвинувшись к консоли, он взглянул на монитор, все было по-прежнему; отведя взгляд, почти тут же он взглянул на экран снова, что-то чуть необычное неосознанно померещилось ему в одной из тускло освещенных, мутновато-серых четвертушек экрана – два человека, стоявших у входа в какое-то заведение, скорее всего, супермаркет или магазин, почему-то оба смотрели куда-то вверх. Зачем они смотрят вверх, подумал Вадим, что они могут там увидеть, какой смысл вообще смотреть вверх, если нет неба, что там может быть. Кошка залезла на дерево? Не той мощности здесь уличное освещение, чтобы в ветвях, даже если они внизу, можно было заметить кошку, женщина в окне напротив показывает стриптиз – далеко, и плохо видно, на что они смотрят, что им там надо? К двум смотревшим подошел третий, быстро обменявшись с ними короткими словами, подняв голову, он стал смотреть туда же, куда и прежние два. Машинально обежав взглядом остальные части экрана, остановив взгляд на квадрате, лежавшем по диагонали вправо вниз от первого, Вадим на мгновение замер: человек, стоя на слабо освещенном квадрате у раскрытых стеклянных дверей тоже смотрел куда-то вверх. К человеку подошла женщина, быстро перебросившись с ним парой фраз, словно нехотя подняв глаза, почти тут же словно завороженно вскинув голову, она замерла, на полувзлете остановив пальцы на ремне сумки. Подошедший к ним мальчик с эскимо в руках, тоже остановился, забыв про эскимо и глядя туда же, куда и взрослые. На первом квадрате смотревших было уже четверо, трое, задрав головы, стояли неподвижно, четвертый, то и дело оборачиваясь к ним, что-то оживленно говорил, суетясь и размахивая руками. Они смотрят в небо, вдруг понял Вадим. Направление взглядов разное – потому что ориентация камер разная, но не могут люди в двух разных местах синхронно смотреть вверх, привлеченные двумя разными независимыми событиями. Даже в трех. На третьем квадрате человек, выйдя из дверей, подняв было голову, остановился, ошеломленно глядя вверх. Мгновенье, чувствуя, как забилось сердце, Вадим переводил взгляд с квадрата на квадрат.

– Ратмир, – позвал он, – открой сайт видеосистемы города.

Быстро подъехав на стуле, Ратмир, свернув квадраты с изображениями, открыл страницу.

– Сколько в городе видеокамер?

Быстро пробегаясь по станице и куда-то щелкая мышкой, Ратмир мгновенье помедлил.

– Триста четыре.

– Можешь показать какие-нибудь на выбор?

Щелкнув, Ратмир отстранился от дисплея – на экране, целиком заполняя его, мерцали и переливались тускло-серым несколько сот крохотных, с почтовую марку, квадратиков. Отодвигаясь, Ратмир подтолкнул к Вадиму мышку.

– Можно выбирать кластерами.

Выделив мышкой несколько квадратиков, Вадим щелкнул – несколько новых изображений заполнили экран. То, что он ждал увидеть, было видно сразу – на двух изображениях из восьми – нет, на трех, нет, на четырех люди смотрели вверх. Закрывая квадратики, открывая новые, закрывая и вновь открывая, Вадим вглядывался в тускло-серые, расплывчатые изображения – на выходе из магазинов, на площадках автостоянок со старыми, проржавевшими автомобилями, у пешеходных переходов и подъездов люди, словно остановленные на ходу, завороженные чем-то небывалым, замерев и застыв, смотрели вверх, смотрели в небо. Квадраты сменяли друг друга, число смотревших множилось. Перелетая мышкой из угла в угол экрана, Вадим вызывал все новые и новые изображения. В городе что-то происходило. Собравшись кучками, взволнованно и смятенно переговариваясь, оглядываясь почти испуганно и ошеломленно, люди что-то поспешно говорили друг другу, словно что-то друг другу показывая, растерянно тыкая в небо пальцами. О Боже, вдруг подумал Вадим, Господи, что же это. На одном из квадратов происходило что-то непонятное – грязно серое поле экрана, выхваченное светом фонарей, вдруг посветлело, края его, ранее, казалось, уходившие в грязь, высветлились, слившись с остальной поверхностью, все мгновенно стало каким-то колышущимся и серебряным, от ног людей, стоявших посреди залитого серебряным маревом мутно-неровного поля, вдруг потянулись вдаль и вбок, бледнея и истончаясь, странные темные полосы. Нетерпеливо, в лихорадочном странном возбуждении потянувшись к монитору, поспешно развернув изображение на весь экран, с бешено застучавшим сердцем, еще не веря, ошеломленно рванувшись вперед, Вадим приник к нелепо сияющей картинке.

– Они отбрасывают тени. Они отбрасывают тени, Ратмир. Это солнце! Это солнце! Солнце! Солнце, Ратмир!

Щелкая по крохотным квадратикам экрана, открывая все новые изображения, мечась взглядом между квадратами, расцветавшими подобно сияющим грязно-серым цветам, Вадим вглядывался во все новые и новые картины.

Город был залит светом.

На улицах, показавшихся вдруг такими широкими, в чахлых двориках с деревьями без листьев, на подходах и подъездах к магазинам и никому не нужным учреждениям безжалостные световые колеса катились, разбрызгивая искры дня, неизвестно откуда налетевший ветер шевелил голые ветки деревьев, освобожденные от тьмы шершавые плоскости дорог и тротуаров сквозь мусор и пыль мутно сияли мириадами сливающихся отраженных серебряных брызг. Прикрыв глаза ладонями, глядя на воссиявшее солнце и, возможно, на конвульсировавшие в небе остатки разгромленного Облака, люди смотрели в открывшуюся высь. Словно ворвавшись в давно потерянные владения, перенося с места на место сор и искрящуюся пыль, взметая секундные вихри, ветер летал по площадям и закоулкам.

Открыв еще одну новую картинку, вторую, третью, десятую, всюду видя одно и то же буйство растекавшегося серебра, чувствуя, как успокаивается дрожь в руках, оторвав взгляд от экрана, на секунду Вадим закрыл глаза. Несколько мгновений просидев, уткнувшись взглядом в стол, обхватив ладонями внезапно вновь закружившуюся голову, переждав головокружение, подняв глаза, он повернулся к Ратмиру.

– Ну что ж, – сказал он, – похоже… Похоже, мы сделали это.

Невольно оглянувшись, вдруг поняв, что сам не знает, что делать, мгновенье помедлив, он взглянул на Ратмира снова.

– Да, да, сейчас, – сказал он, – сейчас, наверно, мы пойдем. Должны же мы сами увидеть это.

В странном секундном оцепенении, чувствуя, как пустота, сменившая возбуждение, наполняет его растерянностью, зачем-то погасив все станицы с картинками, вновь придвинув к себе клавиатуру, отодвинув обратно, мгновенье посмотрев на бессмысленно-радостные иконки интернет-сайта администрации города, оглянувшись, он еще раз бросил взгляд на лежащие тела и петуха между ними.

– Забери петуха, – сказал он Ратмиру – посади его в клетку. Только осторожнее, он клюется. Нам надо идти.

Проводив взглядом Ратмира, поднявшегося со стула и размеренным шагом двинувшегося к петуху, увидев, как, нахохлившись и вскинув гребень, тот попятился, он отвернулся. Зачем я сам не сделал этого, подумал он, хотя понятно, хотя и странно, и стыдно признаться – нет сил. Ладно, бог с ним, ничего, пускай, Ратмир справится, это, в сущности, пустяки, это, в конце концов, последнее, о чем я прошу его сегодня. На мгновенье закрыв глаза, слушая хлопанье крыльев за спиной, пытаясь собрать воедино разбежавшиеся мысли, бессильно он откинулся к спинке стула, глядя в бессмысленный экран монитора.

Уходить, подумал он, уходить, да-да, поживее, поскорее, пора, только понять, как именно уходить, как выбираться отсюда, по подземным трассам мы не пойдем больше уже, надо подняться наверх, выйти через главный вход, там охрана, но ладно, ни на что другое я все равно не способен уже, плевать, не сейчас, разберемся, там увидим, посмотрим, придумаем на месте что-нибудь. Вдруг ощутив, что ему совершенно все равно, что может случиться на выходе из комплекса, краем сознания, впрочем, улавливая, что в поднявшейся в городе в связи с просветлением суматохе просочиться сквозь охрану возможно будет и легче, хотя и никак не в состоянии аргументировать это, повернувшись, секунду он смотрел, как Ратмир, приближаясь к петуху, наклоняясь и пытаясь обхватить его руками, хлопает ладонями в пустоту, а петух, всплеснув крыльями и отскочив, настороженно наблюдает его дергающимся красным глазом. Поймает, безразлично подумал он, вопрос пары минут, помещение замкнутое, деваться петуху некуда. Выбраться, поскорее выбраться наверх, увидеть, увидеть все своими глазами, а не через эти подслеповатые интернет-окуляры, только тогда можно быть уверенным, что все в порядке, что Облака в самом деле больше нет, что есть результат, что дело действительно сделано.

За спиной раздался клекот – потянувшись и схватив петуха, Ратмир тут же выпустил его; отвернувшись, не зная, чем себя занять, машинально тронув мышь, Вадим щелкнул на какую-то из страничек сайта, потом на другую, безотчетно, осознав, что видит перед собой заголовок странички с надписью «Муниципальная система здравоохранения», автоматически щелкнул на нее, увидев строчку «Статистические данные заболеваемости», щелкнул на нее тоже, вызвав вкладку «Показатели за 2009–2018 гг.», несколько мгновений бездумно он смотрел на всплывшие на экране аккуратно выровненные строки.

«…инфекционные заболевания – снижение на 0,5 %, сердечно-сосудистые заболевания – рост на 1 %, онкологические заболевания – снижение на 2 %, заболевания эндокринной системы – рост на 0,5 %, аутоиммунные заболевания – по имеющейся выборке колебания в пределах статистической погрешности, заболевания пищеварительной системы – статистика стабильная… На основе усредненных и обработанных статистических данных за 2009–2018 гг…»

Краем сознания поняв, что это что-то значит, но не готовый и не способный сейчас думать об этом, услышав за спиной стрекот крыльев и недовольное квоктание, он обернулся – Ратмир засовывал петуха в клетку. Увидев, что задвижка клетки защелкнута, петух дернул гребнем и, отвернувшись, демонстративно стал смотреть в противоположную стенку.

– Все готово, – сказал Ратмир.

Закрыть все вкладки в интернет, подумал Вадим. Хотя зачем… Не знаю, ладно, пусть будет порядок, пускай, закрою. Щелкнув на крестики, с новым легким наплывом головокружения поднявшись, ожидая, пока оно пройдет, мгновение он вновь смотрел на распростертые на полу тела Лебединского и второго.

– Не понимаю, – сказал он, – как так случилось, как получилось, что мы убили их. Да, Облако, конечно, но чтоб такое, чтобы так… Не понимаю, что на нас нашло.

Словно колеблясь и не зная, что сказать, выглядевший мимолетно сконфуженным Ратмир на мгновенье отвел глаза.

– Я подумал, что буква H в таблице параметрической регулировки может означать «Hatred»[2], – сказал он. – И когда они пришли, и начали разговаривать, активировал ее.

Он серьезно вопросительно взглянул на Вадима.

– Я поступил неправильно?

Отстраненно, осмысливая сказанное, сквозь безразличный туман в голове Вадим мгновенье смотрел в пространство.

– Ты поступил логично, – сказал он. – А насчет остального… Не знаю. Ничего не могу сказать тебе.

Секунду подумав, Ратмир перевел взгляд на тела.

– И что с нами сделают за это?

На мгновенье действительно задумавшись, пережидая вновь накатившееся головокружение, держась за стол, Вадим посмотрел в сторону.

– Трудно сказать. Ситуация трудно прогнозируемая. Знаешь… Мне абсолютно все равно.

Он коротко взглянул на Ратмира.

– А тебе?

Глядя в пространство, Ратмир секунду думал.

– Да в общем, мне тоже.

Протереть клавиатуру, подумал Вадим, хотя наши пальцы не значатся ни в одной картотеке, но все равно протереть, правда отпечатки наши не только на клавиатуре, они везде, ну да ладно, пускай, где возможно, протереть, пусть будет что будет. Открыв ящики стола, найдя пачку бумажных салфеток, скомканной салфеткой протерев клавиатуру, поручни стульев, мышь, стол и все, до чего смог дотянуться, сунув салфетку в карман, он повернулся к Ратмиру.

– Ну вот, кажется теперь все. Бери петуха и пошли.

Взяв, было, клетку с петухом, Ратмир повернулся в сторону стоявшего в углу у стены рюкзака с тремя томами «Истории Византии».

– А это? Это ведь тоже берем с собой?

Стоя у двери, Вадим мгновенье смотрел на прислоненный к стене туго раздутый тремя объемистыми томами рюкзак.

– Не надо, – сказал он, – оставим все это здесь. История Византии закончилась.

Закрыв за собой дверь, они пошли к лестничной клетке. Индикаторы лифтов мутно просвечивали сквозь грязную пластмассу, нажав кнопку, с минуту они прислушивались к дальним звукам из шахты. Ученый не советовал заходить в лифты, подумал Вадим, но пешком одолеть шесть этажей – нет, наверно, это получится у меня, но не пойду, сам не понимаю, почему, но не пойду, нет каких-то других, душевных сил, будь что будет. Громыхая и скрежеща, лифт неохотно и не до конца раздвинул двери, войдя, нажав кнопку, увидев прикрепленную к стенке большими ржавыми болтами железную табличку с логотипом отечественного лифтостроительного завода, Вадим закрыл глаза. Если по пути застрянем, подумал он, исчезающе малая вероятность, что на кнопку вызова диспетчера кто-то откликнется и что кнопка вообще работает, здание давно законсервировано, лифтами если кто и пользуется, то раз в несколько месяцев, система, скорее всего, не обслуживается, если кто-то что-то и проверяет, то тоже раз в несколько месяцев, если застрянем, верная смерть. Скрежеща, лифт двигался в шахте. Резко вздрогнув, остановившись, несколькими толчками еще немного продвинувшись вверх, с полминуты подумав, словно нехотя, визжа проржавевшими сочленениями, медленно он раздвинул двери. Выйдя в высокий полутемный холл, Вадим и Ратмир пошли к видневшейся вдалеке кабине проходной, протиснувшись через проржавевший турникет, через тяжелые застекленные двери они вышли на улицу. Щурясь от непривычного и внезапного яркого света, Вадим поднял голову – невысоко над территорией, кое-где совсем странно низко нависали редкие серовато-лиловые облака, небо над ними было ясным и синим, судя по подсветке неба и облаков, где-то там, срезанное зданием, ярко светило жаркое летнее солнце. По захламленной территории, через кучи песка, заваленные трубами, бетонные плиты и груды досок они выбрались на асфальтовую дорожку, впереди была стена с колючей проволокой, у КПП с будкой и шлагбаумом толпились охранники; глядя на низко висевшее над территорией оранжево-синее клочковатое облако со вспыхивавшими в нем оранжевыми электрическими прожилками, оживленно переговариваясь, перебивая друг друга, они, казалось, о чем-то спорили, то и дело переходя на повышенные тона, убеждающе бия себя в груди и тыча в облако пальцами. Пройдя мимо них, по длинному коридорчику деревянной будки Вадим и Ратмир вышли на площадку КПП и пошли к железной вертушке. Поспешно вышедший из боковой двери человек в форме, видимо спешивший к основной группе, с недоумением глядя на них, на мгновение остановился, машинально загораживая им путь.

– Из какой организации? Кто такие?

Сам удивляясь, до какой степени ему плевать на все это, Вадим секунду смотрел на него.

– Ведомство экологического контроля, – сказал он, – орнитологическая служба.

Покосившись на клетку с петухом, охранник посторонился, открывая им путь. Пройдя через заскрипевшую вертушку, они вышли на улицу. Поймать такси, подумал Вадим. Через пейджер, где пейджер, ведь мобильная связь автоматически, само собой, не включилась. Достав пейджер и вызвав такси, дойдя до полусгнившей автобусной остановки он встал, закрыв глаза, прислонившись к ржавому металлическому каркасу, Ратмир с клеткой с петухом молча стоял рядом.

Такси подъехало через пять минут.

– Куда ехать? – спросил шофер.

В самом деле, куда, подумал Вадим. Пейджер глухо пискнул, отмечая приход входящего сообщения; удивленно достав его, не сразу поняв, где и что смотреть, Вадим прочитал – сообщение было от Али.

«Привет, куда ты пропал? Мы все на площади у мэрии, здесь типа праздник. Солнце включили, если ты заметил. Приедешь?»

Быстро написав и отослав ответ, Вадим сунул пейджер в карман.

– К мэрии, – сказал он шоферу.

Машина ехала по освещенным солнцем улицам.

Дул ветерок, неторопливо и вольготно люди в неожиданном множестве, одетые в легкие цветные платья, летние рубашки и светлые брюки, гуляли по казавшимся сейчас странно широкими пыльным тротуарам, кое-где на выносных лотках уже торговали мороженым и бутербродами с сосисками, временами откуда-то слышалась веселая праздничная музыка.

Через колдобины на асфальте вывернув на проспект, быстро промчавшись по нему, пронесясь мимо череды искрящихся витрин магазинов и не работающих ресторанов, резко свернув и взвизгнув тормозами, машина остановилась перед площадью у мэрии.

Площадь была полна народу, люди прибывали, вдали, напротив входа в мэрию высилась трибуна, где-то в отдалении играл духовой оркестр.

Медленно пройдя через еще негустую толпу, Вадим и Ратмир подошли к трибуне, громоздившиеся по обе стороны от нее массивные громкоговорители еще не работали, у аппаратуры, торопясь и переговариваясь, возились техники, стоявший на трибуне благообразно-позитивного вида человек в костюме с галстуком, призывно оглядывая толпу, надсаживаясь и приподнимаясь на цыпочки, говорил через слегка хрипящий мегафон.

– …и в течение многих лет коллектив мэрии, специалисты городских и коммунальных служб, представители областной администрации целенаправленно и упорно работали над ликвидацией последствий происшедшей аварии. И вот теперь, подводя итоги сделанному, вместе с мэром, с представителями администрации города, в этот радостный солнечный день мы все вместе говорим – здравствуй, солнце! Тьма, прощай!

Раздались нестройные аплодисменты, привлеченный странными звуками, Вадим оглянулся – у клетки с петухом отвалилось и упало дно, ошеломленный петух скакал по асфальту; быстро нагнувшись, подхватив его и прижав к груди, Вадим взял у Ратмира клетку – судя по лопнувшим сгусткам сварки, дно было приварено в четырех точках, три из них видимо треснули еще раньше, последний не выдержал только что. Поставив клетку на асфальт, прижимая петуха к груди, достав пейджер, Вадим послал сообщение Але, получив ответ «мы слева, у фонаря», он кивнул Ратмиру; свернув и пройдя через толпу, почти сразу они увидели стоявших у фонаря худощавого мужчину, Алю и двух девушек. Народу здесь было чуть меньше, неспешно проходили женщины с колясками и бегали дети с воздушными шариками.

Прикрывая глаза ладонью от солнца, мужчина приветливо кивнул Вадиму.

– Рады вас видеть снова. А мы тут, подумав, решили принять участие в праздничной церемонии. Не хватало, как легко видеть, только вас.

– Рад, что мы пришли вовремя, – Вадим чуть обернулся к Ратмиру, – это мой друг Ратмир, а это… – он чуть скосил глаза на петуха, – это Петя.

Мельком взглянув на петуха и ничего не сказав, мужчина поверх плеча Вадима снова бросил взгляд на толпу.

– Что-то вы в какой-то странной компании, – сказала худощавая девушка, – это я про птицу вашу.

Стараясь светски улыбнуться, придерживая у груди петуха, Вадим вынужденно повел свободной рукой.

– Всякие бывают обстоятельства. Так уж все сложилось.

Чувствуя, как люди и предметы вновь слегка поплыли перед глазами, сделав чуть заметный шажок, чтобы переждать это, он осторожно оглянулся на людей за спиной.

– Ликующий народ наполняет площадь. Типичная картина для финала какой-нибудь драмы в духе классицизма.

Мельком проследив за его взглядом, на мгновенье задумавшись, мужчина с готовностью остро кивнул.

– Скорее для рекламного ролика или флэшмоба. В наши дни кратчайший путь к результату – будь то финансовому или репутационному – у человека, работающего со словом, лежит через продукты медиа – в этом в наше время состоит магистральный путь развития словесности. Что касается литературы, то она поспешно устремляется по пути, проторенному симфонической музыкой – симфоническая музыка не умерла, она существует – в виде вставок в саундтреки, в подзвучки рекламных роликов, в композиции рок-групп, но кто и когда в последний раз хотя бы случайно слушал симфонию современного автора? При том, что они существуют, и пишутся новые, и даже где-то исполняются – но мы никогда не узнаем, кем и где. Такая же участь ждет и литературу. Тексты типа fiction останутся – на соответствующих интернет-ресурсах, в виде сценариев к кинофильмам и сериалам, в виде дневниковых скриптов блогеров, но чем дальше, тем меньше отыщется молодых людей, готовых написать роман. Романная форма не умрет окончательно, отдельные издания по-прежнему будут достигать высоких тиражей, однако эти релизы в гораздо большей степени будут сгустком информации и раздражителями нервных окончаний, нежели средоточием эмоций и индивидуальных размышлений, как это было раньше, что делать, таков тренд, к которому следует приспосабливаться, в конце концов, это закономерно, слово – всего лишь одно и притом не самое выразительное из видов мультимедийных данных, как ни жаль, но этот факт осознается нами на настоящий момент достаточно отчетливо.

Он, с удовольствием улыбаясь, развел руками.

– Что, впрочем, ничуть не мешает нам гулять и наслаждаться погожим солнечным утром.

Вадим недоуменно посмотрел на него.

– А сейчас утро?

– Да, шесть утра.

Пережидая новый наплыв головокружения, пытаясь сразу осмыслить слишком многое, Вадим растерянно посмотрел на мужчину.

– Так что же, литература умерла?

На секунду задумавшись, мужчина свободно пожал плечами.

– Она не актуальна. Она осталась одна в опустевшем пространстве, она не стала хуже, но она посылает сигналы, которые некому принимать. Опять-таки, что делать, новые времена, новые сигналы.

– Да ладно вам, – сказала худенькая, – умерла, не умерла, хороший день, солнце включили, радуйтесь, чего еще. – Присматриваясь, она приподнялась на цыпочки. – Смотрите, кажется, артисты приехали.

Налетел ветер, вдали, у другого края площади показалось несколько трейлеров; торопясь, к ним подбежали рабочие, по быстро уложенным мосткам скатывали ящики с аппаратурой.

– Праздничный концерт будет, – вглядываясь, сказала худенькая, – еще полчаса назад мэрия на пейджеры сообщения рассылала. А потом еще, говорят, ярмарка.

Стоя на одной ноге, поправляя туфлю, кустодиевская девушка проследила за направлением ее взгляда.

– Это какая? Та, что обычно у речки?

– Не знаю. Но какая-то, говорят, будет.

– Ну ее, – махнула рукой кустодиевская, – сколько раз там была, одна ерунда самодельная, народные промыслы. Ничего дельного не купишь.

– Ну, может, в этот раз лучше будет, ради такого случая.

– Ну, ради случая, если только. Может, сарафанчик летний какой-нибудь недорогой себе подберу. Кто мог подумать, что понадобится еще когда-нибудь.

– Давайте подойдем к сцене поближе, – сказала худенькая, – а то потом не проберешься уже.

– Сейчас, – кустодиевская живо оглянулась, – только мороженого схожу себе куплю. Что со мной творится, сама понять не могу – страсть, как мороженого хочу. С самого утра мечтаю.

Быстро добежав до лотка и расплатившись, вернувшись с эскимо, она сняла обертку, налетевший ветер шевельнул голые ветки деревьев, тени забились на земле. Вдали на сцене включили магнитофон, тяжелый аккорд прокатился по земле.

Массы людей сдвинулись, словно что-то давящее прогнуло воздух.

Глядя на кустодиевскую девушку, прижимая к груди петуха, Вадим улыбнулся ей.

– Как ваш кот встретил перемену обстановки? Вы его гулять-то выпускаете? Может, ему солнечные ванны будут полезны?

Словно неожиданно сдернутая с мысли чем-то привычно докучливым и досадным, кустодиевская девушка, встрепенувшись, быстро поморщилась.

– Кот… – она живо покрутила головой, – что-то решать с ним надо. – Она вздохнула. – Наверно, все-таки усыплять его придется. В конце концов, если невозможно окончательно вылечить животное, то чего и ему, и мне мучиться, а то и так извелась вся, деньги тоже уходят немалые, тоже важно, между прочим. Ну и нервотрепка эта вся. Не может же это бесконечно длиться, в самом деле.

– Ты на этого кота больше нервов, чем на себя, потратила, – сказала худенькая, – пора уже и для себя немного пожить, для разнообразия, уже сколько лет все только и слышим «Прошенька» да «Прошенька».

– Ладно, – кустодиевская девушка, снова летуче морщась, махнула рукой, – проехали.

Сложив ладонь козырьком, Аля посмотрела в сторону зажегшейся огоньками сцены.

– По-моему, что-то начинается уже.

Худенькая девушка обернулась.

– Ну что, пойдем?

Опустив руку, Аля, улыбнувшись, кивнула ей.

– Сейчас. Мы вас догоним.

Быстро проводив взглядом двинувшихся через толпу мужчину и двух девушек, она вновь повернулась к Вадиму.

– Слушай, – большими глазами снизу вверх она серьезно взглянула на него. – Раз ты тут, и все такое. Ну, во-первых, я рада, что ты здесь, ты как-то пропал неожиданно, так что привет. Ну ты сделал все свои дела? Хорошо. Так вот. Я хотела с тобой поговорить.

На мгновенье осекшись, она покосилась на стоявшего чуть поодаль Ратмира.

– Твой друг намерен поучаствовать в нашем разговоре?

Машинально взглянув в сторону Ратмира, Вадим покачал головой.

– Не обращай внимания. Он думает о своем.

Бросив быстрый проверяющий взгляд в сторону Ратмира, она кивнула.

– Ладно. Тогда я вот о чем хотела сказать. Я, конечно, не знаю, как ты все это воспринимаешь – ну, я имею в виду то, что как бы получилось между нами, но все-таки учитывая, что у нас с тобой сложились определенные отношения, и они, можно сказать, как-то развиваются, и это все-таки не просто так, и они, возможно, к чему-то еще придут – то есть это, возможно, даже может быть что-то серьезное, хотя я и не хочу ничего загадывать, но ты, наверно, сам чувствуешь, что нас уже что-то связывает, и это еще может во что-то перерасти – короче. Ты мог бы дать мне некоторую сумму денег? Не хочу тебя грузить подробностями, это все не важно, я тебе потом объясню, но просто сейчас так сложились обстоятельства. Короче, это возможно?

Мгновенье он затуманенно смотрел на нее.

– Деньги? Да… да, конечно. Только… не знаю, есть ли у меня с собой достаточная сумма наличными. Я могу перевести тебе на карточку. Здесь есть банкоматы?

Она уверенно кивнула.

– Да-да, конечно. В отделениях сбербанка есть, и в центральном универсаме тоже. Я тебе напишу номер карточки или перешлю по пейджеру. Хорошо?

– Хорошо.

– Спасибо тебе большое.

Кротко-церемонно потупив глаза, подняв их и улыбнувшись ему, она оглянулась в сторону сцены.

– Ну что, пойдем?

Отчего-то избегая ее взгляда, пряча глаза, он поспешно покивал.

– Да-да, сейчас. Ты иди, я сейчас, я подойду, мне тут еще с Ратмиром переговорить надо.

– Я тебя жду.

Повернувшись, весело помахав ему, она исчезла в толпе.

Почему я не пошел с ней, подумал он. И что я хотел сказать Ратмиру. Оглянувшись, отыскав глазами Ратмира, он подошел к нему.

– Извини, что тебя покинул, – сказал он, – общественные обязанности и все такое. Ты как?

Не услышав ответа, внутренне вздрогнув и насторожившись, он вторично посмотрел на него.

Не поворачиваясь к нему, не обращая внимания на людей вокруг, неподвижно держа руки вдоль тела, тот стоял, неотрывно глядя в одну точку перед собой.

– Ратмир, – тихо позвал Вадим.

Не откликаясь и не обращая внимания на него, Ратмир стоял, не шелохнувшись.

Что-то произошло на сцене, толпа радостно зашумела, под напором людей, прихлынувших сзади, Вадим сделал несколько шагов вперед; пытаясь увидеть, что происходит на сцене, люди пробирались вперед, толпу понесло, отнесенный почти к середине площади, толкаемый со всех сторон, Вадим оглянулся в поисках Ратмира, но не увидел его, со сцены грянул и затих пробный гитарный аккорд, техники разогревали аппаратуру, толпа откатилась и немного рассеялась; ожидая главного, с мороженым, бутербродами и флаерами люди слонялись по площади, человек с мегафоном что-то радостно кричал с трибуны, откуда-то, с другой стороны площади грянул духовой оркестр.

Разгорающееся солнце слепило глаза, над головой было синее небо, кругом было движение людей и радостно раскрытые рты, последние мелкие серовато-лиловые остатки Облака, истончаясь, исчезали на небольшой высоте.

Отовсюду прибывали люди, расцвеченная цветными флажками, воздушными шариками и праздничными платьями женщин, в радостном плеске голосов, в колышущемся тяжелом мареве, поднимавшемся от асфальта, площадь гудела и кипела кругом.

Растерянный, разбитый, с петухом Петей на руках, Вадим стоял посреди текуче и празднично движущегося людского круговорота.

Это конец, подумал он, я выполнил свою миссию, я сделал то, что должен был сделать, я даже, наверно, победил, да, я сделал, все, что мог, но, Господи, куда, куда же мне теперь возвращаться.

Примечания

1

Вот близятся знамена царя Ада (лат.) – Данте, «Ад», песнь 34.

2

ненависть (англ.)

Content

Семён Лопато
Облако

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Примечания