Вероника Мелан

Веста

Часть первая

Мир Уровней.

Пайнтон.

(Skillet – Not Gonna Die)

Пролог

Я с самого начала знала, что сегодня – восьмого сентября – случится эта «гонка». А все потому, что мой муж – старый шизофреник и любитель извращенно пошутить – написал в своем завещании, что деньги достанутся мне в том случае, если я смогу выжить, начиная с восьми вечера восьмого и до восьми утра девятого сентября года, «когда составлена и подписана мной сея бумага…»

Наверное, он все-таки хотел оставить Энтони Хоскину – его старинному товарищу – призрачный шанс на получение наследства, на которое тот ввиду длительной дружбы рассчитывал.

Их дружба треснула, когда появилась я – Веста.

И сегодня Энтони спустил на меня всех собак…

Одиннадцать вечера.

Я ощущала себя, как в дешевом триллере, когда хочется спать, но нужно куда-то бежать. Нестись на всех парах за тем, кто постоянно односложно прикрикивает на тебя, дергает то за руку, то за плечо, изредка – жестко и больно – нажимает на голову вместо команды «пригнись».

Что ж, я сама наняла его – лучшего киллера уровня (сегодня – моего телохранителя), на поиски которого заранее угрохала почти месяц.

– Бегом!

Я только и делала, что неслась, а мой провожатый отстреливался. Триллер или нет, а пули были настоящими. Очень. И глохли уши от ответных выстрелов. Еще даже не полночь, а мы уже покинули черту города. Через лесополосу, поля, дальше на угнанной машине до пересечения с границей Бодвика. После снова пешком, бегом, пешком, бегом, когда уже нет сил. Чернело над головой небо; бороздил высотные просторы, ощупывая лучом прожектора землю, частный военный вертолет.

Два часа ночи. Короткая передышка в заброшенном доме, стоящем чуть поодаль от трассы. Я прямо на жесткой лавке, откинув конечности, – сейчас я убила бы за пару часов сна. Но спать мне не давали. Рычали:

– Они нас находят. Каждый раз, когда я отрываюсь, – на тебе где-то маячки.

Этот изверг – сильный, жилистый мужик, имени которого никто не знал, но которого «избранные» называли двумя буквами «Кей Джей», – заставил меня снять с себя цепочку, серьги, стянул с пальца кольцо, выбросил в урну резинку для волос. Приказал завернуться в пыльную тряпку, которую отыскал в углу, перепотрошил снятую мной одежду. Мой телефон он разбил давно, еще в девять вечера, когда понял, что я взяла его с собой, и чуть не испепелил взглядом.

«Дура! – искрил стальной взгляд. – Полная дура!»

И сама знаю.

Теперь я валялась на лавке, накрывшись пыльным мешком, и мне было плевать, дура или нет. Хотелось закрыть глаза и провалиться в небытие.

Но вдруг снова послышался вдалеке шум вертолетных лопастей.

– Вставай! Бегом!

Нас снова нашли. Третий час ночи.

Кей Джей перезарядил оружие.

Пять утра.

Мы пережидали за углом дома – сонный квартал спал, но не спала следующая за нами по пятам погоня. Энтони не сдавался – он хотел себе эти десять миллионов.

«Извини, они нужны мне самой».

Нет, я никак не собиралась умирать сегодня. У меня насчет собственной смерти имелись совершенно другие даты.

– Туда!

Мне махнули на проулок. И мы понеслись. Тряпки-ноги, плети-руки, не варит голова. Хотелось передохнуть.

– На мне же… нет маячков…

«Значит, очень ты им нужна», – слышалось в молчании.

Шесть утра.

Нам пришлось двинуть из Бодвика снова загород. К этому времени я успела проклясть все на свете, а сзади все палили. Слякоть. Здесь недавно прошел дождь; я постоянно подскальзывалась. В кювет я съехала, потому что меня в него резко толкнули. А после припечатали лицом в грязь, чтобы макушка не торчала. Лицом! В грязь!

«Ты что! – хотелось орать мне. – Совсем опупел!» – но только открывался и закрывался наевшийся земли рот. Лежащий рядом со мной киллер одиночными точными выстрелами снимал преследователей. Плевать мне уже было на все – хотелось истерить.

– Ты!.. – шипела я змеей. – Прямо в грязь…

Выстрел.

– … лицом!

Выстрел.

Тишина. Позади нас, видимо, не осталось никого – он снял всех. У меня на щеках черная жижа, глаза щиплет. Умыться можно разве что в соседней луже – с собой ни сумки, ни салфеток.

По мне скользнули совершенно равнодушным взглядом – «объект живой» – констатация факта.

– Мудак!

Выплюнула я ему в лицо.

Взгляд вернулся. Холодный, нехороший. Но его быстро сменило привычное равнодушие. И команда:

– Вставай! Двигаем отсюда.

Как предсказуемо.

* * *

Восемь утра.

Нет, не так – две минуты девятого.

Мне не верилось – рассвело.

Мы сидели на обочине трассы «ХR-2» в очередном угнанном синем седане. Тишина, покой. Преследование завершилось, стоило стрелкам вползти на территорию девятого часа – и все, как отрубило.

«Энтони, выкуси…Деньги мои». Если меня убьют сейчас, все миллионы, согласно тому же завещанию, отойдут в Трастовую компанию «Литит-К» – конкурентам Энтони. А Хоскин этого желает еще меньше, чем моей смерти. Нет, старый шизофреник все-таки был шутником.

Сил никаких.

Даже мой сосед не шевелился, просто смотрел перед собой – устал. А ведь он самый выносливый, ловкий и сильный мужчина, которого мне доводилось встречать. И миссию свою он выполнил – не дал мне отправиться на тот свет. Тяжелая была задача, и стоила она мне двести пятьдесят тысяч кусков, которые мне пришлось всеми правдами и неправдами для него отыскать.

Все получилось. Я живая. Богатая.

И чумазая.

Назло себе я посмотрела в зеркало – морда черная, глаза дикие, но блестящие. Лицо я, как смогла, вытерла собственной майкой – чуть более чистой, чем все остальное. И апатия – не передать. Оказывается, можно устать так, что нет ни эмоций, ни желаний, ничего вообще. До самого дальнего предела, до тишины в шестернях. Это была самая тяжелая ночь в моей жизни.

Машина стояла на окраине восточного района Пайнтона – города, за последний год ставшего мне родным. Отсюда до дома минут сорок пешком. Или десять, если на машине.

Вернулась вдруг светлая и радостная мысль: я богата. Дерьмо закончилось. Передышка перед новым прыжком, но до него есть время на несколько чашек кофе.

– Как тебя зовут?

Он даже не повернулся – тишина, как и следовало ожидать. Киллеры не раскрывают имен.

– Приятно познакомиться, я – Веста.

Я даже шутливо протянула ему ладошку, которую в ответ не пожали. Я и не ждала. На меня в эту минуту вообще мало бы кто посмотрел – ободранку и чумазьё. Плевать.

Однако этот посмотрел. Глаза глубокие, как колодец, а на дне кто-то неудержимый. Но так далеко, что до поверхности почти не добирается.

«Что это за тип такой? Почему Кей Джей? Какая у него жизнь вне работы?»

Я едва ли могла это представить. Взгляд соседа пробирал до дрожи, до мурашек – ровный, прохладный. Жаль, что я почти разучилась бояться. Однако поняла, что мне повезло, что на «мудака» не отреагировали. Стало не то, чтобы стыдно, но немного неудобно – «он спасал мою жизнь».

За деньги. Но все-таки.

– Выпьешь со мной кофе? Угощаю.

«Что за привычка играть с огнем?»

А в ответ покачивание головой – мол, вываливай из машины.

– Что?

– Я свою задачу выполнил.

«Проваливай».

– Ты что, даже не довезешь меня до дома?

Вместо этого мне открыли дверь.

Пришлось выйти. В утро. В оборванной и заляпанной грязью одежде, без сумки, денег и кредиток. В порванных за ночь кроссовках.

Нет, этот тип однозначно умел выводить меня из себя. Уезжающей прочь машине – угнанному седану – я смотрела вслед с негодованием и восхищением.

Обожаю самодостаточных людей, у которых на все свое мнение.

Глава 1

– Вы установили слежку за объектом?

Глава моей новой службы безопасности кивнул. Эти ребята из отдела «Четтер» – лучшие из лучших, и таких можно нанять только за очень большие деньги. Я поручила им дополнительную миссию – отслеживать Кей Джея, доложить мне, если он попадет в «трудную ситуацию».

Зачем? В качестве благодарности. С момента «погони» прошла неделя – я завершила практически все, что хотела, я выполнила все задачи, которые запланировала на этот год. У меня в Пайнтоне всего две недели и лишних полмиллиона долларов, которые я не смогу забрать с собой.

А благодаря кому я все еще живая? Верно, благодаря тому, кто мокнул меня лицом в грязь и не пожал напоследок ладошку.

Могу я сделать для него доброе дело?

До тридцатого сентября – дня, когда я должна буду покинуть это место, – ровно четырнадцать дней. Я здесь – на Уровнях – почти год. Все, как говорила старая бабка Варви.

И всякий раз, когда я думала об этом, всплывал в воображении наш с ней последний диалог.

* * *

Терран – родной мир Весты. Село Катлан.

Позади горелые избы. Черная копоть домов, запах жженой плоти, дерущий горло дым, все еще тлеющие угли.

Все погибли – всех сожгли. Кого не сожгли, резали живьем, спасающихся от нападения. Поганые Туры, выродское племя…

Обугленные руины, просевшие крыши и лежащие на земле тела. Я не могла на них смотреть, я вообще перестала что-либо видеть и соображать. Горе. В то утро, вернувшись из леса, куда сбежала после ссоры с Гринем накануне, я сполна познала вкус этого слова. Горе. Я стала его живым, ходящим на двух ногах воплощением.

Все отмучились. Моя семья: мать, отец, два брата – старший и младший. Остальные селяне.

И я орала, как сумасшедшая, как свинья перед бойней, я выла так страшно, потому что боялась остатков расколотой изнутри себя.

Там, среди домов, я провела в беспамятстве сколько-то часов – кажется, мой разум временно покинул меня.

Помню только, как, шатаясь, уже под вечер, я отправилась в лес.

До сих пор не знаю, зачем. Но именно там я встретила сумасшедшую отшельницу Варви.

Как оказалось – совсем не сумасшедшую.

– Ты пройдешь через эту Дверь, – причитала она, качаясь, – ты пройдешь. Я уже не смогу, старая…

– Какую Дверь?

Оказывается, Проход в иной мир они с дедом Агапом нашли почти десять лет назад. И с тех пор исследовали его. Колдовали над «парящими в воздухе» символами ввода, подолгу корпели над расшифровкой, поняли лишь некоторые. А потом пришли люди в серой одежде с белой полосой на боку. Пришли и сказали, что, если Варви или Агап поделятся местонахождением Двери с кем-либо еще, то долго не проживут.

И они не делились. Однако попытки понять устройство таинственного коридора не оставили, и, оказывается, Агап ходил туда не раз.

– Всякий раз он проводил там год. И возвращался, как говорил сам, за сутки до того, как ушел. Мы так и не поняли, почему год – не научились вводить дат, но поняли, что в чужом мире, чтобы вернуться нормальным, нужно умирать, иначе временной круг. Он сам один раз попался, мучился сильно… Ты пойдешь туда, слышишь, ты пойдешь… А потом спасешь всех… И моего Агапа…

Ее деда убили в селе этим утром. Он ушел за свежим молоком, а назад не вернулся.

До Варви Туры не добрались – слишком далеко в чащу. Я же дошла до нее случайно – наверное, хотела повеситься на ближайшем суку или, чтобы меня разодрали волки. А, может, вела вдогонку Турам ярость – теперь не распознать.

– Если пройду, вернусь за сутки до того, как все случилось?

– Да! Но проживешь там год…

– А умереть надо какого числа?

– Да, ты слушай, у меня мало времени… я все расскажу…

Последние слова Варви договоривала сипящим голосом. Успела отыскать карту, куда идти, нарисовала делью[1] на коже несмываемый странный знак – сказала, после смерти он приведет обратно, иначе затеряюсь.

И испустила дух. Прямо на месте, где сидела, – остановилось сердце.

В ту ночь я впервые осталась в целом мире одна и больше не была уверена, что явь, а что сон.

Помню, неспособная оставаться рядом с телом старухи, я вышла на крыльцо и побрела прочь от дома. Но подкосились колени – сколько-то я ползла по хвойному ковру на карачках, потом лежала, чувствуя, как остывает земля.

И только после этого уже под луной развернула карту.

Так я попала в Мир Уровней. Почти год назад.

* * *

Пайнтон.

Теперь у меня большой дом. Не мой – Фредерика. Того самого извращенца, который составил пресловутое завещание и который любил, чтобы его звали «пупсиком». Фредерик был здесь моим «мужем» – нелюбимым (этот факт я от него тщательно скрывала), но оказавшим мне огромную помощь и поддержку в те времена, когда, впервые оказавшись в незнакомом городе и мире, я вынуждена была воровать еду. Чтобы выжить. Но вспоминать об этом сейчас не хотелось.

Вечерело.

Я заперла на замок спальню почившего мужа и больше в нее не заходила – незачем. Что случится с его вещами? С этим домом после того, как я уйду? Я не знала. Кто-нибудь когда-нибудь заметит, что хозяева отсутствуют, заявят об этом в агентство недвижимости, то запросит документы у землевладельцев – то есть у Комиссии.

Поразительно, как много терминов и понятий я не знала, когда только явилась с Террана. Все стало для меня вновьё: гладкие дороги, транспорт, местная одежда, электричество, высокие дома из камня и стекла. Я – Веста Керини, обычная девчонка, всю жизнь прожившая в селе другого мира, понятия не имела даже о стеклянной посуде. Потому что в нашем доме имелась только деревянная.

А сейчас тянула из бокала вино.

Я изменилась. Сильно.

Сколько всего мне пришлось изучить, чтобы понять местный уклад, распознать, что здесь опасно, а что нет, разобраться с функционалом незнакомых вещей? Миллион часов? Каждую секунду суток, проведенных здесь, я впитывала, запоминала, сравнивала, трогала, анализировала. У тех, кто прибыл сюда «нормально», то есть по приглашению, как мне потом рассказали, было неоспоримое преимущество – время. Годы, чтобы переходить с Уровня на Уровень.

У меня же времени было очень мало. Приходилось использовать его с пользой.

Зачем я попросила отыскать мне фото Кей Джея? Еще и заплатила за это много.

Мои спецы нашли только одно, сделанное будто на документ – в анфас. И теперь я смотрела на лицо того, с кем неделю назад провела «славную ночь» как будто впервые – тогда было не до того.

Красивый мужик, жесткий. Битый не то войной, не то жизнью. Однако зрелость и шрамы добавляют таким лишь привлекательности, как присыпка из свежей пакши черному хлебу. А глаза спокойные, умные, холодные. Очень похожие на мои нынешние.

Кажется, жизнь била нас схожим образом.

Вина не бывает слишком много, если много вины. У меня вины море – через край. Но благодаря Варви остался призрачный шанс все исправить.

Через две недели.

Что остается тому, кому предстоит долгое ожидание? Правильно – нырять в воспоминания. В большинство из них нырять не хотелось, но в некоторые – да.

* * *

Терран. Катлан.

(Abel Korzeniowski – First Kiss)

Мама звала меня Вестушкой, отец – Вестой, младший брат Висой, старший – Вархушкой. Дразнил именем болотной жабы с темными полосками. Незло, впрочем, просто любил посмеяться.

Мать говорила, что я такая – темноволосая – дана им для познания любви ко всему сущему. Отец ворчал, что над семьей пошутила туманная дева – подменила младенца. Потому что у Киреев не рождаются темные дети, только светлые или, на крайний случай, русые. Я же – с волосами черными, как крыло Диптра, – явилась словно от Туров.

И сразу стало ясно, что замуж меня в родном селе не пристроить. Никто не возьмет в жены чернявку.

Но объясните это ребенку. Как любой ребенок, я верила в хорошее, даже когда подросла. Ведь мужал рядом статный и могучий Гринь – соседский сын, старший из трех. И я млела от его широких плеч, серьезного лица, позже светлой щетины, покрывшей подбородок. Он казался мне деревом, под которым можно укрыться от непогоды – такое не сломить ни грозе, ни урагану.

А что до моих волос? Ну и что, что темная?

Я училась покорять его другим: умом, остротой языка, ловкостью. Рыбачить научилась вперед мальчишек, охотиться тоже, семью вместе с отцом начала кормить в десять. И Гринь на меня смотрел – с удивлением, с любопытством, – пусть не так, как хотелось, но смотрел. Я верила – любит. Просто молчит. Кому хочется делиться тайной, что влюбился в чернявку? Он все всем признает, когда придет свататься; жители поймут. Самая ловкая девчонка на селе и самый красивый парень – ладная пара.

Я ждала.

Ждала, когда мне было двенадцать, четырнадцать, затем семнадцать.

Как-то мы бегали всем кагалом наперегонки до леса, и я пришла первой. Потная, возбужденная, жаркая, стояла прислонившись к стволу дерева, дышала. А Гринь – вторым. Догнал, ступил близко-близко – так не подходят к чужим. В тот редкий момент я уловила запах его кожи, напиталась им до затменья в голове, видела, что сейчас поцелует… Но пригнал запыхавшийся Кожан и испортил нам идиллию. Поцелуй не случился.

Однако в тот день я уверилась: наша любовь – правда.

И неважно, что Гринь молчит, а местные девки, с детства меня презирающие за «мальчишество», сплетничают про него и Эльну. Какая еще Эльна? Я! Это у меня грудь стоит лучше, у меня задница крепче, у меня ноги резвые, как у кобылицы…

Я ждала. Да.

Ждала.

А накануне пожара Гринь посватался к Эльне – пришел к ее родителям, попросил руки дочери.

Мои мечты раскололись тихо. Без слез, без внешних проявлений, без звуков.

Вечером я ушла в лес, чтобы спать под любимой сосной, сквозь ветви которой проглядывали звезды. И мысленно бушевала, ссорилась и вздорила с тем, кто предпочел меня другой. Обзывала его дурным ишаком и слепым Тху. Плакала.

Мне было двадцать. И все двадцать лет я хранила для него свою целостность.

* * *

Она не пригодилась Гриню.

И не пригодилась Фредерику, который ее, кажется, даже не заметил, навалившись на меня впервые. Кстати, его первый раз «сверху» стал последним. Нет, секса он желал часто, но ввиду его старческой немощности и прогрессирующей болезни суставов, быть «скакуном» весь оставшийся год приходилось мне.

Вот как все повернулось.

Я так и не познала ни настоящей любви, ни ласки. Ни трепета от мужских прикосновений, ни нежности, ни бережного обращения. Одни извращенные фантазии старика, чья крыша поехала, как сказали бы у нас в селе, «еще лет двадцать назад».

Что толку себя жалеть? Я получила от Фредерика главное: еду, питье и крышу над головой. Учитывая, что навыками местных профессий я не обладала, а на полноценное обучение не имела времени, мой супруг стал для меня тем самым «деревом», которым не стал Гринь. Гниловатым, правда, деревом, трухлявым. А я под ним распутной девой – только мне все равно.

Моя семья будет жить. Снова. Будет сверкать чумазыми пятками по пыльным дорожкам маленький Крошка и старший Атон. Будет опять дразнить меня жабой и болотной девой – пусть. Будут тлеть костры у полей; будет растекаться и мешаться с вечерним туманом дым. Еще встанет над Катланом другая заря – не кровавая.

Кажется, я прикончила всю бутылку и опьянела так, как никогда раньше.

И все смотрела на лицо Кей Джея – его открытое на экране фото.

«Лучше бы такой, как ты, стал моим «деревом»». Человек, с которым не страшно, спокойно, надежно.

С ним было бы надежно – я откуда-то это знала. Не случись в его прошлом некая темная история, выбившая из глаз всякое тепло.

Только пустое – мне больше не до мужчин, не в этой жизни точно. Если получится спасти родных, я проживу эту жизнь незамужней, выберу ремесло по душе. Обязательно схожу на поклон к бабке Варви, расскажу ей про мир за дверью, поделюсь тем, что узнала. Глядишь, попрошусь в ученицы. Будем с ней вместе и Агапом изучать Коридоры…

На этом месте я прервала себя – нельзя рассказывать, что она отправила меня туда. Если расскажу, она поймет, что поделилась про Дверь, и снова умрет – ей ведь обещали люди в серебристой одежде. Теперь я знала, кто это был, – Комиссионеры. Колдуны, заправляющие тут всем.

Ладно, обойдусь.

Тайны хранить я умею.

Лишь бы все жили.

Глава 2

(Estas Tonne – Internal Flight)

На встречу с Информаторами меня вез в длинном лимузине Томас – водитель Фредерика.

Зачем? Они сказали – нужен личный контакт, некий скан моих информационных полей. С него будет снят оригинальный слепок, который впоследствии будет заменен на такой же, но с нужным «умением».

Именно за это «умение» они попросили девять миллионов долларов. Девять. По местным меркам – баснословные деньги.

Однако не так жалко тратить, когда не свои.

С самого начала, попав в незнакомый мир, я училась не только выживать – я ломала голову над тем, смогу ли я что-то забрать с собой, когда умру? Что-то полезное, очень мне нужное. Сойдясь с Фредериком, я заводила связи, знакомства, плела социальную паутину, расспрашивала людей.

Так узнала об Информаторах – еще одной разновидности невидимых местных колдунов. Поговаривали – они не просто знают все, они видят любое возможное будущее.

Вот их-то я об этом и спросила – сколько мне будет стоить «тоже видеть будущее?»

До сих пор удивительно – я получила от них положительные ответы: «Да, это возможно – перенести с собой ментальную способность после смерти в другой мир. Да, они могут помочь в меня ее «внедрить. Да, это дорого».

Это был тот самый день, когда я решила во что бы то ни стало уговорить Фредерика переписать на меня завещание. Я не могла забрать с собой на Терран деньги, не могла унести вещи, но именно способность провидца могла помочь мне эффективно предотвратить нападение на село. Только она.

И потому стоимость в три миллиона за каждые двадцать четыре часа показалась мне оправданной. Положа руку на сердце, у меня не было выбора. Минимальный эффект их ворожбы по их словам длился семьдесят два часа. И, значит, конечная сумма – девять миллионов.

Макс – глава отдела безопасности «Четтер» позвонил мне, когда мы с Томасом подъезжали к указанному адресу.

– Слушаю?

– Мы только что получили данные о том, что объект Кей Джей «заказан» неким Доном Гибсоном этим утром.

Я не долго размышляла, давно научилась принимать решения быстро:

– Переплатите киллеру за «не убийство». Сообщите Кей Джею сведения о его заказчике. Пусть разбирается с ним сам.

– Будет сделано.

Вот и пригодились молодцы из «Четтера», вот и получилось Кей Джею помочь. Он успеет разобраться со всем верно – я была в этом уверена.

А меня ждала встреча с расой невидимок.

Уже перед входом в дом меня вновь предупредили по телефону:

– Переступите порог – закройте глаза. Потом Вам их завяжут. Далее мы будем инструктировать аудиально…

Мне хоть «анально». Лишь бы сработало.

* * *

(Bebe Rexha – Don't Get Any Closer)

Он пришел вечером.

Кей Джей.

И оказался еще красивее, чем я помнила, чем видела на фото. Высокий, волосы будто присыпанные пеплом – некогда светло-русые, слегка сжелта. Глаза серые, цепкие до дрожи. Лицо такое, какое бывает у людей, прошедших огонь и воду. Этот человек однозначно ходил на свидание со смертью раз сто, не меньше. И привык к старухе с косой, к ее близкому тлетворному крылу, потому и перестал чего-либо бояться.

– Ты помогла мне. Зачем?

О, этот голос я запомнила. Чуть хриплый. Тысяча приказов в ту ночь – «пригнись», «бежим», «давай, поднимайся» – прямо романтика.

Я в кабинете Фредерика. Встречать здесь гостя казалось мне правильным. В кожаном кресле, с ногами, закинутыми на дубовый стол.

– Зачем? В качестве благодарности.

Молчание.

Кей Джей бегло окинул дорогой кабинет, книжный шкаф за моей спиной, стоящие за стеклом буфета бутылки с алкоголем. Фредерик редко потреблял спиртное, но прихвастнуть перед гостями любил. Чем я хуже?

– Я просто выполнял свою работу. За деньги.

Киллер даже посреди моего собственного дома выглядел опасным. Он будто носил с собой свой собственный невидимый упругий вихрь, заставляющий при взгляде в стальные глаза, поджать пальчики на ногах.

– Я просто отблагодарила тебя. По прихоти. Без денег.

И ни тебе «спасибо», ни капли признательности.

– Что я тебе должен?

Я покрутила в пальцах дорогую перьевую ручку.

– Чашку кофе?

Спустила со стола ноги; подалась вперед, прищурилась. Поняла еще до его ответа.

– Я уже вижу, что твою компанию на кофе ни за какие деньги не купить. Свое имя, собственно, не скажешь тоже. Тогда…

Я хотела сказать «свободен», но осеклась. Всему есть пределы.

– … больше не задерживаю.

А он не торопился уходить. Смотрел на меня внимательно, будто силился понять, что я за штучка такая. Обычная шлюха, крутившая и вертевшая старым пердуном за деньги? Ну, так думали многие, включая Хоскина.

– А ты странная…

Выдал не то заключение, не то вопрос.

– Странная, да, – я даже не стала его разубеждать. – Можешь умножить это…

– На три?

– Не ошибешься.

Мне нравилось наше общение. И еще ощущение человека, которому нечего терять, потому что ему совершенно ничего здесь не принадлежит – ни в этом городе, ни в этом мире. А если тебе нечего терять и совсем скоро уходить, общаться можно развязно. Именно так, как хочется. Душевно.

– Сообщи мне…

– Что?

– …если что-то понадобится.

Надо же, великая честь. Готов на ответную услугу, приятно.

– Ты мне уже отказал.

Кей Джей развернулся, собрался уходить. Всем видом показал «если понадобится что-то серьезное». Ну да, кофе со шлюхами не пьют. И руки им не пожимают – без проблем.

Десять секунд.

И его уже след простыл.

Этот мужик, как всегда, в своем репертуаре – лишней секунды в моей компании не пробудет.

А жаль. Он мне почему-то нравился.

* * *

Говоря о том, что мой старик был больным на всю голову, я не преувеличиваю. Он был. Именно больным и именно на всю голову. Конечно, в нем присутствовало хорошее и человечное – например, он мог спрашивать меня по сотне раз на дню: «Цыпленок, ты меня любишь?» И всегда получал один и тот же ответ: «Больше всех и с первого взгляда». Эти слова размягчали его душу, как томатный соус фрикадельки, после чего Фредерик цвел. Минут по пятнадцать кряду. Однако было в нем и другое – жестокость. Та самая, дурная и непредсказуемая, которая (как минимум) выливалась в ежевечерний просмотр фильмов ужасов, а как максимум…

«Как максимум…»

Думать об этом не хотелось даже теперь, когда все закончилось и потекли мои самые счастливые последние дни в Пайнтоне. Потому что спокойные и тихие, потому что «для себя». Музыка в наушниках, раскраски блестками от нечего делать, прогулки по любимым улицам, ужины в уютных кафе.

Но пока мой супруг был жив, все было иначе.

Мы познакомились с ним в стрип-баре, куда меня (ввиду отсутствия навыков) не приняли танцовщицей, однако охотно приняли посудомойкой. Даже халатик белый выдали и шапочку с козырьком.

В этом наряде меня он меня и увидел, когда, будучи пьяным, искал не в том крыле комнату «уединения», а я (тоже не в том крыле) подсобное помещение.

– К..какой цыпленочек!

Этот наполовину седой, наполовину пегий старый пердун всерьез поверил, что меня – переодетую для ролевых игр – подослал ему для утех старший менеджер «Лолиток», – и пришел в восторг. Не только потому, что я явилась, как он подумал, для него приятным сюрпризом от заведения, но еще и потому, что я своей внешностью выбила в мишени его сердца десять из десяти. Оказывается, Фредерик обожал тонкокостных стройных брюнеток с выразительными темными глазами. Темными и томными. Я же, не будучи дурой, сладко ему в ответ улыбнулась. Да, я, может быть, девственница, и, может быть, неопытная, однако почувствовать момент, когда мужик на тебя запал, вполне способна.

И я его не упустила.

Ни момент, ни Фредерика.

Вот только я не знала тогда, что мне время от времени придется переживать.

Мой переезд на огромную виллу состоялся в тот же вечер.

Было мало моих пожиток, но много вина, развратного восторга, спущенных с плеч бретелек и пальцев не там, где надо. Старик прилип к моему телу, как прилипают к материнской титьке – жадно и ненасытно. Во-первых, я досталась ему «бесплатно», во-вторых, изображала от всех попыток меня перещупать, где только можно, неземной восторг, в-третьих, нежно мурчала слова любви тому, кто лет тридцать (а, может, и всю жизнь) их не слышал. Мы оба, как мы думали, выбили «джекпот». У меня после трех недель, проведенных в голоде и холоде на улице (за время которых я успела заполучить невралгию и затяжную простуду), появилась крыша и еда, у старикана живая ласковая грелка. У меня лекарства и баня, у него тот, кто касался его морщинистого тела «с удовольствием». У меня «кредитка» с большим бюджетом, у него сон на молодой девичьей груди.

Все честно.

Если бы не одно «но». Та самая жестокость, спонтанно и неожиданно прорывающаяся наружу.

Время от времени Фредерик вовлекал меня в свои извращенные забавы. Например, заказывал на дом мастера-веревочника – человека, который вязал на теле из тонких канатов изощренные тугие узлы. За час такой мастер упаковывал тебя, как сардельку. После еще минут сорок в подвешенном состоянии, когда на тебя мастурбирует капающий слюной старикан…

Нет, я никогда не смотрела в его сторону – я уходила в собственные мысли. В рощи Катлана, где так любила гулять на рассвете; в туман хвойных лесов, в батькин винный погреб. Вспоминала, что изображено и написано на дубовых бочках, если идти слева направо, ощущала босыми ногами прогретые ступени крыльца, считала веснушки на носу Крошки.

Когда все заканчивалось, я, обиженная (взаправду и нет), надолго уходила к себе в комнату, Фредерик, снедаемый чувством вины, вился под дверью мухой.

– Цыпленок, ну, прости старческие забавы…

Он что-то бубнил, обещал, просил прощения.

Я же просто отключалась. К тому времени я уже выяснила главное: в этом мире существуют колдуны, способные помочь мне обрести то, чего я хочу, а так же существуют деньги. Фредерика. И они мне нужны. На тот момент, согласно завещанию, они должны были отойти Хоскину, а меня это не устраивало.

Потому я была «сарделькой», русалкой в бассейне с кусачими рыбами Хо, билась в грязи с мускулистыми девками и каждую ночь поглаживала лежащую на своей груди голову с пегими волосами.

Однажды рыбы Хо покусали меня слишком сильно, и тогда я расстроилась по-настоящему. Заперлась в комнате на двое суток.

Фредерик от чувства вины запил. Сидел под дверью с бутылкой и клятвенно заверял, что «за все мои страдания» он перепишет на меня все свое состояние.

– Правда? – я высунулась из-за двери, сохраняя оскорбленное выражение лица ее величества, которой предложили провести церемонию коронации без плавок.

Старик прочистил горло. Его глаза почему-то странно лихорадочно блестели, как случалось тогда, когда он желал предложить мне очередную пакость.

– Только…

– Только что?

Я собиралась захлопнуть дверь прямо перед его носом, если ответ мне не понравится.

– У меня… всю… жизнь… была одна мечта…

«Так, начинается. Или продолжается».

– Ты только что говорил про деньги.

– Да-да… Давай, ты мне ее… исполнишь… И я…

– Какая еще мечта?

Бледный и морщинистый Фредерик шел пятнами и не мог выдавить из себя ни слова. И еще пах он так, будто до этого принял на грудь всю бутылку, которую держал в руке.

– Ты пьян. Опять втянешь меня в извращения, а наутро забудешь, что обещал.

– Не забуду. Клянусь – я изменю завещание утром.

– Тогда рассказывай…

– Я… Мне…

Оказалось, он всегда мечтал, чтобы кто-нибудь вылизал ему задницу. Вот такая вот странная была у человека мечта.

Я это сделала. Предварительно выполоскав эту самую бледную задницу в ванной с ароматными травами.

И наутро фамилия в завещании изменилась.

* * *

На Терране я была другой – честной, открытой, душевной, что ли. Настоящей. Любила смотреть по утрам, как встает солнце, любила помогать матери в саду, любила ощущать пятками прохладную упругую траву. Запах спелых яблок, прогретых полуденными лучами; слушать ладное девичье пение под вечер; свое село в закатном свете.

В мире Уровней жила другая Веста. Здесь я просто делала то, что требовалось делать для того, чтобы выжить и получить желаемое. Как солдат, как наемник. И потому чувствовала странное родство с Кей Джеем. Он ведь тоже, наверное, не всегда был таким – когда-то и где-то Кей Джея звали иначе, и другой была его профессия.

Незаметно минула еще одна тихая, наполненная мирным покоем неделя. Никто больше не дергал меня идиотскими просьбами, не пытался пощупать, не принуждал играть роль, которую я ненавидела. Самый большой ключ к успеху в делах с собственной ненавистью – не думать о ней. Забывать при каждой возможности.

Я заботилась о Фредерике так, как он того хотел, пока он жил, я развеяла его прах у озера Тинтор, когда он умер. Все, как было попрошено в прощальной бумаге.

Я получила время на короткий отдых. Свой собственный.

И заполняла его чепухой: просмотром фильмов, поеданием мороженого, чтением книг любой тематики – предпочтение, конечно же, отдавалось тем, в которых была любовь.

Куда делись еще семь дней… Просеялись, как мука сквозь сито, – не заметишь.

Сколь мирными были мои ленные после дневные мысли, столь же сильно пахли гарью мои ночные сны.

И вот настал день, когда снова стоило подумать о важном. Позаботиться, так сказать, кое о чем заранее.

Я достала из кармана трубку сотового:

– Макс? Попросите Кей Джея меня навестить.

Получив положительный ответ, я нажала отбой.

* * *

Он пришел под вечер – я как раз собирала на столе разноцветную блестящую мозаику. После жизни в слишком «взрослой» шкуре, которая мне обрыдла, хотелось простых и понятных занятий. Чтобы очиститься, что ли, вспомнить, что на свете существует нечто приятное, легкое и светлое.

– Ты меня звала?

Он сел, не дожидаясь приглашения, в кресло. Не холоп, в самом деле, чтобы стоять перед хозяйкой.

– Звала.

– Зачем?

Я подцепила щипчиками тонкий шелестящий кусочек, который собиралась осторожно наклеить на бумагу. Да, есть вещи, которые невозможно забрать с собой, но есть минуты, которыми можно наслаждаться, пока ты жив.

– У меня для тебя задание.

Вопросительная тишина. Мол, не тяни мое время – какое?

– Сколько ты берешь за один выстрел?

– Зависит от ситуации.

– Если ситуация самая простая? Когда не нужно ни следить, ни собирать информацию, ни выкраивать нужный момент. Просто пришел, выстрелил, ушел.

– Так не бывает.

– Всякое бывает.

Он смотрел на меня, будто прикидывал, не стоило ли мою странность умножить на пять.

– Так сколько?

Мозаика выходила красивой – алый цветок на фоне огненных лепестков. Фотографировать бессмысленно, но запомнить стоит.

– Самый простой случай?

– Да.

– Десять тысяч.

Я не стала «присвистывать» вслух от удивления. Однако киллер – сложная профессия, потому и дорого.

– Я заплачу в два раза больше.

– За что? Если сложности нет.

– За то, чтобы точно знать, что тридцатого сентября, ты работаешь на меня, – до тридцатого ровно семь дней, но о важном лучше заранее. – Не хочу, чтобы заказы пересеклись. Ты меня понимаешь…

– У меня никогда не пересекаются заказы.

Наверное. Если он профи.

– И все-таки.

Я клеила на бумагу один лепесток за другим – шелест золоченой фольги перемежался со стуком кисточкой о край банки с клеем и редкими выдохами, когда выходило неровно, и приходилось переклеивать.

– Тебя опять нужно спасать?

На какой-то момент я и забыла, что он сидит рядом, за последний год научилась абстрагироваться.

А взгляд пронзительный, как сканер. Кажется, с застывшей на дне стальных глаз «дерзинкой» – мол, придется тебе опять меня слушаться.

– Нет, я же сказала – нужно будет убить.

– Но не дала деталей.

– Каких деталей?

– О цели. Имя, фото, адрес – все необходимые данные.

– А, с этим все просто…

Снова повисла вопросительная пауза.

– Не тяни.

– Я не тяну… – просто хотелось ровно доклеить серебристую тычинку внутри перелива из красного и бордового. – Убить нужно будет меня.

Он – хвала его выдержке – не поднял брови и не спросил тупым удивленным голосом: «Что?»

Кей Джей просто смотрел. Только взгляд его стал еще тяжелее и пронзительнее. Он знал, что не ослышался, как и знал то, что я не оговорилась.

И потому тишина; тиканье больших старинных часов в углу за стеклом. Спустя минуту: бом, бом, бом…

– Это самая еб№;нутая просьба, какую я только слышал.

Он так и сказал: «еб№;нутая». Без попыток приукрасить предложения эмоциями, просто передал этим словом точный смысл.

– С чего?

Я даже глаз поднимать не стала.

– С того, что никогда еще на моей памяти клиент не был целью.

– А теперь есть. И я тебе говорила: никакой мути. Пришел, выстрелил, ушел. Здесь уберут, я договорюсь.

Из кресла напротив такой взгляд, будто прессом плющит. Я лишь дернула плечами – этот взгляд мне мешал сосредоточиться на мозаике, а ведь осталось всего шесть кусочков.

– Ну что, деньги тебе сегодня перевести?

Но мой гость просто поднялся и пошел к выходу.

Он задолбал.

– Сколько надо заплатить? Тридцати тысяч хватит?

Мне в ответ:

– Ты больная.

– Я не больная, мне просто нужно умереть. Так переводить деньги?

– Я не сказал, что согласен.

Вот же упрямая задница.

Он так и ушел, не согласившись. Я вздохнула. Киреи верят, что самоубийц под землей пожирает богиня Края. Пожирает для того, чтобы удобрить ими землю для полноценных людских побегов и чтобы быть уверенной, что «неполноценные» уже больше никогда не осквернят своими стопами поверхность Террана.

Я не верила в Краю.

Но и суицида себе не желала. Есть в этом что-то противное – в таблетках, веревках, прыжках с крыши… Позвонить, что ли, другому киллеру? Более сговорчивому?

Ладно, время есть. Еще семь дней.

И шесть кусочков, прежде чем я открою коробку с другой мозаикой.

* * *

Кей Джей.

(Игорь Корнелюк – Письмо)

Кей зарекся иметь дело с бабами. Давно.

И удивлялся самому себе, потому что в третьем часу ночи все еще собирал информацию по объекту «Веста Керини».

Собирал почти что тщетно. Профиля в соцсетях нет, фотографий в интернете нет. В социальных движениях и мероприятиях не участвовала, нигде ни разу не засветилась и не всплыла. Черт. Она такая же, как он сам.

Сведений с места работы нет. Друзей нет, врагов нет. Хоскин не в счет – он залег на дно сразу после той «гонки», побоялся, что за противоправные действия на него надавит Комиссия. А ему было, что терять, и потому про Весту и упущенные миллионы он предпочел забыть. Кей проверил: ни телефонных звонков между этими двумя, ни сообщений, ни писем, никакой другой корреспонденции. Хоскин в детективные и иные агентства не обращался, убийц не нанимал. В общем, «слился».

А в памяти темноволосая Веста. И этот странный взгляд…

«Она не такая, как Элена».

Да, они совершенно разные, только кого заботит, если обе бабы?

Элена сделала главное – отучила его доверять кому бы то ни было. И не важно, какого цвета волосы и какой у кого взгляд…

«Кей» – потому что Кей. Его именно так и звали. «Джей», потому что Джеронимо – фамилия.

Во времена любви к Элене он работал обычным автомехаником, обожал спорт, в том числе боевые искусства, ходил в тир. Умел и любил стрелять, даже участвовал в местных соревнованиях, часто побеждал – в подтверждение тому ряд наград, стоящих на полке гаража. Позже он избавился от них всех, когда вкусил настоящей боли и крови, когда сходил на войну…

Сейчас невозможно представить, чтобы будучи в здравом уме и твердой памяти, он согласился бы на такое. Но тогда рядом была хрупкая и светловолосая, невероятно красивая Элена, которая мечтала о большом доме. Не просто о доме, но о просторной вилле с бассейном, какие в изобилии красовались на восточном побережье. Она даже выбрала одну – любимую.

Он поклялся себе, что заработает на нее. Как? Вариантов было немного. Кей владел навыками ближнего боя, к тому же отлично управлялся с огнестрельным оружием. А наемникам, которые «успокаивали» на краю одиннадцатого уровня в пустыне Гебуа разбушевавшихся мельтов, платили больше всего.

И он отправился воевать.

Дурак.

Здесь умирали пачками. Жара, песок; обожженная кожа. Он до конца своей жизни возненавидел змей и палящее солнце. Элене писал вечерами, когда становилось прохладней, когда утихала саднящая душа. Он будто излечивался, когда рассказывал ей о своей любви, о том, как скоро они смогут начать жить совершенно другой жизнью – такой, о которой она мечтала. Ему бы выстоять, не стать следующим завтра или этой ночью, не уехать в кузове, в черном мешке, а там… все получится. Про смерть он упускал – ни к чему ее травмировать. Писал про жизнь.

Она плакала, провожая его, клялась, что дождется, обнимала у поезда так, что он не мог расцепить ее рук, и об эти воспоминания мысленно грелся. Гладил любимое лицо своими воображаемыми пальцами, шептал ей, что он рядом, что все хорошо. Рвались близко-близко гранаты.

Месяц, второй, третий… Кей выгорал изнутри с каждым днем. Слишком много дыма и тлена, и какой-то неважной вдруг показалась ему чужая мечта и лежащие на его банковском счету деньги. Но Элена… Он верил, что она залечит его раны, она исцелит его счастливой улыбкой, она подарит ему покой, которого он так жаждал.

Ее письма приходили к нему два месяца. На третий вдруг перестали. Накрывало беспокойство и волнение – с ней все хорошо? Перебои с почтой? Еще и лучшего друга ранили так некстати, не с кем стало переброситься словечком. Стало совсем тяжело.

Спустя еще месяц он узнал главное.

Раненый друг уехал в Пайнтон раньше него. Сначала в госпиталь, затем к Элене. К Элене, которая почему-то перестала ждать Кея, но обрадовалась Остину. Тот признался ей в любви, а после купил большой дом…

Потому и возвраты последних писем.

И печать «Такие больше не проживают».

Война расколола Кея на части. Он бы сросся, зажил, но самая большая граната разорвалась в сердце. Разлетелись по краям вселенной его ошметки, кое-как поджили, но дыра в центре размером с космос осталась.

Он более не был прежним. Понимал, что не может работать с людьми, не может с ними даже общаться, и потому профессию выбрал под стать настроению – черную.

Его устраивало. Работы мало, делать ее он умеет. Платят достаточно.

Теперь Элена далеко, в другой жизни, он даже больше не вспоминал о ней. Не пытался узнать, счастлива ли, решил, что переместился в соседнюю галактику, где красавица блондинка с фамилией Майлз вообще никогда не существовала.

На заработанные деньги он приобрел себе небольшой дом, стоящий на удалении от других, и быструю неприметную машину. Чтобы не тревожила совесть, завел два главных правила: хороших людей не убивать и с бабами дел не иметь.

Хороший человек или плохой, Кей определял безошибочно. Война научила. Заказывали тех и других, но брался он только за «мудаков» – нормальных, честных не трогал. Женщин перестал замечать вообще.

Веста…

Веста Керини.

Почему он до сих пор не спит?

Потому что его терзает вопрос: для чего человеку заказывать самого себя? Если нет врагов, если ты здоров.

Она здорова. Внешне. Только что-то не то с глазами – он уже думал об этом в их первую встречу. У нее взгляд человека, сидящего на Бероне.

Берон им выдавали на войне. Запрещенный к распространению среди мирного населения препарат – мелкие, желтые таблетки, сладковатые на вкус. Если кто-то срывался и начинал паниковать (а они все срывались время от времени), Берон был первым, что заталкивали в рот. И эмоции моментально отступали. На поверхность выходил некто безжалостный и очень сосредоточенный, сконцентрированный на цели. Настоящая же личность уходила в глубокий колодец, и о ее существовании можно было узнать по едва заметной пульсации страха в зрачках.

Берон действовал шесть часов. И принимать его можно было не чаще одного раза в неделю.

Веста Керини. Спокойная, уверенная в себе, сосредоточенная? Отчасти. А так же накрепко запершаяся за маской безразличия, бездушности и пофигизма.

За каменной, совершенно не пробиваемой маской.

Кей вдруг подумал, что так выглядел бы человек, принимающий Берон три раза в сутки.

От чего она прячется? Против кого воюет?

И зачем ей умирать?

* * *

Он навестил ее следующим вечером.

Виллу охраняли мужики из «Четтера» – с такими бы ему пришлось повозиться, но его пропустили.

Веста – мирная, домашняя, сидящая в кресле в халате и тапочках, – читала роман. На него едва взглянула; Кей понял, что не наймут его, наймут кого-то другого.

«Она всегда добивается своей цели. Как он сам».

Вот только в бронебойность мисс Керини он отчего-то не верил. Да и в категорию «мудаков» она попадала едва ли. Скорее, в категорию шлюх, но разве за это убивают?

Зачем он здесь?

Кей уселся в кресло, которое занимал вчера, какое-то время рассматривал хозяйку дома. За это время та бросила на него лишь два коротких взгляда, но ему хватило понять – он прав, она не бронебойная. Что-то толкало ее вперед к неведомой цели, как паровоз, и потому она давно наплевала на себя настоящую. Однако осталось в самой глубине ее глаз отчаяние. И еще грусть, которая навечно прилипает к тебе после того, как исполосована слишком многими шрамами душа.

Веста прячет свою настоящую историю и свое мягкое место в центре сердца так же надежно, как прячет он сам. Не достучаться.

Но почему-то он решил попробовать.

– Ты любила его?

– Кого?

Удивленный взгляд, скользнувший от страниц книги к его лицу.

– Своего мужа.

– Издеваешься?

– Тогда зачем ты с ним жила?

– Из-за денег.

Легкий и спокойный ответ. Совершенно искренний. Кей вновь удивился себе – ему бы испытать презрение, но внутри отблеск одобрения – молодец, что не врет. Что не прячется, не тушуется, не приукрашивает себя. Они действительно похожи – он и она. Как люди, прошедшие свою собственную войну, и оттого ставшие предельно простыми.

– Ну, вот они – деньги. Ты их получила. Умирать зачем?

– Так надо.

Она вновь вернулась к чтению. Казалось, они буднично обсуждали погоду. Но Кей не сдавался – не давала покоя та самая пульсация в центре ее зрачков, которую он научился отличать. Пульсация сознания человека, едва держащегося на краю.

– Он обижал тебя?

Веста опустила книгу. На этот раз посмотрела с раздражением, как на назойливую муху, и Кей понял, что угодил в одно из болезненных мест.

– Обижал. Что с того? Какая теперь разница?

Вроде бы никакой, но прокатилась внутри него далекая и почти незаметная, как рокот землетрясения, волна злости. Он ненавидел слабых, аморальных мужиков.

– Деньги того стоили?

– Да, стоили, – она отвечала, как солдат, глядя ему в глаза. – И я вытерпела бы больше, если нужно. Это был осознанный выбор. И вообще, ты всех своих «клиентов» пытаешься понять?

– Да. Всех.

Кажется, на этот раз удивилась она. Не знала о том, что он тоже производит осознанный «отбор».

– Я прошла твой тест?

Глаза смешливые, в голосе легкость. Шутки, юмор, смех – он во все это не верил, не в случае с ней.

– Еще нет. Зачем тебе деньги, если ты хочешь умереть?

– Все тебе расскажи…

Кажется, он опять наткнулся на преграду, и так просто этот колючий забор не преодолеть. Сейчас она пошлет его к черту – он видел. Конечно, ей было бы проще, если бы выстрелил он. Почему? Кей этого не знал. Но Веста была согласна и на другие варианты, потому ни за кого не цеплялась.

– У тебя еще вопросы?

– Да. А как насчет смерти двадцать девятого?

Он дразнил. Тыкал пальцем в небо, надеялся случайно выудить важный фрагмент информации.

– Исключено.

– А тридцать первого?

– В сентябре тридцать дней.

– Тогда первого?

– Нет, – раздраженное фырканье ежа. – Не пойму, ты занят тридцатого?

– Свободен.

– Так в чем дело?

– Напои меня кофе.

На него посмотрели так, как посмотрел бы он сам в глаза той, которая уже трижды отказалась выпить с ним по чашечке.

* * *

(Tommee Profitt feat. brooke – Here I Am)

Веста.

– У тебя проблемы?

– С чего ты взял?

«С чего?» – он смотрел на меня, как на душевнобольную, пытающуюся замаскировать свое безумие. «С того, – говорил его пристальный взгляд, – что люди без проблем не торопятся на тот свет».

Ну, тут он был прав. На «тот» не торопятся, а вот «домой»…

– Тебе кофе черный? С молоком? Какой больше любишь?

Кей Джей подвис. Теперь он выглядел, как человек, который привык говорить в забегаловке: «Мне черный, стакан средний». Но которого давно не спрашивали: «Какой любишь больше?»

Эта просторная кухня обычно пустовала. Пока Фредерик был жив, мы сюда захаживали разве что разложить привезенную из ресторанов еду по тарелкам, а когда умер, я вообще только грела здесь чайник и хранила пакетики с заваркой. Завтракать, обедать и ужинать предпочитала либо в кафе, либо у себя в комнате. Кому может нравиться обилие пространства, стали и мрамора? Верно, разве что больному манией величия старику. И вот впервые за долгое время на высоких стульях сидели.

– С молоком.

Отлично, пусть будет с молоком. Хорошо, что упаковку вчера обновила домработница.

– Веста?

– Да?

Меня так давно никто не называл по имени, что я отвыкла. Даже опешила на секунду – слишком долго пробыла «цыпленком», «ласточкой» и прочей живностью.

– Тебя шантажируют?

Меня? Если бы… Лучше бы шантажировали. Потому что деньги найти легче, чем вернуть родню к жизни.

– Кто-то обижает? Один, двое? Банда? Я проверил, это не Хоскин.

Мне вдруг стало непривычно. Тепло. Он… как будто заботился. Иллюзия, конечно, – наверное, профи от того и профи, потому что знает, как срубить больше денег.

– Зачем тебе?

– Я умею решать проблемы.

– Да уж.

– Ты видела.

Видела. Это правда.

– Думаешь, справился бы с бандой?

Тишина. Ответ лаконичный – такой, которому сразу веришь.

– Справился бы. Просто нужны детали.

– И немножко доплатить?

Хотелось развенчать собственную надежду на то, что я неожиданно стала кому-то небезразлична. Какие этому причины? Никаких.

Кей Джей смотрел странно, тяжело. Почему-то непривычно – будто в душу. Качнул головой.

– Если бы твою проблему можно было решить деньгами, ты бы ее уже решила.

И ведь он снова прав. Внимательный мне попался киллер, вдумчивый. И приятный внешне, хоть это никоим образом делу не помогает.

«Делу – нет. А вот радоваться взгляду – да».

Себе кофе я налила молча. Тоже дешевый, из банки, – так и не разобралась, как управляться с навороченной кофемашиной. Предпочитала позволять эту работу делать баристам в кафе – у них выходило лучше. И меньше времени на ненавистной кухне. Которая с Кей Джеем, что удивительно, казалась не такой… противной. Почти обжитой.

– Ты мне не поможешь.

Я решила не обманывать, не пудрить мозги и не играть.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю.

Увы. Оставалось лишь грустно улыбнуться.

– Что за история, в которую ты влипла?

– Длинная.

– У меня есть время.

– Твое время дорого стоит, разве нет?

И опять этот укоризненный взгляд за то, что я о деньгах.

«Я ведь на кофе напросился сам? И помощь предложил сам?»

Он действительно предлагал свою помощь? За так? Или я до сих пор чего-то не понимала?

Потому спросила прямо:

– Зачем тебе это?

Ему непросто было смотреть в глаза. Этот человек обладал удивительно прямым и пронзительным взглядом.

И тишина сказала за него – «сложно убить человека, не понимая причин».

Или мне показалось? Не может быть тяжело убивать тому, кто много раз это делал.

Я продолжала молчать, греть пальцы о кружку с кофе, смотреть в сторону. Когда мне впервые подумалось о том, чтобы выпить с этим парнем кофе, верилось, что будет иначе. Что я пофлиртую на прощание, подразню его в удовольствие, может, даже поцелуюсь. Ради развлечения, конечно же, потому что ничего серьезного с мужиками мне уже не светит. Но я и предположить не могла, что наши посиделки выльются в душещипательную беседу. Точнее, в попытку ее завести.

– Что с тобой случилось?

«Где затык?»

«Нигде. Все как раз хорошо».

Но такой ответ он не примет.

– Ты не здорова?

– Здорова. Насколько я знаю.

– Тогда в чем дело?

Мы заходили на третий круг. Или четвертый?

Кофе он, как назло, пил медленно. Всегда выбирал верную тактику, искал пути «додавить». Мне делалось забавно.

– Извини, но я не делюсь своей историей. Нет смысла.

– Тогда «продай» ее.

– Что?

– Обменяй на то, что тебе интересно.

– От тебя?

– Да, от меня.

Я удивилась. И не сразу нашлась с ответом.

А спустя пару минут мой гость уже стоял у дверей, обутый. Протягивал мне кусочек белого картона – визитку с собственным телефонным номером. Никаких букв, только цифры.

– Чтобы не через «Четтер». Если надумаешь.

– Очень… мило.

Он только фыркнул на мое «спасибо».

Уже собирался уйти, но на мгновение замер, обернулся и пояснил.

– Я – Кей.

– Да, я знаю. Кей Джей.

– Нет. Кей – мое настоящее имя. На «Джей» начинается фамилия.

Вот те раз. Кто бы думал. Зачем, если мы не друзья?

Но странный киллер, собеседующий своих жертв перед тем, как совершить преступление, уже ушел в темную сентябрьскую ночь.

Глава 3

(Jennifer Thomas – Because of You)

Утро нового дня; и у меня хорошее настроение.

Я удивлялась ему больше, чем чему-либо еще. А все потому, что я прожила в этом месте почти год и никогда не ощущала ни умиротворения, ни легкой, как теплый ветерок, радости. Всегда воевала, выживала, планировала, воплощала, действовала.

И, оказывается, никогда до сегодняшнего дня не расслаблялась.

Не замечала, что этот мир по-своему тоже красив и даже мягок, если впустить в себя настоящий момент. Танец листочков на ветвях, аромат свежесваренного кофе со сливками, купленный в кофейне, шершавый под пальцами стакан. Такой горячий, что держать ладонью под донышко.

Вдруг показалось, что все просто.

С утра кто-то пек для меня эту булочку, старался, замешивал тесто с любовью. Может быть, напевал. Продавец, чтобы я ее увидела, выкладывал выпечку в корзинку. После с улыбкой протягивал мне пакет. Все просто. Если не усложнять.

И впервые я допустила мысль, что все получится. Не просто надежду, но знание, что хороший исход возможен тоже. Для меня. Если у будущего всевозможное количество вариантов, значит, можно вытянуть и счастливый билет.

Раньше я никогда не позволяла себе даже надеяться. А сегодня сидела на лавочке с картонной подставкой на коленях, втягивала кофейный запах, как сладчайший из всех возможных аромат, балдела от того, что на пальцах оставались хрустящие золотистые крошки и дышала. Так глубоко, как только могла. Вот тебе и многомерность мира.

Странное воздушное состояние, решившее умоститься на моих плечах с самого утра, уютно сидело там почти час. После соскользнуло. И неожиданно стало ясно, что сегодняшний день и вечер я не хочу проводить в одиночестве, – наелась. Пасьянсами, книгами, мозаикой и пазлами. Если раньше я тянула время, «доживала» и «дожимала» его, то теперь вдруг захотелось подышать.

Почему?

Ответ на этот вопрос оказался простым: КейДжей. Оказывается, человеку нужно лишь совсем немного участия, чтобы стать «не одиноким». Да, не друзья, не односельчане и вообще едва знакомые, но с ним мне было интересно. С ним не пусто, как со всеми людьми, которые окружали меня год. Все они были «людьми Фредерика», а Кей Джей был «моим». Хотя бы потому, что я сама определила его для такой роли.

И встал вопрос: рассказывать ли историю? Ведь не отвяжется, придет, если скажу, что согласна поделиться.

«Продать».

Смешно. Ах, да – обменять. На что же можно обменять одну историю?

Конечно же, на другую историю – его.

Вот нам и тема для разговора.

По пути домой я размышляла: а могу ли я поделиться правдой? Почему бы и нет? Да, я здесь «нелегал» и без приглашения, но Комиссия, я была в этом уверена, знала обо мне с самого начала. Интуиция. Наверное, они время от времени допускали на свою территорию таких, как я – залетных. Знали, что временно, знали, что я не опасна. Да и Агап ходил в Мир Уровней не раз. Тоже не гнали. А Варви припугнули лишь для того, чтобы не превратила найденный коридор в туристический проход – их можно понять.

И если уж я здесь пока могу болтаться, почему не могу об этом болтать?

Могу. Так я решила.

Усмехнулась, достала визитку Кей Джея и сбросила на указанный номер сообщение:

«В четыре».

Спустя полминуты получила ответ:

«Буду в машине у твоих ворот».

Вот и отлично.

Пусть бы со мной поспорил хоть миллион человек, однако «не одной» быть лучше, чем быть одной.

* * *

(Skillet – Comatose)

Четыре после полудня.

Его машина оказалась неприметной на вид – темно-серой? Синеватой? Простой седан из тех, в сторону которого бросишь взгляд и не заметишь. Не запомнишь ни марку, ни водителя за затемненными стеклами, ни пыльный номер.

Однако салон пыльным не был. Старым – да, но чистым.

И так странно было сидеть здесь вдвоем.

«А где еще?» Особняк Фредерика не стал мне родным; Кей прокатиться к нему домой не предложил, а кафе для подобной беседы казалось неуместным. И потому авто.

– Что ты знаешь о мире, в котором живешь?

Наверное, Кей ожидал не этого – не вопроса. Потому что какое-то время смотрел на меня, прищурившись, потирая костяшкой среднего пальца нижнюю губу.

«В каком смысле?» – вопрошали его серые глаза. Он, наверное, ожидал, что я начну с «поцелуя в плечо», но не думал, что откинусь в пространную тему так далеко.

– Что? Расскажи.

– Об этом мире можно рассказывать долго.

– Самое главное.

– Уровни – главное. Опыт. Достижение отметок, движение вперед.

– Верно.

Он уловил суть.

– А ты помнишь, где родился?

Секундное замешательство.

– Нет.

– И даже не испытываешь дискомфорта по этому поводу, верно?

– Раньше не чувствовал. Пока ты не спросила…

Верно, он царапнул в разуме «запретную тему» – я многое выяснила за год пребывания здесь.

– Ничего, «зарастет». Я, видишь ли, многое узнала, но, если говорить кратко: Уровни – это мир, куда люди попадают по приглашению. Как именно – я не знаю. Но каждый, так или иначе, дает свое добровольное согласие на перемещение сюда, а после прохождения «пути». Лишнее временно забывается. Как у тебя.

Кей смотрел на меня с интересом. То ли не ожидал экскурса и предыстории, то ли того, что я умею складно говорить.

– И?

Красивые у него руки – большие, но опрятные, с чистыми ногтями. По внешней стороне ветрового стекла над дворником деловито ползала большая муха.

– У тебя это не так?

– Нет. Я, видишь ли… – вот и настало время выдать «шпионскую» правду, – попала сюда не по приглашению. И я все помню. Свой родной мир, где родилась…

Глаза Кей Джея иногда отсвечивали желтоватым – причудливо отражались от зеркала солнечные лучи.

Зачем я решила ворошить прошлое? Лезть в больное…

– Как ты здесь очутилась, если не по приглашению?

– Меня отправила сюда бабка Варви, – я говорила так буднично, будто он тоже знал Варви всю жизнь. – В то утро, когда все умерли. Когда я тоже решила, что жизнь больше не имеет смысла. Вот тогда я ее и встретила… Схоронившуюся в чаще.

Я молчала. А Кей Джей теперь смотрел на меня иначе – тяжело, очень ровно.

Не хотелось серьезности. Слишком много ее в моей жизни было. И так мало легкости.

Поэтому я шутливо протянула руку для пожатия:

– Приятно познакомиться. Я – Веста Керини. Из мира Терран, села Катлан.

Мою ладонь пожали. Аккуратно. Теплыми, сухими пальцами.

А после я рассказывала: о собственном доме, родителях, братьях, наших соседях. Я честно старалась не плакать, но не была уверена, что изредка не приходилось вытирать слезы – я давно перестала обращать на них внимание. Подробнее всего пришлось говорить о Турах – жителях гор, сошедших на равнины с целью завоевания.

– Они много лет жили там, где почти ничего не растет. Были малочисленны. Но шли годы – они расплодились и еще сильнее ожесточились. Оказывается, все это время тренировались в воинском искусстве, готовились отобрать у Киреев земли. Когда начались первые налеты в Сапковых долинах, все думали – от голода. Ради продуктов. Стали предлагать им еду. Не помогло. В Катлан их посланник приходил дважды, зачитывал бумагу от «предводителя», но наш старейшина давал отказ. Говорил, что Киреи никогда не подчинятся адским выродкам…

Совершенно некстати всплыло в воображении то утро. Дым, горящие еще дома, едкий запах горелой древесины и людских тел.

Наверное, я остекленела.

– Ваши люди не подчинились?

Мягко вывел меня из транса вопрос.

– Нет… – мой ответ вышел хриплым, нездоровым. – И всех…

А дальше сказать не получалось. Не выходило. Будто этот отрывок все еще висел на полотне судьбы под отметкой «не определено». Все это было. Всего этого не было. Никто не знает, что будет в будущем…

– Веста… Веста…

Я не сразу услышала, что он меня зовет.

– Что?

Все-таки зря я нырнула в эту тему.

– Как получилось, что выжила ты?

– Вечером я сбежала в лес. Обиделась… на одного… не важно.

Теперь меня клинило, как проржавевший граммофон. «Головка» то и дело перескакивала не на ту дорожку пластинки, забивалась пылью, фальшивила мелодию.

– А Варви – кто она такая?

– Варви?

Я моргнула.

* * *

(Coldplay – Atlas)

КейДжей.

Про старуху она рассказывала долго – цеплялась за то, что осталось в памяти не совсем черным. Добавляла про Агапа, про его путешествия сюда, про приход к ним Комиссионеров, угрозы.

– Варви объясняла, что это очень важно – умереть в точную дату. Иначе временная петля – я не слишком поняла. Говорила только, что Агап очень мучился, пока этого не понял…

«И потому умереть ей нужно не двадцать девятого», – теперь в голове Кей Джея встал на место нужный фрагмент,

– Уже скоро.

А голос Весты охрипший, будто простуженный

– Я все верну, понимаешь? Я изменю историю, они даже не узнают. Они будут жить.

И этот безумный взгляд.

Кей впервые понял, откуда брались «бероновые» глаза, – Берон вырабатывался в ее собственной голове. Чтобы делать все то, что приходилось делать. Жить со стариком, спать с ним, терпеть выходки, кормить собой его рыб, выживать целый год. Он слушал про ее голод и ночевки на улице с тяжелым сердцем. Думал, давно очерствел, отмер, но вдруг ощутил, как ноет в груди.

«Значит, вовсе не из-за денег…» А ведь вчера ответила, что из-за них.

– Так ты мне поможешь?

Что?

Он не заметил, как нырнул в омут чужого горя, как заложило тоской и печалью уши.

Поможет? Ах, да, она спрашивает, убьет ли он ее. Хороша помощь…

Кей вдруг подумал, что ему, возможно, действительно предстоит выстрелить в человека, который этого не заслуживает. Потому что так надо.

– Только не предлагай мне просить помощи у Комиссионеров, ладно? Если бы они отправляли странников во времени, то позиционировали бы себя, как турагентство, и вывешивали бы рекламу…

– Может, стоит попробовать? Заплатить?

Он сболтнул это просто так, чтобы оттянуть неизбежный момент озвучивания ответа, который ей нужен.

Веста нахмурилась и поджала губы – решила, что он пытается переложить решение ее проблем на чужие плечи.

Набычилась. Красивое лицо, светлая кожа, темные волосы. И удивительного цвета серо-коричневые глаза. Брови темные; нос прямой, губы не слишком толстые, но «узорные», очерченные четко. Симпатичная девчонка. А взгляд уставший, как у солдата.

– К ним я в любом случае бы не пошла. Тем более и денег уже нет.

– Что? – он подумал, что ослышался. Кажется, она получила в наследство крупную сумму. – Уже нет?

– Нет.

Ее плечо дернулось пренебрежительно и очень естественно.

– А куда делись?

– Истратились.

Женщины. «Элена тоже…» – эту мысль он отпнул прочь, как ядовитого ежа.

– На Информаторов, – послышалось сбоку. – Только они смогли мне предложить то, что я могу перенести через смерть. То, что смогу использовать.

На Информаторов? Да, эти ребята способны разорить любого богача.

– Что ты у них попросила?

– Дар предвидения.

Кей мысленно присвистнул. Веста, глядя в боковое стекло, пояснила:

– Девять миллионов за то, чтобы семьдесят два часа по возвращению домой видеть будущее.

Едва ли кто-то мог бы потратить деньги с большей выгодой, чем это сделала она. Теперь ясно, зачем ей нужен был старик…

«Гениальный план. Только сложный, высосавший ее досуха».

– Ты молодец, – произнес тихо.

И увидел ее девчонкой. Удивленной. С распахнутыми глазами, чуть недоверчивую, которую впервые за долгое время кто-то похвалил.

* * *

Веста.

Наверное, я рассказывала ему путано. Про Фредерика и его извращенные игры старалась мало и вскользь – не хотела, чтобы меня жалели или снова клеймили шлюхой. Странно, еще вчера мне было все равно. Да и теперь, наверное, тоже.

И вообще, хватит, чего-то я расклеилась, пора собраться воедино.

– Так я могу на тебя рассчитывать?

Спросила деловито и наигранно весело, как привыкла.

Однако Кей теперь смотрел не так, с затаенной болью. Как не чужой. Что ж, для этого и делилась, чтобы был рядом хоть кто-то «не чужой».

И молчал. Я понимала. Теперь дело совсем не в деньгах – в решении переступить через себя. Я бы тоже не хотела стрелять в друга.

– Сможешь убить меня «гуманно»?

– Пули не бывают гуманными.

– Чтобы быстро. Чтобы не мучилась.

Он мог – я знала.

Но вдруг спросил то, чего я не ожидала:

– Там у тебя кто-то остался?

– В каком… смысле? Родные – мать, отец, братья…

– Парень?

– Парень? – я рассмеялась от неожиданности и облегчения. – Нет… Как раз с «парнем» я накануне… и поругалась. Он сделал предложение другой. Зачем, спрашивается, берегла себя?

Я не хотела об этом говорить, но прорвалось. У больных тем есть такое свойство – изливаться лавой.

– Моя девственность досталась старику, который ее даже не заметил.

Прозвучало жалко. И горько. Прозвучало так, будто я жалуюсь на судьбу – мол, так и не дождалась ни от кого ни нежности, ни ласки.

Еще не хватало, чтобы Кей подумал…

– Ты заколебал, – вдруг разозлилась. – Ты поможешь мне?

Он молчал. Давно улетела муха, давно переползла отметку в пять часов стрелка часов на приборной панели. Гонял вдоль тротуара редкие еще пока листья ветер.

Лицо моего соседа напоминало маску. А ответ прозвучал и вовсе глухо.

– Это будет самый дерьмовый поступок, который я сделаю в жизни. Но я тебе помогу.

Только теперь я выпустила из легких задержанный воздух. С облегчением. И с грустью.

«Грустить-то с чего? Ведь он мне помогает…»

Хрен знает, с чего. Но настроению не прикажешь.

* * *

– Твоя очередь!

– Что?

Прогорал за стеклами седана очередной осенний день – мало чем отличающийся от других, разве что датой на календаре.

– Ну, я же «продала» свою историю? Точнее, обменяла.

– На что?

– На твою. И расскажешь ты ее у себя дома – хочу посмотреть, где и как живешь.

Наверное, он хотел упрекнуть взглядом, не ожидал подобной наглости.

Но передумал. И не стал. Знал: сам предложил то, что предложил, – хотел знать правду, был готов «платить». Теперь лишь вздохнул, качнул головой с кривой усмешкой – мол, женщины. И повернул ключ в замке зажигания.

Кей.

Его дом был примитивным – три комнаты, кухня. Чисто, но неуютно – уютом он не заботился. Самое главное – гостиная с диваном, телевизор напротив, холодильник, в котором есть пиво, – все для того, чтобы забыться. Чтобы не быть «здесь» и не жить в мире, в котором он не нашел для себя ничего ценного, где его жестоко предали. В дальней спальне, давно переставшей быть спальней (он чаще всего дремал перед телевизором), обустроена «военная» – по верстакам разложено оружие, по центру на столе «лаборатория», где он иногда, если требовалось, собирал мелкие бомбы.

Ее Веста рассматривала дольше всего. А на лице странное выражение – смесь неприязни, укоризны и любопытства.

– И давно ты этим занимаешься?

Он следовал за ней из комнаты в комнату, как сторожевой пес.

– Полтора года. Как вернулся.

– Вернулся откуда?

– С войны.

– С войны? Я не знала, что здесь кто-то воюет…

Все верно. О войне всегда знали лишь те, кому она была выгодна собственным в ней участием.

– И долго ты там пробыл?

– Достаточно.

«… чтобы навсегда измениться. Ведь это даже не тюрьма – там сутки за год».

– А спишь где?

Кей указал в некое подобие кабинета, где возле стола с компьютером стояла тахта. Не стал пояснять, что сюда он, если чуток перебирал, доползал не всегда. Перебирал он, впрочем, не часто – работа требовала ясной головы и трезвого ума. Хорошо, что заказов он брал немного.

Веста изучала его дом, как музей. Все осторожно потрогала, осмотрела, заглянула в холодильник, выглянула из окон, зачем-то, пробуя на мягкость, посидела на тахте. И только после этого переместилась в гостиную. Упала в кресло, в котором он никогда не сидел.

– Рассказывай. Твоя очередь.

– О чем?

– Как докатился до жизни такой? Все, начиная с предыстории.

Он застыл. Вдруг понял, что не сможет, если не выпьет, и пиво здесь не поможет. Пришлось доставать бренди.

Теперь он чувствовал себя так же, как Веста за час до этого, – нырял в дерьмо с головой. И, что странно, от времени вкус дерьма не забывался – память отлично хранила и вкусовые качества, и текстуру, и цвет. Все так же ярко палило в его голове безжалостное солнце, кусался горячий ветер, скрипел на зубах песок. Все так же головокружительно пахли блестящие локоны Элены, и отлично помнился звук ее голоса… Вот только сердце не оживало, когда он думал о ней.

Письма, письма, письма… Тогда он практически стал поэтом. Теперь бы не сложил вместе и двух строчек – ни желания, ни вдохновения. Сложнее всего было говорить о ежедневно умирающих друзьях и почему-то легко о предательстве. Простил? Нет, просто «проехал»…

За пятнадцать минут он опустошил половину бутылки. Внутренне сорвался – скрежетал колесами, как сошедший с рельсов состав, – ему нужно затормозить.

Его единственный слушатель хлопал удивленными глазами.

– А как ты повезешь меня домой?

– Никак. Вызову тебе такси.

Теперь, после ответной «истории», не он смотрел странно, а на него. С печалью и сочувствием, которого он терпеть не мог.

– У тебя остались неотправленные письма?

Только этого еще не хватало… Он и так вывернул себя наизнанку. Вместе с кишками. Кто он теперь в ее глазах – полный неудачник? Сломавшийся мужик, не сумевший пережить предательство, мстящий с горя всему человечеству?

– Не остались. Все, я все рассказал, что просила.

«Давай, вали».

Ее гнали? Веста хлопнула глазами.

– Скажи, а ты никогда не пытался отыскать Элену?

– Никогда.

– Даже адреса ее не знаешь?

– Не знаю.

– И…

– Тебе пора.

– Уже?

– Да. Уже. Давай.

Последние слова бросил жестко, почти зло.

И неожиданно сильно полоснуло по сердцу выражение ее лица. Нет, на нем не проступила обида, но та самая сосредоточенная маска «человека на бероне» – человека, готового ко всему. Что выпнут на улицу, что отправят на такси, что оставят одну – она привыкла. Заранее привыкла к любому дерьму, которое придется черпать ложкой, заранее подписала согласие делать это пожизненно.

Потому с готовностью поднялась с кресла, подхватила сумочку и кивнула на прощание.

– Я сама вызову себе такси, не парься.

И негромко прикрыла за собой дверь. Не хлопнула ей, хотя могла бы.

Кей чувствовал себя мудаком.

Он не знал, на что разозлился сильнее – на то, что собственноручно втянул себя в авантюру «раскрой душу»? На то, что до сих пор рвался на части, вспоминая о войне? Точнее, о собственной глупости, которая проложила туда дорогу. Или на то, что неожиданно сильно отреагировал на рассказ о судьбе Весты? Не думал, что весь болезненно оживет, весь загудит, заноет.

Подумаешь, кто-то поголодал, поспал на улице – он видел вещи куда хуже: ошметки конечностей тех, кто еще утром шутил с ним за одним столом, головы товарищей на шестах. Он думал, что давно ко всему привык. А надо же – один рассказ, и он почему-то весь изнутри заболел.

Не стоило раскрываться. Не стоило просить ее о том же. Веста и ее жизнь – не его дело. Каждый сам выбирает свою судьбу, сам принимает решения и сам отвечает за последствия.

Сегодня он платит дерьмовым настроением за то, что полез не в свое дело. Поделом.

* * *

(Blacktop Mojo – Dream On)

Чтобы крепко забыться и заснуть, перед тем как сбросить одежду, Кей накатил еще стопку. Привык, что при такой дозе алкоголя в крови беспробудно проспит до самого утра, если не до обеда, – его устраивало.

Но он проснулся около трех ночи.

Почему – сначала не понял. Примерно пятнадцать минут спустя и добрую сотню поворотов сбоку набок догадался – Веста.

Давным-давно он зарекся совать ноги в чужие тапки – иначе говоря, натягивать на себя чужую шкуру, чтобы испытывать чувства за других, – но в этот раз нарушил табу. Он попросту не мог выкинуть ее из головы, это ее сосредоточенное выражение лица, когда она покидала комнату и сама вызывала себе такси.

Куда она поехала? Домой, конечно. Чтобы провести оставшиеся дни в ожидании собственной смерти.

«Ему не должно быть до этого дела».

Не должно быть.

Но что, если бы Вестой был он? И Кей нехотя, морщась, как от зубной боли, представил эту историю: он – мальчишка – живет в деревне с родственниками. Растет счастливый, бегает, рыбачит, гоняет мяч с друзьями, заглядывается на соседскую дочку. А та день ото дня хорошеет. Но однажды отдает сердце не ему. А на следующее утро его деревню сжигают. Всех родных, близких, любимых… Дальше другой мир – немилая сердцу жизнь со старухой лишь потому, что он приглянулся ей. Извращенные игры, издевательства, пародия на любовь, но ему некуда идти, его кормят. Ловушка. Его щупают, пользуют, его мнения не спрашивают, а он живет одной-единственной мыслью – он должен выжить год и вернуться…

Как ощущал бы себя он, сидя в чужом доме последние дни? Когда уже заказал себе киллера, когда почти продержался?

Наверное, вспоминал бы родину. Или старался бы раньше времени о ней не вспоминать.

В любом случае, он был бы благодарен любому, кто постарался бы его отвлечь. Кто составил бы ему в эти нелегкие часы компанию.

И сам же застонал, накрыв лицо пятерней: нет, нет и нет, он не будет ей той самой компанией.

А за окном половина четвертого утра.

* * *

Веста.

Если бы настроение исчислялось, как грозовой шторм – в баллах, мое бы сейчас тянуло на три после прошедших девяти.

Новый день, за окном солнце, но идти никуда не хочется, читать тоже, за коробку с мозаикой браться и подавно. Снова хотелось живого, теплого, настоящего общения. Как вчера.

Зря открылась. Автоматически начала чего-то ждать.

А ждать нечего. И некого. Как всегда.

Чтобы не поддаться взбунтовавшимся чувствам, пошла штурмовать библиотеку – долго и остервенело рылась в книгах, искала такую, которая утащила бы в вымышленный мир, – не находила. Придурошный Фредерик собирал в основном местную классику. Тогда что: посмотреть фильм, погулять? Позвонить бы кому-нибудь… Бывают такие дни, когда привычные вещи предстают либо исключительно в черном свете, либо выглядят скучнее некуда. И потому бесят.

Я чувствовала себя безумным коршуном, ловящим потоки бури между двумя грозовыми фронтами. Один недавно прошел, а второй вот-вот настанет. И тогда я, наверное, напьюсь, после буду бить бутылки и истерить в холле, потому что накопившееся нужно куда-то выплеснуть, потому что уже невозможно держать все внутри…

«Веста, успокойся… Осталось чуть-чуть».

Я проводила себя в спальню, как больного ребенка, – осторожно и ласково, чтобы не напугать. Так провожают в палату наркоманов или безумных пациентов – одно неверное слово, и…

Аккуратно уложила в постель, накрыла одеялом, мысленно погладила.

Да, всего лишь время обеда, но в моменты отчаяния, когда накрывает, лучше поспать – так говорила мама.

Сон лечит. Если не лечит, нужно спать еще.

По покрывалу ползают яркие бело-золотые лучи; полдень. Я не обедала и не завтракала.

«Спи».

И заставила себя закрыть глаза. Время пройдет – тик-так, тик-так, – скоро снова в бой. Отдыхай. Набирайся сил.

* * *

Кей.

Теперь он напоминал себе себя прежнего – с таким бесполезно бороться. Завелся внутри заспанный мотор, затарахтели шестерни; около пяти вечера вывел из гаража пыльный седан.

Посетив магазин, Кей Джей отправился прямиком к знакомому особняку, у ворот которого стоял накануне. Поздоровался с «Четтеровцами», как с приятелями, – кивком. Ему даже ответили; без вопросов впустили внутрь.

В комнату хозяйки он стучал в половине шестого.

Чем она занята – бесполезной мозаикой?

Веста открыла мрачная – не то усталая, не то заспанная, – в домашних штанах, футболке навыпуск. Здороваться не стала – он и не ждал.

– Привет. Не занята?

Прошел в комнату, слов так и не дождался. На него смотрели точно так же, как позавчера, – как на чужого.

«Успела закрыться», – такой была бы и его защитная реакция.

– Мисс из другого мира, а ты знаешь, что к востоку от Пайнтона есть бухта?

– Видела на картах.

– Была там?

– Нет.

– Сейчас побываешь.

Никакого движения. Застывшая женская фигура с недоверчиво-вопросительным выражением лица.

Он лишь раздраженно хлопнул ладонью по своему бедру:

– Давай, собирайся, едем. Хватит дома сидеть.

* * *

(Chill Cafe – You Are My Hiding Place)

До бухты Каруна от городской черты сорок минут.

– Не уверен, что там можно купаться – пляжей нет, – но утесы очень живописные. Ты взяла с собой кофту? Может, остановиться на заправке – пить хочешь?

Веста молчала. Смотрела в сторону – отстраненная и замкнутая. Кей знал почему: когда привычная броня дает трещину, больше всего хочется залезть назад, однако «яйцо» треснуло. Чтобы залатать и замазать швы, требуется время. А назад не хочется – в том и западня. Хочется наружу – к радости, к свободе, в жизни, а не тихой смерти в одиночестве и в темноте.

Ее броня треснула. И потому в глазах тревога. Он же, не умеющий вести светские беседы, спустя какое-то время бросил попытки разговорить соседку. Повернул ручку радиоприемника, долго крутил станции, нашел ту, которая передает пустую и не примечательную музыку – поп-хиты. Решил – сойдет.

Когда прибыли на место – на вершину одного из утесов, – лишь отрицательно качнул головой, мол, помощь не нужна. И сам принялся за дело: разгрузил багажник, достал мелкий мангал, уголь, шампуры, пачку сосисок. Уже на месте подумал, что сосиски – это глупо, но другого все равно не купил. Мужик – он и есть мужик. Воду, впрочем, взял, спички, бензин тоже. Как всегда, все самое необходимое – солдат…

Веста, прихватив с собой резиновый коврик, устроилась неподалеку от края. Теперь смотрела на тонущее в розоватом одеянии море, куталась в слишком тонкую для здешних мест кофту – ветер. А он тут баловал нешуточный, временами шквалистый; зато внизу живописные грохочущие волны. И не важно, что купаться нельзя, – красиво. А красота лечит душу.

Пусть посидит, подышит, почувствует покой. Ей после долго стресса надо.

Чтобы насобирать сушняка (мог бы обойтись и без него, но так приятно, когда трещат ветки), Кею пришлось дать большой круг. Но все отыскал, уложил; укутал дно бумагой, разжег.

И стало хорошо. В радость резкие воздушные порывы, соленый воздух, грохот бьющейся внизу о камни воды. Он и сам давно здесь не был. Вечность. Потому засмотрелся на небо, ощутил вдруг, что у самого внутри тихо, как не бывало давно.

Ветки взялись быстро; здесь, на вершине, им дополнительный поддув не требовался.

Вот только… слишком тихо.

Он хотел, было, попросить ее рассказать еще о деревне, но решил – не стоит. Вдруг тяжело? Лучше бы о другом. Только о чем, чтобы не потревожить ей память?

– Жаль, купаться нельзя – море холодное. Так бы спустились.

В ответ тишина. Развевающиеся темные волосы, покатые плечи – Веста вросла в закат.

– Ты плавать-то умеешь?

Наверное, не ответит. И ладно, тогда он просто займется сосисками. Собственно, он привез, чтобы посидела, а не чтобы болтала.

Но Веста ответила.

– Умею. У нас была… есть речка.

Не хотел трогать ей память, а затронул. Мысленно чертыхнулся. Но ее бы любая тема затронула.

– Холодная?

Теперь уже какой смысл сворачивать?

– Теплая. Мы часто с ребятами к ней бегали, купались. Где заводь, там течения нет, только дно илистое… А все моря далеко, я не успела побывать.

– Успеешь еще.

Кей взялся за сосиски: вскрыл упаковку карманным ножом, одел, как умел ровно, на металлические прутья, положил над местом, где не играло открытое пламя.

– Плавать умеешь, хорошо.

Зачем-то повторил, как старый дед, которому нечего сказать. Понял, что над новой темой для разговора думать будет долго – отвык общаться.

– Только я не столько плавала, сколько рыбу ловила.

– Ты рыбу ловить умеешь?

Веста даже обернулась – скривилась удивленно и чуть презрительно: а ты, мол, не умеешь?

– Да, я самая ловкая, еще малой научилась. Сама. Отец только раз показал. Удочки сама мастерила, капроновую нитку мотала…

Ничего себе.

– Научишь?

Она смотрела странно – «когда и где?» Ответила расплывчато.

– Если будет возможность.

Ну, хоть так. Какая-никакая беседа клеилась – Кей радовался.

– Здесь, наверное, тоже рыба есть. Только другая.

– Наверное.

Он никогда об этом не думал. И впервые удивился самому себе – показалось, что ему бы тоже понравилось удить.

– Только не знаю, чем… – размышляла Веста вслух, – мир другой, наверное, и удочки другие.

– Ты ни разу не ездила в специальный магазин посмотреть?

«Ни разу, – ответила за нее тишина. – Зачем? Когда рядом старик…»

Да, увлечения и интересы гаснут, когда занят чужой жизнью, не своей. И сделал в голове заметку – узнать адрес магазина рыбацких принадлежностей. Будет время, заедут.

Пять минут спустя он подошел к ней с шампуром. Вручил один – самый приглядный на вид, где не подгорело, – отлучился к машине за пледом. Достал, грубовато укрыл ей плечи.

И только сейчас заметил неладное – слезы на ее лице. Горькие и грустные, которые она пыталась скрыть. Делала вид, что слепит уходящее солнце, но он знал – не солнце. Озлился на себя, расстроился одновременно.

– Черт, ты извини, я не подумал. Я, наверное, последний, кого ты сейчас хочешь видеть…

Но Веста лишь качнула головой – дурак. И похлопала рукой на коврик – садись.

Кей присел на краешек. Сложил локти на колени, продолжая себя костерить – не его компания ей была нужна.

И понял, что не знает, что сказать.

А она, оказывается, думала совсем не про него. И расстраивалась не из-за него тоже.

– Скажи, – спросила тихо, так, что он едва расслышал, – у меня ведь получится? Их спасти?

– Конечно, – ответил без раздумий. Она же воин, боец. – Ты уже все для этого сделала, даже супер-способности купила и «вставила». Что именно будешь делать, когда вернешься, знаешь?

– Нет пока… Надо как-то увести людей. Объяснить.

Он уже тоже размышлял на эту тему – что сделал бы, что бы предпринял.

– Кто в селе у вас главный?

– Старейшина.

– Вот к нему сразу и иди. Не послушает тебя, посылай отца.

– Отца тоже навряд ли слушать станет, если слова с пустоты.

– А кого станет?

– Если гонец придет от провидца…

– Тогда в ту сторону и смотри. Притворись, что встретила одного на дороге.

Веста кивнула – он заронил ей верную мысль. Но слезы все еще терла.

– Я должна сделать… хоть это.

«Хоть что-то. Спасти тех, кто мне дорог».

– Почему «хоть это?»

Она говорила так, будто крест на себе поставила – холодный и тяжелый.

– Ну… с себя я позор уже не сотру, – помолчала. Договорила нехотя, призналась. – Кому я такая нужна? Легла под нелюбимого…

«Девка гулящая. Шлюха».

Кей слышал без слов. Но согласен, как ни странно, не был. Осудить легко – понять сложно.

– Знаешь, я думал об этом.

– О чем? О том, что я, как твоя Элена? Что верить нам нельзя? Ты прав…

– Уймись, – обрубил незло. Весту с Эленой он, как ни старался, сравнить не мог. – Думал о том, что, будь я на твоем месте, сделал бы тоже самое.

– Отдался бы старику?

Она даже рассмеялась от неожиданности. Соленые волны; соленые дорожки на щеках, но от смеха ей сделалось легче.

Кей же даже не улыбался.

– Да хоть бабке, хоть старику. Все равно, кому, если бы это помогло. Так что, не мне тебя судить. Ешь давай, – добавил, увидев, что Веста смотрит на него смущенно и недоверчиво. – Остыло уже.

* * *

Веста.

(James Warburton, Alex Thomas – Leaving Home)

Пять дней до тридцатого сентября.

Мы впервые с КейДжеем находились в нормальном кафе. Перед нами две чашки кофе и забытая на блюдечке выпечка. Забытая, потому что Кей сидел не напротив, а на диванчике рядом со мной. И спрашивал:

– Пистолеты у вас есть? А автоматы? Скорость полета пули семьсот метров в секунду, убойная дальность полтора километра…

Он рассказывал об оружии Уровней. Держал собственный сотовый в руке (хороший сотовый, с хорошим экраном – даром, что дом и автомобиль старые) и объяснял мне принцип действия огнестрельных машин.

– Нет.

– Жаль.

– Да, жаль.

– Шестьсот выстрелов в минуту, между прочим. Гранатометов тоже нет, как я понимаю?

– Что это?

Последнее, чем я интересовалась, живя в Пайнтоне, было оружие. У Фредерика и меня всегда была охрана, а пронести такой на Терран я все равно не смогла бы.

– Смотри…

Новое видео: полигон, одетый в мешковатую форму солдат держал на плече бандуру, похожую на сложную трубу. После стремительный полет «ядра», мощный взрыв… Мда, был бы у меня хоть один гранатомет, и армия Туров к селу попросту не приблизилась бы. Парочка таких снарядов, и несколько столетий спокойствия Киреям были бы обеспечены.

– Здорово. Но у нас их нет.

– А что у вас есть?

– Луки.

На меня смотрели долго, не моргая.

– Луки.

Кей повторил это слово неопределенным тоном – скорее, едким. А я все меньше слушала его лекцию и все чаще смещала внимание на собственные сенсоры, которые очень живо и ярко заявляли мне, что рядом со мной сидит добротный крепкий мужчина. Который, к слову, приятно пахнет. Спроси меня кто, и последнее, что я смогла бы добавить о киллерах, что они способны приятно пахнуть. Но от Кея тянуло туалетной водой, и мои ноздри против воли сделались эпицентром чувств. И еще плечо, которым я чувствовала мужской бок и тепло чужого сильного тела.

«Интересно, как это было бы с тем, кто тебе нравится?»

О чем я, Края меня раздери?

Еще мы иногда, когда Кей отрывался от экрана телефона, сталкивались взглядами, и наши лица оказывались в той самой близости друг от друга, которая зовется «комфортной» для любовников, но «некомфортной» для незнакомцев. И почти сразу опять же оба утыкались в телефон.

– Арбалеты?

– Это стальные луки?

– Да.

– Есть только в столице.

– Достать не успеешь?

– Нет, слишком долго на лошади.

И этот взгляд – «что за отсталый мир?» Необидный, впрочем, потому что я знала, что Кей пытается помочь. Хоть как-то, хоть чем-то.

Спустя минуту, когда он отсел на прежнее место – свой законный диванчик напротив – я боком ощутила холод. Жаль. Послушала бы его «лекцию» еще.

– Я все равно из них стрелять не умею.

Мой кофе остыл; внезапно возникшую на щеках розоватость я прятала, опустив лицо. Придвинула поближе корзинку с кремом, сделала вид, что занимаюсь ей.

– А из чего умеешь?

Я криво усмехнулась и пожала плечами – мол, я девчонка, из чего я могу стрелять? Когда у нас и оружия-то такого не изобрели. Мой спутник подпер подбородок ладонью, задумался.

А я продолжала его оценивать. Принюхиваться, присматриваться, допускать мысли не из тех, ради которых мы затеяли эту беседу.

«В конце концов, должны быть у меня редкие и тайные приятные минуты?» Даже если несбыточно?

– Кто-то из ваших умеет воевать?

– Нет, все пахари и скотоводы.

– Засада.

Я была с ним согласна. Но хуже всего, что в этот момент я позволила себе то, чего не позволяла раньше – соскользнуть в думы о селе. Не таким, каким увижу его, когда вернусь, а таким, какое оно сейчас. Пустое, выгоревшее. Черные проплешины и огарки домов, тишина и ветер. Наверное, приходили соседи (если выжили), рыли могилы, хоронили останки. И стоит по кромке леса много крестов. Какой-то из них мамин, какой-то отца…

Дальше думать не смогла – повисли на ресницах слезы. Я смахнула их в сторону.

Кей смотрел пронзительно. И слов не находил – понимал.

А я вдруг проговорилась о том, о чем не планировала:

– Лучше бы не оружие, лучше бы ты пошел со мной. Правда, у меня осталось мало денег, на твою зарплату не хватит… Я даже звонила Информаторам, спрашивала, могут ли они открыть проход для тебя в ту же дату, в мой мир…

Лицо Кея напоминало застывшую маску. Наверное, он злился. Думал, что я из тех дамочек, которые думают, что все и всех могут купить за деньги и без спросу. Не признаваться же, что с ним было бы не так страшно.

– И?

– Они даже не стали со мной говорить. Просто короткие гудки.

«Понятно», – читалось в серых глазах.

Я отвернулась. Пусть злится, если хочет. Только он все равно был бы куда лучше гранатометов, которые показывал в видео. А если бы «Кей и гранатомет…» Мечты. Теперь он, наверное, не поедет со мной в магазин рыболовных принадлежностей, даже если хотел. Ведь планы свои, когда позвал в кафе, не озвучивал. И я тихо надеялась.

Выбили из колеи мысли о Катлане. Раскрошили внутреннюю кладку, оголили выщербленные камни моего форта. Скоро башня рухнет.

«Только после того, как все наладится. Не раньше».

Совершенно не хотелось оставаться этим вечером одной, не теперь. Пусть Кей сидит рядом, пусть чистит оружие, пусть просто молчит. Даже спит. Только бы не рухнуть в болото из отчаяния, не поддаться раньше времени слабости.

Наверное, грусть в моих глазах читалась явно, потому что взгляд напротив вдруг смягчился.

– Если бы существовала возможность сходить с тобой на Терран, я бы это сделал. Без денег.

И вновь тепло. Хорошо, ласково. Не оставил бы, держал бы ладошку, не бросил бы. Царапало только слово «сходил». Оно означало «сходил бы туда и вернулся». А по мне так билет для нас в одну сторону – тоже хорошо.

Но и «сходил» сгодится.

Момент, когда счет за кофе был оплачен, все-таки настал. Жуткий для меня – сейчас скажут «иди».

– Пойдем.

Этому короткому предложению я обрадовалась больше, чем всему остальному за сегодня. Пойдем – это «вместе».

– Куда?

– Ко мне домой.

– Домой? – мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы решиться. – Пойдем.

Кей.

(Monica Ramos – Silencio Profundo (Deep Silence))

Он уловил этот момент, когда она решила, что «домой» означает «займемся чем-то непристойным». Специально не сообщил, что собирается показать ей коллекцию холодного оружия и кое-чему поучить. Уж точно не премудростям любви. И совершенно не ожидал такой реакции Весты: расширенных зрачков, распахнутых от удивления губ, участившегося сердцебиения.

Она однозначно решила, что ее пригласили заняться сексом.

И согласилась.

Они уже ехали в его машине, а Кей все изумлялся.

Нет, он… Да, черт возьми, он давно ни с кем не спал, а Веста, если начистоту, была красивой девчонкой. Видной, очень ладно скроенной – с хорошей задницей, точеными крепкими ляжками, упругой грудью среднего размера, на очертания которой под водолазкой он не единожды скашивал глаза.

Но нет – он о таком не думал. Не в контексте «сделать наяву».

А она, более розовая, чем обычно, смотрела в окно.

И он зачем-то мысленно еще раз проехался по ее внешнему виду: очень симпатичное лицо – если бы не напряженный, вечно серьезный взгляд, фигура, которую хочется ощупать, притянуть к себе, измерить ладонями талию. Да, Фредерик дураком однозначно не был, не к месту последний будет помянут.

И еще эта чертова химия, которая включается при сближении. Кей еще в кафе решил, что так близко больше не подсядет.

Нет, нет и нет.

Ему в нее стрелять.

Не надо сложностей.

* * *

(ЦИФЕi – Иллиум)

– Чувствуй вес лезвия. Ощущай вес рукояти. Чувствуй его целиком…

Нож она взяла сама, сказала, что примерно такой видела в столе отца дома – Кей лишь предложил двенадцать моделей на выбор. И теперь учил им пользоваться, невесело ухмыляясь тому, сколько разочарования мелькнуло в глазах, когда Веста сообразила, что «секса» не будет. Что они приехали учиться бою, а не предаваться телесным ласкам. Но быстро подобралась, «внутренне перегруппировалась» – так бы он это назвал. Все-таки она солдат.

– Но я…

– Держи нож. Сожми хорошо. Не туго, но крепко и мягко.

– …не хочу никого убивать.

– Я не предлагаю тебе убивать.

У дальнего забора установлены манекены, за ними трава – он не косил. Не видел смысла тратить время. День уже давно перевалил за середину и медленно полз к закату, удивительно тепло для сентября; над травой вились мошки.

Веста смотрелась с ножом в руке нелепо – пока эти двое не подходили друг другу. Поляна для его тренировок тонула в солнечных лучах. Кей указал на самый правый манекен – темно-красный, выполненный из специального материала, который после было удобно замазывать. Дыр-то будет много.

– Ударять будешь сюда. В шею, грудь, живот…

– Кей…

– И ноги.

– Кей!

– Да?

– Я не хочу убивать.

Он вздохнул тяжело. Повторил:

– Убивать не надо. Но привыкни к оружию в руке, к его ощущению. Привыкни, что можешь ударить, что не бессильна, – я в этом смысле. Человек, который в критической ситуации понимает, что не бессилен, способен иначе мыслить и лучше себя защитить, понимаешь?

Веста подумала. Кивнула.

– Ощути, что способна на атаку. И тогда, когда на тебя вдруг кто-то побежит или бросится, ты не поддашься панике – ты дашь отпор. Мозг сработает иначе.

Теперь она поняла, что это хорошо, что ее привезли сюда, что ей это нужно. Кивнула уже иначе – мол, давай, покажи.

И Кей с размаха всадил в упругую грудь бордового торса нож, который всегда носил на поясе. Выщелкнул лезвие за долю секунду, как делал много раз, и потому давно привык; удар вышел коротким, но жестоким.

– Мертв, – констатировал ровно.

Веста неуверенно посмотрела вниз на зажатый в ладони предмет.

– Теперь ты. Бей.

Он уже убрал свой, сделал шаг в сторону, чтобы ей было удобнее.

Она ударила, как все новички, – слишком слабо.

– Щадишь манекен? Ему не больно. Еще раз.

Еще удар. Почти такой же слабый – лезвие не заходило в материал даже на сантиметр.

– По рукоять!

– По рукоять?

– Да. А для этого нельзя тормозить и ослаблять напор в конце траектории, иначе убойная сила пропадает. Бей не в него, но словно сквозь него, поняла? Не в грудь, но «за» грудь, не в живот, но сквозь «живот». Уловила?

Веста на секунду отложила нож, сбросила с плеч тонкую ветровку – жарко. И уже с другим выражением лица подняла с земли отложенный предмет.

В этот момент Кей понял – у нее получится.

* * *

Она научилась. Бить с размаху, яростно, вольно. Так, чтобы странный, чуть мягкий пластик протыкался, а не отзеркаливал лезвие в сторону. Научилась не бояться причинять манекену боль, не останавливать перед «столкновением» руку, освободила барьер внутри.

Однако ушло на это почти сорок минут.

Чтобы не сидеть возле «ученика», как старый мастер, Кей сбросил футболку и принялся мутузить самый левый манекен – все равно сегодня еще не тренировался. Долго отрабатывал удары руками, затем ногами, после подустал, несколько раз отжался, пока не выдохся, подтягивался на самодельном турнике.

Заметил, что на него смотрят лишь тогда, когда принялся обтирать блестящее от пота тело футболкой.

И застыл.

Веста глядела странно – застенчиво, смущенно. И еще просительно. Всю историю того, что видит в этот момент ее мозг, он мог очень ясно прочитать по глазам. «Сейчас ты заметишь мой взгляд и ответишь своим, взволнованным, теплым. Скажешь мне «да» не словами, но своим поведением, пригласишь в дом. И я сегодня уже не уйду. Мы будем вместе сидеть на твоем диване перед телевизором, вместе есть попкорн, вместе… Все. Вместе…»

И таким просветленным вдруг стало ее лицо.

Потому что Кей – не Фредерик. С ним ей станет тепло и хорошо, потому что с ним, пусть и ненадолго, она вдруг почувствует себя любимой безо всяких слов. Потому что это впервые в жизни будет взаимно.

– Веста, – Кей охрип, – ты ведь… не хочешь все усложнять?

– Хочу.

Она ответила очень тихо, но он услышал. И очень откровенно – как всегда.

Только не это. Химия, конечно, сработает безотказно, в этом он уверен, и занятие любовью явится высшим пилотажем, только – нет. Потому что он не готов ни к каким отношениям после Элены, даже к краткосрочным. И уж тем более не с той, на кого недопустимо чутко реагирует не химия, но что-то глубже. Он много лет жил с болью в груди, только-только начал отвыкать от черного настроения и сделал это вовсе не для того, чтобы вспомнить, каково это – страдать.

– Нет, Веста, извини.

Грубо. Но честно.

«Продолжения не будет».

Она забетонировала взгляд до того, как он успел заметить в нем боль, которая, несомненно, была. Она только что предложила себя мужчине – на этот раз тому, который ей нравился, – и получила отказ. Какая разница, что прямой и честный, болезненный оттого не меньше.

И ему бы что-то сказать, как-то сгладить, подстелить, но поздно. Сейчас она скажет: «Такси я вызову сама, не парься».

Но Веста, отложив нож и подхватив с земли куртку, сказала другое:

– Увидимся тридцатого.

Кей вдруг подумал, что последний удар ножа, прилетел не манекену, а ему самому в спину.

Она уходила.

Он сделал правильно, как хотел сам, как решил. И чувствовал себя препогано.

Уже давно уехала забравшая ее от ворот машина, укатилось освещать другие земли солнце, повисли за стенами дома сумерки.

А Кей так и сидел в темноте на диване перед выключенным телевизором.

И почему-то не пил.

Глава 4

(Цифеi – Джаггернаут)

Он набрал Весту с самого утра – сам не знал, что собирается сказать, лишь чувствовал, что все неправильно.

Звонок сбросили.

Следующую попытку предпринял в обед – длинные гудки, еще, еще, еще. Бесконечные. Она запряталась в особняке и больше не собиралась из него выходить. Кей подготовил речь про себя, про Элену – какие-то путанные объяснения про душевную боль, которые ей, наверное, были не интересны.

Еще один звонок в четыре. Без ответа.

В пять Веста отключила мобильник. Кей чертыхнулся.

В начале седьмого он стоял у ворот особняка и слушал прохладную и лаконичную речь охранников о том, что «до тридцатого пускать не велено».

«Не велено…»

Разочарование смешалось с раздражением. Конечно, треп – это пустое. Ну, рассказал бы он ей, как боится новых жизненных потрясений, как отвык от них, что не желает новых. Кому стало бы легче – ему, ей?

Прожить можно и без никчемной и пустой болтовни.

Отвергнутый, он сел в машину, захлопнул дверцу и поехал домой.

Успел заметить, как на втором этаже гостиной шевельнулась занавеска.

А в девять вечера понял, что рассматривает план строения номер два по Ривван-авеню – дома Фредерика. Входы-выходы, заборы, пробивает модель системы тревожного оповещения, ищет расположение камер…

«Зачем? Ведь уже понял, что болтовня не нужна».

Но почему-то заводился все сильнее.

«Четтер, блин, – лучшие охранники в Пайнтоне». А он не Кей Джеронимо, если не сможет обойти их тихо. Веста не порадуется, если он уложит их всех.

Он ведь туда не собирается?

Похоже, собирается.

Зачем?

А вместо ответа изнутри смотрит на него знакомый упертый парень – тот самый, который жил в нем до войны. С настоящим мотором внутри – не затхлыми шестернями, а блестящими поршнями, – уверенный, сильный. Кей и забыл, что был таким. Если сейчас он поддастся логике или страхам, то навсегда останется калекой, уже не вернется к себе прежнему.

Какая разница, зачем он туда идет, если это ощущается правильным?

«Как же лучше обойти охрану?»

Веста его не ждет.

Точнее, ждет. Но не надеется увидеть.

Зря.

Ему вдруг стало хорошо на душе, легко – будто временно спала тесная шкура из сомнений. Он пойдет туда, потому что хочет пойти, потому что вновь научился действовать по наитию и исходя из своих, а не чужих желаний. А на логику плевать – надоела. Он руководствовался ей, когда уходил воевать. Теперь – к черту!

С собой два пистолета и два ножа, а также сонные дротики. Если он прав, если все пройдет хорошо, одного должно хватить. Потому что на заднем дворе густая живая изгородь, но в ней есть брешь – он заметил ее еще в прошлый визит (привычка). От изгороди до черного входа метров десять, но на пути есть дерево, и, значит, тень. С крыши патрулирует только один, по периметру еще двое. Остальное – камеры.

Машину, чтобы не светилась, Кей оставил за квартал отсюда.

Дальше – собранный и гибкий – двинул пешком. На часах начало одиннадцатого. Стемнело.

Веста.

Странная возня во дворе началась затемно – я уже лежала с закрытыми глазами. И вдруг послышалось, что зашипела снаружи рация: «Проверь за углом». И ответ спустя секунд тридцать: «Чисто».

Наверное, бдят охранники. Правда, обычно они делают это тише.

Дальше спокойные пара минут, в течение которых я лежала без настроения и без мыслей. Я вообще решила, что отныне думать буду как можно меньше. Устала додумывать, домысливать и расстраиваться. В мире пятьсот миллионов вещей, которые желают, чтобы я расстроилась, и всего одна минута, чтобы расслабиться, – эта. Я научусь спокойно спать и спокойно жить, я научусь не думать о том, о чем не хочется…

Чей-то сдавленный крик снаружи.

Показалось?

Стало неуютно, неспокойно.

И почти сразу же щелчок открываемой двери снизу. Я хорошо его знала, потому что через нее раньше часто ходила прислуга – садовник, повар, прачка, – которую я после смерти супруга распустила. С тех пор черный ход не использовали.

И опять тишина. На этот раз неестественная, зловещая.

Чужой в доме?

«Нет, Четтеровцы бы не пустили».

Однако червяк сомнения уже принялся копаться за задворках сознания, не давая покоя.

«Сколько в сейфе денег? Тысяч сто пятьдесят с хвостиком…» Достаточно, чтобы привлечь грабителей? Мысли – пули. Обрывками, без логики, как сумасшедшие кометы.

Дальше все случилось одновременно: быстрый топот по лестнице, чей-то окрик: «Он в доме!» (кто в доме?!), я села на кровати и прижала одеяло к груди. Галоп по третьему этажу (моя спальня на втором), черная тень, приземлившаяся сверху на мой балкон, – спрыгнули сверху? И распахнувшаяся в мои покои стеклянная дверь, впустившая его…

…Кея.

Дальше ударилась о стену дверь спальни, окрик: «Ни с места!», Макс с пистолетом наизготовку, а также трое его людей. Все с оружием.

Кей – снаружи спокойный, но внутри оскаленный, как пес с вздыбленной шерстью, – целится в Четтеровцев. Еще секунда, и эти сумасшедшие перестреляют друг друга.

Визиту гостя я даже не успела ни обрадоваться, ни удивиться.

– Мисс, в доме посторонний. Убрать?

Одно короткое «да», и Кей ляжет. Или лягут все они. Чертовы клоуны!

Мне хотелось заорать «нет!», но ответила я на удивление спокойно.

– Макс, все в порядке, – прочистила горло. – Оставьте нас.

Охрана отступала неохотно, все еще взмыленная, с белыми от ярости глазами – кто-то обвел их вокруг пальца. Мне тоже хотелось булькать от ярости, кипеть негодованием. И еще улыбаться.

(Whitney Houston – Unbreak my heart)

Он так и стоял у балконной двери, а позади хлопала на ветру тонкая штора. Напряженный, молчаливый и недвижимый.

Я же только теперь выдыхала страх, который успела испытать после начала этого «представления». Поднялась с кровати (хорошо, что легла не только в трусиках, но и тонкой маечке), подошла к столу, где стоял графин, налила в стакан воды. Дрожали руки.

«Пришел. Отлично». Только что толку?

– Кей… нам не о чем… говорить.

Я стояла к нему спиной. И ощущала этого чертова мужика даже на расстоянии нескольких метров позади себя.

Зачем пустые беседы?

– Но мастерство… я оценила.

«Надо же, обошел их всех. Хваленая служба безопасности. Теперь платить им буду в два раза меньше…»

Сделала еще глоток, обернулась.

Оказывается, я все-таки ему обрадовалась. Где-то очень глубоко внутри. И тем муторнее, потому что чувствительнее. Чем быстрее расставим точки над «i»…

Подошла почти вплотную, улыбнулась невесело.

– Если ты пришел поговорить…

Но он не пришел говорить. Потому что закрыл балконную дверь, убрал пистолет, а после шагнул навстречу. И легла мне на затылок горячая мужская ладонь.

В ту ночь я узнала то, что хотела. Нет, больше. Поняла, что наслаждаться можно так глубоко, что не хватает дыхания и что не остается места мыслям. Только чувства, чувства, чувства. Что тела мужчины и женщины, если это правильные друг для друга тела, могут высекать искры, настоящие пожары, которые тушит и не может потушить пот.

Кей оказался мягким и жестким, нежным и напористым. И очень молчаливым. На эту ночь он просто сделался частью меня. Или я частью его… Теперь в его глазах не было страха, который мелькал накануне, не было больше напряжения. Он доверился себе, мне, а я судьбе. Когда она дарит бесценные минуты радости, ими нужно упиваться, втирать в кожу, в душу, ими нужно дышать, как кокаином.

И мы не теряли ни секунды.

Рассвет встретит меня пустой кроватью – я знала.

Но даже это не омрачало радости. Потому что мое «сейчас» длилось бесконечно, и в нем было главное – любовь, звучащая не словами, но касаниями, поцелуями и пульсом в унисон.

* * *

Кей.

(Andrew Jasinski – Air)

Он почти никогда не выходил за дальнюю сторону забора – туда, где луг, а после лес, – не было необходимости. А сегодня отправился. Рано утром; подышать, набрать цветов. Он мог бы купить, да, но ведь не то, не так, без души.

Кей сидел на корточках перед мелкой фиолетовой россыпью не то полевых фиалок, не то Создатель знает чего – он не разбирался в названиях. И думал о том, что никогда прежде не видел такого глубоко необычного оттенка.

Он вообще раньше не видел. Ни цвета, ни цветов.

«Она вернула ему самого себя».

Вокруг свежесть, а внутри удивительное хрупкое равновесие, которого он давным-давно, а, может, и вообще никогда не испытывал. Тихо, спокойно – ни мыслей, ни слов, все улеглось, как в штиль. И Кей вдруг прекратил быть хорошим, плохим, добрым, злым и начал просто быть. Ощутил, как это здорово – существовать. Жить без необходимости и нужды доказывать право быть здесь или где-то еще, считаться кем-то, заслуживать, отвоевывать. Этой внутренней тишины он не слышал прежде никогда. Казалось, двинешься в сторону, шевельнешься, и она пропадет. И до внутренних невидимых слез всего миллиметр.

«Вот она – сила любви».

Он давно не был ни романтиком, ни циником, просто много лет уже ничего не ждал.

Сорвал несколько «фиалок», сложил в пучок, поднялся, двинулся дальше. Зачем-то добавил в букет верхушку осота, отыскал несколько розовых цветов, в простонародье «ноготков». Подумал: ей понравится. Весте легко угодить, ей не нужна роскошь – нужна простота.

Это и привлекло. С ней Кей продолжал оставаться собой, не играть роли, не пытался казаться тем, кем не являлся. И оттого спокойно.

Наверное, поэтому вчера ночью он из ее кровати не ушел, а встретил рассвет, продолжая обнимать. Впервые сделал самому себе подарок – позволил почувствовать, как спину нежно гладят женские пальцы, позволил себе расслабиться. Выдохнул долгое напряжение, отщелкнул замок у цепей. Ведь должны быть в жизни каждого и простые, радостные периоды, пусть и недолгие.

Он умел не думать о том, о чем не стоило, – война научила. У них есть столько времени, сколько есть.

Вчерашний день они провели вместе: гуляли, обедали в первой попавшейся забегаловке, после коротали время у него перед телевизором на диване, как она того и хотела. И не важно, что каналов только шесть, и что фильм так себе – ей были важны их переплетенные пальцы.

Она осталась на ночь. И до сих пор – уже поднялось солнце – спала на его тахте. Кроткая, мирная, счастливая.

Кей бродил по лугу почти бесцельно. Сколько дней из своей жизни он видел, по-настоящему видел? Не бежал, не сидел внутри собственной черепной коробки, как в тюрьме, но вдыхал и чувствовал аромат трав? Сколько? И не смог вспомнить.

Сегодня он отвезет ее в магазин рыболовных принадлежностей. Они вместе их пощупают, расспросят продавца, купят что-нибудь, а после на рыбалку. Он уже нашел озеро – удаленное и тихое. И даже если там нет рыбы… А если есть, обязательно сварят похлебку, заранее возьмут продуктов, стульчики, палатку, все для костра…

Он продумывал план на день, как счастливый супруг.

Надо же… Зарекался от того, чтобы пускать в свою жизнь женщину, а втащил ее туда сам.

И хорошо, что в голове тихо. Не нужна больше логика, ему хватало чувств.

* * *

Веста.

Кровать теплая, но непривычно жесткая. Солнечный луч на щеке, и где-то рядом запах кофе.

Я открыла глаза.

Стакан с темным напитком стоял на поднесенной к кровати табуретке. И там же букет полевых цветов – неуклюжий и растрепанный, но бесконечно нежный.

– Доброе утро.

– Доброе.

То было самое доброе утро, которое случилось со мной на Уровнях. Если не считать вчерашнего, когда Кей вдруг остался. И теперь он сидел в кресле напротив, а выражение в глазах странное, такое не прочесть. Словно чуть-чуть присыпанное грустью, но умиротворенное, как у человека, который слишком долго к чему-то шел, но все же получил желаемое. Пусть в самом конце.

– Кофе?

– Здорово. А тебе?

– Я уже выпил. До зарядки.

Ранняя пташка. А ведь букет он собирал сам – эта мысль наполнила меня теплотой. Фредерик часто дарил цветы – чаще всего заглаживал очередную вину. Пышными розами, экзотическими валлами, иногда «вениками», состоящими из тридцати разных диковинных сортов с ценником под тысячу долларов.

Я не любила те цветы, не разглядывала их, не наслаждалась их присутствием. Они были не высказанными вслух словами «прости». А эти другие. Эти дышали нежностью и тихим спасибо. Возможно, даже не мне, а бытию, моменту и заключенной в нем радости.

– Я уже придумал, куда мы сегодня пойдем.

– Куда?

– Покупать удочки. А после на озеро. Как тебе?

– Отличный план.

И Кей улыбнулся. Наверное, впервые на моей памяти. Потеплели его глаза, разгладилось лицо, стало совсем иным выражение. И будто не Кей в кресле, а совсем другой человек – незнакомый и еще более привлекательный.

Я вдруг поняла, что люблю его – этого мужчину. И что мне (так уж сложно вышло, что мы люди без будущего) совсем не обязательно ему об этом говорить. В любви важны не слова – чувства.

Стакан кофе, цветы, удочки, рыбалка. И рядом тот, кого можно и хочется целовать.

Я была счастлива.

* * *

Кей.

Он не понимал, куда ускользает время. Они ведь только заехали в магазин, потом в кафе, затем еще в один магазин, на заправку…

И уже вечер. Бесконечно нежный перламутровый закат – миллион оттенков в градиенте неба.

Две удочки, примощенные на камнях, – ничего не ловилось. Наверное, наживка не та, или нет сноровки. Стекал в лощину туман; тишину нарушал редкий всплеск спокойной воды и веселый треск костра. Суп Веста варила из того, что принесли с собой. Накрошила на берегу картофельной кожуры – улыбалась, что в Калтане все отдала бы свиньям, – порубила морковь, накидала в котелок куски замороженной рыбы – «уха».

– Больше всего у нас в реке черноушек…

– Это рыба такая?

– Да.

– С ушками?

Она смеялась легко, открыто.

– Без ушек. Но у нее рядом с жабрами черные треугольнички – за то и прозвали. Потом еще белоперка…

– Звучит, как нож заключенного.

– Не перебивай. Тульпа, самсога и тильки. Тилек больше всего…

«Кильки».

– …но они маленькие, только сачком.

«Точно».

Она говорила о родне, о людях, которых он никогда не видел и, скорее всего, не увидит. А у нее впереди скорая с ними встреча, и налицо возбуждение.

«Пусть все пройдет хорошо».

Кей делал вид, что следит за поплавком, но он не следил, просто смотрел вдаль на то, как постепенно темнеет небо. Еще полчаса, и покажутся первые звезды. Он все еще дышал этим неуловимым умиротворением, хоть и понимал, что скоро оно покинет его надолго.

«Навсегда».

Отогнал прочь едкую мысль.

Веста время от времени подходила к нему сзади, обнимала. И тогда он целиком сосредотачивался на ее руках, тепле, слушал, как булькает в котелке похлебка. Пахло дымом и вареной рыбой. На душе спокойно и нет. Слишком быстро убегало от них время. И он все бы отдал за то, чтобы заполучить в руки волшебный пульт и нажать на нем «паузу».

Обнимал ее уже затемно под сводом палатки. Недоеденный суп, отвешенный в сторону от костра, остывал под росой; угли чадили. Веста вжалась в Кея, как в любимую плюшевую игрушку-оберег, – вцепилась и застыла. Нервничала.

– Послезавтра обязательно займемся любовью, ладно?

Прошептала в темноту.

Он не хотел думать о послезавтра – дне ее смерти.

– Почему «обязательно»?

Спросил, просто чтобы что-то спросить.

– Чтобы во мне осталось твое семя…

Кей замер. Она ведь не думает?…

– Я знаю, что здесь оно не прорастет. Но там, может быть… И ты не беспокойся, я выращу, сберегу сына или дочку.

С ее появлением в своей жизни он много о чем вспомнил, так вышло. Но мысль о ребенке вызвала беспокойство. Веста будет дома, но одна, без мужчины – без него.

Тряхнул головой, попытался убедить не то ее, не то себя.

– Ты ведь тело сменишь. Наверное. Да и временная петля… Ты, может, вообще обо мне помнить не будешь – вернешься в прошлое, а этого настоящего, как не было.

Они долго молчали. Веста обиженно сопела. Выдала спустя длинную паузу.

– Агап ведь помнил, как ходил. И я буду. И любовью тоже займемся.

Кей не хотел спорить, просто прижал ее лицом к своей груди; а на душе скребли кошки.

* * *

(Thomas Anders – Stop!)

Дни – такие насыщенные, раздутые от впечатлений, яркие – лопались, как воздушные шарики. И так же быстро улетали куда-то со свистом. Слишком рано вставало и слишком быстро заходило неугомонное солнце. Даже оно, кажется, торопилось.

Двадцать девятое сентября. Тот самый день, когда Весте потребовалось заняться бумажной работой, – подготовить кучу документов. Указать, кому и как именно отойдет особняк, уточнить номера счетов тех, кто должен получить зарплату, позаботиться о тысяче мелочей.

– Конечно, можно оставить, как есть… – пояснила она смущенно и потупила глаза.

Стало ясно, что «как есть» ей неспокойно. Обещала приехать, как закончит, на такси.

А Кей словно впервые осознал, что скоро останется один. Как прежде. И вдруг понял, что боится. Того, что завтра вновь пустым станет дом, что пропадет из него ее голос, что будет слишком тихо. Вдруг опять разверзнется в душе черный зев, и весь свет поглотит чернота?

Ему было легче в тот день, когда на войну увозил поезд. Легче, когда убили первого друга. Легче, даже когда предала Элена.

А сегодня предстояло страшное – выбрать оружие. Подготовить его, проверить, начистить. Подумать о том, в какую точку лучше стрелять.

А думать об этом он не хотел.

И потому до вечера ошивался вне собственного дома.

Вернулся в сумерках – заставил себя. Запнул в комнату вместе с мыслью о том, что «если не он, так кто-то другой…» Попрекнул фразой: «Профессионал ты или нет?»

Разложил-таки на столе тряпку, выложил на нее тридцать восьмой калибр, разобрал его. И какое-то время только смотрел на детали, почему-то не касался.

Она таким и застала его, приехав. Сидящим в полутемной комнате перед столом, на котором разобран пистолет. В стороне коробка с патронами, салфетка из микрофибры, оружейное масло, шомпол.

Села рядом молча. Осторожно зажала его руку между своими ладонями, положила голову на плечо. Сказала тихо:

– Мы напьемся завтра, ладно?

Ей страшно.

– Ты ведь не промахнешься?

Он никогда не промахивался. Потому что давно не пьянел.

Покачал головой – миллиметровое движение. И заставил себя задать вопрос, который должен был. Ненавистный вопрос:

– Ты хочешь, чтобы я тебя предупредил…

«…перед выстрелом?»

Она поняла.

– Мне все равно. Лишь бы хватило… одной пули. Да?

Хватит.

Кей чувствовал себя деревянным. Он не хотел… Ничего этого не хотел. Но ведь не сбежишь, не свалишь ответственность на другого, не переложишь убийство любимой женщины на чужие плечи. От подобной формулировки хотелось хрипло и дико смеяться.

Они молчали очень долго – думавшие, что легко отпустят друг друга, потому что одиночки, а на деле жмущиеся друг к другу плотнее некуда.

– Скажи мне, что ты не врешь, – вдруг попросил хрипло и жестко, – скажи, что ты не дура, которая просто хочет суицида. Скажи, что вернешься туда, все исправишь, скажи, что твоя бабка не ошиблась!

Он не хотел убивать ее.

«Докажи, что не зря…»

– Ты ведь не наврала?

– Нет.

Веста дрожала.

– Ты вернешься домой?

– Я надеюсь…

– Ведь бабка не обманула? Она не сумасшедшая?

– Нет, Кей, нет…

Но никто из них ничего не знал точно. И он только теперь понял, что Веста плачет, – тихо глотает слезы, потому что ей страшно не меньше.

– Ты вернешься, – хрипло выдохнул он и обнял сам. Дурак, ему бы поддержать. – Ты вернешься, все будет хорошо. Я знаю.

Он мечтал в тот момент быть провидцем или оракулом. И еще, чтобы завтрашний день никогда не наступал.

* * *

(Hidden Citizens feat. Rånya – This Is Our Time)

Веста.

Тридцатое сентября.

Страх меня победил. Бывает: вокруг целый мир, а ты один. Всем этим людям, которые ходят по улицам, жить и жить, а мне вечером умирать. И, может, Кей прав – Варви ошиблась? Что, если набрала не ту дату? Что, если я вернусь не в «до», а снова в «после», и меня встретят кресты и горелые избы? Что, если меня обманули Информаторы, и способностей провидца во мне как не было, так и не появится?

«Я не узнаю, пока он не выстрелит».

Что, если по возвращению я ничего не вспомню? Просто проживу тот день, как в прошлый раз, убегу с горя в лес, а утром…

Я поддалась ему – чертовому перцу в крови. Именно таким я ощущала страх – жгучим, колющимся, бегущим по венам ядом. Меня скручивало от паники, бессилия, сомнений и отчаяния. Я больше не была Вестой, которая непостижимым образом держалась – я превратилась в неспособную управлять собственными чувствами размазню. И собрать себя воедино не помогала ни последняя «в этом сезоне» уборка дома, который завтра отойдет благотворительному фонду «Жизнь», ни доносящийся с улицы мирный шум, ни бессмысленная в этот момент мантра «все будет хорошо».

Будет. Если я вернусь в Катлан в правильный момент, если сохраню память, если на семьдесят два часа приобрету дар ясновидения, если всех спасу, если однажды смогу снова увидеть Кея…

«Если» – их миллион.

А я одна. И мне бесконечно страшно.

Много я бы отдала за то, чтобы не проживать судьбу, в которой мне потребовалось заказывать себе самой на сегодня убийцу.

* * *

(Unsecret – Till I See You Again (feat. The Powder Room))

– Вези меня.

То было единственным, о чем я попросила Кей Джея, который пришел в обед.

«Вези куда угодно, лишь бы по сторонам менялся пейзаж, лишь бы не этот душный дом, лишь бы не думать…»

Он понял.

Почуял, что мне лучше пребывать в состоянии «путешествие уже началось», а не удрученно сидеть и ждать финальной минуты. Так хотя бы казалось, что в багажнике лежат сумки, и мы движемся в далекий-далекий аэропорт, где мы нормально, как белые люди, попрощаемся, поцелуемся, поклянемся встретиться вновь.

Где-то у Кея приготовлен для меня пистолет.

Мне страшно об этом думать, а он не хотел из него стрелять.

Не пытался включать радиоприемник – знал, что от несовпадения частот настроения у меня моментально вскипит мозг. И потому лишь рокот мотора и несущиеся мимо указатели, которые для меня теперь ничего не значили. Пригород сменился полями, просторами, бегущим к горизонту бетонным полотном. Говорить о серьезном не хотелось, о веселом подавно.

И потому мы молчали.

Наверное, я морально вымоталась настолько, что уснула. Проснулась, когда мы уже ехали вновь, а Кей старался тихо жевать бутерброд, который купил на заправке. Я не слышала ни остановки, ни хлопнувшей дважды дверцы – раз, когда он уходил, и еще раз, когда вернулся.

– Есть хочешь?

И кивнул на лежащий сзади пакет.

– Там вода, сэндвич, шоколадка…

О последнем добавил виновато, будто предлагал умирающему старику развлечься напоследок с проституткой.

Меня мутило. От голода, от дурных предчувствий, от собственной беспомощности. Так чувствуют себя люди, согласившиеся взойти на жертвенный алтарь – вроде во благо, но к черту бы…

Из остатков самообладания севшая батарея и один мигающий процент сил. Не хотелось в последний день запомниться такой. И почему это так важно – какими мы кому-то запомнимся?

– Все будет хорошо.

То было первым, что Кей рискнул произнести не из «пустого».

Да, точно, моя неработающая мантра.

– Скоро ты вернешься, все наладится.

Он силился помочь, как мог. Старался думать не о себе, хотя ему, наверное, хреново. Я втянула в свою историю не только его тело, но и душу. Чувства, сердце. Нет, я не играла с ними, но и не умела отказать себе в радости хоть сколько-то побыть любимой. Жалела теперь? Нет. Но грустила от того, что грустить будет он. Долго. Как пес, который привыкает долго, а отвыкает вечность. Есть такие собаки – верные до собственного конца.

Все мы слабые. Чувствовалось, что на подходе слезы.

– Обещай мне… – слова давались ему трудно. – Что будешь счастливой. Там.

– Не могу.

Я никогда ему не врала. Неприметный пыльный седан несся по одному из шоссе мира Уровней – из ниоткуда в никуда. Позже вечером он вернется в гараж в Пайнтоне. Уже без меня.

– Если я попрошу тебя о том же, сможешь исполнить?

– Нет.

Кей не прикидывался тоже.

– Но можешь попробовать?

– А ты?

Могла ли я попробовать наладить счастливую жизнь в Катлане? Возможно. Только шанс маленький, особенно, если Кей из головы не уйдет. Я его уже никем не заменю. Да, существуют браки, в которых муж и жена просто подходят друг другу, как соседи: не ссорятся, уважают, почаще помалкивают и соглашаются на компромиссы. Такие, где любви нет, и ее никто не ждет. Только мне и брак-то не светит.

Вместо этого я хотя бы напоследок попробовала быть сильной.

– Я буду искать дорогу назад. Когда все сложится хорошо, когда все живые и здоровые, когда минует опасность. Я помню, где дверь, буду пытаться разобраться.

– Чтобы вернуться еще на один год?

Кей улыбался. Мы вели дурацкий разговор из разряда «пальцем в небо», потому что никто не знал, как все сложится на самом деле. Но разговор хотя бы создавал иллюзию того, что мы что-то контролируем.

– Пусть на год. Зато с тобой. Потом еще один, еще…

«Если он будет меня помнить». Варви так и не объяснила, как устроена эта чертова временная петля.

– И каждый раз я буду в тебя стрелять?

– Слабо?

Он даже не обиделся, понимал, что я не зло. Слова нам были нужны, чтобы заполнить тишину и страх перед грядущим.

– Газетчики, если бы услышали про эту историю, окрестили бы меня «Маньяком, многократно убившим свою жену…»

– Вот уж где сенсация.

«Жену».

– Скажи… – глупо пытаться прознать что-то в самом конце и верить, что тебе это чем-то поможет, но я все же спросила, – а если бы я осталась, у меня был бы шанс стать твоей женой?

– Ты уже ей стала.

Он ответил очень просто. Без пафоса, безо всякого напряжения.

И вопреки ожиданиям стало легче.

Мы команда. Мы ею останемся.

Спустя десять минут я крутила в руках карту местности:

– Скоро мы выйдем к морю, так?

– Да. Но сам я в этих краях раньше не бывал.

– Нужно будет найти бухту.

На меня взглянули спокойные серьезные глаза. Нам будет хорошо, он будет меня обнимать. Долго-долго.

– Но сначала магазин.

– Зачем?

– Купим вина.

Кей не стал спорить.

* * *

(Whitney Houston – Unbreak my heart)

Кей.

Он все никак не мог ее отогреть. Начало заходить солнце; поднялся ветер. И хоть скалистая ниша у кромки моря с тонкой полоской серебристого песка укрывала от порывов, все равно задувало. Веста мерзла.

Кей отыскал в багажнике плотную тканевую, похожую на тонкий матрас, циновку, раскатал на земле, кое-как собрал сушняка на костер – развел огонь. Веста от еды отпиралась долго – накормить ее удалось почти через силу. После одеяло на плечи, побольше дров в костер; штопор для вина отыскался в складном перочинном «на-все-случаи-жизни» ноже.

Пластиковые стаканы, как назло, забыли; Веста пила прямо из горлышка. Смотрела на бегущую по волнам рябь пустыми печальными глазами и дрожала. Кей не знал, чем еще помочь. Едва ли на его памяти «клиент» выглядел настолько потерянным и жалким. Даже если бы до этого дня Кей никогда бы не встречал мисс Керини, сегодня бы он ее отпустил. И никакие деньги не помогли бы нажать на спусковой крючок.

«У всего есть предел».

А сегодня без шансов. Он должен.

Ее развезло, размазало от желания поговорить спустя минут двадцать после первого глотка.

– Кей, я хочу сказать спасибо…

– Не надо.

Он ответил – почти огрызнулся – быстрее, чем успел подумать.

А взгляд ее удивительных глаз серьезен и настойчив.

– Надо. Так принято, понимаешь? Киреи всегда прощаются перед… уходом. Благодарят.

Кей Джей меньше всего хотел, чтобы его благодарили, – не за что.

– Ты позволишь? Это не для тебя, для меня…

«Чтобы облегчить душу».

Он не успел даже заметить, когда уселся на камень, принялся остервенело остругивать первую попавшуюся деревяшку.

Лучше бы не слова. Лучше бы она просто осталась – придумала другой план. Или просто забыла о прошлом – недостойные мысли, малодушные.

– Конечно.

Он просто ее любил. Война, предательство, очерствевшая душа – он все-таки остался человеком. И, как любой человек, желал, чтобы рядом был другой. Другая. Она. Теплая, ласковая. Чтобы вместе…

– Я хочу сказать спасибо судьбе. Что из всех людей, которых я могла нанять в Пайнтоне, я наняла тебя – самого лучшего на свете мужчину…

Теперь отпить из горла хотелось Кею.

«Самого лучшего».

– Смелого, сильного, уверенного в себе, не потерявшего настоящих ценностей…

Она о нем – об убийце?

– Того, с кем мне впервые в жизни стало тепло и светло. С кем я… расслабилась.

Выпить хотелось все сильнее. Деревяшка, кажется, сделалась козлом отпущения – вжик-вжик-вжик – слетали на землю длинные тонкие стружки.

– Спасибо, что ты пришел тогда, что не оставил. Что слышал меня душой. Что нашел в себе силы и свет, чтобы обнять и поддержать. Ты не осудил.

Она украдкой смахнула слезинку.

Едва ли нашлась бы другая такая пытка, которую Кей Джей выдерживал бы с трудом, нежели многочисленные, направленные в его адрес «спасибо». Он не чувствовал себя ни «добрым», ни «смелым», ни «человечным» – наоборот. Он чувствовал себя дерьмом. Его благодарили за что – за беспомощность? За то, что должен отпустить, что не может пойти вместе с ней? За то, что должен смириться с обстоятельствами? Еще секунда, и он вспыхнет – рванет и заорет дурным голосом в нем тот раненый, кому на все раны слова благодарности насыпали пуд соли.

«Хватит!»

Он уже почти сказал это вслух, когда Веста ненадолго умолкла, а затем тихо спросила:

– Знаешь, чего мне хочется еще больше, чем говорить?

– Чего?

Спросил деревянным голосом, не своим.

– Чувствовать.

Он выбросил деревяшку к черту, снялся с камня и подсел на циновку. Обнял хрупкие плечи – такие тонкие, ненадежные. И самое надежное на свете сердце.

– Поцелуй. Пожалуйста…

Еще с самого утра Кей поставил бы на кон тысячу баксов на то, что никакая физическая любовь при такой нервозности попросту невозможна. Да, она просила, но не выйдет – так он хотел ей сказать. И извиняться бы не пришлось – она бы поняла.

Но случилось странное: губы Весты – сухие поначалу, чуть потрескавшиеся от волнения и ветра, – уже через секунду размякли от его тепла и вдруг увлекли израненную душу, принялись целить. Мозг твердил: она уже практически мертва (Кей цепенел от этой мысли), а поцелуй утверждал обратное. Вот она – живая, теплая, настоящая. Теперь он мог выбирать, какое настоящее считать более реальным: то, где Весты уже с ним нет, или же то, где она есть?

Он выбрал второе. Пока его губы чувствовали ее горячее дыхание, он жил. Не думал, забывал о тысяче других возможных вариантах, даже о собственных страхах.

Вот она… Ее щеки, трущиеся о его щетину, ее ладони, сжимающие его лицо, ее глубокие нежные глаза. Вот она – настоящая, с ним, – и потому желал продлить этот миг до бесконечности. Он шел за ласковыми ощущениями, как слепой на звук, – вперед-вперед-вперед. Здесь, в коконе их любви, было хорошо и безопасно, а за пределы этого кокона не выйдет так долго, как только сможет. Желательно, никогда…

Кей впервые в жизни отключил голову полностью – мысли, словно призраки, вырывали его из сладких объятий, и он расстался с ними без сожалений. Только ее кожа, ее тепло, ее ласки. И принимал, и дарил без оглядки.

Веста отдавалась ему полностью – теплый свет кокона поглотил их обоих. Ее тело пело под его руками, ее оголенные нервы соприкасались с его и высекали волны наслаждения. Кей брал так неистово, как никогда раньше, даже после длительной голодовки, отдал себя на волю ощущений и вдалбливал что-то важное без слов – втолковывал, заставлял понять, ощутить, безмолвно просил, рычал, даже умолял…

Содрогался от спазмов он уже в кричащую от сладких конвульсий Весту – она ступила к финишу на полшага раньше него. Первая, чемпионка, а он следом… Он всегда готов быть следом, лишь бы рядом.

(Lara Fabian – I've Cried Enough)

Кея разбудили далекие раскаты грома.

Оказывается, они уснули – он прямо на ней. Не сон даже – странная, похожая на короткую отключку дрема.

«Твой шанс», – он околел от этих скользнувших в сознании, как змея, слов.

Его спину холодил ветер, а Веста спала – расслабленная, мирная. Ей было тепло и уютно под ним, нигде она не чувствовала себя такой защищенной, как под собственным мужчиной. Тихое дыхание, едва подрагивающие ресницы. И это спокойное выражение лица, какое бывает только рядом с тем, кого любишь.

«Сейчас».

Он должен сделать это сейчас – выстрелить в нее, пока она спит. Это гуманно, это даже больше, о чем он смел спросить судьбу – во сне.

«Нет».

«Да!»

«Пусть она останется».

«Сейчас».

«Пусть проснется…» Пусть посмотрит на него, скажет, что любит, пусть вдруг придумает что-то еще – только не уходит от него.

«Давай».

Кей Джей впервые рвался на части. Еще никогда он не замечал в себе того, кто готов стоять на коленях, пускать слюни и умолять «не бросать» – часть себя, готовую на что угодно: слабость, бесчеловечность, даже подлость.

И при этом понимал: она должна уйти. Сейчас. Счастливая, непомнящая в эту секунду горя.

Пистолет лежал рядом – в кобуре на поясе брюк, которые он недавно скинул. Доставать его пришлось осторожно. И все это время его глаза не отрывались от безмятежной полуулыбки на застывших розовых губах – более не сухих, а припухших, – от танцующих на ветру мелких локонов у виска, от изредка вздрагивающих век.

Пистолет… Достать… Сжать… Тихонько вернуть руку обратно. Только бы не перекатывались под локтем камушки…

Дуло к виску, не касаясь.

Он ненавидел себя.

Тот, готовый стоять в нем на коленях, теперь висел на плече с хрипами, орал: «Не делай этого, не делай, пожалуйста!» Он предавал самого себя. Не делай! – пацан, салага. Кей знал, что одним выстрелом он убьет их обоих. Ее и того человека в себе, которому она недавно адресовала спасибо.

«Ей пора. Она должна спасти своих».

Плакать он начал вместе с начавшимся дождем.

И бесчувственным пальцем от ужаса того, что делает сам, нажал на курок до того, как над ними в первый раз сверкнула молния.

Раздавшегося спустя несколько секунд за этим грома Веста уже не услышала.

Он плакал вместе с ливнем. Орал молча, внутри, больше не пытался делать вид, что не ненавидит себя.

Ее он с головой укрыл одеялом. И больше не мог сдвинуться с места. Сидел возле тела и едва ли понимал, зачем ему ехать домой. К кому? Его дом был здесь, рядом с ней. Больше дома нет, он остался один.

Захлебывался, когда приглаживал ей волосы, сгибался пополам от хрипов и обнимал через одеяло. Уже не ту, не ее – та вернулась в свой мир, он надеялся.

Кей не знал, каким образом сможет выкопать могилу – как, чем, где возьмет на это сил. И потому умывался ледяным дождем, который касался разодранного надвое сердца. Молнии стали его адовым пламенем, грохот грозы ватой, заложившей истеричный и теперь вечный визг сознания.

Больше он никогда – и никакой алкоголь этому не поможет – не сможет спать по ночам.

Часть вторая

Глава 5

(Michael Logozar – Flying)

Село Катлан. Терран.

Веста.

Нежное утро.

Солнечный луч, пригревшийся на щеке; веселый птичий гомон за окном.

– Отдай! Он не твой! – звонкий возмущенный крик Кроша за дверью и возня по полу – опять не поделили отцовскую поделку с Атоном.

– Ты еще наиграешься!

– Он мне выстругал…

Отец точил косу о черный точильный камень во дворе – размеренное вжих, вжих, вжих. И запах сладких овсяных блинчиков.

«Кажется, я целую вечность их не ела».

Как хорошо, как спокойно. Я открыла глаза с улыбкой – самое лучшее пробуждение в мире. И, вроде бы, ничего необычного. Все, как всегда: моя плетеная картина на стене (я сделала ее в шестнадцать, когда напросилась к плетчице Ктанке в ученицы), изогнутый лук – подарок отца в прошлом году, – тканый бабушкин гобелен «заря», оставшийся нам – детям – по наследству. Я быстро «выторговала» его за удочку у Атона себе.

– Завтракать!

Мамин голос моментально прекратил и мои размышления, и возню за дверью, и «вжих» косы.

– Погода меняется, нужно бы успеть дровницу накрыть…

Мой отец светловолосый, рано поседевший, с бородой. Я видела его много раз, но этим утром почему-то рассматривала удивленно и отстраненно, будто «сбоку». Как и маму – молодую еще, на мой взгляд, и самую красивую женщину. С узким добрым лицом, небольшим носом, улыбчивым ртом.

– Ты чего не ешь?

Отец жевал и думал одновременно – он был погружен в список забот на сегодня. А я в себя – никак не могла разобраться, откуда взялась эта самая моя «отстраненность». И почему все происходящее ощущается мной, как нечто забытое. Или очень давно не случавшееся.

«Но ведь только вчера было?»

Светлый и вихрастый Крош привычно выгрызал мякиш из буханки, корки оставлял у тарелки. Как и гору крошек – за то и прозвали. Атон – вытянувшийся, деланно-серьезный, мол «я уже взрослый» (а на деле лишь конопатый мальчишка), уплетал блины сосредоточенно, как отец.

– Я ем…

Но я не ела. Старалась. Помнила все: вкус, запахи, лица, звуки, стены избы вокруг – и отчего-то тревожилась. От неясного.

– Снилось, что ли, плохое?

Батя всегда смотрел в корень.

И ведь точно. Тяжелый сон, так долго не отпускающий. О чем только? И вроде бы нужно вспомнить, только не хочется – и так походил на бесконечность. Хорошо, что проснулась.

– Отойдет, – улыбнулась мать, – кошмары – они такие. Долго еще тень кружит. Но на солнце выйдешь, и разом отпустит.

Она всегда права.

Я выдохнула с облегчением и потянулась за вареньем.

После уборка дома; мужики занимались делами во дворе. Мама возилась с посудой, я мела полы, терла скатерть, рассматривала убранство и тщетно пыталась ухватить за хвост неосязаемое тревожное чувство. Солнечный день на дворе, утро, все хорошо… Ведь так?

В какой-то момент мать заметила неладное – глянула мне на лицо и застыла с тряпкой в руках.

– Вестушка, ты чего? Случилось что?

А я не знала, что ответить. Но бросила свое занятие, подсела к ней на узкую лавку, вздохнула. Попросила неуклюже – вроде как негоже взрослой девице-то…

– Мам, обними, а?

Она моментально забыла про тарелки – накрыла своей рукой поверх плеч, притянула, покачала.

– Все ведь хорошо, да?

Я сама не знала, о чем именно спрашивала.

– Конечно, – а она заглядывала мне в лицо, беспокоилась. – Это сон твой, что ли? Не беда, ведь недавно только Акинья предсказывала – спокойно все. И дома хорошо, без ссор.

Помолчали. А тень из ниоткуда все кружила.

– Ты, может, это… из-за него?

– Из-за кого?

– Из-за Гриньки.

Гриньки… Я очень давно про него не вспоминала. Вообще забыла, что он существует на свете. А осознав тот факт, что забыла, очень удивилась.

– Не вздумай горевать, – мать толковала мое молчание по-своему, – придет он еще, заметит тебя. Посватается…

– Не посватается.

Я ответила ровно и спокойно, без эмоций, просто знала – не посватается.

– Ты так говоришь, будто наперед знаешь…

– Знаю. Он сегодня зайдет к родителям Эльны…

– Эльны?

И в этот момент случилось: голубые глаза матери – удивленные и разочарованные решением идиоты-Гриньки, опущенные уголки ее губ, – а меня будто током ударило. Тень вцепилась мне в мозг всеми когтями, и будто холодный душ по телу – я вспомнила. Все вспомнила! Не только, что Гринька не придет, но и свой побег в лес после, сердечное горе, беспокойный сон на хвое, а после горящие избы. И тела обожженные…

– Черная Края… – и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

«Тихо-тихо, Веста, – уговаривала саму себя. – Молчи, думай, дыши…»

– Ты чего, Вестушка? Бледная такая стала, как призрака узрела…

– Мне… на воздух… надо…

– Конечно.

С лавки я поднялась резко и едва не упала – шатнуло в сторону. А в голове мертвая бабка Варви, сидящая на лавке, переход на Уровни, Фредерик (что б ему пусто было) и… Кей. Кей… Совсем поплохело.

За дверь я вывалилась, ощущая, что сейчас, наверное, грохнусь в обморок, но до этого блевану.

Она сама не знала, что именно для меня сделала – мама. Существовала вероятность, что в этот день память все же вернулась бы ко мне (зацепилась бы за некую мелкую деталь, и бам!), но разговор про Гриня сэкономил время. Очень много времени.

«А что, если бы я вспомнила только к обеду? Или вечером?» Не приведи Создатель…

А шквал эмоций такой, что не передать. В голове суета и суматоха, как при взрыве в супермаркете. Мысли бегали, давили друг друга, советовали, с чего начать, орали, что надо срочно думать. «Думать, слышишь?»

А в сердце Кей, который остался в другом мире и которого я больше, наверное, никогда не увижу…

Мне не хватало воздуха. На улице свежо, ветерок, а я на заднем дворе в густых кустах верещатника прячусь, чтобы не видели. Иначе вопросы, а мне некогда, мне нужно срочно, нет, ОЧЕНЬ СРОЧНО сосредоточиться, непонятным образом включить провидческий дар (если Информаторы не соврали) и спасти село от гибели.

Всего-то.

Осталось вспомнить, как успокоить сердце и начать нормально дышать.

Четверть часа спустя я впала в отчаяние – никак не могла понять, как запустить свою новую супер-способность. Мысленно тужилась, взывала к Информаторам, искала зацепки – почему я не спросила, что нужно будет делать? Полагала – само. Но само не включилось.

Я ведь должна что-то увидеть. Будущее. Как?

Картинки-провидения в мою голову не заплывали, как в гавань корабли, а попутный ветер призвать не удавалось.

Слушая, как рассказывает Крошу и Атону, с чем сегодня нужно помочь, отец, я потела.

Они еще живые.

Жрала изнутри паника. Вышла на крыльцо мать, попросила накопать овощей к обеду, вернулась в дом. Хлопнула дверь. Мирно шелестели кусты; пробивалось сквозь густые ветви солнце, а я словно в параллельной вселенной. Одна знаю, что скоро случится.

«Хватит, не паникуй, – вдруг проснулся в голове рационализм, озвученный почему-то голосом Кея. – Что бы ты делала безо всяких супер-способностей?»

Я бы пошла к отцу. И сказала бы ему: «Папа, к утру село сгорит…»

И тут он включился. Дар. Стоило в воображении начать какой-либо диалог, как запускался продолжение-фильм, рассказывающий о «последствиях». И тот самый мой первый диалог вышел неудачным.

«– Папа, к утру село сгорит.

– Что ты такое говоришь? Упаси святая Обрядница.

– Я знаю. Просто поверь мне.

– Откуда знаешь, дочка? Откуда?

А глаза отца серьезные, встревоженные.

– Я видела будущее.

– Во сне?

– Наяву! Нам нужно к старейшине, нужно все исправить!

– Не шути так, слышишь? Краю рассердишь».

Он попросту не поверил мне. Предвидеть оказалось проще, чем понять, что нужно изменить, чтобы разговор вышел удачным. Вторая попытка оказалась немногим лучше.

«– Я видела гонца, отец! Он сказал, что нужно уходить из села и уводить людей! Туры идут…

Батя перекрестился. Мотнул головой, будто не мог поверить в услышанное.

– Гонец который был?

– Который? Темноволосый такой…

Я лепила наугад.

– Прохор, что ли? Но его никогда к нам на север не шлют. Только Илана, но он сейчас с поручениями на югах, я слышал новости. И новенький еще есть – Гил. Тоже русый. Так что проходимец тебе попался, Веста, шутник – не верь…»

Диалог третий:

«– Бать, а как выглядит новый гонец Полководца? Гил, который?

– А тебе зачем?

– Интересно.

– Русый, годов тридцати на вид. Стрижка по уши, борода клином…»

Четвертый:

«– Отец, гонец Гил мне попался, пока я гуляла по окраине – светлый такой, с бородой клином – сказал из села уходить надо, Туры идут!

– Обрядица, помоги нам! Когда дойдут?

– На рассвете уже.

– Это ж к Старейшине надо срочно!

(Ура! Получилось!)

– Веста, гонец сообщил, каким путем идут?

– Каким?

– Мы ведь не первые на их пути, если гонец весть нес. Значит, есть уже погибшие.

– Есть… Должны быть.

Заминка.

– Гиль сообщил? Чтобы знать, в какую сторону уходить?

– Нет…»

Черт! Я понимала, что будет непросто, но не предполагала, что настолько. Шумели вокруг меня кусты, мирно протекал день. Будто сквозь дрему я слышала, как пилили дрова братья, как иногда кашлял, пока чинил забор, отец. Выходила, спрашивала обо мне мама – ей ответили, что меня никто не видел.

Прошел, наверное, час. Мне хотелось пить, но я знала, что не выйду из своего убежища, пока не отыщу ту самую лазейку, которая поможет эвакуировать село. Итак, батя спросил про Туров – каким путем шли. Как узнать? Заглянуть в то будущее, которое случилось бы, не «откинься» я на Уровни. Всем известно, что информацию лучше добывать из «после». После пожара, после бойни, когда здесь все умерли. А прыгать туда даже мысленно было все равно, что ступать на раскаленное масло.

Но пришлось.

Я стояла, будто призрак, у останков родного дома, – та самая Веста, которая не ушла в лес, не встретила Варви, не перенеслась в Пайнтон. Зареванная, с черными потеками на щеках. Мертвая изнутри, потому что лежали на земле тела родных. Стояла долго. Даже в воображении смотреть на такое тяжело, а уж переживать наяву и подавно.

И я – вторая Веста-наблюдатель – видела, как спустя два часа явились соседи из Устога. Прослышали про беду, пришли, чтобы помочь хоронить. Вот тогда и случился разговор.

– Человек двести их было, – старый морщинистый крестьянин качал головой. – Повезло, что в нашу сторону не пошли.

И перекрестился. Плакали навзрыд бабы – наши с ними дружили. Кружили над чадащим пепелищем вороны; повсюду причитания и вой.

– Одна девка только осталась – чернявая, – кто-то указал в мою сторону. – За свою, что ли, приняли?

– Может, она ихняя и есть? – вторил другой незнакомый дед. – Но оно судить не стоит. Перед Катланом-то Гордень и Вороновка полегли…

– Да что ты?

– Верно говорю. Гонец этим утром был.

* * *

Не знаю, сколько я сидела в кустах, но оно и на руку. Ведь придется говорить, что гуляла по окраине.

Что ж, вот вроде бы и все. Сейчас выйду из убежища, и пути назад не будет. Еще никогда в жизни я столько не работала мозгами. Как состав разгрузила, а ведь еще притворяться, играть на публику. И у меня только одна попытка.

Прежде чем подняться с земли, я какое-то время просто слушала мир – задувание ветра, стук топора, гомон птиц.

Сейчас начнется. Сейчас закружится.

Прежде чем решиться действовать, я «отработала» в голове примерно полмиллиона вариантов.

Так мне казалось.

* * *

– Батя, гонец Гил приезжал! – я неслась к родной избе по высокой траве, сквозь репей, сквозь колючки. Специально тихо покинула двор, обогнула луг и теперь бежала, будто с окраины Катлана. – Говорит, Туры идут! Уходить нужно срочно!

Отец отложил в сторону веревку, которой мотал прутья. Сделал защитный жест рукой от нечисти.

– Гил, говоришь?

– Да, светлый такой, с бородкой клином.

На мой крик прибежал Крош – смотрел напугано. А все потому, что вышла из дома и крестилась на крыльце мать.

«Больше не игра. Запасных дублей не будет». Если проиграю в этот раз, то, наверное, свихнусь.

«Будь крепкой», – снова Кей в голове. О нем я старалась не думать – не сегодня. Еще будет время.

– Туры? На нас? Большая армия?

– В двести сабель. Сказал, что уже сожгли Гордень и Варановку.

Мама охнула и прикрыла рот рукой. Прибежал Атон.

– Беда, – вдруг осунулся и постарел отец. – Беда, нужно к Старейшине. Ему и доложишь… Гил сам почему не заехал?

– Спешил. Сказал, что в Устог, чтобы тоже успели.

Мне больше не нужно было «играть» страх. Я и в самом деле боялась так, что поджилки тряслись.

– Идем, – это мне. И повернулся к маме. – Ксинья, ищи баулы, собирай самое ценное.

Мы выходили за ворота, а она уже плакала.

Я чувствовала себя, как на самой настоящей войне.

Старейшина – Дьян Прохрович – и вовсе посерел лицом от новостей. Его изба светлая, просторная, окна широкие. У одного из таких он и стоял. Молчал так долго, что мне бы волноваться, однако этот вариант мысленно и наперед был мной «просмотрен».

– Выродки, отребье! – молвил глухо и зло. – Как можно?

До того он спрашивал то же самое, что и батя: откуда враги идут, какова численность? Про Гила просто поверил на слово – не верить не имел права. Село дороже.

Дьяну уже почти семьдесят, а мужик высокий, крепкий. И дедом не назовешь. Голова умная, воля несгибаемая, характер спокойный, но в гневе не приведи Создатель лицом к лицу встретиться.

– Беги, Аким, по людям, – приказал отцу. – Бой мы все равно дать не можем – куда нам против двухсот сабель? – значит, бежать. Приказывай брать самое ценное, пусть бабы собирают детей, одевают тепло – ночевать в лесу будем.

– Понял.

Отец скрылся быстро – торопливо хлопнула входная дверь. Я стояла у входа, волновалась, потому что не могла не волноваться, но уже знала, что прозвучит дальше. Какие слова и фразы.

– Куда же пойдем мы? – Дьян говорил сам с собой, обо мне он словно и забыл. – В Устог нельзя, вдруг врагу по пути?

Перебивать и убеждать в чем-либо я не смела, иначе спросит, откуда знаешь? Предложила другое:

– Дьян Прохрович, двинуть нужно к Камышовому Озеру.

– Почему?

Лицом Старейшина морщинист, а сейчас еще и хмур.

– Потому что до него никто тропы не знает. Не найдут нас там, устанут быстрее.

– Туда и мы хорошо, если к ночи дойдем. Далёко.

– Но надежно.

– А трава? Ведь все следы выдаст…

Не зря ведь я сидела в кустах почти два часа – все варианты развития разговора предусмотрела.

«Вот и помогают девять миллионов Фредерика двинуть ситуацию в нужную сторону».

Лишь бы как надо. Утомила до смерти лежащая на плечах бетонная плита ответственности.

– За траву не бойтесь, я побегу к старухе Варви, попрошу, чтобы пошепталась с природой.

Варви в селе не любили и побаивались. Киреи издревле старались с ворожбой не дружить, потому что занятие это, как считали предки, «темное».

– Думаешь, она сможет ее поднять?

– Сможет. Если… принести ей то, что она хочет.

– А что она хочет?

Дьян был лаконичен и краток. Но скрип шестерней в его голове был, кажется, слышен даже мне.

– Бусы из янтаря.

– Откуда знаешь?

– Да я… в прошлом месяце ходила. Хотела поворожить. Глупая была…

Даже покраснела натурально – мол, дуреха, что с меня взять? Прикинулась, что желала приворотить Гриня. Дьян «купился».

– Приворожила?

– Нет. У меня бус-то нет. Они только у Мары, что в дальнем доме.

– У Мары, говоришь… – Старейшина думал недолго. – Мара поделится, я уверен. Вот ты беги и спроси, молви, что я приказал. Для блага это, для общего дела.

И уже на выходе притормозил меня:

– Но если эта старая карга не поможет…

Это он про Варви.

– Поможет.

И ни тени сомнения в моем голосе. Она поможет и без подарка, я уже посмотрела, проверила. Но в гуманность бабки никто на слово бы не поверил. Пришлось придумать украшение.

«Прости, Мара».

– Иди тогда. И собирайтесь после семьей. Через час собрание у праздничного столба.

С крыльца я выходила в знойный жаркий день, пахнущий скошенной травой. И мерещился мне фоном чадящий запах едкого черного дыма.

* * *

(Robert J. Kral – Home)

Есть такие картины, которые впечатываются в память навсегда, хотя в них, вроде бы, ничего особенного нет. Не картины даже – просто момент. Вот и сейчас, когда жители Катлана собрались с вещами у центрального столба, внутри меня словно снимали происходящее на киноленту. Шевелящиеся на ветру жесткие волосы дядьки Алтына, его взгляд, похожий на взгляды остальных – полный тревоги. Плакал на руках у матери маленький Зайчек. Его на самом деле звали Николкой, фамилия Заич – вот и приклеилось ласковое слово. У взрослых в руках тяжелые сумы; мужики хмурые, женщины бледные. А в моем кармане янтарные бусы Мары – она отдала быстро, когда услышала, куда и для чего, даже жалость в глазах не мелькнула, хоть и материнские.

– Идем друг за другом, из виду никого не теряем, следим. Костров на месте жечь будет нельзя, только всухомятку. Всем ясно?

Дьян в прошлом руководил своим полком, командовать научился ладно. Его слушали.

– Что же это, – причитала старая Аниса, – домой-то уже никогда?

– Не шепчи, бабка! – не зло ругался ее дед. – Зато живые будем…

– А изба-то, изба? – восьмидесятилетней старухе было вообразить новый дом в будущем, его постройку. Виделось – не доживет с горя.

– Далась тебе изба…

Сплюнул на землю Трифон, а у самого глаза мокрые.

У меня на сердце скребли кошки. Наши оставляли дома на «поджог», навсегда. И никто уже не думал вернуться в прежний Катлан, разве в его огарины.

– Выходим, выходим!

Старейшина махнул рукой. Я видела, как Гринь осторожно, чтобы не видели другие, переплел свои пальцы с пальцами Эльны – своей будущей жены. Пожал ее руку, подбодрил. И впервые не всколыхнулась обида – сердцу ведь не прикажешь. А мое давно уже отдано не Гриню. Вот только думать об этом я буду, когда минует беда.

Цепочка, состоящая из согбенных людей, нагруженных поклажей, будто старый паровоз, тяжело тронулась. Упирался впереди всех в стоптанную дорожку наконечник Дьяновой палки. Скоро он будет упираться в высокую траву, в хвою, в плотный и тугой растительный ковер под ногами…

Я шагала позади всех.

И так одуряюще здорово пахло вокруг летом.

Моя семья шагала в хвосте – так выпало. Вопрос Кроша, адресованный маме, я слышала:

– А нашего дома больше не будет?

Мать промолчала; подогнал их ворчливой командой вперед отец.

У меня же от слов брата в центре сердца дырочка, как от кислоты. Разъел горечью его вопрос про наш дом, наш любимый дом. Все хотели вернуться в родные стены – туда, где поделки и картины на стенах, где пахнет уютом, где нога знает каждый гвоздик в порожке, где на печке темнеет копченым боком чан с мамкиной кашей…

Я отделилась от всех тогда, когда углубились в лес. Отца предупредила заранее, Дьяна тоже – сородичи мне лишь кивнули. Им к озеру. Мне – к бабке.

* * *

– Баб Варви! Баб Варви!

К ее дому только в самом конце вела протоптанная ими с Агапом тропка, а до этого через бурьян. И плохо дело, если она углубилась в лес за травами. Но я знала, что не углубилась, – «смотрела» наперед. Сейчас дверь откроется, Варви выйдет косматая, чуть испуганная – к ней отродясь сам почти никто не приходил, не велено.

А дальше, как в дежавю: дверь, удивленный прозрачный взгляд, седые волосы, убранные в пучок наспех.

– Кто здесь?

– Это я, Веста!

– Веста?

Она меня узнала только по темным волосам, не по имени.

– Вестница, значит…

В этот раз и правда, как вестница. Только с бедой.

– Помоги, баб Варви, спаси наших, – запричитала я. Знала, мой любой диалог сработает – ни в одном из вариантов старуха не отказала.

– Случилось чего?

– Случилось… Туры идут, наши в лес ушли, чтобы не схоронили, к Камышовому Озеру. Только траву поднять надо, чтобы не уследили.

Ей на вид было лет не то семьдесят, не то девяносто, не разобрать, однако голова работала на удивление чисто.

– Погибель, значит, пришла, – пожевала губами, но недолго, – чтобы поднять-то, надо ж к Лесной деве, а к ней так просто не придешь, надо Солодку найти розовую, белошвейник, хрусталь – много чего.

Другому бы показалось – упрекает. Компоненты перечисляет редкие, ворчит, головой качает. Но качала головой Варви уже своим мыслям, ничего не спросила, ушла в дом искать банки с ингредиентами. Я видела наперед – она в каждом «сценарии» так делала. А после выходила с сумкой сосредоточенная, нагруженная и куда-то шла, меня не замечая. Но трава уже вечером стояла такая, будто не мяли.

Потому я не удивилась, когда она, пришептывая нечто неуловимое и быстрое, затопала мимо меня в чащу. Даже дверь не закрыла.

– Баб Варви, так ты поможешь?

Спросила больше для душевного успокоения.

И проворчали мне неразборчиво про «ведающих матерей», про дар поколений и про то, что в помощи просящим никогда не отказывают. Спустя минуту не разглядеть было меж стволов и высокой травы ее седой пучок и блеклую заношенную кофту.

Село опустело, словно застыло во времени. Пустое, но такое же мирное, спокойное под ярким синим небом.

Я вернулась к кромке леса и оттуда смотрела на абрис заборов и крыш, на далекую помпу колодца, на цветущие до самой поздней осени во дворах грушевки. Раскидистые, танцующие ветвями под ветром.

«Как же Катлан спасти?» Как не дать домам сгореть, что для этого сделать?

И принялась крутить, как кино в голове, варианты.

Вот приходят враги… Вот зло и удивленно рыщут по округе – куда все подевались? И грабить времени нет, им кричит предводитель о том, чтобы поторопились «догнать, прирезать, чтобы не предупредили других…» Лицо гадостное, узкое, черные глаза полны ярости. Я несколько раз тормозила «фильм» в этом моменте и каждый раз испытывала дикое желание плюнуть этому уроду в морду. Аж забывала, зачем устраивала «просмотр», представляла в руке Кеев нож и вонзала его в поганого Тура, точно в манекен. Еще раз, еще, еще… После вздрагивала, выныривала, вспоминала, что я здесь затем, чтобы найти способ сохранить дома в целости…

Избы поливали какой-то жижей, бросали, когда уезжали, зажженные факелы, старые доски каждый раз занимались быстро.

Даже если примусь таскать воду с колодца, даже если подкачу телегу – хоть ведрами, хоть как… Не успеваю. Ни в одном варианте не успеваю.

Помощи звать неоткуда, и по всему выходило, что у меня одной хватит сил залить пламя у четырех, в лучшем случае пяти домов. На глаза наворачивались слезы бессилия, а в ушах голос Кроша. И все, вроде бы, ясно – что всех не спасти, что выбирать приходится главное, но прогоркло внутри. И так хорошо пока снаружи – бабочки, шмели, шум дубравы. Сохло вдалеке на веревках оставленное хозяйками белье – ведь все не забрать.

– Сидишь? – вдруг послышалось сзади тогда, когда я в очередной раз раздраженно терла глаза, чтобы через минутный отдых попробовать покрутить еще «варианты».

Бабка Варви. Сделала крюк, вышла сюда, зачем?

А по мне и так видно, что сижу. Чего отвечать?

– А раньше не говорила, что «видишь».

Я сразу поняла, о чем она – о даре предвидения.

– Я не всегда… вижу. Редко.

Врать не стала – нет смысла. А объяснять, что я выкупила эту способность в другом мире за большие деньги, и того глупее.

– Слезы льешь чего? – Варви смотрела прямо в душу.

– Избы погорят. Как ни пытаюсь понять, как сберечь – не могу. Каждый раз их поджигают с дальнего конца, и пока воду таскаю… В общем…

Я говорила с ней, как с соратницей из штаба. Не таясь, не вдаваясь в детали – так говорит коллега с коллегой. Поначалу удивилась этому факту, ведь знакомы мы с ней были в другом временном отрезке, в другой, можно сказать, «жизни». Потом пожала плечами – нас здесь всего двое, а, значит, мы и есть коллеги по несчастью. В одной лодке теперь.

– Если бы помощь позвать, если бы заранее привести, но ведь не поймут…

– Не поймут.

«Думаешь, зря мы отдельно от других с Агапом живем?» – делились старухины глаза.

И опять набрякли слезы.

– А если дождь?

– Что?

– Дождь тебе поможет?

Я ушам своим не верила. Дождь? Конечно! Он затормозит возгорание, а уж если сильный…

– А ты можешь?

Старуха опять чего-то бормотала не то ворчливо, не то задумчиво.

– На рассвете?

– Да.

– Дождь, – повторила она неопределенно, – это хорошо. Свежо, пахнет вкусно…

А я вдруг поняла, что жгут мне пальцы в кармане чужие бусы.

– Баб Варви…

И явила на свет янтарь. Та смотрела на украшение несколько секунд, затем нахмурилась, поджала и без того едва заметные морщинистые губы.

– Отдай той, у кого взяла, – посоветовала строго.

«Отдам».

У меня будто камень с души свалился.

Она уже уходила, а я все поверить не могла – дождь! Если с самого утра польет дождь…

– И, слышь… – Варви обернулась ко мне, когда уже отдалилась на несколько шагов, – ты ночевать где вздумала? К своим пойдешь или здеся?

– К своим долго…

Я имела в виду «здесь, конечно». Где-нибудь недалеко. Но отшельница истолковала мои слова по-своему:

– Приходи ко мне в избу вечером, лавка есть.

– Приду, – шепнула я уже удаляющейся спине.

«Если дождь, я успею».

Стихло среди стрекота сверчков и цикад непрерывное бормотание-заговор, спину Варви скрыла высокая зеленая трава.

* * *

(Jacob's Piano – Bo's Theme)

Поздний вечер.

Лавку мне выделили добротную, не узкую, покрытую матрасом. Труба не чадила, печь не горела; о чем-то негромко разговаривала в избе Варви с Агапом – тем самым Агапом, который утром не пойдет в село за продуктами, который останется жив. Вот так и меняется судьба одним чьим-то действием, чьим-то словом. Сколько же вариантов событий мы меняем ежесекундно в «сейчас»? Голова от таких мыслей кругом – мне бы спать, за день от напряжения устала так, что стоять тяжело, не то, что думать. Но я все равно почему-то торчала на крыльце, смотрела на совершенно чистое пока еще темно-синее звездное небо и волновалась. Только теперь поняла, что не знаю, что говорить, когда выяснится, что Гил в наших краях не появлялся, что гонца вовсе не было. Ведь всплывет когда-нибудь, ведь Дьян спросит…

Ааа, бросить надо мысли и идти спать.

Стих в доме разговор. Прежде чем погасить ночник, Варви вышла на крыльцо – не то увидела мой силуэт в оконном проеме, не то тоже решила подышать. Остановилась рядом – невысокая, ниже меня на полголовы.

– Чего не спишь? Лавка плохая?

– Лавка хорошая.

В доме точно лучше, чем на земле. И всякая лежанка хороша.

– Вот я все думаю, – я не стала врать, – что скажу, когда спросят, что посланца-то на самом деле не было. Что не проезжал мимо Катлана никто.

– Спросят, потому что боишься. А чего боишься – всегда тебя нагоняет.

Мудро.

– А можно я скажу, что это ты?

– Что я?

– Ну, что это ты будущее увидела и предупредила.

Я никогда не отличалась талантом к манипулированию людьми или судьбами, но в данной ситуации только слепой бы не увидела, что подобная ложь на руку. Сельчане теперь и без того старуху за поднятую траву не забудут, а уж если узнают, что она жизни спасла…

– Негоже врать-то. Я, конечно, кой-чего вижу, но не так ясно, как хотелось бы. Где это видано, чтобы из лжи хорошее родилося?

Она была права, приходилось это признать.

Тогда и вовсе непонятно, как мне самой выкручиваться. Я думала хозяйка дома уйдет, но она все стояла рядом, о чем-то думала.

– Скажи им, – посоветовала мгновенье спустя, – что встретила кого-то похожего на Гила. Представился гонцом, сообщил весть. Мало ли доброжелателей…

И то дело. Пусть хлипкое объяснение, но все лучше, чем выдавать правду про другой мир и информаторов.

– Спасибо.

Хорошо, что она не спрашивала лишнего. Будто чувствовала, будто знала, что происходящее может быть связано с запретной дверью, а потому молчала. Стоял неподвижно вокруг лес, а вверху небо чистое-чистое, ясное-ясное.

– Ты не смотри, – Варви поняла мысль по молчанию, – что звезды. Будет тебе дождь.

– Ты только разбуди, чтобы не проспать.

– Все случится вовремя. Гром разбудит. Иди. Спи.

И ушла в избу первая.

Лавка и правда оказалась добротной. Даже Агап не храпел – чудная ночь. Тепло, тихо.

А мне вспоминался Кей. Хотелось сиюминутно понять, как я могу вернуться, увидеть его, начать крутить в голове варианты, но мозг так устал, что не мог смастерить ни один стартовый диалог. Выдохлась. И ладно. У меня есть еще двое суток «с даром», чтобы успеть отыскать лазейку, чтобы понять, как уйти из этого мира, не обидев при этом ни отца, ни мать.

Я успею.

А Кей в воображении застыл передо мной, как далекое ясное, различимое созвездие. Казалось, мы стоим друг напротив друга, а между нами стекло, разделяющее два мира. Его рука с одной стороны, мои пальцы с другой. Как зеркало – мы друг друга не видим, но чувствуем сердцами, связь не прервалась.

– Я вернусь, – шепнула в темноту, больше самой себе.

Найдется дорожка. Уж если возможно то, что происходит сейчас, то нечто большее и грандиозное возможно и подавно.

– Не грусти.

А он почему-то грустил. Будто не верил в хорошее, будто чертовски сильно устал. До предела. Оно и понятно: мне досталась роль «жертвы», которая даже не помнила, как в нее стреляли, а ему пришлось нажимать на спусковой крючок. С открытыми глазами, ясным умом и понимающим сердцем. Я бы не смогла. Он смог. Не потому что не любил, а потому что очень любил – я была в этом уверена.

«Найдется дорожка».

Для меня в другом мире прошел год. И я только теперь, лежа в избе, пропахшей золой и травами, поняла, насколько сильно отвыкла от родного мира. Мне не хватало стеклянных небоскребов, уютных кафе, асфальтированных дорог. Не хватало суматохи центральных улиц Пайнтона, дождей, стучащих по мостовым, даже зонтиков. Да, в Катлане поля, леса, простор и вольные ветра, но сердце тянулось в чужой и бесконечно далекий отсюда город. Кажется именно в этот момент я сделала выбор, где хочу дальше жить. Как? Будет цель, будет путь.

Ворочалась, несмотря на усталость, я долго.

Уснула ближе к полуночи.

В какой-то момент – сама не поняла, какой, – проснулась и поняла, что снаружи поднялся ветер, а по крыше мелко задробил дождик. Всполошилась, что люди у озера промокнут за ночь, но чуть погодя вспомнила, как Дьян приказывал собрать в дорогу большие тенты, успокоилась. Все с ними будет хорошо. У всех будет.

И, подспудно ожидая грома, уснула.

Глава 6

Пайнтон. Мир Уровней.

Кей.

(Игорь Корнелюк – Письмо)

Время растянулось и истончилось до оголенного нервного волокна.

В комнате темно, он сидел на диване. Он давно здесь сидел, с тех пор, как вернулся. Не вставал, чтобы поесть или попить, не поднимался, чтобы справить нужду, – обезвоженный организм ничего не требовал. Хуже, организм Кея был полностью «обессмыслен».

Взгляд в пустоту, полное отсутствие желаний. Телефон он отключил – не желал больше звонков, заказов, нажимать на курок. Вообще не хотел стрелять.

«Отстрелялся».

Хуже всего, что Кей больше не понимал, для чего существует. Его легкие все еще вдыхали и выдыхали воздух, но кислорода не было. Сплошное удушье.

Веста в родном мире… Наверное…

У нее теперь своя война.

Жаль только, что он не смог принять в ней участие. А его собственная снилась ему всякий раз, стоило провалиться в дрему – ад. Тот же жаркий ветер, грохот выстрелов, свистящие у башки ошметки и осколки – хорошо, если следующий не отрекошетит тебе в висок.

И все же было что-то иное в восприятии прежних событий – теперь он почти тосковал по прошлому.

Почему?

«Потому что тогда в твоей жизни был смысл», – ответил внутренний равнодушный голос. Да, тупой, неправильный и бесполезный, но смысл. В те времена в сердце теплилась нежность, а душа пыталась угодить любимой женщине. И это вело вперед. Укрывало от пуль, оживляло интуицию, заставляло хотеть выжить.

Что ж…

Выжил.

И другую любимую женщину он застрелил собственноручно.

«Хватит! – заорал вдруг кто-то внутри него. – Хватит! Хватит быть жертвой, казнить самого себя, размазывать сопли по роже!»

Кей аж вздрогнул от неожиданности. Открыл глаза, понял, как сильно хочет пить, поднялся со стоном – затекшие коленные суставы отозвались болью.

Голос в его голове тем временем превратился в сухой, не истеричный более.

«Чего ты хочешь, думай».

Думай? Хочет?

Ничего.

«Тогда стреляйся».

Стреляться? В самом деле?

Почему-то он раньше не думал о такой возможности. Да и теперь… рановато.

«Раскручивай шестерни!»

И вдруг понял: кто бы ни вел диалог внутри него, он прав – нужно думать.

Обычная водопроводная вода из-под крана для пересохшего рта показалась сладкой, как березовый сок.

Весты нет – факт номер один. Но она есть – факт номер два.

А чего хочет он?

Он как полный эгоист и как влюбленный мужчина хочет к ней. Или ее к себе.

Да, разные миры, разное время, могут быть проблемы с памятью, с желанием возвращаться, если так – от многочисленных и разнообразных «если» ломило мозги. Однако думать Кею нравилось больше, чем неподвижно час за часом просиживать штаны на диване.

«Возможно, она больше никогда не вернется. Или забыла его. Или не вернется, потому что физически не может», – что из этого следует? Что навестить Терран должен он.

«Бред, у тебя нет денег! Ты можешь попасть к ней, но не сможешь насильно увести ее с собой. Возможно, ты сам оттуда уже никогда не выберешься…»

Кей усмехнулся – такой «истерик» есть у каждого внутри, главное не начать внимать его гласу.

Почему бы не начать с простого – не навестить Катлан?

«Зачем? Ты просто киллер. Тебе заплатили, ты ей не нужен».

Он едва не ослаб от этой фразы. Понял, что на самом деле до сих пор стоит одной ногой в болоте, и только от него самого зависит, что случится дальше – засосет или отпустит? А край очень близко. Настоящая пропасть, хуже, чем та, которая разевала на него пасть после войны.

Но в имени «Веста» бился и пульсировал смысл.

Нужен он ей или нет – гадать бесполезно. Лучше выяснить это наверняка.

Только с чего начать?

Для того чтобы обозначить направление действия, следует четко определить желание. Желание Кей определил – визит на Терран. Как туда попасть? Не просить же кого-то прошибить себе башку? Усмехнулся.

Информаторы. Не к Комиссионерам ведь, как рассуждала Веста.

Верно, Информаторы.

Сколько у него на счету – около четырехсот тысяч? Этого хватит, чтобы они открыли для него проход?

Звонил он, чувствуя, что обречен на неудачу. Сам не знал, откуда предчувствие – эта вечная черная тень поверх сознания.

– Кей Джеронимо?

Менее всего он ожидал услышать после нажатой решетки и продолжительной тишины из динамика мобильного собственное имя. Его звонка ждали?

– Я попал… по адресу?

Глупый вопрос. Собственно, он вообще никуда не звонил, уж про «адрес»…

– Тот, кто ищет путь к нам, всегда его находит.

– Тогда здравствуйте.

– И вам.

Собеседник на том конце забавлялся. То ли ему звонили редко, то ли тосковал по общению, то ли изначально характером отличался веселым. Нет, скорее, скучающее-циничным.

– Задавайте Ваш вопрос, – поторопил, когда пауза затянулась.

– У меня есть четыреста тысяч. Этого достаточно, чтобы открыть для меня проход на Терран – мир Весты Керини?

«Окажется там, найдет к ней дорогу. Обзаведется оружием, ограбит кого-нибудь, но не покалечит…» – мозг уже принялся продумывать предстоящий поход.

– Нет.

Ответ обрушил мыслительный процесс, как лезвие заточенного топора волосок.

– Нет?

– Вы слышали.

– Сколько?

Он не привык сдаваться. Да, стрелять больше не хочется, но любая работа – просто работа, если нужны деньги.

– Нисколько.

Он не спросил «что?» лишь потому, что не пожелал выглядеть полным дураком.

– Проход на Терран мы для Вас не откроем.

Тишина, будто ему дали время не только подумать, но и задать еще один вопрос, а после короткие гудки.

Кей сидел оглушенный.

И чувствовал, как нога по невидимым шуршащим камням соскальзывает в пропасть.

«Думай… Думай!»

Это слово стало и пряником, и плетью. Оно било, когда наваливались ненужные эмоции, когда он почти сдавался – не знал, какой шаг предпринять теперь.

«Не к Комиссии же?»

«Проход на Терран мы Вам не откроем…»

Не откроем… Не откроем… Проход на Терран… Мы Вам не откроем… Мы… Мы…»

Он, кажется, идиот… Он спросил не то.

На дворе глухая ночь, а Кей волновался так, будто с минуты на минуту ожидал в гости подружку, пообещавшую лишить его девственности. Решетку он по ошибке нажал дважды, после ткнул «сброс», вдавил ее опять. С глухо стучащим сердцем слушал тишину. Если опять «нет»…

Тогда две ноги поедут в пропасть, тогда все серьезно – он знал.

– Слушаю Вас?

Голос тот же. И не похоже, что Информатор спал.

«Футбол по телевизору смотрел. С миской крабовых чипсов и стаканом пива на подлокотнике». Сам едва не хрюкнул от неуместной додумки.

– Скажите, у меня есть какая-либо возможность попасть в Катлан? Любая…

Теперь сформулировал предельно ясно. И, если кто-то знает ответ на его вопрос, то это они – невидимые собеседники, дерущие за свои ответы баснословные суммы.

– Теоретически, – пауза, – одна есть.

В этот момент он дождался своей подружки. Она пришла к нему в стрингах и в лифчике под плащом, уже опустилась на колени и тут же взялась за минет – именно такой кайф от одного предложения испытал Кей.

– Какая?

– Ответ будет стоить вам пятьдесят тысяч.

«Пятьдесят? Всего?» Да он останется богат.

– Я согласен.

Дальнейший диалог запомнился ему набором слов, не имеющих смысла.

– Вам нужно все отдать.

– В каком смысле?

Уже не боялся выглядеть идиотом, по-настоящему боялся не понять.

Информатор вздохнул так горестно, будто его на самом деле отвлекли от футбола.

– Существует миф…

– Миф?

Одно это слово заставило Кея разозлиться. Ему не нужны мифы – ему нужен действующий способ…

– Не перебивайте. Миф – это то, что, не будучи уверенными в правдивости информации, передают друг другу люди. Шепоток. Так вот, существует миф, что человек, готовый все отдать, может исполнить абсолютно любое свое желание, в том числе открыть Портал между мирами. Смею Вас заверить, что это не миф, а очень умный Комиссионный код, встроенный в систему Уровней. И он работает.

Кей молчал. Не понимал, не знал, что сказать.

– Чтобы этот код сработал, я… должен все отдать?

– Да.

– Все, что у меня есть?

В горле пересохло.

– Именно.

Он уже никем не боялся показаться, и потому переспросил:

– Я Вас правильно понял: если я все отдам, то для меня откроется Портал в Катлан?

– Ну, может, не в Катлан, а на сколько-то километром правее или левее, но да, это так. И не беспокойтесь, сумму за ответ с вашего банковского счета мы уже списали. Хорошей Вам ночи.

Последнее пожелание прозвучало, как:

«Давай, начинай забавляться. В твоей жизни начался крайне интересный период».

Да уж. Крайне.

Значит, на Терран попасть можно.

Осталось… Все отдать.

Кей вдруг понял, что снова зверски хочет пить. И еще действовать. И спать. И жрать.

Он снова чего-то хочет, и это главное.

* * *

(Сhristian Reindl – Far Away)

На кухне нашелся кофе – старый, баночный, пахнущий пылью. Его Кей и заварил кипятком. Держал чашку в руках – за окном три ночи – и думал о том, что Информатор его, возможно, разыграл. Но для чего, какая выгода? По логике – никакой.

«А если сказал правду?»

Как бы так отдать дом, чтобы потом, если ничего не выйдет, вернуть его себе? Ведь жить где-то нужно? Переписать другу с вероятностью возврата по первому требованию? Только это все равно, что прыгнуть со страховкой в яму, на дне которой не дно, а зеркальная пленка, разделяющая два мира. И та же страховка его, Кея, в случае чего и удержит от цели.

Нет, если уж прыгать, то прыгать честно. И дом отдавать тоже.

Он мучился, сомневался, дергался, даже зверел, но в какой-то момент принял решение довериться. Слепо, несмотря ни на что. Отдавать, так отдавать.

Только как, кому?

Спустя двадцать минут определился: дом перепишет на товарища, с которым когда-то воевал, – Энди Эванса. Тот, насколько помнилось, всегда ютился на съемных квартирах, даже любимую туда перевез, хотя места для людей и вещей всего семнадцать метров. Тесно. Энди же отдаст и машину, а также все оружие, скопившееся в комнатах. Друг ни о чем не спросит, поймет. Кей скажет, что завязал, что переезжает – заметано. Что до денег: их он переведет на счет крохотного госпиталя, в котором когда-то залечивал ранения сам. Там вечно не хватало оборудования – трехсотпятидесяти тысяч хватит на несколько полезных приборов. Доктора порадуются.

Ему становилось все легче и легче, будто спадала ноша. Казалось бы, должна наваливаться тяжесть, нерешительность – но нет. Просто слетала под дуновением ветра шелуха и пыль. Потому что он двигался к главному – к Весте.

Возможно, уже этим вечером ему негде будет ночевать, и потому стоило напоследок выспаться.

Лежа в кровати, на которой спал так редко, ощущая залетающий через приоткрытое окно прохладный воздух, Кей думал о том, что у него еще останутся деньги – те, которые в кошельке. Но много ли? Избавиться от них можно без проблем, было бы желание. А желание есть.

Он будет бомжом. Скоро.

«Нет, – поправил себя, – он будет свободным, человеком в полете. И уже этим вечером, может быть, откроется портал».

Вероятность невелика – скорее, он чего-то недопонял или же попросту не верил. Но засыпал он, смакуя в уме очень четкую, притягательную и теплую картинку: вот он идет по незнакомому лесу, вокруг лето, тишина, потому что рядом село. А за стволом, который смотрит на речку, сидит Веста. Она услышит его шаги заранее, развернется, настороженная, а после увидит. Дрогнут ресницы, приоткроется от изумления и радости рот, а после она поднимется на ноги и кинется ему навстречу. Будут развеваться на ветру черные блестящие волосы, и его имя в счастливом крике будет звучать, как самое волшебное в мире слово. Черт, а ведь он тоже побежит ей навстречу…

Он впервые засыпал мирным, утихшим изнутри, спокойным.

Скоро. Один день и один вечер.

* * *

Терран. Катлан.

Веста.

(Jennifer Thomas feat. The Rogue Pianist – The Fire Within)

К самой высокой и пушистой в округе сосне я неслась, не разбирая дороги. Едва рассвело; вокруг баловал шквалистый ветер, облака низко-низко, а раскаты грома один страшнее другого. На ствол я карабкалась по-обезьяньи – привычно, ловко и умеючи. Мне в помощь часто озарялся вспышками молний лес – вот-вот ливанет.

«Варви молодец…»

Не знаю, за что ее любила природа, но в этот момент я любила отшельницу не меньше.

И явилась сюда вовремя – еще не началось. Пыхтя, забралась наверх, уселась на толстую ветку, обхватила руками ствол. От чужих глаз меня отлично закрывал зеленый наряд – даже если задрать голову, не разглядеть. И не разглядят – я многократно проверяла. А Катлан сквозь небольшую брешь в хвое виднелся отлично. Дома, словно подсвечены от земли, а все потому, что на фоне набрякшее, как синяк, небо – угрожающее, страшное. А я балдела.

Через тридцать четыре минуты… Все начнется через тридцать четыре минуты. Моя нервозность послужила бустером для дара Провидца – теперь я просто знала некоторые вещи наперед, начинала привыкать.

«Жаль будет с ним расставаться».

С другой стороны – будущее желательно знать не всегда, иначе можно утонуть в предсказаниях, попытках его перевернуть, заранее исправить и определить по-новому. И жить забудешь. Но сейчас не до философии, оставшиеся минуты ожидания я решила потратить на то, чтобы просмотреть скорый разворот событий – не упустила ли чего.

Настроилась на приход вражеской армии – и понеслось…

Нагрянувшие туры будут в злости крутить головами, рыскать по избам – никого. После готовить облитую смолой солому, поджигать, закидывать во дворы по приказу главного – тщетно. Ливень обрушится такой, что саму меня бы не смыло…

Не смоет. Они, разъяренные до предела (и напуганные тем, что об их визите прознали заранее), поспешат уехать, не проверив, занялись ли дома. А там я. Загасить огонь не составит труда: на мне только толстые соломовые своротки, где смолы больше, а остальное потушит дождь. Как же в этот момент я его любила!

Двадцать три минуты до визита врагов.

Качался ствол моей сосны; я продолжала мысленно разворачивать дальнейшую «историю».

Вот я управилась с огнем, проверила дома, обошла заборы, успокоилась. Грозы как не бывало уже через час – сначала на горизонте возникли голубые проплешины, потом утащило в сторону тяжелые тучи. И благодать. Я на крыльце родной избы – не столько счастливая и довольная, сколько испытавшая громадное облегчение. Все, все удалось, все хорошо, наконец-то все хорошо…

Перемотка вперед, еще вперед, еще дальше – я управляла фильмом, как кинолентой, хотела понять, что будет после.

Крестьяне тушить Катлан не пришли – будущее уже изменилось, потому что соседей предупредил Дьян, отрядил гонцов во всех направлениях («на случай, если Гил везде не успеет»), и потому несколько часов я просто смаковала свежий воздух деревни, сидя на крыльце, упиваясь тишиной и спокойствием, как бесценным даром.

А после – около трех дня по внутренним часам – нагрянула вдруг в Катлан государственная армия, состоящая из трех сотен всадников.

«Так вот оно – наше спасение! Оказывается, в той старой ветке оно было так близко. Но никто не дождался».

Обрадовалась, однако, я рано – завидев меня, бородатый полководец принялся расспрашивать, почему одна здесь, знала ли я про приближение врага, не шпионка ли? Диалог, сколько я не пыталась его менять, всегда приводил к тому, что меня, ради того, чтобы допросить позже, увозили с собой.

– Э-э-э, нет, не пойдет, – бубнила я тихо, ерзая на толстой ветке. Придется мне еще до полудня вернуться к Варви – так надежнее. А дома будто дождь потушил.

Тонкая темная куртешка почти не защищала от ветра, который делался все злее, напористее и холоднее. «Гроза так гроза – не одно название». Восхищаться стихией мешала дрожь в собственном теле. Еще и на макушку капало.

«Что же делать с гонцом?» – задавалась я вопросом, чтобы не терять драгоценные минуты впустую.

И вдруг получила ответ – увидела его. Сутки спустя окажется, что «Гила» или кого-то похожего на Гила видели еще трое из соседних сел. Они, дескать, саратников о беде и предупредили (ну-да, им все лавры и почести). Однако мне только на руку – среди соискателей дармовой славы мое имя затеряется и забудется, как брошенный в пруд камень. Даже кругов по воде не останется – замечательно. Еще одна гора с плеч.

Две минуты до прихода врагов – очень близко. Уже мерещился мне в воздухе слаженный звук лошадиных копыт, гневные крики и звон изымаемых из ножен мечей.

Гроза зловеще перекатывалась свинцом. Сверкало и грохотало все чаще. В какой-то момент молния ударила близко-близко, затрещали кусты.

«Ну, уж нет, – увещевала я себя, – мне еще жить да жить, я знаю…»

Но зажмурилась от страха и, как пиявка, прилипла к шершавому боку сосны.

А еще через мгновение услышала лошадиное ржание и топот наяву.

Выдохнула напополам с паникой – началось.

* * *

Мир Уровней. Пайнтон.

Кей.

(Gothic Storm – Warrior Reborn)

Энди курил, стоя на общем балконе двенадцатого этажа. Балконная плита обкрошилась от времени – под ногами хрустела крошка, виднелась, как скелет, арматура оголившейся плиты. Пахло крысами.

Кей подумал, что никогда не смог бы здесь жить. В старой высотке на окраине города, в месте, где мышиным пометом пахло еще сильнее, чем бензином с обширной парковки внизу. Но Энди выбирать не приходилось – денег после войны хватило лишь на такое жилье. Ему и Танье. Друг раздобрел – не сильно, на пару-тройку килограмм, но все же заметно – уже не тот тощий паренек с пегими волосами, на голову ниже Кея. Однако взгляд все тот же – хороший, серьезный.

И тишина, если не считать голосов снизу, да шороха обсыпавшегося бетона под подошвами. Вился дым от дешевой сигареты; пальцы Энди почти незаметно дрожали (а ведь его руки никогда не тряслись с оружием перед врагом). А теперь – неожиданно и удивительно – разыгрались нервы. После того, как Кей пришел, протянул дарственную, объяснил, что дом назад никогда не потребует. Отдал ключи.

– Как же так? – второй раз, не ожидая ответа на вопрос, вопрошал друг. Мол, как можно вот так взять и подарить?

Можно. Кей смотрел на растянувшееся отсюда и далеко-далеко на юг небо, думал, что это, пожалуй, единственное, что есть привлекательного в высотках – небо. Да и то, если не смотреть на неприглядные районы под ним. Ему в своем доме нравилось больше.

– Не жалко?

Джеронимо пожал плечами. Было ли ему жаль дома? Вдруг понял – нет. Потому что купил он его, занимаясь не тем трудом, которым гордился.

– Не жалко, – отозвался жестко. – В гараже машина, в комнатах оружие – найдешь применение. Сад большой. Есть манекены для тренировок, если понадобятся, места для Таньи хватит, если любит цветы или овощи.

Как-то так.

Глаза Энди песочные, такие же, как волосы, нос курносый – по виду и не скажешь, что серьезный боец. Но Эванс был и отличный бойцом, и другом. Сигарета истлела, отправилась в банку пепельницу, до половины заполненную окурками.

«Как же так?» – спросил взглядом, уже не вслух.

– Так надо, – Кей на стал тратить слова попусту, – уезжаю.

– Отблагодарить как?

– Никак. Живи, радуйся. Живите. Переделайте все на свой лад, чтобы… уютно.

Адрес он оставил.

– Увидимся еще?

– Увидимся, – Кей лгал. Или не знал правды. – Когда вернусь.

– Найди меня.

– Найду.

Пообещал, не зная, сумеет ли выполнить. Но время у Вселенной есть на все – у них тоже. За плечами туго набитый рюкзак – дорога, чуялось, предстояла длинная.

– Бывай.

Энди обнял его, как родного.

– Привет Танье.

– Передам. Она не поверит.

Поверит, думал Кей, уходя. Кнопка у лифта оказалась оплавленная, подожженная шаловливым огнем чьей-то зажигалки.

«Руки бы вырвал».

В дальнем конце коридора открылась дверь – встревоженный женский голос:

– Кто приходил?

– Расскажу сейчас…

И закрылась чужая дверь. В убогую эту квартиру на двенадцатом этаже вскоре въедет кто-то другой.

Нервно и быстро, будто поторапливая, распахнулись двери лифта.

* * *

Начало октября. Ветрено, но еще пока сухо, даже тепло. Он не мерз в плотной непонятного цвета куртке. Всю одежду выбрал под стать: бурую, неприметную, но теплую на случай, если ночевать непонятно где, если бродяжничать долго.

Госпиталь стоял в окружении покрасневших кленов и пожелтевших лип – здесь снаружи всегда было мирно, а вот внутри скверно. Тяжелые ранения, тяжелые пациенты – покореженный дух человеческих умов. Сюда свозили после войны.

Когда Кей поднимался по ступеням крыльца, вывезли мужчину в инвалидном кресле – глаза пациента пустые, голова набок, ноги нет.

И, словно дерьмом омыло сердце.

Дураком он тогда был. Из-за Элены.

«Из-за себя», – поправился мысленно. Ни к чему перекладывать ответственность.

Главврач принял его без записи – в кабинете никого. Длинный стол, кипа бумаг, позади шкаф с папками-файлами. Приоткрыта форточка – кондиционер на стене пылился и молчал. Белый халат, белый «колпак», а на груди бейджик «Ричард Хром».

Кей помнил Хрома. Хром Кея нет – пациентов привозили десятками, выписывали поправившихся, завозили новых. Госпиталь никогда не пустовал. Если где-то продолжалась война, всегда находился тот, кто желал в ней поучаствовать. Пиф-паф, идиоты…

– Я могу вам чем-то помочь?

Глаза за стеклами очков усталые, но внимательные. Ричард наряду с остальными врачами работал сутками, дежурил, оперировал.

– Мое имя Кей Джеронимо, – больше ни к чему его скрывать. С прошлым он завязал – просто знал это, не собирался оставаться вечно залегшим на дно. – Когда-то я был пациентом вашей больницы.

– Что-то не так? – врач всегда оставался врачом. И сразу предположил худшее. – Осложнения? Мы примем Вас еще раз, сестра оформит…

– Нет, без осложнений, хвала Создателю.

– Тогда?…

И пауза.

Зачем еще мог пожаловать бывший пациент?

– Я пришел поблагодарить.

Хром расслабился. Правда, взгляд остался серьезным – мол, не стоит, наше время ценно, а у меня еще куча бумаг.

– Могу я получить номер расчетного счета госпиталя.

– Конечно.

Ответ послышался через паузу. После удивленного взгляда, в котором промелькнула… надежда? Робкая, впрочем, – Хром не предполагал, что визитер окажет существенную помощь. Но и паре тысяч долларов они были бы рады. Даже паре сотен. Медикаменты, оборудование для палат, те же новые простыни – все нужно.

Мобильный банк – это удобно. Кей в который раз поражался простоте процесса. Всего-то делов: выбрать «с какого счета» и на «какой перевести». И дальше два раза нажать «продолжить».

Вот и все. Операция завершена успешно. Тренькнула смска о списании средств. Не каких-то, а почти трехсот шестидесяти тысяч.

Не хухры-мухры. Кей усмехнуся.

– Удачи Вам, мистер Хром.

Тот смотрел напряженно, как недавно Энди, – почему люди с таким трудом принимают подарки? Почему с таким же трудом их принимает он сам? Хотя, когда ему в последний раз что-то дарили? Подумал и не вспомнил.

Бумагу с реквизитами оставил на столе, поправил рюкзак на плече, вышел за дверь.

Пустой коридор, запах дезинфектора. Терла пол старой тряпкой в дальнем конце уборщица.

Он поздоровался с ней и, стараясь не оставлять следов, прошел к выходу.

Итак, что дальше?

Небеса не разверзлись, лишь затянулись тучами. Под ногами ковер из листьев; одинокая, крашеная зеленым лавка во дворе. Пустынно, неуютно. Портал не открылся.

Ну да, еще ведь имеются деньги в кошельке, еще не все отдано.

В кафе, куда он заглянул перекусить, Кей выбрал самый толстый слоеный сэндвич за двенадцать баксов. Попросил кофе за три. Теперь жевал с наслаждением – бутерброд оказался еще сочнее на вкус, чем казался на вид. Кофе на сливках – плотный, бархатный, ароматный. А в бумажнике последние двадцать баксов, не считая мелочи.

Вот так и становятся бродягами.

Грустить бы, но он просто двигался вперед. А, шагая вперед, Кей никогда не оглядывался назад.

Двадцатку он отдал сидящему на углу забулдыге. Заросшему, бородатому, давно немытому и давно не видевшему такой счастливой дневной «выручки». Отдал с чувством превосходства, с едва уловимым презрением богача, который «может себе позволить», хотя раньше никогда так не делал. Считал: раз сам зарабатывал горбом, то и другие должны.

Нищий аж хрюкнул от радости – сиплым голосом вслед желал благ, даже прополз по асфальту метр. После забыл про «дарителя», принялся планировать расходы.

Кей же впервые напрягся – все, денег нет. Мелочь он выкинул «на погоду».

Все отдал.

Под ногами все тот же бетон, те же улицы, дома, прохожие. Портал не открылся, да и вообще не случилось никаких видимых изменений пространства.

«Позвонить, что ли, Информаторам, узнать?» Может, делает, что не так?

Подумал и понял – отдал не все. У него, собственно, еще телефон.

Симку так просто нельзя – ей он чиркнул о край урны, повредил микросхему и только затем швырнул в мусорку. Сам аппарат – старый, но любимый, отдал в комиссионку, которую искал почти полчаса. На квитанцию и деньги, которые ему протягивала продавщица, махнул рукой.

На улицу вышел уже в половине четвертого. Постоял на тротуаре, ощущая, как неумолимо клонится к закату короткий осенний день – портала снова не увидел. С раздражением подумал, что нет, снова не все – у него еще полный рюкзак добра. Бинокль, миниатюрная теплая палатка, спутниковый навигатор, запасные носки, военный нож, два пистолета – собирался ведь по-военному, как привык.

А теперь понял, что раздавать это (выкидывать нельзя) придется до самого вечера. Если не до поздней ночи. А, главное, кому? Не леденцы ведь, не двадцатидолларовые купюры. Пистолеты в комиссионку так просто не сдашь…

Ей-богу, лучше бы подумал наперед, лучше бы оставил дома.

Черт, ну и придумал он себе самому задачу. Чертыхнулся. Отправился назад в Комиссионный, чтобы удивленной тетке безо всяких денег предложить все, что та согласится взять.

* * *

Терран. Село Катлан.

Веста.

Это был «мой» день – каждая его секунда. И каждый кадр навечно, покрывая печатью с сургучом поверх надписи «ценно», запечатывала память. Как возвращались в село Киреи – с криками недоверия, с плачем, с прижатыми к лицу ладонями. Плакали от счастья, не верили, что избы целы. Бежали, запинаясь о юбки, седые старухи, семенили за ними старики, обгоняли всех мальцы. Детвора улюлюкала, взрослые переглядывались, перекрикивались, причитали, радовались.

Мой день. Мой, потому что каждый его момент переписывал предыдущий – тот, который случился годом ранее, уже теперь в другой временной ветке. Новое вымывало из меня старое, надрывное и треснувшее, и потому я просто не могла оставаться с односельчанами. Попалась на глаза родне, чтобы не теряли, и ушла сидеть к кромке леса, наблюдать за тем, как кипит жизнь.

Сидела я долго, времени не ощущала. Лишь видела, как бегут по небу вспененные тяжеловесные облака, убегают к востоку, чувствовала, как качаются позади сосны. Под вечер приехал гонец, сообщил, что туры повержены – полетели вверх от радости косынки и кепки. Загудел, собираясь, праздник.

Вот и все. Все так, как должно было случиться с самого начала, но в прошлый раз почему-то не случилось.

Тогда были вороны и большой пожар, тогда живые стали «ушедшими», и я направилась к Варви. Одинокой старухе-отшельнице, которая, положив жизнь, отправила меня через дверь в Мир Уровней, чтобы однажды я сумела вернуться.

Вернулась.

И, кажется, впервые за все это время по-настоящему выдыхала напряжение, которое правило мной долгие двенадцать месяцев. Будто не Веста, а тень, вечный стресс и сжатые от злости зубы командовали мной. Несла вперед не столько вера в хорошее, сколько упрямство, нежелание мириться с судьбой. И, значит, не зря был противный Фредерик и никчемно потерянная девственность, не зря его веревки, кусачие рыбы, гадостные эмоции, обиды. Хотя бы потому уже не зря, что после встретился Кей.

«Видел бы ты их сейчас… – это я ему, любимому, – …мою родню».

Не пригодились уроки ножевого боя, но они укрепили дух, не позволили сломаться в самом конце, когда было страшно.

В Катлане собирали у праздничного столба столы, покрывали их скатертями и снедью. Поднимался и коричневел в печах хлеб, жарились пирожки, бурлило в котлах мясо. Мать бы попросила помочь, а я попросту не могла – выдохнула что-то черное из себя, опустела и устала. До апатии, до тишины в голове, до странного ровного безразличия. Это мой день, имею право…

Уже начало темнеть, когда уселись за столы. Меня у леса отыскал десятилетний Жбан, сказал – потеряли. Пришлось вернуться. И теперь я впитывала глазами, ушами и ноздрями то, «ради чего». Ароматный вид похлебки, улыбающееся сквозь усы лицо отца, цветочную вышивку на скатерти. Взгляд мамы – светлый, чуть усталый. Она переволновалась прошлой ночью, как и все. Крош уже мял в руках краюху, Атон ухаживал за соседской девчонкой Литой. Лита светловолосая, голубоглазая, чуть конопатая, уже сейчас очень симпатичная, а через пару-тройку лет превратится в настоящую красавицу. Ладная будет пара.

Я вдруг подумала, что уже не увижу этого, потому что уйду. Отыщу путь назад, объяснюсь с родными – поймут, – и подамся назад в Пайнтон, к Кею. Как-то найду дорогу. Потому что уже отвыкла от деревянной посуды и «надышалась» вдруг полями, насмотрелась на туман по утрам, набегалась к озеру. Слишком долго я пробыла на Уровнях, стала другой.

Сколько было съедено пирожков, сколько выпито чарок – не сосчитать. И никто не спрашивал про «Гила» – зря волновалась. Гонец вдруг стал частью того прошлого, которое не хотелось ни вспоминать, ни обсуждать. Киреи умели радоваться тому, что есть, а погрустить о том, что ушло, как говорили, всегда успеется. Уже темно, свежо, столы освещают луна и приделанные по периметру факелы. Со своего места я незаметно поднялась тогда, когда увидела, что Дьян отошел поодаль, чтобы покурить. Приблизилась – мне кивнули, – достала из кармана янтарные бусы.

– Возьмите, не пригодились.

Могла бы сама вернуть Маре, но лучше через Старейшину.

– Не хорошие? Не понравились?

Кудлатый глава хмурился сквозь дым.

– Варви отказалась от подарков. Просто так помогла.

Они все видели, что трава стояла, будто и не мяли. Ни поломанных веток, ни втоптанных цветов, ни отпечатков подошв.

В глазах под кустистыми бровями удивление – не ожидал.

– И еще… – добавила я как бы невзначай, – это она дождь утром сделала. Призвала грозу. Иначе все бы погорело.

Я знала это наверняка. И, видно, прозвучало это так, что усомниться мой собеседник не вздумал.

– Вот же как, – Дьян качнул головой, а в глазах сожаление – мол, сколько лет мы ее сторонились, старуху эту, а она… Вон оно как.

Я собиралась уйти, когда он попросил:

– Ты, это… сходи к ней. Передай, что мы в селе ее всегда ждем. С поклоном. Ее и Агапа.

– Передам.

Это большая честь, когда Старейшина приглашает с поклоном. Это уважение длиною в жизнь.

Передам. Но уже не сегодня.

(Matthew Mayer – Touch)

Я ушла спать. Еще гудел снаружи пир, еще тянулись и звенели песни.

Вот и конец главы, начавшейся плохо, но закончившейся хорошо. Моя комната пахла деревом, старой тканью, полевыми цветами, стоящими на столе. Одеяло ласковое, знакомое; мягко тикали секунды.

Я расслаблялась. Размягчался внутри меня боевой каркас, оплавлялась и растворялась сталь невидимых доспехов. Дальше можно без боевого клича, без нервов – канатных тросов. Дальше можно «просто». Конечно, впереди неизвестность, но один из раундов собственной жизни я выиграла. И никакая честь или слава не заменят уютно свернувшегося внутри покоя – бархатного, невесомого. Самый лучший день, когда все здоровы и живы, когда все хорошо не когда-то потом, а именно сейчас.

Выдохнула еще раз, успокоилась, закрыла глаза.

Подумала, что надо бы использовать это время, чтобы отыскать путь в Пайнтон. Но уже не осталось сил.

И потому я мысленно завернулась в светящееся одеяло, сделалась маленькой точкой. Перестала существовать для любого из миров. Уснула.

Глава 7

Мир Уровней. Пайнтон.

Кей.

(Phil Rey – Follow Your Heart)

Спроси кто-нибудь Кея про худшую ночь в его жизни, далеко ходить бы не пришлось – эта. Та, которую он провел на лавке в парке, корячась в неудобной позе на досках. В два накрапывал дождь и не на шутку разошелся ветер, в три пристал наглый молодняк, состоящий из трех молодых людей. «Дядя, дай закурить… Дядя, покажи, что в бумажнике…»

«Закурить» он дал так, что двое тащили прочь третьего. Мелкорослые пьяные сосунки – думали, если без ножа, то беззащитен. Ошиблись.

А вот нож было жалко – все утро Кей злился. Чувствовал себя то полным лохом, которого зачем-то провели Информаторы, то нерадивым новобранцем, толком не разобравшим приказа. Тетка в комиссионке накануне хапала добро жадно, как голодный спрут: нож, фонарь, палатку, навигатор. Не почуралась даже забрать пистолеты. Дала за все смешную цену – он согласился и сгреб выплату лишь ради того, чтобы избежать вопросов. Выручку, скрипя зубами, сунул нищему – на этот раз другому, не пьяному, но воняющему мочой.

И после спал, как бездомный.

К утру продрог и ничуть не выспался. Болела шея; хотелось жрать.

Ел он, ощущая себя вором, в магазинах – там, где выставляли на прилавок «сэмплеры» – резаные ломтики сыра, хлеба, колбасы. Пихал в рот по несколько штук разом, выбрасывал зубочистки, запивал дармовым морсом, стоящим там же для вкусовой пробы. Шел к следующей лавке.

И каждый раз набирал решетку в каждом встреченном телефоне-автомате. Чтобы, сжав от злости челюсти, выслушать тишину.

Информаторы, которых он хотел спросить «какого черта?!», не отвечали.

Развели по полной…

«Или нет?» – сомневался спустя какое-то время. Не все отдал? Но осталась несущественная малость: запасная пара носок в рюкзаке, чистые трусы, кусок мыла, зубная паста и щетка. Собственно, сам рюкзак. Разве он имеет ценность?

Мочился Кей, как пьяница, страдающий недержанием, в кусты; пил, когда мучила жажда, из парковых фонтанчиков.

Хоть от обезвоживания не сдохнет. А вот от голода… Или быстрее от ярости?

К пяти вечера он, порвав на куски сердце, снес в ломбард любимые наручные часы и железное кольцо с безымянного пальца, не имеющее ювелирной ценности, но прошедшее с ним войну. Едва не зарычал, когда понял, что спать опять придется на лавке, потому что чертов портал, как не открывался, так и не думал открываться. Ни намека на изменения. Ни подсказки, ни совета от мироздания – ничего. Для прохожих Кей оставался невидимкой – тем самым человеком, чья одежда скоро окончательно покроется пылью, а ноги и руки начнут невыносимо чадить.

Черт! Что еще он не отдал? Запасные трусы? Смешно! Ботинки с ног? Но это уже последняя стадия – он не герой религиозного талмуда, чтобы топтать землю босиком. Ах да, вспомнил про висящий на шее военный жетон – обменял на черствую вчерашнюю булку у продавца с тележкой, который цепочкой заинтересовался.

Дальше что? Семь вечера, голод, близится ночь…

И адреса сослуживцев, как назло, остались в телефонном справочнике. В голове сохранился один – Тру Бринмора, товарища, как-то занявшего у него пару сотен баксов.

Кей отправился к нему в гости не из-за невозвращенного долга, а потому что этой ночью он хотел спать на кровати. И еще жрать. Но еще больше, чем спать и жрать, он хотел позвонить Информаторам.

Тру принял неохотно, но принял. Смутился, что так и не вернул деньги, пытался что-то объяснять, говорил, «понимаешь, семья, кредиты, постоянные звонки из банков…» Когда уловил, что Кей не за долгом, позвал внутрь. Долго ссорился за стенкой с ворчливой сожительницей; согрел другу макароны, бросил в тарелку пару сосисок, а на Кея хмурый и виноватый взгляд. Пожал плечами – мол, чем богаты. Спать постелил на раскладушке в маленькой захламленной комнате, а перед этим указал на старенький телефонный аппарат, стоящий на тумбе в коридоре:

– Ты хотел позвонить. Вот…

После, обутый в разношенные тапки и одетый в застиранный, когда-то украденный из отеля тонкий махровый белый халат, скрылся в собственной спальне, чтобы вновь тут же начать браниться с «женой».

Ну и жизнь…

Однако, чужая душа – потемки, и сейчас она интересовала Кея в последнюю очередь. Товарищ помог с главным – едой, ночлегом и телефоном.

В очередной раз нажимал решетку Кей с сжатыми от злости зубами. Когда услышал долгожданное «Алло?», спросил без обиняков:

– Где Портал? Вы обещали…

– Мы ничего не обещали, мистер Джеронимо. Мы указали путь. Но Вы, очевидно, готовы отдать не все.

И короткие, бьющие по нервам, равнодушные гудки.

Трубку Кей не разбил о тумбу лишь из уважения к другу. Долго тяжело дышал, силясь обуздать слепящий гнев, кое-как выдохнул, понял, что до сих пор трещит в руках задушенный пластик.

После заставил себя отправиться в ванную – перед сном желал помыться и почистить зубы, не терпел, когда пахли причиндалы. И если все продолжится так, как идет сейчас, чистоплотным ему удастся пробыть недолго.

* * *

Терран. Катлан.

Веста.

(Efisio Cross – Lettre À Élise)

Тесто во всех домах месили с самого утра. Повод – сватовство Гриня к Эльне. Быть еще одному празднику, быть еще одной паре.

– Дочь, не расстраивайся…

Мама катала рядом по присыпанному мукой столу мягкий бледный шарик – основу будущего ягодного пирога, – я же замешивала другое – на вареники.

И морщины на моем лбу, проступившие от напряженной умственной деятельности, она приняла за скрытую обиду.

На самом деле меня тревожило другое – сегодня последний день действия провидческого дара. Я должна успеть…

«– Варви, пожалуйста, отправь меня в иной мир через дверь… Варви, ты мне ничего не говорила, слышишь? Я сама ее нашла…»

Варви, помоги…

Варви, отвори Портал…

Варви, забрось меня туда же, куда и Агапа…

Она каждый раз соглашалась.

И каждый раз умирала, не проходило и десяти минут.

Почему? Ведь я поясняла, что сама нашла дверь, – она молчала! Почему?

От раздражения я месила тесто вдвое агрессивнее обычного – звенело от резких движений по столу дно миски.

«Мягче, мягче», – безмолвно просила мать, а мне не до того.

Неужели Комиссионеры дали добро на перемещение Агапа, но не других «гостей»? Тогда ее смерть, если не оправдана, то хотя бы понятна. Я прокрутила в голове десятки, сотни различных диалогов, а результат один – смерть старухи. Нет, этот вариант мне не подходит, Варви не заслужила скорой кончины, и уж точно не за то, что помогла мне. Нет, нет и нет…

Что же делать?

Я представляла, как нахожу в лесу дверь самостоятельно, пытаюсь пройти сквозь, но портал не пускает – неактивен. А как вызвать панель активации – не знаю, забыла. Я и с одной стороны к проходу, и с другой – тщетно. После стала мучить в воображении Агапа:

«Дед Агап, расскажи, как открыть коридор, научи, ведь сам ходишь…»

И всякий раз он так пугался этого разговора, что хватался за сердце и бежал прочь, приговаривая «ничёво не знаю, не знаю, уйди…»

Ничёво.

– Ну почему?! – не удержалась и прорычала я вслух.

Всплеснула руками мать.

– Да не пара он тебе, Вестушка, слишком простой для тебя, примитивный… А ты у меня и умница, и красавица…

Она опять про Гриня. Вовремя он посватался – оправдал мое черное настроение перед родней.

А мама-то как хорошо про меня сказала, тепло.

Только я умница, у которой ни одной дельной мысли на уме.

Бедное тесто подвергалось таким же активным нападкам моих рук, как когда-то манекен на заднем дворе у Кея.

«Если не отыщу способ открыть дверь, не вернусь в Пайнтон…»

А отыскать его могу, пока еще действует дар. Давай, Веста, думай…

Солнце жарче банной печи, курлыкает песней птиц ясный полдень, а у меня в голове снова Варви – помоги, помоги, помоги… Она ни разу не отказала, всегда шла со мной к двери, а я пыталась увидеть, что же нужно сделать. Но старуха не доходила, оседала на тропу.

«В прошлый раз она нарисовала мне какой-то символ на руке…»

Вспомнить его детально не удавалось. Может, если бы я смогла, то повторила бы его себе сама? Успех маловероятен, потому что бабка вдовесок что-то шептала, колдовала – плела словесный «код» активации, спросить про который напрямую нельзя. В воображении я многократно правдами и неправдами завлекала отшельницу в лес, доводила до поляны, а после указывала на дверь – толку ноль. Портал реагировал только на странные пассы, которые заменяли Варви нарисованный когда-то на моем запястье вензель. А пассы эти (почти всегда разные) я не понимала и запомнить не могла. После старуха испускала дух.

Ну, почему? Почему везде тупики?

К обеду у меня разболелась голова – дар слабел и уходил, я чувствовала. Все труднее становилось рассмотреть и услышать очередной диалог, все сложнее получалось концентрироваться на словах и лицах. К четырем вечера боль в голове усилилась до постоянной, пульсирующей, к шести я совершенно перестала видеть «кадры будущего». Бродила по краю села – раздосадованная, обиженная на жизнь, – терла по лицу слезы.

Я не успела найти путь! Как теперь я вернусь к Кею? У меня было на это три дня, но я профукала их – то занималась другим, то отдыхала. Как теперь? Куда? Сама я портал открыть не могу, Варви, чтобы уберечь, просить не стану. Агап не поможет.

Вот так.

А Кей все дальше, теперь уже почти безнадежно далеко. Утолщалась между нами с каждой секундой стена; отмирала, как поврежденный хвост ящерицы, надежда.

Я должна, должна, я хочу назад…

Порог родной избы я переступила, когда начало темнеть, – с гудящей, словно поврежденный провод, головой, с ноющей шеей и затылком.

– Мой руки, садись ужинать, – произнес, толкая вверх-вниз ходунок умывальника и споласкивая от мыла ладони, батя.

Вспомнились краны на вилле Фредерика. Удобная ванная, душевая, бассейн…

– Не хочу, – обронила я глухо и ушла к себе.

Никогда не думала, что Терран – целая планета (гуляй – не хочу) однажды станет мне тюрьмой.

* * *

Мир Уровней. Пайнтон.

Кей.

(ЦИФЕi – Иллиум)

С самого утра Кей шагал, не разбирая дороги. Не вчитывался в названия улиц, не смотрел на номера домов – сворачивал туда, куда указывало наитие. Ходьба помогала главному – выжигала злость, все оттенки которой он прочувствовал, силясь заснуть этой ночью.

«Гребаные Информаторы».

Ему хотелось пинать урны, срываться на ком-нибудь; и где-то близко кружило подступающее отчаяние.

А поддаваться безнадеге Кей не привык. И потому переставлял ноги – лишь бы не сидеть, не жалеть себя, не думать.

Миновало одиннадцать утра, затем полдень. Три часа, четыре…

К пяти он устал.

Остановился, огляделся, понял, что раньше в этой окраине города не бывал – сколько километров отмотал – двенадцать, пятнадцать? День, несмотря на осень, как назло душный, жаркий; за плечами мотался пустой бесполезный рюкзак. Гудели стопы; тоскливо ныл желудок.

Вокруг жилой потрепанный, далекий от центра квартал – потрескавшаяся пыльная штукатурка домов, неширокая и не слишком уютная улица. Чуть дальше мост через унылую безымянную речку – тоска.

– Мистер, подай на еду?

Бездомные за последние двое суток попадались ему чаще, чем за всю предыдущую жизнь. Совпадение? Он и раньше их терпеть не мог, но теперь к месту – седой старухе он протянул свой рюкзак, в котором болталась зубная щетка и паста, а также запасное нижнее белье.

– Бери.

Косматая и неопрятная женщина с пропитым, и оттого неприятным лицом, осторожно приняла чужую ношу. А выражение удивленное – зачем?

Он не знал, зачем. Просто потому что это все, что у него осталось, потому что ва-банк. Больше отдавать нечего.

На улице жарко, в голове пусто; на востоке набухала гроза.

Кей больше не знал, что делать, куда идти. Издох не физически, но мысленно, не понимал, о чем нужно думать, что чувствовать. Он отдал все, что имел. Видимо – не хватило. Мелькнула мысль про одежду и обувь, но он откинул ее – бред. Уж если не сработало остальное…

Не заметил, когда от него – человека с пустым взглядом – ретировалась прочь старуха. Слушал, как грохочет далекий пока еще гром, с апатией ощущал, как усиливается, свежеет ветер. Скоро ливанет.

Он впервые сидел прямо на земле, привалившись спиной к шершавой некогда желтой стене панельного дома. Сверху козырек чужого балкона; а вокруг бьет ливень. Грохот; брызги в лицо, на одежду, сложенные на коленях ладони. Пусть. Ему вдруг стало все равно – он впервые в жизни потерялся совершенно. Длительная прогулка опустошила не только желудок, но и голову, чему он был рад. Не осталось ни дальше, ни ближе, ни завтра, ни вчера – только непонятное сейчас, где он заблудился и никому не нужен. Что дальше?

Кей не знал. И потому прикрыл глаза, провалился в безмыслие – научился этому на войне: отключаться, невзирая на внешние обстоятельства. «Перезарядка» – так он это называл.

Весь мир превратился в потоп, шум льющейся с неба воды и редкие вспышки молний. Пахло мокрой пылью.

(Цифеi – Джаггернаут)

Очнулся он оттого, что услышал, как в соседнем проулке надрывно кричит женщина. Точнее, старается кричать – надрывает связки при зажатом чужой ладонью рте. С места сорвался, не думая. Не женщину – молодую девушку – обнаружил прижатой к стене того же дома, у которого сидел сам. И еще троих молодых ребят, судя по фигурам, дружбанов спортзала.

«Не хлюпики, не имбицилы, – отметил автоматически, – а взгляды волчьи».

У бабы уже порвана блузка и испорчен лифчик – одна грудь наголе. И визг истошный, нечеловеческий.

– Не визжи, сучка… Давай по-тихому…

Они желали – прямо здесь, под дождем, пока мирные граждане сидят по домам, – пустить ее по кругу.

И Кей вдруг обрадовался. Понял, что неосознанно мечтал об этом – набить кому-нибудь рожу, выплеснуть, наконец, скопившуюся злобу. Он столько часов подряд «перегревался» головой, что не дождь, а только хорошая драка могла ее остудить. И потому вперед зашагал молча безо всяких там «Эй, вы, оставьте девушку» – незачем предупреждать врагов.

Стыдно признать, ему даже плевать было на даму – ему нужна была рубка.

Заметили его на подходе. Даже успели брякнуть: «Мужик, шуруй отсюда, целее будешь…» Один вытащил нож.

И Кей ввинтился. Так входит в свежее мясо винт от мясорубки – знал, что сейчас он будет выпускать пар, давать себе волю, калечить. Заслужили. Бил прицельно, со всего маху, но так, чтобы не убить, а насладиться – таким он себя не помнил. Злым, сосредоточенным, почти веселым. Хрустели чьи-то руки и носы, сыпались неудачные замахи – он отбивал все точно, играючи. И снова бил сам…

Сколько прошло времени, пока глаза застилала красная пелена, не помнил. Когда очнулся, обрел подобие нормального человеческого мышления (черный пар частично вышел наружу – слава Создателю), увидел, что девчонка сидит у стены, плачет. Лицо закрыто руками. Один насильник ползет по лужам прочь пластом, двое других пытаются бежать. В меру позволения их покалеченных тел.

– Иди сюда, – позвал обиженную. Протянул руку. – Не сиди, холодно. Я провожу.

Она захлебывалась слезами и словами. Говорила, что срезала путь из-за грозы, что ей только до остановки, а там автобус прямо напротив дома, что больше никогда не пойдет этой дорогой.

– Доехать с тобой? – спросил, когда довел до стеклянной будки, у которой останавливался транспорт.

– Нет, спасибо…

Посадил в автобус. Предварительно накинул на плечи, чтобы порванная девичья одежда не привлекала ненужного внимания, свою куртку. Обронил: «Возвращать не надо».

А спустя полчаса, проведенные под проливным дождем, он толкал чужую машину. Все потому, что та не вовремя заглохла посреди дороги, а полный лысоватый мужик, посадивший за руль свою даму, один не справлялся.

– Еще чуть-чуть, тут за углом СТО…

И они вдвоем, мокрые по самое «не балуйся», изо всех сил налегали на багажник. «Шеви» лысого оказалась тяжелой, раза в полтора тяжелее его седана; баба исправно рулила.

– Осталось немного…

Ливень не унимался; грохотала сверху неугомонная гроза. Кей нет-нет да вспоминал, как когда-то в грозу выстрелил в Весту – дерьмовые воспоминания. Но он ее найдет. И уже не отпустит. А пока реки воды по асфальту; джинсы насквозь, хоть отжимай, рубаха тоже – сегодня ночью он в своем тряпье и без куртки замерзнет. Завтра не сможет почистить зубы.

– Слышь, мужик, спасибо тебе!

Ему даже предложили денег за помощь – Кей с сожалением покачал головой. Знал, через пять минут пожалеет, потому что голод – не тетка. Но он учился отдавать, не брать.

Лысый пожал плечами.

– Ну, тогда бывай.

(Лирика – OST Счастливые люди (реж. Васюков, комп. А. Войтинский)

И вновь стена дома, а сверху чужой балкон – в этой части города, сколько он не искал, не находилось ни единой лавки. Не то растащили, не то вообще не ставили.

Дождь, не спеша, утихал; Кей сидел задом на мокром асфальте и думал о странном – он смог что-то дать, ничего не имея. Просто помочь. Сколькие из его вещей по-настоящему пригодились людям, как для девчонки куртка?

И еще: он может давать, не имея.

Этот вывод показался странным, но очень правильным, настоящим.

Ему впервые было легко – без вещей, без денег. Жизнь не бессмысленна, когда можешь поделиться. Добрым словом, делом, протянутой рукой. Унялась злость, воцарился в душе мир – он не бесполезен, он может дарить. Просто так. Незнакомым людям.

Нет, Кей отнюдь не полюбил ситуацию, в которой оказался, но вдруг принял ее. Такой, как есть: с неимением смысла, с дождем, мокрыми вещами, – многогранную, многоликую, глубокую. После войны и предательства Элены, он верил, что стал моральным уродом, что уже никогда не испытает добрых чувств, а теперь понял, что скучал по ним. По отсутствию обид, по легким, без багажа, сердцу и рукам.

Да, пройдет ночь, и наступит завтра, в котором вопросов опять будет больше, чем ответов, но у него снова будут пустые руки и легкое сердце.

Будто новая жизнь…

Голодный и уставший Кей улыбался.

Когда перестало капать, оживленно забороздили проспект машины. У обочины целые моря; чтобы не попадали брызги, пришлось подняться, сменить место обитания. Кей брел, не разбирая дороги – дворы, проулки, кустистые аллеи, опять дворы. Обкрошившиеся балконы; на веревках забытое хозяйками, вымоченное по-новой белье. Полные урны; забитые парковки, запахи съестного из форточек.

Он больше не знал ни куда, ни зачем шел. Сворачивая, не думая; противно жамкали в военных ботинках мокрые носки.

Наконец, забрел в пахнущий отходами тупик. Вздохнул, когда понял, что темнеет, а он не отыскал ни еды, ни ночлега, хотел повернуть назад… когда увидел его. Плавающий в конце у стены дома открытый и едва заметный, потому как совершенно серый, Портал.

Портал в Катлан.

Он бежал к нему, забыв про лужи и сырость. Как спринтер, как человек, боящийся не успеть на последний, эвакуирующий с планеты поезд.

* * *

Терран. Катлан.

Веста.

– Мать, бать, я пойду…

– Куда?

– Искать суженого.

Они сидели за кухонным столом, куда я позвала их для разговора. Детвора на улице. Решение далось непросто – уйти из родного дома. Возможно, насовсем. Но оставаться не имело смысла – пойду по миру искать тех, кто слышал про другие порталы, ведущие с Таррана на Уровни. Может быть, найду коридоры в другие миры, а, может, не найду ничего. Время покажет. В Катлане хорошо, мирно и славно, но при мысли о бездействии на сердце делалось худо, а подобную тоску красота местных пейзажей не лечит.

Я не ожидала, что сильнее расстроился отец – глаза на мокром месте.

– Ты не сетуй на нас, Вестушка, что волосы мы тебе… черные. Не со зла.

Он никогда до того не называл меня по-матерински, ласково. Да и плакал на моей памяти раза два – все от большого горя: впервые, когда умерла любимая кобылка Горка, и еще по бабушке.

Мама смотрела больше напряженно, мяла беспокойными руками край скатерти.

А ведь они понимали, – подумалось мне, – что в родном селе «любовь» мне не светит. Никто из своих не посватает, к себе не позовет.

«Мне все равно никто не нужен, кроме Кея». А про него не расскажешь.

Молчание затягивалось. Резвились снаружи на газоне братья – обливались водой из ведра, неслись через открытую дверь их веселые голоса.

– Они останутся, – хрипло произнесла я. Навсегда с вами. – Женятся, будут вам в помощь.

«А я нет».

Мне пришла пора подумать о своей судьбе. Предотвращать неприятности – это здорово, это по-геройски, но будущего я больше не вижу, а сидеть, как цепной пес у родного крыльца, не по мне.

– Куда пойдешь-то?

Правду говорят: отцы дочерей любят. Жаль, что я не замечала этого раньше: как теснится от переживаний за меня в груди у батьки, верила, что сыновья ему милее. Ошибалась.

– Куда ноги поведут.

– Езжай в столицу, – включилась мама, – там есть краска для волос, я слышала, осветляет. Используй. И найди себе человека по сердцу, слышишь?

Всю жизнь краситься? И переживать, если вдруг полезут темные корни? Ну уж нет… Хочу такого, который любит, какая есть.

«Кея».

Я его найду. Может быть. По крайней мере, я буду очень стараться.

О том, что путь мой может растянуться на километры и годы, я старалась не думать.

– Денег я тебе дам, – кое-как согласившись с моей волей, подытожил отец. – Скопил.

– Оставь…

Он даже не послушал.

– Тебе нужнее. Мы прокормимся.

– Ты ведь не сейчас? Я пирогов успею напечь? И селом…

– Не надо селом, – не хотелось, чтобы на меня смотрели с пониманием и сожалением – мол, здесь не сгодилась, так, может, хоть где-нибудь. – Не хочу.

Вздохнул батя. Спешно поднялась, чтобы сготовить еды мне в дорогу, мама.

Сегодня пироги мы с ней вместе замешивать будем в последний раз.

* * *

Кей сразу понял, что оказался возле Катлана: бескрайние поля, леса вдалеке, воздух густой от аромата трав – про такой рассказывала Веста. Коротко, но он запомнил.

Теперь он трясся на телеге, идущей по проселочной дороге – согласился прихватить с собой одетый в поношенную льняную одежду старик.

Когда вышел из Портала, оказался почему-то не в сумерках, но окутанный нежным утренним светом. На вершине покатого холма, откуда на многие километры открывался умиротворяющий вид – желто-зеленые заплатки пашен, синеватые горы вдалеке у горизонта, край бесконечных белых облаков на фоне звенящего синего неба. По-летнему тепло, даже жарко. Когда разглядел квадратики далеких крыш, сразу бросился к людям, чтобы спросить дорогу…

И там встретил первую проблему – его не поняли. Ни слова. Говорили на Терране на языке, которого он никогда не слышал, а переводчика, понятное дело, не нашлось. Встретили, как чужака, с настороженностью, чуть враждебно, но, когда услышали «Веста, Катлан…», расслабились. Указали куда-то вдаль – туда, мол. Он едва не бросился из хаты, в которую вошел, сразу же, но его перехватили, вручили воды, хлеба, чтобы не голодом, – Кей гостеприимству удивился. А после сыскали и старика, что вез бидоны с молоком соседям.

Жестами объяснили – с ним, мол, езжай. А сами с любопытством рассматривали гостя в непонятных плотных синих брюках, со щетиной, в несвежей рубахе.

Откуда пожаловал? Зачем ищет чернявку?

А гость бы и рад, да вот только объяснить ничего не мог.

Больше всего Кей боялся, что при имени Весты, люди нахмурятся. Что мелькнет в чужих глазах печаль и горечь – мол, нет ее больше. Как и Катлана – ты уж извини. Враги сожгли.

И теперь не верил собственной удаче – у нее получилось.

«Молодец, девочка… Моя умница».

Осталось ее отыскать.

Ему почему-то казалось, что он бессмысленно опаздывает – он должен был быть в Катлане еще час назад, нет два, а еще лучше вчера. Слишком медленная телега, слишком расслабленный и ленивый возница – дерганья попутчика он не понимает, речь тоже, – не поторопишь.

Мутила настроение мысль о том, что его, возможно, забыли.

Ничего, они познакомятся, начнут сначала – жизнь длинная. Он сумеет завоевать ее сердце вновь, языку, если не удастся вместе вернуться на Уровни, обучится.

Много вопросов, много волнения – что будут делать, когда встретятся? Пожелает ли Веста остаться здесь или же в Пайнтоне? Если на Уровни, то как? Портал, когда он уходил, оставался открыт. Надолго ли? Пропустит двоих?

Нет, он однозначно чувствовал, что опаздывает. Почему?

Жевал вкусный, хоть и чуть обветренный хлеб, запивал его водой и никак не мог начать радоваться тому, что, наконец, попал на Терран.

Вот сожмет ее в руках, убедиться, что живая, и тогда…

Тогда – Кей знал – отступят кошмары последних ночей, в которых он под дождем, разрываемый на части горем, нехотя нажимает на ненавистный курок.

* * *

Веста.

(Lansdowne – Savage)

Пускаться в долгое путешествие следует с легким сердцем, предвкушая скорые приключения, ожидая хорошего, с надеждой глядя на горизонт.

Я смотрела на горизонт без надежды. Как долго мне придется искать новый портал?

«Возможно, всю жизнь».

Возможно. И отнюдь не потому, что я пессимист. Скорее, реалист.

«Комиссия сюда толпами тургруппы не водит, и, значит, сотни порталов им попросту не нужны. От силы – несколько. Несколько на весь Терран». Каковы шансы на то, что я встречу человека, что-то знающего о секретной двери? А на то, что он, будучи, как и Варви, запуган, поделится нужной информацией? Да еще и под страхом смерти? Смешно.

Если случайно – именно, что случайно – я отыщу другой Коридор сама, смогу ли его активировать? Скорее всего, нет. А даже если смогу, попаду ли в Мир Уровней? Или же куда-то еще?

Погожий ласковый день – в такой хорошо работать в поле или же лежать, безмятежно созерцая облака, на стоге сена, – а мое настроение чернее тучи; один шаг нежеланнее другого.

«Но не сидеть же дома?»

Именно. Под лежачий камень даже червяк не ползет…

Посему приходилось выбирать между «не хочу» и «еще больше не хочу».

Хочу ли я просидеть остаток жизни в Катлане и состариться там же? Нет. Хочу ли годами попусту сбивать подошвы, силясь отыскать заветный «ключ»-Портал? Тоже, если быть честной, не очень.

Почему счастье не случится со мной само? Ведь достаточно я страдала, достаточно пережила. Почему на вышло отыскать лазейку с возвращением, пока работал Информаторский дар?

Тяжелый вздох; жужжали над некошеным лугом шмели.

Если поиски Кея займут, скажем, сорок лет – решусь я переступить порог миров, зная, что он остался тем же, а мне уже шестьдесят?

Конечно, нет.

Именно поэтому меня не радовал путь – практически бессмысленная дорога в никуда, грозившая отнять больше, чем подарит в конце.

Но каков выбор?

За спиной котомка с мамиными пирогами и батин кошель, из которого я втихаря отсыпала половину монет под покрывало на родительской кровати (найдут позже, им пригодятся). Жажду утолит любой ручей.

«Вперед, Веста, не унывай».

* * *

Кей.

– Веста, Веста… – повторял, как заведенный болван, знающий одно слово, Кей.

Бородатый мужик – по-видимому, ее отец, – смотрел удивленно и хмуро – мол, кто ты такой?

– Друг. Я ее очень хороший друг.

Его не понимали.

Симпатичная немолодая женщина в тканом платье до пола дергала главу семьи за рукав, убеждала не то поверить в добрые намерения гостя, не то рассказать, куда отправилась дочь. Кей стоял на пороге добротной одноэтажной избы, построенной из цельного потемневшего от времени бруса – чистые убранные комнаты; запах похлебки с мясом с печи. Простор в несколько соток вокруг, ухоженный сад-огород; настороженные мальчишки за спиной отца – братья.

Его одежда их удивляла – он знал. Не местная, пыльная, странная для здешних мест. Щетина бы ладно, а вот его дикий нетерпеливый взгляд отпугивал.

Батя что-то недобро пояснил. Кей понял – Весты в доме нет. Он почему-то и сам не чувствовал ее присутствия, к тому же, она бы выбежала к нему сама, заслышав голос.

– А где? – теперь он, ища поддержки и снисхождения, смотрел на мать – русоволосую женщину с добрым лицом. – Она мне очень нужна, я давно ищу.

Та всплеснула руками – мол, нет ее. Ушла.

– А куда ушла?

Как же сложно объясняться жестами, но Кей старался – обвел Катлан жестом, как единую большую карту и попросил уточнить направление. Не думал, что ответят, но вдруг вышел из-за спины мелкий конопатый мальчишка и бесстрашно взял его за руку. Вывел за дверь, на крыльцо, и указал на тропу, бегущую далеко, в самый луг.

– Туда ушла?

Пацан кивнул – он, несмотря на языковую разницу, оказался очень смышленым. Или же обладал развитой интуицией.

– А когда домой вернется?

Кей смастерил из двух пальцев человечка – отправил его погулять в одну сторону, после вернул в «гараж» – родной дом. В довесок постучал по перилам крыльца. Когда, мол, придет сюда? Сю-да?

Мелкий понял, но стал серьезным, даже грустным. Отправил своего человечка гулять, но назад не вернул. Пожал плечами – дескать, может, никогда.

– Что, совсем ушла?

«Его искать?»

Черт, он вдруг понял, почему так торопился. Конечно, она спасла село, устроила родным спокойную жизнь, а сама двинула в неизвестном направлении, чтобы, возможно, ускорить шанс их встречи – он бы сам так сделал.

Попрощался он быстро и только с маленьким братом – остальные из дома не вышли. Тот помахал ему рукой.

Первые полсотни шагов, выйдя из-за калитки, прошагал торопливо, затем перешел на бег – гнала вперед интуиция. За пределами Катлана уже гнал, не жалея сил.

«Она, может, ушла искать не тебя, а свою судьбу. А тебя забыла…»

Может. Только он все узнает, как только отыщет ее, а отыскать больше шансов, если двигаться быстро.

Веста.

Здесь в лесу, сразу после заросшего оврага, проходила граница двух сел – Катлана и соседнего Устога. Жители их дружили, но подрастающая детвора, состоящая в основном из мальчишек, часто играла в «погранцов» – охраняла «заставу» от врагов. Бывало, делились на команду своих и чужих, бились деревянными мечами.

В этот раз, углубившись в чащу, я наткнулась не на детвору, но на трех парней, лет по шестнадцать от роду.

Вот же ж… Верно батя всегда говорил: «Зло будит Краю…» и не пускал браться за дело в скверном расположении духа. А я в этом самом скверном расположении уже долго гуляла, и поганая Края, очевидно, проснулась.

Пацаны преградили дорогу моментально.

– Эй, смотри, кто идет… Чернявая какая!

– Ты в Устог? Зачем?

– Не знаем тебя.

– Ребздя, да она, наверное, Турская шпионка – на волосы глянь…

Я не знаю, что со мной случилось, но я взорвалась. Натурально. Так бывает, когда терпишь слишком долго. Почему нет мне ни веры, ни любви в родном мире? Что за напасть? За волосы и гнобят, и гонят. Надоели, хватит…

В иной раз нашлись бы слова, и конфликт бы растворился, не начавшись. Но не сейчас. Не даром я с утра копила в себя неприязнь – теперь она дожгла короткий фитиль до бочки, наполненной порохом, и та бабахнула.

– Шпионка?

Лучше бы им было по десять – в десять мальчишки авантюрные, не злые, все воспринимают за игру. Или по двадцать – взрослым такие глупости в голову уже не лезут. Но, когда тебе шестнадцать и хочется отличиться героизмом на фоне недавних событий, в любом человеке – что говорить про черноволосую девчонку после разгрома Туров – увидишь шпиона. И сам себе поверишь.

Они пускать не собирались. А я – злая как собака – не собиралась сотрясать воздух объяснениями. Мне еще, может, три тысячи километров шагать, а я зависла уже на третьем…

– Пошли вон с дороги.

И достала из-за пояса батин нож. Очень похожий на тот, которым тренировал меня Кей. Знала – запугаю их так, что сами разбегутся.

– Смотри, она с ножом… Точно Турячка! Бьем, ребята, бьем!

Я не ожидала того, что случилось дальше. Оказалось, у «погранцов» за соседней сосной сложены булыжники – не иначе ждали настоящего врага, притворялись защитниками. Или по-настоящему староста отправил? Однако разбираться по-хорошему теперь со мной точно никто не собирался. Когда в мою сторону полетел первый камень, стало ясно, что шутки кончились.

Как была с ножом в руках, так я и кинулась прочь, обратно по тропе в сторону Катлана. Со всех ног, лишь бы остаться живой…

А за мной гнались. Гнались и швыряли камни – один попал по спине, второй чиркнул по бедру.

«А ведь их ноги длиннее, а настроение и моего злее». Догонят, размозжат голову, идиоты. Думают, их похвалят…

– За ней!

Камни летели, как из пушки. Очередной задел ухо, следующий просвистел в миллиметре от плеча.

Поганцы! За этим я возвращалась на Терран? Чтобы почить от удара в затылок неподалеку от спасенного села?

По щекам слезы; легкие начинали гореть от спринта. Меня нагоняли. Скоро схватят за волосы, повалят на землю, примутся пинать…

Когда казалось, что еще секунда и я вынырну из чащи леса, один из булыжников ударил по затылку – не настолько сильно, чтобы пробить голову или отключить, но удар дезориентировал, я запнулась о корень. Упала, выронила нож, слыша приближающуюся погоню, поползла вперед на карачках. Поняла, что сейчас нагонят, сжалась в комок, накрыла голову руками.

«Говорят, по ребрам ногами больно…»

Я плакала.

И тогда, когда меня почти нагнали, и когда вдруг мимо меня с ревом пронесся некто в направлении преследователей. Рык, хрип на незнакомом языке – яростный, озверевший, дикий.

Завязалась драка. Кто-то кричал – обиженно, надрывно. Пацаны? Я боялась поднять голову.

«Тур? Настоящий тур, затаившийся в лесу? Принял меня за свою, решил помочь?»

А что еще думать, если на Терране иначе говорили только Туры? И существовало всего два языка – их и наш…

Драка вышла короткой. Новоприбывший «помощник» молодняк отключил быстро – видно, умелый солдат, не юнец. Я предпринимала титанические усилия, чтобы не скулить. Бежать бесполезно – знает, что я здесь, нагонит. И потому дрожала, ожидая развязки.

Хриплое дыхание, шаги все ближе – треск сучьев под подошвами.

– Веста? Веста!

Этот голос я узнала. Подумала – сбрендила. Подняла от пыльной земли зареванное лицо и, глядя прямо перед собой, глупо спросила:

– Кей?

* * *

(George Skaroulis – Hopes And Dreams)

Кей. Живой, настоящий. Он пах пылью дальних странствий и немножко потом, усталостью и радостью. А я обнимала его, цеплялась за рубашку и жмурилась счастливо, как сирота, внезапно обнаруживший, что у него в этом мире есть родной человек. Не одна!

Он пришел – не верилось. Нашел меня, не оставил воевать в одиночку, сделал практически невозможно – оказался на Терране. Из-за меня!

– Кей… Великая Канория, ты нашел меня! Ты здесь!

А он смотрел с облегчением – боялся, что я его забуду, не узнаю при встрече. И теперь то прижимал к себе, то отстранялся, чтобы еще раз заглянуть в лицо. После что-то хрипло прошептал – я не поняла, но уловила смысл. «Нашел» – вот, что он сказал. И опять стиснул так, что стало нечем дышать.

Зашевелился и застонал поодаль лежащий на земле подросток. Кей, в любой ситуации остающийся солдатом, жестом показал – идем!

Я поднялась с земли, и мы рванули прочь из леса.

– Туда! – я тянула его к родному селу.

Нет – моталась голова, – в другую сторону.

Куда? Хотя, есть ли разница, куда, если мы вдвоем? Мне – нет. Хоть годами теперь готова шагать с ним рядом в любом направлении, и потому согласилась. Если хочет на запад, к холму – почему нет?

– Как скажешь…

Вдоволь наобниматься смогли лишь тогда, когда удалились от границы с Устогом (и ее идиотских пограничников) почти на километр. Присели на обочине вытоптанной копытами лошадей и колесами телег пыльной дороги.

– Ты пришел!

Я была готова завалить его в траву и смеяться. Оказывается, помимо тяжелого булыжника – волнения за село, – у меня на сердце лежал еще один камень. Тот, на котором была надпись «мы с ним никогда уже не встретимся». Теперь и он соскользнул в сторону – стало невероятно легко, счастливо. Кей, мой родной Кей – в рубашке, в джинсах. В джинсах, о которых здесь никогда слыхом не слыхивали! И, Создатель, он пах Уровнями – невозможно объяснить, – ощущался самым настоящим «пришельцем» издалека.

– Как ты сумел? Как смог?

Жаль, что между нами языковой барьер, и ответом мне чаще всего служила лишь нежность в глазах. Иногда Кей что-то шептал, что-то, я уверена, хорошее, ласковое. Не то «девочка моя», не то «как же я рад, что отыскал тебя», и звук его голоса гладил меня по сердцу.

Однако чувствовалась и напряженность. Ее причины стали ясны, когда Кей отыскал палочку и принялся рисовать на пыльной дороге какой-то знак. Прямоугольник.

Я не понимала. Спросила:

– Как ты попал сюда, на Терран? – повторила отдельно с вопросительным выражением. – Терран?

И он ткнул на прямоугольник вновь – вот.

– Что? – и вдруг поняла. – Дверь? Портал?

Прошла человечком из пальцев через прямоугольник насквозь, вздернула брови.

Кей кивнул с облегчением. А после указал на меня, после на себя. Спросил:

– Терран? Катлан? – помолчал. – Пайнтон?

Тут переводчик не требовался. Мол, мы с тобой, где будем жить – на Терране или Уровнях?

– Конечно, Пайнтон! – обрадовалась я. – Но как?

И он махнул куда-то на холм. Поднялся на холм, давай, мол, торопись.

Я, держась за его руку, почти бежала по узкой, уходящей наверх тропке. Мы идем туда, где есть дверь? Та самая, через которую он прошел? Но кто сказал, что она пропустит нас обоих?

«Если вообще к этому моменту не закрылась».

Ведь я отлично знала этот холм и была уверена, что Портала здесь отродясь не существовало. Но Кей пер вперед бульдозером.

Наш подъем занял почти час. Вокруг густая высокая трава; палит солнце – мы усталые, вспотевшие, без воды, в рюкзаке за спиной лишь мамины пироги. Я планировала свое путешествие с учетом того, что буду пересекать реки и ручьи, и теперь удалялась от них.

Спустя еще двадцать минут, когда поднялись на самый верх, устала и окончательно взмокла. Огляделась. Отсюда открывался отличный вид на беспечную равнину и горизонт, близлежащие леса и села, но… более ничего необычного.

– Что мы ищем?

Кей рыскал по плато, словно пес – присматривался, прислушивался, торопился.

– Здесь должна быть дверь?

Он не отвечал. Бороздил траву, как человек, уверенный, что где-то здесь прячется заветный клад – нужна лишь внимательность. Поначалу я следовала за ним, но после утомилась окончательно, присела на плоский, вросший в землю камень, принялась ждать.

Спустя какое-то время Кей вернулся – разочарованный, поджавший губы. И я тут же поднялась, подошла к нему. Обхватила его лицо ладонями, притянула к себе, уткнулась своим лбом в его, прошептала:

– Ну, и Края с ней, слышишь? С дверью. У нас много времени, мы вместе – найдем другую. Поверь, главное, вместе, с остальным справимся, не расстраивайся. Терран не такое уж плохое место, проживем…

И все же я понимала его расстройство. Он хотел вернуться на Уровни со мной, я хотела туда же. Однако счастье нашей встречи продолжало развевать за моей спиной невидимые крылья и обеспечивать невероятный подъём настроения.

– Мы справимся. Главное, не расстраивайся.

Он смотрел на меня тепло, тягуче, и я видела – он согласен, справимся. Просто хотел легкого пути, хотел попробовать войти в одну реку дважды. Увы, не вышло. Спустя какое-то время отстранился, жестом попросил – посиди, а сам обвел рукой плато.

– Хочешь попробовать еще раз?

Кивнул.

– Давай.

И Кей, решительно сжавший губы – солдат, он и есть солдат (такие не сдаются), – вновь отправился на поиски.

Не знаю, как он увидел его – этот едва мерцающий кусок пространства. Дверь. Но за мной вернулся напряженный, возбужденный и радостный – приказал: «Пойдем!» Я побежала следом.

Действительно, дверь. Почти незаметный взгляду постороннего Портал, который оживал по мере нашего к нему приближения.

«Не нашего, – поправила я себя, – Кея». Он, конечно же, реагирует на Кея. И вдруг напугалась, что обратно он пропустит только его, но не меня. Схватила мужскую руку, затормозила спутника.

– А что, если я не пройду? Проход открыт для тебя…

Кей нахмурился. Вновь указал на меня и себя, спросил:

– Терран? Пайнтон?

Я помотала головой – ты не понял, я отнюдь не засомневалась.

Ткнула пальцем ему в грудь, прошла «человечком» по собственной ладони беспрепятственно. Затем указала на себя, и соорудила преграду – человечек будто стукнулся обо что-то и упал.

Кей поджал губы. Было видно – он думал об этом. И боялся того же.

Потому объяснил мне – сначала, мол, ты. Потом я.

Теплое лето; белые облака под бескрайней синевой. Пряный аромат трав; ласковый ветер и шорох качающихся стеблей – звук мира и покоя. Что, если теперь, когда Кей только оказался здесь, он непостижимым образом окажется «там», а я останусь «здесь»? Что, если нас вновь разъединят?

– Может, не пойдем? – я дала слабину. Так не хотелось рисковать недавно обретенным счастьем, да и чего врать – я попросту боялась.

На этот раз мое лицо ладонями обхватил он. Серьезно глядя в глаза, что-то говорил. Наверное, что все будет хорошо, мы окажется на Уровнях оба. А если нет, мы в любом случае найдем способ отыскать друг друга. После ненадолго умолк. И вдруг спросил:

– Катлан?

Мол, хочешь, не будем пробовать? Будем жить здесь – я согласен.

Он умел принимать сложные решения.

И я вдруг устыдилась – с каких пор заделалась размазней? Я – Веста, которая не побоялась прожить в чужом мире год, не побоялась рисковать ради спасения родных. Неужели побоюсь рискнуть теперь, на этот раз ради собственного счастья?

Втянула воздух, медленно выдохнула его, собираясь силами. Я тоже умею быть сильной и принимать сложные решения.

Кивнула:

– Давай пробовать. Пойдем. Я – первая.

Мы приблизились к двери, которая, чуя Кея, начала едва слышно гудеть. Сколько бы еще она простояла здесь, на безлюдной вершине, под палящим солнцем? Верилось – недолго. Наверняка Портал имел «срок действия», и нам повезло, что мы вернулись раньше, чем он «истек».

– Я – первая? – вопросительный взгляд на Кея. – Может, вместе?

И два человечка рядом – бок о бок.

Очень хотелось держать его за руку. Вот только велик риск, что, если шагнем вместе, меня попросту отсечет, а коридор схлопнется.

Нет – Кей качал головой. Он был непоколебим. Мой прекрасный мужчина в пыльной рубахе и джинсах, чуть обросший, со щетиной и непреклонностью во взгляде.

И что-то прошептал мне. Может, «я тебя люблю», может, «встретимся на той стороне», может, «все будет хорошо». Все будет хорошо – это точно.

Вот только, когда я подошла к двери, я успела помолиться Крае. Никогда не молилась черной Богине, но тут попросила: «Не сетуй, если в этой жизни я делала что-то неправильное или недоброе. Я по глупости, но не со зла. И пусть именно сейчас не случится плохого, пожалуйста, не нужно больше страданий…»

Не знаю, услышала ли меня та, в которую я даже не верила, но ощущения внутри успокоились, словно кто-то смилостивился и дал зеленый свет.

Прежде чем отдать себя воле коридора, я предварительно набрала полную грудь воздуха, как будто собиралась прыгать с обрыва в океан, а после сделала самый правильный или самый критичный шаг в своей жизни. В очередной раз определила судьбу.

* * *

Мир Уровней. Пайнтон.

Кей.

(Wayne Gratz – Quiet Dancer)

– Как же я по всему этому скучала!

Ночь, темно, а счастливая Веста, сидя на земле все в том же тупичке, куда Кей не так давно завернул и обнаружил Портал, радостно ощупывала руками шершавый бетон.

– По асфальту, стеклу, высоким домам…

Любая другая морщилась бы от запаха отходов, исходившему от бочков с помоями, но не она.

– Кей, как же я счастлива… Пайнтон… У нас получилось,… не верится, да?

Они снова говорили на одном языке – помогал встроенный в мир Уровней переводчик.

Не верится. Он и сам не рассчитывал, что все пройдет так гладко. Шаг, второй – и они оба здесь.

– Но больше всего я скучала по тебе…

Его обняли нежно, жадно, как ценного и родного, а Кей мысленно страдал от того, что скоро, нет, прямо сейчас должен ей сообщить.

– Веста…

– Я счастлива, веришь? Как никогда раньше. Мы встретились, мы здесь…

Он должен разбавить ее бочку меда ложкой дегтя.

– То же небо, – Веста смотрела на небо, – другое, не такое, как над Катланом. Другие звезды…

От нее исходили осязаемые волны счастья, и Кей скрипел зубами от того, что вынужден нарушить идиллию.

– Веста, нам некуда идти…

– Что?

– У меня ни дома, ни машины, ни денег. Ничего.

Вот и сказал. Признался, как в прорубь нырнул. Противно, стыдно за самого себя, но лучше честно.

А она – он не верил своим глазам – смеялась. Ни тени раздражения, ни разочарования, ни даже удивления.

– Ты все отдал Информаторам, чтобы открыть дверь?

Поразительно догадливая женщина.

Кей сам не ожидал, как напрягся в ожидании ее реакции. А теперь выдохнул, чуть расслабился.

– Почти. Давай отыщем какую-нибудь лавку, я расскажу.

Она все-таки нашлась – лавка. На берегу не то узкой неприглядной речушки, не то широкого ручья, что протекал вдоль проспекта Абеля Кутини. Ночь после дождя свежая, прохладная. У него нет даже куртки, чтобы набросить на плечи спутницы. Зато есть горячая рука, которой он обнимал. И до сих пор поражался тому, что никогда не наблюдал подобной реакции у Элены – восторга, искренности, даже ликования от одного лишь факта, что они вместе. Он грелся о Весту, как о сияющее в ночи солнце. Вокруг та же невзрачная окраина Пайнтона, шестиэтажные дома, пустынные улицы – но, Создатель, насколько другими они воспринимались теперь, когда рядом была она.

– …Поначалу они сказали, что дверь не откроют. Никак и ни за какие деньги. Я тогда… расстроился.

Кей радовался, что не нужно подбирать какие-то специальные слова, а можно просто быть честным. Да, расстроился – она поймет.

– И только во второй раз задал верный вопрос: а есть ли вообще шанс? Как-нибудь, как угодно? И тогда услышал про то, что это случится, если я буду готов все отдать.

– Все-все?

Она заглянула ему в лицо с уползшими вверх бровями.

– Именно.

И дальше говорил. Как переписал на друга дом, как перевел деньги со счетов в госпиталь, как после раздавал на улице вещи. Бродил без цели и направления, ел со стендов, ночевал в парке. О том, как злился, сомневался, проклинал себя за глупость. Но не останавливался.

– Я верил, что Информаторы не врут. Просто не понимал, что еще нужно сделать.

Его ладонь гладили женские пальцы. Теплые, настоящие. Она вернулась – живая, любящая, скучавшая по нему. Счастье. Узнала, когда встретились в ее мире, бросилась на шею. Мечты сбывались одна за другой.

Веста не перебивала, но переживала его историю вместе с ним. Удивлялась его смелости, восхищалась упорством – он непостижимым образом чувствовал ее эмоции. А когда рассказал про помощь другим и про то, что понял в самом конце – «отдавать можно и без денег, ничего не имея…», – вовсе обняла за шею двумя руками, стиснула, как любимую игрушку, с которой отныне не собиралась расставаться.

– Ты молодец…

– Я… все отдал.

– И получил главное. Ты это сделал.

– Теперь я нищий.

– Ты для меня самый богатый…

Он понимал, что глупый вопрос, что он уже знает ответ, но совесть требовала произнести слова вслух:

– Скажи, я нужен тебе такой? Безо всего?

Смех Весты – тихий, искренний и теплый – залечивал старые шрамы от ран, нанесенных другой.

– Конечно, нужен. Больше всего на свете. Кей, а чем я сейчас от тебя отличаюсь? У меня тоже ничего нет. Ни дома, ни денег – только монеты другого мира в рюкзаке, бесполезные здесь. Я тебе нужна такая?

– Очень.

Больше всего на свете. Глупый вопрос. Сидя в ночи незнакомого квартала на сырой после дождя лавке, он был счастлив, как пацан. Как когда-то давно, до того, как ушел на войну. Тогда он верил в любовь. Теперь тоже.

Как мало, оказывается, нужно человеку для безграничной радости – всего лишь чьи-то руки, зарывшиеся в твои волосы, уткнувшийся в щеку нос, и безмолвное «я тебя никому не отдам. Любого».

Благослови Создатель момент, когда у них все получилось. Они снова вместе.

– Скажи, – спросила Веста тихо после паузы, – как тебе удалось пережить ту ночь?

«Ту», – он понял. Ту, когда под грозовые раскаты пришлось стрелять в нее спящую.

– Тяжело, – ответил глухо и вздохнул. До сих пор помнилась тишина в собственном доме и пустота на сердце. – Давай в следующий раз обойдемся без этого, ладно?

– Ладно, – она заглядывала ему в лицо. А он, оказывается, и забыл, насколько она красивая – темные бездонные глаза, бледная кожа, черные волосы, дерзкие брови – тонкие, очень женственные. Аккуратный носик, изогнутые, как лук, губы – она так часто их прикусывала в прошлом. – Ты не переживай, мы справимся. Найдем приют для бездомных, поедим. После найдем выброшенную газету с объявлениями, отыщем работу…

Она никогда не сдавалась – он улыбался – и уже все продумала. Боец – это качество души, которое не теряется.

– …главное, что мы здесь, что дверь пустила меня тоже. И к нам не прицепилась Комиссия. Остальное не важно…

Ответить он не успел. Удивился, когда посреди ночи и прямо позади их лавки остановился автомобиль. Синхронно хлопнули дверцы. Напрягся, приготовился дать отпор, если кто без добрых намерений, развернулся…

И заиндевел.

Потому что на обочине стояла серебристая машина с белой полосой на борту. И двое вышедших людей по описанию выглядели, как те, кого в народе называли «комиссионерами».

– Типун тебе… – произнес тихо. Верно говорят, не стоит поминать того, кого не хочешь видеть.

В его ладонь вцепились горячие пальцы.

Веста тоже догадалась, кто пожаловал по их души.

* * *

Веста.

(Wanderer – Ilya Beshevli)

Говорить нам запретили. В прямом смысле. Долго везли куда-то на машине, подвезли к высотному зданию, проводили внутрь. Завели в один из кабинетов, где уже ждали двое других мужчин, сидящих за длинным столом.

Моя душа ушла в пятки.

Комиссия. В первый раз я попала на Уровни без приглашения, во второй тоже. Приплыли.

«Края, только не сейчас…»

И это поганое чувство, когда ты уже стоял на пороге рая, вдыхал ароматы блаженства и наслаждения, но тут схватили из-за спины. Оттащили от вожделенной двери, нацепили наручники, залепили губы скотчем… А до счастья всего секунда, последний шаг…

Мы с Кеем сидели на разных стульях, но близко. Смотрели на тех, кто не смотрел на нас – Комиссионеры пока предпочитали нам экраны, вмонтированные в поверхность стола на манер горизонтальных плоских мониторов. Мониторы, правда, были необычные – парящие над поверхностью, голографические – о таких мне когда-то давно рассказывал Фредерик. Не помню, зачем и для чего, кажется, мы оба были пьяны. Я – для того, чтобы забыться и ничего не чувствовать, а мой бывший муж в очередной раз что-то праздновал. Не суть.

Внутри с каждым мгновением что-то обрывалось. Кей сидел рядом прямой, как палка, бледный, но с решительно поджатыми губами – он не собирался сдаваться. Я тоже. Но… Если нас опять разъединят, сколько времени мы потратим на поиски друг друга вновь? Если меня отправят на Терран, а его оставят в Пайнтоне… Что ему придется отдать на этот раз для открытия Портала, и выйдет ли? Удастся ли мне отыскать дверь, а если да, то получится ли в нее пройти?

«Они вышвырнут меня отсюда…»

Мне делалось дурно. В голове сценарии один хуже другого. Физически жарко, душно, и теснит грудь стальное ожидание чего-то плохого, ужасного.

– Итак, что у нас тут?

Один из Комиссионеров оторвал взгляд от монитора.

«Что». Не «что» – «кто»! Не для него, видимо.

Они были именно такими, как о них рассказывали: с лицами, на которых ноль эмоций. Равнодушные, на вид совершенно бездушные, одинаковые из-за идентичной серебристой одежды. У обоих короткие волосы и невыразительные глаза, но очень неприятные цепкие взгляды. Спорить с ними все равно, что с вековыми булыжниками. Последние и то проявят больше сочувствия – так почему-то казалось. Я прозвала их «правый» и «левый», потому что представители местной власти не соизволили представиться.

Сейчас смотрел прямо на меня и вещал «правый»:

– Мисс Веста Керини, уроженка Террана, дважды попавшая на территорию мира Уровней без приглашения…

Он как будто читал строчки, сотканные в моем сознании самым сильным страхом.

– В первый раз мы оставили все, как есть, так как получили уведомление сверху о том, что вы посетили нас ненадолго и вскоре отправитесь назад. Так и вышло. К тому же, ваше появление, согласно Карте Судеб, не вносило в жизнь окружающих вас людей значительных изменений…

Мне было противно. Я наивно думала, что год кантовалась в Пайнтоне тайно, что никто обо мне не знал, потому как не заметил. Глупая. Они, похоже, изучали меня и мое нижнее белье под микроскопом, наблюдали за утехами с Фредериком невидимыми объективами и удовлетворенно кивали – мол, ведет себя, как задумано. Тихая девочка, «никакая» – можно оставить. Сделалось гадко.

Мистер «правый», как ни в чем ни бывало, продолжал:

– Ваше второе появление, случившееся около часа назад, носит спонтанный характер и на этот раз было спровоцировано тем, что мистер Джеронимо сделал то, за что мы обычно назначаем смертную казнь – открыл портал между Мирами.

Совсем плохо. Меня, может, и вышлют назад, а его теперь накажут. Я не смотрела на Кея, но испепеляла кабинет вместе с его обитателями ненавидящим взглядом. Сволочи бездушные. Сильно мы им тут помешали? Верно о них говорили – за любое проявление своеволия карают жестоко. Гады!

«Лучше бы мы остались на Терране». Только поздно.

– Мистер Джеронимо…

У «правого», кажется, были полномочия говорить первым. «Левый» молчал и продолжал что-то читать. Может, детектив? Комиксы, техническую литературу? Или же наши «досье»?

– Вы, в отличие от мисс Керини, являетесь полноправным гражданином Мира Уровней и попадаете под юрисдикцию наших законов.

Кей скрипел зубами. Помня о том, что нам запретили говорить, он все же, я чувствовала, хотел вставить, что «их поганых законов не нарушал». Что взял данные у Информаторов, что активировал программу, составленную ими же – Комиссионерами, что…

Сказать ему не позволили.

– Мы знаем, что данные о том, как активировать межмировой проход, Вы взяли у Информаторов – это допустимо. Знаем, что Вы выполнили все условия, которые Вы называете «все отдать», чтобы программа сработала, – значит, расцениваем Ваши действия, как честные. Портал был настроен на то, чтобы пропустить Вас на Терран, а после позволить вернуться обратно, и посему наказания не последует. Однако появление с Вами гостьи – досадное недоразумение, которое нам придется исправить. Мисс Веста Керини будет депортирована из Мира Уровней без права на возвращение.

Мы чувствовали с Кеем одно и то же – я знала. Кипели от негодования. И еще от расстройства. Сколько лет мы потратим на то, чтобы встретиться вновь? Сколько километров прошагаем, сколько препятствий преодолеем? Для чего все это? Зачем?

Душила злость. И очень хотелось рыдать. Мы всего лишь два человека, желающие быть друг с другом, для чего сложности? Неужели невозможно понять? И если не способствовать воссоединению, то хотя бы не мешать?

Лить слезы от бессилия – последнее, что я буду делать в этом кабинете. Но, признаться, очень хотелось.

Сжимала горло безнадега. Сколько у нас с ним минут? Одна, две, пять, прежде чем нас разъединят? Теперь я смотрела только на Кея, а он сжимал мою руку. Говорил молча глазами: «Я тебя найду, верь мне». И одно дело не рыдать перед Комиссионерами, другое, когда на тебя смотрит любимый мужчина. А мне хотелось шептать: «Я так не хочу, понимаешь? Не снова отдельно…»

Я, конечно, дождусь. Я не сдамся, как никогда не сдавалась, но…

Мы вообще перестали их видеть – представителей власти. Остались только глаза Кея – злые, но не на меня, отливающие невидимой сталью. И боль на их дне. Она и проложила на моих щеках мокрые дорожки.

Я любила его. И выражала так, как могла: сжимала пальцы и изливала миллион неслышных слов взглядом.

«Люблю тебя».

«Я тоже тебя люблю».

Мы готовы были сражаться друг за друга до конца.

И, занятые немым общением, не сразу заметили, как «левый» что-то тихо говорит правому. Указывающий палец на определенную строчку экрана; хмурый задумчивый взгляд «правого».

Они… совещались?

И вдруг против воли, как почти дохлая уже птица, шевельнулась надежда.

Долгая гнетущая тишина, мыслительный процесс; «правый», прежде чем заговорить вновь, несколько раз что-то перечитал. Затем, словно нехотя, мол «зачем пересматривать решенный вопрос?» спросил:

– Мистер Джеронимо, как именно сформулировали свой ответ на Ваш запрос Информаторы, можете припомнить?

То был первый раз, когда одному из нас позволили открыть рот. Прогресс налицо, блин.

Кей прочистил горло. Ответил хрипло, но спокойно.

– Они сказали, что если я все отдам, то дверь на Терран откроется сама собой.

И представители Комиссии переглянулись. Я уловила секундное удивление, замешательство, даже любопытство. Затем голос впервые подал «левый»:

– На самом деле процесс, который Вы называете «все отдать», активировал программу не открытия двери между мирами, как Вы в то верили, но несколько иную задачу – помощь в исполнении Вашего самого заветного желания. И в этом есть разница.

Кажется, они молчаливо спорили – эти двое в одинаковой одежде. «Левый» теперь напирал, «правый» соглашался. И снова первый:

– Скажите, Вы могли бы озвучить, каким являлось Ваше желание, когда Вы согласились «все отдать»?

У меня глухо ударилось о ребра сердце. Это странная «оговорка», «опечатка» или же дополнение – наш шанс. Ведь Кей не дурак, он его использует!

Немой крик: «Давай, Кей!»

И он использовал:

– Моим желанием являлось отыскать мисс Керини, где бы последняя ни находилась, и жить с ней счастливо.

Снова «переглядки» Комиссионеров.

– Жить с ней в ее родном мире или Мире Уровней?

– На Уровнях, – уточнил Кей. – Если она даст на то согласие.

Он общался сквозь зубы, но, как опытный юрист. И как умнейший мужчина на планете. Понял, что это, возможно, наша свобода и наш шанс – один на миллион.

– Мисс Керини дала согласие?

– Да, дала.

– Вы дали согласие прожить жизнь совместно с Кеем Джеронимо в Мире Уровней?

Взгляд-рентген на меня.

– Да.

Я ответила правду. Ведь Кей действительно спрашивал, а я действительно отвечала. Хоть к детектору лжи подключите.

– Это меняет дело, – подытожил «левый» после паузы. – Если Вашим заветным желанием была совместная жизнь на Уровнях с мисс Керини, то переход Вашей гостьи в Пайнтон мы теперь рассматриваем как санкционированный. Мы никогда не перечим созданным нами же законам.

Это было странное ощущение – классное. Будто стальная петля весом в тонну с грохотом рухнула с шеи на пол, будто отщелкнулись кандалы. Мне только что легально разрешили остаться на Уровнях, потому что молодчина Кей сумел «отдать все» и тем самым активировал фиг знает какую программу, способную помочь в осуществлении любого его желания. Он молодец! Умница! Он мой герой!

«Правый» рассматривал нас с прищуром. Кажется, он до сих пор не решил, как на нас реагировать – как на преступников или же как на добропорядочных жителей Пайнтона.

– В таком случае, мы приносим свои извинения за задержку, но, как вы понимаете, мы были вынуждены прояснить обстоятельства.

– Да, конечно.

Этот сдержанный королевский кивок Кея я запомню надолго. Будь в его руках оружие, способное поразить Комиссионеров, он испепелил бы их всех.

– Мы… можем идти? – все еще не смея радоваться, спросила я.

«Правый» покачал головой.

Вот же гад…

– Так как Вы теперь новоиспеченный житель Мира Уровней, мисс Керини, мы должны обеспечить Вас необходимым наборов документов. Это формальность. А так же стартовым пакетом, который полагается каждому, кто переселяется в наш мир.

Что угодно. Как угодно. Лишь бы как можно скорее убраться из этого здания и этих людей – желательно навсегда.

Эпилог

Веста.

(Kevin Kern – In My Life)

Кей шутил, что это я притащила теплую погоду из Катлана в Пайнтон. И да, где это видано – октябрь, а он с голым торсом. Крепким, накачанным, красивым, чуть вспотевшим от непривычного для этого времени года тепла и неустанного труда – Кей мастерил в саду стайку. А я, забросив ведро и швабру, наблюдала за ним из окна.

Окна нашего собственного дома.

Не верилось…

Позавчера, когда Комиссионеры упомянули «стартовый пакет», я думала, мне вручат удостоверение личности, что-то похожее на карту города и недельный моток талонов на еду, но мне предложили выбрать… жилье. Жилье! Сообщили, мол, есть три свободные квартиры поближе к центру и один домик подальше от центра – небольшой.

Кто бы сомневался, что я выбрала именно его – «домик». Да, одноэтажный (всего три комнаты и кухня), но с огромным садом и добротным (пусть пока еще пустым) гаражом на две машины. Блин, но ведь собственный дом! Разве нужны слова?

Мы посреди ночи добирались до него на такси. В руке зажат единственный, нанизанный на колечко ключ; в рюкзаке деньги. Нет, не те, которые мне перед благословением в дальний путь выдал батя, но другие – местные. Десять тысяч долларов – оказывается, они тоже входили в «стартовый пакет». Признаться, выходя из высотного стеклянного здания, я уже почти «любила» Комиссионеров. Нежности не испытывала, но частично уважала. Да, конечно, поначалу они нагнали на нас страху (и все могло закончиться плачевно), но, когда ситуация развернулась, не оставили жить на улице, снабдили «едой и водой», выпроводили вполне доброжелательно.

До сих пор помнилось: спустя пару секунд после того, как мы отъехали от их «офиса», я обернулась, чтобы еще раз на него взглянуть, и обнаружила в окне заднего вида пустырь. Здания не было. Чудно…

Наверное, поэтому я так хотела обратно в мир Уровней. Из-за таких вот необъяснимых чудес.

Кей держал гвозди во рту, сжав губами и сосредоточенно орудовал молотком. Где-то достал доски, уже распилил их, соорудил каркас. Абрис лица и фигуры высвечен солнцем; трава еще зеленая, небо чистое, почти лето… И вправду, как на Катлане.

Полы вымыты, в кастрюле на суп варится мясо.

Хорошо, что она нашлась в доме – кастрюля. А вместе с ней плита, холодильник, стиральная машина и достаточное количество мебели для того, чтобы дом смотрелся вполне уютно. Собственно, не важно, что в нем чего-то не хватало, я уже любила его всей душой.

Его. И того, на кого сейчас смотрела через окно.

Вспомнилось, что так часто смотрела на отца моя мама.

Сад простирался далеко в глубину; за забором лес – нам повезло. И потому этим утром меня на тумбе возле кровати опять ждали полевые цветы.

Кей…

Вот мы и вместе.

Так странно – казалось бы, только встретились. До сих пор помнилась наша первая ночь, «погоня» Хоскина, пули. И не пожатая в ответ рука – тогда «Кей Джей» просто выполнял свою задачу. А теперь он был моим.

И нет, он почти не поменялся с тех времен. Не начал сыпать признаниями в любви, не сделался слишком нежным или болтливым, остался собой – молчаливым, немногословным. И лишь одно изменилось – из его глаз, из самой их глубины, ушла темнота. Она была незаметна тем, кто не знал Кея хорошо, – я же его чувствовала. И теперь видела – на дне зрачков «распогодилось». Что-то осталось в прошлом и больше не тяготило. Нет, не забылась война и Элена, но они перестали его дергать за душу, сделались набором пыльных черно-белых фотографий, который за ненадобностью поместили в альбом и задвинули под кровать.

Кей больше не жил прошлым, он жил сейчас.

С упоением, будто никогда не занимался чем-то более приятным, спиливал части досок, крепил их между собой, вколачивал один за другим гвозди.

А я любовалась. Тишиной этого отдаленного (и идеального для нас) места; цветением поздних трав, разлившимся вокруг мягким солнечным светом. Наслаждалась ощущением, что нахожусь там, где хочу и с тем, с кем хочу, что больше не нужно спешить, искать, волноваться, страшиться неизвестности. Да, она – неизвестность – никуда не делась, но постигать ее шаг за шагом мы будем уже вдвоем с Кеем. А это другое, это – счастье.

В какой-то момент мой благоверный обратил внимание на меня, торчащую в окне. Не спеша приблизился, что-то достал из кармана брюк. Подождал, помолчал, даже как будто смутился. Затем показал – скрученное из проволоки симпатичное узорное колечко. Протянул на ладони.

И я взяла. Идеально, впору. Примитивное, но сделанное с большим терпением и душой.

«Когда он его мастерил? Пока я спала?»

Да, Кей часто молчал, но свое отношение всегда выражал делами. И я знала, что именно это кольцо, какие бы другие ни появлялись в моей жизни, останется самым памятным.

– Некрасивое, я знаю…

Он присел рядом на лежащее под окном толстое бревно.

А мне красивое. Очень. Только говорить было сложно из-за чувств.

– Я ведь свое настоящее парное выкинул. Когда вернулся с Войны,… (а она ушла к другому). Зашвырнул коробку в лесу в овраг и никогда ее не искал.

Кей посмотрел на меня. И вновь вспомнился отец – его взгляд на мать. Тот, от которого знаешь, что рядом с тобой самый надежный в мире человек и что он со всем справится.

– Я закажу нам новые с первой зарплаты, ладно?

– Ладно.

Мой шепот было почти не слышно. Мне нравилось и из проволоки. Но ему хотелось заработать на красивые – я понимала.

– Уже придумал, чем хочешь заниматься?

Это мы про планы. Конечно, еще прошло всего ничего – вчера только покупали одежду, которой ни у него, ни у меня не было.

– Не знаю, – Кей тоже смотрел на сад, который нравился ему не меньше, чем мне, – может, открою автомастерскую – гараж позволяет. Если ты не против.

– Конечно, не против.

– Или же пройдусь по ребятам – многие сидят без дела.

Этой ночью он рассказывал мне, что, оказывается, скучал по ним – военным товарищам. И что, если бы не этот случай, никогда бы их, наверное, уже не навестил.

– Поговорю, соберу, может, откроем охранное агентство. Все рукастые.

Чем бы он ни занялся, мне всегда будет рядом с ним классно. Спокойно (не в плане тела, а на сердце), хорошо и правильно.

– За старое… не хочешь?

Мы еще об этом не говорили, но я видела – Кей изменился. Может, и опасная тема, до сих пор ему неприятная, но лучше было спросить.

– Не хочу.

Ответ прозвучал коротко и глухо. А после пояснение:

– Я много чем… не горжусь. И подумал, что пока жив, может, смогу быть кому-то чем-то полезен.

Сказал. И хотел было пойти дальше мастерить стайку, но почему-то задержался. Вдруг посмотрел на меня открыто, пронзительно.

– Скажи, Веста, почему ты меня выбрала?

И ведь не праздный вопрос.

– Я не самый красивый, добрый, разговорчивый…

– Да-да, – во мне вдруг проснулась прежняя язва, – не самый романтичный, чуткий, внимательный и сентиментальный. Ты вообще, можно сказать, высокомерный чурбан, который когда-то отказался пожать мне руку. Вот я и решила, что однажды ты будешь моим, чтобы, наконец, понял, что я – самая прекрасная!

– Я понял.

Он так это сказал, что всякая язвительность улетучилась. И, хоть во взгляде Кея теперь плясали смешинки, серьезной сделалась я.

– Скажи, разве выбирают за что-то? Хорошо мне с тобой, правильно. А тебе не так?

– И мне так.

Он поднялся с бревна, повернулся ко мне лицом, наклонился. Со стороны, наверное, можно было писать картину маслом – первое свидание. Мужчина со стороны улицы, женщина с мечтательным выражением в оконном проеме.

У нас с ним так много всего впереди: совместное исследование Уровней, путешествия и такие вот молчаливые, но самые бесценные среди всего минуты счастливой тишины. И мир вокруг теплый, словно бархатный, всецело сосредоточившийся на одной-единственной секунде – касании щек и мирном стуке сердец. В молчании порой больше любви, чем в любых словах.

И мы молчали. Варилось на плите мясо; грело сад лучами осеннее, но еще теплое солнце, шумел за забором лес.

Хорошо внутри, хорошо снаружи.

Спустя пару секунд:

– Пойду дальше стучать молотком.

– Ладно.

– А что у нас на обед?

– Суп.

– Наваристый?

– Очень. Я позову.

– Хорошо.

Вот таким я его и буду любить. Неромантичного, но готового бессловесно положить к ногам целый мир.

Прежде чем вернуться к приготовлению обеда, я потрогала проволочное, чуть-чуть царапающееся кольцо и улыбнулась.

Конец.

Послесловие

Почему-то о многом хочется вам рассказать. Может, потому что это наша с вами минута, когда хочется просто пообщаться. Я по вам скучала. Именно так. Может, поэтому и родилась «Веста». Помнится, в марте я ходила по улицам, одержимая мыслью ухватить за хвост идею, которая пробьет меня на чувства, но беда – вся музыка была многократно переслушана мной, а чаще всего именно музыка – катализатор моей эмоциональности. Но я не сдавалась. Как-то открыла ВК и принялась ходить по вашим аудиозаписям вразнобой, в надежде наткнуться на незнакомую мелодию, которая возьмет за душу.

Это случилось неожиданно, в маршрутке. Когда песня только заиграла, я хотела прокрутить ее «вперед», потому что это был русский рэп, который я почти никогда не люблю. Даже не знаю, почему я решила ее слушать. Первый раз она пропихивалась в меня колючей проволокой, смесью гороховой каши с бананами и перцем чили (в общем, несовместимым сочетанием), сама не знаю, как (а, главное, почему) дослушала ее до конца.

И тут же включила еще раз. И еще. И еще раз пятьдесят в последующие три дня. Этой песней, которая родила внутри «Весту» стала композиция Игоря Корнелюка, написанная к сериалу о войне, – «Письмо». Послушайте, я бы даже настояла на этом, если бы имела на вас хоть какое-то влияние (смеюсь).

Ну, что-то магическое в ней есть, «прошибательное». И почти сразу мне привиделся Кей – нормальный адекватный человек, которого кто-то дорогой его сердцу не дождался с войны. Обидная ситуация. Я не оправдываю его дальнейших действий, я вообще стараюсь никого не осуждать и не оправдывать, просто понимаю, что разные бывают события и реакции на них людей.

Что касается Весты, я всегда знала, что однажды будет такой сюжет: «чужие сжигают родную хату», героиня остается одна и должна все исправить. Так и сложились эти двое воедино.

Да, знаю, вы всегда ждете знакомых ребят с Уровней, но мне здорово, что в этой книге есть сами Уровни, а, значит, место уже родное. В конце концов «Халки», «Стивены» и «Дэйны» тоже когда-то не были родными. Может, после прочтения романа не чужими станут и Кей с Вестой.

А насчет «все отдать…» – тут напишу отдельно. Вообще была мысль писать отдельный роман с этим сюжетом. Скорее всего, это была бы «Рыжая Клякса 2» – полновесный роман, – но так вышло, что идея ушла сюда, я не жалею.

«Все отдать» – этот ключ работает для любого мира. И нет, совсем не обязательно, как Кей, переписывать на друга дом и раздавать нищим одежду, здесь смысл в другом. Когда человек морально готов все отдать, он «отцепляется». Теряет привязки, отпускает нити, багаж, несбывшиеся надежды и ожидания, он просто все отпускает. И тогда уходят энергетические блоки, препятствующие приходу желаемого в жизнь. Так что это не сказка.

Знаете, мне почти сорок. И я только сейчас учусь наслаждаться. Запахом цветущих кустов, неторопливо текущим летом, ощущением родных стен, вкусом сырников на завтрак. Наслаждаться – это умение, которое в нас, к сожалению, с детства не очень развито. Но ему можно обучиться с нуля. Мне очень нравится этим заниматься – развивать свой «наслаждатор».

Я это к чему… Не знаю, когда и о чем я сяду писать в следующий раз, но точно знаю, что хочу, чтобы новыми строчками вы обязательно наслаждались. Теми запахами, звуками, цветами и эмоциями, которые в них будут и которые я очень постараюсь полновесно и объемно передать.

Обязательно выделяйте на себя любимых в день по много (сколько возможно) минут – чтобы никого другого в голове, только вы, только мир, только ваша вкусная чашка чая или кофе, шум машин на дороге или же шепот берез, чтобы небо, которые вы видите, чтобы облака, похожие на мыльные кучи, чтобы раскрытые настежь окна в сердце.

Это ваш мир, он создан для вас.

Как и мои книги.

Я вас всегда люблю.

До скорых встреч.

Ваша,

Вероника Мелан

15.07.19

Примечания

1

Коричневый пигмент, выделяемый птицей Мэа.

Content

Вероника Мелан
Веста

Часть первая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Послесловие

Примечания