Рита Маргаритова

Все дело в кепке

О вкусах не спорят

Молчание не всегда золото. Особенно если речь идет о чувствах…

Глава первая

«Вы слушаете радио «Best FM» на частоте сто и пять».

Ленка слушала музыку, она ее всегда слушала. А когда не слушала музыку, то слушала тишину. Другие звуки ей категорически не нравились. Особую неприязнь она испытывала к звуку звонящего телефона, который как раз начал надрываться в соседней комнате.

— Лена. — Беря трубку телефона, даже мобильного, она всегда говорила «Лена» — рабочая привычка, выработанная за два года ежеминутного поднимания трубки.

— Я пью, мне плохо, — невпопад ответил голос Машки Поляковой.

— Господи, что ты пьешь? Ты ж не можешь пить, ты — трезвенница-язвенница, предмет для подражания. Ты даже на Новый год ничего не пьешь, кроме морковного сока.

— Говорю же, мне очень плохо, я пью уже третью бутылку.

— Угу, пьет она! Видимо, пиво безалкогольное.

В трубке раздалось что-то среднее между всхлипыванием и пьяной икотой. Ого, пиво точно алкогольное.

— Я больше так не могу, вся моя жизнь — это вялотекущий день сурка. Хочешь, я расскажу тебе, что будет со мной завтра или, лучше, послезавтра, хотя это фактически одно и то же. Я проснусь в десять утра, включу компьютер, проверю почту, и в ней точно будет письмо от мамы и от Мишки и еще куча длинных и нудных писем. Потом я пойду гулять с собакой, вернусь, позавтракаю. Примерно в час дня мне позвонят из издательства — спросят, как обстоят дела с переводом. Меня помучает совесть, ведь дела с переводом не обстоят, а стоят на месте уже дня два. Я буду с легким чувством отвращения переводить очередной любовный роман. Ленка, они все одинаковые, понимаешь! И романы, и авторы! Моя жизнь скучна и банальна. Я хочу все другое! Другую работу, другую квартиру, другую жизнь!

О-па… Ленка с отвисшей челюстью сидела на полу, свалившись со стула от этого душещипательного монолога. Особую душещипательность ему придавало то, что произнесла его Машка, та самая Машка Полякова — совершенная машина из серии роботов-трудоголиков пятого поколения. «Надо срочно связаться с разработчиками и сообщить, что программа сбоит», — ухмыльнулась про себя Ленка. В плане работы и карьеры Машка была ее полным антиподом. Если у Ленки бюджет трещал от кучи хобби, дорогостоящих и не очень, то единственным высокооплачиваемым Машкиным хобби была работа. Ленка не отличалась увлеченностью собственной работой, хотя изредка такие периоды все же случались. Машка же самозабвенно работала с утра до ночи, иногда и ночью, без выходных, искренне возмущаясь: «Почему это вы все в субботу и в воскресенье даже компьютеры не включаете?» Она и в отпуск не ездила — в отпуске ей было скучно.

— Полякова, солнышко, ляг поспи — и все пройдет. И не вздумай прямо сейчас резать себе вены! Если завтра жизнь будет все такой же банальной, то с самого утра, взявшись за руки, пойдем с тобой топиться.

Полякова спать не захотела, мотивируя это тем, что с навязчивой мыслью о никчемности собственной жизни она переспала уже неоднократно, а менее навязчивой мысль не стала.

— Нет, Ленка, ты не понимаешь, я ведь даже знаю, что будет со мной через год! И это ужасно.

— Ну… можно замуж выйти для смеха или в другой город переехать… или найти спонсоров и отправиться в кругосветное путешествие. Ведь все в твоих руках. Ленка уже не могла унять разбушевавшегося воображения.

— Я не хочу замуж! И в другой город не хочу. Я хочу все другое, а того, что ты говоришь, я не хочу, — почти уже ревела Машка.

— Машка, а сходи-ка ты в поход. Это легко и быстро осуществимо и в борьбе с банальностью хорошо помогает, — посоветовала Ленка, вовсе не имея в виду, что в поход надо идти именно с ней.

Оказалось, что именно с ней. Машка возбужденно лопотала что-то похожее на скороговорку. Она вообще всегда говорила быстро и звонко. Ленка тоже говорила быстро, но значительно реже.

— Да, Старикова, ты — гений! Пожалуйста, пойдем в поход прямо завтра. А? Я и Динку с собой возьму. Ей точно понравится в походе. Ой, а куда же мы в поход пойдем?

— Полякова, умолкни хоть на секунду! Хорошо, мы пойдем в поход, но не завтра, а недели через две. В Крым пойдем, там сейчас бархатный сезон — чудесное время. — Ленка старалась говорить медленно и твердо.

Еще сильнее она старалась убедить себя, что ей безумно нравится эта идея — пойти в поход с Машкой, чье общение с природой не заходило дальше пикников, да и то пару раз за всю ее почти тридцатилетнюю жизнь. С Машкой, которая не ест из пластиковой посуды и делает маникюр за сто долларов. С Машкой, которая не выносит чужой мебели и мечтает о собственном доме со всеми удобствами. Да и сама Ленка не многим круче: в походах она, конечно, была… пару раз, и в детстве ходила не в балетную, а в спортивную школу. В общем, если Машка — дитя мегаполиса, то Ленка — дитя пригорода этого же мегаполиса. Идея казалась более чем сомнительной даже после того, как был разработан облегченный вариант похода: доехать до Судака на машине, пройти несколько километров пешком, разбить палатку у моря и жить себе спокойно.

И все же Ленка согласилась. Ведь она все равно пребывала в мучительном состоянии увольнения с горячо любимого места работы из-за горячо нелюбимого начальника и в своем обычном состоянии нежелания работать в принципе. И, как истинная лентяйка, она решила, что лучше лишние две недели мирно лениться под солнышком у моря, чем на новом месте работы чахнуть в офисе за компьютером. Была и еще одна причина, подвигшая ее на участие в такой сомнительной авантюре.

Крым был для Ленки особым местом, самым особым из всех особенных. Мальдивы, мыс Доброй Надежды, Галапагосы тоже были особенными местами — туда она возвращалась, а в Крым никогда. Да и была-то она там всего раз — два года назад с мужчиной своей мечты.

* * *

С Кораблевым Ленка познакомилась на корте еще в «прошлой жизни», что на языке нормального летоисчисления означало четыре года назад. «Вообще-то я Кафельникова подцепить хотела, но подцепился Кораблев. И зовут его даже не Женя, а Илья», — отшучивалась Ленка. Это был первый и последний раз, когда она называла его по имени, далее на всех девичниках он проходил под кодовым названием «мужчина мечты». А что поделать? Вот оно — тлетворное влияние массовой культуры вообще и сериала «Секс в большом городе» в частности.

Они долго ходили кругами, строили друг другу глазки и козьи морды. Специально подгадывали время, чтобы встречаться на тренировках. Здороваться они начали через месяц, еще через месяц Кораблев пригласил Ленку «выпить чего-нибудь в пятницу после работы». А утром в понедельник после тенниса он просто сказал ей: «Тебе не обязательно спешить на работу? Поехали ко мне».

Что так будет, Ленка знала с первой секунды, когда увидела его на корте: он был безумно хорош в синих шортах, белоснежной тенниске и… упс-с, в кроссовках с рваной пяткой. Рваная пятка могла все испортить, если бы Кораблев не был в чудесной синей-пресиней кепочке. А Ленка с детства питала непонятную страсть к мужчинам в кепках, банданах или бейсболках. И конечно, взгляд: глубокий, немного сумасшедший и совершенно непонятный. Кроме кепочек, Ленка любила все непонятное, то, что она не могла видеть насквозь.

И она знала, что Кораблев тоже знал о том, что «у них все получится».

Они вошли в квартиру, которая, вопреки Ленкиным ожиданиям, вовсе не походила на холостяцкую берлогу.

— Снимаешь или…

— Снимаю, — быстро ответил Кораблев. — Я должен тебе сказать еще кое-что…

— Ты женат, что ли? — перебила Ленка, выдавливая из себя защитную улыбку.

— Да ну тебя! Нет, не женат, но был… три раза, и у меня трое детей от разных жен. А, ну и еще мне сорок лет, — на одном дыхании выпалил он.

— Ну и ладно, — ответила Ленка.

Она могла ответить все, что угодно, могла долго кричать и обзываться. Хотя нет, кричать Ленка не умела, а вот сказать что-нибудь колкое и до слез обидное — это ее конек. Но ей не захотелось обижать Кораблева, ее не задели его слова. Кораблев вздохнул с облегчением: он видел много реакций на это свое признание, но чтобы вот так — «Ну и ладно!»…

«Девушка мне нравится все больше», — отметил он про себя. Он всегда называл ее «девушка»: когда думал о ней, когда говорил о ней с друзьями, даже когда разговаривал с ней, он почему-то просто физически не мог произнести ее имя и уж тем более фамилию.

«Поставим тебе плюсик в графе «Честность», — не без радости подумала Ленка. Она сама была излишне честна и прямолинейна, за что регулярно расплачивалась. Но даже жизненный опыт и собственные ошибки не избавляли ее от любви к честности и прямолинейности.

До работы в тот понедельник ни Ленка, ни Кораблев не дошли.

Ленкины отношения с Кораблевым развивались по совершенно банальному сценарию. Звонили они друг другу исключительно для того, чтобы назначить встречу. Встречались они регулярно, но никогда — по выходным. Выходные и праздники Кораблев всегда проводил с детьми. Ленку это только радовало. Мужчины бросают своих детей, а мужчина ее мечты — не бросил! «Будем считать, что он мужчина с большой буквы «эм», — говорила она подругам. Кораблева тоже радовало, что Ленка не ревнует его к детям. Иногда Ленка оставалась у Кораблева ночевать, но в его доме даже не было ее зубной щетки. Он ревностно охранял свою независимость.

Ленка никак не могла взять в толк, почему же ей не наскучили такие отношения через месяц, не наскучили они и через полгода. Может быть, ей никогда не наскучит Кораблев? Может быть, дело в замечательном сексе? Но дело было не только в сексе. Дело было в самом Кораблеве. В нем было что-то, что не могло надоесть, что-то, чего Ленка никак не могла разгадать. Иногда Она даже воображала себе, что мужчина ее мечты — тайный агент. Ей нравились эти фантазии. Ей нравилось, что она не понимает Кораблева. Ей нравилось не понимать, любит ли она его, или это он ее любит. Во взаимную любовь Ленка не очень верила. А то, что они всегда ужинают в одном и том же ресторане, а потом всегда едут домой к Кораблеву по одной и той же дороге, заходят в один и тот же магазин и всегда покупают одно и то же вино, — это почему-то Ленку не напрягало. Хотя раньше одинаковость всегда надоедала ей максимум через три месяца.

Их безоблачные встречи продолжались без малого год.

Глава вторая

Собираться в поход Ленке почему-то было совсем лень, она с ностальгией вспоминала то время, когда в поход собирался Кораблев, а от нее требовалось только молчаливое согласие с его планами. Машке же просто и в голову не приходило, что в поход надо собираться. По ее логике, можно было «в крайнем случае купить все необходимое перед самым отъездом». И им обеим почему-то наивно казалось, что палатка, спальные мешки и прочие полезные вещи появятся сами собой. Как ни странно — или все же странно, но так оно и случилось. Точнее, сначала появилась Люда, а уже потом куча нужных в походе вещей.

Ленка прыгала до потолка и даже выше, когда ей позвонила Полякова и извиняющимся тоном спросила:

— А можно, с нами еще Люда поедет?

— Можно?! Ты еще спрашиваешь! Конечно! («Уф, кажется, жизнь налаживается», — с облегчением вздохнула Старикова.) Только, чур, Люда на заднем сиденье сидит, а то меня там укачивает.

— Ага, я ей так и сказала, что она сзади с Динкой поедет, — воодушевленно сообщила Полякова.

— Вот повезло же Люде! Рядом со слоном ехать.

— Динка не слон, а собака!

— Да, да, я знаю, собака, чуть поменьше слона, с фигурой медведя. — Ленка всегда так называла Машкину собаку, черного двухлетнего ньюфаундленда Дину, — слон или медведь.

Люду Ленка почти не знала, та была Машкиной знакомой по работе. Зато Ленка откуда-то знала, что примерно дважды в год Люда ходит в походы.

«Ура, ура, теперь я не главный ответственный за это дурное мероприятие», — веселилась Ленка. И хотя Ленка с готовностью брала на себя ответственность, с еще большей готовностью и плохо скрываемой радостью она перекладывала эту ответственность на других.

В глазах Ленки Люда хоть и была девушкой неопределенных занятий, зато ее наклонности были определены четко. Клонило ее все больше к Востоку. Она с завидной дотошностью вникла во все тонкости чайной процедуры, освоила систему дыхания йогов и оттачивала технику айкидо.

Именно Люде удалось все же уговорить Полякову собраться перед походом хотя бы один раз и примерить спальный мешок. В этом и был весь фокус: Поляковой, в глаза не видевшей спальников, было заявлено, что их непременно надо мерить.

— Лен, а расскажи мне про наш маршрут: куда мы едем и как потом идем? — с живым интересом спросила Люда. Полякова в это время, полная энтузиазма, примеряла спальные мешки.

— Мы доедем до Судака. Примерно в десяти километрах от него есть чудесное место — мыс Меганом называется. Вот нам туда.

— А как там? Расскажи подробнее, очень интересно, — продолжала расспрашивать Люда с возрастающим интересом. Ей почему-то было все интересно, даже то, что думают и чувствуют другие люди.

И Ленка взахлеб, с горящими глазами рассказывала, что такое для нее Меганом. Она изо всех сил пыталась, но не могла передать словами то ощущение покоя, неземной легкости, которое окутывало Меганом. Воздух там мягче, ветер добрее, а камни — камни как люди, каждый со своим лицом и характером. И людей там случайных не бывает. Каждый, кто отдыхает там, — добрый, уникальный и хороший человек. Других Меганом не принимает. Другим там не нравится.

Машка на секунду оторвалась от увлекательного занятия — поочередного залезания в спальные мешки и катания в них по полу.

— Ты о чем там рассказываешь так увлеченно, Старикова?

— Я рассказываю о месте, куда мы, Машка, едем, между прочим, через пару дней.

— Да, собственно, а куда ты ведешь нас, Сусанин? Ты, надеюсь, там не впервые?

Ленка догадывалась, что не имеет смысла рассказывать Поляковой о своих ощущениях от Меганома, о том, что именно там она впервые поняла, что такое нирвана. Зато имеет смысл донести до Машки, что это лучшее место на земле для человека с Машкиными потребностями.

— Мы идем на мыс Меганом. Вдоль берега там тянутся горы, совсем невысокие — метров четыреста максимум, я думаю. Горы почти вплотную к морю подходят. А там, где они хотя бы метров на двадцать-тридцать от моря отходят, дикие каменные пляжи. Очень уютные маленькие бухточки. Надеюсь, в одной из них мы и остановимся.

— И в этих бухточках наверняка не продохнуть от толп народа, — скептически заметила Машка. Полякова не любила скопления людей.

— Нет, Машка, людей там совсем мало. Толстый там не пройдет — все же горы, перевалы. Поэтому все люди на Меганоме красивые, спортивные и стройные — точно такие, как мы. В общем, тебе там понравится. — Ленка и правда не сомневалась, что Поляковой там понравится.

— Мне уже где угодно понравится, лишь бы море и народу не много, — вздохнула Машка. — Слушай, а мыто там пройдем? Идти долго?

— Идти не долго. Думаю, от того места, где мы сможем машину под присмотром оставить, примерно два километра.

Однако Поляковой показалось, что два километра — это ужасно много. А что ожидать от человека, который с собакой гулять ездит на машине?

— Машка, напоминаю тебе, что ты идешь в поход, по-ход. Ты, кажется, собиралась бороться с депрессией и банальностью. А два километра с рюкзаком по легким горам — это как раз то, что доктор прописал. Ну хорошо, прописал не доктор, а я, но я в этих делах специалист экстра-класса.

Ленка действительно специализировалась на борьбе с обыденностью. Всю последнюю пятилетку она жила под девизом «Сделай свою жизнь не банальной!». Именно борясь с банальностью и серостью жизни, она с головой ушла под воду, то есть самозабвенно увлеклась дайвингом. Ленка все делала самозабвенно или не делала вовсе. С такой же самоотдачей и переменным успехом она пачками учила иностранные языки. И конечно же, у нее был целый план, как в один миг изменить собственную жизнь. Пока же она пыталась раскрасить серую жизнь Машки Поляковой.

— Как, говоришь, место называется — Меганом? Так ты туда со своим психом ездила?

— Угу, в том числе и туда, только он уже не псих, — пробурчала Ленка.

— Вылечился, что ли? — съехидничала Машка.

Псих — это второе кодовое название Ильи Кораблева, широко распространенное в кругу Ленкиных подруг, но часто используемое только Машкой.

* * *

Это было в ночь с седьмого на восьмое мая, почти через год после их знакомства. Ленка никогда не помнила даты, но эту не могла забыть. Той злополучной ночью она просмотрела трагикомедию «Я тебя не люблю, пойди прочь» в исполнении мужчины ее мечты.

Она до сих пор не могла понять, что это было: неистовый приступ сумасшествия или талантливая актерская игра. Если второе, то Меньшиков тут и рядом не лежал, а Кораблев имел полное моральное право заявиться в Академию киноискусств и потребовать «Оскар» за лучшую мужскую роль всех времен и народов. Уж слишком по-настоящему все это было.

Он сказал сначала тихо: «Я тебя не люблю, ты мне не нужна». Потом долго что-то кричал про ненужную ему ответственность, про то, что не хочет, чтобы его любили, но и секс без любви ему не нужен. Ленка тоже кричала, срываясь то на хрип, то на слезы. Она никогда до этого не кричала на Кораблева, она вообще никогда не кричала, не хрипела и не плакала на глазах у мужчины.

— Из-за тебя мне стало намного хуже, — вопил Кораблев так, что Ленке становилось страшно, — я уже почти вылечился, но сейчас мне опять плохо! Как я вас, всех женщин, ненавижу!

— Чего ты уже «почти»? — оторопела Ленка.

— Блин, надо было сразу тебе сказать. Я — идиот, больной на голову. Понимаешь? Я — псих, псих с дипломом и справкой! Я уже три года к психиатру хожу. Когда мы с тобой познакомились, все было хорошо, я почти уже выбрался. Но из-за тебя мне опять стало плохо.

— Ну конечно, из-за меня! Ты ведь больше ни с кем не встречался весь этот год! («И зачем я это сказала, я ведь знаю, что ни с кем он не встречался», — упрекнула себя Ленка.)

— Да, представь себе, ни с кем! А сейчас — все, точка, понимаешь? Точка! Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Ленка похолодела, сердце упало куда-то совсем низко. В пятки? Нет, пятки уже забронированы душой для подобных ситуаций.

— Я тебе не верю, — уже спокойно, без слез и истерики сказала она.

— А придется поверить, — ухмыльнулся Кораблев. — Справку показать?

— Нет, спасибо, — отрезала она. — Знаешь, я никуда сейчас не уйду. У меня был порыв одеться и убежать. Но я этого не собираюсь делать, ведь если я убегу сейчас, то это и будет точка. А я не хочу ставить никаких точек. — Ленка говорила совершенно спокойно, и все это уже походило на деловые переговоры.

— Лен, забей на это, пожалуйста.

— Нет, я не буду ни на что забивать. Забивают гвозди в доски, а я никогда не забиваю.

— Разумеется! Ты никогда не забиваешь! А по всей квартире на стенах у тебя, наверное, развешаны плакаты «Никогда не сдавайся», — изобразил из себя ясновидящего Кораблев.

— Нет, ничего у меня не развешано. Я птичек не люблю, а на этих плакатах птичка нарисована.

— На птичек тоже забей. Слушай, давай спать ложиться, поздно уже — домой я тебя не пущу. Я себе на диване постелю, а ты ложись здесь.

— Ты меня, может, и не пустишь домой, но я все-таки пойду.

И все же они легли спать. Слово «спать» тут не совсем уместно — оба весь остаток ночи не спали. У Ленки было странное чувство, будто ничего не происходило, на душе не было никакого камня, как это обычно бывает, и даже сердце не болело. А сердце у Ленки всегда болело в критических ситуациях. Она не хотела, чтобы наступало утро. Но утро наступило. «Кто бы сомневался», — подумала Ленка. Они с Кораблевым одновременно сделали вид, что проснулись.

— Доброе утро, — как ни в чем не бывало, весело сказал Кораблев.

— Доброе, — с сомнением ответила Ленка.

Чуть позже она начала сомневаться уже в другом. Они пили кофе, как они всегда это делали: со взаимными подколами и шутками. «Может, все же померещилось мне — мало ли чего в вино намешать могли, — с надеждой думала она. — Или же вдруг вдобавок к сумасшествию у Кораблева еще и амнезия. Было бы неплохо», — уже смеялась про себя Ленка.

Они вышли из дома, на улице было солнечно и очень холодно.

— А завтра мой любимый праздник, — зачем-то сказала Ленка, когда они уже дошли до места «икс», где обычно прощались.

— И чего такого особенного в Дне Победы? — поинтересовался Кораблев, хотя он никогда не интересовался такими мелочами из Ленкиной жизни.

— Единственный день в году чувствую гордость, что я русская, горжусь буквально до слез. А еще очень песню люблю «День Победы», а ее только девятого мая и крутят. Ну и вообще, генетическая память и тому подобное.

Кораблев ничего не ответил. Надо было прощаться. И они попрощались — он чмокнул ее в губы и ничего не сказал. В этом не было ничего необычного — они всегда прощались молча. Не было ничего необычного и в том, что сразу после прощания у Ленки сильно кольнуло сердце — верный признак того, что «уже пора расстраиваться» и «все плохо».

И она расстроилась. «Надо же, последний раз мне в шестнадцать лет казалось, что жизнь кончена, и на тебе, уже двадцать три, а она опять кончена, — думала Ленка. — А я ведь совсем забыла, что может быть так больно. Эх, пропала во мне мазохистка. Но ведь теперь я точно знаю, что люблю Кораблева! Хоть что-то положительное есть всегда и во всем. Ладно, вот сейчас я немного пострадаю, но потом соберусь и обязательно придумаю, как все вернуть, ведь обязательно должен быть способ, как все исправить, хотя бы один».

У Ленки был свой фирменный рецепт выхода из депрессии и борьбы с чувством безысходности. Сначала надо как следует пострадать в одиночестве — примерно полдня. Потом непременно следовало выйти в люди и раструбить на всю Ивановскую, какое горе приключилось и как ужасна жизнь. «Людотерапия», по Ленкиной теории. «Пусть уж лучше вас немного потошнит, чем я застрелюсь», — оправдывалась она перед подругами, которых и правда временами тошнило от прослушивания в двадцать пятый раз подробностей очередной Ленкиной трагедии. Когда Ленка боролась с несчастной любовью, то никогда не выбивала клин клином и никогда не ставила крест на чувствах в один миг. Она никогда не резала по живому без наркоза, терпеливо и тихо страдала и ждала, пока само рассосется. Ожидание «пока рассосется» обычно сопровождалось многократными и почти всегда безуспешными попытками «немедленно изменить все к лучшему». И хотя жизненный опыт и внутренний голос подсказывали ей, что скорее рассосется, чем что-то изменится, ей всегда было проще «биться головой об стену», пытаясь добиться невозможного, чем сложить лапки и тихо себя жалеть.

Точно так же она намеревалась поступить и в случае с Кораблевым, медленно идя на работу и почти уже не сдерживая слез.

Мириться с обстоятельствами, если их нельзя изменить, Ленка научилась намного позже.

Глава третья

И вот поход начался. «Нет, все же наши люди в булочную на такси не ездят, — смеялась над собой Ленка, ожидая такси, которое опаздывало уже на час. — Почему нельзя было доехать до Машкиного дома на метро? Ну почему?! И как мне пришла в голову идея начать поход с такси! И уж не знак ли это, что не надо мне никуда ехать?»

Ленка была слегка помешана на вещих снах и знаках судьбы, видя их буквально во всем. Это «буквально все», как правило, оказывалось простым совпадением. Хотя именно эти совпадения и мнимые знаки привели Ленку в Крым в первый раз. Как же это случилось? А вот как…

* * *

— Илья, привет. — От неожиданности Ленка больше ничего не могла из себя выдавить, почти сбив с ног бывшего мужчину своей мечты на самой оживленной улице Москвы, да еще и в самое странное время — в полдень рабочего дня.

— О, здорово! А ты что тут делаешь? — так же, как и Ленка, оторопел Кораблев.

Они оба проглотили языки — даже стандартных «хорошо выглядишь» и «созвонимся» не последовало.

Когда через три дня они так же неожиданно встретились в «Седьмом континенте» на окраине города, потеря дара речи усугубилась. Словарный запас исчерпался на третьей минуте, язык жестов — на четвертой. «Интересно, что хочет мне сказать судьба? Ведь мы не виделись с ним около года», — рассуждала Ленка. Судьба в тот момент ничего не ответила, но организовала им еще одну встречу, и с третьей попытки ей удалось свести этих двоих дольше, чем на три минуты. Со стороны это выглядело как настоящее свидание: они шли, чуть ли не за руки держась, по Ботаническому саду, разглядывая деревья и смеясь. Кораблев поведал Ленке, что вскоре собирается в Крым: пройтись по горам, вдоль побережья — в общем, в поход. Как бы между прочим сообщил, что идет один, и поинтересовался, любит ли Ленка ходить. Ходить Ленка любила, а еще она, кажется, до сих пор любила Кораблева.

Целый день пробродив, они расстались, как и всегда расставались, — молча. А через два дня Ленка сделала то, чего не делала уже целую вечность, — позвонила Кораблеву.

— Возьми меня с собой в поход, а? — выпалила Ленка на одном дыхании. Она безумно хотела пойти в поход с мужчиной своей мечты! Собственно, в фантазиях двух последних дней она туда уже сходила, и ей понравилось. Она не боялась отказа, она была в нем уверена на сто процентов. «Просто надо убедиться и не мечтать понапрасну», — успокаивала она себя.

— Хорошо, пойдем, — ответил Кораблев с такой готовностью, будто давно уже ждал этого вопроса. — Надо встретиться, все обсудить.

«Хорошо, пойдем» — так просто! Ленка не поверила своим ушам, но переспросить не решилась. Она места себе не находила от счастья, которое буквально распирало ее изнутри, заставляло бежать на улицу, улыбаться незнакомым людям. «Я уже забыла, как приятно просыпаться счастливой», — радовалась она по утрам, улыбаясь своему отражению в зеркале. Но, как известно, буйная радость вкупе с безудержным восторгом отнимает массу сил. Через несколько дней Ленка устала непрерывно радоваться и вернулась к анализу знаков судьбы. «Теперь ясно, зачем судьба сводила нас, — чтобы отправить в поход. А вот зачем она решила нас туда отправить?»

На этом воспоминании ее прервал телефонный звонок.

* * *

«Такси подано, не прошло и года». Зато прошло уже полтора часа.

Выбившись из запланированного графика, серебристый «ситроен» с тремя девушками и собакой на борту ровно в полдень выехал из Москвы.

С тихой истерикой вспоминая свой опыт дальних переездов и перелетов, Ленка, мягко говоря, опасалась предстоящей дороги общей протяженностью тысяча шестьсот километров плюс непредсказуемая российско-украинская граница. И очень зря опасалась! Дорога была чудесной. Все, включая собаку, буйно радовались тому, что «а дороги-то в России хорошие!». Средняя скорость их передвижения редко опускалась ниже ста километров. «Это гордость за российские дороги меня так окрыляет», — смеялась Машка, и никого особенно не удивило, когда буквально через шестьдесят километров пути им помахал полосатой палочкой доблестный гаишник. Сто рублей — и путь продолжается.

— Машка, а как ты им деньги предлагаешь? Тебе, вообще, не противно взятки давать? — Ленку начинало мучить чувство гражданской ответственности.

— «Как, как» — совершенно обычно, по обстоятельствам. И я не взятки им даю, я за свой комфорт плачу. Я ведь даже и не знаю, как и где надо по правилам платить штрафы.

— Но ведь ты нарушала не их личные правила, — не унималась Ленка, — а правила, установленные государством.

— Да какая разница, все равно государство деньги не на то тратит, а гаишник, может, подарок ребенку купит на эту сотню, — вступилась за права гаишников на «хлеб насущный» Люда.

— В общем, мне все равно, кому я плачу. Главное, чтобы все было быстро, — резюмировала Машка.

— Не знаю, есть в этом что-то глубоко неправильное, — вздохнула Ленка.

— Ага, ты у нас известный борец за права государства и «вообще», — возмутилась Машка. — А где логика в этом и рациональность? Ты же даже диски пиратские не покупаешь, хотя это дешевле и удобнее, чем лицензионные.

— Да, не покупаю, — с гордостью ответила Ленка. Она была принципиальна в своей беспринципности, поэтому особенно дорожила теми немногими принципами, которые все же не нарушала. Среди них было и «никогда не покупай пиратскую продукцию, уважай авторские права».

Поехали дальше, не сбавляя скорость. Как результат, с милыми гаишниками приходилось периодически общаться, и когда накопленная цена приятного общения достигла восьмисот рублей, Машка решила: «Баста! Соблюдаем скоростной режим». Остальные с готовностью поддержали ее в столь благородном решении. Это оказалось даже забавным — следить за знаками, резко снижать скорость и поражать гаишников своей законопослушностью, при этом тихо злорадствуя.

Через полдня пути очень захотелось есть, а найти на трассе Москва — Белгород ни ресторана с официантами в «белых рубашечках», ни даже «Макдоналдса» не удалось. Поэтому Машке пришлось практически переступить через себя и отобедать в придорожной кафешке, которая прошла строгий отбор: не пластиковые столики, многоразовая посуда, нет мужиков в маечках. И все же Машка была неумолима — кафешка получила твердый «неуд». Ленке с Людовиком (так все звали Люду) понравилось — вкусно и дешево, официантки милые. А мухи и пыль на столах — ну так, а что вы хотели, сударыня, в пяти метрах от трассы, где до ближайшего города по сто километров в любую сторону.

К границе подъехали ровно в полночь. Никакой шестичасовой очереди, которой так пугали на всех автомобильных интернет-форумах, не было. И хотя украинские пограничники работают еще медленнее, чем просто не спеша, на переход границы ушло не больше часа. Все подивились чувству юмора украинских пограничников, пограничники тоже подивились, когда на фразу: «Средство самообороны, я вижу, взяли» — Машка бойко ответила: «Ага, у нас топор в багажнике». — «Вообще-то я про собаку», — ошарашенно ответил пограничник.

— Вот мы и за границей! — объявила Ленка.

За границей было темно и страшно. Освещения на трассе резко поубавилось, как поубавилось и указателей. Их будто не было вовсе. Потом, правда, выяснилось, что указатели все же имеются в должном объеме, только висят они либо уже за поворотом, либо старательно замаскированы деревьями. Благодаря этому украинскому приколу девушки и собака посетили славный город Харьков, который должны были объехать стороной. Харьков им понравился! Настолько понравился, что они проехали по центральной улице туда-сюда три раза. Проехали бы и четвертый, если бы не доброжелательный мальчик-харьковчанин, который в буквальном смысле слова вывел их из этого Бермудского треугольника.

— Эх… ма-а-альчик, — демонстративно вздохнула Ленка, когда «ситроен» вернулся на заданный курс.

— Ты ж не любишь мальчиков, а предпочитаешь дядечек предпенсионного возраста, — съязвила Машка.

— Это из ленкомовской «Женитьбы Фигаро», Машка, — с сожалением о том, что никто «не понял и не оценил», вздохнула Ленка.

Украинская ночь становилась все темнее и страшнее. Усталость и сон накатывали, девчонки становились злыми, раздражаясь друг на друга и завидуя собаке Динке, которая мирно сопела и храпела на заднем сиденье. По счастью, в багажнике были обнаружены запасы противоядия против «сна и нытья». Может, «Red Bull» и не окрыляет, но точно поднимает настроение, отгоняет сон и вдыхает второе дыхание. Выпив по баночке, девчонки окончательно развеселились и поехали практически с песнями и плясками. При этом твердо решив «не кормить чужих гаишников», сдержали слово. «Тем более они не гаишники, а «даишники». И вообще, их вроде как упразднили», — заметила Люда.

На рассвете предательский сон все же почти вырубил Ленку. К жизни ее вернули несмолкающая трескотня Машки и удар чем-то легким по голове. После этого Ленка решила вернуть к жизни Люду, которая мирно спала на заднем сиденье в обнимку с мягкой Динкой. Способ был выбран более человечный, чем удар по голове: Ленка просто заговорила с Людой. Та проснулась на удивление быстро. «Может, так принято на Востоке», — подумала Ленка. Ленка, вывернув шею на сто восемьдесят градусов, начала расспрашивать Люду про восточную культуру, традицию чаепития и айкидо, про все то, что так интересовало Люду. Ленку это не интересовало ни капли, но ее интересовал сам процесс задавания вопросов человеку про то, что он любит больше всего.

Чтобы взбодриться утром, кто-то пьет кофе, кто-то делает зарядку, кто-то спит до обеда и бодрится уже днем. А у Машки был другой способ: она выбирала что-то, что ей не нравится, и начинала на это что-то изо всех сил злиться. Этим утром Полякова решила позлиться на «засорение великого и могучего русского языка». Она была лингвистом по образованию и яростным борцом за чистоту русского языка по призванию. Ленка зачем-то взялась ей возражать, хотя с самого начала было ясно, что дело это гиблое.

— Нет, Ленка, ну как вы с Людой разговариваете? — заводилась Машка. — У вас в речи сплошные «прикольно», «круто» и «зашибись».

— Ну и что в этом плохого?

— Как — что? Это же слова-паразиты!

— Слова-паразиты — это «вот», «типа» и «как бы», — вздохнув, начала отстаивать свое право на свободу лингвистического самовыражения Ленка. — Эти слова, как ты заметила, я не употребляю. А слово «прикольно» несет совершенно конкретную смысловую нагрузку. Ты ее, видимо, просто не понимаешь.

— Да, не понимаю и понимать не хочу, — не на шутку разбушевалась Полякова.

— А еще я иногда говорю «ехать на метре» и «ходить в пальте», — не унималась Ленка.

— Нашла чем хвастаться! Я вообще не понимаю, как тебя только в этой газете держат с таким русским языком!

— Во-первых, не газета, а журнал. Во-вторых, ты что, Полякова, и правда думаешь, что пишу я так же, как говорю?

— Боюсь, что примерно так ты и пишешь, — раздраженно ответила Машка.

— Представь себе, Машка, по-другому! Более того, с разными людьми я по-разному разговариваю.

— Не очень верится, — продолжала подстрекать Машка.

— Ну, если бы ты почитала мои тексты, то поверилось бы. Правда, Машка, почитай. Кстати, некоторые находят их гениальными. — Сама Ленка тексты свои гениальными не считала, но такое лестное мнение редакторов и читателей ее забавляло.

— Не, Ленка, не буду я ваш журнал читать, он же про политику. Я политикой не интересуюсь, меня это не касается.

— Ну да, Шерлока Холмса тоже не касалось, что земля круглая, но есть в этом какая-то ограниченность, — вздохнула Ленка.

Люда признавала Машкин авторитет, особенно в деле лингвистики, поэтому сначала молчала, а потом еще долго напрягалась изо всех сил, чтобы следить за языком. Ни Машка, ни Ленка никаких авторитетов не признавали. Поэтому они бы, наверное, так и спорили и вызвали бы друг друга на дуэль, если бы не появились так знакомые Ленке пейзажи. Машина подъезжала к Судаку.

У Ленки в животе начали летать бабочки. Она выпрямилась по стойке «смирно» на переднем сиденье — чтобы видеть дальше.

— Старикова, сядь нормально! — скомандовала Машка. — Ты мне боковое зеркало загораживаешь, ничего не вижу, что сзади творится.

— Зачем тебе смотреть назад? Мы же вперед едем, — пошутила Ленка.

Полякова шутку не оценила и продолжала что-то бубнить про то, что «пешеход никогда не поймет водителя, и наоборот».

Глава четвертая

— Ура, мы приехали! — радостно объявила Ленка.

Все, включая собаку, дружно кинулись восхвалять Машку. Ведь редкий мужик долетит до середины… то есть сможет в одиночку вести машину ровно сутки без сна и отдыха. А Машка смогла!

Место, где можно было оставить машину, не слишком опасаясь за ее сохранность, нашлось быстро. Держатели «едальни» на общественном пляже с удовольствием согласились за ней присмотреть за каких-то пять долларов в сутки. Дело оставалось за малым: распихать вещи по трем рюкзакам, перелезть через два перевала и найти место для стоянки. По Ленкиным прикидкам и прогнозам, на все про все должно было уйти не больше трех часов. И хотя сутки они не спали и почти ничего не ели, настроение у всех было отличное, особенно в предвкушении того, что «уже через три часа мы будем купаться в море».

Однако первые трудности начались неожиданно рано. Поскольку вещи в поход собирались по логике автомобилиста, то есть были просто свалены в багажник со словами: «А, на месте разберемся», нести их по логике перехода оказалось совершенно невозможно. Сначала они не хотели помещаться в трех рюкзаках, а когда примерно половина из них туда все же влезла, нести такой рюкзак могла только Люда, Ленка могла разве что чуть-чуть оторвать его от земли, а Машка даже смотреть на него боялась.

— Надо было лучше рюкзаки заранее мерить, а не спальные мешки, — зло шутила Ленка. Приятные предвкушения постепенно превращались в неприятные предчувствия.

В результате вдумчивого перекладывания вещей с места на место примерно половина из них была признана ненужной и оставлена в машине. Остальные были кое-как распиханы по рюкзакам.

— Пойдемте уж скорее, — мучилась нетерпением Ленка.

И они пошли.

Машка очень быстро начала искренне удивляться, почему это рюкзак давит на плечи и вообще мешает идти. Ленка с Людой удивлялись, как можно этому удивляться. Однако очень скоро они, что называется, «пришли». На первом же месте, где тропинка более или менее близко подошла к обрыву, Машка испугалась и заявила, что ни она, ни тем более Дина по этой дороге-убийце не сделают больше и шагу.

— Ленка, куда ты нас привела?! Тут же опасно! Ты что, не подумала, что собака тут не пройдет? — Машка и злилась, и расстраивалась одновременно.

Ленка растерялась. Она действительно не подумала, что на Меганоме может быть опасно. Она была тут с мужчиной своей мечты, с мужчиной, который всегда знал, что и как надо делать, с мужчиной, рядом с которым Ленка не боялась ничего и ничто не казалось ей опасным. Она постаралась перевоплотиться и посмотреть на крутую тропинку, тянущуюся вдоль обрыва, глазами одинокой девушки, которая первый раз попала в горы чуть выше Воробьевых. «Ну… может, страшно слегка, но уж точно не смертельно опасно», — подумала Ленка.

— Машка, прости, но мне правда не кажется это опасным. Давай пойдем дальше, а? — робко предложила Ленка.

— Старикова, ты дура совсем? — Машка возмущалась уже не на шутку. — Ты что, не понимаешь, что собака тут не пройдет? Ты не понимаешь, что если с Диной что-нибудь случится, то я тебя сама с этой горы вниз сброшу?

— Угу, если догонишь, — недовольно ответила Ленка. Хотя после истеричных воплей Поляковой и взглядов на перевал ей уже самой начало казаться, что «медведь тут не пройдет».

— И вообще мне тут уже не нравится, — не унималась Машка. — Куда ты нас привела, тут же одни горы?

— Послушай, куда обещала, туда и привела, — с раздражением ответила Ленка. — Про горы я тебя предупреждала, даже их высоту преувеличивала на всякий случай. — Ленка уже нарисовала себе нерадужную картину их постыдного возвращения в Москву. После глобальной ссоры, разумеется.

— Давайте сделаем так. — В дело вмешалась миротворец Люда. — Ты, Машка, останешься с Диной где-нибудь тут, где еще нет крутых гор, а мы с Ленкой попробуем найти путь попроще.

Поскольку других вариантов все равно не было, так и поступили: бросили Машку с Диной на маленьком диком пляжике. Пляжик был жутко грязный, совсем недавно его жителями были люди-свиньи, после которых остались бутылки, пластиковые пакеты и куча другого противного мусора. Почему-то бросить вместе с Машкой рюкзаки Люда с Ленкой не догадались — уж больно им хотелось поскорее разбить лагерь. Так и пошли они искать дорогу полегче — с почти неподъемными рюкзаками.

Решено было залезть в гору подальше от обрыва и, пройдя поверху, поискать легкий спуск непосредственно к месту предполагаемой стоянки. Залезть-то в гору они залезли. Подъем был крутой и тяжелый, но совершенно безопасный. А вот так же легко слезть не получилось.

Дойдя по ровной поверхности горы до места, где пора было спускаться к морю, девчонки в ужасе обнаружили, что никакого более или менее приемлемого спуска нет и в помине.

Выбор был невелик: либо возвращаться обратно, либо спускаться где-то поблизости. Выбрали второй вариант — уж больно манила к себе такая близкая и такая далекая гладь моря. Спуск был чем-то вроде русла зимних рек. Нормальный походник никогда не стал бы тут спускаться, но Людовик с Ленкой были походниками совершенно ненормальными.

— Спускаемся здесь? — неуверенно спросила Люда.

— Да, здесь, — уверенно ответила Ленка, хотя в душе такой уверенности не ощущала. — Как думаешь, сколько метров нам спускаться?

— Не знаю, трудно сказать. Может, восемьсот, а может, четыреста. — Почему-то Люда редко говорила определенно.

— Наверное, все же четыреста или еще меньше, хотя при данных обстоятельствах этого более чем достаточно, — сделала заключение Ленка. — Полезли уж, а то скоро темнеть начнет.

Люда хоть и говорила неопределенно и неуверенно, зато смело и уверенно начала спускаться вниз. Людовик была ведущей, и поначалу все было хорошо, камни выскакивали из-под ног, ветки и колючки царапали кожу, рюкзак мешал держать равновесие, но Ленку грело иллюзорное чувство безопасности. «Ведь если Людовик слезает и молчит, значит, и я могу, значит, это совсем не страшно». Но было очень страшно! Еще страшнее стало, когда Ленка наконец поняла, что Люда вовсе не знает, куда лезет, совсем не уверена, спустятся ли они живыми.

— Куда теперь? — испуганно закричала Ленка, заметив, что Люда остановилась в полной нерешительности. — Ты учти, умирать мне еще рано. Я предсмертных писем никому не написала, и вообще, я еще не стала инструктором по дайвингу. — Пока Ленка была в силах шутить.

— Не знаю я, куда теперь, зря мы тут вообще стали спускаться. Кажется, тут все намеки на тропу обрываются, — так же испуганно ответила Люда.

— Ну как же ты не знаешь? Почему не знаешь?! Пожалуйста, придумай что-нибудь! — Теперь Ленку начинала накрывать паника, ее больное воображение рисовало красочные и ужасные картины падения: сломанные руки, ноги и обязательно шея. «Нет, нет, перестань думать об этом! — молча кричала она на себя. — Ты же знаешь, мысль материальна. Быстро представь себе, что мы благополучно спустились вниз!» Но представить хоть что-либо более или менее не кровавое никак не получалось. Ей безумно хотелось, чтобы рядом был Кораблев, а не Люда. Кораблев, который боялся высоты до потемнения в глазах, но всегда знал, куда делать следующий шаг. «Кажется, у меня паника. Срочно надо что-то делать! Так, остановились, не спешим, дышим глубоко, полной грудью, думаем». Это был стандартный Ленкин прием против приступов паники, злости и прочих отрицательных и опасных для жизни эмоций. Прием этот был усвоен после прочтения «тупой американской книги» — учебного курса дайвера открытой воды. Выходит, что иногда тупое американское повторение единственной мысли пять раз на одной странице очень полезно. По крайней мере, у Ленки всегда срабатывал условный рефлекс на кризисные ситуации: «Остановись, подыши…» — и далее по инструкции.

Паника отступила, тело обмякло, зато перестало дрожать. Начался приступ громкой контролируемой истерики. Девчонки слезно смеялись, шутили: «А не пора ли звонить спасателям?» Может, было и пора, но телефоны все равно сеть не ловили.

— Зато теперь мы в полной мере понимаем, что чувствуют кошки, которые на дерево залезли, а слезть с него без помощи уже не могут. — Как обычно, когда хуже уже быть не могло, Ленка начинала искать плюсы в своем положении.

Когда тело перестало быть предательски мягким, поползли дальше, местами на пятой точке, местами с полузакрытыми от страха глазами. Так, молясь и матерясь, они спустились с гор!!!

Машка бродила одна по берегу моря: туда-сюда, сюда-туда — и так сто тысяч раз. Она уже пять раз искупалась и позагорала вдоволь. Машка даже успела сделать то, чего от нее никто никогда не мог ожидать: пособирала мусор вдоль берега. Ей было скучно до смерти, а девчонки никак не шли. Когда же они наконец пришли, Полякова не могла не высказать недовольства:

— Ну и где вы ходили? Позвонить нельзя было?

— Маша, я тебя прошу, не надо сейчас ныть, ворчать или злиться, — очень медленно сказала Ленка. Она никогда не говорила медленно и никогда не называла Полякову Машей. Всегда Машкой. Поэтому Машка испугалась и решила, что все свое недовольство она выскажет утром.

— Давайте спать ложиться, — устало сказала Люда.

Все устали просто жутко — до полусмерти. Ни ужинать, ни тем более чистить зубы уже не хотелось. Легли спать голодные и злые.

Глава пятая

Когда Машка проснулась утром, ей почему-то уже не хотелось злиться и ворчать.

— Ну что, выпьем чаю и попробуем еще раз перевал одолеть? — голосом, переполненным оптимизма, предложила Люда.

— Так вы вчера дорогу-то другую нашли? — спросила Машка.

— Дорогу мы нашли, только ты по ней не пройдешь… да и мы по ней больше не пойдем, — помедлив, сказала Ленка.

— Давай попробуем по этой же дороге. Мне почему-то кажется, что сегодня у нас все получится! — Оптимизма в Людином голосе было еще больше.

Но вчерашняя история повторилась точь-в-точь. Ровно на том же самом месте Машка испугалась, собака удивилась, Люда неуверенно стала пытаться что-то придумать.

Ленка села на камень, она первый раз в жизни жалела о сделанном. «Нет, никогда не ходите в поход с человеком, который никогда не был в походе», — мысленно советовала она неизвестно кому. В глаза светило солнце, и Ленка их закрыла, закрыла еще и от неимоверной усталости. Ее здоровый пессимизм шептал ей в оба уха, что «медведь тут не пройдет». Ей захотелось закрыть и уши, поскольку кроме своего здорового пессимизма она слышала полный больного оптимизма голос Люды: «Машка, ну давай попробуем еще разок. Ну не бойся ты так за Дину, она же собака, инстинкт не даст ей с горы свалиться».

«Достало все, — подумала Ленка и ушла в себя еще глубже. — Ну почему, ну почему же здесь и сейчас нет Кораблева? Он бы наверняка что-нибудь придумал». На всякий случай Ленка оглянулась по сторонам в робкой надежде увидеть Кораблева. Не увидела. «Нет, не верю я сегодня в чудеса», — искренне расстроилась она. Прошло еще минут десять. Ленка все так же сидела на камне, Люда проявляла чудеса оптимизма, Машка — чудеса упрямства и страх. Собака чудес не проявляла — она улеглась рядом с Ленкой и от жары тяжело дышала.

— Пойдем обратно, а то я сейчас сама со скалы сброшусь вместо Дины, — обреченно пошутила Ленка, вставая.

По мере вставания у нее округлялись глаза и подкашивались коленки. «Или верю я сегодня в чудеса?» По узкой горной тропинке прямо к ним шел Илья Кораблев с девушкой или… «Его точная копия, но все равно с девушкой», — усомнилась Ленка. Несмотря на шок и дрожащие коленки, Ленка проявила высший класс в подмигиваниях и подмаргиваниях, всем своим видом давая понять Машке, что «только не надо выдавать сейчас фразу: «А мы с вами где-то встречались, молодой человек».

— Ой, какой красивый медвежонок! — громко умилилась спутница Кораблева.

«Ничего девочка, красивая и вроде добрая, — отметила Ленка. — Кажется, я видела ее во сне».

— Это собака, — насупилась Машка. Она всегда раздражалась типовым реакциям на Дину: ой, какой медведь, как же ей не жарко, сколько же она ест.

Всем своим видом Машка демонстрировала: «Фу, какая противная девица. Они с этим психом друг друга стоят». Машка слегка недолюбливала Кораблева, искренне считая его не совсем нормальным. Да и Ленка рядом с Кораблевым казалась ей странной. «Может, все же сообщить, что мы явно где-то встречались, — просыпалась в Машке вредина. — Ладно, не буду, а то Старикова еще правда со скалы бросится или меня сбросит, что более вероятно».

— Девушки, добрый день, — решил вступить в беседу Кораблев, немного отойдя от первого шока неожиданной встречи.

«Хм, голос дрожит — надеюсь, это только я слышу», — подумала Ленка. Слышала это действительно только она — своим «наметанным» ухом.

— А где же вы остановились с такой большой красивой собакой? — Он не умел ходить вокруг да около, если его действительно что-то интересовало.

— Мы с этой большой красивой собакой нигде еще не остановились, мы ее через перевал перевести не можем. Суворов через Альпы перешел, а мы через этот плевый перевал не перешли. — Ленка решила, что будет безопаснее, если на все вопросы будет отвечать она.

Но Машка не могла допустить своего неучастия в разговоре.

— А вы где остановились? — спросила она Кораблева с явным ударением на «вы».

— Мы в самой последней бухте, у маяка, — гордо ответила девица. — Илюш, а давай поможем девушкам собаку перевести, смотри, какая она забавная! Ведь наверняка есть какой-нибудь способ.

«Фу-у-у — «Илюша»! Как можно называть Кораблева Илюшей!» — одновременно скорчили рожи Машка с Ленкой.

— Юль, ты иди, наверное, к палатке — чего тебе на солнце-то торчать. А я попробую что-нибудь придумать. Ты же дойдешь, а?

Юля не сомневалась в том, что дойдет одна. Зато сомневалась, можно ли оставлять Кораблева с девушками без присмотра. Взвесив все за и против, она решила, что можно, чмокнула Кораблева в щечку и бодро зашагала по тропинке.

— Ты чего тут делаешь? — зашипел Кораблев на Ленку. И все же в его шипении было больше приятного удивления, чем недовольства. — Ты же обещала, что ни с кем и никогда сюда не приедешь.

— Я не обещала, а высказывала предположение, — заметила Ленка. — И, если тебя это утешит, знай, еще пять минут назад я жалела, что приперлась сюда без тебя.

— Будем считать, что утешило. Почему ты мне не сказала, что едешь в Крым?

— А ты почему мне не сказал?

— Я тебе никогда про отпуск не докладываю, а вот ты обычно заранее хвастаться начинаешь.

— Так тут не было никакого «заранее», спонтанно все получилось.

— Э-э-э, — встряла Машка, — а можно уже сделать вид, что мы немного слегка знакомы?

— Уже можно, — хором ответили Ленка с Кораблевым, с облегчением глядя вслед уходящей Юле.

— Привет, Илья! Здорово, что мы встретились!

— Привет. Да, я от радости чуть с горы в море не упал только что. Ладно, порадовались — теперь давайте вас на Меганом переправим как-нибудь.

— А как вы это сделать хотите? — робко поинтересовалась Люда. Она никогда не видела Кораблева, хотя ей казалось, что знает она его всю жизнь.

— На «вы» не стоит, меня Илья зовут. — Кораблева передергивало, когда к нему обращались на «вы», особенно когда обращалась девушка моложе его лет на двадцать.

— Хорошо, будем на «ты». Меня Люда зовут.

— Вот и познакомились. Вы сидите пока здесь, только лучше в тень отойти. А я сбегаю на общественный пляж, узнаю насчет лодочки. Думаю, проще всего будет вас по воде транспортировать.

— Интересно, почему нам самим не пришло это в голову? — почти хором сказали все трое.

Кораблев улыбнулся, но ничего не ответил, хотя явно успел подумать несколько гадостей про женские мозги.

«Все же мужчина в походе просто необходим», — думали Машка с Людой. «Мужчина моей мечты просто незаменим в походах», — думала Ленка.

Кораблев вернулся через пару часов и сообщил, что «водное такси подано».

Еще через полчаса вся компания, включая собаку, оплывала на моторном катере бухточки, выбирая место для стоянки.

— Извините, что не приглашаю вас в нашу с Юлей бухту. Думаю, это не совсем умеет…

— А мы и сами не хотим рядом с вами останавливаться, — перебила Ленка Кораблева, — мне, например, вот эта бухточка нравится.

Бухточка и правда была чудесной! Довольно большая, по меркам Меганома, с практически ровным, будто специально насыпанным, каменным пляжем. С двух краев бухты стояли громадные каменные глыбы, в тени которых можно было очень уютно пережидать жару. И, что порадовало особенно Машку, все это великолепие портилось всего-навсего двумя палатками. Было решено остановиться именно здесь.

— Сколько мы тебе должны за катер? — деловито спросила Машка Кораблева, когда из катера были выгружены собака и рюкзаки.

— Да брось ты, ничего не должны, — смущаясь, ответил Кораблев. Он почему-то всегда платил за девушек, даже когда этого вовсе не требовали обстоятельства.

Кораблев помог девчонкам поставить палатку, подробно нарисовал, как идти к роднику и где лучше собирать дрова, и, как всегда, просто сказал «пока» и начал уходить. У Ленки потемнело в глазах, то ли от накопившейся усталости, то ли от страха, что «вот он сейчас уйдет, и больше ничего не будет».

«Ну почему он опять уходит молча? Мы же не в Москве! Тут-то можно было сказать: «Встретимся у…» Хотя какая мне разница? Я и без него тут прекрасно отдохну!» Ленка старательно пыталась отогнать комок, подступивший к горлу. «Вот только заплакать не хватало». Она понимала, что надо срочно присоединяться к всеобщей радости по поводу того, что «ой, какая чудная бухта, какое синее море, какое жаркое солнце», или по крайней мере надо активно участвовать в обустройстве стоянки.

Собака, оправдывая свою породу, немедленно полезла в море и практически больше из него не вылезала. Сидеть в воде просто так Дине одной было скучно, поэтому она развлекала себя лаем. Машка периодически кричала ей «фу», совершенно безрезультатно. Люда по-человечески — вежливыми просьбами — пыталась уговорить Дину замолчать. Ленка корчила страшные рожи и угрожала: «Если не замолкнешь немедленно, отправишься кормить рыб».

— Ну зачем же вы с ней так? Пусть собачка купается, она совершенно никому не мешает, — раздался мягкий голос из ближайшей палатки.

Вслед за мягким голосом из палатки явил себя мужчина мягкой наружности, на вид лет тридцати пяти. Как выяснилось впоследствии, ровно тридцати пяти.

— Здравствуйте, меня Валера зовут, — сказал он.

Валера был предпринимателем мелкого пошиба из Симферополя, совершенно не гей, как могло бы показаться из-за его мягкого голоса. Он жил на Меганоме в полном и гордом одиночестве уже почти месяц. «Восстанавливал душевное равновесие, искал смысл жизни, писал стихи и просто наслаждался спокойствием». А поскольку за месяц полного уединения с природой равновесие уже восстановилось, смысл жизни нашелся, стихи написались, то Валера был несказанно рад, что теперь появился кто-то, с кем всем этим можно поделиться.

— Вы сюда надолго? — поинтересовался Валера, после того как девчонки представились.

— Да как пойдет, на неделю или дней на десять, — скороговоркой ответила Машка.

— Как хорошо, что вы здесь остановились, а то мне совсем не с кем поговорить, — искренне сказал Валера.

— А люди вон из той палатки? Ты с ними не разговариваешь? — полюбопытствовала Люда, отчего-то моментально перейдя на «ты».

— А там малолетние наркоманы живут, днем они спят или мастерят кораблики, а ночью курят травку, смеются и опять спят, — в голосе Валеры прозвучало умиление, — они вообще тихие.

Выяснив диспозицию и разбив лагерь, девчонки полюбовались на творение рук своих и решили немедленно начать отдыхать и расслабляться.

Пока они отдыхали и расслаблялись, Валера никак не мог наговориться. Через полчаса Ленка начала уставать от его правильных речей и вкрадчивого голоса. Валера оказался редким вымирающим типом, чьи разговоры моментально сводились к семье, детям и тому, что «пора жениться».

«Интересно, почему этот Валера с его сладкими речами еще не начал раздражать Машку? Ну, ясное дело, Люда — девушка общительная и компанейская, но Полякова!» — удивлялась Ленка.

— Я пойду поплаваю, — громко сообщила Ленка, — поплыву далеко, примерно до турецкого берега, так что в ближайшую пятилетку меня не ждите и не волнуйтесь.

— Попробуй все же дальше нейтральных вод не заплывать, а то скоро темнеть начнет, — посоветовала Машка.

Ленка любила плавать долго и в полном одиночестве. Она не боялась ни быстрых рек с водоворотами, ни открытого моря, ни океана, спокойно отплывая от берега как можно дальше. Многие считали это глупой самоуверенностью, детской бравадой, но это не было ни тем, ни другим. Просто Ленка научилась плавать одновременно с тем, как она научилась ходить, и иногда ей казалось, что плыть для нее более естественно, чем идти.

Все ее мысли и чувства сейчас крутились вокруг Кораблева. Ей вспомнились сцены их похода, они хаотично проносились перед глазами. Ведь, может быть, именно здесь два года назад, именно на этой широте и долготе с точностью до одной сотой градуса она плыла плечом к плечу с мужчиной своей мечты. Может быть, именно на этом месте он первый раз сказал ей: «Ты лучшая попутчица в моей жизни» — и она была так безумно счастлива, что ей хотелось прыгать, а не плыть.

«Да, пожалуй, пора грести к берегу. Воды-то я не боюсь, а вот темноты — по меньшей мере опасаюсь», — с трудом вырвала себя Ленка из воспоминаний. На берег она вышла на закате.

— Наконец-то, русалочка ты наша! Перепонки между пальцами еще не выросли? — закричала Машка откуда-то издалека. — Пока ты там плавала, мы нарвали мидий, приготовили ужин. И он очень аппетитно пахнет тут уже минут десять. Мы тебя еле дождались, иди скорее есть.

— Сейчас, только к вечернему столу приоденусь, — устало ответила Ленка.

Ужин оказался вкусным настолько, что после него Ленку тут же потянуло к здоровому сну.

— Я спать пойду, все равно я темноты боюсь, мне страшно с открытыми глазами сидеть. — Ленка часто эксплуатировала свой страх темноты в корыстных целях.

— Ступай, а мы еще посидим, посмотрим на костер, море и звезды, — романтическим голосом сказала Люда.

— Вот только я что-то не подумал — у нас вода пресная кончилась, — виновато заметил Валера невпопад.

— Я схожу завтра утром к роднику, все равно раньше вас всех проснусь, — предложила Ленка.

Возражать никто не стал.

Глава шестая

Поскольку спать Ленка легла с заходом солнца, то проснулась она с его восходом. Смутно вспомнила, что девчонки завалились в палатку уже под утро, но решила все равно шуметь поменьше и поскорее убраться из палатки: вдруг еще проснутся и увяжутся с ней к роднику, а она еще не насытилась одиночеством.

Солнце только начало показываться из-за гор, на небе не было ни облачка, а воздух был свежий и мягко-прохладный. Ленкины губы сами собой расплывались в блаженной улыбке. «Вот оно, счастье», — сладко потянулась Ленка. Но счастье было все же не совсем счастьем, а скорее полусчастьем или даже четвертьсчастьем. У Ленки неожиданно появилось ощущение, что она. проплакала всю ночь — в горле все еще стоял предательский комок из слез и соплей. Она даже провела рукой по глазам, глаза были не опухшие — значит, не плакала. «Если бы только он был сейчас не в соседней бухте, а вот в этой палатке… Все же Меганом без него — это не мой рай». Усилием воли Ленка остановила поток этих мыслей. Она вовсе не собиралась кукситься и заново влюбляться в бывшего мужчину своей мечты. Вместо этого она собиралась к роднику. Через несколько минут она уже лезла в гору, будучи в прекрасном настроении, и с головой, свободной от любых мыслей. Когда она не спеша добралась до родника, солнце уже вовсю припекало, поэтому первым делом Ленка ринулась к струйке ледяной воды — умыться, напиться — чтобы потом обязательно заболело горло.

— Ты меня просто преследуешь, — раздался из-за ее спины смеющийся голос.

Ленка не спешила оборачиваться, она и так знала, что это Кораблев. На этот раз он был без девушки.

— А где Юлю потерял? — на всякий случай спросила Ленка. «А то сейчас как вылезет, как выпрыгнет из-за куста».

— А она раньше двенадцати не просыпается.

— Тяжело тебе с ней, — с демонстративным сочувствием заметила Ленка.

— Мне с ней легко, — парировал Кораблев, — надо же когда-то друг от друга отдыхать — вот и отдыхаем первую половину дня.

Ленка поморщилась. «И зачем я веду себя так, будто я ревную, хотя ни капельки не ревную», — злилась она на себя. В воздухе повисло какое-то ненужное напряжение. Ситуацию быстро спас Кораблев:

— Кстати, если ты не спешишь никуда, мы можем прогуляться.

— Ты с ума сошел, Кораблев, куда я тут спешить могу? — засмеялась Ленка с облегчением. — Пойдем погуляем, только давай уж вниз гулять, вверх я лезть больше не хочу.

Ленка совершенно искренне забыла, что вызвалась принести воду к завтраку.

Они шли вдвоем с бывшим мужчиной ее мечты по мысу Меганом. Ленка и мечтать об этом не могла еще сутки назад! Она никак не могла наговориться, рассказывала в подробностях, как они ехали, как общались с гаишниками и пограничниками, как заблудились в Харькове, как с Людой она спускалась с горы, как она чуть не умерла от страха и как они всерьез собирались звонить спасателям. Кораблев слушал ее с неподдельным интересом и радостью. Ленка не любила много говорить на серьезные темы или рассказывать о себе. Обычно ему приходилось клещами вытягивать из нее предложения, состоящие больше чем из трех слов. А сейчас Ленка все рассказывала и рассказывала. Она слишком долго и слишком сильно хотела, чтобы он был здесь, и слишком часто уже рассказывала ему все это в своих мечтах, так что теперь просто повторяла рассказ вслух. Он посмотрел на нее с хитрым прищуром:

— Какая-то ты сегодня странная.

— Да, наверное, я странная. Вообще, это все странно, не находишь?

— Что «все»?

— Ну, хотя бы то, что мы с тобой уже два дня подряд встречаемся, да еще и в Крыму.

— А, нет, это не странно как раз. Если посчитать вероятность этих встреч, думаю, она получится достаточно высокой. — Кораблев на корню пресек Ленкины намеки на «проделки судьбы».

— Ой, Кораблев, давай не будем ничего считать, чертить и прогнозировать, а? — немного раздраженно попросила Ленка.

Кораблев был «физиком» до мозга костей, и логика у него была железная. Все события в жизни он объяснял и понимал с помощью этой самой логики. Иногда Ленку это восхищало, иногда раздражало, а сейчас ей просто не хотелось слушать умных речей.

— Но ты все равно очень странная сегодня. Жаль, что нам уже пора возвращаться.

Ленке тоже было жаль почти до слез. Она не поверила своим ушам, когда, вместо того чтобы молча уйти, Кораблев не только сказал «пока», но и предложил:

— Слушай, а давай завтра опять встретимся на том же месте в то же время? — И опять посмотрел на Ленку необыкновенно пронзительно, щурясь хитро и загадочно.

Как же хорошо знала Ленка этот взгляд! Взгляд, означающий, что в данную конкретную минуту она чем-то его зацепила, что в эту самую минуту она ему интереснее, чем все остальные женщины, живущие на этой земле. Ленка безумно любила этот взгляд. Может быть, именно за него она любила и самого Кораблева.

— Хорошо. До завтра, — ответила Ленка без раздумий.

Когда ровно в двенадцать Ленка вернулась к своим попутчикам, завтрак был уже не только приготовлен, но и почти съеден.

— Ну и где ты шлялась? — ехидно спросила Машка.

— К роднику ходила, — спокойно ответила Ленка.

— Мы туда тоже ходили, и тебя там не было, — не унималась Машка.

— Я долго ходила, кругами.

— Лен, мы уже беспокоиться начали, — вежливо заметила Люда. — Ну записку хоть бы оставила.

— Хорошо, завтра оставлю вам записку.

— Так ты еще и завтра шляться пойдешь? — продолжала Машка допрос.

Ленке не очень хотелось рассказывать про свидание с мужчиной ее мечты, но, поняв, что в покое ее иначе не оставят, все же рассказала.

— А, ну теперь понятно, почему ты так сияешь, — с видом эксперта отметила Машка.

— Сияю я, видимо, потому, что у меня лицо на солнце обгорело, — ответила Ленка. — Пойду искупаюсь.

— Лен, а завтракать ты не будешь? — спросил Валера своим мягким голосом со своего второго плана.

Есть Ленке не хотелось, она никогда не ела до обеда, даже в Москве. Плыть далеко Ленке тоже не хотелось — она побарахталась около берега, поучила собаку уму-разуму и пошла валяться в гордом одиночестве в тени большого камня. «Вот она, мудрость, — мечтательно думала Ленка, — когда лучший отдых — это полежать с книжкой в руках, а еще лучше — поспать, а не бежать куда-нибудь, все равно куда, лишь бы сломя голову». В своей обычной жизни Ленка никогда не отдыхала лежа с книжкой в руках и уж тем более не спала днем.

Вечер наступил неожиданно быстро — Ленка даже не успела помаяться от безделья. Весь день она читала «Письмо незнакомки» Стефана Цвейга. Читала на немецком, без словаря, хотя немецкий язык она знала очень приблизительно. Она его хорошо понимала. В переводы она не верила. «Перевод — это пересказ, близкий к тексту».

Он может быть хорошим, может быть плохим, но это всегда только лишь пересказ, — часто говорила Ленка Машке, — это из серии «Не люблю я Моцарта». — «А где вы его слушали?» — «Да мне вчера сосед наиграл». Машка дулась и продолжала переводить многочисленные любовные и детективные романы. Она-то точно знала, что она не пересказывает, а переводит.

Ленка читала историю любви, которой восхищалась, в возможность которой трудно было поверить, но Ленка верила. Она вообще до сих пор верила в любовь. Как-то еще в глубокой юности она расписала стены своей комнаты фразой «Только любовь имеет смысл» на всех языках, на которых могла написать. Надписей давно уже нет, но уверенность в ней осталась. Она слишком давно не влюблялась. Ни в кого после мужчины ее мечты. Ленке стало грустно почти до слез, что она никогда и никому не сможет написать такого письма, которое она сейчас читала у Цвейга. Не сможет не потому, что литературного таланта не хватит, а потому, что любить вечно Ленка, кажется, никого не собиралась. «Надо будет попытаться выяснить, как Цвейг умудрился так тонко передать душу женщины в этом письме, — отметила про себя Ленка. — Может, зря Пушкину приписывают лавры единственного мужчины, постигшего тайны сложной женской души?» Так она и читала, а мысли ее бегали от чужой истории любви к собственной.

Из приятных книжных грез ее вырвал мягкий голос, который прозвучал неожиданно близко.

— Девчонки, вы ужинать собираетесь? — спросил Валера, обращаясь непосредственно к Ленке.

— Я буду, но мало, — помедлив, ответила Ленка.

— Она у нас малоежка, — прокричала из воды Машка, — а вот мы с Людой будем есть много.

— Хорошо, тогда я начинаю готовить ужин, — домохозяйским тоном и все таким же мягким голосом ответил Валера. — Надеюсь, вы мне доверяете этот сложный процесс?

— Доверяем, доверяем, — в один голос радостно ответили все трое, и даже Динка решила гавкнуть за компанию.

— Все же приятно, когда о Тебе заботится мужчина, пусть даже и посторонний, — вздохнула Люда, когда девчонки уже «стучали ложками» на импровизированной кухне в ожидании ужина.

— Ну не знаю, не знаю, я бы не говорила так однозначно, — усомнилась Машка.

У Машки было свое отношение к «мужчинам, которые заботятся».

* * *

С Мишей она познакомилась очень романтично — на собачьей площадке. Машка вряд ли тянула на «даму с собачкой». То есть она-то тянула на «даму», а вот Дина на «собачку» — ну никак. У Миши же собачка была именно собачкой — маленькой, лысенькой, кажется, даже карманной супермодной породы. Маленькая собачка Машку смутила — она не доверяла мужчинам, которые в кармане носят собачек. Но сам Миша был из серии «идеальных кандидатов», причем кандидатов во что угодно: в мужья, в любовники и даже в мастера спорта. Он был идеален во всем. Владелец собственной юридической фирмы, новеньких «бентли» и «роллс-ройса». У него были шикарная квартира на Ленинском и не менее шикарный дом в Жуковке. К тому же он был идеально красив и спортивен. И, что самое невероятное, при всем этом великолепии Миша был совершенно не женат, не стар и без тараканов в голове. Отношения с идеальным мужчиной развивались по идеальному сценарию: он дарил Машке цветы, водил ее в дорогущие рестораны и на премьеры в театры, куда билеты нельзя было достать в принципе. Машка не любила рестораны и театры, но какой же без них идеальный роман? Любая нормальная девушка под тридцать в данной ситуации действовала бы по принципу «хватать и бежать». Куда бежать? В загс, разумеется. Машка тоже была нормальной, но только по ее собственному мнению. Нормальную Машку совершенно ненормально бесило в Мише только одно: он заботился о ней, как о больной. Когда она болела на самом деле, он поил ее чаем с малиной, ставил горчичники и мерил температуру. Когда она не болела, он встречал ее, если она поздно возвращалась, провожал ее, если она поздно от него уходила, хотя Машка всегда ездила на машине.

— Нет, вы не понимаете, — объясняла она подругам, которые ее действительно не понимали. — Я не могу, когда обо мне так заботятся. Мне нужна свобода. Мишка вроде и неплохой, но он же такой правильный! Мне с ним скучно.

Чаша Машкиного терпения переполнилась, когда ее идеальный мужчина предложил встретить ее из аэропорта в шесть часов утра. По Машкиным понятиям, ни один нормальный человек не будет вставать ради другого в такую рань. Машка сказала, что ее встречать не надо. Она больше никогда не отвечала на его звонки. Официальной причиной расставания было «Мне с ним скучно». Ленке казалось, что она просто его не любила. А вот он ее любил. Это точно.

* * *

Валера не претендовал на роль идеального Машкиного мужчины, поэтому его заботу Машка пережить могла, тем более что ужин оказался очень вкусным. Они ели макароны с мидиями и пили вино. Красное крепленое домашнее вино — такое Ленка пила только в Крыму. Машка домашнего вина вообще никогда не пила. Люда засомневалась, вспоминая. Но это было и не важно. Вино медленно, но верно начинало туманить сознание и прояснять чувства.

Ленка не отличалась особой кокетливостью. Она не умела строить глазки, заигрывать и показывать свою заинтересованность, особенно когда мужчина ей по-настоящему нравился. Зато она умела острить, ставить своими остротами в неловкое положение мужчин, к которым была равнодушна. Особенно когда хмель ударял в голову.

— Скажи, Валера, а какие женщины тебе нравятся? — спросила Ленка искусственным тоном прокурора на допросе.

Валера замялся, даже покраснел. Ленка не общалась с ним весь день, а вино еще не настолько затуманило голову, чтобы не засмущаться от такого вопроса малознакомой девушки.

— Ну, если честно, то примерно такие, как вы, — робко, но честно ответил он.

Девчонки прыснули со смеху.

— Замечательно, я же говорила вам, девчонки, что мы тут все одинаковые. Никакого разнообразия. Примерно среднего и ниже среднего роста, примерно широкие бедра и узкая талия, ну и грудь присутствует. — От этих Ленкиных слов Валера смутился окончательно и принялся пить вино большими глотками.

— Да, все же мужчины намного проще устроены, чем женщины, — весело вздохнула Люда. — Я вот давно заметила, что все вы делитесь на три подвида: те, кому нравится большая грудь, те, кому нравится большая попа, и третий, на мой взгляд, самый отсталый подвид — это те, кому нравятся длинные ноги.

— Вот видишь, Валера, ты у нас из продвинутого вида, тебе длинные ноги не нравятся, потому что у нас они совсем даже не длинные. — Машке понравилась идея смущать Валеру.

Содержание алкоголя в крови Валеры наконец достигло того уровня, когда он перестал краснеть от смущения и начал краснеть от опьянения. И тогда он решил вступить в беседу:

— Да, вы, товарищи женщины, сложно устроены. Вы внимания на внешность не обращаете, вас душа и мозги интересуют.

— Да ну, чушь какая! — возмутилась Ленка. — Интересует нас внешность, только у нас подход более комплексный. Мы все сразу оцениваем, а не по частям, как вы.

— Что-то вы на меня все втроем набросились, мне одному не справиться, — сдался Валера. — Ну ничего, вот завтра мой друг приедет.

«Или все же гей? — промелькнуло у Ленки в голове. — Если и у друга будет такой же мягкий голос, я этого не вынесу».

— Друг? Что за друг? — поинтересовалась Машка. Она вообще на удивление интересовалась Валерой.

— Друг детства. У нас отцы вместе служили. Мы-то потом в разных городах жили, но в гости хотя бы раз в год друг к другу ездим. Он биолог.

В Ленкином больном воображении возник, как и полагается, типичный биолог: невысокий, пухленький, непременно в очках и почему-то с сачком. Ленка улыбнулась сама себе: «И почему я думаю, что биолог выглядит именно так? Сачок-то тут уж точно ни при чем». У нее никогда не было знакомых биологов.

Рассказывать другие подробности о своем друге Валера отказался.

— Он тут в экспедиции был где-то рядом. Сегодня днем я эсэмэску от него получил, когда за дровами ходил. Написал, что завтра утром приедет дней на пять. В общем, все сами завтра увидите.

Разговоры перетекли в ту стадию, которую Ленка терпеть не могла. Полупьяная беседа по душам, когда рассказывают про каких-то друзей и подруг, которых никто не знает, про интересные случаи из жизни, которые никому не интересны. Или все это было не интересно только ей?

— Ладно, я спать пойду, — сообщила Ленка.

— Ты завтра утром опять гулять пойдешь одна? — уточнила Ленкины планы Люда.

— Люда, не одна она пойдет, а с психом своим! Ленка, ну зачем ты время на него тратишь? Спала бы лучше, чем по утрам к нему бегать! — возмутилась Машка. Машка очень редко пила, пьяной она не бывала практически никогда. Как выяснилось, спьяну ее тянуло поучать Ленку.

— Во-первых, я все равно просыпаюсь с восходом солнца, — лениво начала отбрыкиваться Ленка. Как все нормальные и ненормальные люди, Ленка терпеть не могла, когда ее поучали.

— Да ты поди жаворонок у нас.

— Нет, я у вас птица-мутант — сово-жаворонок, — оскалилась Ленка, — во-вторых, время я не трачу, а приятно провожу…

— Нет, Старикова, ты именно тратишь на него свое драгоценное время! Сама подумай, ну какое у вас будущее? Ему слегка за сорок, тебе слегка за двадцать пять. И какую часть своей зарплаты он тратит на алименты, интересно?! — Машка все заводилась и заводилась. — Он псих ненормальный, не верю я в его чудесное исцеление. И вообще, он асоциал. Как ты будешь жить с этим асоциальным типом?! Ваши отношения просто обречены на провал!

— Ну, он хоть стопроцентный гетеросексуал, я надеюсь, — попытался встрять в разговор Валера. — Тогда, может, не так уж и обречены…

— Машенька, наши отношения ни на какой провал не обречены, потому что нет у нас никаких отношений, — медленно ответила Ленка тоном, которым обычно разговаривают с больным ребенком.

— Ага, нет у вас отношений! Так я и поверила! А что же у вас тогда есть? — недоверчиво спросила Машка.

— Не знаю я, что у нас есть. Знаю только, что после общения с ним у меня есть чувство счастья и свободы, — вдумчиво сказала Ленка. — Мне кажется, с ним происходит то же самое.

— Старикова, я не пойму, ты умничаешь или издеваешься? — начала злиться Машка. — Это что, не отношения, по-твоему? Может, еще любовью это назовешь?

— Я сейчас буду долго и нудно умничать — ты, Машка, угадала. И вам меня уже не остановить, — пригрозила Ленка в шутку. — Отношения — это то, что мы «строим», «поддерживаем», отношения могут портиться, они бывают натянутыми, — продолжала умничать Ленка. — А теперь попробуйте скажите то же самое про любовь или любое другое чувство: строить и поддерживать любовь, натянутая или, еще лучше, испорченная любовь. Чтобы отношения сложились, непременно надо идти на уступки, а любовь и уступки совершенно несовместимы. Любовь рождается, живет и умирает внутри каждого, а отношения — они существуют между людьми. Отношения часто подменяют любовь. Иллюзия: людям кажется, что у них любовь, а на самом деле они просто поддерживают отношения. А как убиваются люди, когда отношения заканчиваются! И чего убиваются? Все больше из-за того, что «столько сил вложено, столько тряпок и косметики куплено, а уж сколько ужинов приготовлено» — и все ради поддержания отношений. А он, скотина заморская, ушел к другой.

— А любовь, по-твоему, длится вечно? — опять встрял Валера. Вечно он вклинивается невпопад!

— Ага, конечно! Чтобы любовь была вечной, равнодушие должно быть взаимным. Авторство не мое, — честно призналась Ленка. — Про вечную любовь ничего не знаю, вечно я пока еще никого не любила.

— Фу, Ленка, и где ты только нахваталась этой дешевой философии? — искренне возмутилась Машка. Она признавала только «дорогую» философию в изложении Канта и Гегеля.

— Только что придумала, и для вас она вообще пока бесплатная, а не дешевая, — сострила Старикова, — наслаждайтесь. Все, теперь я точно иду спать. Спокойной ночи.

— Ленка, подожди! Ну неужели ты все еще любишь этого Кораблева? — возмутилась Машка, хотя на этот раз в ее голосе были еще и так не свойственные ей сострадание и участие.

— Нет, кажется, не люблю.

Машка не поверила Ленкиным словам.

Глава седьмая

Хорошо, что утро наступило так быстро, потому что Ленке не терпелось скорее встретиться с мужчиной ее мечты. Ей казалось, что он снился ей всю ночь, но она никак не могла вспомнить, что именно снилось. Помнила только, что сон был приятный. До родника она практически долетела «на крыльях вселенной». Кораблев уже ждал ее, лениво набирая воду в бутылку.

— Что делать будем, куда пойдем? — игриво спросила Ленка и посмотрела на Кораблева взглядом, которым смотрела только на него.

— Что делать… — задумчиво сказал Кораблев. — У тебя взгляд очень многообещающий и странный, как вчера.

— Какой такой у меня взгляд? — кокетливо спросила Ленка. Только с Кораблевым она умела кокетничать.

— Пронзительный и загадочный, будто ты думаешь о чем-то, нет, не просто думаешь, а задумала что-то. Так, и что ты задумала?

— Я не задумала, я думаю, Кораблев: хорошо, что ты есть, хорошо, что мы с тобой тут встретились. Без тебя мне было бы совсем худо.

— А для чего мы с тобой встретились?

— Я думаю, вот для этого. — И Ленка поцеловала Кораблева. Только с ним Ленка могла себя так вести — поцеловать первой, соблазнительно улыбнуться, сказать: «Я тебя хочу». Со всеми остальными мужчинами Ленка боялась делать первый шаг.

— Да, пожалуй, именно для этого. Не буду спорить, — довольно ответил Кораблев.

Иногда Ленке казалось, что ее любовь к Кораблеву — это чисто химическая реакция. Феромоны так совпали, что секс был бесподобен: полное растворение друг в друге, полное понимание друг друга. Так было и на этот раз. Горно-морской воздух, солнечные лучи сквозь листья невысоких деревьев — Ленка ничего этого не замечала, она видела только Кораблева. Но в Крыму, под этим солнцем, на этом воздухе, все было еще лучше, еще счастливее, чем могло быть. Это было даже не сказкой — в сказку Ленка скорее была готова поверить, чем в то, что происходило сейчас между ней и Кораблевым. Время останавливалось, потом бешено бежало — они не чувствовали времени. Зато время чувствовало их. Оно предательски обнаружило себя и сжало их в тиски. Им пора было расходиться.

— До завтра? — спросил бывший мужчина ее мечты.

— Да, в то же время на том же месте.

Ленка вприпрыжку спускалась с гор. Она чувствовала себя красивой и легкой, она и была такой рядом с мужчиной ее мечты. Совесть совсем не мучила ее, хотя она только что нарушила один из своих малочисленных принципов: не надо, чтобы с тобой кому-то изменяли. «Тем более я была в его жизни еще до нее, — сказала себе Ленка, — так что будем считать, что это он с ней мне изменяет, а не ей со мной». На душе у Ленки было легко и весело, она почти смеялась.

Она пошла прямиком к морю, снимая футболку и сбрасывая на ходу кроссовки. Ей навстречу из моря выходил мужчина.

— Здравствуй! Меня Жан зовут.

— Жан… не француз, случайно? — пошутила Ленка.

Нет, не француз и даже не еврей, — парировал «нефранцуз».

— Ну что ж, у всех свои недостатки, — с сочувственной ухмылкой ответила Ленка.

— А ты, видимо, Лена. Подруга Маши и Люды.

— Ответ правильный.

— Буду звать тебя Аленкой, — несколько вызывающе заявил Жан.

— Замечательно! — двусмысленно ответила Ленка. «Буду радоваться, что не Ленком, Ленусей или, еще хуже, Ленусиком!» Ленка ненавидела все производные от своего имени, кроме «Ленка».

— Мне тоже кажется, что замечательно. — Нефранцуз сделал вид, что не заметил Ленкиного недовольства.

Ленка, конечно же, сразу поняла, что этот незнакомец и есть обещанный Валерин друг. Он вызвал у Ленки противоречивые чувства. В его внешности было все, что Ленка не любила, а внешность для нее играла почти самую важную роль. У нефранцуза была борода, а Ленка ненавидела бороды, даже если это была аккуратная и стильная трехдневная щетина. Его прическа была чем-то средним между «под Котовского» и «под ежика», а Ленку всегда раздражали лысые, лысеющие и бритые мужчины. Серые глаза Ленка считала верхом банальности, хотя у нее самой глаза были именно серые. Его осанка показалась Ленке неприлично правильной — будто кол проглотил. А в его манерах было все, что Ленка так любила в мужчинах: уверенность с едва заметным оттенком высокомерия, бархатный голос с еле слышными нотками сексуальности, пронзительный взгляд с плохо скрываемым оценивающим налетом. И все же было в нем что-то, что не позволило Ленке однозначно записать нефранцуза в разряд «гадов», «донжуанов» или «нахалов». Какая-то внутренняя сдержанность, которая в сочетании с внутренним стержнем делает мужчину совершенно неотразимым.

«Опять бабочки в животе залетали, — отметила про себя Ленка. — Наверное, все же съела что-то не то. Бабочку, например».

— Пойдем, Аленка, завтракать, тебя уже все заждались, — сказал Жан и совершенно неожиданно взял Ленку за руку.

«Ой, что это», — оторопела Ленка. Оторопела настолько, что покорно и молча пошла к костру за странным нефранцузом.

Настроение у нее почему-то резко испортилось, а вот у всех остальных оно было на удивление приподнятым. У костра царило подозрительное оживление. Во время завтрака, который до этого проходил спокойно и вяло перетекал в ужин, оживление только усилилось. Все много и быстро говорили, шутили, громко смеялись. Вскоре Ленка осознала, что весь этот ажиотаж крутится вокруг нефранцуза, глаза у Машки с Людой горят, когда они на него смотрят, а когда он на них смотрит пронзительным сексуальным взглядом, их щеки наливаются румянцем. Валера активно жестикулирует, поддакивает своему другу — одним словом, с радостью играет вторую скрипку. «Ну, все ясно, — подумала Ленка. — Король тусовок, звезда компании». Она слишком любила замкнутость и косноязычность бывшего мужчины своей мечты, чтобы ее мог не раздражать общительный и разговорчивый мужчина, претендующий на роль «пупа вселенной».

— Я пойду поплаваю. Поплыву далеко, так что… — завела Ленка свою обычную песню.

— А я с тобой пойду, — неожиданно напросился нефранцуз.

«Надеюсь, мы будем плыть молча», — подумала Ленка. И в следующую же секунду призналась себе, что ее почему-то вовсе не расстраивает перспектива поплавать в компании с Жаном. Ленка была этому даже рада.

Плыли они действительно молча. Ленку это молчание не тяготило, но удивляло.

— На берегу без тебя скучно, наверное, — первой начала беседу Ленка.

— Тебе, кажется, не нравится, что я много говорю? — улыбнулся нефранцуз и посмотрел на Ленку очень французским взглядом.

— Не нравится, я тишину люблю, — честно ответила Ленка. Ей почему-то было все равно, что подумает про нее этот французский нефранцуз.

— Я тоже тишину люблю, поэтому предпочитаю говорить сам. Я сам себя не слышу, когда говорю.

— Логично. — Ленка не нашла чем возразить.

Жан тоже не нашел что ответить на Ленкино «логично», поэтому дальше они плыли молча. «Не смотри на него, слышишь, не смотри!» — командовала себе Ленка. Но голова сама собой поворачивалась влево, а глаза смотрели — нет, не просто смотрели, а следили за всеми движениями нефранцуза. Жан себе ничего не командовал, он просто плыл полубоком, оценивающе рассматривая Ленку.

— Хорошо двигаешься, — тоном знатока сказал Жан. — Мы с тобой великолепно смотримся вместе.

— Угу, надо будет фотосессию устроить, а фотографии потом продавать в модные журналы, — почему-то злобно огрызнулась Ленка. Ей показалось, что бабочки в ее животе так активно хлопают крылышками, что вполне способны утащить ее на дно. «Нет, топиться я сегодня не настроена», — решила Ленка.

— Поплыли к берегу, а то я замерзла что-то, — придумала Ленка отговорку, тем более что и правда начинала дрожать от холода.

— Да, губы у тебя синие, — улыбнулся Жан.

Ленка старательно начала кусать губы, чтобы они перестали быть синими, — ей не хотелось предстать перед Жаном в обличии «замерзшего цуцика с синими губами».

Рядом с Кораблевым Ленка никогда не беспокоилась о том, как она выглядит: не испортилась ли прическа, не размазалась ли косметика. Впрочем, и косметикой рядом с Кораблевым пользоваться не хотелось. Он все равно никогда не обращал внимания на внешние и тем более искусственные проявления красоты. Жан на самом деле тоже не обращал, только Ленка об этом еще не знала.

Жан заметил Ленкины манипуляции с губами.

— Тебе идут синие губы, — улыбнулся он доброй улыбкой. — Очень сексуально.

— Спасибо, ценное замечание, особенно если учесть, что у меня всегда после воды губы синие.

Они вышли на берег, и Жан сразу же начал играть свою привычную роль — души компании.

«Нет, все же не нравится он мне, не нра-вит-ся, — думала Ленка. — Дурацкая борода, ужасная стрижка. И ведет себя как петух перед боем. Хотя ведь нет! Скорее, это они ведут себя как курицы перед петухом!» Она решила, что и думать о нем не будет, и смотреть на него не будет. Ленка уткнулась в книжку и растворилась в ней. Изредка Ленка отвлекалась от чтения, чтобы искупаться или понаблюдать за тем, что делают «эти четверо».

«Эти четверо» играли с собакой, жутко шумели, хихикали и с упоением слушали какие-то рассказы Жана, которых Ленка не слышала. Время до ужина пронеслось так же быстро, как и вчера. «Удивительно, — думала Ленка, — я вроде ничего не делаю, только читаю и мечтаю, но мне совсем не скучно. И время вовсе не тащится еле-еле, а идет очень правильно».

Ужин был так же вкусен, как вчера, вино было такое же пьяное. Только воздух был чуть прохладнее, поэтому все кутались в теплые вещи.

— Так ты биолог? — поинтересовалась Люда.

— Да, морской биолог.

— Ой, ты, наверное, и с аквалангом ныряешь? — оживилась Машка. — А у нас Ленка тоже дайвер.

— Так у нас с тобой много общего, оказывается. — Жан с интересом посмотрел на Ленку. Сердце у Ленки екнуло. Она давно уже неровно дышала ко всему, что хоть каким-нибудь боком касалось дайвинга. В эту минуту она неровно дышала к Жану. Ей захотелось немедленно сгрести его в охапку, увести подальше от костра и расспрашивать, расспрашивать про дайвинг, про его работу, говорить про подводный мир, про то, что она так любит. «Нет, у него противная борода, да и сам он противный, даром что морской биолог», — остановила себя Ленка. Она продолжала молчать. Никто не удивлялся. Ленка редко принимала участие в разговорax. Но сейчас она хотя бы с интересом слушала рассказы о морских экспедициях, о грантах и исследованиях, о местах, где побывал и понырял Жан. Ее начала грызть белая зависть — профессия морского биолога показалась ей куда романтичнее профессии журналиста. А Ленка давно уже мечтала о романтической профессии. Дабы не быть загрызенной окончательно, Ленка решила, что пора идти спать. Хотя сегодня она недолго, но посомневалась в своем решении: «А правильно ли я делаю, что иду спать? Вдруг просплю что-нибудь интересное?» Но все же в конце концов она решила, что все самое интересное будет завтра у родника, а сейчас можно сон интересный посмотреть.

Она никак не могла заснуть — сильный ветер теребил палатку. Вспомнилась детская сказка «Волшебник Изумрудного города», и сказка эта отчего-то показалась зловещей. Ленка на всякий случай даже выглянула из палатки — убедилась, что ее края надежно привалены камнями. «Элли из меня, кажется, сегодня не выйдет. Ну и хорошо», — успокоилась она.

Через час Ленка все же провалилась в сон — чуткий, неглубокий, похожий на полубред. Ей мерещилось, что кто-то зовет ее, она слышала имена Юли и Кораблева, слышала низкий смех Жана. В голове все смешалось: голоса, мысли о Кораблеве и о завтрашней встрече. Она не могла понять, сон это, бред или реальность. Она пыталась прислушаться, разобрать, о чем разговор, ведь она точно слышала свое имя. Но все звуки уносились ветром и заглушались шумом моря. Ленка заснула глубоким крепким сном.

Она проснулась еще до восхода солнца. «Жан», — совершенно неожиданно произнесла она про себя. «Жан», — повторила она еще раз медленно. В голове понеслись приятные мечты: вот она ныряет вместе с ним, а вот они на палубе белой яхты, он рассказывает что-то смешное и смотрит только на нее пронзительным сексуальным взглядом. Ленка опять провалилась в сладкий сон. Проснулась она уже с восходом солнца и опять с его именем на губах.

Ленка всегда влюблялась с первого взгляда или в крайнем случае с первого звука. А тут не было никакого первого взгляда, и первых его слов Ленка не помнила. Она упустила момент, когда Жан захватил все ее мысли и мечты. «Как я могла? — смеялась Ленка над собой. — Ведь в нем собралось все, что мне не нравится!» — «Но ведь в нем есть и все, что тебе нравится», — ответило ей ее второе «я», с которым Ленка разговаривала достаточно часто. Ленке хотелось смеяться над своими чувствами, но совершенно не хотелось никому о них рассказывать. И еще меньше ей хотелось их показывать.

До Кораблева она никогда не смеялась над своими чувствами, не стеснялась их и ни от кого их не прятала. Она всегда открыто добивалась мужчины, в которого была влюблена. Но это было так давно — в прошлой жизни, когда не было Кораблева, когда не было той жуткой ночи с седьмого на восьмое мая.

* * *

Если Кораблев был больной на голову, то Ленка медленно, но верно делалась больной Кораблевым. Как и положено, пострадав один день и рассказав всем подругам, что они расстались, Ленка начала маниакально строить планы, как вернуть мужчину своей мечты. Она прочитала в Интернете все, что можно было прочитать по психологии, психиатрии и психоанализу. Завела «дневник психа», куда со всей скрупулезностью врача записывала симптомы, наблюдаемые у «больного». Вскоре она готова была поверить, что мужчина ее мечты и правда не в себе — безумный взгляд и частые приступы самобичевания говорили лучше его слов. Она даже поставила ему диагноз: «депрессивный психоз» или «психическая депрессия».

Ленка искренне не понимала удивления подруг: «Как ты можешь хотеть быть с ним? Он же псих!» А она всем сердцем хотела прожить с ним всю свою жизнь. Она тщательно придумывала план действий по излечению мужчины ее мечты и тому, как сделать жизнь с ним долгой и счастливой. Но у нее ничего не получалось! Совсем ничего! Она долго себе в этом не признавалась, а когда призналась, наступило отчаяние, так не характерное для нее. До Кораблева Ленка всегда добивалась мужчин. Она умела любить всем сердцем, не стесняясь, не боясь и не прячась. И это всегда срабатывало! Правда, как только Ленка замечала, что ее любимый любит ее уже сильнее, чем она его, ей тут же становилось не интересно. И любовь медленно уходила. Обычно весь этот процесс занимал примерно полгода. Но с Кораблевым была совсем другая история.

Мужчина ее мечты умело держал дистанцию, не теряя связи с Ленкой. Они изредка встречались у общих знакомых, но Кораблев мастерски пресекал все Ленкины попытки перейти зыбкую грань между «просто подруга» и «официальная девушка», отводя ей так бесивший ее статус «подруга». Кораблев медленно, но верно втолковывал Ленке простую для него, но сложную для нее мысль: с обстоятельствами проще мириться, чем их менять, глупо биться головой об стену, особенно если дело касается любви.

Ленка не помнила того момента, когда она смирилась с таким положением вещей, она вообще не была уверена, что смирилась. Просто за отчаянием пришло спокойствие: попытки достучаться и докричаться до мужчины ее мечты становились все реже, мысли о нем — все безболезненнее, привычка быть несчастной переродилась в привычку думать о себе как о несчастной. А потом она все же прониклась тем, что проще смириться с обстоятельствами, чем с ними бороться. Она пережила эту мысль, прочувствовала ее, пропустила через каждый свой нерв. Она смирилась и успокоилась. И это была уже совсем другая Ленка.

* * *

Именно такой была она сейчас. «Все равно уже ничего нельзя изменить, либо я ему нравлюсь, либо нет, — думала она. — Тем более я еще не уверена, что он нравится мне настолько сильно, чтобы начинать переживать». И как назло, в ее жизни уже так давно не было других мужчин, кроме Кораблева, что всю сноровку по определению того, нравится она ему или нет, она растеряла. Она точно знала только то, что нравится Кораблеву. Поэтому она все же оторвалась от мыслей про Жана, поднялась с камня и пошла к роднику. Сегодня ей не хотелось лететь «на крыльях вселенной», она шла по земле.

Кораблев догнал ее по дороге. Она посмотрела на него, и ей стало уютно и спокойно. «Пусть я не люблю его, пусть он бывший мужчина моей мечты, а в его палатке спит сейчас его текущая девушка, но мне все равно хорошо с ним, он — мое счастье», — подумала Ленка и улыбнулась Кораблеву.

Ленка не верила в секс без любви, он всегда казался ей ущербным. После того как она разлюбила Кораблева, она долго боялась быть с ним, боялась, что ей не понравится, что сказочный сон превратится в будничную реальность. Она зря боялась. Секс был все так же прекрасен, хотя любви уже не было — она в этом не сомневалась. Что-то было, но это была не любовь.

Глава восьмая

Сегодня Юля проснулась неожиданно рано. Она сладко потянулась, пошарив рукой около изголовья, наткнулась на записку, на которую натыкалась каждое утро вот уже который день подряд: «Ушел гулять. Вернусь в двенадцать. Целую. Илья». Было всего девять часов. Без будильника так рано Юля не просыпалась, пожалуй, еще никогда.

Юля Солнцева была не только соней. Она была еще и доброй девушкой с женственной фигурой и кошачьими манерами. Короткие светлые волосы всегда были стильно взъерошены, а громадные зелено-голубые глаза всегда улыбались. Больше всего на свете она любила спать, работать же не любила вовсе. Когда она не спала, то часто мечтала о том, как хорошо было бы жить в те времена, когда женщины не работали. Сейчас Юля мечтала о том, как хорошо было бы жить у моря всю жизнь.

Гордясь собой и широко улыбаясь солнцу, Юля не спеша дошагала до моря. Она наслаждалась тем приятным ощущением, когда ум и чувства уже проснулись, а тело еще' мирно спит.

Вглядевшись в водную даль, она заметила, что кто-то плывет к берегу красивым кролем. «Так он не гулять ушел, а плавать». Юля обрадовалась, что ей не придется еще битых три часа провести одной. Она хоть и любила одиночество, но еще больше она любила, когда Илья был рядом. Илья Кораблев был единственным мужчиной за всю Юлину жизнь, с которым у нее складывались длительные отношения. Он был единственным мужчиной, который не бесил Юлю тем, что принимал по утрам ванну по два часа, что мог надеть ботинки на босу ногу или пойти на работу в мятой рубашке. Он был единственным мужчиной, которой заботился о ней и любил ее. Она тоже его любила, любила сильно, всем сердцем, но без надрыва и беспамятства.

Но мужчина, который так стремительно выходил на берег, был вовсе не ее ненаглядным Илюшенькой Кораблевым.

Юля испугалась и растерялась. Она не знала: то ли начинать звать на помощь, то ли просто вежливо поздороваться с этим похожим на пирата мужчиной.

Пират поздоровался первым.

— Здравствуйте, не пугайтесь вы так. Я вовсе не маньяк и даже не бандит, — сказал он очень дружелюбно, широко улыбаясь.

— Нет, нет, что вы! Я вовсе не боюсь вас. Просто я думала, это мой…

— Вы тут не одна? — осторожно спросил пират.

— Нет, я тут с моим… впрочем, сейчас да, одна. — Юля сама испугалась своих слов. «Зачем я сказала, что одна! Надо было ответить, что мой молодой человек придет через несколько минут», — корила она себя. Но в этот миг ей больше всего хотелось, чтобы этот небритый спортивный мужчина подумал, что она одна.

— Ну конечно же, вы не одна! Такая милая хрупкая девушка просто не имеет права жить наедине с морем и скалами. Извините за неуместный вопрос, — вежливым и необыкновенно глубоким голосом сказал пират.

— Да, просто мой… мой спутник каждое утро бродит где-то один. А я, я обычно… почти всегда сплю до двенадцати. А сегодня вот проснулась в девять отчего-то. — Юлин голос почему-то дрожал. Она не понимала, почему так нервничает рядом с этим чужим мужчиной. Она никогда не нервничала рядом с чужими мужчинами.

— А завтра вы опять будете спать до двенадцати? — загадочно улыбаясь, спросил пират.

— Завтра? Да нет, нет. Не буду спать. Мне кажется, я уже выспалась, — нервничая еще сильнее, быстро ответила Юля.

— Значит, увидимся завтра.

— А вы где… — Юля не успела договорить.

— А я в соседней бухте живу и каждое утро примерно с восьми до двенадцати, как и ваш спутник, брожу где-то один или плаваю.

— А вы со своей девушкой отдыхаете? — задала Юля неожиданно смелый вопрос и тут же второй раз за утро испугалась сама себя.

— Нет, — засмеялся пират, — я с тремя девушками отдыхаю. Только вот не уверен, что хотя бы одна из них моя. Да, я не представился. Меня Жан зовут.

— А меня Юля.

— Ну, до завтра, Юля.

Пират помахал Юле рукой, окинул ее медленным прощальным взглядом, от которого у Юли забегали по всему телу мурашки. Ей хотелось попросить, чтобы он не уходил, ведь еще нет и одиннадцати! Но Юля усилием воли — точнее, руками — зажала себе рот.

Она села и уставилась в горизонт, во всем ее теле была необыкновенная легкость и интригующее ожидание чуда. Юля думала ни о чем и обо всем сразу, сердце ее билось и замирало, глаза щурились и улыбались. Час пролетел как один миг. Она обернулась в сторону гор и нашла взглядом маленькую фигурку Ильи, возвращавшегося с утренней прогулки.

— Ты сегодня рано проснулась? — чмокнул Кораблев Юлю в щеку. — Теперь решила всегда так вставать?

— Сегодня не спалось почему-то, но надеюсь, что завтра я опять сладенько посплю до обеда, — ответила Юля, отводя взгляд.

Она не умела врать и даже привирать немного не умела, а Кораблев умел видеть, когда Юля пыталась врать, привирать или чего-то недоговаривать. Но сейчас его мысли были слишком заняты Ленкой, и он решил не заметить, что Юля прячет от него глаза. «Главное, чтобы она ничего не узнала, а с остальным разберемся позже», — цинично решил он.

Ленка стремительно спускалась с гор к морю, в эту минуту ее радовало буквально все вокруг. Губы ее еще горели от долгих поцелуев Кораблева, ощущения были еще с ним, а мысли уже переключились на Жана. «Хм, вот одновременно о двух мужчинах я еще не думала», — отметила про себя Ленка. Она удивилась, что ни совесть, ни чувство дискомфорта ее не мучают. Ей все было в кайф.

Жан, улыбаясь и потягиваясь, выходил из моря, его тоже все радовало. Он любил интриги и интрижки, именно они делали его серьезную жизнь разнообразнее и веселее. Глаза его светились азартом. Он предвкушал спокойный неторопливый день, когда можно просто лениво валяться на камнях, купаться, строить девушкам глазки и рассказывать им сказки. А завтра — завтра опять начнется охота.

Ленка тоже предвкушала спокойный день. Но ее предвкушения в корне разошлись с Машкиными планами на этот день.

— Ой, а поехали в Судакскую крепость, — звонким голосом предложила Машка, как только Ленка подошла к палатке.

Ленке совершенно не хотелось никуда ехать, ей хотелось поваляться с книжкой, понаблюдать за Жаном, подумать о Кораблеве. Но Полякова так возбужденно шумела, что унять ее не было никакой возможности. И как назло, Люде идея прогулки в крепость тоже нравилась.

— Может, вы с Людой вдвоем съездите? — Ленка все же попыталась отбиться от этого мероприятия. — Мне совсем не хочется выходить сегодня «в свет».

— Нет уж, Старикова! Поехали! Надо кругозор расширять. Это вообще стыдно — отдыхать под Судаком и не сходить в крепость, — не унималась Машка.

— Ну хорошо, хорошо. — Ленка поняла, что проще согласиться, чем объяснить, почему не хочешь. Хотя ничего стыдного в том, чтобы не сходить в Судакскую крепость, она не видела.

Собаку было решено оставить на попечительство мужчин, отчего ни собака, ни мужчины не расстроились.

Девчонки искупались и начали собираться. Машка деловито натянула сланцы.

— Ты что, так пойдешь? — искренне удивились Ленка с Людой.

— Ну да, мне так удобнее, я в этих сланцах куда угодно пройду.

— Угу, если только ногу не подвернешь на первом же спуске, — всерьез рассердилась Ленка.

— Маш, может, все же кроссовки наденешь? — робко предложила Люда.

— Людка, мне не нравится ходить в кроссовках и носить рюкзаки! Я так пойду.

«М-да… что взять с человека, который и зимой ходит на десятисантиметровых каблуках?» — подумала Ленка, а вслух предупредила:

— Ногу сломаешь — мы тебя на себе не потащим.

Ногу Машка не сломала, даже не подвернула, зато она уже на первом подъеме начала ныть, что ей тяжело, что солнце слишком жаркое, камни слишком скользкие, горы слишком крутые и вообще «зачем их тут столько понатыкано».

— Блин! Машка, тебе надо было бы влюбиться в мужчину, который в походы ходит. Может быть, тогда ты перестала бы ныть.

— Ой, Ленка, не думаю, что это помогло бы, — возразила Машка.

— Помогло бы на сто процентов, — уверенно сказала Ленка.

До похода с Кораблевым в Крымские горы Ленка тоже была нытиком.

* * *

«Господи, зачем мне все это?» Ленка почти плакала, когда они с Кораблевым начали тот нескончаемый подъем в горы где-то в районе Ялты. «Ради чего я терплю эти лишения?» Ленке было очень тяжело, подъем все не кончался и не кончался, а силы все уходили и уходили.

Про себя она все время повторяла: «Я больше не могу, я больше не могу, я сейчас умру». Но вслух сказать этого не решалась. «Ведь если бы я на самом деле больше так не могла, то упала бы тут замертво. Если иду, значит, могу», — говорила она себе. Ей не нравилось лезть в горы, ей не нравилось нести рюкзак, хотя он был совсем не тяжелый — все тяжелые вещи нес Кораблев. Но ей слишком нравился мужчина ее мечты, ей нравилось лезть в горы с ним, и она не ныла. Через несколько дней бесконечных подъемов и спусков, через несколько холодных ночей, когда согреться невозможно было никак, она привыкла к походу. Она начала получать удовольствие не только оттого, что она рядом с мужчиной своей мечты, но и оттого, что она рядом с ним в походе.

Она потом очень гордилась его словами, сказанными в последний день их пребывания в горах: «Ты единственная среди моих знакомых девушек, кто смог все это выдержать». Еще больше она гордилась тем, что всякий раз, возвращаясь из походов с другими девушками, Кораблев всегда сообщал ей: «Ты была моей лучшей попутчицей». Она была лучшей только потому, что тогда все еще любила его.

Несколько дней после похода было трудно: Ленке везде мерещился голос мужчины ее мечты, да и он сам ей везде мерещился. Неудивительно, ведь они не расставались больше чем на минуту целых пятнадцать дней, они спали в обнимку, согревая друг друга своим теплом, они вместе боролись со штормом, вместе мокли во время ночного ливня. У них теперь было много общих воспоминаний, воспоминаний, которые не были больше ничьими. Но они не сделали их ближе — каждый остался сам по себе. Только Ленку это больше не расстраивало. Она отчетливо поняла, даже не просто поняла, а осознала, прочувствовала, пропустила через каждую клеточку своего тела, что у них с мужчиной ее мечты нет будущего. И дело тут уже не в том, что она не может изменить обстоятельства. У них есть только настоящее. Ленка перестала быть в плену у своего иллюзорного будущего, у планов, которые все всегда строят, если влюблены. Она стала свободной и счастливой. Счастливых женщин мужчины боятся гораздо меньше, чем несчастных. И Кораблев больше не боялся подпускать к себе Ленку на расстояние ближе вытянутой руки. До похода они были «как бы» друзьями, после похода стали друзьями настоящими, хотя по большей части виртуальными. Они часами болтали по телефону, ежедневно переписывались по электронной почте, изредка встречались в реальной жизни. Как-то постепенно Ленка поняла, что во взгляде Кораблева нет больше ничего сумасшедшего, что нет больше непонятных смен настроения, ей казалось, что мужчина ее мечты здоров. Кораблев же отметил, что Ленка не смотрит больше на него собачьими преданно-влюбленными глазами, ему казалось, что Ленка его больше не любит. Каждый из них был прав до некоторой степени.

* * *

Ленка терпеть не могла осматривать всякие достопримечательности, поэтому крепость она не осматривала, а просто гуляла по ней и думала обо всем подряд. О Жане она не думала. Люда же, напротив, читала каждую табличку и даже пыталась пристроиться к экскурсионной группе. Машка вообще побежала к лоткам с сувенирами и проторчала там битых два часа.

Ленка облегченно и радостно вздохнула, когда они наконец решили возвращаться назад. До стоянки добрались уже в сумерках.

— А я вам праздничный ужин приготовил, — встретил девушек мягкий голос Валеры.

— А в честь чего это он праздничный?

— Да на самом деле в честь того, что Жан наловил рапанов, я нарвал мидий. У мальчиков-наркоманов оказалась травка…

— Какая еще травка? — в один голос спросили девчонки.

— Ну, приправа, в смысле. Вот ужин и получился настолько шикарным, что я его праздничным назвал. А еще мы к маячнику сходили — вина принесли.

— Ой, как здорово! — восторженно сказала Машка. Такая забота ей определенно нравилась.

Ужин был великолепен. Жаль, что примерно четверть своей порции Ленка пронесла мимо рта прямо в рот Динке. «Этого еще не хватало! Когда подкашиваются коленки и екает сердце, я могу понять, но у меня рядом с ним еще и руки трясутся!» Руки тряслись, рапаны с мидиями падали на землю, Ленка нервничала, Динка радовалась.

Ленка старалась не смотреть на Жана, ей и так казалось, что все уже заметили неадекватность ее поведения. Она бессмысленно водила взглядом по бухте, взгляд наткнулся на двух молодых людей. Один был темненький, высокий и худощавый, второй как две капли воды был похож на Малфоя из «Гарри Поттера», только старше и загорелее. «Так вот вы какие, соседи-наркоманы», — подумала Ленка. Темненький помахал Ленке рукой, она зачем-то помахала ему в ответ.

— Я сейчас вернусь, — сообщила Ленка своим товарищам по ужину и направилась к молодым людям. Ей неодобрительно смотрели вслед.

— Привет, красотуля, меня Рамиль зовут. А это Саша.

— Привет. Можете называть меня Лена, тем более красоту мою в темноте вам все равно не видно.

— А я за тобой днем наблюдал. Ты красивая.

Ленка улыбнулась. Как всегда и бывает, прямая лесть быстро достигла своей цели. Рамиль Ленке понравился сразу. Он вообще был в ее вкусе: высокий, жилистый, смуглый, с огромными черными глазами, слегка затуманенными травкой. Аристократический нос, тонкие губы и черные как смоль волосы почти до плеч делали его просто неотразимым.

— Что, сбежала от своих стариков? Совсем скучно с ними, — вступил в разговор Саша.

— Да какие же они старики? Думаю, по возрасту я к ним ближе, чем к вам, — засмеялась Ленка. — Вам сколько лет?

— Мне девятнадцать, ему двадцать один, — ответил Саша.

— Слушай, а тебе говорили, что ты на Малфоя похож? — не выдержала Ленка.

— Да, постоянно говорят. Я его, правда, ни разу не видел. А тебе сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Сколько, сколько? — не сдержал удивления Саша.

— Да ладно, ты гонишь, тебе максимум двадцать один, — с видом знатока сказал Рамиль.

Ленке всегда льстила реакция людей на ее возраст. Нет, ей вовсе не всегда давали меньше лет, чем есть на самом деле. Двадцатилетние думали, что ей двадцать, тридцатилетние давали ей тридцать, сорокалетние… — все те же тридцать.

— Ну, пусть будет двадцать один, как ты хочешь, — решила не спорить Ленка.

— Пойдем гашика курнем, — по-свойски предложил Рамиль.

— Нет, спасибо, я не курю.

Ленка не только не курила травку, но и была ярой противницей этого. Она регулярно читала нравоучительные лекции тем, кто балуется травкой. Коллеги-журналисты считали ее из-за этого занудой. Ей было все равно, потому что люди, курящие травку, были ей почти всегда неприятны. На этом фоне ее особенно удивляло, что эти юнцы не только не были ей неприятны, но, напротив, они были ей глубоко симпатичны.

— Ну как хочешь, а мы покурим, — с сожалением заметил Саша.

— Ты не пропадай, у нас скоро ежевечерний турнир по нардам начнется. Ты в нарды играешь?

— Играю, но плохо.

— Тогда давай на деньги сыграем, — искренне глядя Ленке в глаза, предложил Рамиль.

Ленка не могла не улыбаться — ее умиляли эти ребята, ей казалось, что она знает их уже тысячу лет.

Ленка с интересом наблюдала, как ребята забивали косяк, потом она удивилась, что после курения ничего странного с ними не произошло — они даже смеяться не начали.

— Уже не вставляет, — пояснил Рамиль, — раньше даже глюки после гашиша были, а сейчас — ничего. Только слегка голову туманит.

— А зачем же вы тогда курите? — В Ленке все же проснулся борец против курения.

— А как жить по-другому? По-другому тут нельзя, понимаешь. Все чем-то догоняются: кто-то пьет, кто-то курит, кто-то за девочками бегает. Да, можно, конечно, не курить, можно работать, как лошадь Пржевальского, с утра до ночи и ничего не видеть. Но я не буду работать. Никогда, пока будут пути, как деньги доставать…

— Маленькое замечание. Лошади Пржевальского были дикими и не работали, — ехидно заметил Саша.

— Хорош умничать, — совершенно без обид ответил Рамиль. — Ладно, давайте уже в нарды играть. Ты, Лен, первая мне проигрываешь. Потом Сашка.

Условились играть на двадцать гривен. Ленка выиграла. В карточные и прочие настольные игры она редко выигрывала, но сейчас, видимо, с любовью было совсем плохо, поэтому в нарды ей повезло.

— Слушай, а у меня денег нет. Давай еще сыграем, мне отыграться надо. — Ленку разозлили бы эти слова, если бы их сказал кто-то другой. Но в Рамиле была такая настоящая неподдельность, искренность и наивность, что злиться на него Ленка просто не могла.

— Я не хочу больше играть, деньги можешь мне не отдавать, — улыбнулась Ленка.

— Нет, это не честно, если не хочешь больше играть. Мне надо отдать тебе деньги, а у меня их нет…

— Ага, замкнутый круг, — заметил Саша.

Ленка посмотрела в сторону их стоянки: костер уже прогорел, и все, кажется, разошлись по палаткам. А Ленке спать совсем еще не хотелось.

— Лен, а хочешь, я тебе погадаю? — с блеском в глазах предложил Рамиль. — Знаешь, как мое имя расшифровывается? Гадающий на песке.

— Погадай, — улыбнулась Ленка. Рядом с этими забавными ребятами она улыбалась все время. — На песке гадать будешь?

— Песка тут нет, на камнях погадаю. Пойдем к морю, а ты, Саш, тут подожди: гадание — процесс почти интимный.

— У тебя сейчас все хорошо, — неторопливо начал Рамиль.

— Начало многообещающее…

— Не перебивай меня, пожалуйста. Так вот. У тебя сейчас все хорошо, потому что что-то в тебе меняется. Ты в начале… — Рамиль замолчал. Молчал он долго, Ленка даже успела подумать, что это гашиш наконец начал действовать и больше она ничего от него не услышит. Но Рамиль очнулся, пристально посмотрел на Ленку. — Ладно, все это для тебя не важно. Скажу только, что тот, кто может стать твоим всем, сейчас совсем рядом с тобой. Ты сомневаешься, любишь ты его или нет, ты боишься отпустить свое прошлое. Ты не предпринимаешь ничего, ты боишься. А бояться не надо, поверь мне. — Рамиль опять замолчал. Потом, прищурившись, посмотрел на Ленку: — А я даже, кажется, знаю, о ком ты вздыхаешь. Это тот невысокий мужчина с бородой. Новенький.

Ленка была шокирована:

— Постой, ты что, и правда умеешь гадать?

— А ты мне, значит, не поверила. Ну спасибо тебе. — Рамиль сделал вид, что обиделся.

— Да нет, почему… поверила… я вообще в такие вещи верю, но… все равно это очень странно.

— Да ладно, шучу я, — засмеялся Рамиль. — Я просто видел, как вы вместе плавали, как ты смотрела на него.

Ленке опять было бы впору разозлиться, но вместо этого она удивилась еще сильнее. «Интересно, если это заметил совершенно посторонний мальчик-наркоман, то неужели этого не замечают остальные? И если он не сомневается в моих чувствах к Жану, то почему я сама в них сомневаюсь?»

— Я вижу, ты обалдела. — Рамиль все еще смеялся. — Наверное, тебе надо поспать. Давай, пока, целую, до завтра.

— Да, счастливо. Увидимся.

Глава девятая

Юля проснулась, но не решалась пошевелиться. «А вдруг Илья еще не ушел, увидит, что я проснулась, и все пропало. Господи, что «все пропало»? Еще ведь и не было ничего. Может, этот пират и не приплывет больше». От последней мысли Юле стало тоскливо. Она осторожно приоткрыла глаза и вздохнула с облегчением — Кораблева уже не было рядом.

Мучиться ожиданием Юле долго не пришлось, она даже понервничать перед желанной встречей толком не успела.

— Привет, — широко улыбнулся Жан Юле. — Это тебе. — Он протянул ей большую красивую ракушку. — Извини, цветы по дороге купить было негде.

— Привет, — ответила Юля и поняла, что больше ей сказать совершенно нечего. Она начала нервничать и краснеть совершенно некстати. Будто можно было покраснеть кстати!

Жан же прекрасно знал, о чем и как надо говорить. Он говорил долго, но Юля не слушала его слова. Она слышала его голос, низкий, бархатный, сексуальный голос.

Потом Юля так и не могла вспомнить ни слова из их беседы. Она долго еще боялась себе признаться, что это она первая поцеловала пирата, а вовсе не он ее. Ей было и стыдно, и приятно вспоминать, как поцелуй превратился из робкого в страстный и вечный. Как этот поцелуй пронзал губы, пронзал все тело. Это было так не похоже на их спокойный секс с Кораблевым, на мягкий, уютный секс, без приступов уродливой страсти, на секс, когда не было ничего лишнего, но все же чего-то не хватало. Юля улыбалась сама себе: «Я всегда знала, что во мне живет хищник, во мне живет кошка». Их секс с Жаном был диким, жадным и совершенно не красивым. Настоящая животная страсть не бывает красивой.

Он ушел уже давно — или недавно, — Юля не чувствовала хода времени. Она все еще была там, в недавнем прошлом. Юля посмотрела на себя в зеркало — из этого недавнего прошлого на ее шее осталось маленькое красное пятнышко. Юля не испугалась, она обрадовалась — никто еще не хотел ее так сильно, чтобы оставлять следы на ее коже. Она вовремя оторвалась от этого приятного для нее зрелища — к ней подходил Илья.

Весь день она чувствовала себя как в тумане. Туман был не только снаружи, но и внутри ее. Они куда-то ходили, что-то делали, купались и загорали. Илья был очень весел, а Юля — Юля тоже была весела, но она была не здесь.

Иногда ее начинал мучить внутренний конфликт и грызть совесть. «Ну как же ты могла! Ведь Илья — он такой добрый и… свой. Зачем тебе нужен этот совершенно чужой человек?» — возмущалась совесть. Но мысли путались, и уже в следующую минуту Юля с трепетом и приятной дрожью во всем теле вспоминала подробности сегодняшнего утра. «И ты ведь даже не жалеешь о том, что была с ним!» Совесть уже не просто возмущалась, а негодовала. «Восемь, девять, один, ноль, семь…» — повторяла она про себя номер его телефона, номер, который она побоялась записать, будто он мог быть подтверждением ее маленького преступления.

Кораблева никакой внутренний конфликт и тем более совесть не мучили. Ему все было ясно: он любил Юлю и хотел жить с ней долго и счастливо всю жизнь и умереть в один день. А девушку… девушку он тоже любил. А она почему-то не пришла сегодня к роднику. «Странно, очень странно, — думал он, — не могла же она проспать. Хотя почему не могла? Вряд ли она будильник ставит». Рассуждая так, он успокоил сам себя и решил, что завтра девушка к роднику непременно придет.

Ленка проснулась от страшной жары и духоты, солнце палило как-то подозрительно сильно. Ленка быстро догадалась, что сейчас ну никак не может быть шесть утра. На часах было двенадцать. Ленку погрызло та неприятное чувство, которое всегда ее грызло, когда она что-нибудь просыпала. «Ну и ладно, — подумала она. — Может, это судьба».

Ленка вылезла из палатки и непроизвольно начала искать глазами Жана. Нашла всех, даже Рамиля заметила в другом конце бухты и помахала ему рукой. А Жана не было нигде. Правда, он появился вскоре — буквально вышел из пены морской.

Ленка смеялась сама над собой. «Мне семнадцать, мне опять семнадцать лет», — крутились в голове несколько измененные слова «Чайфов». Даже не семнадцать, а двенадцать. «Когда меня последний раз так трясло рядом с мужчиной, когда так подкашивались коленки и заплетался язык?» Она пыталась вспомнить и не могла. С Кораблевым любовь была другая — это была страсть с первого взгляда, и она была взаимна. И коленки, видимо, поэтому не подкашивались. «А тут — тут я даже упустила момент, когда он начал мне нравиться, — жалела Ленка. — Что же я потом буду своим внукам рассказывать?» Ленка поймала себя на том, что постоянно ищет его глазами. Когда находит, по телу бегут предательские мурашки, а сердце норовит выпрыгнуть из груди. Когда не находит, ей становится так тоскливо, как бывает обычно во время осенней депрессии. Она наслаждалась тем, что прислушивалась к себе. Хорошо быть взрослой, когда ты знаешь себя, понимаешь. Уже не впадаешь в панику от прихода любви. Ленка поймала себя на том, что пытается сочинить стихотворение — в голове мучительно и не очень подбирались рифмы. Последний раз она занималась стихоплетством лет пять тому назад.

Рифмы все же сложились в коротенький дурацкий стишок, который Ленка даже записала.

Остаток дня пролетел быстро и никчемно. Жан был как-то странно неразговорчив, из-за чего у Ленки испортилось настроение. Новые знакомые, наркоманы, покидали вещи в рюкзаки и куда-то пошли. Когда солнце село, Ленка, сославшись на то, что «чем больше спишь, тем больше хочется», пошла спать. Даже ужинать не стала.

Глава десятая

Утром Ленка проснулась, как обычно, с восходом солнца. Она сразу же полезла в горы, к роднику. «Не поняла, когда я так устала, что ноги не идут? — удивлялась она. И нервничала: — А вдруг он не придет? Ведь я вчера не пришла!» Но он пришел. Даже раньше Ленки.

— Привет! А вчера что?

— Проспала я, прости.

— Ну, я так и подумал. Сексом заниматься будем?

— Кораблев! Сколько раз тебе говорить, чтобы ты мне такие вопросы не задавал?! — Ленка не любила формулировку «заниматься сексом» и не любила прямых вопросов типа «Можно, я тебя поцелую?» или «Тебе понравилось?».

— Ну, прости, прости, — засмеялся Кораблев. — Так будем или нет?

— Нет, не будем! Пойдем лучше погуляем.

— Ну, как хочешь, — легко согласился Кораблев.

Редко встречаются мужчины, которых не обидел бы подобный отказ.

Кораблева не обижал. И они не спеша пошли гулять в сторону маяка.

Ленка все могла рассказывать Кораблеву, ведь они были друзьями, даже после того, как несколько дней назад снова стали любовниками. Он всегда был в курсе всех ее мимолетных романов, которые ничем не заканчивались. Сейчас Ленке безумно захотелось поделиться с бывшим мужчиной ее мечты своим настоящим.

— Знаешь, мне кажется, я влюбилась.

— Это в кого? — недоверчиво спросил Кораблев.

— В самого лучшего мужчину на свете.

— А поконкретнее? — Кораблеву не понравился огонь в Ленкиных глазах.

— Он морской биолог, живет в нашей бухте в соседней палатке. Заехал к другу после экспедиции. Помнишь, я тебе рассказывала про Валеру? Ну, вот это его друг.

Кораблев слушал, как Ленка с восторгом рассказывает ему про биолога. Ему казалось, что в его уши льют свинец. Он слышал только обрывки ее восторженной речи.

— Можно, я расскажу тебе, как он выглядит? Он такой крас…

— Нет! Я не буду слушать! — почти крикнул Кораблев и сам испугался своего голоса.

— Но почему? — искренне удивилась Ленка. — Ведь тебе всегда было интересно слушать про моих мужчин.

— Да потому, что я люблю тебя, стерва!

Ленка оторопела. Она ждала всего, чего угодно, только не этих слов. Она посмотрела в глаза Кораблева и испугалась. Она увидела в них любовь. Никто и никогда так на нее не смотрел, но Ленка сразу узнала — это она, безответная любовь. Наверное, раньше Кораблев видел это в ее глазах. Ленка понимала, что надо что-то ответить, но никак не могла придумать что.

— Сильно? — спросила она, глядя на Кораблева как можно нежнее. «Идиотка, ничего умнее не могла спросить».

— Не знаю даже, с чем сравнить, — зловеще усмехнулся Кораблев. — Достаточно сильно.

— А как же Юля?

— Не знаю я, как Юля. Не говори мне о ней, меня и так совесть мучает.

Ленка испугалась сама себя. Ей были приятны слова Кораблева!

Несколько раз после похода Кораблев предлагал Ленке «нормальные отношения», что в его терминологии означало «регулярный секс без взаимных обязательств». Ленка отказывалась. Она никогда не была равнодушна к Кораблеву, но была совершенно равнодушна к его словам о том, что она ему нравится. Она не боялась потерять его, отказав ему в «нормальных отношениях», потому что точно знала, что не любит его. Но он никуда от нее не девался. Так они и дружили, периодически возвращаясь к любовной теме.

Но сейчас Ленку согрели его слова, они были ей не безразличны. Она торжествовала: «Он меня любит! Он все же меня любит!» Была ли разница для Кораблева между «любить» и «хотеть», Ленка не знала.

— Но ведь у нас с ним ничего не было. — Она почему-то начала оправдываться.

— Дура ты, это не имеет никакого значения. Ведь я все равно потерял тебя, — спокойно ответил Кораблев.

Ленка промолчала.

— Так потерял? — уточнил Кораблев. Ленка услышала в его голосе надежду, которой никогда не слышала раньше.

— Я не знаю, что ответить. — Ленка решила, что в данной ситуации лучше говорить правду. — Но знай: мне приятно, что ты меня любишь. Мне не наплевать на твои чувства.

— Уж лучше было бы наплевать.

— Это почему?

— Тогда ты послала бы меня. Я бы попереживал немного, успокоился и смирился. А так ведь не пошлешь.

— Нет, не пошлю, — согласилась Ленка.

— Знаешь, мне последние три дня казалось, что у нас все же что-то есть. Ты же любила меня, я точно знаю, хотя ты этого никогда не говорила. А сейчас, сейчас разве не любишь?

— Нет. — Ответ на этот вопрос Ленка знала точно.

— Ну вот ты меня, собственно, и послала, — грустно ухмыльнулся Кораблев.

Кораблев никогда не расстраивался, если его посылали. Он еще в юности свыкся с таким устройством мира: мужчины добиваются женщин, женщины им отказывают, и это нормально. Когда же наоборот — женщина добивается мужчину, а он ее отвергает, — это не нормально.

Но то, что его отшила Ленка, девушка, которую он ну никак не ожидал потерять', было для него ударом ниже пояса. Он уже начал думать, что погорячился, что расстроился раньше времени. «Ну мало ли у нее было курортных романов», — думал он. Потом он поймал себя на мысли, что все еще надеется на продолжение отношений с Ленкой. «Хм, надежда — самое страшное чувство. Хотя, с другой стороны, почему я решил, что у нас с ней больше ничего не будет?»

Ленка точно знала: что бы ни случилось, Кораблев останется в ее жизни навсегда.

Простившись, они не договорились о завтрашней встрече. «Я все равно пойду завтра утром к роднику», — решил для себя Кораблев. Ему не хотелось возвращаться к Юле. Он очень хорошо к ней относился, любил даже, но сейчас ему делалось дурно от одной мысли, что она может поцеловать его при встрече. Он долго ходил кругами, оттягивая свое возвращение к их палатке. Когда тянуть время уже стало неприличным, он просто сказал себе: «Я ей все расскажу, и пусть она сама решает, что делать дальше».

Юля смотрела на Илью. Она все утро репетировала, как расскажет ему правду. Но сейчас она видела его глаза, и слова застыли в горле, она физически не могла ничего произнести. Она уже раз пять открывала рот с намерением сказать: «Илья, нам надо поговорить», но вместо этого получалось: «Илья, хочешь чаю?», «Илья, я пойду искупаюсь?» — или что-то другое, только не то, что ей было так необходимо сказать.

«Ладно, все расскажу ему вечером, — решила она, — хотя глупо откладывать. Чем больше я буду тянуть, тем страшнее мне потом будет это сказать. Ну хорошо, считаю до десяти и все рассказываю». Юля досчитала почти до ста, когда Илья подошел к ней и заглянул в ее глаза.

— Юль, нам надо поговорить.

«Неужели он все узнал? Но откуда?» — испуганно подумала она.

— Прости меня, я последняя сволочь, но я люблю сейчас другую. Может, это со временем и пройдет, я не знаю. Но сейчас я не хочу, чтобы ты была со мной. Ты, конечно, можешь остаться, но я буду спать на улице. Или, если хочешь, я уеду, а ты оставайся тут одна.

Кораблев был честен и жесток. Правда, любовь почти всегда жестока.

В Юле боролись два чувства. Она чувствовала себя оскорбленной, оттого что ее бросили. И в то же время радовалась, что теперь ей не придется оправдываться, объяснять и извиняться. В результате никто никого не победил.

— Знаешь, я хотела сказать тебе то же самое.

«Вот те на! — подумал Кораблев. — Две женщины в один день меня еще не посылали!»

Но Кораблев все же обрадовался, что в Юлиных глазах он не оказался сволочью.

— Знаешь, я уезжать никуда не хочу, давай ты будешь спать на улице.

Ленка возвращалась в свою бухту в противоречивых чувствах: ей было жаль, что у них не получилось с Кораблевым «жить долго и счастливо и умереть в один день», ей было безумно приятно, что он все же ее любит, а еще… еще ей очень хотелось, чтобы любил ее не Кораблев, а Жан.

День был хорошим. Ленка много общалась с Жаном — в основном, правда, на тему дайвинга, но это была Ленкина любимая тема. Вечер тоже был хорошим. Сначала Ленка все же проиграла Рамилю в нарды, благо играли они уже не на деньги, а просто так. Потом она с Людой и Машкой долго сидела у костра, глядя на воду и попивая чудесное домашнее вино. На воду Ленка смотрела вовсе не потому, что была романтичной натурой, а потому, что Жан с Валерой отправились на подводную охоту, и Ленка наблюдала, как под водой движутся их фонарики.

— Ой, я же совсем забыла вам рассказать! — вдруг вспомнила Ленка главное событие этого утра. — Представляете, сбылась мечта идиота! Кораблев сказал, что он меня любит. Как же жаль, что мне этого уже не надо.

— Как это «не надо»? — недоверчиво спросила Машка.

— Ну вот так, не надо — и все!

— Постой, — опешила Люда, — а что, эта Юля уже бросила Кораблева?

— Нет, с чего бы ей его бросать? — удивилась Ленка.

— И что, он просто взял и признался тебе в любви?

— Признался он не просто, а сложно. Он сказал: «Я люблю тебя, стерва».

— А почему стерва-то?

— Да потому, что я рассказала ему, что мне нравится Жан!

— Кто тебе нравится?! — в один голос закричали Машка с Людой.

— Ой-й-й, вообще-то, я не хотела вам говорить… — Ленка поняла, что случайно проболталась. — Ну да, мне нравится Жан. Только я вас очень прошу, не надо ни ему, ни Валере даже намекать об этом!

Машка отчего-то резко побледнела, Люда же залилась румянцем.

— Что это с вами? — удивилась Ленка. — Это же обычное дело, что я влюбляюсь. Правда, сейчас мне кажется, что тут все не совсем обычно. Последний раз я так терялась рядом с мужчиной лет в шестнадцать.

— Лен, понимаешь, дело в том, что… в общем, ты сильно не расстраивайся, но Жан спит с Юлей, — запинаясь, сказала Люда.

Теперь краснеть и бледнеть начала Ленка.

— Не поняла, с какой Юлей? С кораблевской, что ли? Но они же незнакомы! Как они могут спать?

— Они познакомились.

— А вы-то, вообще, откуда это знаете? — В Ленке на секунду проснулась надежда, что девчонки пытаются ее разыграть.

— Мы это знаем, потому что это мы попросили Жана приударить за Юлей. Мы хотели как лучше, Ленка, правда. Мы думали, что тебе судьба быть с Кораблевым, — оправдывалась Машка. Люда потупила взгляд и молчала.

— А что не надо лезть в мою судьбу, вы не думали?

Ленка начала смеяться нехорошим смехом сумасшедшего человека. Машка с надеждой ждала, что Старикова начнет кричать, плакать, рвать на себе и на всех остальных волосы. Но Старикова никогда не кричала и не рвала волосы. Она смеялась.

— Ленка, ну ты же не любишь лысых и бородатых, — извиняющимся глупым тоном растерянно сказала Машка.

— А еще я не люблю Кораблева, — не прекращая смеяться, заметила Ленка.

— Ну, я думала… мы думали, что ты врешь… Ты была такая… грустная, а потом такая счастливая… И ты же всегда уходила рано спать… я думала, мы думали, что Жан тебе не нравится… что ты из-за него уходишь.

— Значит, когда я говорила, что не люблю лысых и бородатых, вы мне верили, а когда я говорила, что испытываю к Кораблеву целый букет чувств, но только не любовь, вы мне не верили?!

— Ну извини нас. — Машкин тон становился все более растерянным. — Что же теперь делать?

— Вот вам уже точно больше ничего делать не надо. Спасибо, уже все сделали. Кстати, за такую трогательную заботу обо мне тоже спасибо. — Ленка начинала отходить от шока и припадка дурацкого смеха. — Теперь уже ничего не изменить, тем более что он оказался сволочью, раз согласился на этот заговор. А сволочи — это моя слабость, я только в них всегда и влюбляюсь. Так что я буду любить его вечно. — К Ленке окончательно вернулось здоровое чувство иронии. — Кстати, Кораблев сволочью не был, поэтому я его и разлюбила, — уточнила она.

— Зато он был психом! — уже бодро и умно сказала Машка.

Ленка все же никак не могла отойти от шока. Ситуация казалась ей хуже некуда. «Идиотка, зачем я только им рассказала! Все же чаще лучше не знать, чем знать». А еще Ленка жутко боялась, что теперь девчонки попытаются все исправить и расскажут Жану про ее чувства. Ей показалось, что она этого не пережила бы.

— Знаете что… — У Ленки созрел план. — Чтобы я была уверена, что вы больше никому ничего не скажете, мы сейчас все дружно пойдем спать.

Люда с Машкой решили не спорить.

Жан чувствовал себя последней скотиной и законченным идиотом. Ну зачем, зачем ему была нужна эта Юля?! Что ему теперь делать с ее чувствами? И как ему теперь посметь приблизиться к Алене?… Надо быть полным идиотом, чтобы собственными руками сделать все, чтобы девушка, которая тебе нравится, была с другим. Его мучил стыд перед Юлей. И перед Аленой.

Он сам не заметил, как начал повсюду искать ее глазами, как начал думать о ней в последние минуты перед сном и в первые минуты после пробуждения.

У Жана всегда было много женщин, и он всех их боялся. Все женщины, с которыми он встречался, хотели выйти за него замуж. Они посягали на самое ценное, что у него было, — на его свободу. Жану часто снился один и тот же кошмар: ему на палец надевают кольцо, и оно очень тесное, оно так давит на палец, что вот-вот оторвет его. И когда он пытается избавиться от сжимающегося кольца, сзади на шею ему набрасывают фату и начинают душить. В этот момент он обычно просыпался.

Со всеми женщинами он был не совсем самим собой. Он играл с ними в игры. С Аленой, как ему казалось, все было бы не так. Она не посягала бы на его свободу и вряд ли захотела бы выйти за него замуж. Ему же отчего-то совсем не хотелось изображать перед ней, что он лучше, чем есть на самом деле, или что хуже. Он восхищался тем, что Алена не строила перед ним из себя ту, кем она не была. Рядом с ней он чувствовал свободу еще сильнее. А еще он знал, что она любит какого-то Кораблева, что ему, Жану, ничего не светит. Он первый раз в жизни испугался. Испугался, что не найдет взаимности. И тогда он решил ее и не искать.

Жан вылез из душной палатки. Море светилось планктоном, волны мягко разбивались о камни. Он посмотрел в сторону палатки девчонок. «Ну что мне стоит подойти, позвать ее посмотреть на планктон или, например, лунную дорожку. Самое страшное, что может случиться, — это что она предпочтет спать и не пойдет», — размышлял неудавшийся Казанова. Он поморщился — ему не нравилось чувствовать себя вот таким неуверенным подростком. Кажется, даже в четырнадцать лет он ни на секунду не сомневался в своей неотразимости, а сейчас при одной мысли о том, что ему могут сказать «нет», у него подкашивались коленки. Решив не искушать судьбу, Жан пошел спать.

Глава одиннадцатая

Ленка не думала, что после вчерашнего разговора Кораблев пойдет к роднику. Но ее тянуло туда, ей было необходимо подумать о Кораблеве, о Жане, о себе и о любви. Когда она увидела у родника Кораблева, она испытала такой приступ нежности, какого не испытывала никогда. Ей захотелось броситься Кораблеву на шею и рассказать ему все: что она любит Жана и что ей жаль, что она больше не любит его, Кораблева.

— Представляешь, твоя Юля спит с моим Жаном! — почти проплакала она.

— Представь себе, представляю, — усмехнулся Кораблев. — Не удивлюсь, если они как раз этим сейчас и занимаются.

— М-да, может, мы с ней сестры, разлученные в детстве? Нам нравятся одни и те же мужчины.

— Угу, а потом они вам одновременно разонравятся. — Кораблев никогда не боялся смеяться над собой.

— Знаешь, я ведь завидую ей… уже второй раз за эту неделю. Сначала я завидовала, что ты с ней, а не со мной ходишь по горам, купаешься в море, спишь в одной палатке. А теперь я завидую ей, что она спит с ним.

Кораблев не хотел слушать ни про то, ни про другое.

— Зачем я только с тобой сейчас разговариваю?! Все равно нет никаких сил слушать, как ты вся извелась.

— Ничего я не извелась. Я уже смирилась, успокойся. И вообще, это ты во всем виноват!

— Я???

— Да, до тебя я никогда так быстро не умела примиряться с обстоятельствами.

— Просто раньше ты была маленькой дурой. А сейчас повзрослела. Очевидно же, что смириться проще.

— Что же ты тогда не смирился с тем, что я тебя не люблю, и приперся сегодня сюда? — разозлилась Ленка.

— Видимо, искусственно поддерживаю в себе чувства к тебе. Как правило, человек сам хочет пребывать в состоянии любви, хотя любовь — это не более чем помешательство.

— Кораблев, ты опять?! — Ленка не любила, когда он говорил о чувствах. Иногда ей казалось, что Кораблев знает про любовь что-то, чего не знают все остальные, что он как бы стоит на следующей ступени развития. Иногда ей казалось, что он просто ущербный, вообще не способный на любовь монстр. Но он не был ни тем, ни другим.

— Зачем тебе поддерживать в себе любовь ко мне, если она тебя мучает? Разлюби уж тогда меня, пожалуйста, по заказу!

— Да, наверное, для того, чтобы мне скучно не было, — лениво ответил Кораблев. — Послушай, если все так складывается, может, нам судьба быть вместе? Давай попробуем еще раз, а?

— Нет, Илья, не будем мы ничего пробовать, — отрезала Ленка.

— Зря, очень зря. Клин клином обычно очень хорошо вышибается.

— Ну вот ты и вышибай клин клином, а я вовсе не страдаю из-за этой любви. Она хоть и неразделенная, но совсем не несчастная.

— Давай ругаться хотя бы не будем, а?

— А вот это давай, да, — с облегчением вздохнула Ленка. Она сама не хотела ругаться с Кораблевым.

— Ладно, считай, что мы закрыли тему любви. Вы когда уезжаете?

— Завтра…

— Завтра??? Уже так скоро? — Кораблев никак не ожидал, что уже завтра он не увидит Ленку.

— Ну да, мне пятнадцатого сентября на новую работу. Я, между прочим, работу поменяла, Кораблев.

— Да, да, я помню. Твой бывший начальник был козел, и ты ему об этом сказала, — засмеялся Кораблев. — Молодец, собственно, уважаю тебя за это. Ладно, давай прощаться тогда. До встречи в Москве. Секс не предлагаю, все равно откажешься.

— Да уж, не предлагай. Ладно, пока. Как приедешь в Москву, звони.

— Непременно.

И они разошлись. На хорошей ноте. Это было важно обоим.

Глава двенадцатая

Солнце этим утром никак не хотело вставать — пряталось за тучки.

Ленка прекрасно понимала солнце, ведь ей тоже не хотелось вставать. Ей не хотелось никуда уезжать, но она клятвенно обещала главному редактору и себе самой выйти на работу пятнадцатого сентября.

Валера и Люда молча собирали палатки, упаковывали рюкзаки. Машка пыталась вычесать из Дининой шерсти колючки. Ленка и Жан сидели на камнях у моря, прислонившись друг к другу спинами. Ленка знала, что она, скорее всего, больше никогда не увидит Жана. Жан знал, что, скорее всего, Ленка никогда не захочет его видеть. Эти мысли пугали обоих.

Она почти уже осмелилась попросить номер его телефона, но в самый последний момент испугалась: «Что я буду с ним делать? Вдруг я позвоню, а он не захочет со мной говорить? Вдруг он забудет меня через час после того, как мы расстанемся?»

Он тоже не попросил ее телефон.

Морское такси пришло точно по расписанию. «Могло бы и в пробке где-нибудь застрять», — мрачно подумала Ленка.

— Ленка, ты точно пешком пойдешь? — прокричала Машка, удобно усаживаясь в лодочке.

— Угу, точно.

— Иди тогда уж, а? Не хочется тебя ждать потом два часа, — предусмотрительно, по ее мнению, поторопила Машка.

Люда многозначительно посмотрела на Машку: мол, хорош командовать, дай людям проститься спокойно! Валера многозначительно посмотрел на Люду, но этого никто не заметил.

Лодочка медленно, но шумно начала отплывать от берега. Ленка вопросительно посмотрела на Жана. «Он что, так и будет молчать?» — ужаснулась она. Ей хотелось закричать: «Ты мне нравишься!» Но она понимала, что это ее последний шанс что-то сказать ему. И вместо этого сказала: «Ну, я пойду?»

Жан хотел сказать Алене, что она лучшая девушка на свете, что она самая прекрасная и самая красивая, но не сказал. «Господи, ну что за идиот? — думал он. — Ну тебе же не четырнадцать лет! Что стыдного сказать девушке, что она тебе очень нравится?» Но он только улыбнулся самой доброй улыбкой, которую Ленка когда-либо видела, притянул ее к себе и… поцеловал в лоб. И если улыбка вселила в Ленку уверенность, что все будет хорошо и они обязательно встретятся, то поцелуй тут же похоронил эту надежду.

Ленка развернулась и пошла прочь. Она не чувствовала земли под ногами. Впрочем, ног она тоже не чувствовала. «Даже не предложил проводить! Ужасно! Даже не пожелал хорошей дороги! Да как же это?!» — кричала она про себя, и ее лицо кривилось в жуткой гримасе.

Жан смотрел ей вслед. «Даже не оглянулась! Даже не намекнула, чтобы я ее проводил! Как же это?? Я ведь так хотел ей понравиться!» — кричала его душа. Жаль, что Ленка не могла этого слышать.

Ленка шла по горам. Она хотела идти, идти долго, идти и никуда не приходить. В голове ее начинал клубиться знакомый монолог: «Сейчас я немного пострадаю, потом расскажу всем подругам про Жана. А потом… потом буду принимать обстоятельства такими, какие они есть. Все равно добиваться его не выйдет. Я ведь даже телефона его не знаю. Да и ни к чему это — добиваться. Этого еще не хватало!» За два часа пути ей все же удалось уговорить себя, что ничего страшного не произошло, что любить — это всегда лучше, чем не любить. Ей даже показалось, что она счастлива. И не беда, что это счастье с легким оттенком грусти.

В Москву возвращались медленно. Всем хотелось скорее приехать, но никому не хотелось общаться с гаишниками. Ленка ушла в себя так глубоко, что не отвечала даже на прямые вопросы. Машку это бесило. Еще ее бесили дороги, пейзажи, другие машины, которым «почему-то всем туда же, куда и нам». Люду бесило то, что девчонки решили обедать в «Макдоналдсе». Ленку бесило все, но она молчала. Собаку ничего не бесило, ей только не нравилось, что ее почему-то увозят от моря.

Чем ближе подъезжали к Москве, тем хуже становилась погода. Дождь не шел, но было серенько и прохладно. Ленка всегда не любила возвращаться в Москву. Это был парадокс. Москву она любила, и когда улетала в командировки или в отпуск, ей всегда было жаль расставаться с любимым городом. Перед долгими поездками она даже совершала ритуальные круги по любимым местам. Но потом ей всегда не хотелось возвращаться, и первые несколько дней после возвращения она ненавидела Москву. За толпы народа, за шум и постоянную необходимость бежать, спешить, чтобы успевать жить. Ненависть постепенно перерождалась в привычную любовь. Но сейчас Ленке хотелось вернуться как можно скорее. Когда она увидела большие буквы МОСКВА, сердце ее радостно забилось.

Второй раз оно радостно забилось, когда Ленка повернула ключ в двери своей квартиры. «Ура, я дома!» — подумала Ленка. Переступив порог, она тут же громко и с удовольствием расплакалась. Она рыдала долго, с чувством, жалея себя и кляня судьбу, так, как никогда еще не рыдала. Чем тяжелее становилось носу от соплей, тем легче становилось душе и сердцу. Грусть, тоска, ревность, надежда — все испарялось через слезы. «Вот уж точно говорят — поплачь, и все пройдет», — подумала Ленка. Она рыдала, мысленно ставя точку на надежде, но не на любви. После ведра выплаканных слез Ленка почувствовала себя счастливой. «Ведь я люблю, я люблю прекрасного, красивого и умного мужчину. Мне нравятся мои ощущения, нравятся мои чувства. Мне приятен тот холодок, который пробегает по моей коже, когда я о нем думаю. Мне приятна дрожь, которой я дрожу, когда вспоминаю его голос. И я буду любить его вечно. Ой, а вот это уже не мое, это Уитни Хьюстон поет». Ленка улыбнулась сама себе. И перестала плакать.

Эпилог

Прошел почти месяц. Ленка с головой ушла в новую работу. Ушла так глубоко, как никогда еще не уходила. Она точно знала, что глупости вроде любви, депрессии или, того хуже, поисков смысла жизни случаются от избытка свободного времени. В этом смысле ритм журналиста ежедневного издания устраивал ее больше, чем ритм писателя издания ежемесячного, который оставлял возможность неторопливого существования. Свободного времени у Ленки не было никогда — ну, или почти никогда. Только два часа в день она никуда не летела, не била судорожными пальцами по клавиатуре, не брала интервью и не слушала треп, умный и не очень, своих новых коллег. Перед тем как бежать на работу, два часа она гуляла в Парке Победы с фотоаппаратом на шее и музыкой в ушах. Фотоаппарат появился, ибо срочно требовалось какое-нибудь новое стильное увлечение. «Будем играть в фотографа, — решила Ленка, — ведь в фотомодель я уже как-то играла». А музыку Ленка слушала всегда — разную, по настроению. В течение последнего месяца она слушала только две песни: «If You Go Away» Патриции Kaac и «Don't Go Away» группы «Sweet Box».

В Парке Победы Ленка уже сфотографировала каждое дерево, каждый куст и, возможно, каждый листик. Не говоря о танках и кораблях, церкви, мечети, синагоге и многочисленных творениях главного московского скульптора Церетели. Последние ей вполне даже нравились. Из сотни тысяч снимков сто у нее получились хорошими, десять — гениальными, парочка — претендующими на то, чтобы называться шедеврами.

Погода все никак не желала портиться, и Ленка каждое утро снова шла гулять по заведенному маршруту, знакомому ей до мелочей. Несколько раз она, правда, вместо Парка Победы сходила в зоопарк. Утром в рабочий день в зоопарке чудесно! Почти никого нет. Можно часами торчать у клетки, наблюдать, фотографировать. И погода!

Погода была необыкновенной. В глубине души Ленка даже надеялась, что зима вообще не наступит, ведь уже середина октября, а еще вовсю светит солнце, и днем температура поднимается до пятнадцати градусов. «Осенняя депрессия по крайней мере откладывается», — радовалась Ленка.

И таким вот золотым утром, когда Ленка в очередной раз фотографировала танк в Парке Победы, ей позвонила Люда. Совершенно для Ленки неожиданно. Но то, что Люда сказала, было неожиданнее в миллионы раз:

— Ко мне Валера приехал, давай сегодня вечером встретимся все вместе? Машка уже согласилась.

Вечером они сидели в «Кофемании» на Большой Никитской. Ленка пытала Машку:

— Скажи, ты знала? Или ты тоже ничего не заметила? Что у них там роман был… курортный? Прямо у нас под носом!

— Ну конечно, нет, не заметила. Ты же знаешь, невнимательная я к таким вещам, — возмущалась и оправдывалась одновременно Машка.

Видеть Валеру в Москве было для них совершенно неожиданно и непривычно. Ленке же это было еще и тяжело — как она ни старалась сосредоточиться на Валере, она не могла не вспоминать о его друге Жане. А думать о нем Ленке было и приятно, и больно. Но Валера ничего не говорил про Жана, а Машка с Людой, слава Богу, дога-' дались про него не спрашивать.

— Скажите, девчонки, а вы очень удивитесь, если мы с Людой поженимся? — вкрадчивым мягким голосом спросил Валера.

— Мы очень удивимся! — дружно ответили Машка с Ленкой.

— Ну, собственно, уже можете начинать удивляться, — отчего-то хитрым голосом сказала Люда. — Валера сделал мне предложение, и я не стала отказываться.

— Мы удивились! — так же дружно сказали Машка с Ленкой. В этот момент они даже внешне стали чем-то похожи — видимо, округлившимися глазами и открытыми ртами.

— Ой, а где же вы жить будете? — спохватилась Машка. — В Москве или в Симферополе?

— А мы нигде жить не будем, мы странствовать будем. И начнем, видимо, с Тибета, — довольно ответил Валера.

— Представляете, мы оба мечтали поехать туда! — счастливым голосом вторила Валере Люда.

— Мы, Люда, удивляемся, но совершенно не представляем, когда вы успели… развернуться? Да еще так, что мы совершенно ничего не заметили! — Машка не могла унять удивления.

«Да, интересно получилось, — думала Ленка, гуляя на следующее утро в Парке Победы. — А я-то наивно считала, что это я главная героиня нашего похода».

Чуть позже Машка удивила Ленку. Люду она, конечно, не переплюнула, но их неожиданная дружба с Кораблевым была для Ленки более чем удивительна.

— Да мы просто дружим, понимаешь. На великах катаемся по утрам, — объясняла Машка природу их отношений с Кораблевым. — Даже, скорее, не дружим, а просто хорошо общаемся.

— Нет, не понимаю. Ты же его всегда не любила, он же псих.

— Ленка, он оказался совершенно нормальным психом! Представляешь, мне с ним не скучно! Мы с ним читаем одинаковые книжки!

— Что-то я сомневаюсь, что он читает Устинову, а ты — Соловьева, например, — прыснула Ленка, живо представив себе уморительную картину чтения — непременно вслух — названных авторов.

— Нет, это разное, но все остальное одинаковое! Тебе жалко, что ли, что я с ним дружу? — расстроилась Машка.

— Дружи на здоровье! Мне не жалко. Я и сама с ним дружу по «аське» каждый день, так что все поровну, не переживай, — искренне ответила Ленка. Ее радовало уже то, что Машка может с кем-то дружить.

Еще Ленку радовало, что двадцатого октября она проснулась не от надрывного визга будильника, а от солнца, которое светило ей прямо в глаза. Построив рожи зеркалу и выпив полчашки кофе без кофеина, Ленка схватила фотоаппарат и поспешила в Парк Победы. Спешить приходилось потому, что солнце хоть и светило, но греть уже не грело. Устало, наверное.

Ленка самозабвенно фотографировала огромные грозди рябины. До слез, нет, до щенячьего восторга она обмирала от этой невозможной красоты: красные капли на фоне голубого неба, на фоне белой церкви, просто так, без всякого фона. Чувство прекрасного буквально распирало Ленку изнутри и окутывало снаружи. Она прислушивалась к своим ощущениям, которые были похожи на нирвану, помноженную на экстаз, и ей нравились эти ощущения. Для цинично-ироничной, «малочувственной» Ленки это было странно. Восторг начинался где-то в области глаз, проходил через голову и бежал до самых кончиков пальцев. Пальцы восторгались вместе с глазами и головой и жутко мерзли. «Надо будет завтра перчатки надеть, — подумала Ленка. — И еще хорошо бы поискать таблетки от сентиментальности. Ведь я не добрый крокодил, я злая бабушка, — вспомнила она мультик из времен своего детства. — Как это тяжело — быть утонченной творческой натурой. В шкуре циника гораздо уютнее». Ленка очень оберегала свой острый и злой язык, старательно следя, чтобы даже в минуты самых страшных душевных переживаний в него не просачивалась романтическая и сопливая влага. Кажется, на этот раз она не уследила.

В ушах проникновенно и надрывно пела Патриция Каас: «If you go away on the summer day, then you might as well take the sun away…» Ленка, окончательно растворившись в рябиновом и музыкальном, тоже пела: «…but if you stay, I’ll make you a day, like no day has been or will be again… We worship the wind…» Ленка не любила петь, она никогда не пела, даже хором, даже спьяну, а сейчас пела одна, и не спьяну, и совершенно незаметно для себя самой.

Так же незаметно для себя Ленка вдруг очень сильно захотела, чтобы рядом оказался Жан. Захотела всем сердцем, прекрасно понимая, что, скорее всего, сердцу придется расстроиться — ведь никто не придет.

У Ленки был свой фирменный способ любить на расстоянии «приятною любовью» — так, чтобы это не заставляло ее страдать: не вспоминай, что было, не планируй, что будет, мечтай о настоящем — и обязательно в сослагательном наклонении. «Если бы он сейчас был здесь, то…»

«If you go away as I know you must… But if you stay, I'll make you a night…» — пела Ленка уже, кажется, неприлично громко.

Она не удивилась, когда увидела Жана. Зато удивилось ее сердце, которое буквально выскочило из груди, чтобы застучать сильно и громко, на свободе, удивились коленки, которые подкосились — обе одновременно. Патриция Каас, видимо, тоже удивилась, потому что замолчала — как-то неожиданно, на полуслове…

А он… Он просто шел к ней и совсем не казался призраком.

— Как ты меня нашел? — спросила Ленка, когда Жан подошел к ней.

— Ты очень громко пела, — улыбнулся он.

— Так, что в открытом океане было слышно?

— Почти. На самом деле я не искал…

— А, случайно встретил, ага?! — перебила Ленка. Она, кажется, поняла, что пора радоваться. Чувств было столько, что ей хотелось прыгать, падать на землю и кататься по ней, стуча ногами и крича: «А-а-а-а-а!!! Он приехал!!! Сегодня я верю в чудеса!» Но пока от переизбытка чувств она просто то и дело перебивала Жана.

— Нет, не случайно встретил, я точно знал, где искать. Мне разведка донесла, где ты ходишь-бродишь.

— Ты сбрил бороду и отращиваешь волосы… — задумчиво констатировала Ленка.

— Разведка еще донесла, что ты не любишь лысых и бородатых, — подмигнул Жан Ленке.

— Разведданные устарели, уже люблю, — пробубнила Ленка. Ей было приятно, что бороду сбрили ради нее, но обидно, что сбрили ту самую бороду, которую она уже успела полюбить.

— Ты, вообще, что тут делаешь?

— Хм, странный вопрос. Разумеется, к тебе приехал. — Он сказал то, что думал, то, что хотел сказать.

— А Юля? Ты…

— Я ей звонил.

— И как она? — спросила Ленка. На самом деле ей было совсем не интересно, как она. Ей было интересно, права ли ее интуиция в том, что у нее с Жаном вот теперь все получится.

— Хорошо, ей предложили поработать в Лондоне. Она улетает в субботу.

— А на Меганоме… чем у вас все кончилось?

— Ничем не кончилось. Она умная девушка. И хорошая. Только слишком серьезно к своей жизни относится. А если серьезно к себе относиться, то в меня влюбляться нельзя, — улыбнулся Жан. — Ну, а если совсем серьезно, она поняла, что не пара мы. Вот и все.

Повисла немая пауза, пауза, которая была заполнена разговором глаз. Глаза их уже все поняли. Сердца тут же забились радостно, в унисон. Но Ленка и Жан всего лишь люди. Им требовалось словесное подтверждение чувств. Жан заговорил первым:

— Я сейчас скажу тебе то, что должен был сказать еще в Крыму. — Он больше не хотел упускать инициативу. — А ты реши, нужно тебе это или нет. В общем, если коротко, то ты мне очень нравишься. Если длинно, то я был полным идиотом, что не сказал тебе этого еще на Меганоме. Я ведь не просто не сказал, я это еще и тщательно скрывал. От себя самого. Прости меня за Юлю. Я возомнил себя Казановой-соблазнителем и просто играл в дурацкую игру. Не буду врать, у меня всегда было много женщин, они любят меня, и мне это нравится. Точнее, нравилось. А сейчас я постоянно думаю о тебе. Каждую минуту. Мне не нужны другие женщины. Давай попробуем быть вместе. У нас может ничего не получиться, мы можем надоесть друг другу через месяц или через день, а можем не надоесть. Никогда. Ведь пока не попробуешь, не узнаешь.

Ленкино лицо расплывалось в счастливой улыбке. Никогда еще ее мечты не сбывались так быстро и так точно. Но ведь она так хотела этого! И, видимо, это было правильно. Ленка все еще молчала, но понимала, что надо сказать о том, что она сейчас чувствует. Может быть, через секунду ее чувства станут другими, но сейчас она точно знает, что любит Жана. И она начала говорить.

Слова слетели с ее губ легко, и это было приятно. И в этих словах не было совершенно ничего страшного.

— Я люблю тебя.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Рита Маргаритова
Все дело в кепке

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог