Полечева Виктория

Рассказы из шкафа

Шкаф

Он сидел в шкафу третий час. Пахло деревом, лаком, а еще чуть-чуть одиночеством. Степан почесал затылок и хотел уже было вылезти, но вновь передумал. Квартира, на которую он работал, по сути, всю жизнь, пугала пустотой огромных комнат.

Когда-то давно, засыпая в стылой комнатушке с перекошенными стенами, маленький Степа дал себе обещание, что рано или поздно купит если не замок, то непременно большой дом. В котором можно будет и с мячом погонять, и велосипед поставить, да хоть машину в коридоре припарковать. Тогда у Степы, конечно же, не было никакой машины. Впрочем, велосипеда с мячом тоже. Просто ему мечталось, что однажды он станет Большим человеком. Одним из тех, кому не надо думать о долгах, коммуналке или проходившейся куртке. Одним из тех, кто может себе позволить быть свободным.

Еще со школы, едва получив паспорт, Степа принялся работать. Жизнь летела мимо, приходили и уходили разные люди, а Степа смотрел только вперед, на свой призрачный дом, на Большого будущего себя.

В семнадцать лет он съехал в небольшую квартирку на отшибе, даже не задумываясь о том, что она станет его домом на четверть века. Там Степа только спал, а в остальное время работал, работал, работал, стараясь как можно быстрее обзавестись своей крепостью. К тридцати пяти Степа неожиданно притормозил и, отдав все сбережения, купил квартиру неустанно стареющей маме. Ведь у него впереди были еще десятилетия, а у нее – только годы. Он подарил ей еще и серого котенка, но мама тихо прошептала: «Лучше бы внуков».

Степану, тогда его уже звали важно – Степан Петровичем, пришлось все начинать с нуля. Но к сорока у него было самое главное, что только можно накопить – знания и опыт. Вместе с ними Степан очень быстро добился одного повышения, потом другого, а следом и третьего.

И вот он уже стоял на пороге собственной квартиры, то ли руки дрожали, то ли ключ не подходил к замку. Когда дверь скрипнула и поддалась, Степан облегченно выдохнул. Его немного мутило. Сорок два года гнаться за одной мечтой – немалый срок. Он шагнул внутрь и поставил коробку на поблескивающий в свете уличных фонарей ламинат.

Степан побродил по комнатам, и эхо бродило за ним, заглядывая в каждый темный угол. От холода и пустоты новой квартиры Степан поежился и поймал себя на мысли, что уже скучает по своей комнатушке, которая казалась теплее только тем, что стенами прилегала почти к самому телу.

Степан вошел в библиотеку, или в зал, или в спальню – он еще точно не решил, что здесь будет, и похлопал по боку огромный шкаф красного дерева. Он купил его совершенно спонтанно, чуть ли не раньше самой квартиры. Почему-то просто захотелось хоть раз в жизни исполнить свою мимолетную прихоть.

Степан уселся на пол рядом со шкафом, пачкая в пыли идеально выглаженные брюки и уставился в окно. Скоро куранты, салют, а он тут совсем один. Даже мама решила встречать Новый год с подругами, «чтобы у мальчика было свободное время на личную жизнь».

Пытаясь сбежать от острого приступа тоски, Степан вскочил на ноги и за пару секунд забрался в шкаф. Он аккуратно сел, снял пальто и прикрыл за собой дверцу. Степан даже хихикнул, представляя, что сказали бы его подчиненные, увидев, как суровый Петрович прячется от себя в шкафу. Он чуть задремал, а потом вдруг проснулся с одной ясной мыслью, что жизнь его совсем, как этот шкаф. Каркас есть, да такой, что с третьего раза не проломишь. А вот внутри – ничего, сердцевины нет.

Просидев в шкафу несколько часов кряду, Степан так расстроился, что ему ужасно захотелось есть. Он набрал номер любимого ресторана, но тут же сбросил бросил. В кармане брюк лежала рыжая листовка, которую ему всучила смешная девчонка у офиса. «Пицца-птица! Лучшая в городе, ла-ла-ла, – пробубнил Степан, пытаясь найти номер. Он заказал пиццу с курицей с ананасами, потому что никогда не пробовал. Подозревал, конечно, что это полнейшая гадость, но, кажется, настало время делать нечто безумное.

Степан приоткрыл дверку шкафа и осмотрелся, словно из сумрака за ним мог кто-то наблюдать. Но комната по-прежнему оставалась пуста, тем и пугала. Степан с кряхтением размял затекшие ноги и спину и поспешил к двери. Решил хоть шампанского купить, чтобы пицца не казалась такой мерзостной.

Дверная ручка почему-то не повернулась. Степан навалился на дверь и с силой толкнул, но ручка только звучно хрустнула и отвалилась.

Степан чертыхнулся: инструмент с собой он, конечно же, не брал. Позвонил мастерам, делавшим по его личному заказу сверхпрочный замок. В ответ он услышал лишь приторно сладкий голос: «Поздравляем с наступающим Новым годом! Желаем, желаем, желаем…»

Не стал Степан слушать, чего ему желали. Поздравления означали лишь одно: мастера сегодня он не дождется. Степан вновь уселся на пол, бессмысленно глядя на принесенную коробку. Неужели в нее уместилась вся его жизнь? Кажется, он не обзавелся не только вещами, но и друзьями. Ему некому было звонить в предновогодний вечер и просить о помощи. Никто не придет. Никто даже не возьмет трубку. Степан прислонился головой к стене и вновь задремал, надеясь на то, что после сна голова его полегчает, и дурные мысли сами оттуда вылетят.

Разбудила его трель домофона, и Степан тут же кинулся к трубке. И почему он заказ не отменил, дурак?

– Пицца – птица и тд и тп, – раздался мальчишеский высокий голос.

– Прошу прощения, у меня тут одна проблема, – заговорил Степан и сразу нахмурился: не любил он оправдываться, – замок сломался, я не смогу вам открыть.

– Ну, зашибись вообще, – мальчишка протяжно дунул в домофон. – И в такую даль надо было переться…

– Поверьте, я расстроен не меньше вашего. Я сижу один, в холодной квартире. И очень хочу есть. А до мастера, видимо, до января не дозвониться.

– Что, изголодали совсем? А выломать дверь не пробовали?

– О, ее не выломаешь. Сам проверял.

– Мда… Ладно, охрана меня уже во двор пустила, открывайте двери.

Степан ошарашено нажал на зеленую кнопку, услышал мнотонный писк домофона, а потом и удаляющийся голос:

– Молитесь, чтобы ваши соседи сидели дома!

Степан с удивлением взглянул на листовку, которую все еще зачем-то держал в руках.

Прошло минут двадцать, не больше, и балконная дверь со стуком отворилась. Сквозняк швырнул в квартиру горстку снега и совершенно неведомое существо, укутанное по меньшей мере в десять слоев одежды. Оно поставило на пол объемистую сумку для доставки еды и устало вздохнуло. Огромный вязаный шарф полетел на пол, за ним отправилась и цветастая шапка с длинным колпаком и существо наконец сказало:

– Товарищ, с вас полторы тыщи рублей и горячий чай в придачу! А чего темно так?

Находясь словно у себя дома, пришелец прошел к дальней стене, включил свет и наконец расстегнул огромную парку. Степан поморгал. Да, он не мог ошибиться: из развалин одежды перед ним вдруг предстала юная и потрясающе красивая девушка. Конечно, ее портили и чересчур яркие веки, выкрашенные черным карандашом, и пирсинг в носу и синяя помада, но это такое, преходящее и легко смываемое. Степан сразу заприметил глаза: теплые и чуть с хитринкой. Очень хорошие глаза.

– Э-э-эй! – девушка громко щелкнула пальцами и пригладила косую челку. – Полторы тыщи за вашу ледяную пиццу! У меня еще два заказа до двенадцати, можно побыстрее?

Степан перевел взгляд на часы и наконец-то заговорил:

– Извините за мой вопрос, но, получается, несовершеннолетним разрешено работать после десяти?

Девушка захохотала, и квартира сразу перестала быть пустой. Степан это сразу понял.

– Мне послезавтра двадцать девять, можете поздравить. Саша, будем знакомы. У вас есть чайник или как? Ну, или хотя бы деньги, а? Вы мне отдадите, и я побежала, да?

А Степа – Степан вдруг совершенно точно почувствовал себя Степой – почему-то только глупо улыбнулся и кинулся к шкафу.

Сорокакиллограмовое полутораметровое чудо поспешило за ним.

– Это что у вас тут? – Саша без спросу сунула голову в шкаф. – Очень уютно, между прочим.

– Знаю, полвечера там просидел, – зачем-то признался Степан и мигом покраснел. А не краснел он, наверное, с самой школы. И чего ему приспичило в шкафу раздеваться? Да еще и признался, что ведет себя как инфантильный дурак. Лучший способ познакомиться поближе, ничего не скажешь.

– Прямо тут? – Саша удивленно вскинула бровь. – Покажете?

Степан покорно залез в шкаф и развел руками.

Саша прыснула:

– И вы как тут, один? Только переехали, да?

Степа кивнул.

– Пойдемте к соседке, у нее хоть чайник есть. Глупо будет, если вы прямо в шкафу околеете, да?

Степан, наконец-то обрел дар речи и, выйдя из шкафа сказал:

– Сашка, я ценю, что вы доставили пиццу, вот, сдачи не нужно. Только давайте дождемся мастеров? Я не хочу, чтобы под бой курантов вы летели с моего балкона.

– Э, нет. Мне нужно заказы отвезти и домой к единственному, родному, любимому. – Саша улыбнулась, ее голубые глаза искорками вспыхнули из-под черных век.

Степа сразу поник, но Саша добавила:

– Да я диссер пишу, после новогодних уже научруку надо показывать. Поэтому все дни сейчас только с ним, только ради него.

Степа приосанился и широко улыбнулся. А потом вдруг, словно нарочно, плечи его поползли вниз, живот выпятился, а проплешина на затылке сверкнула, как отполированная. Вот как видит его эта девчонка. Только так, и никак иначе.

– Эй! – уже с балкона позвала Саша, кутаясь в огромный шарф. – Идете?

Шкаф скрипнул, неумолимо напоминая о другой деревянной коробке, которая с годами становится все ближе, и Степан едва не пустился бежать.

– Иду! Иду! – завопил он, осознавая, что отпустить Сашу сегодня будет самым большим его промахом за всю жизнь.

Черное пальто вконец испачкалось, брюки предательски заскрипели, а пальцы так промерзли, что стали ныть, но уже пару мгновений спустя Степа оказался на соседском балконе и оторопел. И как тот еще не рухнул? Два велосипеда, весла, детские санки, ледянки, четыре пары коньков, банки, пару ведер, вязанка чеснока, мешок картошки и еще бог знает что.

Степа осторожно, словно боясь, что его уличат в воровстве, толкнул балконную дверь внутрь. На него тут же пахнуло теплом, но не только тем, что ощущает тело, но еще и тем, от которого на душе хорошо.

Праздничный стол, стоявший посреди комнаты, двигали из стороны в сторону мальчишка лет четырнадцати и широкоплечий мужчина, примерно одного со Степой возраста. Руководила ими старушка в сверкающем красном платье и алой помадой на губах.

– Коля, подвинь!

– Никитка, теперь тяни на себя! Нет, не симметрично! Арчи, уйди, паразит! – это бабушка кричала уже пушистой собачке, путавшейся под ногами.

– Ма-а-а-а-амо, как же мы рады, что праздником руководите именно вы! – пропыхтел Коля, который, по всей видимости, уже не первый час что-то двигал.

– На маму не ругайся! – из коридора выплыла статная женщина с тысячей мелких бигуди на голове.

– Никита Николаевич! – требовательно прикрикнула она. – Кто обещал Кристинке, что на Новый год сделает ей прическу?! А ну, бегом-бегом! А то она мне истерику устроила! – женщина собралась было уходить, но затем, взглянув на раскрасневшегося мужа добавила, – Мама, да хватит тебе с этим столом! Накрывать уже пора! Кристи-и-инка! Неси скатерть! – провопила она, удаляясь в комнату. Собака вприпрыжку отправилась за ней.

– Арчи! Еще раз порвешь мне колготки, и я тебя выкину! Слышишь, Никит, я его выкину! Я не шучу!

– Ну ма-а-а-а-а-а-а-ам! – раздались сразу два детских голоса. – Детям нужна собака! В садике сказали, что она учит нас ответственности!

– Слово-то какое она выучила! – Коля, отпущенный из плена тещи, поспешил на кухню к жене.

А Степа стоял, закрытый елкой, затаив дыхание. Он смотрел на все через ножки красной сверкающей звезды, вдыхая сладкий запах смолы. Эта квартира не была пуста, в ней всего хватало для счастья.

– Эй, как вас там! – из кухни вышла его раскрасневшаяся знакомая с миской салата в руках. – Заказы мои отменили, представляете, как хорошо? Ну, вы чего застыли! Нас с вами зовут остаться. Идите радоваться! – Саша вновь улыбнулась, и Степе стало жарко. Он поправил джемпер и вышел из-за елки.

Никита, остававшийся в зале, сунул палец в салат, облизал его, а потом подошел и протянул руку Степе:

– Никитос.

– Петрович.

– Никита! Косы! – раздраженно воскликнула женщина из комнаты.

– Косы! Косы! Косы! – вторил ей детский голос.

Степе поручили взрывать хлопушки и кидать конфетти. И когда пробили куранты, Степан, ставший Большим человеком, уже больше не противясь, впустил в себя мальчишку Степку, мечтавшего не только о достатке, но еще и о дальних морях, великих сражениях, ужасных драконах и прекрасных принцессах. Степан Петрович орал «ура», могучим басом перекрикивая всех вокруг, разливал по хрустальным фужерам дешевое шампанское, чувствуя, что это самая дорогая вещь в его жизни.

* * *

Когда вернулись домой, усталые и наевшиеся вдоволь, Степа рассмеялся, увидев пиццу, подернутую жирной пленкой.

– Да она еще в дороге остлыла, – Саша несла в руке старый металлический чайник. – Ну, настало время чаевничать?

Степа кивнул и потянулся за чайником, ненароком прикоснувшись к тонким пальцам чудо-девушки.

На кухне засиделись до утра. Степа улыбался, а Саша рассказывала ему о младших сестрах, о престарелом научруке и своих историях. Когда на улице стало совсем светло, Степа взял Сашу за руку и повел к огромному шкафу.

– Залезай, – скомандовал он и тут же осекся. На работе командовать привык, а тут-то другое дело.

Саша взглянула на него строго-строго, а потом, усмехнулась и шагнула внутрь. Степа полез следом и захлопнул дверь. Наверное, из-за наступившей темноты воздух стал густым и горячим.

– Знаешь, – прошептал Степа. – Вот вся жизнь моя как этот шкаф. Красивый, дорогой. А внутри – пусто.

– Так мы же здесь. – ответила тихо-тихо Саша. – Значит, он теперь не пустой.

Степан улыбнулся. А ведь и правда, теперь ни шкаф, ни квартира, ни сердце его не были пустыми.

* * *

Следующий Новый год встречали уже вместе. Степан сидел у елки и исподтишка поглядывал на родных. Не зря трудился он ради квартиры, не зря полжизни на нее положил. Принесла она ему и счастье, и покой на душе, но не так, как он думал.

Полинка к ним почти привыкла и стала звать мамой и папой. Правда вчера погналась за собакой и сколола совсем новый передний зуб, но это ничего, они потом все поправят. Серый кот благодарно урчал на коленях старенькой мамы, гирлянды на окнах вспыхивали, зазывая чудо. И Сашка, прижимающая руку к растущему животу, тепло улыбалась.

А огромный шкаф стоял за их спинами, превратившись из ненужной махины в шкатулку самых счастливых историй.

Балет – это красиво

Дома меня ждал сюрприз. Офигенный такой сюрприз, надо сказать. Мелкая с порога улыбаться начала, сумку с плеча стащила, кроссы мои к стеночке поставила… Комп что ли сломала? Или гитару разбила?

А на кухне мама уже ждет. С супчиком горячим, с котлетками. Посмотрел я на этих заговорщиц и сразу понял, что попал. Не ясно пока только, куда именно.

– Ну, чего? – я кинул котлету в рот. – Выкладывайте. Я ж знаю такие улыбки. Что я должен сделать?

– Сём, у меня температура, – мама присела на стул и шумно высморкалась в салфетку. Щеки у нее и правда покраснели, да и глаза слезились. Ну, допустим. Поверю.

– А сразу чего не позвонили? За лекарствами сходить? Мам, ты мне только денег дай. У меня там три сотни осталось.

Я встал, сполоснул руки и хотел уже выйти в прихожую, но мелкая завопила:

– Нет, Сёмочка! У мамы все есть! Не надо ничего покупать!

– Сёмен, – мама понизила голос. Ну, вот сейчас все и выложит. Видимо, сначала хотели умаслить меня, но передумали. Ага. – В общем, на балет сегодня с Дашей идешь ты.

– Чего-о-о?

Я и правда ошалел. Ну, забыть о предстоящем балете было сложно – мелкая трещала каждый день, какое она наденет платье, как поднимется занавес, какой счастливой она будет и вообще. Как будто мир разом перевернется, ага. Я болтовню ее даже толком не слушал, и не думал, что это как-то коснется меня. О балете я знал только два факта: первый – это будет адски долго, второй – адски уныло.

В общем, я сразу подскочил, сунул вторую котлету в рот – пока не отобрали – и попытался протиснуться в нашу с мелкой комнату.

– Я к Сереге должен пойти! У нас зачет после завтра. Мне никак, вот прям совсем!

– Серега этот твой! – мама подскочила и оглушительно чихнула. Вышло весьма театрально.

Серегу она не любила за то, что он мне расквасил нос в третьем классе. Мы об этом и думать забыли, но мама-то помнит, мама всегда все помнит.

– Сёма, все! Я сказала! Я за билеты эти знаешь, сколько отгрохала, а? Почти весь аванс!

– Ребенок об этом всю жизнь мечтал! – взвизгнула Дашка и тут же пугливо отступила: а вдруг, сейчас обижусь и точно никуда не пойду?

Я выскочил с кухни и треснул дверью со всей силы. В театр с мелкой идти придется, чего деньгам пропадать, но пусть понимают, что я против такого вот. А то совсем уже расслабились.

* * *

Сидим в третьем ряду. Эта дурочка такая смешная: притащила с собой кролика в балетной пачке. А говорит всем, что уже взрослая. Ей десять месяц назад исполнилось, а на балет с шести ходит. Вот ей мама и подарила билеты на день рождения. А мне теперь, вместо того, чтобы с пацанами у Сереги сидеть, приходится париться в рубашке и новом свитере.

И эта муть идет почти четыре часа! Интересно, им самим не надоест? Ну, тем, что на сцене?

Первые пять минут, пока все не стихло, и не погас свет, я постоянно думал, как можно отсюда слинять. А потом к мелкой обернулся, а ее лицо так и светится. Слишком счастливая она сейчас, нельзя ее обратно в реальность выдергивать.

Заиграл оркестр из своей ямы. Мы сидели со стороны барабанов, это я услышал. Ну, красиво играют, не спорю. Дашка тихо-тихо запищала и со всей силы сжала зайца. Смешная она у меня все-таки. Хоть и вечер испортила, зараза.

Она подергала меня за рукав идиотской рубашки и поманила к себе:

– Сёмочка, балет – это очень красиво! Ты скоро увидишь!

– Ага, да, – ответил я, скривившись.

На сцену выскочил идиот в лосинках, в костюме скомороха. Поскакал, побегал. Я слышал, как он тяжело ухает на пол, и из-за этого не мог нормально уснуть. Разве, блин, в балете все не должны быть легкими и беззвучными?

Хотя, ноги у этого мужика довольно мускулистые. Мне до таких ног, как ракам до Китая… И я заметил, как на шее у него вена вздулась. У меня так тоже иногда в качалке вены выступать начинают. Сложно это, наверное. И так высоко прыгает. У меня бы в жизни не получилось.

Теперь принц выскочил со всем своим двором. Колготки беленькие, волосы прилизаны. Фу. А Дашка снова пищит, что он какую-то антрашу шикарно делает. Вот детям мозги чем пудрят-то, а. Смотреть на такого мужика противно. А она от восторга писается. Прыгал этот принц, правда, еще выше, чем клоун. Высоко очень.

Я наконец-то засыпать начал, а тут другое действие. Спросил у Дашки, сколько еще осталось, а она зашикала на меня. Типа мешаю я всем. Нельзя говорить, когда такая музыка играет. Сквозь полузакрытые веки я увидел, что на сцену повалили лебеди. В полудреме смотреть на них было очень прикольно, как будто они из мультика какого-то. А я теперь хоть на пачки посмотрю, ну. А то до этого все девчата в юбках каких-то танцевали.

Минут через пять я закрыл глаза и зажал ладонями уши, чтобы не слышать грохота – они этими пуантами так по сцене топотали, что даже пацанам у Сереги не по себе было, я так думаю. Дашка сунула острый локоток мне под ребро. Я ахнул и хотел ей уже подзатыльника вмазать, но увидел, что тычет она подбородком в сторону сцены:

– Не спи, Сёмочка! Она-а-а-а-а… – на выдохе прошептала мелкая.

По центру, в окружении других лебедей, плясала типа их королева. Она и правда на королеву была похожа. С самой тонкой талией, с такой выправкой… Или как там, осанкой? Только взгляд печальный. На самом деле, очень она походила на грустную…лебедиху? А руки у нее вообще необычны были. Представить себе не могу, как ими так шевелить можно. Прямо от плеча и до самой кисти словно волну пускала. Суставы у нее там что ли лишние?

– Такие плавные движения! – зашептала Дашка. – Волшебница!

– Да. Волшебница, – тупо пробормотал я.

Почему-то спать теперь не хотелось. Внутри творилось что-то странное. Мне как будто стало неловко. За то, что она такая… И в груди что-то кольнуло.

– Сёмочка, теперь понимаешь? Балет – это красиво!

* * *

Дашка сидела напротив и уминала бургер. А мне чего-то есть не хотелось. Серега звонил, но я решил уже к нему не идти сегодня. Не было настроения идти в шумную компанию после такого. Необычного. Нездешнего.

Мелкая раз в полгода разрешала себе схомячить бургер, и мы из театра пошли поесть. Дашка что-то рассказывала, а у меня перед глазами стояла девушка в черном платье, вертящаяся на одной ноге. И не свалилась, надо же. Мне вообще показалось сначала, что это королева лебединая. Похожи они были, но в глазах у черной искорки какие-то вспыхивали. Мне от них жарко стало.

– Дашка, слышь, а кто играл черную лебедиху? Ну, и белую? Кто они?

– Сём, ты че-е-его, – у мелкой от смеха кола пошла носом. – Партию Одетты и Одиллии одна девушка танцует всегда! Ну, или почти всегда!

Я аж подавился. Не знаю почему.

Дашка еще трещала что-то, о движениях, о совей преподше, о нарядах. А меня как будто по башке чем-то огрели. Сижу вроде рядом, а ни черта не слышу. В ушах звенит и все.

– А ты знаешь ее? Ну, эту черно-белую лебедиху? – спросил я снова, когда мы уже спускались в метро.

Мелкая посмотрела на меня, ехидно прищурившись. И где манеру-то такую взяла? Совсем как мать делает уже. Мне аж не по себе стало. Скоро обе меня строить будут. И почему она так быстро растет? Раньше моим другом была, а теперь, выходит, маминой подружкой станет?

Дашка схватила меня ледяной ладошкой за руку, и давай подбородком тыкать куда-то наверх. Глазищи огромные, то ли испугалась, то ли еще чего.

Я резко обернулся и увидел девушку, ехавшую на эскалаторе сразу за мной. Ну, ничего особенного в ней не было. Волосы красивые, волнистые. Наушники тонкие торчат, шарф огроменный.

Она как будто почувствовала, что кто-то на нее пялится, и как зыркнет на меня. Я резко отвернулся, как ошпаренный. Глаза, глаза! Печальные, сосредоточенные. Вот что что, а их я точно рассмотрел.

– Она? – одними губами спросил я у Дашки.

А самого аж колотит. Что за фигня? От мамы, что ли, заразился?

Мелкая быстро-быстро закивала. У нее от восторга аж пятна на щеках выступили.

Мы спустились, зашли в вагон, боясь обернуться. А тут я боковым зрением вижу, что она за нами запрыгнула. Успела проскользнуть, пока двери не закрылись. А у меня коленки чего-то задрожали.

– Дашка, слышь, – зашептал я, нависнув над мелкой, – иди, подойди к ней. Автограф там возьми или телефон.

– Сём, ты чего, дурак? – мелкая глаза выпучила. – Я стесняюсь, я не пойду. Иди сам для меня автограф возьми. Ты же старший брат, Сёма!

– И че, что старший? Дашка, ну она же тебе нравится, ну! Иди, а то она выйдет сейчас! – я подтолкнул мелкую в сторону балерины.

– Сёма! Отвянь! Я маме расскажу, что ты не взрослый совсем!

– Дашка! Ну, че ты! Ну, подойди!

Вагон остановился. И сердце у меня как будто тоже. А вдруг, выйдет сейчас и исчезнет? Но она осталась стоять. Такая прямая, как струнка. И волосы у нее красивые. Только из-за них я ее не узнал сразу.

Я прогладил джинсы мокрыми ладонями и сделал пару шагов в ее сторону и замер. Уставился на карту метро, как дурак. Мелкая яростно замахала руками, мол, иди уже, иди!

– Э-э-э-э, драсьте! – я тронул ее за плечо и резко одернул руку. Как будто испугался, что могу ей что-то сломать своей несуразной лапищей.

Она вытащила наушник и та-а-аким холодным взглядом меня окинула. Язык мой сразу онемел, разбух. Хорошо хоть, что изо рта не вывалился… А она продолжала вопросительно на меня смотреть, вскинув тонкую бровку.

– Я это, с сестрой щас вас видел там…

Она молчала.

– Ну, вы прыгали красиво… И на месте крутились… И белая и черная… Все вы, да?

Она коротко кивнула.

– Это, я че хотел-то… – я тупо почесал затылок. Как обезьяна, блин!

– Быстрее говорите, – голос ее тоже оказался ледяным. – Следующая станция – моя.

– Дайте автограф. И номер, может, свой? – в глазах че-то потемнело, и я пошатнулся.

Она перевела взгляд с меня на стоявшую за спиной Дашку, а потом на ее кролика в балетной пачке.

– У тебя все получится, – нежно сказала она мелкой и улыбнулась так, что я поплыл.

Поезд остановился. Она вышла.

* * *

– Смотри, че Светка посоветовала. Фильм какой-то дофига психологический, – объяснил Серега.

На экране его компьютера застыла Натали Портман – ее я еще по «Звездным войнам» помню – в белой балетной пачке. Серега снял с паузы. Она плясала на репетиции, наверное. Станки вокруг, куча балерунов.

– Выруби, а. Это фигня какая-то. Я вот месяц назад с Дашкой на «Лебединое озеро» ходил. Они вообще не так двигаются. У этой, в фильме, руки как деревянные. И ноги слишком толстые. И талия не такая.

– Ты че у нас, эксперт? – друг удивленно на меня уставился.

А я тупо смотрел на экран. Дебильная идея, грызущая уже несколько недель, снова заставила прятать глаза от Сереги и стыдливо морщиться. Но глядя на эту недобалерину на экране, я понял, как скучал по девушке, которую видел только раз. Чушь собачья. Не бывает так.

* * *

– Ма-а-а-ам, дай денег, а? – я смотрел на ковер на полу, не поднимая головы.

– И на что еще, м? Диплом на носу, а ты только и знаешь, вместе с Серегой деньги просаживать!

– На цветы мне надо. Для девушки, – с трудом прошептал я. – Я на работу устроился. К Лехиному отцу, в СТО помогать ему буду. Последний раз денег дай, а?

– Сём, вот это новость! – мама расцвела. – Конечно, конечно, – она сунула мне тысячу. – Беги!

* * *

Я стоял, как дурак, с этими цветами. Дашка сказала, что класс у балерин заканчивается часов в двенадцать. А они все не выходили и не выходили. До самого вечера там сидеть что ли собрались?

Хотел уже свалить, но тут бабка из окна рукой махнула. Значит, выходят. Хорошая бабка, подсказала мне, где ждать можно мою лебедиху. Хотя с какого перепуга это мою? От таких мыслей внутри горячо-горячо стало, и я закусил губу. Кажется, в первый раз в жизни мне чего-то хотелось так до одури сильно. Ни машину уже больше не хочу, как у Сереги, ни хату, ни работу нормальную. Хочу только вот так вот, хотя бы про себя, называть лебедиху моей.

Первыми вышли парни, и тут я чуток обалдел. В обычной одежде они не казались такими смешными. Покруче наших купчинский качков выглядели. А потом поплыли девушки… Ничем они не отличались от лебедей на сцене. Вообще ничем. Тонкие. Грациозные. Я, кстати, только понял, что значит «грация».

Я уже загуглил, как зовут лебедиху. Она оказалась крутой, танцевала почти все главные партии, поэтому инфы о ней было навалом.

– Снежанна! – позвал я.

И снова такой холод в глазах, что аж не по себе стало. Она подошла и коротко кивнула. Опять ничего не говорит!

– Это вам. – Я сунул букет ей в руки.

– Спасибо, но не стоит. Могу быть чем-то полезна?

Она не помнила меня. Я для нее не существовал. И че-то паршиво как-то стало, прям и злиться и плакать хотелось одновременно.

– Ну, че ты ломаешься! – я вскрикнул, как обиженный пацан. – Цветы-то хоть возьми, ну!

– Слышишь, мальчик, – она шагнула ближе и прошипела, – Общаться с людьми сначала научись, а потом вылезай из пещеры.

И странно было. Ни гнева, ни раздражения. Я не вызвал у нее никаких эмоций.

* * *

– Се-е-е-е-емочка! Спасибо! – заверещала мелкая.

С первой зарплаты купил билеты на «Ромео и Джульетту». Да уж, цены щас такие, что быть культурным человеком дофига недешево.

– А там ведь Снежана Александрова опять в солистках? – Дашка хитренько прищурилась и заграбастала билеты в свою шкатулочку. Там она всякие вырезки о балеринах хранила.

– Да откуда я знаю, кто там и че там.

Пытался сказать так, как будто мне пофигу, но мелкая сразу меня спалила. Она прикрыла дверь и пальчиком подозвала к себе:

– А ты ходил уже к ней на репетицию, Сём? Получилось что?

– Да послала она меня, Дашка. – Я присел на край кровати и затылком слегка стукнулся о стену. – Буду из зала на нее смотреть. Не для меня такие девушки. Точнее, я вообще не такой, каких она привыкла видеть.

– Спокойно! Ты ведь только первый шаг сделал. А кто его знает, сколько их всего надо таких. Мы ее вместе подкараулим. Я бумажечку красивую возьму, а ты типа сестренку привел автограф попросить. В этом же нет ничего стыдного. А там ты, может, и номер возьмешь, Сём.

Я потянул мелкую к себе и чмокнул ее в макушку, пахнущую жвачкой. Стало как-то легче от того, что она все поняла.

– Сёмочка, – Дашка в глаза прям уставилась. Снова че-то задумала, – А правда же, что балет – это красиво?

– Ну, – согласился я.

– А не хочешь попробовать..? У нас набирают группу для взрослых. Я маме ничего не скажу.

Мелкая вообще сбрендила. Чего я, объявление что ли не видел? Но, чтобы я и на балет?! Ха. Представляю, как будет ржать Серега, если узнает.

– Сёмочка, а ты сутулишься еще постоянно. И худой очень… Я ж не настаиваю, Сёмочка, ты подумай просто. Там у нас все такими красивенькими становятся…

* * *

Полтора года я ходил к ее репетиционной, полтора года я таскал театральной бабульке цветы. Обычно по два букета сразу. Один – Снежане, а другой – самой бабульке, за то, что умудрялась цветы эти втюхивать. От меня не брала, гордая.

Как-то незаметно для себя самого, я стал выше и крепче. Мама все понять не может, что со мной произошло. А Дашка молчит, ни разу не проболталась. И гордится она мной очень, я это по глазам ее вижу. Сейчас даже часто остаемся вместе репетировать, я ей с поддержками помогаю. Мелкая меня теперь балетным зовет, вот как.

Поначалу тяжело до ужаса было, орал как бешенный. Растяжки эти меня из себя выводили. Ноги постоянно дрожали, а спина-то как ныла, я прям пару раз даже проревелся в подушку. Но постепенно как-то справился, само все получаться стало. Просто мне хотелось доказать ей, что я могу быть таким же. Пусть не крутым, пусть не совсем балетным. Но таким, на которого можно посмотреть, с которым поговорить можно.

А тут на днях меня бабулька любимая огорошила. Говорит, забирают красу твою в Большой. Последнее «Озеро» завтра танцует и все…

Билеты я купил втридорога, за то теперь на второй ряд. Чуть ближе к ней. Я даже немножечко посмеивался над собой прежним. Позапрошлогодним. Тогда глаза с трудом открывал, а теперь смотрю вот, знаю каждый следующий жест, каждую позицию и движение. И от этого хорошо внутри и больно. Хорошо от того, что я как будто сам выше себя стал. А больно от того, что бессмысленно вышло все, зазря, получается.

Последнее действие. Занавес. Мы с Дашкой пошли караулить на улицу. Хоть и лето на дворе, а все равно замерзли чутка. У мелкой зубы стучали, но она все равно героически шептала: «Ничего, Сёмочка, ничего. Дождемся ее, ты только не расстраивайся, пожалуйста». Вот ведь. Чувствовала, что мне выть хочется.

Через три часа двери, наконец, открылись и повалили балетные. А потом и она вышла. Застыла, глядя на меня. Да уж, я бы давно на ее месте заявление накатал. А она все терпит. Друзья ее тоже остановились. Они постоянно надо мной ржут, я знаю.

– Снежана! – Я быстро пошел к ней, на ходу расстегивая ремень на брюках. Такого удивления на ее лице я никогда не видел. А друзья ее попросту ошалели.

– Ты чего делаешь, идиот?! – Снежана шагнула мне навстречу, но я жестом остановил ее.

Трясущимися руками я стянул штаны, оставшись в трико. Достал из заднего кармана мягкие чешки и, пнув кроссы в сторону, надел на ноги.

Она улыбнулась уголком рта. В груди потеплело, я понял, что все получится. Начал с первой позиции.

– Снеж, я обычный. Вот совсем. Не балетный, не крутой там какой-нибудь. Но ты во мне починила что-то, исправила. Мне для тебя что-то делать хочется все время, мне из-за тебя жить хочется, понимаешь? Ты не смейся, что я сейчас так волнуюсь. Я не всегда такой. Просто вот для тебя учился, учился. Не знаю, зачем, но учился. Может быть, так хоть запомнишь меня. Дурака, что втрескался в тебя по уши, а потом почти голым скакал по улице.

Голос дрожал, язык снова распух и слова с трудом складывались в предложения. Осознав, наконец, что мне нечего больше сказать, я начал прыгать, вертеться на месте, носиться из стороны в сторону. Камни больно впивались в чешки, неразогретые мышцы сводило судорогой, сухожилия тянули. Друзья ее гоготали, как сумасшедшие и снимали меня на свои айфоны. Но мне было наплевать. Когда я остановился, пытаясь отдышаться, в ее глазах я увидел загорающиеся звезды.

Наверное, именно такие глаза были и у меня, когда я ее впервые увидел.

Кондуктор Олеся

Был май, было тепло. Впереди экзамены, а за ними – целая жизнь. Олесе не хотелось чего-то бояться, не хотелось беспокоиться и тревожиться. Но все окружающие от нее только этого и требовали. «Ну, что, ну?», «А сдавать что собралась?», «А боишься прям очень-очень?», «А в город какой собираешься?», «А ВУЗ-то, ВУЗ выбрала?», «По жизни-то определилась? Потом нельзя. Сейчас обязательно нужно» – доносилось со всех сторон. Сестренка завидовала Олесе, мама надежды возлагала, дочь-то выросла. В школе тысячу тестирований для профориентации проводили, дабы деточки наверняка выбрали. И по способностям, по способностям.

А Олесе вот не думалось о взрослой жизни. Она сидела на лавке в парке и лизала мягкое мороженое. Ну и что с того, что неприлично слюни свои по рожку размазывать. Олеся ела, как хотела, и не заботилась о мнениях. А кому-то еще не нравилось ее летнее платье в горошек, говорили, что старомодное больно. Да и носочки белые с босоножками надевать – дурной тон. Так одноклассницы Олесе сказали. А девушка только плечами пожала, да и пошла в парк. За мороженным. Смотрела она на яркое солнце сквозь кленовые листья и думала, что люди странные вокруг нее. Вечно спешащие, измотанные. А вот Олеся никуда торопиться не привыкла. Она думала о том, что жизнь, на самом-то деле, не так скоротечна, как ее описывают. Что если не спешить никуда, то можно успеть и пожить, и порадоваться.

А окружающие ее странной считали: волосы вроде рыжие, а как будто выцветшие, блеклые чересчур; ресниц и бровей вообще на лице не видно, глазки голубенькие, но водянистые, словно и на них у природы красок не хватило, да и кожа бледная-бледная. Не девчонка, а тень, в общем-то говоря. Ни слова громкого от нее не слышали никогда, ни мнения никакого, ни мыслей дельных. Все сидела она, наблюдала за всеми, да только бурчала что-то в ответ, когда расшевелить ее пытались. Нерасторопная, неактивная. Все по парку бродила в тени деревьев. А на солнце нельзя ей было: сгорит, а может, и растает совсем.

После выпускного собрала Олеся вещи, да и поехала в Петербург. С детства о нем мечтала, снился он ей часто, хоть и не бывала она там никогда. Невский проспект ей представлялся громадной набережной, вымощенной округлыми плиточками. И повсюду стихи читают. Из микрофонов то Бродский, то Ахматова. И много-много домов, прямо как в Венеции, в Неву упираются. Из окошка глянешь, а там простор речной. И дожди, дожди все время хлещут, да так, что не видно ничего. Колоны даже Александровской не рассмотреть от Адмиралтейства. И ночи круглый год белые. Поэтому люди в Петербурге днем работают, а ночью по улицам прогуливаются с бутылочкой сидра, да и говорят о духовном только, не торопятся никуда. Ночью ведь некуда торопиться. Можно и для себя пожить. А на всех площадях совершенно точно поют. И красиво поют, с душой.

Ругалась мама сильно, когда Олеся сказала, что не собирается поступать никуда. Сказала дочка, что поедет город смотреть. Работу найдет, а потом, может, и поступит.

Петербург встретил Олесю знойным солнцем. Да таким ярким, что она обомлела сразу. Вроде бы, и ветерок прохладный тянет, а щеки горят. Невский оказался большой улицей. И людей так много на ней было, страх. Не протиснуться. Олеся даже растерялась. Села в первый троллейбус да и поехала. Не понятно, куда и зачем. Просто устала она, а в троллейбусе окна большие, прозрачные. И город смотришь, и идти никуда не надо.

Тут вдруг осенило Олесю. А чем не работа? Чем не профессия? Разъезжай целый день, да в окно смотри. Как раз объявление висит, что требуются и кондукторы, и водители троллейбусов. И соц. пакеты, и зарплата достойная. «Мама довольна будет» – подумала Олеся.

Прошла она обучение краткое, да начала работать. Одного Олеся не учла – с людьми ей говорить приходилось, много говорить. То подростки озлобленные на весь мир, ежистые, карты прикладывать отказываются, то бабульки кричали, что на рубль она их обсчитала. А бывало девушки, молодые, красивые, смотрели на Олесю свысока и открыто платить отказывались. «От тебя не убудет» – нахально отвечали они.

Но Олеся не сдавалась никогда. Отходила к поручню, поправляла смешную короткую челку, косы подтягивала, а потом улыбалась в ответ, хорошего дня желала. И так приятно было ей видеть, как лица хмурые и озабоченные, чуть светлее становились.

А вот однажды, зимой уже, загрустила сильно Олеся. В Петербурге зима холодной оказалась, ветер до косточек пробирает, злится. Да и Нева со своим подружками льдом толстым и холодным укуталась. Летом реки ясные, синие, за собой зовут. Катера все туда-сюда шмыгают. А к зиме воды темнеют, серое низкое небо в них тонет. Вот и заметила Олеся, что как только речки любимые льдом покрылись, так и настроение ее потухло. Ушла радость летняя, восторг. Осталась тяжелая монотонная серость, которая, впрочем, Олесе нравилась. Всегда на душе у нее так было. Вроде бы серо, но спокойно, умиротворенно. Нашла она свой город.

Присела Олеся на кондукторское место, термос достать хотела: в троллейбусе щели повсюду, холодно целый день в нем кататься. Народу не было, в выходной день рано утром мало кто ездит. И темно на улице, ничего не видно. Грустно Олесе стало, тяжело. Прикрыла она глаза и запела: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Неожиданно низким, мелодичным и громким оказался ее голос. И переливы появились, и глубина необъятная. Откуда-то из недр души на свободу вырвалось, то, что словами Олеся никогда не говорила. На остановке вышел единственный пассажир. И девушка пошла вальсовым шагом до самого водительского места. Захотелось ей праздника, счастья.

И однажды она решила рискнуть. Как-то раз, на светофоре, в полу заполненном троллейбусе, закрыла Олеся глаза, прижалась к поручню и как затянула «Валенки». Допела, осмотрелась медленно, опасливо. Пассажиры смотрели ошарашенно, но многие улыбались. Кто-то даже сотню в карман сунул, подумал, что попрошайничала.

Начала Олеся каждый день петь, и полюбилась она за то пассажирам. Даже на «Фонтанке» про поющего кондуктора написали. А Олеся стала счастливее. Мама все по телефону ей говорила, что к поступлению пора готовиться, профессию выбрать. Олеся спросила маму: «Зачем?» А мама ответила, что выучится она, станет много денег зарабатывать, место в жизни найдет и станет счастливой. А Олеся не понимала, к чему сложности такие. Работа у нее есть? Есть. Деньги на еду и на комнату в коммуналке есть? Есть. Счастлива она? Как никогда. Для чего ж ей тогда поступление, пять лет учебы, муторные поиски работы, а потом прожигание жизни в офисе. Ну и что, что кондуктор – не почетно. За то она городом каждый день любуется. А еще она петь может. Петь, как хочет. И ее уже любят все, знают, кто по маршруту по ее ездит. Это не ли не счастье?

Поругалась опять Олеся с мамой по телефону, и, загрустив, присела на сидение недалеко от единственного пассажира и затянула любимую «Цвете терен…» И уже допевала Олеся до самого грустного момента про «иншои шукаты», как вдруг за плечо ее кто-то тронул. Повернулась девушка, а там паренек, молодой совсем. Часто кондуктор на себе его взгляды ловила, последнее время только он до конечной и доезжал.

– Извините, Бога ради, что прервал вас. Но не могу больше молчать. Понимаете, Олеся, – кондуктор вскинула бесцветные брови и парень быстро закончил, – Да, я о вас уже все разузнал. Я в этом троллейбусе каждый день езжу. С работы, на работу. Вы слышали что-нибудь о театре музыкальной комедии?

– Слышала, не раз, – тихо отвечала Олеся, – Даже на оперетту одну летом ходила.

– А мюзиклы вам нравятся?

У Олеси огоньки в глазах зажглись, да и потухли сразу. Незнакомый, явно старше нее. Худенький такой, глаза карие. Не любила Олеся кареглазых. На мюзикл, что ли, зовет? Конечно, посмотреть да послушать хочется, но только вот без сопроводителей.

– Ну, смотрела парочку, – почти прошептала Олеся, не добавляя, что смотрела их еще дома у подружки, на старом затасканном диске.

– Вы не поймите меня неправильно, но ваш голос мне очень понравился. Я – молодой режиссер, ставлю свой первый в жизни мюзикл. Мне, как воздух, нужны артисты. Вы учились пению, Олеся?

– Да чего вы говорите такое, – смутилась девушка и бледные ее щеки залились краской. – Плохо я пою. Может и потому, что никогда не училась.

– А пойдемте ко мне петь, Олеся? Пожалуйста! Заплачу немного, декорации скудные, артистов мало, знаменитых вообще нет. Вы Собор Парижской видели? Только не наш, у нас подбор артистов не очень меня устраивает. А французский, с самым первым составом? Вот там и декорации, и костюмы все простенькие, а из-за голосов мюзикл легендой стал, вот как. Ну, пойдете?

– Видела такой. Его только, если честно говоря, полностью и посмотрела, – Олеся впервые улыбнулась. Человек, который любит мюзиклы, не может быть плохим, – подумала она.

– Меня Никита зовут. Приходите на прослушивание, а? У нас история светлая, о дружбе, о любви. О вечном. Придете?

* * *

– Эх, Олеська! – Никита присел на край сцены и закрыл лицо руками.

Курчавые волосы его торчали во все стороны, синяки под глазами расплылись на пол-лица.

– Правду режиссер сказал, что если мы провалимся, то выгонит тебя взашей? – Олеся присела рядом с другом и свесила ноги со сцены. – Я придумаю что-нибудь, честно!

– Сказал, если полного зала не будет, то полетим мы все отсюда…

Вышла Олеся из театра расстроенная. Если ничего не получится, то совсем обидно выйдет. Она танцевать, между прочим, научилась. А еще смеяться научилась, как девчата у них смеялись. Громко так, раскатисто. И петь гораздо лучше стала, она прямо сама это чувствовала.

«Васильки» – так называлась их история о еще вчерашних школьниках, о дружбе, о первой любви. Нравилась Олесе их мюзикл, но на Никитку взъелся кто-то сверху. Ругался, что он зал попусту занимает, время тратит. И затея его наверняка провалится. Точно провалится. А Олесе не хотелось этого, поэтому распечатала она рекламок, да и повесила по всему троллейбусу. «А вдруг, кто и заметит, вдруг, кто-то и придет?» – мечталось ей.

Настал день премьеры, и Олеся, все дрожа, долго рассматривала себя в отражении. Ей казалось, что от ее волнения даже по зеркалу сейчас пойдет рябь. Но счастливой Олеся была до ужаса. Не верилось ей, что она в городе своей мечты петь будет, да еще и на сцене настоящей.

В гримерку ворвался Никитка, крича так, что в ушах зазвенело:

– Аншлаг, Олесечка! Аншлаг! Поверишь, нет? Полный зал! Полный! – он схватил девушку за руку и поволок за собой.

Вышла Олеся из потайной комнатки, да стала в зал всматриваться. А там лица все знакомые! Весь маршрут ее, с обоих берегов! Все их туда-сюда Олеся возила, а теперь сидят они в зале, в основном бабули, конечно, но такие добрые, знакомые, цветы в руках даже у некоторых. И так спокойно стала Олесе. Не выходя на сцену еще, почувствовала она тепло, поддержку, которой всю жизнь у нее не было. И поняла Олеся, что счастлива, да настолько, что смеяться хочется.

* * *

Не стала Олеся звездой. ГУКИ, конечно, окончила. Даже в паре мюзиклов спела. Но вышла потом замуж, трое детей у нее появилось.

С Никиткой часто виделись, но он все по гастролям, да по гастролям. Даже заграницу Олеся к нему со всей семьей ездила. И женился он на француженке, смешной такой, хорошей. Чем-то похожей на Флер де Лис.

Кем же стала кондуктор Олеся? Пошла она в школу музыкальную преподавать. Рассказывать детям, что все возможно. А еще учила она их петь так, чтобы им самим нравилось. В первую очередь им самим, и никому другому.

Луна

Еще немного, и она придет. Я точно знаю. Она приходит каждую ночь, но совсем ненадолго. Скользнет светом по одеялам, по волосам смешно сопящих девочек, но потом всегда идет ко мне. Я представляю, как она меня обнимает и ласково шепчет на ушко: «Спи, мое солнышко». Шепчет так, как шепчут настоящие мамы. И она у меня почти настоящая.

Вот она входит тихо-тихо. В эти светлые ночи я долго не могу уснуть, но мне это нравится. Тогда думается очень много хорошего, кажется, что если даже попросишь какую-нибудь глупость, все сбудется. Я набрасываю простынь на голову и сквозь щелочку слежу за ней. От чего она светит так грустно? Солнце всегда радостно, а она так, как будто ей немножечко больно.

С утра я упросила Марусю сделать мне крендельки на голове. Крендельки – это такие косички, которые кругом заворачиваются, если вы не знали. Оксана Петровна сказала, что сегодня приезжают за девочкой Полей. Ей должно быть семь лет сейчас. А нас, Полинок, целых четверо. Мне пока всего шесть, но я тоже верю. Правда, без зубов я совсем некрасивая стала, да еще и разговариваю так смешно. Мальчишки теперь обидно дразнятся и смеются. Но с крендельками мне нравится, может быть, и новым родителям понравится?

Они уехали пару часов назад. Позвали меня. Я так бежала, что кролика своего на кровати оставила. А он мне всегда удачу приносит. Поэтому все так и получилось. Я бежала-бежала, ну вот коленки и разбила. Платье-то у меня совсем уже короткое, я из него еще прошлой весной выросла. Коленки вечно наружу торчат. Мне не нравится, и родителям не понравилось. Они так посмотрели строго-строго, и сказали, что не ту Полинку ищут. Мне обидно, конечно, но коленки больше болят.

И опять мне ночью не спится. Моя луна в глаза светит, но это хорошо. Я темноты боюсь. Она страшная. А луна не дает темноте ко мне подобраться. Я кролика рядом с собой положила и тихо-тихо рассказывала ему, какой должна быть мама. Чтобы руки обязательно были красивые. Это для того, чтобы детей по голове гладить, и по ночам одеяло поправлять.

Еще мама не должна быть злой. Помню тетку, которая меня прошлым летом забирала. Она так кричала всегда на всех. На мужа своего, на меня, на остальных детей… Мы сами не понимали, что такое сделали, а она все громче и громче. Ну, обошлось. Она нас всех обратно вернула. Здесь тоскливо очень, но все равно лучше, чем рядом с ней.

Луна осторожно скользнула лучиком по моей щеке. Это она меня так целует, чтобы я поскорее уснула. Завтра рано вставать, а я так этого не люблю. Голова тогда тяжелая и звенит. Когда ночью много думается, вредно просыпаться утром. Надо поближе к обеду, чтобы спросонья не натворить каких-нибудь глупостей.

Зубы у меня отросли почти, но крошиться начали. Тетя Наташа, медсестра, сказала, что кушать мне нужно лучше. А я чего сделаю? Сама поешь, маленьким немного отдай, а все молоко обычно старшие отбирают. Хотела бы я может кушать. Да мне хватает, я жаловаться не люблю. Я даже успеваю печеньем зайчика кормить.

У нас сегодня праздник. Я стихи читаю. А зачем? Я же шипеть из-за зубов буду ужасно. А всем кажется, что это смешно. Маруся согласилась на праздник мне опять крендельки сделать. А это уже хорошо. Без крендельков было бы вообще стыдно.

К нам на праздник сегодня люди приезжали. Много людей. Но самая красивая Саша была – она ростом маленькая, даже меньше Маруси, а волосы у нее черные-черные. Она совсем взрослая уже, ей аж тридцать. И муж у нее уже есть. Представляете, насколько она взрослая? Муж ее, Степан Петрович, совсем-совсем взрослый. Он сказал, что ему очень много лет. Я столько не посчитаю. Смешной такой, в очках. Все над веснушками моими шутил. А я смеялась. Саша меня по голове погладила. И знаете, руки у Саши подходящие. Мамины.

Дядя Степе приезжал без Саши, столько еды нам принес. И снова над веснушками моими и крендельками шутит. Я Марусю каждый день теперь прошу. Мне кажется, я Саше и дяде Степе понравилась. А вдруг без крендельков уже не понравлюсь? Я дяде Степе показала, как я клавиши умею перебирать на пианино. Он сказал, что научит меня потом и после этого покраснел так. А я некрасиво сделала, все начала спрашивать, когда это потом».

Саша два раза в неделю приходит, когда с дядей Степой, когда без. А я так люблю, когда они вместе приходят. Они по отдельности очень хорошие, а когда они вместе, мне прямо их отпускать не хочется. Вчера разревелась, как маленькая, когда они уходили. Я с луной каждый день разговариваю теперь только о них. Мне даже не надо, чтобы они меня забирали – мне о таком даже просить хоть кого-то страшно. Я прошу луну, чтобы они всегда вместе были, такие хорошие, смешные такие. И чтобы ко мне приезжали почаще. Чтобы не забывали меня. Луна тихо мне на ушко шепчет: «Ничего не бойся, солнышко, засыпай».

Антонина Степановна строгая заведующая, мы ее боимся. Она так тяжело по коридору ходит, каблуками стучит. Говорит только, что нам так и надо, потому что мы такие. А «как» нам надо и «какие» мы, я немножко не понимаю.

Опять я о чем-то не о том рассказываю, но это от радости. Саша и дядя Степа меня забирают. Прямо совсем забирают. А я так боюсь об этом даже подумать, что коленки дрожат.

Саша обнимает меня, смотрит ласково-ласково. У нее глаза такие же, как у меня – синие. Говорят, что не синие они у меня, а голубые. Но голубой цвет слишком слабенький, не яркий. Пускай у меня будут голубые, а вот у Саши – синие. Очень красивые глаза.

Мы приехали домой. Дядя Степа даже сам для меня смастерил кровать, большую такую. И обои красивые они поклеили. А на потолке – звездочки. Звездочки, это хорошо конечно. Но я такая дурочка, так в первую ночь плакала. Просто ждала, пока луна выйдет, пока ко мне в комнату зайдет, а ее все не было и не было. Мне так спать уже захотелось, а она так и не пришла. Я уже волноваться стала: вдруг, там тучи, и ей не пробиться.

А потом я к окошку подошла и пролезла под занавеской к подоконнику. Хорошо, что он широкий. Хоть спи на нем. А через окошко и не видно ничего. Вокруг дома и дома. Куча фонариков, но все они не настоящие, искусственные. Непохожие на луну и звездочки. И всюду – люди. Их так много. Я смотрю на домик напротив, а он совсем как муравейник во дворе нашего детдома. Только люди муравьев побольше, и дома у них с фонариками. Саша меня, конечно, на ночь поцеловала. Дядя Степа сказал, что все хорошо будет. А мне неспокойно как-то. Саша и дядя Степа, конечно, хорошие. Но луна со мной от рождения была, а они только сейчас появились. Мне света ее не хватает немножечко.

Саша с утра спросила, как мне спалось. Я, конечно, не плакса, но мне почему-то так грустно стало, я аж расплакалась. Говорю, что страшно одной в комнате. Темно. Рассказала ей, как луна ко мне приходила, как она целовала, успокаивала. Саша серьезно меня слушала, не перебивала совсем. А вечером дядя Степа мне большой фонарь принес. Нет, не фонарь, ночник это называется. Мне Саша сказала. Он большой и круглый, как луна. Дядя Степа его на стену повесил, чтобы мне не грустно было. Хорошие они такие. Для меня же специально такой искали.

Сегодня мы с Сашей гуляли в парке – у них недалеко от дома парк настоящий – и я там другим тетям стихи рассказывала. Вот честное словно, у меня за две недели такие зубы выросли – загляденье. А парке еще собачка была. Ножки короткие, пухленькая. Она мне все руки расцеловала. Я ее обняла, а она давай мне лицо лизать. Даже и не знала, что собаки такие мягкие и вонючие, такие скользкие и такие добрые. Я как маленькая на земле сидела, а собака со мной играла. Саша смеялась, на телефон нас записывала, Степе вечером показать. Да, Степа обиделся, что я его дядей называю. Он просто Степа теперь. А ночью мы пили чай на кухне все вместе. Мы смеялись и перемазались малиновым вареньем. Я никогда не думала, что можно быть такой грязной и такой счастливой одновременно.

Я Саше больше не говорю, что мне грустно и страшно по ночам, но она все замечает. Я боюсь, что если я недовольной буду, они меня обратно отдадут. Степа научился крендельки делать из волос. У него почти получается уже. А Саша почти научилась печь торт. Мы с ней в муке перемазались, а толку никакого. Ну, мы быстро за коржами сбегали и сгущенкой их залили, чтобы Степа с работы пришел и порадовался. А еще, чтобы он не узнал, что мы совсем не умеем печь.

Я боюсь, что Саша и Степа меня назад вернуть хотят. Они все чаще шушукаться стали, шептаться, когда думают, что меня нет. А как только я прихожу, они замолкают. Может, у них будет маленький? Маруся мне рассказывала, что она в одной семье три года прожила, а у них потом свой маленький появился, и они ее обратно вернули.

Так и есть, Саша сказала, что у нее две новости. Первая – они ждут маленького. А вторую она мне потом расскажет. Я очень за них рада, только мне грустно немножечко. Обратно не хочется. Я их люблю уже сильно. И даже маленького.

Степа пришел и велел вещи собрать. Я плакать не стала, я к этому долго готовилась. В машине уже не удержалась и спросила, в какой они детдом меня везут. Мой далеко позади остался. А мне бы туда хотелось. Там Маруся умеет делать крендельки, и луна меня ночью в щечку целует. Степа машину остановил, а Саша назад ко мне пересела. Долго плакала так, обнимала меня, целовала, говорила, что я дурочка. Степа даже носом шмыгать начал, смешной такой. У него нос на пятачок похож, когда он им шмыгает. Саша сказала Степе ехать дальше. А я молчала всю дорогу, чтобы их не обижать.

Мы приехали в дом. Далеко-далеко от города. У нас тут целых три комнаты. Но это не главное. А я даже не знаю, что главнее. У меня теперьсвоя большая комната, и каждую ночь мне в окно улыбается луна. Я правду говорю, она теперь улыбается. А еще Саша и Степа привезли мне собаку. Мягкую, теплую и самую настоящую. Но самое главное – у нас теперь будет маленький. Мы не знаем, как его назовем. Но мы его уже очень любим. Мы вообще всех теперь любим. Потому что мы – семья. Самая настоящая.

Вера

– Я вам сказал, когда этот отчет закончить, а?! Я вчера сказал?! Почему он сегодня не готов?!

– Алексей Степанович, ну, не успела я! – Вера, вскипев, вскочила со стула. – Вы ведь только утром вчера мне данные предоставили! Что бы я обрабатывала?!

– Дерзите, Вера Анатольевна! Вот зачем дерзить, а? Я к вам как отец… Как отец я к вам…

Шеф страдальчески вскинул брови и прижал ладонь к груди. Вера хмурилась, терпела, комкала бумажку…

– Ладно, ладно, Алексей Степанович! До завтра сделаю!

Вера схватила со стола рабочую флэшку, и, не прощаясь, выскочила из кабинета. На улице опять пошел снег. Чертов март хорошел день ото дня.

Вера безумно радовалась, когда ее взяли на работу в шикарную фирму, да еще не кем-нибудь, а руководителем отдела. Правда, отдел состоял только из Веры, да из таинственных Маргариты и Софии Алексеевны, которые на работе никогда не появлялись. Но зарплату отец им платил исправно, а на хрупкие Верины плечи свалился тройной объем его бессмысленных и беспощадных заданий.

Вся жизнь Веры теперь пестрела докладами, отчетами и дедлайнами. А она думала, что работа позволит ей вздохнуть свободно… Еще бы, такому приличному заработку могла бы позавидовать любой. Только вот деньги у Веры копились, а тратить их было некогда.

Но постоянные недосыпы, перекусы вместо обедов и полное отсутствие выходных Веру заботили мало. Ей было тоскливо оттого, что у нее не хватало времени на любимое дело. Вера любила писать. Причем истории разные: веселые и не очень, правдивые и совсем небывалые. Вера любила мечтать, а новая работа напрочь это у нее отняла.

И вот вчера, впервые за пару месяцев, Вера позволила себе написать рассказик. Малехонький, о двух смешных стрекозах. Час удовольствия обернулся полуторочасовым ором от Алексея Степановича.

«Игра не стоит свеч», – шепнула себе Вера, заходя в холодный подъезд.

Она наскоро перекусила обезжиренным йогуртом, создававшим видимость, что она за собой следит, и уселась за компьютер. Цифры, цифры, казенные слова… До чего ж скучно, до чего муторно!

Вера хлопнула крышкой ноутбука. Одумалась. Раскрыла его снова. Отвернулась. Посмотрела в черный провал окна и увидела там солнечного мальчишку, играющего на флейте, увидела луг и разбойников, окруживших маленького предводителя. И как он добился такого влияния? Хотя вон тот, черноглазый, явно мальчишку недолюбливает, уж не вышло бы чего… Да нет, здоровяк в потертой шляпе точно не допустит никаких бесчинств в своей компании. Мальчишка главный только формально, он – сын бывшего вожака. А вот этот, в шляпе – друг вожака. А что же с самим вожаком? Куда же он сгинул?

Вера очнулась. Тряхнула головой. Вновь зарылась в столбики цифр и строчки бессмысленных букв.

Вожака могли звать Заваром. Отличное для него имя.

За три месяца продажи возросли на… А сынишка очень красивый. Не в отца. У него явно была красивая мать. Может быть, даже принцессой? Так, может быть, и почивший вожак вовсе не был разбойником? Может он, сбежавший король? И не разбойники это. Бедные скитальцы, нигде им нет покоя…

Вера чертыхнулась, отодвинула ноутбук. Посмотрела на время – 21:30. На работу, конечно, вставать в шесть, да и над отчетом корпеть и корпеть еще несколько часов…Но ей просто необходимо узнать, кто изгнал короля Завара из его замка. Почему он, со своей семьей и бесстрашными приспешниками скитался по собственным землям в поисках убежища…

Вера пододвинула ноутбук и беззастенчиво открыла чистый лист ворда. «Да не пошли бы вы, Алексей Степанович» – подумала Вера и счастливо улыбнулась своей решимости. Наутро она, конечно же, будет себя ругать. И стыдно ей будет, и Алексей Степанович никуда не пойдет. Но сейчас… сейчас меч короля Завара сверкал перед ее глазами, его крики звенели в ее голове, она шептала его последнюю просьбу своими губами. Словно из тумана выступали все новые и новые детали истории, раскрашивая новорожденный мир, даря героям характеры и цели.

И ночь пролетела быстро. Нашелся и король, появилось и сражение, в котором он склонил голову, и жена его, нежная Ильна, спряла нежными руками искусный наряд для их сынишки.

Вера пришла в себя в пять утра. Отменно заматерилась, залила остатки кофе, прилипшие к стенке банки, кипятком. Было горько и почему-то отвратительно кисло, но Вера терпела.

К шести утра отчет снова не был готов. Алексей Степанович взревел так, что стеклянный стол его чуть не треснул. А Вера, измученная, уставшая, но довольная собой, как никогда, велела доделать отчет Маргарите Алексеевне. Пусть отец дозванивается до нее, как хочет. Пусть говорит ей, что хочет. А с Веры довольно. Если уволят, будет даже лучше. У Веры еще сынишка короля не добрался до убежища. Ей о нем нужно подумать.

Вера пришла домой в семь и удивленно уставилась в окно. Еще светло, а она уже дома. Надо же!

Сына короля, оказывается, назвали Яйли. Такое звонкое имя, совсем, как его смех. Это все потому, что дед его, король другого королевства, в свое время любил девушку с таким именем. Конечно, об этом отец принцессы ей никогда не рассказывал, но…

Вера включила ноутбук, достала из холодильника апельсин… Плюнула, сварила пельменей, наелась. Вместо ворда вдруг открылось окошко блокнота. Случайно?

Вера повела к крестику, но тут на пустой странице вырисовалось:

«Привет»

Вера почесала нос, поморгала. Ответила прямо там: «Привет, ты кто?»

«Том Реддл))» – незнакомец явно забавлялся.

«Не смешно» Вера была недовольна. Кто-то удаленно баловался с ее компьютером.

«Меня Аня зовут, не бойся. Я давно уже подключилась к твоему компу. Сливаю своим шефам твои отчеты. Не бери домой так много работы, это вредно»

Вера закрыла лицо ладонями.

«Меня теперь уволят»

«Может, оно и к лучшему? В нашей фирме с таким объемом работы и шестеро не справляются»

«Может, к лучшему» Вера пожала плечами. «Не посадили бы только»

«Не посадят. Я аккуратная. Я вот чего тебе раскрылась…Ты очень хорошо пишешь, Вера»

Вера хмыкнула.

«Издеваешься? Моему начальнику тоже нравится, как я пишу. Поэтому с каждым днем работы все больше и больше»

«Я не об отчетах»

Веру бросило в холодный пот. Пусть эта Аня читает отчеты, пусть хоть позорные фотки смотрит с прошлого дня рождения. Только бы не… только…

«Ты чего молчишь? Я рассказы твои читаю. Мне очень нравится»

Вера закрыла лицо руками и заплакала. Ей стало обидно. Это ведь ее, личное. Ей всегда страшно было хоть кому-то это показывать.

«Про стрекоз веселый рассказ вышел. А про короля Завара и его сына, кажется, целый роман намечается? Я чего тебе и написала. Ты бы это, Вера, написала бы что-нибудь большое. Мне, конечно, и рассказы очень нравятся, я их даже коту своему читаю, его Виталиком зовут. Но ты и с большим объемом справишься, я думаю»

«Я расскажу о том, что ты вломилась в мой ноутбук, и ты больше ничего не сможешь читать» Вера решительно вскинула подбородок.

«Ну, дело твое. Да только твой начальник полный засранец. А рассказы мне твои нравятся. Я серьезно».

Вера не отнесла ноутбук на работу, и никто ничего не заметил. Только ее сияющий взгляд говорил о том, что что-то изменилось. Тетки шептались, что Вера влюбилась. А Вера смеялась. У нее выросло уже четыре королевства. Маленький Яйли стал мудрым королем, а старый герцог внезапно почил от странной хвори. Вера теперь шла домой без тяжести, Вера теперь домой бежала. У Веры появился смысл.

И каждый вечер, дождавшись, пока Вера закроет ворд, ей писала Аня. Она обожала героев, ужасалась их судьбами, ругала Веру за жестокость, но в Веру верила. А это было самое главное.

Уже через год, когда Вера, поднакопив достаточно денег, уволилась и стала работать удаленно, роман подошел к концу. Вере было грустно. Она улеглась лицом на клавиатуру и тихо заскулила.

В дверь позвонили. На коробке доставленной пиццы размашистым почерком было написано: «Не ной. Садись за вторую часть. Я не верю, что Яйли не смог выбраться из той передряги»

И Вера, объевшись, села за вторую часть. Прошло полгода, и она была готова. Только вот Аня почему-то замолчала. А Вере ее очень не хватало. Она уже привыкла, что кому-то в нее верилось. Она уже привыкла, что кто-то не считает ее никчемной. Она привыкла быть не одной.

Следующее сообщение от Ани пришло только через месяц. Оно было удивительно коротким и загадочным: «Проверь почту»

И Вера проверила. Упала на пол и долго-долго рыдала от счастья. Кто же знал, что в такие издательства берут новичков.

На презентации книги Вере пришлось ставить очень много подписей. Люди подходили разные, и Вера вскоре даже перестала обращать на них внимание. Ей не верилось, что она держит в руках свою собственную книгу. Что под этой обложкой бьется сердце ее Завара, по строчкам бегут звуки флейты ее Яйли, что по страницам разбегаются ее армии, горят ее города.

Вера вздохнула. Она не сразу заметила, что ей в руки суют еще одну книгу на подпись.

– Кому подписать?

– Тому Реддлу, – голос усмехнулся.

Вера подскочила. Бросилась обнимать незнакомую девчонку, а девчонка обнимала Веру и ей гордилась.

Они купили бутылку вина и долго распивали ее на кухне, взхлеб обсуждая героев Вериной, теперь уже настоящей книги. Книга пропиталась вином, а Вера светилась от счастья. С самого детства не понимала она, чего ей не хватало. А, оказалось, что в Веру просто нужно было верить.

Судьба

– Дура ты, Леська! Не нужна ты мне! Не моя ты судьба, а, знач, и я не твоя. Поняла? Худо тебе со мной будет.

– Сам ты дурак, Михась, – Леська насупилась и грубо смахнула пчелу, которая так и липла к Мишкиной макушке. – Что я уже, не могу сама решать, кто судьбой моей будет?

– Тьфу ты! – Мишка сплюнул кожуру от семечки на землю и ревниво притянул подсолнух к себе. – Говорю ж, дурная! Ну, чего ты губы дуешь, а?! Не понимаешь что ли? Судьба это большое, необъятное. То, что за тебя все решает.

– Как мамка твоя, что ли? – Леська зычно загоготала. Во дворе взвыл ее пес, Пират.

Мишка деланно замахнулся, пытаясь изо всех сил сдержать улыбку, лезшую на лицо.

– У-у-у, язык твой тоже дурной! Причем тут мамка моя, а?!

Леська подскочила с лавки, подбоченилась, нос задрала и тихо-тихо, чтобы в Мишкином дворе слышно не было, прошипела:

– Так и скажи, Михась, что это мамка тебе со мной ходить не разрешает.

Мишка тоже встал: не смотреть же на бабу смешливую снизу вверх. Еще и зубами из-под ногтей что-то выковырял: то ли землю, то ли сок от шелковицы. Это он для пущей важности время тянул. Чтоб поняла Леська, да не гоготала больше, не ребячилась.

– Да сто раз я тебе уже говорил, – Мишка даже вздохнул устало, как порой это батя делал после долгой работы. – Цыганка мне нагадала, что судьбу я свою в поезде встречу. В по-ез-де! – Мишка сложил пальцы щепотью, да постучал для убедительности по черной Леськиной макушке. – А с тобой мы где встретились, а?

Леська глаза сощурила, точно вспоминать собралась. Но долго думать не стала, не в том она настроении была, чтобы лишнюю минуту молчать.

– Так и не помню уже, Михась! Сызмальства с тобой на речку ходили!

Мишка растянул щербатый рот и радостно хлопнул в ладони:

– То-то, Леська! Поняла теперь, ну?

– Дура твоя цыганка, вот, что я поняла! – Леська деловито отошла к своей калитке, толкнула ее, но тут обернулась, и долго на Мишку посмотрела. Щеки ее отчего-то румянились, разгорались. А может, и свет такой был. На закате и не то покажется. – А ты хоть раз на поезде-то катался, увалень?

– Чего это увалень, Лесь? – Мишка приосанился, втягивая живот. – Ты чего обижаешь меня, а? Ну, не катался, так поеду скоро.

– Поедет он, как же. – Леська фыркнула, точно как ее кошка, Мурка. Та еще деловая животина была. – А денег где возьмешь? У мамки попросишь?

– А и попрошу, понятно?! – Мишка смахнул пчелу с рубашки и что-то совсем разгорячился. Кинул подсолнух в траву, под вишню, да и закричал пуще прежнего. – Попрошу! Ради судьбы не стыдно попросить!

– Мамке только своей про судьбу не рассказывай, ага. А то в доме запрет, никаких поездов не увидишь, Михась. Все, пошла я, умаялась. А ты стой тут, дурак, да о судьбе своей дурацкой думай!

Леська калиткой хлопнула, да из виду скрылась. Мишка хотел, было, прикрикнуть еще чего, повозмущаться, но уж больно быстро Леська в дом юркнула. А раньше ждала всегда у порога: не позовет ли обратно? Не поцелует ли? Видать, по правде обиделась, по-настоящему.

Михась затылок-то почесал, но улыбнулся. На что ему Леська вдоль и поперек изученная? Его судьба ждет. За-га-доч-на-я. Вот как. На поездах ездит, не то, что некоторые.

Мишка школу-то закончил, да так в селе и остался, не поехал учиться, как его старший брат. Смотрел через забор, как к Леське женихаться всякие полудурки ходят, а сам смеялся в кулак да и делал вид, что ничего не замечает. Леська за таких не пойдет. Она его ждет. Его и только. Дура, что с нее взять.

Через пару лет Леська что-то с Мишкой совсем говорить перестала, даже кивала через забор как-то сухонько, сдержанно. Мол, здравствуй, добрый сосед, видеть тебя только не хочу. Мишка все ее дурой называть и продолжал, но как-то боязно ему за нее стало. Уж, не оттого ли грустная да серая ходит, что в девках засиделась? Совсем, бедная, из ума выжила. Того гляди, и в старуху превратится. Хотел ей поначалу Мишка сам жениха подыскать, да среди друзей ни со своего села, ни с двух соседних никого достойного придумать не мог. Все какие-то Леське не подходящие.

А еще через год брат вдруг Мишку к себе вызвал, город посмотреть. Да написал: «На автобусе долго будет, ты до станицы доедь, Мишка, а там на поезд садись. Меньше, чем через сутки у меня будешь».

Мишка аж взвинтился весь, обрадовался. Забыл, что с Леськой теперь не друзья они. Хотел очень с ней поделиться, хотел, чтоб улыбнулась она ему еще хоть разочек. Заорал Мишка через двор:

– Слышь, дура! Еду я на поезде, Колька денег выслал!

Леська уткам воду наливала. Так и застыла с ведром, не обернулась даже. Тихо сказала, но Мишка услышал:

– Хорошо, Михась, езжай.

Через пару дней Мишка уж заволок свои баулы в вагон, наверх их сунул – чуть не переломился – да сел на нижней полке пассажиров других рассматривать. Сердце Мишкино в груди ухало так громко, что он колес почти и не слышал. Все смотрел, как птица хищная, на одного, на другого, на третьего. А на весь вагон – две девки всего. Ничего такие, не страшненькие, но даже Леська куда краше их будет. Мишка расстроился. Ух, если одна из них – судьба его, нельзя ее было получше вылепить что ли?

Часа через три Мишка решился к одной подойти, пошутил что-то глупое, а потом ляпнул невпопад про судьбу и про цыганку. Девка засмеялась так, высоко, визгливо, Мишка баб с таким смехом не любил. Посидел чуть с ней, да вернулся к себе на полку. Уж не эта судьба, это точно.

А вторая оказалась, что дерево. Мишка слово ей – молчит. Мишка ей анекдот, из последних же, смешной самый, – а она носом шмыгает, да глаза ручками трет. Мол, спать хочу, проваливай.

Мишка всю ночь крутился, уснуть не мог. Это ж надо-то, а. Он в поезде же? В поезде. Где судьба-то? Куда спряталась? Беспокойно Мишке было, боязно. Уж вставать скоро, уж выходить, а судьбы рядом и нет совсем. Уснул только, когда Леськины глазки-искорки вспомнил. Медовые, беспокойные. От них отчего-то всегда теплее становилось.

Мишку брат встретил, да все разговорить пытался, но Мишка все зевал да нос воротил. А потом у брата на квартире вдруг разревелся, как дите малое. Говорит, мол, думал, что судьба, а оно – вон как! Колька его спать уложил, да велел дурью не маяться. Выдумал еще, судьба.

Наутро брат Мишку разбудил да пристал с серьезным разговором. Родители, оказывается, волнуются, что Мишка в жизни неприкаянный – ни дела любимого, ни жены. Просили Кольку разобраться. А Колька что? Оставил Мишку у себя на месяц. Чтоб обживался тот, по сторонам смотрел. Может, кто и понравится.

А тут Кольке письмо из дома пришло, пока он на работе был. А внутри – что-то пухлое, с бантиком. Мишка не выдержал, открыл. А там листочек с ленточкой – Леська и его, и Кольку на свадьбу зовет. Приезжайте, мол, рада всем буду.

Мишку что-то аж тряхнуло. Не дождалась, дура! Она ж его любит, какие замужи! Конечно, не судьба он ее, это и ежу понятно, но не замуж же выскакивать из-за этого!

Мишка денег у Кольки выпросил на ночной поезд – и на вокзал. На верхнюю полку плюхнулся, да и не высматривал больше никого. Не до судьбы ему было. Может, в другой раз. Мишка ворочался, ворочался, пока его не позвал кто-то. Тихо так, вежливо:

– Молодой человек! Молодой человек!

Мишка обернулся. На нижней полке мужичок очкастый сидит, галстук расшнуровывает.

– Не спится? Не хотите чайку с медом? Мед хороший, домашний.

Мишка кивнул да слез. Мед он очень любил.

– Ой, – Мишка, позабыв на часок о Леське, зачерпнул еще ложку из янтарной баночки. – Вкуснотища! Вот в сам деле говорю – самый лучший мед!

Мужичок улыбнулся, его Петром Федоровичем звали, да еще одну банку из сумки достал.

– А я, знаете, Миша, бросил преподавание. Да, в институте раньше работал. Уехал в село, на мамину родину. Страсть у меня проснулась – к меду, к пчелам, к ульям. Это, знаете ли, как искусство. Ты с пчелами разговариваешь, помогаешь им, а они тебе вот – самый вкусный мед, – мужичок хохотнул. – Поначалу не задалось, а потом вот ничего. Как видите, сработались.

– Ох, и славно выходит! – Мишка облизал пальцы. – А как, не страшно, к улью-то, подходить? Я помню, как мелкий был, дикий улей нашел, домой приволок. Вот и визгу было! Всех пожалили, кроме меня. Меня они че-то и не трогают совсем. А на вас, небось, злятся. Вы ж городской, не сельский.

– Так я в защите, Миш! А так крышку открываешь – а там – целая жизнь. Ты смотришь на нее, и кажется, будто и вмешиваешься ты в нее, а вроде бы как – и нет. Ты и царь для них, и первый злодей, вот как, – мужичонка сверкнул глазами. И до того они у него яркими и свежими казались, когда он меде и пчелах говорил, что Мишка вдруг почувствовал, что и у него внутри что-то затеплилось, затрепыхалось.

– Да-а-а, интересно это, – Мишка задумчиво утер рот. – Но я бы не смог, наверное.

– Почему не смог бы? – Петр Федорович рывком снял очки. – Миша, хотеть главное! А там все сможете! Вы попробуйте только! Дело рискованное? Да! Пчелы капризные? Конечно! Ой, да столько проблем будет, столько бед, Миша, но если дело понравится вам, если душа к нему лежать будет, то ничего уж не страшно, Миш. Все по плечу.

Мишка по-дурацки улыбнулся, попрощался да и залез к себе на верхнюю полку. И все ему пчелы снились, да мед, текущий по его губам. Проснулся Мишка весь в поту, да расхохотался так, что перебудил полвагона.

С поезда кинулся сразу не к себе домой, а к Леське. А у нее уж Пашка сидит, жених новоявленный, обедает. Мишке навстречу встал, брови недовольно насупил, а Мишка отмахнулся от него только, да сразу к Леське шагнул.

– Чего приперся, одурелый? – Леська вроде как злиться должна была, а все же улыбалась. Больше месяца Мишку не видела, соскучилась, видать.

А Мишка на колени перед ней бухнулся да расхохотался.

– Дурной я, Леська, ой, дурной! Она мне про судьбу сказала, а я ж про бабу подумал! А она – не о бабе. О деле. Понятно тебе?!

Леська прищурилась, зарделась. На недовольного Пашку и вовсе смотреть не думала.

– И чей-то? Чей-то значит, а, дурной? Не нашел, что ли, в поезде судьбу? Ко мне приполз?

– Нашел, Леська! Нашел, как не нашел! Тока не баба это, а дело на всю жизнь, понимаешь, Леська? Я пчел разводить буду! – Мишка хлопнул себя по груди, словно хвастался тем, что получил орден.

– Ну, разводи, а я че? – Леська совсем уж красная стала и на два шага к Мишке подошла. Теперь сверху вниз на него смотрела, а он и таял.

– Так ты это, – Мишка закашлялся. – Со мной давай, ну!

– Ой, дурак ты, Михась! – Леська загоготала, низко, утробно. Так, как Мишка любил. – А судьба ж твоя куда делась?

– Нашлась, Леська. Теперь вся нашлась.

Люба, косы русые

– Люба, Люба, Лю-ю-ю-юбонька!

Взрыв.

– Лю-юба, косы русы-ы-ые!

Взрыв.

– Люба, Люба, Лю-бонька!

Взрыв.

– Эй, Тимофейка! – закричал что есть мочи Степаныч. Очередной взрыв заглушил его крик. Но Степаныч упертый мужик, серьезный, он снова крикнул:

– Слышь, Тимофейка!

Взрыв.

– Ты бы помолчал немного!

Взрыв.

– У-ух, бомбят, с-с-собаки! – просипел Степаныч, не разгибаясь.

Я радовался, что в первую бомбежку оказался рядом со Степанычем. Он мне сразу понравился. На батьку моего похож усами. И сипит так же. Курит, наверное, много.

– Ты задницу-то пониже опусти, Тимофейка! – вновь прокричал Степаныч. – Вишь, строчить начали. А потом добавил: – А чего ж за Люба у тебя такая, а?

– Да одноклассница моя.

Взрыв.

В ушах уже протяжно звенело, из глаз почему-то слезы лились. Мне не страшно было, пока я пел дурацкую песню.

– Лю-ю-ю-юба, косы русы! – вновь загорланил я.

Степаныч, кажись, усмехнулся.

– Дома-то осталась, Люба твоя?

– Не, Степаныч, в госпитале где-то. Она в медицинский мечтала пойти. В Москву поступать с матерью поехала…

– А ты кем хотел стать, Тимофейка?

– Летчиком, Степаныч, – я расхохотался, а чертов пулемет вновь заговорил. Не хотел я Степанычу рассказывать, что дома у меня три рта осталось да больная мамка. Некогда мне было учиться.

Очередной взрыв отвлек меня от мыслей о мамкиных пирожках и Санькиной улыбке. Она косички вязать научилась, когда я уходил. Что ж за год изменилось-то? Небось уже женихается вовсю.

Тело так затекло, что аж иголками все стреляло. И вспотел я сильно. А форма почти новая еще, теперь вот потом провоняется, а пыли еще сколько налипнет…Стыдно перед старшиной показаться будет. А он меня вчера сынком назвал. Вон оно как…

– Тимофейка, поползли к нашим. Вон там, слева, видишь траншея? Вроде успокоились, гады. Хотя подожди, покурим.

Степаныч закурил самокрутку. В глазах щипало, как от папкиного табака. Аж заслезилось все. Папка первым ушел. А похоронку уже через две недели получили. Хороший у меня папка был. Жил бы долго. А если б крепкого табаку такого не курил, жил бы еще дольше, наверное.

– Тимофейка, ты чей-то, реветь собрался? – серьезно спросил Степаныч.

– Ну, вы, Андрей Степаныч, и дурак, конечно! – обиделся я и пополз к траншее. – Табак у вас крепкий!

* * *

В землянке вечером веселились. Нас поздравляли с первой бомбежкой. Хорошо было у всех на душе, радостно, потому что уцелели все. Все до единого. Казалось нам, что если один день так пережили, то и все так же пройдут: они нас бьют, а мы не бьемся. Спирту понаразбавляли, курили все, даже песни пели, пока Чекмаш, товарищ мой, не заорал, что подкрепление везут. Прислали нам новых солдатиков, зеленых совсем. Младше нас даже. Старшина разозлился. Сказал только: «Ну, куда я их!» – махнул рукой, да и вышел. Ему в атаку нас поручили вести, я от Степаныча слышал.

А с солдатиками и сестрички новые приехали. Говорят, прошлых в госпиталь забрали, в город. Устали они здесь, тяжело им было с такой оравой. Прислали вот им на смену свежую кровь.

Они вошли в землянку поздороваться, уставшие с дороги, пыльные. Но смерть, какие красивые. А красивше всех моя Любаша. Я аж подскочил. Две сестрички таких худосочные, с коротенькими волосами, что еле плечи прикрывают. Но не Люба. Люба всегда была в теле. Ее за это в младших классах даже дразнили. Лицо у нее широкое, но только потому, что щеки круглые, с ямочками. И глаза большие-большие, синие-синие. А косы у Любы почти до пяток, густые крепкие. Она их всегда чудно заплетала. Мне не понять, как она их раз в десять короче делала. Порой из окна на нее на переменке любовался, как пальчиками она по волосам бегает. Тогда и песенку дурацкую придумал. Люба смеялась, но ей нравилось, я точно знал.

– Тимофейка! – от самого прохода закричала она.

А я улыбался, как дурак последний. Наклюкался я уже, хоть потом и не мог вспомнить, пил ли я спирту.

Любонька подошла и обняла меня. Крепко-крепко. Так в школе никогда не обнимала. Но я знал, каково это, когда знакомого человека вдалеке от дома видишь. Теперь знал. Этот человек сразу родным становится.

– Тимофейка, ты чего? – Люба потрясла меня за плечо, – Не узнал, что ли?

А я стоял, смотрел на нее и все еще улыбался. Как масло по сковородке растекся, Емеля.

– Да все узнал, узнал, – Степаныч довольно ухмылялся. – Он просто сегодня в первой бомбежке был. Героически со всем справился. Начальство им довольно, товарищи тоже.

– Ой, – Люба прижала белую руку к груди, в глазах ее тревога расплескалась.

За меня, значит, волнуется. Я улыбнулся еще шире.

– Дядь, а его контузило, что ли? – удивленно спросила Люба у Степаныча.

– Николай! Я из Чекмаша! – нарисовался Чекмаш перед моей Любой.

– Давайте знакомиться, товарищи медицинские работники!

– Арсений, здравствуйте девушки!

– А я Лешка, деревенский, будем здравы, девчата! – Леха снова накатил спирту за сестричек.

– Люб, а Люб, – тихо позвал я.

Мне стыдно за себя стало. Ребята уже выглядели сильными, загорелыми, а я еще мальчишкой смотрелся. Ну, щуплый я да маленький. Вот те-нате. Любу дождался, а товарищи сейчас ее завоют. Гады.

– Люб, – снова позвал я.

Настроение что-то совсем паршивое стало. Она так улыбалась всем. И все ей улыбались. Бабка моя ее за это солнышком звала. Люба как улыбнется, так всем улыбаться хочется.

– Тимофейка, – раздался голос Степаныча, – Ты бы показал девчатам, где жить они будут. Покажешь?

– Да ми сами покажим, е-е-ей, – запричитал Джансуг, поглаживая черные усы. А у меня еще усов не было еще. Не росли совсем.

– Матвей сам покажет, – Степаныч толкнул меня к выходу. Я кивнул ему благодарно. Хороший мужик Степаныч. Батька у меня таким же был.

* * *

Не один бой мы с девчатами прошли, пообтесал нас фронт, поцарапал. Есть теперь постоянно хотелось и спать. А мамкины пирожки и руки ее теплые снились все чаще. Холодало, а форма у нас старая была. Тяжеловато приходилось по земле ползать. Но я знал, что вернусь в землянку, а там Люба – улыбнется, и я согреюсь. Хорошо она лечила, одним видом своим. Ну, и руками золотыми, конечно. Полюбили у нас все ее, но относились с пониманием. На свидание больше не звали после того, как Степаныч нас с ней целующимися застал. Я точно знал, что женюсь на Любоньке. Да и она согласна была. Одного я не понимал: придет ли конец войне этой треклятой или нет. Мы их бомбим, а они нас сильнее. И все отступаем, отступаем. Слышал я, что уже и к нашей деревеньке дошли. Но мамка точно уехала. И малых забрала. У нее сестра на Урале была. Некрасивая тетка такая, но добрая-добрая.

Командир у нас новый пришел, прошлого еще в ту среду снарядом зацепило. Не довезли до госпиталя. Снова атака намечалась. Да какая она только будет? Пройдем ли, вырвемся ли?

Люба и подруга ее, Соня, пели так хорошо, что всем верилось, что пройдем и вырвемся, пока девчата наши рядом будут.

Пошли на рассвете. Туман холодный к коже лип, кололся. Ремень новый что-то плечо натирать начал. Сапог один так прохудился, что толку от него не было. Что с ним, что без него – все одно холодно.

Стрелять по нам начали раньше, чем нам команду дали. Не ожидал командир, что фашисты так близко подберутся…Не ожидал.

Чекмаш первым упал. Я даже ему глаза закрыть не успел: увидел, как одна детина прямо на Степаныча прет. Пришлось стрелять. Мы шли вперед, а их все прибавлялось. Любка, дура, выползла собирать, жгуты накладывать. Мне вперед надо было, а я все на нее хотел оглянуться. Цела ли? Не тронули?

Первая граната чуть не разорвалась возле дрянного моего сапога, успел в сторону дернуть. Меня отбросило, комья застывшей земли застучали по каске. В ухе так звенело, как будто голова трескаться начала.

– Тимофейка, Тимофей! – послышался голос Степаныча. – А ты чегой-то про Любу не поешь больше? Я уже привык с твоей песней ходить! Давай ори! Пойдем их гнать, с-с-собак!

– Люба, Люба, Лю-ю-ю-юбонька! Люба, косы ру-у-усые! – загорланил я, что есть мочи.

– Тимофейка? – отозвалась вдруг Люба.

Я обернулся. Как раз успел увидеть гранату, рвущуюся рядом с ней. Я подскочил. И у моих ног разорвалась другая.

* * *

Тяжело мне в госпитале было. Все время плакал, стонал, как маленький. Нога болела страшно. А хирург говорит, что и воспалилось все. Может, выше ампутируют. Куда ж выше-то? Я возмущался. И так уже выше колена отхватили. «Люба, Люба, Лю-ю-ю-юбонька», – сипел я, закусив угол подушки. А слезы так и лились.

Уже третью ночь среди стонов я слышал, как она плачет. Тихо так, скромно. Она никогда громко и не голосила, все стойко переживала. А я дурак. Не могу так. Я реву все время. Закусил подушку снова, чертыхаясь. Чего ж, теперь и поплакать нельзя? Нога-то ладно. Отрастет. Костыли придумаю. До свадьбы заживет, как Степаныч говорил. Придумаю я, как ртов кормить. Все равно скоро я к ним поеду. А вот Люба… Я снова взвыл, и мне не стыдно было почти. Со второго класса ее любил. Она мне замуж пойти обещала. А оно вон как…

– Ну, ну, солдатик, ты чего, – сестричка уколола мне что-то. Боль в ноге начала уходить. А в груди все больше и больше разгоралась. Опять сознание терял. Слышал только, как Люба хнычет. Тихо так…так по-родному.

* * *

– Ну, проверьте! С косами такая! Ну, пожалуйста!

– Хорошо солдатик, хорошо. Поищу твою невесту, поищу. – Отвечал старый доктор. Он устал уже, глаза ввалились. И руки дрожали, я видел. Но он зевал, потягивался, и шел к очередному бойцу. Это мы тут теперь валялись. А ему отдыхать нельзя было. На мне только три рта дома висели, а у него тут – целый госпиталь.

Не нашли Любу. Джансуг сказал, что не видел ее никто. Все горевали. Все ее искали, не нашли.

Но я слышал. Я точно слышал. Мне кололи укол за уколом. Доктор говорил, что у меня горячка. В кровь грязь пошла, плохо мне стало. Но я точно знал, что Люба рядом. Она каждую ночь плакала, меня ждала.

Я не выдержал как-то. Стащил у Джансуга костыли – ему ходить уже разрешали – да и потащился по всему госпиталю. Эта школа раньше была. На нашу с Любой похожа.

– Люба, Любонька, – шептал я, чтобы никого не разбудить. Люба-то точно не спала, я знал. Проверил каждую комнату, а она все не находилась.

Я остановился на выходе, всматриваясь в лица. Искал разбросанные по подушке косы. А их нигде не видать было.

– Тимофейка, Тимофей, – откуда-то снизу позвал Любин голос.

Я посмотрел на кровать, а она глядела на меня и улыбалась. Глупо так, по-детски. Я кинул костыли и присел, А Люба вдруг под простынь нырнула.

– Любаш, Люб, ты чего? – я гладил ее коленку через простынь.

Рука так тряслась, что я испугался. Подумает Люба, что я немощный какой-то. А я руками все могу. Руки уцелели – это для рабочего человека главное.

– Люб, ты боишься, что я работать теперь не смогу? Люб, да ведь вторая нога осталась же. Любаша?

– Ой, Тимофейка, не пойду я теперь за тебя. – Пискнула Люба. – Теперь не возьмешь меня.

– А ну, Любка, не выдумывай, – я испугался чего-то и дернул простынь на себя. Да и расхохотался.

– Эй, солдатик, – сонный доктор вышел из своей каморки. Это мы рядом с ним расшумелись. – Ты мне теперь буянить вздумал?

– А помните, я вас просил невесту найти? С косами, длинными-длинными.

Люба обиженно всхлипнула.

– А, так вот в чем дело, – доктор тоже рассмеялся, – Не я брил, товарищ мой, Аникеич. Стало быть, не в горячке ты, нашел невесту?

– Да кому ж я нужна теперь такая! – Люба провела рукой по лысой голове. – Осколок зацепил меня, Тимофейка! Чтобы достать, все мои косы и повыстригли, ироды… – Люба плакала так горько и так обижено, что мне захотелось прижать ее к себе и не отпускать.

И я прижал.

– А че ж ты плакала? Из-за кос?

– Угу. Из-за них только. Как будто плакать мне больше не о чем было, Тимофейка, – Люба зарыдала, как малое дитя и стукнула меня по плечу, – Я ж их отращу, Тимофей. А тебя не отрастила бы… Зачем мне косы, если тебя рядом нет? Я их только ради тебя со второго класса отращивала.

Шнурочки

– Деда-а-а-а-а-а-а! – Сенькин крик раздался от двери.

Он несся ко мне в яркой салатовой курточке, спотыкаясь обо всю обувь, стоявшую в коридоре, цепляясь за край ковра. Я попытался встать с кресла, но спину опять прострелило так, что я скорчился от боли. Внучок остановился, удивленно на меня уставившись, хлопая карими глазками. Пришлось виновато улыбаться, пересиливать себя и вставать. Деда ж для него пока самый сильный, самый здоровый. Он единственный, кто еще в меня верит.

– Ну чего ты стал там, сорванец? А ну-ка! Беги к деду!

Сенька вмиг влетел ко мне на руки. Я поднял его так высоко, как только мог. Глазки его светились таким восторгом, что я чуть не прослезился. Дескать, какой мой дед сильный: я уже такой большой, а он меня так легко поднимает. И спина чудом прошла, это из-за Сеньки все. Да я и не старый вовсе, всего шестьдесят на прошлой неделе исполнилось. А спина вот уже прихватывает. Не дело, не дело…

– А мама что, опять не зашла? – спросил я, расстегивая внучку куртку.

– Неа, она дверь ключом открыла и сказала, что ты меня ждешь.

Я понимающе кивнул. Нину, дочку, вижу с порога один раз в месяц, когда Сеньку привозит. Кивнет мне, рукой помашет, да и уходит сразу. Все она в обиде, что с матерью развелись. Слава Богу, хоть с внуками видеться дала.

Сенька показывал мне нового робота, а я почти не слушал. Смотрел на его пушистые, немного девчачьи реснички, на гладкие щечки, мою горбинку на носу. Никогда не думал, что внук в меня пойдет. А он – вот как. Говорят, что моя копия.

Накормил его, он даже не кривился. Это он дома суп не ест. А у деда суп другой, у деда вкусный. После обеда забрался ко мне на коленки, про садик что-то рассказывать. Это у нас традиция такая. И обычно трещит без умолку, а тут что-то весь пятнами покрылся, пальчиками замок на кофточке теребит. Волнуется.

– Сенюш, ты деде рассказать что-то хочешь?

Тут осторожно надо, бережно. Чтобы понял, что дед его и вправду хочет слушать.

– Деда, – начал внучок, и вздохнул тяжело, прерывисто, – деда, а ты когда в первый раз на бабушке женился?

Надо же. Неужели первая любовь пришла?

– Женился-то я один раз всего. Ты хотел спросить, когда влюбился?

Сенька заулыбался и спрятал личико в мой ворсистый свитер.

– Да, – еле слышно пискнул он, – Когда ты первый раз влюбился? В бабушку.

– Ну, мы уже с ней взрослыми были. Красивая она была, вот и влюбился.

Нахмурился я, хорошо, что Сенька не видел. Не любил я его бабушку никогда. Просто получилось так. Матери свели, а потом Нинка появилась. Но недолго мы прожили. Развелись, когда дочке и трех еще не исполнилось. Светка, жена моя, сразу замуж выскочила, до сих пор живут и вроде бы счастливо. А у меня вот как-то не сложилось…

– Деда, а можно влюбиться, когда ты еще маленький, как я? – Сенька зарделся.

И вспомнил я, что как в его возрасте в первый раз и влюбился.

– Конечно, можно, внучок. В садике девочка какая-то понравилась?

– Деда, вот знаешь, – внук ко мне уже развернулся, – мама говорит, что на красный светофор – нельзя. И все такие вещи, которые нельзя, красные. Да же?

– Ну, обычно так, да, – я улыбнулся ему, чтобы подбодрить.

– И вот я в садик пришел, – Сенька начал кусать верхнюю губу. Всегда так делал, когда волновался, – а там она стоит. В красном платье, представляешь? Кто в садик, и еще в первый день, надевает платье? Красное платье, деда! И от нее, как от светофора!

– Это как так, как от светофора? – я не смеялся. Просто пытался понять.

– Ну, от светофора красного, как будто бы страшно. Он тебя предупреждает: не ходи. И ты не идешь. И от нее так же. Кажется, что трогать ее страшно, подойти к ней страшно. Я ее волосы сегодня случайно потрогал, и чуть не обжегся. Как от утюга. Понимаешь, деда?

– Понимаю, внучок, конечно. Но ты не бойся ее так. Позови играть с собой. Хорошо?

– Деда, я такой дурацкий, – Сенька хлопнул по лбу ладошкой. – Мне же мама ботинки новые купила. А там красные шнурочки.

– А ты их так и не научился завязывать… – с легкой укоризной проговорил я.

– Вот не надо, деда! И так стыдно. – Сенька насупился. – У меня не получалось завязать, а она помогла. Представляешь? Сама подошла и помогла. Но не завязала, нет. А то я бы себя совсем маленьким почувствовал. Она научила.

– И у тебя хорошо получается? А ну, быстро показывай!

Сенька соскользнул с коленей и помчался в коридор. Вернулся с грязным ботинком, поставил мне на брюки и стал показывать. Не выходило.

– Сенюш, ты бы на ножку обул, так привычнее было бы.

Внук тут же бухнулся на пол, натянул ботинок и стал завязывать. Не две петельки сразу брал, а одну, длинную, а потом ею другую обвязывал.

– Вот деда, смотри, какие шнурочки красивые! – лицо Сенькино светилось от счастья.

Я улыбался ему, потрепал по гнезду курчавых волос, а в груди что-то кольнуло. Вроде бы, приятно так, но тоскливо-тоскливо.

* * *

Давно уж Сеньку забрали, а я все сидел, уставившись в окно. Шнурочки… Зося. Только один раз в жизни видел, когда так шнурки завязывали. И завязывала их моя Зося.

Я раздраженно хмыкнул. Больше тридцати лет уж не моя. Не часто ее вспоминал, но вспоминал. Мы жили по соседству. Деревенька у нас небольшая была, детей немного рождалось. Одногодками только мы с Зосей и оказались. Вспомнилось мне яркое солнце, горящее в ее тонких русых волосах, ее вечно грязные пятки, мелькавшие то тут, то там. Не любила Зося в детстве обуви, везде босиком моталась. Помню, бежишь за ней через все поле, а словно и ног у тебя нет. Как будто бы по воздуху несешься. Сейчас все не так, сейчас каждый шаг тяжелым кажется, основательным. А тогда носились так, что никому не догнать было. Травинку за ухо себе засунет, и кричит, что она индеец.

Моя Зося. Я улыбнулся. Тепло разливалось в груди. Почти как огромные лужи в дорожных выбоинах. Ох, и широкими они были. А местами и глубокими, нам, шестилеткам, по пояс. Но Зоську это не пугало: она прыгала в них, и меня с ног до головы окатывало водой. А потом и я ее догонял. Помню, как мягкая грязь скользила, просачивалась между пальцами ног, волосы прилипали ко лбу, мешая видеть. Но дождь нисколечко нас не огорчал, а делал только счастливее.

Зоську мама моя не взлюбила страшно, за то, что та такой егозой была. А я любил. Так же, страшно, до жути сильно. Помню, как свалился с воспалением легких после одной из таких прогулок под дождем. И волновался только, что Зоська подумает, будто я такой слабый, взял и заболел. Но тяжело мне совсем стало, отвезли меня в город большой, в больницу. Сказали, что лечить будут. В палату с мамой заходим, а там на кровати Зоська сидит вся в соплях и смеется. Ее в другой город хотели везти, там у нее дедушка с бабушкой жили, а там из-за карантина места закончились. Пришлось возвращаться в нашу, в деревенскую. Все палаты забиты были, но ее положили в маленькую, на два места. С еще одной девочкой. А девочку почему-то домой забрали, а вместо нее меня положили. Родители смеялись тогда так, говорили, что не разлучить нас. Судьба, значит.

Помню, как поцеловал впервые Зосю. Возле ее дома, под березой. Краснели оба. Зоська все в руках платочек голубой вертела. А я все не мог решиться. Чувствовал, что еще немного и сознание потеряю. Зубами, в общем, стукнулись, а потом смеялись так, что родители из дома вышли поглядеть, что же там такое. И тогда я ей колечко подарил. Бабушкино, тонкое совсем, с маленькими голубым камешком. На память как бы, но как будто бы всерьез. Я тогда чуть не ляпнул, что жениться на ней хочу. Нам только по пятнадцать исполнилось, не до женитьбы было.

Я был еще совсем оболтусом, а Зося – зрелой девушкой. Не угловатой непоседливой девчонкой, а высокой, стройной такой, тонкой. Перестала часто на улице гулять, к экзаменам готовилась. Мне тогда казалось, что школа не кончится никогда, что Зося всегда будет рядом, мама и папа всегда будут здоровы. А оно по-другому вышло. Отец у меня фронтовиком был, мальчишкой на фронт ушел, ранений много перенс. Да и помер он, когда мне шестнадцать исполнилось. Я работу нашел, а Зося поступать уехала. Злился я на нее, ругался. Мол, зачем тебе город какой-то, со мной оставайся. А Зоська плакала, но уезжала каждый раз. Далеко уезжала, потом и письма писать перестала. Ни с того, ни с сего. Я переживал так, чуть не помер. А тут мама со Светой познакомила. Женился, дочка родилась. И все это за год. Зося даже не появилась. Так я и не узнал, что с ней приключилось.

Удивительно, как мелочь, случайность, способна разбередить душу. Подумаешь, шнурочки… Я даже не думал, что помню все это. Засыпал я, а мне все виделся маленький голубой платочек, с розовым цветочком в уголке, который беспокойно мялся тонкими девчачьими пальцами. Зосиными пальцами.

* * *

Нинка, как обычно, стояла в дверях, даже не расстегиваясь. Совсем на меня не похожа. А вот Арсений точь-в-точь я.

– Пап, сегодня Сеньку сразу после садика к тебе привезу, ладно? А то у нас с Вадиком ужин с клиентами.

Я кивнул, шагнул к ней, но как-то неловко вышло. Дочка отстранилась, может бессознательно, но отстранилась. Я кивнул еще раз и ушел в комнату.

– Пап, подожди!

Я сначала обрадовался, думал, что обнять спешит, а она все так же в дверях стоит.

– Пап, мы в бабушкиной квартире вещи разбирали, а там целая стопка твоих писем. Тебе привезти?

– Каких таких писем, Ириш?

– Да я не помню, но все старые. Тебе адресованы. От Зои Ивановской, кажется.

– От Зоси, может? – тихо спросил я, а сердце ухнуло в пятки.

Значит, писала? А мамка спрятала? Все Зосины письма, которые я получил, у меня хранятся. Ни одного не пропало.

Что ж за наваждение-то такое. Повсюду Зося.

– Да может и от Зоси. – Нина не придала этому значения, – Ладно пап, до вечера.

Смотрел на часы, а там уже шесть. Нины все нет, на улице все темнее и темнее. Садик-то от меня недалеко совсем. Может, в пробку стали? Я сидел и беспокойно грыз ремешок часов дедовых. Всегда так делал, когда волновался. Встал я, собрался, да и пошел к садику. Ну, если разминемся, так ничего страшного. У Нины ключи от квартиры есть, дома меня подождут.

Зашел в садик, никогда там не бывал. С трудом доказал, что я Сенькин дед. Поднялся в группу, а там мой оболтус сидит, куртку натягивает, да и с девчушкой болтает.

– Сейчас бабуля тебе покажет еще раз, как правильно! А то ты совсем разучился, Сенечка!

Перед девчушкой на коленях, ко мне спиной, сидела седовласая женщина. Она аккуратно подхватила тонкими пальцами красные шнурочки на ботинках Сени. А на мизинчике у нее колечко мелькнуло. С маленьким голубым камешком. Я к стене отшатнулся, лицо руками закрыл да и затрясся. Расплакался.

Сенька подскочил с испугу, за ноги меня обнял.

– Деда, ты чего, деда?

Я отнял руки от лица. Женщина встала, удивленно глядя на меня. Глаза голубые, а в них все тот же огонь. Светлый огонь, огонь самой жизни. Она побледнела и присела на детский стульчик. Такая же тонкая и изящная. Такая же моя. Я это сразу почувствовал.

– Бабуля? – девчушка принялась ее обнимать. Они с Сенькой удивленно переглянулись.

– Леня, – ни о чем не спрашивая, проговорила она.

– Зося, – произнес я имя, которое не произносил вслух больше тридцати лет. И будто бы мигом растаяло это время. Она стоит передо мной на вокзале. Ей шестнадцать, тонкую шею обнимает теплый шарфик, распущенные волосы треплет ветер, а в глазах стоят слезы.

Я подошел к ней и встал на колени. На голову опустилась мягкая рука. Я притянул ее к губам.

– Ты все так же грызешь часы, – нервно усмехнувшись, сказала она.

И мы тут расхохотались. Тяжело, надрывисто, со слезами. Но мы смеялись, пытаясь осознать, что судьба штука беспощадная. И сорок лет ей не помеха.

– Мам, спасибо, решила зайти за Лизаветой, я не успевал!

– Папа! Я в такую пробку стала…

В коридорчик вошла Нина и долговязый мужчина. А мы все сидели. Моя голова на коленях у Зоси, а она гладит меня по седеющим курчавым волосам.

– Мама, тише ты! – Сенька подался вперед.

– Да папуля, не кричите! – Лизавета шагнула к Сеньке и сжала его руку.

– А что тут происходит? – послышался Нинкин голос.

– Я, конечно, еще маленький, – озадаченно сказал Сеня, – Но, кажется…

– Да не кажется тебе, Сенечка! – перебила его Лизавета, – Мне бабушка об этом рассказывала! Любовь это, Сенька! Настоящая!

Она несет над собою тучи

Она несет над собою тучи. Июньский день искрится солнцем, воздух пахнет мороженым и улыбками, а она несет над собою тучи. Черный плащ ее плотно запахнут, густые брови сдвинуты. Виолончель перекликается с электроскрипкой в наушниках, тяжелые ботинки топчут мостовую.

Друзья говорят, что она, может быть, хотела бы улыбаться, но с детства так и не научилась. Мама объясняет соседям, что ее дочь не хмурая – она просто слишком серьезная. Но соседи не верят. Когда она проходит мимо, грозовые тучи отбрасывают на них тень.

Коллеги по работе просто смирились с тем, что она не ездит на шашлыки, не посещает корпоративы, и редко, крайне редко, заговаривает с кем-то без острой на то необходимости.

Племянник, усвоивший порядка десяти слов, так и зовет ее Туча – не в силах поверить, что у тети, от которой тянет холодом и влагой, может быть другое имя.

Так и живет она в теплом краю, прячась от солнца и надоедливых улыбок, даже не пытаясь объяснить, что ей нравятся тучи над ее головой. Она хмурится, видя радость, и ищет спасительное укрытие в густой печали.

Однажды утром она проснется, выпьет черный кофе и накрасит ресницы синей тушью, даже не подозревая, как сильно изменится ее жизнь всего через пару часов.

Он ворвется в офис, принеся с собой свежий ветер и солнце. Он поставит на столы ужасно сладкий капучино с омерзительными сиропами и целое утро будет говорить о море. Она не услышит. Будет пялиться в монитор и не вставать с кресла несколько часов кряду, чтобы он ее не заметил. Но он заметит. Подойдет ближе и, увидев тучи над ее головой, поставит перед собой задачу их рассеять. Он будет неловко смеяться, задавать глупые вопросы и, не получив на них ответов, уйдет домой воодушевленный и счастливый, как никогда.

Он будет биться с ее тучами чуть больше года, и, наконец, поняв, что вместе с ними растает и она, обозлится. Перестанет ждать ответов, перестанет писать смс-ки и записки на стикерах. Перестанет делать хоть что-то.

Она, конечно, могла бы его и заметить. Могла бы подарить полуулыбку, полувзгляд, хотя бы надежду на то, что старания его не напрасны. Но она не умеет лгать. Не научилась от самого рождения. Ей рядом с ним тесно и тяжело. Его злость и издевки она воспримет, как совершенно закономерный исход не начавшегося скучного романа.

А еще через год на работу придет новый босс, и решит, что компании просто необходимо расширяться и задумает отправить одного из помощников в пасмурный город на Темзе.

Он будет умолять босса, показывать свои преимущества, будет очень активным и ярким, впрочем, как и всегда. Она просто будет работать, делая в наушниках музыку громче. Он предложит ей пари, выигрышем будет настоящее свидание. Она согласится, но только лишь для того, чтобы он отстал.

Он будет целый год доказывать боссу, что он лучший. Будет приносить ему кофе, знакомиться с его семьей, будет сверкать и искриться. Она по-прежнему будет просто работать.

В день объявления результата она будет чуточку волноваться, и даже по тучам ее пробежит рябь. Босс, конечно же, выберет его. Она проиграет пари.

На свидании он будет долго злорадствовать, пить дорогое вино и улыбаться. Он полезет к ней целоваться. Просто так, чтобы закрепить свой успех.

Домой она вернется с тучами и размазанной помадой, а он – с разбитым носом.

Он уедет через несколько месяцев, а она будет плохо спать. Но не оттого, что скучает, а оттого, что снова наступило лето, и тучам ее так сложно теперь укрываться от других. Порой она подолгу будет засиживаться на кухне со слишком большой кружкой черного кофе. Пару раз она даже позволит себе помечтать о том, что было бы, если у нее получилось скрыться от солнца, поселиться там, где тучи над головами абсолютно у всех.

Он вернется через пару лет, чертыхаясь и злясь на босса. Все будут с интересом слушать его истории про мерзкий город, его нравы и постоянную осень. Он на несколько минут задержит взгляд на ней – она не поднимет головы от компьютера, но это почувствует – и вдруг совершенно серьезно скажет, что он прожил два года в чужой мечте.

Он подойдет к ней, стащит с ее уха наушник и признается в том, что этот город по праву должен был принадлежать ей. Она грустно усмехнется, но ничего не ответит. Она будет думать, что этот город и в самом деле мог бы стать для нее самым лучшим местом на свете.

Лет через пять, а может больше, когда разговоры неутихающих соседей и мольбы стареющей мамы выведут ее из себя, она поймет, что не достаточно просто делать свою работу. Ей недостаточно просто жить, вечно прячась от солнца и праздных улыбок. Она выучит язык, продаст к чертям дедушкину квартиру, и, не думая ничего наперед, сорвется туда, где ей будет самое место.

Он встретит ее однажды на улице и очень удивится. Пасмурным днем она будет улыбаться и втягивать носом туман. За руку она будет держать черноволосого мальчишку, улыбающегося низкому небу так, словно там есть солнце. Ее тучи будут на прежнем месте – над ее головой. Но ее сердце будет светиться от счастья потому, что за эти тучи ей больше не нужно оправдываться. Ей больше не нужно их прятать.

Астероидная зависимость

– Ты где был, паразит?! Ты где опять шлялся?!

– Тамарочка, ты же знаешь…

– Знаю я! Все я знаю! Давай в магазин тащись, ирод! И не попадайся мне на глаза! Все испортил! – Тамара Алексеевна поправила фиолетовую шевелюру, кинула скалку на полку для обуви и плавно покачивая широкими бедрами ушла в зал.

За Соломоном Петровичем прикрылась легкая дверь. Он прижался к ней затылком и счастливо улыбнулся. Удачно подгадал время, выходит. Если вмешаться в горячо любимую женой «Битву экстрасенсов», можно потом целый вечер не беспокоиться. Она будет так злиться, что о его существовании и не вспомнит. Соломон Петрович почесал лысую макушку и поспешил на крышу, с трепетной любовью сжимая что-то под потертой курткой.

– Ну, здравствуй, небушко, – тихо прошептал Соломон Петрович и улыбнулся.

Он быстро достал старый, потрепанный жизнью и Тамарой Алексеевной телескоп, и принялся его устанавливать.

Соломон Петрович с детства мечтал стать космонавтом, но не сложилось. Сначала жена, потом дочки пошли, а теперь вот и внуки. Жили они далеко, но Соломон Петровичу верилось, что младший внук, Тимофейка, так же смотрит по вечерам в подаренный дедом телескоп. А, значит, тянется его род к небу, по-прежнему тянется. Глядишь, кто и станет космонавтом.

Увлекаться Соломон звездами начал с детства, когда впервые увидел, как крошатся они да падают в космос. Пролетают тысячи километров, чтобы сгореть или превратиться в маленький камушек. Чем не чудо?

Тимофейка однажды угодил деду, порадовал. Нашел на своем Озоне настоящий небесный камень да и подарил. Тамара Алексеевна, конечно, его выкинуть хотела, но Соломон Петрович справился, отвоевал. Носил теперь повсюду с собой в старом кисете и прятал от чужих глаз как самую ценную реликвию.

Привычно сжав камешек, покоящийся в кармане куртки и уставившись в телескоп, Соломон почувствовал, что становится ближе к яркому космосу, его пугающей красоте. И вот уже ему не шестьдесят восемь, а все три тысячи лет, и он летит из одной галактики в другую, зазывая за собой стайку астероидов…

– Соломон! – мокрое полотенце прилетело на худую шею неудавшегося астронавта.

– Тамарочка, да что такое? – Соломон Петрович был недоволен, и потому боялся смотреть жене в глаза.

– Холодно уже, давай в квартиру! Что я буду делать, если ты тут околеешь!

Тамара Алексеевна еще раз ловко хлестнула мужа и заявила:

– Космос, космос, унитаз бы лучше починил, паразит! – Тамара вальяжно удалилась, плюнув с крыши. Словно доказала какому-то космосу и нелепым звездам, кто истинный властитель Соломона Петровича.

– Э-э-эх, небо-небушко, – тоскливо пробормотал Соломон, складывая штатив.

* * *

– Ну, Тамара Алексеевна! Ну, на полчаса пропустите, пожалуйста!

– Знаю я, ваши полчаса! Сказала нет, значит, нет! Нет документов, не пройдет!

– Да он ведь почти каждый день ко мне ходит! – Валентина из четыреста тридцать третьей обижено поджала губы.

Женишок ее недовольно стрелял глазами. Злился, но знал, что с Тамарой Алексеевной ругаться нельзя: тогда вообще перестанет пускать.

– Чей-то каждый день, а? А не к другой ли он сюда захаживал? Месяц всего назад, как с Настькой из двести сорок восьмой его видела! – Тамара Алексеевна не сдержалась и вылезла в маленькое окошко. Она злорадно улыбалась, видя, как лицо мальчонки пятнами покрывается. Ну, ходит он к одной Вальке, полгода уже таскается. А вдруг, к другим начнет? Сейчас его Тамара Алексеевна и проверит.

Но девчонка ругаться не стала. Вернулась в комнату, натянула куртку, да и пошла гулять.

– Куда ж ты, дождь там! – крикнула им вслед Тамара Алексеевна.

– А куда ж нам идти, Тамара Алексеевна! – огрызнулся парень, а девчонка его локтем в бок ткнула, мол, молчи, нельзя ругаться, никак нельзя.

– Тамара Алексеевна, вот одно хотелось спросить, вы молодой были хоть когда-то? Что с вами было-то в нашем возрасте? – обижено сказала Валька и, громко хлопнув металлической дверью с надписью «не хлопать», вышла под дождь.

– Да я, знаешь что в ваше время! Я в ваше время! В свое время! – кричала вслед парочке Тамара Алексеевна. Она отчего-то ужасно разозлилась. Даже дышать трудно стало и в голову ударило. Давление поднялось из-за паразитов… Доводят несчастную женщину… – Ой, Господи, ой, Господи, – запричитала Тамара, положа руку на объемистую левую грудь. – До инфаркта же доведут, ироды. Доведу-у-у-у-ут. Я-то в их время…Я в их время…

Тамара Алексеевна вдруг замолчала, всматриваясь в монотонно-серое небо за окном. «А что я в их возрасте-то? Что я?». Тамаре Алексеевне стало страшно. Она пыталась вспомнить, какой она была, когда ей было девятнадцать, и не могла. «Что же я делала-то? Что-то ведь делала?»

Наутро над городом повисло яркое солнце. «Неужто, весна пришла? Как никак, а май на дворе» – недовольно подумала Тамара Алексеевна и поплелась домой.

Но злиться на солнце почему-то совсем не хотелось. И кричать на парня в трамвае, не уступившего ей место, не было никакого желания, и продавщице, подсунувшей несвежий творог, Тамара Алексеевна ни с того ни с сего просто улыбнулась. Даже Соломон, с глупой улыбочкой уснувший на диване, совершенно не раздражал.

Тамара Алексеевна пошла на кухню, а уж потом тряхнула щуплого мужа, задремавшего на диване:

– Эй, увалень. Вставай давай, я сырников напекла.

Соломон Петрович потянулся и принялся стоя натягивать спортивные штаны, давно обвисшие на коленях.

– А чей-то мы штаны тебе давно не покупали, Соня? – недовольно спросила Тамара Алексеевна.

А Соломон Петрович от неожиданности сел обратно на диван. Он удивленно смотрел на жену, которая «Соней» его не называла по меньшей мере лет двадцать.

– Так копим мы же, Тамарочка.

– А на что копим? – Тамара Алексеевна тяжело опустилась в кресло.

– Не знаю я, на что копим. И не спрашивал никогда, – Соломон Петрович почесал макушку и пригладил пучки седых волос, оставшихся по бокам.

– Соломош, – от таких ласк Соломон Петрович совсем поплыл, а Тамара Алексеевна задумчиво на него уставилась, словно впервые увидев. – А как мы познакомились-то, помнишь? Сколько нам лет было?

– По девятнадцать исполнилось, Тамарочка, по девятнадцать. Ты, помнишь, сценарий про космос написала? «Астероидная зависимость» назывался. Чудной такой…А я тебе насчет звезд помогал, рассказывал. Задники даже рисовал, помнишь?

– Помню, Соломош, помню. А чего ты меня звать с собой перестал-то?

– Куда, Тамарочка?

– Как куда? На крышу.

– Так ты телескоп чуть не разбила, Тамарочка, телескоп отцовский же, – виновато запричитал Соломон Петрович.

– Пойдем сейчас? Кассиопею мне свою покажешь.

– Так это, утро, Тамарочка, солнце светит. Нельзя на крышу.

– Нельзя на крышу… – Тамара Алексеевна поджала губы. Ей захотелось расплакаться.

– Но на лодочки можно, Тамарочка. Поедем? – Соломон Петрович присел к жене на диван и осторожно сжал ее крепкую руку.

– Ты ж не увезешь меня, доходяга, – нараспев проговорила Тамара Алексеевна. Ей так тепло стало, так лучисто. На лодочках ее часто Соломон катал, но в молодости, когда она еще не была такой полной.

– Увезу, Тамарочка, увезу! – Соломон Петрович с любовью прижался к пышной груди жены, от удовольствия закрыв глаза.

И увез же, увез. Соломон Петрович ловко орудовал веслами, а Тамара Алексеевна лежала, прикрыв глаза. Вода мягко обтекала корму лодочки, яркое солнце припекало щеки и нос, а Соломоша пел про смуглянку – молдаванку. Тамаре Алексеевне было хорошо.

А вечером, когда почти стемнело, они вернулись домой. Тамара Алексеевна приготовила свой фирменный сливовый пирог, Соломон Петрович набрал детей по скайпу, и они все долго-долго в общей конференции болтали о весне, цветах и звездах.

Тамара Алексеевна уже и не помнила, когда у нее был такой выходной: когда ты сидишь в кресле и уставший-уставший, а на душе радостно, хорошо.

Ночью Соломон Петрович отвел жену на крышу, и они долго-долго смотрели на звезды. Было так на самом деле или Тамаре Алексеевне показалось, но много камешков свалилось с неба в ту ночь, чтобы с ними поздороваться.

– Соломош, а что с нами стало-то, а? Постарели?

– Да что за глупости, Тамарочка, – Соломон Петрович целовал руки жены, мягко и тепло заглядывая ей в глаза.

– А я злая стала, изменилась, Соломош. Это потому, что совсем забыла, как быть молодой.

– Да причем тут старость-молодость, Тамарочка? Вот изменился я, скажи мне?

Тамара Алексеевна смотрела на детские глаза мужа, в которых всегда играли искорки, и понимала, что тело его постарело, волосы почти все повыпали, да внутри остался он все тем же мальчишкой с отцовским телескопом под мышкой и тысячей ярких мыслей в голове.

– Это потому, Соломош, что ты о звездах мечтал? Это тебя сохранило?

– Дурочка ты у меня, Тамарочка. – Соломон Петрович нежно прижался губами к щеке жены. – Это все потому, что я с любимым человеком всю жизнь прожил.

Другое лето

Тимка раздраженно отодвинул от себя ноутбук, сдернул наушники и тут же опасливо прислушался. Не проснулась ли мама? Снова закатит скандал, мол, сидит он сутками в этом компьютере, отупел уже в край, мира не видит. Тимофей поднялся на ноги и устало расправил затекшие плечи. Глаза наутро опять будут красными, сейчас они слезились и болели. Словно сунули под веки раскаленного песка и велели моргать до тех пор, пока слезы все не вымоют.

Сквозняк потянул из соседней комнаты, зазывая Тимку на улицу. Мальчик захлопнул крышку ненавистного ноутбука и на цыпочках прошел по коридору. Если мама проснется, можно все свалить на кота: он всегда по ночам просился на улицу.

Дверь заскрипела громко и протяжно. Отец всхрапнул, а мама недовольно спросила:

– Тим, ты? Уже третий час, опять не спишь?

– Мам, я Барсика выгоняю, – шепнул Тимка и выскользнул на улицу.

Даже удушливым, раскаленным летом, ночь была освежающей, приятной. От кирпичей дома шел жар, от разогретой плитки поднималось тепло, даже металлические карнизы еще не остыли. Но прохлада лилась в мир с самого неба: такого черного и глубокого, как нутро могучего кита, проглотившего все, что было на земле. Тимка запрокинул голову и невольно охнул. Сегодня млечный путь показался во всей красе. Мальчик улыбнулся, благодаря сквозняк и проваленную миссию.

Тимка уже собирался бежать в дом за подаренным дедом телескопом, но услышал мурчание кота. Другие коты мурчали мягко, почти незаметно. Но Барсик грохотал, как трактор, его трудно было не узнать. Тимофей подошел к соседской сетке и удивленно уставился на девчонку, в чьих руках нежился его рыжий кот. Она сидела на небольшом пне, оставшемся от старой вишни. Тима еще год назад помогал отцу ее спилить по просьбе старенькой соседки. Девчонка уставилась в небо и улыбалась сладко-сладко, как будто спала. Тима раньше не видел таких улыбок у бодрствующих людей. Таких настоящих и спокойных.

– Эй, – почему-то обиженно позвал мальчик, – Это мой кот.

Девчонка обернулась. Лицо ее, все перечеркнутое сеткой, казалось совсем некрасивым. Глаза только блестели как-то по-особенному, как звездочки.

– Прости, я не знала.

Девочка поднялась с пенька и поднесла к забору Барсика. Кот недовольно заурчал, блеснул хищными глазами и в один миг перемахнул через сетку. Он уселся у ног Тимки и начал вылизываться.

– Ты тоже вышел посмотреть на звезды?

– Чего на них смотреть? – буркнул Тимка и, схватив кота под мышку, ушел в дом, демонстративно хлопнув дверью.

– Тимофей? – теперь уж позвал папа. Наверное, мама локтем ткнула его, чтобы он утихомирил сына.

– Я воды вставал попить. Ложусь, ложусь.

Тима закрыл дверь в свою комнату и тут же открыл. Без сквозняков летом туго живется. А после уличного воздуха, воздух в доме казался спертым, неживым. Тимофей уложил кота на грудь и уставился на потолок. Лето уже почти доползло до середины, вот уже аж три недели прошли, и вдруг оно стало каким-то непривычным. Совсем особенным.

Наутро Тима проснулся недовольным и очень уставшим. Полинка встала рано, у нее завтра предстоял один из страшных экзаменов. Тимке не нравилось думать про эти экзамены. Вот, Полинка их сдаст и уедет куда-то далеко-далеко. Насовсем. Конечно, сестра стала уже взрослой, с ней практически ни о чем не поговоришь, но без нее и ее дурацких историй про луну станет очень тоскливо. Тимка это точно знал.

Мальчик взял чашку и побрел на огород, заедать грусть малиной. В этом году урожай ее выдался совсем никудышный, и Тимке пришлось грустить еще и поэтому.

– Привет, – донеслось с соседнего огорода.

Тимка кивнул надоедливой рыжей девчонке и тут же нахмурился от зависти. В ее ведерке малины раза в четыре больше было. И ягоды еще такие крупные, сочные. Она специально что ли?

Девчонка зачем-то улыбалась. Зубы у нее оказались особенно дурацкие, с щербинкой. А глаза страшные. Слишком светлые для обычного человека. Такие только у призраков в фильмах бывают.

– Меня Тася зовут, Таисия, – девчонка протянула покрытую мелкими царапинами руку сквозь ромбик сетки.

– Дурацкое имя. – Тимка отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– А тебя Тимофей зовут. Мне бабушка сказала. Тоже имя для старика. Вот.

– Что?! Да ты…! – Тимка обернулся, пытаясь сдержать возмущение. Но снова Тася улыбнулась, и ему расхотелось ругаться.

– У нас малины много. Нам столько не нужно. Хочешь, иди сюда, будем вместе собирать.

Тимка хмыкнул и раздраженно повел плечом.

– И желтая у вас есть?

– Угу, вон там, пять кустов, видишь?

– Ну, тогда ладно.

Тимка пошел к камышам, туда, где заканчивалась сетка. Он легко переступил невидимую черту, разделяющую их двор от соседского.

Малина у соседей и правда оказалась хороша. Тимка с Тасей сосредоточенно занялись делом. Тимка краем глаза следил за Тасей. Теплый, почти горячий ветер опалял ее бледное лицо, солнце пекло в макушку, но она продолжала улыбаться. Тихо-тихо она шептала себе под нос:

– Иди ягодка, иди, моя хорошая. Это меня бабушка так научила, Тим. Если ягодка сама идет в руки, если кустик готов тебе ее отдать, то это спелая ягодка. В ней само солнце.

Пахло зеленью и раздавленными ягодами, от куста к кусту сновали стрекозы, и Тася то и дело прижимала ладошку к груди, словно стараясь поймать там дух самого лета.

– Эй, а почему ты ешь их сразу? – Тима задумчиво следил за странной девчонкой.

Тася кидала в рот ягоду за ягодой.

– С куста ведь вкуснее, разве нет? – пожала плечами она.

– Не мытая ведь. Заразиться чем-нибудь можно.

– Ну и пусть, – Тася отправила в рот целую пригоршню, и вокруг губ ее выступил розовый сок.

– А если камашку съешь какую-нибудь?

Тася рассмеялась.

– Я заметила, что все насекомые здесь делятся так смешно: те, что с крылышками – мошкара. А те, что ползают – камашки.

Тимофей хмыкнул: он никогда этого раньше не замечал, но все так и было.

– Ты здесь вырос? – неожиданно серьезно спросила Тася.

– Ну, да. – Тиме почему-то стало неловко.

– Вот поэтому ты как слепой. – Девчонка пожала плечами и пошла в сторону яблонь, раскинувших ветви возле дома.

– Эй, подожди, эй! – Тима кинулся следом. – Чего это я – слепой?

Но Тася уже его не слушала. Она склонилась над широкими листьями и взвизгнула от удовольствия:

– Ой, посмотри, какой миленький огуречик!

– Пф. Маленький, горбатый, весь в пупырках.

– Как твой нос, – Тася гневно сверкнула глазами.

Тимкаа задохнулся от возмущения, а девчонка, надменно хмыкнув, ушла в дом.

Тимофей задумчиво почесал макушку и слегка пнул носком огурец.

– Кяк твой нось… – покривлялся он в сторону соседского дома.

* * *

– Мам, че там за шум? Полкан разрывается! – Тимофей стянул один наушник, а второй придерживал щекой.

– Не знаю, – мама за компьютером вновь что-то печатала. Ее маленькие тонкие пальчики бегло носились по клавиатуре, сама она была сейчас где-то далеко: Тим знал этот отрешенный взгляд.

– Это соседи уезжают. Погостили чуть-чуть у бабушки и обратно в город, – пояснил отец, распутывающий удочки.

– Как? Уезжают? – Тимка рассеянно опустил наушник, уже не слыша криков команды и не глядя на экран. Его персонаж упал, и только через пять секунд в поле зрения появился противник. Тимку это почему-то не вывело из себя, как выводило раньше. Он просто опустил крышку ноутбука и рассеянно уставился на окно, туда, где плясали под порывами ветра камыши.

– Ну, да, – папа хитро улыбнулся. – А ты не хотел, чтобы кто-то из них уезжал?

Тимофей густо покраснел и отвернулся. Мама подняла взгляд от экрана. Они с отцом многозначительно переглянулись.

Мальчик побрел на кухню, оттуда окна выходили на улицу. Успел увидеть, как дверцы серебристой машины захлопываются. Соседка машет вслед, стараясь сдерживать слезы. Из груди Тимки вырвался тяжелый вздох. Мама, незаметно оказавшаяся позади него, тихо сказала:

– Да, что-то они мало вообще в этом году погостили. Меньше недели.

– За молоком сходить? – Тиме захотелось прогуляться. Просто уйти подальше от дома.

– А хочешь, в булочную еще сходи, да? Давно мы пирожных твоих любимых не брали.

Тима кивнул, взял протянутые деньги и пакет. Он дошел до самого парка и долго бродил по нему, пиная изжарившиеся от жары листья. «Кяк твой нось» – пробормотал мальчик, ощупывая нос, и пошел в сторону булочной.

Возвращался домой он уже повеселевший: одно пирожное заточил на ходу. Вздумал он грустить по дурацкой девчонке с русаличьми глазами, ага, щас.

Тимка не знал, какие глаза бывают у русалок, но, если бы и существовали эти причудливые полурыбы, то глаза всенепременно были бы у них бесцветные как вода, Тасины.

Тимофей вышел на узкую улицу и застыл. Возле детсада, в который он когда-то давно ходил, стояла девчонка с темно-рыжими волосами. Она на носочках тянулась к липе и жадно дышала, закрыв глаза. Тима вдруг вспомнил, что когда был маленький, ему тоже нравилось нюхать сладкую липу, росшую под забором. А сейчас, кажется, она так больше не пахла.

– Привет, – Тася открыла глаза и помахала Тиме рукой. Он кинулся к ней чуть быстрее, чем хотел.

– Я думал, ты уехала, – радостно сказал он.

– Я у бабули еще на целый месяц остаюсь, – Тася сладко потянулась.

– Тимка, – мальчик протянул руку.

– Тася, – девочка улыбнулась, вновь показывая щербинку между зубов.

Тимофей снова ощутил запах липы. Совсем такой же, как в детстве. Мальчик удивленно вскинул голову и сорвал плотную косточку.

– А хочешь, пойдем в парк? – выпалил он. – Там лип очень много, целые аллеи.

Тася кивнула и прижала руки к груди от радости, как ребенок.

Они шли по парку и болтали о глупостях. Тимка хвастался, что сестра его уже совсем взрослая, что мама пишет книжки, а папа уже седой. Тася рассказывала, что живет в сером Петербурге, и мама ее когда-то даже работала кондуктором. А еще мама ее отлично поет, и Тася этому тоже скоро научится.

Домой возвращались затемно, унося с собой из парка запах сладкой липы. Пирожные уже закончились, но Тимка знал, что мама с папой не обидятся. Он сохранил всего одно, для Полинки. Чтобы подбодрить перед экзаменом.

Тася остановилась, прижав палец ко рту. И Тимка вскоре услышал. Протяжное мяуканье, где-то над их головами. Тася бегала под деревом, стараясь увидеть котеночка, а Тимка упорно пытался влезть на ствол. Он чертыхался про себя и злился: никогда ему не удавалось лазать по деревьям.

И тут раздался шорох, короткий писк. Маленький серый комочек шлепнулся о землю совсем близко. Тася вскрикнула и подхватила котенка, он зажмурился и замурчал. Тимка протянул руку и болезненно скривился: до чего ж худым оказался найденыш. Позвонки, как иголочки в пальцы впиваются, лапки – что соломенные палочки.

– Ой, Тима, – глаза Таси наполнились слезами. – Ой. Не оставим же мы его тут? У бабули моей астма. С котиком вообще все плохо будет.

– Давай сюда, – Тимка оторвал маленькие коготочки от рубашки Таси и прижал котенка к себе. – Ну, одним котом больше, одним меньше. Ничего ведь страшного, да? – храбрился он.

Но сам боялся. Мама с папой жутко его ругали, когда он притащил домой щенка. Тот вымахал потом и с легкостью перепрыгивал через двухметровый забор, пугая прохожих. А еще Полинка раньше приносила домой котят. Но мама тоже злилась. Разрешала подкармливать, но в дом тащить их нельзя было. Вообще нельзя.

Но у Таси благодарно светились глаза, комочек шерсти урчал не переставая. Словно почувствовал, что вот они – те самые руки, которые принесут его домой.

Возле калиток распрощались. Тася даже отрывисто обняла Тимку, и тот расцвел, тепло у него в груди стало, радостно. Так бы и замурчал, как котенок.

– Тим, ты чего так долго? – мама включила свет в коридорчике.

– Мам, я это… – Тима протянул руки вперед. – Вот.

Мальчик опустил голову, а котенок протяжно мяукнул.

– Ой, ты ж горе мое луковое. Ну, заноси. Молока купил?

Тимка испуганно покачал головой. Мама покосилась на пустой пакет

– Вообще ничего не купил?

– Пирожных только. Но мы с Тасей три съели. Я одно Полинке оставил. Я котенка хотел покормить, а оно на асфальт выпало, – замямлил Тимка.

– М-да, – мама укоризненно покачала головой, пытаясь скрыть улыбку. – Ну, проходите. Будем думать, что с вами делать.

* * *

Месяц летел так быстро и стремительно, что Тиме становилось страшно. Вдруг, и жизнь вся такая? Ты только вдохнуть успел, а она уж и закончилась?

Они носились с Тасей на велосипедах вдоль реки, распугивая ящерок, притаившихся в траве. Сидели на бетонной ограде парка долгими часами, ели приготовленные мамой сочные котлеты, и им было не зазорно не появляться дома целыми днями. Глаза у Тимки больше не болели. Болели ноги от усталости, кожа от синяков и расчесов, язык от колких трав. И так хорошо ему было, словно в детство вернулся.

Тимка огляделся по сторонам, вдохнул горячий воздух и вдруг понял: так вот оно, детство! Это Полинка взрослая. Это она уезжает. А он еще дома, он совсем маленький и глупый еще. А главное, теперь счастливый.

Настало время, и Тася уехала. Долго махала ему из окна машины. Даже плакала, и просила беречь Чижика – так они назвали котенка.

Тимка долго стоял на дороге, выпрямившись и глядя вдаль. Родители смотрели на него в окно и не торопились звать в дом. Пусть постоит. Пусть попрощается с летом.

Тимофей вечером почти не разговаривал, спать лег рано. А на рассвете – окно его комнаты как раз выходило на восток – солнце скользнуло по его лицу. Тимка недовольно открыл глаза и отвернулся к стене. Так он делал всегда. Но внезапно то, что он видел всего секунду, зажглось под его веками. Тимка обернулся и взглянул на небо. На россыпь мелких облаков, казавшихся по краям серыми, потому их солнце еще не осветило, на алый росчерк на ярко-малиновом небе. Он встал и побежал на улицу, босиком в одной пижаме. Мир вокруг него наливался янтарем, полнился самой жизнью. Мальчик кинулся к камышам, по траве еще совсем мокрой от ледяной росы, а оттуда – к реке. Из-за камышей солнца видно не было, но на розовом зеркале сидели утки, чайки, цапли. Они застыли, в ожидании нового дня. Они собрались здесь, чтобы его встретить. Тима вздохнул, чувствуя, что продрог до костей. Из груди его вырывался радостный смех. «Я не слепой больше, Тася, – радостно прошептал он. – Больше не слепой»

Как Люсин мир рос и ширился

Родилась Люся в селе. И не маленьким оно было, но и не большим, конечно. Вполне нормальным. Каждый день Люсю водили то в садик, то к маме на работу – и все одним путем. Прямая дорога, по бокам – дома. И все-то их Люся знала. Где у кого какой забор, у кого какая собака, у кого какой цветочек на окнах. Улица казалась Люсе длинной и полной тайн. И весь мир ее был заключен в эту улицу.

Ну, это, конечно, до поры до времени. Как-то раз, когда Люся начала ходить в школу, и случайно свернула с привычной дорог. Она охнула от удивления. Надо же! Село то же, а все совершенно другое! И дома, кажется, как-то не так стоят, да и велосипедов здесь побольше, а собаки-то не очень и дружелюбные. Но, главное, поняла вдруг Люся, что мир – это не одна улица. Он больше. Он шире. Почти как поле, что виднелось, если дойти до края села.

Когда Люся подросла, ее стали брать с собой в станицу – на рынок. Там уж Люся совсем от восторга надышаться не могла. Станица – это ведь очень далеко! До нее только на автобусе доехать можно, вот как. А то, что находится вдали от дома, всегда казалось Люсе очень таинственным и немного пугающим. Правда, люди там жили почти такие же, как в селе. Но, все-таки, чуточку другие. Не зря же их так далеко забросило.

Когда Люсе не исполнилось еще и восьми, ее взяли с собой в город. Город оглушил и испугал Люсю. Он ворчал, шумел, фыркал, вонял сигаретами и хлопал дверцами дорогих машин. Город Люсе не понравился. И хоть ехать до него надо было целых полтора часа на автобусе (которые казались Люсе чуть ли не вечностью), он не показался ей красивым или сказочным. Только грязным и страшным.

Люся стала старше, и они с родителями переехали жить в станицу. И тогда у Люси появилась новая излюбленная дорога, о которой она все-все знала. Привычность затянулась еще на много лет.

Когда Люся училась в девятом классе, бабушка повезла ее далеко-далеко, за четырнадцать автобусных часов от дома. Люся не могла спать всю ночь. Только смотрела в окно, искала глазами горы, представляла, что за ними – море. И вздыхала. От счастья вздыхала. Никогда Люся не думала, что заберется так далеко. Ее мир, словно воздушный шарик вдруг раздулся до таких размеров, что Люсе стало страшно, что он лопнет. О большем она и мечтать не могла.

Люся окончила школу, и решила поступать в безумно красивый город далеко на севере. Знакомые над Люсей только подшучивали. Мол, станичные девочки не поступают в такие города, не ждет их там никто. И Люся, в общем-то, и сама так думала. История с поступлением казалась ей чистой воды авантюрой. Точно она была уверена, что не поступит. Но почему-то ночью, когда все спали, Люся тихо плакала, прижимала руки к груди и едва слышно просила кого-то большого и всесильного позволить ей поступить. Люсе вдруг почудилось, что мир ее зовет. Что пытается он ей показать, будто нет никаких рамок и границ. Что нет тех, кто рожден для жизни где-то. Будь то маленькое село, или мегаполис. Каждый рожден только для той жизни, которую сам выбирает. И точка.

Люся поступила. И первый год с лица ее не сходила улыбка. Даже когда происходили в Люсиной жизни неурядицы, в груди ее полыхал огонек, а в мыслях постоянно вертелось: «Я здесь. Я смогла».

Город неожиданно принял Люсю, как родную. Да и его проспекты, улочки, парки, мосты и памятники почему-то стали ей ближе, чем село, в котором она родилась. Словно, как частичка пазла искала она, куда втиснуться, а тут вдруг раз – и все. Встала на свое место.

После того, как Люся насмотрелась на город, ставший для нее самый лучшим местом на всей земле, все другие города казались Люсе вполне реальными и обычными. Даже попав в столицу, Люся невольно сравнивала ее с любимым городом, и тихо улыбалась, зная, что лучше него не найти.

Одногруппники Люси части путешествовали, перечисляли на парах страны, где успели побывать, привозили гостинцы, и много-много чего рассказывали. Люся с интересом их слушала, но даже и не мечтала куда-нибудь поехать. Еще во время жизни в селе Люся четко уяснила: на путешествие нужно много документов, много денег. Это очень не просто – смотреть мир и его исследовать. Да и вообще, такие, как она, заграницу не ездят.

Может быть даже, в аэропорту, ну или на вокзале, стоит такая рамка, совсем как металлоискатель, но чуть-чуть другая. Она пищит, если кто-то пытается уехать чуть дальше, чем ему положено.

Но однажды Люся увидела у одноклассницы фото из Праги. Люся очень удивилась. Значит, и станичные могут пересечь эту странную, нарисованную только на картах, границу? Наверное, все-таки, у этой девочки очень богатые родители. Деньги, похоже, как ластиком стирают все препятствия.

Когда Люся уже заканчивала учебу, подруга уговорила ее сделать загранпаспорт, а потом и вовсе – визу. Люся собирала документы, но ей не верилось, что они ей могут и правда понадобиться. Люся думала, что потратит много времени и уйму денег, но все прошло быстро и безболезненно. Решено было ехать в старинный эстонский городок, мол, там и уютно и не так дорого.

И вот, когда до поездки оставалось чуть больше месяца, преподавательница на паре сказала одну фразу, которая Люсе очень запомнилась: «Вот, когда будете в Стокгольме… Знаете, там есть такой магазин..?» Люся с иронией подумала: «Да уж, конечно, будем, ага. Я вот, если повезет, доеду до Таллина. И все. Нельзя ведь ездить больше одного раза заграницу, таким, как я. Тем более, Стокгольм – это безумно далеко. И это ведь Швеция. Страна причудливая и своеобразная».

В день поездки Люся не могла перестать улыбаться. Подружки над ней беззлобно подтрунивали, но Люся не злилась. Она. Скоро. Окажется так далеко, как никогда и не мечтала. Ведь к расстоянию теперь прибавились и условные границы в голове, а их пересекать гораздо страшнее. Другие люди, другой язык. Другое все. А она маленькая, из какого-то села. Вдруг ее там сразу вычислят?

Когда о паспорт стукнула печать, Люся невольно подпрыгнула от радости: «Пустили! Не вычислили!». И вот уже автобус катит по чужой земле. Асфальт, правда, был совершенно привычным, да и снег за окном шел белый, а не зеленый, там, или фиолетовый.

От вокзала шли по широким улицам, уставленными высоченными стеклянными офисами – таких Люся уже навидалась, поэтому жадно всматривалась в любые мелочи, делающие одну страну отличной от другой. За полчаса поняла, что чуть-чуть отличаются только человечки на светофорах и очень удивилась. Ей-то казалось, что тут по улицам чуть ли не инопланетяне должны ходить.

В Старом Городе Люся прыгала от счастья и не могла удержать восхищенных возгласов, рвущихся из груди. Башенки, булыжная мостовая, домики с островерхими крышами – сказочней места стоит еще поискать. А тут они вышли на главную площадь. А там елка, сверкающая, искрящаяся, вся усыпанная алыми сердечками и огромными шарами. Тихая музыка, уносящая к романтическому и манящему средневековью, стеклянные ангелки на полках ярмарочных лотков, теплые шарфы, носки, перчатки и стойкий запах пряного клёга. У Люси разболелись щеки от чуть безумной нестираемой улыбки. В груди все горело, а в голове было удивительно ясно и пусто. Никакого привычного клубка мыслей. Только что-то безбрежное, ослепляющее.

Когда оказалось, что из окошка отеля видно площадь, Люся почему-то расплакалась. Ей не верилось, что столько счастья может выпасть одному человеку. А больше всего не верилось, что этот человек именно она – сельская Люся.

Всю ночь она просыпалась и то и дело подходила к окошку. Смотрела на мягкие хлопья снега, укрывающие пустую площадь, на башню ратуши слева от отеля, на окошки напротив – в одном из них виднелись фарфоровые куклы в разноцветных платьях.

Не смотря на то, что спала Люся мало, весь следующий день сапоги ее словно превратились в сапоги-скороходы. Они носили ее по холмистым улочкам так быстро и так стремительно, что усталость за ними не поспевала. А когда вечером на площади совершенно по-русски начали петь отрывки из любимого Люсиного мюзикла, она чуть не подавилась горячим и чуть кислым клёгом. Почувствовав, что что-то внутри нее неумолимо растет и ширится, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что значит фраза «распирает от счастья».

Когда автобус уже вез Люсю обратно, она прятала нос в купленный на площади шарф, и воровато оглядывалась, словно боясь, что кто-то поймет, что она увозит с собой часть совершенно нового мира.

Уже весной, когда выпускные экзамены подобрались ужасающе близко, Люсина подруга вдруг объявила: «Собирайся, через неделю будем в Стокгольме».

Люся только удивленно хлопала глазами. Последние циклы ведь, а потом зачеты… Нельзя. Да еще ехать туда так долго. Но подруга только коварно улыбнулась и сказала: «Не ехать, а плыть!»

И через неделю Люся уже бродила по Хельсинки, думая о том, что она уж наверняка нарушает какой-то мировой закон. Она ведь уже один раз была заграницей. Ходила потом, грела, как замерзшие пальцы, воспоминания, что сидели глубоко внутри, даже не мечтая оказаться еще где-либо.

Но вот она снова на чужой земле, идет мимо зданий, которые, впрочем, могут быть где угодно. Люся вдруг поняла, что красный кирпичный дом, на который она смотрит, очень похож на тот, что был в их станице. То есть какие-то вещи, какие-то мысли и чувства, могут быть как и эти дома? У-ни-вер-саль-ны…

А уже через несколько часов Люся сидела на койке, в самой настоящей каюте и ела влажные орехи – они не успели высохнуть после того, как их помыли – и смотрела в иллюминатор на пугающе толстый лед у самого берега. Как же они поплывут? Но их уже ждал Стокгольм, такой величественный город, что Люсе казалось, будто ее сейчас точно скинут с парома и скажут: «Таким, как ты, не положено!»

Но паром отплыл от берега, северное море зашумело, льды расступились, а шумный ветер едва не прогнал Люсю с палубы. Но она осталась. Долго хохотала, расставив руки и представив себя чайкой.

В синей воде то тут, то там виднелись островки, покрытые где-то деревьями и травой, а где-то самыми настоящими домами. Люся зачем-то махала им рукой. Как будто хотела, чтобы и у них что-то осталось от нее на память.

Ночью она снова не могла уснуть и смотрела в окно. Там дышали море и звезды. Люся снова чуть-чуть поплакала от ощущения неимоверного счастья.

Уже утром они перебегали с одного острова на другой, любовались разноцветными, совершенно кукольными домишками, кормили лебедей и завистливо смотрели на тех, у кого есть время праздно съесть мягкие, покрытые шоколадным соусом вафли.

Подруги Люси много говорили о городе и о других городах, в которых они бывали, а Люся только удивленно хлопала глазами: она увидела магазинчик, о котором давным-давно говорила преподавательница. Мысли вдруг, заскрежетав, перемололи что-то крепкое и темное, поселившееся в Люсиной голове с самого детства, освобождая место для самых невероятных мечтаний.

«Я думала, что у меня никогда не получится здесь оказаться, – пробормотала Люся, – Думала только в октябре, а в марте я уже вот. Открываю дверь этого магазина».

Люся улыбнулась. Мир, ставший большим и необъятным, улыбнулся в ответ.

Так не бывает

Дымку, наплывающую на зал из комнаты с кальянами, подсветил синий прожектор. Ника отерла пот с лица, и хотела уже было встать и выйти, но Наташка, сверкнув белозубой улыбкой, усадила ее обратно.

– Ник, ну ты куда опять?! И коктейль не допила!

– Мне не хочется, Наташ, спасибо, – Ника потянулась за наушниками, которые всегда висели на шее. Эксперимент не удался. Никогда по барам не ходила, нечего было и начинать.

– Ну, Ни-и-и-ик! – затянула Наташка. – Ну, пожалуйста. Ты обещала мне целый вечер! Ну, давай, сколько можно дома сидеть!

– Наташ, спасибо, – Ника закинула лямку рюкзака на плечо, надела наушники на уши, провела пальцем по экрану, выбирая трек любимых «The Retuses», почти нажала на «плей»…

– Заметался пожар голубой, позабылись родимые дали, – бархатистый голос вплелся в Ликины мысли, и она удивленно вскинула голову.

В конце зала вырисовался черный силуэт, на который больно было смотреть: яркий прожектор светил прямо в спину музыканту.

Ника вернула наушники на шею и опустилась обратно на высокий табурет. Наташка одобрительно кивнула, но Ника этого не заметила.

Ника слушала, уставившись на глянцевую поверхность голубого коктейля. Голос парня, такой тихий и робкий, пробирался к ней сквозь толпу и шум. И на словах «хоть в свои, хоть в чужие дали», Ника вдруг почувствовала, что и правда может встать и выйти. Пойти, куда угодно, лишь бы найти кого-то своего, счастье с которым будет лучше и выше всего на свете.

Ника шла домой из бара, унося в своей груди мягкий голос. Наушники в этот раз просто грели уши. Они умолкли впервые за много лет. А Ника шла, как ослепленная смотрела на сверкающий снег, и даже не осознавала, что впервые за двадцать три года влюбилась.

* * *

Профессор ошибся. Он думал, что в темноте будет лучше видно его слайды, но как только свет погас, головы студентов тут же начали падать на столешницы. Чтобы совсем не вырубиться, я начал считать людей в аудитории. Тридцать четыре, тридцать пять… Вдруг справа и сверху что-то сверкнуло, и я отвлекся. Хотя даже обрадовался тому, что придется начинать сначала. Надо же оставшиеся полчаса хоть чем-то заниматься. Наверху вновь вспыхнул проблеск света, но, как бы сильно мне не хотелось, со своего места рассмотреть умника с фонарем я не мог. И нафига ему фонарик, ну? Явно же не экран телефона там, планшета или ноута. Специально фонарем светит.

На перерыве все начали просыпаться и сваливать, в надежде на то, что отмечать в конце лекции не будут. А я сразу уставился в ту сторону, откуда светил фонарь. На третьем сверху ряду сидела девушка в огромных голубых наушниках и с зелеными волосами. Казалось, что она даже не заметила, что начался перерыв – сосредоточенно смотрела в книгу и каждые пару минут переворачивала страницы. Мне почему-то невыносимо захотелось узнать, что она читает. Прямо в животе заныло, хоть вставай и иди к ней. Словно прочитав мои мысли, она пошевелилась и подняла книгу повыше. «Мастер и Маргарита». Свет снова погас, но я не сразу это понял. Перед глазами сверкали вспышки.

«Так не бывает. Так не бывает. Так. Не. Бы-ва-ет» – твердил я себе. Но взгляд снова и снова скользил от экрана проектора направо и вверх.

– К-к-коль, – шепнул я другу. – А к-к-к-кто у нас на к-к-курсе с зелеными в-в-волосами?

– Ты че, дурак? Вероника Савченко из сорок второй. Двинутая на всю голову. Она еще с Мехтиевым в группе, ну.

– А-а-а-, – протянул я, поправив очки. Фонарик снова загорелся, но я старался на него не смотреть. И без того чувствовал, что он как-то чересчур близко.

* * *

Ника смотрела в книгу, упорно пытаясь прочесть хоть слово, но из наушников доносился голос таинственного парня, и все мысли отключались. Голова отказывалась работать. Только гитара, только стихи, полные вязкой грусти. «P-hater» – удалось Лике узнать название группы и даже найти ссылку на них вк. Ребята записывали каверы на совершенно разных по стилю исполнителей, делая из и песен нечто прекрасное и абсолютно свое. Были там и сыроватые оригинальные треки, но Ника была просто уверена, что они дорастут и сделают что-то невероятно крутое.

Кто-то неожиданно постучал по одному из огромных наушников, и Ника встрепенулась. Все ее знакомые знали, что отвлекать ее, когда она слушает музыку, опасно.

– Что?! – Ника сверкнула глазами.

И без того сутулый парень сжался еще больше, поправил очки с толстенным стеклом и что-то промямлил.

– Чего?! – во втором наушнике еще звучал голос «Р-hater-a», но ощущение его незримого присутствия тут же испарилось.

– П-п-п-привет, – чуть громче сказал парень.

– Господи-и-и-и-и, – Ника захлопнула книгу и встала. – Ты еще и заикаешься? Пф!

Она прошла мимо парня, намеренно задев его плечом. Ника отвернулась, пытаясь сделать вид, что не заметила, как лицо однокурсника покрылось красными пятнами, как губы его дрогнули. Но он лишь кивнул и отошел в сторону, покорно освобождая ей дорогу.

* * *

Ножом по сердцу – твои слова,

Не хочешь верить, кружится голова,

А я здесь один, в кромешной тьме.

И не спастись, не умереть.

И ты, наверное, была права,

Когда взяла все вещи и навсегда ушла,

А я опять на кухне сижу один,

Желаний лампу тру, как чертов Алладин.

И твоей болью отзовется моя печаль,

И долго ехать тебе в такую даль,

Но ты, конечно, была права,

Когда взяла все вещи. И навсегда ушла.

Нет, не кричу, не плачу. И не прошу,

Мои слова для тебя – всего лишь шум,

Я просто вою от одиночества,

И сердце режут, режут, твои слова.

Да одиночка я, и я дурак.

Да, не видал я много уличных драк,

Да, я не тот, не для тебя,

Но, прошу, помни – ты моя вселенная.

Ника смотрела на закрытые глаза парня, на его тонкие губы, любовно прижимающиеся к микрофону, и таяла. Акт любви человека и музыки – по-другому это не обозвать. Она никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Ей хотелось обнять незнакомца, который, как ей казалось сейчас, стал ближе всех на свете. Он дышал, он жил музыкой. Ему было бесконечно больно, и так хорошо, что свет, уже не от прожектора, а от него, слепил глаза.

Парень допел, чуть сдвинул на затылок тонкую шапку и быстро ушел, крепко схватив за гриф гитару. Он не смотрел в зал, словно и не надеялся найти среди шумной толпы того, кто поймет его, того, кто услышит. Но Ника слышала, и ей стало обидно. Она так надеялась, что он поймает ее взгляд, ответит на него, и все сразу станет ясно. И из темного бара они выйдут в дождливую ночь, он будет много говорить и читать Есенина, а она будет просто слушать его голос…

– Эй, нормально все с тобой? – Наташка поводила рукой перед глазами подруги. – Нафига мы снова в этот бар перлись, если ты ничего не пьешь? Я дождусь веселую Нику или как?

– Или как, – огорченно ответила Ника, нахмурив брови. Уже месяц прошел с прошлого выступления, и еще месяц до следующего. И в груди что-то неприятно тянуло от того, что она не увидит музыканта так долго.

– Ой, пошли домой. Че с такой кислой миной сидеть?

* * *

– Борь, ну ты че, как дурак? – Колька ткнул меня локтем. – Неужели так понравилась?

– П-п-п-п-п-п (ненавижу букву «п»!) – п-понравилась, – я кивнул. – Но злая оказалась. Рычит на всех.

– Ты нашел, конечно, к кому подкатывать.

– Ну, я дурак. Д-да.

Я обернулся, почувствовав на затылке пристальный взгляд. Зеленоволосая Ника мне кивнула и махнула рукой. Я кивнул в ответ и че-то стал задыхаться.

– К-к-к-к-к-к-к-к-коль! Она мне кивнула, видел?!

* * *

Лике стало жаль заикающегося парня. Теперь она иногда наблюдала за ним на лекциях. Он почти не говорил, только перекидывался с другом парой слов, втягивал в объемную толстовку тонкую шею и что-то черкал в тетради, бережливо прикрывая записи рукой.

Ника нагрубила ему, обидела, она это точно знала, но совсем не умела извиняться. Поэтому целую неделю она садилась на пару рядов выше него и пялилась в затылок, пытаясь привлечь внимание.

На перерыве он подошел к ней вновь, краснея и нервно потирая переносицу. Ника поежилась. Она просто хотела извиниться. Глаза однокурсника, светло-голубые, под толстыми линзами очков, походили на рыбьи. Такие же пустые и печальные. Нике становилось немного не по себе, когда он находился рядом.

– П-п-привет, – парень перекатывался с пятки на носок. – К-к-к-как дела?

– Норм. Спасибо, – Ника даже стянула один наушник.

Парень постоял еще с минуту, мучительно краснея и пыхтя. Ника слышала, как посмеиваются одногруппницы, как шипит на них его друг. Но она только вернула наушник на место, погружаясь в транс от голоса любимого музыканта, и давая понять, что говорить ни о чем больше не намерена.

* * *

– К-к-к-к-к-оль! Ну, че она делает? Зачем махала, зачем здоровалась? – я потеребил толстовку, в аудитории стало душно.

– Борь, да отстань ты от нее. Двинутая и двинутая, ну. У нее же волосы зеленые!

– В том то и дело! Ты не понимаешь! У нее зеленые волосы и она читает Мастера и Маргариту! – я не на шутку разволновался.

– Смешной ты, Борь. Особенно, когда заикаться перестаешь. Оставь ее, ладно? Тебе Ленки мало? Когда она съехала, ты чуть с ума не сошел. К такой же тянет?…

– Ой, К-к-коля, заткнись.

В аудитории резко похолодало.

* * *

Ника начала волноваться за неделю до концерта. Она так хотела подойти к нему, сказать все, что чувствует, сказать, что музыка его стала частью ее жизни. А там – будь, что будет. Может и прогулки будут, и Есенин. А может, ничего не будет. Но она ведь должна хоть что-то сделать?..

Ника сидела в любимой кофейне и смотрела в окно, продумывая, чуть ли ни каждый свой шаг. На улице темнело, город засыпал, чтобы спустя несколько минут проснуться новым светом.

Ника все четче видела свой силуэт, а потом начала разглядывать в отражении всех тех, кто сидел за ее спиной в уютном зале кафе. Одинокий старик, целующиеся подростки, и …на тебе. Заикающийся однокурсник. Ника обернулась и даже помахала, но он не заметил. Склонился только над тетрадью, испачканную пролитым кофе, и строчил что-то быстро и увлеченно.

Ника ему почему-то даже обрадовалась: вскочила, подошла к его столику. Однокурсник не поднял головы, когда Ника заслонила ему свет. Только смахнул кудрявую челку с лица и закусил губу. Ника стала за его спиной и вслух прочла: «…музыку майских птиц»

Парень подскочил, пролив остатки кофе. Он застыл на пару мгновений, озлобленно глядя на Нику, а потом схватил тетрадь и, надевая куртку на ходу, выскочил на улицу. Ника, озадаченная, и почему-то расстроенная, села за его столик.

* * *

Все его песни она уже знала наизусть. Теперь Ника пришла без Наташки, ей больше не было страшно. Она знала: сегодня все точно изменится.

– И п-п-последней я х-хочу спеть вам новую песню. Ей всего несколько дней, – парень по-прежнему смотрел в пол и почти не отрывал губ от микрофона.

Когда мне станет не жалко исписанных страниц,

И я пошлю все к черту.

Мы будем слушать музыку майских птиц,

И воздух не будет спертым.

И ты смахнешь пыль с моих ресниц,

Я стану новым.

И больше не будет между нами границ,

Я – покоренный тобой Казанова.

Ника так напряглась, что не могла слушать дальше. Она глупо уставилась на кудрявые волосы, на тонкие губы. И расхохоталась так громко, что все в баре притихли.

– «P-hater»! Ты ненавидишь букву «п»!

Гитара умолкла, парень поднял глаза на Нику и прищурился. Она сидела очень близко, но он ее не видел.

– К-к-концерт окончен, – тихо сказал он, соскользнув с высокого стула.

Ника догнала его возле служебного выхода из бара. Она так смеялась, что по щекам ее текли слезы.

– Д-д-девушка, я н-н-не понимаю, что такое? – парень, покрывшись красными пятнами, лихорадочно шарил в карманах толстовки.

– Ну, нет, так не бывает! – Ника, наконец, успокоилась и помогла парню найти очки. Она сама водрузила их ему на нос. Музыкант-заика-однокурсник отшатнулся к стене. Он испуганно смотрел на Нику, словно узнала она его самую страшную тайну. А может, так оно и было.

– Почему ты в кафе не поздоровался?

– Я… я очень злюсь, когда меня отвлекают. П-п-прости, – парень потер переносицу.

– Ты не заикаешься, когда поешь.

– Так бывает.

– А почему на сцене не носишь очков?

– А зачем? Г-г-глаза все равно закрыты. П-п-по-другому не поется.

– Ты другой там, когда поешь. Как будто бы ненастоящий. Не такой, как в универе.

– Когда п-п-пою, я счастлив. Это как будто другое измерение. Где я могу быть с-с-собой. И к-к-как раз только тогда я настоящий.

– А я в тебя влюбилась. Уже два месяца как, – Ника шагнула вперед. – Поцелуй меня, а? Как свой микрофон. По-настоящему.

– Н-н-не надо, – парень отступил. – Т-т-ты себе там напридумывала чего-то. А мне не нужно так. Борю очкарика-за-заику ты избегала. Слушай мои п-п-п-песни, если нравятся. Только меня не т-т-тронь, не надо, ладно?

* * *

Ника сидела в аудитории и внимательно рассматривала каждого однокурсника. Может, Светка тоже пишет стихи? Может, Афанасьев вышивает, как Бог, а Иришка может метать гранату? Сколько миров вокруг нее собрано? Сколько судеб, которые никто не замечает? Ника улыбнулась, светло и просто, так, как никогда не улыбалась. Ее окружали не «люди» – единая масса, из которой так трудно что-то выделить, а целые миры, целые вселенные. И они были так прекрасны, что захватывало дух.

Боря сидел прямо под ней и вновь что-то упорно строчил в тетрадь. Ника дождалась, пока он удовлетворенно отложит карандаш, и провела рукой по его затылку. Ей хотелось его касаться, и она этого не скрывала.

– Эй.

Боря обернулся и болезненно нахмурился.

– Я поняла, – Ника улыбнулась. – У каждого есть свое место. Свой приют.

Он понял. Он сразу понял, что теперь она знает.

– П-п-прогуляемся? – Боря поиграл бровями. – У меня есть гитара.

– Только если ты знаешь стихи Есенина. – Ника закусила губу, щеки ее залил румянец.

– Уйму. И не только его.

Серый кот

Серый кот уже состарился, когда ему довелось впервые влюбиться. Шерсть его клоками лежала по квартире, зубы выпадали и терялись в ворсинах ковра, а он то и дело забирался на подоконник и во весь голос вещал всему двору о своей любви.

Он увидел ее впервые прошлой весной. Легкая, как облако, как пушистые зонтики одуванчика, она прыгнула на занавеску и долго на ней висела, глядя томным взглядом во двор. Старый кот тут же потерял голову: он сочинял серенады, мало спал и был безбожно счастлив. Не каждому удастся хоть раз в жизни испытать такое. Но серый кот успел. У него получилось.

Старенькая хозяйка не ругала кота, когда тот пел, только посмеивалась, да чесала за ухом скрюченными от артрита пальцами. Она все равно была глуховата, и так сильно любила своего котика, что ни за что бы не стала ему мешать.

В один из последних солнечных дней ветер распахнул хлипкую раму деревянного окна и ворвался в квартиру, где жил старый кот. Кот ужасно обрадовался: он думал, что ветер подхватит его песню и, наконец, бросит к лапам той, кого он безумно любил. Но ветер стих, а окно так и осталось распахнуто. Боясь случайно выпасть, кот спрыгнул с подоконника и устроился на коленях старой хозяйки.

Он сразу крепко уснул, что случалось крайне редко – из-за болей в суставах серый кот спал очень чутко – и приснилось ему, что он умер. Исчез, испарился, сгинул. Старый кот проснулся и пугливо сунул нос в ладонь хозяйки. Конечно же, он испугался не смерти. Он был достаточно стар, чтобы ее совсем не бояться. Просто старый кот подумал о том, что прекрасная кошечка, в своих мыслях он звал ее Снежкой, так и не узнает о его существовании. Старый кот понимал, что скоро уйдет, но ему вдруг очень захотелось, чтобы кто-то еще, кроме его старой хозяйки, помнил, что он был.

Серый кот вернулся к окну и, отбросив сомнения, вылез на балкон, а оттуда по некогда любимой ветке прямо на землю. Серый кот вдохнул прохладный воздух полной грудью и с удивлением и досадой обнаружил, что лапы его не ступали на асфальт вот уже несколько лет. Он все сидел на окне, вспоминая о том, какой же радостной была его жизнь, вместо того, чтобы изо дня в день наполнять ее радостью.

Серый кот стал искать подъезд, который мог бы привести его к двери квартиры Снежки. Он представлял, как проберется к ней и жарким романсом изольет свою душу. Она, оторопев будет смотреть ему вслед, когда он заберется обратно на свой балкон и уже оттуда ей подмигнет или помашет хвостом. Да, Снежка так восхитится его героизмом, что сначала потеряет дар речи…Но потом… Потом она тоже скажет что-то такое…

Серый кот мечтательно прикрыл глаза и стал ждать у ее подъезда.

Настало утро, но тяжелая дверь по-прежнему была закрыта. Никто из людей не спешил выходить из дома. Наверное, наступил выходной.

Серый кот отчего-то печально взглянул в свое окно, думая о том, что его старая хозяйка уже проснулась. Она уже зовет пить его кофе со сливками. Они завтракали так каждое утро: хозяйка пила кофе, а он – сливки.

Прошло еще полдня. Люди заходили и выходили, но из других подъездов. И тогда серый кот впервые подумал, что ошибся. Вероятнее всего, этот подъезд закрыли на ремонт. Могло быть еще тысячу причин, по которым эта дверь вообще могла не открываться.

К вечеру в их двор заехала большая белая машина с красными полосами. На крыше ее сверкали огни. За длинную жизнь серый кот повидал много таких машин. Если они забирали кого-то, в особенности стариков, то те редко возвращались. От таких машин всегда тянуло печалью.

Из машины выбежали мужчины, большие и крепкие. Они ворвались в подъезд серого кота. Старый кот подобрался поближе, чтобы увидеть, кого машина навестила на этот раз. Он спрятался под ржавый мусорный бак, бывший когда-то зеленым.

Наконец, из подъезда вышел первый мужчина, таща за собой носилки, а за ним показался и второй. Старый кот так и не смог рассмотреть, кого там несут. Он подбежал поближе, когда двустворчатые двери машины уже закрывались. И тут он увидел мягкий вязанный тапок. А на нем помпон. Такой знакомый рыжий помпон. Он тайком играл с ним, когда хозяйка уходила в магазин. Серый кот боялся, что хозяйка будет смеяться над ним, ведь он уже слишком стар, чтобы так забавляться.

Двери машины захлопнулись. Старый кот отчаянно замяукал и кинулся следом. Они не должны забирать его старую хозяйку. Он ведь даже не попрощался с ней.

Пошел дождь. Отчаянный, холодный, словно нож полосующий больные суставы кота. Он забился под мусорный бак, тоскливо глядя на плотно закрытую форточку его квартиры. Он не попадет домой. Даже если он изловчится и откроет форточку, там не будет дома. Дом – это там, где старая хозяйка лечит твое помятое ухо, где она наливает тебе сливки в голубое блюдце, где она прижимает тебя к себе перед сном. Дом – это там, где тебя любят.

Прошел месяц, осень медленно перетекала в зиму. Старый кот научился есть объедки, научился прятаться от холода. Он любил девочку с солнечной головой и старых дворовых собак. Девочка приносила ему хлеб с корицей, пахнущий в точности так, как пахла старая хозяйка. А собаки позволяли ему засыпать рядом с ними, делясь самой ценной вещью на улице – теплом. Старый кот и думать забыл о пылкой любви к Снежке, к такой далекой, такой недоступной и такой уже малозначимой.

Как-то раз серому коту стало уж очень одиноко. Он сел на лавку, не видя выходящих из подъезда людей, и запел. Так громко и так чисто, пытаясь доказать самому себе, что его жизнь не напрасна.

– Вы прекрасно поете! – раздался тонкий голос откуда-то снизу.

Серый кот слез с лавки и увидел голубую переноску для животных. Оттуда на него смотрели два сапфировых глаза. Кошечка прихорашивалась, глядя на серого кота.

– Мне нравилось под ваши песни наблюдать за опадающими листьями, – наконец проговорила она.

Серый кот так и замер, не смея проронить ни слова.

– Мы с моими людьми улетаем в Италию. Вы когда-нибудь там бывали? – спросила белоснежная кошечка.

– Нет, – глухо ответил старый кот.

– А ваши люди, они богатые? Они хорошие? – вновь спросила кошечка, пронзительно глядя на старого кота прелестными глазами.

– У меня был один человек. – серый кот тяжело вздохнул и обернулся, тоскливо глядя на свою форточку. – Теперь его нет.

– Оу. Так вы, – кошечка захлопала ресницами и попятилась, – Выходит, что вы теперь дворовой?

– Выходит, что так, – ответил старый серый кот, усмехнувшись. Он увидел в глазах кошечки все, что она хотела ему показать: презрение, насмешку, даже страх.

Серый кот влез на бак, ставший ему убежищем, и запел, чисто и громко. Он не заметил, как машина увезла его Снежку, он не заметил, как подъехала другая машина. Он пел песню о своем человеке, и чувствовал, что песня эта последняя в его жизни.

– Бабуль, а что Серый на улице делает? – раздался звонкий детский голос, следом за хлопком дверью машины.

– Тимка, дверью не хлопай, – ответил ему назидательный голос отца.

– Серый на улице?

Старый серый кот тут же оборвал свою песню. Он узнал бы этот дребезжащий старушечий голос из тысячи других.

Серый кот хотел кинуться к машине, но его уже подхватили морщинистые руки. Запах корицы защекотал нос.

* * *

– Ну что, старый дурак, – тихо говорила хозяйка, гладя кота. – Я тебя обыскалась. Всю ночь по квартире искала, а потом и ногу из-за тебя сломала. Бедро целое, понимаешь, увалень? – хозяйка ласково потрепала старого кота за хвост. – Думала, что ты помер, дружочек. Но мы ведь так просто не сдаемся, да? – старушка прижала кота к себе. – Давай, вставай. Веди меня к своим друзьям, на улицу. Должен же их кто-то кормить.

Нюра Макарова, которая учит всех жить

Пачка от сухариков открылась с поразительной громкостью. Нюра с готовностью обернулась к подруге.

– За здоровьем нужно следить, за жизнью, понимаешь? – очередная горсть сухариков залетела в широко открытый рот. – Вода у нас, знаешь, какая плохая? Ты все похудеть пытаешься, да только травишься, точно тебе говорю, – Нюра с причмокиванием облизала соленые пальцы.

– М, понятно, – Саша покосилась на необъятную пачку и промолчала.

– Ты меня слушай. Я вот, например, только «Нарзан» и пью. Водно-электролитный баланс – это тебе не хухры-мухры. – Нюра с удовольствием приложилась к зеленой стеклянной бутылочке и осушила ее наполовину.

Саша, худенькая, мелкорослая, покачала головой. Она думала вытащить Нюру на пробежку. Прямо ведь подруге не скажешь: «Потолстела ты, бока скоро по земле волочиться будут! Хватит есть, Нюра, хватит!»

Нюра на такое обиделась бы, точно обиделась. А вот поучить любого жизни она была только рада. Сашка поэтому попросила Нюру контролировать процесс ее, Сашиного похудения. Мол, никуда без тебя, Нюр. Ты ведь так славно калории считаешь.

Но пробежка по невероятно красивому осеннему парку прервалась спустя десять минут. Нюра принялась рассказывать, что при беге холодный воздух забивается глубоко в легкие, так и до пневмонии недалеко. А еще бегать для позвоночника вредно: позвонки стачивают диски межпозвонковые, вот. В общем, выяснилось, что самое полезное для организма, несомненно, ходьба. Спустя пару минут, теперь уже прогулки, Нюра заявила, что хочет солененького. А, между прочим, маленькие радости всегда действуют на организм благотворно, тем более по утрам.

Саша поправила ободок из ткани, прикрывающий уши. Вот, если бы они были с функцией звукоизоляции, цены бы им не было. А так Нюрин голос упорно прорывался в Сашкины мысли, пытаясь научить ее освобождению сознания и единению с природой.

– Са-а-а-аш, ты оглохла что ли, совсем? Не купила те свечи, которые я тебе говорила? А я еще раз повторю: ты уши неправильно чистишь. Уже четыре года мы с тобой на одной квартире, а ты так и не научилась…

– Чего звала-то, Нюр? – Саша недовольно покосилась на подругу. Чем старше становилась Нюра, тем тяжелее ее было выносить.

– День рождения у меня скоро же, придешь? Хочу в том кафе отпраздновать, помнишь? Ну, в котором официанты внимательные.

Саша моргнула. Один раз, другой, третий. Представила субботний вечер в компании Нюры. Вряд ли ей удастся затащить еще кого-нибудь.

– Нюрочка, у меня же папа в больнице, надо помочь! А то он там особенно по выходным скучает. Не могу его бросить. Мы потом с тобой тихонько дома посидим, хорошо?

Нюра кивнула, даже не ответив. Вздохнула так тяжело, протяжно. Сашка закусила губу. Из ее рта вот-вот готово было вырваться согласие прийти на «веселый» Нюрин вечер. Но тут Нюра выпалила:

– Нос у меня, что ли, забило? Слышишь, как тяжело дышу? Это из-за форточки твоей, точно тебе говорю!

Саша вздохнула спокойно: к лучшему это или нет, но Нюру не изменишь.

* * *

– Дим, вот что я тебе говорила, а?!

Дима хотел, было признаться, что последние сорок минут лекции вообще Нюру не слушал, но промолчал. Нюра отзывчивая, если ты чего-то не услышишь, Нюра повторит. И будет повторять долго, настойчиво, пока ты головой сокрушенно не кивнешь. Дима с Нюрой даже встречались на первом курсе. Красивой она казалась, болтливой. А потом Нюра стала учить Диму, как ходить с ровной спиной, как шнурки завязывать, как говорить, что читать, как носить пакеты. Дима долго не выдержал, сдался. Договорились они с Нюрой просто друзьями остаться. И, что удивительно, друзьями и остались. Хорошая, все-таки, Нюрка была. Только больно надоедливая.

– Ну, так что, Дим? Придешь? – Нюра глаза зеленые распахнула и посмотрела доверчиво-доверчиво.

Димка улыбнулся: глаза ему в Нюрке больше всего и понравились.

Нюра беззвучно захлопала в ладоши.

– Ой, Нюр! – Димка понял, что натворил случайной улыбкой. – Прости, в субботу никак. Сама понимаешь. У меня же девушка новая, первый раз с ней в театр идем. Не могу отменять…

– Понимаю, – Нюра по-детски надула губы.

– Я потом к вам с Сашкой зайду, на квартиру, хорошо? Посидим тихонько, по-домашнему.

– Хорошо, Дим, хорошо… – тихо ответила Нюра.

Димка сжался внутри: так тяжело ему было смотреть на Нюру неболтливую, на невеселую Нюру. Он открыл рот, собирался уже сказать, что спектакль этот еще три месяца будет идти, с новой девушкой они точно успеют туда сходить. Но Нюра чихнула, громко-громко, по-мужски чихнула.

– Тюфу, ты, Дима. Опять духи твои, – весело прощебетала она. – А на них у восьмидесяти процентов людей аллергия, между прочим. Я исследования читала.

* * *

– Да вон, смотри, объявление, желтенькое! Весь курс зовет, прикинь?

– А кто это? Нюра Макарова? Я думал, щас никто себя и не называет.

– Ты чего, не знаешь? Нюра Макарова, которая жизни всех учит!

– А-а-а-а-а! Это с хвостиком такая, толстая? Мы с ней на физ-ре были. Вот допекла тогда.

– Ага, а я с ней статью писать пытался… Свалил оттуда через два дня.

– Ну, тогда нафиг эту Нюру Макарову, если мне даже заплатят, я к ней не пойду.

Нюра грустно смотрела на спины уходящих ребят. А один из них ей даже нравился. Она уже третий день приходила и усаживалась недалеко от своего объявления: звала весь курс и пока никто не откликнулся. Все восклицали: «Нюра Макарова, которая всех жизни учит!» и со смехом уходили.

А Нюре Макаровой стало не по себе. И даже собственное имя казалось ей теперь постыдным. Ну, бабуля звала ее Нюрочкой. Так сколько лет прошло-то… Выросла Нюрочка. Выросла.

* * *

В свой день рождения Нюра сидела одна в кафе. Ковырял вилочкой витаминный салатик, попивала грейпфрутовый фрэш. Вообще, вкус сока ей страшно не нравился. Горьким он был, противным. Но Нюра где-то прочла, что грейпфрут очень полезен. И пила, стоически перенося все невзгоды. Так же и на душе у Нюры было: горько, с ноткой кислой злости.

«Вот, сколько я для них делаю!» – думала Нюра, – «А они гады. Все гады. И Сашка гадина. Бабушку ее вчера видела, папа Сашкин жив-здоров. Хоть бы побоялась такие отмазки придумывать, дурочка!»

Нюра пришла домой расстроенная, угрюмая. Угрюмая и голодная. Не любила она всякие там витаминные салатики. Нюра мясо любила и булочки. Но каждый второй называл Нюру «жирной», и ей это порядком надоело.

Сашка еще не вернулась, а Нюре так хотелось расплакаться в чьих-нибудь руках, сопли попускать, постонать от грусти-тоски. Но пришлось ложиться спать.

Наутро Нюру разбудила Саша. А с ней был и Дима. И Костик еще, Нюрин напарник по лабораторным. А еще Света, Нюра с ней постоянно в библиотеке сидела. И Настя – хорошая девушка из магазина напротив.

– Ой, а чего это вы? – Нюра вытерла плечом слюну на щеке и пригладила волосы. – Надо чего? – Нюра улыбнулась. В голове у нее пронеслись радостные мысли, что не забыли ребятки, поздравлять пришли с утра пораньше. Вечером просто у всех дела были, видимо, а тут с самого утра примчались. Дорожат, значит, Нюрой, дорожат.

– Нюр, – Саша сдвинула темные брови и замялась. Нюре это сразу не понравилось. Она подтянула одеяло до подбородка.

– Нюр, мы че пришли, – Димка кивнул Саше, мол, беру все на себя. – Нюр, нужно поговорить.

– Это, подарок мы тебе дарим, вон сертификат в школу английского, ты давно туда хотела, да Нюр? – не выдержал напряжения Костик.

– Спасибо, ребятки, – Нюра расплылась в улыбке. – Он же жутко дорогой. Хоть скидок дождались, а? А то растрати-и-ились, наверное, да?

– Нюра, – Дима зыркнул на Костю, – Мы вообще о чем поговорить хотели…

– Нюра, с тобой совершенно невозможно стало общаться! – вдруг взвизгнула Настя.

Нюра шмыгнула носом и принялась переводить взгляд с одного друга на другого. Никто Насте ничего против не сказал: все сочувственно кивали.

– Нюра, на самом деле, – твердо сказал Димка. – На самом деле невозможно, понимаешь? Ты только и делаешь, что всех жизни учишь!

– Постоянно замечания делаешь! – добавил Костик.

– Хамишь даже иногда, – вновь пискнула Настя.

– И ты поправилась подруга, сильно поправилась. – нанесла финальный удар Сашка.

– Да ну вас всех, друзья называется! Тьфу! – Нюра подскочила и схватила сумку со шкафа. – Домой поеду, к маме! Достали все меня!

– Нюра! – воскликнула Саша.

– Нет, не останавливай, поеду!

– Нюра, ты мою сумку взяла, – тихо шепнула Сашка.

Ребята оторопело следили за стремительной Нюрой, Настя тихо хныкала в углу.

– Вот и уеду, посмотрите, как без меня будете! Я ж все для вас! А вы! Вы!

– Ну, что мы, Нюра, что? – протянул Дима. – Мы же честно к тебе, всей душой!

– Знаю я вашу душу, ага. Лишь бы над человеком посмеяться!

* * *

– Ма-ам, и говорят они мне, мол, тяжело с тобой, представляешь?! – хныкала Нюра, заедая горе пирожками.

А мама только сочувственно качала головой да приговаривала:

– Ты помедленнее жуй, Нюрочка, горячие пирожочки.

– Все сговорились, мам, все-е-е-е, – вновь завыла Нюра.

– Да что ж ты, друзей выбирать не умеешь, Нюрочка? А я говорила тебе, с Надеждой дружи, хорошая девочка. А ты с Сашей этой квартиру сняла… Машинка постирала, повесишь, Нюрочка?

– Хорошо, мамуль, хорошо, – все еще всхлипывая, Нюра поднялась из-за стола.

– Только на вторую веревку вешай. А то ты мне в прошлый раз всю первую оттянула.

– Хорошо, мам, – Нюра вышла на лоджию и поставила тазик.

– Я для белых вещей белый тазик беру, Нюрочка. Ты зеленый взяла? Он похуже.

– Хорошо, мам, – ответила Нюра уже ворчливо.

– Ой, а что так плохо выжимаешь? Помнишь, как я тебя учила?

– Помню, мам, помню, так и выжимаю, – закивала головой Нюра.

– Нюрочка, ты, смотрю, обувь все дрянную и носишь, да? – мама недовольно посмотрела в коридор. – Я ж тебе говорила, что читала… Дермантин намного хуже кожи. В коже ножка дышит.

* * *

Нюра гостила у мамы третий день, и настроение у Нюры было хуже некуда. Все хмурилась она и хмурилась, а сказать ничего не могла: слово скажешь – мама обидится.

– Нюрочка, стаканчики помыла? Хорошо, молодец. А без моющего что ли? Не блестят что-то.

– Нюрочка, а раковину хорошо мыла? Да я не придираюсь, просто хочу, чтобы в доме чисто было, понимаешь?

– Нюра, доченька, ты зачем же такой порошок купила? Не читала что ли, как плохо он с вещей смывается?

– Нюрочка, а ты что за кофточку купила? Сейчас другой цвет модный, видела?

– Нюрочка, а чего ты с друзьями не созвонишься? Не хочешь? Говорила же, что с Наденькой дружить надо было. С Наденькой.

– Нюрочка, а ты соду сейчас добавляешь? А я бы не стала, не стала. Потом бы, в конце. Тесто подошло бы лучше.

– Мам! – воскликнула, наконец, Нюра. Она плотно сжала губы и с трудом дышала. Чуть не вырвалось изо рта то, что буквально два дня назад прокричала ей Настя: «С тобой стало совершенно невозможно общаться!»

– Да, доченька? Ты чего кричишь так? Голос сорвешь.

– В город мне нужно, обратно. С ребятами поговорить.

* * *

– Ой, ребятки! – Нюра ела витаминный салатик с радостью: рядом были друзья. – Чуть не взвыла! И так не делай, и так не ставь!

– Мы ж не со зла, Нюра, – Димка улыбался. Сердце его снова екнуло от Нюркиной улыбки. Может, и неспроста с новой девушкой не срослось?

– Понимаю, ребята, понима-а-аю. – Нюра широко раскинула руки, постаравшись обнять всех. – А вы зонты все взяли? Так погоду и не смотрите?

– Ню-ю-ю-ю-юра! – донеслось от каждого из друзей.

– Ой, да шучу я! Погоду посмотрела, а зонт не взяла! Не растаю!

Все расхохотались.

Осень

– Ну, хватит, ну перестань же! Им нужно отдохнуть, понимаешь? – резкий окрик оборвал печальную песню.

Осень, насупившись, залезла с ногами на огромное потертое кресло и отвернулась от покачивающейся лампы.

Зима отошла от окна и, как всегда наставительным тоном сказала:

– Не нужно на меня обижаться. Нельзя столько петь. Чем чаще идет дождь, тем печальнее люди, понимаешь? Эх, а до зимы им еще так далеко…

Осень что-то буркнула в ответ и прикрыла нос желтым пледом. Теперь на фоне зеленой обивки кресла виднелась только ее красная макушка.

– Кому-то, например, больше нравится слушать звуки капели, пение птиц, – сладко потянувшись, сказала дремавшая на диване Весна. Она поправила венок, сплетенный из подснежников и тюльпанов небрежным жестом. Но жест этот означал только: смотри, смотри и завидуй. Никогда людям не увидать цветов, не почувствовать жизни, пока ты здесь. Пока мир принадлежит тебе.

– Или, – в кровати поерзал уставший Лето, – Шум моря, стрекот кузнечиков в пышной траве. Ну, ты знаешь.

– Не обижайте ее, – сказала нарочито серьезно Зима. – Вы видите, она сегодня не в настроении.

– Да с чего вы взяли! – Осень резко откинула плед. – И во время дождя может быть хорошее настроение! Я так скажу: только во время дождя может быть истинно хорошее настроение! Радоваться праздникам, подаркам, теплу может каждый! А вот по-настоящему счастливый человек… Нет! Не так! Настоящий человек! Вот! Он может радоваться чему угодно!

Осень вскочила на ноги и вновь подошла к окну. Стекло тут же запотело, покрылось мелкими каплями.

– Ты вгоняешь всех в уныние. И мешаешь мне спать. – Пробормотал Лето. Он был капризным и изнеженным. Так всегда бывает с любимыми детьми.

– А вот и не всех! Вот знаете что! Я сейчас пойду туда, – Осень стащила коричневое пальто с вешалки, а поверх него принялась натягивать дождевик, – И вы, все вы, увидите, что меня тоже любят!

Осень, забыв обуться, выбежала наружу, громко хлопнув деревянной дверью. Запах умирающих листьев пронесся по избе. Весна поежилась от прохлады и влажности. Лето брезгливо наморщил нос.

– Я делал, делал, а она все – в землю.

Осень, услышав это, громко топнула ногой на крыльце.

Зима лишь прижала ко лбу тонкие бледные пальцы и покачала головой. Ну, ничего, осталось всего пару месяцев. А там непоседе-сестре придется посидеть дома.

* * *

– Так мерзко! Дождь этот постоянно моросит! Небо серое! На учебу не проснуться. На занятиях спишь! Чертова осень…

– Я ведь только новые ролики купила! А уже асфальт мокрый! И не покатаешься теперь! Ненавижу осень…

– Бр-р-р, такой ветер ледяной! Фу, ну и осень! А у меня пальто уже старое. Зарплата только через три недели. Окоченею совсем!

– Лужи, лужи, лужи! Опять сапоги промокли! Снова с насморком свалюсь! Терпеть не могу осень…

– Ар-р-р-р! Я только надела новую куртку! И брюки в грязи! Машина окатила с головы до ног! Как же я ненавижу осень!

– Ох, снова суставы болят! Обострение…Что же ты делаешь со мной, старушка-осень!

– Снова школа эта! А теперь еще на улице холодно! И мама не разрешит теперь с Антоном гулять! Ненавижу осень!

– Такая должн была быть отличная поездка! И все сорвалось! Ну, спасибо тебе, осень!

Осень сидела на лавке, закрыв лицо руками. Тонкие плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий. Ей было стыдно за то, что она есть. Она слышала мысли каждого прохожего, буквально физически ощущая их неприязнь.

– Хлюп! Хлюп! Хлюп! Стоп! Пропустил одну лужу! И еще одну! Хлюп!

Осень услышала раскатистый детский смех и подняла голову.

– А такого листочка у меня нет! И такого нет! Как же хорошо, что пошел дождик! Листочки теперь такие красивые! Все блестящие! Как новенькие!

Осень улыбнулась. Напротив нее бродил мальчишка лет шести, в толстом синем комбинезоне, делавшим его похожим на маленького пингвиненка. Он скакал от лужи к луже и, казалось, не было для него занятия приятнее.

– Привет! – крикнул он Осени.

– Здравствуй, – тепло улыбнувшись, сказала она. – Тебе не холодно?

– Да чего же холодно! Я как лучок! На мне сто одежек! – мальчик расхохотался, покрутившись вокруг себя.

Осень рассмеялась вместе с ним.

– А ножки твои не промокли?

– Да как им промокнуть? Я маму еще в прошлом году уговорил такие сапоги купить! Они мне большие, но на теплые носки вообще самое оно! – улыбнулся малыш, а потом подошел к лавке, на которой сидела Осень, и с трудом взгромоздился рядом.

– А дождь тебе нравится? – застенчиво спросила Осень.

– Конечно, нравится! Кап, кап, капельки, три, четыре, пять! – пропел мальчишка начало песенки. – Больше всего нравится! Когда дождь идет, мне всегда петь хочется!

– А где же твоя мама? – Осень внимательно осматривала веснушки мальчика, смешной курносый нос, белесые кудри, выбившиеся из-под красной шапки.

– А вон там! В конце тропинки, – махнул рукой мальчик, а потом стянул с руки варежку и поманил Осень и пальчиком.

Осень низко склонилась к нему.

– Ты не грусти. Я знаю, что это ты, – тихо прошептал мальчик ей на ухо. – Я тебя иногда вижу на улице, вижу, как ты листочки с деревьев сбрасываешь. А еще поешь так смешно. – Мальчик хихикнул. – Ты главное, помни, у меня осень – самая любимая. – После этих слов мальчик быстренько чмокнул Осень в щеку, соскочил с лавки и убежал к подошедшей маме.

Осень улыбнулась, прижав ладонь к щеке. Она встала и пошла по улице, задумчиво оглядывая прохожих. Тонкая девушка в больших наушниках проходилапод высоким-высоким кленом с ярко-желтыми, еще не опавшими листьями. Из соседнего храма вдруг раздались звуки колокола. Девушка, видимо заслышав их, сняла наушники. Осень взмахнула рукой, и листья с клена посыпались девушке на голову. Та, стояла, как завороженная, внимая звукам колокола и шелесту опадающих листьев.

– Это один из лучших моментов в моей жизни! – пронеслось у нее в голове. – Я обожаю Осень!

Осень побрела дальше. Она увидела пару подростков, гуляющую в сквере. Они держались напряженно, скованно. «Первое свидание» – догадалась Осень. Она подняла вверх обе руки, и хлынул проливной дождь. Парень тут же достал зонтик, а девушка крепко прижалась к нему, прячась от холодных капель. «Я бы ее только через полгода осмелился обнять! Спасибо тебе, Осень!» – мысленно воскликнул парень

«Как серо вокруг. Пора заглянуть к маме на морковный пирог с корицей. Как хорошо будет! Как в детстве» – подумал проходивший мимо Осени седеющий мужчина.

«Приду домой, залезу под плед. Главное, не забыть кота. Обожаю осень. Можно сидеть дома и ничего не делать с чистой совестью» – пронеслось в мыслях пробегавшей мимо девчушки.

Осень остановилась. И прислушалась ко всем в округе. Она снова была счастлива. Неважно, сколько людей будут ей недовольны. Главное, что есть кто-то, кто ей наслаждается, светло и по-настоящему. Уже ради этого Осени хотелось быть.

Лиса

Лерке исполнилось пятнадцать, и она вдруг решила стать Лисой.

Началось все с того, что Лерка целый месяц проработала в торговом центре – то листовки раздавала, то товары помогала расставлять, то бегала от одного магазина к другому с поручениями. И вот, наконец, ей выдали зарплату. Первые собственные деньги, причем, немалые – около десяти тысяч, заставили Лерку задуматься о жизни, самоопределении. Выходит, она уже почти взрослая? По-настоящему взрослая?

Лерка себя взрослой не ощущала, но осознала, что должна ощущать. Что настало время отказаться от глупых книжек, от мультфильмов и сказок, что смотрит она тайком от мамы. Лерка чувствовала потребность расти и меняться. Вон одна одноклассница уже троих парней поменяла, а у Лерки ни одного пока не было. Да и все одноклассники такими независимыми казались, важными. Сами выбирали себе одежду, сами решали, чем заниматься в свободное от школы время. Одна Лерка была неудачницей. Из школы – домой, а из дома – только в школу. Да и одежду ей чаще всего мама покупала. Просто приносила домой, а Лерка не глядя надевала да и носила, толком даже не задумываясь, нравится ли ей это или нет. Просто это было удобно. Спокойно как-то что ли.

И вот, сжимая в руках заветный кошелек, Лерка вышла из торгового центра. На улице разыгралась метель, мороз сразу кинулся грызть Леркины уши – они у нее с самого детства первыми замерзали.

Лерка подумала, что может купить себе шапку. Да хоть десять шапок, если ей захочется. И советоваться ни с кем не надо. Вот же деньги – лежат спокойненько да и ждут своего часа.

Она вернулась обратно и с важным видом осмотрела сверкающий холл. Чувство, что вот она, пришла что-то покупать на свои деньги, заставляло Лерку глупо улыбаться.

Лерка прошла мимо парня, раздающего листовки и, взглянув на него чуть свысока, снисходительно протянула руку. Она ведь уже не такая. Она уже свое заработала.

Можно было бы, конечно, еще накопить… На синтезатор этих денег вряд ли хватит. Вообще Лерка играть на нем не умела, но ей очень хотелось научиться. Чтобы сидеть такой красивой, с ровной спиной, пальцы бегают быстро-быстро, и музыка выходит. А можно было бы еще купить новый телефон. Или маме массажер для спины, она давно такой хочет. Или папе удочку дорогущую, все равно мама ему купить такую никогда не даст…

Лерка замечталась, скользя по нечищенному полу мимо стеклянных витрин. И тут вдруг краем глаза она заметила на одном из манекенов шапку. Вязанную, большую такую. Рыжую и с лисьими ушами. Лерка представила, как круто она будет на ней смотреться. Правда, шапка наверняка привлечет чересчур много внимания, этого Лерка не любила. Но где-то она вычитала, что долго оставаться в зоне комфорта нельзя, нужно непременно работать над собой, и иногда делать то, чего очень не хочется.

Лисья шапка была куплена, и Лерка, не осознав до конца, что произошло, вновь вышла на улицу. Она нахлобучила шапку на голову и тут же посмотрела на себя в отражении. Увиденное ее совсем расстроило. Старый синий пуховичок ну никак не подходил к новой яркой шапке. Словно голова от одного человека, а тело – от другого. Смешной, нелепый конструктор.

Лерка тяжело вздохнула и вновь пошла к вращающимся дверям. Пришлось на все оставшиеся деньги покупать длинное зеленое пальто. Оно, конечно, Лерке не понравилось, но продавщица с умным видом сказала, что это последнее слово уличной моды. Да и с шапкой, вроде бы, довольно-таки хорошо смотрелось.

Сердце неприятно сжалось, когда Лерка отдавала деньги, расставаясь с мечтой о синтезаторе, но что поделать? Теперь она другая. Взрослая. А взрослые на умных покупках не скупятся.

Осталось у Лерки чуть больше двухсот рублей, и на них она купила краску. Осознала вдруг, что ее тоненькие русые волосы совершенно не подходят ни к шапке, ни к пальто. Еще стоя на кассе Лерка и глядя на коробку с хитро улыбающейся девицей, подумала, что теперь будет зваться Лисой. А что? Красиво, ярко, со вкусом. И прямо веет индивидуальностью. Вот.

Дашка долго охала, восхищаясь шапкой и пальто, но было видно, что они ей ничуть не нравятся. Лерка про себя только усмехнулась, подумав, что оригинальные вещи мало кого привлекают. А вот она не такая. Она смогла оценить их истинную красоту.

– Дашка, а ты Сартра читала? – спросила Лерка, смывая краску с волос.

– Ой, на вот это вот молодость тратить? – Дашка закатила глаза и сунула подруге полотенце. – Я вон лучше у Сёмки из Брауна еще что-нибудь сопру.

– Ну и дура ты. А я «Тошноту» начала читать. Мне нравится.

На самом деле, книга была до жути скучная и непонятная. Лерка кидала тоскливые взгляды на недочитанную шестую часть «Гарри Поттера», но он был детской сказкой. А ей давно пора меняться.

Когда Лерка вышла из ванной, Дашка испуганно отскочила и неосознанно загородила собой зеркало. Опомнившись, она пустила подругу посмотреть на себя и, осторожно улыбаясь, спросила:

– Ну… Как тебе, Лер?

Лерка только тряхнула ядрено-рыжей шевелюрой, повертелась вокруг себя и весомо сказала:

– То, что надо.

Вообще Лерка сама себе не очень понравилась. Но появившегося блеска в глазах нельзя было не заметить. Так Лерка окончательно стала Лисой.

Домой она шла на подкашивающихся ногах. До сих пор не верилось в то, что она натворила. «Ой, мама разорется… А папа убьет, наверное. Да как я в школу вообще ходить буду?!» – осознание пришло слишком поздно, но Лиса, несмотря ни на что, решила идти до конца. Это ее жизнь? Ее. И пусть все привыкают к тому, что теперь она такая особенная.

Мама восприняла метаморфозы на удивление спокойно. Усмехнулась только. Эти усмешки Лиса страшно не любила. По ним сразу было видно, что мама про себя думает: «Дурочка малолетняя. Ну, ничего, пройдет».

Мама внимательно осмотрела новое пальто и шапку, но спросила только о синтезаторе: «Ты ведь ради него работать пошла, нет?». Лиса на это страшно обиделась, прокричала что-то про экзистенциальный кризис и убежала в комнату. То ли искать ответы, то ли просто разреветься непонятно из-за чего. Лиса подумала, что жизнь ее кончена. Голова ее теперь пылала, о вожделенном синтезаторе не стоило и мечтать, а мама почему-то все понимала. Хотя понимать совсем не должна была.

Лиса вступила в умные группы «Вконтакте». Ну, точнее, названия у них были умными, типа «Читающие», «Экзистенция», «МХК», «Дзен», «Психология» и все типа того. Но на самом деле наполнялись они только сомнительными цитатами и раздутым самомнением участников.

Лиса начала слушать «Radiohead», потому что они были грустными. Ведь только дурак радуется жизни. Но вообще-то Лисе нравился джаз. Старый и красивый. Синатра, Пегги Ли, саксофон и бас. Она заслушивалась в душе «Эрмитажем», а потом ругала маму, что их радио перестало поддерживать другие частоты. Просто джаз ни один нормальный подросток слушать не будет, это Лиса знала точно.

В школе новую прическу и новый стиль почему-то не оценили. Даже маму вызвали. Но прошло пару недель, Лиса продолжала все так же усердно учиться, и учителя успокоились.

А вот одноклассники стали больше уважать Лису, поэтому она купила себе еще огромный мешковатый свитер, на который пришлось просить денег у мамы. Лиса постоянно одергивала его, ворсинки впивались в кожу, и был он, в целом, очень неудобным. Как и пальто, как и новый цвет волос. Но Лиса только попросила у мамы еще денег на ботинки с тракторной подошвой, чтобы дополнить образ.

Как-то вечером Лисе пришло уведомление, что, дескать, одна из групп «Вконтакте» встречу устраивает в антикафе. Посидеть, о жизни поговорить, пообсуждать умные книги. Лиса сначала испугалась, что не так уж и много она умных книг и прочла. Только пару экзистенциалистов. Хотя из Камю и Сартра, настойчиво читаемых, она не понимала ровным счетом ничего. Но Лиса, набравшись смелости, кликнула на «точно пойду».

В назначенное время и час Лиса сидела на мягком диванчике, одергивая новую рубашку, и то и дело поправляя волосы. Здесь все выглядели необычно: одежда, броши, пирсинг, цвет волос. Но на них это смотрелось так органично, так по-настоящему, что Лисе за себя стало неловко.

Парень, организовавший встречу, зажав в ладонях бумажный стаканчик эспрессо, говорил о том, что жизнь – это страдание, что все пришли в этот мир страдания пережить, что без них вообще нет личности.

Лиса расстроилась. Она еще ни разу по-настоящему не страдала, а прожила она не так уж и мало лет. Ей в жизни нравилось все, но страдания были частью роста, и Лиса настойчиво пыталась придумать, где бы их найти.

Мама велела быть дома к девяти, поэтому Лиса, краснея и извиняясь, протиснулась к выходу и быстро выскочила за дверь. На улице уже уже стемнело, ветер завывал как-то особенно уныло, и Лисе очень захотелось позвонить маме. Мол, забери меня, пожалуйста, нагулялась. И сиди себе спокойно в машине, смотри в окошко, слушай «Эрмитаж».

Но Лиса ведь стала уже совсем самостоятельной. Сама решила тащиться в такую даль – теперь не дергай мать. Да и до метро идти, кажется, всего кварталов шесть.

Лиса недовольно поморщилась, когда ветер бросил ей в лицо ледяную пыль, обмоталась огромным шарфом и побрела в черноту узкой улочки.

– Эй! Подожди! – окликнул вдруг Лису чей-то голос.

Лиса испуганно сжалась и ускорила шаг. Но ее окликнули снова, и ей пришлось обернуться. От дверей антикафе бежал парнишка и размахивал руками. Может, она что-то забыла и он ей решил вернуть?

– Эй! Ты что там забыла?

– Что? – Лиса, недоумевая, уставилась на раскрасневшегося от бега парня.

– Да я тоже свалить решил. Меня брат туда потащил. Ты к метро? Пойдем.

– К метро, – ответила Лиса, пытаясь разглядеть в новом знакомом хоть что-то необычное. Но взгляд совершенно ни за что не цеплялся.

– Ну и нудятину они там несут, да?

Лиса, подавив легкий смешок, хотела было согласиться, но только тихо пробормотала:

– А мне понравилось. Умные вещи ребята говорят.

– Умные? Да ему 23 всего, а он как старый дед, ну! – парень так весело рассмеялся, что Лиса не смогла скрыть улыбку.

– Может, я еще не доросла до этого всего, – согласилась Лиса.

Ботинки на тракторной подошве жутко скользили по едва прикрытому свежим снегом льду, и Лиса не поспевала за новым знакомым. Она попробовала ускорить шаг, но поскользнулась, и чуть не свалилась на землю. Парень ловко подхватил ее за талию и поставил на ноги. В этом мгновении, казалось, сосредоточилось полжизни Лисы. И мягкое объятие, и лица в паре сантиметров друг от друга, и теплые ладони, схватившие заледеневшие пальцы. Лиса ужасно обрадовалась что на улице темно, иначе парень точно бы заметил, как сильно покраснели ее щеки.

– С-спасибо, – прерывисто поблагодарила она своего рыцаря. Конечно, рыцаря. Ибо в мыслях Лиса уже рассказывала детям о знакомстве с их прекрасным папой.

– Да не за что, – парень пожал плечами. – Тебя зовут-то как?

– Лиса, – почему-то выпалила Лиса.

– Чего-о-о? – парень усмехнулся, так светло и просто, что Лисе сразу стало неловко.

– Это, вот, – Лиса неопределенно взмахнула рукой в сторону головы. То ли на шапку решила показать, то ли на огненно-рыжие волосы.

– Так она же беличья, – недоуменно сказал парень.

– Лисья, – Лиса почему-то вспыхнула и сразу обиделась.

– Бе-ли-чья.

Лиса возмущенно стащила с головы шапку и уставилась на уши. Кисточки. Почти три недели прошло, а она ни разу не обратила внимания на кисточки. Ее словно окатило ледяной водой. Она испуганно уставилась на парня. «Позор-то какой, Господи-и-и-и» – подумала Лиса.

– Ладно, я на остановку. Приятно было познакомиться, Лиса, – парень потряс замерзшие бледные пальцы Лисы теплой мягкой ладонью и ушел прочь от метро.

Лиса не вспомнила, как добралась домой. В голове почему-то прокручивался образ парня и позор с лисьей шапкой. Раз за разом, раз за разом.

Лиса мечтательно уставилась в потолок. «И почему мне показалось, что в нем ничего необычного? Такой смех. И складочки в уголках губ. И глаза, кажется, зеленые». Лиса встала с кровати и взяла любимого мягкого медведя с полки. Она решила еще месяц назад, что спать с игрушками уже не время, и убрала Кузю подальше. Но сейчас Лиса чувствовала необходимость кого-то обнять. Теплого, большого. Прижать к груди. Туда, где что-то вдруг расцвело.

Лиса едва не уснула, но тут же подскочила с кровати, сорвала телефон с зарядки и принялась искать в участниках встречи смеющегося парня. Но он словно испарился. Ни одна аватарка не светилась его лицом. Лиса убрала телефон и печально улыбнулась. Печально, потому что даже забыла спросить его имя, а улыбнулась, потому что чувствовала, что все еще не закончилось. Он не мог просто так исчезнуть. Он же рыцарь.

Прошел день, другой, третий. Лиса по десять раз за час обновляла свою страничку, но новыми заявками там и не пахло. Лиса уже отчаялась, если бы не крик на остановке:

– Эй, Белка! Эй!

Лиса точно знала, что это зовут ее. Она судорожно вздохнула, почувствовав, как в груди что-то кольнуло. Но она не оборачивалась. Ждала.

– Эй, – парень дотронулся до ее плеча.

– О, привет! – Лиса вытащила наушник, делая вид, что очень удивлена встречей. Но она-то знала, что эта встреча будет. Точно знала.

При свете дня парень оказался не таким таинственным, не таким красивым. Хотя, когда они вечером спешили к метро, Лиса взглянула на него всего пару раз.

– Дима, – парень протянул Лисе ладонь.

Лиса пожала ее, радуясь, что хотя бы ладонь оказалась такой же мягкой и теплой.

– Валерия, – зачем-то важно брякнула Лиса, неловко суя холодные пальцы в руку парня.

– Ты торопишься? Может, в кафэшку зайдем? – парень раскачивался на пятках, то и дело отрывисто проводя пальцами по носу.

– Ну, можно, – Лиса проводила взглядом свою уходящую маршрутку, понимая, что сейчас с ней происходит что-то не из этой жизни.

В кафе кроме них никого не оказалось, и Лиса сразу пошла к угловому столику, над которым не горела лампа. Лиса стянула пальто, и парень галантно повесил его на спинку стула.

Лиса, вспомнив о крутом парне в антикафе, заказала себе эспрессо. А Дима заказал чайничек фруктового чая. Лиса нахмурилась. Она безумно любила чай. А кофе она вообще не переносила. И зачем она заказала чертов эспрессо?

– Ну, рассказывай, – парень то и дело теребил крышку чайника, – Как дела?

Лиса даже не знала, что ему ответить. Какие могут быть дела? Они ведь только познакомились. У малознакомых людей вообще нет общих «дел», о которых можно рассказать. Вместо этого Лиса спросила:

– А как ты меня нашел?

– В смысле нашел? Я тебя случайно увидел, – Дима потер нос и откинулся на спинку стула.

Лиса до боли закусила губу. Ну, вот опять, как с шапкой. С чего она вообще взяла, что он ее искал?..

– Да ладно, шучу, – он расхохотался. – Конечно, искал. Всех участников перерыл. А у тебя там только таинственный корабль на аве стоит. Ну, посмотрел, в какой ты школе учишься.

– А тебя в участниках не было, – выпалила Лиса.

– Искала меня? – вдруг каким-то странным голосом спросил Дима, и на щеках его выступил румянец.

– Нет, я там с одной девушкой познакомилась. Она мне обещала книгу принести. Вот ее и искала, а тебя не видела, – начала быстро врать Лиса.

Дима покраснел еще больше. Щеки покрылись пятнами, уши запылали огнем.

– Неправда. Я на тебя весь вечер смотрел. Ты ни с кем не разговаривала.

Губы Лисы против ее воли расплылись в улыбке. И ей было наплевать уже, что ее только что уличили во лжи. Лиса уставилась в свою малюсенькую кружечку кофе, не в силах поднять взгляд.

– Твой кофе совсем остыл, – усмехнувшись, сказал Дима.

– Я ненавижу кофе, – честно призналась Лиса.

– Будешь чай? – Дима сунул к ней свою кружку, и Лиса едва не потеряла сознание. Пить из одной кружки – это почти как поцелуй. Лиса вдохнула запах ароматного чая и отпила пару глотков.

– Как тебя туда занесло?

– Ну, хотелось пообщаться с интересными людьми, – Лиса подвинула чашку на середину стола.

– Они ведь не интересные. Несут какую-то чушь с умным видом и выдают это за истину. Ты ведь так тоже думаешь.

– Я? – Лиса возмущенно вскинула бровь. Она именно так и думала.

– Да я тебя сразу заметил. Твой скучающий взгляд. И мимика у тебя такая…Тебе сложно скрывать эмоции, Белка. – Дима вновь усмехнулся краешком губ.

– Лиса, – важно поправила его Лерка и тут же нервно рассмеялась. – Я вообще не рыжая. И пальто мне не нравится. И свитер этот дурацкий. Он колючий.

– И на ботинках своих еле ходишь. А цвет волос какой у тебя? – Дима уставился на Леркину макушку, где виднелись чуть отросшие корни.

– Самый обычный. Русый.

– Мой любимый.

От слова «любимый» у Лерки почему-то потемнело в глазах.

– А я обычная, – призналась Лерка, осознавая, что ей за это почему-то совсем не стыдно.

– Именно поэтому я тебя и заметил, – Дима вдруг положил свою ладонь на Леркину и улыбнулся.

И Лерке так светло стало, просто. Как будто разом скинула она неудобное тяжелое пальто и ботинки на тракторной подошве, только не с тела, а с души.

Два чайника чая были выпиты, мерзкий эспрессо прилип черным пятном ко дну чашки, на улицах загорались фонари, а разговор все не заканчивался. Дима тоже любил «Гарри Поттера», звезды и грустить по вечерам. А еще он слушал порой Ленинград и не стыдился этого. Ему только исполнилось семнадцать, и он хотел стать художником. А еще у него был синтезатор и две младших сестры. И большая белая собака, которую Лерка непременно хотела увидеть. И она теперь знала наверняка, что увидит.

Идя по скользкой улице на своей жуткой тракторной подошве, держа под руку сильного и крепкого Диму, Лерка вдруг поняла, что завтра непременно натянет любимый пуховик и обычную ничем не примечательную шапку. Ей надоело мерзнуть.

Оказалось, что можно быть счастливым, даже если ты совсем обычный.

Знакомство с музыкой

– Пакет, товары по акции? – механическим голосом выдала заученную фразу продавщица.

Светлана работала в «Пятерочке» уже шестой год и была абсолютно счастлива. У нее был муж, любимый сын, своя квартира и даже собственная машина, которая досталась ей в наследство от дедушки. Правда, на машине ездил муж, прав Света так и не получила. Все в ее жизни было стабильно и привычно. «Все, как у всех» – любила женщина приговаривать устало.

Света закончила смену и зашла за сыном, Алешей, который до вечера занимался в секции футбола.

– Ну, как, сынок? – стандартный вопрос уже стал частью ритуала. Света спрашивала, а Алешка обычно молчал. Но сейчас он раздраженно отвернулся, всматриваясь в проезжающие машины.

– Как тренировка? – осторожно повторила Света.

– Мам, ну че за вопросы?! – мальчик пнул камень на тротуаре, – Сама же знаешь. Тренер опять опускал сегодня, говорил, что я бездарь, что у меня ноги кривые… Не хочу я туда. Не пойду больше.

Света только открыла рот, но вдруг рядом кто-то звонко завизжал:

– Светка?! Светааа!

Светлана обернулась и глаза ее, всегда отчего-то печальные, озорно засияли.

– Аришка! Ариша, милая моя! – закричала женщина в ответ и кинулась обнимать давнюю подругу.

– Как ты, Светочка? Это сыночек твой уже такой большой? Настоящий силач!

Арина погладила мальчика по голове, заметив, что тот одет совсем не по погоде: куртка тонкая, потертая, покрасневшие уши выглядывают из-под растянувшейся шапки, кроссовки грязные, с парой заплат. Женщина перевела взгляд на подругу и с глубоким огорчением заметила, что пальто, которое они вместе покупали на третьем курсе академии, уже не такого небесно-голубого цвета, растянулось все, покрылось катышками. По-хорошему, ему следовало бы оказаться на помойке уже лет пять назад.

Света, поймав взгляд ее любимой Ариши, не сдержавшись, поежилась. Она заправила под берет тонкие темно-русые волосы и с ужасом подумала о том, что уже года три не пользовалась тушью, а новых вещей не видела и того дольше.

– Мы с гастролями здесь, Светка, «Царскую невесту» привезли. Мне Марфу наконец дали, представляешь? – нарушила неловкое молчание Арина.

– «Невесту»? Здорово. «Невеста» – это хорошо, – со вздохом ответила Светлана.

– А давай я тебе контрамарку достану? Сколько лет вы с Женей уже в театре не были? И Алексея возьмете, – подруга щелкнула мальчика по носу.

Лешка заворожено смотрел на молодую женщину. Она, закутавшись в шубу из блестящего меха, не дрожала от холода, как всегда дрожит его мама. Губы, накрашенные сочной розовой помадой, блестели. А вот бледные губы его мамы всегда покрывали трещинки. Кудри на голове незнакомки были собраны в незамысловатую, но очень красивую прическу. У мамы никогда не было прически.

Лешка не слушал, о чем они говорили, но совсем скоро мама заставила его сказать что-то на прощание, и незнакомка скрылась за поворотом.

– Мам, это дочка какой-то твоей подруги? – протянул мальчик, вырвав женщину из мрачной задумчивости.

– Нет, Алеш, ты что? – щеки Светланы загорелись. – Она моя бывшая одногруппница, в академии вместе учились.

– Ого, она такая молодая! – удивленно воскликнул мальчишка.

– А я?.. – глухо спросила женщина, не договорив.

Она дернула на себя скрипучую дверь, пропуская сына в подъезд. Идти домой сегодня было особенно тяжело, даже как-то тошно.

– Ну-у-у, что, шалопай, сколько голов забил? – Женя выполз из зала, глупо улыбаясь и почесывая пивной живот.

Света осмотрела мужа, такого растолстевшего, нахального и опротивевшего. Она быстро разделась и поспешила на кухню, готовить ужин.

– Ты ходил насчет работы? – крикнула она устало, зная, что сейчас разразится буря.

Евгений, вопреки ее ожиданиям, прошел на кухню, весело хохотнул, и ответил:

– Ну, Светуль, там мороз такой. Че я туда попрусь, а? – муж прислонился к щеке супруги маслянистыми губами.

На Свету пахнул запах перегара. Бледно-голубые, водянистые глаза мужа, мясистый второй подбородок, жесткая щетина на раскрасневшихся щеках показались ей омерзительными. Она прошла в комнату и устало уселась в кресло с прохудившейся обивкой, к телевизору.

Она не видела сегодня очередного, стотысячного матча «Спартака», она вновь и вновь переживала события девятилетней давности. Ариша разбередила в ней уснувшие, покрытые пылью и, может быть, корочкой льда, чувства. Света вновь видела себя цветущей выпускницей Гнесинки, бегущей с букетом домой, рассказать маме о прекрасном Жене, ставшем ее женихом. Они поженились очень скоро, через пару месяцев. А потом Женя, подающий надежды футболист, получил травму, устроился работать охранником и признался вдруг, что всю жизнь он ненавидел виолончель. Света, дабы угодить и без того несчастному мужу, стала репетировать все реже. А потом и вовсе забросила инструмент. Она забеременела, нужны были деньги. И самой бесполезной вещью в доме оказалась, конечно же, ее виолончель.

Много времени прошло с тех пор, много воды утекло, но впервые поняла Светлана, как изменилась она сама, как изменилась ее жизнь. Женщина удивленно окинула пустым взглядом квартиру, словно не понимая, как могла прийти она ко всему этому. Как рутина могла поглотить ее, выплюнув наружу только останки той бодрой, бесконечно любившей музыку, людей, да и саму жизнь, девчонки.

– Не перечить отцу, гаденыш! – взревел Женя в Лешкиной комнате.

Света поспешила туда и увидела изрезанные гетры – подарок отца на день рождения – валявшиеся у мальчика под ногами.

– Я ненавижу футбол! Ты понимаешь?! Я его ненавижу! Зачем ты мешаешь мне жить?! Зачем ты все портишь! – верещал мальчишка.

Женя замахнулся, дабы отвесить чаду оплеуху, но Света перехватила его руку, и мальчик, извернувшись, убежал в ванную. Женщина только тяжело вздохнула и, оставив мужа одного, пошла к сыну и присела под дверь.

– Леш, Лешка, ну, открой, слышишь?

– Ма, и ты с ним! Я и его ненавижу! И футбол его ненавижу! – сквозь слезы ответил мальчишка.

– Лешка, Алеш… Слышишь? Не пойдешь завтра на тренировку. Не пойдешь. Мы с тобой оперу пойдем смотреть. Я специально у Аришки только два билета попросила, чтобы только мы с тобой. Пойдем?

– Опера? Я по телеку видел. Там отстой какой-то, – ответил Лешка, понемногу остывая.

– Ну, отстой будет, уйдем тогда. Там, правда, концертная постановка. Без костюмов всяких. И петь непонятно будут. Но я тебе все расскажу. За то будет настоящий оркестр, – шептала Света, словно рассказывая сказку.

Замок щелкнул, Лешка вышел, вытирая глаза. Многим походил он сейчас на отца, когда тот был молод: такой же долговязый, худой, так же русые волосы торчат во все стороны. Глаза только другие, Светины. Зеленые, словно светящиеся.

– Оркестр прям настоящий? И труба будет, и скрипка большая, на которой ты играла?

– Угу. И виолончель будет. Самая настоящая.

* * *

Лешка сидел в первом ряду, растерянно теребя растянутую водолазочку. Он оглядывался на женщин в шикарных платьях, изумлялся, видя их переливающиеся всеми цветами украшения.

– Мам, а ты чего платье не надела? Неудобно как-то вообще. На нашем ряду все в платьях.

– Лешка, это и так мой лучший свитер. Нет у меня платья. Вон, смотри, справа, видишь? Это виолончели. Не вертись только.

Но мальчику трудно было усидеть: так много блестящих лакированных инструментов, и все рядом, только руку протяни. Леша однажды видел гитару, у одного старшеклассника в школе. Но не была она такой нарядной, такой праздничной.

Наконец, музыканты заняли свои места. Оркестр грянул, чаруя, уводя за собой. Света, забыв обо всем на свете, перебирала пальцами, пытаясь вспомнить свою партию. Дыхание ее сбилось, щеки горели, а лихорадочный взгляд все скользил по гладкой талии и податливым струнам, по неугомонному смычку. Руки Светы заныли, прося разминки, в голове ее зародилась безумная идея послать все к чертям. Остаться после концерта, выпросить у музыканта инструмент, и немного, хоть пару минут, поиграть.

Когда наваждение схлынуло, Светлана перевела взгляд на сына, ожидая увидеть на его лице выражение скуки, недоумения. Но мальчик сидел, сжав подлокотники так, что костяшки пальцев его побелели. Алешка подался вперед, подбородок его дрожал. По щекам его покатились слезы, он прижался к плечу матери и зашептал: «Мамочка, это так красиво! Господи, как это происходит? У меня в груди как будто комочек загорелся! Мамочка, спасибо, спасибо, мамочка!». И Света вдруг расплакалась тоже, не сдерживая чувств, не боясь, что тушь, которую она нашла где-то в старом комоде, размажется. «Это музыка, сынок. Это настоящая музыка».

Алешка все время тихо переспрашивал, о чем поют, что происходит и Света взволнованно поясняла ему, боясь что-то пропустить.

Во время антракта Лешка откинулся на кресло и устало вздохнул.

– Ты говорила, что эти палочки называются смычками, да? Музыканты когда ими водить туда-сюда стали, я даже сначала не поверил. Они двигают, двигают, пальцами куда-то тычут, а оттуда звуки нереальные! Мама, как они делают это? Они же волшебники!

После концерта Света, краснея и вздыхая, подошла к Арише.

– Ты прекрасна, моя милая! Лучшая Марфа на моей памяти!

Алешка смотрел на Арину, раскрыв рот. Ну, не укладывалось у него в голове, откуда у такой худенькой женщины может идти такой мощный звук.

– Ариш, я вот попросить тебя хотела…

– Подойдем к Виталику, он не откажет, – поняла подругу с полуслова артистка.

Света уселась на стул, дрожащими руками взяла виолончель. Прижалась щекой к грифу и долго не могла начать.

– Мам, ну ты чего, забыла все? – подбодрил ее Лешка.

Света заиграла любимую первую сюиту Баха. Раньше все свои репетиции она всегда начинала с нее. Как удивительно все оказалось! Пальцы помнили, как бежать по струнам, смычок легко ей повиновался. У Светланы вновь по щекам потекли слезы. Она перевела взгляд на сына, впервые в жизни заметив, что тот смотрит на нее с восхищением. А Лешка думал о том, что внутри его мамы, оказывается, всю жизнь жила волшебница покрасивее всех этих женщины в шикарных нарядах.

– Знаешь, мам, виолончель, конечно, классная, но мне больше скрипка понравилась, – шепотом проговорил он.

* * *

– Да куда ты пойдешь, дура?! – Женя пытался вырвать из рук жены чемодан.

– Я уже сняла квартиру. Продам машину, хватит Лешке на скрипку.

– А футбол?! Ты из пацана бабу делаешь, ты понимаешь это?!

– Нет, это ты из нашего пацана непонятно что делал, понятно? – резко ответила Света. Давно она так не говорила с мужем. Точнее, то не позволяла она себе такого никогда. – Я уволилась из магазина, пока буду дома сидеть, репетировать. Кое-какие у меня сбережения есть, Лешке на учебу откладывала. Но мы с ним еще накопим. И себе инструмент куплю. У нас такой театр оперы… Загляденье. Туда и пойду. Если возьмут. А меня возьмут.

Женя отшатнулся, увидев, что жена скинула поволоку лет, плотно окутавшую ее. Вновь выглядела она молодой, бесстрашной, уверенной в себе.

– Да ты без меня… – завел он. – С сыном хоть дашь видеться?

– Если он захочет. Посмотри на себя, Женя, – скривившись, сказала она. – Посмотри, что с нами жизнь сделала. У тебя тоже цель была, мечты были. Где они теперь, Женя?

* * *

– Значит, Мариинка? Первая скрипка? – пожилой мужчина улыбнулся в усы.

– Мариинка, Первая скрипка, – самодовольно кивнула Света.

Они сидели в первом ряду, и ждали выступление не Алешки, а уже Алексея Евгеньевича. Светлана – в блестящем черном платье, рядом с ней – Аришка, младшая дочка, названная в честь подруги. Женя, закованный в тесный пиджак, потрепал дочь по голове, порадовавшись тому, что она очень похожа на мать. Как рад он был, что жизнь предоставила ему второй шанс. Понял он тогда, что не выживет без жены, осознал, как портит жизнь горячо любимого сына. Устроился на работу, напрочь позабыл о пиве, научился даже на гитаре играть, а потом до безумия полюбил тихие домашние концерты. И семья их, которую Света любила обзывать «все, как у всех», вдруг превратилась в семью счастливую и крепкую.

Оля

Они познакомятся, когда Оля только закончит университет. Повстречаются год, а потом Оля увидит свой лучший халат на лучшей подруге. Пройдет в комнату, а он улыбнется. Стыдливо, растерянно. Прошепчет что-то типа «Ну, это всего на один раз! Ты чего?». Оля все равно его не будет слушать.

Расстанутся. Пройдет полгода, но Оля будет каждый день смотреть на глупые записи на его странице, на записи его глупых друзей. И будет улыбаться. Оля будет скучать.

Еще через полгода они встретятся в метро, он будет говорить с ней, как со старым другом. А Оля будет полыхать внутри, краснеть снаружи. И глупо смеяться. Он позвонит, она приедет туда, куда он скажет. Наутро она пойдет на работу и будет долго смотреть в окно на опадающие яркие листья. И будет думать, что лучше них ничего в жизни не видела.

А в обед к ней на работу ворвется его невеста. Будет долго кричать и плакать. Оля будет молчать, ей тоже будет хотеться кричать и плакать. Поздно вечером Оля вернется домой, включит дурацкий сериал, но все равно будет смотреть в окно. Хоть и не будет там больше таких ярких и таких красивых листьев.

Еще через два года он пьяным завалится к ней домой. Будет плакать, говорить, что развелся. Оля испечет ему тыквенный пирог, они уснут на рассвете. Через два месяца придет его жена, просить прощения. Он даст прощение, любовь. Даст все, что она от него попросит. Оля останется одна, и больше никогда не будет готовить тыквенный пирог.

Через полгода он действительно разведется. Выложит фото с друзьями, счастливую улыбку. Оля напишет ему сама и вновь приготовит ужин. Все для того, чтобы через пару месяцев найти в своей постели чужое белье, бить его по спине старым зонтом и кричать, что ненавидит. И ненавидеть.

Однажды в обед Оля проснется, посмотрит на бардак в комнате и не станет его прибирать. Оля больше не будет ждать гостей. Никогда.

Весенним вечером она напьется, соберет вещи и переедет. Сначала, на другую квартиру, потом – в другой город. Увидит, что он вновь женился. Теперь у него появятся дети. И действительно, дети вскоре появляются, а Оля стонет на новой кухне, в новом городе. Обрывает в истерике интернет кабель, чтобы никогда больше не видеть его страницу.

Через два дня она видит, что они назвали сына Никиткой. Оля идет в бар, напивается, поет в караоке. Встречает парня по имени Никита, жутко скалится ему и зовет к себе. Никита уходит на рассвете, так и не поняв, почему она рыдает.

У него рождается дочь. С такими же волосами, как у него, со ртом, который мог бы быть Олиным. Оля переезжает еще дальше, пытаясь найти место, где не будет доступа к интернету.

А он приезжает туда. Командировка. Он видит Олю, говорит с ней, как со старым другом, а она плавится, плавится, плавится. На безымянном пальце его правой руки нет кольца. Оля сдерживает крик, улыбается так, что у него сносит крышу. Он зовет ее к себе в номер.

Оля долго готовится, выбирая длинную юбку, рубашку в цветах. Надеется, что он помнит, как она была одета в день их первой встречи. Но он не помнит. Оля все равно рисует губы ярко-красной помадой, укладывает волосы пышными волнами и долго стоит перед зеркалом. Любуется. Она репетирует слова, что скажет ему. Что-то типа: «Забирай, навечно, не могу. Не смогла». Репетирует долго, пока на щеках не разгорается румянец.

И вот она видит его, дурацкая улыбка кривит его лицо. Он спрашивает робко, нерешительно:

– Оля?

Не верил, что придет. Она улыбается ему. Вот-вот готова кинуться на шею, поцеловать. От волнения он поправляет волосы рукой. Правой рукой. Забыл вчера надеть? Снял специально? Раскаленной лентой на безымянном пальце горит обручальное кольцо.

– Что Оля? – так тихо, что невозможно услышать, шепчет Оля. – Что Оля?! – рычит она громче. – Ну, что Оля??? – вопит она, разрывая глотку на части.

Падает к его ногам. Лежит. Поскуливает. Ждет то ли пинка, то ли крепкого поцелуя. А он стоит над ней, мраморный, омертвевший.

Против его воли тихое слово срывается с губ:

– Оля.

– Оля, – сипит она. – Ну, и что же?

Она отирает слезы, размазывает по щекам красную помаду. Расправляет плечи. Кипящие гневом и болью ее глаза медленно застывают, покрываются тонкой корочкой льда.

В теплой душной комнате она размякает от усталости и головной боли. Плывет. А он все стоит рядом и молчит. Она даже не слышит его тяжелого дыхания. Потому что дыхание его ровное.

Оля встает, босиком шлепает к туфлям. Долго и мучительно пытается попасть тесемкой в замок. Он стоит. Оля надевает длинное пальто, но застегивает пуговицы неверно. Распускает все одним движением. Он стоит. Оля начинает все сначала. В этот раз удается.

Оля задерживается у зеркала, пытаясь стереть красные пятна со лба и щек. Он стоит.

– Сука, – кидает Оля, не оборачиваясь, и выходит на улицу.

Оля долго смотрит на небо, в поисках надвигающейся грозы. Но небо ясное. Чересчур ясное для такого дня.

Оля идет в магазин и с бутылкой вина возвращается к набережной. Пьет с горла крупными глотками, не кривясь.

Какой-то парень предлагает Оле сигарету. Она курит, хоть никогда и не курила. Смотрит на парня, и он довольно неплох собой. Оля улыбается. А потом ее тошнит прямо ему на колени.

Оля бредет домой в одиночестве, долго сидит на кухне, не включая свет. Вдруг вспоминает про недописанный отчет. Садится за компьютер, работает до самого утра. Щурясь от яркого света восходящего солнца, вновь открывает его фотографию. Смотрит долго, забывая моргать. Вспоминает складочку в уголке губ, родинку над бровью. А за ними хамоватый смех, чужое белье и дурацкую улыбку. Оле наконец-то становится противно. Она подходит к зеркалу, смотрит на мешки под глазами, на распухший нос. Замахивается, но в последний момент ее кулак замирает у зеркала.

Оля страшно хохочет. Хватает ноутбук и выбрасывает его в окно, на чью-то машину. Под крики сигнализации и хозяина машины, Оля садится на пол. Закуривает сигарету, что одолжил ей парень, смотрит в пустоту. И вдруг что-то внутри Оли трещит, готовое в любой момент лопнуть и разлететься осколками. Оля начинает горланить старую песню, и осколки летят от нее во все стороны. Оля продолжает смеяться, а внутри нее ширится благословенная пустота. Оля чувствует, что сможет ее заполнить чем-то другим.

Она вспоминает все книги, что хотела прочесть, вспоминает о родителях, новой лучшей подруге и о старом коте, который испуганно жмется к батарее. Оля вспоминает о себе. В ее глазах стоят слезы счастья.

* * *

– Девушка, с вами все в порядке? – он подсаживается рядом, теребит родинку над бровью.

Оля смотрит на него, почти не замечая, и комкает пальцами край конспекта для подготовки к ГОСу. Ее длинная юбка и рубашка в цветочек идеально подходят для нового знакомства.

Он смотрит на нее с дурацкой улыбкой, еще не зная, что она уже прожила их историю от начала и до конца. Прожила и исцелилась.

Манька

В городе заводят собак породистых, красивых, чтобы и самому приятно было посмотреть, да и перед знакомыми похвастаться. Выбираешь себе щенка и точно знаешь, каким он вырастет. И внешне, и по характеру, ведь у каждой из пород есть даже определённые черты характера, присущие каждой собаке. Бывают, конечно же, исключения, спорить не буду.

И привыкли эти собаки жить по расписанию: утренний выгул, томительное ожидание хозяина, вечерние игры, очередной выгул перед сном. У них все тихо, размерено, они ни в чем не нуждаются.

В деревнях все совсем иначе. Собак держат для того, чтобы те дом и двор охраняли. Бесполезных там мало. Недостаточно деревенской собаке быть красивой и туда-сюда прогуливаться. Она должна работать так же усердно, как и все.

Я хочу вам рассказать о своей собаке, вполне себе обычной и деревенской. Точнее, говоря, сельской.

Нашлась она когда мне было всего года четыре. Я себя-то плохо помню, но знакомство с Манькой врезалось в память, стало одним из тех отрывочных детских воспоминаний, которые могут быть неяркими, нечеткими, иногда даже не совсем правдивыми, но очень солнечными и живыми.

Тогда у нас уже жили две собаки… Коренастый старожил Жучок всегда держался чуть особняком. Уходил со двора, когда хотел, когда хотел возвращался. Его даже перестали сажать на привязь, а толку? Умный чересчур был. Извернется, скинет цепок, да пойдет по своим делам. Второго пса, со светлой шерстью и черным пятном на спине, я всегда боялась. У него были большие желтые зубы, и он всегда скалился, когда к нему подходили дети.

Этих собак как-то трудно было считать друзьями, потому что они вели себя как взрослые. Какой-то важностью от них веяло, напыщенностью даже.

И вот помнится мне, что у нас во дворе что-то происходило: родня понаехала, суматоха поднялась. Я укрылась в палисаднике, в зарослях мяты. В густой тени разросшейся сливы всегда было прохладно, а запах мяты и черемухи всегда меня чем-то успокаивал. Я лежала на животе и укладывала спать кукол из одуванчиков, когда вдруг услышала низкое рычание, а за ним и тихое тявканье. Рядом топталась на месте маленькая светлая собачка. Шерсть у нее казалась совсем смешной: вся в мелких кудряшках, как у овечки. Собачка семенила короткими лапками на месте и кидала испуганные взгляды на моих родных, снующих туда-сюда мимо палисадника. Уже тогда я поняла, как сильно она боится громких звуков.

И вот стояла она рядом со мной, не зная, стоит ли меня опасаться так же, как и всех остальных. Как она попала во двор? Не знаю, наверное, протиснулась через деревяшки старого забора, а теперь вот, бедная, не понимала, как отсюда выбраться.

Я села на колени и осторожно, за передние лапки, подтянула собаку к себе. Она не знала, как реагировать: то руку мне лизнет, то вновь скулить начинает, то зарычит. По началу даже немного страшно стало, вдруг укусит? Но потом малышка… И тут я придумала ей имя. Так не похожа она была на всех дворовых собак, живших в округе. Таких крупных, серых и неказистых. Она была маленькой и аккуратной, словно собачья принцесска.

Это потом, уже через несколько лет, увидев по телевизору, как выглядят болонки, я поняла, откуда идут корни моей Малышки. А тогда она мне показалась самым необыкновенным плюшевым зверьком. Спустя пару минут мы с ней уже подружились. Я сбегала в дом за любимым лакомством – мокрой горбушкой хлеба, чуть присыпанной сахаром, половину съела сама, а вторую отдала Маньке.

Ближе к вечеру бабушка начала кормить живность, много у нас тогда всех было, уже всех и не припомню. И коровы, и коза одно время жили, и свиньи, и рыжие куры, даже гусь ужасно противный был. Почему-то один. Не любила я его, боялась. Как сейчас помню, что с какого-то перепугу его звали Генкой. Так вот Малышка, увидев, что всем раздают еду, и выбралась из укрытия в палисаднике. Другие собаки, конечно же, сразу на нее кинулись, а я села рядом, обняла ее, и начала слезно упрашивать маму и бабушку ее оставить.

– Ну, куда три собаки, а?! Да они же едят, как взрослый человек! А от этой пользы вообще не будет, ну! – восклицала бабуля.

А я все продолжала реветь и пускать сопли на кудрявую собачью шерсть.

В общем, осталась Малышка у нас, жила припеваючи. Мы даже с ней вместе на футбольное поле ходили играть, и она никогда не убегала, была очень послушной. На привязь сажать ее даже никто и не думал.

Через несколько лет случилась у нас катастрофа: переезд. Шумно было, беспокойно. Толпа мужиков таскала мебель в Камаз, мама и бабушка пытались всем процессом руководить. Мне тогда уже лет девять исполнилось, я, наверное, даже чем-то помогала. Честно, смутно помню, как все происходило. Помню только суматоху, скученность. И так случилось, что Маня моя, и без того трусливая, выбежала из калитки. «Ну, вернется», – подумала я, – «Никогда же не убегала». Но собака не вернулась к вечеру, и мы уехали без нее. Бабушка продолжала работать в селе, она пообещала вскоре Малышку найти и привезти. Но прошел месяц, другой, третий, а Маня куда-то запропастилась. Никто не имел ни малейшего понятия, где она могла быть.

И вот, не меньше чем через год, поехали мы с мамой и бабушкой в село, в гости. Посидели немножко, да после обеда домой собрались. Автобус ходил редко, да и не всегда по расписанию, поэтому приходилось сидеть на остановке чуть ли не с час, пытаясь его поймать.

День тогда выдался очень жаркий, асфальт плавился, голова кружилась, и я закрыла глаза, прислонившись затылком к горячей мозаике, которой были выложены стены остановки. Вдруг я услышала лай. Даже не лай, а поскуливание, отрывистое рычание, фырканье. Маня без дела никогда не лаяла.

Я кинулась к дому через дорогу, крича на ходу, что там наша собака. Бабуля препиралась сначала, не верила, но, наконец, сдалась, и мы пошли смотреть, ошиблась я или нет. Малышка, увидев нас, закружилась на месте, завизжала, все так же семеня смешными лапками. Не помню как, но бабуля объяснила тем людям, что мол, собака наша, мы забираем ее и увозим.

На новом месте Малышка освоилась быстро. У нее появилась красивая будка, а рядом с будкой росли цветы.

Маня пару раз отрывалась, убегала, возвращалась домой абсолютно счастливая и бессовестно беременная. Щенки у нее рождались ужасно красивые, все пухленькие такие, разноцветные, со смешными носами. У многих шерсть вилась с самого рождения.

Матерью Малышка была просто отличной. Бывает, расползутся по двору эти толстые комки шерсти и визжать начинают. Силы уползти есть, а вот назад, к будке уже не вернуться. Маня начинала поскуливать, чтобы из дома вышел хоть кто-нибудь, собрал по двору ее драгоценных чад и вернул законной матери.

Помню, как дождь страшный разразился, прямо стеной ливень все заслонял. А эти непоседы по очереди из будки выпадать стали. Собака одного затащит, а другой вываливается тут же. Маня прямо визжать начала от безысходности. Пришлось всех вместе запирать в гараже, чтоб уж наверняка никуда не уползли.

Одного щенка даже разрешили оставить, так сильно он мне понравился. Назвали Хвостиком, не потому что он родился без хвоста, а потому что другие щенки с ним не играли. Приходилось ему везде за мной таскаться. Сейчас он уже вырос. Глаза у него большие, желтые, и очень взгляд осознанный. Словно у человека. Повыше мамы своей он вымахал, раза в два примерно.

Про Маньку бабушка шутила всегда: «Маленькая собачка – и в старости щенок». Так, в принципе, и было. Все, кто видел Малышку впервые, думали, что она еще совсем маленькая. Только взгляд у нее взрослел, пожалуй. Глаза такие красивые были, карамельного цвета, спокойные.

Манька очень боялась грозы. Металась из стороны в сторону, залезала в будку, а потом тут же выскакивала обратно. Приходилось брать ее на руки, садится на землю и шепотом успокаивать. По-другому собака не успокаивалась.

Каждый Новый Год, Манька едва не сходила с ума от страха. Гром фейерверков пугал ее, как ни что другое. После боя курантов народ высыпал на улицу, и в небо вылетали сотни снарядов, а собака моя визжала, вертелась вокруг себя, и нигде ей не было покоя. Приходилось сидеть, взяв ее на руки, и от ее будки смотреть на яркие вспышки. Я и не заметила, как это стало нашей доброй традицией. Лет через десять я поняла, что просто не представляю, как можно смотреть на огни, не прижимая при этом к груди собаку.

А в одно лето вокруг Маниной будки все заплела тыква. Наверное, ветром принесло семечку, ума не приложу, как еще она могла там взяться. На стеблях распустились большие желтые цветы. Мы шутили еще, что Малышка, прям как золушка. А она лежала в тени, прячась от несусветной жары, и выглядела все еще как маленькая собачья принцесска.

В тот же год, уже в декабре, ее не стало. Вокруг ее будки по-прежнему плетутся цветы и тыква раскидывает мощные листья. А я, каждый раз любуясь вспышками фейерверков, вижу на небе новое созвездие маленькой сельской собаки.

Саксофон

Сегодня утром уши позволили мне проснуться под пение птиц. Я думал, что слух никогда не вернется, а тут вот тебе – подарок. Даже давно гниющий зуб чуть поутих, а желудок и вовсе не стал урчать от голода. Молодцы, ребята, продержимся еще денечек, правда же?

Я улыбнулся луже. Лужа ответила мне противной скалящейся рожей, обросшей седой щетиной. Рожа тут же вспучилась и исчезла – по воде пошла рябь от капель дождя, но я продолжал улыбаться. Надо же, услышал! Ус-лы-шал! Человеку, который раньше жил одними только звуками, что-то слышать – абсолютное счастье.

Да…раньше жил звуками, а теперь вот… Да нет, я не злился на Ритку, что выгнала отца из дома, не злился и на мужа ее, юриста, который так все ловко провернул. И на Оксанку, сестру, не злюсь. У нее дети, внуки, я все понимаю. Что ж им делать со мной…Глохнущим, бесполезным.

Глаза, что ли, опять воспалились? Снова слезятся. Противно так щиплют…Давно такого не было. Может, потому, что не слышал я давно, да Ритку давно не вспоминал…Ее маленькие тонкие пальчики на моем саксофоне, улыбку ее, когда на моих руках взлетала она до потолка…Эх, доченька, доченька…

Я встал, чтобы размять кости. Холодно на улице. А болеть без полиса просто-напросто не-воз-мож-но. Утер мокрый нос, чтобы казаться не таким безобразным. Хотя вид мой портил, конечно же, не один только нос. Я осмотрелся, проверил урны. На душе было неспокойно. Для чего я сегодня услышал? Что хотят от меня высшие силы? Что уготовили они мне? Если позовут, наконец, буду только рад. Намучился, вот честно. Намучился… А самому уходить как-то боязно.

Не слышал я с прошлой зимы. А тут вдруг, просыпайтесь, Геннадий Павлович, вставайте и идите вперед. Упорно идите, долго. И я шел. Пару раз остановился, выставив руку. Подали двадцать восемь рублей. Если постараться, можно насобирать еще. И тогда горячий кофе согреет мою грудь, а булка свежая…нет, не булка, пирожок и обязательно с мясом. Да. Вот он успокоит ворчащий желудок. И к чему человеку столько есть? Отчего нельзя наесться заранее? Знал бы, не стал бы шестьдесят четыре года завтракать одним кофе. Ел бы так, чтобы на всю жизнь хватило. На такую жалкую жизнь. Глаза почему-то вновь защипало. Точно подхватил конъюнктивит.

Мужчина у метро подал мне сотню. И продавщица пекарской избушке не стала воротить носом. Даже дала один пирожок с собой, бесплатно. Что сегодня за день, Геннадий Павлович? Уж точно помирать собрались. Не может же быть столько добра в одном дне, столько света.

День прошел, как не бывало. Пес, что скулил через дорогу, благодарно принял полпирожка. Хороший пес. Мой Армстронг был на него похож. Или этот пес похож на Армстронга…? Ах, да. Ведь пса моего уже больше четырех лет нет…Я осмотрел свою одежду, и глаза вновь заслезились. Знал бы Армстронг, в чем спит теперь его хозяин…Что ест он теперь. Эх, Геннадий Павлович, что-то звуки вас испортили. Сколько лет держались, и тут на тебе… Как сопливый мальчишка.

Мальчишкой я был, и впрямь, сопливым. Все бегал со своим инструментом, да воротил от дворовых нос. Мол, папа меня растит не таким шпаной, как вы… И вон как все вышло. Теперь уж они от меня нос воротят.

Я встал и побрел вперед. День, конечно, оказался прекрасеным. Но чем-то он должен был кончиться? Привычной лавкой в парке неподалеку? Нет, не думаю я так, Геннадий Петрович, не думаю. Так заканчивается каждый ваш день. А этот особенный.

И я шел. Шел вперед пока не заметил его блеск. Он манил меня через стеклянную витрину. Самую душу мою залил золотом. «Jam» – чудный магазин, я бывал в нем неоднократно. И свой последний, самый дорогой, саксофон, я покупал здесь. Именно здесь. Дочка продала его еще когда я болел дома. Ей нужны были деньги на машину. Большую, широкую. Для всей семьи. Только я вот, оказывается, семьей не был…

Геннадий Павлович, да возьмите себя, наконец, в руки! Так и до инфаркта недалеко!

Да уж. Надо собраться. Да только на кой черт собираться… Кому нужен живой Геннадий Павлович? Даже самому Геннадию Павловичу не нужен.

А саксофон все слепил мне глаза. Я слышал его звуки в голове, слышал, как плачет он, как стенает, а потом вдруг ни с того, ни с сего, начинает смеяться.

И я понял, зачем с утра услышал. Чтобы он меня нашел, чтобы он меня принял. Может, и смерть моя тут придет, рядом с верным другом?

Смерть не пришла, а утро, все же, сменило ночь. Дождь все так же лил, подгоняя прохожих. А мне некуда было идти. Я смотрел на него и плакал. Плакал до тех пор, пока не решился.

Вошел внутрь, вдыхая запах клавиш, струн и новой партитуры. Ппродавец ушел к складу, в соседнюю комнату, и там трепался по телефону.

– Извините, – позвал я.

Однако, оказывается, я порядком охрип.

– Извините, – я позвал еще раз, громче.

– Ой, фу. – парень высунул голову в зал. – Олесь, повиси чуток, ладно? Тут кое-какая проблема нарисовалась.

– Я не доставлю вам хлопот, – мне стало неловко.

– Дядя, мы милостыню не подаем, переночевать не пускаем. Но так уж и быть, – парень вернулся в подсобку за кошельком. Он сунул мне в руку мятую купюру и кивнул на дверь. – Больше ста не могу, дядя. Кризис в стране. Давай, давай.

– Вы меня неправильно поняли, – я положил деньги на витрину, и парень скривился. Будет тереть ее весь день, наверное. Если совсем не выкинет. – Я не за милостыней. У меня есть одна просьба. Может быть, она вам покажется слишком дерзкой… Но…

– Дядя, иди. Прошу по-хорошему. Покупать выпивку не буду.

– Я могу сыграть? – выпалил я. – Всего разок. Мне это нужно, потому что я уже второй день слышу.

– Чего-о-о? – глаза у парня так расширились, что он стал похож на лягушку. У нас на даче раньше жили такие. – Дядя, иди, пока я охрану не вызвал, хорошо? У нас ее тут нет, вообще-то. Так что приедет сразу полиция. Понял?

Я все понял. Я был бездомным, но никогда не был дураком. Почему-то снова хотелось есть. Но я не отходил от магазина. Все смотрел на его витрины, представлял, как ложится в мои пальцы холодный металл. Как податлив он, как легок…Что ж, Геннадий Павлович, не все сразу. Вы слышите, разве вам этого мало? Мало, выходит. Обнаглел Геннадий Павлович.

Я решил дождаться мальчика, что владел магазином. Когда умер его отец, он был совсем еще мальчишкой, несмышленышем. Вроде бы в бизнес уходил, а теперь вот к корням вернулся, к музыке потянуло. Я вспомнил, как мы с ним когда-то играли дуэтом. Он – за отцовским роялем, а я со своим красавцем. Мда. Неплохо Степка импровизировал, мог бы из него выйти настоящий музыкант. Мог бы.

Я понял, что улыбаюсь. Звуки прошлого грели лучше кофе. И тут вдруг я окончательно понял, для чего услышал. Идея, безумная в своей несвершимости, крепко засела в голове. Будь, что будет Геннадий Павлович, а день у вас сегодня будет хороший. Хоть после дня этого ваша мирская жизнь и закончится.

Пришлось долго ждать, но я ничуть не утомился. Наконец, мальчишка-продавец ушел в подсобку. Я ворвался в магазин, хохоча, как ребенок, сорвал с витрины саксофон и кинулся бежать. Даже не заметил, как соседнее стекло треснуло и впилось в мою руку. Бежал под дождем так быстро, как никогда в жизни не бегал. В прохудившиеся ботинки мои заливалась вода, кажется, я даже потерял подошву. Но сердце мое было живо. И я прижимал к груди любимый инструмент, слыша, как вдали воет сигнализация. Я почти добежал до вокзала, когда понял, что дыхание мое сбивается. Тогда я стал под козырек магазина, и позволил саксофону запеть. Этой вещи раньше не существовало, она появилась сама. Она полетела вперед, рассказывая о моей жизни.

Я видел девочку с солнечной головой. Она смотрела на меня, не отрываясь. Она слышала. И разве не для этого мгновения я проснулся вчера и услышал птиц? Разве не для того я выживал все эти годы? Счастье нахлынуло внезапно, затапливая легкие. Я закашлялся.

Ребята в форме грубо вырвали из моих грязных рук потрясающей чистоты инструмент. Они грубо затолкали меня в машину, опасливо вслушиваясь в мой счастливый хохот. Один из них сел ко мне, другой вел машину. Но на переднем сидении был кто-то еще. Кто-то, кто не побрезговал взять саксофон из моих рук, кто-то, кто прижимал его к себе с большой любовью.

В обезьяннике я продолжал смеяться, пока не увидел мальчика. Он вырос в большого мужчину. Я понял это по дорогому пиджаку и уставшему взгляду.

– Геннадий Павлович, – он подал мне руку.

Смех мой перешел во всхлипывания. Давно со мной не говорили вот так, на равных.

– Здравствуй, Степа. – я кивнул. Не хотел я пачкать его руки. Белой и чистой.

– Поедемте со мной, хорошо?

Я вышел, и Степан посадил меня в машину. Большую и серебристую. Такие часто проезжают по колее, и брызги летят во все стороны.

– Геннадий Павлович, проблемы с алкоголем? – серьезно спросил Степа и нахмурился так, по-отцовски.

– Что ты, Степушка. Просто проблемы.

Степан кивнул. Он отвез меня к себе в отель и велел выкупаться. Моя жесткая кожа не привыкла к такой теплой воде, а запах пены надолго въелся мне в нос.

Степа сам сбрил колтун на моей голове, и я, сбросив щетину-чешую, из презренного ящера вдруг снова стал похож на человека. Кормил меня Степа медленно, но досыта.

– Геннадий Павлович, я с семьей на юг переехал, далеко отсюда. Сейчас приезжал магазин отцовский продавать.

Я удрученно кивнул. Значит, не будет больше в городе Степы. Не будет больше ни одного доброго знакомого мне человека.

– Большая у тебя семья, Степ?

– Жена любимая, дочка старшая уже поступает в этом году. Младший, Тимка, четвертый класс окончил.

– Большая семья, Степ, хорошая. – вздохнул я тяжело. Вспомнил о своих.

– Это – самое малое, что я могу сделать. – Степа протянул мне кофр.

Сердце мое задрожало. Совсем как веточка дрожит в парке под лапками пичужки. Слезы было трудно сдержать.

– Геннадий Павлоович. Я тут подумал…У нас там школа музыкальная есть. Совсем маленькая, зарплата ничтожная. Но, это ведь лучше, чем здесь, правда?

Я посмотрел на Степу с уважением. Большой он стал человек. Большой и мудрый.

– Степ, да кто ж возьмет меня? Без документов. И я глохнуть стал, тяжело мне.

– Геннадий Павлович, а чего вас тогда понесло витрины мне ломать? За саксофоном зачем понесло?

– Не знаю, Степушка. Почувствовал, что надоело вот это все. Жить хочется снова. Делать то, от чего сердце горит. – Я поскреб коричневыми ногтями кожу.

– Ну, я вас за это в детстве и боготворил, Геннадий Павлович. За то, что не боялись вы ничего, экспериментировали. И горели. Да, вот, что в вас было. Это ведь не ушло никуда, правда?

Эка, Геннадий Павлович, вы постарели. А ведь и правда. В молодости ни о чем не думали. Ни о бумажках, ни о других препятствиях. А все потому, что желание было. Я заглянул внутрь себя и улыбнулся.

– Едем к тебе на юг, Степушка. А там будь, что будет.

Три ведьмы

Я беспомощно смотрю на шефа. С трудом набираюсь сил, тяну за галстук и тихо прошу:

– Леонид Игнатьич. Будьте человеком. Не сейчас.

Он хмурится, теребит нелепые бакенбарды. Снимает очки, и они повисают на его груди, цепляясь за кожаную веревочку. Я невольно провожу рукой по шее, сглатываю. Прошу еще раз:

– Пожалуйста… У меня жена…

– Александр Евгеньевич, я все знаю. Но держать в штате такого сотрудника не в моих интересах.

Конечно, в его интересах взять племянника на прибыльное место. Тонкие морщинистые пальцы шефа снова суют мне листочек. За меня уже все набрано. Осталось только подписать. «По собственному»… Я отчего-то хохочу, завидев слово «желание». И сколько лет я ничего не делал по собственному желанию? Уж точно лет десять, если не пятнадцать.

Я ставлю размашистую подпись, вскакиваю со стула. Еще один удар достигает меня у дверей.

– И вещи свои забери обязательно сегодня. Завтра уже выходит новый сотрудник.

– Ну вы же знаете, что я в прошлом месяце в аварию попал. Мне на такси все за раз не увезти! – тихо возмущаюсь я, забыв про то, что шеф мне уже, собственно, и не шеф. Могу орать, сколько вздумаю.

– Я закрываю офис в… – шеф морщится, глядя на настенные часы. Хочет сделать вид, что ради меня закроется попозже. – В половину седьмого. Это через сорок минут. Поторопись, Саш.

Я закусываю губу. Значит, когда я работаю до одиннадцати, то это ничего, это можно. Я, мать его, отчеты за него пишу до ночи, а он тут мне за сорок минут велит выметаться…

Выскакиваю из кабинета и со всей силы хлопаю дверью. Стекло, не выдержав, рассыпается мелкими осколками. А я вам говорил, Леонид Игнатьич, не надо было на них экономить.

Показываю шефу нелицеприятный жест, как дикарь ношусь по офису, отбирая у коллег коробки. Набралось девять. Немало за шестнадцать лет работы, немало. Таксист орет на меня, пока я бегаю за коробками туда-сюда. А все их в лифт нельзя – застрянет. Из дорогих коллег, конечно же, помочь никто не вызывается. Все сочувствуют шефу и радуются, что он избавился от такого психа.

Возле подъезда меня уже ждут три любимых фурии: Антонина Семеновна, Полина Максимовна и Степанида Сергеевна. Дорогие мои ведьмы. Хранительницы нашего дома. Клянусь, они уверенны, что на их согбенных хребтах все и держится.

Когда я выхожу из такси, они даже вскакивают с лавки. С интересом заглядывают в багажник, а потом визгливо и надрывно хохочут. Мол, непутевый, он и есть непутевый. Сначала, вот, жена ушла и детей забрала, теперь с работы поперли. А что дальше-то? Что дальше? Сопьется – это уж наверняка.

Степанида Сергеевна – гадское, отличное подходящее для нее имя – сразу вспоминает о внучатом племяннике ее свояченицы. У того вот так тоже все под откос пошло, потом он пить начал, потом вовсе бомжом стал, а в итоге даже кого-то убил.

«Не бабку ли из своего подъезда?!» – рявкаю я, пытаясь ногой придержать дверь – в руках три тяжеленых коробки, от них у меня уже дрожат руки. Мои любимые ведьмы и не думают помогать. Дверь пружинит, шарахает мне по лбу и по носу. Бабки визжат, вызывают «Скорою», очень активно меня хоронят. Я считаю минуты до своей смерти: от сотрясения, от разрыва аневризмы, от кровотечения, от заражения крови…Остальных версий уже не слышу, надоело.

Смерть не приходит, а я сижу прямо на асфальте в окружении документов из своих коробок. Из носа льется кровь, а из глаз слезы. То ли больно, то ли бабки, то ли еще чего.

Мужик со «Скорой» помогает мне с коробками, долго осматривает. В итоге кладет на нос пакет замороженной фасоли и, попрощавшись, уходит. Я лежу на диване до тех пор, пока ледяные капли с фасоли не начинают мочить окровавленную рубашку.

Вспоминаю, что ужасно хочу есть и долго зову кота. Нет, его есть, я, конечно, не собираюсь. Просто не привык еще ужинать в одиночестве. Кота нигде нет, а я долго пялюсь на раскрытую форточку. Олька же мне говорила ее закрывать… Обещала, что говорить со мной перестанет, если я ее Фуфика потеряю. Ленька тоже мне не простит пропажу рыжего троглодита. Леньке хоть и четырнадцать уже, но он иногда в детство впадает. Особенно часто это происходит, когда он играет с Фуфиком. Обожаю эти моменты. Ленька снова кажется мне беззащитным, и я чувствую, что все еще ему нужен.

Вытираю мокрое от слез лицо полотенцем и ложусь спать. Прямо в одежде, в заляпанной рубашке. Не поевши. Светка бы сказала, что я совсем одичал.

На следующий день иду к любимым ведьмам на поклон: их лавка со стороны моего окна. Может, Фуфика и видели. Бабки снова визжат, хохочут. Мол, рожа у меня страшная с разбитым носом. А говорить хоть что-нибудь отказываются. Я ведь невежливый и вообще ирод.

Светка не звонит. Я звоню детям, но они не берут трубки. Мама велела, наверное… Уж Олька бы трубку точно взяла. А Ленька мне сломанную ногу не простил еще, наверное… А, может, никогда уже и не простит.

Их нет, и я осознаю, что нет больше моего дома. В груди тяжело и пусто одновременно.

Почти две недели я только сплю, ем, пялюсь в потолок, и порой переругиваюсь с любимыми ведьмами. Мне кажется, они делают ставки, когда я возвращаюсь из магазина. Специально беру прозрачный пакет. Когда ведьмы не видят в пакете бутылки, их взгляды гаснут, разговоры становятся тише. Ну, не спиваюсь я. Не спи-ва-юсь.

Пытался найти работу, но нет никаких сил рассказывать, что я инициативный, трудолюбивый, креативный, еще черт знает, какой… Об этом я с жаром говорил шестнадцать лет назад. А сейчас не могу.

Когда в очередной раз пересматриваю семейные фотки, приходит, наконец, осознание, насколько скоротечна жизнь. Вот, Леньки нет еще, мы со Светкой молодые, загорелые. Вот Леньке два, а следующий понедельник – уже пятнадцать. Плей Стейшен все равно ему купил, если трубку не возьмет, оставлю под дверью квартиры и убегу. Благо, через два квартала отсюда поселились, я их уже вычислил.

Как-то быстро все. Слишком быстро. Нахожу на голове два седых волоска и долго-долго смотрю в пустоту. Так вот она – жизнь? Я все быстрее, быстрее, быстрее, а она все равно меня обгоняет.

На следующий день смотрю из окна на трех ведьм, и мне неожиданно становится их очень жаль. Что же у них, даже кота нет, если они к этой лавке приросли? И заняться, выходит, нечем. Они встают, чуть проходят вдоль дома, а потом замирают у липы. И долго-долго водят носами, улыбаются, как девчонки. И вдруг за платками, платьями, косынками и морщинами я действительно вижу девчонок. Было время, когда и они жили. Не следили за чужой жизнью со своего наблюдательного пункта, не смотрели ее по телевизору, а по-настоящему жили. Совсем, как я.

От избытка чувств срываюсь в магазин и покупаю любимым ведьмам по мороженому. Из рук берут его недоверчиво, хитро щурясь.

А я ложусь спать почему-то умиротворенным, будто только увидел жизнь и ее понял.

В пять утра просыпаюсь от стука в стенку. Выхожу на лестничную площадку, пытаюсь не убить Антонину Семеновну. Она лепечет что-то про то, что не спала, кутается в потертую ночную рубашку, пытается завязать на удивление длинные волосы в привычный пучок. Я, так и не поняв, чего она хочет, иду за ней в ее квартиру.

Пахнет корвалолом, травами и…кошачьим кормом. Значит, не одинокие мои ведьмы. Хотя бы коты с ними уживаются.

Антонина Семеновна говорит, что не может спать с нечистой совестью. Выносит мне из спальни Фуфика. Живого, невредимого. Хорошо откормленного. При виде кота я сразу думаю об Ольке, хочу ей позвонить. Забываю, что она не возьмет трубку. Беру рыжего жирдяя на руки, прижимаю к груди…и вдруг начинаю реветь, как девчонка.

Через полчаса я уже запиваю корвалол теплым чаем на кухне, пропахшей старушечьим запахом, и взахлеб рассказываю о том, что по дурости пошел поручителем к другу, а он обул меня и уехал куда-то в Сербию. Светка, узнав про два миллиона долга, сказала, что тут же заберет детей и уедет к маме. Когда я вез детей к теще, в нашу машину влетел чей-то сыночек на инфинити. Я отделался парой сломанных ребер, Леньке перебило ногу. А Олька вот вообще заикаться начала… Узнав об аварии Светка сказала, что мне вообще нельзя доверять детей, и теперь даже не разрешает им со мной, непутевым, общаться. Даже не дала сказать детям, как я их люблю. Да и Светку люблю, жизни мне без нее нет, и не будет никогда.

А машина-то наша тоже в кредит была, Светка все новую хотела… А потом и с работы меня взашей выгнали. А я ж все ради них…чтобы и Леньке приставку, и Ольке наряды для гимнастики, и Светке йогу с супер-мастерами… И даже из последней зарплаты сорок пять тысяч за разбитые двери вычли, хотя я сам же их по пятнадцать покупал…

Я говорю, говорю, говорю, шмыгая носом и потирая глаза, и, кажется, только перед тем, как замолчать, понимаю, что Антонина Семеновна размножилась. Теперь их трое, моих любимых ведьм. Они сидят вокруг меня на тесной кухне, накинув на спины пуховые платочки, и сочувственно качают головами. А рядом сидит Олькин Фуфик и беззастенчиво хлещет теплое молоко из огромной тарелки.

На следующее утро я просыпаюсь оттого, что Фуфик тычется мне мордой в ухо. Кормлю его и вдругпонимаю, что на душе стало чуть легче. Оказывается, просто говорить с кем-то – уже неведомая благодать. Надеваю лучшую рубашку: пора искать работу.

Под дверью нахожу записочку: «+798… Спросить Валеру, сказать, что от бабы Поли»

Звоню. У Валеры низкий приветливый голос. Немного запинаясь говорю, что я от бабы Поли. Он радостно восклицает, и назначает мне собеседование. Когда он называет адрес я, наконец, понимаю, куда пытается мне пристроить одна из моих любимых ведьм. Самая крупная газовая корпорация… Допустим, баб Поль, допустим.

Валера, точнее, Валерий Константинович, оказывается внуком бабы Поли. Посмотрев резюме и задав пару вопросов, велит выходить на работу через неделю. Зарплату обещает такую, что у меня темнеет в глазах.

Я тащу своим ведьмам цветы. Каждой по букету роз. Они улыбаются, отмахиваются, а баба Поля велит хорошо работать и не расстраивать ее внучка.

В обед я наконец-то решаюсь разобрать документы с работы. В файле вместе с отчетом оказывается записка: «Па, мы переезжаем на Строителей 15, 3 подъезд, кв 48. Мамы нет с девяти до восьми. В школу мы теперь ходим 1803. На сотовый не звони, мама бесится»

И снова реву. До чего уж у Леньки корявый почерк. Весь в меня. Бегом несусь на Строителей, становлюсь перед мелкими на колени. Ленька не сразу верит, что я не видел записку. Но тоже ревет, прямо как маленький. А Олька все визжит и скачет вокруг. В следующий раз обещаю ей принести фотографию Фуфика.

Возле моего подъезда, как обычно, сидят любимые ведьмы, а с ними кто-то четвертый. Подхожу ближе – Светка. Ее губы дрожат, глаза на мокром месте.

Степанида Сергеевна говорит, что Светку у работы дожидалась. А там ее поймала, да привела сюда, рассказывать, как я мучаюсь.

Светка встает, подходит ближе и долго – долго говорит, что я непутевый. Я киваю, киваю, пока мои ведьмы не начинают кричать: «Да целуйтесь уже!». Мы целуемся. Ко мне снова возвращается дом.

Я чиню старушкам краны, хожу к ним на чай, ношу цветы и продукты. Никогда им не признаюсь, что дразнил их про себя ведьмами. Пока они безоговорочно уверились в том, что я всегда звал их любимыми феями.

Мотя

Мама Моти была очень экстравагантной женщиной. Она любила яркие наряды, крупные украшения, пряные духи и вычурные имена. Наверное потому, что саму ее звали Инессой, свою дочь она всенепременно решила назвать Матильдой.

Но дочурка с самых ранних лет мало оправдывала гордое, почти королевское, имя. К пяти годам Матильда отчего-то располнела и перестала влезать в элегантные платьица, что мать сама ей шила. В шесть, за пару дней до своего первого Первого сентября, Матильда прихорошилась и обстригла челку почти под самый корень. Полненькая, лопоухая, кривозубая, с жесткими волосенками на лбу, торчащими во все стороны – девчонка скорее походила на ежика, чем на Матильду.

Прекрасную Инессу добило то, что девчонку в школе стали называть не Матильдой, а Мотей. Совсем просто, как какую-то деревенскую собачонку. Инесса пыталась украшать непослушные Мотины волосы крупными заколками из бисера, но дочка их почему-то все время снимала.

Вместо леопардовых платьиц в подростковом возрасте Мотя полюбила джинсы и длинные футболки. Одна была для матери отрада – Мотя красила губы только алой помадой. Хоть один признак благородства Инессе сохранить удалось. Мотю замечали, и это было самое главное.

После школы Мотя, нещадно стащив с лица матери розовые очки, объявила, что не пойдет в модельный бизнес. И даже дизайнером Мотя быть не хотела. Мотя хотела стать врачом. Инесса вздыхала долго и протяжно, пару раз даже устраивала показательные истерики, хоть сама мало верила в их успех. Мотя почему-то получилась очень упрямой. Хоть что-то в ней осталось от благородного имени.

После ВУЗа Мотя собралась в ординатуру. Да и не куда-нибудь, а в анестезиологию и реаниматологию. Заявила маме: «Хочу жизни спасать! По-настоящему! Чтобы пациент раз…а я подбегаю…разряд! И все хорошо, мама! Понимаешь?! Без меня бы ничего не было, а со мною – все хорошо будет! Прямо все-все-все!»

Поступила Мотя, взяли ее на отделение ОРИТ и приставили к суровому Сергею Петровичу. Он, конечно же, только внешне казался суровым. Мотя его сразу полюбила. Это со стороны он выглядел как сутулый черствый мужчина. Но когда мониторы начинали верещать, Степан Петрович четко и отлажено делал все, что мог сделать. Многих он спасал, а кого-то не удавалось. Тогда Мотя долго ревела, а Степан Петрович обзывал ее дурой и уходил в ординаторскую. Запирался на полчаса, выходил и дальше работал. А в ординаторской потом еще долго стоял запах сигарет и крепкого кофе.

Мотя быстро поняла, что, если даже очень хочется, все-все хорошо не бывает. Бывает по-разному. И разные случаи, и пациенты разные, и их родня. И говорить со всеми приходится, и упрашивать, и успокаивать. И что недостаточно крикнуть «разряд!», чтобы все поправилось. Мотя неожиданно поняла, что врачи, и даже самые врачистые из врачей – реаниматологи – иногда бывают бессильны.

Очень переживала Мотя, а потому упросила Сергея Петровича давать ей иногда все-таки кричать разряд и смотреть, как трепыхавшееся неверное сердце вдруг на мгновенье замирает, а потом заводится вновь и идет как часики.

Степан Петрович, видимо, чтобы от Моти отвязаться, позволил. И самой ответственной оказалась Мотя, и самой быстрой, а потому прибегала к пациенту всегда первая. Только ростом Мотя не вышла, а кровати в отделении разные были, и низкие и повыше. Да все равно Моте приходилось на пациента чуть ли не ложиться, чтобы электроды наложить, не доставали ее коротенькие ручки. И вот на отделении так повелось, что Мотя и Степан Петрович кричали одновременно.

«Разряд!» – кричала Мотя. «Мотя, твою мать!» – кричал Степан Петрович. Это он так кричал, чтобы Мотя чуть отодвинулась и током ее не шандарахнуло. Ох, сколько раз Степан Петрович уговаривал ее к дефибриллятору не прикасаться. Причитал, мол, убьет же, Мотя! Разряд огромный!

А Мотя слушала его и улыбалась. И все так же первой бежала к пациенту, и все так же отскакивала за долю секунды до того, как дать разряд.

Но однажды Мотя не успела. Ночное дежурство шло спокойно, два пациента всего, да неделя до окончания первого курса ординатуры. Мотя бумажки заполняла всякие, пока не услышала зов приборов. Степан Петровича отвлекать не стала: он в ординаторской о чем-то важном по телефону говорил. Подлетела Мотя с дефибриллятором, только вот окликнуть ее некому было. Прошел ток по телу пациента, перезапуская его сердце, а потом и на Мотю перекинулся, сердечко ее останавливая.

Очнулась Мотя на полу, растрепанная, с исколотыми венами. А рядом Степан Петрович. Плачет, рукой усы вытирает.

Мотя ему улыбнулась, а он махнул только на нее, крикнул: «Дура!» и ушел в ординаторскую. Мотя следом пошла: не оставлять же человека в таком состоянии.

Степан Петрович свесился в окно и закурил. А Мотя все стояла у дверей и сказать ничего не решалась. Потом про пациента вспомнила, да и понеслась обратно. Живой. Сердце бьется, давление держит. Вот какой Степан Петрович молодец. Обоих их спас.

– Сергей Петрови-и-и-ич! – Мотя, впервые не сдерживаясь, ворвалась в ординаторскую и обняла сурового руководителя со спины.

Степан Петрович не оборачивался. Только носом шмыгал и сигарету за сигаретой доставал.

– Уходи, Мотя, – осипло сказал он.

– Ой, Степан Петрович! – Мотя испуганно отскочила. – Простите! А то правда, чего это я! Пойду тогда, посмотрю…

– Мотя, совсем уходи, – Степан Петрович резко обернулся и потушил окурок о пепельницу, стоявшую на подоконнике.

Мотя глупо улыбнулась и одернула рубашку хирургички. Степан Петрович продолжал смотреть на нее. Спокойно так, но устало-устало.

– Ой, чего это вы, Степан Петрович, – Мотя кинула беглый взгляд на часы, висевшие над раковиной. – До конца смены ж еще…

– Мотя… – Степан Петрович не стал договаривать. Потер усы и вновь отвернулся к окну.

Мотя заскулила. Слезы принялась тереть, волосы короткие поправлять.

– Хорошая ты девчонка, Мотя. – Степан Петрович, наконец, закрыл окно и вновь обернулся. – Но только не твое это, понимаешь? Не твое. Ты старательная, умная… Но уходи отсюда, Мотя. Переводись.

– Серге-е-е-е-е-ей Петро-о-о-о-о-о-ович, – заревела Мотя, шагая к руководителю. – Ну, чего ж вы тако-о-о-е го-о-о-о-орите! Я ж так хо-о-о-отела! Я ж сю-ю-юда только и шла!

– Мотя, не всегда мы созданы для того, чего нам хочется. Понимаешь меня? Я за год с тобой столько натерпелся… С Никитой тупорылым и то проблем меньше. Из него хоть веревки вей. А ты упрямая, Мотя. И слабенькая. И духом и телом. Уходи, Моть. Не заставляй меня грубить.

Степан Петрович смотрел очень печально. Мотя видела, как от слабости дрожат у него пальцы, как стоит он, пошатываясь и вздыхая, но она не могла сдаться. Просто не могла!

Мотя кинулась на диван и завыла пуще прежнего. Сквозь слезы все причитала, что исправится, станет сильнее и тверже, и упрямой больше не будет. Что ей опыта просто не достает, а там уж все приложится… Выла, что людей спасать хочет, что хочет к жизни возвращать. Но сухой Степан Петрович молчал, усевшись на стол.

– Мотя, наконец, тихо сказал он, – Ты понимаешь, что у меня выбор сейчас был, тебя откачивать или дедульку этого? Ты девчонка молодая, с медицинским образованием, много пользы еще принести можешь. А он старик, говорят, мол, свое отжил. Но он ведь тоже человек, Мотя! У него дети есть и внуки! И пусть говорят, что старым жить не хочется, еще как хочется, Мотя! Я захожу, а там ты и он. Чтобы ты сделала, а, Мотя? Я, конечно, к тебе кинулся, а сам думаю, что если и деда не успею откачать, прокляну себя… Успел, Мотя. Обоих успех. А мог не успеть! Понимает это твоя дурья башка или нет?! Ты ж по глупости сейчас чуть две жизни там не оборвала, Мотя! Тебе игрушки все, геройство… Да не геройство это ни черта, Мотя. Это грязная, тяжелая работа. Изо дня в день, изо дня в день. Там у них, – Степан Петрович неопределенно махнул в сторону окна, в котором виднелись другие корпуса, – Там у них жизнь и геройство, Мотя. Они там лечат. А у нас тут – смерть. Каждую минуту, каждый час. И десятками лет с ней ногтями корябаться ты не сможешь, Мотя. Не выдержишь ты тут. Уходи.

Мотя всхлипнула раз другой, а там и успокоилась. Только вот на душе пусто-пусто стало. Вернулась к пациенту и долго-долго читала его историю болезни, смотрела на него, разговаривала, хоть он ее и не слышал. Больно стало Моте. Больно и так совестно, что с самого утра собралась она, да пошла документы подавать на перевод.

* * *

Встретились Матильда Алексеевна и Степан Петрович через двадцать лет на большой конференции. Попили вместе кофе, поболтали. Степан Петрович уж старым стал, приходил послушать, как его аспиранты доклады обкатывают. А Мотя в председателях сидела, как ведущий сосудистый хирург. Смотрела она на Сергея Петровича, да со смехом рассказывала, как решила тогда, что жизнь ее кончена, и не найдет она в жизни места. А Степан Петрович любовался Мотей и ужасно гордился. Все-таки, не зря он ее с отделения выгнал. Не зря.

Когда возвращается Третий

Первый в последние дни слишком часто роняет еду на пол, а Второй тащит из гаража всякий хлам. Я знаю, к чему это и тоже волнуюсь. К нам возвращается Третий.

Теперь я постоянно замираю у двери, все жду, когда она отворится, и Третий кинется меня обнимать. Я помню его запах, помню, какой он ласковый. А Первый и Второй иногда удивляются, откуда у собаки такая память. Но я люблю Третьего, как я могу его забыть?

Наконец-то этот день настает. Первый не выходит из кухни несколько часов, я постоянно бегаю туда подбирать кусочки, а потом возвращаюсь обратно к двери. Ждать Третьего. Второй ушел давно, наверное, моет машину, чтобы Третий увидел, что у нас все хорошо.

Я слышу, как Первый звонит Третьему. Все время спрашивает, какую он станцию проехал, как будто от этих вопросов поезд будет идти быстрее.

К вечеру и Первый уходит из дома, я остаюсь одна. В темноте. Мне порой страшно так долго ждать, но так даже лучше. Когда тебе одиноко, вокруг нет света, а потом вдруг распахиваются двери. И сразу становится хорошо.

Я слышу, как звенят ключи, как радостно переговариваются Третий и Второй, и не могу усидеть на месте. Я прыгаю на дверь, зная, что за ней все мои любимые люди.

– Фрося! – Третий первым вваливается в коридор, и хватает меня на руки. Я лижу его лицо, руки, покрытую снегом куртку. И визжу от счастья, как глупые щенок.

Уже потом, когда вся семья сидит за столом, я замечаю, что Третий начал меняться. Он становится больше похожим на Второго, а Второй очень большой человек. Я не хочу, чтобы у Третьего появлялся такой же живот, тогда ему неудобно будет брать меня на руки.

К ночи все затихает. Я прокрадываюсь в комнату Третьего и осторожно забираюсь на его кровать. Я знаю, что с утра Первый будет кричать, что мне нельзя спать на постели, а Третий будет говорить, что не заметил, как я пришла. Но он заметил, он всегда замечает. Засыпая, я чувствую, как он чешет меня за ухом.

На следующий день Третий сбегает повидаться с друзьями. Второй обнимает печального Первого за плечи, а тот тихо шепчет: «Всего на три денечка приехал, и снова его дома нет. Я ведь его так ждала…»

– Ну, ну, – отвечает Второй и целует Первого в макушку. – Он ведь уже совсем взрослый. Ему учиться надо. Да и по друзьям скучает, сама знаешь.

Второй вздыхает так горько, что я начинаю выть.

Вечером мне везет. Третий берет меня на прогулку. Мы уходим далеко-далеко от дома, но Третий почему-то не такой веселый, как всегда. Он лепит снежки и кидается ими в двери гаражей.

Я устаю и начинаю упрямиться. Третий берет меня на руки и несет до самого дома. Я тяжелая, и шерсть моя, вся мокрая от снега, сейчас неприятно пахнет. Но Третьему все равно. Кажется, ему даже нравится.

Дома Первый громко кричит на Третьего, что он с Фросей, то есть со мной, проводит больше времени, чем с родителями. Третий тоже злится и кричит. Второй пытается их образумить, но ему достается вдвойне. Я долго смотрю на Третьего. Неужели он не понимает, что Первый ругается только потому, что ему обидно? Первый очень скучает. Второй переносит разлуку с Третьим легче, ну, или все прячет в себе. А вот Первый пересматривает старые фотографии, звонит Третьему по тысяче раз за день, а иногда начинает ругать Второго за то, что он отпустил Третьего так далеко учиться.

Я иду спать на балкон. Мне неспокойно. Елка уже стоит, а в холодильнике до ужаса много вкусностей. Это значит, что праздник страшных хлопушек уже завтра. А вся семья друг на друга злится. Так бывает. Это все из-за того, что они друг друга очень любят.

На следующий день Третий забирает меня и утаскивает в свою комнату. Мы садимся, как всегда, на пол под его столом.

– Фрося, – Третий обнимает меня и зарывается лицом в шерсть. Я чувствую, что ему больно. Но все, что я могу – это сунуть нос ему в ухо. – Фрося, – снова шепчет Третий. – Я и не думал никогда, что будет так тяжело. Каждый раз, когда уезжаю из дома, кажется, что это навсегда. Что я не вернусь больше, понимаешь? Что не увижу ни улицы нашей, ни квартиры, – Третий громко всхлипывает. Он так делал, когда был совсем маленьким. Мне вдруг кажется, что маленький Третий и правда сидит внутри большого, и ему одиноко там, грустно. Я ставлю лапы на грудь большому Третьему, пытаясь достучаться до маленького. – И маму с папой я больше никогда не увижу, Фрось. – Лицо Третьего намокло, мне неприятно, но я терплю. Я лижу его нос, он соленый. – Мне очень тяжело там без них. Очень тяжело. И вроде бы сейчас началась жизнь очень интересная, мне вообще некогда расслабляться, но иногда по вечерам грустно становится. И та-а-а-ак домой тянет, Фрось. Ты себе просто не представляешь. – Я представляю, Третий. Нас всех такими вечерами тоже очень тянет к тебе. Разве ты не чувствуешь? – А сейчас… Чем дольше я времени с ними провожу, тем я больше буду скучать. И тем тяжелее будет снова уезжать из дома. Понимаешь?

Глупенький Третий. Ты все равно будешь скучать. Даже когда уедешь насовсем.

– Ладно, Фрось, – Третий чуть отталкивает меня, и я понимаю, что большой Третий снова взял верх над маленьким. – Пойду, скажу маме.

Третий выходит в коридор и объявляет, что хочет встречать праздник страшных хлопушек с друзьями. Первый шепчет:

– То есть не дома?..

– То есть не дома, – повторяет Третий и решительно хлопает входной дверью.

Первый открывает холодильник и сквозь слезы спрашивает Второго:

– А для кого я тогда все это?..

Второй что-то бухтит и уходит к телевизору. Но я вижу, что он его не смотрит. Он рассматривает фотографию, которая стоит на полке. На ней маленький Третий на красном велосипеде. Второму тоже очень больно.

Мне не нравится, как все у нас изменилось. Когда я была маленькой, за мной пришел Первый. Он принес меня домой, где нас уже ждал Второй. А потом по громкому визгу я поняла, что в доме есть Третий. У нас все было хорошо очень много лет. Днем все уходили, а вечером всегда возвращались. И у нас были самые лучшие вечера на свете.

А потом Третий вырос. Стал чуть ли не выше Первого, говорил очень низко, почти, как Второй. Первый стал плакать по ночам. Я не понимала, что случилось.

Вдруг в доме появились большие сумки. Они мне не нравились, я хотела, чтобы они куда-нибудь делись. Они чуть позже и правда пропали, но вместе с ними пропал и Третий.

С тех пор Третий приезжает только на праздник страшных хлопушек, и тогда, когда становится совсем уже зелено и жарко. Нам с Первым и Вторым этого мало, но Третьему, видимо, этого вполне хватает.

Я вдруг понимаю, что на меня навалилась не только грусть. Я хочу подойти к Первому, но у меня не получается. Я слишком старая, я знаю, но я очень люблю свою семью. Хотелось бы в ней пожить хоть еще немного. Лапы очень слабые, и колется где-то в боку. Я начинаю тихо скулить.

Первый бросает все дела, Второй кричит, что побежал заводить машину. В глазах темнеет, но я боюсь, что они не успели позвонить Третьему. Я хочу его увидеть. Я хочу увидеть их всех вместе.

В больнице пахнет чем-то плохим и еще другими собаками. Я смотрю на Первого, пытаясь понять, что происходит, но Первый только плачет. Через время по коридору проносится Третий. Он гладит меня, плачет и пускает сопли. Его совсем не заботит, что он сейчас совершенно похож на маленького. Он только прижимается к Первому, жмет руку Второго и прерывисто повторяет:

– Фро-сеч-ка… Фрось, н-ну не умирай, ну. Фрось…

Я смотрю, как они стоят все вместе, и мне очень радостно. Первый, Второй и Третий просто замечательная семья. Второй наклоняется ко мне и говорит:

– Ефросинья, даже не и не думай умирать, понятно? Ты же четвертая часть нашей семьи. Без тебя мы не то.

– Мы – совсем не то, – хлюпает носом Третий. Он позволяет Второму гладить его по голове, и даже не дергается, когда Первый ласково целует его в щеку. Третий разрешил себе чуть-чуть побыть дома по-настоящему.

Мы уходим из больницы уже затемно. Мне положена диета и строгий покой. Я понимаю, что жить мне осталось недолго, но я провожу праздник страшных хлопушек на руках у Третьего. Он с важным видом говорит, что остался с родителями только из-за того, что я заболела, но я-то знаю, что ему на самом деле очень хотелось остаться дома. Моя семья счастлива. И я готова болеть хоть каждый день, чтобы мои люди вот так вот собирались вместе.

Мой дедушка мечтал о море

Азимова Надежда Михайловна, она же Леся Нежная вышла из поезда, недовольно посмотрела на солнце и брезгливо поморщилась. Чуть сладковатый, приторный запах ударил ей в нос. Ну, конечно же. Навоз, солярка, цветущая у путей слива – все смешалось воедино, чтобы встретить ее как нельзя лучше. Леся стянула с шеи шарф из нежнейшего, чуть холодящего кожу, шелка, и опустила очки на нос. Что ж, придется идти пешком, сбивая дорогущие каблуки о разрозненные пласты великовозрастного асфальта. Ну, тут уж она сама виновата, приехала на два дня раньше. Она воспользовалась неожиданным перерывом между рейсами, рассудив так: чем раньше она покажется родне, тем раньше сможет вернуться к работе, позабыв о малой родине еще на десяток лет.

Леся глубоко вдохнула, схватила чемоданчик в руки – не сбивать же его колесики о выступающие камни – и мужественно пошла от остановки в сторону старой школы. Леся даже не ожидала, что родное село покажется ей настолько… мелким. Неказистые кирпичные домики после небоскребов казались жалкими хоббитами; узость улочки стискивала Лесину грудь, так привыкшую дышать задымленным воздухом широких проспектов, а люди, назойливо глазевшие на Лесю из своих дворов, и вовсе казались ей пришельцами с другой планеты.

Леся стонала и охала, каждый раз, когда аккуратная туфелька ее вязла в чуть подтаявшей смоле. Жара стояла просто омерзительная. Ни единого дуновения ветра, ни одного облачка, способного хоть сколько-нибудь защитить от солнца.

Леся, окончательно взмокнув, поставила чемодан на асфальт, порывисто скинула с ног туфли, но тут же взвыла и надела их обратно. Но вой этот, все-таки, оказался спасительным. В синем домике у старой школы залаяла собака. Леся ее еще помнила. Охрипла Лала немножко, а так все такая же, дурная. Лает по любому поводу… У Леси отчего-то защипало в носу, и когда на улицу выбежала ее постаревшая обрюзгшая бабушка, Леся вдруг отвернулась. Напустила на лицо серьезность, вскинула подбородок, как делала только перед очень важными людьми. Она хотела сразу дать понять, что нет больше глупой мечтательной Наденьки, есть Леся Нежная – одна из самых видных персон в современной живописи. Бабушка остановилась, чуть не дойдя до внучки, и, прижав руки к груди, заревела. Леся поморщилась почти так же, как от вокзального запаха. Этого еще ей не хватало. Нельзя быть в современном мире слишком сентиментальном. Вот лично она, как говорил Мишель, просто горела одним искусством, и не хотела растрачивать себя на всякие там семейные трагикомедии.

– Ну, ну, бабушка, – Леся сдержанно похлопала старую женщину по покатому плечу, неприятно удивившись тому, что она стала еще меньше ростом. – Пойдем в дом, тут слишком жарко.

Бабушка, причитая, выхватила чемодан из Лесиных рук и поспешила к дому. На крыльце курил дед в одних семейках. Он похудел, осунулся, посерел. И почему старики из нынешнего Лесиного окружения такие благоухающие, а ее родня так быстро увядает? Леся точно знала, что виной тому жара и тяжелая физическая работа. Потому-то она отсюда и сбежала.

– О, вон оно как… – дед потянулся к подштанникам, лежавшим на подоконнике. – Здравствуй, внучка.

Дед одергивал усы, морщился, пытался улыбнуться. Это напугало Лесю гораздо сильнее, чем сухое приветствие. Так дед вел себя с незнакомыми людьми, когда не знал, как к ним подступиться. «Я – чужая» – вдруг остро ощутила Леся, и сердце ее отчего-то болезненно сжалось. Непрошенные слезы потекли на воротничок светлой рубашки.

Вечером на кухне собрались все, кто только мог быть. И дальние родственники, и соседи. Слушали свою Наденьку внимательно, отвечали с придыханием. Конечно, теперь она была для них «заграницей», а не мелкой девчонкой с прибабахом, как говорили они лет пятнадцать назад.

Леся была близка с одной только мамой. С раннего детства Леся презирала недалеких шумных родственников. Они видели в ней только потенциальную доярку, ну, или школьную учительницу, на худой конец. Но мама всегда знала, что Надя ее хочет большего. Работала мама до потери сил и платила бешеные по тем временам деньги, чтобы ее Наденька могла ездить в город и брать уроки рисования. Больше всех дочку ругал дед. Говорил, мол, не выйдет ничего из девчонки, не дури ей голову. Но мама никого не слушала, и Лесе велела не слушать.

После того, как мамы не стало, Надя превратилась в Лесю Нежную. Выкладывала свои почеркушки под псевдонимом, и не надеясь, что их кто-то увидит. Но молодой бизнесмен Миша, обладающий острым чувством прекрасного, в один из солнечных дней приехал за Надей, а потом и вовсе увез ее туда, где она стала зваться Надин, а он – Мишелем.

Родня, конечно же, считала главным жизненным достижением Леси ее удачное замужество, но никак не искусство. Вот постепенно и все разговоры сошлись к тому, что Лесе уже немного за тридцать, а деток-то у нее нет. После себя ничего и не оставит.

Им невдомек было, что чумазые тупоголовые детишки, которые родятся в их домах чуть ли не каждый год, вряд ли привнесут в мир что-то большее, нежели Лесины картины. Своими картинами она будила в людях страсть, помогала увидеть саму жизнь. Мишель говорил, что Лесин стиль чем-то походит на стиль Ванг Гога. Он даже в звездах видел солнце, а Леся видит солнце в людях. И пишет то, что мелькает во взглядах и жестах, пишет то, что рвется из человека наружу. По мнению Мишеля, Лесины картины только потому покупают за такие деньги, что они правдивы.

Но родня, насмотревшись на Лесины работы на экране планшета, только сконфуженно замолчала, оставшись при своем мнении. Дед пару раз взглянул на экран, покачал головой и ушел курить на огород, за которым начиналось поле. Лесю немного оскорбило то, что дед не восхищался ее картинами вместе с бабушкой. Не могли же они ему не понравиться?

Не выдержав духоты и пьяных разговоров, Леся пошла к деду. Небо уже потемнело, но было очень ярким, глубоким. Вдали от крупных городов ночная чернота оказалась куда более насыщенной и густой.

Дед курил, усевшись на ствол спиленного тополя. Леся села рядом, достала свои сигареты, попросила прикурить.

– Не надо, Надь. Это меня и губит.

– Я взрослая уже, дед. Могу сама решать, чем убиваться.

Дед протянул зажигалку. Поморщился, но больше ничего не сказал.

– Я тебе там галстук привезла. Видел?

– Пф. Ага. К коровам его и надену.

В голосе деда сквозила обида, и Леся еще острее осознала свою неуместность. И зачем она только приехала? Но бабушка по телефону сказала, что дед серьезно болен. Видимо, не настолько.

Леся собралась встать, но дед вдруг положил шершавую ладонь на ее руку и коротко попросил:

– Посиди чутка.

После третьей сигареты, когда ветер разметал последние облака ватными хлопьями, дед сказал:

– Ты – молодец, Надюль. Правда, молодец. Одна из нас вырвалась… Много видела чего. Счастливая ты?

– Счастливая.

– И делаешь то, о чем мечтала, а?

– Да, – Леся с вызовом посмотрела на деда, но он к ней не оборачивался.

– Это правильно, да… – дед глубоко вдохнул и зашелся сухим кашлем.

Леся, не зная как себя вести, неумело похлопала его по спине, словно это могло хоть чем-то помочь.

– Надюль, а знаешь, – дед прочистил горло. – Вот так я со своим дедом сидел…Много, очень много лет назад… Он мне рассказал, что когда-то, когда был еще совсем мальчишкой, мечтал о море. Хотел в моряки уйти, да там по хозяйству без него не справлялись, да и пробиться в портовых городах сложно было… Но он говорил, что до смерти море любил. Что в каждом облачке видел, – дед хихикнул в усы, молодея сразу на полвека, и Лесе невыносимо захотелось его нарисовать. Такого же старого, морщинистого, но овеянного розово-золотым свечением, шедшим из самой груди. – А я, Надюль, рисовать мечтал… Только что ж тогда, в послевоенное время, рисовать можно было? Агитплакаты, да кубы с кругами, вот как… Хорошо, конечно, даже денежно было, но противно мне стало… И не рисовал больше никогда. А мамка твоя петь в хоре мечтала, да мы ей крылья-то обрезали, тут оставили, она за папку твоего непутевого и выскочила… Я к чему, Надюль… – дед посерьезнел. – Ты – молодец. Первая, кто смог. Мой дед о море мечтал, а ты вон… Океаны бороздишь. Только, если уж сбылась мечта твоя… То все правильно должно быть, по-настоящему, Надь. Не понравились мне твои рисунки, души в них не чувствуется, но если твое это…

Леся вспыхнула. В груди ее всколыхнулся праведный огонь.

– Да я их самой душой пишу, так Мишель говорит! – Леся вскочила с лавки, горький ком обиды стиснул горло.

– Мишель, небось, твой, за большие деньжища это втюхивает, вот так и говорит… – беззлобно продолжил дед, зажигая новую сигарету. – А я вот что скажу, Надюль, что раньше ты живых людей писала. А сейчас – черт пойми, что. Как будто живого человека сто лет не видела…

– Ну, знаешь, дед!

Леся умчалась в дом и закрылась в дальней комнате. Она включила свет и ахнула: по стенам были развешаны ее картины. Самые ранние, неловкие, неопытные. Леся достала планшет. Да вот же! Те же решительные мазки, та же яркость и ясность! Вот, душа! Никуда она не делась!

Достала скетч-бук, с которым никогда не расставалась, а в голове все звенел голос Мишеля, вперемешку с дедовским. Мишель твердил: современные тенденции таковы… А наша новая выставка нам принесет… Наш вклад в современное искусство просто неоценим… А дед перебивал его и спорил: «Не живые твои картины. Мертвые, внучка. Мертвые»

Леся рисовала долго и упорно, пока пол не покрылся обрывками бумаги. Гости разошлись, бабушка убирала со стола. Леся встала и пошла помогать, все еще злясь на деда.

Она проснулась рано утром, с твердой мыслью уехать к вечеру. Все равно тут не любят ее не понимают. Она ведь только вчера была абсолютно довольна собой, но дед вновь посеял в сердце сомнения. Вечно он все портит!

Но рядом с тахтой стоял старенький мольберт. На нем холст, а на стуле – краски. И крупным размашистым почерком послание от деда на углу газетки: «Ушел на рыбалку, вернусь к вечеру. Нарисуй маму»

Леся подскочила. Не умывшись, не позавтракав, в старой дедовской рубашке, она принялась за работу. Она не собиралась ему ничего доказывать. Просто хотелось, чтобы он понял, насколько она выросла, насколько состоялась, как художник.

Привычные выверенные линии, размах кисти… И все не то. Почему-то, мамина улыбка, которая всегда горела в Лесиных мыслях, выходила тусклой. Глаза получились красивыми, но пустыми. Бабушка несколько раз звала Лесю завтракать, Мишель трезвонил по скайпу, но Леся, разозленная и отчаявшаяся, марала и марала бумагу. Дед застал ее вечером в темной комнате, голодную, усталую. Рыдающую. Сел на уголок тахты и неловко поцеловал внучку в макушку.

– Видишь, что говорю, Наденька? Ты привыкла к восторгам, к восхищениям чужим, и уже забыла делать так, как самой нравится. Ведь не нравится же, правда?

– Не нравится, – сдавленно пробубнила Леся. – У меня выставка скоро. В Париже. Ты хоть знаешь, какой человек моими работами восхищался?..

Дед тяжело вздохнул. От него пахло свежей рыбой, речкой и табаком.

– Ты раньше писала, чтобы тебе нравилось. Потому мама в тебя так и верила. Потому что ты просто так это делала, не ради чего-то… Выгоды никакой не искала, похвал не искала…

– Искала, – шмыгнув носом, ответила Леся. – Я хотела, чтобы вам всем нравилось. Хотела доказать, что я могу что-то большое… Чтобы вы меня любили и уважали.

Дед усмехнулся.

– Дурочка ты наша. Сама себе преград напридумывала. Мы ж тебя и так все и любили, и уважали. Каждый рисуночек твой, начиная с трех лет, тут хранится. Что-то по стенам висит, что-то даже в гараже у меня… Мы и сейчас тебя любим, Наденька. Запросто так только. Нам доказывать ничего не нужно. Себе только верной будь, внучка. А нам-то все одно. Все, что тебе дорого – и нам дорого будет.

Дед встал и пошел к выходу, но Леся, уткнувшись лицом в подушку, его окликнула.

– Дед, а краски еще есть?

– В город съездить надо, – дед усмехнулся. – Ты ж завтра уезжать собралась.

Леся подняла голову: дед стоял в дверном проеме и темный силуэт его никогда не казался Лесе настолько родным.

– Я на неделю останусь. Возьмешь меня на рыбалку?

– А выставка ваша как же, товарищ Леся Нежная? – шутливо бросил дед, фыркнув в усы.

Псевдоним показался Наде теперь неуместным и детским. А предстоящая выставка далекой и несущественной. Она вдруг вспомнила, что очень давно не рисовала что-то такое, от чего сама бы радовалась. В последние годы она сразу неслась к Мишелю, и только после его похвалы понимала, что ее картина хороша. Но теперь Надя рисовала для себя, и пока не закончила, никому ее не показала.

Долгих десять лет она не ощущала триумфа от того, что творение ее оказалось большим и значимым. Но Надя знала, что это чувство скоро вернется. Когда разум ее скинет шелуху предрассудков, когда зачерствевшая душа ее вновь станет легкой и незапятнанной, мама улыбнется ей с самого прекрасного в мире портрета. Она улыбнется, и все вновь станет возможным.

Фима

Длиннорукий, длинноногий, длинноносый. Смотрел испуганно, тер очки, дрожал. Спустя пару минут все-таки соизволил поздороваться. Протянул вспотевшую руку и тихо пискнул:

– Фима.

Степан Петрович поднял бровь, и парнишка тут же исправился.

– Тимофей. Симочкин. Друзья Фимой называют, – виновато улыбнулся он и потеребил воротник рубашки. Для кого выряжался-то, а?

Степан Петрович медленно встал, провел ладонью по давно уже седым вискам, а потом крепко, крепче, чем следовало, сжал руку новоявленного жениха. Фима задрожал еще больше, сглотнул. Но не отвернулся, глазки водянистые не отвел.

– Ой, пап, ну хватит! – Полинка чмокнула Степана Петровича в щеку и с нежностью взъерошила жиденькие волосы на голове Тимофея. – Чай будем пить? Давай показывай, что там мама с дачи передала. Яблоки есть? Я шарлотку тогда сделаю.

Степан Петрович опустошил тяжеленную сумку, груженную чуть ли не одними яблоками – Полинка их с детства безумно любила – и сел у окна. Оттуда удобнее было оценивать обстановку.

– Что там Тимка? Как в школе? – Полинка ставила на стол узорчатые чашки, а женишок-то и не подумал ей помочь. Ленивый что ли?

– Да хорошо Тимка. С Тасей, девчонкой соседской, днями гуляет, – Степан Петрович чуть смягчился, но буравить взглядом Фиму не перестал. А то еще расслабится. Вот еще.

– Хорошо, – Полинка кивнула. – Пап, я сейчас Снежке позвоню, она обещала проходки в Михайловку достать. А вы пока с Фимой пообщайтесь тут, ладно?

Фима кинул умоляющий взгляд на Полинку, но она только подмигнула ему и юркнула в комнату. Степан Петрович улыбнулся. По-акульи только немного, по-хищному. Спросил негромко, чтобы Полинка не слышала:

– Ну. Ти-мо-фей, – Степан Петрович пытался показать голосом, что имя-то у парня дурацкое. Но вышло не очень: у самого так деда звали, да и сына так назвал. – И давно вы с Полинкой знакомы?

– Т-так, – парнишка, видимо, хотел казаться не таким напряженным, и отхлебнул слишком много горячего чая. Тут же задергался от безысходности: и не выплюнешь же обратно в чашку, да и до раковины далеко. Пришлось глотать. На глазах Фимы выступили слезы, и он сдавленно просипел. – Два года. В библиотеке познакомились.

Степан Петрович прищурился.

– С Полинкой моей? В библиотеке? Да она ж наркоманка книжная. Все, что нравится, обязательно покупает. Я уже коробок десять на дачу оттащил. А по учебе все скачивает на планшет, – Степан Петрович, не отводя взгляда, тоже отхлебнул немало чая. Проглотил. Чуть поморщился от боли, да только так, чтобы лживый сопляк не заметил.

– А…мы… – Фима вытер испарину со лба. – В университетской библиотеке познакомились. Нам туда просто записаться надо было.

– А куда гулять ходите? – Степан Петрович, наконец, отвел взгляд от паренька. А то вдруг еще Полинке нажалуется, что папа тут его изводил.

– В музеи… В кино… На балет вот.

– Музеи она терпеть не может, – Степан Петрович хмыкнул. – А в кинотеатры никогда не ходит – темноты боится. Ну, на балет еще поверю, она ходит, если Снежана позовет.

Полинка выпорхнула из комнаты, заплетая волосы в крендельки. Щеки ее почему-то горели.

– Пап, Фим, а поехали на роликах покатаемся? Пап, твои у меня. А Фиме напрокат возьмем.

Степан Петрович кивнул, не без удовольствия заметив, что парнишка побелел и выпучил глазешки от страха.

Уже в парке Степан Петрович как бы по-отечески хлопнул нескладного Фиму по плечу. Тот держался на роликах очень неуверенно. Казалось, руку Полинкину схватил только для того, чтобы не упасть.

– А где же твои ролики, Фима?

– Пап, – Полинка кинула укоризненный взгляд на Степана Петровича. – Его ролики сломались. А новые пока не купил.

– А-а-а, ну, если так…

В принципе, Степану Петровичу даже нравилось ездить рядом с испуганным и трясущимся Фимой. Сразу силы появлялись, казалось, что молодость, никуда и не уходила.

Уже вечером, проводив Фиму, Полинка свернулась на диване калачиком, а голову положила на колени отцу. Он гладил ее косички, вспоминая, какой маленькой и хрупкой она была, когда он впервые ее увидел. Почти двадцать лет прошло, а все как будто бы и не изменилось. Он поседел, Сашка поседела, а Полинка все так же вяжет себе крендельки и улыбается солнечно и ласково.

– Полюша, доченька, – осторожно сказал Степан Петрович. – А тебе сильно Фима нравится?

Полинка напряглась, головой заерзала.

– Пап, он правда хороший. С высшим образованием. Все, как ты хотел.

– Да вы же разные совсем, ну…

Полинка засопела.

– Пап, он хороший.

– А ролики не любит…

– Пап…

– И врун, кажется…

– Пап! – Полинка подскочила. – Вы мне что с мамой говорили? Чтобы мальчик из хорошей семьи был? Фима из хорошей. Чтобы образование высшее? Так Фима вообще скоро кандидатом станет. Иди спать, пап. И глупостей не выдумывай.

Степан Петрович вернулся к жене и долго-долго ей про Фиму рассказывал. Может, приукрасил немного кое-какие моменты, а, может, и наоборот, невольно Фиму очернил, да только Сашка нахмурилась и долго-долго из угла в угол ходила. А потом сказала, наконец:

– Степ, да ведь и мы с тобой разные, правда? А вот сколько лет уже…

– Нет-нет, ты не сравнивай! Мы по-другому разные, не как они. А они глупые, а не разные. Вот они какие, – Степан Петрович шляпу натянул, да снова к яблоням пошел – надо же Полинке на сушку насобирать.

Через пару недель Степан Петрович не выдержал, снова к дочке в гости собрался. Фиму вновь застал у нее. Да только вид у парнишки очень измотанный был, будто бежал от самой остановки, что за два квартала от Полинкиной квартиры стояла.

Степан Петрович дождался пока Полинка на балкон выйдет, да Фиму к себе и притянул.

– Тимофей, ты, я вижу, парень толковый… Ты мне скажи, будет Полинка с тобой счастлива, а? Ты чего это жениться-то на ней удумал? Вы же разные. Раз-ны-е.

Парнишка вытянулся, оттого стал еще больше походить на розовощекого червя, и обиженно затараторил:

– А вы, Степан Петрович, не стойте на пути любви! В груди моей жар, а в мыслях только Полечка! Уж дороже ее и на целом свете нет! Красивее ее девушек я никогда не видел, понятно вам? Она умная, нежная, а волосы у нее какие! Как сено на закатном солнце, вот какие! А улыбка ее – два ряда жемчугов!.. А руки ее…

– Ну-ну, не горячись. – Степан Петрович, ошарашенный, отступил к раковине. И глаза у женишка так и блещут. Может, и правда любовь такая сильная?

А Полинка зашла, телефон к груди прижимает, да глупо улыбается. Услышала, наверное, Фимины слова. Обрадовалась.

Степан Петрович от дочки уехал, а на сердце все равно беспокойно. Пусть горячится Фима, пусть словами красивыми сыпет, да только не пара он для его Полечки. Не пара.

А через месяц звонок. Полька огорошила. Так, мол, и так. Расстались. Теперь другой у нее появился. Даней зовут. Степан Петрович – сразу в город сорвался. А Сашка смеялась над ним, да все просила дочку в покое оставить.

Даня оказался сердитым на вид, широкоплечим. А еще, кажется, туповатым. На все вопросы сухо отвечал, на Полинку даже не смотрел, хмурился.

Степан Петрович всю ночь уснуть не мог: перед собой видел горящие Фимины глаза. Пусть худой, пусть ролики не любит. За то Полинку любит по-настоящему.

На следующий день разыскал Степан Петрович Фиму в университете, благо, фамилию запомнил, да покаяться решил. Шагнул к нему, руку протянул и говорит:

– Фима! Ты прости меня, пожалуйста! Это я Полинку тебя бросить подговорил. Все на мозги ей капал. Не такой, не такой, вот она и поддалась… А сейчас приехал, а у нее дома страшилище… Нелюдимый какой-то парень, да и вообще на обезьяну похож. Возвращайся, Фим!

Фима улыбнулся так ласково, не дрожал больше почему-то. Руку протянул, конечно, пожал. Но головой покачал отрицательно:

– Эх, Степан Петрович, вы что, Полинку не знаете? Она же всегда все по-своему делает. Тут дело в другом. Не был я никогда Полинкиным женихом, вот как.

Степан Петрович опешил. Макушку почесал.

– Да вы не удивляйтесь так. Ей же все хотелось вас порадовать. А Даня он… – Фима поджал губы. – Фитнес-тренер, без высшего. Читает чуть ли не по слогам, мда… Да и семьи хорошей нет. Детдомовский он тоже. – Фима пожал плечами. – Но главное, что Полинку любит. И она его, очень-очень. Все по телефону с ним трещала, когда вы у нее гостили. Вы уж на них не сердитесь. Поля думала, что после меня Даня вам покажется завидным женихом…

– А как же это, Фима?.. – Степан Петрович потер лоб. – А волосы там как закат, а глаза горящие… Неужели ты ее не любишь совсем?

– Ой, Степан Петрович, как друга-то, конечно люблю. Мы с ней с первого курса в театральный кружок вместе ходили. Вот она меня, – Фима развел руками, – И привлекла.

Степан Петрович вернулся на дочкину квартиру и рассеянно осмотрел коридор. Ролики – одни Полинкины, а другие – мужские, большие. Куча обуви, и зимней и летней. И, что самое главное, тоже мужской.

Степан Петрович зашел на кухню и уселся рядом с будущим зятем.

– Так. Ты, значит, живешь здесь?

– Живу.

Прямо ответил, без обиняков. И в глаза прямо посмотрел. Не боится.

– И сколько?

– Полтора года уже. – Даня отломил огромный кусок батона и макнул его в банку яблочного варенья. – Выгонять будете?

– Так ты, значит, на Полинке моей жениться собрался?

– Собрался. И женюсь, – Даня с причмокиванием облизал пальцы, по которым стекало варенье. Специально, что ли, бесил?

Степан Петрович закрыл лицо руками. Сдавленно спросил.

– А Полинку мою хоть любишь?

– Люблю.

Твердо сказал. Уверенно.

– Докажи. – Степан Петрович усмехнулся. – Вот на что ее волосы похожи?

– На волосы, – Даня приподнял бровь. – А что?

– Нет, ты не понял меня, – Степан Петрович сжал кулаки под столом. – Какие они?

Даня улыбнулся. Глупо так, по-детски. Лицо его преобразилось, мягче стало.

– Родные.

Степан Петрович усмехнулся, но подумал, что так и есть. Родные, пожалуй, лучший эпитет, который можно было подобрать.

– Хорошо. А улыбка ее какая?

Даня лапищу свою к груди прижал. Заморгал быстро.

– Теплая.

Степан Петрович встал со стула, отломил и себе батона, да и пошел на остановку. Тут дальше сами разберутся. Разные, не разные. Главное, что друг друга любят.

Нинка и немножко нервно

…"Дура,

плакса,

вытри!" —

я встал,

шатаясь, полез через ноты,

сгибающиеся под ужасом пюпитры,

зачем-то крикнул:

"Боже!",

бросился на деревянную шею:

"Знаете что, скрипка?

Мы ужасно похожи:

я вот тоже

ору —

а доказать ничего не умею!"

Музыканты смеются:

"Влип как!

Пришел к деревянной невесте!

Голова!"

А мне – наплевать!

Я – хороший.

"Знаете что, скрипка?

Давайте —

будем жить вместе!

А?" – мягко закончила Нина. Она стояла на сцене, разгоряченная и счастливая. Грудь ее взволнованно поднималась, щеки пылали, взгляд, полный звезд уперся в темный потолок актового зала. Ей аплодировали, долго и протяжно. Читать Маяковского так, как читала она, не дано было никому. Казалось, она через года протянула руку к почившему поэту, и он крепко ухватился за нее, вернулся в мир говорить устами юной девушки то, что не успел сказать при жизни.

Нина любила Маяковского больше жизни. А еще она любила Вадика. Он сидел в первом ряду, нахально щурясь и улыбаясь ей.

– Вроде, неплохая Нинка, да? – шепнул он другу, сидевшему рядом.

Толик не ответил. Он аплодировал с такой силой, что отнимались ладони. Звенящий голос Нины проникал в самое его сердце, прочно занимая там место на долгие годы.

– Э, Толик, ты че, – Вадик недовольно ткнул друга под ребро, когда тот подскочил на ноги.

Вадик сам подал руку Нине, сходящей со сцены, и провел к ее месту.

– Ты че на нее так смотришь, Толик, я не понял? – настойчиво повторил Вадик.

– Уже и посмотреть нельзя? – Толик еще раз тоскливо обернулся в Нинину сторону, но, встретив гневный взгляд друга, нахмурился. – Нина-то тебе зачем? Ну, готовит она тебя к экзаменам, за тебя все решает. Но в другом смысле она же тебе не нужна.

– Это в каком таком смысле? – Вадик наклонился к другу и легко стукнул того по макушке. – Я, может, на ней жениться хочу. Хорошая она. Борщ ты ее пробовал? А я пробовал.

Толик заметно побледнел и откинулся на спинку кресла. Шум в зале внезапно затих. Толик знал, что такая красивая, такая умная и добрая Нина не выберет никогда его – глупого ботаника в толстых очках. Вадик был другим, он девушкам нравился. Влюблялись в него многие. Да вот только он никого, кроме себя, не любил.

* * *

На свадьбе Толик громко и надрывно кричал «Горько!», напился так, как никогда не напивался. А по пути домой уселся на лавку и рыдал, как обиженный ребенок. Толику было больно. По-настоящему, по-человечески больно.

Общаться с Вадиком и Ниной перестал Толик, когда им минуло за тридцать. У четы уже подрастали двое детей, а Толик не мог видеть, как гаснет огонь в Нининых глазах, как забывает она стихи. Как забывает саму себя.

* * *

Нина стояла на остановке, нервно дергая Олежку за руку. Сын все время рвалась за воробьем, а светофор почти загорелся зеленым. Благо, получилось пристроить в ближайший садик, через дорогу. После младшего нужно завести в школу среднюю – Машку, там у классной руководительниц снова были какие-то вопросы.

В проезжающем мимо автобусе Нина рассмотрела свое отражение и раздраженно отвернулась. Она все еще не свыклась с той блеклой полной женщиной, которая преследовала ее от зеркала к зеркалу.

Старший сын, Крилл, уже целый год жил отдельно, а Света выросла достаточно, чтобы присматривать за младшими, и Нина устроилась на работу. Старый друг мужа, Толик, с радостью взял ее к себе учителем. Нина мечтала вновь вернуться к литературе, но она боялась, что не сможет разжечь в себе той искры, которая горела в ней в юности. А учить чему-то невозможно, если ты не одержим предметом. Как вызвать интерес к тому, что ты сам находишь скучным и посредственным?

Толик отчего-то избегал ее, но зарплату платил исправно, претензий не предъявлял никаких, горячо рекомендовал ее родителям.

Нина готовила ужин, а в голове звучало привычное: «Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: "Хорошо, хорошо, хорошо!"

– Вадик, слышишь? Я вот решила с ребятами весенние чтения провести.

– Хорошо, хорошо, – раздалось с дивана. Вадик не привык отвлекаться по мелочам.

– Вадик. А ты помнишь, как я стихи читала? Я хорошо читала?

– Нинка, че ты мямлишь там? Я помню, что ли, как ты читала? Дурью маялась. Готово скоро будет?

– Скоро, скоро, – ответила Нина.

Она отвернулась к окну и заплакала. Тихо беззвучно, от невыносимой, щемящей тоски.

Словно почти двадцати лет не было. Словно она – все еще молодая девчушка, а лишние килограммы, годы, чужие люди вокруг – не ее. Ей подкинули и все тут.

* * *

Восьмого марта Нина сидела в школе. За окном стемнело, а тетради так и не хотели заканчиваться. Отчетов еще поднакопилось, электронных дневников…С детьми Нина любил работать, а вот с документами – нет.

В коридоре раздались гулкие шаги, дверь плавно отворилась.

– Анатолий Степанович, я скоро ухожу! Я домой возьму, – Нина торопливо встала со стула и принялась собирать тетради.

– Нин, ну чего ты, какой Анатолий Степанович, – Толик по-детски улыбнулся. – На какую тему сочинения?

– По Маяковскому, – Нина хохотнула. – Ой, что пишут… – женщина опустилась на стул и закрыла лицо рукой.

– А помнишь, как ты его читала?

Нина нахмурилась, ожидая, что Толик насмехается над ней. В его вопросе она услышала горькое: «Эх, что же с тобою стало…»

Но Толик смотрел ясно и прямо, щеки его вдруг запылали. Он быстро вышел, оставив Нину одну. Она перевела взгляд на телефон, где толпились смски от детей и коллег с поздравлениями, и смс от мужа: «Я сегодня у Сереги останусь. День рождения».

Нина закончила проверять тетради, устало размяла спину. Прочла смс от Светы: «Мелких уложила. Машка у подружки. Поехала к Кирюхе, завтра приедем вместе».

– Девятый час, девятый час, – запричитала Нина, но уходить с работы ей не хотелось. Дома былаее жизнь, ее семья, но Нина слишком устала.

– Нин, это, с праздником, – Толик вошел тихо и незаметно.

В руках – букет кустовых роз. Такие всегда любила Нина. Что-то внутри у нее болезненно дернулось, словно хотело вырваться наружу. Нина тихо прошептала:

– Спасибо, Толик.

Он довез ее до дому. Нина долго сидела в машине, теребя ключи. Адрес Толику называть не пришлось: он его отлично помнил.

– Толь, не нужно ничего этого, ладно? – Нина последний раз зарылась лицом в розы, вдыхая сладкий аромат, и убрала их на заднее сидение.

– Нин, я ж просто поздравить, ты что? – Толик вцепился в руль со страшной силой.

– Я мужа люблю. У нас четверо детей, – Нина вышла и засеменила к дому, пытаясь не опьянеть от аромата любимых роз.

– Когда он тебе последний раз цветы дарил? – ударил ей в спину хлесткий крик Толика.

* * *

– Мамуль, с праздником! – Кирилл зашел в комнату с охапкой хризантем.

Светка – с большим тортом. Сенька крутился в ногах, пытаясь понять, по какому поводу праздник, Машка прилежно накрывала на стол.

– А отец где? – угрюмо спросил Кирилл.

– Да он…

– Снова дома не ночевал? Мама его сейчас снова защищать начнет.

– Кирюш, ты только папе про новое дело не рассказывай, – Нина заприметила из окна благоверного. – Не поймет он.

– Мам, вот у тебя было увлечение, а?

– Было, конечно, Кирюш, – Нина мягко улыбнулась. Сынок ее всегда таким серьезным, рассудительным был. Не в отца пошел.

– И у меня есть. И разве плохо, что оно приносит прибыль? Я уже ремонт сделал, мастеров нанял. Мы в понедельник открываемся. Угадай, кто будет первой моей клиенткой?

– Я? – спросила Машка, слизывая с пальца торт.

– Ты – вторая.

– Эй, – Света толкнула брата локтем, на ходу протирая тарелки.

– Ладно, Машка. По старшинству, ты третья, – Кирилл рассмеялся.

– И по какому поводу веселье? – отец тяжело ввалился в квартиру. От него несло алкоголем и женскими духами.

Нина тяжело вздохнула. Ей было стыдно, что дети это видят.

– Я открываю салон красоты, – закидывая в рот помидор-черри, ответил Кирилл. Уже все оформил.

– Че-е-е? Как эти что ли? Типа бабский салон? А замуж ты не выходишь, нет?

– Пап, все давно решено. И я буду стилистом, тебе не повлиять на это, понимаешь? Иди, проспись. А мы будем праздновать мамин день рождения.

– Я, может, тоже праздновать хочу!

– Уже напраздновался, пап, иди, – Светка затолкала отца в комнату, и, как ни в чем ни бывало вернулась к столу.

– Ой, Кирюш, может, ну его? – Нина не помнила, когда последний раз была в парикмахерской. Кажется, года два назад подравнивала кончики.

– Мам, – ты у меня такая красивая, – Кирилл щелкнул Нину по носу. Так она ему делала в детстве. – Просто расслабься.

* * *

– Нина Анатольевна-а-а-а, а вы чего такая красивая? У вас день рождение что ли?

– День рождениЯ, Павлик, – на автомате поправила Нина. – Нет, не сегодня.

Она суетливо перебирала страницы учебника. Ногти, покрытые ярким лаком, макияж, новая прическа – заставляли ее чувствовать себя неловко. Нина очень волновалась. А что будет, когда зайдет директор? Что скажет он? Не выгонит ли, не уволит?

Толик подоспел к началу открытого урока. С удовольствием слушал стихи, но только мельком поглядывал на Нину.

Она ожидала, что он будет смотреть на нее иначе. Не так, как смотрел раньше. Нина задумалась, уставившись в одну точку. А как он смотрел раньше? Живо, внимательно, понимающе. Всегда, и в юности, и сейчас. Прошло много лет, а он по-прежнему оказывался рядом, когда это было нужно. Нина подняла глаза на Толика и встретила его равнодушный взгляд. Она тяжело вздохнула.

Толик задержался в кабинете, ожидая, пока все выйдут. Он сел на парту и уставился в пол.

– Анатолий Степанович, с занятием что-то не так? – Нина нервно заправила прядь белых волос за ухо.

– Поговорить я с тобой хочу. Давно хочу, Нин. – Толик не поднимал взгляда от пола.

– У меня есть муж, Толик, ты же знаешь, – начала Нина…

– Да не об этом я! – вспылил Толик. – Ты посмотри на себя, Нинка!

– Ярко, да? – Нине захотелось расплакаться. Она начала ковырять красный лак на нарощенных ногтях.

– Мишура это все, Нинка! Ми-шу-ра, понимаешь? Ты на себя что-то налепила, накрасила…Волосы еще нарастила что ли? Да посмотри на себя, ты чахнешь! – Толик неожиданно взял лицо Нины в свои ладони. Он был так близко, что горячее дыхание его обжигало ее кожу. – Ниночка! Ну, как случилось все это с тобой?! Скажи мне, родная? – Толик прижался лбом к Нининому лбу, а та сразу же вырвалась.

– Нина, блеска твоего нет, силы нет твоей, Нина! Я боюсь за тебя! Не прошу у тебя ничего, ничего не требую. Уходи от него только, уходи, Нин!

– У нас дети, – прошептала Нина, глотая слезы.

– Ну, какие дети? Кирюха женился, Светка совсем взрослая. Машка – подросток уже. Нужен им с Олежкой такой отец, Нина? Ответь мне?!

– У меня муж. И я его люблю, – Нина вышла из кабинета с твердым намерением подать заявление по собственному желанию.

* * *

"Боже!",

бросился на деревянную шею:

"Знаете что, скрипка?

Мы ужасно похожи:

я вот тоже

ору —

а доказать ничего не умею!"

Музыканты смеются:

"Влип как!

Пришел к деревянной невесте!

Голова!"

А мне – наплевать!

Я – хороший.

"Знаете что, скрипка?

Нина перевела горящий взгляд на Толика. Она уже третий год была свободна. Уже третий год была жива. Она работала в душном офисе, но каждую субботу приходила в один и тот же литературный клуб. Там рассказывали стихи, пели, обсуждали, заваривали терпкий чай. Там наслаждались мгновеньем.

Сегодня в клубе стало на одного человека больше. Толик не мог сдержать улыбки, уголки рта его дрожали. Он вновь видел Нину. Не помолодевшую, нет. Она не похудела, блеклые волосы снова отросли, а ногти не стали красными. Он видел Нину возвышенную, Нину поющую, Нину счастливую. Она улыбнулась краешком губ, и прямо, теперь совершенно ничего не стесняясь и не боясь, закончила:

Давайте —

будем жить вместе! А?"

Шуша

«Так. Кефир – однопроцентный, творог – обезжиренный. Может быть, взять еще этот сырок? Нет. Нельзя. В таком возрасте уже себя не побалуешь».

– Розе-е-е-етка! – ужасным визгом резануло по ушам.

Роза обернулась. К ней на всех порах неслось облако в розовом плаще и клетчатых колготках. Что за чудо?

Облако налетело на Розу, облобызало ее щеки, оставляя маслянистые следы, а потом схватило за руки и еще раз со вздохом сказало:

– Розе-е-етка!

Роза, наконец узнав университетскую подругу, сдержанно улыбнулась.

– Здравствуй, Марго. Очень рада тебя видеть.

Роза не была рада видеть Марго. По стечению обстоятельств они вместе прожили четыре года в общежитии. Марго постоянно плакалась, что материал, который им задают, просто невозможно выучить, а сама, порой даже не раскрывала книги. Роза же упорно трудилась изо дня в день, успевая не только учиться на «отлично», но и стажироваться в одной из крупных фирм их городка. Когда они выпустились, Роза – с красным дипломом и уже подписанным трудовым договором, а Марго – с пустой головой и нулевыми перспективами, Марго сказала, что Розетке просто повезло. Мол, в жизни все решает не труд, а связи, знакомства, деньги. Она еще вечно приплетала к разговору зажиточного дядю Розы, хотя с тем она не общалась со школьных лет.

– Розе-етка. – Марго вздохнула, осматривая Розу. – Ничуть не изменилась. Все так же в пиджаке, в костюмчике. Ой, горе ты мо-е-е! Небось, до сих пор одна? И не одиноко тебе? Без семьи, без деточек?

Роза сглотнула, провела рукой по тугому пучку на затылке и мысленно досчитала до десяти. Ведь послать старую подругу за тридевять земель, да еще и в продуктовом, да еще и громко и у всех на виду, было бы дурным тоном. Очень дурным.

– Пока живу одна, – едва разнимая губы, сказала она. Спрашивать, как живется Марго, не хотелось. Но выслушать это, по всей видимости, придется.

– А у меня вот третий уже, Розеточка, представляешь? – Марго, глупо улыбаясь, хлопнула себя по животу. – И с мужем живем душа в душу. Может, познакомить тебя с его другом каким? Ох, мне так тебя жаль, Розеточка!

Маргарита скорчила скорбную мину, и принялась гладить руку Розы. Та ее одернула. Не любила, когда ее трогают.

– Эй, Ритка, твою налево! – обросший трехдневной щетиной благоверный Марго подошел ближе и неласково стукнул ее по плечу. – Долго я тебя ждать буду! Трындишь и трындишь тут!

Он сальным взглядом осмотрел Розу, почесал голову – на рубашку не первой свежести тут же опали хлопья перхоти – и добавил: Здра-а-асьте!

– Ой, солнышко, а я тут про тебя! Может, познакомим Розеточку с кем? Одна же живет, пропадает!

Роза тряхнула головой, удивляясь самой себе. Надо же, уже несколько минут терпит этот балаган. Она схватила с полки кефир, пару йогуртов и, поспешно кивнув, ретировалась к кассе. Когда она уже убирала покупки в пакет, заметила Димку – мальчишку из соседней квартиры. Они не были знакомы, просто Роза практически каждый вечер выслушивала крики его сварливой матери. Мальчишка хитро улыбался.

– Ты почему один? – Роза посмотрела в окно: на улице почти стемнело.

– А мама за солью отправила, – Димка и правда пробил одну соль и учтиво подождал соседку.

Пока они шли к подъезду, Димка все время фыркал, видимо, вспоминал какие-то шутки. Но Роза не придала этому особого значения. Мало ли, что в голове у второклашки. Пусть идет и радуется жизни.

Дома Роза наконец-то сняла каблуки, распустила волосы, поужинала легким салатиком и сразу села на велотренажер – это всегда приводило в порядок мысли. Но сегодня Розе почему-то было неспокойно. Нет, она и не думала о Марго, о глупом разговоре не имеющем никакого смысла. Только вдруг потянуло холодом одиночества от увешанных картинами стен, от пустующих комнат, от свободных полок в больших шкафах.

Роза и не заметила, что вот уже несколько минут сидит неподвижно, вперившись растерянным взглядом в пол, и только дверной звонок выдернул ее, наконец, из пугающего транса.

Впрочем, Роза не сразу поняла, что звонят именно в ее дверь – у нее уже очень давно не было гостей, она уже и не помнила, как звучит ее звонок.

Роза тряхнула головой, вновь пытаясь прийти в себя. Да что с ней такое? Она привыкла к строгому порядку во всем, и незапланированные мысли выбили ее из колеи.

На пороге стоял Димка и заговорщически улыбался. На плече его сидел пушистый заморыш – серенький полосатый котенок.

– Ее зовут Шуша! – со всей важностью, на которую только был способен, объявил мальчонка.

– Десятый час, Дим, – Роза с недовольством посмотрела на наручные часы, которые почему-то не снимала даже дома. – Тебе чего надо?

Мальчик насупился, почесал пухлой ручкой котенка, и тот сразу замурчал. Причем громко так, как взрослый зверь.

– Мама не дает оставить. А у Шуши хвостик больной. Вдруг умрет?

Роза сразу поняла, что от нее требовалось. Она усмехнулась и покачала головой.

– Дим, ты в своем уме? Это чудище блохастое?

Мальчонка кивнул.

– И грязное оно, отсюда вижу.

– Еще и хвостик в ранках, – Димка шмыгнул носом. – А на улице дождь. Мама сказала совсем выкинуть.

– Так пойди и выкинь, – Роза потянула дверь на себя, заканчивая бессмысленный разговор.

– Стойте! – взвизгнул Димка. – Стойте! Я там, в магазине, все слышал. Тетка вас назвала Розеткой. Это смешное прозвище, не страшное. А, значит, и вы не очень страшная! И вы одна живете! В такой большой квартире! Но неужели у вас не найдется малюю-ю-юсенького уголка для Шуши?!

Зверь снова заурчал, на улице вновь прогрохотал гром. Роза тяжело вздохнула и взяла котенка брезгливо, двумя пальцами.

– Ладно, сегодня поспит на ковре, а завтра отдам в приют.

– А если в приюте ей кто-то плохой попадется? – Димка снова принялся тереть нос. – А так она у вас будет. Я с ней даже играть смогу.

Роза покачала головой и закрыла дверь. Она уже предвкушала бессонную ночь и огромные синяки под глазами назавтра. Чудище точно будет мяукать, обгадит ковер, обдерет когтями все, до чего сможет дотянуться…

Но чудище спокойно сидело возле обувной полки и смотрело на нее. Роза налила немного молока в фарфоровое блюдце, мысленно посетовав на то, что дорогой сервиз претерпит такое унижение, приняла душ и легла спать.

Наутро она нашла чудище спящим на коврике возле ее двери. Оно не мяукало, не гадило. Только во сне смешно плямкало и чуть дергало лапками.

Подумав немного, Роза решила, что ей катастрофически не хватает времени. А тут еще приюты какие-то. Ищи их, добирайся. Гораздо проще будет вернуть животину на улицу, откуда та и пришла.

Роза накинула на плечо сумку, взяла на руки котенка – тот постоянно смотрел вверх, будто пытался что-то рассмотреть в ее лице, и мягкими лапками трогал ее за подбородок. Роза брезгливо отодвинула животное от себя, и, посадив возле подъезда, села в такси и умчала на работу.

Вслушиваясь в раскаты грома за окном, Роза ни разу не вспомнила, что выкинула животное на улицу. Да, если бы даже и вспомнила… Это ведь естественный отбор. Не выживет, ну и поделом ему.

Роза ушла домой пораньше – необходимо было провести одни неформальные переговоры по скайпу. Она торопливо выскочила из такси, посетовав на себя, что не взяла зонтик, и легкими шагами добежала до подъезда. Возле двери она удивленно отшатнулась. В луже, натекшей из сточной трубы, сидел Димка. Он буравил ее взглядом из-под капюшончика и то и дело вытирал бледной ручкой нос. Из-под куртки выглядывала взъерошенная Шуша.

– Димка, ты чего?! Мокрый весь! А ну быстро вставай. Ключи забыл что ли? – Роза распахнула дверь.

– Жалко вам меня, тетя Роза?! – Димка вскочил на ноги и разревелся. – Меня жалко, да?! А котика не жалко совсем?! – Мальчишка растягивал слова. Изо рта его стекала слюна, из носа – сопли. – Она ведь тоже маленькая! Тоже ребенок! Вы бы мне ее отдали! Зачем выкидывать, тетя Роза, а?! Зачем под дождь?!

Роза сглотнула. Почему-то она не разозлилась, как обычно, а расстроилась. Димка и впрямь выглядел очень несчастным.

– Ну, заходи, – виновато пролепетала зам. директора крупного холдинга. – Заходи. Заболеешь.

В лифте Димка продолжал всхлипывать и смотреть на нее исподлобья. Ручонками он елозил по мокрой шерсти чудовища. Оно, как ни странно, все равно не мяукало. Мурчало только громко-громко. Розе его даже жалко стало. Хотя вот прибился зверь к Димке, знал, кого выбирать… Эх, нахальная кошка.

Возле своей квартиры Димка остановился и шмыгнул носом.

– У меня дома никого. Можно к вам, злая тетя Роза?

– Ой, давай без этого. – Роза распахнула дверь и быстро пошла на кухню, откуда шел холодный воздух. Утром так торопилась, что забыла закрыть окно.

Она вернулась в коридор и покачала головой, увидев, какая грязная лужа натекла с Димки и его питомца на баснословно дорогой паркет. Ох, кажется с визгом «Ро-о-о-о-зетка» в ее строго упорядоченную и мирную жизнь ворвался хаос.

– Ну, чего стоишь? Иди в душ, а я тебе свои вещи дам. Обмотаешься, – Роза хмыкнула.

– И Шуше можно? – с надеждой спросил Димка.

– Ой, идите уже. Мне не до вас.

Роза сунула мальчишке одну из старых пижам и полотенце, а сама убежала включать ноутбук.

Ох, пока она будет говорить, они ведь просто разнесут ее квартиру… Квартиру, в которую вложено столько денег и сил.

– Добрый день, Степан Петрович! – Роза очаровательно улыбнулась. – Очень рада, что вы решили провести переговоры…

Солидный мужчинка на экране то и дело расплывался. С перерывами он сказал:

– Прошу… прощения…в деревне сейчас связь… не очень… Не хотелось… Уезжать от семьи…

– Да-да, я все понимаю, – Роза опять улыбнулась, хотя и совершенно не понимала, как можно было на пару неделек не уехать в город для заключения такого контракта. – Итак, наши условия…

Из ванной раздался детский визг и Роза, испугавшись, обернулась.

– Итак, Степан Петрович… – попыталась вернуться к разговору она.

– У вас… там дети? Что-то…случилось?..

– Тетя Роза-а-а-а-а-а-а, – громко позвал Димка.

Роза покраснела и сжала губы. Голова стала горячей. Если она упустит этого Степана Петровича, шеф ее просто съест…

– Прошу прощения, – пролепетала она, вскочила со стула и решительно ворвалась в ванную, – Дима, блин!

Мальчонка стоял, укутавшись в огромную пижамную рубашку и штаны. В раковине лежал котенок, неестественно раскинув лапки. От хвоста его тонкой струйкой бежала кровь.

– Она не просыпается! – Димка испуганно сжал кулачки. – Я хотел ее помыть, а из хвостика кровь потекла-а-а-а-а-а!

Роза, проклиная все на свете, вернулась к ноутбуку и сказала:

– Степан Петрович, я прошу прощения… Это так глупо… Но не могли бы мы поговорить в другое время? Мне бы хотелось все обсудить, но в моей ванной сейчас испуганный ребенок и окровавленный кот. Конечно, они не мои, но куда их деть я совершенно не представляю.

Щекастый мужик улыбнулся и кивнул.

– Я все понимаю… Удачи… Буду ждать звонка.

Уже сидя в такси, с обувной коробкой в руках, Роза удивленно осмотрелась. Какого черта? Почему она сейчас мчится в ветклинику, вместо того, чтобы договариваться о по-настоящему важных вещах?

Телефонная трель отдалась болью в голове. Ну, конечно, босс. Кто же еще.

– Ну, как там наш Степан Петро-о-ович? – голос у шефа был такой, будто онсжимает в руках бутылку с шампанским и едва сдерживает себя, чтобы не сорвать пружину с пробки.

– Мы не договорили. Мне пришлось уехать. – Роза сразу же чуть отодвинула телефон от уха. Как она и предполагала, трубка разразилась такой громкой и невообразимо мерзкой руганью, что она поморщилась. Роза, не попрощавшись, нажала на «Отбой».

– Трудный день? – тихо спросил таксист и осторожно поглядел на Розу в зеркало. Словно чуть-чуть ее побаивался.

Роза не ответила.

– Я вас подожду около клиники, хотите? Не придется вызвать новую машину.

– Да, это было бы удобно. Спасибо.

Роза опустила взгляд на обувную коробку и постаралась возненавидеть котенка всей душой, но у нее ничего не вышло. Зверь очнулся и теперь льнул к ее ладони мокрым носом, облезлый окровавленный хвост его чуть виднелся из-под полотенца.

В ветклинике Розу встретила совершенно ужасная дамочка. Вся в розовом, на голове заколочки с собачками… Бр-р-р…

– Вы подобрали коте-е-е-еночка? – елейно протянула она. – Конечно же, мы сможем сделать все, что в наших силах. Итак, доктор сейчас осмотрит… Как зовут котика?

– Шуша, – машинально сказала Роза. А она и не думала, что запомнит, как Димка назовет зверя.

– Придется сделать операцию, удалить часть хвостика. Плюс санитарная обработка, курс антибиотиков…

– Сколько? – сухо спросила Роза.

– Двадцать две тысячи восемьсот пятьдесят рублей.

Роза, проклиная себя, Димку и зверя, расплатилась картой.

– С котиком что-то случилось? – водитель обеспокоенно оглядел пустые руки Розы.

– Будут делать операцию. – Роза откинулась на сидение. Она почему-то безумно устала, в ушах ее звенело. К переговорам со Степаном Петровичем она готовилась последние три месяца, а полгода перед этим выбирала подходящую для слияния компанию…Теперь же все рухнуло. Совершенно точно рухнуло из-за тупого крика «Розе-е-е-етка».

– Хотите чаю? – водитель протянул Розе бумажный стаканчик. – Я сбегал, тут недалеко. Хотя вы похожи на человека, который пьет кофе, но мне почему-то показалось, что вам сейчас нужен травяной чай.

– Давайте уже поедем, – раздраженно сказала Роза, но приняла стаканчик. Запах от него и вправду шел изумительный.

Роза вышла из машины, даже забыв попрощаться с водителем, поднялась к себе, пытаясь придумать, как же вновь вывести Степана Петровича на переговоры, и чуть не вскрикнула, увидев на пороге своей квартиры Димку. Она и забыла, что мальчишка отказался уходить домой.

– Я ее выкинула. Отвезла подальше, чтобы ты не нашел, и выкинула, – Роза стянула туфли и устало вздохнула.

Димкины глаза тут же наполнились слезами, щеки покраснели. Роза, спохватившись, улыбнулась и сказала:

– Да успокойся ты. Операцию ей сделают. Вечером позвонят, завтра можно будет забирать. Иди-ка ты домой, Димка. Я тебе завтра все расскажу.

На следующий день Роза впервые сама позвонила в соседскую дверь. Открыла, вероятнее всего, мама Димки, так Роза ее себе и представляла.

– Добрый вечер, я могу войти?

– Ну, проходи, – грузная женщина чуть отошла, освобождая проход по захламленному коридорчику.

Роза поежилась от такого обращения, но все же прошла на светлую кухоньку и села к столу.

– Ваш сын принес мне котенка. Я отвезла его в клинику, его там пролечат. После этого, я думаю, вы сами найдете для него приют? – сразу приступила к делу Роза. Ей поскорее хотелось убраться отсюда.

– С чего это? – соседка нависла над Розой. От нее несло чересчур сладкими духами и явной неприязнью.

– Ну, как же? Дима нашел ее, выходит, эта проблема ваша, а не моя.

– Э, нет. Так не пойдет. Зверя хоть собакам скармливай, я на эту дурь не собираюсь тратить ни минуты времени.

– Но как же Димка? Он ведь полюбил котенка? Он расстроится, – Роза опешила.

– Ну, поплачет и забудет. Толку-то? Или, думаешь, если ты важная такая, можешь мне рассказывать, как ребенка растить, а? Своих заведешь – им и указывай.

Роза вышла из соседской квартиры чуть раздосадованной и озадаченной. Зачем тогда вообще заводить детей, если вам наплевать на их чувства?

Котенка привезли вечером. Он ходил чуть кривовато, обрубок хвоста торчал вверх, а голова в смешном воротнике тянулась к земле. Уже к ночи, когда Роза нехотя напоила его молоком, котенок аккуратно забрался по ее домашним штанам к ней на колени, а оттуда – на самое плечо. Котенок свернулся клубочком и заурчал. Розе мешал пластиковый воротник, она все еще боялась, что зверь заразен, но, почему-то, не пошевелилась. Словно мягкое, теплое, нуждающееся в ней существо, неожиданно сделало уютнее не только вечер, но и всю Розину жизнь.

В дверь позвонили, и Роза аккуратно, чтобы не разбудить, переложила чудовище в руку и пошла открывать. На пороге стоял вчерашний таксист и почему-то виновато улыбался. Словно не должен был подниматься и позволять себе ее беспокоить. Он держал руки за спиной и переминался с пятки на носок.

– Добрый вечер. Вы у меня забыли зонт.

– О, спасибо, – Роза даже улыбнулась и протянула руку.

Вместо зонта таксист вдруг вложил в ее ладонь букетик хризантем. Роза оторопела и отступила к двери, котенок в ее ладони сладко зевнул.

Первым Розиным порывом было сказать, что это чересчур, что таксист, вероятнее всего, принял ее за кого-то другого. Это не запланировано, у нее еще куча дел, так просто не должно быть! Но вместо этого Роза оглянулась, представляя свою неживую и пустую квартиру, вслушалась в мурчание кота, и впустила в душу благословенный хаос.

– Хотите чаю? – тихо спросила она.

Ускользающий человек. Вместо послесловия

– Ма, – Тимка протиснулся в шкаф и с трудом закрыл дверцуу. Вдвоем им стало там уж очень тесно. – Так ты мне скажи, все люди из рассказиков твоих – наши знакомые? Я читаю, там и про Полинку есть, и про Тасю ее, даже про ее маму. Только вот откуда ты знаешь, что все именно так и было?

– Тимош, – Саша поцеловала сына в макушку. – Ты все правильно понял, а в тоже время – совсем не так. Что-то выдумываю, что о себе вспоминаю, о друзьях своих и приятелях. Или вот, о папином прадеде написала, потому что папа очень просил. Но обычно все не так. Обычно я жадно ловлю случайности, они дарят мне больше всего удовольствия.

Вот проходит мимо меня человек – задевает плечом в метро, пробегает по улицам старого Таллина с безумной улыбкой, проносится перед трамваем в дурацкой шапке или задумчиво бредет со своей собакой по заснеженному скверу. А я хочу этого человека поймать, понимаешь? Замедлить хоть на мгновение, рассмотреть со всех сторон, прожить.

Иногда так взглянешь на кого-то на улице, в автобусе, в кафе, и кажется, будто ты всего на секундочку уловил нить его истории. Он для тебя ускользающий, проходящий, а ты его – раз и на страницы. И кажется сразу, что меньше в мире становится случайных встреч. Что все встречи нужны лишь для того, чтобы прожить, прочувствовать, посмотреть на все глазами другого. А когда поживешь чужой жизнью, то и понимать эту самую жизнь становится гораздо проще.

Проще дышать, проще принимать себя и близких. Потому что жизнь, какой бы тяжелой, хмурой и напыщенной она ни была, всегда остается лишь сборником светлых историй.

* * *

Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.

Content

Полечева Виктория Рассказы из шкафа

Шкаф

Балет – это красиво

Кондуктор Олеся

Луна

Вера

Судьба

Люба, косы русые

Шнурочки

Она несет над собою тучи

Астероидная зависимость

Другое лето

Как Люсин мир рос и ширился

Так не бывает

Серый кот

Нюра Макарова, которая учит всех жить

Осень

Лиса

Знакомство с музыкой

Оля

Манька

Саксофон

Три ведьмы

Мотя

Когда возвращается Третий

Мой дедушка мечтал о море

Фима

Нинка и немножко нервно

Шуша

Ускользающий человек. Вместо послесловия