Ярое око

ОТ АВТОРА

Древняя Русь. Сердце и колыбель будущей Великой России. Земля, не знающая ни времени, ни страха, ни рабства. Здесь даже камни и проплывающие облака говорят о мужестве наших предков, об их героизме, святой вере и стойкости.

...Нет ничего красноречивее одинокой реки, которая несёт свои ленивые воды в бурых, выжженных солнцем степях Приазовья. Имя ей — Калка. Сквозь тишину восьми веков — эта история о кровопролитном сражении русских воинов с передовыми полчищами Чингизхана. Это суровая история о междоусобной вражде русских князей и трусости половцев, участвовавших в сече на нашей стороне. Это повествование о ключевом моменте в жизни средневековой Руси...

Невеликое число русичей 31 мая в 1223 году от Рождества Христова сошлось с врагом насмерть на этой реке за свою жизнь, свою свободу, за нас с вами.

И пусть дружины русских князей потерпели в этой неравной битве поражение... Но поражение это значило больше, чем последующие победы Святой Руси. Это был первый блестящий пример всем свободным людям, всему христианскому миру... пример того, что может горсть храбрецов, если они откажутся подчиниться воле тирана.

...Гибель героев, кровь и пожарища той битвы осветили дорогу русским князьям на Куликово поле, объединив их духовные и ратные силы в единый стальной кулак, под Святой Хоругвью Спасителя Мира — Христа.

На протяжении всего последующего сопротивления монголотатарскому владычеству эти боевые хоругви служили нашим предкам и путеводной звездой, и духовным воинским знаменем.

Именно от таких древнерусских хоругвей, как «Ярое Око», Новгородская «Знамение Божией Матери», Смоленская «Божия Матерь Одигитрия», а также стяги воинов-защитников земли Русской Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского и Михаила Архистратига, позже в истории государства Российского берут начало и все боевые знамёна легендарных русских полков.

...Вид их адский и наводит ужас.

У них нет бороды, только у иных несколько волос на губах и подбородке. Глаза узкие, быстрые — в них бьётся ярость и зло. Голос хриплый и острый. Они сложены прочно и долговечны.

Киракос, армянский историк XIII в.

Этот проклятый народ мчится на конях так быстро, что никто не поверит, если сам не увидит.

Клавиго, XV в.

Или мы разобьём головы врагов о камень, или

Они повесят наши тела на городских стенах.

Из древнего персидского стихотворения.

...Не успели урусы собраться для битвы, как татары обрушились на них в несметном числе, и сражались, и бились обе стороны с неистовым, неслыханным мужеством.

Ибн аль-Асир

ГЛАВА 1

…Из бурых степей Приазовья, выжженных солнцем, с белёсых солончаков дул жаркий ветер.

Обуглившаяся твердь стала похожей на черепаший панцирь — такая же твёрдая, гулкая, как полая кость. Трава взялась желтизной, покоробилась, по-старушечьи пригнулась к земле и шуршала под стать пергаменту, когда её трепали горячие персты суховея.

Из-за песчаного откоса, на спёкшихся глинистых комьях которого млели узорчатые стрелки ящериц, выпрыгнул бродяга-шакал, повёл лакированным носом туда-сюда и уныло порысил прочь, будто комок рыжей пыли.

И вновь над Дикой Степью[1] взялась мертвящая тишина. Лишь у подножья холма продолжали цвиркать о щебень когти стервятников; трещали и гребли пылищу разлапившиеся крылья да жадно выстукивали, щёлкали хищные клювы, справляя мрачную тризну.

Внезапно один из пернатых могильников[2] насторожился. Его припавшая к добыче лысая голова замерла. Из-за кургана донеслось тихое бренчанье камней и звенящий хруст песка. Красная ободранная шея птицы напряглась. В отливающем жестокой бездонной чернью зрачке отразилась застывшая пена белых облаков, красный гребень песчаника и… тёмный силуэт одинокого всадника.

Странным и необычным казался взявшийся ниоткуда чужак. В иноземном корзно[3] и доспехах, затерянный в этой прорве нелюдимых равнин, где всюду валялись растасканные зверьём человеческие и лошадиные кости, он казался призраком, который остановил бег своего коня, чтобы получше рассмотреть эту картину.

И правда, куда бы он ни бросал взгляд своего единственного пытливого глаза, всюду виднелись вехи смерти: белые черепа со страшными зарубинами мечей и пустодырыми метинами от копий и стрел. Вехи эти видны были и вдоль широкого шляха, что протянулся с юга на север. По краям он был едва обозначен костями, но расстояние соединяло их вдали в непрерывную цепь, утыкающуюся в сабельную полосу горизонта.

…Поджарый вороной жеребец с длинной блестючей гривой нетерпеливо вскинул морду, звякнул золочёной уздой, ещё больше насторожив больших птиц.

Могильники теснее сбились над добычей, валявшейся посреди пыльной травы. Нахохлились, нервно переступая высокими лапами, — железные полумесяцы когтей заскребли по заскорузлой коже земли.

Всадник подъехал ближе, щёлкнул двухвостой плёткой. Тяжело взмахивая нагретыми солнцем крыльями, падальщики перелетели на ближайшие бугры. Но один из них, тот, что первым заметил чужака, стал набирать высоту… И уже с вершины полёта острому взору хищника стала отчётливо зрима истинная панорама того, что до сроку скрывали песчаные осыпи безымянного кургана…

На безлесой равнине, выжидая команды своего полководца, подобно тугим змеиным кольцам развернулись густые ряды огромного войска. Всадники стояли неподвижно в грозном, немом молчании. Выпукло были видны железные шлемы, блестящие латы, кривые клинки, копья и щиты, на которых ослепительно ярко горели звёзды и блики солнечных лучей. Сотня за сотней, тысяча за тысячей, широкой полноводной рекой расплескались железные волны орды. Душная известковая пыль, поднятая несчитанной тьмою ног и копыт, волокуш и колёс, стояла над степью…

Стервятник очертил круг и пошёл на новый — ещё выше, ещё более обозримый… Взор выхватил белую юрту, подле неё рогатый бунчук[4] с пятью конскими хвостами — знак силы и власти монголов[5]… Увидел вереницы обозов и степняков, стекавшихся к лагерю бурливыми ручьями; но из-за дыма несметных костров этих полчищ глазам было не суждено разглядеть боевой стан и пасущиеся на склонах холмов стотысячные табуны…

Сколько их? Тридцать полков? Или больше, пятьдесят? А может, сто?

…Огромные крылья подняли птицу к лазоревым аркадам небес — и вот уже блеснула далече, внизу, серебристой дугой излучина могучего Днепра… И где-то там, если гнать коней прямо на север, в полдень можно услышать в дремлющей тишине медные всплески колокольного благовеста матери городов русских — Киева[6].

…Чёрный крест силуэта падальщика превратился в неподвижную точку, не больше тыквенного семечка, а вскоре и вовсе исчез…

Но войско монголов никуда не ушло — осталось на месте. Здесь, в Дикой Степи, на половецких безбрежных кочевьях, затаилась грозная неодолимая татарская сила, скрываясь и хоронясь от дозоров русичей до последнего страшного дня.

…Одноглазый Субэдэй-багатур[7] — суровый и непобедимый полководец великого Чингизхана[8] — цепким взглядом проводил полёт сильной птицы. О, как он завидовал в тайниках души свободе стервятника! Как страстно он хотел бы сейчас обратиться в эту хищную птицу, чтобы так же вольготно летать в любые края, куда кликнет сердце, куда пожелает душа. Но он — нукер Великого Кагана[9], «Потрясателя Вселенной», краснобородого Чингизхана. Его верный слуга — уже более сорока зим. Он — Барс с Отгрызенной Лапой — так зовут его в Золотой Юрте владыки, так называют его между собой воины. А потому он, Субэдэй, без колебаний направит морды коней своих непобедимых туменов[10] туда, куда прикажет долг, туда, где повелитель и совет курултая[11] больше всего нуждаются в его острых саблях. «Бог на небе, каган — божья сила на земле», — заученно прошептали его губы и беззвучно повторили главный завет Чингизхана: «Всегда унижайте и убивайте ваших врагов и возвеличивайте ваших друзей».

Субэдэй, оставаясь в седле, бросил равнодушный взгляд на распростёртое тело у копыт своего коня. Падальщики уже сделали дело — успели выклевать глаза чернобрового юноши и искалечить его лицо, ещё сохранившее гордые, мужественные черты.

За спиной полководца послышались крики воинов, погонявших лошадей; громче загремели боевые барабаны и сигнальные рожки сотников, но старый Барс с Отгрызенной Лапой и бровью не повёл. Субэдэй знал — орда исполняет его волю. Ещё вчера, на закате, он отдал войску приказ: «Утром, после крика петуха, строиться на равнине позади кургана».

Внезапно мысли его прервал голос подбежавшего тургауда[12]: припав на одно колено и в почтении склонив голову, телохранитель доложил:

— Прибыл Джэбэ-Стрела[13]. За ним следует весь его отряд — десять тысяч всадников.

— Где он? — Грозный старик недоверчиво покосился на тургауда, по-рысьи прищурил единственный глаз.

— Нойон[14] у твоей Белой Юрты, бесстрашный! Сейчас поднимается на курган… Он жаждет видеть тебя.

Субэдэй пришпорил чёрного, как ночь, скакуна арабских кровей… Джэбэ, прославленный воин и храбрец, которого хранят боги от копий и мечей врагов, все последние дни не выходил из головы старика. Шесть дней назад по его приказу нойон бросился со своими воинами по кровавым следам разбитых кипчаков[15] воеводы Яруна[16]… И вот — Джэбэ здесь!

Субэдэй натянул повод у своей большой юрты на холме, где около рогатого пятихвостого бунчука были по кругу воткнуты в землю десять высоких копий с пёстрыми бунчуками тысячников отряда. Теперь весь тумен был в сборе и гудел осиным роем на равнине.

Из-за юрты, в плотном оцепе личной охраны, показался высокий, широкогрудый багатур[17] в остроконечном шлеме и чешуйчатой броне. Вид его был ужасен, как у бога войны — Сульдэ. Он весь до бровей был забрызган кровью и словно изъеден бурой кипчакской пылью. В таком виде Джэбэ было непросто узнать, но Субэдэй узнал и, подняв руку в приветствии, спешился.

— Кому пастух люб, люба и его собака. Вещь не прочна, хозяин долговечен. Многих лет и побед тебе, бесстрашный. Я — Джэбэ-Стрела!

— Где Ярун? И где его поганая свора? — обрубил Субэдэй, стальные китайские латы лязгнули на его плечах.

Джэбэ подал знак охране. Его телохранители тотчас отошли прочь и замерли неподалёку, почтительно наблюдая за встречей двух легендарных вождей величайшего Чингизхана.

— Я гнал Яруна до Хазар-реки[18]… Два дня назад здесь был бой. Мои сотни вырубили половину его псов. Их презренные останки ты видишь пред собою, храбрейший.

— Где остальные? — Ноздри Субэдэя по-волчьи хищно раздулись.

— Они воссоединились… с их главным ханом Котяном[19]. Моих сил не хватило сразиться с его ордой. Но я, хвала Онону и Керулену[20], привёз тебе подарок, храбрейший! Айя! Что может быть лучше для монгола-воина, чем голова его врага, брошенная у порога юрты?

Нойон щёлкнул пальцами, и тургауд, стоявший ближе других, передал ему кожаный хурджин.

— Это Кулан, сподвижник Яруна. — Джэбэ дико свернул глазами, молча развязал тесёмки перемётной сумы и вытряхнул под ноги Субэдэю человеческую голову. — Ты узнал его, Субэдэй? Этот шелудивый пёс осмелился скалить зубы на непобедимые тумены нашего повелителя!

Джэбэ подпнул носком сапога выбритую голову половца так, чтобы прославленный полководец мог лучше разглядеть лицо.

На старого монгола таращилась сизая маска с чёрной веной на горле, с глубоким, как межа, сабельным надрубом поперёк правой скулы. Смерть выплеснула весь румянец и живой блеск из глаз, оставив лишь застывшую муку в мёртвых очах.

— Ай, ай… — Барс с Отгрызенной Лапой удовлетворённо щёлкнул языком, давая понять молодому нойону, что остался доволен подарком. — Проденьте ремень от повода сквозь уши этой собаки. Я повезу голову с собой, у седла, на потеху нашим батырам.

Курган огласился боевыми кличами монголов. Под эти звериные завывания и крики Субэдэй-багатур, прихрамывая на левую ногу, подошёл к белой, как снег, кобылице. Её по обе стороны держали за узду два рослых нукера.

Старик вытащил из серебряного чехла острый персидский нож и ловко надсёк подрагивающее плечо животного. Лошадь забилась, взлягнула, шарахнулась было в сторону, но крепко держали руки опытных коневодов. Тёмная, точно гранатовый сок, кровь зачастила толчками по белоснежной шерсти. А Субэдэй, крепко сгорстив пальцами гриву, жадно припал морщинистыми губами к ране, как слепень, высасывая кровь. Наконец старик оторвался от кобылицы. На его плоском, красном от крови лице блестел узкий, будто осокой прорезанный глаз.

— Мутуган! Хатун! — Субэдэй кинул взгляд на своих нукеров. — Передайте глашатаям… пусть разнесут весть по орде: юрты, ковры и войлоки бросим здесь… ставьте курени[21]! Дальше на север не тронемся. Впереди страна длиннобородых урусов. Будем ждать вестей от людей Гемябека!

Нукеры немедля бросились исполнять приказ полководца, а сам он, приложив ладонь к сочащейся ране кобылы, провёл сырой от крови рукой по кирасе Джэбэ[22].

— Будь гостем в моей юрте, достославный нойон! Тебе следует отдохнуть с дороги. Мои рабыни омоют твоё тело… Накормят бараниной и напоят кумысом[23]… А мы обсудим с тобой… план нашего набега на Русь. Пленные кипчаки упорно твердят: «Урусы сильное и плодовитое племя!»

— Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать.

— Это верно, брат. Но следует помнить: «По одеялу ноги протягивай». Кто слишком жаден и многого хочет, тот и малого лишится.

— Да пребудет с нами удача, храбрейший!

— Да будет солнце на нашей стороне…

ГЛАВА 2

Савка Сорока, сокольничий великого князя галицкого Мстислава Удатного[24], выехал третьего дня с дядькой Василием в степь набить «всякой» дичи к столу своего господина.

Их сборная охотничья ватага из двадцати киевских и галицких дворовых «добытчиков» пытала удачу южнее Чёрной протоки. Места нелюдимые, дикие — верно, но далёкие от кочевий лихих половцев. Выше по течению, вёрст за сто, можно было наткнуться на шатры и повозки «лжеверцев» хазар[25], на другие окольные народы, что осели с «мирной клятвою» во степи, возле белокаменных стен могучего Киева, — ну, да туда пылить… подковы сотрёшь.

Добытчики были спокойны, как у Христа за пазухой. При них скрипело всего три подводы, остальные десять во главе со старшим зверобоем Перебегом мяли траву восточнее сторожевого кургана Печенегская Голова. Равнины и лесистые склоны холмов там были полны зверьём: и олень, и косуля, и вепрь, и лось… Камыши и плёсы стариц[26] кишели крылатой дичью, но… это были земли хана Котяна — хозяина Дикой Степи.

…Отколовшаяся от основной партии семёрка на совесть прочёсывала долину за долиной. Свежих следов и здесь было по горло — не зевай, смотри в оба. И удача им улыбнулась. Вскоре все три подводы наполнились «под захлёб» дичью, и время было поворачивать вспять.

— Савка! Слышь ли, урван?

К молодому сокольничему восемнадцати лет подъехал шагом на стомлённом мерине дядька Василий. Поправив побитый сединой ус, крякнул с седла:

— Однакось времечко… восвояси трогать. Вороти подводы, Сорока, заждалися нас на княжем дворе.

— А как же быть с киевлянами, дядя? Мы вроде как в гостях у ихнего князя?.. Аж ли не бум ждать Перебега с ловчими? — загребая растопыренной пятерней упрямые вихры к затылку, подивился Савка.

— Семеро одновось не ждуть, дурый… — У кума Василия смеялись глаза. Подъехав ближе, он похлопал сокольничего по загорелой до черноты шее и подмигнул: — Перебег, чай, не сосунец, бывалый добытчик, и воин хоть куда! При ём дюже стрелков супротив нас. Да и хозяин у него свой имеется. Нехай сам пылить в Киев. При такой жарище кабы убоина душком не взялась. Тады угробим дело. А ты знашь, наш князь строг — недогляд не потерпит! Давай, поспевай за мной, малый. И не брунжи, як комар.

…Захлюстанные пылью и кровью подводы тяжело тронулись обочь песчаного холма, блестевшего розовой плешью. Мокрые от пота, вконец замордованные жалящим паутом[27] лошади то и дело спотыкались, храпели, вымогались из последних сил.

…Солнце ещё не село, оно висело над горизонтом на расстоянии одной ладони от него, но степь под колёсами повозок уже окрасилась спелым багрянцем.

Опытный следопыт без труда может определить в любой момент время суток, даже не глядя на небо, а просто присмотревшись к кочке или кусту — как на них падает свет. Обладал этим опытом и Савка Сорока, а потому никак не мог понять бессмысленного упрямства седоусого дядьки Василия — насилу понужать лошадей. «Один бес нам не поспеть к ночи… до крепостных ворот ещё ой как далече, сколь ни крути… Не краше ли дать разумный отдых коням? Óно где солнце, ужо надкусили его, родимое, холмы половецкие…»

И точно, как ни «холерил» дядька Василий, как ни лютовали плетьми погонщики, скорая ночь прежде настигла их, вынудив застрять до зари в степной балке.

…Место для ночлега спешно выбрали у мелкого говорливого ручейка — шириной не больше конского хомута[28], а то и того ýже. Вокруг простиралась ровная, как стол, степь, лишь за спиной виднелись корявые гребни холмов, похожие в этот закатный час на застывшие морские волны.

…Сидя у костра, Василий, как старший, зачёл молитву. Остальные повторяли за ним, временами осеняя себя крестом, с опаской поглядывая по сторонам. Когда с молитвой было покончено, добытчики княжего двора с нетерпением накинулись на еду. Люди выхватывали из «жаровни» запечённые на углях куски оленины и, громко чавкая, с жадностью пожирали сочное мясо.

Время шло, и мало-помалу укрытый плетёнкой от вражьего глаза костёр стал угасать, потому как в него перестали подбрасывать собранный прежде валежник.

Отягощённые трапезой люди какое-то время ещё восседали на разостланных шкурах в сытом оцепенении; затем в этом же бессознательно-благодушном состоянии стали вытирать о длинные волосы и ниспадающие на грудь бороды жирные пальцы и тут же укладываться. Уж кто-кто, а они-то нынче заслужили свой отдых.

В конце концов все угомонились, и только Василий и Савка продолжали сидеть, глядя в догорающий рубин костра, над которым хилой струйкой вился дымок и уходил в ночь, в чёрное небо, а вернее, в синее — из-за россыпи золотых и серебряных звёзд.

— Пошто не спишь, Сорочёнок? Ты али я… дозорить станем? — Василий уткнул в землю короткий, в полтора локтя меч; опёрся двумя руками о крестовину рукояти, нахмурил брови. — Не нравится мне эта ноченька, упаси Бог… Кошки скребуть на душе… Эх, от радости выпить, от горя запить. Вон и шакал-добывашка завыл, ровно к покойнику… Слышь ли, Савка?

Юноша кивнул головой, посерьёзнел лицом. Вроде обычная для степи вещь: «Вот ведь невидаль — песнь шакалки?.. И ему, хвостатому, пожалиться хотца… Бродячая жизнь не тётка родная…» Ан нет, тошно как-то стало на сердце после слов Василия. Савка, чувствуя лёгкий озноб, запахнул шибче полы своего зипуна[29], прислушался.

И правда, где-то в степи, пожалуй, в версте от них, тявкал шакал. Потом стал скулить и повизгивать, жалобно подвывая. Затем вдруг взял по-бабьи высокую скорбную ноту и завыл вовсю, точнёхонько зарыдал, и все в разном «манере», будто он там не один, шельмец-чревовещатель, а целая стая.

Где-то к югу, ближе к холмам, отозвался степной волк. Дальний сородич шакала завыл протяжно и стыло. «И кто их знает, кто их разберёт, зубастых чертей?.. А может, это половцы иль печенеги?.. Эти злодыги отменные мастера под волка косить… Это у них, поганых, с рожденья что ни на есть любимая уловка». Но бирюк[30] продолжал без утайки выть про свою нелёгкую судьбу, и сидевшие у костра, не сговариваясь, порешили, что это всё же настоящий серый разбойник.

Однако Савка придвинул к себе поближе лук с перёными стрелами — так-то оно спокойнее и вернее… Бережёного Бог бережёт.

— Можа, подкинуть сухары в огонь? — глухо обронил дядька Василий. — Я гляжу, дюже зябко тебе, паря?

— Ась? Да нет… — отмахнулся Сорока.

— Не стрекочи! Чай, зрячий… Зипунишко-то твой не от ночной холодрыги, а от солнышка. Пошто овчины не взял? Гляди, застудишь свою хозяйству… как потом девкам подол задирать будешь?

Савка от таких «приятностей» зарделся лицом. Щёки его залила гуща бордового румянца; благо, было темно, да и в отсветах мигающих углей всё казалось малиновым. «Вот прилепился, репей! Тоже же мне… исповедник нашёлся. Ложился бы спать, орясина чёртова».

— Чевось глаза остробучишь? — зашевелил скулами Василий и, задумчиво помусолив кончик сивого уса в губах, вдруг доверительно спросил: — Красива она у тебя?

— Кто?

— Брось Ваньку валять… Не таись! — Василий, скрипнув бычьими кожами нагрудного панциря, нагнулся к Савке и, щекоча ухо ему бородой, шепнул: — Зазноба твоя, то я не знаю! Как её?.. С Чемеева двора. Гарная девка — коса до заду.

— Отвянь от греха! — Сорока отвернулся, но дядька Василий не отступил. Напротив, зашёл с другого бока и снова боднул вопросом:

— Ты хоть, голубь, в губы-то её чмокнул разок? Подержался небось за сиськи сдобные? Али так… ещё только намыкнуться собирашся?

— Да будет тебе брехать, кум! Ежли б не твои лета… да былые заслуги пред князем…

— То шо б тогдась? — Жёлтые, как речной песок, глаза Василия вновь залучились смехом. — Цыть, Савка! Зелен ты горох мне брехню заправлять! По совести да по нутрям выпороть бы тебя на городском майдане[31] за таки «почтения» к старшим! Одна сучка брехат, а я дело гутарю. Мне с тобой, дураком, мутиться[32] вовсе без надобности. Молчи да дозорь тут, коли охота!.. Ишь ты, гордыбака нашёлся! А чаво одлел-то? Чаво?! Сам не знаш. Гляди-ка, ощерился, ровно я с его земляникой-ягодой одну перину делю… Эх ты, Сорока!..

Седоусый добытчик безнадёжно махнул рукой, завернулся в хвостатый полог из волчьих шкур и улёгся ногами к костровищу.

Теперь слышно стало, как сопят спящие, но богатырского, «нараспашку» храпа, который сотрясает стены на постоялых дворах, слышно не было… Оно и понятно: Дикая Степь с младых ногтей приучает людей не шуметь без нужды. А ещё время от времени с тихим шипением осыпался, превращаясь в золу, догоравший сухарник…

Савка вздохнул свободно, когда наконец взялась тишина, но тут же и пожалел о сём… Уж больно тоскливо сделалось на душе. «Сиди тут, таращь глазюки во тьму, как сыч… да гáчи[33] мочи в студёной росе…»

Он покрутил головой, глянул на небо. Месяц был чуть-чуть, на волос худее, чем вчера, но теперь он светил вовсю и никуда не нырял, не прятался…

«А всё один чёрт, на брезгу[34] хлябь посыпет… потому как в носу ровнёхонько будто кто травинкой щекотит. Эт точно, — заключил Савка. — Взять хоть и то, как нонче хрустела трава под ногами. Да и по тому, как теперича от земли тянет сырью и холодом».

…Он снова обозрел залитую перламутровым, призрачным светом степь. Тишина. Поглядел на спящих вповалку товарищей, подле которых покоились мечи и колчаны. «Спят, сурки… напупились убоины. Ловят в сети заветные сны».

Рядом молчком лежал дядька Василий; его горбатый коршунячий нос торчал вертикально вверх, подсвеченный месяцем.

— Эй. — Сокольничий «на авось» торкнул коленом в плечо зверобоя и дыхом спросил: — Не спишь ли ещё, кум?

Василий сторожливо прирассветил один глаз, но, всё поняв, досадливо хрустнул под волчьим шкурьем мослаками пальцев и зло просипел:

— Нуть?.. Чего тебе, маета?

— Да погодь ворчать, Васелей Батькович! — Сорока уцепился за льняной рукав дядьки.

— Неча годить! Тебе, балабою[35], предлагали добром погутарить о том, о сём?.. Ты ж зубья скалил! Теперича — брысь! Дай поспать трошки, скоре вставать!

Василий вырвал руку, помолчал чуток и, сменяя гнев на милость, бросил:

— Чаво хотел-то, горе луковое?

Савка, обрадованный нежданным участием, с готовностью придвинулся ближе, перешёл на придушенный доверительный шёпот:

— А ты… слыхал ли шо… о татарах?

— А то! — Белки глаз зверобоя сыро блеснули в опаловой майской тьме. — Хто о них ноне не слыхивал, разве глухой?.. В Киеве вельми раззоров[36] по сему поводу. Немой токмо не гутарит об энтом пришлом зверьё… Бают-де, всю южную степь, до самого Хазарского моря[37], татары на дыбы подняли! Где ни пройдуть их кони — смерть распластывает крылья! И одна, значить, пепла в остатке от городищ!.. Ты вот послухай, малый. — Василий удобней устроился на шкуре, сунул кулак под голову. — Даве, когдась от Лукоморья[38], с Залозного шляху[39], пришли по Днепру струги[40] заморских купцов, прибыли с ыми и два ветхих старца-странника. Я-сь был тады на пристани — Толкуне… Зело народишку собралось — шапке упасть негде, угу, воть крест…

— С этим понятно, кум… Дальше-то шо?

— Да погоди ты понужать, торопыга! Экий ты раздолбуша!

Дядька Василий, остребенившись, шворкнул горбатым носом и, выждав паузу, продолжил:

— Так вот, эти два странника, значить, э-э… спаси Господи, надули нам в уши страстей… Дескать, все половецкие станы нонче бегуть сломя голову с Дикого Поля… А за ними вослед гонится лютое, страхолюдного виду племя. Вот те безродные чужаки и есть, значить, «татаре»[41]. Деды баяли: «Вид ихний наводит ужасть… Бород — нема, токмо у иных щепоть волос на губах и ланитах[42]. Носы вмяты в скулы, и у кажного за спиной взлохмаченная коса, як у ведьмы».

— Неужто такие страшилы? — Савка недоверчиво округлил глаза.

— Да помолчи ты, глупеня! Говорят же тебе… От одновось только виду безбожной татарвы люди мруть, как мухи, и падають замертво. Вот так-то, брат-гаврик[43]! Чужбинник дьявол, с длиннюшшей рукой — под церкву! А ты сидишь тут дураком на попонке[44], со скуки крутишь пух усов и сумлеваешси: «Неужто, дядя таки страшилы бывають?» То-то и оно… Бывають! Оне тебя, родственник, без чесноку и соли, вместе с поршнями[45] схрумкають и имечка не спросють.

— А не подавятся, суки? — Савка вспыхнул очами.

— Ты опять за своё?!

— Ладныть… молчу. Дальше давай.

— А дальше та-ак. — Василий поправил уклёпанный медными бляхами поясной ремень и раздумчиво почесал заросли бороды: — Вестимо, перепуганный люд забросал Божьих калик перехожих вопросами: так, мол, и так, что сие за люди? Какого роду-племени? Старцы, по всему, были люди сведущие, мудрые, разные там письмена читать способные… Ответовали: шо-де сказано в святых книгах — нагрянет с востоку тьма-тьмущая чужедальцев. Народ сей семени ядовитого, жёлтого… в наших краях-волостях неслыханный, глаголемый «татаре», и с ыми есша чёртова дюжина языков. Яко же половцы доселе губили и грабили окрестные племена, ныне, значить, их погибель настала. Вороги эти не токмо половцев посекуть, но и на ихню землю сами седоша… Во как!

— И откуда ж явился этот народ? — багровея сердцем, прохрипел Сорока.

Зверобой с усмешкой оттопырил нижнюю губу:

— Знамо дело: из тех же ворот, откель весь народ! Бабьё постаралось… Ты воть всё лезешь, да прыгаш муругим козлом впередь батьки в пекло… А товось не знашь, Савка, о чём глаголють сказанья в святых повестях… «О них же владыко Мефодий Патарийский свидетельствует, яко греческий царь Ляксандер Маркедонский[46] в допотопные времена загнаши поганый народ Гоги и Магоги[47] на край земли, значить, в пустыню Етриевську, шо меж востоком и севером. Заторцевал он их, паскуд, горами да скалами и вельми припугнул мечом — сидеши там до скончания сроку! И тако бо владыко Мефодий рече, яко к скончанию времени горы те, значить, раздвинутся, и тогда выйдуть оттель Гоги и Магоги и попленят всю землю от востока до Евфрату и от Тигры до Понтьскову моря — всю землю, значить, акромя Эфиопья…»[48]

— Это ж как… всю землю?! — Савка в горячке гнева схватился за меч. — Стал быть… и нашу матушку-Русь?

— Воть и я за то! Нам половецкова гадовья по самы ноздри! Кровники оне нам заклятые! — Вековая, пенная злоба поводила губы Василия. — Уж какие лета… эти нехристи вытаптывают своими конями чужие хлеба? А сколь кровищи христьянской пролито? Сколь баб наших да детёв малых в полон угнано?.. Не счесть! Зачем нам ещё татаре? Спаси Господи… — Он осенил себя широким крестом. — Хватит и энтих едучих вшей половецких на нашей хребтине! Даром шо изверг Котян нашему галицкому князю Мстиславу богатый тесть[49]! Вот пусть друг пред другом и распинаются, жмуться в объятьях за свою родню — половецкую кровь, да целуются! А нам-то с тово… какая радость?!

— Плохие слова, кум… Ты как о нашем князе глаголешь? Он нам и отец, и защита.

Савка твёрдо, с осудом посмотрел в глаза куму, тот зло щурился, но молчал. Сокольничий сбавил до шёпота голос:

— Гляди, Васелей… как бы кто не услыхал тебя из наших… за такие слова — дыба[50].

— А ты-сь не пужай, малый. — Кум повёл дюжими плечами, скрежетнул зубом: — До неё… «дыбы» твоей, ещё дожить нады. Ты думашь, зачем наш князь Мстислав со всей дружиной в Киев пожаловал? Знаешь? Так вот: я намедни у княжих палат Мономаховых[51] слыхал грешным делом от ихних панцирников[52]… В степь пойдём, к Залозному шляху, и по всему, вборзе[53]! Воть дождемси токмо силушки ратной: больших и малых князей, и всем гуртом тронем коней, куды ворон костей не заносил.

— Эт шо ж, супротив татарвы, выходит?

— Выходит, супротив её, брат ты мой…

Дядька Василий опасливо подмигнул Савке и оголил в улыбке щербатые от кулачных драк зубы.

— Влезли мы, похоже, промеж двух жерновов. С одной стороны половцы и татаре, с другой наши князья — жеребцы ретивые. А нам-то нужно?..

Савка последних слов зверобоя не разумел. В душе его случился пожар: «Неужто в настоящей сече мне быть?! С нашим-то князем! Чего ещё больше желать?»

— Кум, поклянись Христом, шо не брешешь… насчёт степи и татаров!

— Да истинный Бог. Но ты — цыц! Я-то тёртый кобель… Жизнь повидал, баб пошшупал, а ты-сь? Чему лыбишься, дура? Гложут тебя капустные кочерыжки. Кровь впереди. Ты сам-то разуй гляделки! Разве не зришь, шо кругом деется? Сии знаменья последних лет… Те старцы вещали: «Явилась миру страшная звезда, лучи к востоку довольно простирающе… и предсказала новую пагубу христианам и нашествия нового ворога… То вышли из-за гор ледовитых и прут на нас Гоги и Магоги! Ныне пришло речённое скончание времени. Конец миру близко!» А ты — гы-гы!..

— Кум, а кум! — У Савки от возбуждения пуще прежнего загуляла по жилам молодецкая звонкая кровь.

— Да пошёл ты, Сорока! — рыкнул Василий. — Надоел ты мне хуже горькой редьки! Вынь да положь ему… Дай поспать, оголтень!

Дядька Василий натянул на голову волчью покрыву, и больше ни слова.

Но сокольничий был не в обиде. «Вот новость так новость! С копыт сбивает!» Да и ему ли, Савке-молодцу, горевать посему? Его и без того сжигала изнутри мучительная страсть к победам… Готовность послужить своему кумиру — князю Мстиславу Галицкому во славу русского оружия. «Ежели грянет сеча — то постоим! Почтим нехристей огнём и мечом!» Одного он только не мог понять, как это: «Я сложу голову, а жизнь будет гореть без меня?..» Впрочем, эта тёмная мысль не пугала и не застревала в его голове; она уносилась прочь, подобно щепке в быстрой стремнине реки. К своим годам Савка знал, как «Отче наш…», что воины имеют в виду, когда говорят о смерти; постиг он, и что такое преданность родной земле, православной вере и своим друзьям. Губы юноши тронула счастливая улыбка — неутолимая жажда острых ощущений, она накатывается волнами, как безумие. И, право дело, в такие минуты Савка Сорока готов был на всё, дабы утолить сей голод, сполна вкусить запретные плоды. Да и что может быть для молодой, горячей крови более прекрасного и притягательного, чем опасность и риск?.. Любовь! — вот что способно загасить сжигающее его пламя. Вернее, ярче разжечь… Ведь любовь — это тоже всепожирающий огонь, тоже безумие.

Но и на этом поприще ему, Савке — круглому сироте, ни горевать, ни тужить не приходилось. Потому как в родном Галиче, за высокими крепостными стенами его надёжно ждало крепко любящее сердце. «Ксения, люба моя!..»

…Савка бесшумно поднялся с нагретого курпея[54], прошёлся размять затёкшие ноги, проведать коней — всё ли ладно? Через мгновенье его уже было не видно, а через другое — и не слышно.

…Месяц меж тем укутался в чёрные перья облаков, но вскоре выглянул одним серебряным усом, и стало чуток светлее, но ненамного — кусты и бугры по-прежнему не отбрасывали тени.

Кони настороженно встретили Савку, но, узнав в нём «своего», нудиться[55] перестали.

Сорока стряхнул с мягких юношеских усов хлебные крошки, запил сухарь из кожаной фляжки родниковой водой и посмотрел ещё раз в сторону лошадей. Те были сбиты в гурт, прядали ушами, их чуткие ноздри трепетали, как листья ивы. Сокольничий снова улыбнулся своим мыслям; в глазах табунка отражались рубиновые искры прогоревшего костра, их сочный малиновый блеск играл в чёрном гривье, как играют звёздные блики на речной глади.

«Всё же славное гнездилище выбрал кум, — мелькнуло в голове. — Толково, по склону лощины… в аккурат шоб укрыть и людей, и лошадей».

Не желая возвращаться к потухшему костру, он присел неподалёку от лошадей, положив возле своих поршней лук и колчан со стрелами. Мысли крутились вокруг татар… В памяти, как поплавки, прыгали и ныряли в омут воображения дядькины слова: «Вид ихний наводить ужас… Бород — нема, токмо у иных щепоть волос на губах и ланитах… Носы вмяты в скулы, и у кажного за спиной взлохмаченная коса, як у ведьмы».

«Да уж… наши умеют понагнать жути… Жабу силком спомають на болоте… соломинкой надують её, дуру, через гузно и пужают друг дружку. Хотя… что же за зверь-то такой — татары?.. Не по себе, ей-Бо… Но коли наши бьют в хвост и в гриву укрытых в кольчуги да панцири поганых половцев и печенегов[56]… могёть, и сей дикий народ опрокинем? Правильно бабка Настёна гутарит: “Не столь страшен чёрть, как его молва малюет”».

…Сокольничий хотел ещё помороковать над сей «бедой», да не смог… Набросив поверх зипуна овчинный тулуп (который он захватил с собой из повозки), Савка сразу уснул, и немудрено… Потому как нет ничего уютней и слаще на свете, чем спать под открытым небом, укрывшись шкурой. «По первости она колет и щекотит тебя жестковатым ворсом. Но вот ты угрелся, щетинки прилипли к телу, и кажется, что это твоя собственная шерсть».

ГЛАВА 3

…Глазными впадинами чернели глинистые овраги степи, где, скрываясь от чахлой зари, ещё таилось молчание угасающей ночи. Тут и там, как сгустки лилового студёного тумана, застыли холмы и ползучий кустарник — будто стерегли-выжидали, что шепнут им безымянные ямы и рытвины степи.

…Савка Сорока, притулившись плечом к лысастому бугру, спал «без задних ног». Но снились ему не кровожадные орды татар и не те тревоги и страхи, которые порою проведывают человека в ночи, присасываясь многоглазой тьмой к самому его лицу, а пронизанные солнечным светом картинки встреч — его и Ксении…

Виделся Савке оголённый овал её розового, прозрачного, как воск, плеча, на котором играли в пятнашки изумрудные тени листвы… её смеющийся взгляд, искрящийся счастливой слезой и улыбкой… Кожа у Ксении тонкая, белей молока, а волосы такие красивые, светлые, что даже и в пасмурный день кажется, что на них падает солнце.

…Вот они поднимаются по струганым прогретым ступенькам крыльца… В доме никого — все на покосе; она идёт впереди, он следом… Ксения бойко шлёпает вышитыми бисером чириками[57], а он не может оторвать от любимой глаз: полуденное солнце просвечивает белую ночную рубашку, и он отчётливо видит стройные очертания её полных ног, окатистых ягодиц, лирообразно переходящих в талию… Ему так и хочется поймать Ксению за руку, похлопать её ниже пояса, «зажать» в сенях, иль прямо здесь, на резном крыльце, но… она ускользает, бросив на него озорной, словно хмельной взгляд… В памяти Савки остались только белая стежка пробора, разделявшая её волосы на два золотистых крыла, да малиновое сердечко чувственных губ, сжимавших снежный венчик ромашки.

Он рванулся за нею… словил аж в горнице[58], у печи; хотел ей шепнуть что-то на рдевшее ушко, но ощутил на своих губах тёплые, пахнущие молоком после утренней дойки пальцы…

— Лягай на полати[59], там прежде застелено… Я же ждала тебя… Двинься. Молчи, ветрогон… Ты меня любишь?

— Ещё как!..

Он чувствует крутую девичью тугость груди, сверх края заполнившую его жадную ладонь. Кровь до одури стучит в висках, скачет жеребцом в жилах… Он ближе, теснее… Но она не даётся, ловко и сильно управляет им, как наездница:

— Да погодь ты, шальной, успеешь, возьмёшь своё… Кто у тебя отбирает? Постой. Дай насмотрюсь на тебя, Савушка… Какой ты к бесу «Сорока»? Дурый, кто обозвал тебя так, и слепец. Сокол ты у меня… васильковы очи.

Она отбросила с белого лба тяжёлую, как латунь, прядь волос и, влажно мерцая камышовой зеленью глаз, без затей и утайки открылась:

— Боюсь за тебя, слышишь?.. Боюсь, потому что люблю… Ты дороже мне жизни! Боюсь, потому что неведомый лютый враг у наших границ! А я не хочу, не хочу-у лишиться тебя! — срываясь на плач, вымученно прошептала она. И вдруг, замолчав, содрогнулась от собственной решимости и отчаянья: — Ну, чего ждёшь? Давай же, жги! Хочу тебя, родной… Хочу любить тебя со всей силой!

— Ксана… Ксаночка!.. — Он что-то бормотал ей, ласковое, бережно собранное в тайниках души; дрожал радостной, счастливой улыбкой, судорожно срывая с себя рубаху… Но когда Савка опрокинул Ксению на медвежью доху[60], она вдруг взмолилась:

— Ой, ой! Больно чуток… Погоди, гребёнка-зараза!.. Сейчас, ай!

Она, закусив губку, выудила из волос костяной гребень, но он выскользнул из пальцев и скакнул под полати…

Савка, костеря в душе встрявшего чёрта, крутнулся на край, чтобы достать «безделку», — не видать. Свесился круче вниз головой — углядел: «Вот ты куда упрыгал, провора!» Он хотел уже было словить гребешок, как… пальцы его схватились льдом, а шея окоченела…

Он не мог оторвать потрясённого взгляда от жуткой руки, которая протянулась из-под полатей, взяла гребешок и так же бесшумно исчезла…

Огромная, смуглая, отливающая копчёной желтизной, — она дышала чудовищной силой, и кожа на ней была под стать дубовой коре.

…Всё померкло в Савке: ровно горел в нём светлый каганец[61], да вот нахлобучили медный гасильник. Он будто лишился рассудка, как только осознал, что им грозит… Глянул через плечо, ан любушки Ксаночки — нет, словно её кто унёс на крыльях…

Безысходная злоба захлестнула Савку, заметалась в груди. И тут его словно пихнули… шибанули с размаху в лицо.

…Сорока очнулся — одурело открыл глаза и обмер. В предрассветной сукрови неба он увидел, как ниже по ручью, там, где безмятежно спали его друзья и знакомцы, к прогоревшим углям крался враг.

Их было не меньше дюжины… Сокольничий прекрасно видел, как бесшумно извивались змеями их тела по земле, как мелькали в траве подошвы иноземных сапог с загнутым вверх носком — гутулов.

…Он и глазом не успел моргнуть, как один из желтолицых оказался возле дядьки Василия, выхватил кривой нож, замахнулся над спящим…

Есть люди, кои в минуту опасности столбенеют; руки опустят и отдают, как овцы, свою жизнь на волю мясника… Да только Савка Сорока был не из тех. Сызмальства и вожжами, и лаской его вразумлял отец — княжий лучник: «Прежде дело задай рукам, а уж мозги — пущай вдогон перстам поспевают!»

Так и вышло! Не зря, видно, Савка накануне маял оселок — затачивал железные наконечники. «Ххо-к!», «ххо-к!» — это звенела сухожильная тетива его лука, посылая в полёт две стрелы.

«Ххо-к!» — третья подружка смерти с весёлой злостью сорвалась с тетивы.

Нет, неспроста на господском дворе Савка слыл важным стрелком. Недаром он с трёхсот локтей[62] без промаху «лупил» в серёдку подвешенной на крюк подковы. Не дрогнула его рука и на сей раз, не подвёл соколиный глаз.

Первая остроклювая вестница с хлюстом прошила горло лазутчика, угодив точно в трахею… Монгол выронил нож и, задыхаясь, харкая и клокоча хлынувшей из ноздрей и глотки кровью, рухнул снопом поперёк дядьки Василия.

Ошеломлённые внезапной гибелью своего собрата-ордынца, татары на мгновение оторопели.

И тут вторая стрела, высвистав песню смерти, с глухим стуком пробила кожаный доспех ещё одного, застряв по самое оперение между лопаток. Желтолицый всплеснул руками и уткнулся в серую золу кострища.

Но вот третья — изменница-стерва — лишь калено и звонко вжикнула по стали монгольского остропырого шлема и отскочила прочь.

Ан главное — «Слава Христу!» — было выиграно время!

…Когда Савка сломя голову с мечом подбежал на выручку — русская сталь уже яро звенела и грызлась с монгольской.

Наши не дрогнули — пластались будь здоров, но и татары, будто заговорённые колдовской молитвой, рубились отчаянно, крепко держа подо лбом кочевую заповедь: «Кто не защищается — погибает. Горе бросившим оружие!»

Однако и густая кровь русичей испокон веков ведала: «Победа воина — на острие его меча».

— Береги-ись!

Сорока едва успел пригнуться, и это спасло ему жизнь. Наскочивший на него огромный монгол вспорол воздух лезвием изогнутой сабли ровнёхонько в том месте, где только что была Савкина голова. И тут же снова разящий удар с жутким свистом опалил холодком щёку.

Распаренный безумием, кое рычало, скрежетало, лязгало вокруг, сокольничий выбросил вперёд меч. Сталь вошла меж рёбер врага, и Савка, не успевший выдернуть клинок, явственно ощутил на нём судорожный трепет оседавшей плоти.

Плоское, как сковородка, лицо монгола разорвал немой крик. На краткий миг их взгляды скрестились. На Сороку мертво таращились из узких бойниц залитые болью и ненавистью глаза. Смуглолицый подломился в коленях, в горле его застряло проклятье.

…Мимо пронеслась вспененная кобыла, тащившая зарубленного Хлопоню. Нога его запетлялась в перекрученном стремени, и лошадь несла ошалело в степь, мотая изнахраченное в кровь тело по щебню.

— Врёшь, злодыга! Кр-р-руши пёсью щень!!

Боевой топор Василия, умытый кровью, с плеча описал дугу. Страшный удар с длинным протягом развалил череп кочевника, как сосновую чурку, надвое.

И тут… враг дрогнул — не выдержал натиска. Ещё двое пали под ударами русских мечей. Остальные бросились к лошадям. Их оставалось трое.

Савка с Тимохой, сыном галицкого кузнеца, попытались нагнать отставшего в длинной кипчакской кольчуге монгола, но тот не давал им приблизиться, лихо выпуская стрелы одну за одной, покуда верхами не подоспели его ордынцы. Тогда он вскочил на круп коня и, цепко ухватившись за пояс своего соплеменника, издал победный клич Дикой Степи.

…Муть чугуном налила темя. В горле застрял тошнотворный ком, когда Савка вернулся к подводам. У костровища, поджав колени к груди, утробно хрипел ловчий Владимир (больше известный между своими как Разгуляй или Мочало). Под животом его курился жаром розовый с сизой прожилью глянец выпростанных кишок. Зола и песок густо забархатили этот пульсирующий корчью и мукой кровистый клубок.

— Отходит, спаси Господи… — Василий стянул с головы рысий треух, перекрестился. — Давай евось, робятня… на повозку, до кучи. Нехай там смертушку примет… Эй, Тимоха! — Зверобой растерянно огляделся окрест. — Сколь нас-то осталось вживе?

— Дак воть… трое и есть… Мы с Сорокой да ты, стал быть, кум…

— А Стенька Пест[63]? Ужли… тоже?.. — Каменные скулы Василия задрожали.

— Не сумлевайся, — мрачно прозвучал ответ. — Тамось он… у ручья. Видал я… как евось примолвила гадюка-стрела татарская…

— Н-да-а… Подковал нас нонче степняк наперёд. Воть тебе и «татаре», Савка… Бушь знать теперя, хто такие… зазнакомились. Благо хоть ты не оплошал, малый. Не твой бы дозор… всех бы под корень кончал тугарин. Ну-ть, давай… подымай его, паря… Шо плошки[64] уставил? В Киев зараз скакать нады! Князей скорееча упредить: степь под татарами!

Савка без промедленья подхватил под мышки Владимира, но тот взвыл по-звериному, заклацал зубами:

— А-а-ха-а-а-а! Братцы, кончайте меня! Христом Богом молю! А-а-а-а…а! Мочи моей нема! Ну шо ж вы тянете, гады! До-бей…

Меч Василия оборвал страдания Разгуляя. Ловчий дёрнул лопатками и навеки затих. Однако ни ему, ни другим сложившим головы княжим добытчикам отправиться в последний путь к вратам града Киева было не суждено.

* * *

— Братцы! Татары!

Савка и кум Василий обернулись в ту сторону, куда указывал мечом Тимофей, и обмерли. Лица посерели от ужаса. На фоне алого неба, в полёте стрелы от них, по гребню холма тянулась длинная молчаливая цепь всадников. Это были монголы — сомнений остаться не могло. Длинные копья, круглые щиты за спиной, натёртые бараньим салом доспехи из кожи[65] и шерстяные плащи, развевающиеся на ветру, словно крылья дерущихся беркутов.

Смертельная угроза читалась в их угрюмом молчании, дикая сила и неумолимая жестокость — в каждом движении.

«Язви их сук в дыхало!» Видавший виды Василий ощутил, как сердце засбоило, тоскою зажатое в кулак… Глянул на своих молодых соколиков и сдавленно прохрипел:

— Ну, робяты, дяржись!..

…Жуткое уханье, переходящее в вой: «Кху! Кху-кху-у-у-у!!», прорезало тишину, и в то же мгновение кочевники, как хищные птицы, сорвались с гребня холма и скрылись в лощине. Их было около сотни — обычный татарский разъезд[66], какими Субэдэй-багатур и Джэбэ-нойон наводнили половецкую степь.

…Неистовая дробь копыт, словно треск сотен шаманских бубнов, заглушая душераздирающие вопли, приближалась с каждым мгновением.

Единственный путь к отступлению проходил через курган — заставу Печенегская Голова. Туда-то они и помчались.

* * *

Монголы, подобно пене ревущей волны, внезапно возникли на взлобье ближайшего холма и так же стремительно хлынули вниз…

Тимоха отстал. Его лошадь раскопытилась[67]. Как на грех, впопыхах да всуе, он оседлал Горчицу — серопегую кобылу Стеньки Песта, которая прежде, на охоте, набила себе хребет, и теперь подседельная ссадина крепко давала о себе знать. А это обещало только одно — Тимоху ждала верная гибель.

…И Савка, и дядька Василий пытались через плечо отстреливаться из луков, да куда там… Они видели, как отчаянно отбивался мечом Тимоха, желая подороже продать свою жизнь, как пёстрая волна захлестнула его, завертела в водовороте корсачьих[68] рыжих хвостов, конских грив, и вскоре над бурлящей лавиной взлетела и закачалась на длинном копьё голова сына галицкого кузнеца.

…Беглецы резко, под острым углом повернули вправо, и татары рассыпались полумесяцем, желая взять «добычу» в оцеп. Дальше, к северу, шла холмистая местность; равнина была изрезана мелкодонными ложбинами, изъедена песчаными отвалами и ярками. Как только Сорока с Василием показывались на склонах — монголы тотчас посылали им вслед град чернопёрых стрел.

…Снова холм и снова лощина… За крупами запалённых коней вихрилась бурая пыль. «Вот! Вот догонят поганые!» — стыла мысль, и беглецы, сжимая тела в комок, липли к колючим гривам, касаясь оскаленными лицами жарких холок коней.

Внезапно сквозь завыванья монголов и свист стрел дядька Василий услыхал вскрик сокольничего. Вражья стрела, пройдя краем, пропорола ему плечо. Кровь жадно окрасила белый рукав поддёвы в тёмный брусничный цвет.

— Савка-а! Не сметь! Дяржись, малы-ый! Маненько осталось! Дотянем до заставы! Там зараз наши!

Кум в отчаянии крутнулся в седле, пустил наудачу стрелу в густую, летящую следом цепь… Кажется, кто-то упал, но кони уже неслись под гору, и он ничего не узрел.

Лощина меж тем сузилась, как горло кувшина, — с обеих сторон теснины холмов, впереди невесть какая речушка, затянутая по берегам камышом и ряской… «Господи! Только б коники не увязли! Спаси, Царица Небесная!»

Савка, бледный лицом, обернулся. Градом по сердцу долбанул топот монгольских коней. Хребтом ощутив колющий холод смерти, он крепче сцепил зубы.

…Промедление — смерть! Беглецы всадили шпоры в окровавленные бочины коней. Студёный каскад речных брызг обжёг лоснящиеся от пота лица. Стрелы, как злые осы, жужжали над головой.

…Рывок, ещё один… Кони, утробно захрапев, на подламывающихся ногах выскочили на другой берег. «Ещё верста — и они падут», — мелькнуло в голове Савки. Сердце скакнуло к горлу. Глотку словно свинцом залили. Легче было двигать конечностями, чем думать.

На их удачу, дно безымянной речушки оказалось илистым, клейким, как та смола… Тяжеловооружённые, в кольчугах и броне, татары увязли. Переправа заняла у них четверть часа. Усталые низкорослые кони кочевников, быстрые на равнинах, вымогались из последних сил, взбираясь на сыпучий, глинистый берег, оглашая дол надрывным ржанием. Однако это никак не повлияло на решимость монголов. Погоня продолжилась в одержимом неистовстве. «Кху-у! Кху-у-у-у!» — неслось по холмам зловещее, языческое, звучавшее для беглецов приговором.

* * *

— Не могу больше… Оставь меня здесь… — захлёбываясь кашлем, прохрипел Сорока. Загнанное сердце стучало в самые уши, ладони горели от сорванных уздой мозолей. — Уходи сам, предупреди князя…

— Погоди ишо умирать, Савка! Скачи! — Кум, щёлкнув плетью, поравнялся с гнедым сокольничего. — Скачи, я сказал!

— Да иди ты к чёрту под хвост со своей заботой! — зло прорычал Сорока.

Вместо ответа Василий стегнул его спине, а затем вытянул плёткой и Савкиного жеребца.

…И вновь они гнали коней, захлёбываясь страхом, зноем и пылью, силясь уйти от погони.

Василий в бессильном гневе порвал ворот исподней рубахи, когда отчётливо понял: Савке Сороке не выдюжить этой гонки.

Слабость того росла на глазах. Он с огромным трудом удерживался в стременах, постоянно хватаясь одной рукой за луку седла.

«Твою мать!.. Ужли всё зря?..» Пот, стекая из-под рысьего треуха, застил глаза зверобою. Он слышал, как в барабанные перепонки колотился молоточками пульс. Ремни стремян невыносимо натёрли ему голень.

…В очередной раз обернувшись, беглецы увидели, как длинная цепь язычников уже начала взбираться по лысому склону холма, и поняли: расстояние между ними гибельно сократилось.

— Соберись с силами, сынок! Осталось-то… кот наплакал! — Дядька торопливо бросил на тетиву стрелу.

— У меня… темень в очах… и в ушах… — прохрипел Савка, шатаясь в седле. — Спасайся один, кум… Я задержу их трохи… — Сокольничий потянулся к колчану.

— Нет, сукин сын, ты не помре! Довольно, шо мы этим стервятникам своих братов скормили! — яростно дрожа ноздрями, зарычал зверобой и что было силы вновь обжёг круп скакуна юноши.

Сам он развернул коня для стрельбы; верен глаз дядьки Василия, с детства «садил» он в цель стрелы страсть как хорошо. За то и был взят в княжьи «добытчики». С тех пор уж кануло в лету немало годов, выпал и растаял не один снег, но глаз Василия остался всё тем же — верным, и не делали промаха его калёные стрелы. «Сей выстрел, — подумал он, — положит конец затянувшемуся кошмару, даже ежели станет началом другого». Он расправил онемевшие плечи, натянул свой верный тугой лук…

Синий ордынский плащ предводителя сотни на скачливом караковом[69] жеребце вновь показался из-за бугра, и… вязким гудом прозвенела спущенная тетива.

Стрела выбила из седла начальника сотни. Островерхая шапка с чернобурыми лисьими хвостами слетела и, подхваченная ветром, покатилась по склону, точно тележное колесо.

Этот нежданный мужественный отпор внёс замешательство в ряды кочевников. Яростно потрясая оружием и оглашая равнину проклятиями, они осадили своих мохноногих горячих коней, задумав, по всему, принять какое-то срочное решение.

Стрелок Василий даром времени не терял, воспользовался сей передышкой и был таков…

* * *

Не дотянув с полверсты до сторожевого кургана Печенегская Голова, они остановили коней. Савка потерял столько крови, что едва ворочал языком. Василий помог ему спешиться, уложил на траву и перевязал свежим куском рубахи плечо.

Дальнейшее бегство было невозможно.

…Сокольничий насилу рассветил глаза, глянул мертво на небо. В раскалённой полуде небес, под снежным облачным гребнем, парил стервятник. Траурно взмахивая крыльями, простирая их, он ловил ветер и, подхватываемый воздушным стременем, кренясь, тускло блистая карим отливом пера, плыл на запад, удаляясь, мельчая в размерах, истаивая в маково зерно.

— Заколи меня, как Разгуляя… — прошептал Сорока; повернул к зверобою своё бледное, осунувшееся от безмерных мук и усталости лицо с глубоко запавшими глазами. В них горела мольба.

Дядька Василий мрачно молчал, чутко прислушиваясь к глухому топоту копыт за своей спиной.

Внезапно он поднялся и, выдернув из кожаных ножен обоюдоострый меч, решительно подошёл к своему Гороху, обнял его за подрагивающую шею и порывисто прижался щекой. Конь доверчиво стоял, уткнувшись бархатно-розовыми ноздрями в грудь своего хозяина, и со сторожливой печалью смотрел, будто прощался. Через минуту Горох тяжело рухнул на землю. Кровь хлестанула пузырящимся фонтаном из его распоротого горла. То же самое зверобой проделал и со вторым конём, предварительно подведя его к окровавленной туше.

Теперь на открытой, как ладонь, равнине у них был довольно сносный «укрыв», за которым можно было спрятаться от стрел и подороже продать свою жизнь.

…Василий жадно окинул взглядом млевшую под майским солнцем зелёную, обновлённую молодыми травами степь. Лишь местами, под стать огородным пугалам, стоячились метёлки прошлогоднего чернобыльника да жухлой полыни. Шалый ветер обдувал морёный, с жёсткими складками морщин, лик зверобоя, трепал слипшиеся от пота седоватые пряди волос и как будто звал его за собою куда-то…

Дядька Василий смахнул проклюнувшуюся слезу и ободряюще кивнул тихо стонущему Савке:

— Я-ть думаю, малый, нонче не самый худой день Богу душу отдать. Не горюй, Сорочёнок, мы ишо повоюем. Иш-шо покажем им, кровожадам, кузькину мать! Воть подскочут ближéй, и ага!..

Он поскрёб свой большой коршунячий нос и принялся не спеша натыкивать стоймя в землю возле себя стрелы, которые остались у них в колчанах.

— Кум… — Савка с трудом расстегнул медную пряжку душившего его кожаного нагрудника и попытался растянуть губы в улыбке. Он был до слёз тронут участием Василия, который не бросил его, безродного сироту, и не оставил подыхать в одиночестве после того, как погиб в бою Савкин отец и померла мать. — Ты уж… прости, кум, ежли шо… Ты ж знаешь, я пыхаю, як береста…

— Знаю, сынок… а посему советую, до встречи с Господом… побереги его, огонь-то свой, значить. Стрелять сможешь? — Он приподнял крылатые брови.

Савка, уперевшись спиной в ещё тёплое, потное брюхо своего коня, согласно протянул руку.

* * *

Длинная цепь преследователей шумно выросла на гряде ближайшего бугра и странным образом замерла. Кое-где запалённые скачкой лошади вставали на дыбы, но в целом шеренга татар держала равнение.

Савка и дядька Василий переглянулись:

— Каково рожна… суки, медлют?

Монгольский разъезд продолжал оставаться на месте, сдерживая коней и глядя на беглецов так, как если бы они по меньшей мере поднялись из могил.

— Господи Свят!.. Ангелы небесные! Не может быть!.. — прохрипел Сорока, крепче сжимая рукоятку меча, и вдруг, задыхаясь от радостной блажи, навзрыд закричал: — Наши! Наши-и-и! Свои-и-и-и!!

Василий обернулся, напрягая жилистую шею. Судорожно дёрнул заросшим буйным волосом кадыком… О, нет! Он не верил глазам: над сторожевым курганом Печенегская Голова клубилась большущая туча пыли. Потом она отделилась от земли, поплыла над степью и медленно рассеялась. И тут со всех сторон, вырастая словно из-под земли, показались первые всадники. Их группы сгущались, покуда не задрожала земля под копытами рослых коней.

Не сбавляя хода, киевская застава перестроилась в боевой порядок. В центре взвился и затрепетал на ветру пунцовый с золотом стяг — «Божией Матери Одигитрии»[70]…

Двести ратников, закованных в кольчуги и латы, отгородили несчастных от преследователей. В какой-то момент старшина-воевода Белогрив дал знак, и стальной ряд дружины озарила во всю его длину яркая вспышка — это воины выхватили из ножен мечи.

А потом, сотрясая землю, застава бросилась вперёд. Команды и крики к этому времени смолкли, и не было слышно ни звука, кроме сухого грохота сотен подкованных копыт да звяка пустых ножен.

Монголы некоторое время продолжали оставаться на гребне, словно околдованные зрелищем. Потом огрызнулись нестройной стрельбой из луков и, окончательно убедившись, что проиграли, шумно, точно стервятники, у которых отобрали добычу, погнали коней на юго-восток, к юртам своей орды.

ГЛАВА 4

Князь галицкий Мстислав Удатный поднялся с ложа, когда холодный рассвет только-только засочился сквозь тяжёлые тёмные тучи на востоке.

Ветер с Днепра рябил ржавую поверхность застоявшихся луж, жирных и вязких, как смола. Время было проведать свою дружину, потолковать с воеводой Степаном Булавой о предстоящих ратных делах, а дождь не знал терпежу, всё сыпал и сыпал.

Князь растёр ладонью широкую, как у тура, грудь. Встал на колени, трижды перекрестился на образа: «…Пресвятая Троице, помилуй нас… Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый посети и исцели немощи наша имени Твоего ради. Господи, помилай. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Аминь».

…И всё равно не было покою, не было лада и мира на душе Мстислава. Тяжёлые думы одолевали его: тёмное, грозовое время приближалось к южным границам родной Руси… Чёрные вести приносила Дикая Степь… Неведомый доселе ворог объявился с востока — лютый, безбожный язычник. Люди, бежавшие из степи, на разные голоса вещали одно: «Числа сему ядовитому, злому семени нет! Аки голодные волки, рыщут оне по земле… Милости и добра отродясь не ведают, почитают лишь кровь, грабёж и насилие, зовутся “татары”, и ведёт сей злобный народ виду ужасного краснобородый хан Чагониз! И есть ли он человек, аль упырь, али нечистый дух, — никто не знает…»

Князь свёл воедино тёмно-русые крылья бровей. Его синие, как воды Днепра при ясной погоде, глаза потемнели. Прислугу кликать не стал — отродясь не терпел, — сам стал облачаться, натягивать сафьяновые сапоги, когда за высоким окном послышались голоса поднявшейся вместе с зарей челяди[71].

На крепостных колодцах калено гремели вёдра и перекликались тёплые после недавнего сна женские голоса. Над сырыми крышами теремов и храмов поднимались пушистые дымы и таяли в оловянном бесцветье неба.

«Где добытчики? Бес их носит, чертей окаянных… Куда запропастился Савка Сорока? Уж трижды воротиться могли, — сокрушённо вздохнул Мстислав. — Ну, дайте срок… будут вам почести, дармогляды… княжий кнут в обнимку с вожжой…»

Он плотнее запахнул багряный кафтан[72], надел соболью шапку с золотой горбастой бляхой своего Углича, пристегнул к поясу лёгкий меч и ещё раз перекрестился на строгий, беспристрастный лик Спасителя.

Длилось это занятье всего ничего, ан в памяти ударили гулкие колокола… точно стайка быстрокрылых стрижей, пронеслась череда последних событий. И как от киевского стола[73] ко всем южным князьям были посланы гонцы на ретивых конях сзывать силу ратную на защиту земли Русской; и как он сам, после долгих колебаний, выдвинулся со своей дружиной в Киев, на съезд больших и малых князей…

В душе он где-то сочувствовал своему тёзке — великому князю Киевскому Мстиславу Романовичу, последнему из славного рода Мономаховичей. Шутка ли — принять в своих обедневших хоромах с честью и княжеской широтой «гурт» именитых гостей… Принять и их прославленных витязей… Ведь каждый князь являлся на съезд со своей дружиною… И чем выше был князь, тем с большей свитой он ехал. «Да… забот полон рот, — желчно усмехнулся Мстислав. — Ныне не та сила у Киева, как век назад, в пору правления Мономаха[74].

Тогда под его десницей была без малого вся Русь… И Киев, и Суздаль, и Смоленск, и Переяславль с Ростовом, и даже далёкий богатый Новгород — кланялись в пояс великому князю Киевскому… Да что там, принадлежали ему всецело, как говорится, “со всеми потрохами”. Тогда и половцы, и хазары знали место! Боялись Киева, как огня. По всем рубежам он, белокаменный, разнёс славу русского имени. Эх, кабы ныне так!.. — Мстислав вздохнул и, покусывая кончики усов, блистая глазами, мечтательно улыбнулся. — Вся Русь: и юг, и север, — единый стальной кулак! Сбудется ли мечта? Иль вечно нам по разные стороны быть?.. Еди-на-я Русь… Да я б кровь свою червонную до капли выцедил, чтоб дожить до такого… Эх, огонь жаркий мне сердцевину жжёт…»

Он подошёл к распахнутому окну-бойнице, глянул хмуро на слякотный двор, на людскую суету, и подумал: «Как всё же хлипко да зыбко устроен мир. Вот был прежде Киев… да весь вышел. Не так уж много и годов прогремело, ан на тебе — род Мономахов издробился, як просо… То куры поклевали, то свиньи пожрали, а то вражина пожёг… Князья роздали города и волости своим сыновьям, племянничкам, внукам, ей-Богу, как на Пасху сласти… И что? С чем теперь остался Мстислав Романович? Владеет Киевом урезанным да хилым. И Киев, град его златоглавый, не тот уж боевой жеребец, а мерин выхолощенный. За последнюю четверть века только ленивый не точил меч на Киев. Набеги и разгромы своих же, православных князей истощили матерь городов русских…»

И то правда: «Стонал и зализывал раны Киев не раз. Шли на него и владимирцы, и галичане, и суздальцы, и призванные чернодушными князьями дикие половцы[75]… И все они грабили, жгли, сильничали и зорили древнюю столицу»[76].

Так было… И многие шрамы, рубцы, бреши и выбоины от тех рубок и боёв мог наблюдать сейчас из своей высокой горницы галицкий князь.

Тяжким и непосильным грузом оказалось для киевлян возрождение своего стольного города после стольких нашествий. Много улиц и теремов, башен и храмов и теперь хранило следы пожарищ и разрушений…

Но в эту годину новая беда, куда более страшная, надвигалась из Дикой Степи… И она грозила не только Киеву, но всей Русской земле. «Страх перед этой грозой и собрал вместе непримиримых князей, гордых и упрямых, враждовавших между собой всю жизнь из-за лучшего простора, более доходного города, людной волости. Теперь и старые враги, коварные половцы, сами с поклоном бежали в Киев, прося подмоги»[77]. Их огромные лагеря буквально заполонили поля и подъезды к городу. Тут и там курились дымами их юрты, шатры, скрипели повозки… А сами они, угрюмые и поникшие, сидели на корточках, сбившись в огромные толпы, и ждали милости, ждали упорно ответа княжеского двора.

…Мстислав собрался уже было задуть перед уходом светильники, когда в сенях раздался частый скрип половиц, и незапертая дверь приоткрылась.

— Княже пресветлый, дозволишь? Это я — Булава, воевода…

— Поздно дозволенье испрашивать, коль за порог шагнул! Да проходи, Степан… Как там на княжем дворе?

— Эк, зараза, так и не распогодилось небушко… Здравия желаю, защита-князь! Как спалось, Мстислав Мстиславич?

Седоусый матёрый ратник, с буро-сизым сабельным шрамом через левую скулу и бровь, поклонился в пояс. Князь тепло приобнял старшину[78] и молвил:

— Слава Богу, Степан, без снов. Но ты мне зубы не заговаривай, воевода. Что, до дружины дойдём?

— Да погоди, пресветлый, успеется. Я-ть только от них… Всё добром. Пущай хоть мальца уймётся проклятый. — Булава стряхнул с серого плаща дождевую россыпь, снял с головы стальной шлем со следами былых боев. — Погутарить бы трошки след… да чайку испить? С рассвету маковой росинки у рте нет.

Сели на лавки друг против друга за широкий дубовый стол, накрытый белой кистючей скатертью.

Посыльный — тут как тут — по кивку князя тотчас сладил «купца» на мятном листу, принёс и орешков в мёде, и прочих капризных заедок.

* * *

…За чаем слов не роняли, сосредоточенно дули на кипяток, делая осторожные глотки. Мстислав Удатный знал Степана Булаву вот уже без малого сорок зим, почитай, с самого нежного детства, ещё по торопецкой и новгородской[79] поре; уже тогда Степан, сын оружейника, был правой рукой отца Мстислава.

Воевода был крепкого русского духа и силы человек. Воин по призванию, «по природной жиле», как говорил народ. В бойцовом сердце его жила неугомонная страсть к победам во славу своего князя, во славу Русской земли. Страсть эту он превратил в своё коренное дело. Им только и жил. Да и воины-дружинники, ходившие под ним, подбирались не с кондачка, многие не приживались: воевода был крут в своём ратном рвении; те, кто давал послабку своей воле и мужеству, — гибли в сечах, другие просто уходили, затаив злобу; но зато те, кто оставался, не хаяли свою служацкую судьбу и прикипали к старшине намертво.

Князь Мстислав помнил: своим удачным победам над дерзкими уграми[80] и спесивыми ляхами[81] он во многом обязан Степану. И если характер и господскую хватку он выковал ещё под крылом отца, то закалил её у воеводы.

Цепкая память князя держала суровое, но вдохновенное время первых рубежей, когда в походах на юг и запад закладывались камни его будущей славы. Там лилась рекой кровь, но поднимались в небо и пенные кубки за победы русских мечей и знамён. Оттуда, с высоты своего триумфа, зрили они сквозь забрала на сводящие с ума просторы новых границ земли Русской, завоёванной ими своей кровью, отвагой и великими страданиями.

— Ты что такой постный, князь? Хоть просвирки из тебя лепи, — тронул Мстислава вопросом Степан. — Вьюга тебе, шо ли, в лицо заглянула?

— Не береди душу. — Мстислав отодвинул испитую кружку. Взгляд его вспыхнул на миг, но тут же погас, как искра, на которую наступили ногою. — Вот уж скоро совету быть в палатах Мономаховичей… а что-то не видно союзных князей с дружинами… Мы да ростовчане с молодым князем Василько явились на зов Киева… А может, на посмешище? Где суздальцы? Где их князь Юрий Всеволодович[82]? Али грибами объелся, что гордыней и спесью зовутся?! Так гордыня и у нас в избытке имеется… и ножны наших мечей не заткал паутиной паук! У меня тоже — старые счёты с двоюродным братцем… Однако ж я в Киеве… Русь-то одна!

— Остынь, княже! Будет из-за сего кручиниться. Гляди, уж и так стал темнее тучи. Приедут князья! Куды им деться? Уж не думает же суздальский князь, что татарва, придя на Русь, обойдёть его стороной?

— А вот и вопрос!.. — Мстислав мстительно сузил глаза. — Каждый нынче промышляет о своей голове… Я слышал, этот надменный суздальский гордец алчет съезда у себя во Владимире… а потому и не едет на совет в оскудевший Киев.

— Може, и так… — кашлянул в усы воевода. — Тю, властолюбец чёртов! А ведь суздальцы, владимирцы — сильная подмога… Ежли татарев истинно тьмушшая… где ж нам двинуться в степь без них? У Василько Константиныча копий не густо — панцирников горсть, а верховых и того меньше… Да и сам он дитё — недавне из отроков вышел. Усы ишшо нежные, в сыны годится тебе. Вся надёжа на Божью милость! — Голос Степана Булавы прозвучал отрезвляюще горько, но крепче резанули по сердцу другие слова воеводы: — Воть ты глаголешь, пресветлый, защитники мы… — Старый воин наморщил лоб, задумчиво опёрся рукою на средокрестие меча. — А воть скажи по совести, княже, кто? Кто знает о наших с тобой бедах и чаяньях там, на севере Руси? Разве всё тот же треклятый суздальский князь, дак и он околот южной Руси мыкается… А шо ж сосед наш северный? Коломна, Рязань, Москва и другие… Аль в ихних жилах басурманская бьётся кровь? Где ж их секиры и копья?! Слышат ли оне, знают ли?..

— Врёшь, Булава! Ишь ты, распыжил брови! — Глаза Мстислава вспыхнули гневом. — «Кто знает? Кто вспомнит?» Гляди-ка, забила его, старого чёрта, лихоманка! А я тебе скажу, кто! Дети наши, святые хоругви наши, Господь Бог и потомки… право, недурная братия, а? Родина — она, воевода, никого не забывает. А все наши старания и помыслы… для неё. Ты думаешь, что я здесь шапку ломаю? Да и ты? Нет, друже, не свою мошну[83] набить. Мы здесь с тобой не временщики, не наёмники, не воры! Знамо дело, богатыми не станем. Заслужим сто — проиграем тыщу… Так ведь не в сём счастье наше, Булава. Аль я не прав?

Князь громыхнул лавкой, обошёл стол, обнял спешно поднявшегося воеводу за высокие плечи:

— Как бы ни было, не горюй, старина. Ежли не мы, то кто?.. Мы ли не в стане воинов рождены и крещены русским именем?! Постоим за Русь! Покуда у неё есть верные сыны — она как у Христа за пазухой… Ну-т, что там у нас, развиднелось, похоже?

И тут на звоннице Святой Софии бухнул набатный колокол. С княжеского двора послышались крики и восклицания: «Едут! Еду-ут!»

Мстислав вспыхнул взором:

— Ужель услышал наши молитвы Господь? Никак, суздальцы прибыли! Встретим, Степан… Всё краше, чем тут взаперти душу рвать.

* * *

Однако ожиданиям горожан не дано было сбыться. «Эх, начали за здравие… кончили за упокой». Шум и гам на княжем дворе случился совсем по другому поводу. Нет, не суздальцы и не владимирцы пожаловали в Киев…

…Поутру к южным воротам столицы на загнанном коне, забрызганный до бровей грязью, примчался гонец. Жеребец рухнул у самой заставы, в его распоротых шпорами боках копошились черви.

Стража свезла к палатам киевского князя чуть живого посланца. Лицо его было словно обуглено страхом. Изгвожденный ветром и дождём, он слабо хрипел одно и то ж:

— Татары… идут!.. Та-та-ры… близко…

* * *

Его отмыли, влили в глотку добрую чарку ядрёного горлодёра; чуток привели в чувство, и лишь тогда в гонце кто-то из челяди с сомненьем признал княжеского добытчика — Перебега. «Да только тот… отправляясь в степь, — пояснил дворовый холоп, — то бишь наш Перебег, был чёрный как смоль… а энтот седой совсем… белый как лунь, и старый».

На вопрос: «Где остальная братия?» — ответ был прям и краток:

— Их всех… свежевали… заживо…

Толпа охнула, обмерла, зароптала, истово осеняя себя крестом. В глазах горожан замерцал суеверный страх. Чёрная весть расправила крылья, полетела по Киеву…

— Эй, прочь с дороги! Пшли вон!

В толчее засверкали шлемы и щиты дружинников; все как на подбор — видные, статные, в густых тяжёлых кольчугах со стальными пластинами на груди, при копьях и длинных мечах. Во главе их шёл Мстислав — решительный и быстрый.

— Будет каркать! Чего без пути лаять! Тихо! — Он на корню оборвал причитанья и плачи, огласившие площадь. — Говоришь, «свежевали» дружков твоих любых? — Колкий взгляд проницательных глаз впился в рябое лицо гонца, лежавшего на овчине в телеге.

— Истинно так…

— А чем же ты лучше других, собака, что шкуру свою уберёг? — Князь схватил за грудки зверобоя. — Мёдом намазан?! А может, ты, злодырь, поганым продался? Отвечай, пёс смердячий!

Мстислав оттолкнул Перебега прочь, чувствуя, что ещё миг — и он потеряет над собой власть.

— Не вели казнить!.. — Киевлянин затравленно зыркнул безумным звероватым взглядом на князя, тщетно пытаясь придать голосу крепость; седая прядь подпрыгивал на сером лбу, но он продолжал заворожённо таращиться на дышавшее гневом лицо Мстислава. — Вживе я… лишь потому, что весть от них… должон передати…

— Так говор-ри! Чёрт тебя гложет! Чему они тебя заучили?!

Перебег с готовностью затряс головой и, турсуча[84] узловатыми пальцами косматую бороду, зачастил:

— «Урусы, сложите оружие! Конязи[85], готовьте дары и ключи от городов ваших — южных и северных… И ждите в смиреньи лучших из лучших людей, которых рождала земля. Мы — непобедимые багатуры степи — Великого Кагана. Наш повелитель и отец хан Чагониз, что значит “Посланный небом”. Мы разгромили и обратили в бегство полмира: сотни непокорных племён и десятки народов… а их упрямых вождей… сварили живыми в наших походных котлах… Будьте благоразумны, урусы… и мы даруем вам жизнь. Помните! Вас предупредили! Теперь вы знаете волю владыки народов, “Потрясателя Вселенной” — Великого Кагана… И не говорите потом, что не слышали! Мы идём. И скоро вся Русь услышит топот наших коней».

Перебег замолчал, не смея поднять глаз, кожей чувствуя, что галицкий князь не спускает с него грозного взора.

— Это всё, что ты слышал, холоп?!

— Как на духу! Вот крест… Е-ежели я шо и забыл… всезнающий княже, прости… Не губи меня, тёмного, неспособного смерда.

— А Савка Сорока? Василий Верста?! Добытчики мои где?..

— Не знаю, пресветлый… Разъехались мы по разны стороны… Оне своим табором… мы — своим…

* * *

Оставив зверобоя на откуп толпе, Мстислав отошёл прочь от подводы. Задержавшись под решетчатым навесом, в углу раздольного двора, он долго стоял там со своей стражей и тихо беседовал с воеводой.

— Ну-т, шо думаешь по сему, княже? — изломав бровь, невесело усмехнулся старшина. — Отгоним гибель?

— Ежели все станем рядом — плечо к плечу… да половецкие орды помогут. Чай, не сладко им, коль жмутся под стенами Киева.

— Эт правда… А правда ли то, шо мнят о себе татары? Уж больно всё это похоже на сказку. «Непобедимые», «покорители мира»… Брехня. Эва, загнули куда. И шо ж это за подсюк такой «Великий Каган», как евось, дьявола?.. Ах, да — Чагониз! Шо за людыны его татары? Может, вои[86] простые, попроще, чем половцы. Сколь их до кучи?

— Сколько травы во степи.

— Да полно, княже! Думаешь, нехристи не надули в уши… этому голощапу[87]? Тьфу, забудь… У страха глаза велики.

— Кто знает, воевода. Но поседел-то этот бродяга, видать, не от смеха. Лютый, жестокий враг пришёл в половецкую степь. Слышал я тут… — Мстислав понизил голос и заглянул в стерегущие глаза воеводы. — Глагол держали два старца… Их привели с пристани в палаты великого князя Киевского его дружинники.

— Ну, и? — Булава насторожился, сабельный рубец на лице налился жаром.

— Так вот, сказывали они: дескать, собака-хан этот, главный язычник…

— Чагониз?

— Он самый, — издал указ, по оному все племена, покорённые им, отныне являют единственный избранный небом народ, имя ему дано «монголы», что означает «побеждающие»… Всё ж остальные: и угры, и прусы, и ляхи с булгарами, и мы — русичи, должны стать их рабами. Тех, кто подымет секиру иль меч, — Чагониз сотрёт в пыль, и останутся жить на земле в благоденстве и сытости одни лишь монголы.

— Оне же татары?

— Выходит, что так… Чёрт их разберёт. Одно нечистое племя. Девиз их тоже написан кровью: «Идём войной на соседний народ! Мы вернёмся сытыми и богатыми!» Войско татар несметно — пухнет день ото дня, роится, как осы… Это уже не сказка, брат воевода… И скоро нам всем убедиться придётся, что всё это правда.

— Да уж… — подавленно выдохнул воевода, брякнул снятой стальной перчаткой. — Обезоружил ты меня, княже. А я без оружия, ха… почитай, как баба с задранным подолом, — голый. Ай-й! Шоб им нож в горло… Разворошил ты мне сердце…

— И что ж оно тебе кажет?

— Не пойму… Только темно на душе…

— Вот и моё сердце вещает что-то ужасное.

Мимо прогромыхали крытые рогожей повозки со снедью. Следом прошёл суровый конвой, звякая мечами, и скрылся за углом княжеского арсенала.

— Однако готовится Мстислав Романович к съезду. Не теряет надёжу… — Воевода, как волк, не поворачивая шеи, проводил взором киевских ратников, расправил кулаком поникшие усы: — Пойдём, княже, к своим… Глянем, шой-т наши соколы за кормы клюют.

И они пошли под грай церковного воронья. Ветер-степняк нёс горловой стонущий клёкот над Киевом, а ещё выше, над чёрным всполохом траурных крыл, наползали с востока тёмные груды туч, пядь за пядью пожирая чистую бирюзу небес, точно их самих против воли гнала какая-то неумолимая, страшная сила.

ГЛАВА 5

…Последние зыбкие тени уходящего дня ложились на гребни холмов, и ожерельем малиновых углей их осыпал закат. На смену недолгому сумеречью с диких равнин кралась густая пелена мрака. К северу от Залозного шляха, что издревле служил торговым путём от Азовского моря к Дону, там, где виден остров Хортица, стояла на дележе добычи разбойничья ватага бродника Плоскини.

До прошлого года в травень, червень, липец и серпень[88] он и вправду занимался перевозкой на паромах и стругах дорожных путников и купцов. Ещё раньше на пограничных заставах его знали как Плоскиню-лошадника. Сын торопецкого шорника пригонял в Киев табуны кипчакских коней; слыл он у половецких ханов и за толмача[89]. Но уже тогда на киевских торжищах-толкунах он сыскал себе недобрую славу наглого, нечистого на руку пустобрёха, продававшего запалённых, изноровленных[90] коней.

Однако то хлопотливое, полуголодное времечко безвозвратно кануло в лету. Прикинув «хвост к ноздрям», Плоскиня быстро смикитил: «Отнять проще, чем заработать! Зачем горбатиться, гнуть спину? Сносить униженья и ждать, когда тебе с богатого стола, как шелудивому псу, швырнут мозговой мосол? Зачем всю жизнь копить медяки, когда в руке есть кистепёр[91] иль вострая сабля?.. А с нею-подружкой и золото, и серебро, и прочее добро купеческое — всё твоё, живи — не горюй!»

Сказано — сделано: Плоскиня окружил себя беглыми татями[92] и лиходеями, по коим плачет петля. Их было немного — дюжина, вместе с ним — чёртова, но от них исходила какая-то зловещая сила, безмолвно признаваемая всеми. Даже среди суровых, привыкших ко всему «коренников» пограничья Плоскиня и его шайка в овчинных обшарпанных полушубках выделялись своей жестокостью и кровожадностью, под стать диким половцам. Тогда же отпетое братство избрало его за силу и смекалку на разбойничьем кругу своим вожаком… Прошло не более года… но о волчьей стае Плоскини уже предпочитали в округе говорить шёпотом. Плоскиня, или Залозный Оборотень, как ещё с суеверным страхом называли его в рыбачьих артелях, внушал ужас своими разбоями и клятвами отомстить. А это обстоятельство на стыке границ киевских застав и Дикой Степи было столь же весомо и однозначно, как голос смерти.

…Но на сей раз «убивцам» Плоскини никого не пришлось выслеживать. Нежданно-негаданно богатая добыча сама пришла в руки — и от них, притаившихся в камышах, потребовалось лишь терпение и выдержка степных падальщиков.

* * *

Отправляясь на разбой по Днепру на отбитых купеческих стругах, они в полдень причалили к степному берегу реки, чтобы дать роздых гребцам, утолить голод и осмотреться.

И тут… шерсть на их волчьих загривках поднялась дыбом.

Сначала они увидели половцев. Их длинный караван спешно разворачивал свои повозки на север — к Киеву; пастухи сбивали в огромные гурты скот со знаменитым на всю степь тавром хана Котяна: след копыта в виде полумесяца и под ним две стрелы.

…Мимо пронеслись табунщики, гоня впереди гривастых коней, а следом появилась половецкая конница — тьма египетская, тысяч пять сабель, не меньше. У воды на три версты всё заволокло тучами пыли. Рёв скота, ржание лошадей, лязг оружия.

…Потом из своего укрывища разбойничья братия углядела с десяток, а то и более, чёрных, как ворон-цвет, столбов дыма, поднимавшихся над степью в небо.

Половцы огласили берег злым воем: это горели их повозки, отбитые и разграбленные татарами. А кто не знает — для кочевника этот «корабль степи» и дом, и крепость, и альков…

И тут Плоскиня раздул ноздри, взгляд его прикипел к холмам — он, как и его шатия, впервые видел татар, о звериной лютости коих ходило немало легенд.

Их отдельные отряды на низкорослых диковинных лошадях стали появляться из-за бугров и скучиваться на равнине. В янтарном знойной воздухе было отчётливо видно, как бойко проносились всадники между отдельными отрядами, как горели на солнцепёке их круглые металлические щиты, незнакомого кроя стальные доспехи и шлемы.

…Половцы, запалённые действом, вскинули луки — огрызнулись стрелами, выбив из седел с десяток наездников. Но тут же сотня монголов, точно камень, выпущенный из пращи[93], вылетела вперёд и накинулась на стрелков.

Всё скрылось в плотной завесе пыли — будто свет солнца померк. Слышались только жуткие стоны, яростный лязг оружия и скрежет зубов.

…Ветер мгновеньями относил пыль, и тогда было видно, как высоко взлетают и падают разящие полосы стали.

Вдруг разомкнулось, подобно железным челюстям, рычавшее в безумстве человеческое месиво, качнулось в сторону, затем в другую, и снова — бранные вскрики, проклятья и рёв огласили пологий склон…

Но вот развеялась пыль, и на том месте, где только что звенели мечи и сабли, где сшибались копья и бились полные жизни и отваги сердца, выросла гора изрубленных тел. Последний половецкий джигит рухнул наземь, и конь с седлом, сбившимся под брюхо, нелепыми скачками понёсся прочь по равнине, взлягивая задними ногами.

Зловещая тишина распахнула крылья над гудящим ристалищем, но лишь на миг… Над плотными рядами татар взмыл трёххвостый бунчук в твёрдых руках Джэбэ-нойона, вселяя в воинов стальную отвагу.

Над половецкими шлемами тоже воинственного взлетели к небу пёстрые значки[94], и по приказу старого хана Котяна тысячи воинов бросились в наступление. Исполняя волю всесильного и высочайшего повелителя, половецкая орда стала вытягивать вперёд свои фланги, как изгибающиеся руки, чтобы взять в «клещи» врага. Но монголы не дрогнули, не повернули коней. Напротив, они остались на месте и не пытались вырваться из стремительно смыкавшегося кольца.

«От лагеря отделился первый отряд монголов. Тысяча сомкнутых всадников, по сто человек в ряд, устремилась на низкорослых лохматых лошадях, покрытых железными и кожаными панцирями. Они неминуемо должны были прорвать нестройную, колеблющуюся линию половцев, широко растянувшихся по степи.

— Кху-кху-кху-кху-у! — слышался звериный рёв монголов.

От основного куреня оторвалась вторая тысяча и покатилась по степи. На солнце вспыхивали слепящим блеском стальные шлемы, металлические щиты и изогнутые мечи»[95].

…Старейший половецкий хан — хозяин степи Котян — казался спокойным и величавым, сидя в седле своего туркменского скакуна с красным хвостом[96]. Оставаясь на возвышенности вместе со своими приближёнными, он наблюдал за боем, и только потемневшие скулы да беспокойно бегающие глаза выдавали тревогу и всё нарастающее отчаянье хана.

Он прекрасно видел, как от общей «тьмы» татарской конницы отсекался отряд за отрядом и неудержимо, словно горный поток, нёсся вперёд с хриплым, душераздирающим боевым кличем «кху!».

…В какой-то момент половцы заметались. Крайние сотни повернули морды коней к лагерю грабить монгольские обозы. Но от ставки Джэбэ-нойона мгновенно отделилась ещё одна тысяча и так же легко и ровно понеслась наперерез половцам. Оба отряда сшиблись насмерть.

Жёлто-бурое облако пыли окутало место сечи. Оттуда, как из горящего улья, стали осами вырываться отдельные половецкие всадники и, прильнув к гривам коней, опрометью уноситься в степь.

— О, боги!.. Подобного этому я не зрил никогда! — поднимая на дыбы своего «туркмена», в бессильной ярости воскликнул Котян.

В парчовом малиновом чекмене, подбитом соболем, в тиснёном кожаном шлеме, опушённом красной лисой, и в червлёных сапогах, расшитых серебряными нитями, он разъезжал туда-сюда по холму, то и дело хватаясь за рукоять кривой сабли, сверкавшей алмазами, и впивался глазами в клубящуюся пылью даль.

…Между тем четыре отряда монголов один за другим в жёстком, стройном порядке взяли направление на сердцевину развёрнутых половецких войск, на ту возвышенность, где находился Котян и его свита.

Взрывы монгольских возгласов «кху-кху-кху!» застучали набатом в ушах хана. Всё ближе и ближе!..

«Кто сможет остановить эту проклятую лавину?!» — Котян крутнулся в седле. Его верных защитников рядом не было. Все они направили своих коней в сторону битвы. Один лишь воевода Ярун с тремя сотнями личной охраны хана ждал его приказаний.

— О небо! Покарай нечестивых псов! Вперёд! Убейте их! Изрубите! Слава и почести вам подмога!

— Ай-я-а!! За мной, джигиты, у кого сердце барса в груди! — крикнул Ярун, и воины на горячих конях тесным кольцом обхватили его.

Вспыхнул меч Яруна — это был знак начала атаки.

…От внезапности нападения ряды монголов смешались. Словно беркут, кружил Ярун по полю брани, опьянённый схваткой, и быстро погасал свет солнца в очах тех, кого настигал его меч.

Окружённый надёжными молодцами-аланами[97], храбро бился Ярун, показывая пример бесстрашия; но половцы, уже сполна вкусившие бешеный натиск татар, — бежали.

…Непобедимый Котян был на грани безумия. Его лучшие, испытанные силы бросились навстречу монголам. Но те задержались ровно настолько, чтобы прорубить себе русло, и хлынули дальше, к той высоте, где находился главный половецкий хан.

…Из жестокой рубки, как из огненного чрева Иблиса[98], выскочил на коне Ярун; вид его был ужасен — глаза залиты чёрной кровью, рот перекошен в зверином оскале:

— Спасайся, Высочайший! Сегодня не наш день! Боги от нас отвернулись…

Котян взмахнул плетью, храпевший быстроногий скакун сорвался с холма вниз, точно подхваченный ветром, понёсся на север вдоль мерцавшего Днепра…

За малиновым чекменём повелителя ринулись скопом его приближённые, побросав бунчуки и стяги. Испуганно гремя дорогими доспехами, сбруями и бубенцами, они едва не были опрокинуты собственной конницей. Та вынеслась следом из жерла лощины и раскатилась сыпучим горохом.

С рёвом ужаса и отчаянья они лупцевали коней; сбили и смешали толпу прислуги, лихорадочно пытавшуюся спасти ханский обоз…

Осатаневшие кони измолотили копытами в кровавый фарш раненых и отставших… На осиротелой высоте остались лишь яркие клочья персидских ковров с искорёженными золочёными блюдами, серебряными пиалами и халвой, перемешанной с пылью.

* * *

…Потрясённые до мозга костей произошедшим, люди Плоскини жадно наблюдали из своего камышового скрыва за дальнейшим ходом событий.

Отдельные стычки то тут, то там ещё продолжались. Отбившееся крыло половецкой орды, потеряв всякую надежду воссоединиться со своими, с боем уходило на юг.

Его атаковали летучие отряды татар. Подобно волчьей стае, они набрасывались на обескровленную, но ещё огрызавшуюся добычу; вырывали из её холки, ляжки или грудины кусок пожирнее и, рассыпавшись, отходили прочь… То внезапно, по команде повернув коней, вновь и вновь стремительно вгрызались в измотанного противника.

…Близился вечер. Косые лучи низкого солнца зарумянили пропитанные кровью берега Днепра. От косогоров и холмов потянулись длинные, костлявые тени, когда из стана Джэбэ-нойона послышались призывные звуки медных труб, и отряды монголов, разом потеряв интерес к половцам, умчались в свой лагерь.

* * *

…И вот место побоища опустело. Со всех концов померкшей равнины неслись страшные хриплые стоны и призывы о помощи… Дух смерти бесшумно витал над степью. Едва ли не треть половецкого войска ранеными и убитыми полегла в этой сече.

— Наконец-то все угомонились. — Плоскиня хищно осклабился, на миг прикрыл уставшие глаза. Вкушая тишину, не в силах поверить своей удаче, он чувствовал, как бешено стучит сердце и кровь в висках, шее, в груди — тугими толчками, всё чаще и чаще… «Чтоб вам всем на ноже поторчать… Силы небесные! Да я же теперя… богатей самого князя киевского… Токмо нагнись! Подыми злато да серебро, снеси в ладью… Твою мать!»

Плоскиня открыл глаза. Нет, не сон! Те же лю́бые сердцу картины. Он глянул направо, налево, настороженно вслушиваясь, — не раздастся ли шорох, треск ветки, топот копыт иль ещё какие-нибудь звуки. Нет, никого. Тишина, только треск крыльев могильников, не поделивших добычу, да стылое карканье воронья.

— Как думашь, пора? — Оторвяжник Гурда, сжимая в руке кривую половецкую саблю, заглянул в глаза броднику. — Терпежу нет! Гля-ка, добра-то сколь! В зобу дыханье спират… Мать честная! Тут впору княжий паром зачаливать…

— Да семь дён гонять евось, дурака… туды-сюды, як лысого в кулаке, поку сам копыта не бросишь, — глухо гыкнул в рукав Кистень и, поблескивая в сумеречье лихими светлыми глазами, прилип к вожаку: — Нуть, шо, трогаем на «раздел», Плоскиня?

Но тот зыркнул таким взглядом, что варнак только ляскнул зубами и отшатнулся в сторону.

— Я тебе «трону»! «Раздел» ему подавай!.. — Бродник сбил на затылок бобровую шапку; налитые дурной кровью глаза схватили и обожгли всю братию разом. — То, что половецкие псы бежали… то без спору… — прохрипел он. — Назад не сунутся, а вот энти волки́ саблезубые — тут бабка надвое чихнула… Вона за теми ярами — ишь, небо огнём взялось, — то стан ихний, как пить дать. Хрен кому оне отдадуть свою лытку говяжью, кровями умытую! Все видели, тугарин тутось не чаи гонял!.. И евось голов зело поубавилось. Чую, браты, нонче оне залижуть раны, а завтре — чуть свет возвертаются. Всё подберут бритвоглазые, до зёрнышка, ей-Бо…

Плоскиня вдруг поймал на себе внимательно прищуренный взгляд Кистеня и насторожился. «Как в степь выйдем, держи его пред собою, волка́», — зарубил он для себя и тут же с лихорадочной радостью выдал:

— А посему времечка на «гы-гы» и «ху-ху» у нас нет, Кистеня… Как нет у нас права и под вражий булат свои буйны головы подставлять. Времени у нас — кукиш! Токмо красный[99] товар урвать из ханского обоза… Стащить к реке, и к бесу! — подале от энтого бережка… Смертью от него прёт за версту.

…И снова они хоронились до сроку в перешептывающихся камышах. Кормили до крапивного зуда ненасытное комариное племя. Ждали потёмок, с тревогой вглядываясь в багровые вспышки, которыми трепетало небо, отражая пламя татарских костров. Тёплый закат сулил погоду. Степь пахла кровью, золой и кизячным дымом.

…Когда окраина неба на востоке отпылала багрянцем и срезанная горбушка месяца скрылась за облаками, Плоскиня вынул из ножен прямой галицкий меч и кивнул своим:

— Двинем, браты.

* * *

Им повезло. Ночь выдалась тихой. Накалённая тишь вздрагивала и пугалась, разнося по холмам и оврагам лишь хриплые стоны, мольбы и невнятное бормотание умирающих.

Голодное шакальё, сбившись в кудлатые своры, рыскало среди трупов, грызлось между собою, чавкало человечиной, жадно лакало кровь и злобно рычало, дыбило шерсть, оскалив клыки, когда торжество их пиршества нарушали идущие во тьме мародёры[100].

До ханского обоза доторкались скоро. Шли прямиком, не сворачивали — прямо по мертвякам, по спинам и головам — боялись не успеть.

…Рылись, лапали наощупь и взваливали на плечи поживу — быстро, но с толком, под зорким оком вожака. Вскоре все четыре лодки были под завязку полны ханским добром: тут тебе и мешки с собольими шубами, и расшитые жемчугом сафьяновые сапоги, и парчовые халаты, и китайские шелка, и оружие с золотой насечкой, и два ларя с самоцветами.

За широкой спиной бродника послышалось шушуканье у разбитой повозки, звяк ножен и торопливые шаги. Хрипатый голос неуверенно просипел:

— Струги полны до краёв, Плоскиня! Могёть..?

— Не «могёть»! Ты ещё на собачьей мозоли погадай, Гурда, или на свином пятаке! Ежли жадить будем — хапнем лишка… вместе со всем добром на дно канем.

Главарь злобно шикнул на замявшегося Гурду. Потянул ноздрями воздух и, прищурив глаз, процедил:

— Чума на ваши головы… Зажрались! Нам бы ноги свои унести… Чую, изменой преть.

— Эт точно, Плоскиня… Кой-кто зажрался.

Бродник узнал этот глухой, злобный голос. Желваки буграми заходили под щетиной вожака. Мгновенье — и он слышал только тяжёлые, будто каменные удары собственного сердца и внутренний голос: «Проворонил, дурак, своё счастье!.. Спину зачем показал?..»

— Брось меч!

Плоскиня в бессильи заскрипел зубами, почувствовав, как остриё холодной стали коснулось его оголённой шеи. Надеясь на шальной случай, он нехотя разжал пальцы: тяжёлый обоюдоострый меч брякнул у его ног.

— В сторону! Я сказал — в сторону! Пшёл!

Плоскиня взял вправо, остановился. Широкие ноздри его зашевелились, взгляд непримиримо скользнул по иуде[101].

Бродник видел, как Кистень, не спуская с него ненавидящих глаз, нагнулся и подобрал оружие.

— Ну, вот и всё… — клокочущим голосом прошипел он. — Край твой настал, Плоскиня. Теперь мой черёд стаю водить. Верно, браты?! А ты сдохнешь здесь, чем худо?..

— Сукин ты пёс!.. — Бродник харкнул в лицо изменника. — Врёшь, жабёнок! Врёшь, чумазлай… Я-ть сдохну — пусть! Давай, руби… Но знай, я ж тебя и на том свете сыщу, мразь ползучая!..

— Но-о-о!.. — как задушенный, захрипел Кистень, замахиваясь мечом.

В следующий миг у виска Плоскини просвистела стрела. Он вздрогнул. Кистень выронил меч, схватившись руками за лицо, зашёлся в безумном вое. Из его левого глаза торчал оперённый конец стрелы. Сделав шаг, он рухнул на вытоптанную траву, как мешок с песком.

…За спиной раздались чужеверные крики, и стрелы с жалящим визгом смерти посыпались из темноты.

Вся шатия лишилась рассудка, как только осознала, что попала в ловушку.

Ещё четверо «золоторотцев» упали в камыши, исклёванные стрелами. Оставшиеся в живых бросились кто куда… все врозь.

…С этого взмаха судьбы Плоскиня ничего не помнил, кроме застрявшего в горле страха. Татары будто с неба свалились на их головы. Кривая сабля чиркнула его по груди, распоров от плеча до пояса полушубок… Он успел отскочить, рванулся влево, вправо, и тут и там замелькали всадники.

…Из-под копыт монгольского жеребца вырвались ошметья земли и сдавленный стон — по торцу повозки сползло тело Авдея Шелеста с остановившимся взглядом. На лбу его была сине-чёрная, в половину свёклы, вмятина от удара боевой палицы. Не до конца вытащенный из ножен меч так и остался в его руках.

Бродник, отбив удар, развалил до седла наскочившего на него монгола, ранил другого, кинулся к камышам… В голове, вернее — в судорожно сведённых мышцах, в ногах, не знающих устали, пульсировало и стучало одно желание — бежать.

…Сзади крик: «Ха! Ха-а!»[102] и топот конских копыт. Он перепрыгнул через порубанных дружков, не смея поворотить головы.

Вот уж и берег! Бегут стремглав навстречу густые метёлки камыша — в них, только в них, непролазных, — его спасение…

Ещё рывок, последний!.. Но… глаза ослепила темь — чернее воровской ночи, и удушье перехватило горло. Бродник стиснул зубы, попытался ослабить руками хватку аркана[103], но голова трещала по швам; он хватал ртом воздух — того не было.

Плоскиня захрипел и начал падать в бездну; он знал, что выхода из неё нет.

ГЛАВА 6

В эту ночь над степью прогромыхала гроза. С востока, запалённо дыша, разметав свою воздушную гриву, налетел ветер, промчался свистящим вихрем, и за ним незримым шлейфом потянулась густая прохлада и горькая пыль.

Сабельный всполох молнии вспорол брюхо набухших дождевой хлябью туч, и долго лепилась и клеилась напряжённая тишина, прежде чем в «небесных горах» загрохотал медью раскатистый гром.

Ливень нещадно сёк траву, прибивал к земле сочную зелень её упрямых вихров, взрывал пересохшие жилы ручьёв бурливой водой.

…Но тихо и уютно в шатре наложниц… Увидишь — красавиц прекраснее нет!

Походная белая юрта Субэдэй-багатура проста и сурова, как юрта обычного кочевника, каким он сам был сорок лет назад. В ней нет шёлковых китайских ковров, нет ни персидских, кавказских, нет никаких… Как нет и расшитых птицами и цветами атласных занавесок, развешиваемых по стенам. Вместо пуховых подушек, затянутых в нежнейший сафьян, и ковров на землю брошены простые серые войлоки. По кругу решётки юрты расставлены вьючные кожаные сумы, уже зашнурованные, всегда готовые к конному переходу; в изголовье — татарское седло с волосяной подушкой, вместо перины — гривастая шкура яка[104], вместо одеяла — тигриная, с когтями и хвостом; на стенах оружие — сабли, мечи, кинжалы, кольчуги, конская боевая сбруя, щиты и копья, луки и колчаны со стрелами…

Но ничего этого нет в тёплом шатре восточных красавиц… Глаза их узки и схожи с глазами рыси… У других, напротив, — они широки, как у робкой газели, и темны, как влажная южная ночь… в них отражаются звёзды и прыгающие искры костра.

…Когда Субэдэй и Джэбэ-Стрела проникли в половецкие степи и достигли южных границ Руси, их отряды встали на отдых близ реки Калки. Перед вторжением в чужие пределы следовало откормить табуны, набраться сил и собрать нужные сведения о неведомом народе…

Субэдэй, объезжая степное приволье, распорядился разбить себе юрту на солончаковом кряже морского берега, неподалёку от устья ленивой мутной реки.

Нукеры, скаля зубы, с радостью взялись за дело — всех их ждал долгожданный отдых. Дюжина мохногорбых верблюдов с утробным рёвом доставила на вершину кургана несколько разобранных юрт. Прибыли в повозках и молчаливые пленницы из разных племён и народов. Укрытые с головой одеялами китаянки, грузинки, туркменки и половчанки со страхом ждали своей судьбы. Под плетью монголов они пели родные песни своих убитых отцов, мужей и братьев, когда устанавливались полукруглые решётки юрт и обтягивались белыми, как кобылье молоко, кипчакскими войлоками…

Возвратившись с ястребиной охоты, Субэдэй нахмурил седые брови и, ещё раз глянув в сторону своих юрт, гневно крикнул:

— Зачем поставили три? Кто распорядился?!

— Как «зачем», бесстрашный? — удивился подбежавший улан[105]. — Так было всегда!.. В первой ты, мудрый, будешь думать, как покорить урусов… В другой разместятся твои быстроногие гепарды и любимые охотничьи барсы… А без третьей нельзя могущественному монголу! В неё, прославленный, мы отобрали и заперли лучших кипчакских невольниц. Они будут петь, плясать и… ублажать своими ласками… тебя, избранный.

Субэдэй криво усмехнулся на неприкрытую лесть своего нукера. Сказал, как отрезал:

— Угга![106] Впереди великая битва… Мне сейчас не до них! Пусть во второй юрте рычат барсы. — Суровый багатур спрыгнул на землю и, звеня чешуйчатой броней, бросил: — А в третьей пусть для меня варит баранину старый Саклаб. Наложницы в походе, как вино в пустыне… Жажду мёдом не утоляют. Раздайте их отличившимся в бою сотникам.

…Саклаб с закопчёнными котлами и казанами, с большим деревянным черпаком, роговыми ложками, ножами и круглым ситом из конского волоса для просеивания муки от червей и личинок, расположился в третьей, из чёрного войлока, юрте.

Этот жилистый, похожий на сыромятный ремень раб с тесёмкой из лыка вкруг головы был схвачен татарами в пути около Астрабада. Нукеры пояснили тогда своему господину:

— Сей пленный старик — по крови урус. Он из той неведомой страны на севере, которую нам приказал покорить Чингизхан… Мы узнали, он был кашеваром у мирзы[107] Мухаммеда[108]… Когда твои тумены взяли город, этот пёс выкрал коня и хотел бежать к своим, на родину. Бесстрашный, он говорит на всех языках и умеет справлять всякие кушанья. Возьми его в подарок от нас… Может, он пригодится тебе.

— Этот раб будет готовить и пилав с миндалём, и чилав со сливами, и шурпу, и кайнэ из гороха, и пахлаву…

— И яд, который подсыплет однажды?.. — Субэдэй подозрительно посмотрел на стоявшего перед ним с колодкой на шее раба.

— Тогда прикажи зарубить его здесь, как шакала! — Улан с готовностью схватился за меч.

— Успеется. Прибереги свой пыл для сечи, Бургут. А это что за щенок с ним? — Субэдэй кивнул на мосластого, со спутанными волосами, черноглазого юношу, стоявшего на коленях рядом со старым Саклабом.

— Это Туган. — Нукер схватил за волосы пленника и задрал ему голову, точно жертвенному барану. — Этот приёмыш-молчун будет помогать старику в готовке.

— Заткни свою пасть, Джунгур! — Внезапная вспышка гнева осветила изуродованное сабельным шрамом лицо багатура. — Этот «старик» моложе меня!.. Управится сам! Других дармоедов мне не надо. Каждая собака норовит вилять хвостом при котле! У меня и без этого щенка по горло китайских и меркитских[109] стряпух… Ему нужно воевать во славу Кагана, а не замешивать тесто, как бабе. Сбейте с него колодки, дайте меч и отберите из табуна лысого и шелудивого мерина. Сегодня же отправить его в передовую сотню, и пусть учится военному ремеслу[110]. Если из него выкуется хороший воин, то он сам добудет себе в бою и коня, и седло с броней, и весёлую девку… А если нет — ему и так срубят башку в первой схватке… Значит, так надо. Потеря невелика…

* * *

Да, так всё и случилось на зелёных берегах бурой реки Калки…

Но вместо трёх юрт нукеры — на свой страх и риск — поставили на высоком кряже четыре. И если из первых трёх невыносимо разило от сбруй и попон конским потом, закопчёнными у костров кожами, кровью и мясом убоины… то из шатра наложниц, там, где шёлк и парча скрывали от чужих глаз лоснящиеся от розовых масел плечи и бёдра прелестниц, — веяло нежным ароматом жасмина и прочими тонкими благовониями загадочного Востока.

…Туда опасно заходить неискушённому.

…Туда заказана дорога любому смертному, если на то не будет благоволения Барса с Отгрызенной Лапой.

…Там живёт рай и ад… Ночью и днём, по желанию повелителя, там страсть уподобляется огню, пламени и болезни, от которой нет снадобий, нет лекарств, и цветам, распускающимся на льду.

…Там рабыни тонки станом. Их косы обвивают бескрайние степи, их пальцы, как перья орлиц.

…Их агатовые, изумрудные, сапфировые глаза сводят с ума бывалых воинов.

…Их брови смущают мудрецов…

* * *

…При свете молнии, вторично очертившей круг, тургауды, охранявшие покой всех четырёх юрт полководца, увидели в полнеба дрожавшую свинцовыми отсветами тучу. Обугленно-синяя по краям, седая в середине, она, казалось, хотела раздавить всё на земле, распростёртой под нею: и стотысячные монгольские табуны, сбившиеся на равнине, и юрты, и крохотных людей, снующих муравьями у своих жилищ.

Гром обрушился с ужасающей силой, молния раскалённым трезубцем вонзилась в горизонт. После нового удара из небесных недр потоками хлынул дождь, степь вымерла, вихрь сорвал с просушек забытое звериное шкурьё и войлоки, заставил охрану крепче ухватиться за древки воткнутых в землю копий.

…Но если громовые раскаты оглушили воинов, стерегущих покой старого Барса с Отгрызенной Лапой, то сам он, отпивая кумыс из золотой бухарской пиалы, внимал голосам красавиц, в которые вплетался сыпучий звон бубенцов гулкого бубна:

Эй, эй, эй… и-и-эй, эй, э-эй!

Табуны родные вспоминая,

Землю бьют со ржаньем кобылицы.

Матерей родимых вспоминая,

Слёзы льют со стоном молодицы [111].

Конечно, слышал Субэдэй и завывания бушевавшей грозы. Только мертвец не услышит бурю… Но в громах её и стозвучных раскатах он слышал гревшие его душу воина отзвуки былых сражений.

В цепкой памяти багатура подобно пожару проносились картины его походов к Абескунскому морю[112], в царство надменного Хорезм-шаха, в раскалённые пустыни кипчаков и их быстроногих коней, в цветущую страну персов и к отрогам седого Кавказа в поисках Последнего моря[113].

Он бросил в руки чернобровой кипчанке пустую пиалу, прикрыл единственный глаз; воспоминания остро, как запахи детства, родной юрты, окутывали его, поднимали на сильные беркутиные крылья, уносили мыслями в далёкое далеко…

* * *

Вот как нам, потомкам, вещает о тех незапамятных временах бесценный ломкий пергамент:

«…Весной года Дракона (1220), в месяц Сафар (апрель) Чингизхан призвал к себе двух полководцев, испытанных в выполнении самых трудных поручений: старого одноглазого Субэдэй-багатура и молодого, полного сил и рвения Джэбэ-нойона.

Немедленно они прибыли в шёлковую юрту “Потрясателя Вселенной” и пали на белый войлок перед золотым троном.

Чингизхан сидел на пятке левой ноги, обнимая рукой правое колено. С его золочёного шлема с большим рубином свисали хвосты чернобурых лисиц. Жёлто-зелёные кошачьи глаза смотрели бесстрастно на двух склонённых непобедимых багатуров.

“Единственный и Величайший”, выдержав паузу, заговорил низким грудным голосом:

— Лазутчики меня известили, что сын желтоухой собаки, хорезм-шах Мухаммед тайно бросил своё войско. Заметая следы бегства, Мухаммед недавно показался на переправах через реку Джейхун. Этот трусливый пёс везёт с собой несметные богатства, накопленные за сто лет шахами Хорезма. Верблюды и быки стонут и ревут под тяжестью сундуков. Его надо поймать раньше, чем он соберёт второе огромное войско… Да сгниёт его грудь! Да выпьет ворон его глаза! Да иссякнет его семя!

Я дам вам двадцать тысяч всадников. Если у шаха окажется такое войско, что ваше волчье чутьё подскажет отступить… воздержитесь от боя… Мы слишком далеко забрались от наших родных берегов Онона и Керулена[114]… Но тут же меня известите! Тогда я немедля пошлю Техучар-нойона с тридцатью тысячами батыров, и он один справится там, где вы вдвоём завязнете по пояс…

Я думаю, однако, что это наше решение сильнее, чем все войска трусливого Мухаммеда. Но знайте и другое: пока вы не будете тащить Мухаммеда на арканах, ко мне не возвращайтесь!

Если же опрокинутый вами шах с горстью непримиримых будет и дальше путать следы, чтобы укрыться в неприступных горах или мрачных ущельях, или, как хитрый колдун, исчезнет на глазах людей, то вы чёрным ураганом промчитесь по его владениям… Всякому городу, проявившему покорность, даруйте жизнь и оставьте там небольшую охрану, баскаков[115]и правителя, забывшего улыбку… Но всякий город, поднявший меч, берите приступом! Не оставляйте там камня на камне… Всё обращайте в пепел!.. Сердце и опыт подсказывают мне, что этот приказ вам не покажется трудным…

Когда Чингизхан закончил и вновь стал горстить широкой пятерней рыжую жёсткую бороду, Джэбэ-Стрела выпрямился и спросил:

— Что делать, Немеркнущий? Если шах Хорезма Мухаммед чудесным образом будет убегать от нас всё дальше на запад… Сколько времени гнать наших коней за ним и удаляться от твоей Золотой юрты?

— Тогда вы будете гнаться за ним до конца Вселенной, пока ваши кони не омоют копыта в волнах Последнего моря.

Субэдэй-багатур, изогнутый и кривобокий, поднял голову и, тараща на повелителя круглый, как персидский динар, глаз, натужно прохрипел:

— А если этот нечестивый пёс обратится в рыбу и скроется в морской пучине?..

Неподвижный и безмолвный, с горящими, как угли, немигающими глазами, Чингизхан усмехнулся словам Субэдэя; потёр переносицу и по-дружески погрозил багатуру:

— Сумейте схватить его раньше! Идите, готовьте коней.

Оба полководца поднялись с колен и попятились к выходу.

В тот же день орду Чингизхана покинуло двадцать тысяч монгольских и татарских всадников, они помчались на запад. И долго ещё по степи катилось огромное и зловещее облако пыли.

* * *

…Выполняя грозное повеление Чингизхана, его прославленные полководцы Джэбэ-нойон и Субэдэй-багатур с двумя туменами всадников два года рыскали по долинам, пустыням и горным дебрям северного Ирана, разыскивая следы бежавшего владыки Хорезма, шаха Мухаммеда. Сотни лазутчиков и лучших следопытов вынюхивали и прочёсывали все караванные пути, дороги и даже звериные тропы. Но тщетны были их поиски и труды.

И только народная молва была упряма в одном: “…Хорезм-шах, бросивший свою родину… покинутый всеми, умер от проказы на одиноком, безымянном острове Абескунского моря…”

…Долго они ломали головы, как быть… Наконец призвали монгола, умевшего петь старинные песни про битвы батыров, и медленно озвучили ему своё донесение “единственному и величайшему”. Они заставили гонца повторить их слова девять раз[116] и затем послали его к Чингизхану в его стоянку на равнине близ города Несефа[117], богатой зелёными долинами и чистыми водами. Так как проезд по дорогам был ещё опасен из-за нападений и грабежей голодных шаек беглецов, покинувших сожжённые монголами города, то для охраны вестника было выделено пятьсот надёжных нукеров.

Гонец всю дорогу распевал старые песни про монгольские голубые степи, про лесистые горы, про девушек Керулена, похожих на алое пламя костров, но ни разу не пропел донесения пославших его багатуров.

…Прибыв в стоянку Великого Кагана, пройдя через восемь застав телохранителей-тургаудов и очищенный дымом священных костров, гонец подошёл к огромному жёлтому шатру и остановился перед золотой дверью. По сторонам входа стояли два редкой красоты коня: один фарфорово-белый, другой — вороной, оба привязанные белыми волосяными верёвками к литым золотым приколам со львиными головами.

Поражённый такой роскошью, вестник упал ничком на землю и лежал до тех пор, покуда два силача-торгауда не подняли его под руки и не втащили в юрту, бросив на ковёр перед Чингизханом.

Монгольский владыка сидел, подобрав под себя ноги, на широком китайской работы троне, покрытом листовым золотом.

С закрытыми глазами, стоя на коленях, посланник пропел выученное донесение, заливаясь высоким голосом, как его учил дед и как он привык петь монгольские былинные песни:

Донесение величайшему от его старательных нукеров,

Субэдэй-багатура и Джэбэ-нойона,

Сын бесхвостой лисы, Мухаммед хорезм-шах,

Кончил жизнь в шалаше прокажённого,

А змеёныш его, непокорный Джелаль

Ускользнул через горы Иранские,

Там бесследно исчез он, как дым.

Мы покончили с ними! Идём на Кавказ,

Будем драться с народами встречными,

Испытаем их мощь, сосчитаем войска,

Пронесёмся степями кипчакскими,

Где дадим мы коням отдохнуть.

Мы запомним пути, мы отыщем луга

Для коня твоего золотистого,

Чтобы мог ты на Запад грозой налететь,

Подогнув под колено Вселенную,

И покрыть всё монгольской рукой!..

В мире сил нет таких, чтобы нас удержать

В нашем беге до моря Последнего,

Там, — зелёной волной пыль омывши копыт,

Мы курган накидаем невиданный

Из отрезанных нами голов.

На кургане поставим обломок скалы,

Твоё имя напишем священное,

И тогда лишь коней повернём на восток,

Чтоб умчаться обратной дорогою

Снова к юрте твоей Золотой…

Окончив песню, гонец впервые осмелился взглянуть в свирепые глаза недоступного простым монголам владыки. Поражённый, он снова упал ничком.

Чингизхан сидел невозмутимый, непроницаемый, с полузакрытыми глазами и, кивая седеющей рыжей бородой, чесал заскорузлую голую пятку. Он устало посмотрел на распростёртого перед ним гонца и сказал, точно в раздумье:

— У тебя горло, как у дикого гуся… Тебя подобает наградить… — Он порылся в жёлтом шёлковом мешочке, висевшем на ручке трона, достал кусок запылённого сахара и силком втиснул его в дрожащий рот певца. Затем поскрёб пальцами грудь и сказал: — Джэбэ-Стрелу и Субэдэя ещё рано хвалить. Посмотрим, удачно ли закончится бег их коней… Ответное слово я пришлю с особым гонцом…

Движением пальца каган отпустил вестника. Он приказал накормить его и напоить кумысом, а также достойно угостить сопровождавшую охрану. На другой день он отправил всех обратно догонять ушедший далеко вперёд монгольский авангард.

…Прошёл ещё год. Но никаких известий об ушедших на запад монголах не приходило.

Однажды Чингизхан сказал несколько слов своему писарю, уйгуру[118] Измаилу-Ходже и приказал, чтобы запечатанное послание (никто не ведал его содержания) повёз гонец, увешанный серебряными бубенцами, с соколиными крыльями на шлеме (знак спешности).

Охранять секретного гонца он поручил темнику Тохучару с туменом в десять тысяч всадников.

— Ты погонишь своего скакуна до края Вселенной, пока не сыщешь Субэдэя и Джэбэ-нойона. Там, на твоих глазах, гонец обязан будет передать моё письмо Субэдэй-багатуру из рук в руки. Они теперь забрались так далеко, что их теснят тридцать три неведомых народа. Думаю… пора их выручать. Да выпрямит Небо для тебя дорогу!

— Да продлится твоя жизнь, Величайший! Да будут сыновья твои невредимы! — Тохучар упал на колени и коснулся губами носка сафьянового сапога Чингизхана.

В тот же день отряд под предводительством Тохучара направил своих коней на запад отыскивать умчавшихся на край земли монголов».

* * *

Рассказывает древний манускрипт и о деяниях бесстрашных полководцев Великого Кагана. Вот слова, вот правда, о которой говорят его пожелтевшие страницы:

«…Как две огромные чёрные змеи, проспавшие зиму, выползают из-под корней старого платана на поляну и, отогревшись в лучах весеннего солнца, скользят по тропам, то соприкасаясь, то снова разделяясь, и внушают панический ужас убегающим зверям и кружащимся над ними с криками птиц, так два тумена стремительного Джэбэ-нойона и осторожного, хитрого Субэдэй-багатура, то растягиваясь длинными ремёнными арканами, то собираясь вместе шумным и пёстрым скопищем коней, вытаптывали поля вокруг объятых ужасом городов и направлялись всё дальше, на закат светила, оставляя за собой закопчённые развалины с обгорелыми, раздувшимися трупами.

Этот передовой отряд войск Чингизхановых прошёл по северному Ирану, разгромив и предав огню города: Хар, Симнан, Кум, Зенджан и множество других.

Свирепые монголы пощадили только богатый город Хамадан, правитель которого выслал вперёд с почётным посольством дорогие подарки: табун арабских верховых лошадей и триста верблюдов, нагруженных платьями и оружием. Упорную битву татары выдержали в Казвине, где внутри города жители отчаянно дрались длинными ножами: Казвин был разрушен до основания и сожжён.

…Холодные зимние месяцы они провели в пределах города Рея[119]. Со всех концов им присылались стада баранов, быков, лучшие кони и верблюды с тюками тёплой одежды. Там монголы выжидали весну, набирали силу.

Когда под лучами солнца зазеленели склоны Иранских гор, татары прошли по цветущему Азербайджану. Большой богатый город Тавриз выслал им ценные дары, и кочевники, согласившись на мир, прошли мимо, не тронув города. Они направились на заоблачный Кавказ, где подступили к столице Аррана Гандже. Монголы потребовали серебра и одежд, что было им выдано, и они продолжили свой путь — вторжением в Грузию.

Сильное войско решительных грузин заступило им путь. Субэдэй с главными силами шёл впереди. Джэбэ с пятью тысячами всадников укрылся в засаде. При первой же стычке монголы притворно обратились в бегство. Потерявшие осторожность горячие грузины погнались за ними…

Татары Джэбэ-Стрелы обрушились на грузин из засады, как горный обвал, а всадники Субэдэя, развернув коней, охватили грузин со всех сторон и всех изрубили. В этом бою погибло свыше пятнадцати тысяч защитников Грузии.

Монгольское войско, значительно поредевшее, однако, поостереглось пробиваться вглубь этой пересечённой горными глухими ущельями страны с очень воинственным населением и покинуло её, чрезмерно отягчённое добычей. Воины говорили у походных костров, что их равнинной душе тесно в кавказских горных ущельях. Они жаждали степей, где вольготно пастись табунам.

Вырезав под корень город Шемаху, монголы помчались к ширванскому Дербенту. Эта крепость гордо располагалась на неприступной горе, подобно орлиному гнезду, и закрывала проход на север. Джэбэ-нойон послал к ширванскому шаху Рашиду, укрывшемуся в крепости, гонца с жёстким требованием:

— Немедля пришли ко мне твоих знатных беков, чтобы мы заключили с тобой дружественный мир.

Ширванский правитель с тяжёлым предчувствием вынужден был прислать десять родовитых стариков.

Джэбэ сразу зарубил мечом одного гордого бека на глазах остальных и потребовал:

— Дайте надёжных проводников, чтобы наше войско могло пройти через горы. Тогда вам будет пощада. Иначе…

Увидев своё отражение в окровавленной стали, ширванские беки поторопились подчиниться этому требованию, провели монгольское войско, обойдя Дербент, горными тропами и показали путь на кипчакские равнины.

* * *

На Северном Кавказе Джэбэ и Субэдэй прибыли в страну аланов, куда из обширных северных равнин и предгорий на помощь аланам собралось много воинственных племён лезгин, черкесов, даргинцев и кипчаков.

Силы были равны. Противники бились целый день до заката, но никто не одержал победы.

Тогда коварный Субэдэй пошёл на хитрость — послал к знатнейшему кипчакскому хану Котяну лазутчика, и тот прочёл половецкому вождю такое письмо:

“Мы, татары, как и вы, кипчаки, — одна степная кровь одного рода, вскормленного молоком быстроногих кобылиц! А вы соединяетесь с чужаками против своих братьев. Аланы, черкесы, нохчи[120] и даргинцы и нам, и вам — чужие. Давайте заключим с вами нерушимый договор не тревожить друг друга. За это мы дадим вам столько золота и серебра, сколько вы пожелаете. А вы сами уходите в свои кочевья и предоставьте нам одним расправиться с ними”.

В подтверждение своих слов монголы послали половцам отборный табун туркменских коней, нагруженных ценными подарками, и кипчакские ханы, соблазнившись, предательски покинули ночью аланов и увели свои орды на север.

Монгольские тумены напали на аланов, разгромили и пронеслись чёрным вихрем по аулам и городам, всё предавая огню, грабежу, сильничеству и убийству. После такой резни аланы объявили о своей полной покорности Чингизхану, а часть их присоединилась к монгольским полчищам.

…Тогда, не имея более за спиной острых мечей и кинжалов горцев, Джэбэ и Субэдэй внезапно повели свои тумены на север, в степь, на половецкие кочевья.

Уверенные в прочном мире и своей безопасности, кипчакские ханы отдельными отрядами разъехались по своим становищам. Монголы гнались за ними по пятам, разорили главные станы и забрали всякого имущества в десятки раз больше того, что дали в уплату за измену.

Те из кипчаков, оные жили далеко в степи, услыхав о вторжении татар, навьючили на верблюдов имущество и бежали кто куда мог: одни схоронились в тростниковых левадах, другие в дремучих лесах[121]. Многие бежали в земли русские и венгерские.

Монголы гнались за кипчаками по берегам Дона, пока не загнали их в синие волны Хазарского моря, и там многих утопили, засыпав стрелами. Оставшихся в живых они сделали своими конюхами и пастухами, чтобы те стерегли захваченные повсюду стада и табуны коней.

Затем они вторглись на Хазарский полуостров и напали на древний Судак — богатый приморский город. К его могучим крепостным стенам раньше приходило много чужеземных кораблей с одеждами, тканями, пряностями и другими товарами. Кипчаки их выменивали на невольников, чернобурых лисиц и куниц, а также на воловьи кожи, коими издревле славилась крымская земля.

Узнав о нашествии монголов, жители Судака бежали, частью укрылись в горах, частью сели на корабли и отплыли через море в Требизонт[122].

Джэбэ и Субэдэй разграбили город и снова отошли на север для отдыха в половецких кочевьях, где нагуливали силу и “зализывали раны” более года.

…Здесь тянулись обильные травой луга и плодородные поля, распаханные рабами, бахчи с арбузами, дынями и тыквами, и паслись тучные стада большерогих быков и тонкорунных баранов. Воины кагана хвалили эти степи и говорили, что здесь их коням столь же привольно, как на родине, на зелёных берегах Онона и Керулена. Но исконные монгольские степи им, конечно, дороже, и они их не променяют ни на какие другие равнины. Покончив с завоеванием Вселенной, все они хотят только одного — вернуться на берега голубого Керулена.

Одноглазый Субэдэй и Джэбэ-Стрела со своими отрядами недолго пробыли в главном городе кипчаков Шарукани[123]. В нём были и каменные постройки, до половины врытые в землю, и амбары со складами иноземных товаров, но больше всего было разборных юрт, в которых жили как половецкие ханы, так и простые номады. Весной они откочёвывали из города в степь, а на зиму снова возвращались в город.

С приходом монголов заморские купцы, боясь войны, перестали торговать с Дикой Степью. Город Шарукань, разграбленный и сожжённый, опустел, а татарская орда ушла к Лукоморью.

…Там монголы поставили курени в низинах между холмами, чтобы укрыться от продувных ветров. Каждый курень ставился кольцом в несколько сот юрт, отобранных у половцев. В одном курене насчитывалась тысяча воинов. Посредине каждого круга-кольца стояла огромная юрта тысячника с его высоким рогатым бунчуком из конских хвостов с бронзовыми или серебряными бубенцами. Около юрт, привязанные к железным приколам, стояли всегда готовые к походу осёдланные кони с туго подтянутыми поводьями, а остальные паслись несметными табунами под надзором кипчакских конюхов.

…Монголы, где бы они ни стояли лагерем, неотступно продолжали соблюдать строгие законы — “Ясы Чингизхана”[124]. Их боевые станы были окружены тройной и более цепью часовых. На главных большаках, ведущих в земли булгар, урусов и угров, скрывались сторожевые посты. Они хватали всех, кто ехал по степи, пытали огнём, кто упорно молчал, и тех, кто знал хоть какие-то новости о соседних племенах, отсылали к своим багатурам. Всем остальным за ненадобностью рубили головы.

У большинства нукеров в юртах находились их монгольские жёны, выехавшие в поход с мужьями ещё с далёкой родины, а также женщины и дети, захваченные в пути.

Монголки одевались так же, как и воины, и их было трудно сразу отличить. Иногда они участвовали в битвах, но обычно женщины заведовали верблюдами, вьючными лошадьми и возами, в которых берегли полученную при дележе добычу. Они также наблюдали за пленными с тавром владельца, выжженным на бедре, и поручали им самую тяжёлую работу. Рабы разделывали туши убитых быков, рыли ямы, доили кобылиц и верблюдиц и во время стоянок варили в медных или каменных котлах пищу.

Малые дети, рождённые за время походов или захваченные в пути, во время переходов сидели в повозках либо в кожаных перемётных сумах, иногда по двое, на вьючных конях, а также за спинами ехавших верхом монголок.

На равнине, в стороне от монгольского лагеря, растянулся сборный стан воинов разных племён, примкнувших по пути к монголам. Тут были видны и туркменские пёстрые юрты, и тангутские рыжие шатры, и чёрные палатки белуджей, и аланов, и прочих, имя которых утрачено… Вся эта дикая орда, подгоняемая монголами, первая посылалась на приступ, а после сечи подбирала остатки захваченной монголами добычи…»

ГЛАВА 7

…И вот теперь курени Субэдэя и Джэбэ стояли на Калке. Нукеры кагана были довольны — привольная степь порога не знала, границы её упирались в синий горизонт; кругом лоснилась под ветром высокая зелень сочной травы; плёсы, протоки, старицы были богаты рыбой и дичью. Повсюду бродили тучные гурты скота, отбитого у половецких ханов: быки белой масти, высокие в холке, с огромными, «ухватом», рогами, бараны жирные, курдючные, тоже белые; и войлоки половецкие, как и юрты — того же цвета, белые, будто соль.

…Временами среди шумящих лукоморских волн маячили паруса иноземных судов, но они проходили стороной, боясь даже приблизиться к берегу, который кишел захватчиками, как падаль червями.

Но монголов это ничуть не печалило. Степняки с востока привыкли: с их появлением всё живое под солнцем в ужасе разбегалось кто куда… Сбывалась мечта Чингизхана: медленно, но верно мир сгибался в бараний рог под плетью монголов. Теперь под нею должна была согнуться и христианская Русь.

* * *

…Обрушившаяся на степь гроза стремительно уходила на северо-запад, туда, где, по донесениям лазутчиков и пленных половцев, находился огромный главный город урусов Киев.

Субэдэй в полудрёме слышал, как наложницы-кипчанки стелили на войлоках китайские перины, взбивали подушки, зевали, расчёсывали черепаховыми гребнями длинные, как ручьи, косы, хихикали за коврами над чем-то своим… и тихо щебетали на родном языке…

Прощальный удар грома был столь силён, сух и раскатисто-трескуч, что Субэдэй, привыкший ко всему, тем не менее приоткрыл глаз. В дымовом отверстии юрты он увидел отразившийся в его аспидном зрачке оранжево-белый зигзаг молнии, скользнувший по пенистым гребням туч огненным драконом… Чуткий слух старого воина различил далёкий топот сорвавшегося в ночь табуна. Субэдэю почудилось, что он даже увидел этот вспугнутый громом косяк. Увлечённые вожаком за собой, лошади стлались в намёте, едва не касаясь лоснящимися мордами степных трав. Раздутые норы ноздрей с храпом хватали воздушную сырь, копыта выбивали дрожливый гул, в котором он слышал слова старой песни, согревавшей в чужедальних походах душу каждого монгола:

Вспомним,

Вспомним степи родные,

Голубой Керулен,

Золотой Онон!

Трижды тридцать

Монгольским войском

Втоптано в пыль

Непокорных племён.

Мы бросим народам

Грозу и пламя,

Несущие смерть

Чингизхана сыны.

Пески сорока

Пустынь за нами

Кровью убитых

Обагрены.

«Рубите, рубите

Молодых и старых!

Взвился над вселенной

Монгольский аркан!»

Повелел, повелел

Так в искрах пожара

Краснобородый бич Неба,

Батыр Чингизхан.

Он сказал: «В ваши рты

Положу я сахар!

Заверну животы

Вам в атлас и парчу!

Всё моё! Всё моё!

Я не ведаю страха!

Я весь мир

К седлу моему прикручу! [125]

Беззвучно нашёптывая слова любимой песни, словно перебирая костяные бусины чёток, Субэдэй приподнялся на локте, скрестив ноги, сел на медвежью шкуру и стал раскачиваться в такт слышимым только ему рокочущим бубнам… Перед мысленным взором замелькали знакомые лица давно павших в битвах знаменитых батыров.

— Честь и хвала! Слава великому Чингизхану! — кричали они. — Страх и почитание всего мира да достанется твоему Золотому Шатру! Да умножатся твои стада! Да расцветут твои гаремы, как сад! Тысяча благ да ниспошлется тебе, тысяча желаний да исполнится!!

Сквозь цепи воинов просочились вызванные плясуны и выстроились в два ряда, глаза к глазам. Дико загрохотали десятки бубнов, трещоток, засвистали тростниковые дудки… Под гортанные завывания песенников танцоры пустились в пляс, подражая ухваткам медведей, волков и рысей, потом расправили руки-крылья и заскользили по кругу среди костров, точно беркуты над добычей. И вдруг разом, выхватив из ножен кривые мечи, они яростно зазвенели сшибаемой меж собою сталью. «Кху! Кху-у!!» — рвалось из глоток прыгающих высоко танцоров. «Кху! Кху-у!» Мечи кроваво сверкали в багряном зареве пылавших костров.

А со всех сторон из разверстых ртов монгольских воинов летела неистовая ликующая песня:

Вперёд, вперёд,

Крепконогие кони!

Вашу тень

Обгоняет народов страх…

Мы не сдержим, не сдержим

Буйной погони,

Пока распалённых

Коней не омоем

В желанных

Последнего моря волнах … [126]

Субэдэй смахнул натаявшую слезу, его «панцирная» душа, нежданно растроганная, ждала участия и тепла.

— Ойе, Алсу! — Он нетерпеливо щёлкнул пальцами.

Из-за тяжёлого узорчатого края ковра тотчас показалось юное лицо кипчанки Алсу с подчернёнными, протянутыми до висков бровями. Девушка собралась в комок, будто ожидая удара, но увидев на тёмном, как седельная кожа, лице подобие улыбки, а в глазах рыжую искру желания, поспешила навстречу, упала ниц, обняв руками ноги своего господина.

…Теперь багатур не сердился на своего улана Ухэ, настоявшего поставить на холме «весёлую» юрту. «Всё верно… так было всегда…»

Испокон веков лучшие из рабынь становились наложницами и скрашивали своей плотью, танцами и певучими голосами скоротечные пиры и гульбища прославленных воинов. С утра эти «пташки» отсыпались, днём объедались восточными сластями, занимались кройкой и вышивкой, играли между собой в азартные игры, а к сумеркам «чистили пёрышки»… Натирали друг дружку маслами, расписывали китайской тушью глаза и брови, накладывали румяна и белила и накусывали чуть не до крови губы, чтобы те подпухли сродни цветочным бутонам и стали ярче спелой брусники.

Алсу наконец подняла на багатура свои чёрные, как смородина, глаза. Страшен был Субэдэй — угрюмый и непобедимый полководец Чингизхана. В орде никто толком не знал, сколько ему лет… Когда-то давно, будучи молодым, он был тяжело ранен… тангутский[127] меч едва не рассёк его до седла; левая рука с тех пор осталась скрюченной, как кочерга, и усохла. Лицо его бороздил через бровь бурый кривой рубец; выбитый глаз затянулся пучком глубоких морщин, зато другой был всегда широко раскрыт и хищно взирал на мир.

— Приход твой да будет к счастью, хазрет[128], — прошептала Алсу. — Как прошёл день? Удачной ли была охота? — заученно стала повторять она и, наперёд зная желания старика, принялась разминать его заскорузлые жёлтые пятки. — Я скучала… устала ждать. Почему долго не приходил?

— Э-э… слова твои сладки, как халва, но есть ли в них хоть песчинка правды? — Старик закряхтел, с напускной суровостью погрозил пальцем, злорадный зелёный огонёк вспыхнул в его оке. — Что ты таращишься на меня, как сова из дупла? Разве не так?

— Хазрет!.. — Девушка посмотрела на багатура глазами рассерженной рыси, но тут же заговорила тихим жалобным голосом: — Я ли не ублажаю тебя, сердар[129]? Я ли не жду тебя долгими ночами?..

— Ладно, уймись. — Субэдэй потрепал её за атласную щёку. — И гонец скорби может принести радостную весть. Дай-ка мне мяса… Плесни унны[130] в пиалы… выпей со мной за победу мечей Кагана…

Кипчанка провела тонкими пальцами по глазам, изогнулась гибким станом к очагу… А Субэдэй, как тигр, оскалился, почуяв близкое тёплое дыхание ароматной кожи; глаз заискрился от предвкушения… видя, как натянуто вздрогнула и качнулась под газовым шёлком упругая юная грудь.

— Что выберешь, хазрет? — Наложница, стараясь всячески угодить, кивнула на яства. На ковре, устланном китайскими циновками, стояли серебряные блюда: тут было и запечённое на углях мясо молодой кобылицы, и пятнистого оленя, и сайгачьи[131] тушёные языки, и бараньи головы, и копчёные рёбра, искусно справленные по восточным рецептам рабом Саклабом. На других подносах стояли аланские кувшины с кумысом, айраном, красным персидским вином и монгольской водкой — унной, которую сами кочевники называли «хитрая вода». Она опьяняла не вдруг и мягко, точно кралась к голове на кошачьих лапах, но после третьей пиалы редкий воин мог устоять на ногах… Были тут и спелые фрукты из далёких южных краёв, доставленные гонцами, скакавшими много дней от «харагу» к «харагу»[132] на сменных конях… И странно было видеть такое изобилие в этой дикой степи, где бродили лишь табуны лошадей да рыскали волки.

Алсу зазвенела монистами, наливая в пиалы прозрачную, как хрусталь, унну.

…Из-за шёлковой занавески, там, где находилась женская половина, раздался придушенный смех, а следом послышался голос флейты и негромкое пение наложниц.

Субэдэй, довольный «ночью утех», сидел на звериных шкурах, подобрав ноги, и, громко чавкая, выбирал куски жареного мяса с подноса, который поставила перед ним Алсу. Лучшие, сочные куски посмеивающийся старик время от времени совал ей в рот, выказывая тем самым свою благосклонность и милость.

Субэдэй.

…Они вновь поднесли пиалы к губам, и он с подозрением отметил, что с появлением этой черноглазой кипчанки в гареме у него как прежде, как у молодого жеребца, закипает кровь в жилах.

«О, страсть моя… — Узкая, как сабельный надруб, улыбка рассекла лицо Субэдэя. — Что делать мне? Последние дни охая, ложусь… охая, встаю… Долго ль охать мне?.. Ты свет моих глаз, да переломятся твои перья… Ты, небесная голубка, занимаешь мою голову больше, чем ратные дела!.. Твоя грудь бела и тверда, как сыр, полна, как вымя кормящей кобылицы… Твои зубы — жемчуг, а в очах твоих отражается звёздная ночь… Бёдра твои крепки и выносливы… в горле твоём льющаяся вода сквозит, а на ложе ты резва и проворна, как ненасытная блоха…»

— Всё не насмотришься? — Она закинула назад голову, разметав чёрные косы по полу. Смех её зазвенел серебряным колокольчиком. Алсу упивалась своей властью над грозным, непобедимым Субэдэй-багатуром — Барсом с Отгрызенной Лапой. Изогнувшись игривой кошкой на пышноволосых шкурах, прижавшись колотящимся сердцем к краю парчовой подушки, она томно поглядывала, физически ощущая, как жадно, вскипая от её наготы, он едва удерживал узду своего порыва.

— Что, нравлюсь, хазрет? — Она умело, с дикой грацией придвинулась ближе. Её дышащий живот почти касался его колена.

— Ты моё колдовское зелье… Это плохо, — прохрипел Субэдэй, продолжая пожирать её взглядом.

— Что ж не выплеснешь за порог свою «полынь»?..

Алсу протянула руку и стала нежно, едва касаясь кончиками пальцев, поглаживать его напряжённую, изрезанную морщинами шею. Странно, но она не испытывала к этому уродливо обезображенному старику неприязни или страха. Напротив, ей даже нравились его суровые морщины, рубцы и шрамы, которыми пестрело жилистое тело, его твёрдое, как камень лицо.

…Графичные очертания юрты размылись, утратили свою прикладную сущность, когда он ощутил на своём плече воздушный бег её трепетных пальцев и, словно продолжение их, проникающее знобящее тепло, уходящее в глубину, под сердце.

— Змея-а-а… — Субэдэй отшвырнул к порогу баранью лопатку, вытер сальные пальцы о подрагивающие крепкие груди кипчанки, подхватил длинную чёрную косу и провёл ею по редким усам.

За ковром поперхнулась флейта. Стихли голоса. Субэдэй усмехнулся: уж кто-то, а он хорошо знал ревнивый норов этих весёлых разгульных наложниц, побывавших в шахских гаремах, обученных искусству любви и привыкших к подаркам. «Злятся, овцы. Знают, что сегодня не их ночь…»

Серебряные браслеты на узкой руке призывно блеснули… В голосе Алсу зазвенела обида:

— Я устала ждать… Скоро усну!

Эти жалящие самолюбие мужчины слова как плеть подействовали на Субэдэя. Схватив кипчанку за косы у корней волос, он рывком подмял её под себя.

…В чёрно-охристом полумраке, среди раскиданных атласных подушек, опрокинутых кубков и пиал, замшевых сумок и перевёрнутых блюд с костями, он терзал и клевал её, как коршун голубку.

Она вырывалась, смеялась, кричала, задыхаясь в его нескладном, но оттого ещё более злом объятье; царапала ему спину ногтями и… снова, подобно степному цветку, дрожащему под тяжестью шмеля, вбирала его непреклонную силу…

Костёр в очаге давно прогорел и теперь лишь мерцал рубиновым пересветом углей, но старый монгол продолжал вырывать из груди молодой кипчанки сдавленный сластолюбивый стон, упорно проникая в её знойную глубину, тщетно стараясь утолить свою жгучую и свирепую страсть.

Но вот в какой-то момент она, лихорадочно задрожав всем телом, намертво прикипела к его сырой, торжествующей и рычащей плоти…

…Светало, когда опустошённый Субэдэй оттолкнул от себя докучную девку с влажными, по-козьи расходившимися грудями и устало откинулся на тигриную шкуру. Его тревожные думы о Киеве, о бородатых урусах, об их князьях растворились на время и канули в чёрных струях волос Алсу, среди её искусанных алых губ, изломленных стрел бровей, стиснутых смуглых колен…

Он лежал без мыслей, без чувств, вверх бородой, и в его меркнущем грозном оке больше не билось карее пламя. Последнее, что он зрил в эту «ночь утех», был окончательно прогоревший костёр, над которым седой струйкой курился дымок и тянулся к отверстию над головой, где, как лучи мироздания, сходились деревянные дуги юрты, а оттуда улетал в розовеющую высь, в которой таяла синяя звезда.

* * *

Холодное, росистое утро разбудило юрту Субэдэй-багатура неожиданной вестью…

Весь остаток ночи кипчанка не сомкнула глаз. Точно распятая, пролежала она возле ног своего владыки, оберегая его священный сон. Тело Алсу продолжало держать в себе жаркую память бурной ночи. Она до сих пор ощущала его напор, его пробивающую силу и, казалось, слышала и сейчас рвущийся из горла Субэдэя клёкот и хрип… На смену этим будоражащим ощущениям приходили другие… они наплывали как волны, наполняя её горячими покалываниями, разливаясь по всему телу блаженным спокойным теплом…

Во сне Субэдэй тяжело дышал, случалось, стонал, вздрагивал, но она, ведая над ним свою приворотную власть, взирала, не мигая, на перекроенное глубоким шрамом лицо и тихо скулила монотонную кипчакскую песню, поглаживая иссохшую, как плеть, руку, укрывая икры и щиколотки его узловатых ног верблюжьим одеялом. Разве он уродлив? Шрам поперёк лица — украшение воина.

…Алсу, дочь простого мергена-охотника, не видавшая в жизни более радостных дней, чем в белой юрте Субэдэя, была рада ублажить старика. Став полгода назад пленницей татар на берегах Сейхуны, она пошла по жадным рукам сотников и десятников, скрашивая своими юными прелестями дикие гульбища воинов и старшин…

И вот теперь, по взмаху крыльев судьбы, она оказалась под покровительством прославленного полководца, на посланиях которого ставилась смоченная в крови врагов печать[133] со словами великого Чингизхана:

Бог на Небе,

Каган — божья мощь на земле.

Повелитель скрещения планет.

Печать владыки всех людей.

«Да обрадует тебя Всевышний…» — Она хотела было подложить своему защитнику подушку под голову, когда… первой услышала запалённый сип подъехавших лошадей и хриплые голоса часовых; лязг оружия заставил её вздрогнуть и укрыться с головой одеялом.

Полосатый полог юрты приоткрылся и прозвучало приветствие:

— Довольство, простор и благополучие тебе, храбрейший!

— Мир входящему… — хмуро буркнул в ответ поднявшийся Субэдэй.

Сухопарый монгол с угрюмым лицом, чёрными глазами, весь накрытый стальными латами, перешагнул порог и низко склонил голову.

— Зачем нарушил мой сон, Тынгыз? — Багровый шрам на лице принял свинцовый оттенок, округлившийся, навыкате глаз пытливо воззрился на тысячника. — Как ты смел войти сюда, в запретные покои? Ты знаешь?..

— Знаю, мудрейший. Прости и выслушай. — Воин, приложив правую руку к груди, распрямил спину.

— Говори, я услышал тебя.

— Ночью начальник шестой сотни моей тысячи Чан-жу делал объезд. После боя Джэбэ-нойона с презренными псами Котяна на берегу осталось много повозок… Они полны бобровых и лисьих шкур, собольих шуб и серебра…

— Знаю! Говори немного о многом! — Глаз Субэдэя затлел зелёным недобрым огнём.

— Чан-жу притащил на арканах двух пленников…

— Ты помнишь наказ Посланника Неба? Посла не душат, посредника не убивают. Тот, кто не исполняет воли Чингизхана, теряет голову.

— Да, храбрейший, но они не послы… Эти шакалы грабили чужое добро. Прикажи удавить их тетивой или залить их глаза и уши кипящей смолой.

— И ради этого ослиного дерьма ты нарушил мой сон?! — Тёмное лицо багатура собралось в сеть морщин. — Кто они?

— Урусы, мой господин.

— Уру-у-сы?! — Ноздри Субэдэя задрожали от гнева. Задыхаясь, он захрипел, накинувшись на своего нукера: — У тебя мозги барана, Тынгыз! Я рано дал тебе бекство тысячника, тебя следовало оставить командовать сотней! Иди и жди меня у юрты Совета. И если хоть волос падёт с их головы, я прикажу посадить тебя на кол.

Побледневший нукер не замедлил покинуть «весёлую юрту» грозного Субэдэя. Барс с Отгрызенной Лапой не бросал слов на ветер, и тысячник знал это не хуже других.

* * *

Как только войлочный полог опустился за темником, Субэдэй быстро собрался, пристегнул к поясу меч-кончар и направился к выходу. Но стоило ему сделать шаг, как его остановил горячий, требовательный шёпот:

— А я? Ты забыл меня, хазрет? Я боюсь оставаться здесь… без тебя…

Субэдэй подошёл к ложу и шумно сорвал с наложницы одеяло. Алсу лежала на шкурах, испуганно прикрывая руками грудь.

— Кого ты боишься? Чьих рук? — Он схватил её за плечо, но она, увернувшись, откатилась в сторону. Её длинная чёрная коса шмыгнула по ковру, как ускользающая гюрза[134], но багатур успел её поймать, наступив белым замшевым сапогом на конец «хвоста». — Скажи, чьих?! И я прикажу отрубить ему руки или заживо сварю эту собаку в котле! Нет? Молчишь?.. Тогда зашей свой рот и не смей отрывать меня от мужских дел, женщина!

Он зверовато усмехнулся, глядя в её настороженно-выжидающие глаза в обрамлении чёрных ресниц, затем перевёл взгляд на подрагивающий круглый, с тёмным пупком живот; запустил руку в сафьяновую кису, притороченную к его поясу и щедро осыпал золотыми динарами этот… любимый живот.

— Жди и знай: никто не смеет бояться, находясь под защитой моей руки.

ГЛАВА 8

По вольному глянцевитому шляху, ведущему в Киев, вдоль могучего Днепра, где в течение многих столетий проходили торговые обозы и богатые караваны, сразу после прихода полчищ татар в Дикое Поле движение встало. Опустели придорожные корчмы и харчевни, радушные «питейники» и постоялые дворы… Все они — заброшенные, в спешке покинутые, без ворот, крыш и крылец, выломанных и растасканных ратниками княжеских застав на костры, — угрюмо и сиро доживали свой век, став приютом для лихого бродяжьего люда, одичавших собачьих стай и хрипатого воронья.

…С тревогой и тяжёлым сердцем взирали на это запустение дядька Василий и Савка Сорока, возвращаясь в Киев вместе с панцирниками старшины Белогрива. И чем больше наблюдали эти картины, где всюду валялись растасканные канюками[135] и шакалами людские кости, остовы разбитых телег и брошенный скарб, тем крепче наливались их души тусклые свинцом.

Повозка на высоких половецких колёсах, в которой тряслись оставшиеся «вживе» (после стычки с монголами) галичане, сводила с ума унылым скрипом. Перегруженная ратной поклажей, кольчугами и щитами, она едва поспевала за рысившей верхами дружиной. И как ни резвил, как ни подгонял кнут Василия упряжных быков, они с тупым равнодушием продолжали мерить пыльный большак набранным ходом.

— Эва, какая хрень-мертвечина вокруг… Жуть, да и только… Ни людыны тебе, ни дымка живого… — со вздохом ворчал зверобой. — Одне только коршунюги над нами крестами могильными кружуть…

Дядька Василий привстал на коленях, щупая глазами степь, подсчитывая вёрсты до зелёной каймы показавшихся дубрав.

— За весь вчерашний дён, почитай, от самой заставы Печенегская Голова… лишь два обожратых стервятиной[136] бирюка пересекли нам дорогу. Сытые, сучары, мать-то их в хвост… Не пужливые вовсе! Ровно мы все тут теперя не люди… Так-то вот, гаврик… Одно слово — татаре тут прошли. А ведь это… слышь, Савка?! — Василий в сердцах вытянул бычьи спины кнутом. — Токмо их, значит, татаров передок тут клювом пощёлкал, вынюхал, шо и как… Теперича жди, Русь… нагрянуть, дьяволы, всей темнотой поганой, только дяржись! Ты шо молчишь, букой? Плечо-то как твоёно? Ноить?

— Да шо мне будет! — Сорока ощерил кипенные зубы в улыбке, почесал вокруг перевязанной раны бурое от загара плечо. — Ты ж знаешь, кум, на мне всё як на собаке заживает.

— Эт точно, — подморгнул зверобой. — Скоре гавкать начнёшь, як псина. Га-а-га-га-а!

…Сверкая доспехами, дружина ходко пересекла кочковатый летник, по которому ещё в прошлом году народ перевозил сено к гумнам, когда до слуха долетел гул набата. Тревога в Киеве! Воевода всадил каблуки в бока пляшущего на дыбах жеребца, поскакал обочь леса, следом за ним, гикая на коней, сорвалась дружина. Версты полторы всадники торопили оскаленных лошадей плетьми и криком. Долгий овраг, излучисто тянувшийся вдоль грудины холма, повернул влево… У рубежного съезда, там, где дорога разбегалась на три отрожины, отряд по знаку поднятой руки Белогрива придержал борзых коней. Теперь они остро воспринимали каждый звук, нервы у всех были на пределе.

Савка насилу дождался, когда взопревшие быки с надсадным рёвом домолотились до места.

— Дывись, кум! — Сокольничий, поднявшись на возу во весь рост, указал рукой в сторону Днепра, куда с тревогой вглядывались и все остальные.

А там переполох! Содом и Гоморра![137] Левый степной берег Днепра, супротив Киева, был на две версты запружен скопищами людей. Берег, казалось, обратился в расползающуюся вдоль воды разношёрстную лаву. Покрышки повозок, конские морды, шлемы, щиты, копья — всё двигалось и искрилось на солнце. Синие, зелёные, жёлтые стяги — отличительные знаки родов половцев — мятежно колыхались над скопищами всё прибывающих из степи всадников.

— Едем! — Белогрив, привстав в стременах, взмахнул плетью.

* * *

Между тем оба великокняжеских парома были захвачены половцами, наехавшими внезапно, как гром не из тучи. Панический страх, как чёрный всполох грачиных стай, мерцал в их безумных глазах.

Угрожая кинжалами перевозчикам, они, давя друг друга, штурмовали паромы, будто за ними гнался сам дьявол. От несметного множества беженцев паромы стонали, скрипели, кренились то в одну сторону, то в другую; черпали бортами воду, грозились затонуть — вода то и дело журчливо гуляла по брёвнам, слизывая в реку узлы и мешки седоков…

— Доро-о-огу! Прочь с дороги, трусливые псы! За-рублю! В сторону, кр-рысы!

Рассекавшие с яростным свистом сабли охраны потеснили орущие толпы, проложили старому хану Котяну проезд к перевозу. Прославленный половецкий хан в окружении лихих горцев-аланов торопливо проехал к парому. Крапчатый, как снежный барс, конь под ним сверкал налитыми кровью глазами, бочил голову, изогнув дугой шею, чесал морду о мускулистую грудь.

Котян держался с достоинством, величаво, как и положено грозному хозяину степи, но видно было, что и его взор был налит страхом; глаза покоя не знали, беспокойно косились то на тёмные воды Днепра, то на бурливые волны собственного обезумевшего войска.

…Одним небесам известно, чем бы могла закончиться сия свистопляска, если бы с правого берега на больших ладьях не подоспели дружинники великого князя Киевского. Укрывшись червонными щитами и ощетинившись копьями, они отогнали рычащие скопища половцев, расчистили место перевоза, способили старому хану подняться на паром.

Киевские старшины указали половецким вождям доступные броды, и… вскорости те закипели под многотысячными табунами коней, ревущими гуртами длиннорогих быков, огласились тягучими стонами верблюдов и нескончаемым скрипом пёстрых повозок.

…На крепостных стенах налипший гроздьями народ отказывался верить глазам. Никогда ещё видавший виды на своём веку Киев не зрил такого столпотворения племён и народов Дикой Степи у своих стен. Десятки других половецких ханов из южных степей потянулись со своими родами на русскую сторону по всем бродам и перемётным мостам.

— Мать честная! Святая Богородица!.. — крестились, с тревогой всматриваясь в кишащие половцами воды, русичи.

— Эт шой-т будет, православные?! Нехристи-то все при оружии и броне к нам пруть! Ни песен, ни дудок с бубнами их не слыхать…

— Нет ли тут чёрного умысла? Спаси Господи…

— Ишь ты… как разбежались, тараканы поганые. Видать, и вправду всех их нужда великая с гнёзд сковырнула…

— Вона, братцы! И Котян ихний тут как тут!

— Где?! — кричал кто-то из ремесленных, приложив к загорелому лбу грязную ладонь.

— Да воны-ть, ослеп, шо ли, дуралей старый? На пароме! Чекмень на ём алый — вырви глаз, соболем, язвить его, подбитый… В лисьем хвостатом малахае… Сыскал? Ну, то-то…

— Ишь, душегуб… дёржится за «перилки»… в кожаных перстатых рукавицах… Смел-то смел, а тожить… обосрался пред лютым татаром… А он ведь, Котян-кровопёр, мать его… один могёть в однораз силушку ломовую выставить. Ох, дяржи крепче, Русь, топоры.

* * *

Два дня кряду, от рассвета до заката, переходили Днепр половецкие скопища.

Паромщики изломали хребты, гребцы вывернули лопатки на вёслах… И те, и другие — валились с ног, перевозя огромные караваны Котяна: и отборных кипчакских коней, закутанных в расшитые ковровые попоны, и охотничьих соколов, и верблюдов, груженных ханской казной, и племенных буйволиц, и приодетых тут же, на переправе, чужеземных пленниц с «ночнозвёздными» очами, союзнобровых, украшенных с ног до головы бусами, монистами и бубенцами… И всё это — драгоценное, дорогое — везлось в дар русским князьям под захлебывающийся страхом вой: «Спасите! Оберегите нас от татар!»

…Теперь в переполненном Киеве пуще прежнего ждали приезда князей с дружинами. С надеждой ждали, с отчаяньем, с гнетущим страхом…

С густым фиолетовым веером сумерек на притихший город сползала из угрюмой степи клейкая духота, ветер-летун насыщал воздух горьким запахом далёких пожарищ… За Днепром табунилось непроглядное гривье туч и раскатисто лопались громовые литавры, но не роняло небо на растресканную, дышавшую жаром землю долгожданной влаги… И впустую сверкала молния, кроя небо слепящим косматым всполохом…

Невесть откуда на Софийской звоннице, разогнав гнездящихся сизарей, объявилась чета лупоглазых сычей. Жуткие замогильные стоны по ночам рассыпались над крепостными бойницами, теремами и застрехами[138] холопских изб, пугая детей, вселяя суеверный трепет в души людей. Крылатых бестий прогоняла берестяными трещотками и факелами стража, но клювастая чета бесшумно перелетала на городской погост и ухала до зари над серыми буграми окаменевших могил.

— Спаси и помилуй, худому быти… — пророчески роптали старики, заслышав с кладбища ведьминский хохот, то плач.

— Невиданная кровь и мор ждёт Русь.

— Бають, тако уж было пред нашествием хазар…

— А можа, Христос милует… чума татарская стороной пройдёть?

— Добра не жди, брат, с колокольни к мертвецам спархивають, окаянные… Ох, Святый Крепкий, посети и исцели немощи наша, имени Твоего ради!..

* * *

Их уже не ждали, когда они наконец пришли. Дружины южных князей, точно серебряные ручьи, стекались в Киев. Закованные в кольчуги и броню, с густыми рощами копий над сверкающими шлемами, они всё выходили и выходили из раскидистых дубрав и с полей в пешем и конном строю, укрытые щитами, в длинных боевых плащах; с флангов скакали порученцы князей, то и дело летели команды, но всё это безнадёжно тонуло в железном лязге оружия и грохоте тяжело гружённых подвод.

…Задыхавшийся от беженцев Киев встретил ратников с настороженным ликованием и угрюмым колокольным звоном; город смотрел на припозднившиеся дружины как на диво, невесть откуда явившееся, способное избавить от страха и неуверенности, опутавших его древние стены.

С завистью, любопытством, с тайной надеждой и страхом разглядывали закованных в лучистую сталь дружинников и скопища половцев.

Ехавшие верхами на ретивых конях князья: переяславские и черниговские, волынские и полоцкие, любецкие и бужанские — далёкие потомки великого Ярослава Мудрого, правнуки и праплемянники Игоря и Ростислава, Изяслава и Всеволода, Олега и Святослава, Всеслава и Владимира — тоже с нескрываемым удивлением взирали на открывшийся их взглядам «вавилон».

Беженцы с южных степей заселили все пристани, площади, забили палатками подъезды к городу, подмяли под себя базарные и гостевые ряды, настырно и немилостиво клянчили «милость» от киевлян, пили бузу[139], грызлись из-за куска лепёшки и дрались за место…

Их косматые грязные толпы, похожие больше на болотную нечисть, нежели на прежних лихих вояк, поражали князей своим внезапным упадничеством, настороженными взглядами, в которых тлела, помимо вековой вражды, какая-то затравленность загнанного в угол зверя.

Опираясь на борта своих повозок, на копья и сабли, которыми степняки теперь больше защищались от рыскавших повсюду бездомных собачьих стай, они сами, как бездомные псы, рылись в уличных отбросах, воровали у соседей и резали скот, забивали домашнюю птицу, а во время свирепых внезапных драк убивали друг друга, оставляя на провонявших навозом и мочой пустырях и свалках безвестные трупы.

— Ишь ты, як нужда ноне косомордых согнула да расплющила! — летело насмешливое из пышной свиты переяславцев. — Тишее воды, нижее травы сделались. Дывилси ты, Пламень, как у ворот киевских половецкие старшины нашему светлому князю в пояс кланялись? Поводья коня и стремя кидались целовать… а на устах поганых одно: не оставьте, братья! Исполчите полки! Придите в нашу степь! Способьте прогнать злую силу! Ха-ха-а! Нашли братов со сватами! А так ли уж страшен ворог?

— Да как будто… Уж коли половцы дикие стонуть… а оне-то зверьё известное… то, стало быть… кабы нам самим не вертать взады от татарских мечей…

— Тю-у! Ты брось таки речи, Фрол, ежли головушка дорога. Наш князь скор на руку, духом силён… На переправе коней не меняет.

* * *

Съезд князей русских долго ждал выхода великого князя Киевского Мстислава Романовича. Дружинники и верные тиуны[140] ещё загодя известили своего «могущественного» и «высокого» господина о прибытии знатных гостей, ожидавших его появления на княжьем дворе. Однако старый киевский князь не торопился. Твёрд и жёсток он был в своём решении — выждать.

Душили давние обиды и распри, жгла душу и недавняя боль: князья, за исключением двоюродного брата Мстислава Галицкого и молодого ростовского князя Василько Константиновича[141], в Киев не поспешали… Прибыли на зов его гонцов с большим опозданием… «Так ли случайно? А что, как с дальним прицелом да умыслом злым? Быть может, ждали, стервятники, гибели Матери городов русских…»

Узкое, с крепкими скулами лицо киевского князя, обрамленное седеющей бородой, было сосредоточенно и серьёзно. Строгие глаза с прямым нависом бровей глядели нерадостно и сурово.

…Сами князья, как видно, тоже не жаждали броситься в отеческие объятия венценосного старика. Уж солнце ушло далече «в обеды», а визитёры, закованные с головы до ног в золочёную сталь доспехов, всё ещё продолжали стеречь друг друга глазами: кто ж первым же сдюжит, кто первым снимет с головы шлем и отправится в гридницу[142] на поклон…

Каждый из них в окружении своей свиты держался особняком, лишь иногда снисходя до скупого кивка головы или приветственного жеста. От их надменных лиц веяло холодом, в их цепких взглядах пульсировал вызов. Каждый из них, «большой» и «малый», наблюдал за всеми. Каждый желал казаться первым из первых, сильным и властным.

Конец противостоянию попытался положить самый юный из прибывших князей — Василько Ростовский. Светлый золотой пушок бойко колосился на его верхней лукообразной губе и горел на солнце не хуже кольчуги, которая плотно облегала высокие крепкие плечи, сбегая книзу ручьистой, струящейся вязью железных колец.

Он первым порывисто взбежал на каменные ступени великокняжеского крыльца, сорвал с кудрявой головы шлем и пылко крикнул, обращаясь ко всем разом:

— Князья православные, воеводы бесстрашные! Чего же мы стоим и ждём?! Зачем мы в стольный град Киев съехались?.. Не потому ли, что беда грозит городам и волостям нашим? Не для того ли, чтобы, как достославные пращуры наши, деды, отцы и дядьки, — Руси послужить?! В годину чёрную закрыть её щитом от мечей и стрел лютого ворога? А ежели так, примите почёт великого князя Киевского! Идёмте ж в палаты его красные! Обсудим, как быть нам… Как бить супостата станем… одной силою, аль врозь!..

Пожар волнения обметал краской свежий лик князя Василько. Огромный, как пастбищный луг, великокняжеский двор молчал. Над глазами сотен людей щитками от солнца повисли ладони. Набухшая, недоверчивая тишина, предшествующая грому, легла, как облачная тень.

И вдруг: «…Мы… с тб-о-ой!» — ликующе взвихрился рваный от расстояния вскрик смоленской свиты, его поддержали куряне, и вновь тишина расплеснулась над головами.

Василько почуял, как с перебоем стукнуло его сердце… Вокруг, в строгой молитвенной тишине, возбуждённо сверкали глаза, слышались нервные переклички голосов. Кто-то задиристо хохотнул среди черниговцев, вскинув над шлемом стальную перчатку.

— Красно глаголешь, Василько! Борзó!

Вперёд выдвинулся крутоплечий, шириной в дуб, известный своим буйным нравом князь ветви Ростислава, сын Владимира — Андрей; случилось ему как-то на пиру в Рязани повздорить с другим князем — из воинственных угров… Чтобы не проливать зазря кровь, решено было выйти на скотный двор; выбрали матерого быка-трёхлетку, в семь ладоней лоб, на крутых рогах стог сена удержится… Крепко осерчал тогда Андрей на дерзкого угра… Бил кулаком первым — пал бык на дворе, из ушей кровь, из ноздрей кровь… Сколько холопы ни обхаживали — пропал бык, так и не отлежался… Той же ночью со своей охраной от греха уехал иноземец восвояси, окрестив на память Андрея Отчаянным…

…У Василько при виде сдвинутых бровей князя Андрея защекотало между лопаток, выросло вдруг смутное, близкое к страху беспокойство. Но не о смерти думал ростовский князь, отправляясь со своею дружиной в Киев, а о жизни, данной ему Христом, и о ратной доблести, оную жаждал стяжать в бою с татарами… А потому и час нынешний не перестал для него блистать яркими красками.

— Зело борзо глаголешь! — с нажимом повторил полоцкий князь. — Да уж слишком громки слова твои, чтоб им верить…

— Верить иль нет — твоё дело, брат. Да только знай, род наш от веку верен Руси. Люблю её и я! Она, святая, крепко держит меня в своих объятьях. Да я и не жажду иной… Верен и предан ей, как, надеюсь, и вы все! Так останемся, други, верными Святой Руси не только на словах, но и на деле!

— Золотые слова!

— Любо, Василько!

— Мы с тобой, князь! — многоголосо и горячо закричала толпа.

Черниговцы, галичане, трубачёвцы, а за ними и прочие свиты, звеня броней, направились к широкоступенчатому крыльцу. Но наперёд других успел подняться Андрей. Потеснив Василько недобрым взглядом, он круто повернулся лицом к напиравшей толпе.

Шедшие вослед гридники[143] остановились под широким взмахом его разверстой пятерни.

— Погодь шуметь, Русь! — суровея глазами, прорычал он. — Слова и вправду хватають за душу. Да только кто их говорит нам, братья? И вместо кого?! Спору нет — зачем мы тут… Но где же язык самого Киева? Где сам пресветлый князь Мстислав Романович?! Иль на поверку тако его уважение к нам? — задыхаясь от гнева, ударил себя в грудь полочанин. — Всё верно, родич наш князь Василько прискакал со своей дружиною с далёкого севера, от Ростова Великого. Я со своими молодцами пришёл с запада, кто-то с юга, а кто-то с востока… И все мы тут по спешному зову Киева для ради земли Русской, для ради христиан… Знамо и то, что тихой кротостью и вразумлением злого недруга не остановишь… Но я вновь спрашиваю вас: кто кого призвал в Киев кровь проливать? Где Мстислав?..

— Верно, верно, Отчаянный! Где князь киевский?

— Кто звал нас сюда? — с новой ожесточённостью закричали в толпе.

— Супо-онь, православные! Будет лаять да зубы скалить! Остынь и ты, князь Андрейко! Негоже в такую пору людей баламутить!

Толкотня поутихла, по кольчужным рядам прокатился ропот:

— Мстислав Удалой!

— Тише! Галицкий князь слово держать будет…

Ратники с жадным любопытством, отталкивая друг друга локтями, плечами, старались узреть легендарного князя, прославленного кровавыми сшибками и победами над уграми и ляхами.

Скрипя зубами, ворочая бычьей шеей, смолк и князь полоцкий, продолжая испытывать жгучее желание сбить с ног каждого и дать волю своему двуручному мечу супротив того, кто скажет ему поперёк.

Мстислав, придерживая на широком поясе прямой меч, резво поднялся по крутым ступеням. Как и остальные, он был готов к сече: на голове его сиял витыми гранями хвостатый золочёный шлем, грудь и спину хоронила выпуклая пластинчатая броня. Багряный с серебряным шитьём по краю плащ струился долу и оживал складками при стремительном шаге.

Поравнявшись с Василько, он дружески приобнял его; был Мстислав открыт лицом, горяч синеоким взором.

Застывшая панцирная лава слушала князя галицкого, затаив дыхание. Всем осточертело калиться на солнце зазря; хотелось ясности действий, княжеских яств и долгожданного отдыха…

— Всё в мету[144] сказал нам Василько… Прав во многом и князь волынский… Но время ли нам раскидывать камни? Нет! Время собирать!.. Все мы — сыны одной земли Святорусской! Так забудем старые споры и распри, и войны с половцами! Во-о-он их столько ныне у стен киевских… Больно смотреть на них…

— Так иди, пожалей иродов! — взорвались отдельные возгласы.

Но Мстислав Удалой будто не слышал, держался своей борозды, ровно шёл один за плугом по пашне; голос его налился звонкой медью:

— Было время, и мы били и полонили половцев… Было — и они нас жгли и громили… Ан ныне чёрные крылья нависли над всеми нами! А когда зло грядёт неведомое, безмерное… краше союз да лад иметь, чем кровь и смерть с половцами. Ежели ноне мы не подымем меч против безбожных татар хана Чагониза… завтре закатится солнце и для нас! Степняки передаться им могут… и силы вражьи стократно умножатся.

— То-то и оно, княже! И Котян тутось, твой тесть[145]… Видали мы нынче его шайтан-шантёр при въезде у Золотых ворот[146]... Иш-шо поглядим, не переметнётся ли он сам к татарве! — зло огрызнулись смоленцы.

— Молкните вы, зубоскалы! — набросились на них галичане. — Дайте догутарить достойнейшему средь нас!

Полочане рубили сплеча:

— Князь ваш ума решился! Половецкие псы — враги нам с рожденья. Кровь можно смыть токмо кровью! Ихни скопища теперича в наших пределах без мощи, без силы. Перебить их всех след, как гадюк подколодных, жалище вырвать, а богатства награбленные забрати и поделити меж собою! Один бес наше оно, всё как есть!

— Верно, браты! Неча поганым потакать! На кой… нам спасати чёртово семя? Удавил бы их хто! Без них во степе зараз дышать легче станет!

— Нехай сами кровями умоются, а мы потешимся с крепостных стен! А-ха-ха-а-а! Смерть волкам, а не выручка!

Новые набрякшие злобой и ядом голоса, перешибая друг друга, смешались в криках и хрипах в единый рычащий ком.

Князь галицкий Мстислав мрачно молчал, гонял желваки, глядел с презрением и болью на перекошенные в зверином оскале лица. «Эх, как бес-то нас опутал, как всех крутит… как измывается… Да уж… чего только на Руси не узришь… и чудищ трёхглавых, и леших, и оборотней в волчьих шкурах… А сам-то ты… не один ли из них? Спаси Господи… Да не зайдёт солнце во гневе нашем… Ну да ничего, свет истины недалёк! Близок будет локоть, да не укусишь. Эх, кабы знали горды соколы, шо очи им выпьет вороньё… Знали б вы, как близок край наш! Как отчаянно рядом ширится и набирает мощь гибельная гроза, перед раскосым ликом коей так нелепы и так мелки окажутся все наши споры и дрязги!..»

Так думал, такие затягивал в душе узлы Мстислав, комкая в руках плеть, а из гремящей железом толпы камнями летело ему в лицо глумливое, дерзкое:

— Что, князь, перчёно угощенье в глотку не лезет?

— Оно понятно, за кой х… сухотится наш удалец Мстиславушка. Жинка-то евона как есть половчанка — дочь врага нашего лютого хана Котяна. Вот он и распинатся тут за богатого тестя! Тожить гонцы евось всех понуждали: «Беда грозит неминучая, приезжайте вборзе!»

— А хто из этих злодыг на нашу кр-р-ровь ответит?! А? А-а? Сколь наших братов и сватов в зинданах[147] ихних вонючих сгнило, сколь колодников в рабство хазарам угнано! Не-ет! Пущай оне теперь сами слезьми удушаться! Це верно! Це добре!

…Мстислав стоял, задыхаясь от бессилия; бросал взоры, надеясь углядеть среди курян, черниговцев, путивличан и прочих таких же, как и он, возмущённых. Но пред потемневшими очами его, в которых дрожали отражавшиеся облака, скалились перекошенные рты, и никто… никто не желал поддержать его, протянуть дружескую длань…

«Коршуны, сарычи... да с вами ли Русь защищать?!»

Он вдруг задрожал ноздрями, рука против воли сдавила рукоять меча, но враз услышал скорое, твёрдое слово ростовского князя:

— Остерегись, брат! Не багровей сердцем... Ты знаешь, — уже сдержаннее выдал Василько, остро вглядываясь в толпу, — эти псы травленые только того и ждут, кабы кровь у кого взыграла...

Мстислав, ещё не остыв от обиды, собрал волю в кулак, но, как упырь из поруба[148], с другой стороны плеснул масла в огонь князь полоцкий:

— Шо, Удалец, не по зубам орех? Али правда глаза колет? — Разгорячённо и злорадно сверкая глазами, он хлопнул по-свойски Мстислава, но тут же осёкся под синим лезвием близких глаз.

— Руку не сломай! Смотри, герой, кабы о дружбе порушенной не скорбеть. Много вас тут, судей, я погляжу. А ты вон туда, за Днепр, пойди!

— Ты зарвался вконец, Мстислав сын Мстислава! Ты шо ж, угрожаешь мне?! — внезапно закипая бешенством, выкатил глаза полочанин. — Так вот он я! Жри!

— Да пошёл ты, живодав, псу под хвост! — в упор резанул Мстислав. Его бесстрашный, презирающий взор скрестился с налитым дурной кровью взглядом недруга. И такая в галицком князе враз вспыхнула ненависть, свирепость до слепящего раскала в глазах его ко всему зримому и незримому, попиравшему святые устои их былого ратного братства, саму суть и идею земли Русской, от которой в глуме и чванстве отрекались её кровные сыновья, что Мстислав даже не помнил, как они оба разом схватились за мечи.

...Хищно клацнул со свистом вырываемый из ножен булат... И скрестились бы над ними неминуемо смерть и кровь, если б у восточных ворот княжьего двора не грянуло, будто с небес, стройное в своём торжестве и величии пение.

ГЛАВА 9

…У въезда на стольный двор, там, где дозорили две сторожевые башни, киевские панцирники силой отсекли городскую челядь, холопов и смердов — знай, голь перекатная, место своё! «Детинец»[149] Красный Двор не предградье посадское — княжний караул шуток не терпит!

...Пение меж тем нарастало, подобно морскому приливу. Впереди показались латники в алых и темно-индиговых корзно, в железных шлемах с полузабралом в виде ястребиной маски. Следуя лёгкой грунцой[150] по обе стороны процессии, они не пускали никого нарушать строй. Белые и вороные доброезжие[151] кони поигрывали под ними, яркие фонтанчики-торчки султанов трепетали на ветру, горели на солнце богатые сбруи, нагрудники и стремена. До слуха донёсся визг и гомон:

— Дорогу-у! Прочь ты, окаяха!..

— Куды прёшь, морда проклятущая...

Два легковооружённых наездника гнали вдогон со двора невесть откуда прорвавшегося кобеля — проткнули приблуде заднюю ляжку копьём, стащили за бордовый хвост настырного за ворота...

...Теперь уж зримо всё стало как на ладони... Гридники и князья — шеломы долой, на суровых лицах заиграли отблески золотых хоругвей и стягов; твёрдые борозды рубцов и шрамов — следы былых рубок — порозовели, морщины сделались мягче, в глазах будто ветер надул — заискрились нежданные слёзы. И, право дело, казалось, каждый из них услыхал оттаявшим сердцем голос Небес: «Как вы живёте?.. Кайтеся в грехах ваших... помните Меня... Помните о Руси, вскормившей вас своею грудью... Оглянитесь, очиститесь от вражды, от глупости вашей!..»

Пышная церковная процессия в парчовых ризах явилась к сроку... Время было остудить и утихомирить разгоревшиеся страсти и споры. Дюжина дородных дьяконов, покачивая кадилами, развела своим мирным ходом князей по сторонам; детские певчие голоса погасили грубую, ожесточённую брань, а глубокая седина протопопов с серебряными крестами в руках вконец пристыдила схватившихся за оружие и внесла пусть зыбкую, но тишину и смирение на княжеский двор.

«...Отрок, в белом холщовом стихаре[152], чинно нёс светильник с крестиком на высоком древке. За ним хоругви — святые знамёна православные. Тяжёлые, трудные хоругви. Их несли по трое, древки в чехлы упёрты, тяжкой раскачкой двигались — тёмные стрелы-солнца — лучи на них: Успение, Благовещение, Архангелы, Снас-на-Бору, Спас-Золотая Решётка... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... — древняя старина.

Тяжело... Послушники Христовы шли неспешно — красные, со взмокшими на лбах лохмами, шли, ровно пудовики у них были в ногах... И снова — святыня хоругвь — тоже похожа на огромную звезду с лучами, и в этой звезде, в матовом серебре, будто на снежном блеске, светилось Рождество Христово. Блеск от него на солнце нещадно слепил глаза. Звезда покачивалась при шаге, цепляла и звенела об сквозящую лёгкую хоругвь праздника Воскресения Христова. Больше пуда хоругвь-звезда, и на одном-то древке, а не втрояк!

Слёзы жгли людям глаза, но то были слёзы радости, потому как они постигали в этот чудесный миг: есть у Руси такое... выше всего на свете — Святое, Бог!»[153]

— Сдержимся! Помолчим!! — прогудел низкий бас духовенства. И следом за ним, над склонёнными головами князей, затянулся надтреснутый голос владыки:

— Братие и сыне мои любезные! Научитесь быти благочестивыми делателями по евангельскому слову! Понуждайтесь на дела добрые, светлые, во имя Господа — Спаса нашего ради! Языку удержание, уму смирение, телу порабощение, гневу погубление!..

Морщинистая рука митрополита (призванного на служение в Киев из «смуглых» греков) благословила всех ратников на три стороны.

Величественная процессия в парчовых ризах продолжала вершить крестный ход, окропляя стены Киева, великокняжеский терем, примиряя строптивых господ, вразумляя чрез слово Божье их зверистых старшин и воевод, вселяя в души надежду и силу.

— Господи, силища-то какая... священная! — Князь Василько заворожённо смотрел на движенье хоругвей, и грудь молодеческую переполняла терпкая гордость в союзе с радостью, точно через эту нетленную благодать — в колыханье, блеске и звоне — Праздники и Святые в воздухе плыли над ним, — и персты самого Неба касались его ланит[154]. Мороз гусил кожу, в горле стоял ком, когда по стальным рядам взрывалось раскатистое, дружное, вдохновенное: «Верую-у! Славься-а! Любо!»

...Князь галицкий Мстислав глубоко вбирал льющийся со всех сторон благовест и крепко ударял себя в плечи и грудь двуперстой щепотью, осеняясь знамением. И все крестились вместе с ним, как перед сечей...

Окружённый многоцветным половодьем просветлённых лиц и хоругвей, наполненный сберегающими словами молитв, он ощутил наконец душевное облегчение, словно упал с его плеч могильный камень, а сам он слился с шествием, песнопениями, чарующим мерцанием церковных риз... И вот уж, не различая молитвенных слов, подчиняясь лишь таинствам торжества, вдохновенным голосам певчих, его жёсткие губы стали шептать молитвы. Он взывал ко всем тем, кто смотрел на мир с сочных киевских небес, из-за белых кружев проплывающих облаков. Нет, он не выпрашивал благ для себя и не стенал о продлении срока дней своих во славе, но взывал к Небесам... Взывал истово, чтоб откликнулись Они и вразумили наконец этот погрязший в безумстве, корысти, вероломстве и зле мир, в котором он, Мстислав Удатный, тлел, погибал без цели, прожигая дни свои, как и другие князья, в буйных пиршествах, диких охотах и братоубийственных стычках.

— Господи Боже, ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. Уговори князей стояти дружно, любовно за Русь, забыв обиды и распри. Возьми, Владыко, жизнь мою, коли на то жертва нужна! Больше у меня, раба Твоего, нет...

Князь продолжал молиться, а вольный ветер с Днепра перебирал и забрасывал за его плечи длинные русые пряди волос, в которых, как в речных струях, играло солнце... Мимо на холсте несли тёмную, в серебре, огромную икону: Великая глава Спаса, а за ней ещё и ещё — все украшены гирляндами из цветов... Видны взмокшие головы, ясные лысины на солнце, напряжённые шеи, взирающие глаза, в натуге — в мольбе к Богу.

У ступеней каменных от радости задыхается в захлёбе чей-то голос:

— Оно Господня сила, у ликах священных явленная... Заступники наши все, молитвенники Небесные! Дывись, брат! Думаешь, шо... земное це? Ни-и... це уж самое нэбо движется землёю грешной... прославленные все, увенчанные... Христовы слуги... подвигами освеченные навеки... сокровища благих...[155] А мы все грешные, сквернословы, жадюги, чревоугодники!.. Кайся, брат, не жалей лба!

— Милостив Господь, и Пречистая у нас заступа!.. — тянут высокими голосами певчие.

...Могучие воины рухнули на колени, как трава под косой. Кой-кто из чувствительных в слезах и покаяних пополз... понёс радости и сомнения Пречистой.

...И вновь мелькали хоругви, певчие в кафтанах — цветных, откидных, подбитых — и великое духовенство Киева в серебряных и злачёных ризах; причетники, дьяконы, протопопы в лиловых камилавках[156], отроки в стихарях, с рипидами[157], с зажжёнными толстыми, в руку, восковыми свечами; на золочёных древках лики крылатых херувимов[158], дикирии и трикирии[159], кадила... и вот просияла золотым слитком высокая митра[160] архиерея[161]...

Пели «Царю Небесный»... Процессия торжественно обошла великокняжеские чертоги, щедро окропив святой водой людей, стены и землю. И вот уже последние стяги замаячили у ворот. Не видно стало блеска — одна сплошная чернота колышущихся спин и голов горожан...

Галдящая детвора облепила горохом галереи[162], заборы, деревья... Златоносное празднество медленно уходило, а вместе с ним на душу исподволь опускалась светлая печаль, в которой продолжал слышаться тонкий звон сталкивающихся хоругвей и, казалось, был виден их священный блеск.

* * *

Князь киевский Мстислав Романович, так и не дождавшись гонцов с севера от властного и надменного князя суздальского Юрия Всеволодовича, с началом крестного хода вышел к собравшимся свитам.

На высоком белокаменном крыльце княжих хором сперва вычеканились парами двадцать дружинников, все как один видные — косая сажень в плечах, в кольчугах, броне и шлемах, при мечах и коротких, для ближнего боя, копьях. Рослые латники сошли по ступеням и замерли по обе стороны «спуска», ожидая своего властелина — Мстислава Романовича.

Он объявился не сразу; тяжёлым господским, во всю ступню, шагом вышел под свод, сопутствуемый челядью. В его строгих, уставших глазах дневали тревога и ожидание. Крепко побитая сединой, расчёсанная на две стороны борода, крест и золотой образ на груди, долгополый парчовый кафтан с кистями, весь иконописный облик князя наводили больше на мысль о его духовных бдениях и ночных молитвах, нежели о ратных заботах.

Опираясь на кедровый посох с золочёным орлом, князь спустился по лестнице и задержался на последней ступени тогда, когда процессия с выносом всех хоругвей завершила свой ход вокруг стен киевских палат. Каждое движение его было налито твёрдой медлительной! уверенностью, зрелой силой, и только взгляд — чуть растерянный и подозрительно косящийся на собравшихся — выдавал его скрытую неуверенность.

— Милости просим, гости желанные! — Железный конец посоха жестоко ударил о камень ступени, высекая искру. Копья стражи заколосились остриями к небу, пропуская ясновельможных князей.

* * *

Двадцать пять князей Южной Руси поднялись и прошли в обширную гридницу киевского владыки, чтобы «решити, шо делати, як быти».

Расположились и сели за широкими и длинными, в несколько сажен, дубовыми столами, составленными по примеру башенного зубца — П-образно. От Мстислава Романовича, сидевшего в центре, по обе стороны рассаживались те, кто был ближе всего в родстве с киевским князем; далее по нисходящей устраивались друзья-сподвижники, те, кто держался нейтралитета и, в самых концах, кто сам не так давно с огнём и мечом ходил на Киев...

...Первым, как водится, взял слово хозяин. Ещё прежде, покуда прибывшие с разных концов Южной Руси визитёры рассаживались по разным «крылам» застолий, следуя указаниям распорядительных княжеских тиунов, сам князь не терял времени, прицельно всматривался в лица, прикидывал расклад сил, делал выводы, о чём-то советовался со своими воеводами, кивал Белогриву, при этом продолжал держать отличную от других осанку и гордую манеру носить голову, окольцованную золотым киевским венцом.

— Ещё раз примите нашу признательность, преславные князья. Верил, не сомневался, что вы прибудете. Не оставите колыбель земли Русской — Киев. Время нам вспомнить заповеди Господни! Ежели ненавидим и гоним кого — терпи! Ежели хулим — моли! Ежели чего лишаемся — смирись и терпи!..

— Погоди, не серчай, князь великий, за дерзости наши, да только кому ты о покаянии и слезах твердишь? Чай, князья перед тобой, а не челядь со смердами... Воины, а не бабы с детьми малыми! — крикнул кто-то из дальнего ряда.

Его поддержали другие:

— Негоже так с нами!

— Дозволь, княже, правду знати! Зачем сзывал нас? Его спасать?! — Курский князь смерил ненавидящим взглядом хана Котяна, коий был здесь же и восседал по правую руку от своего зятя, князя галицкого Мстислава.

Всегда уверенный в себе, с дикой вольностью в сумрачных очах, он нынче напоминал затравленного степного хищника, посаженного на цепь. Как волк на псарне, чувствовал он себя в гриднице киевского князя, среди старых врагов.

Живчик сильнее заморосил тёмное веко Котяна, судорога наплыла от угла сжатых губ, когда угрозы и проклятья стрелами полетели в его адрес.

— Княже премудрый, благословление да достанется твоему роду! Да умножатся твои бараны! Да расцветёшь ты, как сад! Небо да обрадует тебя!

Грузный Котян перевалился горой через скамью; колченогой походкой бросился под защиту киевского владыки. Яркая радуга перстней вспыхнула на ханских пальцах, коснувшихся струганых половиц... Затем они тронули шитое золотом одеяние Мстислава Романовича.

— Хай-яй-яй! Не погуби, всевидящий... — захлёбываясь сипящей одышкой, заклокотал половец. — Ты прежде был ласков ко мне, как и я к тебе! Будь нам вместо отца, покровитель! Приход твой да будет к счастью! Помоги изгнать кровожадных псов Чагониза. Говорил, клянусь землёй, ещё раз повторю. Обороните нас! Если не поможете нам, все мы нынче иссечены будем... Надо мною и так вся степь смеётся... Вижу, злорадствуете и вы... но знайте: ваш народ завтра костьми поляжет! Кровью клянусь, всем нам надо соединиться и обороняться одной силой! Полный колчан стрел и о колено не переломишь.

Из-за столов засвистали, загорячились:

— Эва, куды хватил, ирод чёртов! Видать, на славу ему, холере лешачьей, засветил меж глаз Чаганай! А-ха-ха-а-а!

— Да пёс с ним, браты! Не впервой нам встречати гостей незваных!

— Князю киевскому предстоит дело сие... вот пусть он и горюнится!

Дальние «крылья» столов вновь загудели, зароптали недобро, дубовые столетни задрожали под каменным градом кулаков... И в «красном углу» с неизбывной, стылой тоской осознали: «Нет и не будет среди князей одной братской любви, нет одной воли, и говорит в них давнишняя ржа, и жгут их старые счёты».

— Да рази ж... втолкуешь таким... Горячи, как жеребцы необъезженные: глядишь в их сторону и зришь только мёрзлую тьму в терновых шипах... — Князь киевский с нескрываемой досадой открыто глянул на двоюродного брата Мстислава.

Тот сидел неподвижно, стиснув зубы, будто окаменел, и смотрел с холодным презрительным прищуром. Внутренне всё в нём противилось оголённой правде, грязной изнанке всех старых клятв и заверений... Впервые пришлось ему столь близко, едва ль не в упор узреть всю гиблую суть русской раздробленности.

«Пресвятая Троица... как скоро, однако, забыли вы, иуды, про крестный ход, про “слёзы покаяния”... Это так-то вы алчете потушить пожар — кипящей смолой? Да уж, воистину незрячие увидят, а глухие услышат... Вам бы, лиходеям, только игрища да забавы с вином хмельным до звериного визгу! Богатыри ломаные...»

Его стерегущие глаза видели, как вновь вспыхнули грозно очами, нахохлились непримиримые князья... Того и гляди, расправят крылья, сорвутся друг на дружку в неистребимой страсти заклевать соперника, кровника.

Из-за столов полетели новые голоса, перебивая друг друга, смешались в дикий грай:

— Половцам смерть! А сего кровопийцу на кол! Ишь, Удалец, пригрел аспида[163] на груди... Попался, гад!

— Четвертовать хана! И вся недолга!

Мстислав бросил взгляд на своего тестя, ещё вчера грозного и сурового хозяина Дикой Степи. Тот весь дрожал, как осиновый лист, немигающие глаза его скакали по бородатым лицам озлевших русичей. Мотая головой, будто уклоняясь от ударов, он ловил раскрытым ртом воздух, со сведённых судорогой губ слетали невнятные то ли мольбы, то ли проклятия.

— А-а-а-ах-х! — как задушенный арканной петлёй, захрипел Мстислав, бросая стальную перчатку на рифлёную рукоять меча. Серые льдистые глаза вспыхнули синим огнём. — Да за такие слова, стервецы, языки вам вырвать да глаза выколоть м-мало!

У дальних бойниц гремливо загрохотали опрокидываемые лавки. Курские и полоцкие князья тоже схватились за мечи и булавы.

Буйная братия, замерев, смотрела то на киевских дружинников, густо ощетинившихся копьями, то на разъярённого галицкого князя, в руках которого хищно мерцал длинный прямой меч.

— Смелая речь, Удалец! Дашь ли ответ за неё?

— Я и смелее говаривал, когда дело за правду вставало! Схоронись, Елесей! Не стой у меня на пути... Не порть поганым языком историю, оной не ведаешь!

— История не леденец — языком не испортишь! — Пылающие багровым огнём скулы курского князя схватились испариной. Мгновение-другое рыжеволосый курянин стоял совершенно безмолвно, шевеля узкими губами, затем схаркнул: — Сам не заходись, Мстислав!.. То мы не знаем, где и какой кровью омывается твой меч!

— Что-о?

— А то! Ты сам вор и злодей! В глотке нам твоя опека поганых половцев! И заруби: земля черниговская ещё не впитала крови братьев наших Ольговичей от твоего набега![164] Ты ж — опять за своё! Мало Галиции, Волыни? И в Киеве, и в Смоленске родичи твои сидят на престолах!.. Всю Южную Русь подмять под себя решил? Погодь гоношиться! Всяк знает, мы здесь, чтоб биться за Русь... Ты ж — токмо за себя! Ты и умеешь одно — убивать!

— Молчи, пёс! Ты сам-то, кость курская, не для сего ли зван в Киев? Али тебя силком на аркане притащили пироги с зайчатиной трескать? Да кр-ровь нашу слизывать?

— Будь ты проклят, выкормыш Ростиславичей!

Противники стояли лицом к лицу, каждый по достоинству оценил силу и ловкость соперника; оба поняли: малейшая оплошность может стоить им жизни.

— Что, Елесей, смерти жаждешь своей?

— А эт мы посмотрим.

Рыжеволосый Елесей стал медленно продвигаться вперёд, выбирая момент. В каждом движении чувствовался тёртый боец, отлично знающий себе цену. Он плевал на громкую славу непобедимого Мстислава Удатного. Он сам был первым «мечом» среди своих и до сих пор не знал поражений.

Мстислав Романович подошёл к ним в упор. Он весь дрожал, сверкающие глаза его скрестились попеременно с дикими взглядами кровников и подавили их тяжестью гнева.

— Дово-о-ольно! — Окованный железом посох киевского князя яро вонзился между мечами противников. — Не сметь! Нашли, где кровь проливать! Мечи! — грозным, не терпящим каких-либо возражений голосом приказал он. — Ну!

Подоспевшие дружинники силой вырвали оружие и оттеснили того и другого к своим местам.

— Теперь все остальные! — резко поднял голос Мстислав Романович. — Сдайте подобру оружие от греха... Али заповедь предков забыли: «Гостевать идёши, остави мечи и копья за вратами!» Не по закону сие. Не по-людски.

— Ты — ровня нам, князь... Не указ! Из нас тут каждый закон, — крикнул в запале длинноусый Андрей. — Лично я служу не людям, а Богу!

— И мне, и Богу врёшь! — потемнев в скулах, обрубил старый Мстислав. — Побойся Неба, брат! Власть есть любовь.

— Лжа! Власть держится на силе и страхе. Не твой ли достославный дед любил поучать прочих: «Посей вражду меж просторами и властвуй!»?

— Угомонись, Олегша! И вы умерьте пыл, Злат и Андрей! Сыт выкрутасами вашими сполна, во-о как! Такой судьбоносный день... и вот так... У меня голова от вас кругом. Ужли вконец обидеть меня решили? О, дивны дела твои, Господи... С такими грехами жить-то страшно, не то что в сечу идти. Неужто мы все тут... шуты гороховые? Да что я с вами — в игры играю?.. Внемлите зову сердца и разума! Выбирайте, что вам дороже: Русь али гордыня? Вот Бог, а вот порог!

Сразу стало тихо. Отчётливо заскрипели половицы под сафьяновыми сапогами киевского владыки. Зазвенело, залязгало сдаваемое дружинникам оружие.

* * *

...Слушали полную страха и горечи исповедь Котяна. Хан в красках поведал внимавшему в суровом молчании собранию, как половцы вместе с аланами и другими горцами бились с полчищами Чагониза.

— Нападают они купно, строй держат твёрдо, рубятся лихо. Того, кто дрогнет в бою, покажет спину, ждёт неминуемая смерть, а вместе с ним и весь десяток... в коем он состоял. Дрогнул десяток — душат всю сотню. Так уж у них заведено... Нахлынули они из иранских гор, по пути вырезав под корень страну обезов[165], пройдя Железные Врата. Нашим племенам не под силу было остановить их орды. Теперь все южные кочевья моих предков заполонили, загадили эти псы... Все вежи[166] половецкие разграблены...

Котян прервал речь, его выбритая наголо голова упала на грудь, будто срезанный в стебле колос; с перекошенным ртом и мучительно зажмуренными глазами он сжимал в ярости дрожавшие кулаки.

Втянув сквозь зубы воздух, он поднял голову и почти закричал выдохшимся, рваным голосом:

— Жёны наши и дочери... скот и добрые табуны... шатры — все богатства наши... всё в их поганых руках! Теперь их орда, как баба на сносях... так огрузилась, что и не знает, куда девать свой полон! Плосколицые обожрались нашей кровью и мясом, как стервятники падалью... Вожди их — хан Субудай и Джубу — поставили награбленные товарища[167] у Лукоморья, на брегах Хазарского моря...

— А где ж теперь сами оне? Где их главная сила? — не удержался молодой князь Василько.

— «Сами» где?.. — Котян мстительно прищурил чёрные грачиные глаза и зло усмехнулся, оглядывая лица русичей. — Сами оне налегке, изъездом, без караванов и обозов движутся на север...

— Никак, тебя ищут? — с «червоточиной» заметил кто-то из черниговцев.

— Не-ет... — сиплым голосом протянул хан и скрепил: — Идут оне сюда... но ищут оне — вас! Вы не видели их... Я... я — видел! — В аспидной тьме зрачков половца точно вспыхнули далёкие пожарища. Смуглые скрюченные пальцы без пути пробежались по золотым застёжкам подбитого соболем чекменя. — Они стремительны, как стрелы! Как удар молнии... Неуловимы, как ночные тени, свирепы, как барсы. И ещё! — ноздри степняка задрожали, брови скроились в одну возмущённую волну. — Если кто из вас думает, что ныне хилый и нищий Котян не для Руси печётся, а только ради зятя своего с дочерью да табунов своих, то всё это лжа и напраслина! Все сабли и копья, всех джигитов, что у меня остались, всё брошу вам в помощь. Только не дайте сгинуть народу моему и вашему слуге в их когтистых лапах, в чёрных зубах!.. Не то глядите, истопчут оне вас конями поодиночке, а тех, кто вживе останется, данью обложат навек...

— Не каркай!

— Чего несёшь, сын шайтана!

— Виданное ли дело: Руси дань платить каким-то «татарямь»?

— Да кто этот Чугуназ? [168] Что за «князь тьмы», прогрызи ему пуп таракан?

...Однако как бы ни духарились, ни похвалялись князья-буйны головы, как бы ни расправляли богатырские плечи — липкий, студёный страх наползал густой тенью в души, заставлял ощутить близкий прогорклый запах пепелищ со сладким привкусом тлена.

ГЛАВА 10

…Нелюдимая, иссохшая степь, ночами едва успевавшая отдышаться к рассвету, в полдень вновь задыхалась от жажды. На солончаковых гребнях чах и ник унылый ковыль. Сушь, зной и хриплый, надсадный свист сусликов сводили с ума.

В линялой, стальной синеве неба плавилось солнце, а ниже зависли чёрно-медные полудужья распростёртых крыльев стервятников. Вдали слепяще и неотразимо сияли застывшие, как слюда, ленивые воды Калки[169]; на взгорьях дымилась и колко звенела кузнечиками горячая трава; пёстрый кречет, кренясь, резал острыми крыльями воздух, и внизу по грудине земли бесшумно скользила его скорая смертоносная тень...

Тишина. Только под карминовым взлобьем хребта, там, где тянулась с незапамятных времён звериная тропа, слышно было глухое «чаканье» — копыта коней гребли пылищу, да торопливо бренчал металлический звяк уздечек...

К полудню с азовских берегов налетел упругий суховей. Ветер косматил гривы коней, лоснил корсачьи опушки монгольских треухов, хватал всадников за полы стёганых азямов, играл бунчуками копий, с-с-свистал в мелких звеньях кольчуг, принося с собой горсти колючей пыли и шершавого песка.

— Во-ды... во-ды дате!

Бродник Плоскиня пришёл в себя, задыхаясь от жажды; язык распух, превратившись в наждак. Перед глазами дрожали и раскачивались раскалённые камни, бурая земля рывками уходила из-под копыт...

«Твою мать!.. Чёрт тебя во все места нюхай!.. Попал...» — Плоскиня с ледяным ознобом понял: он — пленник... Лежит на животе, лицом вниз, поперёк хребта вьючной лошади, со связанными сыромятным жгутом руками. А впереди и сзади него татары... «Твою мать!.. Хтой ты теперь? Червь, огрыз человечий! Уж лучше бы ты сдох там, у реки... Куды меня прут?.. Остался ли хто из моих вживе? Чаво ждати? Избавы? Пыток... смертушки? Эх, краше зарубил бы тебя тугарин... А теперя жди, докотют до стана... и зачнуть с живого шкуру спускать на сапоги... с этих волчар станется...»

— Во-ды дате! Злодыри-чужероды... Ладило б вас на осину!..

Но никто даже не оглянулся, ничего не ответил на его зов. Татары продолжали пылить тем же куцым, но бойким намётом, не сбавляя, не прибавляя ход своих низкорослых скакунов.

Так ходко прошли версты три через жухлую лощину; подрезвили коней — поднялись на очередной гребень.

Воины зорко огляделись — раскалённая мёртвая степь курилась жаром, и всё окрест казалось призрачным и прозрачно-недвижимым... И даже далёкий меловой курган, к которому направлял морды коней своего отряда сотник Чан-жу, голубел в дрожащей плазменной дымке и виделся сказочным миражом.

— Пить, пить... дате, собаки! — Плоскиня подавился каркающим кашлем и когда снова насилу прирассветил глаза, то встретился с непроницаемым взглядом узких, чужих глаз. Чёрные, раскосые, без белков глаза секунду с пугающей внимательностью изучали Плоскиню... Но вдруг лицо-маска, скованное злым напряжением, треснуло в зверином оскале. Взвизгнула монгольская плётка и, обжигая до паралича, змеёй обвила лицо бродника. Больше Плоскиня ничего не зрил и не слышал. Ослепившая боль вновь бросила его, обескровленного, в беспамятство.

...Раскалённый пунктир страданий колкими сбоями вновь проник в сознание пленника лишь тогда, когда сотня Чан-жу уже подъезжала к монгольскому лагерю.

Бродник не помнил, что именно растолкало его, что вырвало из обморочных пут... Он определённо «ухватил» только то, что в какой-то момент отчётливо услыхал близкие гортанные голоса, железный звон оружия и стремян. Скрип седел и терпкий запах лошадиного пота, которым насквозь провоняла его окровавленная рубаха...

Чуть приоткрыв глаза, он был раздавлен увиденным. Грандиозная панорама, открывшаяся ему на подъезде к монгольскому стану, заставила Плоскиню на время забыть даже о своих муках. Само прибытие в лагерь он помнил едва-едва, точно в горячечном бреду: то яркие вспышки сочных картин, то снова провал и полная темнота... Но одно крепко-накрепко врезалось в память, когда кони поднялись на сторожевой курган. Он мог поклясться на кресте, что разлившийся до горизонта татарский стан держал безбрежный свод неба на густых дымах своих юрт! И гул этого доселе невиданного Дикой Степью становища, подобный морскому, наверняка был слышен за несколько вёрст.

* * *

...Его бросили у юрты тысячника Тынгыза, спихнув с хребта лошади, как мешок с овсом. Каково же было удивление, отчаянная радость и новая волна беспокойства Плоскини, когда два монгола волоком подтащили и швырнули в пыль рядом с ним связанного ГУРДУ-

— Гром не из тучи! Ты-ы? — Плоскиня не скрывал чувств. Давно их грела «разбойная» дружба.

Лицо Гурды было также обезображено следами татарской плётки; вздувшиеся бордовые полосы косым крестом расходились по его лбу и скулам...

— Вот и сходили по твоей воле за красным барышом... — Гурда, сплюнув кровавый сгусток, посмотрел поверх привязанных к палаточным кольям лошадей и выругался в сердцах. Его шальные карие глаза выжидающе, напряжённо мигали, шарили тут и там... и, казалось, ждали чего-то несбыточного...

— А задарма, дурашка, только раки утопленников жрут... да козлино говно на дороге валяется, — поймав сбоку взгляд Гурды, по-волчьи ухмыльнулся Плоскиня, показав матёрые жёлтые клыки зубов.

— Вот, вот... як мы с тобою! — огрызнулся подельник, но теперь в глазах его вспыхнула такая непроходимая тоска, что вожак Плоскиня с презрением отвёл от него взгляд.

— Шо делать-то будем? — снова напомнил о себе Гурда.

— Ждать и молиться, — не оборачиваясь, процедил Плоскиня. — Будьте вы прокляты! Пить-то как хотца!..

— Мать честная... — дёргая кадыком, хватая необъятный лагерь глазами, обречённо выдохнул Гурда. — Да их ить тут!.. Смерть чёрная, як мух на падали. Вчерась половцев шибанули в клочья, токмо шерсть по ветру!.. Це шо ж?.. На Киев оне теперь ахнут? Да-а, заварилась каша. Тут всё к чертям полетит! Шо ж теперя? — повторил Гурда. По его лицу, шершавому и выдубленному за годы скитаний в степях, снова скользнула растерянность. Он сбоку глянул на мрачного вожака, сипло клюнул вопросом: — Пошто булыгой молчишь?

Плоскиня, сосредоточенно, с каким-то скрытым, угрюмым озлоблением сидевший у колеса монгольской кибитки[170], холодно обрубил:

— Не бухти! Нашёл время крыльями хлопать. Шары-то разуй! Дывись, в каком дерьме по самы ноздри сидим. Ихнему хану токмо зубом цокнуть, и сварють тебя, дурандаса, в котле як кочета[171].

— Не до разу. Я им, брат, не бычок на цепурке!

— А хто? — насмешливо цвиркнул Плоскиня. — Твоё дело нонче: ни спереду, ни сзаду — дёрнут за больничник[172], и айда, пошёл на забой...

— А твоё что ж дело... иначе?! — Напряжённое лицо Гурды потемнело от злости, остро и дичало зашныряли воровские глаза.

— Не ори! Я-ть горя нанюхался не с твоё! Мало, видать, тебе скуломордые всыпали... Эх, жаль руки в путах... Гасись, я сказал!

Плоскиня померцал тёмными, как омут, озлевшими враз глазами и, раздувая ноздри, шикнул:

— Бежать надо.

— Как? Куда? — насторожился напарник. — A-а... понял тебя! К Залозному шляху? Там броды... тамась свои... Через камыши, зараз в дремучи дубравы нырнём... Потель нас и видали!

— Забудь. Нет больше шляха... под погаными он. Сам видишь, края им нет. А пришли оне на Русь с Хазарского морю. Ну-ть, смекай. На север уходить ладно, а краше вослед солнышку... к ляхам, аль к уграм, одна лебеда.

— Эт почему на запад? — Гурда подозрительно прищурил глаза.

— По кочану, башка незаплатная. — Плоскиня блеснул из-под бровей усмешкой и тихо молвил: — Потому как тугары идуть на Русь не мёд с нашими князьями пити! Языцы теперь без кровей и добычи от Киева хрен уйдуть. Насмерть, в глотку вгрызутся... Ишь, хватка-то у них — волчья.

— А як же тикати отсель? Як от пут избавиться?

— Захочешь — убежишь и руки ослобонишь. А нет — оставайся в татар-орде, жги тебя бес! Или дуй на все стороны, кой... ангел тебя держит? Валяй, шоб тобоючи тут не воняло, — прорычал Плоскиня. — «Как» да «куда»? Я хто тебе? Бог?!

Гурда заерзался, как в крапиве, под пристальным лютым взглядом вожака, прикусил язык, ан не удержался в горячке:

— А я шо? Я шо... Пошто так-то Плоскиня?..

— Ну-ть, то-то, — вожак снизил голос. — Чую... есть тут одна лазейка. Да тихо, не сухоться... Вона, глаз на нас злодыри положили.

Они опасливо покосились на закованных в доспехи суровых стражников-тургаудов, стоявших при мечах и копьях у входа белой юрты тысячника.

Выждав время, Плоскиня буркнул сквозь зубы:

— Подмаслить их старшего след. Без смазки-то... и бабе в щель не впихнёшь...

— Задумал шо? — остребенился Гурда. — Я на измену не ходок, брат. И ты меня не подбивай. Знаю, куда гнёшь... Я — вор и убивца, но не христопродавец. Иудой не буду.

— А ты на меня свои буркалы не таращь — выткну. Хто тебя, оболдоху, на ще целит? Я и сам сему не потатчик. Но вот когдась эти ироды тебя холостить будут — яйца резать... враз меня вспомнишь, есша поглядим...

Мысль об этом кипящей смолой окатила сердце Гурды, жахнула в темя, в застывшие жилы, разгоняя в них заржавелую кровь... И всё в нём тотчас взбурлило, поднялось — жаждой жить, рычащей мечтой уцелеть — любой ценой, вырвав себя из когтей сей страшной судьбы.

* * *

...Странным и чудным казалось пленникам, что татары (если не считать назойливой, скорой на пакость и расправу ребятни) ровным счётом не замечали их. За весь вечер им только раз, по приказу сотника Чан-жу, дали напиться воды... А перед закатом два нукера с саблями наголо проводили их за дальний бугор справить нужду да кольнули копьём в ляжку Гурду, когда тот, околевший от холода, попытался было ночью поближе подползти к сторожевому костру.

...Светало, на землю пала роса. Туман клубился над степью, змеился и крался в падинах и лощинах, лизал окатистые покрышки юрт, когда стража пинками подняла пленников и погнала их невесть куда вслед за игреневым[173] жеребцом тысячника Тынгыза, только что вернувшегося с объезда «дымов» своих воинов.

Добирались долго, обочь западной стороны стана. Гурда и Плоскиня не переставали дивиться: мощное это было зрелище! Такой боевой кочевой силищи им ещё зрить не приходилось: тысячи юрт. Каждое племя стояло строго своими рядами. Каждый род ставил свои палатки в круг, и эти малые круги образовывали громадный круг племени, а те, в свою очередь, многовёрстые границы самой орды. Земля вокруг юрт была отмечена заветренными и свежими кучами конских яблок, грудами белых бараньих и бычьих костей и множеством остывших костровищ... «Да сколько ж их тут?.. — холодел сердцем Плоскиня. — Мать-то их, суку... И это при том, что в рядовой юрте гнездится до десятка сих упырей».

...Но вот в светлеющем лазоревом небе графично очертились четыре юрты прославленного Субэдэй-багатура. Над двумя из них вился дымок, перед входом грозно торчали воинские значки — кедровые шесты с длинными конскими хвостами, массивными рогами буйволов и тяжёлыми гроздьями медных и серебряных бубенцов.

Не доходя часовых, нукеры Тынгыза ударами ножен опрокинули наземь урусов. Сам тысячник, спрыгнув с коня и пошептавшись с охраной, заступившей ему дорогу, скрылся в одной из юрт.

* * *

Субэдэй сидел в юрте Совета, на иранском ковре, облачённый в шёлковый синий, с широкой золотой каймою, уйгурский[174] халат — дэли, на скрещённых ногах белели изломами складок замшевые сапоги-гутулы с загнутыми вверх носами.

Освещённый дроглым светом очага, он правой рукой доставал из жёлтой толстокожей торбы отполированные до глянца лошадиные зубы и старательно выкладывал их в виде стрел — прямыми длинными стежками.

Рядом с ним на тигриной шкуре, с суровым непроницаемым лицом, восседал темник Джэбэ Стрела. Его смуглые, как тусклая медь, пальцы неторопливо перебирали яркие бирюзовые ядрышки бухарских чёток. Полководцы ответили лёгким кивком на поклон тысячника.

— Это они? — по-чахарски[175] спросил Субэдэй и уставился вытаращенным глазом на пленных урусов — выходцев из народа, раньше ими не виданного, с войском которого ему и Джэбэ ещё предстояло скрестить мечи.

Люди эти были лихого, вольного виду: рослые, широкие в плечах, с дремучими, до груди бородами, в драных длинных полотняных рубахах, кожаных портах и мягких поршнях из конской шкуры, схваченных на голени узкими ремешками.

— Великий багатур, и ты, Джэбэ-нойон! — тысячник, с почтением приложив правую ладонь к сердцу, поторопился сообщить: — Мой сотник Чан-жу доложил: этим урусам ведом язык кипчаков.

— Кто ваш такой? Откуда пришёл? Отвечай! — на ломаном кипчакском приказал Джэбэ.

Худо-бедно, услышав хорошо понятную им половецкую речь, пленники оживились.

— Кличут нас «бродники»... Наша судьба — бродить по Дикой Степи. Пращуры бежали в энти края от лютости княжей... Словом, вольные мы... Свобода нас греет.

— Твой урус не чтит ваших «конязь-хан», бежал от них... Убивал. Резал. Значит, твой — плохой, шакал и разбойник?..

— Будя тебе каркать на нас да напраслину возводить, уважаемый, — шныряя глазами по богатому убранству юрты, воткнулся в разговор Гурда. — Яки ж мы тэбе злыдни? Не разбойники мы и не то шоб бродяги. Вольные мы людыны... Охотники, бортники[176], рыбали. Гурда меня звати. Я вот...

— Ты кто? — Джэбэ, потеряв интерес к болтливому урусу, жёстко оборвал его и колко воззрился на второго, высокого, как тополь, бродника.

Плоскиня, доселе не знавший страху и удержу в рубках и драках, всегда готовый к броску и удару, рассчитывающий лишь на медвежью силу своих рук и плеч, вдруг испытал под этим ломающим волю взглядом страх. Звериным чутьём он сразу ощутил в сём немигающем, как у змеи, взгляде свою смерть.

— Зовусь Плоскиня, — хрипло и скупо прозвучал ответ. — За главного я у них... — бродник кивнул головой на Гурду. — Так уж на толковище — сходе нашем — браты порешили.

В юрте сгустилась гнетущая пауза. Субэдэй, не поднимая выбритой головы с седой косой на затылке, больше похожей на крысиный хвост, продолжал выуживать из торбы конские зубы и увлечённо выстраивал понятные лишь ему одному пунктиры.

Джэбэ Стрела, на время забыв о пленниках, бесстрастно косился на то, что делал одноглазый старик. Но, как ни старался опытный нойон проникнуть в суть хитрости багатура, он не мог наперёд угадать, что предпримет старый Барс с Отгрызенной Лапой.

Пленники между тем силились скрыть от врагов свои страдания, страхи и накипавшую ненависть. Оба в тайниках души лелеяли мысль, что их не оставит «вертоха» — случай и они вырвутся из цепких лап татарвы, а уж позже жестоко и беспощадно им отомстят за свои унижения и муки. Стоя смиренно у порога просторной юрты, под неусыпным дозором тысячника и двух увешанных оружием тургаудов, они прикидывали в уме все возможные и невозможные «уловы» для решительного рывка. Оба отчаянно готовились урвать момент, когда смогут выхватить из рук недругов мечи остры и пробить, выгрызть себе тропку на волюшку.

...Джэбэ, пощёлкивая каменным зерном чёток, продолжал следить за Субэдэем, вернее, за его рукой, коя с обезьяньей ловкостью перебрасывала лоснящиеся костяной желтизной зубы на широком куске разостланной белой кожи.

По если пленники наивно гадали, что татарские вожди забыли о них, то сами монголы о сём и не думали. Наблюдая за «скачками» Субэдэя, Джэбэ нашёптывал старику на родном языке всё, что слышал от своего тысячника о пленных, и советовал использовать главаря бродников Плоскиню и как толкового проводника, и как толмача для возможных переговоров с урусами.

— Где теперь ханы и беки кипчаков? — Молчавший старик внезапно вскинул голову и вновь уставился вытаращенным глазом на пленников.

— Они бежали на... — поспешил с ответом Гурда, но осёкся под яростной вспышкой гнева одноглазого:

— Заткнись, собака! Воин из тебя, как из дерьма стрела. Пусть он говорит!

Огромный Плоскиня вздрогнул, как пришпоренный мерин. Ещё мгновение назад он готов был броситься на мечи часовых и голыми руками хоть одному из них да свернуть шею, но что за напасть?.. Его будто опоили колдовским зельем, придавили многопудовой могильной плитой...

Старик, заглянувший ему в зрачки цепенящим, высасывающим взором, ровно выцедил, как вампир, все его молодецкие силы, умертвил в нём бунтарство и волю.

— Набоялись оне вас шибко... струхнули, — ответил Плоскиня непослушным, тяжёлым, как наковальня, языком. — Слыхал я на переправах, иго когдась ваши нагрянули в их посадище Шарукань, все половецкие ханы разбежалися, як тараканы... Одне в пределы русские, други в хазарские...

— Кто бежал к урусам? Много?

— Хватает... И первый богач и хищник Степи — Котян, коего третьего дня рвали ваши своры... Шелудив и сир ионе безбожник Котян...

— Кто ещё? — Субэдэй оторвался от своих костяшек и пристально уставился на бродника.

— Гутарят, и лукоморские половцы, и Багубарсова тьма... и токсебичи, и Бастеева чадь, словом, в Киеве их теперь под захлёб... Як вшей на гаснике[177]... Тяжко городу, душно княжьему двору.

— Где сейчас главный сила урус-конязь? Где Киев-рать?

— А я откель знаю? То только Богу ведомо.

— Врёшь, пёс! — Глаз старика вспыхнул гневом. Он оглядел Плоскиню, как мясник ощупывает намётанным глазом матерого бугая[178], коего надо завалить, ищет на его широком лбу «мету», куда надлежит с размаху ахнуть тяжёлым колуном; затем погрозил скрюченным пальцем: — Говори, урус... всё говори, что твой знает! Не заметай след! А то мой бросит на тебя плаху и насадит сверху двадцать нукер! Твой запищит, как байбак[179], да сдохнет...

— А ты не пужай, тугарин, пуганый...

— Хай, хай, урус! — Багатур скривил в улыбке потемневшее лицо, ставшее похожим на печёное яблоко. — Хороший урус... хитрый. Зачем твой Субэдэй врать? Мой всё о твой знает. Твой моих нукер убивал! Э-э, что сделать с тобой за это? Не знать? — монгол щёлкнул пальцами. — Зато мой знать. Твой будет наказан. Пошёл!

Субэдэй легко поднялся с ковра и указал блестевшим каштановым оком на дверь, у которой поджидали рослые тургауды с мечами в руках. Повинуясь этому дьявольскому, смеющемуся, жестокому взгляду, Гурда и Плоскиня покорно пошли.

...После мерклого сумрака юрты яркий свет резал глаза, ветер, пахнущий дымом кизяка и лошадьми, ломко стеклил слезою глаза.

Впереди и сзади шли караульные, лязгая оружием, покалывали пленников в спину мечами, если кто-то из них оступался или задерживал шаг.

— Це шо ж... мать честная?.. Никак до ямы... повели... идолы!.. — От нахлынувшего страха у Гурды, как в жуткий мороз, когда звонким леденцом бренчит о землю плевок, слова замерзали на дроглых губах.

Ничего не ответил Плоскиня на заполошные мольбы давнего дружка-приятеля; слышал только, как в собственных висках гулко стукотела и гудела кровь.

...Время было — крутнуться вепрем и ударом могучих, окольцованных путами рук сокрушить плоскорожего стражника! Вырвать меч и, уклоняясь от копий и стрел, бросаясь оголтелым зверем из стороны в сторону, добежать до осёдланных коней!.. «Гибель?! Да и чёрт с ней!.. На миру и смерть красна! Она, сука строгая, скореече татар даст волюшку и вечный покой... покой... покой... по-кой...»

Так судорожно думал Плоскиня и так яро настраивал себя шаг за шагом, наливая каждый вершок своей богатырской плоти неистовой силой, но... капало драгоценное времечко, истекало, как вода, сквозь сжатые персты, а он продолжал обречённо, что бык на кольце, следовать в поводу за своими палачами, разбивая пыль налитой чугуном стунью, с жутью и сводящим с ума отчаяньем понимая, что нет в нём прежнего бойцовского духа. Был! Да весь вышел, как воздух из дырявого бычьего пузыря.

...Плоскиня и Гурда шагнули вслед за стражей в скопище набежавших татар, перед ними расстелилась ревущая улица. Они остановились неподалёку от пёстрого ряда кибиток, стиснутые со всех сторон кочевниками, ощупываемые сотнями жадных глаз.

Властный взмах руки Субэдэя раздвинул толпу, образуя пустынный круг. За спиной зловеще зарокотали бубны и черепаховые трещотки. Рядом скользнул ужимистой тенью шаман. На его костлявых обнажённых плечах, как живая, дёргалась и колосилась на ветру густым ворсом хвостатая волчья шкура. Жуткая костяная маска, гремящая бубенцами, на миг задержалась взором на пленниках. В чёрных провалах кости сыро блеснули глаза. Но когда пленники ненароком встретились с ними, то в ответ получили огненный, полный ненависти взгляд, словно жгучая плеть снова обожгла их скулы.

Шаман, узрев их пепельные лица, издал душераздирающий торжествующий вопль и пустился в неистовый пляс в вихре перьев и колдовских оберегов[180] вокруг урусов.

...Гурда лишился речи, когда увидел на груди язычника густое ожерелье, но не из звериных когтей, а из высушенных человеческих пальцев. Ноги более не слушались его, и без того перетянутые нервы сдали мгновенно. Он заревел навзрыд, умоляя Плоскиню не бросать его на растерзание поганым, будто тот и в самом деле что-то мог изменить...

Субэдэй в сопровождении Джэбэ Стрелы подал знак — нукеры вывели под уздцы на центр круга четырёх храпящих вороных коней. В их злых глазах дрожало чёрное пламя... Через холку и круп сбегали концы длинных верёвок...

Беспредельный ужас вспыхнул и погас в очах Гурды, когда скрюченный, с обгрызенным ногтем палец Субэдэя указал именно на него.

Гурда дико орал, пытался отмахиваться... рычал и кусался; рухнул, как сноп, под ударом палицы... Ноги его безжизненно корябали спёкшуюся землю, а он цеплялся за кольчуга волочивших его тургаудов, мотал окровавленным челом, вырывался и страшно хрипел:

— Пусти-и, гады! Пусти-и! Ради Христа! Меня-то пошто? Ой, да за шо же вы? Плоскиня-а-а! A-а! А-а-а-а!

Кряжистый монгол с отрубленным ухом яростно саданул его в пах коленом, но и тогда, задыхаясь от новой темнючей боли, корчась в пыли у ног палачей, он инстинктивно по-собачьи жался к их сапогам, которые вразнобой беспощадно пинали его по рёбрам, по лицу, и продолжал задушенно скулить:

— Ради Христа... Ради Хрис-та-а-а...

...Тупо, с очугуневшим лицом смотрел на все эти зверства Плоскиня. Животный всепоглощающий страх сковал его по рукам и ногам, превратил в соляной столб, в грудине которого острогой застрял ледяной ужас.

Кони взвихрили гривы, хватили по сторонам... с сырым чмоком разорвали на части Гурду, оросив изрыхлённую копытами землю кровавой слякотью.

...Плоскиня убей не помнил, как вновь очутился в юрте Совета. Под грохот бубнов шаманов и завывания толпы мысли путались, слабели, тускнели. Ему вдруг представилось, что и сам он куда-то пропал, растворился, как соль в булькающем котелке; осталось лишь ощущение дышашей огнём глотки и раскалённых глаз, перед которыми волочилась за конём вырванная из паха бордовая нога Гурды.

Помутившийся рассудок Плоскини стал медленно приходить в себя, но угнездившийся в нём ужас не исчезал и продолжал изнутри клевать сердце ледяным клювом.

Точно из далёкого далека долетел до него голос страшного старика:

— Отвечай, где рать урусов! Киев — готов к война? Зачем молчишь? Сегодня я порву твой на части... а завтра — Потрясатель Вселенной Чингизхан так же порвёт вашу Русь! Подойди ближе, урус, — монгол поманил пальцем. Тургауды подтолкнули мечами узника, застыли возле него. — Смотри сюда, бродячий пёс. Видишь нитка конский зубов? Это Дон-река. — Субэдэй указал пальцем. — А эта длинный нитка — Днепр. Давай покажи, где стоит город урусов Киев. Если твой всё толково нам рассказать, я дам твой награда. Э-э, урус, не зли меня. Твой рождён лишь для того на свет, чтоб помочь сделать мой, для чего рождён я. Понял?! Вижу, что нет... Но знаю... твой выполнит свой предначертанье.

Он красноречиво посмотрел на бесстрастного Джэбэ-нойона, сидевшего на тигриной шкуре подле него... и все засмеялись. Монголы поговорили по-своему; старик-багатур что-то прошептал на ухо молодому Джэбэ, и тот, согласно кивнув, сказал:

— Наш чтит законы Степи. Мы всегда следуем им. Будешь наш друг, твой дадим золотой слиток с ослиный башка.

— Дороже злата — свобода, — упрямо прохрипел Плоскиня. Он хотел ещё что-то сказать, но язык страшно разбух, как у покойника, дыхание с трудом пробивалось сквозь раздутое горло.

— Хай, хай... плохой слова, урус... — В скрипучем голосе Субэдэя заклокотала глухая ярость. Взгляд его словно ножом резал лицо бродника. — Отказавшийся от награды рискует потерять удачу.

Последний раз говорю: будешь с нами — жизнь будет, много таньга будет. Нет — твой башка, раб, будет насажен на шест у мой юрта. Хай, хай... Твой выбирать, урус. Решай.

ГЛАВА 11

…Долго ещё набрякшая думами гридница слушала половецкого хана. Затем вспыхнули отдельные голоса:

— Похоже, и вправду силён ворог. Чёрны тучи надвигаются на Святую Русь, братья.

— На то и война...

— До берега Хазарского моря, пожалуй, далёко будет... Дён двадцать, ежли не более. Так, нет?

— Да хоть бы и месяц! То мы в походы не хаживали? Наши славные пращуры щиты на врата Царьграда прибивали![181] Аж ли мы хуже?

— И лихих варягов[182] били, и хазар, и коварных печенегов, и прочую нечисть!

— Тише ты, Злат! Всё так, да только помнить нам след... Народ неведомый, лютый, числом немереным на Русь прёт. Идеть скоро, изъездом. Слышал же даве, каждый воин ихний до трёх сменных коней имееть... А у нас, шо греха таить, и двух-то не на всех наберёшь.

— Тем паче надо с честью встретить гостей незваных. Должно зараз разнести их в хвост и в гриву и прижечь навеки. Пусть сполна отведають морды татарские меча русского!

— Верно глаголешь, князь Василько! Молодца, Ростов!

— Да погодите вы горло драть, соколы! Не здравицы распеваем... — Фёдор Оглядчивый из «младших» смоленских князей взял слово, не поднимая от скатерти глаз. — Стоит ли сломя голову в пекло лезть? Не зная броду, не суйся в воду. Осмотреться надо. Котян сказывал, татары с левого степного берега Днепра вслед за ним пылят.

— Ну и что ж?!

— А то, что кони Чагониза не крылаты! Днепр не перелетят... а мы все паромы пожжём.

— А ежли перелетит саранча?

— Да и шо им паромы, коли броды на реке есть. Под пытками, под огнём татаре развяжуть языки колодникам... и айда молотить!

— Так ведь, один бес, сядут дух перевести, — возразил Фёдор, — тогда и поглядим, что Бог послал... Выждать след, как бы беды не случилось...

— Ты что ж, князь, за стенами предлагаешь нам отсидеться? — звеня кольчужным звеном, возмутился Мстислав Удалой.

— А может, то мудро, то правда?.. — с расстановкой и значением надавил Фёдор.

— Кривда! Верно кличут тебя Оглядчивый... Не о твоих ли молодцах гутарят: в драке семеро на одного лезти не боятся. Не в твоей ли волости к Рождеству телушку огурцом зарезали?

— Будет, Мстислав, раздор сеять! Кончай разбив-разброд!

— По делу глагол держи!

— А по делу... — Князь Галицкий, изломив собольи брови, говорил убеждённо и резко: — Защита воина — остриё его меча и борзый конь. Медлить нельзя! Татары валом идут сюда — тем лучше. Значит, нам уже ведом их путь. Их тьма? Славно! Значит, русским мечам, что выйдут в степь, придётся их много убивать.

Что толку сидеть за стенами? Тысячи воинов будут жрать баранов, а их ретивые боевые кони — исходить силою. Братья отважные, братья испытанные, законы наших предков просты и ясны: почитай Христа, люби жену свою, детей и защищай Родину. Так не забудем их! Победы рождаются в битвах! Мы должны выйти единой ратью в степь. И дать бой на равнине. Будем стойки, как наковальня, и сокрушительны, как молот кузнеца. Мы будем драться за Русь до последнего вздоха, покуда в жилах стучит кровь! И знайте, сию битву будут помнить в веках, как не предадут забвению её героев и её стяги!

— А ты не думаешь, Мстислав, что эту славу... держит за руку наша погибель?

— Так что с того?! Для чего ещё рождён воин? Русь стояла и до нас с вами. И стоять будет, ежли мы её защитим.

— Быть посему! — зычно раздалось со всех сторон.

— Примем их на остры мечи и секиры!

— Ты с нами, Удалой?

— А где ж мне быти, князья стольные? — со счастливой улыбкой откликнулся Мстислав. — Уж коли я говорю с вами, то буду с вами! Безумие — ждати ворога у ворот родных городов. К чему высокие стены, ежели за ними прячутся не жёны, дети и старики, а закованные в броню витязи?! Зачем тогда наш сбор в Киеве, зачем дружины, коли они не готовы броситься на врага по указанию твёрдой руки?

— Вот только чьей руки?! — закричали князья. — Кто голова?

— Кто станет набольший? Кто поведёт полки? Курск и Полоцк под десницей Киева не выступят.

С другой стороны ратно гремело:

— Пусть тогда знамёна[183] наши поведёт Мстислав Галицкий. Даром разве Удатным прозван? Верим — он принесёт удачу!..

...И снова до хрипоты, до раскалённых очей спорили между собою князья. Крик и шум в гриднице был подобен прибою. И не было сему гаму и хаосу края.

Сам Мстислав Удалой, большой охотник до наживы и славы, горячо напирал:

— Табор надо брать татарский! Перво-наперво к Лукоморью идти след! Захватив товарища языцы, обогатимся зело! Тогда не токмо князь с воеводой, но и простой нанцирник получит добычу добрую. Не зазря коней и ноги стомим...

Мысль сия — о походе к берегам Хазарского моря — многим грела душу: грабёж — дело верное, внакладе никто не будет...

Но вот беда: съезд князей южнорусских никак не мог избрать главу — воеводу для всех знамён.

...К радости иль беде, но тем же временем с дальних восточных застав киевских примчался с «тревогой» дозор.

Иван Чабрец, не вынимая из стремян сведённых судорогой ног, насилу доложил Белогриву:

— Воевода, защита наша... Беда! Неведомые полчища сплошной лавой движутся к Днепру... На Киев идёт враг, враг лютый, нечистый! Жгет дома и остроги... Не щадит младости детей и немощи старцев. Степь стонет: что-де отнял он отвагу у их воевод... Народ окраин молит — Отчизну нашу защитить!

— Кто оне?

— Никто о них толком не ведает, друже... Отколь идуть, шо за язык имеють и какой веры будуть. Одне их кличут татары, иные — таурмены, другие — ещё как... Бог один весть, кто суть и откель изидоша оне.

Эта чёрная весть мгновенно «исклевала» страхом Киев и разом ускорила решение высоких мужей выступить против татар. «Луче ны (нам) принята я (их) на чюжей земле, нежели на своей», — согласились князья.

— Чтобы делу быта резвей, — предложил Мстислав Старый, — сплавляться станем на боевых ладьях — щитами укрытыми... Грудь Днепра пересечём возле Хортицы[184]...

— Там и разобьём стан!

— Добре!..

И ещё в одном споро сошлись князья: «каждый сам во главе своей рати идоши»; никто другому «не указ», «не помеха» и «пути-дороги не переходит».

Кто — удачливый да прыткий — первым поспеет к Лукоморью и разметает татарское «гнездовище», тот «по любви» и «чести» обязан будет поделиться с остальными дружинами.

...Все торжественно, как подобает, приложились ко кресту в присутствии архиерея и других высших чинов духовенства; клятва не преступить «обещанного слова» вершилась под величественный звон Святой Софии, заложенной ещё Ярославом Мудрым[185].

Обещали князья и то, что «ежели кто из них таки поднимет брань супротив другого, то быти всем заодно на зачинщика».

...И вот наконец, после всех передряг, раздоров, «братаний» и клятв, князья шумно вышли на двор размять ноги, оглядеться окрест.

Тёплый янтарно-розовый вечер пах свежеиспечёнными ковригами хлеба, нагретым солнцем смородиновым листом и чем-то ещё волнующим, обещающим...

Возле высоких стен гридницы протянулись ражие ряды всё тех же длинных дубовых столов, составленных челядью для пиршества, а на них... каких только яств не снесено, не поставлено! И оленина, и баранина, и боровая дичь, и телятина, и княжеские пироги, и жареные лебеди — пей-гуляй, душа мера!

Тут же, по обе стороны застолий, выстроились «по нитке» отроки в белых рубахах, при факелах; чуть поодаль расположились музыканты-песенники и скоморохи: рожки и дудки, бубны и трещотки, весёлые колпаки с бубенцами и колокольцами, красные порты в белый горох, размалёванные носы и щёки — вот потеха!

Да только не было её, потехи, на душе у князей... Трепала их лихорадка недобрых предчувствий; от здравий и напутствий звенело в ушах, ломило виски. То и дело поднимались пенные кубки: вино лилось рекою, но на душе по-прежнему скребли кошки... «Эх, земля Русская... свидимся ли ещё?..»

Чувствуя душевный надлом гостей, Мстислав Старый взял слово:

— Братья! Други боевые! Поход наш вельми опасный, дерзкий, но оттого и почётный! А главное, нет у нас выбора, нет другого пути... Крепит руку и душу сознанье, что поход сей не из-за юбки, не из-за пустой наживы... Не любовных утех мы ждём за Днепром, не добычи, а правой мести за русскую кровь! И вот ещё за что я хочу осушить с вами кубок. Родился ли где на земле тот человек, оный бы подчинил себе силу нашу?.. Верно, земли чужой нам не надобно... Но и своей никому не отдадим ни пяди! И пусть всяк супостат знает: всегда так будет. Во веки веков. Покуда светит солнце и текут реки!

— За Русь!

— За Русь! — ревело застолье.

Князья пили стоя, сшибаясь кубками. Просто пили. Гомон стоял ярмарочный. Вскоре над накрытыми столами загустел хмельной гуд пирующих. Куда ни глянь — всюду красные от вина лица. Сырые во хмелю взгляды, лоснящиеся улыбки, размётанные по плечам и лопаткам гривы волос. Бороды в хлебных крошках и рыбных костях: жирные пальцы, с хрустом разрывающие запечённых в тесте гусей и тетёрок, рты смачно чавкающие, жующие; расплёсканные бордовые кляксы вина на расшитых бахромчатых белых скатертях...

— Господь с нами! — раскачивая перед собою кубок, рычал Злат. — Время мечи омыть кровью поганого нехристя!

— Лю-бо-о!.. — подхватывали за столом, и уже с другого конца летело:

— Нам ли, русичам, да убояться кого? Враг побежит! Накрутим им холки!

— Препонов и рогаток нам нетути! На рассвете выступаем!

— Трепещи, Чагониз, пёс смердячий! Край твой близок!

А меж рядов с разносолами да заедками разнеслась трепотня-голготня шутов-скоморохов:

— Эй, господа, пожалуйте сюда! Жители посадские ближние и дальние!

— Ефим?

— А-а!

— Хрен на!.. Ворона-кума, галка-крестница, тоби ровесница!

И в помощь прежним высоким «козлетонам» гудящим колоколом грохотал чей-то игривый бас:

— Эхма — без ума, шо пялишься? Караул! Караул! Из-за вас наш Федул губы надул. Честной народ собирается, представление начинается!..

...Хмурясь, Мстислав Удалой вышел из-за стола распаренный, как из бани, отмахнулся от пьяных зазывных окриков. В отличие от других, он много не пил — держал подо лбом: наутро выступать. Да и кусок, по правде, в горло не лез. Раздумчиво глядя под ноги, он поднялся на верхнюю галерею великокняжеского терема. Маяло и грызло Мстислава то, что скривил он душой и не поступил так, как ему подсказывало сердце-вещун. Правота была на стороне князя Василько и ещё тех немногих трезвых голов, кто истово радел за то, чтобы выступить против татар «под одной волей». «Должно и мне было стояти на том, а не мириться... Застила тебе нажива глаза, помутила разум!..» Те оправдания и доводы, которые он мысленно подсовывал себе, были пусты и трещали, как ореховая скорлупа...

Единственное, что решил Мстислав для себя твёрдо: при первой же возможности склонить вождей принять предложение Ростовского князя. Убеждение это вызрело в нём, когда воевода Белогрив донёс весть с заставы... Но чтобы избежать дальнейших раздоров, ни князю Киевскому, ни кому другому Мстислав убежденья своего не выдал, наперёд зная, что большинство придерживается совсем другого мнения.

Сейчас ему хотелось увидеть князя Василько. Открыть ему своё сердце, излить душу, покаяться. Мстислав помнил, как выходил ростовчанин из гридницы... тот был чёрен от думы и заботы. Помнил и то, как Василько мрачно сказал: «Ох, вспомните меня... добром мы не кончим. Не так след воевать. Не богатства нечистых надо искать, а скопища их силы ратной. А уж идти вразброд, когда каждый чело от другого воротит... сие своей да волей накликать на себя гибель».

...Удалой искал Василько, а столкнулся на галерее лоб в лоб с двоюродным братом — князем Киевским. Мстислав Старый выжидающе оглядел тёзку, усмехнулся в серебряные с чернью усы:

— А ты зачем не со всеми? Разве меды мои не сладки да шуты не веселы?

— Да уж какое веселье... — В низком голосе Мстислава Удатного слышалась грустная лютневая струна.

— Негоже, брат, обижать меня. Разуй очи, — он кивнул на ликующие, звенящие кубками и выкриками столы, — огня и страсти там, як у гарной бабы!

— Поперёк мне веселье ваше, — натуженно ответил Мстислав, раздражённо шевельнул бровью и упёр взгляд в дощатый пол.

— Да что с тобой? — насторожился старший. — Всё будто миром решили... Перецеловались, обнялись как братья, обещали слёзно: «быти вместе и в горести, и в радости, и в прочем».

Мстислав Галицкий криво усмехнулся, глядя на пирующих, начал с расстановкой, но вдруг ляскнул по-волчьи зубами:

— Ужли и вправду ослеп ты, пресветлый? Никак, убаюкали тебя их сладкие речи? Да в наших дружинах и после клятв... единства, как в том частоколе... щелей и проломов шибче, чем брёвен. Ежли пойдём в Дикую Степь врозь — пропадём, так и знай. Татары пройдут промеж нас, как вши сквозь волосы. За Днепром всё в тенетах[186] их, ни пройти, ни проехати... Котян не врёт, враг слажен в бою, плотен и быстр, будь он проклят!

Мстислав померцал чёрно-синими, озлевшими враз очами и, скрежетнув зубами, сказал:

— Верь мне, брат, я готов поплатиться жизнью, коли не прав!.. Но готовы ли поплатиться все вы... ежели я останусь в правде? Кстати, о тех, кто опутан паутиной... Как думаешь, кому способит Бог: пауку или мухе?

— Я услышал тебя... Понял. — Киевский князь сгорстил бороду — видно, сдерживал рвавшееся наружу жёсткое слово.

— Понять мало, брат! — младший досадливо повёл кольчужным плечом. — Запомнить сие надо и сделать выводы!

— Ты знаешь, Мстислав, я никогда не умел выражать соболезнований и...

— Тогда ближе к делу.

— Будь краток, брат. Что предлагаешь? — сурово прозвучал вопрос.

— Возглавь рать, Мстислав Романович!

— Аты-ы?!

— Я подчинюсь... Вот крест! Руку твою поцелую прилюдно! У стремени твоего стоять буду!

— Младой ты, горячий, брат... Думаешь?..

— Знаю! — выкрикнул Мстислав.

— М-да... Кто б знал... Тяжкую задачу ставишь. Киев нынче не тот... Дело надо по силам выбирать.

— А ты осиль! Подыми Киев! Возвеличь, сделай его прежним, каким он был... А то ведь как... Быков да баранов-то мы твоих одолеем, — Удалой улыбнулся белой блесной плотных зубов, — особливо ежли в три рта навалимся, а вот с татарами...

— Будет беду накликать, и так тошно, — прислушиваясь к самому себе, осёк младшего старший. — Однако в одном ты прав наверняка. Друзей преданных надо всегда держать близко возле себя, но врагов ещё ближе, бно-о, гляди на них... Все теперь за вином да яствами в Любви и верности клянутся. — Князь посмотрел сквозь подозрительный прищур на разгулявшуюся братию и, положив тяжёлую руку на плечо Мстислава, продолжил: — Но я-то ведаю... ни один из них ещё вчера без зла да клеветы мимо Киева не проехал... Да, брат, наш славный род уважают, боятся, помнят, но и врагов у нас тут с тобой, как на сучке блох. А ты, гляди-ка, ладно глаголешь... рад, что не только силой, но и умом наградил тебя Христос. Ладно, с Божьей помощью да с молитвой попробуем сгорстить воедино княжьи дружины. Ты вот что, Мстислав Мстиславич, — киевский князь крепче сдавил плечо галицкого князя, — прости и меня, грешного. Не попомни зла... Кто нынче святой на Руси? У меня, может, грехов втрое более, чем у тебя.

...Проникновенный, скорбный звон колокола на Святой Софии заставил того и другого осениться крестом.

— Прости беззакония наша, Святая Троица, — шептали губы. — Дай нам и Ты, беспорочная Богородица наша, силы, ума и терпенья...

Закат угасал. Небо на западе отпылало тревожным рубином, оставив тонкую прожиль бледной кровицы. Но и та рассасывалась, стекала за горизонт, истаивала на глазах.

Стяги княжеских дружин под ветром, налетевшим с непроглядной тьмы востока, порывисто трепыхались и гулко хлопали, как паруса. Развешанные вертикально, сверху вниз, на каменных стенах киевского двора, они будто ожили и вместе с дружинами напряжённо ждали своего грозного звёздного часа.

...Братья молчали, глядя на эту скупую, лаконичную красоту. А с мятежных полотнищ — киевских и черниговских, смоленских и курских, трубачёвских и прочих — на них взирали строгие лики святых, угодников, мучеников... скорбный лик Богородицы и самого Христа.

Вот в струящихся пунцовых складках мелькнул, исчез и снова воскрес твёрдый лик Николы Чудотворца — почитаемого святого всех воинов и мореходов... Там возник Никита Мученик... Преподобный Феодосий, игумен Киево-Печерский... А вот на белом вздыбленном коне Георгий Победоносец с разящим копьём. Его взор отважен, тверда не знающая промаха ратная рука... Тёмные лучи солнца над ним, как золотые стрелы калёные... А там — Благовещенье, Спас Золотая Решётка, Иоанн Предтеча и далее, далее — древняя старина. От оной морозе по коже... От оной крепко веяло прогрохотавшими веками, и защитой, и верой, и бессмертными подвигами...

Боевые стяги полков властно и всецело завладели вниманием молчавших братьев-князей. Каждый из них молился сейчас об одном, видя в красном дрожащем огне факелов увенчанные и прославленные суровые лики святых.

— Волынский стяг зрю... Киевский, смоленский, все другие... А твой-то где? — Мстислав Старый изумлённо приподнял брови. — Что б это значило? Надумал что?

— Не тревожься, пресветлый. Мою хоругвь жена заканчивает...

— Без стяга-покровителя нельзя! Это гибель, брат! Смотри, с огнём играешь...

— То ведомо мне, — приложил руку к груди Мстислав. — Нынче отправлю гонца в Галич, чай, не за тридевять земель.

— Не поздно ли? Где ему нас догнати?

— Ты сам постановил, княже: вслед за дружинами к Хортице, через дён-два тронутся под охраной суда под снедью и хлебом, шоб воины наши нужды не знали. Ну, так сего срока довольно.

— Поспеет ли твой гонец? — вновь усомнился старший.

— Этот поспеет, — убеждённо скрепил Мстислав. — Сокольничий мой... Савка Сорока. Этот с клопами золу пересыпать не станет. Он третьего дня с твоим воеводой Белогривом с заставы Печенегская Голова возвертался. Благодарствую, пресветлый, твои гридники вырвали моих добытчиков из когтей поганых. За то я дарствовал перстень златой твоему воеводе. Дорог и люб мне этот Савка... Отец его верой и правдой служил мне... редкий был лучник. С двухсот локтей стрелу всаживал в щель забрала.

— Чей лик вышивает твоя супружница? — Князь Киевский оживился крепче, врезал свой строгий взгляд в дерзкое лицо младшего, спросил вдогон: — С чьего образа?

— Ярое Око! Слыхивал о таком? — Глаза Удалого сияли, как звёзды, нервно мигающие веки не прикрывали их торжествующего блеска. Крепко, до хруста сцепив пальцы, он с жаром сказал: — Чую, сила в сём образе ве-ли-ка-я, страш-шная!.. Прошлым снегом из Царьграда эту реликвию привезли мне в дар греки смуглые от византийских цесарей. Как холсты да шелка сняли с иконы той... Так веришь ли, у всех, кто в палатах моих был, на дух языки отнялись... и слёзы... слёзы горячие чуть глаза не выжгли... И радостно, и светло, и оторопь берёт — так вот суров и страшен в гневе лик Спаса — Ярое Око!..

— Дай Бог, брат. Ангелов быстрокрылых в дорогу твоему сокольничему. Да только б ещё поспела твоя горлица злато-серебро в гладь священных черт положить... Слышал, искусница-мастерица она у тебя знатная. Гляди и помни, брат. — Мстислав Старый с суеверным страхом, захлестнувшим его душу, заглянул в глаза галицкого князя: — Без святой защиты, без стяга дружина слаба! А может, именно твоим мечам и секирам суждено будет решить за Днепром нашу судьбу.

* * *

...Далеко за Днепром сверкали хищными скрещёнными клинками молнии, раскатистые громы сотрясали степь, и рыжая зарница трепыхалась во тьме крылом раненой птицы.

В ту ночь, обрызганную бледной сукровью света подслеповатых звёзд, на постоялых посадских дворах, набитых сверх меры людьми, почти не было сна. Воины сидели, лежали плечом к плечу. Скупые разговоры, не успев завязаться, гасли, не находя «тропы». Духота и тревога душили людей, царапая сердца недобрым предчувствием...

В корчмах и гридницах, в избах, на базах[187], в арсеналах и конюшнях — везде, где расположились дружины, вязко пахло потом, топлёным коровьим молоком, конскими сбруями и навозной прелью. Крепкий дух смолистого конского и мужского пота вязался с едким и пряным женским; «бабье царство», свету белого не видя, без продыху, с утра до ночи обстирывало, штопало-починяло и кашеварило в огромных котлах понаехавшим в Киев ражим дружинам.

...Защитники, помянув Бога, ели точно впрок: сосредоточенно, основательно и долго, лишних слов не роняли. Бабы с задавленной тоской и болью наблюдали за этой суровой, как на поминках, трапезой; глазели тайком на мрачные мужние лица, на их серьёзные глаза, смотревшие словно внутрь себя.

— За смертушкой идуть, соколы! Ой, ёченьки... — рос в горле плач.

— Спаси Господи! — Но слёз не было, держались молодухи, и оттого полынная твёрдая горечь давила вдвойне...

Зрелые бабы слёз не скрывали — у кого уж не было мужа-кормильца, у кого сына-опору навеки забрала сыра земля; в гнетущей яви мерещилось материнским глазам, что вон там, у того котла, у той поленницы сидит их ненаглядный Васенька, Колюшка, Никитушка... И оттого ловили себя осиротевшие матери на том, что невольно тянутся их изработанные, разбитые временем руки приласкать эти русые головы, прижать к изболевшейся тёплой груди.

— Пречистая Владычица Святая Богородица и Господь наш Исусе Христе... Благослови, Боже, в поход идучи рабов Твоих... — горячо шептали материнские губы. — Облаком-покровом обволоки... Небесным святым каменным градом огради их... Святой Дмитрий Солунский, ущити рабов Божьих и мужей, детей наших на все четыре стороны...

— Лихим языцы не стреляти, ни рогаткою колоти и не бердышом сечи, ни боевым топором рубити, ни мечами сечи, ни саблей резати, ни старому, ни малому и ни смуглому, и ни чёрному!..

— Ни еретику, ни колдуну и чародею...

— Защити, господи, золотым щитом от рубки и от булатна копья, от дротика калёного и некалёного, от всех стрел, очиненных пером Орловым и глухариным, ястребиным и журавлиным, и дергуновым, и вороновым...

— Да будет тело их крепче булата. Твёрже панциря и брони. Во имя Отца, и Сына, и Духа Святаго. Слава Тебе, Боже наш, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

...И вновь сердобольные бабы подкладывали своим «сыночкам родненьким» мясца да хлебушка; согревали ратные, огрубевшие души своим словом нежным, шептали ласково:

— Убереги вас Царица Небесная от чернеца и черницы, и прочего дурного глазу...

— Ешьте, касатики, на здоровье. Силушки набирайтесь, родные...

— Вы уж только постойте за землю Русскую... не подгадьте, не осрамитесь! Дайте идолам взвару, шоб духу их не было у наших ворот...

— А уж мы тут своё отлопатим! Будем радёхоньки крепостные стены стеречи да деток обхаживать.

Витязи стально хрустели кольчугами, чавкали, гоняя желваки под скулами; разрывали отварную убоину, грызли упрямые хрящи, дробили о щиты сахарные говяжьи мослы, жадно высасывали сладкий мозг; по заросшим волосом и голым подбородкам стекал на железный ворот кирас и кольчуг блестючий растопленный жир. Огрузив желудки изрядно, они сыто рыгали, вытирали о колена и волосы руки, приглаживали ладонями бороды, крестились и целовали поднесённые к ним образа; кланялись в пояс хозяйкам, благодарили за щедрые харчи и затем хмуро обещали выполнить на ристалище наказ матерей.

И всё это происходило под налитый тревогой медный звон колокола, каждый звяк которого, как удар арапника[188], бил по русскому сердцу...

ГЛАВА 12

Мстислав Удалой, запрокинув руки за голову, лежал на звериных шкурах в отведённой ему горнице, молчал, долго глядел в тёмную настороженную пустошь потолочного свода и думал о дне, канувшем в Лету. Перед взором его тёмными пятнами промелькнули лица князей, за ними проплыли златой волной хоругви крестного хода... и снова лица князей, но теперь в особицу: князь Полоцкий, князь Курский — Елесей и Андрей, — зло и ненавистно помноженные на зависть и кровную месть. «Будь ты проклят, выкормыш Ростиславичей!..» На смену им поспешил лик брата, его застывший в суровой думе профиль, глубокая, горькая складка между разбегом бровей и гудящий тревогой голос: «Без святой защиты нельзя! Без стяга дружина слаба! А может, именно твоим мечам и секирам суждено будет решить за Днепром нашу судьбу...»

Следом, раздвигая ночную тьму закованными в доспехи плечами, объявился Степан Булава. Воевода о чём-то горячо упреждал... его длинный «оловянный» шрам, через бровь к мочке уха, порозовел от надсады...

Но вот знакомо блеснули обожжённые солнцем упрямые вихры любимца-сокольничего... Строен, высок и плечист Савка Сорока, не по летам смотрится. Пуще взрослит его гордый поворот головы и пронзительный взгляд бойких глаз из-под тёмно-русых бровей... Ни дать ни взять — молодой орёл, который вот-вот вконец окрепнет крылом, и тогда держись, Степь!

«Пострел... — усмехнулся в душе Мстислав. — “Щегол желторотый”, как беззлобно шуткует по поводу Савки воевода Степан Булава, — ан днём с огнём лучшего сокольничего не сыщешь: толков, расторопен, словом смышлёный, а не какой-нибудь там недоумок. Никто, как он, не может выучивать для “ставки” охотничьих птиц, а пуще пускать стрелы в цель. Видать, через родную кровь передал ему сей дар отец, — заключил князь. — У меня в дружине хватает добрых лучников, но не таких скорострельных и метких!.. Ещё годок-другой-третий, и будет Савка водить в бой рати не хуже тёртого воеводы. Добрая смена... Этот гусей в раю пасти не будет. Такому скучен день до вечера, коли делать нечего».

Мстислав повернулся на другой бок, тепло вспоминая их встречу...

* * *

— Жив, бесов сын! Где тебя черти носили? — Князь поймал твёрдые плечи и прижал по-отечески Савку к своей груди крепко-накрепко.

А у того тоже при встрече застряли в горле комом слёзы. По глазам видно: он сам не верил, что остался вживе, ан, по обыкновению, шало скалил в улыбке белые зубы.

— Живы будем — не помрём, княже... Жаль только наших, уж не подняти нам их с земли. Многих татарин посёк... Но то, что ироды энти о шести глазах и кровя у них синяя, то брехня. — По безусому обветренному лицу поползла улыбка. — Мы — твои княжьи слуги, тоже не лыком шиты, взяли их на мечи... Однакось это падло косое одолети — не лапоть надеть, княже. Зубасто и жадно до чужого добра. Где пирог с мясом, там и оне с когтястыми лапами. Сабли ихни востры и быстры — жвик... и не узришь своеного носа. Он зараз, вместе со снятой башкой будя таращиться на тебя уж с земли. Сильничать и убивати — вот их удел. Не гневись, княже пресветлый, но дозволь испросить? Знаешь ли, шо ждёт нас там, за Днепром?..

— Знаю. Бессмертие. Наши имена переживут века.

— Но мы... не переживём их. А погулять ещё страсть как хотца...

— Пусть так, — Мстислав, потяжелев голосом, оборвал Сороку. — Но мы идём защищать Отчизну свою. И те, кто будет жить после, пронесут память о нас. Я не боюсь смерти. Сложить голову нынче иль погодя — какая, бес, разница? Итог один. Зато потомки сложат о нас песни. И всяк знати будет: они храбро сражались и крепко любили Святую Русь! А что такое бессмертная жизнь? Скука! — Мстислав по-свойски подмигнул сокольничему и, увлекая его за собой, продолжил: — Огня, перца в такой судьбе нет. Вся и прелесть в том, что торопиться жить надо. Успевать дела вершить славные во имя своей земли. Что ж до смерти... — Князь привычно поправил съехавший на широком проклёпанном ремне меч и усмехнулся в усы. — Смерть, братец ты мой, «это край земной маеты», как вещают скрижали[189]. Ну, а уж там... наверху, души наши ждёт вечное бытие, но его ещё заслужить надо! В чести и достоинстве прийти к нему треба... А помирать не страшно. Страшно с совестью грязной жити да пред Богом стоять. Ну-т, брат, постиг?

Савка кивнул головой, скулы его пылали досадным румянцем.

— Эй, пошто голову повесил? — Мстислав торкнул в грудь парня.

— Коня жалко... — Голубые глаза Сороки схватились пучками горьких морщинок. — Зело добрый был конь... Чистый степняк. Пять годов мы с им друзьяками жили... с жеребячьих копыт при мне... Зарезать пришлось, шоб в степе от тугарских стрел укрыться. — Савка отвернулся, пряча растроганные глаза.

— Не горюй. На то и друг, шоб в лихой час от смерти закрыта. Нынче же возьмёшь в стойле другого. Выберешь лучшего из моих. И помни, что и у князя есть душа.

Савка встрепенулся, как кречет на столбе, глянул из-под бровей мельком на хозяина — шутит аль нет; почувствовал, как горячая кровь торопливо прилила к сердцу, а Мстислав строго молвил:

— В Галич теперь же поскачешь! Стяг дружины — «Ярое Око» — у княгини примешь. И тотчас назад!

— Да шо ж я... хуже иных, княже? — вспыхнул Савка.

— Молчи, таранта! Сорока ты и есть...

— Но почему я, а не другой? — сорвался в запале сокольничий.

— Потому что верю в тебя — поспеешь! — Зрачки князя вдруг сузились, как наконечники стрел, в углах очей пропали весёлые лучики, и глаза иные, мерцающие суровой морозной синью, заставили Савку прикусить язык. — И знай, стрекотун... от сего стяга червлёного, хоругви белой победа наша зависит! Выполнишь — будешь моей княжей воли и похвалы достоин. Быти тогда вашей свадьбе со знатной Ксенией... То я не знаю — сохнете друг по дружке. Вот разобьём поганых, и созывай гостей, меня, смотри, не забудь, верхогляд, — усмехнулся князь. — А теперь снаряжай коня борзого и жги в Галич. Время вышло лясы точить. И помни, вьюнош! Надёжа моя на тебя великая. Храни тебя Бог.

* * *

Мстислав Удалой глянул сквозь узкую сонную щёлку глаза на горящий фитиль. Лампадка дрогло подмигивала розовым лепестком пламени перед густой заставой икон. В тиши зудела словленная паутиной муха; за стеной, в приёмной, сапно и грозово храпел воевода Степан, да где-то в ночи на крепостных стенах стенали зловещим плачем сычи...

«Странная штука жизнь, чудная... — думал князь. — Вот живут люди, племена, народы... У каждого свой язык, устои, молитвы свои... и могилы. Все издревле знают: где чья граница пролегла, сколь переходов и рек отделяют кого от кого... Ан нет, все ходят ощупкой с мечами, ровно слепые... Ужли земли людям мало? Эту-то некуда девати, правнуки освоют ли, нет?.. Удержат ли?! Но нет — один чёрт, народы топчут друг дружку конём, рубят, членят булатом, оставляя после себя пепел и кости. Видно, люди про себя мало знают... То-то, грехом живём: раздором, грабежом да наживой. О Боге вспоминаем лишь во храме да у могилы... Но ведь живёт в Дикой Степи легенда славная. Нам бы, русичам, не грех помнить о ней. Как-то у Счастья спросили: “Где же ты завершишь свой долгий путь? ”И оно ответило: “В стране, где поселилось Благоденствие и Единство. Потому что без Единства нет Благоденствия”. Доброе завещание потомкам до Страшного суда. Не потому ли так часто льётся христианская кровь, что забывает о сём наша Русь? И Степь одерживает победу над нами... Ясно и без свечи: путь у нас только один — Единство».

...Смежив глаза, прислушиваясь к своему сердцу, Мстислав вспомнил о своей жене. Здесь, вдали от родных стен Галича, недавнее прощание с женой им переживалось острее, с какой-то даже усилившейся болью, горечью... В мерцающей поволоке закрытых очей перед ним разбегалась холмистая степь, седая от серебристого ковыля, с дымчатыми зелёными гривами дальних дубрав на горизонте... Он словно ощущал свежий травяной запах равнины и видел рядом с собой Таисию; подсинённые голубым миндалины её чёрных, как ночь, половецких глаз, упрямые и нежные линии припухлого рта, вдумчивую складку на лбу... Мстислав силился услышать её голос, слова, срывающиеся с любимых губ, но они были неясны и заглушались то чьей-то гортанной, неведомой речью... то грубым смехом и злыми криками... Но и по влажному блеску зрачков, по трепету выгнутых полумесяцем густых ресниц он знал, о чём она говорит, о чём болит её сердце.

Мстислав вдруг вспомнил их последнее расставание, вспомнил до морщинок на дрожавших губах, до солнечного зайчика, что пугливо скакал в её прозрачных, искрящихся слезах.

...За крепостным валом рдяно догорала заря, колокол созывал к вечерне. В смуглой бирюзе неба словно на нитке висела оранжевая тучка. В ломкой тишине тёплого вечера отчётливо слышался непрерывный рёв тучных стад, возвращавшихся с пастбищ.

Таисия вышла на княжеское крыльцо проводить мужа. На бледном лице её лежала беспокойная тень... Ему даже показалось, что от слёз глаза жены поменяли цвет и пуще удлинились в восточном разрезе.

...Вот она качнулась всем телом и отвернулась, комкая у блестевших слезами глаз расшитый крестом рушник.

— Будет, любимая, — он приобнял её за плечи и строго сказал: — Тебе ли, дочери повелителя Степи, не знать? Воин от веку за землю и веру свою принимает терновый венец. Грех слёзы лити... Ты уж не первый год во Христе. Смотри, Господь не спустит. Сколько простоим да выдюжим под натиском поганых — один Бог весть... Думать же о победе след! Ан ты здесь не рви грудь, не суши глаза... Не бойся, касатка моя, быти нам по-любому вместе, хоть в этой жизни, хоть в той... Главное — сбереги сына! Сие самое дорогое, что есть у меня... Он — мой наследник. Ему продолжати вершить дела, мною начатые! И ежли уж суждено мне убитым быти, то пусть он тоже станет воином — защитой для ради земли Русской — и отомстит за кровь отца. Знай, Таисья, — люблю тебя. Руки не покладай, успей закончить хоругвь! Помни, в нём, в Яром Оке, моя надежда, спасение и сила! Через пять дён жди гонца за стягом. Савку-сокольничего пошлю. А теперь прощай. Молись за меня, даже когда разозлишься.

И снова она качнулась гибким станом, как пламя свечи на ветру. Он притянул её вплотную, крепко обнял, жарко и больно поцеловал в солёные от слёз губы, желанно ощутив её тугой живот и упругую полноту высокой груди...

Уже хватая ресницами сны, Мстислав с надеждой подумал: «Савка-пострел... уж поди ж то завтре в Галиче будет... Только б моя успела... стяг... Ярое Око...»

* * *

...Мрачен и тяжёл был взгляд бродника Плоскини в татарском плену. Некогда беглые люди из Дикой Степи избрали его за силу и фарт[190] на разбойничьем кругу своим главарём, но кануло время то безвозвратно...

Теперь он сам, по воле судьбы-злодейки, был раб — с тяжёлой колодкой на шее и путами на ногах. Сорвана была с его головы рысья шапка, отобрана востра сабля, а вместе с ними кончилась навсегда и его разудалая вольница.

Пробыл Плоскиня в плену у монголов неделю — всего ничего... но куда что девалось?! Его силу и стать будто кто в долг взял; лоб пожелтел, обострились скулы и нос, впалая грудь виднелась в распахнутый ворот рубища[191], да и сам он враз гибло сдал и ослаб, таская колоду на шее, постарел до неузнаваемости, так что, встреться с ним даже родная мать, вряд ли бы у неё ёкнуло сердце.

— Тако, тако... не тужи! — истязал он себя веригами покаяния, обгрызая и обсасывая брошенные ему вместе с собаками лошадиные мослы. — Помнишь небось, как сам людишек невинных крошил на шляхе да на паромах? Как девок и баб, жён чьих-то... в дубравах с дружками сильничал? Тако, тако... Божьему зраку всё зримо, деснице Его всё подвластно... Воть и оттопыриваются теперича ангелы, слуги Его, на тебе. Не тужи, Плоскиня. Не одному тебе, видать, чужие шкуры дубить. Бог терпел и нам велел. Шо, рази не так? Ишо сказати?..

Так изводил и травил себя день за днём бродник, каялся в своих тяжких грехах, молился тайком, глядя в ночное небо. Звёзды переливались мерцающим драгоценным ковром над ним, над спящей татар-ордой, над рекой Калкой, застывшей чёрной смолой, вспыхивали розовым, голубым, зелёным... вспыхивали и оставались немы и равнодушны. Плоскиня истово осенялся крестом и каждый раз жаждал докричаться в своих мольбах до Христа, объяснить, что ни в чём не виновен. «Всяка тварь живёт, как сподручней... Уж така масть выпала на мою долю... Так получилось в ту ночь... у Днепра!..» Но как только в покаяньях своих он доходил до оправданий — слова пропадали. Слова, которые прежде, как густая голубиная стая, трещали крыльями, при каждой саднящей его мысли тотчас улетали прочь, оставляя его — безъязыкого — один на один с молчаливым небом, которому он не в силах был более передать ни своих мыслей, ни чувств, ни чаяний, и от этого становилось ещё ужасней.

Плоскине и думать было жутко, что он подчистую проиграл в споре с судьбой. Причём проиграл трижды!

Первый раз — когда из-за собственной жадности попался в лапы татарам.

Второй раз — когда поверил коварному одноглазому старику, польстившись на обещанные ему «свободу» и «именитство».

И третий — когда он, как Иуда, предал святое — веру свою и родную кровь.

...Вместо «злата» Плоскиня получил от врага колодку на шею, а вместо «воли» — тавро раба, выжженное на лбу раскалённым железом. Он был унижен, лишён чести, став отвратительным и гадливым сам для себя, сделавшись навек одиноким изгоем, коему нет прощенья ни на небе, ни на земле, ни у какого костра.

Зато монголы благодаря сему предательству теперь ведали многое и, не скрывая торжества, рьяно точили о камень сабли, мечи и наконечники чернопёрых стрел. Тут и там у костров и юрт слышались напряжённый рокот и гул бубнов, гортанное завывание голосов, в которое вплетался чревовещательный глас дикой монгольской степи:

Вспомним,

Вспомним края монгольские,

Голубой Керулен,

Золотой Онон!

Трижды тридцать

Монгольским войском

Втоптано в пыль

Непокорных племён...

Мы бросим народам

Грозу и пламя.

Несущие смерть

Чингизхана сыны!..

* * *

Главная юрта Субэдэя-багатура стояла на обрывистом кряже морского берега, неподалёку от заросшего камышом устья Калки. В четырёх полётах стрелы выше по течению этой мутной реки, на седом кургане, гордо и независимо возвышалась юрта другого полководца — Джэбэ-нойона.

Окрест расстилались зелёные, жёлтые и красно-бурые ковры бескрайних равнин, через вольную грудь которых к северу тянулась и таяла в зелёной синеве горизонта редкая цепь сторожевых холмов. Кругом, куда ни брось взор, пасся скот, отобранный у кипчаков. Буйволы и длиннорогие быки жёлтой и белой масти, бессчётные гурты овец и верблюдов, богатые табуны быстроногих коней — чего ещё желать степняку?..

Воины монгольских вождей каждый день ели мясо, набирались сил, валяясь на войлоках и коврах в тени юрт своих куреней; их старшины-сотники забавлялись с рабынями, утоляли после бурных утех жажду прохладным кумысом и упражнялись в стрельбе из боевых луков-сайдаков. Случалось, татарские ханы-тысячники отправлялись на охоту с ястребами и беркутами, порой устраивали скачки, испытывали, проверяли своих коней, монгольских и захваченных в пути: казахских, башкирских, калмыцких, киргизских, узбекских, туркменских, персидских, кавказских и прочих.

...И Субэдэю, и Джэбэ пришлись по душе эти близкие сердцу кочевника просторы, вот только не было между вождями согласия. Старость и молодость... Опыт и быстрота... Каждый из них считал себя достойней другого, выше, удачливее. И потому, хотя Джэбэ и Субэдэй были посланы Чингизханом на запад одновременно, для одного дела, но оба полководца друг с другом ладили плохо, постоянно спорили, и каждый старался на деле доказать ошибку другого.

Вот как о них говорит древний китайский свиток, на коем каряя тушь и калям[192] Мен-хуна[193] оставили строки, похожие на капли засохшей крови:

«...Великий Каган не без дальнего прицела отправил двух соперников[194]. Не раз он делал это и с другими нукерами, посылая на одно дело двоих... Ведь соперники, как тигры, как орлы в поисках добычи, всегда старались отличиться, быть первыми.

...Джэбэ Стрела, стремительный в бою, как молния, постоянно рвался вперёд. Его тумен не раз попадал в “пасть ада” — самое опасное положение. Он искусно уходил от мечей напиравшего противника. Когда же отовсюду грозила гибель, тогда появлялся и выручал расчётливый Субэдэй. Барс с Отгрызенной Лапой обрушивался на неприятеля сплочёнными рядами, всей мощью тяжёлой конницы, в которой и воины, и кони были покрыты железными китайскими латами. Взяв врага в стальное кольцо, монголы начинали его сдавливать, как это делает удав со своей жертвой, покуда не затрещат кости...

Высокий и прямой, как джунгарское копьё, никогда не смеющийся Джэбэ со змеиным неподвижным взглядом являлся после сечи к Субэдэю. Сидя у костра, он клялся багатуру, что не допустил никаких ошибок... “просто врагов было, как червей в туше буйвола”. Субэдэй лишь посмеивался, довольный, что он вновь стал спасителем молодого гепарда Джэбэ, и предлагал ему не объяснять своих “прорух”, а отведать зажаренного на вертеле, нашпигованного чесноком и фисташками молодого барашка.

...Джэбэ был горд, самоуверен и вспыльчив. Он думал, что нигде не сделает промаха, если со ста шагов попадает стрелою в голову сурка, бегущего к норе. За свою меткость и стремительность он и был прозван Джэбэ — Стрела. Под этим грозным именем его знали все — и враги, и союзники, хотя настоящее его имя было другое, которое он, будучи суеверным, скрывал. Перед битвой он всегда сам осматривал местность, проносясь как ветер на высоком поджаром коне по передовым опасным местам, и его не раз ценой собственной жизни с трудом выручали телохранители-тургауды.

...Перекошенное шрамом лицо Субэдэй-багатура, его вытаращенный правый глаз, который, казалось, сверлил и видел каждого насквозь, тоже знал каждый ордынец, в каком бы улусе он ни служил.

Все нукеры в войске говорили: “Субэдэй хитёр и осторожен, как старый лис, а злобен и коварен, как барс, побывавший в канкане, — с Субэдэем не страшен никакой враг... Он — оберёг монголов, и с ним не пропадёшь”.

...Джэбэ упрямо обдумывал план пути, чтобы достичь Последнего моря. Донесение Чингизхану, посланное с распевавшим песни гонцом, сочинял Джэбэ, а Субэдэй только ободрял, покачивая выбритой головой, и кривил угол рта в звероватой усмешке, будто говорил: “Хай, хай... Далеко ли доскачешь? И скоро ли пролетит кара-бургут[195] над тем местом, откуда ты, как сайгак, понесёшься прочь, и мне в последний раз придётся тебя выручать?"»

...Да, разными были старый Субэдэй и молодой лев Джэбэ, непохожими, как лёд и огонь, но одно сковывало их общей цепью: страстное желание быть лучшими из лучших.

«Каждый воин, каждый народ, каждая любовь должны иметь свой коренной улус — родной стан... — держали они подо лбом мудрые слова Чингизхана, но помнили и другие его заветы: — Юртой монгола должен стать весь мир, до Последнего моря. Вечное Небо воздвигло меня Великим Каганом всех племён и народов. Звание моё высоко, обязанности важны. За последние десять лет я совершил необычайные дела. Такого царства ещё не было с древнейших времён, когда мир завоевали наши предки, кочевники хунны[196]. За непокорность соседних владык и хазретов... я громлю их, приводя в ужас. Как только приходят мои победоносные тумены и копыто монгольского коня сотрясает землю, то и чужедальние страны покоряются и трепещут. Мир непокорных мусульман стал нашим южным уделом. Теперь должен Запад испытать громовой удар нашего гнева. Гнева Востока! Но я уже стар... Хорошо быть молодым... даже с колодкой на шее[197]... когда впереди сверкают победы! Покуда я ещё не решил, кто из сыновей возглавит мой каганат, Джучи[198], Джагатай[199]... А может быть, мой любимый внук Вату?.. Но он ещё волчонок... слишком юн... Он наделает ошибок... И его могут погубить злые люди. Поэтому повелеваю... Ты — осторожный Субэдэй-багатур, мой самый верный Барс с Отгрызенной Лапой, и ты — Джэбэ Стрела, мой самый быстрый и тугой лук... станете советниками моего внука Бату... сбережёте его для грядущего величия и научите воевать!.. Знаю, однажды над куренями монголов пролетит золотой орёл, его могучая тень коснётся лица моего славного внука, и он, вскочив на горячего коня, скажет: “Слушайте, багатуры, победители четырёх сторон света! Ваши мечи и копья заржавели! Точите их на чёрном камне во славу бога войны Сульдэ и бунчуков монголов! Я поведу вас туда, на запад, через великую реку Итиль. Мы пронесёмся огненным смерчем через земли трусливых народов, и я раздвину царство моего великого деда Чингизхана до последних границ Вселенной... А также клянусь, что я разыщу и сварю живыми в котлах тех злодеев-отступников, кои посмеют предать заветы моего деда! Самое лучшее из его дел — это законы “Яса”[200]. Следуя им, как говорят мудрецы и звёзды, наши потомки будут править Вселенной десять тысяч лет[201]. И тогда настанет спокойствие... Кладбища останутся в пустынных степях... Всюду на развалинах городов и пепелищах поднимется тучная трава... и между могильными курганами будут пастись только одни монгольские табуны”».

Субэдэй хорошо помнил, как при этих словах потемнел суровый лик Повелителя, левый глаз прищурился, а правый — сверкающий и зловещий — наблюдал за ним и Джэбэ.

«И вот тогда, — хриплый голос Чингизхана был взволнован, — мой волчонок — который станет волком! — моя надежда Бату продолжит наши победы... И над Вселенной протянется монгольская рука!..»

«Ойе, а это похоже на правду... Сей голенастый щенок напишет свою историю не пером и чернилами, а саблей и кровью», — криво усмехнулся Субэдэй и свежо вспомнил бойкого мальчишку лет десяти от роду; тот бегал с небольшим охотничьим луком и тремя красными стрелами[202] у праздничной юрты своего отца Джучи-хана, старшего сына грозного Темучина.

«— Вот мой сын, Бату-хан! — представил Субэдэю своего отпрыска Джучи и, глядя на быстроглазого сорванца, сказал: — Мой отец, единственный и величайший Чингизхан, завоевал половину Вселенной, а румийский[203] полководец Искандер Двурогий — вторую половину. Что же остаётся завоевать тебе, Бату-хан?

Юнец метко пустил стрелу в цель — в торчавшую на шесте голову кипчакского воина — и с ходу ответил:

— Я отниму все земли у Искандера!»[204]

...Старый Барс с Отгрызенной Лапой прикрыл коричневое веко, не чуя тела, будоражащий рокот бубнов и звон голосов поющих колыхался в ушах, смешивался с огненными тенями прошлого.

Рядом с ним на звериных шкурах сидел, подобрав под себя ноги, Джэбэ-нойон. От безбородого Субэдэя и поголовного большинства «гололицых» монголов он отличался длинными вислыми усами и такой же узкой, как плеть, чёрной бородой. Искусно вплетённые в неё конские волосы переходили в тонкую косичку, которую Джэбэ, по монгольскому обычаю, закидывал за правое ухо.

...Багатур приоткрыл стерегущий глаз, рассчитывая, как обычно, встретиться с холодным зеленоватым взглядом соперника, но промахнулся.

Джэбэ, прикладывая ладонь к уху, увлечённо подхватывал песню высоким, звенящим, как тетива, подголоском:

Пески сорока пустынь,

Пустынь за нами

Кровью убитых

Обагрены...

Субэдэй усмехнулся в душе, наблюдая, как у прославленного победами храбреца синеет и взбухает от усилия кривая дельта жил на виске.

Рубите! Рубите

Молодых и старых!

Взвился над Вселенной

Монгольский аркан!

Повелел, повелел

Так в искрах пожара —

Краснобородый бич Неба —

Батыр Чингизхан...

«Хай, хай... — одноглазый старик покачал головой. — Какие мы со Стрелой всё же разные».

...Но сейчас, слушая песню войны, ощущая знакомый прилив сил, Субэдэй, как и Джэбэ, желанно присоединил к звучным голосам свой сиплый голос. И вот они уже все вместе, как одно сильное сердце, которое пульсирует в такт и ударами гонит кровь по жилам огромного хищника, заученно повторяли припев мрачной и торжественной песни:

Вперёд, вперёд,

Крепконогие кони!

Вашу тень

Обгоняет народов страх...

Мы не сдержим, не сдержим

Буйной погони,

Пока распалённых

Коней не омоем

В последних

Последнего моря волнах...

ГЛАВА 13

Савка безбожно стегал жеребца плёткой. «Ты сокольничий, а не постельничий! Не будь размазнёй, постиг? Вот и лети в Галич, яко кречет. Разбейся, ан достань мне к сече Ярое Око!» Эти речи калёным тавром выжглись в памяти Сороки. Вот и летел он сломя голову о двуконь, через каждые «осемь» вёрст меняя седло.

...День и ночь пронеслись пёстрой лентой; с краюхой хлеба, глотком родниковой воды да горстью мочёной морошки. Княжеские кони борзы и ретивы, только что не крылаты. Они несли стремительно, широким завидным махом. Карминовый плащ парусом хлопал за спиной, ветродуй вышибал слезу. Савка привычным жестом уравнивал меж пальцев вырывающиеся двойчатые поводья, не давая быстроногим излишнюю слабину.

Вот уж и Чёрный Остров, и Любары с колдовскими падями позади... Впереди Чуднов, а там, ежли чёрт не встрянет да лешак не попутает, и до Киева рукой подать. Кони без устали молотили по шляху, но вот крест, Савке дорога до Галича показалась вдвое короче. Оно и понятно: в Киеве — князь, а в Галиче — Ксения любая дожидалась. Одной ею и жил Сорока, обмирал сердцем при одном воспоминании. Только подумает о ней, пригожей, — голова кругом, а перед мысленным взором уж сверкнёт камышовая зелень глаз, искрящаяся, как изумруд... А под коралловой каймой приоткрытых губ виден жемчужный проблеск плотных зубов.

* * *

...Ксения меж тем и вправду расцвела всем на загляденье. К своим семнадцати ведала все бабьи премудрости; мамками да тётками обучена была: куда нитку златую вдеть, куда серебряну, а где и простой стежок положить; знала посадская девка, из чего и с чем знатного пирожка испечь, как чинно по двору пройти, и на всё-то она мастерицей сделалась, всё в её белых руках спорилось.

От женихов отбою не было... Только всё зря да без толку. Жениться — то не вшу ногтем раздавить, не гопак сплясать! Ксения была неприступна, на одного лучникова сына Савку Сороку заглядывалась. Да и он с неё глаз не сводил. Словом, перешиб всех ухажёров сокольничий, хотя с локтями в женихи не лез.

— Чудно!.. И за шо сему Савке безродному така красота достанется?

— У нас руки тоже будто не из заду выросли!..

— А на бобах-то — мы! — шипели защемлённые завистью женихи. Имелись и такие, кто не против был извести, изурочить Савку, да боязно, рисково... Савка стебанёт в зубы — мало не покажется! Медный кулак его многие знали, но не это препоной было! Нашлись бы и покруче него кулачные битки. В другом собака зарыта была... Сам князь Мстислав Галицкий благоволил к парню; а вскоре за расторопность, ловкость, ратную выучку и верность взял его Удалой на свой княжий двор да и сделал сокольничим. Тут и сказке конец — кто супротив князя пойдёт, кто осмелится? Княжий двор — не ночлежка, слово Мстислава — кремень, гнев — огонь, да и дозор его суров — шуток не любит!

На этом отступились злые завистники, махнули рукой, хотя жаба их ещё долго давила:

— Вот тебе, киска, сметаны миска... Дуракам издали везёть! Ему бы на печи сидети да с клопами золу пересыпати.

— Да будя, Евсей... Не полцарства теряем. Знати, выше головы не прыгнешь. Тятька мой гутарит: «Богу молись, а чёрта не гневи». Видать, судьба наша, хлопцы, на других дворах своё женихово счастье искати.

— Да нехай Савка окольцуется с Ксюхой... Могёть, нас Бог оберёг? Та тоже... та-а ишо стерва-а... У-у, яшшурица в юбке! Шустра больно. Ну, ну-у!..

* * *

Однако Савка о сём и не печалился. Не пристало княжескому слуге кунявкать да тютькаться с пересудами, лаяться с посадскими псами. Завертела его любовь да звонкая княжья служба. Кречеты, сокола... кони лихие, охоты дикие да прочьи забавы боярские! Князь Мстислав Мстиславич грозился взять его в поход против дерзких ляхов. «Это ли не честь?! Это ли не служба?!» Держал подо лбом Сорока и то, что пустое занятье — искать в мирном бытии счастья ратного. Надёжная слава без крови не бывает. А потому рад он был своему первому боевому крещению с татарами, когда пытал охотную удачу для княжеского стола с добытчиками за киевской заставой Печенегская Голова.

Позже не раз вспоминались ему слова зверобоя Василия:

— С почином тя, Савка! Вот тоби и щагол желторотый! Гляди-ка, як ссадил татарев стрелой! Молодца-а, яко тетеревов. А ну руби поганому башку, да в суму. В Киев свезём на погляд... Домой опосля снесёшь. Вдвоём-то вам... аха-ха-ха-а!.. веселей вечерять будет.

— Да он... ишо живой, дядя...

— Дурень! Нехристя пожалел! Он бы тя по шерсти не погладил... Выгрыз бы яйца за милую душу... Ущучь! Сокол козявок не ловит. Р-руби окаянному голову, и делу конец! Подивимся, какову цвету у них кровя... бають, синя и вонюча вельми. Руби, говорю!!

...Вернулся с головой языца в Киев Савка, да недолго маялся, что живого обезглавил.

— Волчья порода! — скрепил он. — Волчья и смерть. Пущай вам зверь в ноги кланяется.

И вот на тебе, новость! Дружины к Лукоморью, на татар-орду идут! Зашлось в ожидании сердце Савки: «Вот оно — светопреставление... начинается!» И тут же мысль о Ксении сдавила горло: «Свидимся ли ещё?..» Но удача квёлого не ищет. Помолясь, стал вместе с другими собираться в поход Савка: меч точить да стрелы... И опять случай-птица! Князь его в Галич, к княгине Таисии за хоругвью Ярое Око посылает!

* * *

...Солнце долу подалось. Месяц оскалился. Уж поздний вечер был; на синем бархате неба вычеканились серебряным поясом звёзды, когда Савка прибыл в Галич. Позади остался крепостной вал, Восточные врата со стражей; у притихших волоковых оконец липли лица, настороженные его появлением, низко кланялись признавшие его впотьмах встречные, живо вопрошали:

— А где ж пресветлый? Защита-князь?..

— Дружина где? Отчего один везверталси?

— Вам бы токмо гусей в раю караулить! — Савка по-княжески важе хмурил брови и, подрезвляя плетью коня, бросал: — Холера вас маеть. Пошто не спите?

...У княжеского подворья его остановил сторожевой караул младшего воеводы Огневца, признал, но проезду к Красному крыльцу не дал.

— Ты б ишо позже, с вурдалаками заявился. Нонче княгиня почивать изволит. Завтре к заутрене явись. Будя тоби и княгиня, и хоругва. Як дён с ней справилась матушка... Не персты, а сито кроваво...

— Завтре так завтре... Дело нехитрое. — Савка зло сверкнул блесной зубов, одёрнул плащ. — Гляди, воевода... с огнём играешь... Князь проволочек не спустит.

— Учены, не первый год под ём во служеньи... Но знаю я и норов княгини-горлицы. Не горлица, а орлица! Будь здоров, Сорока. Мы тожить тут не лапти плетём.

...Савка, серчая на воеводу Огневца, в душе расправлял крылья. У него целая ночь с Ксенией! «Вот не гадал, не чаял!.. Думку кохал лишь поклониться ей да поцелуй сорвать на прощанье, а тут!..»

Горячая со сна, Ксения вскрикнула у оконца; в одной исподнице, босая, с разбегу кинулась ему на шею, ужалась на груди. Венцом стиснув ладонями её щёки, Сорока привзгорил подбородок и жарко поцеловал в губы.

— Погодь, задушишь, окаянный! Ты уж прости... прости, любый мой! Долгонько, поди ж то, маешься? А я уснула... дура. Давай смелее, мои все в Жовтень укатили. Ей-ей не ждала... Ты сам-то як туточки?

— В хату впустишь ли, нет? Аль не рада мне? — Его глаза смеялись.

— Тьфу ты, Господи, Царица Небесная, будь ласков... Заходь, давай пособлю твои вериги сняти... Вот так... Клади тутось, у голбеца[205]... — Она взяла перстатые, обшитые железной чешуёй рукавицы, кожаный шлем, устроила на дубовой лавке.

Савка хрустно стянул через голову кольчужную одёжу, калено вызванивая мелкими стальными кольцами; Ксения приняла тяжёлый меч, повесила на кованый стенной крюк и... вновь попала в оцеп крепких объятий, чувствуя под Савкиной исподней рубахой жёсткие длинные мышцы; уловила свежие запахи дороги; ветра, лесных дубрав и чёрных бучил[206].

— Да погодь ты, шо ж мы впотьмах! Дай я тебя разгляжу.

Она вырвалась из его рук, ловя себя на радужной мысли, что жаждет побыстрее вновь оказаться в их плену. Улыбка не сходила с её губ, и всю её самоё заполняло праздничное чувство, коему было одно объяснение: «Савка! Савушка мой приехал!..»

Равно с Ксенией переживал огневое чувство и он: ласкал любаву свою взглядом жарко и неотступно. Торопился быстрее сгрести её — дивно красивую и желанную; тайно благодарил Бога, что сия чарующая, сочная красота принадлежит только ему — Савке Сороке! Он уже предвкушал, как в крупной дрожи содрогнётся её пышное, упругое тело, как запламенеют огнём её заполошные руки.

— Ксанка, нуть, где тебя ангелы носють? Силов моих нет!

— Щас, щас... — Она крутилась как белка в колесе, долго и бесцельно зачем-то переставляла рогачи[207] у печи, потом не могла запалить лучину, погодя суетилась по горнице, собирая на стол, сверкая белыми гладкими плечами.

— Ты ешь, ешь... Я смотреть на тебя стану. Уста-ал... взмок с дороги. Из Киева-то, чай, не ближний свет... Ишь, поджарый какой стал, дочиста бирюк. Савушка, а як же сталося, шо ты до меня добралси?

— Опять двадцать пять!.. Да за хоругвью я послан... Ярое Око зовётся. Нуть, благодарствую. Наелся, напился... Спать-то уложишь, красавица?

Ксения, качнувшись всем телом, подошла вплотную, упёрлась бёдрами в край стола, едко засмеялась.

— А то не жирно будет? — Она игриво вглядывалась в лицо суженого. Обветренные скулы, губы, весёлые глаза, в которых отражалось узкое оранжевое пламя лучины; упрямая складка между собольими бровями — всё нравилось ей, всё было дорогим и желанным. Ей было тепло и щекотливо-приятно, когда его глаза, яркие, как небо в погожий день, ласкали её властно и исступлённо. Вот и сейчас он бессовестно пожирал её глазами, мысленно давно сорвав с неё исподницу, под которой маняще и глубоко дышала высокая, налитая грудь, а под расшитым цветами подолом угадывались полные, словно точёные ноги...

— Нуть, не надоело дивиться ишо? — Она тряхнула растрёпанной, пушистой, как беличий хвост, косой.

Он не ответил, продолжая смотреть с бурным нетерпением. И это не пугало, не угнетало Ксению, а, напротив, разжигало в ней пыльче ответное чувство ждущей, томящейся страсти. Чего греха таить? Она любила его целиком, с головы до ног, и чуяла нутром, что любовь эта ей дарована Господом — раз и навсегда.

— Тьфу, голова с дырой! — Он вдруг встрепенулся, стянул с сундука свой проклёпанный пояс и, рассекретив потай с внутренней стороны ремня, достал серебряный перстенёк с рубином, похожим на огненный глазок сказочной змейки. Дунул на него, точно хотел вдохнуть свою мучительную страсть и через камень передать её Ксении. Она желанно протянула руку, подставила выгнутый мизинец, и он насадил перстенёк, узрев, как затлела в гранёном камне от её тепла сочная, пунцовая искра.

— Ты мой коханый... — горячо прошептала она. — Люблю тебя! Никому не отдам! Слышишь? Чего молчишь?

— Поди сюда. — Он притянул её к себе, легко подхватил на руки. Рассыпавшаяся коса и ночная рубаха обдали его душистым бабьим запахом; нежные руки требовательно обвили крутошеего, статного Савку.

...Насилу сдержав кипящую кровь до перины, он дал себе волю, оставшись с одним нательным крестом на шее.

— Савушка, родненький, погоди!.. Я сама сыму...

Но он больше не слышал её «кудахтанья»; долгожданно и зло рванул ворот исподницы, распластав её до стиснутых перламутровых колен. Ахнулся пылавшим лицом в вывалившиеся розовато-белые, девически тугие груди; жадными губами заглотил, как окунь наживку, вишнёвый поплавок соска, зарычал зверем...

Ксения в каком-то судорожном дурмане обмакнула пальцы в берестяной туесок, полный цветочного мёда, и провела ими по его мокрому рту, шее, плечам, напряжённому жёсткому животу... Потом припала губами к желанной плоти и жадно, со стоном принялась обжигать Савку горячими поцелуями.

В её крохотной светёлке сейчас крепко стоял запах трав, пота и перечной страсти.

— Любый! Любый!.. — Она, срываясь на визг, кусала губы, не боясь своими криками разбудить округу.

— Ксанушка! Сердце моё!.. — яростно сбрасывая покрывало на пол, приподнялся на руках Савка; сверкавший взгляд его враз охватил её всю — с головы до высоких чудных ног, задержался на миг на близком дышащем животе, под которым сокровенно выступал золотистый пригорок.

Он разглядел её, как сокол высматривает с крыла свою добычу — горлицу — перед ставкой-броском. «Ух, и ядрёна девка!» Он вслучай столкнулся с нею глаза в глаза. Истово любящий, с лёгкой тенью стыда взгляд в упор дрожал вопросом: «Чего ждёшь? Вот она я... вся твоя...»

— Ксанка, кровь моя! — вновь прорычал Савка, нетерпеливо раскидывая нежно-розовые бёдра. С пульсирующим безумием, зарождающимся где-то в глубине естества, он продолжал настойчиво, уверенно и ритмично наполнять её собою.

...Ксения вырывалась, извивалась под ним, плакала, хохотала, забрасывала ноги ему на спину, впивалась пальцами в его жилистые, перевитые мускулами руки и заполошно, точно в сладком бреду, шептала:

— Ещё! Шибче, шибче! Укуси, укуси меня! Ну же! Сделай мне больно!

И он кусал её, зарываясь руками в пшеничные пряди, скользил губами и языком но напряжённо откинутой шее, вздрагивающей груди и бёдрам.

— Не можу, не можу, не можу больше! — раздирая ногтями его лопатки, она в исступлении замотала головой и, вдруг обмякнув всем телом, задрожала.

* * *

...Минуло полчаса, а быть может, и более, прежде чем руки Ксении обессиленно соскользнули с покрытой испариной шеи Савки. Он откинулся на спину, а она в ленивой истоме сомкнула ноги и натянула прохладное покрывало до ключиц.

— Ну ты и ведьма на помеле, — сдавленным голосом в блаженном забытьи выдохнул Сорока, всё ещё ощущая горячую пустоту в голове и теле. — Да уж, ум на ум не приходится. Ты ж видишь, я балясы точить не привык, но... с тобой не соскучишься.

— Смотри-ка, да ты смышлёный, — наслаждаясь состоянием блаженства, подтрунила она. — Да только держи подо лбом, бушь дурить — о сметане не мечтай, я такая.

— Не вели казнить, вели слово молвить, — усмехнулся Савка. Он лежал счастливый, без мыслей, без чувств, закатив под веки остановившиеся глаза.

— Эй, государева служба! Сокольничий! — Она нежно укусила его в плечо. — Ты только не спи, слышишь? Ужли не хошь ещё позабавиться? Али отвоевалси наш богатырь ломаный на бранном полюшке?

Она с вызовом отпахнула цветастое покрывало. И Савка поневоле не смог оторвать взгляда от манящего скрывного места, оное в рыжем свете лучины высвечивалось как треугольный осколок закатного солнца.

...И вновь он, твердея мышцами, подминал её под себя, тискал и ласкал плотный сбитень округлых, как чаши, грудей, снова жадно лапал её волнующе тугой и широкий, как у нагулявшей в степи кобылицы, окатистый зад и вырывал из неё рычащий стон, раз за разом проникая в её сочный зной, в её незримое пекло. И снова они подкатывались нерасцепным рычаще-визжащим клубком к оскаленной пасти бездны, у которой не было дна... И снова срывались в неё, блаженную, — счастливые, любящие, молодые...

А потом он нежно, едва касаясь, целовал её дрожащие, настороженные, точно крылья бабочки, густые ресницы, горячие и душистые, как яблоневый цвет, ланиты, припухшие от лобзаний уста и прохладные переливчатые струи волос, чувствуя их тончайший луговой аромат ромашек, васильков и клевера. Целовал её рдяное атласное ушко, но... мыслями уже был где-то далёко...

— Савушка? — В голосе послышалась плохо скрытая женская ревность. — Ровно шой-то не так, да?

— Нет, — задумчиво усмехнулся он. — Всё так и даже купнее...

— Да шо же с тобой? — Ксения взволнованно приподнялась на локте, смутные подозрения кольнули в сердце.

— Да полно тебе, любава. Шо ж ты хошь от меня? — Он строже посмотрел в беспокойную зелень её глаз и, сжав с ласковой властностью плечо Ксении, сказал, беря низкие ноты: — Время, однако. Пора и честь знать. Пойми ж, ненагляда, не кохаться да вылёживаться я мчался в Галич. Вот и крутит, турсучит меня бес. Як же там завтре? Всё ли ладом? Да и ты, голуба, дала бы своим очам покой трошки. Ещё чуток... и тебе скотину доить вставать, корма задавать, так ведь?

— Тётка Евдокия подменит, я ей шепну на брезгу[208]...

— Нуть, тётка Евдокия!.. А меня, язвить в душу... какая тётка подменит? Ксанка! Да ну тебя... Ну шо ты, право, хошь от меня?

— Того же, шо и ты... — Она навалилась сдобной грудью ему на плечо, приоткрыла коралловые пухлые губы. — Я ещё тебе люба?

— Ай, змея подколодная! Будя зуб точить. — Савка чмокнул её в нос. — И так, и сяк наперёд знаешь. Шо дальше?

— А дальше... Христос с тобой, спи, проклятый! — Она клюнула его губами в щёку и, затаив обиду, легко соскочила с кровати.

Подойдя к прорубу окна, где на дубовой полке стояли горшки и миски, она обернулась, уверенная, что Савка не может оторвать глаз от её крутых бёдер, и едва не сорвалась от злости.

Савка спал как убитый, без задних ног.

* * *

...Слабое и падкое до всякой всячины бабье сердце оборвалось сразу. Ксения зарыдала, как дитя. Отягощённая тоской ожидания любимого, взорванной нежданной радостью от его появления, Ксения не помня себя отдалась ему вся без остатку. Но теперь, когда схлынула опустошительная волна чарующего дурмана, греховного наслаждения, она будто очнулась, вспыхнула от отчаянья, от разбитых ожиданий и, набросив в сенях шубейку, выскочила гольём за дверь на крыльцо.

Кусая губы, она давилась плачем, вытирая тылом ладони мокрые от слёз щёки... и готова была опалить всё окрест своим яростным шёпотом:

— Я... я... всю себя задарила ему, а он... дрыхнет, як боров. И на кой ты навязалси на мою душу?! Живу, яко вдова, при живом женихе! Одна служба у него на уме да охоты соколины, пропади оне пропадом! Ах, шоб тебя первый встречный навсегда прибрал! Видно, не сыграв свадьбы, возжелал меня вдовой оставить! Поруганной девкой!.. Нуть, в кого ты такой непутёвый? Вот уйду к другому! Будет у меня муж — не чета тебе... и семеро ангелов по лавкам. Вот тады и крутись за своим хвостом, выкусывай блох.

Она опять судорожно всхлипнула: горькая бабья жалость к себе давила грудь. И на тебе — наважденье! Она вдруг со страхом почувствовала, что её как магнитом вновь тянет к нему — высокому, широкоплечему, стройному, как тополь, бесстрашному сорвиголове, ласковому Савке. Он, невидимый, снова стоял на её пути и шептал на ухо: «Дурёха, нуть чего ты, ась? Будя горюниться, любавка! Тень на плетень наводить. Ты глянь на меня... Разве забыла, кто я у тебя? Нуть? Верно, слуга княжеский. Так шо ж хочешь? Шоб я тут с тобой в девках засиделся да вконец окуклился, вышивать начал? Ну уж дудки!» — глаза его снова смеялись.

— А ты всё в дело стоящее рвёшься? — подковырнула она.

— А як иначе? Мы тут, чай, все люди княжеские... обязаны рваться. Ксанушка... любка моя! Ты уж прости меня для ради Христа... Не руби сгоряча голову. Бес окаянный попутал — вот и уснул. А насчёт тонкостев там разных ваших... сама знашь... я токмо в ратных делах петрю...

— Ай, сам ты... бес окаянный... чрево неблагодарное, — мысленно отмахнулась Ксения и уже без слёз, светлея очами, вздохнула: — Но куда от тебя, блажного, денешься? Сама знаю... приказу княжьего ослухаться нельзя.

— Верно, иначе позор и дыба.

Ей показалось, что Савка заглянул ей в глаза и утёр слёзы.

— А ты-сь справишься ли? — В уголке чёрно-зелёного глаза внезапно дрогнула слеза. — Дело нешуточное: за два дня до Киева обернуться...

— А две ночи на кой? Тем паче, я о двуконь. Поспел же за сей срок в Галич.

— Лихих людей на дорогах полно! Разбой в лесах да чащобах цветёт.

— Не боись. На то меч и стрелы имеются. Эт не служба, а службишка. Служба, Ксанка, впереди будет. И я попробую... Вот только разве не выйдет... Кабы защиту-князя не подвести.

— Коли сел на коня, о сём забудь. Не робей, Савка. Я с тобой, любый. Гони лихого коня, будь к сроку.

* * *

Ксению вернул к реальности злой табунок комаров. Крылатое племя вызванивалось под ногами шубейки и нещадно жалило до крапивного зуда.

— Ай, заразы, вы ишо тут! — Она на скору руку почесала голяшки и, задом торкнув дверь, покачиваясь в бёдрах, нырнула в чёрный зев хаты.

Уже в горнице, одевши домотканую рубаху, стоя на коленях перед иконами, она нечаянно взглянула на забытый перстенёк на мизинце и окончательно прозрела. Обида и ревность ещё щипали сердце, цеплялись острыми коготками... Но она выгнала прочь из души всех царапучих кошек.

— Святая Богородица и ты, Святый Ангеле, предстоя окаянной моей души и страстной моей жизни, не оставите мя. грешницу, ниже отступи от мя за невоздержание моё. Не даждь места лукавому демону обладати мною насильством смертною сего телесе... — истово молилась Ксения, часто налагала крест, отбивала поклоны и дышала прерывисто, бурно, будто бежала. Грудь её под белой рубахой билась, как тетёрка в силке. — Господи, Господи, прости мя, грешницу. Покарай, хучь убей громом, копьём своим огненным, но я ни о чём не жалею. Мой Савка! Мой! Люб он мне больше жизни! Без него моя доля — полынь... Сокол ясный... кровь моя! К тебе, Пречистая Матерь Божия, аз окаянная, припадая, молюся... Дура я! Набитая дура! Гляжу на мир лишь со своёного бережка! Нуть за шо встрепенулась, накинулась на него? Гадюка!

Сердце снова сдавило болью, но теперь уж за любимого Савку. Ксения поймала себя на том, что тянется рукой приласкать его кудлатую голову. «Мне бы пылинки с него сдувати... выспаться дата, а я устроила баню... Прости меня, глупую бабу, сердечко моё, Савушка! Родненький мой, прости. Вины твоей предо мной нет ни чуточки!»

...Прогорающая лучина начинала чадить, наполняя горницу горьковатым запахом прижжённой листвы. Ксения живо дала ей замену, а для себя затянула узелок на память: напрасный труд Савку пужать размолвкой... Ему сам чёрт не брат, а уж её бабий гнев и слёзы — подавно. Но она чуяла нутром, что Савка Сорока — самый надёжный из всех и ни в жисть от неё не отступится, а потому глупо с ним спорить и обижаться. Плетью обуха не перешибёшь. «Он слуга княжий, а я при нём... Да прилепится жена к мужу...»

...Всю ночь навылет простояла Ксения на коленях пред смуглыми немыми иконами; вымаливала у Бога последнюю милость — ущитить любимого, сохранить ему жизнь. За тридевять земель уезжал её суженый, к Синему Морю, биться с неведомым ворогом лютым. В висках неотступно стучала горячечная мысль: «Ужли отнимет чёрная стрела у меня Савку?!» И, не веря, всей душой не желая верить, посадская девица, вдовья дочь, продолжала молиться всемогущему Небу.

* * *

Утром, чуть свет, Савка был на ногах. На дворе, у изумрудной от лишайника кадки с водой, прогнал сонную хмурь; растёр рушником лицо, шею и торс до огня, будто гуси его исщипали; облачился в ратную одёжу, крепко расцеловал Ксению.

— Вот, я тут собрала тебе в дорожку, — она протянула ему замшевый узел. — Тут рубаха на смену, заедки разные... Может, мёдом ещё угостишься?

— Не, не можу. Уж скоро к заутрене ударють. Хоть душа и не лежит, а надоть. Дружины ждати не будут.

— Савушка!..

— Всё, пусти, Ксанка! Пусти... Нуть... всё, я сказал! Оставайся с Богом!

Ксения задрожала натянутой улыбкой, поникла взором, срезанная суровым взглядом серьёзного Сороки.

...Звякая ножнами о край кольчуги, он сбежал с высокого крыльца, вывел коней из стойла. Со скотных закутов тёк тонкий запах парного навоза и сена.

У ворот его нагнала Ксения. Она бурно дышала, была неотступно рядом и всё порывалась ещё хоть раз коснуться его рукой.

Савка, ухватившись за медную луку, метнул своё крепкое тело в седло, хватко подобрал повод, поймал носками сапог стремена.

Ксения бросилась к нему, обняла багряный хром голенища, прижалась щекой; потерянно обронила, будто не своим голосом:

— Храни тебя Христосе, Савушка!

Сорока оскалил в улыбке зубы, проворно закинул полный стрел колчан за спину и, приподняв её нежный подбородок черенком нагайки, ободряюще бросил:

— Не отпевай допрежде, глупая! Кому гореть, тот не потонет. Вернёмси из-за Днепра — вот крест, свадьбу справим! Сам князь обещал быти. Жди!

...Кони взяли с места в карьер.

Где-то далече, у палисада осталась Ксения. Савка не оглянулся ни разу, не видел протянутых к нему любимых рук.

ГЛАВА 14

— Хороший день! — весёлые искры вспыхнули в холодных глазах Джэбэ. — Воины отдохнули и полны сил, кони нагуляли шкуру и резвы... Я чувствую, битва уже близка... Урусы захлебнутся своей кровью.

Субэдэй ничего не ответил, будто не слышал. Его внимание было приковано к лошадям. Ниже по склону конюхи с гиком и улюлюканьем, размахивая арканами, перегоняли молодняк; другие наездники следили, чтобы лошади из разных табунов не смешивались и не приближались к косякам кобылиц с жеребятами.

— Ойе, зачем молчишь, багатур? — Самолюбие Джэбэ было задето. Сдвинув чёрные брови, он раздражённо сказал: — Молчание — ответ малодушного. Мудрецы Степи говорят: «Кто не защищает оружием своего родника, у того он будет отнят. Кто на других не нападает — терпит униженье».

Субэдэй дёрнул углом узких губ, прислушиваясь, как по его куреню продолжали захлёбисто перекликаться и реготать жеребцы, и глухо сказал:

— Мудрецы говорят и другое: «Не презирай слабого детёныша... быть может, это детёныш льва». Помолчи, Стрела! Молодость обязана уважать старость. Ты можешь предсказать судьбу? — Око Субэдэя с рубиновым зрачком брызгало весёлой злобой. — Нет?! А я могу предсказать. И свою, и твою! Даже звёзды срываются с небосвода, когда приходит их срок... и рождаются новые...

— Что это за «новые звёзды»? — твердея скулами, прошипел Джэбэ. Его глаза мстительно сузились и протянулись ножевыми порезами.

— В своё время мы узнаем...

— Ответ твой уклончив, брат. Но я чувствую... в нём сокрыта угроза...

— И для меня тоже! Как не поймёшь? И тюрки, и аланы, и десятки других народов гор и равнин боятся нас. Все они уверены: мы — сыны Онона и Керулена, дети Великого Чингизхана — не похожи на обычных людей. Они верят, что наши тумены непобедимы, что удары их мечей не могут причинить нам вреда. Верят и в то, что мы не страшимся никого на свете, и нет другой силы, коя могла бы бороться с нами.

— Но разве это не так?! — вспыхнул Джэбэ, чутко ловивший каждое слово.

— Так! Истинно так, монголы рождены для побед! И поэтому мы не можем позволить урусам одолеть нас. Ни один ядовитый язык на земле не должен принести чёрную весть: «Монголы такие же люди, как все! Они могут истекать кровью, такой же, как у всех! И могут быть разбиты другими!» Теперь ты понял меня? — Субэдэй поскрёб обгрызенным жёлтым ногтем свинцовый шрам и дёрнул кадыком: — Да, ты прав, Меткая Стрела, впереди битва... Но битва с неведомым нам, сильным народом.

— Кхэ... с таким ли уж неведомым... и сильным? — Джэбэ положил руку на серебряную рукоятку кинжала за поясом и, подавшись вперёд, впился глазами в говорившего: — Э-э, разве бродник-урус не всё нам сказал под пытками?

Субэдэй мазнул взглядом по стиснутому завистью лицу гордеца, которому ни днём, ни ночью не давала покоя неувядающая громкая слава Аттилы и Чингизхана, и усмехнулся.

— А ты веришь всему, что сказал этот раб?

Барс с Отгрызенной Лапой наставнически похлопал по закованному в доспех плечу батыра и, будто потеряв интерес к беседе, стал оглядывать своего боевого коня по имени Чауш[209]. Тот был привязан золочёным поводом к серебряному приколу с восточной стороны юрты, всегда осёдланный, всегда готовый нести на себе господина к великим победам. Однако, глядя на вороного любимца, видя, как жуют его шелковистые губы, а бархатные норы ноздрей ловят горько-солёный запах степи с привкусом ветра и солнца, на деле Субэдэй размышлял о другом... Тёртый боец, полководец — он вновь и вновь сопрягал с реальностью всё услышанное от Плоскини.

И вправду, им крепко повезло с «языком». Многое из его слов подтверждали лазутчики и разъезды; многое стало понятным, доступным, а значит, надёжным. Знающая рука бродника поправила все ошибки, устранила огрехи в «походных прикидках» Субэдэя и Джэбэ. Теперь они хорошо представляли, где Дон, а где Днепр, и Калку, на которой теперь стояла орда.

...Важным было открытие: «Днепр течёт не прямо с севера на юг, как брошенное копьё, а как согнутая рука — углом. И там, где “плечо”, — это Киев, но там, где “кулак”, — уже Хазарское море. А где выпирает в степь “локоть” — там на Днепре стоит остров Хортица... Близ Хортицы, у “локтя”, и будет накипать ратной силой войско урусов. Но главнозначней прочих оказалась другая весть...»

* * *

— На кой... тебе Киев, хан? — подивился Плоскиня. — Эва ты куда гнёшь... Ни, наш брат не дурак. Не пристало князьям ноги стирать в степе. Отсель до Киева, будь-будь... вёрст шестьсот... аж ли не вся гарна тыща. Дён десять верхами, да где там, чёртова дюжина... Дружины князей спустятся на ладьях по Днепру... прямёхонько до «локтя», то бишь до Хортицы. Тутось они переправу справят на другу сторону, и через Залозный шлях айда напрямки к Лукоморью. Здеся доброго конского ходу дня на четыре, а о двуконь осилишь и за два.

— Ойе, всего два?! — с недоверием воскликнул Джэбэ. — Врёшь, шайтан! В два день урус-конязь могут пройти в татар-орду от большой река Днепр?

— А шо ж, менэ брехати под вашим гнетом? — Броди и к стоял твёрдо, расставив длинные ноги. — Коль так неласковы со мной, злыдни, — рубите «кочан»! И дело с концом!

Тургауды бросились было на бродника. Мечи взлетели над головой Плоскини, как освобождение от мук и унижений, но в это время раздался властный хлопок ладоней, и пленник услышал хриплый голос Одноглазого:

— Хай, хай! Карашо, у рус! — Грозный старик не без скрытого одобрения оглядел сбитого с ног охраной раба. По всему, багатур был доволен, вытянув из бродника ценные для орды сведения. — Хай, хай, — продолжал клекотать он себе под нос, ворочая жилистой шеей и цокая зубом. Распорядившись подать кумыс, он бросил в награду пленнику баранью лопатку и, глядя, как тот жадно впился в неё зубами, кивнул Джэбэ: — На покорного осла по трое садятся.

— Невысказанному слову ты хозяин, высказал — ты его раб.

Монголы засмеялись. В их узких глазах дёргалось чёрное жестокое пламя. Затем они расспрашивали пленника о дорогах, о бродах через реки, о войске урусов; о том, какие у них кони, как вооружены ратники, каким строем идут в бой, свирепы ли в сече.

— В сшибке оне люты... Бьют насмерть, особливо секирами, палицами и боевыми топорами на длинных рукоятях. Уважают це дело...

— Сколько у них мечей?

— Коли усех ближних князей до кучи собрата, то в степь двинется пешцев, лучников и верховых... тыщ пятьдесят. Но це я только о южных, ближних дружинах гутарю.

— Значит, у них пять туменов? — Субэдэй бросил перед Плоскиней на войлок пять золотых монет.

— Твой говорит «ближних», «южных», — немигающие змеиные глаза Джэбэ-нойона прикипели к лицу бродника. — Что это значит? Есть ещё «дальние»? «Северные»?

— А то! Русь, чай, не с горошину, напёрстком не накроешь. Велика ватага! Но северные князья навряд ли поспешат на выручку. Грызутся оне меж собою не хужее наших... не до вас им нынче.

— Есть ли у твой народ ещё какой тайный сила? Оружие? — Субэдэй поставил на войлок пустую пиалу.

Плоскиня с сомнением покачал головой, будто искал выход, и, не найдя его, угрюмо хмыкнул:

— Про тайно оружие не ведаю, а вот сила... — он просветлел лицом. — Верой крепка Русь!..

— Какой такой «вера»? — насторожился Субэдэй; рассерженно топнул ногой и крикнул запальчиво, зло: — Мой не понимает, кто такой «вера»!

— А её и не поняти... — усмехнулся Плоскиня. — В Христа верить треба, сердцем приняти.

— Ай-я! У монгол есть свой вера! — внезапно уразумел Джэбэ. — Наш бог войны Сульдэ — покровитель мечей, что ведёт нас к победам, сломает о колено хребет твой «вера»!

— Ну, це время покажет, — не дрогнув ни одним мускулом, точно камни уронил, ответил бродник. — Я сему не судья.

— Ай, шайтан... — сквозь стиснутые зубы прохрипел Джэбэ и, поводя плечами, шикнул по-чахарски: — Клянусь Огнём и Солнцем, этот презренный шакал морочит нам головы. Путает след! Убей его, Субэдэй! Разреши, и я вырву ему сердце...

Джэбэ, багровея скулами, ринулся на Плоскиню с кинжалом.

Но старик будто только и ждал — вклинился между ними, перехватил руку обезумевшего нойона и по-звериному прорычал в налитые бешеной кровью глаза:

— Наберись терпенья, безумец! Убьёшь сейчас — перед Каганом ответишь!!

Страшен и дик в своём исступлении был Джэбэ Стрела. Слепая ярость кипела и плескалась в узких бойницах его глаз. Охрана испуганно шарахнулась от него... Любой, кто рискнул бы сейчас встать на его пути, рухнул бы замертво с пронзённым насквозь сердцем.

Но нашёлся такой человек и встал перед ним!.. И упали слова его на бесстрашного полководца Джэбэ, как гром.

Секунду-другую боролся с собою ошеломлённый темник, дрожа от бешенства... Словно усы — знак чести мужской — опозорил он пред людьми своего рода. Но не перед волей Субэдэй-багатура дрогнул и опустился его клинок! Чингизхан незримо встал перед ним. Джэбэ даже померещилось на миг, что он увидел знаменитый стальной шлем грозного Кагана с чернобурыми лисьими хвостами и его зелёно-жёлтые, как у тигра, выжидающие глаза. Да, перед ним незримо стоял Чингизхан — Потрясатель Вселенной, и только перед его высокой волей Джэбэ вогнал кинжал обратно в узорные ножны.

— Делай, как знаешь, — рыкнул нойон и, поводя плечами, не глядя на Субэдэя, вышел из юрты вон.

...Старый Барс с Отгрызенной Лапой не проронил ни слова, лишь угол его кривого рта насмешливо потянулся вверх. Старик знал: Джэбэ надо остыть, «болезнь красных глаз»[210] неизлечима. Обойдя очаг по ходу солнца, он вновь скрестил ноги на персидском ковре. Некое время молчал, не обращая внимания на Плоскиню, глядя, как дымя, догорал костёр. Под закопчённым войлочным сводом стлался дым, вяло, с неохотой выходя в верхнюю «отдушину» свода. Часть боковых войлоков юрты была забрана на крышу, но сквозь деревянную решётку не веяло прохладой. Неподвижный раскалённый воздух млел над затвердевшей равниной Калки.

— Сколько выставит сабель хан кипчаков Котян? — неожиданно прозвучал вопрос.

Плоскиня вскинул голову, явственно разглядев у седых корней тощей косицы монгола двух крупных вшей.

— Да поди ж то... не менее русичей... тыщ пятьдесят[211], — не сразу нашёлся бродник. — На киевской стороне Днепра, ближе к заставам, их кибиток набилась тьма. Правда, половина баб да детишек ихних.

Субэдэй отсчитал ещё пять золотых монет и, помедлив, бросил их к прежним.

— Выходит, всего десять тумен будет урус-конязь ставить против татар-орда. Хай, хай...

Старый монгольский полководец снова замолк и долго кашлял в коричневый глянцевитый кулак; потом опять смотрел на мигающие сочные малиновые угли, склонив набок голову, вслушиваясь, совсем как волк, в невнятный гул отходящего ко сну куреня. Сквозь решетчатое сито остова юрты он видел в сиреневом сумеречье оранжевые огни многих костров, озарявшие багровыми отблесками воинов, сидевших в оцеп огромных походных котлов. Слух бередили долетавшие клочья разговоров, влажный храп лошадей и монотонный свистящий лязг железного клинка о точильный камень.

...Всё время допроса бродник находился будто в знобливом бреду. Стоял, сидел, отвечал по указке, но всё это происходило словно в полусне, в полудурмане. Ошалелыми глазами непонимающе взирал он на разостланный окрест мир, огороженный глухим войлоком юрты; толком не признавал ни лиц, ни предметов, глядел потерянно, как вышедший из небытия. С момента гибели Гурды чувства в нём будто отмерли, опали, точно жухлая осенняя листва: ничего не хотелось, ни о чём не думалось.

Но, как ни пугающ был вид одноглазого Субэдэя, как ни коварны его вопросы «о силе урусов», у Плоскини жадно, как у хищника при виде добычи, разгорелись глаза, когда он узрел в скрюченных коршунячьих пальцах монгола золото.

Стоя перед всесильным багатуром на четвереньках, как пёс, бродник глазел то на золотые кругляши, то на бесстрастные, с тяжёлыми низкими скулами лица часовых. «Эх, ядрёна голень! Пан или пропал... Вот оно... моё именитство...» Хитрые, злые искры беспокойно затлели в разбойных глазах Плоскини, когда он придушенно прохрипел:

— Мне-то дашь ли шо, светлейший тугарин... от твоёй ханской милости, за усердие, ежли я и вправду... приведу под твоёны мечи крещёную кровь? Али дуру треплешь? Шуткуешь, мабуть?

Ничего не ответил монгол, только острые скулы его потемнели от бесконечного презрения.

Плоскиня, однако, духом не пал. Его бегающие воровские глаза выжидающе, напряжённо мигали, широкая заскорузлая ладонь ползала под разорванным воротом грязной рубахи, царапая поросшую дремучим волосом грудь, нащупывая нательный крест.

Видя, что «воз не тронулся», бродник зашёл наудачу с другого конца, тыкнулся на авось:

— Вижу, в раздумьях ты, хан... Де дело хозяйское, тебе решати... Но побахвалься тады хоть силой своей. Сколь золотых грошей бросишь супротив десяти монет, шо отмерил для русичей? Видит Бог, тебе не за горами потребуется вся удача, какая только есть...

— Заткнись, раб! — Старик сжал до хруста скрюченные пальцы в кулак и ткнул в лицо броднику. — Как песку на отмели! Как звёзд на небе — вот сколько наш монгол-батыр! А вот что я сделаю с урус и кипчак! — Узловатые коршунячьи пальцы сгребли золотые монеты и ссыпали их в кожаную торбу с конскими зубами. — Всех швырну в мой торба и сожру с костями, как кулеш. Всех вас ждёт такой участь! Только не уверенный в себе надеется на удачу. А мой знает, куда направляет морды монгольских коней.

Бродник, не спуская напряжённых глаз со старика, оскалил зубы, попятился было, но тотчас наткнулся спиной на острия мечей часовых. Встал понуро, как мерин в плуге, но слово своё воткнул:

— Воля твоя, хозяин... Ан моёно — вынь да положь, шо прежде сулил за усердие.

— Кха! Угга! Монгол таньга никому не даёт! Ему приносят ясак[212], а он отдаёт в орда Непобедимому Чингизхану.

Субэдэй обошёл вокруг бродника, дрожа улыбкой, со взбешённым, вытаращенным глазом. И, осилив себя, уже сдержанно прошипел:

— Но твой может получить награду, если начнёт верно служить нам. Будешь толмач при мой. Станешь у пленный урус узнавать всё, что решат конязи делать против татар-орда. Тогда мой отпустит твой на волю, даст косяк лошадей и слиток золота.

«Ишь ты, крутит хвостом, як сука! — Щёки Плоскини темнели багрянцем, враждебно блестели чёрные впадины глазниц. — Хто мене с кручи пихает, того и я пихну. Мы тоже гавкать могем!..»

— Нет уж, хан... Будя! Мурыжить мене так... уговору не было. Га! — Уж задумал, так сплюнул! — Плоскиня вскинул голову и, скрежетнув зубами, сдавил за спиной костистые кулаки, распухшие от прилива крови: — За шо ж я тады буду брухаться? Черну злобу — тёть! Тоби, хан, треба только с меня овчину драти, треба губы да ноздри рвати. А це будя — в будову домовину их мать!.. Я тоби не затрепанец какой! Не лататуй[213]... Хошь казнить — руби голову, ан душу не тронь!

— Ойе, шакал! Как твой поганый язык повернулся сказать это?! — яростно зарычал багатур. — Тень больной собака! За-пор-рю-у, раб!

Субэдэй затопал ногами, припадая на правую, хромую; резко взмахнул плёткой, со страшной силой хватил бродника по лицу. Перехватив плеть, старик яро бил кнутовищем но лбу, по рукам, не давая броднику опомниться. На глаза брызгала кровь, а плеть продолжала нещадно свистать; монгольские сапоги-гутулы зверски пинали и топтали пленника...

Задохнувшись от собственной ярости, комкая сырую и красную от крови плеть, путаясь в длинных полах халата, Субэдэй крикнул:

— Бросьте его в юрту к моим барсам! И поставьте стражу.

— Хэйя! Может, удушить это урусское отродье, предводитель? Такой шайтан сбежит!

— Тогда ваши безмозглые головы будут насажены на шесты у моей юрты. Колодку ему на шею! Цепь на ноги! И почтите его лоб моим раскалённым тавром. Вот моя награда... за его оскал.

* * *

...День, который Джэбэ-нойон нарёк «хорошим», медленно стекал к исходу. Меж набежавших розовых и фиолетовых туч джигитовал новоявленный желтоусый месяц. Было ещё светло, но небосвод, уже утративший свой полуденный раскалённый блеск, матово зеленел. Над кочевым станом курилась мирная дрёма, пахнущая сожжённым кизяком, подгоревшей мукой и парным навозом.

Субэдэй, восседавший на тигриной шкуре неподалёку от своей юрты, монотонно давил в горсти крошкую глину. Красные, как кровь, ручейки струились у него меж пальцев. Вместе с полководцем Джэбэ он поглядывал на сложенные из речных камней жертвенники, на коих плясали змеиные языки священного пламени. Издревле повелось: между этими огнями должны были проходить все, являвшиеся на поклон к тем, кто командовал тысячей и выше... «Огнём и дымом, как объясняли знахари и шаманы, очищаются преступные помыслы и отгоняются приносящие несчастья и болезни злые духи — “дэвы”, вьющиеся незримо вокруг злоумышленника»[214].

Древний главный шаман Хангай с красными, слезящимися от трахомы[215] глазами и пятеро молодых послушников в звериных шкурах, увешанные оберегами — пучками орлиных и вороньих перьев, медными бубенцами, — пританцовывали вокруг жертвенников, постукивая колотушками по большим рокочущим бубнам и встряхивая черепа-погремушки, набитые вырванными из гнёзд зубами врагов.

— Ты прав, нойон... — Субэдэй косо поглядел на непроницаемого, замкнутого Джэбэ. Тот, подвернув длинные полы китайского кафтана, сплошь обшитого чешуйчатыми пластинами брони, сидел на куске белого войлока, на котором в серебряных чашах лежали сладости.

Чёрная бровь вопросительно приподнялась.

— Сегодня хороший день. Шаманы предсказывают: «Ночной глаз Неба благоволит к монголам. Нас ждёт битва с урусами и... победа».

— Я услышал тебя. А как же твои опасения насчёт силы бородатых урусов? — Холодные колкие искры загорелись в блестящих змеиных глазах нойона.

Субэдэй уклонился от тяготившего его разговора, раздумчиво потрякал пальцами по колену в такт своим словам, раздельно сказал:

— Промеж друзей, говорят, всякое бывает... да только дружбу их ничто изурочить не может. Завтра с первым лучом Огненной Черепахи ты со своим туменом выступишь к Днепру. И заманишь Урусов сюда, на Калку. Ты знаешь... как это сделать. Помнишь, Стрела, с каким войском от Чёрного Иртыша мы тронулись на Хорезм — царство желтоухой собаки шаха Мухаммеда?.. Где он теперь, сын бесхвостой лисы?

— Кхэ, кхэ... Кончил свою паучью жизнь в вонючем шалаше прокажённого...

— Теперь покажем бородатым собакам «хрисанам», — глаз Субэдэя с рубиновым зрачком вновь брызгал весёлой, ядовитой ненавистью, — хорошие ли мы ученики Потрясателя Вселенной!

Оба полководца рассмеялись; цокнули языком на четыре стороны, коснулись ладонями Матери-земли.

— Поклянёмся, брат, что будем оба твёрдо держаться принятого решения! — с холодной уверенностью скрепил багатур и так вдруг вспыхнул вытаращенным глазом, что Джэбэ будто обдало пламенем.

— Клянусь.

Нойон, выказывая почтение, приложил правую ладонь к сердцу, склонил голову, при этом остро вспомнив вчерашний военный совет вождей в юрте Барса с Отгрызенной Лапой.

* * *

Субэдэй-багатур приказал явиться своим десяти тысячникам, Джэбэ-нойон — своим.

Все разместились в Верховной Белой юрте, которая, подобно снежной шапке, возвышалась на седом кряже морского берега. Сидели плотным кругом на войлоках и коврах, по старшинству и значимости. Здесь собрались лучшие из лучших из обоих туменов. Это были красивые в своём мужестве и мудрые в своей зрелости люди. К каждому слову, которое здесь звучало, отношение было особое. Люди, бравшие его, не раз водили в бой свои тысячи — боевые доспехи, знаки отличия, дорогие ожерелья и редкое оружие, снятое с трупов знатных врагов, были красноречивыми свидетельствами их побед.

...Слушали твёрдые, как кремень, слова Джэбэ. Тот, по обыкновению, говорил скупо и сухо, глядя поверх голов, и словно что-то видел вдали.

— Главный стан урусов — Киев, богатый город... Завидная добыча. Дома хрисанов для таинств и обрядов огромны. Их крыши и главы с крестами покрыты листовым золотом. Наши батыры обдерут их, как шкуры буйволов, и возле Жёлтого шатра Чингизхана мы поставим коня, отлитого из чистого золота, такого же большого, как его белый жеребец Сэтэр[216].

— Ойе-е! Хвала богам!

— Темучину, Посланному Небом, слава!

Над седыми и выбритыми головами тысячников, прославленных воинов и старейшин рассыпались взволнованные голоса, взрывались страстные речи.

— У хрисанов много ханов и беков. Урусы зовут их «конязи». Кхэ! Все они грызутся между собой, как бешеные псы из разных улусов. Монгольскому мечу легко будет напиться их кровью!

— Верно, Хыргис-Нур! Прав и Алтан-Булак! — звенел сталью голос тысячника Тынгыза. — Никто этих «кхонязей» не собрал в один колчан!

— И нет в их станах своего Чингизхана!

— Ойе! Равного Зеленоглазому Тигру монголов во всех трёх мирах не сыщешь!

— Тише! — Джэбэ властно поднял руку. В его бронзовых пальцах было зажато крапчатое хвостовое перо беркута — знак берущего слово: — Моё решение: мы должны, как быстрые волчьи стаи, вгрызться в холку, ляжки, брюхо и горло земли урусов! Пустить кровь из всех жил, предать Русь огню со всех концов и захватить златоглавый Киев, пока... — Джэбэ осёкся, словно напоролся на медвежью рогатину.

— Что «пока»? — насторожился Субэдэй, хищно нагнув, как коршун, клювастую голову.

— Ты знаешь... — холодно отрезал Джэбэ и, полуобнажив белые клыки зубов, процедил с досадой: — Ответ на наше послание… ещё не пришёл из Золотой Юрты... Кто знает, может, Единственный и Величайший прикажет ждать его «копыт» и «мечей»!

— Хай, хай... — зароптали молодые. — Может статься и так: Непобедимый сам возжелает войти в Киев!

— Отберёт у нас славу!..

— О защита нашего тумена, Субэдэй, твоей славе не суждено умереть! И ты, бесстрашный Джэбэ Стрела, — заискивающе начал тысячник уйгур Ляо. — Не допустите жирной добыче вырваться из наших когтей. Мы уже брали высокостенные, неприступные города!

— И Самарканд! И Бухару, и Гургандж!

— Отрар, Сыгнак, Суяб и Баласагун![217] Возьмём и Киев!

Внезапно в юрте Совета сама собой взялась тишина. Все покосились на молчавшего Субэдэя, ожидая, что скажет сей хитрый и осмотрительный Барс с Отгрызенной Лапой.

Он сидел неподвижно, как китайский божок, поочерёдно царапая колючим глазом каждого. И от его цепкого, как ястребиный коготь, взгляда не ускользали ни дикие, воинственные взоры, которыми порою обменивались тысячники, ни мучительная растерянность и досада, написанная на многих лицах. В четвёртый раз золотая пиала с белоснежным кумысом монгольской кобылицы холодила священной прохладой его скрюченные пальцы, и в четвёртый раз язык его был нем, а глаз лениво разглядывал замысловатый рисунок на персидском ковре.

Собравшиеся уже не чаяли услышать голоса легендарного полководца Чингизхана, когда кумыс в чаше качнулся — Субэдэй поднялся. В юрте наступила гробовая тишина.

— Верно говорят в наших краях: «У камня нет кожи, у человека нет вечности»[218]. Нам следует торопиться. Скоро наши уши услышат гром литавр и боевых труб, и мы вырвем собачьи сердца из груди урусских конязей. «Победа и слава нам, огонь и смерть врагам» — завещано нам мужественными предками, батырами Священного Онона и Керулена. Но не так-то просто будет разбить урусов, как полагает мой младший брат Джэбэ.

— Твои слова осторожны, как шаги барса, попавшего в капкан... — надменно усмехнулся нойон. — Но есть ли в них истина? Правда ли, что ты лучше шаманов разбираешься в языках всех живущих на земле тварей?..

— Это дозволено только Создателю, — спокойно ответил Субэдэй, но единственный глаз его сузился. Лисий мех на треухе предостерегающе задрожал. — Я уже говорил вам, но для тебя... Стрела, повторю ещё раз: мудрость Кагана не знает предела!.. Правлению его не дано кончиться... Но! Если мы будем слушать сердце, а не голову... — «Всевидящее око» багатура вспыхнуло с новой силой, и он не раздумывая, гневно бросил в лицо надменному нойону: — Замолчи! Что говорит твой язык, Джэбэ! В твоих словах — яд! Ты всегда завидовал славе Потрясателя Вселенной! Всегда! Она доводила тебя до бешенства, как остророгого яка доводит до бешенства призыв самки в пору гона!.. А теперь послушайте все, — одноглазый старик властно обвёл собравшихся взглядом. — Если мы последуем плану Джэбэ-нойона, то наши светлые дни превратятся в ночи, а наши ночи обернутся кромешным мраком. Это говорю вам я — Субэдэй-багатур, повидавший и отломавший десятки битв на своём веку. Я ли не предан вам... и нашему Кагану?!

— Что предлагаешь, Ясновидящий?

— Урусов и наших злейших врагов кипчаков — сто тысяч, а нас мало. Всего два тумена. Ещё один состоит из бродяг и всякого сброда... Они разлетятся, подобно стае воронья, если мы начнём отступать. Гибельно и рискованно нам войти, как нож в масло, в страну урусов. У бородатых хрисанов слишком много мечей и копий. Они сильны и храбры. Опыт и чутьё подсказывают мне: на Киев идти нельзя.

— Ты что же, прикажешь... повернуть коней на Восток... и умчаться обратной дорогой к Золотому шатру Чингизхана?

— А кто нам тогда пожалует новые аймаки и хошуны?[219]

— Монголу их всегда добывал его острый меч и меткие стрелы!

Не дожидаясь, пока Субэдэй ответит на возбуждённые голоса, на ноги вскочил храбрый тысячник багатур Гемябек. Его лицо, похожее на исполосованный шрамами кулак, искажала судорога ярости; глаза горели, как угли.

— И это говоришь ты, прославленный Барс с Отгрызенной Лапой? Вспомни, где ты её потерял! — Старый Гемябек кивнул на иссушенную, висевшую как плеть руку полководца. — Разве дзиньцев[220] было меньше, чем презренных урусов, когда мы вместе с тобой и другими батырами как чёрный ураган ворвались на их рисовые поля за Великой Стеной?[221]

На суровом лице Субэдэй-багатура, в каждой, как саблей, вырубленной черте, морщине, шраме налилось и зардело ожесточённо-мудрое и острое, как отточенная сталь.

— Молчать! — напряжённо, будто перед атакой, скомандовал он.

В душной тишине отчётливо хрипло и зло раздался его гневный голос:

— В битвах и ратном деле я лучше вас знаю... и вкус, и толк! В складках моих одежд ещё сохранился запах прежних боев. Повторяю, ударных сил наших — мало... Пока не выкуешь щит, не укроешься от стрел и копий, пока не рискнёшь жизнью, не победишь врага. А потому, садясь в седло боевого коня и доставая из ножен меч, надо вспомнить заповеди Коренной Орды[222]... Надо вспомнить, как раньше поступал Величайший. Надо подумать, как бы он поступил сейчас на нашем месте.

— Так открой нам глаза, Мудрец!

— Просвети!

— Надо обмануть урусов... Дать им поесть со своей руки, а когда враг доверится и спрячет когти... бросайтесь, рубите, выпускайте ему кишки! И торжествуйте победу!

На сосредоточенных лицах скользнула тень радости. Всем стало понятно: Субэдэй и не мыслит поворачивать коней в родные кочевья, под могучее крыло великого Чингизхана.

Каждому было ясно, как день: урусов много... Они смелы, упорны и воинственны. Они не бегут от мечей и стрел неприятеля, напротив, они сами ищут врага и идут навстречу!

Знали тысячники и другое: среди вождей «хрисанов» — нет мира. Их «конязи» ненавидят друг друга и готовы отцу и брату перегрызть глотку.

И ещё было ведомо им благодаря языку Плоскини: у врага был свой «Джэбэ»! Пленный урус говорил: «Мстислав Удалой щедро отмечен Богом... Князь отличается крайней смелостью, проницательным умом и победами. Его не пугают ни долгий путь, ни ужасы неведомых дорог...»

Этот «урус багатур Мастисляб», как его окрестили между собой монголы, по словам бродника, воюет всю свою жизнь и до сих пор стяжал лишь «одоление» и «лавры победителя».

Однако радовались монголы тому, что нет у русичей багатура, равного их Субэдэю... Некому будет спасать храброго Мастисляба, когда он попадёт в татарскую западню!

— Вот моё слово, — решительно и круто заявил расчётливый одноглазый старик. — Тот из вас, кто схватит прославленного конязя Мастисляба и сорвёт его золотой шлем, тот лично доставит его к шатру Великого Кагана... А уж он не забудет наполнить его до краёв золотом и наградить героя.

* * *

...В предрассветной дымке следующего дня из орды выступила густая колонна монгольских всадников. Она многовёрстно протянулась через росистую, дышавшую туманами холмистую равнину Калки жирной чёрной гюрзой — и, извиваясь, быстро поползла к Днепру.

На взрыхлённом множеством тысяч копыт шляхе пути тут и там проступали рыже-жёлтые лывы, в пузырящейся ряби которых плавали и тонули развалины конских яблок, выброшенная обрезь кожаных заплат, обрывки дратвы и ниток, какой-то ветоши и прочего хлама, от которого избавлялся уходивший в неведомый рассвет тумен.

...В то утро Джэбэ, прежде чем метнуть своё сильное тело в боевое седло, обнял морду своего скакуна и шепнул в его чуткое карее ухо:

— Я не буду звать тебя конём, буду звать тебя братом. Ты мне лучше брата.

Уткнувшись шелковистыми губами в грудь хозяина, преданный жеребец стоял смирно. В его агатовом глазе отражалась фигура застывшего мрачного воина в кольчуге и китайских доспехах; в лунном призрачном свете он казался вылитым из серебра.

ГЛАВА 15

Княгиня Таисия приняла сокольничего в тереме на своей половине, дав наказ воеводе Огневцу оставить их одних.

Княгиня, по обыкновению, была строга ликом и холодна в обращении. Парчовые одежды её были богато уложены «вороным» соболем, коий неотразимо шёл к её чёрным очам, в которых, как показалось Савке, жила некая степная дичинка, обычно горящая в глазах хищных птиц.

Савка поклонился госпоже в пояс, доложил всё честь по чести. Она быстро и молча оглядела его и сделала знак следовать за нею. Савка пошёл под сухой шелест струящейся парчи и серебристого византийского шёлка. В гриднице, на широком и длинном гостевом столе, пузатился резной ларец, украшенный слоновой костью и дорогими каменьями.

...Изумруды и рубины в золотых венцах переливчатой радугой сверкнули на пальцах Таисии, когда она вынула из бархатного рукава замысловатый ключ и, вставив его в золотую замочную скважину, сделала двойной оборот. Подняв крышку, она извлекла из ларца сафьяновый свёрток. В складках тончайшей кожи сочно, будто маковый цвет, жарко вспыхнула пурпурная ткань. Широким крылатым взмахом благоверная князя Мстислава укрыла хоругвью треть стола.

У Савки мороз пробежал по коже.

Златотканый лик Спасителя ослепил его пламенеющим сиянием и блеском; заставил своим строгим видом испытать сложное боготайное, радостное и одновременно богобоязненное чувство и смиренно опустить глаза.

...Княгиня выждала паузу. Сложила и завернула стяг в сафьян.

— Мой долг выполнен к сроку. Я сделала то, что велел муж мой. — Слова, как тяжёлые дождевые капли на камень, точились скупо. — Передай пресветлому Мстиславу... — Сокольничий встретился с её чёрными, как южная ночь, глазами, направленными на него в упор. Властный, с чуть заметной тревогой взгляд был прям и колок и словно выжигал: «Запомни всё слово в слово и передай как есть». — Так вот, пусть муж мой знает... Мы с сыном любим его. Молимся за него. Любим и ждём невредимым.

Она снова взяла долгую паузу, раздувая, как степная кобылица, тонко и лепо очерченные ноздри, и вдруг вскинула горячие от муки глаза.

— Жаль, что я бессильна изменить ход судьбы... и чем-то большим помочь ему! Но он вождь. Он выполнит свою задачу. Выполнит, потому что он — русич, вскормленный кровью и молоком своей земли. Он воин, рождённый под свист мечей и звон щитов... И он не считает числа врагов, с коими ему предстоит биться.

— Да, моя княгиня, — сокольничий склонил голову, — пресветлый знает: только сильные сердцем и духом могут победить врага.

— Мой отец — Повелитель Степи — говорил мне: «Те, кто пришёл в нашу Дикую Степь с Востока, любят лишь одно — вкус крови».

— Любит сей вкус и меч нашего князя! — Савка встрепенулся, как сокол перед броском. В глазах его вспыхнул воинственный огонь. — Не тревожи своё сердце, княгиня... Пущай токмо сунутся к нам.

— Ты веришь в победу? — В длинных, чуть раскосых разрезах глаз мелькнули далёкие зарницы.

— Я верю в Христа и в моего князя, княгиня.

— Но татары страшны и несметны числом. — В синеве белков мерцало сомнение. — Говорят, их кони и воины осушают реки, а мечи не знают пощады!

— Важно не число, моя княгиня. «Единство и дух, ратный дар и воля — вот залог победы!» Так учил меня наш князь.

— Ты хороший послушник, сокольничий. — Княгиня с любопытством задержала на нём взор и, плохо скрывая своё нарастающее беспокойство, сказала: — Сердце подсказывает мне, что муж мой отправится в логово зверя один на один со смертью... Ладно, на этом довольно.

Она придвинула к краю стола драгоценный свёрток.

— Наступает время молитвы. Мне следует остаться одной с Богом. Бери хоругвь и садись на коня. Торопись. Будь нашему князю знаменем. Будь надеждой и верой!

— Буду, моя княгиня! — Савка, держа у груди шлем, склонил голову.

— Торопись. И да пребудет с вами Господь.

* * *

...Вот и Киев! Златоглавый, белокаменный!

«Здравствуй, надёжа! Кажись, поспел!»

— С дороги! Геть! Геть! — Савка с молодецким посвистом лупцевал плетью коней и нёсся, будто с цепи сорвался, к закрытой храмами и теремами пристани.

Сам он, соколом сидючи на своём чубаром[223] жеребце, молил Бога: «Только б не съехали! Только б дождались!»

Пена срывалась хлопьями с удил, когда впереди засверкал серо-голубой кольчугой Днепр. Точено прочертились судовые мачты, городская пристань вязко дохнула дёгтем, пенькой, сырым такелажем. Водяная пыль захолодила раскрасневшееся лицо.

— Тю-у! Стой, дьяво-о-ол! — Савка осадил коня, наскоро огляделся. Народу на пристани была страсть: мужики, бабы, ребятишки; тут же и узлы с барахлом; княжеские слуги, но ещё больше кибиток половецких беженцев-побирушек; все ломились куда-то, не видя, не слыша друг друга, протискиваясь между подводами, повозками, запряжёнными лошадьми и быками. Скотина ревела разноголосо и жутко. «Цобэ! Цоб-цобэ-э!» — мужичье щёлкало бичами, грудило её в одно пятнистое стадо и гнало прочь от пристани к городскому посаду, вниз по шляху.

...Глухой гул волнами перекатывался над толпою, будто в час прибоя. Народ ждал очередного парома; киевляне «ценно» ругались с беглыми из Дикой Степи, медные лица которых, казалось, затопили до краёв предместья Киева.

— Вот ить сукие чумазые! Головешки чёртовы! И на кой бес принёс нам эту холеру из степёв?! Свово говна по ноздри... а туть!..

— Святы кормильцы! Эт нады ж! Нады ж так засрати все лепые берега! Ишь, заклевали нашу сторону... Плюнуть от них, зараз, некуды! От их главного вурдалака Котяна ишо след не остыл, а це упыри ужо хвост трубой! Кр-ровя бы им усем пустить за прошлое зло! Поделом бы! Ишь, курвы, малоть их били! — пуще других разорялся кряжистый рябой паромщик Антип, размахивая клешнятыми ручищами.

Здорово живёшь, водокрут! — крикнул с седла Савка, сдерживая шарашливых и храпливых от криков коней.

— И тоби не кашлять! Шо вылупилси? — Паромщик попёр было чёртом на Сороку, но тут же присмирел, узрев перед собою княжеского слугу, и льстиво щёлкнул языком: — Эва-а, кони-то при тоби — сарские!

— Дружины где? — Сокольничий соскочил с коня и, продираясь к подводе рябого, повторил громче: — Дружины где-е?!

— Отыдь, хлопче! Схватился поп за яйца, когда Пасха прошла! — сжимая над головой связку жилистых пальцев в кулак, усмехнулся речник. — Проспал ты своё счастье, Иванко... Вчерась последние на ладьях сплавились. Волынцы, кажись... да! И Галицкие, князь у них ишо тако-о-ой! Уж дюже боевой да лютый. Удалым кличут... Слыхал небось?

— А когда ишо?..

— Хо-о! А боле сплаву во те края не будя.

— Як «не будя»?! — Слова замерли на устах Савки. Он вздрогнул и пошатнулся, ровно хлебнул не в меру зелена вина.

— Эй, шо с тобой? — насторожился паромщик.

— Пустое... Душно, голова зашлась, — едва слышно прошептал Сорока.

— Выпил, поди, лишка? Эй, дате воды служивому! — гаркнул Антип, по-коньи вывернув глаза на толпившихся позади баб.

— Не треба! — Савка провёл рукой по вспотевшему лбу и, взглянув в глаза дюжего старика, спросил напрямки: — А с кем догутариться можно? Мне до Хортицы — во-о как надо!

— Хо! Усем до зарезу надо! Эва хватил: до Хортицы! Да хто ж в таку чумну пору своим животом рискнеть? Не, мил человек, таких дураков в нагнёт не сыщешь! Ажли не зришь, шо деется?! Толчея! Вся Дика Степь под нашу защиту ломится из тель степёв! Шашлы[224] с татарвой худы! Смертью да мертвечиной веет! Гляди, хлопче, возврату оттель нетути...

— А ты не пужай меня, водокрут. Пуганый. Я давно там, где злые ветры в лицо, — сокольничий свёл брови. — Знать, судьба у меня така... — И, не находя себе места, Сорока открылся: — Я, вишь ли, службу княжью выполнить должен...

— Служба-а... Хо! Це дело важе... — по-бычьи угнув голову, согласился Антип. — Ангел тоби в помощь... А тильки помни, — чугунея голосом, с опаской упредил Антип, — не добре, шоб простой смёртный... да по своей воле на тот свет просилси. Кабы ты, хлопец, со всей ратью ушёл, — одно... а так... сам знашь, один в поле не воин. Усе одно у тоби нича не получится. Только себя погубишь и коней гарных.

Паромщик надвое развалил ребром ладони сивую лопатистую бороду и, жадно поедая глазами чудо-коней, снова защёлкал языком.

— Нуть, а ежли я цену тройную дам?! — Савка хлопнул по колену паромщика.

— А сколь дашь-то? — Антип, не говоря ни «да», ни «нет», снова по-бычачьи нагнул голову, в жадных глазах затлели рыжие светлячки.

— А сколь заломишь?

— Коня на кон ставишь?

— Дак... он же из княжеских конюшен!

— А мене хучь из райских!

— Так ить конь один цельного именитства стоить!

— И у мене бесголковка одна! — Антип постучал костяшками пальцев по голове. — Она тожить шо-то стоить! Короче, смекай, хлопче: али конь, али прощевай... У мене делов под захлёб. Вона, паром ползеть, сука!..

* * *

...Скупые в жемчужном рассветном небе догорали звёзды. Из-под бахромчатых туч сквозил ветер. Над широкой грудью Днепра тянулись седые космы тумана, истаивая в розовой заре.

Утлый чёлн под латаным парусом бежал на юг, сонно чавкая забортной водой. Левобережная сторона Днепра — сыпучие, сбегающие к воде яры, жёлтые пески, тростниковая непролазь в алмазной росе и серой дымке звенящего комарья — медленно наливалась медно-алым багрянцем.

Антип вёсел в воде не мочил, умело правил ветрилом[225]; шалый зефир[226] был ему в помощь, гулял, бултыхался в парусе и, похоже, не собирался его покидать.

Савка отдыхал на корме после проведённых в седле дней. Сокольничего от его Пепла (запертого в закуте) отделяла щелястая плетёнка из краснотала да брошенная поверх загородки рогожа...

Проплывавшая мимо степь покоряла Савкину душу своей первобытной дикостью, необъятным простором и волей; раздувала в его сердце угли ушедших веков, в которых звучал призывный зов предков. Он бездумно следил, как, гонимые ветром, странствуют по небу белогривые табуны облаков. Как, распластав полудужья широких пальцатых крыльев, парят в поднебесье орлы, как живёт и дышит на отшибе, вдали от людей, своей жизнью Дикая Степь... И многое из этой жизни ему нравилось, глубоко западало в душу... Ложкой дёгтя была лишь передача в чужие руки Кречета. Вручая повод жадюге-паромщику, Савка точно кусок от сердца отрывал, но что оставалось? Можно было, конечно, и так... и сяк поступить. Но в одном случае он терял время и ему уж точно было не нагнать дружины, в другом... нет, мать и отец научили его уважать и помнить Христовы заповеди.

Зато о них, похоже, и слыхом не слыхивал дядька Антип; паромщик был рад до ушей, на чужой беде срубив крупный барыш. «Потеряй стыд — будешь сыт». Рябой паромщик по-свойски подмигнул ему и стал выводить чёлн на быстрогонный стрежень, споро обходя бурунистые коловерти, норовя держать судёнышко под углом к волне.

Савка, впрочем, недолго хандрил о дерьмовой сделке: тревога о князе съедала его целиком. Святая хоругвь превыше! Князь Мстислав ждёт её как манну небесную, как светлую весть от своей благоверной, как оберег дружины и залог успеха на поле брани.

* * *

Он, убей, не помнил, когда сон смежил веки. Слух баюкал бесконечный журчливый плеск волн, лизавших борта челна... И в эту «колыбельную» вкрадывались невесть откуда давным-давно забытые картины и голоса.

— Эх, Савка-оголтень, — жарко, как полено в печи, трещал один из них. — Зелен ты ишо, глупой як телятя. Я тоби, конешно, могу поняти... Оно дело молодое... хотца перчёного... Но знай наперёд... тяжко с бабой, як ни крути. Одному лёгшей. Бабы — оно понятно, ангелов хочут в нас зрети... Вот ить создал же нас Господь... ни мы без них, ни оне без нас. А по совести, хоть и грех, а в тыблочко. — Улыбка мелькнула под зарослями знакомых усов. — Мужику треба жинка, коя дополняла бы евось... И баба, оная дополняла бы его жинку. Оно и понятно: баба щипком жива, мужик — утехой... Гляди, не наступи в лепёху, Савка!

...А потом Сороке вдруг увиделись на росистой траве её дымчатые примятые следы. Он даже как будто увидел её в прозрачной исподнице, пробежавшую через двор, доить коров. Молочно-белые икры ещё долго истаивали перед его взором... А чуть погодя он целовал завитки на её висках, тёмно-русые брови, вздрагивающие ресницы, краешки закрытых глаз. И видел родную тихую речку; потемневшее золото стогов, мальцов, трунивших верхами, без седел, в ночное... На колокольне звонили к вечерне. Рассыпчато и звонко падали медноголосые всплески... А там, у изумрудной заводи, где речка делает капризный поворот, притихшая стайка посадских девиц пускала венки по воде... И снова он видел средь них свою зазнобу Ксению. Румяная, весёлая, поводя красивыми дугами бровей, она смеясь перебегала вместе с подружками через хлипкий мосток, следила цепким взглядом за пущенным венком...

И всё это виделось ему рядом — лишь руку протяни; одновременно охватывал подспудный страх: так несусветно далеки и призрачны были все те картины. И уж откуда-то совсем из преисподней, словно за гранью смертельного круга, до слуха донёсся истошный крик: «Татары!»

Савка проснулся от колотьбы — паромщик тряс его, как трясут дерево, чтобы сыпались плоды.

— Як на духу, служивый! Я-сь возвертаюсь! Брось затею свою! Нехай с ней! Могут споймати нас. Зарубають татаре! — в голос зарыдал речник, комкая в кулаке сивую бороду. — Хошь режь мене, жги! Ан дальше не можу... Шабаш! Нутром чую — смерть тама!

— Гад! — крикнул Сорока пронзительно и зло. — Ты!.. В зубы тоби и в дыхало! Князя мово с дружиной погубити вздумал?! Да ты сам меня без ножа режешь! Я ж тебе за то... коня княжеского отдал!!

— Да шоб ты ясным огнём сгорел со своим жеребцом! Забирай коня-а! Забирай седло с попоной! Серебряны стремена... Усе забирай! А мене жисть дороже! У мене жинка! Детёв богато! Тильки дочери четыре! — Паромщик выкинул вперёд четыре пальца. — Их, кур, ишо выдать замуж нады! Убьють мене, чёлн загублють, шо им тады делать? К кому податься?!

...Савка перевёл огнистый взгляд на руки речника; мозолистые, большие, широко и плоско раздавленные работой, они мелко дрожали, будто их моросил бес.

— До Хортицы далече?! — Савка дёрнул щекой.

— Водой — полдня. Верхами — дён. Отступись... Тьма там и гибель!..

— Заткнись! На сук вас всех! На шворку!

— Да погодь ты! Не приведи Господь тоби с дикими обнятьси, кишки твои псам скормють!

Антип вдруг схватил руку Савки и окостенелыми от страха пальцами начал её тискать, трясти:

— Окстись! Окстись! Ты слыхал мене, бисов сын? Слыха-ал?!

— Сдурел, шо ли?! — Савка насилу вырвал руку, ухватился за борт; воспалённый взгляд его скакал по бурым холмам, жёлтым береговым осыпям, но ничего не находил, что могло бы дать основание для тревоги и подтвердить опасения паромщика. Однако напряжение дядьки Антипа передалось и ему. Глядя на стремительно приближающийся «татарский» берег, Савка испытывал гнетущее ощущение, будто он застыл в нерешительности перед змеиным гнездом и стоит ему шелохнуться, сделать неосторожный шаг — он получит смертельный укус. Но звучал в ушах голос наставника: «Сила и дух! Ежли сломаешься, отступишь, ты всё едино мертвец!»

...Распугивая прибрежную птицу, разрезая носом лодки зелёную рясу из кувшинок и водорослей, они подгребли к берегу. Когда широкое днище челна зашипело о песок, Савка вывел из «затвора» Пепла, сошёл с ним на берег, огляделся.

— Нуть, где? Шо?! — не владея собой, подбежал Савка к паромщику. — В сече вас, хитронырых, нет! Крутишь хвостом, нёс! Где твоя татарва? Трус, мать твою!..

— А вот принюхаисси — узнашь! — скрипя зубами, судорожно оправляя армяк, злопыхал речник. — Я шашлам с погаными не потатчик!

— Шо-о?! — Савка, враз остервенев, схватил за ворот Антипа. — Ты кого, кровопер, потатчиком назвал? Какие... в душу шашлы?!

— Отчепись! Р-руки! За грудки не берись! — задыхаясь, хрипел дядька Антип, ворочая сильной шеей. — Не бер-рись, говорю! Один чёрт, я дальше ни шагу!

Делать нечего: Савка, как назло, с парусом обращаться обучен не был. На прощанье махнул наотмашь, и схаркнул дядька Антип под ноги два красных зуба. Сорока вдарил бы сволоте-паромщику по роже ещё, да тот и так, хрипя и отплёвываясь, не мог подняться с колен.

Савка вскочил на коня.

— Моли Бога, шо вживе осталси. Но больше на глаза мне не кажись. Убью.

Яростно вытянув Пепла нагайкой, он помчался на юго-восток вдоль левого берега Днепра. На востоке вспыхивали зарницы, погромыхивали медные раскаты грома, а в сердце Савки выстукивались слова княгини Таисии: «Бери хоругвь и скачи. Торопись. Будь нашему князю знаменем. Будь надеждой и верой!»

ГЛАВА 16

Жаркий травень[227] был на исходе, когда южнорусские дружины погрузились на широкогрудые ладьи и, поймав в паруса попутный ветер, тронулись с Богом на юго-восток. Но масштаб, величие и силу сего «каравана» способны были узреть только птицы. На долгие вёрсты растянулась флотилия боевых судов, борта которых надёжно укрывала железная чешуя из щитов русских витязей.

...Угрюм и тревожен был путь по Днепру до острова Хортица. И чем дальше от Киева уплывали паруса, тем тяжелее становилось на сердце у русичей.

Многоголосые станы половцев, ещё так недавно являвшиеся средоточием шумных пиров, народных скопищ, пёстрых базаров, состязаний удальцов, скачек и веселья, ныне чёрными хлопьями пепла и углей пятнали обезлюдевшие равнины...

Вот за крутым поворотом могучей реки вновь показались расщеплённые стены с проломами и обгорелые короба степных кибиток...

Тут и там виднелись вороные остовы сожжённых кипчакских кошей. Точно расколотые черепа и мослы скелетов, точно костные стыки и рёбра огромных допотопных животных, торчали они среди мусора и обломков. Небо было серым от ещё курившихся дымов, а ветер с берега доносил запах горелой кости и разлагающейся мертвечины.

— Тут разъезды татар прошли, не иначе.

— Шо ж за нехристь такой окаянный... нагрянул в степь?.. — звенели накалённые гневом и ожесточением голоса. — Дажить половцы таких зверств не делали... Дывись, браты, усех казнили! Ни баб, ни детей малых не пощадили!

— Люди оне... али бешеные псы?

— Волки... — приговором звучал ответ. — А волкам на кой х... собачьи повадки?..

И снова ладьи кроили оловянную гладь Днепра в зловещем молчаньи. Не было слышно ни песен, ни разговоров. Сыристый ветер трепал бороды суровых латников. В проглянувшем бирюзовом просторе неба траурно плавали чёрные коршуны, распластав неподвижные крылья. И в бесконечной напряжённой тишине слышался лишь надрывный скрип уключин, ритмичный всплеск длинных вёсел, тяжёлое вздошье гребцов да чавкающий сырой хлюп встречной волны...

Спустя «шесть дён» княжеские дружины наконец-то достигли Хортицы и, затабанив ход, пристали к берегу. То случилось 26 мая, в 1223 году от Рождества Христова...

Войско было сосредоточено в границах сего острова, на правом, лесистом (так называемом «киевском») берегу Днепра. Здесь был ставлен отправной рубеж.

Мстислав Старый, памятуя о договоре, медлил с переправой на противоположный берег Днепра, поджидая своего двоюродного брата, князя Мстислава Удалого. Ждали ещё и волынцев, и конные скопища Котяна, которые раньше других о двуконь выдвинулись из Киева.

...В спорах и склоках «проязвились» три неспокойных дня. Киевский князь темнел лицом, насилу сдерживал гнев, подыскивая «ласковые» глаголы... Опять меж князьями вздыбился «мир без солнца»; вновь, словно почки на дубах, набухали среди спесивых гордецов смута и распри. И где уж тут было искать лад да согласие? Князья делили шкуру неубитого медведя. Всяк видел себя уже первым героем и победителем.

— Заречёмся, други! — тщетно подвигал на совет да любовь, на благоразумие Мстислав Старый; горячился, пробовал совестить непримиримые сердца: — Что же это?! Княжему слову отныне верить нельзя? Одумайтесь, братья, не корысти ради...

Но в ответ летело глумливое, напористое, пропитанное родовой враждой:

— Да ты, никак, труса празднуешь, пресветлый? Га-га-га-а!

— Устал, поди, от службы ратной, Мстислав Романович, ась? Гляди, Киев, не надсадись...

— Не по своим летам щит выбрал!

Мстислав Старый каменел сердцем; с рожденья привыкший к почёту и уважению... умеющий сноровисто, безупречно ясно разрешать задачи... теперь в отчаянной растерянности прислушивался к летевшим насмешкам... Вспоминал своей отъезд из златоглавого Киева, крестный ход, пир и недавние клятвы... И его душили внезапно вспыхнувшие в груди горечь и отчаянье. «Господи, дай сим мужам разум... Глупцы не ведают, что творят! Боже, увидь горе моё и труды. Прости мне грехи мои. Нет почёта средь сего воронья ни мне, ни Киеву... Отче наш, убереги нас от смуты, спаси Русь от гибели, а потом верши свой праведный суд, я готов...»

— Братья! — Мстислав в последней надежде возвысил голос. — Дозвольте слово молвить... Ужли на разных берегах стояти будем? Ужли радость нечистым справим? Мечи поднимем друг на друга в сей гибельный час для Руси?

Но напрасно великий князь Киевский рвал сердце и креп голосом. Он тонул в надменном грае несговорчивых князей:

— Мы хоть и в ответе за поход сей... ан не быти по-твоему! — звенели накалённые голоса черниговцев. — Доколе будем терпеть указки рода паучьего вашего Ростиславичей?! Не быти тебе пастухом над нами, Мстислав Романович. За Днепром каждый со своей дружиной славу пойдёт добывати! И полно нас совестить да пужать! Князья пред тобой, не смерды! Нас тоже, как и тебя, сажали на престол. От отца — сыну!..

— Значит, так Богу было угодно, да и люду русскому! — в поддержку кричали куряне. — На власть — мы сами власть имеем, а на силу — силу!

Этому словесному камнепаду будто бы и нечего было противопоставить, ан выровнял чаши весов внезапно прибывший со своей дружиной князь Галицкий.

— Мстислав Удатный пожаловал! — рокочущим прибоем пронеслось над шатрами и стягами.

Прославленный громкими победами галичанин яро взялся за дело; рубил правду сплеча, невзирая на род и племя.

— Силы дробить — гибели своей потакать! — с веской уверенностью заявил он и упрямо мотнул головой: — Дивлюсь я вам, ей-богу, дивлюсь. Прибыв сюда, что ж разумею?.. Ужли и впрямь здесь, в Дикой Степи, меч между нами встанет? Ужли дань врагам платить краше? Али не зрили очи ваши, во что берега Днепра превращены? Татары, аки волки лютые, у тела земли Русской зубы точат! Ведут себя демоны ровно хозяева! Возможно ли это?..

— Будет душу травить, Удалой. Кровей пролитых мы и без тебя нагляделись досыта!

— Помолчи, Злат! Елесей, Ясноок, князья стольные... А я так верил клятвам вашим...

— А мы тебе!

— Тише вы, громы! Слушаем тебя, Мстислав! Так что ж теперь?

— А то, что не только в пиршествах пьяных нам вместе время коротать! Персты наши... рукоять одного меча держать должны супротив ворога злого! Так завещали нам отцы и деды. Так завещал Ярослав Мудрый! Коль не против... — Он горячим орлиным взором охватил примолкших князей и под железный звон кольчуг сказал вдохновенным голосом: — Для меня великая честь вас завтра в бой повести, русичи! Простите, коль не прав в чём... Нынче же, по вечере, вельми рад буду зрить вас всех у своего шатра. За кубком русского мёду забудем ссоры! Верю, един народ русский! Един Боже!

— Русичи, за князя! Сла-ва-а-а!

— За Киев! Сла-ва-а-а!!

— За Русь!..

* * *

Всё это со своего берега видел Джэбэ-нойон. И чем дольше он наблюдал за лагерем бородатых урусов, тем более мрачным становился его взгляд, тем строже делалось доселе бесстрастное лицо опытного полководца.

...Ещё на выезде из орды он разделил свой тумен на пять равных частей. С одной из них, в две тысячи мечей, он умчался на северо-запад, к Великой реке, а четыре других отряда тяжеловооружённых всадников расположил у подножия сторожевых курганов, вдоль коих с незапамятных времён петлял протоптанный шлях.

По приказу нойона несколько усиленных разъездов поскакали широким веером к восточному берегу Днепра. «Семь кипчакских быков тому, чей соколиный глаз быстрее отыщет дымы урусов!»

...Стрела во главе сотни запылённых телохранителей-тургаудов подъезжал к раздольному, сверкающему в лучах солнца Днепру, когда с северного холма раздались возбуждённые крики нукеров десятника Хайлара: «Урус! Уру-ус!»

Джэбэ обжёг меркитской плетью коня. Через минуту угрюмый монгол натянул золочёный повод, окоротив жеребца над высоким береговым глинистым яром.

...На затравевшем песчаном берегу, возле огромной затонувшей кокоры[228], стояли урусы. Их было не более трёх десятков; все в длинных кольчугах и чудных островерхих конических шлемах, щелястые железные щитки которых скрывали глаза и верхнюю часть лица воинов. В руках одни держали щиты и короткие копья, другие — боевые топоры и чёрные от воды вёсла.

Закрываясь перстатыми металлическими рукавицами от слепящего солнца, они вглядывались в степной безбрежный простор. Узрев в лоснящихся клубах пыли не союзников-половцев, а крупный военный отряд незнакомого племени, лазутчики споро погрузились в осевшие в воду челны и, пробороздив кормою землю, оторвались от берега. Стремнина быстро отнесла лодки на безопасное расстояние, и гребцы, навалившись на вёсла, резво заскользили к родным кострам. С вражеской стороны их догоняли глухие на воде гортанные выкрики плосколицых чужаков и ретивое ржание дотоле не виданных русичами низкорослых, гривастых и мохноногих коней.

...Джэбэ-нойон, исчерна-смуглый от зноя, узкими немигающими глазами долго смотрел вослед уходящим челнам, и в его сверкавшем ядовито-чёрном взгляде не было милости к сему народу.

* * *

Шёл третий день, как лёгкая походная юрта темника была разбита нукерами на левом берегу полноводной реки... а большие, под белыми парусами ладьи «хрисанов», похожие не то на отъевшихся по осени уток, не то гусей, плотно увешанные по бортам червлёными щитами, продолжали всё прибывать.

Дальний берег теперь кишел вооружёнными людьми. И там, где недавно паслись пятнистые олени и летучие стада сайгаков, теперь росли как грибы боевые становища урусов и пёстрые шатры кипчаков, обозы которых тянулись по равнине нескончаемым потоком, упираясь друг другу в хвост, и везде, где появлялись урусы, над местом стояния их дружин поднимались на высоких шестах не виданные прежде монгольским глазом знамёна. «Ойе! Не об этих ли “вера”... говорил раб Субэдэя — бродник Плоскиня? — рассуждал Джэбэ, подбрасывая из плетёнки в огонь прокалённые солнцем сухие лепёшки кизяка. — Неужели и вправду сбываются предсказания старого багатура, и наши светлые дни превратятся в ночи, а наши ночи обернутся кромешным мраком?»

...Ночами, запахнувшись в косматую медвежью доху, нойон лежал на уступчатом взлобье мелового кургана около костра и всматривался в смуглую степную даль. Там, за Днепром, мерцали далёкие оранжевые, малиновые, жёлтые огни неприятельского стана. Огромная, скрытая прозрачным саваном ночи степь дышала, двигалась, говорила — словом, жила своей неведомой жизнью. Тревожные густые тени пробирались через сонные овраги и лощины степи, кто-то тяжко хрустел прибрежным песком, где-то трещала под конским табуном, спускавшимся к водопою, камышовая непролазь...

«Урусов и вправду много... — задерживая взгляд на алом солнце, застрявшем по ту сторону ветвей поваленного дерева, подвёл черту Джэбэ. — Они велики ростом, как их широкогрудые кони, сильны и хорошо вооружены. Если они все переправятся на наш берег... нам не разбить их тремя туменами. Хрисаны рассеют нас и подавят, как саранчу... Одна слабая надежда на их междоусобную вражду. Их войско подобно могучим буйволам, которые бредут по равнине в разные стороны. Мы же обернёмся волчьими стаями... и загрызём их поодиночке. Но прежде следует испытать хитрость Барса с Отгрызенной Лапой».

Хитрость сия заключалась в обмане — обычном для монголов военном приёме[229].

Одноглазый Субэдэй вновь при помощи коварства пытался расколоть противника, лишить его сил союзников ещё до решающей битвы. Этот трюк не раз «выстреливал» в пользу татар. В последней схватке он помог разбить и вырезать стойких горцев-аланов на Кавказской равнине... Стоило попробовать ещё раз.

...Был второй день стояния на Днепре, и второй день с восточной стороны дул нескончаемый суховей. Буйно поднявшаяся трава начала чахнуть и клониться к земле.

Садясь верхом на коня, Джэбэ взглянул из-под ладони на солнце, и оно — беспощадное и злое — показалось ему сверлящим всевидящим оком Субэдэя, подгонявшим всех.

В окружении своей свиты и двух десятков тургаудов темник выехал на обрывистый берег. Днепр, задёрнутый тающей просинью, в этот час был подобен тусклой слюде, расплавленная лава которой лениво текла на юг.

— Вон они, о Храбрейший! — указал плетью тысячник Гемя-бек.

Действительно, несколько юрких осмолённых лодок, как щуки в поисках плотвы, сновали туда-сюда вдоль левого, «татарского» берега.

Снизу живо увидели густую угрюмую цепь всадников, и кто-то на вёслах зычно гаркнул:

— Эй, вы! Чаво рыщете по Руси! Какого х... надо вам тут?!

Толмач Плоскиня, сопровождавший нойона, поспешил перевести на кипчакский обрывки слов, долетавшие с ближнего челна.

Бродник кожей почувствовал скрытую ярость свирепого монгола, раздражённого собственным бессилием, дерзостью русских, их бесшабашным ухарством.

— Наш повелитель... Великий Чингизхан шлёт вам поклон! — хрипато отвечал Плоскиня. — Есть ли средь вас хто зело силён и родовит, шоб держать слово с прославленным Джэбэ-нойоном?!

— Мы-ть... мастеровые! Наше дело малое — переправу ладить! — откликнулись на корме. — Да токмо князья наши причалили сюда не для того, шоб челом бить вашему пугалищу Чагонизу! Передайте свому ироду хану... шоб он, окаяха, убирался прочь со своим скопищем восвояси... и боле никогда не совался сюда! А ты-то сам... чьих будешь?! Никак, из наших?..

Сглатывая полынный ком в горле, промолчал бродник. Не посмел раб, клеймённый татарским тавром, перевести и эту дерзкую непотребу, зато нашёлся с другими глаголами:

— «У нас князей хватает... Засылайте ваших послов. Оне с вами ужо догутарятся».

— Поганые псы... Не знают, с кем говорят. Они ещё пожалеют жестоко... о своём грязном лае... — сквозь стиснутый частокол крепких зубов глухо прорычал Джэбэ и, мстительно глядя на светловолосых урусов, которые усердно гребли, борясь с течением полноводной реки, наотмашь стегнул плёткой Плоскиню: — А ты, тень ничтожной собаки! Ты, раб... всё ли верно перевёл мне?..

Змеиный взгляд монгола парализовал бродника. Тёмная, слепая сила хлынула из этих узких, как ножевые порезы, глаз. Окатила изнутри леденящим потоком.

— Твой рано радуется, урус, что увидел свой братья. Я вырву сердце у главный конязь и заставлю твой сожрать его на их глазах.

Джэбэ вдруг хрипло рассмеялся и, похлопав плёткой пленника по плечу, по-дружески кивнул:

— Мой верит... Твой не врал!.. Твой любит монгол!..

* * *

...Там же, на берегу, не покидая седел, быстрый на решения нойон выбрал по числу пальцев на руке пятерых нукеров и одного кипчака-толмача и приказал им немедля отправиться в стан русских. Они должны были встретиться с главным киевским князем и убедить его в том, что монголы хотят «вечного мира» с урусами и желают покарать лишь зловредных половцев, сотворивших им немерено зла.

Обречённые на суровый приём русских князей, а возможно, и на гибель, желая спасти свои жизни, но одновременно страшась лютого гнева своего безрассудного темника, нукеры заёрзали в сёдлах, заизвивались, как попавшие под железный зуб кетменя[230] черви.

— Ойе! Повелитель Степи! Защита нашей жизни! — наперебой защёлкали языки. — Чёрная шерсть от мытья не побелеет!

— От того, что будем твердить «халва», во рту слаще не станет! Что говорить с этими презренными псами? Лучше прольём их кровь! Выпустим им кишки!! — страстно и искренне доказывали нукеры, надеясь на благоразумие господина, стараясь ему понравиться своей храбростью.

— Айя! Зачем слушать шакалов?

— Я тоже так думаю, братья... — тихо, но твёрдо, прикрыв свои жгучие смоляные глаза медными веками, согласился Джэбэ. — Вам, смелым ястребам, лучше один раз увидеть конязей, чем сто раз услышать о них. Ну?! Что прикусили свои языки, бесстрашные барсы?! У нас говорят: «Храбрец умирает один раз, а трус — тысячу!» Говорят и другое: «Хорошего коня узнают но его скоку, наложницу — по её страсти, а воина — по его делам»... Или вы, трусы, предложите мне сделать это за вас? — Темник, закипая негодованием, злым клокочущим голосом крикнул: — Отвечайте, а не то я сам вырежу ваши языки!

— Да защитит тебя Небо! — взмолились нукеры.

— Да не прикоснётся к твоему телу ни болезнь, ни пылинка! Останови это безумие, нойон!

— Нет! Мы сами отправимся к урусам! Что без тебя будет с нашей ордой?

— Что станут делать волчата без своего вожака?! Урусы сдерут с тебя шкуру!

— Довольно, брат. Оставайся. Я еду с ними.

Джэбэ резко повернулся, вспыхнул глазами. Слова принадлежали начальнику татарской тысячи Гемябеку — испытанному битвами и походами воину.

Рука, поднятая с плетью, опустилась, с узких бронзовых губ полководца слетело:

— Будь по-твоему, тысячник. Это передашь главному конязю урусов.

Нойон отвязал от своего седла загодя приготовленную тугую скатку белого, как снег, войлока — знак чистых помыслов — и ханский богатый колчан с крепко связанным пучком красных стрел — символ единства и мира.

— Я верю в тебя, Гемябек. Возвращайся с хорошей вестью. Бай-артай! Урагш![231]

...Семеро монголов и один кипчак спустились по сыпучему откосу яра к берегу и дружественными жестами подозвали шестивёсельный чёлн урусов, который (после кратких переговоров) забрал монгольских послов.

Замерев в седле, как каменный идол отгремевших эпох, долго ещё оставался на высоком, обрывистом берегу Днепра Джэбэ-нойон. Его глаза с восточным прищуром бесстрастно всматривались в курящуюся дымами равнину русского берега. Там, как и вчера, чернел многолюдный стан, на приколе стояли рядами с убранными парусами ладьи, выше по берегу вереницы повозок с задранными кверху оглоблями; над высокими шатрами князей порывисто извивались и трепетали на ветру узкоязыкие вымпелы и стяги. На безбрежных кочевьях паслись тучные табуны разномастных лошадей и быков. Большие скопления пеших и конных ратников передвигались по степи, оставляя за собою бурые шлейфы пыли... И колко, слепя глаз, вспыхивали солнечные блики на шлемах, латах, щитах, сбруях, секирах и прочих металлических звеньях оружия.

На западном рубеже небес меркли краски, неослабевающий суховей стабунивал чёрные косяки туч. Свет медленно угасал, а вместе с ним умирали тени, и всё окрест становилось пепельным, немым и безжизненным. Надвигалась ночь. Ночь, которая должна была стать решающей для монголов.

...Джэбэ резко ударил пятками застоявшегося жеребца и понёсся неистовым галопом с того места, где словно заколдованный простоял не менее двух часов. Его юрта, с которой он не сводил глаз, темнела впереди на холме, подернутая дымчатой замшей прозрачного вечера... И вдруг на неё чудесным образом упал пробившийся сквозь толщу облаков последний закатный луч, и безликая юрта кочевника неотразимо расцвела, как некая сказочная, перевёрнутая вверх дном золотая пиала, окрашенная кровавым цветом.

ГЛАВА 17

…Но не только для монголов была решающей эта роковая ночь. Ещё более определяющей она являлась для русского войска.

В ту ночь решалась дальнейшая судьба земли Русской. В тот день Святой Руси был брошен вызов Востоком. А уже на следующий воды реки Калки сделались алыми от крови героев. Тогда же русский меч впервые познал сплочённую мощь и сокрушительный натиск татар, а передовые авангарды Великой Орды — необычайную стойкость и крепость русского духа.

* * *

...Ночь просквозила в душевной маете и твёрдой молитве; к бочкам с мёдом никто не подходил — не тот случай. Православная душа требовала строгой чистоты и особого настроя.

У походных костров звенели щемящие переборы серебряных струн. Гусляры-баяны, обратив свои взоры на восток, тянули проникновенными голосами былины и сказы о великих героях, богатырях, защитниках земли Русской.

Слушал у своих костров сказителя-песняра и Мстислав Мстиславич. Полуслепой старец Любомир, с заострившимся носом и ввалившимися висками, по зову души прибывший с ним из Галича, поднимал ратный дух воинов былями про времена стародавние... Но одна из них более других волновала душу Мстислава, перехватывала горло, сжимала тоскою грудь.

— Спой, отец, мою любимую... бывальщину.

— Всё бы ничего, князюшко, да к месту ли печаль разводить? — Любомир по-стариковски покряхтел, сбоку заглянул в задумчивую васильковую синь глаз князя, как бы ища поддержки. — Завтре сече быть грозной... Каково сие, княже? — с нажимом повторил он; длинные седые пряди снежными ручьями сбежали на молчавшие струны. — Надо ли?

Князь посмотрел в глубоко запавшие глаза старца; в них отражались тысячи костров русских дружин.

— Надо, отец... надо, — пасмурно улыбнулся князь, а сам подумал; «Кто знает, быть может, завтра Русь взойдёт на свою Голгофу».

...Иссушенные временем пальцы гусляра бережно оживили звонкие струны. Старик вдохновенно пел надтреснутым голосом о смелом походе Игоря Святославича[232] на половецкие скопища... сказывал о склоках князей, о чёрной пагубе из-за сего без пользы храбрых русичей... о том, как эти раздоры и свары «отворяли врагам врата на Русскую землю...»

Мстислав, накинув на плечи красный чекмень, подбитый чёрным соболем, скрывно поглядывал на своих дружинников: в их суровых глазах страха не было, но дневали тревога и ожидание; у других в застывших зрачках роились алыми пчёлами огоньки, и нельзя было понять — печалятся их глаза или тлеют ненасытной жаждой грядущей битвы.

Мрачен и угрюм был лик Степана Булавы. Скроенный из желваков, в освещении пламени костра он напоминал Перуна — древнего славянского бога грома и молнии. Остроконечный шлем из воронёной стали оттенял бронзовое лицо старого воеводы, руки которого сжимали рукоять отточенного меча.

...Но всех их, слушавших печальную песнь о полку Игореве, объединяло одно: «Не такой ли бедой грозит и сейчас несогласие и взаимная ненависть князей... и не погубят ли эти распри и вражда великое русское дело — защиту родной земли?»

Думал о сём и Мстислав, склонив буйну голову на грудь, глядя на богато расшитый женой-любушкой кожаный оберег, коий держали его крепкие пальцы. На высокоскулом твёрдом лице князя с упрямой складкой рта теснилась досада: «Ужель и вправду никогда не бывати моей заветной мечте — увидеть Русь не разрозненной, а единой?..»

Ныло сердце и оттого, что не дождался он в Киеве порученца своего — Савку-сокольничего. «Зело худо дело! Дрянь! Поутру за Днепр идти... сгребать с земли нечисть языческую... а у дружины моей нетути стяга главного. Ярое Око — как без его защиты?»

С губ князя так и просилось тяжёлое, как чугун, ругательство: «Сукин ты сын! Где ж тебя черти носят?! Постельничим быть тебе! Ночные горшки с дерьмом выносить, а не сокольничим!»

Мстислав подёргал русые кольца бороды и озабоченно спросил себя: «А коли Таисия не поспела?.. Да нет же, быти такого не может! — Он был уверен: помнит о нём любимая... День и ночь, не покладая рук, она, горлица, выполняла его наказ. По жжёной бронзе его щёк к подкове усов скользнула тень улыбки. — А как иначе? На то я и муж, а она — жена моя верная».

— Не дашь ли отдых себе, княже? — Собравшийся ко сну воевода тронул за плечо Мстислава. Тот не ответил, продолжая заворожённо смотреть на сочный рубин углей.

Воевода ещё постоял чуток у костра, подоткнул носком сапога откатившуюся в траву малиновую головню и... всё поняв, тяжёлым, враскачку шагом направился к шатру.

...Редкие в чёрно-жемчужном небе зыбились звёзды. Из-под брюхатого нависа туч сквозил ветер. Над Днепром тянулись седые космы тумана, точно разматывалось где-то за горбатым косогором ведьмино веретено; а сердце князя продолжало выстукивать ратную молитву:

«Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твоё, победы на сопротивные даруя и Твоё сохраняя крестом Твоим жительство. Ущити, Отче, раба Твоего Савку. Способь ему в стан наш доставить Святую хоругвь — Ярое Око! Ущити, Владыко, дружину мою на все четыре стороны. Не оставь, благослови рабов Божьих, идущих на смерть во имя веры Христовой и границ русских.

Защити и меня — раба Твоего грешного... Укрой золотым щитом от сечи, от меча булатного и калёной стрелы... Да будет тело моё крепче панциря...»

Вихрастые языки пламени в дозорных кострах продолжали свой танец. Кони хрумко щипали траву, нервно переступали ногами, вскидывали головы, торочили уши, прислушиваясь к свистящему лязгу гулявшего по точильному камню булата.

Огромный, в семь вёрст, стан русских и половцев дышал кизяком и горькой полынью, душным лошадиным потом, речной сырью и влажной прелью прошлогоднего камыша.

* * *

Не было покоя и на левом берегу Днепра. Всю ночь Джэбэ Стрела так и не смог сомкнуть глаз. Мрачные думы, предсмертные обрывки речей, знакомые и забытые лица... молнии сверкающих мечей мерцали пред его взором... Внезапно он закипал бешенством: начинал исступлённо раскачиваться туда-сюда, скрежетать зубами и готов был засунуть в рот кулак, чтобы не завыть, как волк, на луну... В висках стучала кровь, в душу закрадывались гнетущие мысли: «С этих времён предстоят тяжёлые битвы с урусами, сильными воинами... Эти не бегут... сами ищут боя. Победа над ними будет очень трудна! Будь осторожен, Джэбэ! Вся твоя слава может померкнуть. Проиграешь урусам — кто вспомнит твои победы в Китае, в Хорезме и на Кавказе? Слава любит лишь сильных! Уже завтра ты узнаешь свою судьбу: либо глаза твои выклюют вороны, либо имя твоё вновь будет грозно греметь по равнинам, а в Золотой Юрте Кагана, как прежде, будут с почётом приветствовать великого батыра монголов, отнявшего золотой шлем у Мастисляба...»

Но, как ни пытался обуздать свои предчувствия нойон, тревога не покидана его. И когда его блуждающий взгляд «без пути» задержался на копье, он вдруг почувствован, как что-то острое упёрлось в горле и перехватило дыхание...

И вновь он начинай гадать[233]: бросал на круторогий буйволиный череп конские зубы... или, поставив чистую баранью лопатку против света очага, внимательно изучал обозначившиеся на её поверхности линии и знаки... То, оставив это занятье, суеверно прислушивался к камланию[234] блекотавшего магические заклинания шамана, к рокочущему голосу его бубна... и просил у бога войны Сульдэ победы...

Все предметы в юрте были отчётливы и преувеличенно реальны. Это впечатление было знакомо Джэбэ; по опыту он знал: так бывает, когда не спишь всю ночь перед боем.

Однако нервы были натянуты не только у него одного. Все напряжённо вслушивались в голоса ночи, но тишина стояла непроницаемая, слышно было, как нудились кони, точно их жалил паут.

...И когда кто-то перед рассветом сипло запел:

Не видать тебе, воин, зелёных равнин родного кочевья,

Влечёт тебя твой путь в долину Белых Костей...

свист плётки и накалённый голос старшины обрубил:

— Хватит скулить, Ундэр! Заткни глотку! Накличешь чёрную птицу беды, Джэбэ прикажет удушить всю нашу сотню.

* * *

Не напрасны были опасения... Сотник Хук-Хото как в воду смотрел.

Небо ещё сверкало звёздами, когда у кургана послышались крики и топот коней.

В покои полководца с донесением вошёл тургауд, но в ответ получил пылающий гневом взгляд, будто огненная стрела обожгла щёку.

— Прочь с дороги! — Нойон яростно оттолкнул от дверей часового, сверкая глазами, стремительно вышел из юрты... А от дальних сторожевых костров уже летела камнем чёрная весть:

— О, великий хан! Великий нойон! У нас дурная, горестная весть! Го-о-ре-еП Мы потеряли бесстрашного льва!

Три всадника, звеня доспехами, спрыгнули с храпящих коней. Бросились ниц перед Джэбэ. Часовые, подхватив под уздцы осатаневших от бешеной скачки лошадей, спешно отвели их в сторону.

— Кто вы? — немигающий взгляд впился шипами в гонцов.

— Мы нукеры шестой сотни из тысячи Гемябека, Храбрейший...

— Где он сам? Вернулся? Почему молчат ваши языки?! Где мои послы?!

— О, великий нойон! Прежде чем ты велишь сломать нам хребты... дозволь сказать...

Седоусый нукер дрожащими руками положил перед ногами полководца чумазый от крови и налипшего песка кожаный хурджин[235].

— Что это? — глухо спросил Джэбэ, и голос его чуть дрогнул.

Вместо ответа гонец достал из сумы запёкшуюся в бордовом студне, посинелую, с чёрной жилой на горле голову Гемябека. Смерть выплеснула всю жизнь из смелых глаз тысячника, оставив лишь застывшую муку в мёртвых зрачках.

— Кто-о?! — Джэбэ рванулся вперёд. — Кто?.. Кто посмел? Кто убил его?

— Урусы!

— Нет... Нет!.. — Джэбэ, словно безумный, отшатнулся от страшной головы. И, уже не глядя на гонцов, вопросил у хмуро светлеющего неба: — Как?! Они посмели изрубить в куски моих послов? Моего бесстрашного верного льва Гемябека... Как?..

И вдруг, дико завыв, так, что привязанные к приколам кони шарахнулись кто куда, он стал хватать из костровища горстями ещё горячий пепел и посыпать им голову. Скрюченные в отчаянии пальцы комкали искажённое мукой лицо, ногти обдирали скулы... Темник прилюдно сбросил с головы корсачий треух, набросил на шею пояс[236].

— Я им отомщу за тебя, Гемябек! Жестоко отомщу!

Кровь текла по бронзовому лицу, смешиваясь с седой перхотью пепла.

— О, Сульдэ! Ты — не знающий пощады к врагам! Ты спасёшь от позора праведных и покараешь виновных! — рычал Джэбэ. — Ты накажешь презренных бородатых псов. Слышите вы, мои храбрые багатуры: урусы и кипчаки изрубили моих послов! Они плюнули на Золотой шатёр Великого Чингизхана! Эти нечестивые свиньи презрели наши дары! Будет ли это терпеть меч монгола?

— Уэй! Уэ-э-эй! Веди нас на этих собак!

Яростный рёв заглушил нойона и прокатился гремящим эхом по сонной долине. Джэбэ продолжал зычно кричать гудевшему скопищу, потрясать сверкающим мечом в сторону Днепра, а к его кургану стекались всё новые и новые конные отряды из отдалённых становищ, пробудившиеся от оглушительных криков и решивших, что битва уже началась.

— Мы вырежем их города! Накинем аркан на шеи урусов! Ойе! Бросим в кибитки нашей чаушей их баб!

— Теперь мы видим и без шаманов! Для монголов настала счастливая Луна! Веди нас! Наши копья и стрелы жаждут их крови!

* * *

...Утром, в пунцовый рассвет нарождающегося дня, пронеслась над станом русских дружин чета резвокрылых кречетов. В той стороне, где истаяли стрелами птицы, дрожало пурпуром огненное зарево, надкушенное чёрным войлоком непроглядных туч.

Очнувшаяся от забытья Дикая Степь, как пиала, до краёв налитая тишиной, таила в складках балок тревожный отсвет накипающего дня. И странно было ощущать в эту весеннюю, цветущую пору печаль и тлен увядающей осени...

И вот... грянуло! Взревели турьи рога и боевые трубы дружин. Гордо и грозно поднялись над полками красные, золотые, белые, чёрные стяги; поплыли над щитами и шлемами святые хоругви Руси.

Тут и там загрохотали литавры дружин. И сердца русичей застучали под стать им: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Крики команд, ржание и храп почуявших близкую сечу коней... Напряжённые голоса, обрывки недоговорённых молитв: «Спаси, Боже, души наши...»

И снова суровый рык воевод, сердитые замечания старшин панцирников и бряцающий гул кольчужных построений. Витязи едва успели расцеловаться и попрощаться с друзьями, с которыми, один Бог весть, увидятся ли вновь...

Рати переправлялись на другую сторону тремя густыми неровными колоннами. Шли, подбадривая друг друга шутками, но без песен и лишнего шума. Косогоры вражеского берега угрожающе молчали.

Переправа пешцев вершилась и на ладьях, и посредством связанных мастеровыми меж собою сотен челнов, и бродом в районе Хортицы. Вода там кипела бурым взваром под тысячами копыт русской конницы... Шлемы, кольчуги, копья, щиты, знамёна, хоругви, гривы, боевые плащи, доспехи, конские сбруи, бурые от зноя лица, суровые, вглядчивые взоры из-под бровей. Голосов, кроме команд и сигнальных рогов, слышно не было. Всё заглушал шум реки, монотонный лязг железа, ржание лошадей, скрип повозок, хлюп и чавканье собственных шагов да трельчатый звон в ушах.

...За всем этим завораживающим действом под защитой плотных конных цепей своих тургаудов наблюдал Джэбэ-нойон. Но на сей раз ни один мускул не дрогнул на его вновь ставшем похожим на непроницаемую маску лице. Он продолжал пожирать взглядом накипающие силы противника, а в памяти колотились пропитанные страхом слова раба, доставившего в стан монголов голову тысячника Гемябека.

* * *

— Всё было сказано конязям, как ты велел, о великий нойон. «Нам вашей земли не надо, — сказал тысячник Гемябек. — Мы идём с мечом не на вас, а на подлых кипчаков — наших холопов и конюхов, кои предали своих хозяев! Вы же, достойные конязи, установите с нами мир и уходите с добром в свои пределы... Если же кипчаки вновь побегут к вам за помощью, бейте их, а обозы, скот и товар берите себе. Кипчакские собаки нам много зла сотворили... Слышали мы от бродников и хазар — и вам они много крови попортили! С вами же наш повелитель Чингизхан хочет мира. Знайте, конязи: вражды и крови меж нами нет».

— Что же урусы? — Чернильные, немигающие глаза Джэбэ пригвоздили толмача, язык которого разбух во рту, словно его укусила оса. Мысли, теснившиеся в его голове, не складывались в слова, беспомощно вихрились, как снежные хлопья. — Так что же урусы?!

— За них ответил главный хан половцев — Котян... — насилу разродился раб. — «Время татар и монголов закончено. Пришло время половцев и урусов!» — вот... вот были его слова.

— Что ответил Гемябек? Ну?!

— «Этот день, шакалы, вы можете праздновать на сём берегу реки... Но вам никогда не победить ту великую силу, что поднялась на Востоке! Дни ваши сочтены! Гнев Потрясателя Вселенной будет подобен смерчу!»

...Толмач снова тяжело задышал, силясь выдавить из себя вставшие колом слова. Он хотел крикнуть что-то в своё оправдание этому твёрдому, как кремень, человеку с тонкой чёрной косицей бороды за ухом, получившему над ним непомерную власть, но из горла вырывалось лишь жалкое судорожное мычанье.

— Выходит, так погиб Гемябек?..

— Да... и другие твои послы тоже... о великий нойон... — боясь смотреть в холодное чёрное пламя глаз Джэбэ, закончил раб. — Мне же была оставлена жизнь, чтобы я...

— Что же конязи урусов? — оборвал темник. Он был совершенно равнодушен к судьбе раба. Толмач был нужен ему постольку, поскольку в его ничтожной, трусливой, а потому лукавой душе скрывались важные на сию минуту знания. Когда же и они будут вытянуты, значимость этой жизни утеряет последний смысл, как пересохший арык.

— Вожди урусов грызутся между собою, как волки. Всяк идёт своим гуртом. У каждой рати свой вожак... верховного же хана над ними нет. Слышал: многие хотели бы, чтобы их полководцем был Мастисляб Удатный. Воинская слава его высока, как полёт орла... Но верь мне, хозяин, в стане урусов больше тех, кто ненавидит его... И клянусь, они никогда не прольют крови своих нукеров за его победу...

— Много ли нам ожидать сабель кипчаков?

— Сего не знаю, сердар... но уши мои слышали мал-мал на переправе, что главные силы их идут с севера левым — твоим берегом, господин. Кипчаки спешат соединиться у Хортицы с ордой Котяна и полками урусов. Теперь же жди конязя Мастисляба и конницу воеводы Яруна — они первыми будут здесь.

— Это всё? — Джэбэ глядел, как дрожали и двигались скулы толмача, как на впавших щеках вспухали и дёргались желваки.

— Всё, сердар. — Посланник упал в ноги нойону, принялся целовать пыльные сапоги; из сведённых губ вырвалось хриплое: — Не убивай раба своего, хозяин! Клянусь до конца дней моих... быть верным твоим слугой...

Ничего не ответил нойон. Глаза его протянулись узкими щёлками, как у сытого хищника. Жизнь этого бесполезного раба больше не занимала его. Выйдя из юрты, он навсегда забыл о нём, как сотни раз забывал тех, кто после дознаний и пыток по его приказу был втоптан в красный песок каблуками нукеров, задушен тетивой или разорван лошадьми.

...Одного лишь не забыл Джэбэ Стрела, подходя к своему скакуну: смуглый палец его провёл беглую черту возле своего горла.

Жеста этого боялись в орде все: так Великий Каган осуждал на казнь, так осуждали на смерть неугодных и его темники.

* * *

Первой форсировала Днепр и поднялась на вражеский берег галицкая дружина князя Мстислава Удалого. За ним крепкая, сбитая в рубках дружина волынцев и молодцы-ростовцы под предводительством пылкого князя Василько.

Следом, напирая с левого фланга, берег затопила половецкая конница, на хвост которой наседали конные отряды киевлян.

...Первое, что сразу бросилось в глаза перешедшим Днепр войскам, были три огромных круга покинутых монголами юрт. Сквозь закопчённые рёбра остовов были видны брошенные войлоки, шкуры, вытертые ковры, забытые в спешке торбы с рассыпанным зерном и мукой, груды бараньих и бычьих костей, а в кострищах — ещё тающая теплом зола.

Но не это приковало взгляды воинов и заставило смолкнуть весельчаков.

Десятки, сотни насаженных на колья голов взирали на них и точно предупреждали: «Помни, человек! Из этих степей ещё никто не возвращался... Гиблое место. Сей путь проложен мёртвыми, они его и хранят. Каждому на этом пути суждено потерять коня и сложить голову».

Здесь же, среди обглоданных костей, возвышались холмы из обезглавленных тел, облепленные чёрными тучами мух... Трупы валом лежали друг на друге в разбросанных позах, жутких и непристойных. Возле них была густо взмешена пропитанная кровью земля, истоптанная следами многих конских копыт и человеческих ног; глубокие вдавлины-шрамы на белёсых солончаках, оставленные колёсами кибиток кочевников, и трупы, трупы, трупы... От них уже сочился тяжкий, тлетворный дух мертвечины.

...Волынцы и галичане шли обочь, в нескольких саженях от погибших, поднимая на крыло чёрное воронье, сарычей и медноклювых, на пружинистых когтистых лапах могильников.

Бывалые воины шаг не сбавляли, накладывали крест и проходили прочь, не воротя головы.

Жадная до зрелищ молодость, напротив, ломала ряды, наплывала ближе к многоруким немым холмам, снимала шлемы, осенялась Божьим знамением и скрывно глазела на порубанную плоть с тем чувством тайного суеверного страха и животного любопытства, оное испытывает всякий живой, не «перемолотый» жизнью, к таинству мёртвого.

— Эй, шо рты раззявили, дармогляды! Шоб вам, желторотым, ни всходу, ни умолоту! Ужо успете смерти в глазницы заглянути... Чай, не проскочит безносая мимо вас. Тьфу, еть-то мать вашу... Сомкнуть ряды, жеребяты!

Молодёжь возвращалась, вставала в строй, ровно слепая, спешила уйти от увиденного и долго ещё берегла молчание, подавленно следуя за теми, кто за свою жизнь не раз побывал и выстоял на бранном поле.

— Однако наворочали, напластали, ироды!.. — круто повернувшись в седле к Мстиславу, тяжело выдохнул князь Василько. Их борзые скакуны шли дружно, ноздря к ноздре. — Чувствую, кони встревожены... Людям не по себе в этой чёртовой пустыни!

— Они воины. К чему твой вздох, брат? Забудь! Хватит принюхиваться. Войны от веку не пахли розами. Держать за мной! — сухо и властно приказал нагнавшей их свите князь и, вскинув в приветствии над сверкающим золотой насечкой шлемом правую руку в стальной перчатке, пустил поджарого жеребца машистой рысью вдоль выстроенных войск. Туркменский аргамак[237] князя (подарок тестя, половецкого хана Котяна) то и дело требовал поводьев, выгибал благородную шею, косил гранатовым глазом на седока, горячась, взлягивал, сверкая серебром подков.

Тысячи людей, закованных в броню и кольчуги, перетянутых ремнями, увешанных оружием, оглушили левый берег Днепра раскатистым «Ура-а!» — древним как мир боевым кличем русичей.

На глазах князя искрились слёзы, в которых отражались свинцовыми белилами рассвета пенистые облака, знамёна и стяги, багряные щиты и плащи, островерхие, как купола русских соборов, шлемы, усы и бороды его воинства, железные ряды которого растянулись на две версты, аж до самого взгорья.

Мстислав Мстиславич время от времени натягивал поводья, и для каждого полка ратников у него находились сокровенные слова.

— Волынцы-ы! Не посрамим славу наших отцов и дедов! Знаю, привыкли вы, богатыри, на чужбине далёкой врагов не считать.

— Ур-ра-а-а! — гремело ответное, грозовое.

— Галичане, братья мои! Верю, ежели и есть опасность в Дикой Степи, то не вам, витязям, избегать её!

— Князю нашему слава! Слава-а!!

— Ростовцы — доблесть и опора границ наших! Князь ваш славный Василько Константинович рассчитывает на вас! Орлы, оправдаем доверие!

— Ур-р-ра-а-а! Ур-ра-а!!

Ритмичные удары мечей о щиты оглушительным громом разнеслись по притихшей равнине, взвихрили коршунов с рябых склонов дальних холмов.

Галицкий князь окоротил резвоногого туркмена возле пёстрых скопищ половцев; углядел выехавшего вперёд воеводу Яруна, затянутого в червонный чекмень поверх даргинской кольчуги. Кожаный, с буйволиными рогами, малахай с волчьим хвостом вдоль спины придавал дикости его и без того грозному виду.

— Бог нам подмога! Сколько с тобою сабель, Ярун? — зычно крикнул Мстислав.

— Семь тысяч! — Половец оскалил зубы, поднимая на дыбы злобного нравом чёрного жеребца.

— Выступило меньше половины?!

— Знаю, князь! Этого недостаточно, чтобы перебить им хребет. Но на подходе ещё двадцать тысяч джигитов. Вай-е! Мы вырвем им глотку!

— Бейтесь за нас, половцы! — Мстислав вспыхнул синим пламенем очей. — Восстановите вашу честь, поруганную татарами!.. Что скажете, бесстрашные волки степей?

— Мы будем драться! — Выхваченная сталь голубым всполохом ослепила княжескую свиту. — Уже сегодня наши мечи напьются кровью плосколицых собак Чагониза.

Уродливая из-за сабельного шрама улыбка надвое рассекла раскосое чернобровое лицо Яруна.

Князь Мстислав бойким скоком въехал на меловую хребтину солончака. Конь, попадая задними копытами на глинистый сланец, оскальзывался, пружиня, наддавал на все ноги, храпел, но князь в надёжной посадке крепко сидел в седле.

Приструнив скакуна, Удалой охватил командным взором застывшие в ожидании рати. Полынный ветер с бескрайней приазовской степи трепал русые пряди его волос, ворошил пышную гриву коня.

Далёкий взор Мстислава Мстиславича бродил какое-то время по розовеющим гребням холмов, по тёмным долинам, по каменистым распадкам, по звериным тропам и где-то ещё...

В застойной тишине, сквозь стальную сизь оголённых копий, голос князя прозвучал напряжённо, рублено, стойко:

— Братья мои! Русичи! Впереди бой. Наш час настал! Кто бы ни появился из-за этих холмов, будем стоять насмерть! Ни пяди назад! Сыны земли Русской! Зверь из Степи хочет запугать нас своей лютостью. Вижу в ваших глазах тот же страх, что мог бы овладеть и мной... Бог весть, возможно, сему и суждено быть... Когда Правда — сгинет, а Вера — умрёт! Когда род людской оставят Надежда и Любовь. А зло восторжествует над Добром и разорвёт узы дружбы и клятвы верности. Может быть, да только не нынче! За нами идут Киев и Смоленск, Чернигов и Курск, Путивль и многие другие! Братья, вспомним клятву! Сегодня мы скрестим мечи с ворогом! Мы будем биться за всё, что вы любите под этим небом! За нашу землю! За могилы отцов! За наших жён и детей, чтобы они не стали рабами! Верю, что бой, коий мы дадим супостату, будет достойным нашей славы. Я, князь Мстислав Галицкий, зову вас на бой, воины земли Русской! С Богом!

Новое раскатистое, подобное обвалу снежной лавины «ура-а!» ознаменовало конец обращения к войскам прославленного князя.

Снова загрохотали литавры и протяжно, влекущим на битву зовом, взревели турьи рога.

Знаменосцы подняли выше пропахшие дымами прежних сражений гордые стяги.

Князь в окружении сверкающего лучистой сталью доспехов «летучего» ареопага галопом пронёсся вдоль всего строя в голову отряда. Его золотой шлем и сверкающий в твёрдой руке меч наполнили души воинов решимостью и боевым духом.

— Князю нашему... сам чёрт не брат! — радостно кричали друг другу латники.

— Защита наша — Мстислав Мстиславич — ни в чох, ни в грай, ни в волчью выть не верит!

...Следом полетели лающие команды: от воевод к старшинам-сотникам, от тех к десятникам... и стальные шеренги решительно тронулись в степь.

ГЛАВА 18

Не к сроку от зноя побурело, повысохло многоцветье. Равнина на многие вёрсты будто укуталась в жухлую прель вытертых шкур. Ветер лохматил, ворошил ворс этих «овчин», и там, где сквозила его текучая воздушная струя, трава прибивалась к земле, и на ржавом её загривке ещё долго змеилась темнеющая тропа.

...Обманчивая тишина стояла за могучей рекой, зловеще клонился на восток седой ковыль, и мрачно ворожили в сизо-опаловой полуде небес чёрные кресты стервятников. Но выбор, по воле судеб, был сделан...

Там, где прежде накалённая солнцем тишина звенела кузнечиками, а в затравевшем следе оленьего копыта звучал беспокойный призыв гнездившейся перепёлки, теперь всюду бряцала сталь идущих дружин, и горький ветер, оседавший на гривах боевых коней, не мог пробиться сквозь плотные заслоны щитов к желанной прохладе Днепра.

...От пеших цепей галичан отделился всадник. Конь под ним был широкогруд и быстр, растрёпанная грива чёрной бахромой развевалась на ветру. Вскинув руку с коротким копьём, всадник резво съехал с бугра, миновал балку, нагнал князя.

— Что скажешь, Булава? — Мстислав кивнул подъехавшему воеводе, ещё издали признав его по воронёному шлему и багряному с золотым шитьём корзно.

— Княже, не торопись отдать свою жизнь. Давай придержим коней. Куда ведёт сия чёртова дорога?..

— К славе! — Конь под князем нетерпеливо заплясал, приседая на задние ноги, а сам он, перевесившись на седле, крикнул воеводе: — Ты только за этим пожаловал?

— Окстись, брат! Не далеко ли уходим от своих? — Степан Булава озабоченно прищурил выгоревшие на солнце ресницы и строго воззрился на господина.

— Мы слишком долго добирались сюда, чтобы делить славу с кем-то ещё! — был категоричный ответ, и в следующий момент Мстислав торжествующе крикнул: — Вон они!

По знаку Булавы движение дружин было остановлено. Над полем зависла тишина. Взоры всех накрепко прикипели к красным холмам, из-за которых с двух сторон в тучах пыли показался враг.

* * *

Четыре конных отряда (каждый числом не менее тысячи) слаженно отделились от подножия холма и медленно, словно принюхиваясь к противнику, зарысили навстречу русским дружинам.

...Вот сквозь завесу пыли стали смутно видны морды коней и доспехи невиданного врага. Шлемы татар, как шлемы варягов, укрывали носы и скулы; на древках копий развевались пряди конских хвостов.

— Сомкнуть ряды! Плотнее! Ещё! Держать строй!

Команды воевод сыпались, как удары бича:

— Всем стоять на местах!

— Занять оборону!

Перед фронтом ощетинившихся копьями ростовцев пронёсся стрелой князь Василько в раскрылатившемся плаще; осадил коня возле группы воевод, окружавших Галицкого князя.

Ростовец сморгнул выбитую скачкой слезу, на солнце горел в его руке отточенный меч.

— Да разверзнется земля под копытами коней поганых языцев! Всем здравствовать! Мы держимся того же предначертания, брат?

Мстислав блеснул в ответ хищной улыбкой и громко отдал приказ собравшимся:

— Войско поделим на три рати. Левое крыло возглавит хан Ярун. Правое ты, князь Василько Константинович, со своими воями. Вы должны взять в оцеп татарву, да так... шоб ни один мизгирь[238] не ушёл из-под вас! Середину — клюв, стал быть, где стоит дружина моя, возглавит Булава. Не спорь, князь пред тобой! Двинешь волынцев и галичан лишь по крайности! Туда, где без выручки — смерть! Где нужен будет решающий удар. Постиг? А до того не моги!

— А ежли вражина нам в лоб нацелит?

— Ой ли... Но коли и так, тем краше: поганые сами подведут себя под мечи наших дружин. Тут-то мы и захлопнем ловушку.

— А где же будешь ты, княже? — напряжённо приглядываясь, наперебой спросили князья.

— Я буду там, где боле всего станет нужда в моём мече!

— Но это безумие! — шрам на лице воеводы налился жаром. — Негоже, князь! Ты должен быть...

— Там, где должен.

— Но...

— Со мной триста лучших мечей!

...Над полем прозвучал упреждающий сигнал тревоги. Гулкая дрожь земли оборвала споры. Татары ринулись в атаку.

Крылья развевающихся плащей конницы Мстислава затрепетали на ветру. Князь во весь опор мчался на левый фланг поддержать половцев.

* * *

Напряжённую дрожь безмолвной равнины взорвал боевой клич монголов:

— Кху-у-кху-у-кху-у-у!!

Глаза монголов, стремительно несущихся на конях, были полны безумной ярости. И Мстислав Удалой, к сроку приспевший к скопищам Яруна, видел, как содрогнулись и попятились при этом устрашающем рёве нестройные ряды половцев, уж не раз битых татарами.

— Удальцы! Джигиты! Волки степей! — Мстислав, горячо сверкая глазами, поднял призывно над головою меч. Сталь ярко вспыхнула на солнце. — Вы, кто не знает жалости к врагам! Не страшитесь Тьмы! Встретим их! Возьмём на мечи! За мной!

Не бросая больше слов, Мстислав вместе с тремя сотнями галичан как ветер понёсся навстречу татарам. Его золотой шлем и плащ, трепещущий, как алое пламя, были отчётливо видны в быстро сокращающемся буром просторе ристалища.

— Вай-е-е-е! — Ястребиное лицо Яруна исказила ярость. Исступлённо рубя плетью лягливого жеребца, он во всю меть понёсся за князем, увлекая за собой тысячи сабель.

Земля содрогнулась и загудела под копытами лошадей, хлынувших гривастым потоком в кровавую сечу.

...Сталь с оглушительным звоном вгрызлась в другую сталь, бешено застучала в смертельной сшибке, заскрежетала, высекая снопы искр. Раскалённый воздух огласился криками, воплями и ужасом вставшей на дыбы смерти.

Всё скрылось в заклубившихся вихрях пыли — будто свет солнца померк и на бренную землю сошла тьма. Отточенный булат разил плоть, вонзаясь в живое. Обезумевшие кони несли на своих взмыленных спинах порубанных седоков, волочили зависшие в стременах трупы.

* * *

...Отряды монгол разделились на полном скаку. Один схлестнулся с кипчаками Яруна.

Другой набросился на ростовцев князя Василько. А два оставшихся, вопреки планам Мстислава, ударили в центр.

Тысячи разверстых глоток взревели своё «кху-кху-кху!», другие выкрикивали имя грозного своего народа: «Монгол! Монгол!» И этот душераздирающий, истошный гик, усиленный громом копыт, зарокотал погребальным боем литавр и цимбал в душах русичей; сердца волынцев и галичан застучали, кровь забилась в висках во всё ускоряющемся темпе, доводя разум до исступления, до безумия, до беспамятства; ибо это и было его единственное страшное, но верное предназначение — сломить, запугать, растоптать волю и дух противника... То был знаменитый боевой клич татаро-монголов — «повелителей мира».

Саженей за триста кочевники на полном скаку вскинули луки и кучно послали по высокой дуге стрелы, от коих потемнело небо и казалось, словно среди ясного дня пересохшую степь косит безжалостный секущий град с острыми, как лезвие, железными градинами.

— Поднять щиты-ы! Стоять на месте!

...Тьма стрел с гулким, сводящим с ума перестуком обрушилась на шеренги волынцев в мгновение ока, делая их сомкнутые над головами щиты похожими на колосящееся спелым колосом поле ржи, стремительно выкашивая воинов, проворно и зло прореживая плотные ряды... Клювастые стрелы пронзали тела, как сыр! Но многие из них и не убивали, а лишь гвоздили, приколачивали людей к земле и оставляли на муки и риск — быть затоптанными в круговерти сечи своими же...

— Лучники! Стреляй! — прогремело за спинами ошеломлённых волынцев. Голос воеводы — Боже упаси! — рокотал, как набатный колокол. И за двести саженей он сотрясал так, точно рявкал над ухом.

Выбежавшие на передовую в лёгких кожаных панцирях и шлемах стрелки огрызнулись залпом взвизгнувших стрел. Свистящий шелест оперений и звенящий гуд отпущенных тетив на миг застрял в ушах. А новые стрелы уже легли на место прежних.

— Стреляй!

Свирепый рык Булавы сорвал с сухожильных тетив остроклювую стаю, жадную до крови. Она вышибала врага из седел, как зубы из дёсен; первые, рвущиеся напролом ряды точно срубили топором; в воздух взметнулись столбы пыли и земляного крошева. Обшитые железной чешуёй тулупы, треухи, шлемы, щиты и копья завертелись в кровавом водовороте атаки; долина огласилась дикими стонами и проклятьями.

...Но ни первый, ни второй залп лучников, укрывшихся за тяжеловооружёнными ратниками, не заставил повернуть татар вспять! Накатывающийся прибоем, сотрясающий твердь грохот копыт на миг перекрыл яростный рык Степана Булавы:

— Сомкнуть ряды! Держать стр-рой! Копья к бою! Первая цепь — на колено! Древки на рогатки! Упор в землю! Держи-ись! Вали их, браты! В мечи!

...Волынцы первыми приняли сокрушительный натиск татар; ещё мгновение назад переживающие столбняк страха, они внезапно ощутили, как страх этот (благодаря мужеству воеводы Булавы) столь же мгновенно превратился в отчаянную страсть тотчас схватиться с проклятым врагом.

— Отцу и Сыну!..

— Ур-ра-а!

Порывистый ветер подхватил златые хоругви, с которых на сечу взирала Святая Русь, и витязи, сцепив зубы, ринулись вперёд. С хрястом и рыком сшиблись грудь в грудь, сталь в сталь, звеня кольчугами, латами, нанося удары секирами, палицами, мечами, проламывая черепа кистепёрами, лязгая зубами и клокоча проклятьями.

* * *

...Туго пришлось и ростовцам. Встречный порыв татар был ужасен. Их конница гнала перед собой яростный спрессованный воздух, кромсая его всё тем же свирепым кличем: «Кху-у! Кху-у-у!» Как и волынцы, и галичане, ростовцы наблюдали неумолимо приближающуюся, всё сметающую на своём пути стальную волну.

Чёрные бунчуки, сверкающие полумесяцы сабель и мечей, изжелта-смуглые лица, перекошенные звериным оскалом; широкие скулы и рыжее пламя в узких глазах.

...Князь Василько Константинович против воли ощутил оторопь, подспудное желание кинуться вспять, расступиться на пути этого беспощадного лютого урагана. Но уже после следующего удара сердца он услыхал, точно со стороны, свой собственный крик, рвущийся из груди:

— К бою! Не потакайте страху! Отправьте этих тварей в небытие!

...Монголы бились со зверской исступлённостью, славя своих богов и Чингизхана, раз за разом их хищные кривые сабли и мечи вырубали из строя ростовцев, но и русичи были крепки и тверды в православной вере, сильны не числом, а доблестью, а уж стойкости им было не занимать. Спорым ратным ударом членил врага на куски русский меч, разваливал до седла парную рычащую плоть и, омытый дымящейся кровью, вновь взлетал к небу...

Но, как ни был высок дух ростовцев, конный неприятель, превосходящий числом, стал теснить обессиленные пешие рати. Не было среди них уже славного бойца Ратибора, не было Быстрокрыла и Макария Белого, не было Никиты и Твердослава, Евстафия Свернигора, Захария Железного Кречета... как не было и многих, многих других богатырей Ростова, геройски сложивших головы за это безымянное, пропитанное кровью волчье поле.

...Всё это видел князь Василько, да мечи его конной дружины не могли дотянуться — помочь пешцам.

— Кху-у! Кху-у-у! — сверкали голубым ливнем клинки монголов.

— Урагш! Урагш! Хош-халь![239]

Стрелы разлетались веером над шеломами ростовчан; выклёвывали глаза, цвиркали по кольчугам.

— Брешешь, га-ад! Отцу и Сыну!.. Руби их, сук!!

— Умрём здесь! Но не отступим! — бурлило по рядам.

...И вновь сшибаемая сталь, оглушительно лязгнув, бешено застучала, заскрежетала, зачакала, как в кузнице у чертей. И снова расклиненные, обезглавленные, надрубленные тела стали зависать, падать под копыта осатаневших коней.

Золочёная кираса сделалась рябой от разбрызга алой росы, белый плащ был дран и рассечён в двух местах татарским копьём, когда меч Василько наотмашь срубил у нападавшего плечо по самую ключицу... Князь успел краем глаза подхватить затухающий взор монгола, остекленевшие глаза которого слепо таращились в тусклую латунь азовского неба. Застрял в раскалённой памяти Василько и сам след его страшного удара. Булат-меч срубил мясо с рёбер, под решёткой которых дёргалось сердце, толкая по жилам кровь...

* * *

...Земля испуганно содрогнулась и загудела под сотнями лошадей, когда князь Мстислав Мстиславич повёл за собой в кровавую сечу половецкие скопища.

Сам он давно горел лихорадкой схватки. Его белый конь с гранатовым огнём в глазах рвался чёртом во весь опор, ляская зубами о трензеля, с каждой откинутой саженью приближаясь к летевшему навстречу врагу.

Чёрный клин конницы татар, бегло разворачивающийся в галопе, огласил ристалище звериным рёвом, над шлемами вспыхнула стальная щётка мечей.

...Сквозь режущий свист в ушах Удалой краем уха услышал нарастающий за спиной топот половецких коней.

Первая стрела злобной осой тягуче просвистела над его головой. Следом её нагнал целый рой чернопёрых подруг. Рядом чмокнуло. Дико зареготала лошадь. На миг обернувшись, князь выжег в памяти клеймо увиденного: угорский конь младшего воеводы благоверного Бориса, задрав окровавленную морду, со всего маху опрокинулся через голову, вырвав из стремян седока. Оглушённый Борис даже не успел укрыться щитом. Его тут же растоптали каменные копыта несущихся следом коней.

— Да пребудет с нами Бог! — Прямой меч накренился вкось, замерев над прижатыми ушами несущегося коня. — Сметайте поганых! Бейтесь до последнего вздоха!

...Мстислав в слепящем сполохе мечей и щитов выхватил из несущейся на него лавы перекошенное ненавистью лицо в меркитском шлеме: оскаленный рот, налитые звериной лютостью глаза.

Гранёный «лепест» копья с убойным звенящим скрежетом скользнул по щиту князя, и в следующий миг... монгольский конь понёс прочь обезглавленное тело.

— Это вам за кровь русскую!

Следом меч князя раскроил голову тургауда, вихрем наскочившего на него.

— Это за Веру нашу! Чтоб неповадно было!

Конь Мстислава встал на дыбы, сшибся грудь в грудь с саврасым жеребцом татарского тысячника... Зубы их грызли друг друга, рвали гривы с лоскутьем кожи, обточенные, как речной голыш, копыта в мясо секли и рубили шкуру!..

Князь, поднырнув под руку могучего багатура, дал шпоры жеребцу... Меч, как акулий плавник, рассёк плоть и ушёл в чёрную мглу кишок, туго дрогнув на выходе алым языком своего острия.

...Вокруг всё грохотало, орало и лязгало! Всё смешалось, слиплось, сцепилось в грязно-бордовый, рычащий проклятьями ком; раненых и убитых придавливали всё новые тела — земля на глазах превращалась в копошащуюся, пульсирующую груду окровавленных тел. Под толчеёй лошадиных копыт отовсюду тянулись руки; пальцы корёжила агония, перекошенные рты рвал предсмертный хрип, и тот, кто срывался с седла в рычавшую, краснозубую киповень, уже не мог вырваться из этого ада.

— Береги-и-ись, княже!! — Воевода Ярун на скаку выпустил калёную стрелу в несущегося монгола, но наконечник звонко чокнулся в занесённый над головой Мстислава широкий полумесяц клинка.

...Князь крутнулся в седле, не успевая пережить увиденное. В кипящем сознании ахнуло: «Вот она — смертушка!..»

Но в ту же секунду мелькнул краем меч Сергуни Мельницы, и голова монгола слетела с плеч, хряснулась о землю, теряя каракитайский шлем; обнажился синеватый, выбритый череп с перерубленным мочалом тёмной косы.

В следующий миг сабельная круговерть отбросила галицкого князя от своего спасителя. Оглянувшись через плечо, Мстислав Удалой выхватил взором в чёрном пламени конских грив багряный меч Мельницы.

...Сквозь гвалт и лязг стали прорвался тревожный глас монгольского рога, сигналившего: «Отход».

Мимо обезумевших от крови воинов промчался на горячем скакуне татарский гонец. Припадая к разгривку скакуна, ловко укрываясь круглым щитом от летевших в него кипчакских стрел, он размахивал ханским рогатым бунчуком и запалённо что-то орал старшинам.

Насилу докричавшись, он ударил мечом плашмя по дрожащему мышцами крупу коня. Следом за ним, вырываясь из «кинжальной пасти» половцев, словно лохмотья войлока, полетели остатки татарской тысячи.

...Князь Мстислав Мстиславич не помнил, как вырвался из этих железных тисков. Противник был смят неистовым напором его витязей и яростью половцев и теперь мчался к спасительным холмам; при этом свирепо отбивался и снова в стремительном галопе уходил на восток.

ГЛАВА 19

…За всем этим наблюдал Джэбэ Стрела с вершины сторожевого кургана. Ещё на рассвете он поднялся со своими батырами на облюбованную им загодя высоту. Далеко и вольно раскинулась равнина — место грядущего боя. Отсюда на запад в двух днях пути лежал покинутый им левый берег Днепра, а на восток — крылатый, как бровь казашки, изгиб реки Калки.

Джэбэ видел, как его четыре отряда понеслись на урусов. Как Мастисляб на белом жеребце вихрем подлетел к половцам. Как повёл их со своими богатырями на тысячу Цэнхэр-хана... И как неуверенные в себе кипчаки на рысях выдвинулись за князем... как заклубилась над ними пыль, и по мере того, как всадники ускоряли скачку, их дикие вопли наливались злобой, переходя в сплошной рёв.

...Видел нойон и как оторвалась от общей цепи вторая тысяча багатура Мэргола и стремительно покатилась на дружину «малого» ростовского князя Василько... как вспыхивали сочным ослепительным блеском стальные шлемы, щиты и наконечники копий... Темник с вершины кургана следил и за тем, как тысяча Мунх-хана и тысяча Цогт-Цэя врубились в главную дружину врага.

Зрил он и то, как доблестно бились урусы, как яростно атаковали монголы и... как погибали его верные десятки, сотни и тысячи... Окутанные бурой пылью равнин, их души вместе с душами боевых монгольских коней улетали в безбрежную синь неба. Улетали и брошенные им на берегу Днепра юрты и скот, верблюды и кибитки с кипчакским добром... Всё это растаскивалось, развозилось, пожиралось и сгорало в кострах алчных половцев и урусов, превращаясь в чёрные маслянистые столбы гари, которые тоже мало-помалу исчезали в небесах, как истаивает в степи скорбный вой аульских женщин, оплакивающих своих погибших мужчин.

...Да, всё это видел Джэбэ-нойон, всё знал и... не испытывал сожаления. Потому как война — это смысл жизни монгола. Он не думает о грядущем... Каждый день монгол бьётся насмерть с судьбою, стоит ли ему думать о завтрашнем дне? Кочевник никогда не бросит копьё в костёр ради мира. Ведь мужественные предки завещали ему покорить весь мир! Война — победа и слава — животный страх врагов — вот радость и мечта монгола. Он скорее перережет себе глотку, чем поднимет пиалу хмельной унны за мир, потому что это будет означать для монгола одно — он пьёт за закат величия и славы своего народа.

Но не только это управляло сознанием Джэбэ. Его непроницаемый взгляд радовался и пожарам, и грабежам урусов... И то и другое отмечало роковые рубежи задуманного им с Субэдэем плана. Ко всему прочему, в этих дымах и пожарищах от стрел, копий и мечей монголов гибли и сами урусы, но главное... их сомкнутая в единый кулак сила мало-помалу разжимала свои железные персты. Пятна тьмы и света, зарева пожарищ на левом берегу Днепра и растянувшиеся на многие вёрсты обозы русских дружин красноречиво говорили ему, что надменные, алчные конязи сами шли в монгольскую западню.

* * *

Между тем план западни был прост: так поступает хитрая лисица, когда уводит от своего выводка в гиблые топи и непроходимые урочища свору зарвавшихся псов.

Номады умело делали всё, чтобы распылить силы русских дружин, притупить их зоркость; чтобы обозы их тяжелели день ото дня, а на затяжных привалах они объедались мясом и забывали о возможной опасности.

Совершая изнурительные переходы вглубь степи, ратники нередко вставали табором, и верховые из стременных[240] начинали хомутать и арканить быков и лошадей, которые бродили по пустынным долинам и взгорьям. Эти гурты скота и чахлые табуны старых, изъезженных лошадей со сбитыми спинами и ногами были пригнаны из татар-орды по приказу коварного Субэдэй-багатура.

...Монгольские чабаны стерегли стада, покуда поблизости не показывался враг; тогда пастухи вскакивали на резвых скакунов и исчезали, как тени в полдень, в складках холмов, присоединяясь к разъездам Джэбэ.

Русские дружины теперь продвигались разрозненными частями, зачастую не видя друг друга; при этом они продолжали всё более отдаляться друг от друга, теряясь в холмах и туманных лощинах.

— И на кой ляд нас погнали, як баранов, шукать во степе татарев? — скрипели у котлов ратники.

— Верно Калина гутарит, браты! — зло усмехался черниговский воевода. — Так, гоняясь за погаными, мы скоре до Лукоморья допылим, а гнездилища окаях не сыщем.

— Эх, до Киева бы возвертаться! — мечтательно протянул дюжий, с молодыми глазами панцирник. — За бабулины шанюжки... я дюже как заскучавши...

— Знамо дело, про какие «бабулины шанюжки» ты кручинишься! — заржали жеребцами за спиной молодого ратника. — Тебе бы только к жинке под сдобный бок, да на её «шанюжки», Бекеша! Какие тебе, к бесу, татаре?

— Га-га-га-а-а!

— Гляди, баба — кошка... хто погладит — к тому она и прыг на колены... Хто пригреет да набрешет какую дурь на ушко, к тому шмыг в постелю!

— Ха-а-ха-ха-а!

— И вправду, Бекеша, гляди в оба, кабы не свалялась твоя с кем. Охотников до её красы много, як блох на собаке.

— Цытьте! Дуроплёты! — воевода насыпался руганью на доброхотов. — О своих бабах пекитесь! Ишо в потёмках дело... с каких сторон ваших дур... кобели нюхають!.. А за родные стены и вправду сердце болит, робяты, — протянул воевода, дивясь про себя, что молодёжь в его дружине совсем перестала остерегаться степи — так по крайней мере заключил Глеб Кольчуга, цепко оглядывая беспечные лица Авдея, Секиры, Лукашки Стрепета и хваткого до веселья и жратвы Сидора.

— Твои бы слова, воевода, да Богу в душу, — оглаживая заскорузлыми пальцами лезвие двуручного меча, хмыкнул бывалый панцирник Устин. — Ужли князьям нашим нахапанного добра не хватат? Вона одного скота гля-ка сколь! От рогов и хвостов... шатра княжеского не видать! А всё мало...

— Да будя тебе скрипеть телегой, дядя! — смачно вгрызаясь в жирный шмат отварной убоины, возмутился Сидор и, зашвырнув обгрызенный мосол в степь, оживлённо продолжал: — По мне, так всё добре... Не поход, а забава. Дело на разживу пошло! И харч тебе шо ни день гарный, и княжий ошейник не давит, як в крепости. Ха, теперича все в новы овчинные тулупы оденемся, а из воловьих кож сапоги справим. Грех горевать, православные. Где ж эта татарская сила несметная? Быков половецких богаче, нежли татар. Одно худо, — Сидор вытер сальные губы рукавом, — зной томит, спасу нет. Хоть бы тучка аль дождик какой...

— Вот вы гутарите — татаре... — подёргивая меченной стрелой щекой, ухмыльнулся Устин и посмотрел холодными глазами на сидевших у медного котла: — А ведь ежли по совести... наши коники супротив ихних, вертлявых, уступят. Да погоди ты, не спорь, Сидор! И в скачке, и в выносе[241] их монголки шибчее будут...

— Зато оне в тяге дошлее и в сшибке лоб в лоб! — ревниво вставил Авдей.

— Да и луки у нас, чего греха таить, не чета татарским, — будто не слыша, продолжал Устин. — У косомордых стрелы дальнее летают. Помните, третьего дня со скольки шагов Христоню на марше чернопёрая насквозь прошила? Нуть, и?..

— Зато в ближнем бою нехристю не тягаться с нами! Ты сам-то, Устин, видал небось намедни, як киевляне Белогрива сошлись в топоры с ними. «Нуть, и?» — передразнивая собеседника, торжествовал Авдей. — То-то, як об стенку горох... Спору нет, тугарин напорист, но и русич норовом крут! Не из говна кован, не из соплей отлит...

— Так-то так, братья... да вот одно я в толк не возьму. Ужли татары не идуть рать на рать? Али убоялись силы нашей?

— Да оне её ишо и не шшупали... — мрачно заметил Кольчуга. — Все эти блошиные наскоки да целовки стрелами, так... безделка, баловство, ровно кошка в углу насрала...

— Ты шо ж думаешь, защита-Глеб?.. — Сидор выпучил свои светлые задиристые глаза на воеводу. — Нам да убояться их след? Не бывать сему!

— Не бухти! Страх, брат ты мой бычок, порой неплохой советчик быват, шоб победить. Ты уж поверь моим ранам да опыту.

— Да будя сердцем багроветь, воевода! Дозволь слово молвить, — напирал неунывающий Сидор. — Али не свои мы тут усе, черниговцы? Можа, помочь тебе чем? Я зараз...

— Отвянь. Ты помог ужо мне даве, як червяк рыбалю... Ну тебя к бесу! Дай мысль добить... Я вот какую думку кохаю, хлопцы... — Кольчуга отложил в сторону шипастую палицу и понизил голос: — Татарская западня всё это, не иначе...

— Да ну?

— Вот тоби и ну! — блестя зубами, оборвал Лукашку воевода. — Заманивают оне нас. Чую, сидят, бирюки, в засаде, зубы точат, а мы, как те теляты, бредём у них в поводу на закланье. Лёгкая нажива застит глаза нашим князьям.

— А вот волынцы и галичане так не думают! Русь пужать неча! Закалилась она в сечах, затвердела в славе! — запальчиво кинул молодой Бекеша и, краснея от напряжения, выдал: — Вона где их князья, не видать! Сколь вёрст до них? Один Бог знает. А мы плетёмся на задах всем на посмешище!

— Видать, Мстислав Удатный всю славу один решил сгрести!

— А тебя, Секира, похоже, ржа от зависти поедом ест? — крикнули с другой стороны котла.

— А хоть бы так! — Секира набряк белками, казанки его кулаков побелели. — Уж лучше смерть от меча принять, чем сдохнуть от жары в этой пустыне.

— Сплюнь, дура! Не каркаши тут! — поддержал воеводу суровый Устин. — Молодой ишо гавкать. Вусов вон нема... а туда же, вперёд батьки в пекло. Удалому надо — нехай прёть хучь на край света!

— А нуть, заткнулись все! Покуда уши вам на затылке не завязал! — Лицо воеводы отвердело, в нём жёстче обозначились камни скул и бугры желваков, как проклёпанные швы на броне его кованого щита. Он стал шарить взглядом по лицам ратников, точно собирался немедленно исполнить свою угрозу. И во всём его облике, мгновенье назад собранном, но радушном, проявилась жестокость и ярость. — Всё верно, — справляясь с собой, хрипло откашливаясь в стальную перчатку, продолжал он. — То-то и оно, шо князь Галицкий Мстислав Мстиславич от всех далёко ушёл. Не видать, не слыхать. Как бы беды не было. Приключись с ними шо — могила.

— Да откель татарве-то знати, где мы? Где смоленцы? Где киевские мечи? Чай, не птицы! Прямо-то только вороны летают...

— К беде нашей, — Глеб Кольчуга упёр в колени костяные кулаки, — эти ироды знают намного более, чем им след знати.

— А шо же наш... пресветлый князь Черниговский? Поверял ли ты ему свои мысли, брат Кольчуга?

— А то... — Воевода огладил ладонями короткую жёсткую бороду, поймав на перстах своё отрывистое дыхание.

— И шо же он? — Десятки глаз напряжённо смотрели на своего воеводу.

— То же, шо и все князья бают: у нас-де в гриднице киевской уговор промеж них был... Каждый князь идёт сам по себе со своёной дружиною... Нихто другому путя не перешибат. Хто бойчей да удачливей придёт наперёд к Лукоморью и возьмёт в мечи обозы татар-орды, тот по совести и чести должен будеть поделиться с другими князьями. Вот и весь сказ... А слово стольное княжеское, сами знате, крепче вериги.

— Нуть, а ежли беда?

— Вот и я о чём, братья... Выходит, станем мы умываться кровями... Другие рати руки не протянут. Не жди!

Что-то неудержимое и безрассудное поднялось и забухало в огромном теле Глеба Кольчуги, подымая его супротив княжеской воли... Но с твёрдых губ сорвалось обычное:

— Приказ для всех. Хватит у костра баранину чавкать да про баб лясы точить! Впереди ночь. Ставьте повозки в круг и начинайте городить тын... Бережёного Бог бережёт.

* * *

Такие настроения бродили в русских полках, но... Джэбэ Стрела не был бы сам собой, если б не знал о них. Его неусыпные, вездесущие лазутчики то и дело сообщали о малейших передвижениях хрисанов, а новые пленники из урусов через толмача Плоскиню подтверждали правильность его наблюдений о настроениях в станах врага.

Как опытный полководец, Джэбэ всё рассчитал до мелочей. Ежедневно отступая к берегам Калки, лавируя между растянувшимися по степи дружинами, он не упускал возможности напомнить о себе. Подожжённая по его приказу степь, вспыхивающие в ночи от огненных стрел повозки урусов оповещали нойона о непрерывных сшибках: о русском разъезде, угодившем в засаду, об угнанном табуне, о поголовно вырезанной партии бородатых хрисанов, отправившихся на поиски свежей воды...

Дикая Степь была превращена им, Джэбэ Стрелой, в каменные челюсти, медленно, но верно пережёвывающие кости и мясо неправедных. Однако настоящие «когти» и «клыки» монголы не торопились показывать. Временами летучие отряды татар внезапно возникали на гребнях холмов, бывало, бросались в сабли с вылетавшими вперёд половцами хана Яруна, но тяжёлых кровопролитных боёв не случалось.

Джэбэ-нойон выжидал, когда «зубы» челюстей окончательно завязнут в парном месиве уничтоженных дружин... И вот тогда оставшимся в живых урусам он, вместе с одноглазым Субэдэем, планировал дать настоящий бой и вдоволь напиться христианской крови, как прежде тумены непобедимого Властелина Мира упивались кровью мусульман... И так же, как миру дерзких мусульман, посмевших поднять меч на монголов, они оставят миру христиан обугленные развалины храмов и городов, пропитанные смрадом трупной вони.

...Бой сегодняшний был первым, пробным броском копья. Джэбэ не терпелось узреть воочию, на что способны хвалёные урусы, и ещё сильнее распалить боевой задор прославленного конязя Мастисляба, голову и золотой шлем которого он поклялся Субэдэю бросить к ногам великого Чингизхана.

* * *

...Бой, длившийся более трёх часов, подходил к концу. Противник был опрокинут и отдельными мелкими группами уходил в сторону Калки, спасаясь от мечей и копий русичей.

Преследуя врага, рванувшаяся было стройной лавой конница половцев рассыпалась, заметалась. Крайний отряд, а за ним и другие не удержались и, повинуясь зову крови, с воем и улюлюканьем повернули вспять — грабить, обирать убитых монголов, арканить их брошенных лошадей...

Меж тем передовые, в их числе князь Мстислав, всё далее отрывались от своих.

...Широка, беспредельна Дикая Степь, никем не измерена. Довольно в ней звериных троп и проследков... Но глаза князя — орлиные глаза, а чутьё его — чутьё льва. Такой, как он, и с завязанными глазами отыщет врага.

Внезапно сквозь стекло слёз, надутых ветром, он увидел перед собою высокий курган, а на нём молчаливую цепь всадников. Лучи полуденного солнца контрастно высвечивали каждую складку их синих длинных одежд, чешую железной брони, хвостатые шлемы и лепестковые наконечники копий. Воины — их было не меньше двухсот — сидели на низкорослых, крепконогих и долгогривых конях.

Среди прочих выделялся гордой осанкой стройный, весь покрытый стальными латами всадник. Молодой, с угрюмым лицом, чёрными немигающими глазами и узкой чёрной бородой, он восседал на высоком кипчакском жеребце.

Чувствуя запах близкой крови, скакун под ним заартачился, высоко задирая сизогубую морду. Джэбэ хватил плетью по дрожащим раздутым ноздрям. Конь заплясал, сдерживаемый сильной рукой господина, и, повинуясь узде, часто переступая, пошёл боком к обрывистому краю высоты.

...И тут их взгляды встретились. Взгляды двух непримиримых врагов. Мстислав Удалой вдруг почувствовал в этих непроницаемых змеиных глазах, перерубающих, как булат, встречный взгляд, смертельный вызов.

— Вон он, пёс! — Скулы князя зарделись, что гроздья рябины. — Ишь, смотрит как зверь! Морда тугарская! Братья, возьмём на мечи злодыгу! — Князь, вздувая жилы на шее, опалил своих молодцов взглядом. — Их на щипок больше нас! Не убоимся!

И, не бросая более слов, Удалой с места остервенело сорвался как ветер. Алый плащ и стальной шлем с золотой насечкой отчётливо были видны в бурой прорве степи.

— Алыб-барын![242] — Джэбэ оскалил по-волчьи белые клыки плотных зубов и вскинул копьё с чёрным конским хвостом на конце. — Урагш! Урагш!

Однако две сотни тургаудов за его спиной даже не шелохнулись. Вместо них из-за кургана, как камень, выпущенный из пращи, вылетел отряд монголов под предводительством тысячника Тынгыза и с диким воем помчался на русский разъезд.

...Одному Богу известно, как Мстиславу удалось вырваться из татарских когтей. Но, видно, крепки были молитвы суженой князя, любящее сердце коей ни на минуту не забывало о нём... А может, то был ангел-хранитель?.. Да только вовремя зоркая охрана углядела беду и, взяв в железное кольцо неистового князя, увлекла его вспять...

— Ты всё равно будешь мой... — На плоском бесстрастном лице затаилась зловещая улыбка; в подсинённых узких миндалинах глаз билась врождённая ненависть.

Утихла сеча. Русские, обременённые перегруженными повозками с убитыми и ранеными, отошли на свои рубежи. Полуденный зной, духота и мглистое марево дрожали над хрипатым, стонущим полем. На оловянной синеве неба загустели чёрные полудужья траурных крыльев стервятников. Их неслышные хищные тени заскользили по колышущемуся серебру неотразимо сияющего ковыля, усеянного трупами воинов и лошадей...

...Отряд князя Мстислава Галицкого давно исчез в лабиринтах ноздреватой равнины, но Джэбэ продолжал провожать его мысленным взором. Но видел нойон не спины русских витязей... Он кожей чувствовал ту огромную силу духа врага, которой была пропитана неведомая монголам христианская Русь.

Он вновь, как наяву, узрел тёмное золото развевающихся хоругвей и «хвостатые» треугольники пурпурных стягов, в мятежных складках которых грозно сверкали глаза главного бога урусов. На какой-то миг бесстрашному Джэбэ Стреле почудилось, что он даже слышит его строгий глас, парящий в воздушных стремнинах ветра.

— О, Великий Сульдэ! Путеводный беркут Военной Тропы! Не оставь монголов! — полководец воздел руки к багровеющему небу. — Если они все такие, как этот конязь Мастисляб... горе нам! Тяжело придётся Кагану... Это не дзиньцы и не кипчаки, это не персы и не арабы... Они выкованы из стали. О, Небо! Убереги нас. Знаю, ты даёшь победу своим детям согласно их мужеству. Я обещаю приложить всё наше усердие, чтобы поразить врага мечом бесстрашия! Разве кто-либо сможет устоять против ярости праведных сынов Чингизхана, отдающих свою жизнь за священные слова его «Яса»?! Клянусь: мы не изменим заветам предков! Мы будем убивать врагов везде, где их найдём, и будем гнать этих баранов под нож Потрясателя Вселенной! О, великий в гневе Сульдэ! Дай нам победу над хрисанами!

...Джэбэ тронул коня, начал спускаться с кургана. Время было соединиться с главными силами орды.

Ехавшие с его сотнями шаманы ударили в седельные барабаны, затянув заклинания:

Слушай, Владыка наш, Красный Огонь —

Галай-хан!

Отец твой — прочный кремень,

Мать твоя — закалённая сталь.

Тебе, пламенеющий, приносим мы жертву:

Жёлтое масло ковшом,

Белую унну пиалой,

Чёрную кровь рукой.

Принеси нам удачу,

Коням — силу и резвость!

Руке — верный и точный удар!

Победа воина — на острие его меча...[243]

ГЛАВА 20

Князь Мстислав Галицкий выровнял крепкой рукой ступь коня, сбивавшегося на рысь, продолжил объезд дозоров.

Ночь обещала долгожданную передышку от зноя. Колючий суховей тянул с татарской стороны. Небо хмурилось. Бельмастая луна ощупкой всходила на небосвод.

За обитыми железом повозками сумеречной лиловой синью дымилась равнина. Стоял тот предночной час, когда размываются очертания, краски, размеры и расстояния; когда ещё дневной отсвет жив, но тени умерли, всё окрест уже сделалось бледным, немым и безжизненным — кажется нереальным и зыбким; и даже запахи в сей час как будто утрачивали свою терпкость и имели трудноуловимые, приглушённые оттенки.

Да, так обычно бывает в предночной, задушевный час... но только не на поле брани, где каждый аршин пропитан кровью и стоном.

...И чем больше князь объезжал застав и «покоищ»[244], тем крепче суровел его взор, тем жёстче твердело лицо — притихшая равнина, изглоданная, изрытая сечей, набухшая мукой и чёрной немочью, хрипела предсмертным вздошьем, хоронила в своих тёмных лощинах и балках незримую в этот час смерть, которая исподволь начинала поить живых своим гвоздичным трупным запахом.

Сам стан дышал вересковыми дымами костров, прелой холстиной, душными запахами прогоревшего людского и конского пота, парного навоза и мочи.

...Удалой остановил коня у широких длинных рогож, на которых в накат, плечом к плечу, плотными, как горох в стручке, рядами лежали бездыханные тела. Все убитые были волынцы и галичане; ростовцы своих свозили отдельно, половцы также...

Старшины насчитали одних галицко-волынских потерь более тысячи. «Почитай, добрая четверть сводной дружины... А сколь ещё осталось в степи?..» — Князь задрожал крыльями ноздрей, прикрыл глаза. Перед ним пронеслись жаркой метелью сотни образов... Он узрел бурые равнины, прорезанные ручьями, вода которых помутнела от русской крови и слёз... Выпукло и жутко увиделись «татарские» холмы, у подножия коих громоздились заклёкшие в чёрном студне, рассечённые и распухшие тела его седоусых витязей, закалённых в боях, и совсем молодых, видевших не более двадцати зим, цветущих юношей... Услышал князь и бабий плач убивавшихся по ним матерей, сестёр и любимых... Услышал он и грядущий, доносящийся из далёкого далека глухой гул громящих русские города монголов... их незабываемый гортанный, будто кашляющий вой «Кху! Кху-у!», их изуверские крики при избиении взятых в полон жителей: «Так велит “Яса”! Так велит Чингизхан!»

Князь рассветил глаза, повернул постаревшее от дум и горя лицо в сторону лагеря ростовчан: «Как там... волынский князь Данила Романович? Тяжко досталось и ему нынче. Что тут скажешь? На то и сеча... Н-да, покрошили мы нонче друг друга с татарами... Богатой ценой далась нам победа... Да и победа ли это?»

Мстислав, закусив кончик пыльного уса, тронул коня шагом вдоль долгих цепей павших воинов, от оных в такую жару уже тёк тяжкий, ванильный дух мертвечины. И стар и млад лежали перед ним; в разверстых ртах некоторых как будто таились немые отзвуки последнего крика... И в этом нелепом, страшном и чёрном... ещё слышался звериный вой саблезубой лавы татар, виделась брошенная на горло Руси петля монгольского аркана.

* * *

...У покоища с ранеными Мстислав соскочил с коня, подошёл к группе лежачих, только что доставленных волоком из степи на кожаных поддонах; от докладов подбежавших старшин князь отмахнулся, как от жужжащих слепней; сам проведал ратников, обогрел душевным словом, поблагодарил за доблесть...

Но на одного молодого волынца он обратил внимание особое. Тот лежал в стороне от других, возле кадок с водой, в холодке под навесом; левая рука выше локтя была отгрызена татарской секирой[245], а правая, с коротким, для ближнего боя, «варяжским» мечом, плотно прижата к груди, из которой торчал обломок стрелы.

Мстислав видел, как, наплывая, пузырилась кровь вокруг короткого древка, пропуская в невидимое отверстие воздух; видел, как серело лицо юноши, как мелко дрожал его посиневший рот. Пересохшие губы хватали по-рыбьи воздух, а грудь задыхалась: в ней слышались клокотанье и хлюпистый хрип. Кровь до краёв затопила ячеистые звенья кольчуги, в багряных крохотных лужицах которых мокли концы его светлых пшеничных волос, ровно и чётко подрезанных, точно серпом.

— М... м... многих... нонче в траву уложили... ай, м... многих, — глядя в глаза князю, с какой-то виной и оправданием просипел он. — Ганькой меня кличут... Сын Полулика Затворника... Вот... у... убили меня, княже, да?

— Не май душу, сынок. — Мстислав, сцепив зубы, приложил к ране поданный прислугой клок корпии и, глядя в покрытое смертной испариной лицо, сказал: — Да нет же, сынок, нет... Завтре уже отправлю тебя с другими к Днепру. Потерпи чуток, там тебя подлатают знахари...

Князь в отчаяньи отшвырнул прочь чавкающую кровью ветошь, приложил свежую, та так же бегло стала набухать и черешневеть от крови.

— Нет... уби-ли... — упрямо повторил Ганька, мотнул головой и, сжигаемый внутренним жаром, продолжая смотреть в сырую синюю сталь глаз князя, едва слышно пробормотал: — Жалко... по-жи-ть не успел... убили... вот оно как... теперича я это... знаю. Прощай, княже. Выстоять... вам...

Мстислав хотел было послать гонца-порученца за своим лекарем, но поймал на себе остановившийся блеск зрачков. На обескровленном смертью лице хмурились в смелом разлёте крылатые брови.

— Отмаялся малый, спаси Господи... — послышался за спиной уставший, будничный голос старшины. — Концы...

Князь вместе с другими наложил на себя крест. Кто-то из челяди попытался вынуть из руки почившего меч, но крепко впаялась сталь — чёрта с два вырвешь.

— Эва, как взялись... — покачал головой воевода. — Тако бывает... Эти и после смерти не расстанутся...

Мстислав молча подошёл к коню, с лёгкостью бросил своё крепкое тело в седло.

— Похороните его с мечом, со всеми почестями, — коротко приказал Удалой, разбирая рукой поводья-двойчатки. — Он заслужил это.

...Но не только прощальный стон и скрежет заступов, роющих могильные рвы, слышал в ту ночь лагерь русских дружин. Тут и там у разлапистых костровищ слышались хвалебные панегирики[246] торжествующих ратную победу воинов.

Имена князей Мстислава Мстиславича, Василько Константиновича и Даниила Романовича были на устах ликующих русичей.

...Построенные воеводами в боевые шеренги дружины в слепой злобной радости били мечами о броню щитов, оглашая победными раскатами чёрные провалы глазниц Дикой Степи; приветствовали в гранатовых отблесках костров своих кумиров — проезжавших вдоль строя князей; славили их надорванными в бою, хриплыми голосами.

И слышались в этом стальном громе и священная клятва Руси — стоять насмерть, и непоколебимая вера Христова, и готовность кровью своей травить и без того опоенное прежней жертвенной кровью бранное поле.

— Князю Галицкому! Слава-а!

— Князю Волынскому! Слава-а!

— Князю Ростовскому! Слава-а!

— Веди нас, Удатный! Прикажи седлать коней! Верим в тебя!

— Отмстим поганым за кровь русскую! Веди, защита!

— Как на духу, мы все с тобой! Как сюды пришли, как бились, так и смерть за тебя примем!

— Веди!! — взрывались криками ратные цепи и вновь начинали яростно грохотать щитами.

...Страсти исступлённого торжества, взвинченного невосполнимыми потерями и выпитым хмелем, улеглись отчасти, когда князья разделили с дружинниками поднесённые от полковых братин[247] золотые кубки вина и молвили свои ратные речи.

— Дети мои! Братья названые! — дрожа от волнения и признательности, рокочущим голосом итожил Мстислав. — Вой бесстрашные во Христе! Дороги мне слова ваши и клятвы! Разделяю: краше умереть рано, чем поздно. К чему мытарство дряхлой старости? Есть смерть и получше!.. И пусть нам не лежати в княжеских усыпальницах и на родовых погостах... Пусть мы сложим головы все до единого в Дикой Степи и вороны справят тризну на наших костях, ан не посрамим славы пращуров, завещавших нам, русичам: хранить рубежи Державы мечом и молитвой. И ещё!.. — В очах князя жарко вспыхнул васильковый блеск искрящихся слёз. — Знайте, братья мои! Замыкая круг свой, мы открыто обернёмся назад и узрим, что путь наш ратный освещён немеркнущей в веках славой! А затем — быть посему! Аминь.

* * *

...Мстислав Мстиславич вернулся к своему шатру не скоро, где и провёл богатую на зарницы и всполохи тревожную ночь. Вокруг панцирным ковром улеглась стомленная дружина: пешцы первым — внешним рубежом, верховые вторым — внутренним, возле своих коней, привязав их ремёнными вожжами.

Далече, за сторожевыми курганами, багровыми вспышками трепетало небо, отражая пламя татарских костров. Огни пылали всю ночь.

— Не спят, ироды...

— Готовятся к утренней крови, — мрачно ворчали ратники и, берясь за точку мечей, грозились: — Нуть, погодь, козьи морды... Завтре вам Удалой покажет, где капуста растёть.

* * *

— Эй, Булава, очнись! Ещё раз заснёшь в седле, я выбью из-под тебя стремена, — зазвенел смехом Мстислав и, хлопнув по плечу воеводу, бодря себя насильственным хохотом, подбросил сучьев в костёр.

В ответ брякнул рваный голос Степана:

— Ты шо ж... и впрямь завтре с погаными вновь собрался биться в открытой степи?

— А где ж ещё? — Князь, не поднимая опущенных глаз, усмехнулся: — Тут крепостных стен нема.

— Худое решенье. — Воевода нахмурился, поскрёб ногтем сабельный шрам над бровью, мотнул седой головой, как от удара, разжал губы: — Татары вельми шустры и напористы. Степь — их стихия.

— Полно мне душу рвать. Ужель не чуешь духа наших полков? Не перечь князю, Булава. Ты ж меня знаешь как облупленного и по битвам с уграми и ляхами. Что ж тебе ещё надо? У меня свой навык боя. Нападение нынче и каждый день!

Князь, развалившись на захваченных татарских шкурах, пристально поглядел на недвижимую кряжистую фигуру боевого друга; затем на пятнистую луну, коя выплеснулась из-за пенного ворота тучи и, несколько мгновений посияв серебром чешуи, снова нырнула, как пугливая форель, в текучие волны туч.

— А ты как будто зело знаешь татар? — с издёвкой поддел князь. — Нынче, никак... сдружился с ими?

Мстислав продолжал остро смотреть на воеводу, пытаясь разгадать за угрюмым молчанием его скрытую правду. Так длилось секунду-другую, покуда глаза князя не столкнулись с суровыми очами Степана.

— Их никто не знает. Уж поверь, оне нагрянут там, где мы их не ждём. Княже! — Воевода, решив высказать всё, настойчиво разыскал взгляд господина. — Богом прошу, не веди завтре дружины в бой! Вот крест, чует моё сердце неладное.

— Я и сам не хочу... Веришь?

— Но... ведь пойдёшь, один чёрт?! — взволнованно задыхаясь, почти крикнул побелевший Степан.

— Так слово княжье велит и честь. Не боись, брат. Бок о бок вернёмся на закат, в Галич.

— Ох, Мстислав Мстиславич... Всё в шиб-прошиб играешь? Беда... Неисправимый ты!.. — уже зло и сердито навалился на князя Булава. — На татарев, стал быть, поскочем, злато-серебро!.. Коней-аргамаков делить будем. Славу твою и зависть других князей ковшом черпать станем!.. Нуть, верно я до твоих думок дознался? — крепче набряк голосом Степан. — А то, шо в твоей дружине кажный третий в сыру землю лёг! Это как?! Али слава и злато дороже жизни твоих орлов?

— Прикуси язык, воевода! — почернел от ярости Удалой. — Ты говори да не заговаривайся! Ты, панцирная душа, думаешь, я о себе токмо душой болею?! А ты видал, как волынцев враг покрошил? А сколь половцы голов положили? А я — видал! Сердце кровью закипает!

— Мне до половцев, не в обиду, княже, як гусю до свиньи. Были оне нам враги закля^е, ими и останутся. Лютый страх их согнул на другу сторону... вот и весь сказ! — обрубил Булава и упрямо продолжил: — А воть о наших... изболелась душа. Места живого нет. Ох, как жаль хлопцев! Много полегло средь них и молодняка зелёного... Дивился ноне на них, а самого слёзы горючие душат: эти-то соколяты, поди, за всю свою кратку жисть бабу не целовали... А воть уж... лежат бездыханные... ровно ягнягы, волками зарезанные...

— Да в уме ли ты?! — пуще прежнего вспыхнул Мстислав. И, тыча ему в лицо золочёные ножны меча, провонявшие топлёным бараньим салом, сорвался на крик: — Попом тебе быти! Таким тихомирным словам не место в устах воеводы! И знай: про то, что жизнь богаче злата, мне ведомо, но ведомо ли тебе, старик, что богаче жизни — честь?! Стар ты стал, Булава!

— Выходит, так, пресветлый. Да только о Боге наперёд забывати негоже. В человеке человека зрить нады. В дружине своей — братьёв и сынов...

Мстислав, сцепив зубы, молчал. Его бесило, что он бессилен что-либо противопоставить этим речам; что убийственно простыми доводами припёр его воевода к стене, как рогатиной; и оттого, что заскреблось сокрытое сознание собственной неправоты, князь растерялся и озлился ещё более.

Булава опять надолго замкнулся, будто задремал, глядючи на языкастое пламя. Так долго молчали, прислушиваясь к ночным голосам стана, покуда не уловили дробный припляс конских копыт и строгие окрики часовых.

— Ктой то? — встрепенулся Булава, приподнял лохматую бровь.

— Ба, князь Василько Константинович! — узнав по пылкому голосу вошедшего в доспехах витязя, воодушевился Мстислав. — И зять мой, Данила Романович![248] Вот не гадал... Проходите с Богом, гости дорогие. Садитесь хоть куда на ковры, потолкуем ладом. С чем пожаловали, не стряслось ли что? Вина, мяса? Теста горячего приказать испечь?

— Благодарствуем, брат. Сыты. Дозволь речь молвить, — как к старшему, с уважением обратился Василько Ростовский.

— Говори, — Мстислав подбросил сучьев. Шатёр озарился; костёр ярче выхватил лица собравшихся.

— Боюсь, не обрадуют тебя, Мстислав Мстиславич, слова мои. Но темнить да ходить около я не приучен.

— К родным стенам, никак, потянуло, а?

— В зрив-корень бьёшь, брат. Немало хлебнули мои ростовцы ноне нужды...

— А кого она, добрая, обошла? И мои, и волынцы князя Даниила Романовича, чай, тоже не мёд пили.

— Возвернуться нам след, — убеждённо сказал ростовец.

— Хм, едва ли брат, сие скоро возможно.

— Придётся.

— Да разве битве конец? Кто без нас сечу закончит?

— Не мы, так другие князья точку поставят, — упрямо настаивал Василько. — Как я говорил на киевском крыльце, так и стало. Зачем порознь пошли? Добром сие не закончится.

— То ли ещё будет... — едко усмехнулся Мстислав.

— О чём ты, князь?

— Да как бы между собой не пришлось кровь проливать, как дело до дележа дойдёт.

— A-а, вон ты о чём... Уволь! Делёж шкуры неубитого медведя — сие не для меня. Да и кто тебе сказал, что татары разбиты? Вон их костры небо греют! Они никуда не ушли.

Мстислав сыграл желваками.

— Отступать теперь, когда поганые об наши дружины клыки сломали? Да ты слышишь ли себя, брат? Сие — своими руками славу в землю зарыть! Завтре я выступлю на заре, чтоб дати последний решающий бой! — сцепив пальцы в замок, заключил Мстислав.

— Не торопись, неистовый! Всем известна твоя удаль и храбрость. Но сего мало в битве в татарами.

— Чего же ещё? — глаза Мстислава в упор посмотрели на Василько.

— Перед тем как потревожить тебя и князя Данилу Романыча... я прежде выслушал вернувшихся из степи лазутчиков.

— Нуть, и что ж нового, чего мы не знаем, сказали оне? — насмешливо усмехнулся Мстислав.

— Зря ты так, княже. Потаи[249] мои прибыли сразу с трёх сторон. С севера, востока и юга. Чёрные тучи накипают отовсюду!

Те скопища, с коими мы бились сегодня... это далече не вся сила поганых. На помощь к ним спешат другие тысячи.

— Ну так ведь и мы не одни? И к нам идёт выручка.

— Эх, государь мой. — Булава пригнул вепрем голову, зыркнул из-под бровей, словно искал, откуда последует удар; не удержался, простонал: — Ты, княже, даже в роковой час беспечен. Прислушайся к мудрым словам.

— У нас довольно щитов и мечей, чтобы дождаться подмоги. Нам эту ночь подождать да день продержаться. Ежли отступим — грош цена будет пролитой крови. Кто вспомнит о наших потерях? У победы много отцов, пораженье же — всегда сирота.

— Ты не дослушал, брат! — Василько вспыхнул, схватившись за рукоять меча.

— А ты не гори дюже! Не гори, брат! Руку-то... убери с меча от греха. Слушаю тебя.

— Второй гонец загнал коня с юга! — Князь Ростовский великим усилием воли оторвал пальцы от рукояти. — Клянётся, что и там темно от разъездов языцев.

— Ну что ж... пусть и эти приходят. Мы всех ждём до кучи. Всем рады.

— Окстись, Удалой! Татары могут отрезать нам путь ко Днепру! А ежли случится...

— Что «случится»? Тьфу, язви-то вас!.. Уж от кого не ожидал подножек... так от тебя, Данила Романович. Да и пошто нам пятиться, как ракам? — Безрассудная, слепящая гордыня вдруг густо обволокла Мстислава. — Пущай иные князья нас догоняют! Силища-то какая за нами прёт! Без севера — Русь!

— То правда! Как правда и то, что не жалуют нас «иные» князья и вряд ли поспешат на выручку. В особицу к тебе...

— Кха! Добре... Дождались! — Глаза галицкого князя полыхнули гневом; у него всё дрожало внутри. — Ишь ты, как много судей-то развелось, як собак нерезаных! А пущай оне сами под мечи поганых сгуляют. М-да, похоже, пробил час волков... Треснули щиты братства Киевского стола. Ужли и родич мой Мстислав Романович отречётся от меня? Верно сказывал Любомир: «Родовой союз держится крепко, покуда родичи живуть миром...» Но моя-то рука на вероломство не дрогнет!..

— Опомнись, князь Мстислав!

— Что «Мстислав»?

— Брат ведь он тебе кровный!

— Вот именно, брат! Да только где его хвалёная дружина? Брат... Да хоть бы и кровный — невелика честь. По крови и зверь в родстве. По духу — токмо человек. У меня с этим сучьим семенем свой расчёт... Други! — Мстислав слепо посмотрел на собравшихся, рванул на горле косой ворот, задыхаясь, спросил: — Ужли сие — закат Святой Руси... а с Востока и впрямь грядёт гибельная Тьма?

Князья молчали. Нем был и Мстислав; ходил по шатру, как зверь в клетке, морщил лоб, кусал губы — сдерживал рвавшееся на волю убийственное слово... Выходил, сбил пламя гнева; раздумчиво покашляв в кулак, выдохнул:

— Не верю. Неужто все князья наши... без меча голов лишились?.. Ох, нечисто тут... Демоны... змеи... Однако всяк мураш своей тропкой бежит. Всяка мышь в свою щель сухарь тащит. Могёть, и правы вы, братья. Господи, вот она... гроза без дождя. Зима без снега. Ну, да чёрт с ыми! — Под русыми усами его кипенно сверкнули зубы. — Не было их с нами... и не надо. Будут ещё под ногами путаться... сами управимся. Господь не выдаст, свинья не съест. Как там хан Ярун? — Мстислав мазнул взглядом Волынского князя.

— Раны зализывает. Мечи точит к завтрему.

— Добре. Ты-то хоть не ждёшь моей гибели, зять мой Данила Романович? — напряжённо усмехнулся Удалой. — Не поворотишь к Днепру коней?

— Будь спокоен. Не отступлюсь в трудный час.

— Вот!.. Жданный ответ... Любо! Прости, Василько, что перебил, нуть, и?..

— Имеется ещё донесение. — Князь Ростовский повернул к Мстиславу покрытое бурым загаром лицо.

— Глаголь.

— Отряды языцев рыщут и севернее по Днепру.

— Там их ждёт смерть от мечей моего тестя. — В синих глазах Удалого сверкнули искры злорадства. — Хан Котян туго знает своё дело. У него свои кровные счёты с погаными.

— Боюсь, половцам сие не по зубам, — уверенно, без тени стеснения молвил Василько. — Сам знаешь, брат: татары стремительны, как удар молнии, неуловимы, как ночные тени.

— А ты не бойся, Василько Константинович. Возляг упованьем на провидение Божье... Стой, как ныне стоял, — насмерть! Честь и хвала твоему мечу!

Мстислав искренне ожидал улыбки или хоть бодрого словца от пылкого князя. Но ростовчанин словно хранил обет молчания.

— Отчего же ты нем, як камень? — не удержался Мстислав, в морщинах глаз его притаилась тревога. Но, видя в сдержанном молчании князя Василько не тайный умысел, не спесь и упрямство, а благородство, достоинство и душевный надрыв, зашёл с другой стороны. — Призываю тебя... и твоих витязей расправить орлиные крылья! Не верь, брат, что удача покинула нас. Да и что такое — удача?.. — лихорадочно сверкая очами, горячо зачастил князь. — Разве она может оставить смелого? Не-е-ет! Нельзя убегать от счастья! То грех великий. Надо гнаться за своим счастьем, хватать его за огненную гриву и струнить его под своё седло! Вот как добиваются своего счастья!.. И только безумцы иль трусы отступятся от него.

— Ты можешь считать меня безумцем, а быть может, трусом, — врезался в разговор Василько, — да только сие не так, брат... Мне ясно одно: ты всегда был и останешься неистовым Мечом! Но знай: даже всей кровью своей дружины и своей беспримерной храбростью тебе в особицу не сокрушить татар. Давай отступим! Объединимся с нашими, покуда не поздно! Остановись, не по себе дело делаешь.

— По себе! Пр-рочь с дороги! — не владея собой, дрожа ноздрями, прорычал как загнанный зверь Мстислав. Неукротимая, гремучая ярость встала в нём на дыбы. Едва не хватаясь за меч, он прохрипел: — Довольно слюней! Довольно пить горькую чашу! Так ты со мной... аль нет? Достанет ли тебе ночи разгрызть сей орех?!

— Я теперь же отвечу! — с вызовом и взрывно откликнулся ростовский князь. — Я нынче же своих отведу к Днепру. У меня от дружины осталась треть! Кто Ростов защищать будет?! Ни люди, ни совесть моя вовек не простят... большей крови! Не суди мой выбор, суровый брат... да не судим будешь. Не предательство сие, а голос сердца и долг мой стольный.

Вязкая, душная тишина накалилась в шатре. Слышно было, как фыркали и с кротким сипом осыпались, превращаясь в пепел, последние прогоревшие сучья вереска; как сонно хрустели овсом привязанные у приколов кони... Все слушали эти шумы с затаённым волнением, ждали последнего слова галицкого князя.

— Что ж, вольному воля... — На бронзовом лице Мстислава, покривись, плотно сомкнулись твёрдые губы. Подойдя к Василько, он через силу протянул открытую ладонь. И они, глядя друг другу в глаза, обменялись крепким рукопожатием. А потом — будто прозрели! — порывисто обнялись и троекратно по-русски расцеловались.

— Благодарю тебя, князь... за службу, за преданность, за прямоту. Ты один из немногих, кто не на словах, а на деле сдержал клятву верности!

— Лихой день грядёт, брат. — Холодное с виду лицо Василько волнение испятнало румянцем. Выдержав паузу, он сдавленно сказал: — Держись за землю, не то упадёшь. Божью молитву не забывай. Береги людей... и стяг, брат. Обещаю сразу упредить князей и поторопить с выручкой! А теперь прощай, брат. Прощай и ты, князь Данила Романович! Булава! Не поминай лихом! И да хранит вас Господь!

...Князь ушёл, будто и не был... А чуть погодя слух ранил тягучий, сверлящий ухо скрип тяжело груженных ранеными повозок, металлический лязг мечей и кольчуг, надрывный храп лошадей и чугунная ступь покидавших боевой стан ростовцев.

ГЛАВА 21

…В полёте стрелы от передовых монгольских пикетов[250], возле некогда пышнотравного склона, стёртого до камней копытами ордынских табунов, поблескивала на солнце серебряной рябью Калка.

Этот участок реки, в две версты шириной, ревностно изучал особый татарский отряд, искавший для конницы Субэдэя удобные броды.

Позади, за изумрудной непролазью камыша и красноталого кустарника, виднелись меловые лбы солончаков с покосившимися каменными истуканами; когда-то, в незапамятные времена, эти курганы были местом поклонения древних скифов, кочевавших между Днепром и Доном, а позже стали сторожевыми постами воинственных гуннов. Теперь холмы так же верно служили пришедшим с Востока монголам, хищный взгляд которых был устремлён на Запад.

...Эту картину наблюдал ястребиный глаз старого Субэдэя, возвращавшегося в орду. Твёрдо уложив повод меж пальцев, вонзая удила в чёрно-сизые губы тянувшегося к бурьяну Чауша, багатур сделал знак сопровождавшим его нукерам и с места сорвал скакуна.

Все последние дни (с отъезда Джэбэ) Барс с Отгрызенной Лапой провёл в беспрестанных разъездах, опытным взглядом изучая и осматривая местность, выбирая ристалище, выгодное для битвы.

И всё это время, не разбирая дня и ночи, к нему то и дело приносились гонцы-уланы на взмыленных сменных конях. Вести их были разные, как галька в реке, но в одном были схожи со старой монгольской мудростью: «Не говори, что силён, — нарвёшься на более сильного. Не говори, что хитёр, — найдётся более хитрый».

— Джэбэ Стрела отступает к Калке...

— Мудрейший, всё идёт по начертанному тобой узору...

— Впереди других идёт отряд длиннобородых. Они хорошие воины... Мы прежде не видывали подобных!

— Их ведёт напролом свирепый лев — багатур Мастисляб. Урусы страха не ведают... Дерутся отчаянно, многих наших батыров отправили к праотцам!

— Вместе с ним ещё два младших конязя и злобный пёс Котяна хан Ярун. Ой-е! Он везёт у седла на ремне голову нашего посла тысяцкого Гемябека...

— О, разящий! Горе! Ночь назад шла упорная битва. Проклятые опрокинули левое крыло Джэбэ, часть изрубили, остальных отбросили за кипчакские холмы. Две тьмы монголов полегло! Никому из них урус-шайтан не дал пощады!..

— Пленных они не берут. Раненых добивают! Разве с такими шакалами можно говорить на языке слов? Они не позволят монголу есть с ними из одного казана и пить из одного бурдюка.

— О, накажи их, храбрейший! Прикажи вырвать у подлых свиней сердца и бросить на съеденье нашим псам!

— Веди нас скорее на хрисов! Сметём их с земли! Сошьём из их шкур сапоги!

— Они уже близко! Воткни в землю нож, приложи к рукоятке ухо, и ты услышишь топот копыт их лошадей!

* * *

Субэдэй умел скрывать чувства, никто из гонцов так и не смог разгадать истинных настроений одноглазого полководца.

«Осла в табуне уши выдают», «Кто много знает, тот мало говорит», «Держи рот — сбережёшь голову» — эти простые и древние как мир истины ещё с юности усвоил Субэдэй-багатур; строго следуя им, он достиг многого, сумев не запутаться в густых сетях коварных и тёмных интриг, умело расставленных самим Чингизханом. Уж кто-кто, а Барс с Отгрызенной Лапой не понаслышке знал о жестоко карающей руке подозрительного ко всем и ко всему Кагана. В Коренной Орде что ни день рубили головы зарвавшимся глупцам, отрезали языки самонадеянным болтунам и ломали хребты надменным гордецам.

Багатур знал: его если что и оберегало в сей жизни от гнева непредсказуемого Владыки, так это отсутствие в Орде, постоянное пребывание там, где текла кровь и монгольская сталь обрушивалась на врагов империи. Громкие победы и караваны награбленных сокровищ радовали кровожадное сердце Краснобородого Тигра, принуждая его до времени не выпускать свои смертоносные когти и не показывать длинные клыки. А потому Субэдэй был спокоен и невозмутим, как могильный камень, и в сердце его не скреблись скорпионы.

...Вот и сейчас всё шло и вершилось своим чередом, как было задумано. «Урусы идут... Хай, хай... Пусть идут. Я жду их». В душе он даже злорадствовал над промахами и оплошностями молодого соперника — Джэбэ. «Это хорошо... пусть ему опалят усы и подрубят хвост... Это только на пользу. Будет осторожней подкрадываться, точнее наносить смертельный удар».

* * *

...Этим закатным вечером Стрела наконец вернулся в монгольский стан. Его китайские латы были забрызганы кровавой слякотью и песком, но глаза горели возбуждённой радостью.

— Бог войны Сульдэ да обрадует тебя! Я, Джэбэ-нойон, исполнил твой приказ, прославленный Субэдэй.

— Приход твой да будет к счастью. Раздели со мной трапезу. Стрела. — Старик указал место на войлоках, перед которыми седобровый нукер Саклаб уже расстелил парчовый дастархан и установил большое блюдо с отварной жеребятиной.

Белые крепкие зубы темника впились в сочное мясо, жадно отдирая дымящиеся куски...

— Ешь, ешь, батыр... Ты много потратил сил! — Субэдэй, скрытно приглядывая за Джэбэ, бросил в свой щербатый рот горсть отварного перчёного риса, облизал багровым языком морщинистые губы.

...Некоторое время они молчали, всецело отдавшись еде. Когда первый голод был утолён, багатур цокнул зубом и качнул золотой серьгой:

— Где теперь урусы?

— Совсем близко, — через сытую отрыжку откликнулся нойон, вытер о стальные наколенники жирные пальцы, бросил довеском: — Ночь они простоят на месте.

— А утром? — выпученный глаз старика замер на Джэбэ.

— Будут здесь. Мои волки не дают медведю покоя! Набрасываются на него, дерут за холку и гачи[251] и, вырвав шматок мяса, отбегают, заманивая урусов под твой меч.

— Бродник с тобой?

— Со мной... — Стрела удивлённо покосился на старика.

— Гляди, не выпусти ему кишки прежде времени. Этот презренный раб мне ещё нужен! — Субэдэй расправил плечи, вызванивая кольчужным кольцом, и, берясь за пиалу с кумысом, кольнул вопросом: — Как тебе конязь Мастисляб? Посылаемые тобой уланы говорят: он свиреп и отважен, как лев... Так ли это?

— Да. Это так. Но я клянусь священной водой Керулена! А-айе! Я на аркане приволоку этого льва к твоей юрте! С живого сдеру шкуру и на его глазах брошу себе на плечи!

— Кхэ-э... хорошо сказано... — Багатур по-волчьи склонил голову набок и, пожевав коричневыми губами, кивнул темнику: — Да будет твоя голова цела и здорова. Сам не попадись в его лапы! А теперь поклянёмся, как прежде, по обычаю наших предков.

С этими словами Субэдэй положил здоровую правую руку на плечо Джэбэ, а тот свою — на изуродованное никлое плечо старика.

— Пусть сгниёт грудь того монгола, который бросит в беде другого монгола.

— Пусть пожрёт ржавь его меч!

— Да засохнет его род на корню! И да погаснет в его юрте очаг.

— Я — твой колчан. — Субэдэй испытующе посмотрел в узкие немигающие глаза.

— Я — твои стрелы.

* * *

...Близилось время серых теней. Суховей, вихривший губы курганов три дня подряд, выдохся, — тихо, недвижимо стояла трава, испятнанная пёстрыми табунами.

С излучины Калки сквозил пресный запах камыша, сырости и гнилья; где-то одиноко гукала выпь. Ломкая тишь прерывалась калёным звяком конских сбруй, редким гремком сабель о стремена, хрустом прибрежного щебня под копытами татарских разъездов. На взлобьях солончаков меркли медно-рудые следы канувшего за горизонт светила.

Субэдэй и Джэбэ продолжали коротать время у костра; оранжевые языки пламени освещали их плоские, с выпуклыми яблоками скул лица, которые заворожённо наблюдали за камланием шаманов.

...Посвящённые, Те, Кто Говорит с Духами, сидели на корточках у сложенного из человеческих черепов очага и сжигали из передаваемой по старшинству связки какие-то травы и перья диких птиц. Головы служителей культа были наголо выбриты ото лба до темени, а ниже, прикрывая шеи, на спины сбегали змеями длинные косы, в которые были причудливо вплетены бисерные ленты и белые шкурки ласок. На голове главного шамана была надета сшитая из цельной шкуры росомахи шапка; оскаленная пасть нависала над глубокими морщинами лба, которые разбегались вверх и вниз и, как высохшие русла рек, бороздили древнее, в оспинах лицо колдуна.

Фиолетовая сирень облаков медленно накрывала равнины, сгущая брошенные на землю пепельные краски вечера, когда степь на юго-востоке затянулась чёрными тучами пыли, а сидевшие у костра вдруг ощутили сквозь воловьи подошвы сапог дрожь земли.

* * *

...Сигналы тревоги мгновенно подняли орду на ноги. Тут и там визжали костяные рожки, оглушительно грохотали барабаны, неслись крики старшин и глашатаев. По всем направлениям, ко всем куреням как стрелы неслись гонцы. Многие тысячи всадников взлетали на спины боевых коней и на скаку, в клубах пыли, перестраиваясь в боевые порядки, стальными кольцами, подобно туго скрученному жгуту, обвивали курган Субэдэя, на вершине которого, возле главной юрты Совета, грозно вздымался рогатый бунчук с пятью конскими хвостами.

— Кто они?! — Джэбэ схватился за джунгарский меч, ощутив в горле першащее удушье. Мгновенным распахнувшимся от ужаса сознанием он понял случившееся — их взяли в клещи! Но как? Почему?! О, боги!.. Кто они?! — в приступе ярости, срываясь на крик, взорвался Стрела. — Урусы?! Но откуда?!

— Это не могут быть урусы. — Голос Субэдэя прозвучал решительно и твёрдо. Он продолжал неподвижно восседать на шкурах, и ни один мускул не дрогнул на его перекошенном шрамом лице.

...Но Джэбэ точно не слышал. Хищно закусив губу, вцепившись в ножны и рукоять так, что побелели казанки пальцев, он напряжённо всматривался вдаль. «Нет... не может быть! Нет!..» — стучало в висках. Крепко сжав челюсти, он насилу принудил себя оставаться на месте. Стыд перед седым багатуром был больше страха.

— Быть может, это кипчаки? Бешеные псы Котяна? Но когда? Когда успели они?!

— Это не кипчаки. Сядь! Не позорь свою славу, нойон! — Суровый взор старика заставил Джэбэ вновь усесться на войлоки. — В ратном деле всё важно, — хрипло выдохнул Субэдэй. — Но главное — духом окрепнуть. Когда воин падает духом...

— То и конь его не может скакать! — нетерпеливо и зло вспыхнул бойницами глаз Джэбэ. — Зачем ты мне повторяешь то, что знает с колыбели каждый монгол?! Пусть лучше твоё звериное чутьё подскажет, кто они?

— Сходи, познакомься, — не оборачиваясь, усмехнулся углами рта багатур. — Нет, это не кипчаки, сын мой... Но кто б они ни были... мы сразимся с ними! Сегодня хороший день умереть.

Барс с Отгрызенной Лапой рассмеялся, точно знал, что смерть в этот час испугалась его и укрылась в пойме реки.

...Больше никто не проронил ни слова. Все три тумена были построены. Все тридцать тысяч монгольских мечей были готовы к битве и ждали сигнала. Тишину нарушал лишь нарастающий дробный гул да тревожное позвякивание серебряных бубенцов на ордынском бунчуке.

Между тем туча пыли, поначалу едва заметная, сливающаяся с дымчатым сумеречьем горизонта, постепенно разрасталась, пухла, пока не превратилась наконец в сплошную клубящуюся тьму.

Схватка по всему была неизбежна. Зловещие цепи ныли, покачиваясь и дрожа, жадно поглотили ещё недавно видневшиеся гребни холмов и, хлынув в долину, напрямик покатились к сторожевому кургану орды.

...Напряжение достигло зенита. Лица воинов лоснились от пота. Тревога всадников передалась и их коням.

Джэбэ почувствовал, как рванулось и замерло сердце в его груди. Он вновь ощутил во рту полынную горечь, и ему внезапно показалось, что степь живая... и тяжко ей под грузом неизмеримой, движущейся по её груди силы. Чудилось, что в прерывистом вздошье колеблется твердь... и что где-то в глубинах, под неподъёмными толщами Матери-земли бьётся и задыхается неведомая жизнь.

* * *

И вдруг... непроглядная тьма задержала свой ход. Сквозь чёрную паранджу пыли зыбко появилась отделившаяся от железной лавы группа всадников. В руках их были длинные копья, на которых развевались конские хвосты...

Мрачные лица воинов Субэдэя и Джэбэ настороженно просветлели. Из тридцати тысяч глоток вырвался вздох облегчения.

Перевели дух и на вершине кургана. Тень догадки пауком пробежала по лицам вождей.

— Ой-е! Похоже, это посланники Потрясателя Вселенной...

Субэдэй подал знак подскакавшему к часовым тысячнику Линьхэ. Сотня всадников помчалась навстречу приближающемуся отряду. Точно брошенные в цель копья, неслись кони. Мерцали за спинами окружья щитов; сабли и мечи сверкали в руках воинов, как молнии. Оскаленные морды коней сошлись ноздря к ноздре, едва не сшиблись грудью. Но вдруг застыли на месте, будто высеченные из камня, а всадники радостными завываниями огласили набухший ожиданием воздух:

— Хай-хай-хай-хай-хай-хай-хай!!

— Ойе! Доброй дороги карающим мечам Тохучара-нойона!

— Уо! Доброй дороги и вам!

Съехавшиеся, приложив ладони к сердцу, обменялись поклонами и, вперемежку прокрутившись на месте, в водовороте грив и хвостов, погнали коней к сторожевому кургану орды, где их уже встречали оглушительный плеск ладоней, визг боевых рожков и приветственный рёв опустивших оружие туменов.

* * *

...Устройство лагеря Субэдэя и Джэбэ точь-в-точь, как гипсовый слепок, повторяло порядок устройства лагеря Коренной Орды. Так же вокруг верховной высоты растянулись дозорами закованные в броню тургауды-телохранители; их зоркие глаза день и ночь наблюдали, чтобы ни одно живое существо не приближалось к юрте Совета.

Лишь те немногие, кто имел особые золотые пластинки — пайцзы — с чеканом оскаленной головы тигра, могли миновать стрелы и копья, мечи и секиры заграждений, чтобы достичь кургана с пятихвостым бунчуком.

Так же как в стане великого Чингизхана: «поодаль, в степи, широким кругом рассыпались чёрные татарские юрты и рыжие шерстяные тангутские шатры. Так же, как у “Властелина Мира”, у Субэдэя был свой личный курень, — стан тысячи избранных телохранителей — всадников на чёрных конях. В эту охрану, как было заведено, входили только сыновья знатнейших ханов и беков; из них Субэдэй, с согласия Самого, выбирал наиболее сметливых и преданных и назначал предводителями отрядов»[252].

...Да, всё было точь-в-точь, как в Коренной Орде. Только с той разницей, что всего этого под рукой Кагана было в сто раз больше: и воинов, и лошадей, и куреней, на дымах которых держался небосвод монгольского мира.

Стемнело. Всюду на равнинах, как на небесах звёзды, бессчётно вспыхивали, разгорались костры. Между юртами, как угри в садке, заскользили тени... По всему стану татар-орды полетели возбуждённые гортанные крики:

— Радуйтесь! Радуйтесь, люди Степи!

— Наш гость, прославленный Тохучар-нойон![253] Левая рука Чингизхана!

* * *

Субэдэй-багатур и Джэбэ Стрела продолжали неподвижно сидеть у костра и невозмутимо наблюдать за суматохой в лагере... Вскоре в окружении пышной свиты к подножию кургана подъехал высокий, сухопарый всадник. Он, как и Джэбэ, весь был покрыт стальными латами.

Двадцать часовых на тропе к юрте Совета один за другим повторили: «Багатур приказал пропустить!»

— Мир вам и благость вечного Неба!

— Светлый день да не минует тебя, храбрый Тохучар-нойон!

Полководцы по обычаю Степи приложили ладони к сердцам, поклонились друг другу и прошли в юрту. Но не было единства в их сердцах, и сквозь напускное спокойствие медно-жёлтых, с тяжёлыми скулами лиц проступал холод соперничества и глухой неприязни.

— Мы рады видеть тебя, — сквозь зубы процедил Субэдэй и, щурясь, осмотрел свои обгрызенные, грязные ногти.

— Зачем ты прибыл сюда? — Джэбэ испытующе вглядывался в сухое и бурое, как заветренный, вяленый кусок оленины, лицо Тохучара.

— Я прибыл от Золотого Шатра не по своей воле. Величайший приказал отыскать вас на западе и поставить мой бунчук рядом с твоим, Субэдэй.

— Хм... мы и без тебя до сих пор неплохо справлялись со всеми, кто стоял на пути наших коней...

— Это все знают, — кивнул Тохучар. На смуглом лбу, в косой морщине раздумья рыжела пыль пройденных дорог. — Я шёл по вашему следу. Развалины и обгоревшие руины городов красноречивей слов... Но сейчас я буду говорить лично с тобой, Субэдэй.

Старик поднял голову. Взгляды их на мгновение скрестились, как железо по железу, — жёстко и непримиримо.

— С меня довольно! — Жгучие глаза Джэбэ метнули чёрные молнии в сторону незваного гостя. Грудь молодого нойона высоко вздымалась, как если бы он задыхался от быстрого бега. Вскочив на ноги, не отвечая на окрик Субэдэя, он вышел прочь.

...В юрте зазвенела тетивой напряжённая тишина.

Тохучар-нойон сидел неподвижно, по-рысьи щуря жёлто-зелёные глаза. От его колючего царапающего взгляда не ускользнули ни дикие ненавидящие взоры, которыми порою обменивались вожди туменов, ни мучительная растерянность, проступившая на лицах при его появлении.

— Что это с ним? — с лукавым изумлением спросил Тохучар.

— Не догадываешься? Разве не этого ты хотел? — зло усмехнулся багатур и, кряхтя и откашливаясь, протянул правую ладонь к огню. — Стрела — бесстрашный, испытанный воин. Он не любит делиться славой ни с кем. А тут ты... Сам знаешь, едущий на чужом коне — в грязи очутится... Не хмурь брови, Тохучар, он молод и горяч.

— Я услышал тебя. Забудем. Собака лает, караван идёт.

— Зачем гы так? — осуждающе посмотрел багатур. Потом долго мял пальцами морщинистое горло, словно пропихивал застрявшее репьём слово, глядел в сторону. — Бранная речь далеко слышна... не забывай о сём. Цель Джэбэ — дойти по Последнего моря!

— Как и наша с тобой.

— Тохучар! Я не умаляю твоих заслуг... — Собрав на латунных скулах борозды морщин, Барс с Отгрызенной Лапой вглядывался, стараясь поймать за хвост ускользающую правду нойона. «Тебя здесь ещё только не хватало, шайтана...» — подумал старик и перевёл взгляд на лицо гостя, странно изменившееся за давностью их последней встречи. — Умерь гордыню, брат. Мы-то уж с тобой довольно напились крови врагов... И боги не раз испытывали зависть к нашим победам. Ответь мне: если я — правая рука Кагана, а ты — левая... то кто же, по-твоему, Джэбэ? — вытаращенный глаз уставился на Тохучара.

— Он палец на твоей руке... У меня в тумене тоже есть такие же: молодые, ретивые, дерзкие...

— О, не-ет! Таких — у тебя нет! И не забывай... Джэбэ сам возглавляет тумен! Кстати, сколько с тобой мечей? Пыли было до небес! — едко усмехнулся багатур.

— Со мной весь мой тумен — десять тысяч всадников... и пять тысяч всякого сброда. Это «мясо» можно будет первым бросить в когти урусского медведя. Скажи, Субэдэй, что за племя хрисаны? Они сильны? Многочисленны?

— Да, они и вправду сильны и опасны, как разъярённый медведь. Народ их плодовит, мечи длинны, а руки в сече не знают устали...

Но с приходом твоих воинов, — Субэдэй почесал грудь плёткой, — войско хрисанов... против нас будет не более чем струйка дыма во тьме. Ты что-то хотел спросить?

— Ты прозорлив, как гриф... и хитёр, как барс, путающий след. Твои слова: Джэбэ завтра будет драться с урусами, так?

— К чему ты клонишь, нойон?

— А как же Стрела? Ведь он не желает ни с кем делиться победой... Даже с тобой?

— Кхэ... Вот ты о чём, — скрипуче хахакнул багатур. — Хороший вопрос. Но ответ на него сможет дать только завтрашний бой. Жизнь — это смерть. Смерть — это жизнь. Разве не так говорят наши мудрецы?

Вместо ответа нойон поманил длинным пальцем Субэдэя и, понизив голос до шёпота, поведал ему о приказе Чингизхана.

— Теперь о главном. Мне было велено отправиться на запад, на поиски вас... Быть рядом в чёрный день... и передать тебе в руки послание Великого Кагана. Вот оно.

Отряхивая пыль со свитка, Тохучар протянул его багатуру.

— Тебе ведомо, что написал Величайший?

— Нет. Но я, как, и ты, знаю другое... Ослушаться воли Кагана нельзя.

— Хай, хай... — Старик отдёрнул руку от протянутого свёртка, как от огня. Язык Барса с Отгрызенной Лапой безмолвствовал, но Тохучар и без слов понял всё. «Может быть, Единственный... желает нам удачи в битвах... — говорил слезящийся от дыма очага глаз старика, — а быть может, он приказывает повернуть коней на восток? К Золотому Шатру? Тогда... наши воины откажутся доставать из ножен мечи... А утром тут будут урусы! Если орда уйдёт перед самой битвой, что подумают о нас презренные хрисаны? Ойе! Эти злобные псы разнесут по всей Руси, что войско великого Чингизхана при одном только виде их бород показывает хвосты лошадей!»

Концом обгоревшей ветки зарывая в золу заплутавшего муравья, Тохучар спросил:

— Так каков будет твой ответ?

— Ты мне ничего не говорил. Я тебя... до битвы не видел. Стало быть, и ничего не слышал. Сейчас я буду спать. Отдохни и ты, путь был неблизким. Утром я поведу войско навстречу урусам... И если боги сохранят мне жизнь, то после битвы, перед всей ордой... ты передашь мне свиток Потрясателя Вселенной...

— Ловко у тебя всё получается, Субэдэй... Что тут скажешь? Но ты знаешь, как говорят наши мудрецы. — Тохучар зловеще усмехнулся и похоронил муравья, надвинув на него загнутым вверх носком сапога ворох раскалённой золы. — «Что сделаешь для друга, то сделает для тебя и друг... К скупому гость не стучится». Да, брат мой, всё может быть так, как хочешь ты... если я буду знать, где завтра встанет для боя мой тумен. Я тоже, как и твой Джэбэ, ни с кем не привык делиться славой... Даже с тобой, Субэдэй...

— Хм, хороший ответ... — Багатур пару раз метнул на Тохучара подозрительный взгляд. Хитрые, злые искры мелькнули в его настороженном оке, когда он стал устраиваться на ложе. — На дне терпения оседает золото, брат. Были бы буйволы, а погонщики найдутся. Всё будет завтра. Прощай.

ГЛАВА 22

…Разговор с нойоном отравил весь сон Субэдэю. Битую ночь он вертелся, не находя себе места; смотрел на прогоревший костёр, наблюдал, как обречённо перемигивались малиновые искры в седых углях и как беззвучно заканчивали свой век.

Во время переговоров с Тохучаром он неожиданно нащупал языком выпавший зуб... Ни с того ни с сего взял и выпал. Багатур не показал виду, но...

Это было дурное предзнаменование. Субэдэй лежал на шкурах, испытывая худое предчувствие. Путь воина приучил его верить в приметы, отправлял ему навстречу целый рой явных и неявных знамений; в вещих снах упреждал о своих намерениях, прежде чем послать разящие стрелы или разграбить отправленный в Коренную Орду караван.

Тропа войны вела с багатуром честную игру, окружая его знаками и приметами, возвещавшими об исходе битв, о грядущей крови, о числе жертв, о настроениях врага. Субэдэй знал и любил войну, как рыбак море, как пахарь землю. Подобно земледельцу, читавшему по закатам, луне, поведению животных и птиц неписаную книгу естества, он по частицам и крохам, по заметным только ему следам читал распахнутую перед ним книгу войны, вписывая в неё свои победы и подвиги.

...И сейчас, глядя на мерцавшие малиновые огоньки, он унимал себя тем, что зуб выпал прежде, а не во время боя, и неприятности, кои его поджидают, не окажутся роковыми. Субэдэй ещё раз посмотрел на свой выпавший зуб. Стёртый от времени, гнилой и зелёный, он, как осколок прошлого, давно пережитого, лежал на ладони.

Прошептав над ним заклинание, старик сунул его в мешочек из оленьей замши, в котором хранился и высушенный жгут его пуповины, связывавший некогда с материнским началом, и яркая вороная, с синим отливом, как сорочье крыло, прядка родимых волос, срезанная отцом с его головы ещё в колыбели, и многое другое, тайное, сокровенное, что составляло его самого, с чем кочевник-монгол не расстаётся до смерти, что забирает с собой в могилу.

Распрощавшись с мыслью о сне, Субэдэй, накинув на плечи доху, вышел на воздух. Ночь неохотно прощалась со своим звёздным скипетром. За Калкой, над серой прорвой степи, в сапфирной пучине жгуче сияла Утренняя звезда. Окоём неба на востоке ещё не начал наливаться багрянцем, до зари ещё оставалось время. Багатур огляделся: на горбатых хребтах холмов млела подтаявшая жемчужина луны. На земле смыкались, перекрещивались тени. Вниз по реке темнели покрышки юрт.

Субэдэй подивился: было столь тихо, что он даже услыхал в табунах мерный звяк медного ботала[254]. «Недолго осталось... Загорится восток... и начнётся». Старый полководец присел на оставленные с вечера скатки войлоков. Ему зримо увиделись бурые узлы пыли, десятки и сотни нукеров, несущиеся по всем направлениям... Слух его будто бы уловил дребезжащий верезг[255] старшинских рожков, грохот литавр и голос боевых труб, похожий на рёв марала[256], ржание лошадей и неистовые крики распалявших себя перед боем воинов...

Мало-помалу в юртах начали зажигаться огни. В узких просветах дверей, на границе света и тьмы, стали промелькивать гибкие силуэты женщин. Субэдэя потянуло к уюту очага. Но он не торопился, задумчиво наблюдая за тем, как голенастый саврасый жеребёнок-сосунец настойчиво тыкался в розовато-синее вымя сонной кобылицы. Картина эта, пропитанная теплом и светом вечных истин, неосознанно тронула перстами умиления и неги загрубевшее в боях и походах сердце. Оно на какой-то миг словно сбросило ороговевшие хитиновые покровы, спаянные из жестокости и зла.

На суровом лице дрогнула улыбка. Субэдэю вдруг до одури захотелось перед битвой увидеть ту, которая теперь так часто по ночам являлась на его зов. А он — её господин — дарил ей то золотые иранские динары[257], то рубиновые бусы, то гребень из слоновой кости с изумрудным цветком.

Субэдэй твёрдо знал: юная кипчанка любит его; любит искренне, верно, без лжи. Волею судьбы брошенная под меч завоевателей, с истерзанной до полусмерти душой, оставшись среди пожарищ и тлена... она ждала неминуемой смерти.

Но Небо милостиво. После ада насилий и надругательств в кибитках рядовых монголов, будучи на грани безумия... она была нежданно замечена им. И спустя время Алсу и вправду полюбила старого, жутко изуродованного войной человека, который стал первым мужчиной, что гладил её нежно ладонью по волосам, шептал в алевшее ушко неказистые слова признаний и подолгу любовался её пугливой грацией, не замахиваясь плёткой, не причиняя других страданий и боли.

И она ему платила той же монетой.

— Я хочу быть навеки твоей рабыней, хазрет... — вспомнились ему тихо звенящие, как степной родник, слова. И это робкое признание по сути ребёнка, не распустившегося до конца бутона растрогало каменное сердце воина.

Он полюбил её как наложницу, подругу, как дочь... став для неё любовником, другом, заменив отца.

— Люблю тебя... — шептала она, когда подносила ему в жаркий полдень охлаждённый кумыс или разминала узловатые, уставшие за день в стременах ноги.

Багатур забыл о других наложницах... Казалось, он теперь не замечал никого, кроме своей Алсу. Не хотел замечать. Не желал и не замечал.

Одержимый страстью увидеть свою ненаглядную, он поспешил к заветной юрте. Перед мысленным взором мерцали её глаза с подчернёнными, протянутыми до висков бровями; виделись узкие запястья в зернистом серебре с бирюзой; он, казалось, чувствовал тёплое дыхание на своих губах и ощущал прохладную свежесть чёрного ливня её волос, от которых неуловимо веяло нежным цветом степных трав...

Ему, как тому жеребёнку, вдруг отчаянно захотелось прижаться к чуткой, ещё не вызревшей до конца груди, обнять жаркие со сна плечи и хоть на краткий миг снова ощутить на своём лице лёгкие прикосновения пальцев, которые чарующим, непостижимым образом могли снимать тенёта минувшего дня, давая сознанию желанный отдых и забытье.

* * *

...Придерживая правой рукой баргутский меч, Субэдэй пригнулся и привычно вошёл в тёмный зев спящей юрты.

— Алсу!.. — сипло прозвучал его голос. Темнота осталась равнодушной и немой к его зову. Ночные светильники были погашены.

Где-то сбоку раздался шорох. Он по памяти прошёл к очагу, замер. Постепенно глаз его привык; глухая темнота сменилась дымным синюшным сумраком, и он наконец разглядел сажевый силуэт своей любимой, лежащей среди шелковистых персидских подушек.

Под подошвой сапога хрустнула остывшая зола; он подошёл к Алсу, бережно приподнял край верблюжьего одеяла. На него взирало бледное лицо с безумным, остановившимся взглядом. Субэдэй ощутил на лбу холод пота, рванул ворот своего синего халата. Ещё не веря в случившееся, не чуя пальцев, сорвал одеяло, видя, как содрогнулись, точно живые, налитые груди...

— Алсу-у! — Он припал ухом, силясь услышать стук её сердца. Дрожащие от отчаянья губы поймали коричневую почку её стянутого соска... Он горячо поцеловал его, точно хотел через него вдохнуть своё страстное, мучительное желание... желание быть с нею до конца.

...Коченея от страха утраты, он повернул её набок, собираясь тотчас созвать знахарей, когда увидел на оливковом плече две роковые чёрные точки — след укуса змеи. И с безграничным ужасом осознал — это смерть.

— Алсу... Ал-су-у... Эй, кто-нибудь! Огня! Дайте огня! — не поворачивая головы, сквозь стон рыданий прорычал он, а в голове молнией вспыхнула мысль: «Сбылось чёрное предвестье!.. Вот он... мой выпавший зуб!»

За его согбенной спиной кто-то запалил светильники и скрылся за ковровым пологом.

— Алсу!..

Остекленевшие глаза любимой с подчернёнными, протянутыми до висков бровями были подернуты поволокой тусклого блеска; кожа на щеках и у ноздрей стала жёлтой и прозрачной, как воск. Он бросил взгляд на её руки, которые ласкали робко, но легко снимали тёмный осадок пережитого... Они лежали безжизненно, как срезанные стебли цветов, вдоль тела; он увидел ногти... о, боги! — они, как зреющий кизил, наливались розоватой сиренью.

— Алсу-у-у!..

Субэдэй ещё секунду ловил под чёрными стрелами бровей кипчанки застывший блеск зрачков; потом положил на место безвольно запрокинувшуюся назад голову.

* * *

...Перерубленный мечом сыромятный ремень сорвался вместе с тяжело рухнувшим ковром, что отделял женскую половину от ложа сердара. За упавшим пологом, в чёрно-багряном сумраке, среди хаоса подушек и стёганых покрывал тряслись от страха, не смея поднять глаз, три рабыни-наложницы.

— Кто-о?! — Злобный клёкот прибил к земле, как мышей, онемевших женщин. — Кто из вас погубил её?! — Налитое кровью лицо было полно свирепой ярости. — Ты, дочь шайтана?! — Он пнул в перламутровое кодено тугозадую казашку Раушан, затравленно кусавшую губы мелкими злыми зубами. — Ты, жужливая муха? Или ты, кыргызская ведьма? — Он бросил взгляд на раскосую, с длинными до пят косами Чолпон. — А может быть, ты, туркменская козья щель? Ни одна из вас не стоила и ногтя её! Отвечайте, обозные крысы! И знайте: ложь я чувствую, как кобель сучку, за три версты! Ну!

— Клянусь Аллахом!.. Я ничего не знаю, мой повелитель! Ай! A-а! Вай-уляй![258] Последний мой день пришёл! Да отсохнет мой язык, если я вру... Я спала-а! — По объятому страхом лицу Айгуль больше не гуляла игривая улыбка. Глаза выпрашивали прощение и по-собачьи дрожали слезой.

— Врёшь, тварь! Задушу!

Субэдэй сдавил рукой до хрипа её бурлящее горло, чувствуя, как скользят и перекатываются под его пальцами податливые хрящи и жилы. Айгуль забилась, словно лисица в когтях орла, задыхаясь; царапала его костяную руку режущими ногтями, тщетно пытаясь вырваться.

...В какой-то момент она стала терять сознание в тисках удушья.

— Кто-о?! — желая выбить правду, достигая безумия глянцевых белков, кои вместо карих глаз таращились из ослепших от ужаса глазниц, рычал он. — Кто из вас, сук, погубил мою Алсу? Мою любо-о-овь!!

— Это... Рау-шан... — глухо вырвалось из клокотавшего горла. — Это... это она принесла из степи... и подбросила... ей гюрзу.

— Ты-ы?! — Баргутский меч карающей молнией взлетел над головой ощерившейся казашки.

— Да, я! Будь ты проклят, тарантул![259] — Глаза Раушан мстительно вспыхнули, мерцая рубином зрачков. — Да погаснет огонь в твоей юрте! Ты, убийца, вырезал весь наш род! Ты загрыз моего мужа Талгат-хана!.. А теперь ещё и забыл о нас... засыпал золотом эту безродную задрыгу, кипчакскую ящерицу! Да иссякнет твоё семя! Да...

Субэдэй, припадая на левую ногу, со страшной силой кинул косой взмах. Тело красавицы Раушан не шелохнулось — осталось на месте и будто держало руками свою отрубленную голову.

...И вновь меч багатура, но теперь уже алый, в косом полёте описал дугу.

— А-а-а! Аа-ааах!.. — дикий крик оборвался под закопчённым сводом Весёлой юрты. Небесная ласточка Чолпон с мучительно зажмуренными глазами, как от вспышки молнии, упала на парчовый тюфяк.

— Не-е-е-е-ет! — Из распахнутых глаз Айгуль сочился текучий ужас...

* * *

Застывшие в ожидании тургауды шарахнулись, как от огня, когда Субэдэй тяжело перешагнул порог юрты. Его перекошенное яростью и мукой лицо пятнал бордовый отпечаток разверстой пятерни.

— Сжечь! — Он указал на юрту, вытирая меч о полу халата.

— Но там!.. — Старый Саклаб, судорожно дёргая кадыком, ухватился за кольчужный рукав старшины тургаудов. — Там женщины!..

— Пошёл прочь, раб! Если не хочешь разделить их участь! Беркут с пути не сворачивает, Барс с Отгрызенной Лапой два раза не повторяет. Эй, Мансур! Досхан! Поджигайте!

...Весь в крови, как одноглазая смерть, Субэдэй, будто коршун, взлетел на спину храпящего Чауша.

— Поднимайте орду! Седлайте коней! Мы идём!

* * *

Светало.

Князь Мстислав — в чём мать родила, с одним крестом на груди — бодро вышел из блестючего от росы шатра; перекрестился на «бело небушко»; опрокинул на себя дюжую бадью родниковой воды, растёр белым рушником до макова цвета мускулистое тело, на оном бугрились и перекатывались упругие ремни мышц; весь дыша силой и удалью, гулко хлопнул в ладоши:

— Ясноок! Мои доспехи! Меч и знамя!

Князь придирчиво глянул на проворного оруженосца, нырнувшего в шатёр за одеждами, а у самого ёкнуло сердце. «Где ж этот Савка, прогляда? Где стяг мой Ярое Око? Али не достало сучонку пяти дён хоругвь довезти? Жив ли пострел?.. Храни его Бог!» «Без стяга-покровителя нельзя! Сие гибель, брат... — словно из-под спуда долетел голос киевского родича Мстислава Романовича. — Ой, смотри, друже, с огнём играешь».

Удалой, облачаясь в белые одежды и звонкую броню, скрипнул зубами: «Черт в костёр! Чем ворожить да каркать, братец... ты б лучше со своей дружиной рядом был. Ведь не за Галич, за Киев твой здесь стою... Нет, вру, Боже, прости грешного... За Веру и Русь. Ладно, живы будем — не помрём. Ишо поглядим, чья возьмёт!»

...Из-за вереницы повозок с двуручным мечом на плече показался воевода Степан. В стальном панцире, как кряжистый краб, он вёл в поводу своего буланого Печенега.

— Долгие лета, княже, — сбрасывая с плеча меч и опираясь на его средокрестие, хмуро пробубнил Булава. — Дозволь и мне, защита, в последний раз с тобой тишком перемолвиться.

Князь одобрительно тряхнул головой, рассыпая по плечам сырые, тёмные от воды пряди, и увенчал чело строгим, с золотой насечкой, шлемом. Щёлкнул серебряной застёжкой, закрепив на широких железных плечах пурпурный плащ.

— Что ж, утре вечера... выходить, не мудренее?

— Ты проследил, чтоб наших раненых зараз с другими ростовцы забрали? — вопросом на вопрос перебил Удалой.

— То сделано, княже, — воевода взбугрил желваки и продавил своё: — Так мы... подмоги... так и не станем ждати?

— Как Бог свят, — натянуто усмехнулся Мстислав и, принимая из рук Ясноока свой меч, искоса глянул на угрюмого Степана. А тот, сплюнув с досады бранное слово из-под моржовых усищ, точно прочитал в суровом княжеском взоре: «Уймись, Булава! Ишо раз — не спущу! Довольно кунявкать да тютькаться с этой мыслью. Решено — отрезано. В помощничках не нуждаюсь! Даром никто не нужен. Токмо под ногами путаться будут да рать с панталыку сбивать!»

«Эх ты, головушка... На забой нас ведёшь! — багровея сердцем, чертыхался Степан. — Гордыня очи тоби залепила! Не видишь ни зги. Грех на душу великий берёшь...» Так думал, так рвал себе душу воевода, но вслух лишь одно решился молвить:

— Ты всегда желал невозможного.

— Желаю и сейчас! Как подобает князю!

К Мстиславу подвели остроухого туркмена, крутого нравом, нещадного в скачке, злого в бою. Его насилу удерживали два ражих половецких конюха, повиснув на поводу.

Удалой, не скрывая восхищения, похлопал по тугому атласу шеи:

— Красавец!

Провёл ладонью по раздутым норам бархатных ноздрей, успел отдёрнуть пальцы от клацнувших по-волчьи зубов.

— Ах ты, сучий потрох! Не балуй наперёд, чертяка! У нас с тобой всё впереди.

Скакун и вправду был на загляденье хорош, под стать седоку. Не конь, а дьявол под золочёным седлом. Грудные мышцы развиты до крайности. Ноги точёные, стройные, дюжие; бабки[260] крепки и отменны, копыта тверды и высоки, ни дать ни взять — четыре кубка, закованные в серебро шипастых подков. В агатовом блеске глаз так и тают алые искры, готовые вспыхнуть огнём.

Князь, на зависть и молодому, резво метнул своё крепкое тело в седло, поднял на дыбы оскаленного жеребца, смирил властной рукой.

— Нуть, вот!.. Слава Святым Угодникам... Погутарили! — Булава гневно куснул князя взглядом и поймал носком вертлявое стремя. — Кто б сумлевалси...

* * *

Построенные в боевые порядки полки были готовы к смотру, когда к галицкому шатру с голубым вымпелом с благой вестью подскакал на крапчатом белогривом коне князь Данила Романович.

— Слава Христу! У нас пополнение! На зорьке к моим волынцам подошло пятьсот панцирников и двести конных латников!

— Кто такие? — В синих холодных глазах Мстислава заиграли золотые лучи.

— Ростовцы! Князь выделил греть мечей и копий из тех, что остались в его дружине.

«Ах ты брат сердешный, Василько!..» — Мстислава тронула чуть не до слёз верность и преданность друга. Но радость сия была с червоточиной: «Но почему только ростовцы?! Это же капля в море... Где другие?» Горечь обиды клещами хватала горло.

...Рубанув плетью приплясывающего аргамака, Мстислав вместе с Даниилом Романовичем и присоединившимся к ним воеводой Яруном промчались вдоль русских щитов, похожих формой на червонный крапивный лист, направленный острым клином к земле.

Удалой, колко сверкая на солнце золотом и сталью брони, охватил взором двухвёрстные ратные ряды, различая суровые загорелые лица под железными шлемами.

— Речь держи, защита-князь!

— Чай, за смертью идём! — вылетело не то враждебно и зло, не то с радостной лихой удалью.

Князь поднял над головой в стальной чешуе перчатку, на землю пала строгая тишина. В ясной лазури игрался охотник-сокол, и стало слышно, как он оглашает своим пронзительным воинственным криком пробудившуюся от тревожного сна степь.

— Волынцы, ростовцы — сыны побед и славы! Галицкие орлы! И вы — неустрашимые волки равнин, дети ночи — половцы! — Голос Мстислава летел над рядами раскатистой медью. — Все вы — отчаянны и храбры! Для меня великая честь вести вас в бой. Знаю! Всех нас ждут Небеса! Но пусть Господь с архангелами погодит принять души наши... Есть у нас ещё дела здесь. Нам — русичам — за землю Русскую постояти! Вам, сыны ветра, — вернути свои родные кочевья и пастбища! А посему иссечём безбожных языцев! Не жалейте сие ядовитое племя. Бог нам подмога! Трогай!

* * *

Вперёд, вперёд

Крепконогие кони!

Вашу тень

Обгоняет народов страх...

Мы бросим народам

Грозу и пламя,

Несущие смерть

Чингизхана сыны...

— Урагш! Урагш! — Монгольские сотни одна за другой шумно входили в Калку, воды которой сделались чёрными под копытами тысяч и тысяч коней.

Орда форсировала реку сразу в семи местах, несколькими колоннами, которые на другом берегу, извиваясь чёрными змеями, медленно ползли к холмам, прежде покинутым туменом Джэбэ.

По крошливому, как гнилой сыр, мокрому берегу грузно катились кибитки, запряжённые буйволами и волами; пойму оглашал надсадный рёв вьючных верблюдов. Повсюду мелькали значки десятников, сотников, тысяцких. Оба берега рябили тысячами лиц; кольчуги, щиты и шлемы многих народов отражались в напуганных водах Калки. Уйгуры, меркиты, алтайцы, кипчаки, кыргызы, казахи, узбеки, кара-китаи, туркмены и множество других покорённых и присоединившихся к татарскому войску во время похода на запад кочевых племён, застревая в камышовых затонах, стирая до камней обрыхлевший берег, упрямо продвигались вперёд, гонимые непреклонной волей Кагана.

— Урагш! Урагш!

Пески сорока

Пустынь за нами

Кровью убитых

Обагрены.

«Рубите, рубите

Молодых и старых!

Взвился над Вселенной

Монгольский аркан!»

— Ой-е! Долг платежом красен! — Подъехавший к Субэдэю Тохучар приложил руку к груди; рыжие лисьи хвосты на его шлеме были откинуты за плечи. — Невысказанному слову ты хозяин, высказал — ты его раб. Где быть моему тумену?

Удерживая поводом горячего коня, Тохучар нетерпеливо жевал соломинку и щурил по-рысьи глаза.

Субэдэй, в первый раз за утро смягчив чёрствые излучины в углах глаз, усмехнулся:

— Всё верно, брат. Сказанное слово — пущенная стрела. Я уважаю законы Степи и держу слово. За отрядом Мастисляба следует большое войско хрисанов. Его ведёт верховный конязь Киева. Задержи его, пока мы будем рвать на части и втаптывать в пыль Мастисляба тут, у этих холмов. Хо, разве это не достойно чести великого батыра? Но будь осторожен! Береги себя, брат.

— Ты, как всегда, хитёр, Субэдэй... — суровея взглядом, хрипло откликнулся Тохучар; соломинка застыла в его узких, жёстких губах. И, продолжая всматриваться в изрезанное морщинами и шрамами лицо старика, изрёк: — Но я, как ты знаешь, не боюсь трудностей. Тот, кто имел тысячу друзей, — спасся, а имевший тысячу быков — погиб. Время и Величайший рассудят нас... так уж заведено, брат: кто яму копает, в яму и попадёт.

Нойон, качнув лисьими хвостами, поднял синий бунчук своего тумена, и пятнадцать тысяч всадников послушно тронулись за своим полководцем на северо-запад, в обход длинной цепи меловых холмов.

* * *

...Как и прежде, русское войско, ведомое галицким князем, продвигалось тремя отрядами; однако на сей раз дружины держались более скученно, будучи настороже, готовясь к скорому бою.

Мстислав, не сбавляя взятого темпа, неутомимо правил конём, не давая растянуться на марше ни коннице, ни пешцам. Мысленно он отмечал в памяти пройденные отрезки пути: «Бог весть, как распорядится судьба...» Пустынная Дикая Степь, на востоке вздыбленная холмами, тянулась, безмолвная и загадочная.

...Колонна галичан головой почти достигла ухабистых подножий холмов, когда взору снова открылись широкие вытоптанные круги покинутых татарами юрт.

Деревянные остовы, сушилки для шкур, одеял и одежды, закопчённые до черноты очаги, оставленные волокуши, войлоки и прочий кочевой хлам виднелись и в двух других тесных лощинах, зажатых среди солончаковых гряд. Всё, как видно, было брошено при поспешном бегстве. Всё обыденно и знакомо, что уже не раз наблюдали глаза русичей за Днепром, с той лишь ощутимой разницей, что избитая копытами лошадей земля была тут густо умощена трупами. По всему, татары в страхе бросили свезённые с ристалища тела своих соплеменников, оставив их на съедение зверью и стервятникам. Тут же кособочились пришедшие в негодность кибитки, возле которых ковыляли хромоногие кони; были среди них и осёдланные, но порожние, без седоков, были и такие, в окровавленных шкурах которых торчали русские стрелы.

...Всадники с рыси перешли на шаг и вновь окоротили храпевших коней. Прямо перед подножием холмов тянулась бурая равнинная коса, сплошь усеянная каким-то ржавым тряпьём, над которым чёрными тучами кружило горластое, вспугнутое воронье.

На деле то, что издали виделось «рваньём» и «вретищем»... были тела — изрубленные мечами и секирами, дырявленные стрелами и копьями. Безмолвные и разбросанные, они лежали и в одиночку, и по трое, и десятками, и сотнями. С некоторых ещё даве половцами были содраны приглянувшиеся доспехи, кольчуги, тулупы и сапоги.

...Вот и сейчас хан Ярун, забыв об опасности, дал волю своим хищникам. Всадники с ликующим гиком и воем рассыпались, как горох по полю, подбирая кто оброненный лук с колчаном, кто меч, щит или монгольское копьё.

— Тьфу, падальщики!.. — сорвалось с губ Мстислава.

— Ха, однакось зело борзо мы покосили вчерась эту нечисть! Не одна тыш-ша тут... Гарный урожай снял нехристь. — Воевода Булава злорадно щупал глазами по «мёртвой» косе; его заветренное лицо кроила кривая улыбка. После увиденного до чистой победы над ворогом, казалось, оставалось всего ничего... Лихорадочное ожидание удачи передалось и другим; оно окатывало с ног до головы горячим бесовским весельем, кружило голову до тошноты...

— Эва! Татарва бежала от нас, как зайцы от кречетов! — взорвались запалённые голоса и сорванный, звенящий нервами хохот.

— Догоним!

— Раздавим гнид!! — гремели щитами подошедшие чуть погодя волынцы.

— Долго ль ишо пылити нам по сей жарище за смертью?

— Скорее б в мечи! Да к Днепру!..

* * *

...Однако самого Мстислава Мстиславича эта картина весельем не забавляла. Недаром князь имел ражий опыт — всю жизнь, с юных лет, провёл он в ратных скитаниях и делах, сражаясь за кого угодно и с кем угодно, только б слава была да пожива!

Нет, он не обрадовался покинутому стану. Их было уже довольно. Не стан — сам враг должен был оказаться в его руках. Не по душе пришёлся и настрой дружины. Уж кому другому, а ему было лично знакомо это шальное, злосчастливое чувство, являвшееся на войне предвестием бед и напастей. Оно, как сладкий хмель, дурманило голову, бросая в ту блаженную слепоту, за оной, точно гром из тучи, таились удары судьбы и роковые потери.

Князь поднял руку, останавливая движение. Его свита первой углядела, как из-за дальних солончаков появилась едва приметная группа лазутчиков-половцев; захлёстывая коней, они вклинились в скопища хана Яруна, где растворились, как ложка сахара в кипятке.

— Все в строй! Приготовиться к бою! — Мстислав осенился крестным знамением.

— К бою!! К бою!., ою!.. ою-у!.. — гремящим эхом полетело по пыльным железным цепям.

Всем не терпелось в последний раз схватиться с ненавистным врагом, взять «на мечи и копья» обескровленных, как думало большинство, иссякших духом и силой язычников. В висках дружин стучали слова князя: «Пусть чёрные силы выходят на бой! И да свершится над нами всеми справедливый Суд!»

...Покуда ждали вести от половцев, державших правое крыло рати, князь Мстислав в последний раз с надеждой глянул в родимую сторону. Не видать ли выручки — русских дружин? Не затрепещет ли Верой и Надеждой на ветру в Дикой Степи, среди копий подмоги, его святой оберег — хоругвь Ярое Око?!

Но нема и пустынна была степь. Лишь в версте от них угрюмо стояли под суровеющим солнцем сбитые в осадный круг ратные повозки, где дневала сотня бойцов старшины Крутояра.

...Хлипко и сиротливо струился над княжьим шатром небесный вымпел с золотым ликом — точно Русь прощалась со своими сынами.

Мстислава Удатного схватила тоска. Горечь предательства, вероломства сдавила сердце. Жаждал ось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он понимал, что его гнетёт, но пытался заставить себя думать об ином. Думать, что вот он — его немеркнущий миг славы, коий переживёт многих и отольётся золотой кириллицей в памяти людской. Тут, на отводе, на хмурых берегах Калки, вдали от православных крестов, будет пролита русская нержавеющая кровь... Здесь, на ковыльном просторе, быть может, и он встретит смерть свою... Но будет сие не напрасно! И станут помнить о них, сложивших головы в сей сече: и лютые враги, и стёртые временем гнёзда конских копыт, и бурые воды Калки, и эти седые курганы, которым суждено будет беречь в веках зарытую ратную доблесть Святой Руси!

ГЛАВА 23

…Истекла минута ожидания. От воеводы Яруна примчался гонец, выкрикнул, скаля белые зубы:

— Татары! Много татар!

Следом прискакал посыльный от зятя Мстислава, князя Данилы Романовича.

— На дальних холмах видны разъезды татаров! Завидев нас, оне показывают хвосты своих лошадей... Волынцы ждут твоего приказа, защита Мстислав. Половцы рвутся в бой! Боюсь, не сдержутся, коршуны!

— Ти-и-хо-о! Всем стояти на месте! Ждать моего сигнала! — зычно распорядился князь и, повернувшись к воеводе, задиристо подмигнул: — Нуть, тряхнём стариной, друже! Прокатимся зараз к тугарским холмам?

— Окстись, Мстислав! Мало тебе гонцов?

— Брось, не рычи, попона ты конская! Ажли дело осточертело? — сбивая за спину круглый щит, зло рассмеялся Удалой. — То ли нас судьба не кидала в разные дали? Врёшь, все мы видали... Пош-шёл!

Белый скакун, то и дело сдерживаемый сильной рукой, сорвался с места, кидая из-под копыт ошметья земли.

...У излучины Калки, где река выходила из-за холмов и широко разливалась, они дали послабку коням, позволив слегка испить воды.

* * *

Как на духу: ни князь, ни воевода не ожидали какой-либо ловушки, а уж тем паче роковой западни. Эх, кабы знати им наперёд о норове да приёмах неведомого ворога, иметь понятие о способах заманивания летучими отрядами противника в западню!.. Не приняли бы тогда русские князья сие отступление за бегство. Не гнались бы они за неуловимыми тенями татарских коней восемь дён кряду... Но не ведала, не слышала доселе о злых татарах Русь, считавшая нападение врасплох бесчестным, привыкшая «идти на вы» и драться лоб в лоб, с открытым забралом. Русичи и монголы в своих взглядах на войну, как чужеродные птицы, садились на разные ветви; как два берега одной реки, были разными, непохожими друг на друга.

* * *

Князь Мстислав был убеждён: татары попросту избегают битвы по своей немощи и невозможности дать ещё один бой. Опасность, конечно, была!.. Ею всё дышало в этих глухих, нелюдимых краях... но так ведь за спиной, только махни — грозная сила, витязи!

— Нуть, где оне, ироды? Ядрёна голень! — вытирая йот под воронёным шлемом, затрубил воевода. — Никак, след простыл? Ишь, яко усе тихо!

— Слишком тихо. Хоронись здесь, Булава. Я подымусь трошки вон на тот гребень...

— Нет! — Степан вытянул Печенега хазарским кнутом; с налёту ухватил золочёный княжеский повод. Набычился. — Ты такие думки про себя держи! Ты хоть и князь мне... и родитель твой мне братом названым доводился, а я сыщу супротив тебя рожон! [261] А случись шо?! Рать без головы оставишь? Богом прошу, опомнись. Не пуш-шу!

Вместо ответа Мстислав наотмашь стегнул плетью по кожаной рукавице.

— Прочь с дороги! Стопчу!

Белый конь помчался на взгорье. Встречный ветер раздувал пурпурный плащ князя, играл алыми струями, заносил за круп золочёные концы, прощально помахивал ими. Воевода рванул следом, да где там... угнаться за лучшим в половецких табунах скакуном!

Рывок, ещё один, последний! Конь вынес князя во всей сверкающей ратной красе на угор, замер, и... синеватая бледность облила щёки Мстислава, сковала льдом шею и грудь.

«Вот оно, лихо! Казнь египетская... Боже Всемогущий!» Пелена неведения лопнула в голове князя, как волдырь. Было жарко, но пальцы, холодные и онемевшие, испугали его. Мстислав не ощущал их, они не слушались, они были чужими. Удалой повёл плечом, чувствуя пульсацию в висках, будто невидимый обруч сдавливал голову. Он был потрясён и раздавлен... он не хотел верить своим глазам.

...Вся пойма Калки, от края и до края, насколько хватало глаз, кишела людьми. С высоты угора они напоминали выкованных из металла блох, густо усеявших бурую шкуру необъятного зверя.

Солнце окрасило бледной сукровью свинцовые заструги измолоченной копытами реки; высветило многочисленные ручьи, красневшие в вытоптанной земле кровавыми жилами. И по ним хлюпали и чавкали сапоги, колёса, копыта несметного воинства.

...Татар было больше, чем много... А они всё выезжали и выезжали из лабиринтов холмов: облегчённая конница сменяла тяжёлую... Лёгкие всадники были облачены в толстые кожаные доспехи, натёртые (от рубящих ударов) бараньим салом; имели кривую саблю, боевой топор, аркан, короткое копьё и два лука — для стрельбы ещё и тяжёлыми стрелами; колчаны их были черны от стрел. Воины тяжёлой конницы, помимо всего прочего, обладали также и длинным копьём, имели прямой меч, стальной шлем, китайские латы или кольчугу. Кони были защищены доспехами из толстой кожи яков и буйволов, обшитыми железной броней.

Таких татарских воев Мстислав ещё ни разу не видывал. Только теперь он стал разуметь, с кем прежде сталкивались его дружины. То была «саранча», быстроногие отряды летучей конницы, что атаковала первой, а затем ложным отступлением заманивала уверенного в своей победе противника под сокрушительный удар главных сил.

Ясным Мстиславу стало и то, отчего враг был столь скор и неуловим. Монголы передвигались стремительно, регулярно пересаживаясь в пути на свежих коней, которых по закону Чингизхана у каждого воина было не менее трёх.

...Князь перевёл потрясённый взгляд на ближние татарские рубежи, густившиеся прямо под ним, у подножия пологого, подернутого серебристыми метёлками ковыля склона. Здесь, ожидая приказа, развернулись плотные ряды свежего татарского войска.

Всадники застыли в грозном молчании; неподвижно стояли и их крепконогие, низкорослые кони, ноздря к ноздре. В глазах Мстислава выпукло и рельефно отразились железные шлемы, чешуйчатые кирасы, кривые клинки в руках... И тысячи напряжённых глаз, заживо пожирающих его хищными взглядами.

— Святый Крепкий! Да сколь же сей нечисти? — Удалой, будто околдованный злыми чарами, сосредоточенно взирал на вражьи полчища и судорожно итожил: — Сорок... шестьдесят полков? Сто?! Более?..

— Э-эй! Шо та-а-ам, княже-е? — далёким отголоском, будто из совсем другого мира, долетел голос Степана Булавы... и сиротливо потонул, не услышанный в рёве волов и мулов, верблюдов и лошадей, в надсадном скрипе кибиточных колёс...

«Вот она татарская западня!.. Вот где проросла поганая, окаянная сила... таясь до последнего гиблого часу! А те охвостья, что жалили стрелами и разлетались оводами по степи от Днепра, так — приманка... бесовский изворот, коварное штукарство!»

Мстислав в отчаяньи куснул ус; страх и восхищение — оба эти чувства клокотали в его душе, превращаясь в чёрный взвар паники. В воздухе запахло смертью, а подо лбом бухал набат: «Твою мать!.. Так споткнуться! Дать маху! Самому привести в волчье логово своих преданных витязей под железные когти и клыки! Где выход? Где путь к вызволению? Как выиграть время? Упредить и собрати в стальной кулак все дружины русичей, растянутые по Дикой Степи? Эх, улита, когда доползёшь! Наших-то ежли всех до кучи собрати, не жиже будет! Но чёрт в костёр! — мгновения дёргались загнанными ударами сердца. — Какого рожна мы все порознь!.. Зачем не сбиты в одну такую же гвоздящую силищу?! Эх, кабы денёк отсрочки, встали бы все одним меченосным щитом! Тогда держись, татарва!» — мгновенно вспыхнуло и пронеслось в голове галицкого князя. От его глаз не укрылось движение в передних рядах врага. Он видел, как всадник с чёрной узкой бородой, закинутой за ухо, облачённый в серебрёные доспехи, подал знак. И тотчас от рогатого бунчука с пятью конскими хвостами отделился закованный в броню воин и с диким гиканьем помчался прямо на него.

...Широкогрудый монгольский конь рыжечалой^261 масти стремительно и неудержимо нёс на себе огромного — косая сажень в плечах — тургауда.

Мстислав бросил через плечо прощальный взгляд: там, внизу, по другую сторону кургана, затаив дыхание, на него, как на икону, как на Спас, с надеждой взирали русские дружины. Вся дотоле пустынная долина обросла теперь точно слитыми из серебра и красной меди рощами копий, панцирями, кольчугами и червонными щитами его верных полков.

...Хлопали на буковых древках знамёна и стяги волынцев, ростовцев и галичан, пестрели розовым и жёлтым значки половцев, но не было среди всего этого буйного соцветия его — Ярого Ока![262]

...Удалой преобразился от нахлынувшей ярости. Лик его помолодел, зарделся румянцем, как на морозе. Очи вспыхнули гневным, боевым пламенем.

— Храни нас Бог! За Русь! Отцу и Сыну!.. — Рука со свистом вырвала из ножен суздальский булат; на строгой полосе широко и продольно вспыхнула голубая слепящая молния.

Мстислав едва тронул удила, как жеребец, захваченный предчувствием сшибки, рванул чёртом и понёс, забирая вовсю. Всё окрест всколыхнулось, встало на дыбы и слилось в одну рябую метель. Но Удалой теперь видел только одно — летевшую ему навстречу смерть.

...Монгол, бросив повод, в мгновенье ока выхватил из колчана лук-сайдак, бросил на него стрелу. Конь под ним, сжимаясь в комок мускулов, выпрастывал ноги, швыряя назад сажени.

— Х-хок-к! — стрела хищно мелькнула над пламенеющей гривой. Мстислав был начеку: рывком плеча перебросил щит, хватко поймал его за «кожьё»[263], укрылся. Стрела, просвистав в воздухе, пробила его насквозь, показав своё железное жало на уровне брови. Вторая тут же злобно вжикнула по плечу, выдрав из брони стальную пластину.

...Только сейчас, сквозь режущий свист в ушах, Мстислав услышал подобный морскому прибою рёв.

— Алтай! Алта-ан! Алта-анП — взрывались ободряющим рыком ряды монголов.

— Русь! Р-русь! Р-ру-усь!!! — грозово рокотало по другую сторону гряды.

Снопы искр высекали сшибающиеся мечи, гудели копыта коней. Дымная пыль колыхалась на хребте седого кургана, разделявшего рати и уходившего на юг более чем на три версты.

...Схватившиеся в смертельном поединке воины то появлялись, то так же внезапно исчезали за выступами скал, будто земля, породившая их, тотчас проглатывала обратно в свои недра.

Там, где они объявились вновь, над краем отвесной гряды, солончаковая гряда была узка, снизу казалось: кони, рвавшие друг друга зубами, встававшие на дыбы, вот-вот сорвутся со скалы вместе со всадниками, очертания которых были словно вычеканены на синей кромке неба.

* * *

Враг был очень силён, опытен и опасен. Татары бросили на князя лихого, прославленного в боях батыра, чей булат в орде не знал себе равных. Его разящие удары были точны, стремительны и внезапны. Сдерживаемый до поры гнев и ярость хлынули наружу. Соперники жаждали одного — смерти противника.

Да и Мстислав свой меч не в хлеву нашёл. Громкая, по всей Руси слава галицкого князя ковалась не на пирах и охотах, а в боях и походах, закаляясь в пенной крови поверженных врагов. Вся лихая посадка поджарого, крепкого князя Мстислава, его легендарный стальной шлем с жаркой золотой насечкой и белый аргамак со зверистым огнём в глазах — всё это без слов говорило и его дружине, и супостату: он истинный витязь, коий предан ратной службе; любит риск, огонь и опасность сечи, рыщет врага, бросается на него и вырывает из его разверстой груди славу! Не для красного словца он прозван «Мстислав Удатный»... Даром на Руси таких имён не дают!

* * *

...И вновь разлетелись по сторонам осатаневшие кони, и вновь с головокружительной быстротой понеслись друг на друга — грудь в грудь!

— Кхай-е, шакал!! — Матёрый жеребец наскочил на княжеского аргамака, по-волчьи хватил того за холку, вырывая кровящий лоскут кожи с гривой, встал на дыбы.

Перед взором Мстислава мелькнуло латунное лицо с налитыми бешеной кровью глазами. Их взгляды скрестились на миг: презрение и бесстрашие без дна; зрачки, раскалённые добела огнём ненависти.

...Мелькнул молнией татарский меч. Но быстрей оказался князь, пригнулся к мокрой шее коня. Холод просвистевшего над головой меча обжёг шею, срубил взметнувшуюся чёлку скакуна вместе с белым сафьяном кончиков его ушей.

Зато суздальский меч не промахнулся. Мстислав всем корпусом выложился вперёд и, косо держа клинок, с длинным протягом хватил врага сверху вниз. Меч вскользь цокнул о железные плечи, и ошалелый рыжечалый жеребец, не чуя поводьев, понёс безглавого хозяина, зависшего в стременах, чертя его кровью пунцовый след на камнях.

...Рёв ликования и отчаянной злобы омыл крутобокие склоны кургана. Но князь ничего не слышал, кроме до одури загнанного перестука собственного сердца. Круто развернув коня, сверкая победным взором, он на глазах у всех помчался верхом кургана; резко свесился с седла, ухватил срубленную голову за синюю длинную косу, как змею за хвост, и, снова выпрямившись стрелой, поднял на дыбы жеребца; во вскинутой руке его закачалась маятником оскаленная голова на чёрно-красном пне шеи.

— Путь, псы поганые, взяли?! Мать вашу чёрть!.. Жрите, хлебайте теперь кровавое дерьмо! И знайте: так будет с каждым, кто придёт к нам с мечом! За Веру и Русь!

Полный рвущегося гнева, Удалой, как репу за ботву, раскрутил за косу тугарскую голову и зашвырнул её с силой по высокой дуге в сторону онемевших татар.

* * *

— Шайтан-конязь! Иай, урус!! — Бешенство перекосило непроницаемое лицо Джэбэ; в бессильной ярости он хватил плетью по спине своего нукера. Свирепо выкатив глаза, нойон привстал в стременах, с его губ чёрными ястребами слетали приказы: — Лучники! Убейте его! Пусть он сдохнет! Иначе кровь Алтан-батыра падёт на ваши головы!

Тысячи стрел затмили солнце и всепожирающим, иссекающим железным градом обрушились на бестравный хребет. Земля, где гарцевал на коне Удалой, в один миг превратилась в колосящееся чернопёрое поле. Но... того и след простыл. Он уже гнал своего туркмена во весь опор к ликующим русским полкам.

...На подъезде к рати Мстислава Мстиславича перехватил Булава; утюжа Печенега плетью, помчался бок о бок.

— Лихо, княже! А дале як быти?! — лицо воеводы бурлило тревогой.

— Ты видал, сколь их?

— Видал! Всё видал, защита! Тьма египетска! Ей-бо... в порох сотруть! Так шо же?

— Поздно молебен служить, Булава! Поздно отступати. Мёртвые сраму не имут! Встанем, брат?!

— Встанем, княже! Защити тебя Бог.

* * *

...Пена снежными хлопьями срывалась с золочёных удил на землю, когда Удалой осадил коня перед войском. Вселяя своим неистовым видом в их души стойкость и мужество, рубанул начистоту:

— Братья мои! Быти сече лютой и злой! Пощады не ждите! Кто бросит оружие, покажет спину — того найдёт смерть! В сытости, тепле да покое только черви в навозе млеют! Так не будем её, безносую, на коленях встречать! Поганых несметно, яко мух на падали... то верно... Ну так ведь Русь никогда врагов не считала! Удача — она что ветер, по-разному веет... Встанем грудью насмерть! Авось да выдюжим! Дождёмся своих! Будем крепки! С нами Бог!

Иссеяв последние слова, Мстислав затвердел ликом, а перед сияющим взором его продолжали стоять лица безмерно веривших в него воинов. Он почти физически чувствовал тысячи устремлённых на него глаз; слух оглушал грозовой гром мечей о щиты и бессытный, исступлённый рёв, сквозь который прорывались крикастые голоса:

— Да здравствует князь!

— Ты есть избранный Христом, проложи нам путь!

— Веди нас, князь! Мы готовы отдать жизнь за тебя!!

— Да пребудет с тобой Господь!

* * *

...Ни одного заблудшего облака не было на оловянной сизи неба, чтобы закрыть немилосердно пылавшее косматое солнце. И вот!.. Чёрные, ржаво-красные, бурые тучи пыли, от которых, казалось, задыхалось само небо, поднялись по всей линии горизонта, оную закрывала сторожевая цепь холмов. Они разрастались всё шире, поднимались всё выше и выше, покуда ослепнувший глаз светила не стал едва виден сквозь серые космы туч.

— Нехристи!

Этот накалённый напряжением ожидания возглас застрял в ушах, вернув всех к действительности.

Сначала стал виден тусклый проблеск щитов, как многорядный железный частокол зубов в чёрной смоли густой бороды... Потом засверкали острыми блёснами несметные наконечники пик...

«Монголы выезжали сомкнутыми цепями, странно безмолвные, с завёрнутыми до плеча правыми рукавами, с поднятыми изогнутыми клинками. И что-то зловещее, жуткое было в сём молчаливом, фатальном движении тесных колонн всадников, когда передовые полчища, без единого крика, приближались куцей рысью к берегам Калки»[264].

В онемевшей в столбняке степи слышалось лишь храпкое фырканье коней, дробный топот и калёный звяк оружия, нарушавший грозную тишь монгольского войска. Скованные единой цепью и единой волей, как сжатые челюсти матерого хищника, вышедшего на звериную тропу за мясом и кровью, татары подошли к широкой излучине реки и придержали коней в трёх полётах стрелы от русского войска.

* * *

...Булава облизал пересохшие губы, потряс головой; вместе с другими наложил крест: теперь, кроме угрюмо-тягучего хорала этого великого движения, ничего не было слышно. С юго-востока на север оно протянулось на несколько вёрст всепожирающей лавой.

— Спаси Господи! Царица Небесная... — Он крепче сдавил витую рукоять двуручного меча, лежавшего поперёк седла, и прикинул: «Сему шуму вот-вот суждено обратиться в безумный грай и хаос, коий оглушит и потрясёт Дикую Степь до основания. Язвить вас в душу! Где остальные князья?.. Оно, погань татарская... расползается по всей земле, яко проказа чёрная!»

Околдованный невиданным зрелищем, он ещё продолжал, как и остальные, некое время лихорадочно трудить глаза; на его нервно подергивающейся щеке блестели слюдяные стёжки пота...

На раскалённую зноем стальную перчатку галицкого князя, колеблемая и сносимая порывами воздуха, опустилась стрекоза. Приникла, замерла изумрудной стрелкой, насторожив сетчатую слюду крылышек.

«Глупая, но счастливая... — краем глаза приметив её, с отчуждённой пустотой поймал себя на мысли Мстислав. — Вольная попрыгунья... Давай, лети, щеголиха, из этого ада...»

...Между тем весь монументальный курган, на котором отзвенел поединок, теперь, как горб броненосца, тоже был покрыт железным панцирем из щитов и шлемов.

Сердце князя пронзила горючая игла: «Господи, не оставь!.. Где ж ты, берег Света и Добра?»

* * *

— К бою-у! Сигнал к атаке! Встретим их!!

Призывно и борзо взревели турьи рога. Затрубили медные трубы русских дружин; камнепадом в горах загрохотали литавры. Гонцы от Мстислава ветром донесли половцам княжий приказ: «Тебе, воевода бесстрашный, Ярун-хан, доверена честь быти первым на путях у поганых! Да будут остры твои мечи! Да утонет в своей крови враг наш!»

...С безумным рёвом бросились половецкие скопища на татар. Дикий гвалт заглушил крики команд. Стаи стрел засвистали в воздухе.

В ответ у излучины реки задребезжали пронзительные сигналы монгольских свистков; утробно зареготали трубы. И вдруг... железная гора лязгнула сталью, в небо впился боевой клич и задрожала земля. Словно гигантская металлическая волна, качнулась тяжёлая конница и покатилась бешеным галопом, затапливая всё пространство вокруг.

Расстояние стремительно сокращалось. Новые тучи стрел иссекли воздух. Половцы, оскаливая зубы, взмахивали кривыми мечами и саблями, кричали хрипло, с яростью; вертелись в сёдлах, целясь из луков.

— Кху-у! Кху-у-у-у! — Монгольская тяжёлая конница: всадники в броне с головы до ног, в хвостатых «пламенеющих» шлемах ощетинились длинными копьями.

* * *

...Окружённый плотным кольцом телохранителей, к Булаве подскакал Мстислав:

— Вот что, друже, чую, не сдержати нам эту страсть! Только зараз своих положим. Забирай ростовцев и галичан! Отходите к повозкам. Там будешь держать оборону! Вся надёжа на тебя, Степан!

— А ты, защита?! — Взгляд воеводы непримиримо скользнул по Мстиславу.

— Я прикрою вас... с зятем своим, Данилой Романычем. Волынцы дюже гарны! Не подведут!

Булава, как цепной пёс, встретил услышанное нетерпящим рыком:

— Одурел вконец?! И себя, и нас погубишь! Не бывати сему, княже! Сам отводи! Я-ть щитом встану!

— Кто ты такой, чтоб перечить мне?! — Запалённый духом сечи, князь так полыхнул очами, что воевода отшатнулся в седле и лишь сокрушённо покачал головой. — Шевелись, Булава! Да дозорь за орлятами нашими дюжей, чем мать за нетоптаной девкой! Мне нынче каждый меч... во-о как!

* * *

...Как сухой орех, трещала земля! Кони стелились в рыжей пыли, неся на себе смерть.

Точно в чаду, Мстислав видел, как мелькнула летящая на караковом[265] жеребце фигура Яруна и сгинула в ревущем прибое щитов и копий.

Половцы вновь огрызнулись тугим залпом стрел. Татары прильнули к гривам, укрывшись щитами. Над головами, будто медные перья стимфалийских птиц[266], с визгом и шелестом засвистали стрелы, а вослед ещё и ещё.

Они вышибали атакующих сотнями, обрушивая передовые цепи, делая частые борозды в рядах конницы той и другой стороны; копыта своих же коней взрыхляли пашню из мяса и костей, но остановить, опрокинуть это безумие было уже немыслимо.

...Наблюдавшие рати потрясённо взирали, как подбрасывались руки и ноги, шлемы с багряными лицами без тел и тела без голов, как железным лоскутьем разлетались щиты, горя на солнце сверкающей сталью. И не было сему кошмару заката.

Воздух был наполнен трескучим звоном железа, встречающего броню; гул тысяч истошно кричавших слился в единый неистовый ор. Беспредельный, сводящий с ума...

Половцы и татары достигли роковой черты. Послышался гром сшибки: треск, хруст, лязг... На мгновение всё смешалось в железнокровавом фарше, а затем прокрутилось, лопнуло, как гнойник, и хлынуло потоком вглубь половецких скопищ.

В считаные минуты атака тяжёлой монгольской конницы истоптала и изрубила в капусту авангард Яруна. Остальные, что остались вживе, проклиная небо, обратились в бегство.

— О, горе! Горе! Наш род прерван! Боги отвернулись от нас!!

...Мстислав с отчаяньем наблюдал, как из красного бурана, взвихрявшего свои смертоносные кольца, навстречу ему и волынцам вылетали окровавленные клочья половецких войск. Невозможно было удержать на месте потерявших рассудок людей, сгорстить разрозненные толпы, собрать оставшихся у заградительных рубежей. Решительно ничего нельзя было изменить.

— Бросайте посты! Спасайтесь, кто может! — кричал Ярун. — Погибла древняя слава кипчаков!

Обезумевший конь со своим седоком снова канул в рычащем месиве уносившихся к Днепру половцев. В страшной панике они смяли правое крыло отходивших к повозкам ростовцев и беспорядочной стаей воронья помчались прочь.

ГЛАВА 24

— Псы! Трусливые псы-ы!! Будьте вы трижды прокляты!

Галицкий князь бросал кипевшие презрением и ненавистью взгляды на последние ошметья разлетавшихся кто куда половцев. Озираясь на оставшихся с ним волынцев, он осознал: судьба жестоко обвела его вокруг пальца. Но в обмане сём гнездились не только коварство и хитрость врага, не только трусость предавших его половцев и надменное равнодушие собратьев-князей; в обмане этом был повинен и он сам — не сумевший дать укорот своей гордыне, не сумевший вовремя прислушаться к справедливым словам друзей и голосу разума... «Ты сам дозволил одурачить себя и поддеть! Сам усыпил бойцовское чутьё, столько раз выручавшее тебя... отводившее от “волчьих ям” и “медвежьих рогатин!” Господи! Я потерял рассудок, на моей душе грех!.. Я завёл в западню братьев моих! Я их убийца!» От непомерного напряжения лицо князя передёрнула судорога. Ему хотелось сорвать с головы золотой шлем, который словно жёг калёным железом, и швырнуть его наземь...

В следующий миг в клубах пыли подскакал князь Данила со свитой, осадил коня с такой силой, что подогнулись задние ноги. Гаркнул взахлёб:

— Оборона прорвана! Ярун бежал!

— Знаю! — лютея глазами, отрезат Удалой.

— Татары, как пить дать, зайдут нам в тыл! Здесь смерть — надо спасаться!

— Поздно отступать! — Мстислав вдруг захохотал, хлопая по холке жеребца зятя. И так же вдруг оборвал смех, по-волчьи щёлкнув зубами: — Панцирникам занять оборону! И, сдерживая нехристя, перекатом, пе-ре-ка-том... отходить к обозу! Ясноок! — Князь выхватил из толпы окружавших лицо оруженосца. — Всё постиг? Тогда — фыр-р! Жги! Оповещай воевод!

Ясноок сорвал с места коня, а Мстислав добил начатое:

— Татарва ждёт от нас бегства. А то не жирно? Жахнем им в лоб! По рогам!! Возьмём гадовье за хиршу![267] Отобьём переды, и к своим! К повозкам, там ростовцы, там галичане мои с Булавой. Там... наша смерть, зять Данила! А здесь погодь! Нуть, каково? — Удалой прищурил глаз, словно прицеливаясь, и прочеканил с вызревшей ярью: — Мне б токмо до головы их, Кощея, добраться.

— Верно, брат, ежли тотчас не отступить пешцам, кончаем дружину в чистом поле. А с атакой... хоть и рисково, ан любо.

— Так какого беса ждём? — Мстислав с шипящим свистом вырвал из ножен меч. — В бой!

— В бой! — Глаза волынцев вспыхнули гневом.

— Лучники-и! Прикройте нас! — рявкнул воевода Стрелец. — Дружина-а, сомкнуть ряды!

Сверкающий ливень мечей вспыхнул на слепом бельме солнца, и тут же раздался истошный крик стремянного Митьки Бурьяна:

— Татары-ы! Вон оне!!

— Не ори, дурак! Рожать, что ль, собрался? Чай, зрячие, не глухие! — зыкнул на него Удалой, мгновенье прислушивался к нарастающему грохоту татарских коней и вдруг стально гаркнул: — Да воскреснет Бог! За мно-ой!

* * *

...Тяжко охнула твердь, распятая под множеством копыт. Тысяча латников-волынцев с развевающимися, туго хлопающими на ветру знамёнами ринулась в атаку. Рассыпались лавой, держа строй.

— Вперёд, Русь! Кр-руши их в дыхало, мать!..

Первые три сотни взвыли раскатистым, колеблющимся криком... Крик перенесло к четвёртой и пятой сотням:

— Смелее, братья-а-а! P-ради наших любых!!

— Сметайте всё на своём пути-и! — оглушали рёвом шестая... и десятая сотни.

— За Веру! За Христа-а!!

— Ур-рр-ра-а-а-а-а!!!

...Навстречу, от поймы Калки, воды которой стали красными от крови, сметающей волной катилась татарская конница.

Ближе! Ближе!

Опережая волынцев, выцеживая перьевой свист, прогудели над головами хищные косяки русских стрел... опрокидывая монгольских коней, вгрызаясь в плоть, пробивая доспехи, щиты и кольчуги, — выкосили первые ряды.

Монголы ответили залпом взвизгнувших стрел и — душераздирающим звериным гиком:

— Кху-у! Кху-у-у-у-ууу!!!

* * *

...Фарфоровый аргамак, пламенея пурпуром княжеского плаща и золочёным шлемом, летел раскалённым ядром впереди всех. В его гриве, что была заплетена в косы алыми с золотом лентами, застряли две татарские стрелы, зато щит господина несчётно щетинился ими, как ёж перед волчьей пастью.

С каждой отбитой подковами саженью лик князя Мстислава Галицкого чеканился жёстче: каменел скулами, черствел гневливой складкой рта. В сердцевине его всё одубело, что прежде гоняло кровь, наливая складки и борозды морщин светом и жизнью. Он не слышал ничего, кроме чугунного грохота копыт и железного звона в ушах.

Не слышал и не желал слышать. Олютевшее сердце жаждало одного — крови!

...Первым рухнул с коня мчавшийся на полкорпуса позади Фрол по прозвищу Кафтан — белокурый красивый молодец двадцати трёх лет от роду. Стрела-гадюка влетела ему в правый глаз, ровно под соболью чёрно-карюю бровь... «Прощай, слава! Прощай, красно солнышко! Прощай... родимая сторона...»

Рядом вылетел из седла Черноус, лихой воин — кровь с огнём. Стрела навылет пробила его орущее горло; вторая крылатая стерва застряла меж рёбер, под выпуклым нависом железной брони... «Поклон тебе, отчий дом! Не горюй, отец, не серчай, матушка... Не дотянуться мне боле до вас, родные! Прости и ты, услада-жена! Сбереги детёв малых... Не целовать мне... вихрастых макушек, не люлюшкать на коленях своих бесенят...»

Следом через головы срубленных стрелами коней низверглись сразу сорок латников. Затем ещё два десятка, и тут же ещё три... или пять... Перед всеми ними расстилалась огромная степь без границ — целая страна! — а они, сбившись в кучи, словно летучие мыши, уткнулись в жалкие клочья земли... устремив невидящие глаза кто в чёрное, косматое небо, кто в черепаший панцирь солончака... И из всего этого хаоса смятой травы, расплющенного копытами железа и кожи, ещё хрипящей человеческой и конской плоти торчали стрелы, точно карликовые рощи.

...Но ничего этого не видел князь Мстислав и не желал видеть. Выжженная душа алкала одного — крови!

«Вот оне — упыри!» — ахнуло молотом. Сквозь пот и росу слёз, выбитых ветром, Удалой выхватил из гремящей волны смуглое, как брюква, лицо, на оном пылали аспидной лютостью раскосые глаза; в занесённой к плечу руке мерцал наконечник копья...

«Тебе не жить, тугарин!» — Синие глаза обратились в чёрный лёд.

Враг с силой метнул монгольское копьё, которое покорило полмира, но оно лишь скользнуло по стальному плечу князя.

Кочевник закрылся щитом. Меч Мстислава, на котором горело суровое солнце, с одного удара раскроил щит и развалил монгола до седла.

...Русичи лоб в лоб сшиблись с татарами. Грохот столкновения сотряс небеса, в ужасе содрогнулась земля. Лик солнца затмился столбами вихрящейся пыли. Слышались только жуткие стоны, проклятья, лязг оружия, яростный скрежет зубов.

— Данила-а-а! Веди своих к Калке! Загоняй татарву в реку-у-у! Вперёд! Не страшитесь Тьмы! Настал наш час!

Мстислав Галицкий, с перекошенным лицом, опьянённый схваткой, беркутом ворвался в самую гущу. Слева, справа, спереди зазвенела разящая сталь, высекая снопы искр.

— Не жалкуй, Волынь! В плен не брати! Р-руби иродов в кровину, мать!..

...Багровый, словно из бани, князь Данила Романович, в надрубленной на груди уйгурским булатом кольчуге, лютовал мечом и свирепо рычал:

— Вр-рёшь! Не забрати вам, псы, нашей крр-ови! Не отдадим Руси!

При этом он хэкал, как дровосек, обрушивая сплеча меч, и при каждом ударе прикусывал белой подковой зубов рассечённую губу.

— Иай, урус-шакал! — Монгольский сотник на всём скаку обрушился на волынского князя.

Вспыхнула белой молнией кривая сабля-мингат, но яростней и хватче оказался волынский меч. Под разрубленным шлемом сыро хрястнула кость, и бритая наголо голова развалилась до стального нагрудника. Тело грузно рухнуло наземь.

Князь, распалённый безумием, раскровил шипастыми шпорами шкуру коня; понёсся прочь, рыская огненным взглядом новую жертву; в груди клокотало, из глотки рвался призыв:

— Зла-ат! Горностай! Ратибо-ор! Все ко мне! Если б не было побед — не было б и нас! Опрокинем их в Калку-у!

...Ветер степи временами развеивал бурую чадру пыли, и тогда было видно, как крутится сабельный водоворот; как чавкает, сжимая и разжимая свои железные челюсти, лютая сеча; как загнанно мечется из конца в конец синий бунчук тысячника Цогт-Цэя, что прежде вселял в души нукеров отвагу... Мечется и не может сыскать выхода среди пламенеющих стягов русичей...

Внезапно раскололся человеческий рой, качнулся в сторону кургана, ещё и ещё, и... снова грозный лязг мечей, грохот щитов, свист стрел, палиц и секир, и дикие вопли огласили пойму Калки.

Сам Цогг-Цэй — багатур, окружённый лучшими тургаудами, — бился достойно, как подобает тысяцкому, бросался грудью на мечи урусов, показывая пример бесстрашия.

...Его китайский шлем с лисьими хвостами отыскал Удалой — остервенело рванул навстречу коня. «Вот он, гад! Волчье рыло!»

Но не так-то просто было дотянуться до монгольского бунчука! Золотой шлем князя приметили, и тут же тургауды ринулись на него, облепили со всех сторон, как злые пауты на покосе...

Однако, видно, само Небо берегло в сей час Мстислава. Подобно льву, защищающему своё логово с детёнышами, набросился он на вражью стаю, рвал и метал врагов, и скоро погасал свет солнца в очах тех, кого настигал его карающий меч!..

Страх заплескался в бесстрашных глазах Цогт-Цэя, когда чрез все заслоны прорубился к нему «безумный конязь». Весь крапчатый от крови, с распоротой стрелой скулой, он, как сам бог войны Сульдэ, возник на вздыбленном коне!

В чёрном вихре гривы узрел Мстислав оскаленные матёрые клыки тысячника, выпученные, переполненные рубиновой жутью глаза; в выброшенной вперёд руке сверкал меч, на котором горело солнце, купаясь в алой волне острейшей стали...

— Сдохни, пёс!

Суздальский булат перерубил хвалёную ойратскую сталь.

— За Русь! За кровь нашу-у!!

Пунцовая слякоть забрызгала золотой шлем.

...Как кипящие волны, разбившиеся о могучий утёс, отшатнулись от Мстислава монгольские скопища, завидев насаженную на острие меча голову неустрашимого тысячника Цогт-Цэя.

С рёвом ужаса и отчаянья, захлёстывая коней, бросились они прочь от победоносных мечей. А следом за ними, опрокидывая сопротивление всего левого крыла, неслись русские витязи, загоняя «поганых» в реку.

И вновь впереди всех мчался Удалой. Белый конь, ставший красным от вражьей крови, летел чёртом к излучине Калки, словно по полю подсолнухов, косматые чёрные головы которых срубал червонный меч неистового князя.

* * *

Два грозных полководца великого Чингизхана напряжённо следили за ходом битвы; суровы и мрачны были их лица.

Сквозь слабеющий с каждым ударом звон мечей Джэбэ-нойон услышал долетевшие до кургана вопли отчаянья:

— Нас прокляло Небо-о!!

— Бог урусов... сильнее наших!

— А-а-а-агх-аа-ааа! Ааах-а-а-а-а! — пропитанные, как губка водой, паникой и страхом крики неслись от реки.

...Прославленный Джэбэ ещё мгновение прислушивался к заполошному биению своего сердца, а когда наконец стали рассеиваться столбы и кольца пыли, то на месте ристалища, где только что ожесточённо сражалась тысяча храбрецов, полных жизни и пламенной отваги, по всему полю выросли кровавые холмы порубанных тел. Вкруг них споро разъезжали мелкие отряды урусов; убойно тыкали копьями издыхавших монголов, торопко перевязывали своих, укладывали на рогожные волокуши и отвозили к своему стану.

Нойон Джэбэ был в ярости. Его хищный лик корёжила тёмная судорога отчаянья. Неписаная заповедь — «спокойствие есть достоинство сильного» — трещала по швам, как гнилой турлук[268].

Закрепить сокрушительную победу над кипчаками не удалось. Тысяча его верного Цогт-Цэя, потеряв бунчук, была загнана Мастислябом в реку и большей частью зверски изрублена.

«Да выклюет ворон ваши глаза! Да возьмёт вас живьём земля! — дрожа от бешенства, сыпал проклятья Стрела, кружился по кургану коршуном на замордованном скакуне, в нетерпении поджидая гонцов. — Будь проклят сей чёрный день!»

* * *

— О, Повелитель Степи! Защита и опора нашей жизни!.. К твоим ногам припадаю я — твой верный Ерали, сын Батырхана! — Соскочивший с замертво рухнувшего коня сотник упал ниц перед копытами жеребца Джэбэ; выше его лопатки торчал обломок стрелы.

— Что урусы? — Глаза нойона сузились до росчерка пера, показав свой налитый гневом алый порез.

— О, храбрейший! Небо — свидетель... Шайтан — их вера! Злой дух — их бог! Сегодня не наш день! — Ерали, сверкая зубами, преданно заглядывая в глаза господину, едва стоял на коленях. — Ныне не совладать нам с хрисанами! Цогт-Цэй убит! Сотники Бугае и Аймак-Сухэ из Ганьчжура тоже...

— А ты почему-то жив?.. Почему?!

— Я дрался, как все!..

— Сколько осталось воинов от тысячи Цогт-Цэя?

— Не знаю, мой повелитель... Может, сто... может, двести мечей...

— А где твоя сотня? — Змеиные глаза остановились на истекающем кровью Ерали.

— Клянусь своей кровью... не знаю...

— Зато я знаю! Сегодня и вправду не твой день, сотник! Кровь твоя не на груди, а на спине! Значит, ты бежал от презренных урусов, как трусливый шакал!

— Нет! Нет! Не-ет!! — нукер оглашенно потряс головой. — Не убивай! Не убивай!!

— Уж лучше бы ты сдох вместо своего коня, который принёс тебя на спине сюда... Эй, Дэлгэр! — Джэбэ кольнул взглядом начальника своих тургаудов. — Всем, кто вернулся с реки, перерезать горло. — В холодном голосе темника звучала сталь.

— Но, повелитель! — давясь страхом, засипел Ерали.

— И этому тоже. — Нойон направил коня выше по гребню кургана, к Субэдэй-багатуру. — Они все опозорили меня.

* * *

...Полдень яичным желтком стекал к исходу. Исподволь наступал час длинных теней. Нахлынувшее затишье давило на барабанные перепонки, как давит на уши беспросветная толща морских глубин.

Вся пойма Калки и равнина в сторону Днепра, едва ль не до стана русских, была сплошь покрыта пёстрым ковром из трупов.

Одноглазый Субэдэй хмуро взирал на сапно хрипевшее, овеянное смертью поле; всюду он различал застывшие в немом крике рты, искажённые мукой лица... Страшны и ужасны были разверстые раны павших... и омерзительно глумлив был торжествующий грай воронья и надсадный клёкот могильников, заштриховавших небо своими распластанными крыльями.

— Что скажешь? — Старый полководец, не глядя на подъехавшего нойона, задумчиво поскрёб свой перерубленный шрамом коршунячий нос.

Нойон не ответил, лишь сверкнул огненными бойницами глаз; по-волчьи раздувая ноздри, он принюхивался к струям ветра. Тот нёс с собой прелый запах взбухшей земли, будто после дождя. Конь Стрелы захрапел, прижимая уши. Запах шибал кровью и парным мясом.

...Оба полководца держали паузу. Было видно, что даже их — непримиримых, закалённых в битвах воинов — изумили бесстрашие и напор неведомого русского племени.

— Ой-е! А этот конязь и вправду оказался отважным львом. Недаром слава о нём летит быстрее орла... Как думаешь поступить? — багатур посмотрел на Джэбэ своим проницательным стариковским оком и, щёлкнув языком, продолжил: — Сын мой, там, впереди, за лагерем Мастисляба... много урусов, больше, чем ты думаешь... а к ним с севера вместе с ханом Котяном идут ещё другие рати... Я вижу, поверь мне.

Но сколько Джэбэ ни всматривался, ни трудил зоркие соколиные глаза, ничего не мог разглядеть: холмистая степь, упирающаяся в горизонт, и больше ничего.

Видя замешательство молодого нойона, Барс с Отгрызенной Лапой понимающе усмехнулся, а Стрела в очередной раз с почтением отметил в душе: «Верно говорят в орде: “Око Субэдэя — это глаза монгольских войск”».

— Так вот. — Старик запустил руку в гриву коня и, пропуская её сквозь коричневые пальцы, прокашлял: — Там — урусы. И мы намерены их уничтожить. Никто из монголов прежде не воевал с хрисами. Но я полагаю, что у каждого народа есть причины поступать так, как он поступает, и делать то, что он делает. Я и сейчас... так думаю. Хай, хай... урусы не такие, как мы, и никогда не будут. Они недостойны этого. Да, хрисаны сильны и храбры, но глупы и упрямы, как буйволы. Мне кажется, что они не подозревают, сколь велика сила нашего Кагана. Бородатые даже не знают, где находится центр мира. Поэтому мне не жаль их... хотя, признаюсь, до сего дня я не испытывал к ним особой ненависти. Кто знает, быть может... мой меч и помиловал бы кое-кого из их конязей... Уо! Ведь надо же кому-то платить Орде дань. Но теперь за дерзость... всех их ждёт смерть. Самонадеянные глупцы: вам, куцехвостым псам, никогда не сломить волчьих стай Чингизхана! Но мы, монголы, уважаем и подчиняемся законам Степи, верно, сын мой? Мы не сможем просто так убить конязей. Это слишком легко... Поэтому, когда их всех приволокут на арканах... мы заставим их сначала жрать землю, за кою они пролили нашу кровь... А потом пусть сдохнут под плахами, на которые я усажу великих батыров! И мы устроим пир на их собачьих костях!.. Я так думаю. — Субэдэй посмотрел на Джэбэ долгим усталым взглядом; в желтоватом белке его глаза разливалась краснота бессонной ночи. — А что думаешь ты? Я не знаю, что думаешь ты! Только не лги. Шаманы говорят: «Ложь отнимает силу».

— Я сам поведу свой тумен на урусов. И клянусь Огнём, вырежу сердце из груди этого Мастисляба! Все знают цену мужеству моих нукеров. Степному мужеству, которое может в глаза смерти смотреть смеясь! Уо! Кровь братьев наших вопиет к Небу! Кровь монголов требует возмездия!

— Хай, хай, молодец, Джэбэ! Настоящий батыр! Бесстрашный волк! Ты как ветер сотрясаешь листву урусских сердец! — старик цокнул зубом. — Но поведёшь тумен не ты, а твой тысячник Тынгыз-багатур. Молчи, щенок! Почему?! Потому что я тот, кто знает, что делает! Твоя кровь мне дорога больше!.. Ты нужен мне здесь! Кто повезёт в Золотую Юрту голову Мастисляба? Ты... или я? Молчи!! — Коршунячьи пальцы выдрали клок волос из гривы зареготавшего коня. — Пусть Тынгыз возьмёт себе в помощь Мэргола, Насыра, Чулут-хана и Железную Ногу! Думаю, этого хватит... чтобы ухватить хрисанов за бороду и вытряхнуть их наизнанку!

— Ай-е! — Джэбэ, гарцуя на храпевшем скакуне, потрясая над головой бунчуком своего тумена, крикнул: — Величайший всегда помнит тех, кто чтит его праведный карающий шаг! Ты мудр, Субэдэй. Но почему гибнут только мои нукеры?! Почему не дашь своих? У меня из десяти осталось только семь тысяч!

— Потому что я знаю... когда надо дать! Знай, — багатур дрогнул голосом, — я отдам под меч весь свой тумен... чтобы только спасти из когтей ада одного тебя. Хватит!! Неужели до сих пор не понял, волчонок?! Ты заменил мне сына... который погиб за Великой Стеной... А теперь пр-рочь! Оповести Тынгыза... пусть выступает немедля! И крепко держит подо лбом: «Храбрец умирает один раз, трус — тысячу».

В поисках мести и славы умчался Джэбэ-нойон, унося в своей груди горячие угли противоречивых чувств.

...Субэдэй, опиравшийся на серебряную луку седла, стряхнул со своих пальцев конский волос, подхваченный ветром. Сморгнул надутую пыльным ветром слезу, и было неясно, какой влагой блестел его глаз. То ли глядел он вослед чеканной фигуре всадника сквозь слёзы колючего ветра, то ли сквозь соль своих собственных слёз. Но ясно в сём напряжённом взгляде было одно: если для Джэбэ Стрелы солнце вставало из-за кровавых пожарищ воинской славы, то для Барса с Отгрызенной Лапой, вытертая «шерсть» которого была крепко побита сединой, оно всходило из-за его молодых плеч.

Таким суровым счастьем дышало бурое от зноя лицо багатура, с такой надеждой и верой шептали его растрескавшиеся губы:

— О, Галай — бог Огня, и ты, бог войны — Сульдэ! Благодарю вас и других наших богов за то, что создали меня Человеком!

— Благодарю зато, что сделали меня Монголом-воином! Дали в руки меч и стрелы!

— Благодарю вас за все мои победы и поражения.

— Благодарю, что даровали мне зрение... благодарю и за слепоту одного из моих глаз, из-за чего я увидел дальше... За свою жизнь я узнал цену меди, серебра, золота... Но главное, я узнал цену верности и предательства, храбрости и трусости.

— Я убил много мужчин, и любил много женщин, и съел много мяса. Голодным я тоже бывал... и за это тоже благодарен, как благодарен за кусок лепёшки, которая голодному сладка вдвойне.

— О, боги! — Субэдэй, оставаясь в седле, поднял одну руку к Небу; он поднял бы и вторую, но она, усохшая и кривая, болталась как плеть. — Вы сотворили всё сущее на свете!.. Вам всё подвластно. Прошу, даруйте монголам победу! И даже если моему народу суждено будет когда-то по вашей воле потерять величие... знаю, оно всё равно будет жить в памяти веков, как и воин-монгол на летящем коне будет жить в каждом, кто храбр, дерзок и силён. И ещё заклинаю вас, боги, хранители священного Онона и Керулена... Походы и битвы отняли у меня дорогого сына, но они же и подарили мне взамен Джэбэ. Прошу вас, дайте с честью прожить ему! Отвратите от него позор! Вырвите из него жизнь прежде, чем злые ветры сорвут с его головы шлем — достоинство воина, а из руки его выпадет меч.

ГЛАВА 25

Рдяно занималась талая заря за Днепром. Только две дружины: киевская и смоленская (среди прочих, растянувшихся по степи) шли плотно, видя друг друга, держа чёткий строй и порядок.

На ночь, какая б ни была благодать и тишь, под присмотром старшин городились оборонительные круги из боевых повозок и высылались «разведы»: два-три разъезда лёгкой, не обременённой тяжёлой броней и поклажей конницы рыскали наперёд дружин, проглядывали фланги, прощупывали фронт[269].

Это были полки киевского великого князя Мстислава Романовича, при двух воеводах — Белогриве и Варлааме Крысе, коий шёл во главе смоленцев. Дружины эти продвигались маршем в особицу, отдельно от других; половина была из пешцев, другая гребла пыль на тяжёлых конях-ратаях. Зной и духота томили войско, снижали боевой дух. Конные полки, устав от напраслины хода, нет-нет да и придерживали своих гривастых «тягачей»; высылали скорых на стремя молодцов хомутать брошенный татарами половецкий скот. Бродивший без надзора по степи, отъевшийся на весенних травах, он был лакомой дармовой добычей. Отдав молитвенный долг небесам, дружинники рьяно брались за дело: варили из огромных шматов убоины в медных котлах гарные, в алтынную звезду мясные похлёбки, после которых едоки спали врастяжку на овчинах до самого утра, и богатырский храп их далеко разносился окрест, пугая стаи шакалов и волков, следующих за отрядами, как траурные тени.

* * *

...Шёл восьмой день пути. Пять из них дружины Мстислава Романовича, подобно своенравному, бурливому потоку, оторвавшемуся от полноводной стальной реки, упорно пробивались на восток.

Днепр давно остался позади, как остались позади отряды курян, трубачёвцев, черниговцев, путивлян... как остались позади те, кто скончался от ран и солнечного перегрева в железной броне; кто наскоро был предан земле под скупой барабанный бой и скороговорку полкового попа.

...Широкий след, оставленный галицко-волынскими и ростовскими ратями, тянулся между лощин, пересекая долины и взгорья. Стоял зной. Не зной, а настоящее адово пекло. Небо и земля дышали испепеляющим жаром. Всё притихло и студенисто колыхалось в плавящемся воздухе, забилось в гнёзда и глубокие норы; ни щебета птиц, ни вечной металлической трескотни кузнечиков. Огненное светило было столь велико, космато и пугающе низко, что казалось — вот-вот вспыхнет земля, возьмутся огнём травы и твердь превратится в золу и пепел. Дорогу сотрясал разнобойный топот ног, изнуряющий скрип боевых повозок, дробящих жерновами колёс гальку, слышались хриплые крики старшин и тысячегрудое надорванное, будто простреленное дыхание измученных пешцев. Дружины взбивали тучи бурой пыли, в которой задыхались и кони, и люди. Некоторые отряды сходили с дороги в степь; шли целиной, но и там потрескавшаяся земля крошилась и рассыпалась под сапогами, и пыль чёрно-красным перцем нависала над сизыми рощами длинных копий.

Мстислав Романович прикрыл верхнюю половину лица щелястым нависом забрала; в доспехах было жарко, как в бане; нещадно чесалась спина. Князь отхлебнул из круглой кожаной фляжки: студёная родниковая вода превратилась в гадкое тёплое пойло. Он раздражённо откинул забрало: глаза ослепил белоогненный блеск солнца на каждой кирасе, кольчуге, на каждом острие копья, на клёпке щита, рукояти меча, ремённой бляхе...

Князь молчал, хмуро глядя на это тяжёлое и большое движение людей, перетянутых ратным поясом Святой Руси. «Каковы их имена? Чьих будут? Зачем мы тут, за Днепром?.. Зачем упрямо прём сквозь жару и пыль на восток, объевшись страданиями и гнетом дурных предчувствий? — И, схаркивая слюну с песком, сам же ответил: — Мы пришли сюда не умирать, а победить».

Продолжая ход, он посмотрел с высоты седла на лица пешцев; бронзово-медные от зноя, они не могли скрыть исступлённой усталой бледности. Поголовное большинство шло в мокрых от пота белых исподних рубахах, неся за спиной панцирный скарб.

Старый Мстислав вытащил из седельной сумы мятый рушник, вытер мокрое лицо; снял раскалённый шлем, стянул кольчужный башлык — отдал оруженосцу. Суховей заплетал ленты пыли в длинные пряди волос князя, ворошил серебрённую чернь бороды и, казалось, стелил под копыта коня горячее небо.

...Ох, как не хотелось киевскому владыке неволить сердце, бередить душу мыслями о родиче своём Мстиславе Галицком... Да куда от сей напасти денешься?

Беда не разминулась с Мстиславом Романовичем, не помиловала. Буча со строптивыми князьями у Хортицы окончательно надрубила ствол их единства. А ссора с двоюродным братом-тёзкой накануне перехода через Днепр ранила калёной стрелой в самое сердце.

Не думал, не гадал он, что за всю свою добродетель во славу Киева — матери городов Земли Русской — узрит он под старость лет позор, услышит ядовитую клевету и умоется болью душевною.

Вот и сейчас его съедала душевная хворь; сердце грызла обида, глухое отчаянье стягивало горло до слёз.

«Святая Троица... за что ж Твоя кара Небесная?.. Вся жизнь, яко день один, в заботах и труда праведных во благо, и... — в сузившихся прорезях глаз затлели малиновые светлячки, — нет боле величия Киева! Была да вышла вся честь... Канул в геенну огненную[270] священный страх и трепет пред словом киевского Стола! Да вот только за какие грехи?! Эх, нелёгкая...» — Старый Мстислав сгорстил бороду; он дышал отрывисто и жадно, точно уже видел сгустившиеся вокруг него чёрные тучи.

Резало по-живому и хлёсткое прощальное слово Мстислава Удатного: «Время нюней и соплей кончилось! Вот оно всё где-е!.. Сыт я вашим дерьмом по горло! Надо тебе, пресветлый, ройся сам в нём, як кочет. А я пришёл в Дико Поле славу стяжать да за Русь с мечом постоять!»

«...Н-да, вот оно как случилось... Слово не воробей, вылетело — не поймаешь». Мысли сбились в тёмный ворох и куда-то пропали. Киевский князь бессознательно перебирал в перстах украшенный сердоликами, яшмой и ониксами[271] золочёный повод и смотрел в угрюмую даль степи, по которой суховей гнал прыгающие по солончаковым застругам и песчаным наносам полупрозрачные шары перекати-поля[272].

...С подлинным раскладом вещей князь в спор не лез: себе дороже, там сам чёрт ногу сломит; и без того понятно: у братца Удатного отношения с другими южнорусскими князьями были, как у ежа с гадюкой. Кое с кем он имел кровные счёты, кое-кого ненавидел — привыкших с младых ногтей на чужом горбу в рай въезжать, других не замечал вовсе... Словом, те, кого Удалой уважал и привечал своей милостью, — те были с ним... Да вот только сил этих было невелико число.

«Верно и то: норов у братца моего не приведи Господь, — думал киевский князь. — Что ж, и солнце не без пятен... Лют, жесток, скор на расправу?.. Ну так на то и князь, конь на четырёх ногах — и тог спотыкается... Зато, хрен на редьку!.. Ни в жисть не ударялся он в гадкое низкопоклонство ни Западу, ни Востоку, ни Югу, ни Северу: грех для русича смертный! Да и прицелы у него были ого-го!.. Всегда дальние, ежли не сказать — великие! Объединить родством да женитьбами Ростиславичей — всю Русь в единый кулак, на радость Отечеству, на зависть врагу. Ох, высоко в сих мечтах-помыслах взлетаешь ты, брат... Вот и нонче залетел ты на переды, невесть куда... А то не помнишь притчу про гордого кречета?.. Тоже, глупец, жаждал выше иных птиц подняться к красну солнышку... Вот и разбился в кровь за гордыню свою, спалив крылья. Кабы вызволять тебя не пришлось!..»

Мстислава Романовича невольно передёрнуло от этой худой мысли. Тёмные думы громоздились хмурыми тучами, прогоняя полуденный зной, вызывая молитву.

«Пресвятая Богородица, спаси и помилуй, облегчи удел наш... Защити раба божьего Мстислава князя Галицкого и его дружину от лиха... Одень его каменной одёжей от востока до западу, от земли до небес...»

Но странное дело! Думая и молясь о брате младшем, старший, один чёрт, думал и молился с какой-то подспудной внутренней корчью, неприязнью и ревностью. Синеокий, прямоносый, с львиной гривой волос, дерзкий, удачливый, неистощимый на военные хитрости, бесстрашный и неуязвимый Мстислав тихо бесил Мстислава Старого, изводил самим фактом своего присутствия в его жизни и судьбе. Угнездившись в Галиче, молодой, с женой-половчанкой, заручившись богатством, влиянием и силой грозного тестя, Мстислав Удалой стал неугоден всем сразу; он мешал другим князьям чувствовать себя вождями, героями, быть «на коне».

Нет, киевский князь воздушных замков не воздвигал: союз с Удалым был «до сроку», вынужденный, продиктованный всеобщей угрозой из Дикой Степи; словом, так звёзды сложились... «Быти ему лишь до той поры, покуда русские полки не опрокинут лютого ворога и не отбросят его от границ Руси. И вот тогда смотри в оба, брат! И на охоте, и на пирах, и на постое... Прежде чем пить из кубка весело вино, дай его наперёд отведать “дорогим” гостям...»

Но, как бы ни затягивался скользкий узел интриг, как бы ни разливался яд клеветы в княжеских шатрах, как бы ни были остры «ножи» родственных противоречий... в сей роковой для всех час, затерявшись в пустынных дебрях Дикой Степи... сердце-вещун не давало покоя Старому Мстиславу; родственная кровь требовала ускорить марш дружин и срочно идти на выручку младшего брата.

— Нет, Господи, каюсь!.. — Киевский князь, точно испугавшись своей чёрной мысли, осенился широким крестом. — Я не возьму греха на душу... не допущу смертельной ошибки!

* * *

...Солнце сползло в обеды, когда от Варлаама Крысы примчался гонец.

— Дывись, княже! — Порученец указал плетью на север, где небо курилось пылью.

«Тьфу, в домовину их мать... бесово семя! Должно быть, опять се какой летучий отряд “саранчи”... Сунутся с визгом, осыплют стрелами, и ну за угор...» — подумал Мстислав, но тут же свёл брови, глядючи на смоленца:

— А что ж Крыса... на сей счёт?

— Гадает, что это хан Котян со своёной ордой валит. Пора бы уж и ему о двуконь нагнати нас.

— Котян... хм, хорошо бы... Могёть, и Котян, а могёть... — У князя зрачки сузились, морщины в углах рта стали глубже, и глаза, иные, сверкнув стальным суровым блеском, едва прикрылись красными веками. — Вот что: скачи к смоленцам! Объявляй тревогу! Варлааму передай приказ: примкнуть к дружине киевской и ставить с нами повозки в круг! Бережёного Бог бережёт.

— Движение-е сто-о-о-ой! — пророкотал громовой глас воеводы Белогрива.

— Повозки в круг!

— В круг!.. В кру-уг!..

— Надеть кольчуги! — полетел по рядам хриплый лай старшин.

— К бою!

...Барабанный бой и сигнальные трубы подравняли рваные шеренги. На какое-то время почудилось, что пропала смертоносная духота и усталость.

Солнце замерло, будто напуганное. Пристальный взор Старого Мстислава увидел замелькавшие спины панцирников, цепкое ухо различило накалённые голоса команд и заливистое ржание лошадей, разворачивающих тяжёлые, обитые железом повозки.

...Между тем вся северная сторона затянулась бурой стеной пыли. Те, кто поднял её, стремительно приближались. И если это был враг, то схватка обещала быть жаркой.

— Левая сторона-а! Шевелись! Живей! Живей, хлопцы!

— Тарань сюда эту подводу! Заходи праве-ей! Шибчее!..

— Шо ты, як обосравшись, Петро?! Да вороти ты коней!

— Геть страх, браты! Кровь руду пролить за Русь — дело святое!

Теперь уж по всей долине грохотали и трещали барабаны, ревели турьи рога; под крики старшин и воевод выстраивался «колёсный» рубеж, ставились щитовые заслоны, тут и там мчались гонцы и вестовые с приказами.

На взгорье вспыхнул золотом шатёр великого Киевского князя, а рядом в окружении хлопающих на ветру знамён и хоругвей тяжко поднялся вкопанный в землю высокий и грозный православный крест.

Пыльный шлях, казалось, обратился в расползающуюся по долине стальную лаву. Кирасы, кольчуги, шлемы, мечи и щиты, секиры и копья, дротики для метанья — всё горело, двигалось и искрилось на солнце. Расчехлённые боевые стяги, золотые лики святых колыхались над плотными и, похоже, повеселевшими ратными рядами.

...Вглядываясь во всё нарастающую Тьму, князь краем уха услыхал обрывок болтовни двух дружинников.

— Да уж... гей-гой, соколики! Обскакали нас нонче злые ветры. Путь-дорожка не из лучших... дальняя, через страну языцев диких. — Бывалый ратник выбил облупленный нос прямо себе под ноги, вытер два пальца о борт повозки.

Молодой панцирник из пешцев кивнул головой, глядя с настороженным интересом на дружелюбного дядьку-вояку. Тот улыбался седыми усами, подравнивая коленом плетёную торбу, забитую густыми вязанками сулиц[273].

— Помочь, тятя?

— Да ну... шо там... Самому небось тяжко? Це треба сдюжить... Нича, попривыкнешь... А нет — сдохнешь. Когдась узришь татарев — держи ухо востро. Когда не зришь, будь осторожен вдвойне.

Никогда не высовывай нос и не смей показываться на фоне неба... али раздухарить сдуру дымный костёр. Поверь моим ранам. — Обветренное, в рубцах лицо дружинника треснуло в улыбке. — Я прежде здоровкался с людынами, оные плевати хотели на це советы... Кости их давно расташшили сарычи с канюками.

— Тятя, — яркие живые глаза горели возбуждением, — а чем татары от половцев отличны?

— А бис их, окаях, знает... Та же гада, тильки рога у их в другой стороне растуть. Погодь трошки. — Ратник, не отрывая глаз от чёрных столбов пыли, охлопал ладонью чешую брони. — Недолго осталось, скоро прознаем. Тоби як кличут-то, сынку?

— Егорка!

— А мени дядька Грицько. Коли вживе останемси... рад буду тоби бачити. А покуда на всякий случай прощевай, хлопец. Храни тебя Боже!

* * *

...Старый Мстислав до последней минуты надеялся, что это и вправду на воссоединение с ним спешат скопища Котяна, но... чаяньям этим не суждено было сбыться.

То мчался железным ветром на них свежий тумен Тохучар-нойона.

Одиннадцать младших князей было при двух дружинах великого Киевского князя. Когда все надежды разбились о явь, князья, преклонив колени пред крестом, поцеловали мечи:

— Здесь наша смерть! Станем же крепко! Русь за нами!

Смоленцы и киевляне перецеловались друг с другом и поклялись Христу биться до последнего вздоха.

* * *

— Князю Мстиславу Галицкому слава!

— Слава! Слава-а! Слава-а-а!

— Князю Даниилу Романовичу слава!

— Слава! Слава-а! Слава-а-а!

Построившиеся вдоль повозок галичане и ростовцы по-братски приветствовали забитую пылью и испятнанную кровью колонну волынцев.

— Они ликуют в твою честь, Мстислав Мстиславич! — Князь Данила, ехавший рядом, приложил ладонь к груди, склонил голову.

— Нет, дорогой зять. Они ликуют нашей общей отваге. Видела б сегодня тебя, красавца, дочь моя Аннушка! — Тесть похлопал по железному плечу счастливого Данилу. — Как на духу, брат, покорил меня ты сегодня своим уменьем держати ворога на острие меча. Любо! У поганых мороз по коже.

— Дозволь слово молвить, пресветлый...

— Будет тебе, обойдёмся без церемоний. Потери?

— Могло б быти меньше, ан больно зубаст татарин да велик числом.

— То верно. Зубаст... и напорист, не хуже варяга ломит. Но тебе ли напоминать — сеча... Не в бабки играем[274]. Чую, зять... для многих из нас уже звонит небесный колокол.

— Погиб мой воевода Стрелец, — сняв шлем и держа его у груди, перекрестился Данила.

— Он уже в раю... — На запылённом суровом лице Мстислава ожесточённо дёрнулись желваки; наложив на себя крест, он с сердечной досадой изрёк: — Вот так, брат, день ото дня редеют ветви древа недавно могучего ратного братства.

— Стрелец был ещё жив, когда мы вырвали его из когтей нехристей.

— Его последние слова?..

— «Скажи всем, шо не страшно Богу душу отдать, коль совесть спокойна и честь не замарана». И последнее: «Храни, Исусе Христе, Русь, князей наших... и спаси дружины».

— Светлая память ему... М-да... — Мстислав скорбно поджал губы, потом выдохнул, будто освободился от чего-то: — Знаю, тебе нужен, как и всем, отдых, но мы — не все, у нас, князей, нет на то права.

— Когда следует быти у тебя, Мстислав Мстиславич?

— Умойся, поешь, охолонись малость, и ко мне... Выход искати будем из тупика. Зажал нас меж ног татарин. Не ровен час, в атаку опять грянет. Будь здоров, князь.

...Мстислав ехал шагом мимо расположившихся у котлов витязей, мимо полевой кухни, когда его огорошили вестью:

— Защита наша! Радость! Радость до нас! — Подскакавший на вертлявой кобыле Ясноок ощерил белые зубы. — Да сколь же ждати будешь, пресветлый? — в сердцах гаркнул оруженосец и, ближе склоняясь к опиравшемуся на луку седла усталому князю, с укором бросил: — Шо це таке? Отчего не ликуешь, княже? Гонец от брата твоего! От князя киевского Мстислава Романыча!

— Эй, пешцы! О раненых позаботьтесь! — распорядился Удалой и, глядя в радостные очи оруженосца, отрезал: — Я тебе не шут гороховый, а князь, сучонок! Ты, похоже, уже выплеснул свой ушат рады?![275]

— Смилуйся, защита-князь! — Ясноок изменился в лице.

— Так не вейся надо мной вороном, вырви тебе глаз! Зови к шатру!

* * *

...Прибывший сотник Градояр доложился старшиной киевского разъезда воеводы Белогрива. Порадовал доброй новостью, что киевский князь с ещё одиннадцатью малыми князьями нынче встал лагерем всего-то в двух верстах и с нетерпением ждёт воссоединения.

— Святый Боже! Благодарю Тебя, Отец наш Небесный, что услышал ты наши молитвы!.. Низкий поклон и тебе, брат, что не отступился от клятвы нашей!

Мстислав трижды истово перекрестился, крепко поцеловал золотое распятье на груди.

— А Савку?! Савку Сороку... сокольничего моего? Не видали? — с жаркой надеждой в очах вопросил князь. — Бойкий вьюнош, осьмнадцати лет. Мосластый такой... в глазах ровно небо стоит?

— Н-нет, пресветлый, — морща в крупную складку лоб, покачал головой сотник. — Врати не стану... Не видал такого... Да до того ли?..

— Нуть, что ж... — Мстислав хрустнул перстами, долго сидел, понурив голову, выправляя затвердевший мускул щеки, сведённый судорогой. В ушах его снова гудел медью голос родича: «Без стяга-покровителя нельзя! Сие гибель, брат!»

— Ладноть, на всё воля Божья... С этим ясно. — Он шумно выдохнул сдерживаемый в груди воздух. — А князь ростовский, Василько Константинович, этот хоть... с вами? Дружина-то, чай, не мышь? Нуть, пошто камень за пазухой держишь? Бей, что ли!

— Так нечем! — прямо глядя в глаза, ответствовал Градояр. — Вот крест, не пересекались наши пути. Могёть, стороной прошёл как?.. Али в холмах этих проклятых где разминулись... Тут ведь оно!.. За кажным бугром разъезд укроется, в кажной лощине войско схоронить недолго. — Придерживая рукой меч, сотник нетерпеливо поднялся со шкур. — Так шо ж доложить князю?

...И тут, словно вместо ответа, из долины, что находилась за лагерем, донёсся взрывной гул и трясущийся рёв:

— Ррр-а-а-а-ааа-ра-ааа-урр-ра-а-а-ааа!

Всех, кто был в шатре, будто громом хватило. Лица окатила бледность.

— Никак, наши схватились с погаными? — сотник бросился к выходу.

...Выбежали на свет.

Лагерь уже был на ногах и гудел, как осиный рой. Взоры русичей устремились в сторону Днепра. Впереди, где за каменистым гребнем клубились и лопались купола чёрного с кровью дыма, — там был стан киевлян!

— Князь! Поднимай дружину на выручку!

— Видать, татары обошли нас! Наших, должно, выкашивають, стервятники!

И снова вдалеке, из-за бугристого увала, то удаляясь, то накатываясь, долетел гулкий перекатистый рёв:

— Ррр-а-а-ааа-уррр-ра-а-а-ааа!

Внезапно всё смолкло, словно земля поглотила истошный крик.

— Сшиблись!

— Как Бог свят!

— Слыш-шь?! Рубють друг друга!..

— Сеча!!

В напряжённой тишине глас Мстислава был чист и громок:

— Дружина-а-а! Нако-о-онь! Идём на выручку! Пешцы следом! Пе-ре-ка-тами! Раненых и хворых во середь обоза! Трупы облить маслом и сжечь!

...Но тут опять все замерли. Земля задрожала под ногами русичей. Души обложило льдом. Великая Тьма поднималась с востока. Сторожевой цепи курганов, отчётливо видимой прежде, как не бывало. Сплошная непроглядная, рыже-чёрная, в полнеба стена. Взгляд низал лишь ближние ухабы холмов, которые не успела поглотить Тьма. Но и от них, лобастых, уже неслись татарские скопища.

* * *

...У стремянного Митьки Бурьяна лопнули нервы; размахивая, как мельница, руками, он вскочил на подводу, ровно подброшенный пружиной.

— Мало-о! Малым-мало нас!.. — Он по-оглашенному, как блажной на паперти, завыл и затряс головой. Давясь слюной, царапая всех изуверским косящим взглядом, рванул на груди исподнюю рубаху: — Догорделись?! Допавлинились?.. А вона, гляньте!.. Супротив Чагониза мы ничтожество! Тикати! Ти-кати... надо!! Вон оно-о! Наше чистилище! А я жить хочу! У мене дети малые! Мать на мени!..

— Га-а-ад! Гнида! Ты для кого фитиль поджигашь?! Ты мне эт-то гавканье брось! — рявкнул побелевший Степан Булава; врезался конём в толпу и с маху плетью шибанул того по лицу. — На тебе! Н-на! Ишь, сердце у него кровей закипает! — в бешенстве рычал воевода. — И иш-шо тоби, сучий хвост! Усе жити хочуть! Не у тоби одного робяты да старики. В стр-рой! На переды! Я-ть те покажу, как со смутой якшаться. Только отвага и кровь искупят твою брехню!

* * *

— Русичи!

Заслышав князя, дружина смолкла. В очах Мстислава стучала и билась чёрная синь.

— До братьев-киевлян нам уже не поспеть... Поганых и впрямь невиданно. На равнине — нас сотрут! Но за повозками продержаться — есть надёжа!.. Всем стоять насмерть! Не поддавайтесь страху! Бейтесь! Бейтесь за свою жизнь до конца! И коли уж нам суждено здесь по воле Господа сложити головы... то умрём достойно, как подобает русичам! Братья! Для меня великая честь быти с вами в сей день! И помните крепко: не в силе Бог, а в правде! Христопродавцам средь нас места нет!

Князь с лёгким звяком выхватил из ножен меч, на коем вспыхнуло слепое солнце. Взял булат за остриё и рукоять, будто держал на ладонях голубую молнию, и, склонив голову, поцеловал.

...Тысячи молний вспыхнули в руках ратников и тысячи губ молитвенно припали к клинкам.

— А теперь по места-а-ам! Занять оборону-у! К бою!!

ГЛАВА 26

…И вновь от грома сшибки оглохли небеса и встала на дыбы степь!

Люди сходили с ума от стонов и криков.

Звенела, скрежетала, лязгала сталь о сталь, чавкала, разя живое... Русичи яро рубились со смертью, окружавшей их со всех мыслимых сторон. Это было и вправду чистилище, изрыгавшее серу и пламя!

Татары ломились прорвой.

В глазах дрожала алая бездна: мужества, отчаянья, лютости, храбрости, ужаса, решимости, шальной неистовой радости и дикого безумия.

Мёртвым некуда было упасть... Всюду виднелись их серые, подсинённые, как из олова и свинца, лица с чёрными от крови губами... Их тела, надрубленные мечами и топорами, пробитые стрелами, копьями, зажатые щитами, толкались и двигались среди живой рычащей толчеи.

Трупы людей и лошадей, обломки расколотых, перевёрнутых повозок, тюки и торбы с провизией запруживали ход; земля на глазах израстала холмами тел.

...Из-под копыт и сапог отовсюду тянулись руки: они хватались за всё, вонзались пальцами, будто крючьями, и то, что попадало в это хищное, слепое месиво, выхода из сего ада уже не знало.

Тут и там из-под мечей и сабель взмахивала алыми крыльями кровь и рассыпалась багряными веерами на звенящую сталь.

— Русь, дай бою! — свирепо рычало у пылавших огнём повозок.

— Врежь иродам! Кр-рой!

— Кроши сплеча! — остервенелым рёвом отвечала рубка у заградительных кольев.

...Жутко роптала под копытами зачерствелая от бездождья земля; тучи пыли носились над безбрежной равниной, и где гуще клубилась тьма, там чаще вздымались мечи, мчались кони без всадников, рвались стоны раненых, крики ярости, гром литавр и призывы сигнальных рогов.

Враг, то откатываясь, то напирая на заслоны русичей, метал копья, чернил небо тысячами стрел, натягивая грозные луки-сайдаки. Меткие стрелы с закалёнными иглами на конце для кольчужных «скважин» вонзались в горячую плоть; под прикрытием атак конницы подкатывались к повозкам облитые маслом огромные скатки сухого камыша и поджигались; через повозки летели отрубленные головы и руки витязей, — но стояла, не горбясь, Русь! И держалась, как прежде, стойко, встречая в мечи и копья озверевшего врага. Стрелы и сулицы, каменные и чугунные ядра пращей вышибали из седел подлетавших отчаянно близко всадников, и монголы, рыча и визжа от бешенства, отходили, не в силах сломить, опрокинуть русичей на лопатки.

* * *

...Субэдэй был в ярости от упорства и мужества малочисленного врага. Окружённый двумя сотнями отборных гургаудов, он то и дело посылал уланов-гонцов узнать: как бьются его багатуры? Не просят ли пощады бородатые урусы? Не видать ли с Днепра свежих войск хрисанов? Нет ли другой какой угрозы? От своих вездесущих лазутчиков он знал, что Тохучар-нойон выполнил его приказ — напал на киевского конязя. Что войско того, как и дружина Мастисляба, окружило себя повозками, отстреливается и отбивается секирами и мечами. Знал старый Барс с Отгрызенной Лапой и то, что Тохучар пытается выкурить урусов из-за повозок в степь посредством огня и дыма, как пчёл из дупла... Эта идея ему пришлась по душе. Уж слишком много гибло его храбрых нукеров и багатуров от топоров и мечей упорных хрисанов.

— Как урусы? — Субэдэй метнул подозрительный взгляд на склонившегося у его Белой юрты гонца и снова уставился в клубящуюся даль.

— Стоят, о мой повелитель! Никто не просит пощады, никто не сдаётся в полон. Ай, шайтан их конязь! Где появляется он, там меркнет солнце для монголов.

— Заткни рот! Если дорожишь башкой. Ты скажешь, когда тебя спросят. Как Тынгыз? Как Мэргол?.. Ну, где твой болтливый язык, ишак?

— Тынгыз-хан бьётся, как волк, повелитель!.. Всё время впереди... Два коня убито под ним!

— Как другие тысяцкие? — Багатур похолодел взором, но впился в гонца с нескрываемым нетерпением.

— Горе, храбрейший! Мэргол убит! Насыр и Чулут-хан тоже...

— А Гаотай Железная Нога где?! Бургут?.. — с надеждой сверкнул огненным оком Субэдэй.

— Они тоже убиты! Там, у проклятых повозок урусов, господин...

— Ой-еее! — Слова улана упали на багатура, как гром. Ошеломлённый, он костенел скулами, не в силах поверить, потом придушенно крикнул в сторону реки: — Будьте вы прокляты, неправедные псы! Клянусь Огнём, я смету вас с лица земли! И проклянёте вы семя, зачавшее ваш род! Найди мне Мунх-хана и Хыргыс-Нура! Пусть они опрокинут эти чёртовы повозки! Прорвут кольцо! Подожгут кругом степь и живьём зажарят урусов! Режьте им глотки! Выжгите всех! Собакам собачья смерть! Киньте на них Бешеных и Безумных! — бросал приказы уже тысячникам Субэдэй. Облезлая коса его тряслась, прыгала по спине, седые с подпалиной волосы растрепались. Он сел на войлоки, задыхаясь, чугунно-бурый, мокрогубый; пальцы его порвали шнурок персидских чёток.

* * *

Шёл третий день осады. Небо было охвачено огнём. В нём клубились и дико метались дымы и тучи, и всею безбрежною толщей своей падали на потрясённую твердь... и казалось, что в самых основах своих рушится мироздание.

Кровь людская текла рекой. Руки немели от рубки, наливались неподъёмным свинцом; передних сменяли вторые, тех третьи... выходившие из сечи падали у бочек с водой, пили, отлёживались дозволенный срок на рогожах возле раненых и вновь шли в гремящую ужасом киповень, сменять тех, кто ещё держал меч. Но всё меньше оставалось времени испить водицы и всё меньше становилось тех, кто ещё был в строю.

* * *

Две закованные в железо повозки были вновь заарканены монголами. Но на сей раз русичи не поспели. Татарские кони, вместо плетей исколотые копьями, вырвали их из общего строя, будто выбили «ворота» в зубах.

...По воле Субэдэя на русский стан, спешившись, бросились сбродные спутники монголов из различных кочевых племён; рёв и натиск, стрёкот свистящих стрел и слепая ярость; взбираясь на телеги, потрясая копьями и кривыми мечами, они предприняли отчаянный штурм.

— Катитесь в ад! Откуда взялись!

Русичи встретили их ударами двуручных мечей, секирами и шипастыми палицами — летели головы, руки, трещали расколотые в щепы щиты.

...Но реку шлемом не вычерпаешь. Пешие татары ринулись в пробитую брешь! И было смятение, и геройство, и ратные кличи, и вопли смертельного испуга, и самопожертвование.

С великим уроном отшатнулись русичи под ударами свежих сил. Отступили бы ещё дальше, да некуда — княжий шатёр за спиной и знамя!

...Враг давил напором — спасало покуда одно: для тысячных скопищ уж больно узок и незаметен был вход. Сила татарская вливалась в него надсадными толчками, совсем как вода из опрокинутой фляги.

Но и этого было за глаза! Минута, пять, десять... и прорвавшийся железный стрежень[276] будет не удержать!

Над чёрными дымами крошилась рыжая молния. Земля ходила ходуном и чавкала под ногами: набухшая, вздутая, как бордовый творог.

Князь Мстислав вспорол взглядом пылающие в огне повозки — не за что зацепиться! В какой-то момент загнанный рассудок повис над пропастью. Ему показалось, что тьма, подобно омуту, засасывает его в свою бездну. Мстислав видел, как из огня и дыма, смешивая ряды галицких дружинников беспорядочной массой, опрокидывая всё на своём пути, вырвались остатки Волынской конницы.

— Данила-а-а-а! — В горле застрял ком. Он увидел в крошеве лиц белое, как саван, лицо зятя. Вместе с другими конь уносил прочь молодого волынского князя, в груди которого торчали, как забитые гвозди, четыре татарских стрелы. «Аннушка! Доченька-а! — бухнуло кулаком под сердце. — Как же я погляжу тебе в очи?..»

— Не-е-ет! Где?! Где ты, оборотень?! Я вобью тебе в грудь осиновый кол! — потрясая мечом, орал в безумстве Мстислав.

Рядом со смертельным дрожливым выхрипом проржал чей-то конь. Упали пробитые стрелами трое ростовцев.

...Из огненной круговерти вылетел Булава; щит и воронёный шлем его были в бессчётных надрубах и вмятинах; кольчуга рвана на плече, будто её драл железными когтями медведь.

— Пр-ро-очь! Прочь отсель! Гони к Днепру, княже!

— Врёшь! — ноздри князя дрожали. — Когда ты видел, чтоб Удалой врагу спину казал?! Богатыри-и! Вперёд, на смерть! За...

— Сто-о-ой! — Булава взирал исподлобно: властно и зло. — Безумец! Чёрт тебя крутит! С кем воевати? Беги! Сраму тут нет! Ты сделал всё!

— А как же люди?!

— Их доля незавидна, но такова воля Неба!

— Но я есмь...

— Ты есть князь! На кого Галич бросишь? Сына-а! Не дури! Это твой долг!

— А ты?! — У Мстислава перехватило горло.

— Я задержу их!.. — с готовностью тряхнул окровавленным ковылём волос воевода; одновременно зрачки его накалившихся глаз расширились и потемнели. Стрела, прогудев в воздухе, как стальная оса, пробила Степана насквозь, войдя под правую лопатку, показав свой красный клюв из груди чуть ниже ключицы. Он рухнул наземь железным снопом.

— Булава-а-а! — Мстислав слетел с седла, склонился над преданным другом.

— В тебя... целился зверь! Уходи! Прощевай, кня... — Степан в последний раз глянул на своего господина налитым предсмертной мутью взором. Чёрная кровь толчками хлынула из его рта.

— Царствие тебе Небесное... Ненадолго расстаёмся. Прощай!

* * *

...Удалой не помнил, как вырвался из огненного кольца. В голове стучало: «Сейчас или никогда! Или я, или смерть!»

Дважды то скулу, то висок его черкнул холодок обгонявших стрел; трижды сабли и мечи вспарывали воздух в двух вершках от его горла, и один как будто зацепил вскользь шею... Но сверкал суздальский меч и с маху вхрустывался в кость врага.

Мстислав чувствовал запах собственной крови, ощущал, как она, горячая и быстрая, змеится по его коже, сползая за ворот кольчуги, сплетаясь и обвивая шею... Конь мчал его в сторону Днепра. И с каждой саженью, отбрасывающей его от кипящего кровью котла, осознание случившегося разгрома всё шире распластывало свои огненные крылья. Гибель стремительно разлеталась, покрывая всё новые и новые рубежи, раскалывая и расшвыривая остатки дружин по берегу Калки, по серой от дыма и пыли равнине, где громыхали сабельные сотни монголов и перьевой стрекот их стрел высвистывал песню смерти.

Душой князь рвался назад, желая сгорстить своих, вверенных ему волынцев и ростовцев, закрыть их своей грудью и щитом от пожирающей стальной лавы!.. Но поздно... слишком поздно...

И вновь он ощутил ту же полынную горечь обмана, будто выпил чашу чёрного колдовского зелья. Но на сей раз Мстиславу чудилось: в разгроме его виновны решительно все! И косматое солнце, ослепившее его войско, и коварная луна, и лукавые звёзды, рассветившие небеса перед сечей ложными знаками. Участвовала в злом оплете и проклятая река Калка, тихой ворожбой своих омутов и излучин заманившая его в татарскую западню.

...Он знал, чувствовал кожей, как за его спиной в огне степи гибла его рать. Его преданные и бесстрашные воины, беззаветно умиравшие в сече, свято поверившие его княжескому слову, его победному чутью и громкой воинской славе.

«Нет! Нет!! — заполошно билось в висках. — Никто из них не забыт! Смерть языцев во имя Христа — не убийство! Это ступени по пути в рай! Да и как же оне могут быть преданы забвению, ежли каждый из них в моём сердце?! Святый Крепкий, даруй же всем героям Калки... Царствие Твоё Небесное!»

* * *

Теперь он уходил лощиной, всё больше и больше забирая на север, не смея показаться на открытых пространствах. По левую руку от него, в шести полётах стрелы[277], гремела битва. Там всё было сплошь черно от татар! Там насмерть стояли смоленцы и киевляне. Там так же гривасто пылала степь, горели повозки, вихрились чёрные смерчи пыли и дыма; так же дугой выгибались обуглившиеся головни человеческих тел, трещали разбитые черепа и летели ошметья плоти... Оттуда смрадно и приторно тянуло горелым мясом... Мстислав обметался крестом, с запёкшихся губ дрогло слетело:

— Да хранит, брат, тебя Бог... Меня Он оставил.

* * *

Когда битва в стане великого князя Киевского достигла небес и стало понятно и тем и другим, что края ей не будет, что примирения между Тьмою и Светом, между Востоком и Западом не случится... монголы снова пошли на хитрость.

На третий день сечи Субэдэй призвал в юрту Совета вожака бродников Плоскиню. Тот прибыл: с колодкой на шее, покрытый язвами, почерневший, худой, как лиственничная щепа.

С замиранием сердца перешагнул он порог юрты, в которой собрались три грозных полководца монголов. Джэбэ-нойон, Субэдэй-багатур и Тохучар-нойон молча взирали на него немигающими глазами, и если бы в сей момент он сделал неверный шаг, хотя бы оступился — смерть и кровь скрестились бы над ним. Но раб не сделал этого. Лишь ноги его хлипко дрожали, да пот сыпко выступил на спине и под мышками.

Субэдэй всмотрелся в Плоскиню пронзительно и зло, и тому показалось, что старик хочет его ударить.

— Тебя, пёс, отведут к урусам. Уговори своих, чтобы они оставили коней, побросали мечи и секиры. Пусть уходят... Все! И князья, и воины, и челядь... Клянусь, никто не пострадает. Это говорю тебе я, Барс с Отгрызенной Лапой, правая рука Великого Потрясателя Вселенной. Сделаешь — ты свободен.

— Так вона... чего хотите, — Плоскиня насилу перевёл дух. Он стоял в полутёмной юрте против трёх сидевших на шкурах полководцев. Два тургауда находились за его спиной и подкалывали мечами, чтобы он помнил, где находится, и не забывал, кто перед ним. Прогоревший очаг еле тлел; лишь с краю ало курился отвалившийся в сторону кизяк.

— Ты понял меня, раб? — цокнув зубом, прохрипел Субэдэй.

— Не сумлевайся, владыка... — Плоскиня, по-собачьи заглядывая в лица монголам, затряс головой. — А верно ль... во-лю дадите? — В глазах бегали мыши.

Вместо ответа один из нукеров схватил его за ворот и, стягивая в кулаке драную холстину, вытолкнул прочь.

* * *

...Вот уж показались и обгоревшие цепи повозок киевлян. Плоскиня, придерживая цепь от ножных кандалов, шатко запылил к стану. Тургауды дышали ему в затылок и крепко держали концы волосяных арканов, накинутых на его шею.

— Сто-ой! Куды прёшь, дьяво-ол? — Перед босыми ногами бродника в землю впилась стрела, задрожав белым пером.

Из-за повозки показались до черноты закопчённые лица панцирников. Взоры их были суровы и злы.

Плоскиня не посмел шагнуть за стрелу. Грёмкая звеньями цепи, он приниженно улыбался, кланялся русичам и безуёмно осенялся крестом.

— Эй ты, горемыка!

С десяток дружинников поднялись на повозки и с недоверчивым удивлением глядели на подозрительного голощапа[278] с тяжёлой колодкой на шее.

— Сам-то чей будешь, страдалец?

— Дывись, браты! Да це Плоскиня-лошадник!

— Конокрад и вор! — взорвались чьи-то возбуждённые голоса.

— Це он пригонял в Киев табуны половецких полукровок! И он же ровно был у половецких ханов за толмача!

— Эва его, паскуду, судьба согнула!.. Поделом! Бог шельму метит...

Плоскиня отшатнулся от этих обличительных выкриков, как от летевших в него камней, но в спину кольнули татарские мечи.

— Братцы-ы! Смилуйтесь, братцы-ы! — падая на колени, сорванным голосом завыл бродник. — Не по своёной воле я тутось... Тугарин злой... хан ихний главный Субудай-богатырь приказал мене сказати вам, шоб вы зазря больше не лили кровушки! И ежли вы... их милости покоритесь, то оне вас отпущають с миром до дому, воть крест!.. Токмо, ради Христа, сбросайте все ратно добро — мечи и щиты, копья и палицы... да коней своёных оставьте... То нехристи за урон свой да хлопоты просють!..

— А хера в кадке им не оставить?!

— Брешет он всё, балабой! Не слухайте оторвяжника, браты! Яко брехал на торжищах, когда вмыливал нам запалённых коней, так и теперича вреть!

— Окстись, православные! Видано ли дело! Оружье бросить пред ворогом лютым?! — рвали глотки старые ратники. — То гре-ех!

— Краше с мечом да молитвой к Днепру пробиваться. Не ве-ерь! Не верь ему, злыдню!

— Верно глаголет Переяслав! Хучь половина, хучь третя доберётся до хаты! А так-то?.. В Дикой Степе, без секир да мечей, мы хто для татарев? Точно — яко тетери беззащитны для коршунюг!

— Ни-и!

— Не бывати сему!

— Геть, заворуй!

— Убирайси к своим хозяевам, выблядок!!

...Но бродник — ни с места; стоял на своём: валяясь в пыли, рвал на себе рубище и смертно клялся в своих заверениях, муслявил губами нательный крест и ревел сквозь слёзы:

— Пощадите, браты-ы! Удавють мене! Шо ж не верите? Али я не крещёный, як вы? Ужли уверили, шо я поганым продавси? — теряя рассудок, бестолково метался Плоскиня в ногах у татар, как пёс на цепи возле будки. — Можу ли я гутарить иначе, коли тугары-ироды... мене сзаду... на остриях держуть? A-а? А-а-а? Браты-ы! Истинный крест, не вру!

...Сами монголы, те, что дозорили за спиной бродника, и два десятка сопровождавших верхами, точно заведённые кивали головами, цокали языками и в подтверждение поднимали большой палец, что-де верно и правильно всё говорит их толмач.

* * *

После мучительных, хрипатых споров в тот пульсирующий недобрыми предчувствиями час, стоя над пропастью собственного приговора, князья пошли на поводу безумных увещеваний вора и христопродавца Плоскини. Видно, уж так было предначертано свыше...

Выбор был сделан, и великий князь Киевский Мстислав Романович отдал свой роковой приказ сдавать татарам оружие.

...Глухо и скорбно гремели щиты, кольчуги, доспехи и шлемы; прощально звенели и лязгали верные друзья: мечи и секиры, булавы и сулицы, кистепёры, сабли, кинжалы и палицы; тугие луки и колчаны ещё не расстрелянных калёных стрел; тревожно ржали братья-кони, прядали ушами, выворачивали яблоки глаз, били суглинок копытами, словно чуяли быстроногие неладное, будто хотели о чём-то худом упредить русичей...

И вот когда три огромных стальных холма выросли посреди боевого стана, тогда смоленцы и киевляне стали прощаться друг с другом: целуясь троекратно по-русски, кланяясь в пояс, отбивая поклоны угрюмому чёрному Небу...

А потом раскатились повозки, и непобедимые, бесстрашные в сече витязи бросились перво-наперво к реке — три дня и три ночи вода лишь грезилась им!..

Хрустальные каскады студёных речных брызг обожгли лоснящиеся от зноя и пота закопчённые лица. Рассыпаясь, струилась, ласкалась в руках долгожданная влага; сверкали глаза и зубы, мелькали колени и крепкие спины, мускулистые груди и руки; разминая уставшие члены, радуясь, что вскоре узрит родных и близких, плескалась в Калке обманутая Русь...

А потом, когда последние ратники покинули боевой стан, грянул триумфальный час чёрной расплаты за глупость, доверчивость и безрассудство князей.

...Калка-река вышла из берегов — от огромных заторов из человеческих тел; рудые воды надолго скрыли многовёрстную широкую пойму от глаз...

ГЛАВА 27

…Как бы там ни было, но Савка Сорока был счастлив. Ветер опасности свистал в его волосах; при нём был княжий стяг, меч и полный колчан верных стрел. Угроза и риск за каждым холмом подстерегали его, да только не угнаться им было за шальным сорвиголовой — сокольничим князя Галицкого.

На второй день он отмахал ещё вёрст тридцать вниз по Днепру и на исходе шестой версты таки наткнулся на след русских дружин. То, что он принадлежал русичам, было понятно и козе... Кругом, куда ни глянь, были видны вдавлины русских подков. По ширине полосы, что составляла порядка двух вёрст, Савка прикинул примерную численность прошедших: их было не меньше восьми-десяти тысяч, а то и более. В этой оценке он укрепился после того, как повидал места ночных стоянок, оные время от времени попадались на протяжении его продвижения на восток; следов от тяжёлых повозок было немерено, а уж дырок и вмятин от всякого бивачного дреколья, где стояли шатры и ратные котлы, так и вовсе без счёту.

И всё же в его снаряжении оказалась весьма существенная прореха: забыл он впопыхах да яри пополнить водой свою флягу.

А Днепр-батюшка уж был далеко... «Не возвертаться же... мать-то её, суку, дурная примета!»

...К полудню третьего дня он вновь оставил позади вёрст двадцать пять-тридцать и задержался только у ручья, чтобы напоить измученных коней и самому утолить жажду. Увы, он ещё не знал, что в этих местах подобные ручьи чаще пересыхают, чем орошают степь. Не знал и того, что этот мутный ручей — последний на его пути.

Ещё через час Савка очутился на плоской, открытой, как ладонь, равнине, покрытой чахлой травой и низким клочковатым кустарником. Стомленный Пепел теперь долго галоп не держал, часто сбивался на вялую рысцу, а то и на ступь. Солнце меж тем набирало силу, и постоянно хотелось пить.

Впереди наконец показалась приземистая теснина холмов, и Сорока постарался как можно скорее добраться до её тени в крепкой надежде на то, что там должна быть спасительная вода.

Но через четверть часа его запалённый конь понуро стоял у высохшего русла, а он, глубоко подавленный, терзаемый гнетущим предчувствием, сидел в горячем седле.

— Похоже, от сих мест и вправду воняет падалью, — поделился с конём новостью Савка после нескольких безуспешных попыток при помощи меча и щита докопаться до воды.

«Что же нам делать?» — прочитал он вопрос в сыром агате настороженных глаз Пепла.

— Верно, брат. — Сокольничий мрачно взобрался в седло. — Куда ни кинь, кругом клин... Одна немая пустыня. Ни движенья, ни шороха... Склеп под небом.

На миг внутри у него словно что-то оборвалось: «Как быти? — В глазах мелькнула растерянность, переходящая в страх. — Могёть, и вправду верно гутарил паромщик: возврату отсель нетути?» Он вновь почувствовал, как его захлёстывает тёмная волна тревоги.

...И снова он мчался на восток; согревала одна мысль — свои не за горами. По всем его прикидкам, расстояние было невеликим, а посему надежда бодрила. Но человек предполагает, а Господь располагает... В действительности Калка-река, куда подтягивались русские дружины, несла свои воды значительно дальше, чем полагал он, но главное — на всём степном пространстве вода была большой редкостью даже для тех, кто умел её искать и находить в солончаках по особым приметам.

Спустя ещё некое время жеребец Савки испуганно захрапел, наткнувшись на вспученный труп коня; тлен только-только тронул шкуру и плоть... И чем дальше продвигался Сорока, тем чаще попадались ему такие молчаливые вехи, над которыми чёрным гудливым облаком кружился потревоженный рой трупных мух.

...После полудня нестерпимая жара заставила сделать привал. В горле так пересохло, что глотать стало невмоготу. Он остановился в тени одинокой гряды. Ветры и дожди за тысячи лет обнажили каменный скелет, прорыли в базальте ущелья, оторвали огромные бурые глыбы, но гряда по-прежнему незыблемо стояла в степи.

— Неуж заплутали мы с тобой, Пепел? — Сокольничий хрустнул песком на зубах и в гнетущей задумчивости облизнул пересохшие губы. В молчании он исследовал каждую складку небольшой гряды и наконец отыскал источник, растрескавшееся дно которого охранял тарантул.

— Ничего, брат. — Савка обнял за холку коня и долго стоял, уткнувшись лбом в его дуговатую шею. — Катучий камень мхом не обрастает. Доберёмся до наших.

* * *

...Огня не разжигал: в ночной степи он виден каждому — даже спящему под тремя одеялами слепому; шалаша или другого гнезда-лежанки из веток не рубил — ночевал под открытым небом (благо позволяла погода), бросал под голову лишь седло да укрывался попоной. Измотавшись за день, он быстро засыпал: будто на ковыльных ногах, добирался до ближайшего куста, наматывал на руку повод и падал без ног; веки слипались, как тесто. И опять в его закрытых глазах, на самом мерцающем дне, начинали возникать видения. Он вдоволь пил холодной родниковой воды, ел горстями малину из туеска и стоял в чём мать родила под хлябями небесными, подняв к небу руки, слушая, как в дожде пролетала слюдяная стая бесшумных птиц.

...А потом он видел себя будто со стороны: он лежит на берегу реки, как лежал с соседской ребятнёй прежде, когда они шумной гурьбой бегали загорать и жгли до малиновой красоты оголённые спины... Но теперь он один, вокруг ни души. Только конь опасливо прядал ушами, прислушивался к его дыханию, косил фиолетовым глазом и тыкался ему в плечо шелковистыми губами, точно хотел о чём-то предупредить.

...А потом в розовеющей сирени небес, где-то за облаками ожил далёкий колокол. Савке казалось, он разлепил глаза: мираж из сонливого дыма дрожал, преломлялся... Контуры горизонта сливались с небом и облака шептали что-то родное и близкое с детства, точно слова материнской молитвы. Он силился их разобрать... и вдруг услышал нежный голос Ксении... её слова ручьились в воздушных струях, лёгкие, крылатые; вызванивались хрустальным поминальным звоном, в котором слышалась и христианская молитва, и Русь языческая, изначальная:

«...Помни истину предков наших, лишь пройдя сквозь череду испытаний лихих, обретёшь ты настоящую веру. Следуй сему, мой ясный сокол, воротись героем... Не горюй, пусть любовь и вера согреют тебя.

Батюшка-свет, вольный ветер, ты всюду рыщешь, всюду свищешь, никому тебя в лихой узде не удержати, в глухой темнице не спрятати... Не студи моего суженого Савушку, не секи его злым дождём, не пали жгучим солнцем!.. Слышишь? Отзовись!..

Царица свет водица, все моря, все окияны, реки и озёра, все ручьи и ключи малые... тобою полны-нолнешеньки; всех-то ты поишь, всем ты жизнь даёшь! Пожалей моего любого, не дай ему от жажды истомиться в пустынях, сгинуть бесследно в топи беспролазной!.. Слышишь ли? Отзовись!

Матушка сыра земля, ты всех привечаешь, всех кормишь, всякому зверю ты дом родной, птицы небесные, и те в тебе защиту ищут. Пощади моего Савушку, дай ему, любому, силы!.. Убереги от калёных стрел и меча острого... Не остави его в дороге дальней, в стороне чужой! Слышишь? Отзовись!»

...И вдруг канул голос любавушки Ксении, а он с Пеплом оказался во глухой степи, у могильного камня, мохом да лишаем схваченного. И на валуне том необъятном кресалом чьим-то выбита вещая надпись:

...Кто налево пойдёт — осиротеет,

Кто направо пойдёт — онемеет...

А кто прямо пойдёт — на сём свете не жить...

Оторвал Савка глаза от могильного валуна и вздрогнул: ворон чёрный, с седым подбивом пера, туго хлопнул крыльями, сверкнул колко и зло глазом, в коем вспыхнули зелёные искры, и, треща перьями, тяжело слетел с белых костей, сквозь которые колосилась червонная трава...

И тут Савку ровно тоска пихнула в грудь. Рассветил он глаза, вскочил на ноги... И правда, сон в руку: заплутал он с конём в Дикой Степи, а перед ним — источенная ветрами каменная скала, и на тебе!..

...Над головой послышалось застуженное вещее карканье. Чёрный ворон погребальным крестом вершил круг над ним, и чудился в его ржавом карканье голос седой ворожбы.

Савка поёжился и перекрестился. Он не был охотником до сказок и вымыслов. Сокольничему вдруг дико заскучалось по далёкой родной сторонушке: по высоким чистым небесам, по ласковому солнцу. Остро вспомнилась родная речка с капризным изгибом, такая лёгкая и светлая, что захватывает дух и вышибает слезу...

А здесь его окружала красно-бурая, как камедь, безжизненная пустыня. Холмистые солончаки до горизонта. Сонное кружение стервятников да хрупкие беглые следы ящериц на горячем песке...

Траурная птица плавно завершила круг и, будто закончив колдовское действо, замахала крыльями к тёмным холмам.

* * *

...И снова, взобравшись в горячее седло, он двинулся на восток, к горизонту, ещё не зная, что вступает в самый долгий день своей жизни. Следуя к верховью пересохшего ручья, ему-таки посчастливилось наткнуться на обрамленную жёстким вереском маленькую лужу. Вода в ней не внушала доверия, но Савка пил её взахлёб, набрал доверху флягу. Жадно припал к луже и Пепел, покуда не осушил всю без остатка.

Когда небо накалилось и стало похожим на сверкающую сталь, Савке наконец, с молитвой Божьей, удалось отыскать потерянный след. В беспрестанном поиске воды он незаметно для себя опасно уклонился к югу, за что и поплатился, оказавшись в безводном краю. Теперь же природа оживала с каждой верстой. Красно-бурая степь начинала мокро зеленеть; послышался металлический звон кузнечиков, истомный и хриплый свист сусликов, а в ковыльных просторах гремел неумолчный перепелиный бой... Видя на желтоватых отвалах нор дремлющих сурков, соколов, купавшихся в прозрачном воздухе, Савка воспрял духом. Раскалённая, как противень, прозрачно-недвижная степь ему уже не казалась мёртвой!

Местность между тем тоже менялась: появились холмы, запутанные коридоры песчаных осыпей и глинистых спусков.

«Хм, богато тут впадин да суходолов, — мрачно отметил Савка. — Здесь без труда способно упрятать цельную рать. Не по душе мне это...»

Внезапно он натянул узду. Напряжённый взгляд впился в перепаханную копытами тропу. След был совсем свежий. Сорока спрыгнул с коня, пробуя на ощупь измочаленную траву, пытаясь прикинуть, сколько воинов насчитывал отряд. В том, что это были враги, сомнений у него не было: все лошади были не подкованы.

«Отцу и Сыну... будь наготове! — бросил он сам себе, вскакивая в седло. — Того и гляди, начнётся... Там, за холмами, — он всмотрелся в синевшую цепь каменистого взгорья, — их, должно быть, не менее трёх десятков».

Держа лук наготове, он торопливо съехал с тропы и под прикрытием склона с оглядкой тронулся дальше.

Однако, вопреки ожиданиям, следующий час прошёл ровно. Подолгу всматривался в зеленеющую даль сокольничий, но, кроме паривших над падалью канюков, ничего не было видно. Чтобы не столкнуться с неприятелем лоб в лоб, он ещё раз вильнул в сторону и, немного переждав, подрезвил плёткой отдохнувшего жеребца.

Выдохнув остатки тревоги, он понужал теперь в спасительном одиночестве. Чужой след больше не пересекал его пути, и быстро текли отпущенные судьбой минуты покоя и удачи.

* * *

Но беда оказалась хитра... и уже готовилась распахнуть свои чёрные крылья. Долго ли, коротко скакал Савка, да только все вёрсты спасительного пути погибли разом, в одном роковом миге.

Косматые треухи татар вынырнули справа из-за холма столь внезапно, что Сорока впопыхах лишь осадил Пепла, и тот, захрапев, шально закружился на месте.

С песчаного отвала взвизгнули тетивы, стрелы впились в землю в двух аршинах от него, после чего монгольские скакуны полетели точно камни.

Савка сцепил челюсти. Конь его, сам почуяв опасность, рванулся в сторону. Савка успел сделать всего один выстрел. Послышался крик. Скакавший вперёд монгол завис в стременах, хвостатое копьё выпало из скрюченных пальцев, и он мешком рухнул на землю, поднимая клубы пыли.

Пригибаясь к гриве, осыпаемый стрелами, сокольничий во весь опор мчался прочь, ещё не веря, что обречён. Во рту пересохло, в висках стучало, дорога — вверх-вниз, стрелы хищно стрекотали над головой.

Савка пару раз обернулся, пытаясь прицелиться, но всё заволакивало пеленой и виделось, как через дым. Сверкающие на солнце пики и сабли, казалось, колыхались в пыли, зависнув на невидимых нитях... Впереди мелькнуло, пропало и вновь показалось извилистое русло какой-то реки. Он не задумываясь погнал туда, понимая, что перед ним последняя надежда на спасение: обмануть преследователей, затеряться в путаном лабиринте лощины, забрать в сторону, сделав вид, будто уходишь резко к Днепру или на юг; но, затаившись на срок, обогнуть два-три холма, дать крюк и мчаться что есть сил к своим, на восток, покуда не зародится надежда, что отрыв непреодолим, а враги сбиты с толку...

Грудь разрывало загнанное дыхание, в горле пульсировал страх, когда он, укрывшись за поросшей вереском скалой, слышал грохот копыт проносившейся мимо погони.

На время всё стихло. Слух уловил перестук собственного сердца и перешёптывание травы, что ласкалась под вздохами ветерка. Высокое солнце просачивалось сквозь жухлую листву.

— Тишь, тишь, лопоухий. — Савка поскрёб за ушами своего заплясавшего жеребца. — Мы в безопасности, брат, покуда молчим, як булыги. Однако нора, бегунок! Поганые вот-вот вернутся. Их на мякине не проведёшь.

Он сторожливо выехал и, трижды рубанув нагайкой, понёсся прочь. Скакал долго. Аргамак перелетел через гремящий галькой ручей. Степь с двух сторон огибала лобастый курган и за ним брала в гору. Савка в отчаяньи взглянул на своего коня — тот судорожно «дыхал нахами», мыло хлопьями падало с его оскаленной пасти.

«Ежли не дашь Пеплу передохнуть... загонишь коня!»

* * *

Он был уже у подножия кургана, когда зловещее предчувствие заставило его обернуться. Сначала он не увидел их, слух уловил лишь едва различимый топот... Глаза прикипели к далёким солончакам, где разорванной стёжкой, словно брошенная горстка семян, показалась погоня.

— Ишь ты! Всего пятеро? — подивился Савка. — Невелика ты, видать, птица, брат, шоб за тобой всем гуртом по степям лётали. Но оно и краше... Тут мы гостёв и встретим, орлик. Будя им баловать, косоглазым! Будя зумами щериться, мы ведь и выкрошить их могём!..

Он ещё раз мазнул взглядом степь. Нет, сомнений быть не могло — это были татары: пять точек с неотвратимостью рока стремительно приближались. И всё же ему стало не по себе — так бешено летели их кони. Сорока знал: враг не видел его, скрытого за курганом, но радости от сего не испытал. Он сразу понял, что нехристи, как волки, взяли его след и теперь несутся за ним. «Эго край твой... — подумал Савка. — Под ними свежие кони... Оне затравят тебя, як зайца...»

Злость и отчаянье заклокотали в его сердце: решение пришло мгновенно. Он перекинул колчан на луку седла, промял крылья лука.

— Врёшь, чёрный ворон... я ни в чох, ни в грай твой не верю! У меня стяг-оберег посильней твоего колдовства будет. Права у меня нема — голову тут сложить! — Савка бросил на лук стрелу. — И вам, гадам, не скакати по нашей земле. Века стоит Русь — не шатается и века простоит — не шелохнётся!

Движения его были спокойны и толковы, как на охоте на уток. Он подтянул подпруги, развернул коня так, чтобы солнце не слепило глаза, укрепил нерёный конец стрелы меж пальцев.

...Они вынеслись из-за края кургана все разом, плотно прижавшись друг к другу, как сжатый для удара кулак.

— Х-хок! Хх-хо-ок! — Савка бил жёстко и быстро. Полёт его стрел слился в непрерывный шквал. Восемь точных, как соколиный удар клювом, выстрелов — дикая карусель встающих на дыбы коней, проклятья и тяжёлые удары падающих тел людей и животных, клубы бурой пыли и... всё кончено. Он бросил ещё гудевший лук в колчан, тронул Пепла; из серебристого ковыля доносились страшные стоны. Нет, что ни говори, а Савка, сын лучника, не зря носил гордый чин княжеского сокольничего. Князь Мстислав не промахнулся, выбрав из многих его — единственного.

* * *

...Припадая к гриве коня, Савка вихрился в жестокой скачке, тщетно силясь разглядеть, что там — впереди; глаза застило слезами; уши закладывал режущий свист ветра. Он старался как можно дальше оторваться от возможной погони. Второй раз так повезти не могло.

Теперь над его головой развевался злато-багряный стяг. Он укрепил его на вражеском трофее. Уж больно доброе и ладное было монгольское копьё, чтобы мимо проехать... Да и скрываться не имело смысла: шлейф от копыт взвивался вверх подобно гигантскому сигнальному костру! Едкая колючая пыль была всюду, набивалась в глаза, уши и ноздри, и не спасал даже галоп... Поднявшийся после полудня южный суховей делал своё чёртово дело.

...Наконец-то он «вынукал» тяжёлый подъём:

— Господи! Неужто дошёл? Свои?!

Там, впереди, верстах в трёх, стояла оглашённая пыль до небес. Весь горизонт был затянут бурыми тучами. Пронзительно дребезжали обрывки боевых труб и слышался сотрясающий воздух гул.

— Сеча! — У Савки бойцово зазвенела кровь в жилах; грудь распирало дикой радостью.

Он хотел было прямиком припустить скакуна, но, бросив взгляд на лежавшую под ним долину, обмер... Сердце обложило льдом. Она была черна от татар, державших его на прицеле.

ГЛАВА 28

Положившись на быстроту ног своего аргамака и Провидение, князь Мстислав Удатный мчался на северо-запад, в сторону Днепра, лишь изредка останавливаясь, чтобы оглядеться окрест.

Седой солончак степи сменился гранитом, едва прикрытым тонким слоем земли. Оленья тропа огибала подножие одинокого кургана с ребристыми склонами, над которым ныряли и гонялись наперегонки неутомимые стрижи.

Раскалённый диск солнца стоял над головой, когда князь, соскочив с коня, решил взобраться на вершину. Вокруг ни души... Тихо. Он проскакал изрядно... ровно и не было сечи, словно всё было не с ним. Цепляясь за ломкие ветви кустов и траву, князь стал споро карабкаться по крутому склону и вскоре достиг каменистого гребня.

Охватив беспокойным взглядом открывшийся простор, он не смог удержаться от стона. Мстислав увидел их. За ним на расстоянии версты, чуть более, широким полумесяцем гнались татары — не менее сотни. С юга наперерез ему приближался другой отряд кочевников — не меньше шести десятков всадников.

Продолжая ещё мгновенье-другое хорониться в укрытии, Мстислав с замирающим сердцем следил за погоней. «Господи Свят, дай мне силы! — твердили губы. — Вот она, расплата! За мою чёртову гордыню... Святый Бессмертный... уж коли мне уготована кончина в Дикой Степи, то даруй мне лёгкую смерть, как поцелуй любимой...»

...Эх, как он теперь казнил себя, проклинал, что не захватил для смены Печенега, резвого коня Булавы. Теперь тот, как пить дать, под седлом врага... Его Атказ[279] был всем хорош, лучше не надо, но и он не трёхжильный, не из железа кован.

Последний раз бросив оценивающий взгляд на преследователей, он зарубил для себя, что, скрываясь за курганом, ему удастся добраться почти вплотную до части равнины, изрезанной балками и ярами. Там, в её лабиринтах, урочищах можно будет укрыться, сбить со следа врага... Там его спасение...

И вдруг!..

Лицо князя до скул затянула пепельная синева, лоб заискрился от зернистого пота.

Он увидел его, вылетевшего камнем с южной стороны, из-за зелёных бугров, где прежде разглядел лишь языцев. Пригнувшись к гриве коня, беглец мчался по равнине в облаке пыли, и над ним на древке трепетал упругим пламенем расчехлённый пунцовый стяг — Ярое Око! Ветер рвал и кусал широкую алую ткань, на которой в струящихся складках то возникал, то пропадал золотой лик Христа.

— Савка-а! — встрепенулось и вырвалось криком из груди, а в голове ахнуло: «Вот она — истинная кара Божья!»

Больше князь не терял ни секунды; вихрем скатился с кургана, взлетел в седло. Атказ метал сажени, а сердце князя выбивало вердикт. «Савка может оторваться, лишь бросившись во всю меть к западу... Но он, чертяка, наверняка не гадает о надвигающейся грозе с востока! Вот и жгёт по прямой на север!.. Дьявол! Все уже Неба круг! — заскрежетал зубами Удалой. — И в колчане... как назло, только четыре стрелы-подружки».

В груди Мстислава, как тогда, у Калки, вспыхнули противоречивые чувства. Он понимал, что, пытаясь спасти сокольничего, подвергает гибели свою жизнь, куда более важную для Галича, для Руси, чем жизнь какого-то сироты-челядника... Но терпкое чувство жалости и долга взяло верх над циничной рассудочностью.

«В конце концов, я свою жизнь уже прожил, а ему ещё и двадцать не вступно...»

Укрываясь за толщей кургана, князь стрелой летел к травянистому взгорью и первым достиг нужного места. Но стяг мелькал ещё слишком далеко, да и Савка, один бес, не расслышал бы его криков. Однако страстное желание спасти и парня, и святую хоругвь рвало грудь князя.

И тогда Удалой решился. Конь вынес всадника на угор, и его щит и золотой шлем вспыхнули на солнце, как путеводные звёзды. Протяжный звериный рёв, подхваченный двумя отрядами, был ему красноречивым ответом.

Беглец круто повернул своего коня и во весь опор помчался навстречу. Его кожаный тиснёный доспех с кольчужными рукавами и стяг над головой ярким сочным пятном двигались по бурой равнине.

Вскоре Мстислав разглядел его лицо — сплошную корку пыли, точно натянутый серый чулок с прорезями для глаз. И в этих глазах плескался нескончаемый момент отчаянья, страха и внезапной радости...

Удалой призывно махнул стальной перчаткой и направил своего туркмена прямо на запад. Но шедший по пятам отряд монголов, разгадав его замысел, тоже круто изменил направление, стремительно перестроился и понёсся вслед, сотрясая землю.

План преследователей был ясен, как медный пятак: они преграждали русским дорогу на запад, юг и восток, разделившись на три части — правое, левое крыло и середину. Оба крыла должны были охватить беглецов раньше, чем те сумеют достигнуть холмов и скрыться в их лабиринтах.

...Узрев, что урусы объединились, татары вновь зашлись в вое и дали дружный залп. Несколько стрел просвистело над «добычей», но большинство осталось позади копыт скакунов, не сумев покрыть нужное расстоянье.

Однако кочевников это не смутило. Нарастающий дробный топот точно хлестнул по спинам беглецов. Мстислав обернулся. Из-за холма в красном облаке пыли выметнулись татары. И вновь хищный стрекот стрел пощекотал нервы. Всадники в рысьих и корсачьих малахаях и серых кольчугах, ощерив зубы, сверкали кривыми саблями, что-то кричали, целясь из луков.

* * *

Преследователи взрычали от бешенства, когда увидели, как князь, увлекая за собой знаменосца, всё же первым достиг зарослей кустарника, опоясывавшего подножья холмов.

Соединившиеся отряды монголов вновь разделились: часть их последовала за русскими в холмы, другие погнали лошадей в обход.

...Удалой и Савка, доверившись скакунам, вихрем неслись по тёмному жерлу. И они намного опередили бы преследователей, если бы грунт здесь не был столь сыпучим и рыхлым.

Кони явно стали сдавать. Всё чаще стало слышно их тяжёлое, загнанное дыхание. Да и сами беглецы были на пределе. Теперь каждый скок отдавался тяжёлым ударом в затылок. Минуты тянулись мучительно долго, а часы скачки... они были уже за пределами человеческих представлений о времени.

Мстислав с досадой поймал себя на том, что силы его на исходе: сказывалась ратная усталость... Спина раскалывалась, распоротая стрелой щека вздулась и горела огнём, воздух жёг лёгкие, а рука, державшая узду, падала на луку, будто повод был отлит из свинца. «Давай! Давай! Ещё, ещё трошки!» — обманывали они свою плоть лживыми посулами, склоняя её к борьбе за жизнь.

...Когда солнце вновь осветило им лица по ту сторону песчаной гряды, пятеро татар, успевших обогнуть препятствие, преградили им путь к Днепру. Русичи хотели было направить коней к югу, но и оттуда уже доносился нарастающий топот копыт. А из расщелины вот-вот должна была показаться погоня.

* * *

...Каждый миг колебания грозил смертью. Но Удалой ждал и не страшился её. Может, только она — одна-единственная — и была его искуплением пред Богом и людьми за русскую кровь?!

— Отцу и Сыну!.. — Мстислав, сверкая глазами, с лёту бросился на врага, натягивая тугой лук. Савка, не отставая, на всём скаку метнул боевую хоругвь-копьё, выхватил меч.

Стрела прошибла скакавшему впереди монголу горло и в багряном нимбе вышла сзади. Хоругвь вышибла из седла второго, застряв в его груди, как железный костыль. Плосколицый что-то закричал, хватаясь руками за древко, но хрип его потонул в звоне клинков.

На Удалого насели сразу двое, едва не опрокинув его на скаку. Всё полетело перед глазами: гривы, сабли, перекошенные ярью лица. Но точна, тверда и опытна была рука князя. Меч срубил правую половину лица нукеру, звякнув о кольца кольчуги.

Мстислав уже бился с другим, едва успевая отбивать сыпавшиеся на него удары. В какой-то момент он с отчаяньем понял, что ему никогда не совладать с этим вёртким медноскулым воином. Удалой пришпорил коня, пытаясь хоть на миг дать себе передышку, но вскрикнул от жгучей боли — меч тургауда, точно бритва, рассёк его левое бедро.

— Не-е-ет! — зарычал он, чувствуя, как от крови быстро тяжелеет сапог.

Пелена боли застила глаза, он перестал видеть, перестал понимать, что происходит. Меч взлетел над его головой, когда он наугад, заученно выбросил вперёд клинок. Угрожающий крик застрял в глотке противника. Мстислав выдернул меч забрызганной кровью перчаткой, а враг с проколотой грудью рухнул под ноги своему коню. Оставшийся в живых судорожно развернул жеребца и погнал его к югу, под защиту своих, спешивших к месту стычки.

Но было поздно. Русичи вырвались из западни и птицами устремились по вольной равнине на северо-запад, с каждым скачком увеличивая расстояние. И Ярое Око неотступно пламенело над лучистой сталью их шлемов.

* * *

— Они бежали, мой повелитель! — Сотник Ойдуба, уткнувшись лбом в землю, не смел поднять глаз; его коса на спине, меж лопаток, мелко дрожала.

— Как это могло быть?! — Находясь в оцепенении, нойон не сразу понял смысл услышанного.

— Урусы, мой господин! Конязь Мастисляб... и ещё один... с красной тряпкой на копье. — Сотник, закрыв рот кулаком, кусал казанки, ожидая расправы.

— Тебе и твоей сотне... эта «тряпка» будет стоить жизни, Ойдуба... если не привезёшь мне её вместе с головой Мастисляба.

— О, бесстрашный! Мы слишком далеко от своих... Как бы не случилось...

— Заткнись, Сухэ! Или я прикажу отрезать тебе язык, прежде чем ты скажешь ещё хоть слово. Само Небо наблюдает за нами! Речь идёт о чести бунчука нашего тумена! Я поклялся Субэдэю, что привезу в Орду голову льва Мастисляба... Значит, так тому быть! Верно, урус? — Джэбэ по-волчьи оскалил зубы, глядя на сидевшего в седле Плоскиню. — Ты ещё переведёшь мои слова Мастислябу, прежде чем я отсеку ему голову и заверну её в красную тряпку.

Стрела решительно подошёл к коню.

— Урус-конязь ранен... Далеко не ускачет. Его кровавый след приведёт нас к нему! В стремя! Сорок мечей с Ойдубой. Ещё тридцать — с Сухэ. Остальных я поведу сам!

* * *

— Далеко ли ещё до Днепра?

— Могёть, час, а могёть, и день, ежли так будем погонять, — через силу усмехнулся Удалой вопросу сокольничего. — Ну-к, уважь, перевяжи, да потуже.

Савка слетел с седла, бросил мельком тревожный взгляд на князя. Тот был бледен, заметно ослаб. Кровь из бедра сочилась, не переставая. Иногда она текла слабо, и тогда оба надеялись, что рана закрывается. Но стоило князю сделать резкое движение или сильнее пришпорить коня, как кровь опять заливала ногу так, что намокший сафьян сыро блестел на солнце.

Сокольничий разодрал сменную рубаху, вытканную Ксенией, сделал повязку, но кровь, пусть тише, продолжала сочиться. Мстислав скакал всё медленней, и Сорока всякий раз беспокойно оборачивался, опасаясь погони.

— Держись, княже... Храни тебя Бог!

— Рано хоронишь! — Удалой, как мог, подмигнул сокольничему. — Ещё послужим земле нашей. Для того и живём с тобой, Савка... Так, нет?!

Юноша согласно кивнул, а сам со страхом осознал: Мстиславу не выдюжить такой гонки. Слабость росла на глазах. Князь с трудом удерживался в стременах, постоянно хватаясь одной рукой за руку седла. Сердце его, казалось, готово было выскочить из груди, лицо стало пепельно-серым.

«Святая Троица, спаси и помилуй! Неужли всё зря?.. Похоже, вся Тьма поднялась на дыбы супротив нас...» Пот, стекая из-под шлема, застил Сороке глаза. Он слышал, как в барабанные перепонки колотился пульс отчаянья. Савка и сам не знал, как и зачем у него слетело с языка:

— А где ж... дружина, пресветлый? Где Булава?..

Князь не ответил; он тяжело дышал, тупо уставившись на бордовые обрубки ушей своего коня, над которыми злобно звенели слепни.

— Смотри-ка, — будто не слыша вопроса слуги, он кивнул на трепещущий стяг, — канон не нарушила, цвет соблюла. Хм, даром что половчанка... Молодца, Таисья... — Душу кольнуло, как спицей, щемящее острое чувство. Мысленно он нежно прижал жену к себе и будто ощутил у груди биение её любящего сердца. — Поздно вот только... Господи... Как же я ждал его увидеть!.. Однако спас он меня всё же... вот только зачем?..

Мстислав с одышкой перекрестился; осунувшееся от безмерной усталости и потери крови лицо пугало глубоко, по-стариковски запавшими глазами. Поймав взгляд Савки, он неожиданно рубанул:

— Нет больше дружины! Нет Булавы... Полно! Не стрекочи! Глотошная тя душит! — Князь сцепил зубы и, щурясь, долго смотрел на Савку, ровно не узнавая. — Нет, братец, не татар-орда погубила нас. Ложь и гордыня погубила нас! Ну да ничего... Истины свет близок! Покуда до Галича след добраться... а там с Божьей помощью соберём ратную силу. Кто любит брата своего... тот живёт во свете, а кто в ненависти пребывает, тот прозябает во Тьме кромешной. В любви, Савка, нетути страха! Тот, кто пребывает в любви, тот пребывает в Боге, и Бог пребывает в нём... — Князь с мольбой посмотрел на раскалённые небеса. — Объединись, Русь! Сомкни свои стальные персты в един кулак — равного ему по силе и крепости во всём белом свете не сыщешь. Верую, Господи, что когда-то так и станется!

* * *

...И вновь они гнали стомленных коней, захлёбываясь зноем и пылью. Степь, накалённая задень, не остывала и ночью. Хранила в своих солончаковых долинах и балках душное дневное тепло. Жаркий воздух перекатывался по плешивым склонам, перетекал по пересохшим руслам ручьёв и оврагов.

Они продолжали скользить в этом парчовом предвечернем зное, словно в воде, ощущая лицами языки жара, различая сквозь полуприкрытые веки золотистые и слюдяные блики и отсветы призрачных теней на горизонте.

...Наконец они одолели трудный подъём и, давая отдых коням, долго всматривались с вершины взгорья на открывшуюся взору безымянную долину. Вечер, распахнувший над землёй свои розово-красные крылья, горел на западе белым золотом. Горизонт стал прозрачный, малиновый, с чёрной покатой волной далёких курганов. Над дальним степным простором вспыхнула алая полоса, за ней другая, третья, высветив древние рубцы и скорбные морщины Дикой Степи. Где-то там, за этими рубежами, лежал Днепр, спокойный и ровный поток которого собирал на своём пути множество притоков, родников и ключей, журчащих среди валунов и трав, рождая неиссякаемую жизнь. Где-то там начинались дубравы, кленовые, ясеневые рощи, каштаны... Где-то там, замерев в неведении, в молитвах и поклонах ждала своих сынов Русь.

* * *

...Князь поник головой. Горячий ветер хватал длинные пряди его волос. Загнанное сердце стучало в самые уши; ладони саднило от сорванных уздой мозолей.

Мир в этот час для Мстислава был поделён на две части: глубокая рубежная грань между ними проходила через его сердце. По одну сторону кружились, вздымались на дыбы чёрные силы, корчилась в огне степь, злые недруги, облачённые в железо и кожу, неслись на конях, карабкались с кривыми мечами на пылающие повозки — и его сердце каменело от непримиримой вражды и ненависти.

По правую сторону вызванивалась колокольным звоном Русь; стояли в Изумрудовой дымке родные дубравы, искрился серебром могучий Днепр, в сирени вечера тонули посадские крыши, млечной стёжкой проплывали дорогие, любимые лица... и летели, стремились в горнюю, немыслимую высь серебряные нити воздушной паутинки... И казалось, откуда-то с небес по этим дрожащим радужным нитям струились и звенели голоса ушедших в небытие князей... Чу! Удалой вздрогнул, насторожился: он будто слышал скорбный глас своего брата Мстислава Романовича:

«Братья... князья стольные... Наша жизнь угасает... Пришла пора... Мы должны повиниться, покаяться пред Богом и друг перед другом и принять муки и смерть достойно. Жаль, что мы были слепцами! Раздор и гордыня погубили нас. Так будем суровым уроком для тех, кто остался вживе... Пусть их жребий будет счастливым и не повторит наших ошибок! Пусть их персты будут держать рукоять одного меча против ворога крепче, чем наши... Распри и ссоры обрекли нас на гибель... Но у живых ещё есть надежда! Прощайте, други... Прощай и ты, брат... Я ухожу к праотцам, и рядом с их величием, хотелось бы думать, нам нечего будет стыдиться... Мы искупили кровью свой грех...»

— Бра-а-ат! — в бессильном отчаяньи возопил Удалой, но вместо крика вырвался хриплый стон. — Савка! — Князь слепо посмотрел на сокольничего. — У меня в очах темнота... И в ушах... ровно треск вереска... — просипел Мстислав, шатаясь в седле. Дышал он теперь только ртом, губы распухли и запеклись. — Возьми меч... Заколи меня... Сбереги хоругвь... Бери Атказа и уходи! О двуконь дойдёшь до Днепра...

— Не-ет! Ты не умрёшь, защита! — В глазах Савки вскипели злые слёзы. — Обя! Обя-а! Уйдём! Хватит, шо судьба-злюка отдала поганым жизни наших дружин! — яростно закричал Сорока и... осёкся, точно подсевший на нож: — Татары!..

* * *

Из синей теснины холмов, которую они обошли стороной, точно брошенная острога, вылетел отряд монголов. Князь привстал в стременах, дрожа улыбкой, со взбешёнными глазами: среди татар промелькнул силуэт нойона. Как ни мимолётно было его появление, Удалой тут же признал этого «горевестника», и могильное предчувствие сковало сердце. Сомнений быть не могло — отряд вёл тот самый чернобородый молодой монгол, которого он уже однажды видел на холме, с коим жаждал схватиться, да Бог не дал...

«Черт в костёр!» Пьянящая злоба и ярь заклокотали в груди, когда Мстислав уловил неумолимую решимость, сквозившую в каждом движении смертельного врага.

«Пропадаем, Савка!.. — Он мстительно сузил глаза. — Эх, не успел дожить я до твоей свадьбы, ну так хоть ещё чуток постою на краешке... Ишь как ломит, зверь! Крови жаждет... И я хочу! Да только для бою дыхало надо... а у меня его — пшик».

— Княже, скачем! Упросом молю!!

Вместо ответа Мстислав наотмашь лупцанул плетью круп скакуна Сороки.

Сам он выхватил лук, бросил на тетиву стрелу.

* * *

Заметив беглецов, нукеры Джэбэ не закричали, не замахали саблями, а лишь невозмутимо и рьяно погнали наперерез своих низкорослых стремительных монгольских коней.

...Мстислав не торопился, целился наверняка. Он видел «голову» отряда — хладнокровного, в серебрёных доспехах вождя, узкая косичка бороды которого, как синяя змейка, была закинута за правое ухо. Тот скакал впереди всех на великолепном кипчакском жеребце.

Сверкающий китайский шлем вновь показался из-за холма, и стрела, слушая тугую тетиву, как скакун жгучую плеть, сорвалась прочь... Мстислав послал стрелу так внезапно, так верно улучив момент, что монгол не мог укрыться... Щит был заброшен за плечо, в руке — копьё. Однако зоркий глаз успел схватить первое же движение уруса. Пальцы рванули узду. Конь взвился на дыбы и, как щит, заслонил пригнувшегося всадника. Стрела вошла в грудь жеребца по самое оперение, конь рухнул замертво.

...Князь не успел бросить новую стрелу, как лошадь второго монгола, испуганно выворачивая яблоки глаз, рванулась в сторону. В тучах пыли хищно сверкнула кривая полоса сабли. Стрела выбила десятника Камбара из седла, третий выстрел опрокинул коня скакавшего следом Тургай-батыра.

Мстислав благодарно вспыхнул глазами. Чуть позади без промаха посылал стрелы сын лучника Савка Сорока. Его ответ был прост и прям:

— Для меня великая честь — умереть рядом с тобой, князь.

* * *

Обезглавленный отряд натянул удила. Монголы явно не ожидали такого расклада: их лошади завертелись вокруг распростёртых тел. Нойону тут же подвели нового гнедого коня.

Монголы темника медленно и тяжело пересекали пересохшую речушку. Дно оказалось невероятно илистым, клейким, и кони, несмотря на щедро сыпавшиеся на них удары, крепко увязли. Переправа заняла немногим менее получаса... Но драгоценное время было потеряно. Две точки стремительно уходили на северо-запад, к Днепру.

* * *

...И снова несли их кони. Савке казалось, что даже чересчур долго. Он мучительно ждал какого-то шума, но всё было тихо, и вдруг... «Кху-у! Кху-уИ» — грянул клич монголов, и снова затишье — такое, что самому хотелось кричать!

В очередной раз обернувшись, беглецы увидели, как длинная цепь татар упорно начала взбираться по склону, и поняли: расстояние вновь опасно сократилось.

Мстислав срывался с седла; точно в бреду, подавляя боль, хватался за колючую гриву. Пустая тишина и равнодушие облаков, с безразличием зеркала взирающих на зло и добро, вырвали из его горла стон. Голова безвольно откинулась, глаза широко раскрылись, но зрачки тут же сузились, как от яркого света, превратившись в маковое зерно. Неожиданно в тёмном пурпуре небес, где-то за облаками, ожил далёкий колокол. В груди всколыхнулось что-то. Будто проплыл где-то рядом печальный и скорбный ангел и тихо погас, не озарив тьмы ожидания.

...Мстислав с трудом разлепил глаза: мираж из плавящегося зноя дрожал, тянулся от земли курящимся дымом, будто пил из воздуха воду... Колокол зазвучал громче, превращаясь в отчаянно звонкий голос Савки:

— Смотри! Смотри, пресветлый! Оно-о, глянь на север!!

Контуры степи сливались с рубиновым небом, курились прозрачными испарениями, и из них мерцающей рябью — фиолетовой, жёлтой, серебряной, как переливчатая червонная чешуя сазана, как шевелящееся оранжевое золото, — вдруг показались густые и плотные ряды русских дружин.

...Сквозь слепоту слёз, вдыхая горький запах раскалённой равнины, Савка и Мстислав неотрывно смотрели на этот близкий, но зыбкий мираж.

— Господи, язвить вас... неужто наши? Отошь сладилось! Но откуда? Сюда и ворон костей не заносил... Но ведь... не блажь?.. Не поява?! — От прилива чувств горло перехватило; перчёная горечь отчаянья, неверия и восторга трезубцем вонзилась в грудь.

— Княже! Свои! Свои-и! Дывись! Знамёна, хоругви православные! Наши-и! Дошли-и-и! Тута мы! Тута-а-а-а!

Савка сорвался с коня, вбежал на взгор и, широко расставив ноги, оглашенно орал, размахивая Ярым Оком над головой, точно гонял бултыхавшихся в небе голубей:

— Тута! Ту-та-а мы-ы-ы! Братцы-ы!!

...Превозмогая боль, князь вогнал меч в ножны; оставаясь в седле, протянул руки к родной стороне, и на его дрожащих перстах, разверстых ладонях точно заплескалось сияющее золото серебряных кольчуг...

* * *

— Ой-е-е! Повелитель! Смотри-и!

— Вижу! — Джэбэ-нойон в сердцах стегнул оскалившего пасть жеребца. Заходившие под бронзовой кожей желваки лучше слов говорили о его состоянии.

— Кто они?! — Осадивший коня, взволнованный сотник Сухэ указал хвостатым копьём на север.

— Должно быть, это тысячи Тохучара! — посыпались напряжённые гортанные выкрики тургаудов.

— А может, это кипчаки гонят гурты быков?

— Или табуны лошадей?!

— Нет! Тумены Тохучар-нойона и Субэдэя остались позади... О, Небо! — глаза нойона мстительно сузились. — Это идёт новое войско хрисанов. Будь проклят этот день! Старый Барс промахнулся, не дав мне сразу схватить Мастисляба!.. Аай-е! Трубите сбор! Собирайте воинов. Надо предупредить Тохучара и багатура! Надо срочно собрать разлетевшиеся по степи войска! Возвращаемся к реке. Покуда бог войны Сульдэ благоволил нам... Один шайтан знает, сколько ещё урусов придёт с севера...

* * *

— А-а-ааххх! — Ясный блик булата, вырванный из ножен Сухэ, сверкнул в руке Плоскини. Кривая сабля пырнула небо голубой сталью и вновь вынырнула через мясо и кости — сырой и чёрно-багряной.

Шарахнулись по сторонам лошади с седоками — сотник Сухэ рухнул на землю. В лиловом оке вздыбленного коня отразился хозяин с двумя чёрными косами над ушами и латунным узкоглазым лицом. Его длинная, до пят, выгоревшая в походах синяя одежда стремительно становилась вишнёвой.

— Гай! Гай! Гай!! — Бродник одержимо рванул узду. Ветер свободы обжёг лицо.

«Только б в сурчину нору не жахнуть!» — мелькнуло в голове Плоскини. Стрелы, как железные осы, зажужжали над головой.

...Рывок, ещё один... Конь, утробно захрапев, выскочил на другой берег пересохшего ручья. «Ежли дотяну до косогора — спасён!» Сердце скакнуло к горлу.

Но верен ястребиный глаз Джэбэ, не знают промаха его стрелы. Лук-сайдак изогнул свои тугие крылья... и высоко всплеснул руками Плоскиня. Адская боль брызнула по всему телу трещинами расколотого стекла. В узгах рта залопалась чёрная пена, брызнула горячей росой на холку коня. Плоскиня сорвался с седла, будто с крепостной стены: сильно и тяжисто, растопырив пальцы...

* * *

По бесстрастному лицу Джэбэ скользнула жестокая тёмная тень. Подняв на дыбы жеребца, он ещё раз бросил взгляд сквозь чёрное пламя гривы на приближающиеся русские полки, и с его узких змеиных глаз сорвалось:

— Пай, урус! Сегодня мы поворачиваем коней на восток... Но клянусь Огнём, мы ещё вернёмся на запад! И тогда трепещи, Русь! Мы бросим тебе грозу и пламя!.. А наши кони втопчут твоё величие в пыль!

* * *

Широко и беспредельно, как голоса разгневанных небес, трубили, перекликались боевые рога. Пыль, гранатовая, как кровь, в закатных лучах бурлящей стеной поднималась над степью.

...Три огромных её облака слились в одно, неделимое, и затопили горизонт. Тысячи малых и больших стягов всё гуще и гуще проступали из алого прибоя туч... И вот зеркально вспыхнули кирасы, щиты, шлемы; засверкала броня на ражих конях. Всадники показывались отовсюду, по всему фронту, проявляясь из золотистых клубов пыли, как былинные призраки; их группы, кавалькады, ряды, союзы все накипали и вскоре поглотили равнину от края до края...

Некое время они оставались на месте, приводя своё смертоносное громадье в надлежащий порядок. Всё угущающиеся ряды витязей растягивались и выстраивались стальным серпом, которому предстояло начать с севера на юго-восток обильную жатву...

Вот показались сочные соцветия треугольных полковых знамён — багряные, чёрные с серебром, синие с перламутром, белые с золотом... Строгие лики Христа, Богородицы, святых... устремились суровым взором в сторону Калки.

...И вдруг середина войска жарко блеснула серебром, как тучные, переполненные лососем тралы. Ударил ослепительный взрыв: плеск, лязг и хруст стали, рубиновые брызги отточенных граней и света. По чёрно-малиновой равнине, сотрясая твердь, топорща щетину копий, Святая Русь пошла в наступление...

* * *

На все четыре стороны легли шеломами русичи на Кадке-реке. Цвет воинства ратного покинул Русь и навсегда остался в Дикой Степи. Да знать, далече от родных границ сложили они свои буйны головы, коли ни вей-ветер, ни ворон-вещун не смогли донести до них ни поминального колокольного звона, ни скорбных рыданий матерей и жён...

И долго ещё в то злое лето по-вдовьи безутешно кружили над пустынным привольем иссушенные горем облака и слепо глядело на землю оловянное солнце. Строгая беспорочная синь небес пугала своей чистотой странников; мёртвая равнина мистически завораживала, вселяла суеверный трепет в шедшие стороной в траурной тишине торговые караваны...

Но некому было положить витязей по-христиански в могилу: челом на алый закат; некому было и присыпать бренные останки чёрной землёй.

Суглинок там и вправду твёрд, как железо... от веку не знал ни плуга, ни бороны, ни заступа...

Но помнила безымянная пустошь павших героев, горячей кровью которых она пропиталась на века впереди! Немые и беспробудные богатыри... Они недолго взирали пустыми глазницами на закат и рассвет; недолго истлевала их могучая плоть под сытую волчью выть и хрипатый грай чернокрылых могильников... Уже к покосу, к липцу[280] затянулось бой-поле ползучим вьюном, белоцветом, медянкой и подорожником; бойко пробились и налились на щедрой крови молодые полынь и донник... А чуть погодя суховей-кочевник примёл песком и пылью последние белые кости и взятые красной ржавью мечи.

Но не только седые курганы за Днепром в суровом молчаньи хранят и помнят погребённую древнюю славу Руси... И не только на гребнях холмов и взгорий под вольными ветрами уныло склоняется по погибшим серебристый ковыль.

Мы, потомки, помним о вас, герои! Вы в наших молитвах и душах. Склоняем головы перед тобой, безымянное Дикое Поле... кровью русской политая твердь. Вы, долгу верные прадеды, беззаветно бились за Святую Русь. Подвиг ваш — грядущему пример.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

...И возгорелось в урусах и кипчаках желание разбить татар; они думали, что те отступили, из страха и по слабости не желая сражаться с ними, и потому стремительно преследовали врага. Татары всё отступали, а те гнались по следам двенадцать дней...

Ибн аль-Асир

...Не успели урусы собраться для битвы, как татары напали на них в несметном числе, и сражались и бились обе стороны с неслыханным мужеством!

Рашид ад-Дин

...А князей имаше, издавиша и покладаше под доскы, а саме верху седоша обедати. И тако князи живот свой скончаша.

Троицкая летопись

В 1223 году, зимой, в Суздальской земле, в «славном Ростове, красном городе» был большой съезд дружинников, старшин, служивых богатырей и простых удалых людей, «ходивших в найме» у разных князей. Собравшиеся держали совет; в один голос возмущались тем, что на Руси «великое неустроение», «злобная смута», что спесивые князья зело не ладят друг с другом и, на радость половцам, ляхам, уграм и другим врагам-иноземцам, гонят свой крепкий люд избивати друг друга.

На этом съезде дружинники «положили клятвенный ряд» (заключили договор) ехать всем в Киев, древнюю мать русских городов, и там служить верой и правдой только одному великому князю Киевскому. Огромное воинство двинулось после съезда из Суздальской земли на юг, обрастая по пути всё новыми и новыми ратями, странствующими по белу свету богатырями и витязями.

...Прознав уже в пути, что все южные князья вместе с князем Киевским пошли к Хазарскому (Азовскому) морю походом на татар-орду хана Чагониза, всё сводное войско дружинников свернуло с главного пути в южные степи и малоезжими дорогами и звериными тропами направилось на соединение с ушедшим вперёд русским войском.

Кальмиусской тропой северные витязи прибыли к Залозному шляху в тот роковой, кровавый день, когда татары, отняв под честное слово оружие от киевской и смоленской дружин, стали избивать безоружных и бескольчужных воев.

Северные богатыри сшиблись в тот день со всеми силами татар, какие были под началом Тохучар-нойона, Субэдэй-багатура и Джэбэ-нойона. Летописи говорят: «...татары, рубившие безоружных у Калки, окружённые густой пылью, долго не замечали прибытия нового войска», и кровавая бойня продолжалась, постепенно смещаясь к Днепру.

С оглушительным кличем центр русских латников ударил в самую гущу боя. Правое крыло русичей оторвалось и понеслось дальше, на запад, в оцеп дравшихся, а левое крыло покатилось, всё ускоряя галоп, по направлению к тому злосчастному кургану, на коем располагалась главная ставка монголов.

Старый полководец Субэдэй-багатур колебался недолго. Он крикнул: «Все за мной!» и помчался со своими тургаудами в ту сторону, где стояли войска Тохучар-нойона. Но там было пусто — Тохучар принял участие в битве и был опрокинут сокрушительным натиском русичей. Это был момент отчаяния и смятения. Опытный багатур сразу понял: орда оказалась на краю неотвратимого разгрома, и потому без промедления отвёл свои силы прочь.

Однако русичи, загнав Субэдэя за Калку, далее не преследовали. Сделав крутой полукруг, они помчались выручать отступавшие к Днепру русские дружины.

Джэбэ и Тохучар также срочно разослали десятки гонцов-нукеров, приказав войскам немедленно возвращаться на восточный берег Калки.

Русские отряды, пробивавшиеся смело, не бросая оружия, дошли до Днепра, где ожидавшие ладьи и челны перевезли их на другую сторону. Те же, что доверились татарским посулам и сложили мечи и топоры, были почти все перебиты, как вещает старая песня:

Серым волкам на растерзание,

Чёрным воронам на возграение...

«Так по вине недальновидных, завистливых и враждовавших между собой князей, не пожелавших соединить свои силы в единое, крепко спаянное русское войско, Залозный шлях вместо пути великой победы стал “Слёзным шляхом” — отважные русские ратники усеяли его своими белыми костями, залили алой кровью»[281].

Оценить общие потери русских в битве при Калке чрезвычайно сложно. Древние летописи говорят, что из десяти русичей уцелел лишь один; сообщают они и о том, что одних киевлян и смоленцев погибло свыше десяти тысяч. Из участвовавших в битве девятнадцати князей погибли одиннадцать. Исходя из этого, можно сделать печальный вывод, что на поле брани пало более половины русского войска. Однако не следует забывать, что на Калке монголам противостояла далеко не вся Русь, а лишь её южная часть.

Самая крупная из русских земель — Суздальская — осталась в стороне. Правда, Юрий Всеволодович послал на помощь южным князьям своего племянника Василько Константиновича из Ростова, но это мало что изменило в исходе битвы...

Суздальский летописец с ликованием сообщает лишь о восьми князьях, коим удалось избежать татарского аркана: среди них Волынский князь Данила Романович, дружина оного почти вся погибла (самого тяжело раненного князя едва успели вывезти из сечи). Бежал с остатками дружины и отчаянный князь Мстислав Удатный (Удалой).

«...На ходе сражения крайне отрицательно сказались несогласованность действий князей, отсутствие единого командования. Так, киевские дружины под командованием Мстислава Старого и двух его дубровецких “князей-подручников” не только не перешли к сроку Калку, но и (не пришли — опоздали?) на помощь остальным русским дружинам, когда те, боясь попасть в окружение, обратились в бегство.

Так или иначе, но летописи говорят, что киево-смоленские дружины предпочли наблюдать за боем с укреплённого повозками холма. Серьёзным ударом для русского войска было и предательство половцев; их паническое бегство тяжело сказалось на боевом духе дружин»[282].

* * *

Трагичной, но поучительной оказалась судьба самого великого князя Киевского и его «подручных», «малых» князей. Всех их ожидала дикая, мучительная смерть. Монголы связали сдавшихся князей, положили на них оглобли и доски, оторванные от разбитых повозок, а сами, сев сверху, принялись справлять «пир на костях» во славу победы, во славу грозного бога войны Сульдэ, восхваляя Потрясателя Вселенной краснобородого Чингизхана. Отказавшись от злата и серебра за выкуп знатнейших русских князей, кочевники жертвовали своим кровожадным языческим богам сих пленных, дерзнувших вступить в бой с непобедимыми войсками «посланного Небом» Кагана. Триста тридцать татарских военачальников уселись на тех плахах. Багатуры, подымая чаши с кумысом и огненной унной, глумливо гоготали и подпрыгивали, когда из-под досок неслись жуткие стоны и клокочущие проклятия заживо раздавливаемых князей...

Тогда же, под ликование многих тысяч монголов, Тохучаром была зачитана воля великого владыки мира Чингизхана. Все военачальники, а за ними и воины орды упали ничком и с замиранием сердца слушали слова Кагана:

«Когда огласите посланье моё, поворачивайте обратно морды коней. Спешите на Курултай обсудить покорение Вселенной.

Бог — на Небе, Каган — божья сила на земле. Печать Повелителя скрещения планет, владыки всех людей».

...Последним взял слово Барс с Отгрызенной Лапой. Тысячеглазая орда затаила дыхание, не сводя глаз с прославленного багатура.

— Сегодня мы ещё простоим здесь! Предадимся пиру! Но завтра, после восхода светила, мы тронем коней на восток, к Золотой Юрте нашего владыки! Все, кто проспит иль промедлит, будут разорваны лошадьми!

* * *

«...Утром следующего дня, совершив солнцу моление и возлияние кумысом, монголы сели на коней. Они гнали бессчётные гурты скота и ободранных, измождённых пленных. Запряжённые быками повозки с награбленным добром и тяжело раненными монголами невыносимо заскрипели на всю степь и скрылись в тучах пыли.

Впереди монгольского войска ехал Субэдэй-багатур. Он вёз в кожаной торбе голову киевского князя Мстислава Романовича, его стальной с позолотой шлем и нагрудный золотой крест на цепи...

Монголы направились на северо-восток, к реке Итиль и далее через южные отроги Урала к равнинам Хорезма. Половецкая степь освободилась от грозного войска татаро-монголов. Они исчезли так же внезапно и непонятно, как пришли. После их ухода некоторые кипчакские племена вернулись в свои разорённые кочевья, другие ушли в Угорскую степь и к низовьям Дуная. Тогда и кипчакские, и русские князья думали, что татары никогда больше не вернутся, и проводили день за днём в своих старых “ссорах и которах", не готовясь к новой войне, и не подозревали, что враг задумал новый, ещё более страшный набег на Запад...»[283]

Судьба отпустила Руси четырнадцать лет передышки. Но, увы, воспользоваться этим подарком судьбы русские князья не сумели.

В 1227 году (год Собаки) в своём последнем походе умер Чингизхан, завещавший монголам покорить всю землю вплоть до находящегося на западе «моря Франков», или «Последнего моря». Главной силой этого завоевательного похода должен был стать улус Джучи — старшего сына Великого Кагана. В улус включались все земли к западу от реки Яик (Урал). Но Джучи погиб незадолго до отца. Неизвестные переломили ему хребет на охоте... (Ходили слухи, что его убили по негласному приказу самого Чингизхана.) Главой западного улуса стал сын Джучи и внук Чингизхана — Бату-хан (Батый).

В 1229 г. войска Батыя вторглись в северные прикаспийские степи. В 1235 г. каган Угэдэй (третий сын Чингизхана) созвал курултай, на котором было решено выполнить до конца волю покойного Чингизхана — начать большой поход в Европу. Сил одного улуса для сего грандиозного замысла было недостаточно, поэтому на помощь Бату-хану были направлены войска других многочисленных внуков Владыки Мира.

Осенью 1236 г. татаро-монголы разорили Волжскую Булгарию, весной 1237 г. огнём и мечом подчинили мордву, башкир, черемисов (мари), удмуртов, хантов и манси, мещер, ногайцев и окончательно сломили сопротивление алан и уцелевших половцев на Северном Кавказе. После этого остатки половецких кочевий бежали на Запад, где вскоре растворились среди народов Юго-Восточной Европы. Теперь татаро-монголы безраздельно господствовали к юго-востоку от русских границ.

...И вот наступил роковой для русичей чёрный декабрь 1237 года. Монголы всей мощью и тяжестью своих стоязычных орд обрушились на Святую Русь. Батый привёл с собой небывалое, несметное войско. Русские летописи и сочинения европейских путешественников определяли его численность от 500 до 600 тысяч мечей. И первым рубежом на пути их полчищ встала Рязань.

Ни печенеги, ни хазары и половцы, ни угры и ляхи, ни появившиеся вновь литовцы и немецкие рыцари, ни ссоры князей и ненависть их друг к другу не причинили столько бед земле Русской, как ужасное, неслыханное несчастье, которое в истории нашей называется нашествием татар!

Полчища Батыя разорили русские земли. В руинах лежала некогда цветущая Русь. Были разрушены 49 городов; 14 из них уже не могли возродиться из пепла.

Папский посол Плано Карпини, проезжавший в Монголию через южнорусские земли в 1246 г., писал: «Когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные тысячи голов и костей мёртвых людей, лежавших на полях... церкви исполнены телес мёртвых сверху донизу; несметно угнано их в рабство...»[284].

В 1240 году после падения Киева на Руси установилось монгольское иго. И много «злогорьких лет» минет, и «без меры русской крови утечи», прежде чем, ослепшая от раздоров и распрей, прозреет Русь.

...Но Русь всегда была богата героями. Князь Димитрий Иванович Московский был «крепок и мужествен, телом велик и плечист, взором дивен». И поступки его были решительны. Отказался он выполнять требования Золотой Орды об уплате дани.

Летом 1380 г. на Русь двинулся правитель Орды Мамай. Разослал тогда Димитрий Иванович «по всей земле Русской скорых гонцов», призвал подняться на борьбу с ханом. На призыв Москвы откликнулись Псков, Ярославль, Кострома и многие другие города. «И стали стекаться в Москву князья с полками из разных княжеств».

Князь Димитрий со своей ратью отправился в Троицкий монастырь, что недалеко от Москвы. Основателем сего монастыря был святой на Руси человек Сергий Радонежский. Получил от него князь Димитрий благословение на трудное, но святое дело: «Господь Бог да будет тебе помощник и заступник».

И вскоре «рать великая» выдвинулась на юг, к Дону, навстречу Мамаю.

Как говорят сказания, в ясный августовский день русская рать вышла из стен Кремля. Над шеломами и щитами, над остриями копий гордо реяли знамёна князей — символ воинской доблести и чести. Вся Москва вышла провожать войско. Тысячи коней поднимали придорожную пыль. Зрелище было величественное и грозное.

...Русичи переправились через Дон и вышли на Куликово поле — «чисто и велико». Князь Димитрий повелел разрушить за собою мосты, чтобы «не возникло соблазна отступати». Это был крайне рискованный, но нравственно и духовно оправданный выбор.

«...И наступила ночь перед решающей битвой. Тогда до рассвета волки выли страшно. Вороны и стервятники каркали и клекотали, ожидая грозного, кровавого часа. Всю ночь горели костры и звучали молитвы. Русь готовила доспехи и надевала на смертную сечу чистые белые рубахи. И жутко было думать о возможной кончине наутро, но ещё нестерпимее ярилось сердце отвагой. Жажда свободы одолевала страх смерти».

На рассвете 8 сентября 1380 года русичи построились в полки у устья реки Непрядвы на поле Куликовом. Великий князь Димитрий Иванович в кольчуге рядового воина стал в передовом полку. И было сказано: «Хочу, милые братья, с вами ту же общую чашу испити, и той же смертью умерети за Святую веру христианскую. И пусть запомнит Русь, что здесь, на священном месте, мы собрались умереть за правое дело, ради свободы. Против нас вся Золотая Орда, а перед ними впервые объединённая Русь. Враг и ныне превосходит нас втрое, но сегодня тот день Руси, когда она спасёт мир от ига и рабства, и наше будущее будет ярче, чем мы можем представить.

За Калку! За дедов и отцов наших! За матерей, жён и детей! За Русь! За победу!»

Вскоре на поле вступило огромное войско хана Мамая. Легенда гласит, что битва началась поединком инока-богатыря Пересвета с монгольским батыром Челубеем (Темир-мурзой). Смысл дошедшего до нас предания в том, чтобы подчеркнуть религиозное значение Куликовской битвы, как сражения с иноверцами в защиту православия.

А потом сошлись основные силы. Летописи гласят: «Гудела земля, горы и холмы сотрясалися от множества воинов бесчисленных... Сошлися обе силы великие и покрыли поле свыше десяти вёрст!.. И грянул бой, и была “сеча зла и люта”... От начала мира битвы такой не бывало у великих князей русских».

«Копья ломалися, как солома, стрелы падали градом, сыпались ливнем, пыль закрывала солнце... Кровь текла ручьями, как в половодье...»

Страшной ценой досталась победа войску Димитрия Ивановича. По словам летописца, «река Дон три дня и три ночи кровью алой текла». Полегли лучшие русские полки и воеводы; многие тысячи воинов, пахарей и ремесленников сложили головы. Но сбылась мечта русских князей: персты Руси держали рукоять одного меча против ворога! И все поняли, что сообща можно бить непобедимых татар, можно освободиться от ненавистного ига.

Хан Мамай, узрев бегство своих бесстрашных туменов, с ужасом и отчаяньем возопил: «Велик Бог хрисанов!» — и также позорно бросился вослед своим скопищам. Русичи гнали Орду до реки Мечи, изрубили и утопили без счёту, и взяли в добычу тысячные табуны лошадей, тучные гурты быков и верблюдов, навьюченных разными драгоценностями. Радость и счастье победителей были неописуемы! Первого героя сего знаменитого в нашей истории дня — великого князя Димитрия Иоанновича — назвали Донским: второго — князя Владимира Андреевича — Храбрым. Они вместе со всеми оставшимися в живых князьями и боярами объезжали поле Куликово: много было убито русичей, но вчетверо более татар; всего же, по уверению некоторых историков, было до 300 000 тел. В числе убитых были также два инока-богатыря Троицкого монастыря — Александр Пересвет и Ослябя. Великий князь плакал над всеми ними и в знак благодарности к храбрым защитникам Отечества приказал вечно праздновать память их в Димитриевскую субботу (между 18 и 26 октября).

Память о битве сохранилась в устных преданиях, в замечательной поэме «Задонщина».

В Москве в память о великой Куликовской битве возвели храм. На месте сражения воздвигнут обелиск и храм-памятник.

И во всех битвах, начиная с Калки-реки, реяли и пламенели над русскими дружинами святые хоругви, боевые знамёна и стяги. И во всех этих сечах участвовала и хоругвь с ликом Христа — Ярое Око. Эта святыня и поныне стоит на страже Великой России вместе с другими, овеянными немеркнущей воинской славой знамёнами и, кто знает, быть может, ждёт нового очистительного грозного часа.

Примечания

1

Дикая Степь (Дикое Поле) — название степей, прилегающих к южным и юго-восточным границам Русского государства. Понятие «Дикое поле» возникло ещё в XIII веке и исчезло в концу XVIII века, когда Россия вышла на побережье Чёрного моря и почти не осталось неосвоенных степей. — Здесь и далее примечания автора.

2

Вид крупных степных орлов; стервятник — большая хищная птица семейства ястребиных, питающаяся падалью.

3

Плащ (устар.).

4

Древко с привязанным конским хвостом, служившее в старину знаком власти (у монголо-татар, казачьих атаманов, украинских и польских гетманов, турецких пашей).

5

Монголы — тюркское племя, к которому принадлежал великий завоеватель Чингизхан. Нация монголов подразделяется на северных (халха-монголы), западных (ойраты, мингаты, торгоуты, баиты, дербеты и др.) и восточных (баргуты, харачины, туметы и др.). В 1223 году монголами был предпринят первый пробный поход на Запад. Поход, который по сути своей был глубокой стратегической разведкой для подготовки намеченного Чингизханом вторжения Великой Орды в Восточную Европу. В тот год воды Калки сделались алыми от крови героев. Так Древней Руси был брошен вызов Востоком. Тогда же русский меч впервые познал мощь и сокрушительный натиск татар, а Великая Орда — стойкость и крепость русского духа.

6

Киев — один из древнейших русских городов. Точное время основания неизвестно. По летописи, существовал уже в IX веке. В IX—XII вв. — крупнейший торгово-ремесленный и культурный центр, столица древнерусского государства. Кий, Щёк и Хорив — по преданию, вошедшему в «Повесть временных лет», — братья, основатели Киева, первые киевские князья.

7

Субэдэй-багатур (Субудай) — один из выдающихся монгольских полководцев; участник битвы при Калке. По мнению некоторых военных историков, поход Субэдэя, закончившийся битвой при Калке, был глубокой стратегической разведкой для подготовки намеченного Чингизханом вторжения монголов в Восточную Европу. Это вторжение было предпринято через 12 лет после смерти Чингизхана его внуком Бату-ханом (Батыем), в 1237 году, причём главным военным советником и руководителем этого похода был не кто иной, как Субэдэй-багатур, сделавший указанную разведку.

8

Чингизхан (Чингисхан, собств. имя — Темучин, ок. 1155-1227) — монгольский хан и полководец. Объединив кочевые скотоводческие племена, Чингизхан основал обширное раннефеодальное монгольское государство. В 1220 г., опустошив Северный Иран (Персию) и Азербайджан, монголы во главе с Джэбэ и Субэдэем, пройдя Кавказ, вторглись в южнорусские степи и в 1223 г. в битве при Калке разбили русских князей и половцев. По приказу Чингизхана монголы беспощадно опустошали завоёванные области, массами уничтожали жителей.

9

Буквально — «хан ханов», повелитель монголов и татар; титул главы государства у тюркских народов в средние века, а также лицо, носившее этот титул; наименование хазарского хана в VIII—X вв.; каганат — государство, глава которого носил титул кагана (Хазарский каганат).

10

Тумен — тьма: в древнерусском счёте — десять тысяч; великое множество чего-либо (монг.).

11

Съезд, общее собрание у некоторых монгольских и тюркских народов (тюрк.).

12

Воин из личной охраны монгольских ханов; телохранитель.

13

Джэбэ (Джебэ) — знаменитый полководец Чингизхана. Джэбэ выдвинулся из рядов простых нукеров. «Так как Джэбэ был храбрый человек, Чингизхан дал ему командование над десятком; так как он хорошо служил, сделал его сотенным беком; так как он выказал отменное старание и усердие, стал тысячником. После того Чингизхан дал ему бекство “тьмы” (тумена), и долгое время он состоял на службе в свите, ходил с войском и оказал хорошие услуги» (Рашид ад-Дин).

14

Князь (монг.).

15

Кипчакская степь — огромная территория от Днепра и на восток до Семиречья, населённая многочисленным кочевым народом тюркского корня — кипчаками. В русских летописях кипчаки назывались «половцами», на Западе — «куманами». В Венгрии имеются области «Великая Кумания» и «Малая Кумания», населённые потомками половцев, бежавших в XIII веке от нашествия монголо-татар.

16

Ярун — воевода половецкого хана Котяна.

17

Прославленный, знатный воин.

18

Одно из древних названий Днепра.

19

Главный, могущественнейший хан половцев; участник похода на р. Калка.

20

Коренной ордой монголы называли северо-восточную часть Монголии по течению рек Онона и Керулена, где жили ближайшие родичи Чингизхана.

21

Курень — монгольское слово «kurien» означает круг юрт с юртой начальника кочевья в центре.

22

Монгольский обычай — пожелание здоровья и долголетия.

23

Питательный напиток из перебродившего кобыльего (реже верблюжьего) молока (тюрк.).

24

Современники называли князя галицкого Мстислава Мстиславовича Удатным (удачливым), позднейшие летописцы переделали это прозвище в «Удалой».

25

Хазары — союз тюркоязычных, в основном кочевых племён, живших на территории Дагестана, Нижнего Поволжья, Приазовья, Подонья, Крыма. Первые сведения о хазарах относятся к V веку, когда они были известны под именем «акациров», обитавших в степях Северного Кавказа. Верхушка хазар получала большие доходы от транзитной торговли через Хазарию. В середине VII века у хазар возникло самостоятельное государственное образование — Хазарский каганат. После его разгрома в 965 г. хазары как самостоятельное племя быстро исчезли, растворившись среди тюркских племён.

26

Полностью или частично отделившийся от реки участок её прежнего русла; староречье.

27

Слепень, овод (разг.).

28

Нашейная часть конской упряжи.

29

Старинная верхняя крестьянская одежда в виде кафтана без воротника, обычно из плотного грубого сукна.

30

Волк (обл.).

31

Площадь, где происходят сходки, собрания, а также в торговые дни базары (в южных областях России, на Украине).

32

Ссориться, ругаться (разг).

33

Половинки штанов; штаны; ляжки (устар.).

34

На рассвете (устар.).

35

Болтун (устар., разг.).

36

Здесь: склока, спор, пересуд.

37

В XIII веке Чёрное море называлось у мусульманских писателей морем Хазарским, а Крым — Хазарией. Позже Хазарским морем называлось Каспийское.

38

Лукоморье — побережье Азовского моря.

39

Залозный шлях — очень древний торговый путь от Азовского моря к Днепру. «Залозный» произошло от древнего произношения слова «железо», т. к. по этому кратчайшему пути караванами провозилось железо, бывшее в древности ценным металлом и доставлявшееся из Китая и других мест Азии (Забелин, Брун). Это наименование «Залозный» сохранилось в изменённом названии станции «Лозовая».

40

Старинное русское речное судно.

41

«Этноним “татары” впервые возник в VI в. среди монгольских племён, обитавших к юго-востоку от Байкала. Татары охраняли северную границу Китая от кочевников. Чингизхан, объединив монгольские племена, поголовно истребил татар за то, что они отравили его отца. Но китайцы по привычке применяли это название, распространяя его на все многочисленные племена монголов, так же, как греки и римляне называли “варварами” всех чужеземцев, чуждых их культуре. Из китайской летописной традиции это название проникло и в русский язык. В XIII—XIV вв. на Руси татарами называли многие народы, вошедшие в состав Золотой Орды» // Алеврас Н.Н., Конюченко А.И. «История Урала XI—XVIII века».

42

Щёки (устар).

43

Бездельник, озорник, несерьёзный человек (прост.).

44

Покрывало для лошади (а также для некоторых других домашних животных).

45

Род кожаной обуви — сапоги без каблуков (прост.).

46

Имеется в виду Александр Македонский (р. осенью 356 — ум. 13.6.323 до н. э.) — легендарный полководец и государственный деятель Древнего мира, царь Македонии (336-323 до н. э.). Покоритель Персии, Финикии, Малой Азии, Египта, Средней Азии, Бактрии и Согдианы.

47

Гог и Магог (Гоги и Магоги) — в Библии и Коране дикие, свирепые народы, война с которыми, согласно религиозным представлениям, должна непосредственно предшествовать концу мира и «Страшному суду»; по древней легенде, этот сказочный народ диких великанов некогда был загнан за далёкие северо-восточные горы царём Александром Македонским.

48

Ян В. Чингизхан.

49

Действительно князь Галицкий Мстислав Удатный (Удалой) был зятем половецкого хана Котяна, взяв в жёны одну из его дочерей.

50

Средневековое орудие пытки, на котором растягивали тело обвиняемого, выворачивая или ломая кости.

51

Мстислав Романович (1197-1224) — последний киевский князь из рода Мономаховичей.

52

Латник, дружинник; облачённый в доспехи пеший воин.

53

Вскоре, немедля (устар.).

54

Курпей — выделанная шкура ягнёнка.

55

Беспокоиться.

56

Печенеги — тюркский народ, кочевавший в VIII—IX веках между низовьями Волги и Яиком (современная река Урал), откуда большая часть печенегов, теснимая торками и хазарами (IX в.), перекочевала в причерноморские степи, образовав западную ветвь печенегов. В X — начале XI в. печенеги господствовали в южных степях Восточной Европы вплоть до низовьев р. Дуная на Западе. По летописи, печенеги впервые напали на Русь в 915 г., позже часто совершали разорительные набеги. Разгромленные в 1036 г. Ярославом Мудрым, печенеги под давлением Руси и торков, а затем половцев (кипчаков) откочевали к низовьям Дуная. В XII в. частично слились с половцами, в XIII в. — с монголо-татарами.

57

Башмаки, шлёпанцы, туфли (обл.).

58

Комната (первоначально в верхнем этаже); чистая половина крестьянской избы.

59

Настил из досок для спанья, устраиваемый в избе под потолком между печью и противоположной ей стеной.

60

Шуба мехом внутрь и наружу.

61

Светильник, лампадка (тюрк.).

62

То есть со ста шагов.

63

Упрямый (устар., разг.).

64

Глаза (разг).

65

Действительно, монголы, как и другие степняки, натирали доспехи салом, если те были выполнены из кожи. Удар, нанесённый мечом, палашом, саблей или другим рубящим оружием по такому доспеху, часто соскальзывал с кожи, не достигая желаемого результата.

66

Небольшое кавалерийское (конное) подразделение, высылаемое для разведки, связи или охранения.

67

Нетвёрдо ступает.

68

Корсак — более крупный сородич лисицы. Распространён в степях и полупустынях от Северного Кавказа до Забайкалья и в Средней Азии.

69

Вороной с подпалинами (желтизною на морде и пахах) — масть лошади.

70

Именно от таких древнерусских хоругвей, как Новгородская «Знамение Божией Матери», Смоленская «Божия Матерь Одигитрия», «Ярое Око», а также стяги воинов-защитников земли Русской Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского и Михаила Архистратига, позже в истории государства Российского берут начало и все боевые знамёна легендарных русских полков.

71

Население феодальной вотчины Древней Руси, находившееся в разных формах зависимости от своего господина (холопы, закупы, смерды и др.); дворовые люди, слуги, прислуга.

72

Старинная мужская долгополая верхняя одежда (перс).

73

Здесь: престол, княжение в древней Руси.

74

Владимир Всеволодович Мономах (1053-1125) — великий князь Киевский с 1113 г., крупный государственный деятель, боровшийся с феодальной раздробленностью на Руси. Владимир Всеволодович Мономах княжил в Переяславле и Чернигове. В 1103 и 1111 годах организовал большие походы в половецкую землю и нанёс половцам ряд крупных поражений, после которых они надолго прекратили набеги на Русь. В 1113 году, во время народного восстания, был призван на княжение в Киев местным боярством; издал ряд постановлений, которые вошли в «Устав Владимира Всеволодовича» (в составе «Русской правды»). Известен как высокообразованный человек, писатель Древней Руси, автор «Поучения», адресованного своим детям, и послания к черниговскому князю Олегу Святославичу.

75

Сильнейшие разгромы Киева были в 1162, 1169, 1202, 1204, 1207, 1210 годах. Особенно памятным был разгром 1204 года, когда князь Рюрик Ростиславич в борьбе за власть призвал к себе на помощь диких половцев. Они жгли город, избивали мирных жителей, разграбили имущество и увели с собой «в полон» множество киевлян с малыми детьми.

76

Ян В. Чингизхан.

77

Там же.

78

Здесь: тот, кто возглавляет дружину; начальник (устар.).

79

Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой) был не только галицким князем, но также и торопецким, и новгородским; прославился военной доблестью и борьбой против кипчаков (половцев), монголо-татар, немецких рыцарей, польских и венгерских феодалов. Явился инициатором выступления против монголо-татар в союзе с половцами. В битве на реке Калке в 1223 г. возглавил русский авангард.

80

Так в Древней Руси называли венгров.

81

Поляки (устар.).

82

Юрий Всеволодович (1187 или 1189 — 4.3.1238) — великий князь владимирский с 1212; второй сын Всеволода Юрьевича Большое Гнездо. В 1216 г. великое княжение захватил старший брат Юрия Всеволодовича — Константин, хотя Всеволод в 1211 г. завещал великое княжение Юрию Всеволодовичу. После смерти Константина (1218) Юрий Всеволодович вернулся на великое княжение. Он укрепил восточные границы, основал в 1221 г. Нижний Новгород и совершил походы на волжских болгар (1220) и мордву (1226, 1228) и др. Активно помогал Новгороду в борьбе с орденом меченосцев. Убит на реке Сити в сражении с татарами, разбившими владимиро-суздальские полки.

83

Мешок для денег; кошелёк; деньги, богатство (устар.).

84

Теребя (устар.).

85

Князья (татар.).

86

Воины (устар.).

87

Голоштанник, голодранец (разг.).

88

Древнеславянские названия месяцев: май, июнь, июль и август.

89

Переводчик (устар.).

90

Испорченных (разг.).

91

Средневековое холодное оружие — разновидность булавы.

92

Тать — вор, жулик (устар.).

93

Ручное метательное оружие, широко распространённое в древности у большинства народов. Состоит из ремня (из кожи, луба, хлопка, шерсти и т. д.) с расширяющейся средней частью, в которую закладывается метательный камень или свинцовый шарик. При метании пращу вращали над головой и затем, выпуская один конец, давали полёт камню.

94

Разновидность стягов у кочевых народов Средней Азии, Приазовья и Северного Кавказа.

95

Ян В. Чингизхан.

96

Хенна (хна) — красно-бурая краска, которой в древности на Востоке красили ладони, седеющие бороды, усы, а в походе — хвост коня.

97

Аланы — скифско-сарматские племена, обитавшие со II-I веков до н. э. в причерноморских степях и на Северном Кавказе. Побеждённые гуннами, они приняли участие в великом переселении народов, частично переселяясь в V веке вместе с готами в пределы современной Венгрии, а частично вместе в вандалами в 409 г. в Испанию. Кавказские аланы — предки современных осетин.

98

Дух зла, коварства и тьмы, упоминается в Коране.

99

Здесь: в значении — лучший, красивый, дорогой (устар.).

100

Люди, похищающие на поле сражения вещи, оружие и т. п., находящиеся при убитых и раненых; морально разложившиеся солдаты, грабящие население во время войны; грабители (фр.).

101

Предатель, изменник (по имени одного из учеников Христа, предавшего, по евангельскому сказанию, своего учителя).

102

Стой! (монг.)

103

Толстая длинная верёвка особой скрутки либо плетения с подвижной петлёй на конце — орудие для ловли животных (тюрк.).

104

Один из видов быков. В диком виде сохранился в Тибете. Як — крупное сильное животное, ростом до 1,6-1,9 м, с горбом в области холки. Масть чёрная со светлой полосой по хребту. Длинный грубый волос покрывает хвост и бока, образует бахрому, которая служит яку подстилкой, когда он лежит на снегу.

105

Здесь: человек благородного происхождения (хан, бек и т. п.) (монг.).

106

Нет! (монг.).

107

У некоторых народов Востока: титул членов царствующего дома, а также лицо, носящее этот титул; почётное наименование высшего чиновника или учёного; секретарь, писец (перс.).

108

Правитель Хорезма, в начале XIII века сильнейший из мусульманских владык; следует заметить: слова «Туркестан» тогда ещё не существовало. Хорезм — государство, существовавшее в низовьях Аму-Дарьи. В XIII веке Хорезму подчинялась огромная территория от Аральского моря до Персидского залива.

109

Татары — общее название многих кочевых племён тюркского происхождения, покорённых Чингизханом. Меркиты — одно из этих племён. Интересно, что мать самого Чингизхана — Оелун — была не монгольского рода, а из племени меркитов.

110

Военное дело у монголов: «Победы монголов были во многом предопределены их блестящей по тому времени военной организацией. Каждый взрослый монгол был воином, с детства сидел в седле и владел оружием. Поголовное участие мужского населения в войнах давало кочевникам большое преимущество над оседлыми народами. Земледельцы и горожане, как правило, были привычны не к мечу, а к сохе и плугу, а также ремесленным инструментам. Война была делом князей и их дружин. Подготовленность своих воинов — прирождённых наездников — к военным походам Чингизхан дополнил установлением в войске жесточайшей дисциплины и введением особых приёмов боя.

Все монголы были разделены на десятки, сотни, тысячи и тумены (10 тысяч). Во главе их стояли десятники, сотники, тысячники и темники. Созданный Чингизханом “яса” установил коллективную ответственность за поведение в бою. Если воин трусил, бежал от врага, — казнили весь десяток. За бегство десятка казнили всю сотню. Десяток состоял из членов одного рода, хорошо знавших друг друга. Трусливый, ненадёжный просто не попадал в воины. Ему не было доли в добыче, он был навеки опозорен, он превращался в изгоя. Поэтому в бою монголы были отчаянно отважны и упорны.

Войско состояло из лёгкой и тяжёлой конницы. Лёгкие всадники были одеты в кожаные доспехи, имели кривую саблю, боевой топор, аркан, лёгкое копьё и два лука — для стрельбы лёгкими и тяжёлыми стрелами. У каждого воина было два колчана по 30 стрел. Воины тяжёлой конницы, помимо всего перечисленного, имели длинное копьё, прямой меч, железный шлем и кольчугу. Кони их были защищены кожаными доспехами. В бою лёгкая конница атаковала первой, а затем ложным отступлением заманивала уверенного в своей победе противника под мощный удар главных сил. Передвигались монголы стремительно, пересаживаясь в пути на свежих коней.

По закону Чингизхана, у каждого воина было не менее трёх лошадей. В Китае монголы познакомились с осадной техникой. Впоследствии, штурмуя города, они использовали тараны и камнеметательные машины, которые обслуживали китайские инженеры» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII—XV веков.

111

Стихотворная обработка песни А. Шапиро.

112

Каспийское море (устар.).

113

В те далёкие времена Земля считалась островом, окружённым беспредельным морем.

114

Онон и Керулен — притоки Аргуни, главные реки «коренной Монголии», на берегах которых прошла юность Чингизхана.

115

Представитель ханской власти и сборщик дани (в том числе и на Руси во времена монголо-татарского ига) (татар.).

116

Монгольские вожди, не знавшие письменности, чтобы послать важное донесение, и боясь, что гонец его исказит, составляли его в виде песни, которую гонец заучивал наизусть. Число девять у монголов считалось священным.

117

Несеф — ныне город Карши к югу от Бухары.

118

Уйгуры — народ, живущий в Казахстане, Киргизии, Узбекистане и в Китае.

119

Рей — город, ранее существовавший близ города Тегеран.

120

Чеченцы.

121

В верховьях рек Калмиуса и Самар (притока Днепра) были издревле непроходимые леса, болота и «волок», по которому перетаскивались ладьи и струги. По этим двум рекам в древности шёл оживлённый водный торговый путь от Приазовья к Днепру (проф. Врун); Хорезмским морем в XIII веке называли Аральское море.

122

Анатолийская (турецкая) область и город Требизонт (Трапезунд), ныне Трабзон.

123

По мнению некоторых учёных, город кипчаков (половцев) Шарукань (т. е. Шарук-ахана), был на месте нынешнего Харькова, который от него и ведёт своё название.

124

«Яса», или «Ясак» — сборник записанных постановлений и изречений Чингизхана, долго служивший для монголов кодексом законов. Ныне «Яса» совершенно забыта, и от неё сохранились только незначительные отрывки.

125

Стихотворная обработка монгольской песни А. Шапиро.

126

Стихотворная обработка А. Шапиро.

127

Тангутское царство — одна из областей северо-западного Китая, покорённая Чингизханом.

128

Государь (тюрк.).

129

Господин, начальник (тюрк.).

130

Монгольская водка.

131

Сайгак — среднеазиатская антилопа.

132

Слово «караул» заимствовано из монгольского языка, произошло от слова «харау», или «харагу», что означает: охрана, защита, застава.

133

На письме кагана к повелителям других народов печать была синего цвета, на обыкновенных документах — красного.

134

Ядовитая змея рода гадюк (перс.).

135

Хищная степная птица семейства ястребиных, крик которой напоминает плач; сарыч.

136

Падаль, мертвечина (разг.).

137

Содом и Гоморра — названия городов древней Палестины, которые, по библейскому сказанию, были уничтожены землетрясением и огненным дождём за грехи жителей.

138

Продольный брус в крыше крестьянской избы, в который втыкаются кровельные доски (устар.).

139

Лёгкий и хмельной напиток из проса, гречихи, ячменя, распространённый главным образом в Крыму и на Кавказе (перс.).

140

Название различного рода должностных лиц на Руси в XI—XVII вв. (управляющие княжеским или барским хозяйством, судьи низшей инстанции).

141

Василий (Василько), сын великого князя Константина I. После сражения на р. Сити в 1238 году убит татарами. Причислен к лику святых.

142

В древней Руси: помещение при княжеском дворе для пребывания гриди (дружины) или для приёма гостей.

143

Дружинники, воины (устар.).

144

В точку; в десятку, в яблочко (устар.).

145

Действительно, отношения Руси с восточными и южными соседями отнюдь не исчерпывались кровной враждой и взаимными набегами. Русские и половцы торговали друг с другом; русские князья женились на половчанках и отдавали за степных владык своих дочерей. Так, на дочери знаменитого половецкого хана Котяна был женат Мстислав Удатный (Удалой). Кстати, именно Котян и сообщил первым своему зятю о появлении нового грозного врага. Следует отметить, что русские встретились с монголами лишь после того, как к ним обратились за помощью половцы.

146

«В город вели ворота, количество которых зависело от его размеров. Так, в Киеве было пять ворот (врат). Самые торжественные — Золотые. Над ними была сооружена надвратная церковь. Много легенд связано с Золотыми воротами: через них стремился войти в город враг, чтобы продемонстрировать свою победу; через них же въезжали и самые почётные гости» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII—XV вв.

147

Глубокая вырытая в земле яма для пленников, заложников, рабов (тюрк.).

148

Поруб, или подклет — подвальное помещение, каземат, тюрьма.

149

«Выбор места для строительства города диктовался военными соображениями. Крепость обычно располагалась на холме, в некотором отдалении от реки. Но развитие ремесла и торговли требовало и тянуло людей с “горы” в “подол”. Так и делился древний город: на аристократический, более защищённый “детинец” (т. е. центральную часть) и торгово-промышленный подол — менее безопасный, но зато более выгодный и удобный. <...> Почти все города Киевской Руси, в отличие от западноевропейских, имели не каменные, а деревянные укрепления. Вместо выражения “построить город” бытовало “срубить город". Городские стены состояли из могучих деревянных срубов, наполненных землёй и камнем, которые приставлялись один к другому, образуя кольцо укреплений». // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

150

Тихая конская рысь, между шагом и полной рысью (устар.).

151

Надёжные в езде (устар.).

152

Длинная, с широкими рукавами, обычно парчовая одежда дьяконов и дьячков, надеваемая при богослужении, а также нижнее облачение священников и архиереев (греч.).

153

Шмелёв И. Лето Господне.

154

Щёки (устар.).

155

Шмелёв И. Лето Господне.

156

Высокий цилиндрический, с расширением кверху головной убор православных священников, даваемый как знак отличия (греч.).

157

Своеобразные опахала, сделанные из тонких кож или павлиньих перьев; рипидами отгоняют мошек, бабочек и т. н., дабы они не угодили в чашу (греч.).

158

В христианской религии — ангел высшего чина (греч.).

159

Церковные светильники о двух, трёх, семи и двенадцати свечах (греч.).

160

Высокий, с круглым верхом позолоченный и украшенный религиозными эмблемами головной убор высшего духовенства и заслуженных православных священников, надеваемый при полном облачении (греч.).

161

Общее название для высших чинов духовенства православной церкви (епископа, архиепископа, митрополита, патриарха) (греч.).

162

«Жилища рядовых людей Киевской Руси мало чем отличались от построек восточных славян VII-IX вв. Иначе выглядели хоромы знати. Они были просторны, украшались росписями, отличались богатством внутренней отделки, имели деревянную башню-терем (часто не одну). Многочисленные деревянные постройки соединялись галереями, переходами. В X в. созревают условия для появления монументального каменного зодчества. Тогда же города стали иметь мощённые деревом или камнем улицы. Мостовые достигали в ширину в среднем 3-4, а иногда — и 6-7 саженей. Когда мостовая снашивалась, поверх неё настилалась новая. Археологи установили, что на Хороньей улице (Новгород) было 25 настилов, относящихся к X-XV вв. В течение 500 лет улица настилалась 25 раз, т. е. один раз в 20 лет! Для сравнения скажем, что в Париже первые мостовые появились только в XII в., в Лондоне — в XV в.» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

163

Род ядовитых змей, распространённых в южных странах; здесь: злобный, коварный человек (просторен.).

164

«Смерть Романа Галицкого в 1205 г. открыла галицкую землю для вражьих вторжений. В 1206 г. в Галиче утвердились князья из рода Ольговичей — сыновья Игоря Святославича. Но в 1211 г. они были свергнуты и казнены. В 1214 г. Галицко-Волынское княжество было разделено Польшей и Венгрией. По заключённому ими Сепешскому договору Восточная Галиция с Галичем досталась ветрам, Западная с некоторыми Волынскими городами — полякам. Лишь Владимир-Волынский с прилегающими городами удержала для своих сыновей Даниила и Василько вдова Романа Анна. В 1215 г. из Новгорода приехал “просити себе Галича" Мстислав Удалой (Удатный). Источники не позволяют установить, кроется ли за этим выражением летописи попытка военного вторжения в галицкую землю. Возможно, Мстислав просто хотел разобраться в происходивших на юге событиях и рассчитать свои силы. Решительно вмешался он в галицкие дела в 1217-1218 гг. Летопись объясняет действия князя стремлением защитить православную веру от преследований венгерских католиков. Вероятно, это было всё же не столько причиной, сколько поводом. Откликаясь на просьбу польского короля Лешека (кстати, тоже католика!) о помощи против венгров, Мстислав Мстиславич вынашивал поистине грандиозные планы. Изгнав из Галиции венгерского королевича Кальмана, он сам стал галицким князем. Его дочь Анна была выдана за 18-летнего Даниила Романовича, правившего на Волыни. В Киеве и Смоленске сидели на престолах его двоюродные братья. В Новгороде княжил племянник. Таким образом, Ростиславичи овладели почти всей Русью, изолировав Ольговичей в Чернигове и Юрьевичей на северо-востоке. Этим замыслам не суждено было сбыться. В 1219 г. Мстислав рассорился с Лешеком и потерял Галич. Правда, после двух походов он сумел окончательно утвердиться в этом городе в 1221 г., но как раз в это время Ростиславичи лишились Новгорода. И все же их влияние было велико: они контролировали почти всю Южную Русь» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

165

Обезы — племя, обитавшее на Северном Кавказе.

166

Здесь: название шатров и укреплений, полевых станов кочевников; у древних славян вежа — башня, дозорная вышка, форпост; жилище лопарей Кольского полуострова.

167

Товарище — склад товаров.

168

Чингизхан.

169

Калка, ныне Кальчик — приток реки Кальмиус, впадающей в Азовское море.

170

«Монголы жили в войлочных шатрах — юртах. Юрта, поставленная на повозку, называлась кибиткой. Такое передвижное жильё было незаменимо во время дальних кочевий и странствий» //Кацва Л.А., Юршнов А.Л. История России VIII-XV вв.

171

Петух (укр.).

172

Металлическое кольцо, вставленное в чувствительные к боли ноздри быка (разг.).

173

Масть лошади — рыжая с беловатым нависом.

174

Уйгуры — народность, живущая в пределах Северного Китая, а также на территории Средней Азии. Самоназванием уйгуров были их локальные наименования по месту жительства (напр. «кашгарлык»), а также по основному занятию («таранчи» — земледельцы).

175

Язык монголов делится на ряд диалектов: чахарский, харацинский, туметский, ордосский, халхаский и др. Современный монгольский язык сложился на основе халхаского диалекта. Письмо монголов заимствовано от уйгуров в ХII-ХШ вв.; восходит через согдийский к одному из сирийско-арамейских алфавитов.

176

Тот, кто занимается сбором, добыванием мёда диких пчёл; бортничество — примитивное пчеловодство в лесу с дикими пчёлами и простейший уход за ними.

177

Пояс портов, где имеют обыкновение, как и в других швах и складках, скапливаться платяные вши.

178

Бык-производитель.

179

Сурок (татарск.).

180

Предмет, способный, по суеверным представлениям, охранить от разных бедствий, а также заклинание, произносимое с этой целью.

181

Имеется в виду Олег — киевский князь. С 879 г. княжил в Новгороде; ок. 882, умертвив киевских князей Аскольда и Дира, овладел Киевом. Около 907 г. Олег совершил знаменитый поход на Византию, осадил её столицу Царьград (Константинополь) и заставил византийцев подписать договор (в 911 г.), выгодный для Руси в торговом отношении.

182

Древнерусское и византийское название скандинавских викингов, объединявшихся в вооружённые отряды для торговли и разбоя. Нередко варяги оседали на Руси, нанимаясь в княжеские дружины, перенимали славянскую культуру и сливались с местным населением.

183

«История отечественных флагов (знамён) уходит корнями в глубокую древность. О них мы получаем известия уже в “Повести временных лет” — общерусском летописном своде начала XII в., который включил в себя и более ранние сведения о Русском государстве. Знамёна здесь именуются “стягами". Считается, что “стяг” — военное знамя, значок, возносимый на древке (копьё), — мог получить это наименование от “стяганья” — соединения, сбора вокруг себя воинов (“Язык стяг дружину водит”). Согласно летописям, в военных событиях с конца XI в. присутствуют стяги. Однако, исходя из смысла текста, очевидно, что речь идёт о военных соединениях, полках, которые именуются стягами (вспомним, что и в Древнем Риме, и в Византии под названием того или иного знамени выступало воинское соединение). Не случайно словари древнерусского языка кроме “перевода” понятия “стяг” как военного знамени дают ему толкования: “полк”, “строй”, “войско”. “Стояти под стягом” понимается как стоять в боевом порядке, а также находиться в чьём-либо войске, отряде. С XII в. под “стягом” всё чаще имеется в виду именно знамя, а не воинское соединение. В это же время упоминается и ещё одно слово для обозначения воинского знамени — хоругвь, являющееся общеславянским термином» // Дегтярёв А.Я. История российского флага.

184

Остров на Днепре. В середине XVI — начале XVII в. — место пребывания Запорожской Сечи.

185

«Шедевр архитектуры Киевской Руси Софийский собор заложен Ярославом Мудрым в 1037 г. Он был задуман и как главный христианский храм, и как политический центр Киевского государства. Не случайным было и посвящение его святой Софии. Главный храм Константинополя тоже был Софийский. Киев как бы провозглашал своё равенство со столицей Византийской империи...» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

186

Паутина (разг.).

187

Огороженная площадка или крытый двор для скота; задний двор в крестьянских, казачьих хозяйствах (в южных областях России).

188

Длинная охотничья плеть с короткой рукояткой (устар.).

189

Доска, плита с письменами (обычно священными, культовыми).

190

Удача, везение (нем.).

191

Ветхая, рваная одежда.

192

Остро отточенный камыш либо острая костяная палочка, служившие вместо пера.

193

Мен-хун — китайский полководец Сунской империи (Южный Китай). Записки Мен-хуна о монголах и Чингизхане сохранились до настоящего времени.

194

Событие это произошло весной в год Дракона (1220), в месяц Сафар (апрель). В это время Чингизхан, взяв Бухару и Самарканд, готовился к походу в Индию.

195

Чёрный орёл (беркут).

196

Имеются в виду гунны, жившие в Центральной Азии, — воинственный, многочисленный народ, потом ушедший на запад и вторгшийся в V веке в Европу под предводительством Аттилы.

197

В юности Чингизхан провёл три года пленным рабом во враждебном кочевье с тяжёлой колодкой на шее и цепью на ногах.

198

Джучи-хан — старший сын Чингизхана: легенды рассказывают, что он был единственным из всех лиц, окружавших монгольского владыку, кто осмеливался с ним спорить. «Но говорили и то, что отец не доверял своему первенцу и постоянно подозревал его в попытках организовать заговор. Джучи-хан был убит руками подосланных убийц. Во время облавной охоты Джучи погнался за оленем... Хана позже нашли с переломанным, по монгольскому обычаю, хребтом. Таинственные убийцы скрылись и не были обнаружены. Некоторые шептали, что они были подосланы самим Чингизханом» // Ян В. Чингизхан.

199

Джагатай — второй сын Чингизхана; владел южным улусом, в который входили территории бывшего Хорезма и Мавераннагры (название местности между Амударьей и Сырдарьей). Слова «Туркестан» тогда ещё не знали. Хорезм — государство, существовавшее в низовьях Амударьи. В XIII веке Хорезму подчинялась огромная территория от Аральского моря до Персидского залива.

200

В 1225 г. (в год Курицы) Чингизхан оставался в своих родных кочевьях; тогда же был обнародован сборник его поучений и наставлений монгольскому народу «Яса» — «Путь разума и довольства»; к сожалению, от этого уникального сборника сохранились только незначительные отрывки.

201

Монголы были изгнаны из завоёванного ими Китая через 141 год (1368 г.) и разбиты на Куликовом поле через 153 года (1380 г.) после смерти Чингизхана (1227 г.).

202

Три красные стрелы — признак высокого ханского рода.

203

Румиец, руми — грек.

204

Ян В. Чингизхан.

205

Отгородка, или чулан в избе (как правило, возле русской печи) со спуском в подполье, клеть (устар.).

206

Болото, трясина (разг.).

207

То же, что и ухват.

208

На рассвете (устар.).

209

Воин (тюрк.).

210

Так, по образному выражению китайских мудрецов, назывался ряд человеческих грехов: зависть, гордыня, спесь.

211

«Численность русских и половецких войск Плоскиня умышленно преувеличил, чтобы напугать монголов. В действительности их было значительно меньше. Летописи точного подсчёта не дают» // Ян В. Чингизхан.

212

Ясак известен со времён господства татаро-монголов в виде десятинной дани, взимавшейся с покорённых народностей. Уплата ясака служила внешним выражением подданства.

213

Олух (разг.).

214

Ян В. Чингизхан; такие же примечания имеются в записях дневника Чан Чуня «Путешествие на Запад».

215

Инфекционное хроническое заболевание конъюнктивы и роговицы глаза (греч.).

216

«С одной стороны Золотого шатра у золотого прикола стоял белый жеребец по имени “Сэтэр”. У него были огненные глаза и серебристая белая шерсть под чёрной кожей. Он никогда не знал седла, и ни один человек не садился на него. Во время походов Чингизхана — по объяснению шаманов — на этом белоснежном коне ехал невидимый бог войны Сульдэ, покровитель войска монголов, и вёл их к великим победам» // Ян В. Чингизхан.

217

Древние города казахов; в 1218-1220 гг. они были завоёваны и разграблены татаро-монголами. Это завоевание надолго задержало развитие экономики и культуры племён и народностей, населявших Казахстан. В результате нашествия монголов среди других разгромленных культурных центров был уничтожен город Отрар, а вместе с ним сожжена ценная библиотека.

218

Монгольская летопись «Алтай Тобчи».

219

Ханства и княжества (монг.).

220

Китайцы (монг.).

221

Великая Китайская стена — крепостная стена в Северном Китае, грандиозный памятник зодчества Древнего Китая. Первые участки Великой Китайской стены были воздвигнуты в IV—III вв. до н. э. После объединения Китая в 221 г. до н. э. император Цинь Ши-хуанди приказал воздвигнуть сплошную стену с тем, чтобы прикрыть северо-западные границы империи от бесконечных нападений кочевых народов и обеспечить безопасность караванного пути на запад. Длина Великой Китайской стены точно не установлена. По одним предположениям, длина её — 4000 км, по другим, превышает 5000 км. Высота её — 6,6 м (на равнинных участках свыше 10 м), ширина — 6,5 м. Через каждые несколько сот метров на Великой Китайской стене располагались сторожевые башни, а у главных горных проходов — крепости.

222

Коренной улус — главный из уделов, на которые делилась необъятная империя Чингизхана. В этот удел (улус) татаро-монгольской Орды входили исключительно чисто монгольские кочевья.

223

В малых пятнах (светлых или тёмных).

224

Шашни (разг.).

225

Парус (устар.).

226

Ветер.

227

Май; распространённое название этого весеннего месяца у древних славян.

228

Дерево, вывороченное с комлем (корнем) (разг.).

229

«Как видим, то был рядовой тактический ход в монгольской орде. О чём это говорит? О подлости? О безнравственности варварского средневековья? Не будем торопиться. Разные эпохи, разные стадии общественного развития порождали и разные, нередко противоречивые нравственные критерии. Так, христианский летописец XII в. знал, что нападать врасплох бесчестно, плохо. Поэтому он даже князю-язычнику, жившему в X в., вкладывал в уста знаменитое “иду на вы! ”. А монгольский полководец, не ведавший, да и не желавший знать западноевропейских понятий о рыцарской чести, искренне полагал, что противника надо обмануть любым путём. Это, с его точки зрения, способствовало победе, было выгодно, а потому — хорошо!» //Кацва Л.А.., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

230

Род большой мотыги, употребляемой на Востоке вместо лопаты для вскапывания земли (тюрк.).

231

До встречи! Вперёд! (монг.).

232

Игорь Святославич (1151-1202) — князь Новгород-Северский (с 1178) и Черниговский (с 1198), легендарный герой «Слова о полку Игореве». В 1183 г. совершил удачный поход против половцев. Во время похода 1185 г. половцы разбили войско Игоря. Князь, раненный в руку, вместе с сыном и другими князьями попал в плен, откуда позже бежал.

233

«У многих степных и горских народов широко практиковалось гадание на костях, особенно на бараньей лопатке. Это должна была быть, как правило, лопатка правой ноги, отделённая после варки, и чтобы баран был обязательно собственностью того, кому гадали. Лопатку ставили против света, и знахарь (шаман) внимательно изучат проступавшие на её поверхности линии, точки и пр. По этим знакам предсказатели оповещали о самых разных событиях, которые произойдут в будущем, ближайшем или отдалённом: нападение неприятеля, рождение детей, падеж скота, голод или урожай и т. и. Для предсказания частной судьбы гадатели обращали внимание на другие, особые знаки. По ним узнавали, что ждёт хозяина барана: будет ли он счастлив в любви, сын у него родится или дочь, ждёт ли его удача в делах или войне, или ему следует приготовиться для отражения всевозможных напастей» // Казиев Ш.М., Карпеев И.В. Повседневная жизнь горцев Северного Кавказа в XIX веке.

234

Совершение шаманских обрядов, ритуальных, магических таинств (алтайск.).

235

Перемётная сума (тюрк.).

236

Повешенный на шею пояс означал у монголов — «всецело отдать себя на волю Неба».

237

Старинное название восточных породистых верховых лошадей.

238

Паук (разг.).

239

Вперёд! Вперёд! Живо! (мот.)

240

Слуга, конюх, ухаживающий за верховой лошадью, а также слуга, сопровождающий князя (барина) во время охоты: в Русском государстве XVI-XVII вв.: придворный, ведавший царскими верховыми лошадьми и находившийся у царского стремени при торжественных выездах государя (устар.).

241

Выносливость (разг.).

242

Взять его! (монг.).

243

Обработка песни А. Шапиро.

244

Здесь: место, куда после боя свозили на лошадях убитых и раненых во время сечи.

245

Славянское название топора (древ.-рус. секира, сокира; сохранилось в белорусском, украинском и др. языках) — большой боевой топор с лезвием полулунной формы и с небольшим проухом. Наиболее ранняя секира, относящаяся к бронзовому веку, найдена при раскопках на Кавказе и в Средней Азии. «Воины тяжёлой конницы монголов помимо меча, аркана, длинного копья, двух луков — для стрельбы лёгкими и тяжёлыми стрелами, — щита и кинжала имели ещё и боевой топор — секиру» // Каира Л А., Юрганов АЛ. История России VIII-XV вв.

246

Праздничная торжественная речь; у древних греков и римлян — патриотическая речь, в которой восхвалялись подвиги предков, народное могущество и т. д. (греч.).

247

Старинный большой шаровидный сосуд, в котором подавались напитки для разливания по чашам или питья вкруговую; больших размеров общая чаша для питья (устар.).

248

Действительно, «...откликаясь на просьбу польского короля Лешека о помощи против угров (венгров), князь Мстислав Удалой разгромил и изгнал из Галиции венгерского королевича Кальмана, сам став галицким князем. Именно в это время, в 1218 г., его дочь Анна была выдана за 18-летнего Даниила Романовича, правившего на Волыни» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

249

Здесь: лазутчики, разведка (устар.).

250

Здесь: небольшой сторожевой отряд, застава (фр.).

251

Здесь: ляжки (разг.).

252

Ян В. Чингизхан.

253

Один из легендарных полководцев Чингизхана, прославивший своё имя победами в Северном Китае и Центральной Азии.

254

Ботало — род глухой погремушки, колокольца из железного или медного листа, привязываемого к шее пасущихся лошадей, коров (разг.).

255

Пронзительный крик, плач, визг (разг.).

256

Крупный сибирский олень с большими рогами (тюрк.).

257

Золотая монета, имевшая широкое хождение на средневековом Востоке.

258

Помогите! (тюрк.).

259

Крупный ядовитый паук из семейства пауков-волков. Обитает в глубоких, до метра, норах. Распространён в пустынях, полупустынях, горах Средней Азии.

260

Надкопытные суставы ног у животных (разг.).

261

Заострённый шест, кол, обитый железом; отсюда «лезть на рожон» и т.д.

262

Рыжая с проседью.

263

Рукоятки (устар.).

264

Ян В. Чингизхан.

265

Вороной с подпалинами (желтизною на морде и в пахах).

266

Согласно греческому мифу, птицы, гнездящиеся на озере близ г. Стимфал в Аркадии. Своими медными перьями они убивали людей и животных. Геракл, выполняя одно из двенадцати заданий царя Эврисфея, обезвредил их.

267

Загривок (разг.).

268

Бурдюк. На Востоке — мешок из цельной шкуры козы или барана; применяется для хранения жидкости (воды, вина) (тюрк.).

269

Здесь: передняя, обращённая к противнику сторона боевого расположения войск или отдельной войсковой единицы.

270

По религиозным представлениям христианства, место вечных мучений (преимущественно огнём) душ умерших грешников; ад (греч.).

271

Названия полудрагоценных камней.

272

Название нескольких степных и пустынных травянистых или полукустарниковых растений, после созревания отрывающихся от корня и перекатываемых ветром.

273

То же, что и дротик; метательное копьё меньшего веса и длины, чем копьё для рукопашного боя.

274

Здесь: игра, заключающаяся в сбивании «бабкой» — костью надкопытного сустава ноги животных — других таких же костей, расставленных в определённом порядке (устар.).

275

Радость (устар.).

276

Полоса речного потока с наибольшей скоростью течения и глубиной.

277

Средневековый лук бил на расстояние от 400 до 600 метров; со 100 метров пробивал рыцарский доспех.

278

Голодранец, голоштанник (разг.).

279

Атказ по-кипчакски (половецки) — конь-лебедь (тюрк.).

280

Липец — древнеславянское название июля; липень — украинск., лiпень — белорусск.

281

Ян В. Чингизхан.

282

Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

283

Ян В. Чингизхан.

284

Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.

Content

Ярое око

ОТ АВТОРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания